Андрей Дышев

Чего не хочет женщина

(Сборник)

Попытка отождествить себя с моими героями не приветствуется.

Совпадения с действительностью могут быть, но они случайны и умысла не содержат.

Посвящается мне, любимому.

Автор

Приколист

Глава 1

– …а второй врач, который покрепче, говорит: зачем, мол, на него анестетик переводить, давай так резать. А я на животе лежу, руки и ноги связаны, в рот рулон бинта вставлен, только мычать могу. Чувствую, они мне всю нижнюю часть спины йодом смазывают.

– А йодом-то зачем?

– Для обеззараживания, наверное. Страшно – жуть! Первый берет скальпель, подносит его к свету и морщится. Маловат, говорит. И берет он другой – вот такой ножище, мой дядька в деревне таким кабанов одним взмахом заваливает. А тут еще из двери мужик в черных очках высовывается и спрашивает: скоро, мол? А то клиент уже заждался, надоел ему гемодиализ, и самолет на всех парах стоит. А врачи ему хором: дверь закрой, здесь стерильность! И друг с другом советуются, может, не одну, а обе почки вырезать, так сказать, на всякий случай, потому что донор уж больно удачный – и молодой, и непьющий, и никакой наследственной отягощенности не выявлено.

– А кто донор?

– Да я и есть донор! Представляете, каково мне это слышать? Но что я могу поделать? Только зубами скриплю. И тут чувствую, как лезвие к коже прикасается. Боль адская, терпеть ее никаких сил нету. А я даже по-человечески орать не могу, рот ведь забит. И начал как червь на крючке дергаться всем телом. А они – один надрез неверный, другой. По мне кровь льется, щекочет бока. Можно сказать, у меня агония началась, только жизнь на уме, каждая клеточка тела вопит о пощаде, жить хочет. Не знаю, как мне удалось вытолкнуть кляп языком, и я как взвою: «Садисты! Вы хоть одну почку мне оставьте!» А этот, который здоровый, бац меня кулаком по затылку и отвечает: заткнись, мол, гусь рождественский, пока мы тебе еще и сердце не вырезали; сам пожил, дай другим пожить, вон какая очередь за свежими человеческими потрохами выстроилась – кому почки нужны, кому селезенка, кому желудок, кому сердце, кому кожа…

– Ужас, – пробормотал водитель, невольно сбавляя скорость. Ему расхотелось лихачить. Он вдруг представил себя лежащим на операционном столе.

– Не то слово, – покачал головой Клим. – И таких случаев сотни и тысячи! Приходишь на обычную диспансеризацию, тебя отводят якобы на УЗИ, там делают якобы обезболивающий укол, после чего вырубаешься и спишь несколько часов крепким сном. А просыпаешься в реанимации и с одной почкой. Что? Как? Почему? А какая-нибудь смазливая медсестра, поправляя тебе подушечку, тихо мурлычет: «Ах, как вам повезло! Мы обнаружили у вас инсуломигематолический нефрит в последней, разлагающейся стадии, и только экстренное удаление почки спасло вам жизнь». И выходит, что ты еще им должен «штуку» баксов… Нет, я после того случая зарекся в больницы и поликлиники ходить. И квасить начал, как последний сапожник, чтобы никто не смотрел на меня как на потенциального донора, не отягощенного пороками.

– А чем кончилось-то все? – нетерпеливо произнес водитель, прижимая «КамАЗ» к обочине, чтобы желтая, как лимон, «Ока» смогла его обогнать.

– Чем-чем, – безрадостно ответил Клим. – А фиг его знает чем. Очнулся я уже в палате. Под ребром шрам. Через два дня меня выписали.

– А почка на месте?

– А кто ее знает! Я ж посмотреть не могу. Плохо, что когда эти эскулапы меня резали, то задели какой-то блуждающий нерв, и теперь меня постоянно мучает энурез. Матрацев и простыней не напасешься. Пробовал памперсами пользоваться, так только за месяц у меня двести баксов на это удовольствие ушло. Теперь сплю над ванной в гамаке. А что еще делать? Вся жизнь наперекосяк…

– Вот и приехали, – сказал водитель, сбавляя скорость и сворачивая к голубой будке под треугольной крышей, на которой было написано: «Автостанция». – За разговором время незаметно пролетело. Жаль, что мне в обратную сторону надо.

Подняв пыль, «КамАЗ» затормозил посреди небольшой, вытянутой как яйцо площади. Темными пятнами угадывались недавно высохшие лужи. В жидкой тени чахлой акации лежала старая автомобильная покрышка, гладкая, как баранка. Два мужичка, используя ее в качестве дивана, расстелили на земле газету, выставили на нее бутылку, стаканчики и несколько вялых стрелок лука. На противоположной стороне площади, как бы подпирая ее, чтобы не растеклась, подобно гороховому супу, тянулся ряд прилавков под железной крышей. На прилавках, кроме мусора, ничего не было, только с краю скучковались старушки, сонно выглядывая из-за ведер с яблоками. Клим вынул из кармана кошелек, хотя знал, что тот пустой. Водитель, увидев это, махнул рукой:

– Да ты об этом даже не думай! Не надо денег! Иди, парень, иди!

– Спасибо вам, – сказал Клим и приложил ладонь к груди. – Редко когда встретишь такого бескорыстного человека.

Он открыл дверь и спрыгнул на землю.

– Эй, парень! – крикнул водитель и, свесившись, протянул ему несколько купюр. – Возьми! Пригодится…

«КамАЗ» пшикнул, как огнедышащий дракон, и покатил на бензозаправку, сотрясая своей тяжестью землю. Молодой человек глянул на купюры. Два раза по полста. Ого, какая удача! А солнце-то как жарит! Вроде вечер, а облегчения никакого. Летний зной, о котором он так долго мечтал в прохладном Кирове, здесь был все равно что горячая картофелина в кармане. Зной должен идти только в сочетании с морем, как колбаса с хлебом или пиво с таранкой. С высушенной степью зной не катит… Кстати, пиво! У девушки, которая наполняла пластиковые бокалы пеной, были какие-то странные глаза. Она смотрела только на руки покупателей.

– А как ваш город называется? – спросил Клим.

Этот вопрос был сродни тому, как если бы назвать пожилую женщину девушкой. Какой же это город, раз со всех сторон сквозь деревья просвечивается степь и всех жителей вместе с собаками в одну школьную тетрадь переписать можно? Вопрос прозвучал бы оскорбительно, если бы в интонации молодого человека была заметна насмешка. Но Клим задал его с правдоподобным заблуждением, в результате получился очень недурной комплимент. Продавщица долго не отвечала, раздумывая, признаться, что это не город, а ПГТ, или же пускай этот лопух так и пребывает в неведении.

– Десять копеек поищите! – сказала она, так и не придя ни к какому решению, но ее голос при этом был полон столичного достоинства.

– И все же, как город-то называется?

На этот раз продавщица уловила иронию.

– Если не слепой, то читайте на автостанции, – ответила она в своей обычной манере.

Но Клим любил продавцов, которые хамят. По его мнению, они намного искреннее и честнее улыбающихся. Их забрало всегда поднято, и человека видно насквозь. А что творится в больших городах! Как-то Клим был проездом в Москве. От растянутых, как эспандер, улыбок его вскоре стало тошнить. «Здра-а-а-вствуйте! Чем могу вам помочь?» Шизуха! Он толкался в галантерейном отделе у прилавка с носками, а девушка спрашивала, чем может ему помочь. Носок на голову натянуть!..

Пиво холодное, зубы сводит. Вокруг пыль. Один за другим подкатывают автобусы. Горячие, как утюги. За мутными стеклами с трудом можно было разглядеть таблички с названиями конечных станций. Все однотипные, оканчиваются на «о»: «Акилово», «Гидаево», «Головино», «Шумайлово».

У кассового окошка автостанции ему пришлось так согнуться, что задница оказалась выше головы. Но все равно Клим не увидел ничего, кроме двух пухлых ладоней, лежащих друг на друге, как спаривающиеся камбалы.

– А в сторону моря каким автобусом лучше поехать?

Долгая пауза. Кассиршу переклинило от такого вопроса, словно компьютер, клавиатуру которого использовали в качестве разделочной доски.

– Все в расписании! – вышла она из клинча и нетерпеливо пошлепала камбалой по столу. – Следующий!

Пиво, превратившись в пот, принялось выбираться наружу через кожу на затылке. Удивительно неприятное чувство. Кажется, будто в волосах шевелятся вши. Знала бы кассирша, как Климу хотелось на море! Как перелетной птице осенью на юг. Он закрывал глаза и видел себя валяющимся на горячих камешках, словно забытое кем-то пляжное полотенце, где так вкусно пахнет прелыми водорослями, где тихо шепчут волны и бродят задумчивые крабы. Клим проверил карманы джинсов в поисках платка. Какая духота! Расписание ему ни о чем не говорит. Одни «Акиловы» и «Гидаевы».

– Тебе в Ростов надо, – сказал мужчина неопределенного возраста с разреженным строем кривых зубов. – А там сядешь на любой поезд, идущий до Адлера.

Он оценивающе рассматривал Клима, как если бы собирался драться или просить денег. Климу не хотелось знакомиться с местным аборигеном, и он вставил в уши кнопочки-наушники от плеера, который висел у него на поясе. Включил воспроизведение, прибавил звук. Бумц-бумц-бумц! Эта музыка ему уже осточертела, но другой кассеты не было. «Сядешь на любой поезд…» На поезд Клим давно бы сел, будь у него достаточно денег. Весь фокус состоял в том, что он путешествовал по стране бесплатно. Опять придется торчать столбом на обочине шоссе с протянутой рукой, словно семафор? Кто бы знал, как ему надоели «КамАЗы»! Они, словно шахматные кони, никогда не ходят прямо, но все с какими-то вывертами. Говоришь водителю русским языком, что тебе надо на юг, к морю. Он кивает, но везет куда-то на запад или восток. Ему с попутчиком веселее. «Да ты не переживай, – говорит, высаживая у какой-нибудь бензоколонки. – Отсюда к морю все машины без исключения идут». Но Клим всякий раз почему-то нарывался только на исключения, которые везли его в противоположную сторону.

Он сел на лавочку, испещренную резными надписями, как раз на утверждение «Боря фуфел», и достал всю имеющуюся у него наличность. Каждую купюру он тщательно разровнял на колене, а затем сложил в студенческий билет, словно вырванные из него страницы. Как символично! Вся группа скинулась на взятку преподу по сопромату, а Клим отказался. Пошел на принцип. Денег, которых у него не было, он не жалел. Он искренне верил, что знает предмет в достаточной мере, чтобы сдать экзамен. В итоге получил два балла. Чтобы пересдать, надо было отстегнуть уже сто баксов. Климу ничего не оставалось, как твердолобо следовать прежним курсом, и он завалил экзамен во второй раз. Тут еще выяснилось, что он был организатором безобразных оргий в общежитии. Короче, турнули его из института. Что делать? Домой с такой новостью возвращаться нельзя.

Опять грустные мысли лезут в голову! Долой их! Клим выключил плеер и выдернул из ушей кнопочки. Пошел вдоль ржавого прилавка. Торговки яблоками не обращали на него внимания. У них никто никогда и ничего не покупал, и они просто изображали деятельность. Белый налив, вопреки утверждению дебелой тетки, оказался кислым. Клим откусывал от него по кусочку до тех пор, пока не добрался до семечек.

– Так будете брать или нет? – проворчала тетка, глядя на то, как у Клима во рту исчезает огрызок.

Ей было лет шестьдесят. Она упиралась в прилавок обеими руками, увесистыми в предплечьях, почти как у Арнольда Шварценеггера. Клим представил, как тетка бьет своего пьяного мужа этими могучими руками. Старый посылочный ящик, заполненный яблоками, со всех боков, как плевками, был усеян сколотыми сургучными печатями.

– Вы здешняя?

Тетка молча усмехнулась, мол, глупый вопрос, и стала обмахиваться рекламным журналом. Как покупатель Клим ее не интересовал. А просто трепаться с незнакомым молодым человеком ей было скучно.

– Я ищу людей, которые могли бы знать моего деда.

– А я здесь при чем? – Она пожала толстыми плечами, похожими на арбузы.

Клим потянулся к ящику, взял еще одно яблоко и потер его о футболку.

– Положь на место, если покупать не собираешься, – сердито сказала тетка, но только Клим вернул яблоко на место, как тотчас смилостивилась: – Ладно, ешь, раз уж взял.

Клим с хрустом надкусил.

– Его ранило где-то в этих местах, когда наши гнали немцев из Новороссийска, – сказал он, выискивая в белой яблочной мякоти червя. – Боевые порядки прошли, а он остался лежать на пшеничном поле. Утром его молодая женщина нашла. Подумала, что убит, сходила домой за лопатой, вырыла могилу, скинула его туда и стала закапывать. А он вдруг как заорет! У женщины обморок. Очнулась оттого, что боец нежно ее по щечке гладил. Она приволокла его к себе и до самой зимы выхаживала. Дед был жутко изранен, тем не менее женщина от него забеременела и родила тройню.

– Так уж сразу тройню? – усмехнулась торговка.

– Нет, не сразу, – возразил он. – А одного ребенка за другим. Ну а потом дед поправился и вернулся в строй. А та женщина вскорости умерла. Как-никак, это моя бабушка, получается. Вот я ее могилу и разыскиваю.

– Мало ли кто когда здесь умер, – снова пожала арбузами торговка. – А как фамилия деда-то?

Клим вынул студенческий билет, не забыв оставить деньги в кармане, и раскрыл его на том месте, где была фамилия.

– Да я без очков ничего не вижу! – отмахнулась женщина.

Клим глянул в билет и почему-то прочитал свою фамилию Вопилин с конца. Получилось Нилипов.

– Нелипов? – повторила тоговка и наморщила блестящий лоб. – Нет, никогда не слышала.

– Что ж, спасибо и на этом, – сказал Клим, не сводя глаз с яблок. – Отрицательный результат – тоже результат. Пойду опрошу других. Людей в вашем городе много, на неделю работы.

– Давай, давай! – напутствовала женщина. – Удачи тебе!

Другие торговки яблоками, подсмотрев, что общение молодого человека с теткой не закончилось актом купли-продажи, вовсе не стали на него глядеть. Куда же пойти? Переночевать на автостанции? Скучно и грустно. Страшно подумать о том, что будет, когда папа узнает об исключении сына из института. Папа у Клима – человек резкий, всю жизнь проработал мясником в гастрономе. Чуть что не так – бьет наотмашь, как Виталий Кличко. Чтобы устроить непутевого сыночка в институт, ему пришлось продать свой мотоцикл «Иж». Теперь на мясокомбинат он пешком ходит.

Клим сделал круг по площади, остановился недалеко от автомобильного колеса и стал отряхивать джинсы от пыли. Может, мужички пригласят его, нальют глоток водки и что-нибудь умное посоветуют. Например, где раздобыть деньжат на железнодорожный билет до Адлера. На море хочется. Там живет его друг Ашот Вартанян. Работает шашлычником в открытом кафе. Несколько раз приглашал в гости, только с одной оговоркой: чтобы денег взял побольше. Это условие Климу было труднее всего выполнить.

Мужички его не пригласили. Наоборот, пересели так, чтобы быть к нему спиной. Клим заглянул внутрь автостанции. Там было сумрачно, душно и пахло мочой. Припылил еще один автобус: «Долиновка – Еременское». Из его дверей стали вываливаться мешки вперемешку с людьми. В этой потной мешанине пронзительно верещал поросенок. Клим судорожно сглотнул. Вот уже несколько дней он питался тем, чем угощали его дальнобойщики: хлеб, кефир.

– Эй, парень! – Дебелая тетка с ящиком яблок под мышкой тормошила его за плечо. – А ты, вообще, сам откуда?

– Из Москвы, откуда ж еще… – почесывая шею, которую кусал какой-то клоп, ответил Клим. – Моя мама – депутат Государственной думы Людмила Аристарховна Нелипова. Наверное, ее лицо в телевизоре вам уже глаза намозолило?

Тетке было стыдно признаться, что из всех депутатов она знает в лицо только Жириновского, но на всякий случай кивнула и стала с интересом рассматривать джинсы и кроссовки Клима.

– Надо же, – пробормотала она. – Депутат Государственной думы!

Пребывая в некотором смятении, она посмотрела по сторонам, как если бы нашла валяющийся на земле кошелек, и заговорщицки пробормотала:

– Знаешь-ка что, парень. Пойдем ко мне. Нечего тебе тут болтаться, всякую пьянь к себе притягивать. Поможешь мне яблоки снять, а я тебя борщом накормлю.

Глава 2

Она жила в самом центре поселка, в нескольких метрах от центральной площади, где стоял памятник Ленину. Пока шли, Клим рассказал о том, как еще в роддоме его мать отказалась от него, посчитав, что он дебильный; как долгие годы в детском доме он ждал встречи с ней, целыми днями сидел на подоконнике и смотрел в окно в надежде увидеть, как в воротах мелькнет до боли родное лицо. Но мама не приходила, лишь один раз прислала посылку с финиками. Злые дети посылку отобрали, финики сожрали, а ему остался один – раздавленный, похожий на какашку. Клим кушать его не стал, хотя очень хотел, завернул в фольгу от шоколадки, которую выпросил у своего друга, и стал хранить как самую дорогую реликвию. Когда было трудно на душе и хотелось плакать, Клим прижимал сокровище к губам и тихо шептал: «Мамочка, родненькая, помоги! Забери меня отсюда, мне здесь так плохо!» Но мама не забирала и вообще не давала о себе знать до тех пор, пока Климу не исполнилось двадцать лет. И вдруг в один прекрасный день к его дому подъехал эскорт из дорогих машин с правительственными номерами, и весь подъезд облепили охранники со страшными лицами, и через живой коридор на третий этаж поднялась Людмила Аристарховна. Она приблизилась к двери квартиры, где жил Клим, перекрестилась и позвонила. Клим открыл, увидел ее, узнал, но даже глазом не моргнул. Ни один мускул на его лице не дрогнул. «Сыночек!» – пробормотала депутат Государственной думы и потянула руки к сыну. «Я вас не знаю!» – ровным и холодным голосом ответил Клим и захлопнул дверь перед самым носом женщины…

Тетка вся обрыдалась, пока Клим рассказывал ей эту историю. До самых сумерек он помогал ей снимать яблоки. При ней он снимал их бережно, как она и велела, по одному, аккуратно укладывая на дно плетеной корзины. Как только она ушла в дом подогревать борщ, Клим слез с дерева, тряхнул ствол как следует и подобрал с земли целый мешок белого налива, который отволок через сад в степь и присыпал его пожухлой травой.

Самогонки она ему не предложила, а он постеснялся спросить, чтобы не испортить впечатление о себе. Спать совсем не хотелось. Освещенный тусклой лампочкой памятник Ленину, который был виден из окна, притягивал Клима неким таинственным и непознанным содержанием.

– А что, тетушка, – спросил он, тщательно выбирая изо рта горошины черного перца, – имеются ли в вашем городе какие-нибудь Дворцы детского творчества или Дома культуры?

Тетка весело ответила, что все давно закрылось, обрушилось и истлело, за исключением разве что частного коммерческого кафе «Алик», где по вечерам собираются непотребная молодежь и развратные девки. Клим с осуждением вздохнул, встал из-за стола и сказал, что перед сном желает пройтись по соседям и поспрашивать про своего героического деда.

Оказавшись на ночной улице, Клим испытал прилив приятной и немного волнующей энергии. Он вспомнил про мешок с яблоками, и уже хотел было отправиться на его поиски, но благоразумно решил, что сейчас не самое подходящее время для бизнеса, и потому решительно двинул на центральную площадь, откуда доносились звуки задорной песенки, которая утверждала, что «все будет хорошо».

Тень от памятника падала как раз на вывеску, и прочитать название заведения не было никакой возможности, как, собственно, и необходимости. Климу и без вывески было ясно, что музыка доносится именно из кафе «Алик». Все остальные торговые точки на площади затаились в кромешном мраке и тишине. У распахнутой настежь двери, прислонившись лбом к стене, стояла невысокая девушка в вульгарной короткой юбке и, глядя на свои забрызганные туфли, издавала такой звук, будто доктор сунул ей в рот палочку и попросил сказать «а-а-а». Клим осторожно приблизился к дверному проему, в готовности к неожиданным встречам, и зашел внутрь.

Помещение было темным, душным и небольшим, и окурки, которые веселые пацаны кидали с крайнего столика, запросто долетали до противоположной стены, разбиваясь в искры. Две девушки с пышными копнами волос танцевали посреди кафе, задевая бедрами столики. Барной стойки здесь не было, ее заменяло квадратное отверстие в стене, похожее на амбразуру. Время от времени к амбразуре подходил человек, протягивал деньги и получал оттуда бутылку.

Клим нашел свободный столик и даже свободный стул, у которого, правда, не было спинки. Прежде чем отправиться к амбразуре, он хотел понаблюдать за тем, что пьет и сколько за это платит местное население. Очень скоро он понял, что тоже стал объектом наблюдения. Как минимум дюжина пар глаз смотрела на него. Самыми любопытными оказались парни с соседнего столика. Они не просто поглядывали на Клима, они открыто пялились на него, при этом ухмылялись, кривили губы и дружно, как по команде, хохотали. Клим без удовольствия отметил, что они смотрят на него, как заядлые футболисты на новенький блестящий кожаный мяч.

Парням явно не терпелось познакомиться ближе. Один из них, ускоряя развитие знакомства, встал, прошелся по залу и с силой толкнул столик, за которым сидел Клим. Столик въехал Климу под ребро. Конфликтная ситуация зарождалась на ровном месте, уходить было поздно. Девушки, которые танцевали, сели за свой столик, причем так, чтобы им хорошо был виден самый интересный угол. Они курили и с нетерпением ждали драки, гадая, чем будут бить чужака: просто кулаками и ногами или стульями тоже.

Клим вежливо, чтобы не оскорбить чувств местного населения, отодвинул стол от себя, поднялся и подошел к амбразуре.

– Две бутылки водки и десять стаканов, – попросил он темное бесплотное существо, сидящее в маленьком бронированном помещении, заставленном ящиками и коробками.

Денег хватило в обрез. Одну бутылку Клим намеревался выпить с местным населением, а другую использовать как оружие в случае, если первая бутылка не поможет пригасить конфликт. Он вернулся за свой столик, а когда сел на стул, то с опозданием почувствовал что-то мокрое. Взрыв хохота оглушил Клима. Клим с трудом улыбнулся, отряхнул мокрые штаны и принялся свинчивать пробку. Тотчас столик облепили со всех сторон аборигены. Они прискакали вместе со стульями, не отрывая их от своих седалищ.

– А позвольте полюбопытствовать, гражданин! – провокационным голосом произнес худой, как дистрофик, юноша с зеленым лицом. – А откуда вы тут взялись?

– И для какой цели? – вторил другой провокатор со сморщенным, как у старика, лбом.

Клим оглядел всех присутствующих, выбрал из них самых тупых и свирепых и, указывая в них пальцем, сказал:

– Ты! Ты! И ты! Завтра у памятника ровно в девять! Поведу вас к руководству на собеседование. Только прошу без опоздания!

И принялся разливать водку по пластиковым стаканчикам. За столом воцарилась тишина. Аборигены, привыкшие к давно отработанному сценарию, в котором жертва вела себя совсем иначе, призадумались. Стараясь не упустить инициативу, Клим продолжал:

– Работа предстоит непростая. Вы будете получать по пятьсот баксов. Потом больше. И еще премиальные по показателям добычи. Проживание в вагончиках с кондиционерами и душевыми. Питание четырехразовое в полевой столовой. Спецовки мы вам подберем. Хотя…

Клим оглядел сидящего напротив него детину с лицом печального кабана, у которого отобрали помойное корыто.

– Хотя с тобой могут быть проблемы. Рост слишком большой… Какой размер носишь?

Это был вожак стаи, и оттого, что он впал в глубокий ступор, вся стая притихла и недоуменно захлопала глазами.

– За черное золото! – провозгласил Клим и взял стаканчик.

Жест, какой он произвел при помощи стаканчика, оказался для аборигенов единственным носителем информации, которую они были способны усвоить полностью. Парни торопливо, но культурно разобрали посуду, со сдержанной вежливостью чокнулись и при гробовом молчании выпили. Они уже начали понимать, что им выпало некое редкостное везение и не исключена массовая выдача бесплатной водки, и потому решили не бить чужака и молчать, чтобы нечаянно не спугнуть приближающееся счастье.

А Клим стал рассказывать, что в пяти километрах южнее от этого замечательного города найдены большие залежи нефти, о которых вот уже месяц пишут газеты и взахлеб рассказывает телевидение, и уже получено разрешение правительства на создание здесь крупнейшей нефтедобывающей корпорации, и теперь во весь дух идет набор рабочих и персонала, и лично Климу поручено подобрать крепких ребят из числа жителей города, адаптированных к местным климатическим условиям… Аборигены трезвели прямо на глазах и мучительно пытались разгладить лица, дабы избавить их от застарелых дебильных выражений. Уже добрая часть зала с удивлением пялилась на крайний столик, и девушки нервно постукивали каблуками о дощатые полы, выражая недовольство тем, что Кабан почему-то медлит, почему-то не разбивает стулья о голову незнакомого молодого человека.

Любопытство в зале достигло такой концентрации, что многие посетители забыли про амбразуру и, прижимая стулья к задницам, стали тихонько подкрадываться к столу, чтобы послушать, о чем идет речь. Кто-то рявкнул, чтобы Тонька сделала музыку потише, кого-то чрезмерно пьяного и шумного выставили на улицу. Клима окружили плотным кольцом. На столе появились бутылки с каким-то бурым пойлом и холодные пирожки с картошкой, которые местные почему-то называли пиццей. Климу уже не хотелось ни есть, ни пить. Более всего на свете он любил благодарных слушателей и, когда видел обращенные на себя влажные взоры, испытывал чувство, схожее с творческим экстазом. Он с упоением рассказывал про баррели, про нефтеперерабатывающие комбинаты на десятки тысяч рабочих мест, про божественную мудрость, благодаря которой маленький и трудолюбивый народ получил в свое владение залежи бесценных природных ископаемых.

Ближе к полуночи, когда желание трудиться в нефтедобывающей отрасли изъявили все до единого посетители кафе, включая бесплотную тень, торчащую в амбразуре, Клим велел потенциальным соискателям завтра утром написать на имя генерального директора АО «Трансконтинентальнефть» заявление о желании работать. Аборигены отхлынули от стола в поисках ручки и бумаги, чтобы записать трудные слова. Огрызок карандаша и несколько картонных тарелочек выдала из амбразуры бесплотная тень, и за этим добром сразу выстроилась очередь. Кто-то изловчился писать углем от полусгоревшей спички, кто-то царапал гвоздем на стене в надежде завтра утром переписать это на лист бумаги. Все очень торопились, потому как Клим предупредил, что число рабочих мест ограничено. В конце концов карандашный огрызок был разломан на несколько частей, картонные тарелки разорваны на клочки, и в кафе воцарилась тишина школьного урока.

Если слова «генеральный директор» соискатели еще могли кое-как изобразить в письменном виде, то «Трансконтинентальнефть» у них решительно не получалось. Камнем преткновения стали буквы «н» и «т», количество которых у всех было разным. Кабан, как и предполагал Клим, оказался тупее всех. Он с утробным рычанием ходил по залу с карандашным огрызком и клочком картона и искал, у кого можно было бы списать трудное слово. Увидев, что большинство его соплеменников облепили стол, посреди которого лежал выданный Климом образец, Кабан принялся расшвыривать конкурентов во все стороны, пробиваясь к заветной бумажке.

Клим почувствовал, что хорошо отдохнул, расслабился и водка уже прилично дала по мозгам. Теперь он думал о кровати, но еще не знал, как бы ему без излишней помпы выбраться на улицу и дойти до домика, уютно спрятавшегося в яблочном саду. Но тут вдруг едва различимое шуршание карандашей разорвал пронзительный вопль:

– Братва, опаринские пришли!!!

Тревога оказалась сильнее желания аборигенов стать нефтяными магнатами. Все побросали бумажки и карандаши и расхватали валяющиеся повсюду пустые бутылки. Кто-то ринулся к выходу, но оттуда в зал влетела собачья конура без крыши, а вслед за ней ворвались молодые люди, и их можно было бы принять за братьев-близнецов, если бы их не было так много. Кто-то размахивал обрывком собачьей цепи, кто-то крутил в руке черенок от лопаты, кто-то прицеливался увесистым кирпичом; началась массовая драка, и уже завопили первые жертвы, и со звоном разбились о стену первые бутылки, и пронзительно запищали девушки, и повалились на пол столы и стулья. На окно амбразуры тотчас опустилась тяжелая стальная створка. Кровавые плевки налипали на стены и потолок. Громкий мат стал основным языком общения. Присев за опрокинутым столом, Клим раздумывал, как ему выбраться наружу и при этом сохранить лицо в целости. Участие в междоусобной войне в его планы не входило. Остро проявивший себя инстинкт самосохранения придал его сознанию необыкновенную ясность. Клим додумался схватить за ножки стол. Прикрываясь им как щитом, он стал пробиваться к двери. Несколько раз вместе со столом его кидали на пол, но Клим чувствовал себя как в танке и не сильно беспокоился. Хуже оказалось в дверях, через которые пролезть со столом не было никакой возможности. Пришлось бросить стол в дерущихся и тараном пробиваться на улицу.

Получив несколько чувствительных оплеух и пинков, Клим благополучно выбрался из кафе, быстрыми шагами дошел до ближайшего угла и там обернулся, чтобы напоследок полюбоваться баталией. Но это он сделал зря. Тотчас он почувствовал, как его крепко схватили за руки. Клим закричал от боли и согнулся в три погибели. Согнувшись, увидел ноги тех, кто на него напал: черные форменные ботинки и милицейские брюки.

– Я здесь ни при чем, – попытался объясниться Клим, но его не слушали и, не позволяя выпрямиться, потащили за угол, где в темном переулке затаилась милицейская машина. Перед тем как закинуть Клима в кузов, милиционеры врезали ему дубинкой по ребрам. Клим снова взвыл и упал на металлический пол. Дверь за ним захлопнулась, и машина тотчас тронулась с места.

Поглаживая ушибленный бок, Клим перебрался на скамеечку. Он волновался только за целостность своих ребер и был уверен, что его скоро отпустят. Он-то здесь при чем? Местная молодежь выясняет отношения, а он случайно оказался в кафе. Паспорт у Клима с собой, студенческий билет тоже. Через час отпустят. Или даже раньше. Плохо, что уютная кровать отодвигается на некоторое время. А спать здорово хочется. Клим уже забыл, когда нормально спал. На лекциях разве что.

Преимущество маленьких поселков в том, что там все рядом: и кафе, и отделение милиции, и больница, и кладбище. Минут через пять машина остановилась, дверь распахнулась, и Клима пригласили на выход. Едва он спрыгнул на землю, как снова почувствовал дубинку на своей спине. Правда, удар был слабый, почти ласковый, какой-то трогательно-отеческий. Словно ему заботливо шепнули: ну что, оторва, похулиганил? размял свою косую сажень? и когда ты только ума-разума наберешься?

Его завели внутрь, в тесное помещение без окон, с тусклой лампочкой под потолком, и приказали вывернуть карманы. Клим смог вывернуть только два передних кармана на джинсах, потому как задние не выворачивались. Он так и сказал милиционерам, однако ему посоветовали не умничать, поставили лицом к стене и обыскали. Паспорт с кировской пропиской и студенческий билет большого впечатления на милиционеров не произвели, и они даже намеком не обмолвились, что собираются в ближайшее время отпустить Клима на волю.

Его препроводили в какой-то класс, где вместо доски висела карта района, показали на ведро и тряпку и велели вымыть окна. Окон было три, к такой работе Клим привык, так как после каждой сессии он вместе с сокурсниками мыл окна в аудиториях и общежитии. Через час окна сверкали девственной чистотой, своей прозрачностью ничуть не уступая горному ручью. Милиционер, принимавший работу, сказал «зер гут!» и порекомендовал вымыть коридор на первом этаже столь же добросовестно.

Коридор дался Климу тяжелее, он был длинным и неимоверно грязным. Воду пришлось менять раз десять.

– Да ты же просто гений! – воскликнул милиционер и привел полюбоваться результатом работы всю бодрствующую часть отделения.

Клим осознал свою ошибку слишком поздно. До него здесь никогда не было так чисто. Ему поручили вымыть коридор на втором этаже, затем мужской туалет и в довершение, когда уже начало светать, комнату для задержанных. В ней же Климу разрешили немножко подремать.

Глава 3

Разбудил его нежный девичий голосок, но Клим еще долго не открывал глаза, полагая, что голос ему лишь снится. Все тело ныло, особенно давали о себе знать ребра с левой стороны, к которым милиционер приложился дубинкой. В комнату проникал солнечный свет. Он разлился по потолку в виде золотой трапеции, поделенной на квадратики, напоминая чем-то ученическую тетрадь в клетку. Клетки были повсюду – на окне, на дверях и дальше, за дверями. Клим подумал, что эта комната не самое плохое место для ночлега, вот только спал он мало. А так можно сказать, что у него был отдельный номер.

Он сел на нарах и стал протирать глаза. Через решетку, сваренную из кусков арматуры, он видел дежурку с мутным окошком. Над ним склонилась худенькая девушка с короткой мальчишеской стрижкой.

– Может, еще что-нибудь интересненькое вспомните, Игорь Михайлович? – говорила она, заглядывая в овальную прорезь, где покачивалась широкая, с тугими краями фуражка.

В ответ фуражка громко зевнула. Девушка улыбнулась.

– Намаялись? Устали? Я вас понимаю…

– Пиши! – сказала фуражка решительно. – В прошлый четверг… а какое число было в прошлый четверг? В общем, пиши так: нигде не работающий гражданин Митевахин с целью добыть деньги для совершения акта опохмеления…

– Ну, я напишу просто: «решил опохмелиться»…

– Ты пиши, как я тебе говорю – правильным, нормальным русским языком, а не своевольничай! Ничего он не решал! Этого организм требовал!

– Хорошо, Игорь Михайлович, – кивнула девушка и склонилась над потрепанным блокнотом. – «Для совершения акта опохмеления…»

– …совершил проникновение в недвижимое имущество, предназначенное для содержания в нем домашних животных, в частности свиней, где им было совершено преступление в виде хищения… в скобках – присвоения… чужого имущества в виде одной свиньи неоднократно…

– Не торопитесь, пожалуйста, я уже запуталась… Почему неоднократно? Он что, одну и ту же свинью несколько раз похищал?

– А я тебе о чем уже полчаса толкую? Это у него четвертая или пятая попытка. Но каждый раз бабка его догоняла и свинью отбирала. Так и в этот раз.

Девушка вздохнула и закрыла блокнот.

– С такой криминальной хроникой меня редактор на порог не пустит.

– А вам, корреспондентам, только убийства подавай? Вы от жизни оторваны! Вы в суть происходящих явлений не смотрите! А в этом похищении свиньи, может быть, краеугольный смысл всей нашей жизни таится!

– Да я понимаю…

– Ничего ты, Таня, не понимаешь… Ну хочешь, поговори с нашим задержанным. Он был задержан сегодня ночью в момент нанесения легких телесных повреждений. Прибыл к нам из города Киров без определенных на то мотивов.

Девушка обернулась и посмотрела через решетку на Клима, как смотрят посетители зверинца на обыкновенную дворнягу, зачем-то посаженную в клетку. В ее глазах можно было заметить уныние. Клим подморгнул ей, но лицо его оставалось покрытым сенью тихой печали.

– Я корреспондент газеты, – представилась она, подставляя табурет к решетке. – Здравствуйте!

– Я не люблю это приветствие, – поморщился Клим. – Лучше уж «привет» или «салют».

– Почему ж так?

Клим стиснул зубы, как от боли, и прикрыл глаза. Девушка подумала, что он мучается от похмелья. Когда она разговаривала с задержанными, они всегда мучились от похмелья.

– А можно у вас узнать, зачем вы приехали в наш поселок? – спросила она после паузы, в течение которой раздумывала, уйти ей сразу или попытаться разговорить этого неопрятного парня в пыльных джинсах и мятой футболке.

– С таким же успехом я мог бы приехать в любой другой, где меня не знают. Только среди чужих я могу спокойно работать, ходить не таясь и не опасаться, что люди будут от меня шарахаться и кричать в спину унизительные прозвища.

Девушке Тане кровь из носу нужно было набрать фактуру для подборки «Криминальная хроника». Газета, в которой она работала, называлась «Сельская новь» и выходила три раза в неделю. Материалы про заготовку сена, надои молока и сбор черешни давались ей легко, а вот «Криминальная хроника» забирала у нее уйму времени, заставляя разъезжать по всему району в поисках интересных фактов. Палитра правонарушений в районе состояла в основном из пьяных драк, но редактор требовал жареных фактов и сенсаций. Раздумывая о том, стоит ли тратить время на очередной рассказ о пьяной драке, корреспондентка Таня не совсем поняла, что ей сказал Клим.

– Простите, что вам кричат? – спросила она.

Клим горько усмехнулся.

– Вы хотите унизить меня с помощью вашей газеты? Хотите, чтобы и в этом тихом городке все узнали, что я болен СПИДом?

Таня вскинула голову, посмотрела на Клима с напряженным недоверием.

– Вы? – переспросила она. – Разве…

Она хотела сказать, что больные СПИДом, по ее мнению, выглядят как-то иначе, чем Клим, но осеклась. Клим хмыкнул и покачал головой.

– Видите, вы тоже невольно отодвинулись от меня подальше. Страшно ведь, да?

– Нет, что вы! – неуверенно возразила Таня, густо краснея. – Просто я… Я не думала…

– Вы не думали, что внешне пышущий здоровьем молодой человек может быть смертельно болен? Что ему осталось жить ровно один месяц? – подсказал Клим.

– Один месяц? – ахнула Таня.

– Увы, всего один месяц, – упавшим голосом ответил Клим и, не справляясь с нахлынувшими слезами, прижал ладони к лицу. – Процесс стал необратимым… Врачи рассчитали точно…

Она сидела на табурете, не смея пошевелиться и что-то спросить. Но Клим быстро взял себя в руки, вытер глаза, извинился за минутную слабость и даже попытался улыбнуться.

– В конце концов, – сказал он, – месяц – это не так уж и мало, если с пользой для дела использовать каждую минуту. А здесь мне хорошо работается. Здесь меня никто не знает.

Таня смотрела на него и грызла кончик карандаша.

– Скажите, сколько вам лет? – тихо и осторожно, чтобы ненароком не обидеть, спросила она.

– Двадцать пять. А когда я заразился, мне было девятнадцать… Я служил в морской пехоте на Тихом океане. У нас были маневры с высадкой десанта. Один парень – позже мы узнали, что он наркоман, – упал с бронетранспортера в ледяную воду. Я нырнул за ним, спас его и вытащил на своих плечах на берег. Мы оба чуть не погибли. Санинструктор там же, на берегу, вколол нам противошоковое лекарство. Сначала тому парню, а потом мне. Той же иглой, потому как другой у него не оказалось…

Клим замолчал. У него перехватило в горле, он покрутил головой и оттянул ворот майки, чтобы было легче дышать.

– Какой ужас, – прошептала Таня. – Вы спасли человеку жизнь, а сами… а сами…

– Когда врачи объявили мне, что я обречен, – продолжал Клим, судорожно заламывая пальцы, – я сначала хотел покончить собой. Меня отговорили. Лечащий врач сказал мне: «Ты еще можешь много прожить! Борись, Клим! Не сдавайся!» И я стал бороться… Эх, Танюша! Если бы вы знали, что самое страшное – вовсе не ожидание смерти. Самое страшное – это жестокость людей.

– Жестокость? – удивилась Таня. – О какой жестокости вы говорите, если заслуживаете только сострадания?

– Вы очень милая девушка. У вас чистая и непорочная душа. Может быть, вы правы. Но когда я вернулся в родной город, в родной дом, то о моем диагнозе знал уже весь район. Родители встретили меня в респираторах и резиновых перчатках. Я прожил дома три дня. Это были ужасные дни! Посуду, которой я пользовался, предметы, к которым я прикасался, мама каждое утро относила на мусорную свалку. На четвертый день, когда я вернулся с прогулки, дверь мне никто не открыл. Был поздний вечер, я промок под дождем, меня лихорадило. Я стучал в дверь, умолял впустить меня, но безрезультатно. Я слышал только, как скрипят половицы за дверью. И вдруг я увидел, как из замочной скважины вылезают скрученные трубочкой доллары. А потом и записка… До сих пор она стоит перед моими глазами…

Он замолчал, подогревая нетерпение и любопытство Тани.

– И что же в ней было написано? – шепотом произнесла девушка.

– «Сынок, тебе лучше снять отдельную квартиру».

– Я не могу в это поверить! – вконец расчувствовалась Таня и приложила ладони к пылающим щекам. – Родители выгнали больного сына из дома! Как бесчеловечно!

– Но это было только начало, – убийственным голосом продолжал Клим, сковыривая ногтем засохшую ссадину на локте. – А дальше…

– Погодите! – вдруг с волнением произнесла Таня и с мольбой заглянула в глаза Климу. – Вы позволите, я запишу ваш рассказ на диктофон? Можете мне поверить, что я не упомяну ни вашей фамилии, ни имени, я даже не обмолвлюсь, где…

– А почему не упомянете? – равнодушно пожал плечами Клим. – Можете упомянуть. Вы понимаете, что мне остался всего месяц жизни? И я уже прошел через все. На свете нет более смелого человека, чем я, потому что мне уже нечего терять. Обязательно упомяните мою фамилию – Клим Нелипов.

– Если вы так хотите… – неуверенно произнесла Таня.

– Я настаиваю!

Таня не могла поверить в такую редкую журналистскую удачу. Таясь, будто делала что-то постыдное, она нажала на кнопку записи и протянула диктофон к решетке. Клим вошел в раж. Он вдохновенно рассказывал о том, как трусливые негодяи исписали весь его подъезд похабными фразами, среди которых самой безобидной была «Убирайся вон, гадкий спидоносец!»; как отвернулись от него все его друзья и знакомые; как продавщицы в магазине отказывались отпускать ему товар, чтобы не брать из его рук деньги; как о его болезни пронюхали в институте и недобрые студенты очертили его стол кругом, да еще присыпали его хлоркой; как лечащий врач отказался делать ему уколы и сказал: «Все равно скоро подохнешь, зачем зря дорогие лекарства переводить?» Таня сначала плакала тайком, потом перестала скрывать слезы, и они текли ручьями по ее загорелым щекам. Вот оно, вот оно, пронзительное острие жизни! Столько лет Таня проработала в газете, но только сейчас поняла, что писала она вовсе не о том, о чем надо было писать. Кому нужны были ее скучные рассказы об уборке сена? Зачем она переводила бумагу на очерки о доярках и комбайнерах? Героями ее прежних опусов были здоровые и, в общем-то, счастливые люди. Непозволительно счастливые, вызывающе счастливые, преступно счастливые, если сравнивать их с Климом Нелиповым. «Теперь моими героями станут другие люди! – глотая слезы, думала Таня. – И на сколько меня хватит, я буду пропускать чужую боль и страдания через свое сердце!»

– А сюда я приехал для того, чтобы закончить свой последний, итоговый, завершающий роман, – говорил Клим. – Ведь я писатель.

– Писатель? – изумилась Таня и посмотрела на Клима с благоговением. Ей даже в голову не могло прийти, что она разговаривает с такой яркой, одаренной личностью. – И что… вы уже давно пишете?

– С прошлого года. А до этого у меня вообще не было никакой тяги к литературе. Но однажды я попал под сильную грозу и укрылся от дождя под деревом. И в это дерево неожиданно ударила молния. Я потерял сознание. Лежу я на траве и слышу какой-то странный голос, идущий как бы из самого меня: «Ты будешь писателем! Встань – и пиши!» Не помню, как я добрался до дома. Дня три я провалялся в постели, меня лихорадило. А потом все как рукой сняло. И я почувствовал неудержимую тягу к писательскому труду. Купил в магазине дюжину карандашей (а пишу я только карандашом), пачку бумаги и засел за работу. За шесть месяцев я написал шесть романов. Да вы наверняка читали их!

– Наверняка, – стыдясь своей интеллектуальной ущербности, скомканно ответила Таня. – Но в нашем поселке с книгами трудно. А в библиотеке только старые издания.

– Я вам пришлю несколько своих романов, – пообещал Клим и с печалью добавил: – Если, конечно, успею…

– Скажите, а о чем ваш… – загорелась Таня и чуть было не сказала «ваш последний роман». – О чем роман, над которым вы сейчас работаете?

– Я исследую параллели жизни, – ответил Клим и, чтобы Тане было понятней, поднял руки над головой, будто хотел схватиться за ветку дерева. – Изучаю паранормальные явления, происходящие в душе людей, когда человек стремится к одной цели, приходит к совершенно другой, а окружающие его люди считают, что он добился третьего.

– Как интересно! – прошептала Таня, хотя ничего не поняла.

– Это очень интересно! – подтвердил Клим. – Я задумал этот роман несколько месяцев назад. Сначала я хотел посвятить его милиции, но потом передумал. Сейчас роман в завершающей стадии. Мне осталось прописать несколько кульминационных сцен и плавно перейти к развязке…

Клим мог рассказывать о своем романе бесконечно долго, но в диктофоне закончилась кассета. И милиционер с ведром и тряпкой подошел к решетке. Пришлось закругляться. Таня спрятала диктофон в рюкзачок, вытерла слезы, высморкалась и про себя решила, что ее статья будет называться жестко и прямолинейно: «Творец и бесчеловечность».

– Я вас обязательно найду! И поговорю с начальником, чтобы вас поскорей отпустили! – пообещала она Климу и просунула через решетку руку.

– Так странно, – произнес Клим, глядя на тонкую ладонь девушки. – Разве вы не боитесь?

Он бережно пожал один пальчик. Таня ушла. Милиционер сказал, что приближается время завтрака, но дармоедов бесплатно никто кормить не будет, и со значением постучал по дну ведра, как в барабан. До завтрака Клим успел вымыть дежурное помещение и два окна в кабинете начальника. А когда ковырял прилипший к тарелке холодный комок перловой каши, похожий на заспиртованный мозг обезьяны из природоведческого музея, то думал, что ради такого завтрака не стоило стараться. Он надеялся, что, покормив, его тотчас отпустят, но Клима посадили в милицейскую машину и завезли в какой-то двор, обнесенный высоким глухим забором. Тут было полно всякой живности, под ногами носились куры, захлебывался в гневном лае цепной пес, в клетках, до половины засыпанных травой, дрожали нежные кролики. Климу здесь понравилось, и он невольно сравнил этот двор с Ноевым ковчегом. Опустившись на корточки, он принялся гладить худого и ласкового кота с крупной вытянутой головой, но милиционер, который его привез, похлопал Клима по спине, вручил вилы и отвел в сарай.

Там, в темноте и зловонии, Клим перекидывал навоз из свинского загона в маленькое окошко. Работа была тяжелая, кроссовки погрузились в коричневую жижу, Клима слегка подташнивало, и он сдержанно порадовался тому, что не обожрался перловкой за завтраком. Вонзая вилы в теплую субстанцию, которая прошла долгий путь по внутренностям свиней, Клим старался думать о чем-то приятном и возвышенном. Например, о Тане. Симпатичная девочка. Интересно, она замужем или нет? А какая ранимая душа! Ей нужен очень добрый и ласковый муж, чтобы любил и жалел ее. Вот только мальчишеская прическа ей совсем не идет. От короткой стрижки веет чем-то тифозным или уголовным, и шея кажется слишком тонкой. Ей бы косу до пояса…

Клим захотел пить, воткнул вилы в землю и вышел из сарая. Милицейская машина уехала, по двору с ведрами и тазиками ходила хозяйка. Она лихо давила резиновыми сапогами гусиные и собачьи колбаски, успевая почти одновременно стирать в оцинкованном тазу, подсыпать курам зерна и подкидывать кроликам листья одуванчиков. А она ничего, подумал Клим, еще крепенькая. Он скрестил на груди руки, оперся спиной о разогретую на солнце бревенчатую стену сарая и стал следить за женщиной. Она не сразу обратила на него внимание, вздрогнула, машинально поправила на голове косынку и проворчала:

– Вот еще… уставился…

– Водички принесите, хозяюшка! – ласково попросил Клим.

Женщина зашла в сени, вынесла оттуда черпак с водой.

– Что-то я тебя не припомню, – сказала она, глядя, как Клим пьет и как ходит вверх-вниз кадык на его шее.

– Это потому, что вы меня не за того принимаете, – рассмеялся он, вытирая губы и возвращая черпак. – Я не задержанный, а свой, милиционер. Из областного УВД. Мы с вашим мужем года два назад познакомились. На соревнованиях по стрельбе.

– А я думаю, почему мне лицо твое незнакомо… Наших я как облупленных знаю. Многие тут у нас по пять и даже по десять раз бывают. А что ж мой-то меня не предупредил?

– Замотался на работе, – пояснил Клим. – Там опять аврал. Вчера вечером в «Алике» снова драка была.

– Там что ни вечер, то драка, – махнула хозяйка рукой. – Мы уже привыкли.

– А я в отпуске, – сказал Клим, стряхивая с майки солому. – Заехал к вашему мужу, предложил ему в баньке попариться. Он рад бы, да дел, говорит, невпроворот, да еще по дому работы полно, навоз выгружать надо. А мне что? Я в отпуске, у меня времени – вагон. Мне другу помочь в радость.

– Вот он у меня всегда такой! – заволновалась женщина, думая о том, что не совсем красиво получилось. – Никогда не предупредит заранее! Я бы стол накрыла, если б знала, что у нас будут гости.

– А кто мешает это сделать сейчас? – риторически произнес Клим. – Где тут у вас руки помыть можно?

Она заторопилась в дом за полотенцем, а Клим пошел смотреть кроликов. «А ничего баба, – думал он про хозяйку. – Коня на скаку точно остановит. За такой глаз да глаз нужен».

Он помыл руки, вытер о траву кроссовки и зашел в дом. Хозяйка вскрыла банку с солеными огурцами, крупно порезала картошку, растопила в сковородке свиной жир. Над плитой заклубился удушливый дым. Сковородка шипела и стреляла.

– Я помогу, – сказал Клим и взялся отнести в комнату тарелки и банки. По пути он выудил два крепеньких, в пупырышках огурчика и съел их. Потом стал рассматривать фотографии в рамках. Почти на всех присутствовал милиционер. Где-то он был худым, где-то уже толстым, но фуражка на всех снимках не менялась. Клим попытался представить, как выглядело бы лицо милиционера, если вместо фуражки приставить оленьи рога. Выходило неплохо, только пришлось бы подбирать другую, более вытянутую кверху рамку.

– Это Митя сфотографировался в Ростове, когда на сборы ездил, – пояснила хозяйка, заметив интерес Клима к портрету мужа.

– И часто он ездит в командировки?

– Да случается, что раз в месяц. Бывает, что реже.

– Это хорошо, – почему-то решил Клим. – Значит, я еще буду приходить к вам.

Хозяйка некоторое время раздумывала над словами гостя, стараясь понять, что он имел в виду. На столе появились тарелка с жареной картошкой, залитая в смальце домашняя колбаса, глазунья, по цвету похожая на закатное солнце, соленые подберезовики с колечками лука, розовые пластинки сала с чесноком, пучок зеленого лука и бутылка водки.

– А мы что ж, Митю ждать не будем? – спросила хозяйка, когда Клим сел за стол и скрутил бутылке пробку.

– С Митей вы еще успеете.

Он налил водку в стаканы. Хозяйка смотрела на него и думала, что у Мити появился хороший друг, который, не исключено, поможет перебраться в областное УВД, где и оклады повыше, и есть перспектива получить квартиру в городе. Клим думал о другом. Нанизывая на кончик вилки блестящую шляпку грибочка, он размышлял, правильно ли поймет его хозяйка, если он попросит ее закрыть дверь на крючок. Хозяйка поняла его правильно. Спустя некоторое время, пролетевшее для обоих исключительно быстро, хозяйка торопливо поправляла покрывало на кровати и взбивала, как сливки, примятые подушки. Клим посоветовал ей убрать все со стола, и на этот раз хозяйка снова правильно его поняла.

Клим вернулся в свинарник и попытался выдернуть вилы, которые торчали в дерьме. С первого раза это не удалось, как и со второго, и с третьего. Климу нестерпимо хотелось спать, глаза его закрывались сами собой, он покрутил головой в поисках сеновала, но тут увидел в дверном проеме милиционера.

– Что-то ты плохо работаешь, – сказал тот. – Ничего не сделал.

– Ну, это с какой стороны посмотреть, – пробормотал Клим и пожал плечами.

Через маленькое окошко в милицейском «уазике» Клим глядел, как удаляется, тает в клубах пыли домик за высоким забором. От обеда, который предложили ему в отделении, он отказался, сославшись на религиозные мотивы, и до самого вечера подметал корявой метлой милицейский двор. Несколько раз он засыпал, опершись на метлу как на фонарный столб, но его будили грозными окриками из окна.

Оказавшись в камере, Клим немедленно лег на нары и тотчас заснул, несмотря на то что у него появился сокамерник, который настойчиво знакомился и выпытывал у Клима, за что тот мотает срок.

Глава 4

Проснулся он от того, что милиционер дергал его за ухо.

– Вставай, звезда районного масштаба, – ласково приговаривал он. – За тобой пришли.

Клим решил, что его снова собираются отправить на исправительные работы. Он тотчас со сладостным томлением в душе вспомнил о подушках и колбаске в смальце и спросил, есть ли разнарядка в свинарник.

– Нет, только в морг, – ответил милиционер.

В дежурке Климу выдали паспорт, студенческий билет и плеер. Все двери перед ним распахнулись, и в глаза ударил солнечный свет.

– Смотри мне! – напутствовал его милиционер и на всякий случай погрозил пальцем.

Клим вышел за ограду и увидел Таню. Девушка с мальчишеской стрижкой стояла поодаль и, покусывая губы, смотрела на Клима. Казалось, она ждала, как он поведет себя, узнает ли ее и захочет ли с ней разговаривать.

– Привет! – сказал Клим и взмахнул рукой. Таня была в джинсах и розовой кофточке. На плече висел большой кожаный кофр.

– Здравствуйте, – ответила она, быстро подойдя к Климу. Глаза ее блестели и были подвижны. Она рассматривала его лицо с тем предельным вниманием, с каким решают ребус. – Как вы себя чувствуете?

– Как человек, которому отпущено двадцать восемь дней, – сказал Клим с завидным мужеством. – Давай перейдем на «ты»?

– Давай… А у вас… а у тебя найдется немного времени? – спросила она и тотчас смутилась, ибо вопрос был сродни вымогательству денег у нищего. Румянец залил ее щеки и спустился по шее на грудь. – Вы меня, конечно, простите…

Клим рассмеялся, обнял Таню одной рукой.

– Не волнуйся. В конце концов, для человечества это не будет слишком ощутимой утратой.

– Это ужасно, что вы… что ты говоришь, – выпалила она и чуть уши не закрыла ладонями.

– Ну, так что? – сменил тему Клим. – Я в твоем распоряжении.

Таня кивнула и стала торопливо расстегивать замок на кофре. Замок капризничал, девушка нервничала, покусывала губы.

– Да ты не торопись, – попытался успокоить ее Клим. – У меня же двадцать восемь дней, а не двадцать восемь минут.

Наконец замок открылся. Таня вынула из кофра газету, развернула ее и показала Климу.

– Вот. Это про вас… Если хочешь, почитай.

Ей с трудом дался легкий и необязательный тон, каким говорят о чем-то малозначимом. Клим взял газету и вслух прочитал:

– «Творец и бесчеловечность. О драматической судьбе молодого писателя Клима Нелипова». – Он поднял глаза и с удивлением посмотрел на девушку: – Это про меня, что ли?

– Про вас, – кивнула Таня. – Я очень старалась. Конечно, вам может не понравиться, и вы меня, пожалуйста, простите, если заметите какие-нибудь огрехи. Но я написала этот очерк на одном дыхании и от всего сердца, и я сама так переживала, что даже… даже…

Она не смогла договорить, отвернулась и тихо всхлипнула. Клим почувствовал, что у него чешется лоб, и принялся скрести его ногтями. Потом у него нестерпимо заныл затылок. Он еще раз глянул на заголовок, затем сложил газету в несколько раз и затолкал ее в карман.

– Обязательно прочитаю, – пробормотал он, машинально проверяя другой карман. – На досуге.

Денег у него не было. Ни копейки. А Танюшу следовало бы угостить мороженым. Клим посмотрел по сторонам, лихорадочно раздумывая о том, как бы сделать девушке приятное бесплатно.

– Читатели очень хорошо восприняли этот материал, – сказала Таня, прижимая платок к носу. – Просто фурор какой-то! Сегодня с самого утра в редакции разрывается телефон. Люди спрашивают, как вам можно помочь, где можно найти ваши романы… Весь тираж разошелся за один час. Редактор отправил в типографию заявку на допечатку.

– Хорошие у вас читатели, – пробормотал Клим.

– И я подумала, что, может быть, мне удастся организовать акцию по сбору средств вам на лекарства.

– Что-то очень жарко, – произнес Клим, похлопывая себя по груди. – А у вас тут есть какая-нибудь речка или озеро?

– Речка? – машинально переспросила Таня, удивляясь тому, какие приземленные желания могут возникнуть у этого необыкновенного человека. – Речка есть, но не очень глубокая. Совсем даже мелкая, там даже гуси лапами до дна достают. Но я вас хотела пригласить к нам в редакцию. Это не займет много времени.

– Нет, в редакцию не хочу, – категорически отказался Клим.

– Я вас очень прошу! – взмолилась Таня, прижимая руки к груди. – Редактор мне сказал: делай что хочешь, но чтобы он был у нас. Весь редакционный коллектив собрался, все ждут вас.

– Давай на «ты» перейдем.

– Хорошо, давайте, только пообещайте мне, что поедете со мной! Всего десять минут езды!

И Таня показала на хорошо отмытый, но старый желтый «жигуль», на ветровом стекле которого стояла картонка со словом «Пресса».

– Уболтала, – согласился Клим, правда, без особого энтузиазма.

Они сели в машину. Таня посоветовала Климу чуть опустить спинку кресла, чтобы ему было удобнее. Они проехали мимо автостанции, и Климу показалось, что он был здесь много-много лет назад. От запыленных автобусов веяло чем-то родным. Клим попытался разглядеть за торговыми прилавками продавщицу яблок, но «жигуль» мчался слишком быстро и уже через минуту выехал на центральную площадь. Рядом с памятником шевелилась небольшая толпа. Клим сначала подумал, что это митинг, но вдруг узнал в толпе свирепое лицо Кабана. Клим понял, что его неминуемо убьют. Он вспомнил, как сам велел аборигенам во главе с Кабаном принести к памятнику заявления о приеме в нефтедобывающую компанию. «Прийти они должны были вчера, – подумал Клим. – Выходит, они ждут меня здесь уже вторые сутки!»

Он попросил Таню остановиться у памятника и вышел из машины. Аборигены узнали его и, не выказывая особой радости, обступили со всех сторон. Не дожидаясь, когда они начнут выяснять у него, почему он опоздал, Клим сразу перешел в наступление. Повернувшись к Кабану, от которого разило бойцовским потом, Клим с возмущением произнес:

– Хоть бы кто-нибудь заступился за меня, когда милиция отбивала мне почки. – И тотчас перешел к делу: – Заявления принесли?

Не поспевая за ходом его мысли, аборигены стали дружно оправдываться, что им тоже пришлось не сладко, но Клим требовательно и жестко повторил:

– Заявления!

Толпа заткнулась. Кабан шмыгнул носом и, шевеля мохнатыми бровями, шагнул к Климу.

– Вот они, – буркнул он, протягивая Климу скрученные в одну трубку разнокалиберные бумажки. – Я тут уже предварительный отсев сделал… В общем, остались только конкретные пацаны…

Клим постучал трубкой по ладони, затем посмотрел в нее, как в телескоп, и сказал:

– Хорошо. Ждите моих дальнейших указаний. А я сейчас еду в редакцию на пресс-конференцию.

Он уже повернулся лицом к машине, как Кабан негромко окликнул его:

– Эй, погоди! Тут люди проверили, поспрашивали… Никто ничего про нефть не знает… И вагончиков никаких в степи нет…

– Это провокационные разговоры! – строго заметил Клим и вернулся в машину.

Глава 5

Редактор районной газеты Иван Михалыч напоминал обнищавшего социал-демократа начала прошлого столетия. Он носил усы и клиновидную бородку, очки с толстыми линзами в пластмассовой, местами перевязанной изолентой оправе, а также потрепанный серый пиджачок, на котором не хватало двух пуговиц. Взгляд его был предельно пронизывающим, как у стоматолога, вооруженного бором. Наверное, этому способствовали линзы очков, которые размазывали глаза едва не по всему лицу.

Когда Клим в сопровождении Тани появился в дверях редакторского кабинета, Иван Михалыч встал из-за стола и, чуть подав сухие плечи вперед, пошел навстречу. Из-под усов выглядывала улыбка, больше похожая на усмешку, по которой можно было судить, что редактор юмор ценит, понимает и сам не прочь иногда пошутить. Остановившись напротив молодого человека, Иван Михалыч некоторое время рассматривал его лицо, как если бы это был подарок, врученный ему на юбилей, потом протянул руку.

– Очень рад, – сказал редактор на удивление высоким и молодым голосом, который никак не вязался с его сединой. – А я представлял тебя несколько другим… Впрочем, я, как всегда, оказался максималистом, а гениальность природы как раз в тонкой сбалансированности. Да ладно! Это все в порядке бреда. Присаживайся!

Таня кинулась выдвигать стул для Клима. Обратив внимание на этот порыв, Иван Михалыч попросил ее:

– Э-э-э, Танюша, голубушка! Оставь нас, пожалуйста!

Таня кивнула, хоть и не без сожаления, и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

– Как самочувствие? – спросил редактор. – Может, чаю?

Клим по своему опыту знал, что, когда человек задает два вопроса сразу, это значит, что ответ на первый вопрос его мало интересует. В отместку Клим послал редактору ответный снаряд:

– А что в этом помещении было до революции? Кстати, а какой тираж вашей газеты?

Иван Михалыч, проявляя мудрость, тоже не стал отвечать и некоторое время с интересом рассматривал Клима. Было похоже, что на лице редактора ничего не осталось, кроме огромных насмешливых глаз.

– Танюша – очень талантливый журналист, хотя и чрезмерно впечатлительный, – заговорил он на неожиданную тему. – У нее очень ранимая, очень доверчивая душа, и чужую беду она всегда воспринимает, как личную трагедию. Тебе исключительно повезло, что судьба свела тебя с Таней…

Договорить ему помешал телефонный звонок. Иван Михалыч взял трубку быстрым и нервным движением, как если бы знал, что звонит некий малоприятный зануда или недоброжелатель.

– Слушаю!.. Нет, пока не знаю! Следите за рекламой в нашей газете… Хорошо, я постараюсь… Через час или два… Извините, у меня сейчас совещание…

Он опустил трубку и с отеческим укором взглянул на Клима.

– И вот так весь день, – сказал он, жуя усмешку. – Читателей до глубины души затронула твоя история.

– Если бы они знали, как она меня затронула! – вздохнул Клим.

– Народ спрашивает, где достать твои романы, – как бы не заметив реплики Клима, продолжал Иван Михалыч. Он встал из-за стола и, глядя на пол, словно обронил какую-то важную вещицу, подошел к подоконнику, где пылились заросли кактусов и алоэ. Там же стояли фарфоровый заварник с отбитым носиком и две чашки из разных сервизов. Редактор, придерживая крышку на заварнике, налил черной, как деготь, заварки и разбавил ее кипятком из чайника. Клим, глядя на него, раздумывал о том, где бы достать романы, которые хотят купить читатели. Думал он очень напряженно, и к тому моменту, когда Иван Михалыч поставил чашку с чаем перед ним, ответ был готов.

– Ну? Так где мы будем доставать твои романы для наших читателей? – повторил редактор вопрос, возвращаясь на свое место.

– В России мои романы вышли очень маленьким тиражом, – ответил Клим, кончиком мизинца вылавливая из чашки плавающую там мусоринку. – В основном они издавались за границей. В Бельгии, Панаме, Чили, Японии…

– Даже в Японии? – удивился Иван Михалыч.

– Сам диву даюсь, – признался Клим.

Телефон опять зазвонил. Редактор, прежде чем поднять трубку, выразительно посмотрел на Клима.

– Нет, – устало сказал он в трубку. – Пока не планируем… Кое-какие отрывки мы, возможно, дадим в газете… Покупайте каждый номер, а лучше оформите годовую подписку…

Опустив трубку, он снял очки и стал протирать носовым платком огромные линзы.

– Вот так. Отступать некуда.

– Да, я понимаю, – согласился с утверждением редактора Клим и отхлебнул чая. – А у вас печенья нет?

– Вафли сойдут? – спросил Иван Михалыч и достал из стола начатую пачку.

Некоторое время редактор наблюдал за тем, как гость пьет чай и грызет вафли. Кажется, он готовился к серьезному разговору, так как на очередной звонок не ответил, а лишь приподнял и снова опустил трубку.

– Клим Нелипов, – медленно, как бы смакуя слова и звуки, произнес он. – Неплохое сочетание. Не хуже, чем Клим Самгин… А какая у тебя настоящая фамилия?

– Вопилин.

– Тоже неплохо… Таня сказала, что сейчас ты много и плодотворно работаешь над новым романом.

– Очень плодотворно, – подтвердил Клим.

– Может быть, покажешь наработки?

Клим призадумался, но никакой причины, чтобы отказать редактору, не нашел.

– Охотно покажу, – кивнул он и нечаянно окунул нос в чашку, которую в этот момент подносил к губам.

– И что, уже есть заголовок? – скользким, как у следователя, голосом спросил редактор.

Клим не успел сказать «нет» и потому сказал «да»; назвать заголовок романа он не смог, так как в голове навязчиво крутились лишь «Творец и бесчеловечность».

– А зачем вы хотите посмотреть мой роман? – вместо ответа спросил Клим.

– Чтобы решить, можно ли его опубликовать в нашей газете.

– Опубликовать? Нет, это вряд ли. Мой роман специфический. В нем я изучаю параллели…

– Знаю, знаю, – остановил Клима редактор. – Я читал об этом в материале Тани. Параллели нас не пугают. Это не причина, чтобы отказаться от публикации романа столь знаменитого автора.

С этими словами он слегка склонил голову, но взгляд, как у самонаводящегося орудия, продолжал целиться в Клима.

Тут в дверь постучали, и в кабинет вошли две крепкие женщины, похожие на шпалоукладчиц. Каждая держала позади себя тележку на двух колесиках.

– Здравствуйте! – радостно объявили женщины. – Мы оптовики из Когортинского района. До нас дошли слухи, что вашу газету люди с руками отрывают. Может, продадите нам несколько пачек?

На лице редактора отразились двойственные чувства. Глаза его, безусловно, засветились радостным блеском, но губы судорожно надломились, будто едва сдерживали неприличное ругательство. Он шумно засопел, встал из-за стола и раскрыл створки шкафа, который был наполовину заполнен газетными пачками.

– Сколько вам? – спросил он.

– По паре, – ответила женщина и вынула из джинсовой куртки пухлый кошелек. – А лучше давайте по три.

– А мне четыре! – сказала другая женщина.

Клим уже допил чай и доел вафли, и ничто не мешало ему наблюдать, как продавщицы отсчитывают редактору деньги. Клим даже со счету сбился.

– Неплохо вы на моей беде заработали, – сказал он, когда женщины ушли, волоча за собой свои тяжелые тележки.

Иван Михалыч некоторое время размышлял над упреком, постукивая карандашом по столу, затем поднял телефонную трубку и набрал номер.

– Приветствую, Василий Иванович! – сказал он, не спуская взгляда с Клима. – Спасибо за информацию, поставим «Криминальную хронику» в следующий номер. А у меня для тебя тоже есть ценная информация. Проводили мы тут журналистское расследование и наткнулись на уникальный случай мошенничества (редактор при этом подморгнул Климу). Да, в нашем районе… Я все как следует проверю, а уж потом доложу тебе по полной форме… Договорились, жди звонка!

Иван Михалыч опустил трубку, надел очки и раскрыл органайзер.

– А почему вы назвали меня мошенником? – попробовал возмутиться Клим, но получилось не слишком сердито.

Редактор снял очки, посмотрел на него и пожал плечами.

– А кто назвал тебя мошенником? – удивился он. – Я назвал? Я не называл.

– И правильно сделали, – вздохнул Клим. – И когда вы хотите, чтобы я принес вам роман?

– Чем быстрее, тем лучше. В любую минуту меня могут вызвать на сборы в область. К тому же читатель хорошо разогрет и готов проглотить любую клюкву.

Клим чуть привстал со стула и вытянул из заднего кармана изрядно помятые заявления аборигенов.

– Бумага у меня есть, – сказал он, разглаживая листочки с чистой стороны. – Но ручки нет. И хорошо бы стол какой-нибудь.

Редактор кивнул и выдвинул ящик. Он вынул пачку денег, которые дали ему оптовики, отсчитал пятьсот рублей, подумал и добавил еще двести.

– Это тебе на ручку, на чай с вафлями и на гостиницу. Она за памятником, найдешь. Я позвоню, чтобы тебя поселили в отдельный номер. Когда принесешь отрывок из романа, получишь вдвое больше.

Клим не стал спрашивать, что будет, если он ничего не принесет, и уважительно пожал редакторскую руку.

Глава 6

– Как долго! – воскликнула Таня, которая все это время ждала Клима в пропахшем табаком редакционном коридоре. – Я уже волноваться начала, что вам стало плохо.

– Мы перешли на «ты», или мне это приснилось? – спросил Клим.

– Простите… То есть прости, – порозовела Таня. – Сейчас мы поедем ко мне обедать.

– Обедать я не хочу, – искренне сказал Клим. Вафли стояли в желудке колом. Наверное, им было столько же лет, сколько и редактору. – Мне нужна ручка и гостиница. И все в срочном порядке.

– Ручку я тебе презентую, – сказала Таня и полезла в кофр. – А гостиница совсем рядом. Наверное, ты хочешь поспать?

– Какой может быть сон! – строго заметил Клим. – Работать, работать и еще раз работать!

Сейчас он не мог думать ни о чем другом, кроме как об Иване Михалыче, который вцепился в него пиявкой. Даже мысли о домашней колбаске в смальце казались сейчас кощунственными. Таня открыла перед ним скрипучую дверь, и Клим, овеянный болезненной славой, вышел в мир. По пути в гостиницу Таня стала рассказывать Климу о достопримечательностях поселка, но он ее не слушал и думал о таинстве творческого процесса. Надо бы как-нибудь ненавязчиво выпытать у нее основные правила: где развязка, где завязка, куда вставить кульминацию… И вообще, с чего надо начинать?

– Я хотел у тебя спросить, – произнес Клим, остановившись у памятника, и тотчас понял, что не имеет права опуститься до того, чтобы брать уроки словесности у журналистки столь мелкого пошиба. – Я хотел узнать, где тут у вас шампанское продается? Надо же нам отметить статью.

– Шампанское? – испуганно произнесла Таня. – А разве вам… тебе можно шампанское?

– Нужно! – ответил Клим и поднял указательный палец. – В шампанском содержатся очень полезные для меня иммуностимуляторы.

Таня обернулась, посмотрела на маленькие, зарешеченные, как в тюрьме, окошки магазинов.

– Иди устраивайся, – сказала она, – а я сбегаю.

Клим сунул руку в карман, чтобы достать деньги, но Таня отрицательно покрутила головой.

– С меня причитается!

За перегородкой, похожей на барную стойку, сидела администратор гостиницы, читала «Творца и бесчеловечность» и беспрерывно вытирала глаза платком. Клим положил на стойку паспорт. Администратор, не отрываясь от чтения, взяла его, одним глазом посмотрела на фамилию и вернула его вместе с ключом. И ни слова больше. Клим медленно пошел к лестнице, продолжая любоваться плачущей женщиной. В женских слезах была какая-то магическая сила. Особенно приятно было осознавать, что женское сердце разрывалось от сострадания к нему. «Вот же как странно, – думал Клим. – Она даже не догадывается, что человек, которого ей так жалко, – это я. Если б признался, то она, наверное, не поверила бы. А даже если бы поверила, то сразу перестала бы плакать. Заочно всегда легче жалеть, чем напрямую».

Он поднялся на третий этаж и вошел в номер. Тут был телевизор, холодильник и душ. А кровать какая! У Клима даже ноги ослабели. Он представил на ней Таню. Отдернул штору, посмотрел на площадь и памятник. Вернулся к кровати, сел и покачался на пружинах. Высший класс.

Он снял футболку, обнюхал ее и поморщился. Редкостная гамма: тут и навоз, и нары, и пот, и дешевые духи милиционерши. Надо стирать. Но это вечером, а сейчас – за работу. Столик у зеркала маленький, не очень удобный, предназначенный для того, чтобы причесываться, бриться и любоваться собой. Клим сел, разложил перед собой чистой стороной заявления аборигенов, взял ручку, которую ему подарила Таня, и крепко задумался. Заголовок будет такой: «Отрезанная почка»… Неплохо, но сразу искажается истина, ведь в его истории ничего не отрезали. Клим добавил к заголовку частицу «не» и получилось «Неотрезанная почка». Подумав еще немного, он приписал в конце «в сметане». Вылепилось что-то омерзительное, от чего Клима чуть не вырвало.

Он тщательно замарал чернилами заголовок и взял другой лист. Эта тема слишком тяжелая. Надо переживать, страдать, воображать злых хирургов. С «почкой» Клим будет до утра умирать над бумагой. А ему хочется шампанского. Впрочем, свободы и денег тоже хочется.

Некоторое время он мучился над выбором… Так дело не пойдет. В голове хаос, а в душе смятение чувств. В таком состоянии не то что роман, а даже объяснительную записку для милиционеров не напишешь… Он откинулся на спинку стула, вставил в уши наушники от плеера и включил воспроизведение. Надо послушать музыку, расслабиться и представить ползущего по пашне раненого деда… Бррр! Что это?

В его ушах ковырялись странные и неприятные звуки, совсем непохожие на музыку. Какой-то скрежет, отдаленные крики, звон стаканов и на этом фоне чей-то хриплый голос: «Я щас вылезу из-за стола и врежу по уху!» А в ответ другой, монотонный и маловразумительный: «Буде тебе, Володян, у меня и без того спина болит, называется, в бане был… По секрету, мужики, скажу, что по случаю крестин Колян запасся мешком водки…» Потом раздался звук льющейся жидкости, который прорезал звонкий голос: «Кто б знал, что на таком богатстве сидим! Мой дед пас и под дождем, и в холод, до самой осени. И заработал сорок пудов хлеба. Но тут начался сбор хлеба для фронта, и все до килограмма пришлось отдать». Вмешался еще один голос: «У моей бабки на прошлой неделе свинка захворала. Лежит на земле и не ест. Бабка позвала ветенара. Он сунул свинье в зад градусник, но тот проскользнул внутрь. Тогда я эту свинью в город отвез и продал!» Хриплый голос, который обещал врезать по уху, мрачно заметил: «Ну и говно ж ты, Микола! Теперь этот градусник кто-то с мясом сожрет!»

Клим догадался, что на кассету каким-то образом записался пьяный разговор с аборигенами в кафе «Алик». Наверное, кнопка записи нажалась сама собой, когда Клима ударили столом. Он перемотал пленку до середины. В этом месте кто-то, едва справляясь с дурацким смешком, рассказывал о своих впечатлениях от полета на самолете: «А потом как глянешь вниз, так аж обосрешься сразу. Надо готовить вторые штаны… Там бывают эти… воздушные ямы. Вот он летит, а потом вдруг как вниз падает. Тогда сразу надо летчика просить: «Дайте мне рвотный кулек…»

Клим перемотал пленку до конца, но там было все то же. Обидно, пропала музыка! Некоторое время он сидел неподвижно, переживая утрату, и вдруг на него снизошло озарение. Он схватил ручку и размашисто написал сверху листа: «ГРАДУСНИК. Отрывок из нового романа».

Перемотав пленку в начало, Клим принялся слово в слово переписывать разговор. Действующих лиц он окрестил названиями животных. Агрессивный обладатель хриплого голоса стал Кабаном, у которого недавно удалили почки; звонкого голоса – Зайцем с завязанными узлом ушами, а тот, кто подсунул мясокомбинату свинью с ртутью, – Подлым Шакалом. Всего набралось семь героев, если не считать двух совершенно пьяных участников беседы, которые время от времени выдавали нечто бессмысленное. В романе они стали фигурировать как братья Бутылка и Стакан.

В самый разгар работы в дверь тихо постучались. Клим выключил плеер, надел майку и позволил войти. Таня выглядела так, будто только что преодолела марафонскую дистанцию.

– Я весь поселок обежала, – сообщила она, и ее голос молил о прощении. – Нигде нет шампанского. Говорят, товар неходовой. У нас только водку пьют… Я подумала, может, в Опарино или Когортино съездить? На это часа два уйдет. Потерпишь?

Клим настолько погрузился в работу, что расхотел пить шампанское.

– Не надо никуда ездить, – сказал он, подпирая рукой лоб и глядя на строки. – Ты мне лучше бумаги принеси, а то моя уже кончается.

– Хорошо. Конечно. Сколько угодно!

Она медлила, глядя на Клима как на удивительное, замечательное природное явление.

– А можно я немножко посмотрю, как ты работаешь? – спросила она.

Клим отказал ей решительно.

– Творчество – это интимный процесс, – ответил он. – Я настолько вживаюсь в образы своих героев, что начинаю ходить по комнате, петь, танцевать, плакать. Могу даже начать крушить все вокруг. В общем, любоваться мною в эти минуты просто небезопасно.

Таня взглянула на исписанный лист бумаги, лежащий на столе, прочитала последнюю строчку, содержанием которой было желание Кабана давить опаринских, как колорадских жуков, и прошептала:

– Как интересно! Много бы я отдала, чтобы почитать ваш роман!

– У меня кончается бумага! – напомнил Клим.

Едва за Таней закрылась дверь, Клим снова погрузился в пучину творчества. Сорок пять минут беспрерывной болтовни, оказывается, заняли довольно приличное место на бумаге, особенно если учесть, что главные герои часто говорили все сразу, причем о разном. У Клима стала ныть рука, сводило судорогой пальцы, он уже дописывал последний листок, а еще оставалось больше половины пленки.

Снова появилась Таня – возбужденная, сдержанно-взволнованная, с пачкой нераспечатанной бумаги под мышкой.

– Редактора срочно вызвали в область на сборы! – выпалила она. – Я осталась за него. Он поручил мне создать тебе уютную творческую атмосферу.

Она подошла к подоконнику и стала выкладывать продукты: колбасу, сваренные вкрутую яйца, хлеб и теплую картошку в мундире.

– Вот тебе мой домашний телефон, – сказала Таня, кладя визитку на телевизор. – Если что будет нужно, то звони хоть ночью. А я позвоню тебе завтра в обед. Не рано? Я знаю, что писатели поздно встают.

– Я встаю рано, – ответил Клим, заталкивая в рот колбасу. – У меня каждый час на счету.

Он и в самом деле бережно относился ко времени и не встал со стула до тех пор, пока не переписал кассету до конца. Правда, концовка ему не понравилась. Лента закончилась как раз на середине фразы, подразумевающей интригующее продолжение. Делая чудовищные паузы между словами и заполняя их долгим мычанием, Стакан говорил: «А я ее хвать за ногу, а она как завизжит…»

На этом запись обрывалась. Клим некоторое время чесал ручкой затылок, думая, как бы придать последней фразе логическую цельность, но так ничего и не придумал и дописал ниже: «Продолжение следует».

Перечитывать шедевр он не стал, и без того Клима мутило, будто он объелся ядовитых грибов. Сложив листы по порядку, Клим вышел в душевую, где долго отмачивал непослушные пальцы в холодной воде. «Если за эту бредятину я получу тысяча четыреста рублей, – думал он, – то согласен каждый день от рассвета до заката пачкать бумагу».

Когда он раздвинул шторы, то с удивлением увидел, что уже наступила ночь. Под тусклым фонарем у входа в гостиницу разлилось желтое пятно. В середине этого пятна, окруженные тучей мошкары, лицом к лицу стояли местные парни. Казалось, что это команда из КВН шушукается и тихо спорит, придумывая остроумный ответ соперникам. Клим узнал Кабана по тяжелой челюсти и низкому лбу, Подлого Шакала, Бутылку и других героев своего романа и испытал настоящий восторг. Произошло чудо материализации литературного вымысла! Материализованные герои, однако, вырвавшись из плена мятых листочков бумаги, вовсе не горели желанием отблагодарить своего Творца. Кто-то, заметив движение шторы в окне Клима, вскинул руку и закричал:

– Эй, нефтяник! Выйди на пару слов!

К окну повернулась вся команда. Клим едва успел спрятаться за штору и теперь наблюдал за своими героями через узкую щелочку. Герои курили, и в темноте светились красные огоньки, похожие на глаза кровожадных животных.

– Выходи, побазарим! – закричали все, кому было не лень. – Не бойсь, магнат, больно бить не будем! Расскажи нам еще что-нибудь про вагончики с душем!

Клим тихонько попятился к кровати, выключил свет и накрылся с головой одеялом. «В покое они меня не оставят», – подумал он, впрочем без особой тревоги, и вскоре уснул.

Глава 7

Таня сидела за редакторским столом. Перед ней лежала стопка бумажек, исписанных Климом. Таня смотрела на Клима через стекла очков. Девушка выглядела очень торжественно и церемониально. Она напоминала работницу загса, которая объявляет людей мужем и женой.

– Клим, – произнесла она ровным голосом, с трудом сдерживая волнение. – Я все прочитала. И мне очень нелегко высказать те чувства, которые ваше произведение вызвало во мне.

Пока Таня читала произведение, Клим успел сходить на автостанцию, где выпил несколько кружек пива, и теперь его немного клонило ко сну. Он опустил подбородок на кулак и попытался походить на крупного писателя, который выложился до конца, до капли и теперь пребывает в состоянии возвышенного и умиротворенного удовлетворения.

– Вы… Ты был прав, это очень необычный роман, – продолжала Таня, поглядывая на листок из отрывного блокнота, на котором она сделала какие-то пометки. – Ничего подобного я никогда не читала.

– Значит, не понравилось? – поторопил Клим с выводом, так как ему не терпелось узнать, получит он деньги или нет.

– Что ты! – воскликнула Таня. – Быть может, этот роман многими не будет понят. Признаться, я сама еще не до конца его поняла. В каждой фразе – глубинная философия, не раскрытая до конца мысль, а лишь обозначенная в сути, ее квинтэссенция, намек на полновесную человеческую драму. Эту книгу надо перечитывать много раз, чтобы докопаться до сердцевины…

Клим тоже не до конца понимал Таню, но в этой взаимной непонятости была какая-то гармония. «Надо же, какая хренотень у меня получилась, – думал он. – Или Таня полная дура, или я в самом деле случайно забацал шедевр».

– И что будем делать? – спросил он.

Таня являла собой символ гражданской ответственности. Она мягко опустила ладонь на рукопись, вскинула подбородок и с полным осознанием значимости момента произнесла:

– Так… Пользуясь правом, данным мне редактором, я принимаю решение опубликовать отрывок из вашего романа.

«Тысяча четыреста, – стал считать в уме Клим, – плюс… А сколько у меня осталось?»

Ему хотелось тотчас проверить содержимое своих карманов, но он подумал, что это будет выглядеть как проявление острого желания получить гонорар, и Тане придется отдать ему свои собственные деньги.

– В завтрашнем номере! – говорила кому-то Таня по телефону. – Да, отправьте заявку в бухгалтерию.

– Мы втрое увеличим тираж завтрашнего номера, – говорила Таня уже Климу. – Заявки идут не только из района, но и со всей области.

«А может, все дело в читателях? – думал Клим. – Это они такие дураки?»

Тут он вспомнил про жену милиционера и сказал Тане, что хотел бы до вечера поработать над романом. Таня загрустила и сразу перестала быть похожей на работницу загса.

– А я хотела пригласить тебя к себе на обед, – сказала она.

– Сегодня не получится, – с сожалением ответил Клим.

Он уже открыл дверь, чтобы выйти из редакции, как увидел, что на лавочке вокруг клумбы сидят его любимые герои во главе с Кабаном. Клим тотчас дал задний ход.

– Что-нибудь забыл? – спросила Таня.

– Да. Где моя рукопись?

Татьяна не смогла скрыть беспокойство.

– А что случилось? Я уже отправила ее в набор…

Она повела его к компьютеру. Клим хмурился и крутил головой. Таня терялась в догадках. Неужели он передумал и хочет забрать роман?

– Ничего страшного, – говорил он, перебирая странички рукописи. – Только у меня к тебе одна очень важная просьба. Вот это… и еще это… и это…

Отдельной стопкой он сложил листочки, на обратной стороне которых были заявления от аборигенов, и объяснил, что в завтрашнем номере, кроме романа, надо обязательно опубликовать список лиц, принятых на испытательный срок в АО «Трансконтинентальнефть».

Выбрался Клим из редакции через маленькое окошко в мужском туалете. Из телефона-автомата на автостанции он позвонил в милицию и сказал, что в зале ожидания заложена бомба. Потом сел в «Запорожец» и поставил водителю задачу как можно быстрее найти дом с высоким глухим забором. Таких заборов в поселке было немного, и вскоре Клим предстал перед глазами милой хозяйки.

– Ты с ума сошел! – шепнула она ему, но во двор впустила и крепко закрыла за ним калитку. – Сейчас муж на обед приедет!

– В ближайшие два часа не приедет, – гарантировал Клим.

Поисковые работы на автостанции были закончены приблизительно через полтора часа, но Клим все же успел застать интересный момент, как овчарка, натасканная на поиски взрывчатки, помочилась на клетку с курами. Отхлебывая пиво, он смотрел, как садятся по своим машинам саперы и милиционеры и потихоньку расходятся зеваки, горячо и весело обсуждая необыкновенное событие.

Клим остановил грузовик и на нем доехал до типографии, где из-под могучего пресса уже вовсю вылетали завтрашние номера «Сельской нови». Таня, сгорбившаяся под тяжестью свалившихся на нее забот, осунувшаяся, с синяками под глазами, вручила Климу еще тепленький номер, поцеловала его в щеку и пожелала спокойной ночи. На крыльце типографии Клим развернул пачкающуюся, дурно пахнущую газету. Под его роман был отдан весь вкладыш целиком, да еще разворот. Над текстом, словно кровля из металлочерепицы, нависал тяжеловесный заголовок: «ГРАДУСНИК». И ниже: «Главы из романа Клима Нелипова».

У Клима мурашки побежали по коже. Он сделал из газеты шапку-треуголку и в ней пошел в кафе «Алик». Как и вчера, у входа, подпирая лбом стену, стонала и истекала слюной девушка, похожая на гидропамятник в виде нескончаемо писающего мальчика. Клим толкнул ногой дверь, переступил порог и некоторое время постоял в проеме, как в портретной раме.

– Сам Наполеон к нам пожаловал! – раздался чей-то недобрый голос. Кто-то шлепнул Клима по плечу. Кто-то подтолкнул к столу, за которым восседал Кабан с компанией.

– Ну что, нефтяник? – загудел Кабан, сминая в огромном кулаке пластиковый стаканчик. – Сейчас мы тебя колбасить будем.

Его челюсть, похожая на щетку для чистки автомобильных свечей, угрожающе задвигалась. Подлый Шакал, действуя в строгом соответствии со своей литературной ролью, тоненько и похабно захихикал и смахнул с головы Клима шапку. Превращаясь в полете в газету, она спланировала на стол.

Клим не помнил, когда еще испытывал столь острое и приятное ощущение власти и безнаказанности.

– Аккуратнее надо! – посоветовал он и щелкнул Подлого Шакала по носу.

От такого фамильярного отношения к своей свите Кабан сразу пришел в ярость и уже начал вставать из-за стола, но Клим поднял руку и сказал:

– Спокойно, господа! Все в порядке. Я вас от души поздравляю.

С этими словами он развернул газету на той странице, где был опубликован список кандидатов в «Трансконтинентальнефть».

Во втором часу ночи Клима с песнями отнесли в гостиницу, бережно занесли в номер и уложили на кровать. Кабан самолично сбегал за пивом и заботливо сунул бутылку Климу под подушку.

Глава 8

Ночью Климу приснился дурной сон, он вскочил в постели, в испуге посмотрел в окно, туда, где на площади под тусклой лампочкой бодрствовал лишь памятник, и снова рухнул на подушку. Почувствовав под ней что-то твердое, Клим пошарил рукой и нашел бутылку пива. Полагая, что это он сам позаботился о себе, Клим сорвал крышку с бутылки о край кровати и прильнул к горлышку губами. Где-то он читал, что если пьяный человек выпьет глубокой ночью пива, то утром проснется трезвый, как стеклышко.

Второй раз Клим проснулся поздним утром, но в состоянии, далеком от стеклышка. Его так сильно шатало, что он не смог с первого раза попасть в душевую и больно ударился ухом о косяк. Холодный душ несколько привел его в чувство, но окончательно Клим протрезвел лишь тогда, когда проверил содержимое своих карманов. От семисот рублей, которые вручил ему редактор, осталась одна мятая десятирублевка. Амнезия была столь глубока, что Клим провел в глубокой задумчивости у окна не меньше часа, пока наконец вспомнил некоторые детали вчерашнего вечера в «Алике». Кажется, Клим поил за свой счет не только будущих тружеников «Трансконтинентальнефти», но также членов местного колхоза и даже банду опаринских, которая традиционно вломилась в «Алик» с собачьими цепями.

Клим даже заскулил от досады и еще раз обыскал карманы, на всякий случай заглянул под кровать. «Если я сейчас не выпью пива, то сойду с ума», – понял Клим и стал торопливо собираться. Жажда приглушила стыд и голос совести. Он твердо знал, что сейчас быстрыми шагами пересечет площадь, целеустремленно зайдет в редакцию, решительно откроет дверь редакторского кабинета и с порога скажет Тане: «Мне нужны деньги. Одолжи, пожалуйста, рублей сто». И при этом он не почувствует никакого дискомфорта, и будет смотреть прямо в очки Тане, покрытые туманными бликами, и лицо его будет расслабленным и спокойным.

Он сделал все именно так, как и представлял, за исключением последнего этапа. У двери редакторского кабинета Клим словно на невидимую преграду налетел. Изнутри доносился высокий голос Ивана Михалыча:

– Ты же взрослая девушка! Нельзя же быть такой безответственной! Что это такое, я тебя спрашиваю?! Почему ты не дождалась меня?! Молчи, не надо оправдываться! Как я теперь буду людям в глаза смотреть?! Мне стыдно, понимаешь?! Стыдно!! Иди с глаз моих долой!! Иди, пока я еще чего-нибудь тебе не наговорил!!

Клим едва успел отскочить от двери. Она широко распахнулась, и в коридор быстро вышла Таня. Лицо девушки полыхало огнем. Глаза были полны слез. Руки крепко прижаты к груди. Она мельком взглянула на Клима и почти со злостью сказала:

– Пойдем отсюда!

Клим поплелся за ней. Таня вышла из редакции, свернула за угол, пересекла сквер и вышла на берег речки. Села на траву и опустила голову на колени.

– Ты похожа на Аленушку с картины Васнецова, – сказал Клим, присаживаясь рядом. – А я не думал, что твой редактор так громко может кричать.

– Я тоже не думала, – ответила Таня, шмыгнула и полезла в сумочку за платком.

– Ему не понравился мой роман? – догадался Клим.

– Не то слово… У него волосы дыбом встали, когда он прочитал.

«Видно, умный человек Иван Михалыч», – подумал Клим и сказал:

– Если бы я писал для него, тогда была бы катастрофа. Но я пишу для себя…

– А мне нравится! – упрямо, даже с вызовом сказала Таня, прижимая платок к глазам. Голос ее был сильным и твердым, но слезы все еще выкатывались из глаз. – Нравится! Нравится!

Клим понял, что она убеждает саму себя. Он погладил девушку по голове.

– Да фиг с ним, с романом! – сказал он. – Обо всем все равно не напишешь, как ни старайся.

– Обидно, что у кого-то есть время, чтобы писать, но он не пишет. А у кого-то истекают последние дни, но ему еще и препоны ставят… Ты прости меня, пожалуйста. Наверное, я во всем виновата…

Она не выдержала и разрыдалась у Клима на груди.

«Вот какая хренотень получается», – подумал Клим, гладя Таню по голове.

– А давай лучше пива попьем, – предложил он, не уточнив – лучше, чем что.

Таня кивнула, встала с травы. Лицо ее припухло от слез и стало немного похоже на припухшее лицо Клима. Они спустились к причалу, где стоял пивной ларек и всем желающим выдавали напрокат старые, тяжелые лодки с раздолбанными уключинами. Клим не стал притворяться, что собирается искать в карманах деньги.

– С тебя причитается, – напомнил он и улыбнулся. Таня кивнула и тоже улыбнулась. Ее глаза посветлели. Она купила пива и какой-то подозрительный фиолетовый ликер. Клим получил у прокатчика весла, помог Тане забраться в лодку, а сам чуть не свалился в воду. Его все еще шатало после вчерашнего. Он стал грести против течения, чтобы возвращаться было легче. В тихой заводи, где полоскали свои ветви прибрежные ивы, они встали на рейд. Клим залпом выдул пиво. Таня так же, из горлышка, отхлебнула ликера. Потом протянула фиолетовую бутылку Климу. Они стали пить по очереди.

Пошел дождь, но они решили, что это ивы разом начали плакать. Таня пересела к Климу и взялась за левое весло. Он – за правое. Они гребли одновременно, но в разные стороны, и лодка кружилась на одном месте, словно стрелка компаса во время магнитной бури.

– Я такая пьяная, – призналась Таня. – У меня все перед глазами плывет. И за… за… заикаться начинаю…

Она засмеялась, краснея. Клим направил лодку по течению вниз. Пустые бутылки перекатывались под ногами, стукались друг о друга. Клим представлял себя пивной бутылкой, а Таню – ликерной, и в его голове сама по себе стала складываться красивая сказка со счастливым концом, когда обе бутылки разбились друг о друга, упали на песчаное дно реки и со временем превратились в россыпь самоцветов…

Они вымокли до нитки и, обнявшись, пошли по мокрому и скользкому причалу.

– Так и знал, что вы здесь, – сказал Иван Михалыч, преградив им путь. – Утопиться решили? Ну-ка, марш в машину греться!

Они пристроились на заднем сиденье. Редактор завел мотор и включил печку. Таню мелко трясло. У нее даже подбородок трясся.

– В общем, так, молодежь, – сказал Иван Михалыч, глядя на Клима и Таню в запотевшее зеркало заднего вида. – Свершилось чудо. Я сам не понимаю, как это могло быть. Опять скупили на корню весь тираж плюс три допечатки по тысяче экземпляров. Оптовики встали у редакции в очередь. Мне звонили из соседних областей, спрашивали, когда будет продолжение романа. Заманчивые предложения сделали два издательства. Просто бум какой-то!

Он замолчал, ожидая, когда информация хорошенько уляжется в головах молодых людей. Впрочем, информацию усвоил только Клим, так как Таня, согревшись, немедленно уснула на его плече.

Иван Михалыч повернулся к Климу и стал ласкать свою бороденку.

– Первый раз в жизни сталкиваюсь с подобным, – искренне сказал он.

– А я уже устал от славы, – ответил Клим. – Хочется просто жить – долго и счастливо. Вы мне только гонорар дайте, а то я у Тани в долг взял. Приближаясь к финишу, надо успеть раздать все долги.

Иван Михалыч, недолго думая, сунул руку в пиджак, вынул оттуда потрепанное портмоне и стал отсчитывать деньги. Клим терпеливо ждал, признаваясь себе, что этот вид ожидания тем приятнее, чем дольше он длится.

– Здесь гонорар за первый отрывок, – сказал редактор, протягивая деньги. – И аванс за второй. Замечательная жизнь Кабана и Бутылки изучена тобой еще не до конца. Я прав, гений?

Глава 9

Администратору гостиницы прежде никак не удавалось запомнить Клима в лицо, и она всякий раз останавливала его грозным и звонким окриком: «Молодой человек! Стойте! Стоять, я сказала! К кому идете? В какой номер?» А теперь вдруг она удивительным образом переменилась. При появлении Клима в фойе она выбежала из-за своей стойки, и ее лицо от улыбки стало необыкновенно широким, а глаза превратились в узенькие щелочки.

– А я читаю ваш роман! – объявила она с таким гордым видом, будто хотела выпросить за этот подвиг медаль. – Вот не думала, что вы писатель! А трудно писать романы, да? Значит, вы у нас как бы в командировке… Хоть бы книжечку свою подарили! А можете написать мне на газете какое-нибудь пожелание?

Клим согласился. Снова упиваясь чувством власти и вседозволенности, он смело зашел в святая святых всякой гостиницы – за стойку администратора. Газета с его романом в развернутом виде лежала посреди стола, словно подготовленная для трапезы, только на ней вместо бутылки и стаканов лежали очки.

– Ручку дайте! – попросил Клим, садясь за стол.

– Да, да, пожалуйста, самую лучшую, которой я записываю в книгу постояльцев!

Он чувствовал себя очень хорошо, несмотря на то что рука немного дрожала, а в голове шумело. Он вспомнил, как однажды увидел по телевизору президента России, который оставлял автограф в книге почетных гостей, и постарался произвести такой же царский наклон головы и так же размашисто и властно водить ручкой по бумаге.

– Меня зовут Лариса Ивановна, – подсказала администратор, шумно дыша Климу над ухом. – Можно просто Лариса… И еще какое-нибудь пожелание добавьте…

Клим на мгновение задумался и вывел на полях: «Ларисе желаю неувядания!» Полюбовавшись на этот утонченный лаконизм, он размашисто расписался: «Клим Нелипов».

– Спасибо! – с чувством произнесла администратор, прижимая газету к груди. – Повешу в рамке на стену.

Клим хотел встать, но женщина положила перед ним небольшую стопку таких же газет.

– И еще, пожалуйста, – заискивающим голосом произнесла она. – Это подпишите Гоцаку Герману Петровичу. Это – Саньке… или Сашке. Это – подружке Вале…

Клим подписывал газеты с удовольствием, вот только с пожеланиями пришлось туго. Гоцаку он пожелал успехов в работе, Саньке – долголетия, а вот подружке Вальке, хоть убей, не знал чего пожелать.

– Напишите ей «счастливой старости», – мстительно щурясь, подсказала администратор.

Клим так и сделал.

– А что, она очень старая? – спросил он, передавая женщине газету.

– Не имеет значения, – отмахнулась та, не сводя глаз с Клима. – Я все наглядеться на вас не могу. Не каждый день к нам живые писатели приезжают. Вот чудно! И зарабатываете, наверное, прилично?

– Мне пора, – сказал Клим.

Ему было тяжело подниматься по лестнице. Наверное, давал о себе знать груз возросшего самомнения. Зайдя в номер, Клим надолго застрял у зеркала. Он рассматривал себя и гадал, похож он на настоящего писателя или не очень. Потом он выгреб из карманов деньги и пересчитал их. Столь внушительную сумму ему еще никогда не приходилось держать в руках. «А что, – подумал он, – не вернуться ли в институт и не сунуть ли эти деньги преподу, пусть подавится!»

Но мысли об институте вдруг навеяли на Клима непроглядную тоску. Он вспомнил общагу, конспекты, учебники и хроническую пустоту в карманах. Здесь было куда интереснее, и будущее казалось заманчивым, ослепляющим и непредсказуемым. Клим еще раз посмотрел на себя в зеркало, напустил на лоб челку и сел за работу. На этот раз ему предстояло преобразовать в рукопись обе стороны кассеты, что составляло девяносто минут непрекращающейся, местами совершенно бессмысленной болтовни, напоминающей митинг больных в психушке. В сюжетную канву гармонично вплелись новые герои – Отвертка, Башмак и Окурок. Клим пребывал в творческом экстазе до четырех часов утра, отвлекшись от работы всего дважды, когда позвонила Таня и пожелала ему спокойной ночи и когда у памятника снова материализовались его литературные герои и стали хором звать Клима опохмелиться.

Утром ему позвонил сам Иван Михалыч.

– Подготовил очередной кусок? – спросил он, даже не поздоровавшись.

Клима задело, что в интонации редактора угадывалось плохо скрытое пренебрежение, и особенно резануло слух слово «кусок».

– Куском называют прапорщика в армии, – ответил Клим, стараясь своим холодным тоном вызвать у редактора уважение к себе. – А я готовлю отрывки из романа.

Климу было интересно, как отреагирует на это Иван Михалыч, и с удовлетворением отметил, что после недолгой паузы редактор сменил тон.

– Ну, ладно, не обижайся, – примирительно сказал он. – Понимаешь, у нас тут запарка. Мы отпечатали еще одну тысячу, и надо срочно засылать в набор продолжение. Это первое. И второе: приехал человек из областного книжного издательства. Хочет с тобой поговорить насчет книги. Мой тебе совет: соглашайся на любые его условия, потому как такого шанса у тебя больше не будет.

«Ого! – подумал Клим. – Мою книгу хотят издать!» Он опустил трубку, подпрыгнул до потолка и, подбоченившись, застыл у зеркала.

– Значить, так! – сказал он своему отражению. – Книгой меня уже не удивишь. У меня их столько, что на книжной полке не умещаются. Но так и быть. Я позволяю вам напечатать мое произведение. Но с одним условием: роман должен быть отпечатан на качественной туалетной бумаге, чтобы моим читателям было комфортно!

От этих слов ему самому вдруг стало неуютно, и Клим даже выглянул в гостиничный коридор, желая убедиться, что его никто не подслушивал.

В фойе Клим надолго увяз в пикете из обслуживающего персонала. Уборщицы, прачки, электрики и сантехники во главе с администраторшей преградили ему путь и стали наперебой задавать вопросы, касающиеся преимущественно личной жизни и сумм авторского вознаграждения. Клим с удовольствием принялся рассказывать о своих великих предках – писателях, художниках и графах, которые все как один померли на далекой чужбине в эмиграции; с этой темы плавно перешел на себя и подробно остановился на теории человеческих параллелей. Общение с читателями затянулось, и, когда пришло время раздавать автографы, в фойе неожиданно вошел Иван Михалыч.

– Господин Нелипов! – сказал он, как-то странно улыбаясь, будто съел что-то ужасно кислое. – Вас ждут!

– Увы, увы! – с сожалением сказал Клим своим поклонникам, отодвигая от себя пачку газет. – Как-нибудь в следующий раз.

По пути в редакцию Иван Михалыч отчитал гения, как мальчишку.

– Тебя уже второй час ждет человек, специально приехавший из области! Совесть иметь надо!

Человек из области оказался маленьким и подвижным лысым коротышкой. Гость расхаживал по кабинету, едва ли не по локти засунув руки в карманы широких брюк, и при этом поглядывал на Клима то правым глазом, то левым, но ни разу не взглянул обоими.

– Очень симпатичный молодой человек, – приговаривал коротышка таким тоном, будто слово «симпатичный» употреблялось им в крайне отрицательном значении. – Весьма симпатичный…

Обойдя Клима несколько раз по круговой орбите, коротышка наконец шагнул к нему и протянул короткую волосатую руку.

– Очень приятно, очень приятно, – скороговоркой произнес он и дальше стал шпарить без остановки, на одном дыхании: – Это очень выгодно для вас, надо подписать сейчас сразу все, смешно упускать такой шанс, мы все обставим лучшим образом, можно сказать, я вам просто так подарю пять тысяч рублей, и от вас больше ничего не требуется, только подписать договор, одна подпись, и все, это чистой воды формальность…

Клим не поспевал за ходом мысли гостя, но Иван Михалыч уже усадил его за стол и сунул ручку, отчаянно и часто подмаргивая. Коротышка придвинул Климу лист бумаги и, накрыв его большую часть растопыренной ладонью, ткнул коротким толстым пальцем в нижнюю строку.

– Вот здесь распишись, и я сразу, сразу даю пять тысяч рублей! Давай, давай, быстрее!

– Подписывай, не робей, – с другой стороны наседал Иван Михалыч.

Клим прицелился аккурат под толстый палец гостя и расписался.

– Умница, умница, – похвалил гость, немедленно смахивая договор со стола.

– А почитать его можно? – спросил Клим.

– Да что там читать! – отмахнулся коротышка. – Обыкновенный договор о том, что ты разрешаешь мне издать твой роман отдельной книгой за пять тысяч рублей. Ты ведь разрешаешь, правда? Ты же не дурак? Нет, не дурак, у тебя умное лицо. Вот, бери деньги и радуйся. Здесь четыре с половиной, пятьсот я тебе потом дам, у меня с собой почему-то не оказалось…

Клим взял деньги, повертел их в руке, будто не верил, что они настоящие.

– Прячь, прячь быстрее, пока я не отобрал! – захихикал коротышка.

Он и Иван Михалыч звонко ударили по рукам. Коротышка сгреб со стола рукопись Клима и сунул ее в целлулоидную папку.

– Эх, – вздохнул он. – Кота в мешке беру! Не читая беру! А отдаю конкретные деньги!

– А здесь всего три тысячи, – сказал Клим, пересчитав купюры.

– Правда? – вскинул брови коротышка. – Не может быть. Ты, наверное, ошибся.

– Нет, не ошибся, пересчитайте сами.

– Да ладно тебе! – махнул рукой Иван Михалыч. – Из-за какой-то мелочи…

– Да отдам я тебе твои две тысячи! – убедительно заговорил коротышка и часто заморгал своими честными глазами, обрамленными пушистыми ресницами. – Ты что, мне не веришь? Чуть попозже отдам!

Иван Михалыч покачал головой.

– Неблагодарная молодежь пошла! – сказал он. – Если бы я в твои годы смог издать книгу, то был бы самым счастливым человеком на свете. Для меня газетная публикация была пределом мечтаний. Радуйся, молодой человек, что вообще нашелся издатель для твоего г… – Редактор осекся, с его языка едва не сорвалось какое-то нехорошее слово, но он быстро поправился: – Для твоего гениального произведения.

Клим встал со стула и стал запихивать пачку денег в задний карман джинсов. Но там уже почти не осталось свободного места. Джинсы натянулись на ягодицах, как паруса при сильном ветре.

В коридоре его ждала Таня.

– Здравствуйте, Клим! – воскликнула она, и в ее глазах заблестела неподдельная радость. – Как у вас дела? Как самочувствие?

Она опять обращалась к нему на «вы», но Клим почему-то не стал ее поправлять.

– Подписал договор на очередную книгу, – небрежно обронил он и направился к выходу.

– А я хотела пригласить вас к себе на обед, – торопливо предложила Таня.

Клим повернулся в дверях и с сожалением развел руками:

– Не могу. У меня сейчас важное мероприятие.

Блеск в глазах Тани стал затухать.

– А хотите, покатаемся на лодке? – тише добавила она.

– Эх, Танюша, – произнес Клим и вздохнул. – Если бы ты знала, как мне хочется все бросить, забраться в какие-нибудь лесные дебри и просто наслаждаться природой!

– Ну так, – осторожно сказала Таня, – давайте так и сделаем…

– Нет! – покрутил головой Клим и стал серьезным. – Я уже давно не принадлежу себе. Я – достояние нации, и сколько мне отпущено богом, столько буду служить народу.

Он вернулся в фойе гостиницы, где продолжил прерванное общение с читателями. Общение сводилось в основном к тому, что Клим подписывал газеты работникам гостиницы и их многочисленным родственникам и друзьям. Когда количество подписанных газет перевалило за второй десяток, у Клима начисто иссякла фантазия, и тогда он стал циклично повторяться, желая всем без разбору «неувядания», «счастливой старости», «успехов в работе» и «кучу детишек». Ни работников гостиницы, ни тем более Клима вовсе не беспокоило, что пожелание иметь кучу детишек выпало девяностолетней бабушке электрика, а счастливой старости – невестке уборщицы, которой только что исполнилось девятнадцать. Все остались довольны, особенно Клим, который вволю полакомился упоительной славой.

Глава 10

Внезапно фойе словно туча накрыла. Администратор, которая до этого без умолку щебетала о редкостном литературном даровании Клима, замолчала и скрылась за своей стойкой. Сантехник, прихватив подписанную кипу газет, быстро зашел в свою каморку, заставленную, словно минами, вантузами, и заперся в ней на ключ. Остальные притихли и расступились. К столу, за которым работал Клим, подошел Кабан. Надбровные дуги нависали над его лицом, как снежные карнизы на крышах. Тяжелый подбородок был щедро усеян щетиной, которая, казалось, растет прямо на глазах и с треском. Опущенный коромыслом рот презрительно скривился. Кабан опустил тяжелую крабовидную руку на стопку газет, смял верхнюю и швырнул ее Климу в лицо.

– И мне тоже подпиши. «Дорогому Грише…» Пиши-пиши!

Клим написал на мятой газете: «Дорогому Грише желаю творческих успехов!»

– Так ты у нас, оказывается, писатель, – сказал Кабан, наблюдая за тем, как Клим старательно выводит автограф. – А говорил, что нефтяник.

– Одно другому не мешает, – ответил Клим и покосился на окно. У входа в гостиницу разминала кулаки свита Кабана – милые, родные, до боли знакомые герои нашумевшего романа Клима. «Вот как бывает, – подумал Клим. – На бумаге они послушные, делают, что я захочу. А сейчас почувствовали свободу, машут руками, как мельницы».

– Достаточно, – сказал Кабан, вырвал из-под руки Клима газету и затолкал ее в карман широких спортивных брюк. – Пошли, сейчас мы тебя колбасить будем. Много раз откладывали, больше нельзя.

Клим глянул на почитателей своего таланта в надежде, что кто-нибудь заступится и не позволит загубить молодое дарование, но работники гостиницы очень хорошо знали крутой нрав и беспредельную тупость Кабана и справедливо посчитали, что Нелипов, если останется жив, уедет, а им здесь торчать до конца дней своих.

– Может, лучше поднимемся ко мне? – предложил Клим и пошевелил сухим языком во рту. Ему очень хотелось пить.

– А не боишься, что я тебя из окна выкину? – спросил Кабан.

Клим боялся, но выходить к своим героям боялся еще больше. Он рассчитывал на то, что если оторвет Кабана от его своры, то вожак уже не будет столь опасным и агрессивным.

– Чем угощать будешь? – спросил Кабан, падая на кровать Клима и сладко вытягивая ноги в пыльных резиновых в сапогах.

Клим лихорадочно думал, как бы откупиться от Кабана и в то же время не потерять с ним приятельских отношений. Позволяя Климу сидеть с ним за одним столом в «Алике», Кабан тем самым подпускал его к непрекращающемуся источнику словесного потока, который потом Клим превращал в свою славу и деньги. Если доступ к этому грязному гейзеру будет перекрыт, то звезда Клима закатится столь же быстро, как и взошла.

– Зачем врал про нефть? – спросил Кабан и качнулся на матраце. Кровать жалобно скрипнула.

– Кто врал? – удивился Клим. – Я врал? А разве кто-то знает точно, что там нет нефти? Разве кто-то пытался бурить?

– Вот ты первый и будешь бурить! – пообещал Кабан. – Но сначала мы тебя отколбасим как следует.

Мысль о предстоящем физическом насилии показалась Климу невыносимой, и в тот момент, когда он был готов отдать все деньги, лишь бы избежать побоев, к нему в голову зарулила спасительная идея.

– А тебе нефть нужна или бабки? – спросил он.

– Я что, пылесос, чтобы нефтью питаться? – зевнул Кабан.

– Тогда я предлагаю тебе стать моим телохранителем, – выдал Клим и сам испугался своей дерзости.

– Что-о-о?? Кем??

Кабан приподнялся и отодвинул шкаф, угол которого мешал ему смотреть на Клима.

– Пятьсот рублей в день! – отступая к окну, добавил Клим. – Выплата каждое утро. Ровно в десять. Минута в минуту.

Кабан уже принял вертикальное положение и задел головой люстру.

– Ты что мне предлагаешь? – утробно зарычал он и сломал стул.

– Защищать меня от твоих товарищей! Пятьсот рублей в день! Каждый день по пятьсот!

Смысл этих слов с большим трудом пробивал себе путь сквозь мощную черепную коробку Кабана в глубь неразвитого мозга. Климу уже некуда было отступать. За окном, завидев его спину, завыли и засвистели литературные герои. Кабан медленно приближался. Он напоминал товарный состав, который хоть и начал тормозить, но все еще двигался вперед по инерции.

– Повтори! – гаркнул он, когда до Клима остался последний шаг.

В этот драматический момент Клим не сплоховал и поступил правильно, множество раз произнеся как молитву фразу «пятьсот рублей». Кабан остановился, обдавая Клима горячим паром. Толпа за окном притихла в ожидании развязки. Кое-кто отошел подальше на тот случай, если Клим вылетит наружу.

Теперь можно было спокойно очертить Кабану круг его обязанностей. Клим делал это медленно, подавая каждое предложение в адаптированном виде и повторяя его по несколько раз, нарочно меняя порядок слов. Кабан начал въезжать в суть дела. Что такое телохранители, он знал, несколько раз видел их в кино. Это были симпатичные парни в черных костюмах, которые крушили все на своем пути, ломали челюсти, отрывали головы, оберегая от неприятностей каких-то задохликов. Выходит, Клим предлагал ему стать таким же парнем? Предложение было не просто выгодным Кабану, оно казалось сказочным, нереальным. Пятьсот рублей в день только за то, что Кабан делал с большим удовольствием совершенно бесплатно? Платить деньги обжоре за то, что он будет каждый день усиленно и вкусно питаться? Выдавать алкашу приличную зарплату за то, что он без просыху квасит с утра до вечера?

Кабан даже рассмеялся от удовольствия. Клим, понимая, что скепсис Кабана еще слишком высок и потому затуманивает и без того туманное его сознание, немедленно отсчитал пятьсот рублей и протянул своему работнику. Кабан взял деньги, повертел их в руках, не в состоянии понять, в чем же здесь подвох.

– Замочить, что ли, кого-то надо? – уточнил он.

Клим аж застонал. За окном тоже усиливалось нервное возбуждение от того, что ситуация вдруг утратила былую динамичность. Литературные герои не могли понять, почему Кабан до сих пор не начал месить Клима, словно тесто.

Клим понял, что сдвинуть ситуацию с мертвой точки может только водка, и пригласил Кабана в «Алик», чтобы отметить контракт. У героев потекли слюнки, когда Клим и Кабан вышли из дверей гостиницы.

– Сейчас мы из тебя драники делать будем! – пообещал тонкий, хилый, едва держащийся на ногах Окурок.

– Хлопцы, пусть он нефть в моем туалете поищет, – предложил Подлый Шакал. – Опустим его туда вниз головой, чтоб ему лучше видно было.

– А мне кажется, надо ему в зад папиросу вставить и выпустить в поле, чтобы метеорит изображал, – высказал идею Стакан.

Кабан все еще не приступил к выполнению своих обязанностей, и Клим ущипнул его за руку.

– Ну что же ты!

Кабан громко икнул, и толпа притихла. Клим почувствовал, что пятьсот рублей, которые он заплатил Кабану, начали работать. Юный гений бесстрашно шел в окружении злых и бессердечных аборигенов.

Глава 11

Наутро Клим понял, что больше пить не может. Ему было так плохо, что он почти целый час ходил по комнате от окна к двери, держась за голову. За творческое вдохновение, которое он получал в «Алике», приходилось расплачиваться здоровьем, которого у Клима было не так много.

Он едва добежал до туалета и, обнимая унитаз, думал о том, что «Алик» рано или поздно сведет его в могилу. Если даже не проломят голову в пьяной драке, то отравление алкогольным суррогатом Климу было гарантировано.

Оказалось, что, ко всему прочему, кафе переставало быть источником информации. Клим ошибался, когда считал, что «Алик» с его завсегдатаями – бездонный колодец литературного материала и что еженощно, вплоть до ритуального прихода опаринских, можно с успехом скачивать бесконечный треп. Расшифровывая с плеера новую запись, Клим не мог не заметить, что его герои начинают повторяться, иногда слово в слово проговаривая старые истории. Хотя мозги Клима работали из рук вон плохо, он пришел к выводу, что пришла пора искать другой колодец.

Кабан, спавший в соседнем номере, выглядел намного более страшным, чем обычно. Он поднялся с кровати в одежде и сапогах и, не открывая глаз, издал глухой рев, словно разбуженный зимой медведь. На его багровом лице отпечаталось то, на чем Кабан спал: кулак, складки подушки и пробка от пивной бутылки. В туалете он долго пил воду из-под крана, потом ходил по комнате, с глухим урчанием почесывая затылок. Чтобы ускорить процесс оживления, Клим дал ему пятьсот рублей за предстоящий рабочий день. Как ни странно, Кабана это не удивило, он прекрасно помнил о своих новых обязанностях и, заталкивая деньги в карман, пробормотал:

– Сейчас кому-нибудь дам в морду. Пальцем покажи, кто не нравится…

Таня, словно прикормленная собачонка, ждала Клима у входа в гостиницу. Первый раз Клим видел ее в голубеньком сарафане и в туфельках и подумал, что с такой милой внешностью ей надо бежать из этого поселка со скоростью пассажирского экспресса.

– Познакомься, это мой телохранитель, – представил он Кабана.

Оказывается, они были знакомы, так как часто встречались в следственном изоляторе, куда Таня приходила за материалом для «Криминальной хроники». Когда они стояли рядом, то смотрелись как динозавр и цветочек.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Таня.

– Разве по моему лицу не видно? – печально ответил Клим. – Дело движется к финишу.

Таня едва справилась с судорогой боли, прошедшей по ее лицу. Она раскрыла пакет, который держала в руках, и вынула из него бутылку с золотистой жидкостью, в которой плавала какая-то гадость, похожая на осьминога.

– Это настойка женьшеня, – сказала Таня. – Моя подруга из Китая привезла. Говорят, очень повышает иммунитет… Это вам. По чайной ложке три раза в день.

– Спасибо, – растроганно произнес Клим, прикладывая прохладную бутылку ко лбу. Он подумал, что надо будет обязательно как-то отблагодарить Таню. Покатать ее на лодке. Или угостить мороженым.

Клим оставил Кабана у входа в редакцию вместе с бутылкой целебной настойки. Иван Михалыч коротал время за компьютерной игрой. На рабочем столе стоял новенький, блестящий ноутбук, по экрану которого носились гоночные машины. Редактор был так увлечен гонками, что не сразу обратил внимание на вошедшего в кабинет Клима.

– А-а, юное дарование! Садись… А я сейчас, секундочку… Мне надо обязательно прийти к финишу в первой тройке, чтобы потом попасть на чемпионат…

Тут одна из гоночных машины с грохотом врезалась в дерево и развалилась на кусочки. Редактор чертыхнулся, выключил ноутбук, опустил никелированную крышку и с любовью погладил ее ладонью.

– Вот, полезную штучку приобрел, – сказал он, убирая ноутбук со стола. – Всю жизнь мечтал, а вот только теперь нашлись деньги.

– Дорого стоит? – спросил Клим. – Наверное, не меньше тысячи долларов?

– Да что ты! – стушевался редактор, и кончик его носа стал стремительно краснеть. – Копейки! Ну, ты очередной отрывок принес? Так давай быстрее! – И ужасно фальшиво пропел: – Наш паровоз вперед летит, и промедление смерти подобно…

Он взял мелко исписанные странички, в уголке первой написал: «Срочно в набор!», надел очки и пробежал взглядом по тексту.

– Ага, ага, – бормотал он, одобрительно кивая, и скользил пальцем по странице сверху вниз. Перевернул вторую, потом третью, и вдруг его палец резко затормозил, будто налетел на какое-то непонятное слово. – Стоп! Так ведь про градусник ты уже писал!

«Заметил, моль нафталиновая!» – с ненавистью подумал Клим и стал путано объяснять, что умышленно сделал повтор, потому как этот прием позволит читателю глубже вникнуть в суть житейских параллелей… Но редактор его прервал.

– В общем, так! – строго сказал он, грозя пальцем. – Ты не халтурь! Я такие вещи не люблю. Дай бог, чтобы у читателя хватило терпения один раз прочитать твою ху… твое художественное произведение, но второй раз он уже точно не потянет. Мы рискуем потерять читательскую аудиторию. Усек? Первый и последний раз!

Он вынул из стола пачку денег, отсчитал одну тысячу четыреста и небрежно кинул Климу, показывая этим жестом свое недовольство. Из кабинета Клим вышел в удрученном состоянии. Таня, которая по своему обыкновению дожидалась его в коридоре, стала о чем-то взволнованно щебетать, но Клим ее не слушал. «Мне бы ее заботы! – подумал он. – Примазалась к моей славе!»

– А почему ты не работаешь? – спросил он ее, не слишком заботясь о том, достаточно ли доброжелательно прозвучал вопрос.

Таня отступила на шаг, захлопала глазами, сразу и безусловно почувствовав себя виноватой, и стала оправдываться:

– Так… так на десять номеров вперед запланирован ваш роман, и Иван Михалыч отправил всех корреспондентов в отпуск.

– Значит, ты в отпуске? Тогда скажи, где в вашем поселке местное население любит собираться?

– Собираться? В каком смысле?

– Ты знаешь, что такое толпа? Шум, гомон, споры-разговоры? Где это можно увидеть?

Вопрос показался Тане забавным, она улыбнулась и весело ответила:

– Наверное, на рынке. С утра там полно народа… – Подумала и добавила: – На автостанции около билетной кассы случается толкотня… Где ж еще? У продмага, когда дешевую муку и макароны привозят.

– Тогда у меня будет к тебе маленькая просьба, – произнес Клим и уже начал было отстегивать от поясного ремня плеер, но вдруг передумал. Таня была слишком умна, чтобы доверить ей такое.

Но девушка уже загорелась желанием выполнить поручение писателя Нелипова, она едва не подпрыгивала от нетерпения.

– Какое? Какое поручение?

– М-м-м… Вот что! Попроси у редактора машину на пару часиков.

Заполучить в свое распоряжение желтый «жигуль» было намного проще, чем отшить Таню, которая слезно предлагала себя в качестве водителя. Но Клим был неумолим и сам сел за руль.

– А она в тебя втюрилась, – заметил Кабан, сидя за заднем сиденье (на переднее он не вмещался). Телохранитель с удовольствием допивал живительную настойку женьшеня и оживал прямо на глазах.

– Тебе показалось, – ответил Клим, глядя в зеркало заднего вида, где в клубах пыли таял тоненький силуэт Тани, очень похожий на разбухший от спирта корень, который Кабан пытался вытряхнуть из опорожненной бутылки.

– А она баба упрямая. Сколько мужиков пыталось с ней шашни завести – все без толку… Слушай, надо этот пузырь разбить и достать эту дрянь. Ведь если ее пожевать, то сколько еще бухла в горло попадет!

Клим свернул на грунтовую дорогу, а с нее вырулил прямо в степь и поехал по кочкам. У кучи прелых листьев он остановился. Кабана не интересовало, куда и зачем они приехали, он получал удовольствие от чудодейственной настойки.

– Ну-ка, закинь его в багажник! – сказал Клим, раскопав мешок с яблоками.

Таня оказалась права, на рынке было полно люду. Самая толкотня происходила на мясных рядах. Охранник в грязной телогрейке, к рукаву которой была пришита старая пионерская эмблема с символом костра, преградил машине путь, но, как только увидел физиономию Кабана, живо отпрыгнул в сторону и радостно поклонился.

– Встанешь вот за этим прилавком, между тетками в фартуках, – сказал Клим, тыча пальцем в стекло, – и будешь продавать яблоки.

– Ты что, охренел? – зарычал Кабан. – Да чтобы я с бабами на рынке торговал…

– Всего полтора часа. За это я тебе еще двести рублей заплачу.

– Триста, – потребовал Кабан.

Клим согласился, хотя подумал, что личный телохранитель обходится ему слишком дорого. Он объяснил Кабану, чтобы тот не торговался с покупателями и отдавал яблоки почти задаром. Главное – это незаметно сунуть плеер под прилавок и нажать красную кнопочку. А когда кассета с одной стороны закончится, перевернуть ее и снова нажать кнопку. Это нужно для того, пояснил Клим, чтобы собрать этнографический материал – шутки, анекдоты, сочные ругательства и прочий народный фольклор. Кабан вспомнил свой любимый фильм «Кавказская пленница», где Шурик тоже собирал фольклор, и окончательно согласился.

Убедившись, что Кабан благополучно потеснил торговок мясом и вывалил между свинячьих голов и копыт полугнилые яблоки, Клим поехал на другой конец рынка, где торговали радиотоварами. Там он купил дешевый китайский диктофон, пару кассет и комплект батареек. Очередь у кассы автостанции была не слишком длинной, зато шумной и скандальной, потому как время от времени к окошку, расталкивая старух, протискивался какой-нибудь бессовестный гражданин. Клим включил диктофон и встал в конец очереди. Дойдя до окошка, Клим вышел из очереди и снова встал в ее конец. Так он сделал раз десять или даже пятнадцать и за это время придумал новых героев – Чемодана, Сумку и Свинью В Мешке. Похождения новых героев настолько завладели фантазией Клима, что он не заметил, как странно смотрят на него люди, как они перешептываются, показывая на него, и крутят пальцем у виска.

Глава 12

Чтобы переписать на бумагу две кассеты, Климу пришлось просидеть за столом до позднего вечера. Испачкав словами кучу бумаги, он почувствовал себя так, словно разгружал вагон с углем. Правая рука отсыхала. Пальцы не слушались. Зато были готовы два отрывка с целой галереей новых героев. Помимо Чемодана и Свиньи В Мешке, в романе стали фигурировать Гнилое Яблоко, Грудинка и Окорок. К Климу зашел Кабан и напомнил, что пора собираться в «Алик», но Клим отказался и отпустил телохранителя до утра. Сам устроился в кровати и стал смотреть телевизор. Прыгая с канала на канал, он случайно наткнулся на какую-то женскую программу, темой которой было «Как охмурить мужчину», и главным консультантом была известная писательница Элеонора Фу. Раньше Клим ни за какие деньги не стал бы смотреть подобное, но сейчас он вдруг почувствовал, как зарождается и трепещет в его душе неизведанное еще чувство ревности и зависти. Он сделал звук погромче и до конца передачи не отрывал взгляда от тучной фигуры именитой писательницы.

Элеонора Фу сидела на двух стульях сразу, накрывая их собой, словно наседка яйца, и все время, как белочка, поедала орешки, которые лежали перед ней в хрустальной розетке. У нее был необыкновенно тоненький для ее габаритов голосок; трещала она без умолку, не давая ведущей слова вставить, и всем подряд раздавала советы, как раз и навсегда приручить к себе мужчину. Литераторша объясняла наивным зрителям, что мужчины – это однотипные, примитивные существа, поступками которых руководят лишь элементарные животные инстинкты. Держалась Элеонора Фу очень уверенно, и если в зале подавал голос какой-нибудь оппонент, она с ходу затыкала ему рот своим авторитетным мнением.

Эта могучая женщина очень впечатлила Клима. Во-первых, она слегка напоминала ему милиционерскую жену, что вызывало у него томительные воспоминания. А во-вторых, она была писательницей, знаменитой писательницей, основательно и тяжело восседавшей на вершине той профессиональной иерархии, по которой Клим только-только начал взбираться. «Вот это да! – с завистью думал Клим. – Какая силища! Какая масса! Все ее слушают, все ее почитают! Какие, должно быть, строгие и умные фразы в ее книгах! Сколько философии и жизненного опыта аккумулировано в них! Как долго, должно быть, она училась этому великому искусству – писать романы!»

Клим изо всех сил принялся изгонять робость из своей души, отчаянно убеждая себя в том, что он тоже писатель и взрастает на том же поле, где когда-то выросла и поднялась над народами замечательная Элеонора Фу. Уснул он в тот момент, когда это убеждение начало прочно обосновываться в его голове, и приснилось ему, как звездная писательница ведет его за руку на высокую гору по узкому живому коридору и им рукоплещут Толстой, Чехов, Бунин, Гоголь, Тургенев, Достоевский и другие бородатые и бритые мужи, ни лиц, ни фамилий которых Клим не знал.

Проснулся Клим с гордым осознанием своей причастности к некоему могущественному обществу избранных. Сон не выходил из его головы. Ему казалось, что он до сих пор чувствует теплую и мягкую ладонь Элеоноры Фу, которая вела его по склону вверх. Именно этот склон более всего запал в душу Климу. «Это была моя жизнь, – думал он, сосредоточенно полируя щеткой зубы. – И я должен выбрать, куда идти. Вверх или вниз…» Клим настолько погрузился в размышления о направлении движения, что невольно стал двигать щетку вверх-вниз. Конечно, вверх, к сияющей вершине славы! Туда, где восседает маститая писательница, знающая ответ на любой, самый животрепещущий вопрос жизни.

Кабана в своем номере не было, дежурная по этажу сообщила, что он вообще не ночевал. «Буду штрафовать!» – решил Клим и, едва переступив порог гостиницы, налетел на поцелуй Тани.

– В областном издательстве вышла ваша книжка! – радостно сообщила она. – В редакцию привезли несколько экземпляров! Как я мечтаю, чтобы вы мне ее подписали! Михалыч говорит, что успех необыкновенный. Весь тираж уже разошелся!

Она едва поспевала за Климом, в необыкновенном возбуждении пересказывая ему в мельчайших деталях хронологию сегодняшнего замечательного утра. Клим тоже был взволнован, первая книга на шаг приближала его к сияющей вершине. Она стала пропуском на гору славы, мандатом писательской квалификации. Но он старался не выказывать своего восторга, ибо маститому писателю претит ликовать от такого рутинного пустяка, как выход в свет очередного литературного шедевра.

– Привет живому классику! – поздоровался Иван Михалыч, когда Клим в сопровождении Тани вошел в кабинет.

Редактор не стал по своему обыкновению выходить из-за стола с протянутой рукой. Вместо этого Иван Михалыч поднес к своему лицу маленький, изящный, никелированный фотоаппарат и предупредил:

– Замрите! Сейчас будет фокус-покус.

Беззвучно сработала фотовспышка. Ослепленные, Клим и Таня еще некоторое время неподвижно стояли в дверях.

– А теперь делаем вот что, – с таинственным видом произнес редактор, соединяя фотоаппарат с ноутбуком тоненьким проводочком и щелкая по клавиатуре. – Раз, два, три… Клим на экране замри!

Он развернул ноутбук, и Клим увидел на мониторе цветную фотографию: в дверном проеме стоит он с раскрытым ртом и необыкновенно глупым лицом, а из-за его спины выглядывает Таня.

– Здорово, правда? – Редактор потребовал оценить фокус. – Две секунды – и готово. Не надо ни пленки, ни фотобумаги. – Он бережно взял в руки фотоаппарат и стал любоваться им. – Цифровой! Последнее слово науки и техники. Давно мечтал купить себе такой.

– Дорого стоит? – поинтересовался Клим, но редактор вроде как вопроса не услышал.

– А теперь с фотографией можно делать разные смешные штучки, – продолжал он и стал крутить шарик на панели ноутбука. – Можно, например, сделать тебя негром… Или вот так изменить фейс…

Иван Михалыч несколько раз ткнул пальцем в клавиатуру, и вдруг с лицом Клима на фотографии стало происходить что-то ужасное: оно начало медленно вытягиваться вперед, будто нос и губы оказались захваченными могучим пылесосом, затем стал деформироваться череп, будто он был вылеплен из теста, и в конце концов Клим превратился в какого-то омерзительного монстра, напоминающего гибрида человека и слона.

– Правда смешно? – весело спросил редактор.

– А можно книжку свою посмотреть? – спросил Клим.

– А разве я тебе ее еще не показывал? – удивился редактор, с заметным сожалением отрываясь от ноутбука. – Сейчас, сейчас…

Он выдвинул ящик стола и стал копаться в бумагах.

– Все раздал, – бормотал он. – Прямо с руками отрывали… Ага, вот! Последний экземпляр!

Он отряхнул от сахарных крошек брошюру в темно-синем картонном переплете и кинул на стол. Клим взял ее, изо всех сдерживая проявление эмоций. На лицевой стороне обложки крупно было написано: «Клим Нелипов. Градусник. Роман». На тыльной была помещена краткая биография: «Необыкновенно талантливый писатель Клим Нелипов обладает поистине божественным даром. Однажды он гулял по лесу, и в него попала молния. Трое суток пролежал молодой гений без сознания, а когда очнулся, то почувствовал неудержимые позывы к литературному труду…» «Неудержимые позывы к мочеиспусканию», – по-своему переиначил строку из биографии Клим и еще подумал, что следующий роман надо будет назвать по-другому, чтобы сразу чувствовалась крепкая рука мастера. Ему остро захотелось узнать, какие заголовки придумывает для своих романов Элеонора Фу.

– И как ты это делаешь? – произнес Иван Михалыч, любовно сдувая с фотоаппарата невидимую пыль и пряча его в футляр. – Может, и мне начать такие романы писать? Кстати, очередной отрывок принес?

– Не один, а сразу два, – похвастал Клим.

Пока редактор просматривал рукопись, Клим взял ручку и в задумчивости склонился над своей книжкой. Ему хотелось написать Тане какие-то особые слова, потому что пожелания счастливой старости и кучи детишек как-то не очень ей подходили. Он написал «Таня» и поставил три восклицательных знака. Девушка затаила дыхание в напряженном ожидании.

– Нормально, – сказал редактор, подписывая рукопись в набор. – Мне думается, эта часть особенно понравится женщинам. Они любят разговоры о тряпках, подлых мужьях и косметике. Да, Танюша?

– Не обязательно, – ответила девушка.

– А раз не обязательно, тогда все по рабочим местам! – скомандовал Иван Михалыч, придвигая к себе ноутбук с фотографией слоночеловека.

– А вы не хотите заплатить мне за новые отрывки? – напомнил Клим.

– Рад бы, – с чувством произнес редактор. – Но пока денег нет. Вот когда отпечатаем, тогда и заплачу.

Клим так и не придумал пожелания Тане и вручил ей книжку с лаконично-кричащей надписью: «Тане!!! От автора!!!»

– По случаю выхода вашей книги, – сказала девушка, когда они вышли на улицу, – приглашаю вас к себе на обед.

Она уже столько раз приглашала его на обед, что отказываться было уже неприлично, хотя это мероприятие по-прежнему навевало на Клима тоску. Его значительно больше привлекал обед у милицейской жены, к сожалению, туда его никто не приглашал. Клим был не прочь также оказаться в окружении своих поклонников и там подписывать свои книжки, но у него не осталось ни одного экземпляра. Тут он увидел пристроившегося на лавочке в тени акации Кабана и очень обрадовался.

– Я сбился с ног, разыскивая тебя! – строго объявил ему Клим.

– Виноват, – проворчал Кабан, посасывая из бутылки пиво. – Мы вчера опаринских колбасили.

Не пытаясь найти следственно-причинную связь между долгим отсутствием Кабана и вчерашним колбасением опаринских, Клим сказал:

– Нас пригласили на обед. По случаю выхода в свет моего нового романа.

Кабан равнодушно пожал плечами и поставил пустую бутылку между ног. Его мало интересовало, куда его пригласили и по случаю чего.

– Деньги давай, – потребовал он.

Вряд ли Таня была очень рада видеть у себя Кабана, но виду она не подавала и активно рассаживала гостей за круглым дубовым столом. Жила она в старом, но еще крепком доме вдвоем с сестрой, которую по случаю мероприятия выпроводила гулять. Книжку Клима она положила посреди стола, в окружении тарелок с колбасной нарезкой, красной икрой, карбонатом и прочими деликатесами.

– У меня сегодня получка, – объяснила Таня, накрывая колени Клима крахмальной салфеткой. – Решила устроить настоящий пир. Один раз живем.

Кабан согласился с этим утверждением и потянулся за водкой. Таня не садилась, кружилась как метеор вокруг стола, кидая влюбленные взгляды на Клима, и бесцельно переставляла бокалы и тарелки.

– Это холодец. Это рыбное заливное, – рекламировала она Климу закуски. – Это язык с хреном…

Кабан принимал рекламу в свой адрес, кивал и ни в чем себе не отказывал.

– По такому случаю я выпью водки, – решилась Таня. – И скажу тост! Я хочу сказать, что всю прелесть жизни, ее пронзительное богатство можно почувствовать, наверное, только тогда, когда не беспокоишься о завтрашнем дне…

Клим смотрел на то, как она старается ради него, как дерзко блестят ее глаза, как она украдкой поглядывает на часы и на Кабана, и подумал, что в сценарии торжества, который девушка загодя подготовила, наверняка заложено нечто неожиданное, трогательно-шокирующее, какая-то изюминка, вокруг которой крутятся и стол, и закуски, и отчаянная возбужденность Тани. Впрочем, узнать, что это за изюминка, Климу так и не представилась возможность. В комнату неожиданно вошел Иван Михалыч.

– Вот они где! – сказал он, вовсе не стараясь скрыть обиду на то, что его не пригласили, и с трудом отвел взгляд от закусок. – А я по всему поселку галопом…

Огонь в глазах Тани неудержимо затухал, будто его заливали водой. Должно быть, сценарий рассыпался со всех сторон.

– Присаживайтесь, – не слишком настойчиво предложила она редактору, но тот замахал руками, а потом все же взял со стола и затолкал в рот несколько кружочков копченой колбасы.

– Клима срочно ждет глава администрации района! – торжественно объявил Иван Михалыч, активно работая челюстями, и прицелился на бутерброд с красной икрой. – Будет вручать ценный подарок.

Клим нерешительно поднялся из-за стола, еще не совсем представляя, что от него требуется, но почему-то испугавшись слов «глава администрации». Кабан, допив очередной стакан водки, вложил в рот печеное куриное крылышко и кивнул:

– Иди! – великодушно разрешил он. – А я буду тут за тебя отдуваться.

Таня даже выпить за свой тост не успела. Она поставила рюмку на стол, немного пролив на скатерть.

– А вы… вы еще вернетесь? – спросила она.

Клим пожал плечами. Иван Михалыч выстрелил рукой в сторону стола, словно хамелеон языком, и схватил несколько ломтиков буженины.

– На дорожку, – объяснил он, заворачивая буженину в салфетку и заталкивая в карман пиджака.

– Обязательно возвращайтесь, – сказала Таня Климу, проводив его до калитки. – Я буду ждать…

У нее глаза были как у обиженного ребенка.

Глава 13

Невысокий подвижный человечек в сером, как сельская дорога, костюме, на котором отутюженных складок было вдвое больше, чем полагалось, представился Климу главой администрации района, долго и с чувством пожимал и тряс ему руку, заглядывал в глаза и хихикал.

– Взращенный в нашем поселке, – торжественно приговаривал он. – Плоть от плоти нашего народа…

Клим хотел возразить и сказать, что родился вовсе не здесь, а во Франции, в старинном родовом поместье графа Нелипова, но в последний момент подумал, что скромность непременно украсит его как маститого писателя. Редактор топтался за спиной Клима, завидуя молодому человеку и подыскивая удобный момент, чтобы попасть в лучезарное сияние его славы и популярности.

– Наша редакция, Порфирий Федорович, провела колоссальную работу по созданию собственных литературных кадров, – бормотал он, но глава его не слушал, тряс Климу руку и повторял:

– Плоть от плоти… На нашей благодатной почве… Какая молодость! Какой задор! А!

– А вот этот авторский экземпляр, Порфирий Федорович, Клим презентует вам, – сказал редактор и, подойдя к столу (почему-то на цыпочках), воровато, словно взятку, положил книжку.

– Орлиный взгляд! Волевой подбородок! – продолжал любоваться Климом глава администрации. – Наша юная поросль…

– Орлиный взгляд у меня от деда по материнской линии, – пояснил Клим. – Он у меня был чеченцем. Одним ударом сабли двух быков, как колбасу, перерубал. Идет, бывало, по деревне. Чуть не понравится кто-то – сразу быка или корову пополам. За месяц всю живность в районе извел, зато вышли на первое место по заготовке мяса. Правда, односельчане потом догадались затаскивать своих буренок на крыши домов.

Похлопывая Клима по плечу, глава обернулся и назидательно посмотрел на редактора, мол, учись, Михалыч, как жить надо. Он подтянул повыше мешковатые штаны, которые и без того были короткими и не закрывали щиколоток, взял книжку, раскрыл титульный лист и, держа авторский экземпляр в вытянутой руке, подальше от глаз, вслух прочитал:

– «Многоуважаемому главе администрации Порфирию Федоровичу Венькину от Клима Нелипова с чувством глубокой благодарности за ту колоссальную помощь в создании моей книги, которую оказала редакция газеты «Сельская новь» и лично Иван Михалыч Криворучко со своей неутомимой энергией, направленной на всемерное развитие поселка». Замечательно! Замечательно! «Лампочка». «Роман». «Клим Нелипов». Про электриков роман? Ух, за душу берет! – Он скрутил книжку в бараний рог и сделал пальцем по страницам: тррррык! – Значит, теперь у нас в поселке будет свой писатель. Очень хорошо. Превосходно. Только надо подниматься выше. Охватывать глубинные, понимаешь, пласты нашей работы. Например, написать роман о жизни и деятельности главы администрации.

– Эта тема уже стоит в нашем плане, – немедленно отозвался из-за спины Клима редактор. – Первым пунктом.

– Молодец! Стараешься, Михалыч! – похвалил глава и вручил Климу коробочку. Клим открыл ее. Там был набор матрешек от мала до велика, с широко расставленными и узкими, как у монголов, глазами.

Глава прокомментировал ценный подарок:

– Расставишь их всех на своем столе по рангу, снимешь верхние части, а нижние заполнишь водочкой. И начнешь с самой маленькой… Культура должна быть во всем, так ведь?

– Безусловно, – поторопился с ответом редактор, хотя вопрос был адресован Климу. – Наша редакция в этом плане ведет активную работу…

– Неплохой кабинетик, – похвалил Клим, прогуливаясь вдоль полированного стола. – Но лично я предпочитаю работать в маленькой комнатушке и обязательно перед зеркалом. Зеркало помогает мне точно обрисовать выражение на лицах моих героев… А молодая секретарша у вас есть? А личные апартаменты? У руководителей обязательно должны быть потайные комнатки, в которых они уединяются в обеденный перерыв.

Редактор стыдливо захихикал от таких нескромных речей и стал пунцовым. Но главе администрации, кажется, понравился ход мыслей молодого дарования. Он виновато улыбнулся, развел руками, отчего из-под обшлагов рукавов выглянули несвежие, покрытые катышками манжеты рубашки.

– Увы, пока нет ни личных апартаментов, ни молодой секретарши. Но этот вопрос находится в состоянии проработки.

Редактор, в одночасье уразумев, что здорово отстал от жизни и насущных потребностей своего прямого начальника, тут же попытался исправиться.

– Я предлагаю оборудовать, так сказать, ваши личные апартаменты в помещении нашей редакции, – пошлым шепотом произнес он, озираясь на входную дверь. – А в качестве секретарши вполне сгодится моя журналистка Таня Степанова. – И, задыхаясь от волнения, дрожащим голосом добавил: – Очень, очень милая девушка.

Лицо главы стало серьезным. Он задумался, но ненадолго, вскинул указательный палец и многозначительно произнес:

– Да. Да. Мы обязательно вернемся к этому вопросу.

Клим понял, что старое поколение надо учить и учить жизни, и с полным на то основанием сел в кресло главы.

– И еще вам не хватает бара, – назидательно сказал он, кружась на шарнирах из стороны в сторону.

– Ты записывай, записывай, Михалыч, нечего на память надеяться! – упрекнул редактора глава.

Клим обвел кабинет взглядом и увидел его таким, каким он уже осточертел главе администрации. На него вдруг снизошло озарение. Он взглянул на стоящих перед ним изрядно застиранных жизнью мужчин совсем другими глазами. Кто они такие? Что собой представляют? Два ноля! Михалыч, тот вообще полный ноль, и даже стоит перед главой, как ноль, ссутулившись, склонив голову, напоминая наполовину скрученный коврик для аэробики. А Порфирий Федорович? Подумаешь, глава администрации! Обыкновенный дядька, которому подфартило занять отдельный кабинет. А ведь ничего о жизни не знает! Даже про личные апартаменты не знает! А он, Клим, писатель! Писатель! Штучный, редкий объект. Инженер человеческих душ! Продукт особых усилий матушки-природы. Да после него она, наверное, столетие отдыхать будет, пачками производя вот таких Иван Михалычей и Порфириев Федоровичей.

Клим со скучающим видом посмотрел на два телефонных аппарата, на одном из которых была бирка с грозным предупреждением: «Прямой!! Не трогать!!», и тотчас снял трубку, послушал шорох, чье-то тяжелое дыхание и низкий баритон: «Да-а-а!» Глава с опозданием кинулся к Климу, но тот уже положил трубку на место и стал листать странички перекидного календаря.

– Не стоило этого делать! – со сдержанным беспокойством произнес глава, на всякий случай придавливая трубку ладонью. – Это прямая связь с полпредом президента.

– Ерунда, – успокоил его Клим. – Если будет ругать, то скажете, что это писатель Нелипов входил в образ главы администрации… А хотите, я сам ему это скажу?

– Нет-нет! – крикнул Порфирий Федорович. – Лучше я как-нибудь сам.

Редактор в это время делал вид, что ничего не видит и рассматривает лепные конструкции над карнизом. Глава администрации встал рядом с Климом и стал дышать ему на темечко да еще топтаться и за подлокотник кресла схватился, как за борт спасательной шлюпки. Вне кресла он стал чувствовать себя неуютно, будто его уволили. Клим хоть и понимал, что нехорошо так долго занимать чужое место, но ему слишком понравилось представлять себя руководителем такого масштаба, и он никак не мог заставить себя проявить воспитанность и такт. С этого кресла все виделось иначе, и кабинет вместе со столом, стульями и большим желтым пятном на потолке, и расплывчатые контуры поселка за грязными окнами, и людишки, двигающиеся куда попало, представлялись Климу деталями компьютерной игры. И ему стоило всего лишь взять джойстик, чтобы начать крутить и переставлять весь этот виртуальный мир по своему усмотрению.

– А почему бы вам не организовать встречу читателей со мной? – вдруг сказал Клим и удивился, что такая гениальная идея не взбрела ему в голову раньше.

Глава администрации был перегружен неконтролируемым желанием вернуть себе кресло и потому априори принимал любое предложение молодого дарования.

– Организуем! – с готовностью воскликнул он, нетерпеливо дергая за подлокотник. – Михалыч! Ты почему до сих пор не провел читательскую конференцию по романам нашего литературного самородка?

Редактор, не ожидавший от Клима такого подлого удара, стал оправдываться:

– Этот вопрос, Порфирий Федорович, у нас в плане стоит…

Глава замахал руками:

– Что у тебя там стоит? Ничего у тебя не стоит, причем уже давно! Берись за телефон и собирай читателей в актовом зале. Звони в роддом, в пожарную охрану, в больницу… Чтобы полный зал был! Чтобы аншлаг! Чтобы проходы были забиты, как канализационные трубы!

– И милицию тоже пригласите! – напомнил Клим.

– Правильно говоришь, сынок! И милицию тоже. Не все же им на пьяные хари смотреть! Пусть хоть раз увидят представителя нашего интеллектуального и культурного фонда.

Редактор так расстарался, собирая читателей, что когда Клим из-за кулис вышел на сцену актового зала, то от внезапного страха у него ослабели ноги и стали сами собой складываться в суставах. Действительно, был полный аншлаг, и благодарные читатели стояли даже в проходах. Самое интересное было то, что первые ряды плотно заполняли беременные женщины. Клим и представить не мог, чтобы небольшой поселок вносил столь весомый вклад в процесс воспроизводства населения страны. За мамочками, похожими на воздушные шарики в сарафанах, можно было разглядеть несколько шеренг милиционеров. Между погонами проглядывались оранжевые спецовки рабочих, возможно шпалоукладчиков, да белые халаты медиков. Все остальное пространство было заполнено маргинальными элементами, по-видимому прихваченными милиционерами по пути.

Представил Клима публике сам глава администрации. Зал взорвался овациями, и Клим немедленно принялся душить свою робость. Он решительно шагнул на край сцены, сунул руки в карманы, обвел присутствующих долгим взглядом, после чего изрек нечто глубокомысленное:

– Как вас мало! Но как много мне дано понять и осмыслить…

Зал снова разразился аплодисментами. Особенно старались беременные. Дождавшись тишины, Клим сразу перешел к подробному объяснению концепции параллелизма в своем новом романе, постепенно затрагивая тему своей жизни во французской эмиграции. И это гармоничное единение с залом продолжалось бы неизвестно сколько времени, как если бы вдруг Клим не увидел в третьем ряду репчатое лицо того самого милиционера, в сарае которого было так много навоза. «Значит, сам бог велел», – подумал Клим и резко оборвал рассказ о своих графских корнях. Минута прошла в гнетущей тишине, которую заполнял лишь глава администрации, нервно и с натяжкой покашливая в кулак. Клим наконец прервал молчание и объяснил почитателям своего таланта, что уникальность профессии писателя в том, что творческий процесс продолжается беспрерывно, нескончаемой рекой образов и фразеологизмов. И даже сейчас он испытывает неудержимую потребность записать пришедшие на ум нечаянные мысли, и сделать это надо обязательно, как вовремя уколоться диабетику. И Клим извинился, попросил благодарную публику отпустить его за кулисы на несколько минут, а за это время подготовить вопросы в письменном виде.

Он выбрался из здания администрации с такой ретивостью, будто там была заложена бомба, немедленно остановил первую попавшуюся машину, заплатил водителю за рейс в оба конца и поехал к домику с высоким забором.

Хозяйка высказала традиционное предположение, что сейчас придет муж, но Клим не стал ничего ей объяснять, сократив время свидания до нескольких горячих минут. Эти минуты были настолько плотно заполнены действиями, что футболку Клим заправил в джинсы лишь на пороге здания администрации. Но забежать внутрь он не успел. Его кто-то окликнул.

Глава 14

Обернувшись, Клим увидел пристроившуюся в тени памятника серебристую машину, широкую, с низкой, как у черепахи, посадкой. Рядом с ней стоял крепкий молодой мужчина в белой рубашке с короткими рукавами, черных брюках, отливающих на солнце шелковым блеском, и аспидных остроносых туфлях, чистых, как у манекена с витрины обувного магазина. Мужчина выглядел настолько презентабельно и штучно, что можно было с уверенностью сказать: он никаким краем не относится к местным аборигенам, не состоит с ними в родственных отношениях и даже вряд ли имеет здесь знакомых.

– Вы Клим Нелипов? – уточнил мужчина, и Клим, несмело приближаясь к нему, заметил, что незнакомец смотрит на него с недоумением и разочарованием. Этот взгляд показался Климу оскорбительным, и он подтвердил, добавив в голос льдинки высокомерия:

– Да, я Клим Нелипов.

– Писатель?

– Писатель, писатель, – заверил Клим. – Вы, пожалуйста, побыстрее говорите, а то меня полный зал ждет вместе с главой администрации.

– Подождет, – нахально ответил мужчина. – У меня к вам выгодное предложение. Не хотите сесть в машину?

Климу было страшновато, но он считал, что писателю его уровня нельзя проявлять трусость, и согласился. В машине было сумрачно и прохладно, как в подводной лодке. За рулем сидел водитель в темной рубашке. Он напоминал робота, которого пока еще не загрузили программой, и он был неподвижен и безучастен.

– Я Анджей Артаусов, ведущий специалист по работе с авторами издательства «Престо», – представился незнакомец и сверкнул светлыми, как теннисные мячики, глазами. – Надеюсь, вы слышали о таком? Клим не сразу нашелся, что ответить. О таком издательстве, как и обо всех других, он ничего не слышал, но не мог признаться в этом, чтобы не посрамить свою писательскую осведомленность. В то же время не решился сказать «да», чтобы тем самым не дать мужчине повода слишком задирать нос. Потому Клим ответил уклончиво:

– Видите ли, связями с издательствами занимается мой личный литературный агент. Я стараюсь не отвлекаться от творчества.

– Правильно, – согласился мужчина. – Кесарю – кесарево. И все-таки нелишним будет сообщить вам, что «Престо» – это самое могучее издательство в России. В год мы выпускаем тысячи наименований книг общим тиражом в десятки миллионов экземпляров. Наши книги распространяются по всему миру…

У Клима перехватило дыхание. «Ого, какие колоссы заинтересовались мной!» – подумал он, не без усилия сохраняя на лице выражение скуки. Мужчина выдержал паузу, целясь в Клима игольчатыми зрачками, и продолжил:

– Нас заинтересовало ваше творчество и в частности роман «Градусник». Директор издательства предлагает вам сотрудничать с нами.

– Сотрудничать? – зачем-то повторил Клим, торопливо думая о том, что он, возможно, сорвет с этого холеного специалиста не меньше пяти тысяч рублей.

– Да. Мы предлагаем вам переехать в Москву и заключить с нами долгосрочное соглашение.

– В Москву! – произнес Клим, причем первый слог он выдал с чувством щенячьего восторга, а второй – с деланым разочарованием. – А я думал, что…

– Нет, в Москву, – с сожалением подтвердил мужчина. – Мы снимем и оплатим для вас квартиру, обеспечим подъемными, предоставим в ваше распоряжение автомобиль.

Климу стоило нечеловеческих усилий сдержать рвущийся наружу радостный вопль. Мужчина не сводил взгляда с Клима. В его глазах было что-то змеиное. Клим делал вид, что размышляет. Специалист по работе с авторами улыбался краешком губ и делал руками такие движения, словно намыливал их. Сейчас Клим очень сожалел, что рядом с ним не было Кабана. Запах перегара и несвежего пота, который источал самый агрессивный абориген поселка, действовал на Клима успокаивающе и внушал уверенность в себе.

– И когда мне лучше приехать в Москву? – спросил Клим, цепко удерживая в памяти те деньги, которые ему должен был Иван Михалыч за два последних отрывка.

– Немедленно, – ответил мужчина. – Через два часа я посажу вас на московский поезд.

– Нет, так сразу я не могу, – покрутил головой Клим. – Мне тут задолжали деньги…

– Сколько?

– Две тысячи восемьсот, – честно ответил Клим.

– Долларов или евро?

– Рублей, – ляпнул Клим и с опозданием прикусил язык.

Мужчина чуть помедлил, будто сомневался, правильно ли понял молодого человека, вынул из нагрудного кармана бумажник и, вопросительно глядя на Клима, протянул стодолларовую купюру. Климу почему-то стало неуютно, будто начался дождь, причем какой-то странный дождь… Он взял деньги и только тогда понял, что на него надвигается целая туча, состоящая из таких бумажек, но дойдет ли она до него или прольется над чужой головой, теперь зависело от него самого.

По дороге к Тане Клим раздумывал над тем, надо ли ему прощаться с главой администрации и редактором или же исчезнуть без предупреждения, по-английски. Как отреагирует Иван Михалыч на исчезновение Клима, можно было легко представить. Печаль редактора будет безгранична, потому что продолжения великого романа читатели не увидят, значит, газета опять вернется к прежним скудным тиражам и творческий коллектив в глубоком унынии снова станет писать о заболоченных дорогах, ржавой технике и спившихся агрономах. «Не все коту масленица! – мстительно подумал Клим. – Устроились, понимаешь ли, на моей шее!»

У него голова кружилась от осознания великого перелома, который произошел в его жизни. Приближался его звездный час, и Клим явственно ощущал сближение с ним и впускал в душу предваряющие встречу радостные флюиды. Он вошел в комнату, где еще вкусно пахло закусками, и увидел спящего на диване Кабана. Хозяйка заботливо подложила под его голову подушку да прикрыла ноги плотным пледом, хотя последнее вряд ли было сделано с тем умыслом, чтобы Кабану было теплее; думается, что по другой причине. Стол был сервирован заново, и на нем опять сверкали чистые тарелки да надраенные пастой мельхиоровые вилки. На скрип двери выбежала Таня, все так же наполненная светлой радостью, и все так же на ее лице маячили вездесущие глаза.

– Наконец-то! – прошептала она, уже ничуть не сомневаясь в том, что ее праздник все-таки состоится, но у Клима что-то кольнуло под сердцем, и он пожалел, что с порога не объявил о своем скоропалительном отъезде по неотложным делам в столицу.

– Мне надо срочно ехать в Москву, – произнес он озабоченно, нахмурив отягощенный высокими делами лоб. – Издательство «Престо» замучило своими просьбами. Уже третий год клянчит у меня что-нибудь для издания. Я наконец согласился.

– «Престо»?! – ахнула Таня, прикусила кончик пальчика, тотчас обернулась к книжному шкафу. – Где-то я видела «Престо»… Постойте! Вот эта книга издана в «Престо»… И вот эта… И вот…

Она вынимала из шкафа книги, открывала титульный лист и, словно слепая, гладила пальцем название издательства.

– Ненавижу Москву, – вздохнул Клим, поглядывая на стол и раздумывая, не взять ли с собой чего-нибудь на дорожку. – Как она мне надоела со своими шумными улицами, напыщенной роскошью и огромными магазинами!

– А я никогда не была в Москве, – прошептала Таня, ошеломленная новостью. – Значит, в этом издательстве выйдет ваша книга?

– Увы, увы, – произнес Клим, подошел к дивану и похлопал Кабана по спине. – Машину за мной прислали. У калитки стоит, даже мотор не глушит.

Таня кинулась к окошку, сдвинула пышные ветви фикуса в сторону и прильнула к стеклу. Кабан наконец открыл красные, похожие на мокнущие раны глаза и икнул с тяжелым запахом.

– Не могу вспомнить, – пробормотал он, – ты мне за сегодняшний день заплатил?

– Заплатил, – ответил Клим. – Может быть, тебе еще премию за усердие выдать?

Таня отошла от окна с таким видом, словно ей задали очень трудную задачку, такую трудную, что она не только не может ее решить, но даже условие понять не в силах. Стала было собирать в стопку тарелки, да замерла с ними.

– Что ж, – произнесла она, не поднимая глаз, – вы насовсем?

– Как получится, – пожал плечами Клим.

– Правильно, – непонятно с чем согласилась Таня, наверное, со своими мыслями. – Большому кораблю – большое плавание. Нечего вам в этой дыре делать… Оставить вам свой телефон?

– Конечно! – спохватился Клим. – Я только собирался попросить, а ты меня опередила.

Таня написала на листочке из блокнота несколько цифр, потом задумалась, добавить ли ниже свое имя, но не сделала этого, сложила листок несколько раз и протянула Климу.

– Если будет время, – сказала она, как бы принижая значение своего поступка. – А лучше не забивайте себе голову этой ерундой.

И ушла во вторую комнату, откуда, не выглянув даже, и попрощалась.

Глава 15

Анджей Артаусов, ведущий специалист по работе с авторами, едва не огрел Кабана бейсбольной битой, когда тот пытался забраться в машину вслед за Климом. Клим вовремя заметил приближение беды и закричал, что это его литературный агент, которого он берет с собой в Москву. Артаусов хоть и приостановил движение биты, но не сразу снял ее со своего плеча, потому как не исключал, что ослышался. Ему нелегко было усвоить тот факт, что малоприятная и дурно пахнущая личность с отталкивающей внешностью витает в тонких и хрупких литературных сферах.

– Насчет литературного агента никаких указаний не поступало, – сказал он, но Клим проявил настойчивость, и Кабану позволили забраться в салон машины. Водитель тотчас выключил кондиционер и опустил все стекла, какие только можно было опустить. Тугой сквозняк ввязался в нелегкую схватку с крепким запахом лесного зверя, который источал из себя Кабан. Необычная обстановка подействовала на Кабана как кольцо в ноздрях быка, и он долгое время ничего не говорил и не шевелился, лишь водил из стороны в сторону зрачками, надолго прикипая взглядом то к многочисленным кнопкам на подлокотниках, то к светильникам на потолке.

Контактировать с внешним миром Кабан начал лишь в купе поезда, которое он занял вдвоем с Климом. Клим вовсю наслаждался поездкой и радужными перспективами, пил шампанское из горла и открыто проявлял интерес к проводнице, которая передвигалась по вагону, словно корабельный боцман во время шторма.

– А куда мы едем? – спросил Кабан, глядя, как в окне проносятся поля и реки.

– Опохмеляться в Москву, – ответил Клим, вытирая полотенцем липкий от шампанского подбородок. – Ты когда-нибудь опохмелялся в Москве?

Кабана все вокруг удивляло и забавляло. Ему никогда не приходилось ездить в купейных вагонах, и он едва не выломал дверь, полагая, что она, как всякая нормальная дверь, открывается нараспашку. Особые эмоции вызвал у него санузел. Кабан, не видевший в своей жизни ничего иного, кроме дырки в дощатом полу, пришел в восторг от унитаза. Он долго ломал голову, раздумывая, как лучше над ним пристроиться, но окончательно ему скрутило мозги, когда он узнал, куда потом все из унитаза девается. Клим немного побаивался Москвы, но, глядя на дремучего Кабана, получал некоторое утешение и отвлекался от волнительного ожидания тем, что приобщал своего телохранителя к цивилизованному миру.

Проводница, щадя пассажиров, которые подсаживались на последующих станциях, отводила им места в других купе, где можно было нормально дышать, и Клима с Кабаном до самой Москвы никто не потревожил. Они закусывали ананасом, который Клим купил на какой-то крупной станции, чистили воблу, грызли семечки, лазали по верхним полкам и урывками спали.

Рано утром поезд прибыл на Казанский вокзал, где прямо на платформе их встретил Артаусов. Климу было странно видеть ведущего специалиста здесь, если еще вчера он был в далеком пыльном поселке, где остались Таня с закусками, редактор с редакцией, глава администрации в коротких штанишках и безотказная, как космическая техника, милицейская жена. Можно было подумать, что встречает вовсе не Артаусов, а его двойник, коих по всей стране расставлено множество, всюду, где они нужны.

На литературного агента Артаусов не смотрел принципиально и обращался исключительно к Климу, лишь иной раз морщился, будто кто-то рядом с ним подпортил воздух. Он повел Клима на привокзальную площадь к припаркованной машине, широко и уверенно вышагивая по мягкому заплеванному асфальту, и видно было, что этот город принадлежит ему. Клим, следуя за ним, не успевал любоваться открывшимся ему громадным, шумным и тяжелым нутром столицы; только он начинал смотреть по сторонам, как неминуемо врезался в какого-нибудь встречного и, как гром за молнией, тотчас следовала бесстыдная и ловко составленная матерная тирада. Вскоре Клим понял, что в Москве невозможно одновременно идти и любоваться зодчеством – можно расквасить лицо обо что-нибудь твердое или попасть под машину, которые разъезжали в самых неожиданных местах.

Едва Кабан, бредущий вслед за Климом, вышел на площадь, как его немедленно задержала милиция. Артаусов, вынужденный остановиться, прямо-таки заболел лицом и вымученным голосом сказал Климу, что ну его на хер, этого сального дебила, пусть остается под опекой милиции. Клим не то чтобы прислушивался к голосу совести и страдал чувством ответственности за Кабана, скорее, он действительно нуждался в защитнике, потому как от рождения был физически слаб и более всего на свете боялся побоев. К тому же он с детства мечтал о телохранителе и, заполучив его, дорожил приобретением с отчаянной силой. Поэтому твердо сказал Артаусову, что без литагента шагу не сделает. Но и у милиции появились серьезные планы в отношении Кабана, и его уже повели к бронированному, с решетками, автомобилю, но вмешался Артаусов, и Кабана отпустили.

– Это я запишу на твой счет, – сказал Артаусов Климу, пряча бумажник в карман. – Если не хочешь разориться, то советую тебе прятать своего агента от посторонних глаз. И еще: найти средства, чтобы купить для него приличную одежду. Да и тебе не мешало бы приодеться. Москва все-таки!

Еще час Артаусов возил их по бесконечным улицам, останавливался на светофорах, пересекал перекрестки, сворачивал то в одну сторону, то в другую, и от этого броуновского движения даже у Кабана голова стала заваливаться набок, и ему, как и Климу, нестерпимо захотелось встать на четвереньки. Наконец машина остановилась во дворе, заполненном густой тенью. Артаусов завел гостей в подъезд дома, поднял на лифте на двадцатый этаж и открыл черную стальную дверь.

– Все необходимое для жизни есть, – сказал он Климу, заходя в квартиру. – Ванная, плита, холодильник, продукты. Приводи себя в порядок, и через два часа я жду тебя на собеседование. Вот адрес.

Он кинул на полочку в прихожей визитную карточку и на пороге повторил, что ждет только Клима и никого больше.

– Ты понял, какая житуха начинается! – воскликнул Клим, когда Артаусов ушел. – Двухкомнатная квартира со всеми удобствами в Москве! Диваны, кресла, столы! А как тут чисто, правда? В этой комнате я буду работать и спать. А ты будешь во второй…

Кабан изучал содержимое холодильника. Он нашел в нем водку, выставил ее на стол и приставил к ней с двух боков две чашки.

– Хотел бы я знать, – произнес он, глядя в окно, откуда с головокружительной высоты можно было охватить взглядом пол-Москвы, – чем ты будешь за все это расплачиваться?

– Своим талантом. Видишь, как в Москве ценятся талантливые люди! Меня заметили, оценили и привезли сюда, где я смогу полностью раскрыть свои замечательные способности. Само издательство «Престо» заинтересовалось мной! А это тебе не какая-нибудь там «Сельская новь». Ты благодари судьбу, что встретился со мной. Я помогу тебе выбраться наверх. Человеком станешь!

На лице Кабана не отразилось счастье по поводу такой перспективы. Он наполнил чашки, выпил, а когда Клим отказался, выпил за него.

Вымытый и гладко выбритый, Клим оставил Кабана сторожить квартиру, а сам вышел на улицу, отыскал ближайший магазин одежды, купил черные брюки и белую, как у Артаусова, рубашку. Обновку он надел в примерочной и, любуясь своим отражением в витринах, вышел из магазина. «Сколько раз я смотрел на себя в зеркало, – думал Клим. – Почему никогда не видел, сколько всего замечательного во мне скрыто?»

В кабинет Артаусова он вошел, наполненный тщеславием, как бурдюк водой.

– Ну вот, уже похож на человека, – сказал Артаусов, даже не поднявшись из-за стола, и опустил взгляд, чтобы дочитать какую-то бумагу. Размеры и убранство кабинета поразили Клима, но он виду не подал, сел на стул, закинул ногу за ногу и стал шлепать по столу ладонью.

Это, однако, не привлекло внимание Артаусова. Он продолжал читать, попутно делая какие-то пометки на полях.

– У меня вообще-то мало времени, – заявил Клим, меняя положение ног. – Может, мне прийти позже?

Артаусов поднял голову и с некоторым удивлением посмотрел на Клима. «Может, он забыл, кто я такой?» – подумал Клим и сказал, с усилием выдавливая из себя обиду:

– Вообще-то я рассчитывал, что к моему приходу вы организуете встречу с читателями. Или, на крайний случай, пресс-конференцию. Людям ведь хочется узнать обо мне как можно больше.

Удивление на лице Артаусова никуда не делось. Ведущий специалист отодвинул бумагу, которую читал, поднялся из-за стола и приблизился к Климу.

– Наверное, ты прав, – произнес он. – Московские читатели ничего не знают о тебе… Встань, пожалуйста!

Не ожидая никакого подвоха со стороны Артаусова, Клим поднялся со стула и тотчас получил кулаком в живот. Удар был подлым и внезапным, и Клима так скрутило, словно у него начался приступ неудержимого поноса. Держась за живот, который, как ему казалось, заполнился горящими углями, Клим стал кружиться между Артаусовым и стулом, дожидаясь, когда боль утихнет и снова можно будет дышать.

– Ой-ой-ой, – сдавленно приговаривал он, пытаясь вызвать у Артаусова чувство жалости. Но на лице у ведущего специалиста не было места для сострадания. Артаусов ухмылялся, как крокодил после удачной атаки, и высматривал, куда лучше еще разочек врезать: в солнечное сплетение или по почкам.

– Запомни, ты был дерьмом, дерьмом и останешься! – радостно сообщил он Климу, брызгая слюной. – Ты полный ноль в литературе. Ты дебил от прозы. И ты должен знать, что я об этом знаю. Но вот все остальные пусть думают, что ты гений. А потому забудь про пресс-конференции и встречи с читателями. Храни свое скудоумие в глубокой… В чем «в глубокой»?

– Заднице, – едва отдышавшись, произнес Клим.

– Неправильно. В глубокой тайне, – поправил Артаусов.

Клим опустился на стул и, почувствовав под собой опору, не удержался от того, чтобы возразить:

– Но у меня сотни тысяч читателей. И огромные тиражи, между прочим…

Артаусов, скрипя ботинками, ходил вокруг него, как фашист на допросе партизана.

– Пойми, скотина, просто на редкость удачно для тебя сошлись звезды, – сказал он, поглаживая Клима по голове. – Народ, уставший от сложных и умных книг, возжелал жиденьких и склизких, как манная кашка, текстов. Народ больше не хочет получать умственных запоров, страдая и постигая сложные истины Толстого и Достоевского. Ему нужна слабительная литература: вечером прочитал – хьюись, – и утром все вышло. И чем меньше останется в памяти и в душе, тем лучше, ибо можно снова поглощать литературное дерьмо в неограниченном количестве. И тут на поверхности сточных вод всплыл ты – гений Клим Нелипов! И народ, вкусив твоего чтива, возопил: хотим только его и никого больше! Потому что он простой, доступный, он плоть от плоти народа, он понятен любому кретину, и всякий кретин, читая Нелипова, чувствует себя интеллигентом.

Артаусов перестал брызгать слюной. Кажется, у него во рту пересохло. Он подошел к подоконнику, просунул руку сквозь шторку жалюзи и, будто фокусник, выудил синий пакет с козьим молоком. Наполнил стакан и залпом выпил. На его верхней губе остался белый след, словно тонкая ниточка седых усов. Артаусов потряс пакет, на слух определяя, много ли осталось молока, и со знанием дела заметил:

– Улучшает секреционную деятельность желудка. На шестьдесят четыре процента лучше водки. Не пробовал?

Клим временно не мог думать ни о чем другом, кроме как о пережитом им ударе в живот, и теперь переопределил все ресурсы своего организма на то, чтобы не схлопотать новый удар. Мозг тщательно контролировал каждое его слово и жест, как беспощадный цензор. На вопрос о козьем молоке Клим на всякий случай неопределенно пожал плечами. Он толком не понимал, за что получил в живот, как не мог уяснить, есть ли его вина в том, что читатель неудержимо тупеет. Артаусов продолжал скрипеть ботинками и гонять по кабинету слабый ветерок, пахнущий вкусным одеколоном.

– Итак, – подытожил он, – твоя главная задача – писать так, чтобы читатель к утру забывал, о чем он читал. А сверхзадача – способствовать дальнейшему отупению читателей. И потому в твоих фекальных текстах не должно быть никаких страданий, никаких душевных движений. Ориентируйся только на то, чтобы читатель бессмысленно пожирал твои экскрементные произведения, тупые и простые, как детские рифмованные считалочки. «Я сидел, читал газету. Кто-то выпустил ракету. Раз, два, три! Это, верно, будешь ты!» – вот образец стиля и информационной насыщенности твоих текстов! Ты должен выучить это четверостишие наизусть. И к следующей нашей встрече чтобы от зубов отскакивало! К работе приступить сегодня же! Чрез три дня ты должен показать мне начало нового романа.

– А зачем способствовать отупению читателей? – спросил Клим.

Артаусов резко склонился над его лицом, сузил змеиные глазки и помахал длинным, с распухшими суставами пальцем, похожим на грузинский чурчхел.

– А вот об этом тебе знать пока рано! Не то скоро состаришься и умрешь. Думай о работе. Думай о том, как больше выкакать текстов.

Клим чувствовал себя, как на разгрузке арбузов. Задачи летели в него с нарастающей скоростью, и он не успевал их осмысливать. Клим невольно вспомнил Ивана Михалыча и милицейскую жену, и тотчас в его душе отозвалась ностальгия. В маленьком поселке было так уютно и вольготно! И не надо было никуда спешить… Клим подумал, а не вернуться ли обратно, но Артаусов не дал ему поразмышлять на эту тему, положил перед Климом отпечатанный на принтере договор и велел подписать его без раздумий.

– Я покупаю у тебя все, что ты напишешь в ближайшие полгода, – сказал Артаусов, нацелив перьевую ручку прямо Климу в глаз. – Подписывай скорее, и я сразу дам тебе аванс.

Опасаясь, что может остаться без глаза, Клим взял ручку и склонился над договором. Документ был изложен таким сложным языком, что, даже трижды прочитав его, Клим ни черта не понял. Речь в нем шла о каких-то процентах, роялти, штрафных санкциях и всевозможных правах издательства. Чтобы не показаться Артаусову полным дураком, Клим поинтересовался:

– А какой аванс вы мне дадите?

– Две тысячи, – тотчас ответил Артаусов и небрежно кинул Климу кредитную карточку. – Разумеется, долларов.

У Клима так учащенно забилось сердце, что он испугался, как бы не стала подпрыгивать правая рука. Он немедленно подписал договор, чувствуя, как в голове начинает шуметь. «Вот это да!» – подумал он и склонился над кроссовками, делая вид, что завязывает шнурки. На самом деле он прятал от Артаусова неудержимо растягивающееся от счастья лицо.

– Этой кредитной карточкой ты сможешь расплачиваться в магазинах за продукты, одежду, технику, в общем, за все, что пожелаешь иметь. Я буду регулярно переводить на твой счет деньги. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Главное, работай!

Клим взял кредитку липкой ладонью. Артаусов подвел его к двери и легонько подтолкнул в спину.

– Удачи!

«Я сидел, чинил ракету… – мысленно повторял Клим. – Кто-то навалил в газету… Как же дальше?» Он не помнил, как очутился на улице. В ноздри ворвался удушливый запах автомобильных выхлопов. В глаза нахально заглядывали рекламные щиты. Вокруг было шумно и суетно. На глаза Климу навернулись слезы. Он смотрел на мутные дома, машины и рекламные вывески и думал, что этот город покорился ему и начал платить ему дань за его талант. «Разве я мог мечтать об этом? – думал Клим. – Жизнь так круто изменилась, что меня чуть на части не разорвало!»

Ему неудержимо захотелось опробовать в деле кредитную карточку, и ноги сами собой занесли его в продуктовый супермаркет. Там было такое многообразие продуктов, что Клим ничего не смог выбрать, кроме бутылки водки для Кабана, заточенного в квартире.

– Еще что-нибудь будете брать? – спросила кассирша с добрыми и лукавыми глазками.

– А можно? – спросил Клим.

– Нужно! – рассмеялся благообразный, как Робин Гуд, охранник и подтолкнул к Климу тележку на колесиках.

Клим вернулся в торговый зал и принялся хватать с полок самые яркие упаковки и банки с неизвестным содержимым. Увлекшись, он набрал полную корзину. Какое чудо! С него никто не требовал денег, не надо было судорожно копаться в карманах. Кассирша лишь поиграла его кредитной карточкой и вернула ее – целую и невредимую.

Климу пришлось взять такси. Десять тугих пакетов заполнили заднее сиденье. Клим сел рядом с водителем. Он чувствовал себя необыкновенно хорошо. «Вся моя жизнь до сегодняшнего дня была прожита зря», – подумал он, поглаживая полированную поверхность кредитки.

В магазине электроники он купил себе маленький цифровой диктофон. Потом подумал и купил еще один. По пути ему попался «Макдоналдс», и Клим набрал целый пакет жареной картошки и гамбургеров. Сонный и подпухший Кабан долго перебирал покупки, тупо глядя на пестрые этикетки, и, лишь когда добрался до водки, немного пришел в чувство.

– Вот она, настоящая жизнь! – взволнованно говорил Клим, ходя кругами вокруг стола. – Открывай что нравится, ешь, пей! Ты когда-нибудь видел такое богатство?

– Говно, – сказал Кабан, попробовав средиземноморские каперсы по безумной цене, и сплюнул в окно. Потом он попробовал маринованные мидии в винном соусе, и его чуть не стошнило.

– Ты просто ничего не понимаешь в настоящей еде, – пытался убедить его Клим, гоняя во рту скользкий кусочек вареной виноградной улитки. Он пытался его проглотить, но мылкая субстанция всякий раз выбегала из горла и пряталась где-то под языком. В конце концов спазм так сжал его желудок, что Клим выскочил из-за стола и заперся в туалете. Вскоре туда же стал ломиться Кабан, уговаривая Клима выйти как можно быстрее.

Поужинали они водкой с черным бородинским хлебом.

– Пора за работу, – сказал Клим, когда почувствовал, что его начинает развозить, как снеговика на весеннем солнышке.

Продавцы одежного магазина узнали Клима, который купил у них сегодня утром обновку, но улыбаться ему не стали, ибо их сильно смутил Кабан. Перешептываясь и стараясь не выходить без острой надобности из-за прилавка, они пристально наблюдали за тем, как Клим подбирает для своего товарища одежду, прикладывает к его засаленной груди рубашки разных фасонов и цветов и любуется прищуренным глазом, как если бы выбирал обои для туалетной комнаты. Испугавшись, что этот процесс может безнадежно испортить товар, в торговый зал рискнул выйти самый плечистый и отважный менеджер. Заслонив собой вешалки с рубашками, аки свое дитя, он поинтересовался, какую рубашку господа подбирают и какой суммой располагают. Клим через плечо сунул ему кредитную карточку, и менеджер удалился на непродолжительное время. Вернулся он другим человеком, хотя было видно, каких титанических усилий ему стоило улыбаться и вести себя дружелюбно. Он принес с собой белую шелковую рубашку, черные брюки с едва заметной серебристой полоской и туфли.

– Вашему товарищу я бы порекомендовал эти модели, – сказал он, незаметно обрывая ценники.

Переодеваться в тесной кабинке со шторкой Кабан отказался наотрез, и пришлось возвращаться домой, чтобы примерить обновку. Менеджер был прав, с Кабаном произошли разительные перемены. Можно было сказать, что это уже другой человек, одетый с иголочки, во все новенькое и блестящее, как конфетный фантик. Вот только лицо здорово портило общее впечатление; можно было подумать, что молодой богатый человек в Хэллоуин нахлобучил маску вампира или какого-то серийного убийцы. Но Клим не сказал Кабану об этом, лишь посоветовал сходить в салон красоты «Чародей», потому как исправить лицо Кабану можно было только чарами.

После недолгих поисков Клим завел своего телохранителя в какую-то роскошную студию красоты, где битый час над его лицом трудилась целая бригада парикмахеров, визажистов и косметологов, пытаясь вылепить из физиономии Кабана нечто более-менее благообразное. Когда Кабан вышел на улицу, у Клима мурашки поползли по спине. На него надвигалось странное существо, полуробот-получеловек с выщипанными бровями. Под толстым слоем тонального крема теперь лишь угадывался узкий лоб, свирепые надбровные дуги, глубокие садистские складки на щеках. Широкую челюсть да изогнутые коромыслом губы замаскировать не удалось. Кабан по виду Клима понял, что фокус не удался, и немедленно смыл грим в фонтане, оставив на поверхности воды жирные розовые пятна.

Наверное, сделал он это зря, потому как на входе в казино, которое Клим выбрал в качестве источника информации для новых романов, Кабана остановили накачанные парни с пластиковыми карточками на груди.

– К сожалению, вас мы не можем пропустить, – сказали они Кабану, профессионально оттеснив его от Клима, который шел первым.

Клим не знал, что такое фейс-контроль, и начал возмущаться.

– По какому праву? – подбоченившись, закричал он. – Чем он вам не понравился?

– Вас мы не задерживаем, молодой человек, – с каким-то скрытым смыслом сказал Климу один из парней.

– Да вы знаете, кто я такой? – кипятился Клим. – Да я сам Клим Нелипов!

– А нам хоть Клим Ворошилов. Вас мы пропускаем, а этого – нет…

Кабан сопел и поглядывал на Клима, как служебная собака в ожидании команды «фас».

– Да это мой личный телохранитель!

– Примите наши соболезнования…

Кабан начал было ломать входную дверь, тяжелую и очень красивую, но парни быстро и без особых усилий вывернули Кабану руки и связали их за спиной бантиком.

– Теперь все понятно, – примирительно сказал Клим, инстинктивно догадавшись, что следующим будет он.

Он попросил Кабана поскучать немного в сквере напротив и в качестве компенсации выдал ему всю оставшуюся у него наличность. В казино Клим был первый раз в жизни и, зайдя в огромный зеркальный зал, удивился тому, насколько различались его представления о казино и реальность. Вокруг великого множества игровых столов кучковались потные и нездоровые с виду люди. Особенно много было узкоглазых девушек – китаянок или вьетнамок. Они сверкали глазками во все стороны, торопливо расставляли на игровом поле фишки, украдкой пересчитывали купюры и что-то записывали в блокноты. Понаблюдав за игрой, Клим понял, что для начала должен приобрести фишки.

– Привет, я Клим Нелипов! – представился он миловидной девушке, сидящей за бронированным стеклом, и кинул в выдвижной ящик кредитку.

– Очень приятно, – ответила девушка через встроенный над стеклом динамик. – Сколько вам?

– Штук десять, – ответил Клим.

Он подошел к ближайшей рулетке, рассыпал фишки по зеленому сукну и принялся ждать выигрыша. Впрочем, выигрыш мало его интересовал. Клим искоса поглядывал на охваченных азартом китаянок и на крупье с индифферентными, как у манекенов, лицами и ждал, когда его начнут узнавать. За этим занятием он даже не заметил, как крупье слизал его фишки с игрового поля и начал новую игру.

– Я Клим Нелипов! – сказал он ему и приветственно взмахнул рукой.

– Удачи вам! – пожелал крупье и кинул шарик в рулетку.

«Что за люди! – раздосадованно думал Клим, снова направляясь к бронированному стеклу. – Совсем литературой не интересуются!»

Он взял еще десять фишек и поставил их башенкой на игровом поле у другой рулетки. Там тоже никто его не узнал, и фишки так же смели подчистую. Очаровательная брюнетка поднесла ему поднос с напитками. Клим выбрал себе коньяк и джин с тоником, выпил все это залпом и опять направился к бронированному стеклу.

– Давайте сразу двадцать! – попросил он, внимательно всматриваясь в лицо девушки. «Чует мое сердце, что мое имя ей знакомо!»

На этот раз он расставил фишки сразу на трех полях, перебегая от одного к другому. Девушка с бесплатными напитками преследовала его по пятам, и Клим с удовольствием выпил еще два коньяка и два джина с тоником.

– Вам сегодня везет? – поинтересовалась она, глядя на его прыгающий кадык.

– Климу Нелипову всегда везет! – хвастливо ответил Клим, опуская пустой бокал на поднос, да промахнулся, и бокал разбился об пол. – А вы меня знаете?

– Конечно! – ответила девушка, подбирая осколки. – Кто ж вас не знает!

– Еще тридцать! – потребовал Клим, добравшись до бронированного окошка.

Девушка виновато взглянула на Клима, пожала плечиками и вернула кредитку.

– К сожалению, – сказала она, – на вашей кредитке больше нет денег.

– Как нет? – не понял Клим. – Почему нет?

– Закончились.

– Правда? Так быстро?

Он вернулся в игровой зал, разыскал девушку с подносом, попросил ее постоять рядом с ним несколько минут и принялся пробовать все напитки подряд. На третьем или четвертом бокале он начал терять ориентацию и с большим трудом нашел туалет. Облегчившись, Клим стал прохаживаться по залу, выясняя у всех подряд крупье, не забыли ли они выдать ему его выигрыш. Он смутно помнил, как крепкие парни в белых рубашках вежливо порекомендовали ему выйти на воздух и освежиться, и вовсе не запомнил, как Кабан волочил его на себе домой.

Глава 16

Ему приснилась Таня в образе милицейской жены. Сон был сладостным, но испортило его то, что Клим несколько раз обрывал его, просыпаясь, чтобы попить воды.

Утром позвонил Артаусов. Клим едва добрел до телефонного аппарата, но, когда взял трубку, с ужасом понял, что не может членораздельно говорить. На вопрос, как идет работа, Клим смог выдать лишь несколько слов: «Я сидел читал газету, кто-то вылепил котлету…»

– Ублюдок, – с уверенностью произнес Артаусов. – Ты где так нажрался? Я для чего тебя, дегенерат, из дерьма в Москву вытащил? Чтобы ты жрал водку, как скотина?

– Не водку, – поправил Клим. – Коньяк.

– В общем, так, урод, – подытожил Артаусов. – Даю тебе два дня, и чтобы первые пять глав романа лежали у меня на столе! Иначе…

И Артаусов произнес такую страшную угрозу, что Клим немедленно выкинул ее из головы, дабы не сойти с ума, и тотчас сел за работу. Кабан за свой счет купил пива. Клим едва смог выпить бутылку, его стошнило, но сразу стало легче и немного просветлели мозги. Сначала Клим записал свой сон, немного изменив персонажей. Таня стала Дверной Ручкой из хозяйственного магазина, в которую долгое время и безуспешно был влюблен Молоток. Они лежали на витрине рядом до тех пор, пока Молоток не купили и не увезли за тысячи километров в сибирскую деревню. А потом и Ручку купили. Ее привинтили на дверь туалета, и сотни рук лапали ее, как продажную девку. А Молоток бился головой от горя, но ничего не мог поделать, и однажды нечаянно попал по Пальцу. Его обматерили и закинули на чердак, где он заржавел…

Дописав эту историю, Клим выпил вторую бутылку пива и на этот раз смог удержать его в себе. Пока Кабан варил картошку в мундире и резал на дольки луковицу, Клим излагал на бумаге запись с диктофона, которую сделал вчера в казино. В этой истории героями стали живые люди – Крупье, Охранник, Кассирша и многочисленные посетители. Одна из них – китаянка по имени Ху Не Хо – была преступницей, которая умертвила своего богатого французского мужа, завладела всем его состоянием и начала проматывать деньги вместе с подружками в московском казино. Кульминация наступила тогда, когда преступницу выследил и разоблачил таинственный и неприметный частный детектив по кличке Фейсконтроль. В диктофоне уместилось такое огромное количество болтовни, что Клим, не разгибаясь, пахал до глубокой ночи, но успел обработать только половину. Правда, когда он взглянул на приличную пачку исписанной бумаги, то с облегчением понял, что Артаусов не приведет в исполнение свою страшную угрозу.

– Что-то у меня голова разболелась, – сказал Артаусов, выборочно просмотрев рукопись, с которой Клим заявился к нему два дня спустя. – Сделай милость, скажи мне, что это за хренотень? Вот, цитирую: «Она была офигенно красива, и ее лупоглазки сияли непередаваемой любовью к каждому, кто за эту любовь был в состоянии забашлять, причем чем больше готовы были выложить за нее бабок, тем более прибивным был любовный поток…» Что это за бред? Что за галиматья?

– Почему галиматья? – пожал плечами Клим. – Это метафора.

– Что?! – взвыл Артаусов. – Ты где таких слов понахватался, дебил?!

– А вы не обзывайтесь!

– Хорошо, я не буду обзываться, но никаких метафор ты мне больше не приноси. Запомни: в нашем деле никакие словесные красивости и сплетения не нужны. Достаточно знать несколько слов: «убил», «пошел», «отрезал голову», «изнасиловал», «крутой чувак», «куча баксов» и так далее… Вот из них и стряпай свое поносное чтиво.

– Но так стряпать могут многие, – справедливо возразил Клим.

– Правильно, – согласился Артаусов и сверкнул змеиными глазами. – Так стряпать могут тысячи и даже миллионы. Но читать должны только тебя. Вот над этим-то мы и будем работать.

– А как? – поинтересовался Клим.

– Много будешь знать, – ответил Артаусов, – скоро подохнешь. Ты о текстах думай. Того, что ты принес, для книги мало. Даже включая твой шизоидный «Градусник». И сюжет закручивай!

– А как это?

– Как, как! – передразнил Артаусов. – Кто из нас писатель – ты или я? – Он встал из-за стола и стал гонять по кабинету воздух. – Так и быть, продаю тебе самый великий сюжет всех времен и народов…

– Сейчас я запишу! – сказал Клим и потянулся за бумажкой и ручкой.

– Не надо записывать! – властным жестом остановил его Артаусов. – Запоминай. Главная героиня – женщина. Относительно молодая. Относительно умная. Относительно одинокая. В относительно чистых колготках. И вот она прыг – нашла миллион, скок – потеряла, прыг – снова нашла, скок – снова потеряла. В промежутках между прыжками она выходит замуж и разводится. И так до бесконечности. Всякий уважающий себя дебил никогда не оторвется от чтения такой книги. И потому надо ширить ряды дебилов.

– Прыг – нашла миллион, прыг – потеряла, – повторил Клим.

– Прыг – нашла, скок – потеряла! – сердито поправил его Артаусов, недовольный тем, что Клим так вольно и небрежно относится к сюжету всех времен и народов.

– Запомнил, запомнил…

– И работай, работай день и ночь, даже не отвлекаясь на туалет! – назидал Артаусов. – Ко мне приезжать теперь не обязательно. Купи себе какой-нибудь говеный компьютер и перекачивай мне тексты по «мылу».

Клим не стал уточнять, как можно перекачать текст по мылу, и спросил о другом, что его сильно беспокоило:

– А деньги?

– Что – деньги? – насторожился Артаусов и, остановившись посреди кабинета, скосил в сторону Клима глаза.

– Кончились деньги, – осторожно пояснил Клим, изо всех сил напрягая мышцы живота.

– Ты что ж, кальмар копченый, все деньги профукал?! – взвыл Артаусов.

– Почему все? – пожал плечами Клим. – Вовсе не все, а только те, что были на кредитке.

– Ты живешь на широкую ногу и не по средствам! – рявкнул Артаусов. – За два дня – две тыщи баксов! – Но он вдруг быстро успокоился, взял со своего стола лист с текстом и положил его перед Климом. – Подпиши, и я тебе еще тысячу отвалю.

– А что это? – спросил Клим, прочитав лишь одно слово «Договор».

– Я хочу зарегистрировать твой псевдоним как товарный знак, – пояснил Артаусов, наливая в стакан козьего молока. – Это в твоих интересах. Будем выкачивать из «Клима Нелипова» бабки. Большие бабки…

Сходить в баню Кабан согласился, но только для того, чтобы попариться и попить пива. Когда же Клим попросил его спрятать «где-нибудь в складках тела» диктофон, Кабан насупился и пробормотал:

– Ты не наглей слишком… Я для чего к тебе нанимался?

Клим понял, что пришла пора повышать Кабану жалованье. После тяжелых и трудных переговоров они сошлись на тысяче рублей в день, но при том условии, что Кабан будет не только носиться по многолюдным столичным заведениям, но и переписывать на бумагу все, что попадет в его диктофон.

Отправив Кабана в Сандуны, Клим устремился в полюбившееся ему казино. Там его сразу узнали, персонал был очень приветлив, каждый крупье заманивал его к себе, обещая необыкновенное везение и крупный выигрыш, а девушка с подносом долго ходила за ним по пятам с бокалами, наполненными напитком цвета коньяка, но с запахом портвейна. Но Клим на сей раз был осторожен. Он приобрел всего три фишки и подолгу торчал у разных столов, делая вид, что мучительно выбирает число. На самом деле он выбирал самые говорливые компании и обдумывал продолжение приключений Дверной Ручки, этой относительно молодой, относительно умной особы в относительно чистых колготках. Климу представлялось, как неожиданно Ручка устроится работать ручкой у Чемодана, в котором французский миллионер будет хранить все свое состояние, и как Ручка с Чемоданом задумают похитить миллион. И как им это удастся, но потом вдруг – скок! – они разом лишатся капитала. Правда, ненадолго. Они женятся, у них родится Банковский Сейф, который однажды выдаст им новый миллион… Как сплести воедино тонкие сюжетные линии и тяжеловесно-тупую словесную массу записанных в казино и бане разговоров, Клим не знал, но этот литературный нюанс его не беспокоил. О логических переходах Артаусов ничего не говорил, значит, Клим все делал правильно. Главное, соблюдать центральную канву сюжета всех времен и народов: прыг – нашла миллион, скок – потеряла…

Вечером Клим и Кабан расселись по разным комнатам и принялись за работу. Это была умильная картина! Кабан напоминал старательного школьника, который пишет сочинение. Выводить своей безобразной рукой, похожей на надутую хирургическую перчатку, буквы и слова было для Кабана тяжким трудом, но он проявлял завидное терпение и добросовестность, отрабатывая деньги. Он трудился всю ночь напролет и за это время ни разу не предложил Климу выпить пива или водки, не выходил из своей комнаты и даже не ответил на вопрос, где он спрятал диктофон, когда парился, лишь густо покраснел.

Глава 17

Когда водка уже не лезла в горло Кабану и выливалась из его рта, как сок перебродившей капусты из кадушки, когда килограммы исписанной бумаги намного превзошли количество пустых бутылок и когда на клешнеподобной руке Кабана появился крупный, размером с горошину, мозоль от шариковой ручки, в квартиру, открыв дверь своим ключом, неожиданно нагрянул Артаусов.

Чтобы избежать побоев, возможность которых никогда не исключал, Клим зарылся в постель с головой и притворился мертвым. Кабан, как назло, в это время пребывал в туалете, и Клим по опыту знал, что он проведет там не меньше сорока минут. Печалью наполнилось сердце Клима, когда он услышал рядом с кроватью скрип ботинок Артаусова.

– Климушка, солнышко наше! – нежным голосом произнес ведущий специалист по работе с авторами, отчего Клим напряг мышцы живота и подтянул к нему колени. Но удара почему-то не последовало. Артаусов поскреб ногтем по подушке, вызывая Клима наружу, затем бережно присел на край кровати, словно это было ложе умирающего, и приподнял край одеяла.

Клим увидел лицо Артаусова совсем близко от себя и испугался еще больше. Артаусов не то чтобы улыбался, не то чтобы умилялся, не то чтобы сопереживал. Его лицо выражало приторно-гнилостное чувство, какое обычно возникает у родственников богатой старушки, наконец соизволившей пригласить священника и написать завещание.

– Ягодка наша, – со слезами на глазах произнес Артаусов. – Как ты себя чувствуешь? Головушка не болит? Может, сбегать за пивом? Или за рассолом?

Клим все еще не исключал коварного удара в живот, а потому предпочел ничего не просить. Он свесил ноги с кровати, незаметно прикрывая живот подушкой, и сказал, что работал несколько ночей напролет и только сейчас прилег отдохнуть.

– Знаю, знаю, котик ты наш! – закивал Артаусов, страстно хватая руку Клима и прижимая ее к своей груди. – Знаю, как тебе трудно! Знаю, как ты выбиваешься из сил! Но сейчас время такое, надо ковать железо, пока горячо. А оно горячо, ух как горячо…

Он посмотрел по сторонам змеиными глазами, будто хотел укусить того, кто посмеет приблизиться к Климу.

– А что случилось? – спросил Клим, осторожно высвобождая свою руку.

– Случилось! – протянул Артаусов и покачал головой. – Не случилось. А свершилось! Стряслось! Разве ты еще не знаешь?.. Нет, ты не можешь знать. Откуда тебе об этом знать? Ты в работе. Ты творишь, как истинный творец, который не думает о признании… Вот, посмотри. Еще тепленькая…

С этими словами Артаусов открыл чемоданчик с золотыми замочками и достал оттуда блестящую книгу в пестрой обложке, выполненной в сине-коричневом с пропоносинкой цвете. Вдоль корешка одна над другой висели веселые буквы, изображающие имя автора: «Клим Нелипов». А посредине обложки монументально, как коровья лепешка, восседало название: «Глисты в желе».

– Что это? – спросил Клим, рассматривая книгу со всех сторон. Он мысленно отметил, что книга в самом деле была тепленькая, как отягченный детский подгузник.

– Не узнаешь? – сдержанно удивился Артаусов, хитро поглядывая на Клима широко раскрытыми глазами. – Это твой новый роман.

Только теперь Клим узнал себя на фотографии, помещенной на тыльной стороне обложки. Сходство было приблизительным, даже очень приблизительным, потому как нетвердая рука ретушера неровно подвела Климу глаза черной краской, да зачем-то перекрасила волосы с пепельного на рыжий цвет, да подрезала уши, и вдобавок сплющила голову сверху и снизу, отчего она стала круглой, как у монгола. Под фотографией были напечатаны скудные сведения об авторе: «Клим Нелипов – единственный из пассажиров разбившегося в Нигерии самолета, который остался жив. Сто сорок дней и ночей пролежал он в глубокой коме, и на сто сорок первый день к нему в сознание снизошел голос: открой глаза и пиши! Клим открыл глаза и стал писать. Его гениальные произведения затмили собой все, что было написано человечеством ранее!»

Климу понравился этот текст, хотя он не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь бывал в Нигерии. Артаусов, застывший в напряженном ожидании, пристально смотрел ему в рот.

– Такой странный заголовок, – произнес Клим только для того, чтобы Артаусов перестал глядеть ему в рот. – «Глисты в желе»… Не лучше ли было назвать «Клубника в желе»? Или «Вишня в желе»?

– Заголовок что надо! – воскликнул Артаусов, в порыве чувств выхватывая книгу из рук Клима. – Следующий роман мы назовем «Каблуки в ушах». Директор уже утвердил. А третий – «Штопор в заднице»… – И, задыхаясь от волнения, Артаусов выдал: – Полмиллиона экземпляров разошлись за два дня. На складе выстроилась очередь фургонов. Даже морозильные рефрижераторы подъехали. Все хотят купить эту книгу. Мы уже заказали допечатки в пяти крупнейших типографиях мира…

У него дрожали руки, губы и даже нос.

– Ты понимаешь, – продолжал он, нервно поглаживая книгу, словно опасного и непредсказуемого зверька, – что вот так лежать сейчас, как ты, это даже не преступление. Это… это величайшая, вселенская глупость… У тебя есть что-нибудь? Ты что-нибудь еще написал? Скорее! Дорога каждая минута!

Не выдержав, Артаусов вскочил с кровати и принялся ходить по квартире, заглядывая под столы и диваны. Он хватался за каждую бумажку, которую находил, аккуратно разглаживал ее и прятал в чемоданчик. Даже смятые конфетные фантики, обнаруженные Артаусовым на подоконнике, попали туда же. Наконец он нашел две рукописи, одна из которых была вымучена Климом, а другая – Кабаном, схватил листы в охапку и прижал их к груди.

– Ты никому это не показывал? – почему-то шепотом спросил Артаусов и оглянулся.

– Никому.

– Молодец… Не вздумай это сделать. Выкинь из головы такую мысль. Ты работаешь на меня, понял? Только на меня. Я заплачу тебе огромные деньги. Пять тысяч баксов я уже перевел на твою кредитку. И вот тебе еще…

Он стал выгребать из своих карманов мятые купюры и кидать их на стол. Туда же мягко шлепнулось портмоне.

– Все забирай, – бормотал Артаусов. – Ты видишь, что мне ничего для тебя не жалко…

Клим не мог произнести ни слова. Рот его был раскрыт, и в нем ничего, кроме зубов и языка, не было, но Климу казалось, что Артаусов кормит его из ложки всякими деликатесами, и делает это так быстро и старательно, что Клим не успевает ни прожевать, ни проглотить, ни выплюнуть, а потому только молча сопит.

– Телефон тебе больше не нужен, – говорил Артаусов, вырывая вилку вместе с розеткой из стены. – Вот тебе мой мобильник. Дарю насовсем! Держи его все время при себе, чтобы в любую минуту я мог связаться с тобой. И поменьше выходи на улицу. Закажи доставку продуктов на квартиру. Какие хочешь. Черной икрой можешь обожраться. И девок, если приспичит, приглашай…

– Девок?

– Ну да. Я дам тебе телефон самых красивых. С такими длинными ногами, что в дверной проем не пройдут, гармошкой складывать придется… И персональную машину буду тебе высылать когда захочешь. «Мерседес» последней модели… Что ты еще хочешь? Скажи мне, что для тебя сделать?

Клим не знал, чего еще можно хотеть при таком изобилии благ, и он пожал плечами.

– Вот видишь, – отступая к двери, подытожил Артаусов. – Я все для тебя делаю. Все! От тебя требуется только работа. Работа и еще раз работа…

Он защелкнул замочки на чемодане и, продолжая пятиться, вышел из квартиры, после чего захлопнул ногой дверь. В это же время в туалете зашумела вода. Кабан вышел оттуда пунцовым, с отечным лицом, будто с лесоповала. Он нехорошо взглянул на Клима и подошел к столу, на котором были рассыпаны купюры.

– Вот, деньжат подкинули, – объяснил Клим, раскрывая портмоне Артаусова и заглядывая внутрь. – Я тебе за сегодняшний день заплатил?

– Я больше не могу пить, – низким голосом произнес Кабан и протер ладонью красные слезящиеся глаза. – Посидел бы ты со мной рядом в туалете…

Клим понял, что просто обязан дать Кабану выходной. Телохранитель приставил стул к окну и до позднего вечера сидел там неподвижно, глядя на трухлявые избушки, каким-то чудом сохранившиеся между новыми жилыми кварталами и железной дорогой. Цивилизация пронеслась над ними, не тронув, сомкнула свои ряды, и темные покосившиеся домики теперь напоминали уцелевший в глубоких вражеских тылах отряд бойцов, побитых, израненных, а потому безвредных и никому не нужных.

Глава 18

– Баня – это уже не наш уровень, – сказал Клим. – Поедем в ресторан.

Он и Кабан мчались в «Мерседесе» по ночной Москве и курили сигары. Водитель ловко объезжал заторы и пробки, часто принимая красный сигнал светофора за зеленый, а тротуар за проезжую часть.

– Скажи, братишка, – обратился к нему Клим, – в Москве есть ресторан, в котором собираются умные люди?

– Умные? – переспросил водитель.

– Чтобы говорили красиво, – смягчил условие Клим. – И на интересные животрепещущие темы.

Водитель остановил машину и задумался. Слово «животрепещущие» сбило его с толку.

– В общем, чтобы говорили много и непонятно, – совсем упростил задачу Клим и переложил диктофон в нагрудный карман рубашки.

– Тогда вам надо в ресторан «Прямой эфир», – посоветовал водитель. – Там собираются журналисты.

Охранникам, стоящим на входе «Прямого эфира», не понравилось лицо Кабана, о чем красноречиво высказались их собственные лица, но они видели, из какой роскошной машины он вышел, и не стали преграждать ему путь. Зал был сложным, с закоулками, тупиками и аппендиксами, повсюду, как стволы деревьев, торчали колонны. Словом, пересечь зал от начала до конца по прямой было невозможно, и от этой его особенности начал страдать Кабан. Он еще не добрался до середины, где барабаном возвышалась круглая стойка, а уже дважды ударился лбом о колонну. Но Клим решительно пробирался в самую сердцевину журналистского логова, не замечая жирных отпечатков на колоннах и не слыша ностальгического бормотания Кабана о том, что «в «Алике» эти столбы ночь бы не простояли». Клим жадно смотрел по сторонам, пытаясь поймать восторженные взгляды и прочувствовать на себе ту ошеломляющую славу, о которой ему говорил Артаусов. Но посетители ресторана были заняты исключительно собой, они визжали, перекрикивали друг друга, вульгарно танцевали, размахивали бутылками и били посуду. В укромном уголке под низким потолком с лепниной пристроился длинный и изогнутый подковой стол, по которому, подобно коню барона Мюнхгаузена, ловко ступала женщина. Она была совершенно голой, если не принимать во внимание ее золотые трусики, сшитые как бы из елочной мишуры, да туфли с длиннющими каблуками. Сидящие за столом пьяные люди ритмично хлопали в ладоши, кто-то из мужчин пытался схватить ее за ногу, но женщина продолжала свое лошадиное шествие во главу стола, где восседал толстый, старый и краснолицый юбиляр.

Кабан, став свидетелем этого безобразного зрелища, ударился о колонну в третий раз, и только благодаря этому на них обратил внимание юркий как ящерица официант. Клим поинтересовался у него, где столик, который был заказан специально для писателя Клима Нелипова. Не моргнув глазом, чем еще больше напомнил ящерицу, официант приятно солгал, что такой знаменитый и высокий гость, как Клим Нелипов, может садиться за любой свободный столик и считать его своим. Клим догадался, что молодой человек первый раз в жизни услышал его фамилию и что он вообще никогда ничего не читал, кроме меню и чисел на денежных купюрах, но все равно ему стало приятно от столь льстивой лжи. Усадив за ближайший столик Кабана, который все еще пребывал в прострации, Клим презрительно откинул в сторону меню, похожее на разделочную доску для мяса, и велел официанту принести только те блюда и напитки, которые достойны попасть в желудок писателя Клима Нелипова. Несказанно обрадовавшись такому заказу, официант уже собрался было кинуться в посудомоечный блок, как Клим остановил его и попросил, чтобы о присутствии в ресторане писателя Клима Нелипова было объявлено всем посетителям через звуковые колонки оркестра.

– Эта услуга платная, – стыдливо шепнул официант, но Клим, простив ему дерзость, пообещал вознаградить по-царски.

В считаные минуты на столе появились многочисленные блюда, похожие на мусорные урны, забитые увядшими кладбищенским цветами и венками, а также бутылки с невиданными напитками, к чему Кабан даже не притронулся, зато сожрал весь хлеб с солью. Клим тоже особо не усердствовал над достойными его блюдами и с трудом осилил бокал напитка, по вкусу напоминающего смесь водки, сухого вина, шампанского, минеральной воды и губной помады. Скрестив на груди руки, он ждал, когда посетителям ресторана откроется замечательная истина. Наконец это событие свершилось. Бородатый певец в расшитой безрукавке и широкополой шляпе обхватил губами микрофон, словно чупа-чупс, и, водя зрачками из стороны в сторону, хрипло объявил, что следующая песня посвящается писателю Климу Нелипову, удостоившему «Прямой эфир» великой честью. Шквала аплодисментов не последовало, что сильно расстроило Клима, и он даже не понял, о чем была посвященная ему песня и кто – мужчина, женщина или собака – ее провыл. Но все-таки поклонники Клима и обожатели книги «Глисты в желе» не заставили себя долго ждать. Не прошло и минуты, как заглох последний аккорд, и к столику подлетела кучка девушек. Они одновременно щебетали, размахивали руками и голыми коленками, крутили головушками, рассекая воздух косичками и закрученными прядями, отчего очень напоминали сброшенные с самолета в партизанский лес листовки с требованием прекратить сопротивление и сдаться.

Клим несказанно обрадовался своим почитателям, немедленно усадил всех за стол, а кому не хватило стульев, позволил взгромоздиться себе на колени. Девушки, перебивая друг друга, принялись расхваливать шедевры Клима Нелипова, при этом успевая набивать рты кладбищенским салатом и запивать его коктейлем из бутылок. Они напоминали веселых и голодных козочек, которым удалось забраться в бабушкин цветник. Кабан, на которого взгромоздились сразу две девицы, выглядел беспокойным и кидал по сторонам тревожные взгляды. Можно было подумать, что на его ляжках стоят утюги и они медленно нагреваются, но дотянуться до розетки, чтобы отключить их, нет возможности.

– Ты гениально, гениально пишешь! – восклицала самая одухотворенная читательница, коверкая голос искусственным акцентом, чтобы походить на иностранку. – Я зачитываюсь тобой до дыр!

– И я до дыр! – поддержала вторая обожательница, которой очень понравилась эта меткая метафора.

– И я! И я! И я! – запищали все книголюбки разом.

Кабан стал пунцовым. Одна половина его рта улыбалась, а другая нет. Он не знал, куда деть свои большие угловатые руки. Клим попытался провести социологическое исследование и выяснить, что более всего понравилось поклонницам его таланта в «Глистах», но девица с акцентом ответила коротко и исчерпывающе:

– Все подряд!

Кабан медленно сползал под стол. Одна из девушек, сидящих на его коленях, стала изображать наездницу и, весело размахивая руками, закричала: «Но-о-о, лошадка! Скачи, скачи!» А другая принялась расстегивать верхние пуговицы на его рубашке и отрывисто шептать:

– Как мне нравятся… вот такие, как ты, писатели… настоящие писатели… сильные, плечистые… с таким интеллектуальным лицом… и такие… ммм… пахучие…

Библиофилка, которая косила под иностранку, крепко обвила руками шею Клима, подобно шарфику, стала трогать пальчиками его лицо и хихикать. У Клима сформировалось подозрение, что девушки подсели к нему не столько для того, чтобы высказать свое восхищение его талантом. Подозрение усилилось после того, как поклонница шумно и влажно зашептала ему прямо в ухо:

– Ведь ты научишь меня писать романы, милый? Скажи, научишь? Я так страстно хочу научиться писать романы! Я просто горю от желания! Меня одолевает бурная фантазия. Ну, где же твое орудие труда? Покажи же мне его, черт тебя подери…

Она вливала в него стакан за стаканом. Кабан съехал под стол и потянул за собой скатерть. Девушки завизжали от восторга. Официант, окончательно превратившись в ящерицу, юркал среди колонн, сверкал глазками-бусинками и, как себе в норку, таскал Климу все новые и новые блюда. Клим хоть и догадывался, что эти блюда он ворует с соседнего стола, но возмущаться у него не было сил. И Кабан ничем не мог помочь, потому как лежал под столом, стучал о пол головой и слабым голосом возвещал:

– Братва… Опаринские… Братва…

Клим плохо помнил, как они выбрались на улицу и как добрались до дома. Пришел он в сознание в своей постели. Было утро. Веселое солнце писало во все стороны золотыми лучами. В дверь кто-то настойчиво звонил и стучал. Клим добрался до нее на четвереньках, но, чтобы дотянуться до замка, ему пришлось подняться на ноги, и от этого незамысловатого телодвижения он едва не умер. Климу казалось, что он превратился в сообщающийся сосуд, по которому туда-сюда перекатывался тошнотворный коктейль с запахом губной помады. Клим открыл дверь, с мертвенным безразличием предполагая, что это может быть Артаусов. Но на пороге стояли две хмурые тетки с чемоданчиками, похожие на санитарок из эпидемиологической службы, которые пришли, чтобы сделать прививки от бешенства.

– Мы из издательства «Престо», – объявили они, заходя в квартиру. – Нас прислал Артаусов. Где мы будем работать?

Клим ничего не понимал, беззвучно раскрывал и закрывал рот и пожимал плечами. Ко всему прочему ему мешали сосредоточиться звуки, которые доносились из туалета: буга-га… буга-га… оуууу… «А ведь он в самом деле уже не может пить», – подумал Клим. Не дождавшись ответа, женщины застучали каблуками, вошли в комнату Кабана, но сморщили носы и переместились в комнату Клима. Там тоже было не бог весть как свежо, но у женщин не осталось выбора. Они сели за стол, положили на него чемоданчики и выставили из них ноутбуки.

– Где рукопись? – спросили они.

Клим догадался, что Артаусов прислал ему в помощь компьютерных наборщиц, дабы ускорить технологический процесс. Рукописи не было, да ее и не могло быть, потому как гигантские аппетиты Артаусова не увязывались с ограниченными физическими возможностями Клима и Кабана. Наборщицы равнодушно захлопнули ноутбуки и собрались уходить, но тут Клима осенило. Он вручил каждой женщине по диктофону и предложил набирать текст на слух. Женщины поворчали, но согласились – с тем условием, что Клим заплатит им по сто баксов за день работы.

Тут открылось маленькое недоразумение: не считая кредитной карточки, в своих карманах Клим не обнаружил более ничего. То же загадочное обстоятельство вскрылось и у Кабана. Он долго тряс свои брюки, потом тщательно прощупал карманы и со смиренной обреченностью вымолвил:

– Бог дал, бог взял…

– Не бог, – возразил Клим. – Скорее всего, это мои поклонницы почистили наши карманы в поисках сувениров на память. А сколько у тебя денег было?

Кабан не знал, сколько у него было денег. Он их ни разу не считал и каждый день заталкивал в карманы новые пачки купюр, которые выпирали оттуда, словно буфера у вагона, отчего Кабану даже ходить было трудно. Клим успокоил Кабана, пообещав возместить убытки, и поспешил к банкомату. Банкомат оказался то ли неисправным, то ли пустотелым и в разряде «Остаток» вывел на дисплей «10 рублей». Клим повторил операцию, строго следуя инструкции, старательно ввел пин-код, но результат был тот же. Глупая машина упрямо утверждала, что на кредитной карточке осталось всего десять рублей. «Ни хрена себе погуляли!» – подумал Клим. Он посмотрел по сторонам, увидел очередь фиолетовых людей, окружившую штабеля ящиков для стеклотары, и стал прикидывать, сумеет ли он рассчитаться с наборщицами, если сдаст все бутылки, которые скопились дома. Тут в его кармане запиликал мобильный телефон, и у Клима даже чуть сердце не разорвалось с непривычки.

– Климушка, птичка, солнышко, ягодка! – скороговоркой произнесла трубка голосом Артаусова. – Ты где? Около дома? Стой там, голубчик, я выслал за тобой машину. У тебя съемки на телевидении в три часа… Да, да, тебя покажут на голубом экране. На голубом и на нормальном… Да, по всей стране… Конечно, крупным планом… Что говорить? Я тебе все объясню…

От страха Климу захотелось по малой и большой нужде, но он сдержался и не пошел домой, потому как там надо было что-то объяснять Кабану и наборщицам, жаждущим денег. Артаусов дожидался его у входа в издательство и, как только «Мерседес» остановился у подъезда, кинулся открывать дверцу.

– Опять работал всю ночь? – спросил он, бережно поддерживая Клима под локоть. – Вижу, золотце! Ты сам на себя не похож. У тебя вид, как у пылесборочного мешка от пылесоса. Вот что творчество с людьми делает! Снимаю шляпу перед твоим талантом! Преклоняюсь! Может, пивка выпьешь? Опирайся на меня сильнее! Можешь вообще мне на спину взобраться. Двигай, звездочка, ножками, двигай! Нас директор ждет не дождется.

В кабине лифта Артаусов предложил Климу жвачку с тройным супермятным вкусом и стал помахивать у своего носа ладонью.

– Шеф занят, у него посетитель, – сказала высокая и тонкая секретарша в облегающем серебристом платье, которое делало ее похожей на селедочку. Она поливала цветы из золотого восточного кувшина и, покачивая бедрами, двигалась вдоль окна.

– Какой еще посетитель! – в гневе воскликнул Артаусов. – Доложи, что сам Нелипов пришел!

«Ого, как он меня представил!» – подумал Клим, искоса поглядывая на ноги секретарши, когда она встала на цыпочки, чтобы полить цветок на шкафу.

Секретарша закатила глазки, пошевелила губками, отчего сразу заиграла ямочка на ее щеке, и нажала кнопку на селекторе:

– Левон Армаисович, пришел… эээ…

– Нелипов, – напомнил Артаусов.

– Нелипов, – сказала секретарша.

– Пусть зайдет! Немедленно! – ответил селектор.

Артаусов победно взглянул на секретаршу и провел Клима в следующую комнату, где из мебели были только стулья, расставленные по периметру, на которых скучали крепкие парни с презрительно-злобными лицами, вооруженные автоматами, пистолетами и наручниками. В это же мгновение широко распахнулась дверь напротив, замаскированная под книжный стеллаж, и на пороге появился круглоголовый, похожий на сперматозоид коротышка с плохо выбритым двойным подбородком. Он подталкивал под локоть рослую, обширную женщину в сером балахоне, нижний край которого волочился по полу. Женщина явно не хотела выходить, она пыталась схватиться то за дверной косяк, то за ручку, но хозяин кабинета, оставаясь предупредительно-вежливым, неудержимо выталкивал женщину через порог, словно борец сумо своего соперника.

– Левик! – жалобно говорила женщина, отчаянно хватаясь за воздух. – Подумай хорошенько! У меня армия поклонников… Люди спят и видят меня во сне…

– Голубушка, ну ничем я не могу тебе помочь! – ослепительно улыбаясь, отвечал коротышка, подсекая руку женщины, чтобы она не смогла схватиться за косяк. – Это мне невыгодно. Как я могу делать то, что мне невыгодно?

Женщина колыхнула своим телом, похожим на грозовую тучу, с усилием перешагнула порог и сразу ослабела, осознав всю тщетность дальнейших усилий. В этот момент Клим ее узнал и чуть не упал ей под ноги. Это была Элеонора Фу! Одна из самых знаменитых писательниц! Великий творец любовных романов, чье широкое, смазанное в стороны лицо не сходило с экранов телевизоров и обложек журналов.

При виде литературного божества в столь неожиданной обстановке Клим на некоторое время одеревенел. На его лице застыла глупая улыбка, и неизвестно, сколь долго он таращился бы на именитую писательницу, если бы Артаусов не затолкал его в кабинет директора.

– Очень приятно, очень приятно! – мурлыкающим голосом говорил директор, пожимая ошарашенному Климу руку. – Нам, конечно, давно надо было познакомиться. Садись, пожалуйста! Чай или кофе? – Директор на мгновение перенес внимание на Артаусова и злобно произнес: – Вот же присосалась, как пиявка! Ее теперь так просто не оторвешь!

– Скотина, – Артаусов высказал солидарность с позицией директора, бесцеремонно заглядывая в директорский бар, заставленный бутылками.

– Падла, – еще жестче высказался директор, массируя запястье. – Хорошо, что я в детстве айкидо занимался! – Он снова повернул круглую голову в сторону Клима: – Хочешь молока?

– Козьего? – спросил Клим.

– Нет, лошадиного. Кумыс. Если из холодильничка, то за уши не оттянешь. Лучше водки.

– А это была Элеонора Фу? – спросил Клим, но вовсе не для того, чтобы развеять свои сомнения, а желая блеснуть эрудицией.

– Ага, – мрачно ответил директор.

– Первый раз ее живой вижу, – поделился радостью Клим.

– Было бы на что смотреть, – отозвался из-за барной дверки Артаусов. Он выудил какую-то бутылку и стал рассматривать этикетку.

– Знаменитая писательница все-таки.

– Сегодня знаменитая, – пробормотал Артаусов, пробуя напиток прямо из горлышка. – А завтра…

– У нее тиражи стремительно падают, – пояснил директор. – Все ее читатели перекинулись на твой роман. Через неделю ее забудут. А ты будешь на пике славы.

– Потому что она умничает слишком, – сказал Артаусов. – И читатели начали потихоньку шевелить мозгами.

– А это очень опасно, – озабоченно произнес директор. – Читатель не должен думать. Он должен тупеть из года в год, из месяца в месяц, и этот процесс должен быть необратимым. Твоя «Глиста», слава богу, потихоньку возвращает все на круги своя. По степени отупения масс она превзошла даже шедевры Эректа Семиструнного и Маши Сосцовой.

Клима почему-то задело, что его произведение не лучшим образом сказывается на умственных способностях населения.

– А зачем надо, чтобы читатель тупел? – спросил он.

Директор переглянулся с Артаусовым. Клим предположил, что в этот момент они обменялись некой тайной информацией, не предназначенной для него, и его любопытство взыграло еще сильнее, но директор неожиданно сменил тему разговора. Он положил перед Климом несколько толстых журналов с яркими глянцевыми обложками и сказал:

– Почитай по дороге на телестудию.

– Я очень волнуюсь, – признался Клим, перелистывая лощеные страницы с фотографиями элегантных мужчин, красивых часов и дорогих одеколонов. – Меня еще никогда не показывали по телевизору.

– Ничего особенного, – махнул рукой директор. – Главное, не давай никому рта раскрыть. Всех поучай, всем давай советы, которые вычитаешь в этих журналах, и подавай их как свои собственные. Веди себя так, будто тебя пригласили выступить перед детишками в детский сад. Обращайся ко всем в снисходительно-доброжелательном тоне, называй ведущего голубчиком, лапочкой, солнышком.

– Говори все, что придет тебе на ум, – вытирая губы салфеткой, добавил Артаусов. – Можешь вообще нести полную чушь, но обязательно уверенно, с твердым убеждением в своей правоте, и тогда любая глупость прозвучит как умная и свежая мысль.

– Неужели так просто? – удивился Клим.

– Проще простого, – подтвердил директор. – Так все делают. И ученые, и депутаты, и писатели.

Он подошел к стоящему в углу стеклянному коробу, похожему на аквариум без воды, сдернул с него полотенце, и Клим увидел сидящего внутри на песке небольшого крокодильчика с неподвижными желтыми глазками. Директор пощелкал над коробом пальцами, но крокодильчик никак не отреагировал.

– Надо дать ему мышь, – посоветовал Артаусов.

– Я давал, – махнул рукой директор и сокрушенно покачал головой. – Не жрет. Надо к ветеринару нести.

– Может, он уже вообще умер? – предположил Артаусов.

– А кто его знает, – пробормотал директор и, скрестив руки, задумчиво уставился на рептилию. Потом резко повернулся к Климу: – А у вас никогда не было крокодильчика?

Клим не успел ответить, так как в кабинет, постучавшись, вошел бородатый, косматый, похожий на лешего мужчина, молча приблизился к столу и положил на него сине-коричневую книгу.

– Ага! Сигнальный экземпляр! – ожил директор и схватил книгу. Глаза его восторженно горели. Он держал томик в высоко вытянутых руках, как пылающий факел. Наглядевшись вдоволь, он бережно положил книгу на стол и кивнул Климу: – Полюбуйся на свое очередное детище!

Клим склонился над книгой. Она была значительно толще, чем первая, а имя автора «Клим Нелипов» теперь занимало больше половины обложки. Название, словно бедный родственник, приютилось где-то сбоку: «Каблуки в ушах».

– Такая толстая, – удивился Клим, взвешивая книгу на ладони. – И когда это я успел написать?

Артаусов и директор сдержанно захихикали.

– Твой опус занимает всего пятьдесят страниц, – пояснил Артаусов. – А остальные пятьсот – расписание электричек и справочник для поступающих в вузы.

Клим не поверил, полистал книгу и убедился: да, книга начинается «Каблуками в ушах», а потом как-то незаметно, с нового абзаца, без всяких заголовков, тем же шрифтом идет расписание движения электричек между станциями «Таранки» – «Дворище», словно это было продолжение романа, несущее в себе некий глубинный замысел автора.

– А разве… – протянул Клим и осекся. Он хотел сказать, разве это честно? Разве можно так обманывать читателей, которые платят деньги за литературный шедевр Нелипова, а вовсе не за расписание? Директор понял, что он хотел сказать, и с глубоким убеждением в своей правоте выдал:

– А где тут написано, что роман Нелипова занимает всю книгу целиком?

– Нигде не написано, – за Клима ответил Артаусов. – И потому нет никакого обмана. Хочешь почитать Нелипова? Пожалуйста, открывай и читай. Вот его гениальное произведение шелестит на пятидесяти страницах. А остальное – это своеобразная упаковка.

– Упаковка всегда должна быть больше самого товара, – умозаключил директор. – Например, коробочка для бриллианта. Несмотря на то что в коробочке запросто штук двадцать брюликов поместится, никто не жалуется, что там оказывается всего один.

– Ну да… конечно… – со смешанным чувством произнес Клим. – А почему вы не захотели издать только мои пятьдесят страниц без всяких электричек?

Артаусов фыркнул, а директор терпеливо разъяснил:

– Читатель любит толстые книги. А ты пока еще мало написал.

– И вообще, читатель пошел жадный, – добавил Артаусов, поглядывая на неподвижного и безучастного ко всему крокодильчика. – Ему чем больше, чем лучше. Ему что колбаса, что книга… Может, Климу взять крокодила с собой в телестудию?

– Зачем? – отрывисто спросил директор.

– Фишка, – так же отрывисто ответил Артаусов.

Тут директор вспомнил, что Клим опаздывает на съемки телепередачи, и принялся выставлять его из кабинета. Однако Клим, сопротивляясь со стоицизмом Элеоноры Фу, все-таки успел пожаловаться, что на его кредитке осталось всего десять рублей. Уже из-за двери директор пообещал приложить все силы к тому, чтобы Клим не знал материальных затруднений.

Глава 19

По пути в телестудию Клим успел просмотреть журналы и глубоко вникнуть в суть тех советов, которые дали ему директор и Артаусов. Он настолько добросовестно подготовился к прямому эфиру, что пульс его не превышал семидесяти ударов, а на лице крепко засело презрительно-высокомерное выражение.

Оказавшись в дебрях телезвезд, софитов, грима и электроники, он все-таки немного оробел, особенно после того, как мелкая и подвижная, как хомячок, девушка с папкой под мышкой накричала на него:

– Нелипов! А где тексты зрительских звонков?

Клим не понял вопроса, уточнить постеснялся и повернулся к девушке спиной, прикидываясь ненормальным или глухим, но девушка обежала вокруг него и даже замахнулась на него папкой.

– Тексты где? Или вы думаете, что я за вас их писать буду?

– Какие тексты? – беззаботно улыбаясь, спросил Клим.

– Вас что, не предупредили? – возмутилась девушка. – «Престо» как всегда в своем амплуа! У вас там думают, что нам тут больше делать нечего, как тексты сочинять! У вас еще есть пятнадцать минут, садитесь в гостевой и пишите. На три звонка, больше не надо.

Наверное, вид у Клима был настолько растерянным, что сердитая девушка сжалилась над ним. Она посадила его за стол, дала бумагу и объяснила, что Клим должен написать тексты, которые якобы будут произносить благодарные читатели, позвонившие в студию во время прямого эфира. На самом же деле эти тексты зачитают специально нанятые для этого студенты театрального училища, которые сидят у микрофона в соседней комнате.

– А я думал, что звонят настоящие телезрители, – разочарованно произнес Клим.

Девушка фыркнула:

– Зрителям больше делать нечего, как названивать нам, а нам больше делать нечего, как слушать их долгое и бессмысленное мычание. Вы знаете, сколько стоит минута эфирного времени?

Пока Клим сочинял пафосные речи от благодарных читателей, к нему подошла гримерша и, брезгливо толкая его голову из стороны в сторону, словно гнилой арбуз по овощному прилавку, стала что-то рисовать на его лице мягкой кисточкой. Почему-то эту процедуру Клим сравнил с намыливанием шеи висельнику. Потом ему привесили на брючный ремень какую-то железную штуковину, похожую на взрывчатку шахида, обмотали проводом и вытолкнули под софиты. Клим вспомнил все советы и, не дожидаясь, когда ведущий представит его зрителям, сразу начал рассказывать, как он падал в самолете, летящем над нигерийской пустыней, как врачи отрезали и продали его почку и как его ударило молнией среди чистого поля в ясную погоду. Ведущий порывался что-то спросить у него, но Клим презрительно смеялся над ним, называл его «голубчиком», «кроликом» и, загибая пальцы, начинал учить главным правилам обольщения женщин. Неимоверными усилиями ведущему удалось воткнуть в эфир звонок от благодарного читателя. Студию заполнил захлебывающийся от восторга голос девушки. Она с выражением читала то, что Клим написал несколько минут назад:

– Мы вас так любим! Мы вас так обожаем! Ваши книжки такие чудесные, такие интересные, оторваться просто невозможно! Спасибо, что вы есть, что вы такой хороший, такой талантливый («Вот же кукла говорящая! – подумал Клим. – Отредактировала! У меня было «гениальный», а не «талантливый»). Вы изменили всю мою жизнь, я теперь не могу дня прожить, чтобы не почитать ваши нетленные произведения, и я чувствую, как умнею прямо на глазах, как разрастается мой интеллект, как мой недюжинный разум крепнет с каждым прочитанным абзацем ваших шедевров…

На другие звонки не хватило эфирного времени, потому как Клим с ожесточением стал учить ведущего правильно завязывать галстук и пользоваться виагрой. Какие-то люди, стоящие за софитами и камерами, делали страшные лица, скрещивали над головой руки, и ведущий с гипсовой улыбкой уже встал с дивана, показывая, что пришла пора прощаться, но Клим не мог остановиться, потому что очень хотел рассказать, как нужно выпивать и при этом не превращаться в свинью и как извести тещу с белого света без криминала. Его все-таки вытолкнули со съемочной площадки, воспользовавшись рекламной паузой, горячо поблагодарили, а девушка с папкой под мышкой даже попросила подписать ей книгу «Глисты в желе».

С этого дня Клима стали узнавать. Первый раз это случилось у банкомата, где стоящая за ним в очереди женщина нагло заглянула ему в лицо и тоном, будто оказывала величайшую услугу, заявила:

– Я, между прочим, видела вас по телевизору. В самом деле писатель? Надо же, какой молодой…

Первым порывом Клима было извиниться перед женщиной за то, что его изображение появилось на экране телевизора без ее на то согласия, но подошла его очередь получать деньги, и он занялся банкоматом. Сумма, которая оказалась на кредитке, ошеломила его. Сто двадцать тысяч рублей! Наверное, Артаусов рассчитался с ним за новую книгу. Желая сразить высокомерие женщины одним ударом, Клим затребовал всю сумму и с удовольствием наблюдал, какой эффект производит на людей банкомат, лязгая металлическим языком и выбрасывая из своих недр сотни купюр.

Днем позже Клим вдвое увеличил жалованье Кабану, вменив ему новые обязанности. Теперь Кабан должен был самостоятельно ходить по кафе и барам с двумя диктофонами, подсаживаться то к одной, то к другой шумной компании и записывать все звуки, которые будут роиться вокруг него. Весь этот бесконечный, путаный, тоскливый и вульгарный словесный мусор Клим отдавал наборщицам. Материала было так много, что женщины, не разгибаясь, работали с утра до позднего вечера, ежедневно отсылая в издательство тяжеловесные текстовые файлы, подобные беременным свинкам. Но Артаусов оставался недовольным, он почти каждый час звонил Климу и, щедро приправляя свою речь ласкательными эпитетами, орал, что мало, мало, мало и нужно еще, еще и еще.

Догадавшись, что все издательство «Престо» теперь крепко завязано на нем, Клим решил не терять времени даром и выжать из ситуации максимальное количество удовольствий. В приемной директора ожидали своей очереди на аудиенцию люди, большинство из которых, судя по гордо-потрепанному виду, были непризнанными литературными гениями. Клим пожалел, что не взял с собой диктофон, чтобы с пользой для дела коротать время в очереди. Но секретарша, узнав Клима, немедленно сообщила об этом директору, а директор тотчас попросил его зайти. В кабинете Клим стал свидетелем того, как директор выпроваживает длинного, худого, высохшего, как старое удилище, гражданина в сером плаще и широкополой шляпе. Гражданин, сжимая в кулаке курительную трубку, похожую на пистолет, мучительно подыскивал повод, чтобы задержаться, а директор настойчиво подталкивал его к двери, очень приветливо при этом улыбаясь. Решающая схватка произошла на пороге кабинета, и Клим едва успел отскочить в сторону, чтобы невольно не оказать помощь посетителю.

– Уф! – с облегчением произнес директор, когда наконец закрыл за гражданином дверь, и промокнул платком лоб. – Присаживайся, дорогой мой! Я тебя случайно не задел локтем? Нет? Какое счастье! Кофе, чай, кумыс?

– А кто это? – спросил Клим, развалившись в кресле.

– Эрект Семиструнный, – скорчил пренебрежительную гримасу директор. – Одно время читатель неплохо подсел на его бредятину, и мы выдавали приличные тиражи. Но теперь его никто не читает, все перекинулись на тебя… Какие проблемы, друг мой? Что мешает великому творческому процессу?

Клим начал жаловаться на стесненные жилищные условия, которые ухудшают своим присутствием наборщицы, и директор, слушая его вполуха, вызвал Артаусова.

– Безобразие! – строго сказал он подчиненному, когда тот появился в кабинете. – У нашего главного писателя нет нормальных условий для труда и отдыха! Почему он до сих пор ютится в двухкомнатной квартире? Почему должен стоять в очереди в туалет и жарить себе яичницу?

Артаусов, согнав все складки лица на лоб и переносицу, смотрел на директора виновато и подобострастно и при этом безостановочно кивал, как китайский болванчик. Клим понимал, что издатели разыгрывают перед ним спектакль и директор рассержен на Артаусова не больше, чем на полудохлого крокодильчика, но все равно получал удовлетворение.

– Во-первых, подыскать Климу другую квартиру, – ставил задачу директор. – Трехкомнатную… Нет, четырехкомнатную. Желательно поближе к нам. Во-вторых, нанять для него уборщицу и повара. В-третьих, в лучшем фитнес-центре приобрести для нашего друга клубную карту с ежедневным массажем, сауной, солярием и парикмахерской…

– И бассейном! – вставил Клим. – Я плавать очень люблю.

– И бассейном, – взмахнул указательным пальцем директор.

– А телохранитель? – напомнил Артаусов.

– А у меня уже есть, – сказал Клим, вовремя сообразив, что содержать двух телохранителей ему будет накладно даже с таким огромным заработком.

Директор задумался, перебирая в уме весь перечень заморочек, которыми обычно пользуются VIP-персоны. Сам он был человеком скромным, несмотря на свое стремительно разбухающее состояние, и позволял себе лишь коллекционирование вилл на южном берегу Франции и Испании.

– Что мы еще можем для тебя сделать? – спросил он.

Клим обещал подумать, но новые условия труда и отдыха оказались настолько насыщенными и увлекательными, что он сразу забыл о своем обещании. Особенно ему понравился массаж, который в четыре руки делали симпатичные, относительно одетые девушки. После такого массажа Клим некоторое время чувствовал легкий стыд и слабые угрызения совести, которые, впрочем, всякий раз бесследно проходили. Из фитнес-центра Клим возвращался в новые апартаменты, где его ждал повар, молодой узбечонок, нагло утверждавший, что он китаец по имени Дзинь-Дзяминь. Клим сытно обедал, съедая китайский плов или китайский лагман, после чего спал на широкой двуспальной кровати с тюлевыми занавесочками. Кабану, который приходил поздно вечером, Клим говорил, что весь день собирал материал на мусорных свалках, вокзалах и в грязных пивнухах. Кабан верил, жалел Клима и с плохо скрытой завистью предлагал поменяться. Две тысячи рублей, которые Клим платил ему каждый день, были для Кабана настолько большой, не умещающейся в сознании суммой, что перестали стимулировать его рвение, и в поведении Кабана стала просматриваться ностальгия по дегенерации и абстинухе. Клим заметил, что Кабан стремительно теряет интерес к чистым кафе, белым скатертям, сверкающим бокалам и вышколенным официантам, в среде которых проводил каждый вечер. И его снова неудержимо тянет на социальное дно, как камбалу на глубину. И он непременно ходил бы в мятой и грязной одежде, если бы не уборщица, которая прониклась к Кабану материнской любовью и каждое утро, пока он спал, стирала и гладила его брюки и рубашку. Клим, со своей стороны, заставлял Кабана бриться и не реже одного раза в три дня водил его в парикмахерскую.

Но однажды Кабан взбунтовался. Это случилось в тот день, когда в свет вышли сразу две очередные книги Клима – «Штопор в заднице» и «Мажьте солидол на хлеб!» – общим тиражом один миллион двести тысяч экземпляров, мгновенно ставшие общенациональными бестселлерами. По этому случаю Клим велел Дзинь-Дзяминю приготовить запеченную в ананасах осетрину, фаршированную мясом омаров, да пригласил цыганский ансамбль. Но Кабан не оценил широту души своего подопечного. Он ввалился в квартиру около полуночи, обильно поливая лакированный паркет кровью. Клим испугался, хотел вызвать «Скорую», но Кабан, стоя на четвереньках, попросил водки. Клим поднес ему рюмку. Кабан по-звериному зарычал, боднул головой дверь на кухню и там долго искал подходящую посудину, по виду напоминающую граненый стакан. Ничего похожего среди шедевров чешских стеклодувов он не нашел и отправился в ванную, где на полке, над джакузи, стоял стакан для зубных щеток. Выкинув щетки на пол, Кабан наполнил стакан водкой, выпил, жадно чавкая и проливая мимо рта, и немедленно залился горькими слезами. Клим удивился так, как если бы увидел говорящую лошадь. На все вопросы Кабан отвечал медвежьим ревом и бился головой о пол.

После долгих и упорных попыток найти единую систему общения Климу удалось выяснить, что у Кабана выбиты два зуба, разбиты губы, нос, очень болит в паху и саднит в области почек. Оказалось, что в каком-то баре группа подростков заметила в его руке диктофон. Кто-то из молодых людей принял его за кукиш, кто-то – за пистолет, а кому-то увиделась на диктофоне символика ненавистного ему футбольного клуба. Что было дальше, Кабан помнил смутно. Его вытащили на улицу, повалили на асфальт и стали прилюдно избивать ногами.

– У нас даже опаринские так не бьют, – всхлипывая, жаловался Кабан и все полоскал и полоскал рот водкой, каждый раз забывая ее выплюнуть. – У нас кулаками машут больше ради понта, чтобы побольше шуму, побольше поломанной мебели. А эти точно метили по почкам да по зубам.

Он два раза ковырнул осетрину вилкой, но есть не стал, а в цыганский хор кинул стул и завыл дурным голосом: «Домой хочуууу!» Словом, праздник не удался. На следующий день Клима поднял с массажного стола телефонный звонок. Беспокоили из популярного женского журнала.

– Уважаемый Клим Нелипов! – заманчивым голосом сказала редактор Отдела Брошенных Женщин. – Не могли бы вы стать постоянным комментатором в нашей рубрике «Аспекты одиночества»? Ваше мнение по самым злободневным вопросам жизни, бесспорно, заинтересует целые полчища наших читательниц.

Клим хотел сказать, что сейчас он занят работой над новым романом, но редактор будто предвидела его ответ и добавила:

– Вам ничего не надо будет писать! Все комментарии за вас уже написаны. Нам нужно только ваше согласие. Поверьте мне, читательницы будут в восторге только от одного вашего имени!

Клим согласился, тем более что редактор пообещала расплатиться за эту услугу романтическим вечером в обществе одиноких женщин, вести который будет она сама. Клим вернулся домой и, увидев, что его телохранитель все еще пребывает в бедственном положении, решил подарить ему выходной. Но, как назло, позвонил Артаусов и запальчиво сказал, что нужно еще, еще и еще. Тогда Клим отправил Кабана в дом престарелых, посоветовав ему прихватить в качестве гостинцев апельсины и печенье. «Там тебя никто не обидит!» – поддержал моральный дух товарища Клим и подумал, что соскучившиеся по общению старушки перескажут Кабану всю свою жизнь, из чего потом можно будет состряпать книгу о новых похождениях Дверной Ручки.

Но творческие планы круто поменял директор «Престо» Левон Армаисович. Как уже не раз было, за Климом срочно выслали «Мерседес», но повезли не в издательство, а на набережную Москвы-реки. Машина остановилась у причала, рядом с которым покачивался на волнах и терся бортом об амортизаторы маленький кораблик. Директор шел навстречу с распростертыми руками.

– Дорогой мой друг! – сказал он, обнимая Клима. – Прости, что оторвал тебя от великого творческого процесса. Но я думаю, что тебе будет приятен наш коллектив, общество скромных тружеников издательского дела.

С этими словами директор провел Клима по трапу на борт кораблика. На палубе, прикрытой от солнца лохматым тентом, было полно народа, хрипела музыка, ломился от яств длинный стол. Кораблик тотчас отчалил и начал полоскать свой нос в грязно-желтой речной воде.

– Господа! – по-прежнему обнимая Клима одной рукой, объявил директор, и публика сразу притихла. – Представляю вам нашего лучшего автора Клима Нелипова.

Раздались аплодисменты, похожие на то, как хлопают крыльями жирные, никогда не летавшие домашние гуси. Официант в тельняшке поднес шампанское. Сердце Клима наполнилось слезной истомой и бесконечной благодарностью. Он смотрел на незнакомые лица (знакомы были только секретарша и Артаусов) и видел в них столько неподдельной благодарности, что даже устыдился своих новых условий труда и отдыха, в особенности ему стало стыдно за свое поведение во время сеанса массажа. Словно фотовспышки, повсюду сверкали взгляды. Редакторы, корректоры, верстальщики, художники аплодировали ему, хотя Клим сам готов был аплодировать им, этим людям, которые материализовали его мысли, придали им товарный вид и распространили среди народа. Не удержавшись, Клим захлопал в ладоши, нечаянно задел локоть директора, и тот плеснул шампанское себе на пиджак.

– Ерунда, – сказал директор, снимая подмоченный пиджак и выкидывая его за борт. – Все это теперь ерунда в сравнении с колоссальной величиной, именуемой Клим Нелипов.

– А по случаю чего праздник? – поинтересовался Клим, поглядывая на официантку в тельняшке, которая несла два ананаса, прижимая их к груди, и оттого казалось, что она держит в охапке четыре ананаса.

– По случаю того, что все у нас хорошо, – мягко улыбнулся директор. – И наш корабль идет верным курсом.

Молодой человек с узкими глазами и косичкой, кренясь из стороны в сторону, как во время шторма, наполнил свой бокал до краев, вышагнул на середину палубы, отчего женская часть коллектива озорно завизжала, и выговорил тост:

– За Клима Нелипова! За классного парня, которому мы обязаны всем этим…

Он резко вскинул голову, будто к его косичке прицепили якорь, и вылакал до дна. По лицу директора пробежала едва уловимая тень.

– Всем этим, конечно, вы обязаны мне, – корректно поправил он. – А Климу Нелипову по гроб обязаны читатели. За то удовольствие, которое он доставляет своими произведениями.

За столом прогремело троекратное «ура», молодого человека с косичкой куда-то незаметно и бесшумно отволокли, и директор снова обнял Клима за плечо.

– С тобой хочет встретиться один человек, – сказал он и повел Клима по крутой лестнице вниз.

– Какой человек?

– Очень важный человек, – осторожно уточнил директор. – От которого очень многое зависит. Например, какие книги можно издавать, какие надо издавать, а какие нельзя ни под каким соусом.

– Министр культуры, что ли? Или главный цензор?

– Вроде того, – произнес директор и почему-то побледнел. – Его зовут Роман. Просто Роман. Запомнил?

Они прошли через салон, на диванах там сидели люди в военной форме с гранатометами и безоткатными орудиями в руках, перетянутые пулеметными лентами, обвешанные взрывчаткой и минами. Один из них заставил Клима поднять руки вверх и погладил его под мышками. Вторая лестница, еще более крутая и опасная, чем первая, вела на носовую палубу. В отличие от кормовой палубы, здесь было пусто, лишь якорная лебедка торчала посреди, словно гильотина на эшафоте. На самом носу в раскладном шезлонге сидел пожилой мужчина, облагороженный сединой, и держал леску, которая уходила через бортовое отверстие в воду. Увидев его, директор втянул голову в плечи и слегка ссутулился. Клим понял, что это и есть Роман.

– Ни хрена не клюет, – произнес Роман, мельком глянув на директора.

– Воскресенье, – оправдывающимся голосом сказал директор. – Люди отдыхают, кидают в воду хлеб, вот рыба и обожралась.

– Вот-вот, обожралась, – согласился Роман, но леску не отпустил.

– А это Клим Нелипов, – сказал директор и похлопал Клима по плечу. Роман мельком взглянул на гостя.

– Уши великоваты, – сказал он, вытягивая леску, на которой вместо крючка болтался кусочек сосиски.

– Подретушируем, – тотчас ответил директор.

– Но статистика улучшается, – продолжал вполголоса бубнить Роман, будто он разговаривал с сосиской. Подтянув узелки, он снова отправил леску с наживкой за борт. – За этот месяц читатели отупели еще на семнадцать процентов, и общее число пришедших в норму теперь составляет сорок три процента. Так держать, хлопцы!

– Мы изо всех сил стараемся, Роман, – оживился директор и снова похлопал Клима по плечу. – Отпустили Эректа Семиструнного и Элеонору Фу.

– Давно пора было. Но до поэтов вам еще далеко. Те только на песнях семьдесят шесть процентов тупости набрали. А слова-то какие удачные подбирают! Классика! «Я тебя люблю, оттого что бу-бу-бу, – пропел он, – а ты меня ревнуешь, оттого что в ус не дуешь».

– Поэтам легче, потому что молодежь больше песни любит, – стал оправдываться директор, – а читать книги совсем не хочет.

– Вот и думай, как привить молодежи любовь к чтению, – сказал Роман. Он вытащил наживку, поплевал на нее и опять отправил за борт. – Присаживайтесь! Что стоите, как пни!

Клим и директор огляделись, но на палубе не было решительно ничего, на что можно было бы сесть, если не считать лебедки, жирно смазанной солидолом. Директор строго взглянул на Клима, как бы отвечая на его недоумение, кивнул головой и сел прямо на палубу, по-турецки скрестив ноги. Клим последовал его примеру.

– Как называется твоя последняя книга, сынок? – спросил у Клима Роман.

Клим, не ожидавший такого вопроса, задумался. Название начисто вылетело у него из головы, но на помощь пришел директор.

– «Мажьте солидол на хлеб!» – доложил он.

– Тираж?

– Шестьсот тысяч.

Роман поморщился и покачал головой:

– Я тебя о настоящем тираже спрашиваю, а не о том, с какого ты налоги платишь.

– Один миллион пятьсот тысяч, – сконфузившись, ответил директор.

– Неплохо. Но с солидолом пока сделаем перерыв и возьмемся за настоящую литературу. Я думаю, этот мальчик справится.

Директор незаметно ткнул Клима в бок и восторженно сверкнул глазами, мол, гордись, парень, оказанным тебе высоким доверием.

– Какую книгу сегодня читает весь мир? – спросил Роман риторически, готовясь сам же и ответить, но директор успел встрянуть:

– «Гарри Поттера», конечно.

– Через месяц ты должен выпустить новый роман Клима Нелипова «Харри Фоттер». Или «Марри Идиотер». И чтоб заголовок был выполнен таким же готическим шрифтом, и оформление как две капли воды было похоже.

– Заманчиво, – оценил директор и даже порозовел от азарта. – Но англичане могут в суд подать.

– Могут, – согласился Роман. – И наверняка подадут. Но пока они это сделают, ты успеешь десять книг нашлепать и продать миллионными экземплярами.

Масштабность аферы, в которую его втягивали, поразила Клима, и он почувствовал острую нехватку воздуха. Пришлось ему раскрыть рот и часто дышать, как собака на жаре.

– Так это ведь… – произнес он, но заткнулся. Хотел сказать: «Это нечестно», но постеснялся категоричности и однозначности выражения и исправился: – Так это же нехорошо!

Роман очень приятно рассмеялся, и директор поддержал его нервным смешком.

– И откуда такой святой мальчик взялся? – спросил он. – «Это нехорошо…» Ошибаешься, дружочек. Это как раз очень хорошо. Весь бизнес на этом построен: есть акула, и есть рыбки-прилипалы, которым тоже кушать хочется, а с акулы, большой и сильной, не убудет.

– Например, – включился в разъяснительную работу директор, – есть известная немецкая фирма «Siemens», а есть ее тень, фирма «Simens». Разница – в отсутствии одной буковки «е», которую покупатель обычно не замечает и радостно покупает дерьмовый ширпотреб за большие деньги.

– Запомни, сынок, нет слова «нехорошо» в бизнесе, – с удовольствием поучал Роман. – Все хорошо, что приносит прибыль. В армии же существует понятие «военная хитрость»? И никто не считает, что это обман или нечестность. Так и в бизнесе. Здесь много своих хитростей. Например, СПП, Система Прикормки Покупателей. Допустим, производитель сначала выпускает очень вкусный полноценный йогурт. Когда покупатель клюнул, под прежней этикеткой выпускается уже йогурт с крахмалом. Следующий этап – сплошной крахмал с запахом йогурта. И, наконец, последний этап – та же по размерам упаковка, но крахмала в ней в два раза меньше. Через год производитель становится миллионером.

– Так просто? – искренне удивился Клим, боковым умом раздумывая, не наладить ли ему производство йогурта.

– Чрезвычайно просто, – подтвердил Роман. – Главное – побольше воруй, обманывай и наступай.

– А мне очень нравится Система Обрезания, – вставил директор, очень сожалея, что не догадался раньше поговорить с Климом на эту интереснейшую тему. – Глупый бизнесмен напишет на упаковке: «Вкусный, 100% СОК». А умный как напишет?

– «Очень вкусный 100% сок», – предположил Клим.

– Нет, он напишет иначе: «Вкусный, 100%, апельсиновый». А где-нибудь на дне упаковки малюсенькими буквами добавит: «Напиток».

– И сока там, конечно, не будет? – догадался Клим.

– Конечно. Там будет водичка с запахом апельсина. Но какие претензии к производителю? Он обо всем предупредил покупателя.

– Даже мой внучек как-то попался на этой уловке, – сказал Роман и тепло улыбнулся, словно это было очень приятное воспоминание. – Купил в супермаркете нечто в роскошной упаковке с надписью: «Для шашлыка парной, свиной». Он думал, что это окорок, а оказался ливер.

Директор рассмеялся и раскрыл рот, чтобы рассказать еще одну веселую историю, но Роман хлопнул ладонью по горячей палубе и вернул разговор в прежнее русло.

– Следующее: Нелипову нужна слава, – сказал он, в очередной раз вытягивая леску с огрызком сосиски. – Объясню нашему юному другу, как ее можно достичь. Славу приносят две вещи: честь и бесчестье. Первый путь трудный, он может занять всю жизнь. Надо стать учителем, пахать за грошовую зарплату, поднять и воспитать целое поколение хороших людей. Или пойти работать сельским врачом, который не берет взяток, потому что не дают, и лечить старух просто за совесть, из жалости. Или военным – торчать в гнилом простуженном гарнизоне где-нибудь в Беринговом проливе, стеречь, чтобы иностранцы не разворовали нашу рыбу, а то ее наши миллиардеры разворовать не смогут; дослужиться до седины в сорок лет, до остеохондроза, гипертонии, вечно снимать чужие углы, любить верную жену и своих стойких детишек.

– Это долго, – поморщился директор. – Нам это не подходит.

– Да, намного легче и быстрее сделать славу на бесчестье, – продолжал Роман. – Вот блестящий образец – Моника Левински! Гениально сработала девушка!

– Но она теперь замуж не выйдет! – высказал сомнительную мысль Клим.

Роман вскинул вверх седые брови.

– Что ты, малыш! Да ее женихи разрывают на части! Кому не хочется прикоснуться к ее славе, приподняться на ее грязной волне? Ее муж будет гордиться, что жена имела связь с самим президентом США, он будет счастлив только оттого, что его жена делает ему то же самое, что делала аж самому президенту! К тому же он легко сможет зарабатывать большие деньги. Например, раздавать интервью. Чего стоит ответ только на один вопрос: «Скажите, чувствовали ли вы себя президентом Соединенных Штатов, когда ваша жена делала вам…» Так что мы выбираем этот путь.

Директор встрепенулся и вытянул шею, готовясь получить очередное указание.

– Надо запустить в прессу информацию, что Клим Нелипов педофил, – сказал Роман.

Клим взвился, словно палуба превратилась в гигантскую сковородку, но директор успел схватить его за руку и не без усилия вернул на место.

– Роман, но это криминал, – аккуратно возразил он.

– Хорошо, – на удивление легко согласился Роман. – Тогда сделаем его обычным педиком и зоофилом. Дадим фото в газете, где он развлекается с ослицей.

– Нет, я не могу! – в ужасе воскликнул Клим, и его прошиб горячий и липкий пот. – Я не хочу… я… я против этого… это выше моих сил…

Он так завелся, что Роман начал хмурить брови, и директор, испугавшись последствий, принялся постукивать и поглаживать Клима между лопаток, словно успокаивал: не горячись, потом во всем разберемся.

– «Не могу, это выше моих сил», – недовольно проворчал Роман и сплюнул. – Глупый сопляк! Знаешь, почему русские бедные, а американцы богатые? Да потому что американцы за доллары готовы на все. Абсолютно на все! У них есть популярное телешоу «Давай на спор!». Ведущий предлагает кому-то из толпы за деньги сожрать дерьмо, или окунуть голову в помои, или вылизать чужую задницу. От желающих отбоя нет. Все улюлюкают, хлопают, радостные такие! А у нас, где с Запада переняли почти все, это шоу не идет. Из-за таких, как ты. Он, видите ли, даже ради собственной славы ослицу отодрать не может!

Роман замолчал, сосредоточенно перебирая в пальцах леску. Директор застыл в тревожном ожидании резюме, напоминая скульптуру Будды. Клим шумно сопел и слизывал с верхней губы капельки соленого пота. Но вывода так и не последовало, и не наступило ясности: настаивает ли Роман на своем или же простил Климу его дерзость. Отправив леску за борт, Роман откинулся на спинку шезлонга и как ни в чем не бывало продолжил:

– Едем дальше. Надо подготовить Нелипову две премии. «За выдающийся вклад в отечественную культуру» и «За особые заслуги в области лингвистики и национального фольклора». (Директор вынул из кармана блокнот, ручку и стал записывать.) Открыть личный сайт Клима Нелипова в Интернете. Дать серию мощных и скандальных публикаций в ведущих газетах и журналах… Ты успеваешь записывать?

– Успеваю, Роман.

– Следующее: договориться с ликероводочным заводом о выпуске водки «Климовка» и «Нелиповка». А также наладить производство коньяка «Литературный» с портретами Пушкина и Нелипова. И, наконец, чтобы он не слезал с экранов телевизоров! Чтобы прописался на них! В каждой передаче, в каждом шоу должна маячить физиономия Нелипова!

Сказав это, Роман вдруг замолчал, надел на голову белую тряпичную кепку, сложил на груди руки и задремал. Директор ущипнул Клима за щеку, приложил палец к губам и повел за собой на лестницу. У Клима кружилась голова и шумело в ушах – настолько сильно, что он даже не услышал музыку, которая гремела на кормовой палубе.

– Разве я смогу написать книгу про волшебников? – растерянно спросил он директора, которому уже поднесли бокал шампанского.

– Конечно, сможешь, дружище! Конечно, сможешь! – воскликнул директор, отхлебнув из бокала. Он был очень доволен встречей с Романом, отличное настроение хлестало через край. – Пиши всякую лабуду. Бред сивой кобылы. Чем бредовей, тем лучше. У тебя была героиня Дверная Ручка? Теперь пусть будут Волшебник, Фея, Гномик, Домовой, тротолли… или как их? Брокколи…

Схватив за руку раскрасневшуюся корректоршу, директор пустился с нею в пляс. Глядя на него, Клим подумал, что надо срочно отправлять Кабана с диктофоном в психиатрическую больницу, записывать бредни шизоидов для новой книги «Харри Фоттер».

Глава 20

Напрасно Клим надеялся, что директор забудет про славу. Про ту самую дурную славу, которую велел навесить на Клима всемогущий Роман. Не прошло и трех дней после прогулки по Москве-реке, как директор срочно пригласил Клима к себе и выслал за ним машину.

Вместо «Мерседеса» приехал микроавтобус с затененными стеклами, но Клим не придал этому значения, как и тому, что в машине сидели трое здоровых парней с подозрительными физиономиями. Пока Клим раздумывал о том, не выпросить ли у директора путевку на Канарские острова, машина подъехала к Красной площади и остановилась перед Васильевским спуском.

– А где Левон Армаисович? – спросил Клим, глядя то в одно, то в другое окошко.

– Он ждет тебя около Мавзолея, – криво усмехаясь, сказал один из парней, и тотчас все остальные накинулись на Клима, повалили на сиденье, скрутили руки и стали стаскивать с него одежду. Клим приготовился к самому худшему, но все же продолжал яростно сопротивляться, а потом начал звать на помощь, но ему заткнули рот рукой. Весело переговариваясь, парни сняли с него все, кроме носков, раскрыли дверь микроавтобуса и бережно выставили Клима наружу. Следом за ним из машины вылетела фанерная табличка с надписью: «Я, писатель Клим Нелипов, требую освободить рассадник высокой отечественной культуры издательство «Престо» от налогового бремени!» Дверь тотчас закрылась, парни помахали Климу из окон и посоветовали ему поторопиться к Мавзолею, где его ждет директор с одеждой. После чего машина тронулась с места и скрылась.

Клим, ожидавший ужасных безобразий, вздохнул с облегчением и на короткое время почувствовал себя счастливым. Но уже через мгновение в полной мере осознал кошмар своего положения. Клим стоял совершенно голым в самом центре российской столицы – городе-герое Москве! Был полдень, вокруг слонялись толпы любопытных людей, и Клим уже через несколько секунд стал объектом их пристального внимания. Прикрыв причинное место фанерой, Клим на полусогнутых засеменил к Мавзолею, извиваясь от стыда, как червь на рыболовном крючке. Очень скоро голый человек привлек внимание многочисленных туристов, которые хотели полюбоваться шедеврами древнего зодчества, а также стремительной стайки подростков на роликовых коньках. Вскоре вокруг Клима образовалась приличная толпа, которая бесстыдно разглядывала его, аплодировала и, морально поддерживая, что-то скандировала. Пожилая иностранка с прической, похожей на гербарий из одуванчиков, схватила Клима под руку и оголила свои фарфоровые зубы, позируя фотографам, при этом она громко восклицала:

– Дас ист натюрлих! Их либе Русланд!

Длинный и робкий юноша, чья вытянутая сливой голова возвышалась над толпой, послал Климу воздушный поцелуй. Какая-то наглая девчонка с пивом привязалась к Климу, требуя подарить ей фанеру. Два подростка на роликах пытались поставить фломастерами на ягодицах Клима свои автографы. У Клима помутнело в глазах от всего происходящего, накатили горькие слезы, но никто этого не замечал, народ оставался жестоким и бессердечным и продолжал веселиться. Не пришлось долго ждать журналистов, которые набежали, как татаро-монголы, слегка рассеяв эскорт, и принялись сверкать фотовспышками. Словно орудия тяжелой артиллерии, в толпу врезались операторы с видеокамерами на плечах. Один из них пошел рядом с Климом вприсядку, крупным планом снимая все, что находилось за фанерой.

Дойти до Мавзолея Клим так и не смог. Милиционеры со свистками в зубах оттеснили от него толпу, отобрали у него фанеру и тотчас сломали ее о его голову. Скрутив руки, они отвели его в милицейскую машину. В машине Клим расплакался от счастья. Железный фургон с решетками стал для него вожделенной одеждой. Пока его везли в отделение, слезы высохли, и Клим почувствовал громадное облегчение, словно он защитил дипломную работу в своем институте и его с почестями вывели в большую жизнь. «Больше директор не будет надо мной издеваться, – убеждал он себя. – Этого скандала достаточно».

Зато какой фурор произвел он в отделении, когда назвал себя! Милиционеры, чтобы исключить факт самозванства, раздобыли где-то книгу «Штопор в заднице» и сличили фотографию автора с лицом хулигана. Убедившись, что задержанный не врет и действительно является знаменитым писателем Нелиповым, они в клочья изорвали протокол, принесли приличную одежду, забытую в метро пьяным бизнесменом, накатили стакан водки и попросили подписать книги для всех сотрудников отделения. Клим лично вскрыл пачку с новенькими, пахнущими краской книгами и больше часа старательно выводил расслабленной рукой искренние пожелания Толяну, Коляну, Вовану, Юрку, Саньку, Игорьку и другим достойным защитникам законности и правопорядка. Домой его отвезли на черной служебной «Волге» с мигалками, маячками, светлячками и страшным ревуном.

Сюжет о голом писателе Нелипове, разгуливающем по Красной площади, показали в вечерних новостях все телевизионные каналы. А на следующий день Климу посыпались телефонные звонки от всевозможных коммерческих, политических и правозащитных организаций с предложениями проделать то же самое еще раз, только с другим воззванием на фанере.

Глава 21

Повалили пригласительные. Каждое утро Клим вынимал из почтового ящика стопку конвертов, за чашкой кофе вскрывал их и с удовольствием читал умилительные тексты о себе, исполненные в самых торжественных, с завитушками и хвостиками, шрифтах: «Многоуважаемый Клим Нелипов! Коллектив ткацко-прядильной фабрики № 6 зачитывается Вашими очаровательными книгами, по достоинству считая их ярчайшим образчиком душевной и проникновенной литературы…» Или так: «Господин Писатель Клим Нелипов! Позвольте величать Вас только так, ибо из современных писателей личный состав нашей гвардейской, дважды орденоносной танковой роты знает и признает только Вас! Ваши книги бойцы прославленной, гвардейской, дважды орденоносной танковой роты читают по ночам запоем и вслух, что даже негативно сказывается на уровне боеготовности (шутка)…» А самое трогательное письмо пришло из роддома: «Дорогой наш, единственный, горячо любимый, обожаемый Клим Нелипов! Ваши книги так полюбились нашим роженицам, что только на прошлой неделе из семерых родившихся мальчиков пятерых назвали Климами, а одну девочку – Климентиной. От чтения Ваших замечательных произведений у молодых мамочек увеличивается количество молока, а младенцы лучше сосут и крепче спят…» Все подобные письма заканчивались приглашениями на посиделки или литературные вечера.

С Кабаном Клим встречался все реже, потому как Кабан до обеда обычно спал, а ближе к вечеру уходил в психиатрическую лечебницу записывать бредни для «Харри Фоттера», а Клим до вечера был занят либо в фитнес-центре, либо на посиделках в женских коллективах. Тем не менее Клим аккуратно и своевременно выплачивал Кабану жалованье, оставляя деньги на столе в гостиной. Кабан не успевал тратить столь огромные, по его понятиям, суммы, и пачка купюр на его подоконнике росла изо дня в день. Чем больше становилась пачка, тем более опасливо и недоверчиво поглядывал на нее Кабан. Клим не мог понять, что именно пугает телохранителя, потому как никаких претензий или комментариев не было, лишь однажды Кабан мрачным голосом произнес:

– За три дня я получаю столько, сколько моей тетке три месяца на фабрике горбатиться надо.

В его голосе было столько злобного упрека, что Клим подумал, а не урезать ли Кабану зарплату. В прежней двухкомнатной квартире Клим почти не появлялся, в отличие от Кабана, который каждый вечер относил туда набитые параноидальным бредом диктофоны. Штат наборщиц увеличился до четырех человек, а позже туда же въехали верстальщик и художник с громоздкими компьютерами, и квартира стала называться не иначе, как «Центральный офис Нелипова».

Вечерами, когда Клим оставался один и ему становилось скучно, он развлекался тем, что влезал в Интернет, открывал свой новенький сайт, изобилующий его фотопортретами, и отвечал на многочисленные письма читателей. Все, что он писал, оставалось на сайте и напоминало бесконечную пресс-конференцию. Полет его фантазии был неудержимым и бесконтрольным, а потому Клим нередко противоречил сам себе. Описывая свою незаурядную жизнь, он указал, что в восемнадцатилетнем возрасте он принимал участие в ликвидации аварии на химическом заводе, где по колени вляпался в жидкий азот, после чего перенес ампутацию обеих ног. А в другом ответе он поведал о том, как в двадцать лет, во время службы в миротворческом подразделении воздушно-десантных войск, с отрядом спецназа был заброшен к талибам, где в одиночку разгромил базу террористов. Особенно пространным, на дюжину страниц, получился рассказ о том, как банда врачей-оборотней вырезала ему почку и отправила ее в холодильном контейнере нидерландскому миллионеру и как Клим, истекая кровью, гонялся за этим контейнером по всей Европе, да так и не догнал, потому что впал в кому и услышал божественное повеление взять гусиное перо и начать творить. Затем Клим подробно расписал, как он трудится, как черпает сюжеты из сновидений, которые приходят к нему еженощно, как пишет исключительно рукой, исключительно гусиным пером и исключительно на туалетной бумаге, разматывая ее подобно рулону папируса. Не забыл Клим упомянуть, что является потомственным дворянином, что на его генеалогическом древе, подобно яблокам, висят французские вельможи, видные государственные деятели, графы и князья, и, по преданиям, его прапрапрапрадедушкой был сам король Франции Людовик Четырнадцатый.

Все вопросы были очень хорошие, предполагающие самовосхваляющий ответ. Вот только один вопрос несколько подпортил Климу настроение и заставил задуматься. Некая девушка Катя из Тулы писала, что в какой-то газете прошла информация, что писатель Клим Нелипов – гомосексуалист и зоофил, и в связи с этим Катя выражала сожаление, что такой симпатичный молодой человек пропадает почем зря и миллионы поклонниц теперь вынуждены выкинуть его из своих пылких сердец. Клим едва смог побороть в себе желание немедленно написать, что все это гнусные враки. «Как бы не навредить своей славе, – грызя ногти, думал Клим. – Пиарщики из «Престо» знают свое дело. Но что же ответить?» Он долго мучился, тупо глядя на экран монитора, а потом очень обтекаемо написал, что в какой-то степени это правда, ибо дыма без огня не бывает, но правда тоже бывает разной, и все намного сложнее, и есть тысяча нюансов, и вообще он не хотел бы говорить на эту тему.

Отработав очередную партию вопросов, Клим под конец работы просматривал диаграмму интерактивного опроса населения. На вопрос: «Каково Ваше отношение к писателю Климу Нелипову?» – было дано три варианта ответа: «1. Он самый лучший писатель эпохи», «2. Я не могу жить без его книг», «3. Никто и никогда не писал лучше его». Никаких иных вариантов ответа этот опрос не предусматривал, и потому читательские голоса распределялись почти равномерно.

Когда Клим накачивался флюидами всеобщего обожания под завязку, до одури, то отползал от компьютера, заходил в ванную и подолгу любовался своим отражением в зеркале. Он придумал для себя интересную и приятную игру: представлял, что смотрит не на собственное отражение, а на портрет великого писателя, и старался вызвать у себя чувство зависти к нему. «Какой у него высокий, благородный лоб, – думал он. – И очень интересный излом губ. А уши… Да, они несколько великоваты, но это уши незаурядного человека, а значит, их форма и размер – это признак избранности, штучности. А какие у него глаза! Ах, какие глубокие, проницательные глаза! В облике этого человека есть что-то божественное, угадывается тонкая, ювелирная рука Творца, потратившего на создание этой личности много времени и выдумки». И в тот момент, когда самовнушение достигало своей цели и Клим начинал едва ли не робеть перед зеркалом, он со взрывной радостью восклицал:

– А это я!! А это я!!

И принимался щипать себя за лицо, фамильярно шлепать себя по щекам и дергать за нос. За этим занятием его как-то застал Кабан.

– Что это ты делаешь? – спросил он, заглянув в ванную.

– Да вот, – смутился Клим, – прыщик выдавливаю…

Кабан постоял немного на пороге ванной, а затем сказал:

– Я гулял по центру и увидел кафе, которое называется «Клим Нелипов».

– Да ты что! – удивился Клим. – Правда? Не может быть! А какое оно? Народа много?

– Да так… – пожал плечами Кабан. – Красивое. Столы стоят, люди что-то пьют. На стенах твои книги в рамочках висят.

Климу показалось, что Кабан ему позавидовал. Он хлопнул его по плечу и приободрил:

– Я прикажу, чтобы туда повесили твои фотографии. Чтобы все знали в лицо моего личного телохранителя…

– А все уже и так знают, – каким-то странным голосом ответил Кабан и протянул Климу скрученную трубочкой газету. – Это мне врачи в психушке подарили.

Клим раскрыл газету. Весь центральный разворот был занят большой статьей под названием «Личный телохранитель писателя», а в середине текста была врезана фотография Кабана, сделанная в ресторане «Прямой эфир».

– Поздравляю, – не без усилия выдавил Клим, впервые испытывая обиду на Кабана за то, что тот примазался к его славе.

– Только здесь все неправда, – сказал Кабан. – Написано, что я воевал в Афгане, в Ираке и в Чечне, что у меня двенадцать пулевых ранений. Что нет одного глаза, а половину черепа заменяет титановая пластина.

– Ну и ладно, – махнул рукой Клим, возвращая Кабану газету. – Какая разница, половину или весь череп заменяет титановая пластина? Тебе-то от этого что?

– Так надо мной весь поселок смеяться будет! Там же меня все как облупленного знают!

– А разве ты собираешься когда-нибудь вернуться туда? – усмехнулся Клим.

Кабан то ли не захотел ответить на этот вопрос, то ли не успел, так как в этот момент в дверь позвонили. Кабан пошел открывать. Клим привык к вечерним визитам незнакомых людей. Обычно это были корреспонденты из журналов и газет. Они платили по сто, а иногда по двести долларов за интервью или за возможность снять Клима на фотокамеру. Клим никому не отказывал, и потому нередко на лестничной площадке перед квартирой выстраивалась очередь из журналистов. Но на этот визит Кабан отреагировал необычно.

– О-о-о! – раздался его удивленный голос из прихожей. – Это ты? Откуда? Ого! Вот это да! Глазам не верю!

Клим вышел в прихожую и увидел Таню. Он не сразу ее узнал и сначала принял за телеведущую, чье лицо примелькалось настолько, что перестало вызывать эмоции. И лишь когда девушка, глядя на Клима почти с ужасом, произнесла: «Вы… вы… ходите?», он вспомнил, что это излишне доверчивая и впечатлительная корреспондентка из газеты «Сельская новь».

– Привет, – без особой радости сказал Клим.

Ее глаза были полны слез. Она смотрела на него и судорожно сглатывала. «Принесло же сюда эту поливную клумбу! – подумал Клим, изо всех сил улыбаясь. – Теперь она будет мурыжить меня расспросами, чтобы накалякать статейку в свою жалкую газетенку. И, уж конечно, ни копейки не заплатит».

– Да ты рассказывай, как там наши? – радостно гудел Кабан. – «Алик» еще не прикрыли? А пацаны как? Митевахин, наверное, опять пытался поросенка спереть? А менты без меня не скучают?

Таня Кабана не замечала. Не сводя глаз с Клима, она опустила тяжелую сумку на пол и сделала слабый шажок к нему.

– Клим, я столько думала про вас… я так боялась, что все уже напрасно… я… я…

Она не нашла в себе сил сказать что-либо еще и кинулась ему на шею, покрывая мокрыми поцелуями его лицо. «Во как ее прихватило, – сконфуженно подумал Клим. – И что я теперь должен делать?»

– Как ты нас нашла? – спросил он, чтобы как-то перекрыть этот поток нежности и слез, осторожно взял ее за руки и отстранился.

– Я бегала по всем больницам, – прошептала она и неловко пожала плечами. – Думала, что…

– А почему по больницам? – не понял Клим.

– Так вы… – не без труда произнесла она. – Ну как же… Двадцать восемь дней… И вот как раз…

– А-а! – вспомнил Клим и хлопнул себя по лбу. Он не знал, куда деть глаза. Но еще больше ему хотелось куда-то деть Таню. «Вцепилась в меня, как клещ!» Кабан, которому не терпелось узнать последние новости из родных мест, обнял Таню за плечо и повел в гостиную. Таня едва успела подхватить свою тяжелую сумку. Вытирая платком глаза, она торопливо говорила Климу, что привезла ему еще одну бутылку настойки женьшеня, масло лимонника, эликсир из сока алоэ и другие мощные иммуностимуляторы, а также свеженьких мясных деликатесов и грибочков собственной засолки.

Кабан продолжал засыпать Таню вопросами, она отвечала вяло и порой невпопад и выставляла на стол бутылки и банки, а Клим в это время ходил из угла в угол в своей комнате и думал, куда ему деть эту провинциалку вместе с ее обостренной чувствительностью и любовью. Как назло, в дверь снова позвонили, и на сей раз приперлась целая бригада с телевидения.

– Мы хотим снять фильм о вашем отрочестве, – сообщил маленький энергичный человечек в кепи с большим козырьком и принялся нагло осматривать прихожую. – Так, отлично, отлично, здесь мы отснимем первые кадры, как будто вы входите в эту дверь из далекого прошлого в настоящее…

«Ох, некстати Танька приперлась! – подумал Клим. – Сейчас она расскажет им, как потомственный дворянин и родственник Людовика Четырнадцатого мыл полы в отделении милиции поселка Таракановка и печатал свои нетленные произведения во вшивой районной газетенке. А если она ляпнет, что я болен СПИДом и дни мои сочтены, то будет вообще катастрофа. Артаусов меня убьет. Такой мощный пиар зарыть в землю!»

Он попросил телевизионщиков подождать на лестничной площадке, зашел в гостиную и сел на край стола перед Таней.

– Не плачь, – сказал он, жуя губы. – Я еще не умер. Тебе повезло. Редкая журналистская удача!

Таня подняла голову, с недоумением глядя на Клима. А Клим, разогревая сам себя, стал говорить громче и жестче:

– Ты рассчитала все точно. Ты не только возьмешь у меня последнее интервью, но и побываешь на моих похоронах. Замечательный материал получится!..

– Клим, что вы такое говорите… – прошептала Таня, но Клим не дал ей докончить.

– Весь поселок зальется горькими слезами, а областная газета обязательно даст перепечатку. Как ты назовешь свой материал? «Творец и Смерть»? Шикарный заголовок, не так ли? И тираж вашей газеты разойдется в считаные часы, и придется отпечатать дополнительные экземпляры. И ты получишь большой гонорар и станешь самой знаменитой журналисткой, и ваша тухлая газетенка снова всплывет с помойного дна и на некоторое время станет популярной.

– Клим, это неправда…

– Я готов! Доставай диктофон! Я отдаю свои последние часы жизни тебе! Давай, делай на мне свою карьеру!

– Я вас… умоляю…

Клим прижал ладони к лицу, делая вид, что плачет. Таня вышла так быстро и тихо, что он даже не услышал. И когда отнял ладони, то увидел перед собой бугристое лицо Кабана.

– Ты гад, – сказал Кабан. – Пойду провожу ее.

Он вышел. Клим нашел расческу и привел голову в порядок. «Нет, – думал он, глядя на себя в зеркало. – Я не гад. Я великий писатель Клим Нелипов».

Он вышел в прихожую и пригласил в квартиру телевизионщиков.

Глава 22

Эта проклятая тема – о СПИДе – снова всплыла на читательской конференции в Академии наук. И случилось это неожиданно, отчего Климу пришлось сымпровизировать уж слишком смело. Знал бы он, что кто-то из академиков готовит ему каверзный вопрос, ответил бы мягче, и обман, может быть, не получился бы столь масштабным. Но когда Клим входил в аудиторию, заполненную мировыми научными светилами, он думал только о том, как бы не потерять дара речи от страха. Все его студенческие фобии вдруг пробудились от спячки и принялись играть на его нервах. И чтобы поскорее справиться с ними и не упасть в глазах ученой элиты страны, Клим, взойдя на кафедру, с ходу принялся учить академиков жизни. Минут тридцать он держал всю аудиторию в состоянии глубочайшего оцепенения, рассказывая убеленным сединами мужам о том, как избавиться от юношеских прыщей, как правильно пользоваться контрацептивами и как вести себя с девушкой на первом свидании.

Когда он прервался на то, чтобы перевести дух и глотнуть водички, зал вяло зааплодировал, а сухенький старичок из второго ряда, по внешнему виду очень дотошный и вредный, спросил, какое у Клима образование. Клим ответил, что писателю образование не обязательно, лишь бы имелся дар божий. Старичок снова потянул вверх сухую руку и настоял на своем вопросе: «И все-таки?» Клим опять отпил из стакана водички и стал обстоятельно рассказывать, как хотел после школы поступить в инженерно-строительный институт, да вдруг впал в летаргический сон и проспал ровно четыре года, три месяца и шесть дней. Сон его прервался после того, как он свалился с кровати и ударился головой об утюг. И как ударился, так сразу и проснулся, и тотчас услышал голос, идущий из недр его сознания. И голос этот призывал его взяться за перо и творить во благо людям…

Половина аудитории заснула, другая половина принялась читать научные книжки, только вредный старикан никак не хотел угомониться. Он поднялся, громко кашлянул, отчего проснулась первая половина аудитории, а вторая оторвалась от чтения, и принялся размахивать обрывком газеты, как флагом.

– Это районная газета «Сельская новь», – объявил он, ядовито сверкая глазами, прикрытыми кустистыми бровями. – И здесь написано, что писатель Клим Нелипов болен СПИДом и дни его сочтены.

«Эх, Таня, Таня», – с укором подумал Клим и сделал сенсационное заявление, от которого сразу встрепенулись журналисты, сидящие на задних рядах:

– А я вылечился.

– Вылечились? Как вам это удалось? Где? – посыпались со всех сторон вопросы.

Клим ляпнул первое, что пришло ему на ум:

– У бурятских буддистов.

Наверное, в аудитории была скверная акустика, и несколько дней спустя в газетах прошло сообщение, что известный писатель Клим Нелипов вылечился от СПИДа у бурятских нудистов. Что тут началось! На адрес Клима посыпалась такая лавина писем, что они не вмещались в почтовом ящике. Его спрашивали, его умоляли рассказать, как найти этих нудистов, обещая за информацию огромные деньги. Телефон тоже звонил не умолкая. Начали проявлять интерес и заграничные медики. У подъезда Клима сутками напролет дежурили машины «Скорой помощи», и врачи не давали Климу прохода, уговаривая его поехать в больницу, чтобы пройти комплексное обследование и подтвердить сенсационное заявление.

– Климушка, птичка, синичка! – сказал ему по телефону Артаусов. – Ты что там ляпнул в Академии наук про СПИД, чудила? Издательство атакуют наркоманы и проститутки со всей страны! Все просят рассказать, как можно вылечиться. А мы-то ничего не знаем! Дуй к нам!

Через час Клим в сопровождении Артаусова вошел в кабинет директора. Он ожидал серьезную головомойку и как минимум штрафные санкции за порчу дорогостоящего пиара. Но директор вовсе не выглядел злым. Он, скорее, напоминал муху, нацелившуюся на свежую кучу дерьма, и алчно потирал руки.

– Ну-ка, солнышко, – обратился он к Климу, – выкладывай, где эти твои нудисты обитают?

Клим признался, что неудачно ответил на неудачный вопрос и никогда ни у кого не лечился от СПИДа по той причине, что бог уберег его от этой скверной напасти.

– Это хуже, – произнес Артаусов, зубами открывая пробку из ополовиненной бутылки чилийского вина.

– Это лучше, – возразил директор. – Раз нудистов нет, значит, надо сделать так, чтобы они были. Спрос есть, должно быть и предложение.

– Грешно дурить больных людей, – запивая слова большими глотками, произнес Артаусов.

– А кто сказал, что мы будем их дурить? – взвился директор. – Я сказал? Я разве говорил, что мы будем их дурить? Мы будем их лечить!

– А вот это уже святое дело! – согласился Артаусов, часто моргая, словно ему в глаз попала какая-то дрянь. – Правильно! Где бы нам только нудистов с медицинским образованием найти?

– А чего их искать? – вопросил директор, метнулся к книжному стеллажу и снял с него пухлый томик, исполненный в загадочных багрово-черных тонах. – Вот… вот… только издали. Методики лечения всех болезней от народных целительниц госпожи Мариэтты, госпожи Маргариты и мадам Абрау-Дюрсо. Читаю: «Мы излечиваем геморрой, слабоумие, СПИД, алкоголизм, ожирение…» Слышали: СПИД излечивают! Замечательные женщины! Вот их фотографии… А лица, лица какие одухотворенные! В рамках не умещаются… Сразу видно, что честные и бескорыстные гражданки. Надо немедленно позвонить им, пусть собираются срочно выехать в Бурятию. Будем открывать медико-магический центр имени Клима Нелипова «Бурятский Нудист».

– Гениально, шеф! – не сдержал восторга Артаусов и обнял Клима.

– Дай-ка и я его обниму, – с завистью произнес директор и, отпихнув Артаусова, тоже прижался к груди Клима.

– Климушка, ты настоящий друг! – выпалил Артаусов, прижимая ладонь к сердцу. Он хотел еще что-то добавить, но от избытка чувств не нашел подходящих слов.

– Он просто… просто… – сказал директор, тоже с большим трудом подыскивая определение, – он просто классный парень! Сейчас… сейчас…

В порыве чувств он заметался по кабинету, выбирая, что бы подарить Климу, заглянул под стол, пробежал глазами по книжным стеллажам, потом сунул руку в карман и вынул горсть мятых купюр.

– Вот… вот… – приговаривал он, разглаживая стодолларовые бумажки. – Вот даю тебе триста баксов просто так! Просто так, от чистого сердца!

– И я бы дал, да у меня с собой денег нет, – поклялся Артаусов, хлопая себя по карманам.

Климу стало совестно. Получилось так, будто он вымогал у Артаусова деньги. Это чувство вины он нес в себе до самого дома, придумывая, как бы отблагодарить своих дорогих издателей, но так и не придумал, потому что около подъезда его стали атаковать поклонники, врачи, больные и представители правозащитных организаций. Спасибо консьержке, которая ринулась на толпу с лопатой для чистки снега и закрыла Клима своим телом.

Было время обеда, и китайский повар уже накрыл в столовой. Кабан то ли дремал над тарелкой, то ли внимательно рассматривал фиолетовые шарики, усыпанные пупырышками из теста, и никак не отреагировал на появление своего работодателя. Клим кашлянул, сел за стол, пожелал Кабану приятного аппетита, и только тогда Кабан поднял голову. Можно было подумать, что он не узнает Клима; его водянистые глаза были пусты, и казалось, что сквозь них внутрь черепа свободно проникает дневной свет.

– Ах да! – по-своему понял странное поведение Кабана Клим, хлопнул себя по лбу и полез в карман. Вынул подаренные ему доллары и протянул Кабану. – Это тебе на четыре дня вперед.

Но Кабан при виде денег вовсе не оживился. Он отодвинул от себя тарелку, так и не прикоснувшись к еде, налил в пустую соусницу женьшеневой настойки, которую привезла Таня, и, не поднимая глаз, пробурчал:

– Не надо денег… Я уезжаю.

– Куда?

– Домой.

– Вот те на! – удивился Клим. – С какой стати? Я тебе мало плачу? Хорошо, с сегодняшнего дня я буду платить тебе по три тысячи.

– Куда мне столько денег? – пожал плечами Кабан и стал вытаскивать из кармана толстые пачки. – Я столько не пропью. Забери их обратно. А я уеду.

Клим подсел ближе к Кабану.

– Ты понимаешь, что тебе никто и никогда больше не заплатит таких денег? – спросил он.

Кабан не ответил и выпил. Соусница мало подходила для этого, и настойка проливалась мимо рта на скатерть.

– Хреново мне тут, – попытался он объяснить свое настроение. – Кто я такой в этой Москве? Только людей пугаю. А там меня все знают, и в «Алике» я чувствую себя хозяином. – Я буду платить тебе по четыре тысячи, – предложил Клим, уверенный в том, что Кабан хитрит и пытается выжать из него побольше денег.

– Да на что мне твои тысячи? – скривился Кабан. – Здесь они как бумага для сортира. Я цены их не чувствую. А вот когда в «Алике» сидишь и последнюю мелочь из карманов выгребаешь, то даже копейка своей тяжестью руку оттягивает. Знаешь, как приятно, когда на последний стакан наскрести удается! Водка сладкой кажется.

– Да что ты со своим «Аликом»! – возмутился Клим. – Свет клином на нем сошелся, что ли? Ты в Москве, понимаешь? И с приличными деньгами. Здесь все можно! Хочешь, пей, хочешь, ешь, хочешь, в казино играй!

– Да на фиг мне твое казино сдалось! – крикнул Кабан и вдруг завыл дурным голосом: – Я домой хочу! Я по «Алику» соскучился!

«Ну и пусть катится! – подумал Клим. – У меня и без него дел невпроворот!»

Все ближайшие дни у Клима в самом деле были расписаны едва ли не по минутам. Сегодня его ждали на телевидении, где Клим должен был принять участие в записи популярной шоу-программы, на радио, где он обещал дать интервью, в клубе Изящной Словесности в качестве почетного гостя, в крупнейшем книжном магазине, где он должен был открыть новый отдел, полностью посвященный его творчеству, и, наконец, на банкете в ресторане «Метрополь», куда его пригласил малоизвестный провинциальный миллионер, чтобы выпить с Климом на брудершафт и тем утереть нос своим друзьям. Клим даже не простился с Кабаном, поменял рубашку, на ходу сунул в рот королевскую креветку, сдобренную ткемалевым соусом, и спустился к ожидающей у подъезда машине.

Он настолько уже привык к тому, что его книги выходят как бы сами по себе, без его участия и каких-либо умственных затрат, что ни разу за весь насыщенный вечер не задал себе вопроса, а кто же теперь вместо Кабана будет добывать тексты. Задуматься над этим его вынудил Артаусов, позвонивший вечером следующего дня.

– Климушка, ягодка ты наша! Что там у тебя случилось? Наборщицы второй день сидят без работы!

Клим мысленно выругался и стал ковыряться антенной мобильника в ухе. Он сидел в президиуме Четвертого всемирного симпозиума работников культуры и готовился к получению почетного диплома. Про Кабана, как и про диктофоны, в которых телохранитель-дезертир приносил воспаленный бред пациентов психиатрической больницы, Клим уже успел забыть, и звонок Артаусова испортил ему настроение.

– У меня нет времени, – зашептал Клим в мобильник. – Я сейчас на симпозиуме, а потом еду на телевидение.

– Ты что, кормилец ты наш! – заволновался Артаусов. – А книги кто писать будет? У меня в плане на эту неделю стоит очередной «Харри Фоттер». Уже название одобрено: «Унитазный флюид». Но от тебя пока не пришло ни строчки!

– Да погодите вы со своими флюидами! – шепнул Клим и отключил телефон, потому как началось вручение почетных дипломов и Клима вызвали первым.

Утром следующего дня, когда Клим собрался идти на массаж, на пороге квартиры появились четверо мужчин почтенного возраста.

– Нас прислал Артаусов, – сказали они.

На корреспондентов, которые протоптали широкую тропу в дом Клима, они совсем не были похожи, но Клим все-таки впустил их в прихожую и позвонил Артаусову.

– Да, я их прислал, – сказал специалист по авторам. – Это литературные рабы… Нет, ты не ослышался, именно рабы. Они умеют писать на любую тему. Расскажи им, что, сколько и в какие сроки надо написать, и они все сделают.

Рабы маячили в сумеречной прихожей белыми бородами, ожидая каких-либо команд от Клима. «Во те раз! – подумал Клим, обуреваемый одновременно чувством жалости и желанием покомандовать рабами. – Не сотрудники, даже не наемники, а рабы! Выходит, я теперь рабовладелец!»

Он пригласил их в гостиную, и мужчины дружно зашуршали свертками и пакетами, доставая домашние тапочки. Они сели на диван, плотно прижимая колени и нервно покашливая. Все были вооружены ручками и блокнотами, только самый бедный, с одной линзой в сломанной оправе, теребил в пальцах огрызок карандаша, а записывать собирался на разрезанных салфетках, наверняка украденных из какой-нибудь столовой. Позже Клим узнал, что это писатель Алексей Федоров, повести которого о молодых рабочих когда-то входили в школьную программу. Самому молодому рабу еще не было шестидесяти, в далеком прошлом он был главным редактором комсомольско-молодежного журнала. Еще один когда-то был политическим обозревателем какой-то крупной политической газеты. Последний раб был поэтом, он писал стихи для военных газет, и одно из его стихотворений даже как-то перевели на вьетнамский язык, положили на музыку, и эту песню исполняли вьетнамские первопроходцы джунглей.

Теперь же для всех этих людей литературное рабство было единственным источником существования, они были бедны, больны и несчастны. Клим подавил в себе чувство жалости к старикам и погасил необъяснимый порыв подарить каждому по сто долларов. Он заставил себя вспомнить о том, что он крупный, известный и гениальный писатель и в лучах его славы все былые заслуги сидящих перед ним экс-литераторов просто ничтожны. И он стал учить их создавать литературные шедевры – с той менторской агрессивностью и безусловностью, с какой уже привык общаться с многомиллионной читательской аудиторией посредством телевизионного эфира. Рабы внимательно слушали, часто кивали, тезисами записывали основные этапы сюжетной канвы приключений волшебника Харри Фоттера, и взгляды их были полны собачьей унизительной преданности и благоговения. Только самый бедный писатель Алексей Федоров смотрел на Клима сквозь единственное стекло очков дерзко и вызывающе, ничего не записывал и нервно жевал губы.

– Здорово! Сильно! Блестящая абракадабра! – похвалил Клима Артаусов, когда записанная рабами книга ушла в производство. – Даже самый дотошный писатель не подкопается, что эту книгу писали четыре совершенно разных человека. Единый стиль, единый ритм!

«Конечно, единый, – подумал Клим. – Они ведь в одной и той же психушке работали, в отделении параноидального бреда».

– А если кто-нибудь все-таки догадается? – предположил Клим.

– Ну и хрен с ним! – качнул ногой Артаусов и принялся вращаться вместе с креслом, словно стрелка компаса. – А нам-то что! Чем больше скандала, тем больше тираж. Никто стариков за руку не поймает, а если поймают, то они вовек не сознаются, что написали эту книгу. Потому что я плачу им хорошие деньги.

– И долго мы еще будем издавать этого Харри Фоттера? – спросил Клим.

– До тех пор, пока читатели его покупают.

Климу стало как-то не по себе, словно он постепенно выпадал из творческого процесса, вываливался из поезда, в котором ехала его слава. Он с теплой грустью вспомнил то время, когда сидел в районной гостинице и писал свой «Градусник». «Надо будет найти время, – подумал он, – и самому написать какую-нибудь вещицу».

– Ты сейчас куда? – спросил Артаусов, этим с виду безобидным вопросом вежливо и аккуратно выпроваживая Клима из кабинета.

– В два часа я читаю лекцию в Университете дружбы народов.

– Не забывай все время убеждать читателей в том, что ты работаешь бескорыстно, ради них, – напутствовал Артаусов, подводя Клима к двери. – Ради их хорошего настроения и самочувствия. Но при этом не забывай травить конкурентов, а то они начнут головы поднимать.

– А как их травить? – спросил Клим.

– Очень просто. Например, упомяни в лекции, что в твоем туалете на гвоздике висит литературный шедевр Маши Сосцовой, от которого очень удобно отрывать листочки, потому что размер книжки подходящий. А под сковородку ты подкладываешь томик Эректа Семиструнного. А твой дед в деревне для самокруток использует замечательную тоненькую бумагу из книги Элеоноры Фу.

Тревожное состояние, в котором пребывал Клим, нарастало по мере того, как Артаусов все больше контактировал с рабами, минуя Клима. Климу не терпелось вернуться в творческий процесс, которому он сам дал старт, а теперь вынужден был лишь любоваться им, словно несущимся по степи табуном лошадей, выпущенных из конюшен. Желая создать нечто монументальное, что бы переплюнуло Харри Фоттера, он скачал из Интернета первые два тома «Войны и мира» Льва Толстого и принялся заменять в нем нормальные, литературные слова на современный сленг. Клим занимался этим с упоением несколько ночей кряду, адаптируя текст в соответствии с требованиями эпохи. Так, слово «присутствие» он поменял на «офис», «кучер» – «личный водила», «камердинер» – «помощник по бизнесу», «громко позвонил в колокольчик» – «звякнул по мобиле» и так далее. Сцена, в которой Наташа Ростова готовится к первому в своей жизни балу, после редактуры Клима стала выглядеть так:

«Дело стояло за Наташкиными джинсами, которые были слишком длинны; их подшивали две герлушки, обкусывая торопливо нитки.

– Скоро ли, наконец? – гнобил папаша по мобиле. – Перонская уж заждалась. Просквозим стрелку!

– Готово, Наташка! – хлюпала подруга. Наташка стала напяливать джинсы.

– Скинься в тюбик, череп, я вся в заморочках! – динамила она отцу, отворившему дверь.

– Не дергайся, Натусик! – мазала повидлом спинку герлушка, обдергивая ей джинсы.

Наташка отчуварила подальше, чтоб осмотреться в зеркало. Джинсы были ей велики.

– Не трави мозг, – сказала Мавруша, ползавшая по полу, как удав по пачке с дустом.

– Хватит пылесосить тайгу! – сказала решительная Дуняша.

В это время причуварила мамаша в кожаном костюме.

– Мама, лопухнулись мы с джинсами. Левые они! – беспонтово выдала Наташка.

– Красавица, краля-то моя! – прогнала телегу из-за двери вошедшая уборщица.

В четверть одиннадцатого наконец сели в «мерсы» и поехали. Наташка в первый раз живо представила себе то, что ожидает ее в бесте, где замутили тусовку, – музыка записей Кинг-Попа, булкортряс, расколбас, встреча с Паханом и всей золотой молодежью Питера. То, что ее ожидало, подсадило ее на измену и жестоко рвало крышу. Но она немного покумарила в машине, жизнь на место встала, и все пошло пучком. Она въехала во все то, что ее ожидает, только тогда, когда, пройдя по красному сукну подъезда, зачуварила в вестибюль. Там ее неслабо заморочило, и она припала на очко. Ее глаза разбегались, она тащилась, ее колбасило, пульс ее забил сто раз в минуту. Потому Натаха шла, замирая от мандража. Зеркала по лестнице отражали чувих в модных прикидах. Наташка смотрела в зеркала, ее продолжало глючить, и в отражении она не могла отличить себя от других чуваков и децильных чувих. Она крепко питонила. При входе в первый зал равномерный гул базара, стук педалей, приветствий оглушил ее, но она недолго пробыла в отключке.

Две инкубаторные, в белых мини, с одинаковыми заколками в черных волосах, одинаково подморгнули, но чуваки, которые кумарили на лестнице, остановили дольше свой взгляд на тоненькой Наташе.

– Физкультпривет! – заломил один из них нехилый гон.

В зале стояли пиплы, теснясь перед входной дверью, ожидая Пахана. Наташа опять ловила глюки, ее плющило, но она слышала и чувствовала, как несколько вставленных гнали про нее, и она временно кинула на них обидульки, хоть и выдала мазу, что понравилась чувакам.

Перонская называла графине самых значительных кадров.

– Вот таджикский варщик, видите, удолбанный, – говорила Перонская, указывая на старичка, окруженного чувихами.

– А вот самая продвинутая телка Питера, банкирша Безухова, – съезжая с базара, она указала на входившую Элен. – А вот эти две и не кайфовые, и безмазовые.

Она указала на проходивших через залу тетку с лапостой дочерью с внушительной эмалью.

– Это нашего олигарха невеста, – продолжала грузить Перонская. – А вот и ботва бухариков. Это брат Безуховой – фуфел Курагин, – базарила она, широко открывая нанало и указывая на красавца с высоты поднятой бестолковкой. – А этот, толстый, в очках, фармазон бескрышный, – окончательно оструела Перонская, указывая на Безухова. – Все по абитухе аскает. А с женой его рядом поставьте – бимбо покоцанный!

Пьер шел, прикольно переваливаясь своим толстым телом, раздвигая пиплов с полным угаром. Наташа перлась, глядя на знакомый фейс Пьера, на то, как он оттопыривается, и думала, что он чистый пацик. Ибо она знала, что Пьер отыскивал ее, потому как обещал вставить с ней по кубику. Но, не дойдя до нее, Безухов остановился подле невысокого лапсука с гитарой и стал кондорить его что-нибудь забацать…»

После столь серьезной правки Клим справедливо стал считать этот роман своим детищем и твердой рукой влепил на первой странице название: «Волна и пир».

Артаусов принял этот шедевр на «ура», только поставил другой заголовок, «Вой на пир», и немедленно отправил роман в производство. Результат превзошел все ожидания. Случилось то, о чем говорил директору издательства Роман: к литературе потянулась молодежь. Особой популярностью роман «Вой на пир» стал пользоваться у наркоманов, и многочисленные журналисты, милиция и врачи первыми в мире зафиксировали наркоманов, читающих литературу во время кайфа. Права на этот роман немедленно купили зарубежные издательства и перевели его на свои языки, используя местные диалекты и сленг. Позже пошли слухи, что многие московские школы вместо «Войны и мира» Толстого стали преподавать ученикам «Вой на пир» Клима Нелипова, и была отмечена небывало высокая тяга юношей и девушек к адаптированной классике, а также глубокое понимание устремлений и помыслов персонажей.

О том, что этот слух имел серьезные основания, говорил тот факт, что к Климу стали обращаться директора школ, частных лицеев и колледжей с просьбой адаптировать под современность и другие произведения русских классиков, в частности Гоголя, Достоевского и Чехова. Клим набивал себе цену, требуя запредельные гонорары и, главное, личного обращения к нему представителя Министерства культуры. Директора обещали и гонорары, и обращение из министерства, но потом вдруг заказы из школ как-то сразу прекратились, и очень скоро Клим понял, что стало этому причиной.

Как-то прогуливаясь в сопровождении старшего менеджера по залам книжного супермаркета, Клим заметил стенд под вывеской «Новая классика». Подойдя к полкам, он с ужасом увидел книги некоего Антона Чекова «Стаканка», «Дом с вазелином» и «Дядя Саня».

– Негодяй! – заходясь в ярости, прошептал Клим, хватая с полки книгу. – Он украл у меня идею! Это моя идея! Моя!

Климу стало так обидно, что он принялся лупить менеджера книжкой по голове. Тот вяло сопротивлялся и несвязно бормотал:

– Совсем новые поступления… мы еще не успели разобраться… продаются очень хорошо… школьники пачками закупают…

– Я так этого не оставлю! – грозился Клим. – Я этому Чекову чеку от гранаты в задницу вставлю! Он будет знать, как самого Клима Нелипова вокруг пальца обводить!

Он уже хотел немедленно поехать к Левону Армаисовичу, как взгляд его споткнулся о соседнюю полку, где в одном ряду стояли книги Николая Хохоля «Маразм Вульва» и «Мертвые туши», а также Т. Львова «Жанна Варенина».

Клим завыл и схватился за голову. Его гениальная идея была похищена и использована с размахом эпидемии. Клим почувствовал, как его покидают силы, и, если бы менеджер вовремя не подставил стул, обязательно грохнулся бы на пол.

– А что мы можем сделать? – ответил на его звонок Левон Армаисович.

– Но ведь я первый придумал адаптировать классиков! – захлебывался от гнева Клим. – Это моя идея!

– А ты докажи, что твоя, – подозрительно равнодушно ответил директор и зевнул.

– Это плагиат! – все больше распалялся Клим, не находя поддержки и сочувствия у директора.

– Какой же это плагиат? – возразил директор. – Николай Хохоль – это вовсе не Николай Гоголь, как тебе показалось. А «Мертвые туши» – вовсе не «Мертвые души». Ты внимательно читай на обложках имя автора и название.

Знал бы Клим, что человек, написавший все эти гнусные подделки, сейчас сидит в кабинете у Левона Армаисовича, пьет чай и обсуждает с директором грандиозный проект по созданию четырехтомника «Дикий том», который выйдет за подписью Михаила Жолокова.

Как начался этот день для Клима, так и продолжился. Из супермаркета он поехал на пресс-конференцию в филологический университет, где ему сначала присвоили звание почетного профессора и водрузили на голову четырехуголку с кисточкой, а потом отвели на встречу с журналистами. Сначала все шло гладко и Клим, как всегда, раздавал во все стороны советы на все случаи жизни, а потом плавно перешел на рассказ о своих незаурядных способностях, спущенных на него в виде божьего дара. Тут в первом ряду поднял руку розовощекий юноша с подлыми ядовитыми глазками и, с трудом подавляя поганую улыбочку, спросил, как Клим создает свои бессмертные шедевры.

Клим, не ожидая подвоха, уже в который раз подробно обрисовал сложную динамику творческого процесса, в ярких красках живописуя, как он пишет гусиным пером на туалетной бумаге.

– У вас выходит как минимум четыре книги в месяц, – продолжал ехидничать мерзкий журналюга. – И я подсчитал, что каждый день из-под вашего гусиного пера должно выходить почти восемьдесят тысяч букв, или около семнадцати тысяч слов, для чего потребуется почти два рулона туалетной бумаги по пятьдесят метров каждый. Интересно бы узнать, как вы умудряетесь так быстро двигать пером и при этом еще ходить на многочисленные презентации и встречи?

Клим, насупив брови, ответил, что считает этот вопрос не только некорректным, но даже оскорбительным, плеснул в подлого журналиста водой из стакана и вышел из зала, попутно уронив стул на пол.

Вечером ему окончательно изгадил настроение один из рабов, самый бедный и потому, наверное, самый завистливый. Он пришел к Климу, чтобы уточнить направление развития главной сюжетной линии, в частности, определиться, будет ли Волшебник превращаться в мясорубку, чтобы пропустить через себя главного Злодея, и какова дальнейшая судьба у получившегося в результате этого фарша: материализуется ли он опять в Злодея или же его изжарят и поглотят в виде котлет друзья Волшебника.

Климу не хотелось думать о судьбе фарша, мысли его были отягощены неприятными событиями минувшего дня. Он пообещал рабу покумекать над этим завтра утром, но выпроводить нищего старика оказалось не так-то просто. Раб, сверкая одним стеклом в сломанной оправе, начал вести какие-то заумные разговоры о кризисе отечественной литературы, о том, что приличная, настоящая проза сейчас никому не нужна и читатель стремительно деградирует, поглощая в огромных количествах бесстыдный, бессмысленный и убогий словесный понос. Клим понял, что раб намекает на его произведения, и попытался немедленно поставить дерзкого старика на место.

– А вы что писали в свое время? – крикнул он, сжимая кулаки. – Кому нужны ваши тоскливые романы о рабочих и крестьянах? Да никто не станет читать ваши книги даже под дулом пулемета! Это же будет пытка, а не чтение! Потому-то ваше литературное нытье и затолкали в школьную программу, ибо добровольно никто вас читать не стал бы.

Но столь убийственная критика нищего раба не сломила. Он оказался тертым калачом и, грозя Климу скривленным пальцем, заговорил:

– А чего обо мне говорить? Я свое прожил. А ты хоть знаешь, зачем ты здесь? Для чего нужен? Для того чтобы переопределить, что есть хорошо, а что плохо. Как во всякой революции. Стоит немножко заиграть с быдлом, с дегенератами, и они посадят тебя на трон. Вот и ты так. Поиграл, подсластил, поговорил с ними на их языке, и они возопили: «Вот она, литература! А все остальное, начиная с Гомера, – скучное дерьмо!» Чтоб ни у кого не возникло желания даже одним глазом увидеть, как эта литература выглядит, как читается, услышать, как она звучит, как играют слова, а то уж слишком сильный контраст будет, слишком заметно, что ты – пустышка, блеклая, изуродованная тень великих творцов, лицедей, обезьяна…

– А ты, старый, – сжимая от ненависти зубы, процедил Клим, – посмотри на мои тиражи. И этим все будет сказано. И ты поймешь, кто из нас обезьяна, а кто писатель. А теперь пошел вон! Ты уволен!

И в подавленном настроении Клим уехал на IX съезд интеллектуально-сексуальных меньшинств, куда его пригласили в качестве почетного гостя.

Глава 23

Клим уже разрывался на части. Вставая по утрам, он немедленно хватал со стола органайзер и просматривал все дела и встречи, которые были запланированы на сегодняшний день. Больше половины из них он вычеркивал, потому что физически не мог поспеть всюду. Тут еще ему на голову свалилась инициативная группа, которая начала сбор подписей в поддержку Клима Нелипова кандидатом в Государственную думу. Клим согласился, хотя догадывался, что это новое занятие будет отнимать у него львиную долю времени. Хорошо, что в последние дни ни Артаусов, ни директор не беспокоили его своими звонками.

«Мерседес», который исправно стоял у подъезда каждое утро, куда-то запропастился, и Клим, мысленно обещая уволить водителя к чертовой матери, поехал в свой офис на такси. Там его должны были дожидаться рабы, которых Клим намеревался перенацелить на городской вытрезвитель, где пациенты часто впадали в белую горячку, и этот бесценный материал никак нельзя было оставить без внимания. Рабов Клим застал вовсе не за литературной работой, а как раз наоборот. Они выносили из офиса мебель и коробки с техникой и загружали все это добро в «Газели». Самое интересное было то, что среди них старательно пыхтел под тяжестью коробок уволенный Климом дерзила.

– А что вы делаете? – спросил Клим у бывшего поэта, который нес на голове сканер.

– Переезжаем в другой офис, – ответил бывший поэт. – Приказ Артаусова.

Желая немедленно добиться своего и уволить нахального раба, Клим тотчас позвонил Артаусову, но тот почему-то трубку не взял. Тогда Клим позвонил директору. Тот же результат! Раздосадованный, Клим поторопился в книжный магазин на встречу с читателями. Там, окруженный восторженными поклонниками, он забылся, настроение его круто пошло в гору, и почти целый час Клим самозабвенно подписывал тома «Харри Фоттера» огромной очереди. Потом администрация магазина пригласила его на мондорро с черной икрой. Когда Клим отправил в рот полную ложку икры, похожую на лопату машиниста, нырнувшую в топку паровоза, к нему подластилась директор магазина и положила перед ним четыре буро-малиновые книжки.

– А это подпишите лично мне. Лично. Перламутровой Елизавете…

– А чьи это книги? – спросил Клим, проглатывая икру.

– Как чьи? – удивилась Перламутрова Елизавета. – Ваши, конечно.

Клим воткнул ложку в розочку с икрой и схватил самую верхнюю книжку. Это было что-то новенькое. «1001 поза от Клима Нелипова». Клим крутил книжку в руках и хлопал глазами. Потом полистал ее. Бесстыдные картинки с комментариями. Взглянул на тыльную сторону обложки. Вместо его портрета там была размещена большая фотография пегого коня, и лишь с большим трудом можно было различить вцепившегося в его круп, подобно клещу, ездока. Но лицо ездока было так смазано, что невозможно было сказать с уверенностью, Клим это или же Мартин Лютер Кинг.

– О-о-о… – протянул Клим, не в силах произнести что-нибудь более вразумительное, и потянулся за следующей книгой. Это было «Толкование снов от Клима Нелипова». Клим схватил третью книгу: «Атлетическая гимнастика от Клима Нелипова». От четвертой книги он едва не упал со стула. Битком набитый портретами незнакомых девушек и юношей том назывался «Полный каталог невест Клима Нелипова».

– Что же вы растерялись? – томно произнесла Перламутрова Елизавета, подсовывая для автографа «1001 позу».

– А вы можете мне их подарить? – с жаром воскликнул Клим, сгребая книги со стола. – Мне еще не выдали авторские… Я их сам первый раз вижу…

С этими словами он вскочил со стола и попятился к дверям.

– Клим! – капризно и обиженно произнесла Перламутрова Елизавета. – А как же ваш автограф?

Но Клим уже бегом спускался по лестнице, крепко прижимая книги к груди. «Это уже слишком! – лихорадочно думал он. – Какой-то негодяй шлепает книги под моим именем… Подлец! Он крадет мою славу, мой талант! Надо немедленно сообщить об этом Артаусову! Привлечь телевидение, прессу, устроить грандиозный показательный суд! Какой обман! Какая чудовищная ложь!»

Но дозвониться Артаусову ему снова не удалось, и директор не отвечал на его вызов. Только тогда Клим обратил внимание, что уже вечер и рабочий день в издательстве давно закончился. Ему ничего не оставалось, как поехать домой.

По обыкновению на лестничной площадке его дожидались корреспонденты.

– Как долго нам пришлось вас ждать! – посетовали они, и Клим подумал, что в последнее время журналисты начали наглеть и придется взять с них больше денег за интервью. Но журналисты оказались не только наглыми, но и какими-то странными. Молодая женщина в брючном костюме, едва зайдя в квартиру, принялась ходить по комнатам и рисовать пальцем на стенах какие-то замысловатые узоры.

– Здесь мы пробьем арку, – говорила она, – а вот этот вход закроем кирпичной кладкой, в результате получится большой зал, где вы сможете поставить свой рояль.

– А зачем мне рояль? – не понял Клим.

– Да я не к вам обращаюсь! – отмахнулась от него женщина и посмотрела на пожилую пару, которая, держась за руки, ходила за ней молча и бесшумно. – Так вас устроит?

– Устроит, – ответил седой, чуть сгорбившийся мужчина. – Но еще мне надо поставить здесь пальму и фикус.

– Здесь поместятся три фикуса! – убежденно произнесла женщина и покосилась на Клима: – А у вас, молодой человек, осталось полчаса… Что это вы так на меня смотрите?

– До чего осталось полчаса? – переспросил Клим, ощущая, как от странного предчувствия у него немеет язык.

– До вашего выселения. Вас разве не предупредили?

– О чем?

– Срок аренды этой квартиры истек. Договор вы не пролонгировали, и квартиру продали. Вот они, новые хозяева.

– Это безобразие! – сказал Клим. – Вы знаете, кто я такой?

Оказывается, женщина не знала писателя Клима Нелипова, потому как уже давно не читала ничего, кроме законодательных актов по недвижимости и риэлторской деятельности. Но тем не менее она согласилась оставить эту квартиру за Климом до утра, если тот заплатит неустойку в размере пятидесяти долларов. Клим похлопал себя по карманам, но нащупал только кредитную карточку. Опасаясь, как бы банкомат не закрылся на ночь, он поспешил на улицу. «Завтра я устрою выволочку Артаусову! – мстительно думал он. – Я ему такой нагоняй сделаю! Я заставлю его публично извиниться передо мной! И директора заставлю извиниться. Они будут хором извиняться! Присосались ко мне и думают, что можно безнаказанно пить мою кровушку!»

Банкомат, который прежде безотказно выдавал Климу деньги, на сей раз начал упрямиться и утверждать, что требуемая сумма не соответствует остатку. Клим проверил остаток. На нем оказалось всего десять рублей. Что-то подобное уже как-то было, и потому Клим не очень испугался. «Наверное, банкомат испорчен. Я хорошо помню, что еще вчера у меня было на счету то ли двести, то ли триста тысяч рублей».

Он решил поехать к другому банкомату и выгреб из карманов все деньги, которые у него остались. На такси не хватало, и Климу пришлось довольствоваться метро. В душном вагоне на него вдруг напал какой-то необъяснимый страх. Клим покрылся холодным потом, и за неимением платка он вытирал лицо рукавом. Предчувствие какого-то жуткого катаклизма давило ему на сердце. Он не пытался распознать признаков этой беды, он гнал прочь дурные мысли, но настроение с каждой минутой становилось все хуже и хуже.

У другого банкомата история повторилась. «Может, мошенники сняли деньги с моей кредитки? – попытался успокоить себя Клим, нервно шлепая кредиткой по ладони. – И за это я тоже устрою выволочку Артаусову!»

Он стоял посреди шумного города и не знал, что ему делать дальше. Вернуться домой и уговорить риэлторшу впустить его переночевать бесплатно? А если она ему откажет? А ведь наверняка откажет. По ее виду можно сказать, что стерва. Бесплатно пальцем не пошевелит… Клим хотел для верности еще раз позвонить Артаусову и директору, но едва он набрал номер, как голос электронного диспетчера сообщил ему, что его телефон заблокирован.

Климу стало совсем нехорошо. Он машинально сунул мобильник в карман и побрел по многолюдной улице навстречу людскому потоку. Его толкали, ругали вдогон, наступали на ноги, но никто его не узнал, не воскликнул с восторгом: «Да это же сам великий Клим Нелипов!» «Ну, я им завтра… ну, я им завтра…» – повторял в уме Клим, но уже без злости, а с какой-то вялой обреченностью. Он не заметил, как стемнело и улицы города наполнились переливчатым светом реклам, витрин и вывесок.

И вдруг его осенило. Он вспомнил место, где его наверняка примут, обласкают и накормят черной икрой. Конечно же, в книжном магазине, где сегодня днем он показывал себя читателям! Там, где он должен подписать очаровательной Перламутровой Елизавете «1001 позу»… Клим так обрадовался, что сошел на проезжую часть и до станции метро бежал наравне с автомобилями.

Когда он подошел к магазину, свет внутри уже не горел, а дверь была заперта изнутри металлической скобой. Клим принялся неистово дергать за дверь и стучать по ней кулаком. Это продолжалось до тех пор, пока за стеклянной дверью не выросла могучая фигура охранника.

– Открой! – приказал ему Клим. – Меня Перламутрова ждет!

– Проваливай, – односложно ответил охранник, поправил скобу и повернулся, чтобы уйти в глубь торгового зала.

Клим ударил по двери еще раз.

– Ты что, ополоумел?! – закричал он. – Не видишь, что я Клим Нелипов!

– Пошел в зад, ублюдок, – посоветовал охранник. – Не то милицию вызову.

«Обнаглел! – подумал Клим, обливаясь потом и отступая от двери. – Весь мир обнаглел! А я, дурак, старался, торопился на встречи, придумывал самые хорошие слова… Ну, теперь они у меня попляшут! Ух, как они у меня попляшут!»

Он и сам не знал, кто именно попляшет, и потому мысли о мести быстро вытеснило чувство голода. И еще Климу было холодно. Клим стал вспоминать адрес кафе, названного его именем. «Вот там меня точно примут по-царски, – мечтательно думал он. – Там меня накормят, напоят и в мою честь весь вечер тосты произносить будут!»

Кафе он нашел, когда у него уже отваливались ноги от усталости. Полюбовавшись яркими неоновыми завитушками, коими был исполнен его великий псевдоним, Клим вошел внутрь и сел за свободный столик у самой сцены. Скрипач, терзая скрипку, был слишком увлечен нотами, чтобы узнать дорогого гостя, а посетители жадно управлялись с блюдами и тоже не замечали его.

– Официант! – громко крикнул Клим и щелкнул пальцами. – Ко мне! Живо!

«А здесь славно», – думал он, откинувшись на спинку антикварного стула и любуясь книжками, которые висели на стенах в золоченых рамках, подобно музейным реликвиям. Тут и «Глиста в желе», и «Шило в заднице», и все семь томов «Харри Фоттера»…

На стол перед Климом легло меню. Официант хотел было уйти, чтобы не мешать клиенту дуреть от цен, но Клим схватил его за руку. Улыбаясь, спросил:

– Ну, скажи-ка мне, браток, как это кафе называется?

– «Клим Нелипов», – с достоинством ответил официант, не делая попытки высвободить руку.

– Замечательно, – произнес на выдохе Клим и даже зажмурился от удовольствия. Он выждал паузу, предоставляя официанту возможность узнать его, но официант, наверное, был новеньким и первоисточник не признал.

– Так что будете заказывать? – напомнил официант.

«Вот же дурень попался!» – подумал Клим и сказал:

– Ну-ка, пригласи ко мне директора.

– А в связи с чем? – уточнил официант бесстрастно.

– В связи с тем, что к вам прибыл сам Клим Нелипов! Настоящий! Живой!

Официант кивнул и исчез. Появился он очень быстро в сопровождении круглолицего господина в темном костюме.

– Привет! – сказал ему Клим, взмахнул рукой и нечаянно столкнул на пол фарфоровую салфетницу. – Я Клим Нелипов. Решил, так сказать, нанести вам визит вежливости…

– Простите, – перебил его мужчина. – А паспорт у вас есть?

– Какой паспорт? – скривился Клим. – Какой, к черту, паспорт? Конечно, по паспорту я Вопилин, а Нелипов – это мой творческий псевдоним. Почему вы не узнаете в лицо своего героя? Вы по запаху должны меня определять! По цвету мочи!

– Ага, – с пониманием ответил мужчина. – Минуточку.

Клим слабо помнил, как очутился на улице. Все произошло стремительно, и перед его глазами лишь на мгновение мелькнули два крепких кулака, летящие ему в лицо, а потом он на какое-то время отключился. Пришел он в себя, когда увидел, что из его носа на рубашку капает кровь. «Не признали», – подумал Клим с тупым равнодушием. Он огляделся. Рядом с ним, на лавочке, пристроились два бухарика. Один из них вскрывал бутылку водки, а второй недружелюбно поглядывал на Клима.

– На! – сказал он, протягивая Климу носовой платок в подозрительных пятнах. – Заткни дырки, а то брызгаешь слишком.

Клим прижал платок к носу и побрел по улице. Со всех сторон неслась громкая музыка. В глазах рябило от переливчатого света. По дороге плыл поток машин, на стеклах которых отражался перекошенный и растянутый, как жвачка, город. Какие-то девушки нараспев попросили у Клима закурить. От них разило сладкими старушечьими духами и вспотевшими подмышками. Клим испытывал странное ощущение, что он – робот, которого забыли запрограммировать, но включили пуск. И вот он прет куда-то, ни о чем не думая, ни к чему не стремясь, – просто телега без коня, спущенная со склона. Но эта пустота в мыслях и желаниях его вовсе не пугала, ибо была удивительно комфортна, словно младенческий сон. А чего пугаться, когда все происходящее вокруг кажется нереальным и непонятным, как теория относительности. И обязательно найдется какой-нибудь Эйнштейн, который все расставит по своим местам, по полочкам. И нечего голову ломать, лучше набраться терпения и просто получать удовольствие от жизни…

Клим замедлил шаг, потому как праздная толпа мешала ему идти прямо. Люди стояли на тротуаре и сквозь стекло витрины смотрели на телевизоры, поставленные друг на друга и оттого похожие на пчелиные соты. Все экраны, словно отражаясь в зеркальном калейдоскопе, показывали одно и то же, и именно это одно и то же заворожило прохожих, притянуло их к себе. И Клим, поддавшись любопытству, тоже подошел к стеклу и стал смотреть на экран. Сначала показывали какой-то зал, похожий на театральный, заполненный людьми под завязку, и кое-кто даже сидел на полу в проходах. Затем камера развернулась и показала ярко освещенную сцену. Там стоял длинный стол, из которого, подобно уснувшим лютикам, торчали головастые микрофоны. За ними, как разведчики в засаде, сидели Левон Армаисович и Артаусов. Директор, ткнувшись в головку микрофона губами, громко объявил:

– А сейчас мы представляем нашего всеобщего любимца, литературного генералиссимуса, автора всенародно признанных бестселлеров Клима Нелипова!

Клим сначала не понял, кого представил директор, так как к столу под бурные аплодисменты быстрой пружинистой походкой подошел какой-то рыжий парень с ручной крысой на плече. Он сел в центр стола, откуда рос целый куст микрофонов, поправил кресло, погладил одним пальцем крыску и приветственно вскинул обе руки вверх. Зал взорвался ликующими овациями.

– Кто это? – уточнил Клим у молодого человека, который стоял рядом и звонко хлопал в ладоши. Молодой человек лишь на секунду оторвал взгляд от экрана, чтобы посмотреть на такую редкостную дремучую деревенщину, дернул головой, поражаясь тому, как можно не знать литературного генералиссимуса, и сквозь зубы процедил:

– Клим Нелипов, естественно…

Это сочетание имени и фамилии Климу показалось ужасно знакомым, и уже через мгновение из его груди вырвался сдавленный крик:

– Что значит Нелипов?! Как это?! Этого… этого не может быть!

Его никто не слушал, потому что на телеэкранах началось самое интересное – всеобщий любимец стал рассказывать о том, как после ампутации обеих ног он учился ходить на протезах. Крыса в это время смешно нюхала своим усатым носиком его ухо.

– Эй, народ!!! – пуще прежнего завопил Клим. – Это обман!!! Это подстава!!! Клим Нелипов – это я!!!

На сей раз на него обратил внимание тот самый молодой человек, который громко хлопал. Презрительно скривив губы, молодой человек отошел в сторону – на всякий случай, потому как делать такие заявления мог либо пьяный, либо псих ненормальный. А Клим, судорожно глотая воздух, принялся расталкивать всех подряд и пробиваться к стеклу. Загородив его собой, он расставил в стороны руки и закричал:

– Люди, вас обманывают! Этот человек вовсе не Клим Нелипов! Это самозванец! Клим Нелипов – это я! Это я написал «Штопор в заднице» и «Глисту в желе»! И еще много другого… Я! Я!

Он изо всех сил бил себя кулаками в грудь и выискивал в глазах людей сочувствие и понимание. Но люди почему-то смотрели на него враждебно, и из задних рядов раздались злобные выкрики:

– Да уберите вы этого придурка!

– Эй, что за козел загородил стекло?

– Мужики, дайте этому идиоту по рогам!

Первым в Клима вцепился тот самый молодой человек, который громко хлопал. Затем его схватили десятки рук. Клима оттащили от стекла и посадили на мусорную урну. Все произошло в считаные секунды, потому как телепередача была очень интересной и никому не хотелось отвлекаться на какого-то ненормального, страдающего манией величия.

У Клима помутился рассудок от такой вопиющей несправедливости. Он выбрался из урны, пошарил в ней и выудил две пустые бутылки – одну из-под мартини, а другую из-под водки. Взяв их за горлышко, как гранаты, он двинулся к народу, ради которого так плодотворно и самоотверженно творил. Бутылка мартини вдребезги разбила стекло витрины, а водочная влетела прямо в экран телевизора. Раздался взрыв, во все стороны посыпались искры. Толпа отшатнулась, но тотчас, словно приливная волна, хлынула на Клима. Его били, мяли, рвали, будто он был куском теста, из которого лепили большой и пышный пирог.

Глава 24

– Ну что, Клим Вопилин? – сказал ему милиционер, листая его паспорт. – Тебе светит статья за хулиганство. Двести тринадцатая. До двух лет.

Узкая, без окон, комната была выкрашена в стальной цвет. Под потолком умирала тусклая лампочка. Милиционер не вынимал окурка изо рта, и дым выедал ему глаза. Тем не менее сквозь слезы можно было различить умный взгляд, который уперся в кредитную карточку.

– Можно я напишу заявление государственной важности? – спросил Клим.

Милиционер вздохнул. Диагноз, поставленный свидетелями хулиганского поступка, подтверждался. Последние сомнения милиционера развеялись, когда он прочитал «Обращение к президенту России и всему читающему народу от автора всенародно признанных бестселлеров Клима Нелипова».

– Клим Нелипов – это мой псевдоним, – пояснил Клим, когда милиционер еще раз полистал его паспорт.

– А кто это может доказать?

– Директор издательства «Престо»!

Милиционер пообещал разыскать директора и отвел Клима в камеру для временно задержанных. Камера была удобна тем, что представляла собой обыкновенную клетку, сквозь которую можно было наблюдать за жизнью отделения. На эту клетку Клим кинулся, словно обезьяна, требующая бананов, когда увидел Левона Армаисовича и Артаусова. Руководство издательства недолго и очень тихо общалось с милиционерами, затем раздался дружный смех, и к клетке, гремя ключами, направился веселый милиционер.

– Выходи, Клим Нелипов! – сказал он.

Клим даже расплакался от нахлынувших на него чувств. Артаусов взял его под руку, вывел на улицу и посадил в микроавтобус. Машина хлопнула дверями и тронулась с места. Клим вытер слезы и, всхлипывая, начал жаловаться директору, что он несчастный, оскорбленный, избитый и на его кредитке почему-то нет денег.

– А их там больше и не будет, – равнодушно ответил Левон Армаисович и велел водителю ехать за город, на сто первый километр.

– Но почему? – удивился Клим.

– А почему они должны там быть? – спросил Артаусов, который сидел рядом с Климом.

– Но как же гонорар за мои книги?

– За твои книги мы тебе все заплатили, – не оборачиваясь, отозвался с первого сиденья директор. – А сейчас мы издаем книги, которые написаны другими людьми.

– Ага, – усмехнулся Клим. – Но на них стоит моя фамилия.

– Твоя фамилия Вопилин, – напомнил Артаусов. – А «Клим Нелипов» – это наш товарный знак. Помнишь, ты подписал договор? Теперь ты нам не нужен. Ступай своей дорогой.

– Э-э-э, ребята, – покачал головой Клим. – Так не пойдет. Что ж получается? Вы теперь будете шлепать книги под моим псевдонимом, который я придумал, и грести лопатой деньги? Да еще показывать по телевизору каких-то козлов, которые представляются Нелиповым?

– Будем, дружок, будем, – подтвердил Артаусов. – Эти козлы выступают интереснее, чем ты. Они профессиональные актеры и хорошо умеют дурить публику. А ты свое уже отыграл.

– Фигушки! – сказал Клим и попытался встать с сиденья, но больно ударился темечком о крышу. – Выпустите меня! Я соберу журналистов и объявлю, что вы мошенники. Я расскажу им, как вы обманываете народ! Я выведу вас на чистую воду! Остановите же!

– Останови! – разрешил директор водителю.

Автобус прижался к обочине. Клим взялся за ручку, но дверь оказалась заблокирована. Директор обернулся и взглянул на Клима.

– Ты хочешь денег?

– Не только! Я хочу вернуть себе свое имя!

– То есть ты хочешь снова стать Климом Нелиповым? – вкрадчивым голосом спросил директор.

– Да! Да! Да!

Директор взглянул на Артаусова. Специалист по работе с авторами развел руками и пожал плечами.

– Ну, раз хочет, так пусть становится, – сказал он.

– Добро, – согласился директор и набрал на мобильнике номер. – Алло! Семен Григорьевич? Добрый вечер. Вы уже дома?.. Еще в больнице? Очень хорошо!.. Нет-нет, я здоров. Но одному моему другу надо срочно сделать операцию. Я бы сказал, немедленно… Во-первых, ампутировать обе ноги. А во-вторых, вырезать одну почку… Нет проблем? Спасибо, тогда мы едем!

Автобус рванул с места. Клим забеспокоился и схватился за спинку соседнего сиденья.

– Эй, эй! Какие еще ноги? Какая почка? Вы с ума сошли?

– А у Клима Нелипова, коль ты собираешься им стать, – щурясь, сладко произнес Артаусов, – нет двух ног и одной почки. Ты же сам писал об этом в Интернете! Надо привести тебя в соответствие с имиджем.

– Я не согласен! – заорал Клим и принялся колотить кулаками в дверь. – Остановите немедленно!

– Семен Григорьевич сделает все под общим наркозом! – попытался успокоить Клима директор. – Ты даже ничего не почувствуешь. Утром проснешься как огурчик.

– Не-е-ет! – завопил Клим и уже собрался выбить стекло ногой, как на него навалился Артаусов.

– Не волнуйся! Тебе нельзя волноваться перед операцией!

– Отпустите меня, изверги! – верещал Клим, пытаясь укусить Артаусова за плечо. – Я передумал!! Я не хочу!!

– Вот же дурак! – усмехнулся директор. – Неужели твои кривые ноги тебе дороже безумной славы и огромных денег?

– Да! Да! Дороже!

Клим заплакал навзрыд, и Артаусов, посчитав, что клиент уже морально готов к операции, несколько ослабил хватку, но Клим тотчас ударил его коленом в пах и в безумном порыве кинулся к двери. Ударом кулака он вышиб стекло, и в тот момент, когда автобус круто свернул к больничным воротам, рыбкой выпрыгнул наружу.

Глава 25

Спустя двое суток Клим вяло двигался по пыльной, усеянной камнями площади автостанции. Догорал закат. За ржавым прилавком торговала яблоками полная женщина. Никому ее товар не был нужен, женщина об этом знала и потому не обращала внимания на то, что ее яблоки облепили мухи. Два мужика, сидя на автомобильной покрышке, с аппетитом ужинали зеленым луком, запивая его водкой из пластиковых стаканчиков. Клим посмотрел на них с завистью, сглотнул слюну, но подойти к застолью не решился.

– Я ищу могилу своего деда, – сказал он торговке яблоками. – Моя мать депутат Государственной думы…

Женщина лузгала семечки и искоса смотрела на Клима. Черная семечковая шелуха налипла ей на передний зуб, и казалось, что его нет вовсе и зияет черная дыра.

– Иди отсюда! – вдруг звонко и ненавистно произнесла женщина, громко сплевывая под ноги. – Видали мы таких! Жулик!

Клим пошел по узкой дорожке меж покосившихся заборов, за которыми яростно, до хрипоты, лаяли собаки, и их слюна разлеталась во все стороны горячими брызгами. Центральную площадь Клим пересек торопливыми частыми шажками, поминутно оглядываясь и с усилием заставляя себя не сгибать в коленях ноги. К редакции он приближался затаив дыхание, и ему казалось, что стук его сердца, подобно колокольному звону, разносится по всему поселку. Клим подергал ручку, но дверь была заперта. Окна почему-то были заколочены досками крест-накрест. Как ни пытался Клим увидеть что-нибудь сквозь стекло, так ничего и не увидел.

Стемнело совсем. Откуда-то доносилась музыка. Клим пошел на ее звуки, как заблудший в тайге путник идет на свет одинокого костра. Приблизившись к дверям «Алика», на которых туда-сюда каталась девушка, Клим остановился, раздумывая над тем, чем он рискует, если зайдет внутрь. Выяснилось, что ничем. Дождавшись, когда девушка на двери качнется в фазу «открыто», Клим зашел внутрь и остановился, чтобы глаза привыкли к сумраку, а легкие – к табачному дыму.

– А это еще кто? – раздался откуда-то из угла голос.

Клим повернул голову, и в его душе начало что-то ностальгически размякать. За столом, навалившись на него локтями, сидели Подлый Шакал, Заяц, Стакан, Бутылка и, конечно же, Кабан. Ноги сами понесли его к столу. Кто-то пошел к амбразуре за бутылкой, и рядом с Кабаном оказался свободный стул. Клим сел. Кабан, не глядя, придвинул Климу стаканчик с чем-то пахучим и спросил:

– Вернулся?

Клим выпил. Ему налили еще, и он выпил еще. По мере того как он краснел и глаза его начинали шевелиться независимо друг от друга, его узнавали все больше и больше. Наконец Подлый Шакал огласил:

– Братва, да это ж нефтяник!

Бутылка немедленно схватил Клима за ворот рубашки, но Кабан негромко рыкнул:

– Не трогайте его! Он не виноват. Нашу нефть опаринские перекупили.

Клим глупо заулыбался и закивал головой.

– Смерть опаринским, – предложил кто-то.

Откуда-то сверху на стол спустилась очередная бутылка. Клима качало из стороны в сторону, и ему казалось, что стол оживает, будто выходящий из наркоза злой хищник.

– А где… – спросил Клим у Кабана, но забыл фамилию редактора и, обмакнув указательный палец в стакан с пойлом, начал выводить на столе каракули. Кабан догадался.

– Редактор? Его в психушку увезли.

– За что?

– А он всех своих уволил и начал в газете давать какой-то бред. Мы читали – ни слова не поняли. Быр-мыр-кыр… Так иногда Васек говорит, когда слишком много выпьет. Да, Васек? – И Кабан весело потрепал по затылку Подлого Шакала.

Стол ожил и начал, как муха, чистить свои ножки. Лампочка под потолком закачалась. Прямоугольная амбразура приняла форму сердца. «Вот бы о чем в книжках писать!» – с жалостью подумал Клим и выпил из стакана Кабана.

– Смерть опаринским! – снова выкрикнул кто-то, но на этот раз громче.

Его тотчас поддержали:

– Смерть! Смерть!

Все посетители кафе мгновенно превратились в ополченцев. Кабан воинственно взревел и опрокинул стол. Стакан вместе с Бутылкой принялись выдирать из него ножки. Амбразура закрылась толстой броней. В стену полетела посуда.

– Смерть опаринским!!!

Клим даже не почувствовал, как с потоком добровольцев оказался на улице. На его глазах формировались роты, батальоны и полки. Замелькали над бритыми головами ножки столов и стульев, палки, цепи и доски.

– Держись, братишка! – сказал ему кто-то на ухо, но Клим не внял совету и рухнул на землю. Какое-то время он пытался догонять уходящее войско на четвереньках, как служебная собака, но скоро выдохся и упал под кустом.

Сколько он там пролежал – не знает никто. Но когда он открыл глаза и посмотрел наверх, то увидел звезды, большие-пребольшие, как капли пота на лбу у банщика. Клим поднялся на ноги, постоял немного, удерживая равновесие, и поплелся по темной улочке. Несколько раз он сбивался с пути, возвращался обратно, но не сдавался и снова шел к своей цели.

Калитка была закрыта со стороны двора на крючок, но Клим снял его кредиткой, просунув ее в щель. Он поднялся на крыльцо, постоял там немного, погладил себя по голове, откашлялся и постучал в дверь. В окне вспыхнул свет, по белой занавеске скользнула тень. Клим услышал шлепки босых ног. Дверь чуть приоткрылась, и со двора в образовавшуюся щель беззвучно и ловко шмыгнул мокрый, нагулявшийся по росе кот. Дверь распахнулась шире, и Клим увидел перед собой Таню. Она стояла перед ним босая, в белой ночной рубашке на тонких бретельках. Девушка показалась Климу невероятно красивой.

– Привет, – веселым голосом произнес он. – А я уже вылечился.

Таня смотрела на него так, будто не узнавала. Потом подняла руку, как если бы хотела поправить скошенную подушкой прическу, и влепила Климу пощечину. Ее ладонь была в соприкосновении с его щекой всего мгновение, но звон и жар долго не проходили.

– Пошел вон, подонок, – тихо шепнула Таня и закрыла перед носом Клима дверь.

Клим так и сделал. Он выбрался на улицу и побрел под уклон, но не потому, что это направление его чем-то привлекало. Просто вниз было идти легче, и Клим уподобился старой автомобильной покрышке, спущенной с горки. Так он брел долго почти в кромешной тьме, спотыкаясь о заструги из высохшей глины, пока не вышел в степь.

И пошел мелкий противный дождь, и черное, зареванное, вдовье небо накрыло все собой, и мокрые вороны, хлопая крыльями, вяло и безысходно закаркали на тяжелый больной рассвет, и закрыли они собой редкие огни печального поселка.

Скучно на этом свете, чуваки!

Чего не хочет женщина

Глава 1

Серебряная ложка, сточенная с одного бока, словно идущий на убыль месяц, мелодично звякает о край стакана. Казалось, мама с интересом смотрит, как на поверхности чая юлой вращается долька лимона.

– Мне приснился нехороший сон, – говорит она бесцветным голосом, не поднимая глаз.

И долгая пауза. Ольга привыкла к тому, что мама всегда пересказывает ей свои плохие сны. Где-то мама вычитала, что надо обязательно пересказать близкому человеку содержание такого сна, чтобы он не сбылся. «Как это скучно и неинтересно!» – думает Ольга, но виду не подает, и мама молчит ровно столько, сколько считает нужным.

– Мне приснилось, что ты спускаешься по лестнице в ночной рубашке…

– Что ж здесь нехорошего?

– …в ночной рубашке, насквозь пропитанной кровью. И смеешься…

Ольга быстро забывает об утреннем разговоре и плохо скрытом беспокойстве мамы. На работе готовятся отмечать юбилей директора, и веселая суета напрочь выметает из ее сознания все тягостные мысли.

* * *

Он долго стоял у витрины, и Ольга успела рассмотреть его. Сухощавый, стрижка почти под «ноль», лицо загорелое, очень спокойное – казалось, этот парень никогда не суетится, не кричит, не выплескивает эмоции. Над правой бровью – шрам.

Наконец он нашел что искал – кожаные перчатки без пальцев. Ольга спрашивает:

– Вам для велосипеда или для атлетики?

Он отвечает:

– Для «калашникова».

Она не поняла его, дала первые попавшиеся. Он расплатился и ушел.

* * *

Глеб прикатил на новой машине. Какая-то накрученная модель «БМВ» – с телевизором, бортовым компьютером, сиденья, как живые, под пассажира подстраиваются, люк над головой, кондиционер. Глеб был очень гордый. Пока Ольга магазин опечатывала и ставила на охрану, он ходил кругами вокруг машины – то так на нее посмотрит, то этак, ногой по колесу постучит, какую-то невидимую пыль с капота смахнет.

Они сели. И тут началось! Глеб надулся, как индюк, стал такой важный, самовлюбленный. Мчится как угорелый, всем сигналит, на встречную выезжает. Какого-то несчастного «Запорожца», который ему вовремя дорогу не уступил, так обматерил, что Ольга от стыда чуть сквозь сиденье не провалилась.

– Тридцать тысяч цена, – говорит Глеб. – Одна лампочка для фары двести баксов стоит.

За полчаса он все уши прожужжал, сколько чего в этой машине стоит, какая она крутая и для каких важных персон предназначена. Ольга сидела молча и удивлялась: как транспортное средство может изменить человека! Да и машина-то не новая…

У метро «Рязанский проспект» она попросила его остановиться. Соврала, что должна в поликлинику зайти. Домой доехала на метро.

* * *

Фантастика! Ольга смотрит телевизор, пьет чай с пончиками. Показывают репортаж про наших ребят в Чечне. И вдруг она узнает того парня, который у нее перчатки покупал. Перед камерой позирует группа бравых парней в тельняшках, в черных платках, с автоматами наперевес. А он сидит в середине группы, какой-то малозаметный, в нелепой коричневой пижаме с белым воротничком, очень бледный. Корреспондент протягивает ему микрофон, и он говорит:

– Передаю привет своей любимой девушке Катюше. Я скоро вернусь… Ольга вскочила, кричит:

– Мама! Иди сюда! Я этого парня в магазине видела!

Но пока мама пришла, уже про погоду началось.

Ольга долго еще была под впечатлением.

– Вот, – говорит, – как мир тесен. Парень с войны вернулся, а я об этом даже не догадывалась. Если б знала, то повежливей бы с ним разговаривала.

Мама как-то странно взглянула на нее и спрашивает:

– А с Глебом-то у тебя как? Он тебе предложение еще не сделал?

– Нет, – отвечает. – У Глеба теперь другая подружка. «БМВ» ее зовут. Иностранка.

Мама чуть в обморок не хлопнулась. Пошла на кухню за валидолом.

* * *

Этот парень снова в магазин пришел. Кладет перчатки на прилавок.

– Извините, малы оказались. У меня ладонь широкая.

– Сейчас поменяю, – говорит Ольга. – А я вас по телевизору видела.

Он кивнул:

– Запоздал репортаж. Я уже три дня как дома.

Она поглядывает на него уже с любопытством. Нарочно долго ищет перчатки нужного размера.

– Ну и как? – спрашивает она. – Страшно там?

А он без всякой рисовки:

– Страшно.

Ольга представила, как бы Глеб ответил на этот вопрос: «Да ты че, подруга! Мы там всех мочим налево и направо…« Впрочем, о чем это она? Сравнивать начинает?

Парень тоже не спешит уйти. Стоит, рассматривает ее лицо.

– Что это вы на меня так странно смотрите? – спрашивает она.

– Красивая, – отвечает он. – Я по красоте соскучился. Война – уродина. Как вспомнишь, так с души воротит.

Ей вдруг жалко его стало. Спрашивает:

– Как вас зовут?

Он представился по-армейски:

– Сергей Рябцев. Сержант разведроты.

* * *

Что с ней? По вечерам она не пропускает ни одного репортажа из Чечни. Смотрит затаив дыхание. Мама в эти минуты закрывается на кухне. У нее от телевизора давление подскакивает. А Ольге интересно. Раньше она воспринимала эту войну, как песчаные бури на Марсе. А лишь познакомилась с Сергеем, в ней что-то перевернулось. Внутренний голос бормочет: «Все это чепуха. Мимолетное увлечение. Тебя всегда привлекали экзотика и экстремальные виды спорта. Чечня – это что-то отдаленно похожее». Она с этим голосом не спорит. Смотрит, и все.

* * *

Погода – ужасная, мокрый снег с дождем, порывистый ветер. У людей зонтики наизнанку выворачиваются. А у Ольги, как назло, ни зонтика, ни плаща. Выходит из магазина, стоит на крыльце и не знает, что делать.

И тут видит Сергея. Они кивают друг другу, как старые знакомые.

– Что? – спрашивает Ольга. – Опять перчатки малы?

Он смеется:

– Нет. Просто тебя хотел увидеть.

Они идут под его зонтиком к метро. Ольга пытается разговорить Сергея на чеченскую тему, вытягивает каждое слово клещами.

– Зачем тебе это? – спрашивает он.

– Хочу понять, обманывает телевидение или нет.

Он подумал и отвечает:

– Я ведь тебя тоже обману.

И тут вдруг у нее с языка срывается:

– А любимую девушку Катю ты тоже обманываешь?

Уже через мгновение она пожалела, что спросила об этом. Сергей остановился, и Ольга почувствовала, как напряглись его бицепсы. Порыв ветра поднял воротник на ее курточке, она отвернулась. Но все же успела заметить, какое выражение было на его лице. Гримаса боли, будто она ударила его по открытой ране.

* * *

Глеб рассказывал, как он вчера ходил в казино, где проиграл полторы «штуки» баксов. Ольга слушала, слушала, в потом нечаянно зевнула. Его покоробило.

– Тебе что – неинтересно со мной?

Она молчит, а он все допытывается: интересно или нет. Ольга разозлилась и как крикнет:

– Неинтересно!

Он пожал плечами и пробормотал:

– Ну, подруга! Я уж и не знаю, чем тебя еще развлечь! Может, ты влюбилась?

– Может!

* * *

Наверное, мама увидела из окна, как Сергей провожал Ольгу до подъезда.

– Оля, – говорит она. – Кто этот молодой человек?

Она отвечает:

– Сергей Рябцев, сержант разведроты. Он недавно приехал из Чечни.

Мама тотчас встала в свою любимую позу, подбоченясь.

– Замечательно! Просто замечательно! Потрясающе!

Ольга сыграла удивление:

– А чего ты так волнуешься?

Мама взмахивает руками:

– Конечно! Волноваться нет причины! Мало тебя судьба потрепала? Ты хочешь еще и молодой вдовой стать? А ты ему сказала, что у тебя есть дочь?

Она затыкает уши и громко поет. Мама и дочь расходятся в разные комнаты, весьма недовольные друг другом. Через полчаса сидят в обнимку на диване и плачут.

* * *

Она умеет слушать, и потому, наверное, все подруги любят поплакаться ей в жилетку. Серега тоже почувствовал в ней благодарного слушателя. Он рассказал, как они зачищали Гудермес. Потом – про Сержень-Юрт. Потом – про площадь Минутка. Разволновался, глаза блестят.

– Не повстречал бы я в своей жизни этих ребят, – говорит он, – никогда бы не знал, как был богат и как много потерял, когда они погибли… Обидно. Таких друзей можно встретить только на войне.

Она хотела возразить, но не нашла веских аргументов. Молча сидела и смотрела на его руки.

* * *

Она стоит с Сергеем у метро. Вдруг подходит рослый парень.

– Серега! Здорово! Как хорошо, что я тебя встретил!

Обнимаются. Сергей представляет Ольге парня:

– Это Дима Новиков. Мы с ним в первую чеченскую войну Грозный брали.

Парень бережно пожимает ей руку:

– Если не ошибаюсь, вы – Катя?

Ольга отвечает:

– Ошибаетесь! Я Оля.

Парень язык прикусил, а Серега вмиг помрачнел.

– Ну и ладно! – торопливо говорит Дима, старясь смягчить неловкую ситуацию. – Какая разница – Катя, Оля?

– Действительно, – отвечает Ольга. – Никакой разницы… Да, Сережа?

Она выжидающе смотрит на него, а он молчит, как воды в рот набрал. В ней вдруг все вскипело, она повернулась и пошла по улице. Он догоняет, берет под руку.

– Отпусти! – кричит она.

А он спокойно:

– Оля, нам надо объясниться.

– А зачем? Ты хочешь узнать, что я уже была замужем, что у меня трехлетняя дочь и больная мама? А я узнаю, что у тебя в каждом районе есть своя Катя или Маша, которым ты с упоением рассказываешь про свои подвиги, а потом передаешь им приветы с экрана телевизора?..

Он дает ей пощечину. Ольга – девушка не из робкого десятка, тоже замахивается, и тут вдруг между ними вырастает Дима:

– Олюшка, давайте обойдемся без разборок. У Сереги весь живот шрамами исполосован, он только из госпиталя. А вот через пару месяцев можно, тогда и дадите ему сдачи.

Она так и застыла с поднятой рукой.

* * *

– Куда ты меня везешь? – спрашивает она у Глеба.

Он искоса смотрит на нее и загадочно улыбается. От него пахнет дорогим одеколоном, прическа – волосок к волоску.

– Знаешь, где я стригся? – спрашивает он и называет фамилию известного стилиста. – Сто пятьдесят баксов отдал.

– Круто, – оценивает она.

Он молчит и как-то странно поглядывает на нее.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спрашивает.

– Тебе идет эта стрижка.

– Я не о том.

– А о чем?

– Твоя мама говорит, что ты снюхалась с каким-то солдатом. Это правда?

Сколько в его голосе презрения!

– Правда, – подтверждает Ольга. – Снюхалась!

Глеб усмехается. Это его забавляет.

– Ты что – серьезно? А у него хватит денег покатать тебя на метро?

Она хотела сказать Глебу что-нибудь дерзкое, но в душе вдруг стало пусто и тоскливо.

* * *

Тепло, как ранней осенью. Солнце нежное, словно ладошка ребенка. Закроешь глаза, и кажется, что ты где-то на берегу теплого моря и шумит прибой, восторженно пищат дети, пахнет свежестью.

Они сидят на бульваре, пьют пиво. Сергей проводит ладонью по ее щеке. Она смеется и говорит, что его ладонь напоминает черствую горбушку. Он смущенно рассматривает свои мозоли и что-то бормочет про перчатки, которые купил у нее в магазине.

Вдруг в его кармане пиликает мобильный. Серега прикладывает трубку к уху, лицо его становится напряженным.

– А орденскую книжку забрал? – спрашивает он у кого-то. – Там печать есть, подпись стоит? Точно?.. Хорошо, через полчаса!

Он смотрит на нее, кусает губы:

– Нужна твоя помощь.

На перекрестке они встречаются с Димой Новиковым, прыгают в его машину и мчатся на другой конец Москвы. По дороге Дима поясняет:

– Нашего сослуживца наградили орденом «За личное мужество». Я получил его в наградном отделе, теперь надо вручить.

Ольга спрашивает:

– А что ж ваш сослуживец сам за наградой не приехал?

Дима и Серега переглядываются.

– У него ноги не работают, – отвечает Сергей.

Им открывает запуганная седая женщина.

– Я не уверена, – произносит она, опуская глаза, – что вам удастся с ним поговорить.

Что означают эти слова, Ольга понимает через минуту. Едва Дима приоткрывает дверь комнаты, как оттуда доносится крик:

– Пошли вон! Я никого не хочу видеть!

У женщины на глазах слезы. Она оправдывается перед Ольгой:

– Ни с кем не хочет говорить. Первые дни пил сильно и плакал, а потом зачерствел, никому не верит, ничего не хочет. Боюсь, как бы он с собой чего-нибудь…

У Ольги от волнения все холодеет в груди. Зачем она приехала?

– Леша! – через дверь говорит Серега. – Тебя орденом наградили.

– Выброси его в мусоропровод! – кричит из-за двери Леша. – Мне ноги нужны, а не ваш дурацкий орден!

– Леша, – произносит Серега. – Ребят, которые там полегли, тоже наградили. Одним указом с тобой.

За дверью раздается ругань, сдавленный стон, что-то с грохотом падает на пол.

– Не входите, – бормочет женщина. – Он может швырнуть бутылку.

– Психолога надо вызвать, – предлагает Дима.

И тут Ольгу вдруг потянуло на подвиги.

– Давай орден! – говорит она Сереге и, прежде чем он опомнился, вошла в комнату.

Кровать. Стол. Большое окно без штор и карниза. Посреди комнаты в кресле-каталке сидит худой парень в тельняшке. Щеки его небриты, волосы взлохмачены.

– Привет, – говорит Ольга и чувствует, как у нее подкашиваются ноги. – Вот твой орден. Можно, я прикреплю его тебе?

Леша раскрывает рот, чтобы послать ее подальше, но вдруг с облегчением выдыхает воздух и угрюмо спрашивает:

– Ты кто?

Она отвечает:

– Продавщица отдела спортивных товаров.

Наверное, у нее очень глупое выражение на лице, но на Лешу оно действует благотворно. Она набирается храбрости, подходит к нему, приседает и начинает дырявить шпилькой тельняшку на его груди. Он сопит, терпит.

– Как ты сюда попала?

– С Серегой и Димой, – отвечает она. – Мы недавно познакомились.

Она отходит на шаг, любуясь орденом.

– Вроде ровно… А у тебя есть что-нибудь выпить? Кажется, ордена принято обмывать.

Леша покрывается пурпурными пятнами. Он смотрит на нее то ли как на ископаемое, то ли как на икону.

– Оля, – представляется она и протягивает ему руку. – Очень рада познакомиться.

За ее спиной тихо скрипнула дверь. Их уже четверо в комнате.

Ольга придирчиво оглядывает комнату.

– Это плохо, – говорит она.

Леша кивает на кровать и срывающимся от волнения голосом предлагает:

– Можно сесть на кровать!

Она отрицательно качает головой:

– Да нет, я не о том. Плохо, что у тебя нет гантелей.

– Чего нет?! – с какой-то скрытой агрессивностью переспрашивает Леша.

Она мысленно вспомнила бога и скороговоркой произнесла:

– Я подберу тебе комплект гантелей и эспандеров. И специальную программу тренировок по Дикулю…

Кто бы видел эти глаза! Как он смотрел на девушку! А потом вдруг в нем что-то оттаяло. Он протянул руки и забормотал:

– Олюшка… Серега… Димка…

Они все четверо обнялись, и тут воля Ольги сломалась, а глаза превратились в Ниагарский водопад. Она прижималась лбом к небритым Лешкиным щекам и ревела…

* * *

Ну вот, едва дождалась конца рабочего дня! Все время думала про Серегу! До сквера, где они обычно встречаются, бежала и едва не сломала каблук.

Уже издали увидела его. А рядом – вот это финт! – какая-то красотка в коротком кожаном плаще.

Подходит. Сергей увидел Ольгу, нахмурился.

– Извини, – говорит он красотке. – Я должен идти.

А красотка оценивающе осмотрела Ольгу – с головы до ног, вынула из сумочки сигареты, закурила.

– А почему ты нас не познакомишь? – спрашивает она у Сергея.

А тот уже мрачнее тучи.

– Оля, – представляет он, а потом кивает на девушку: – Катя.

Ольга протягивает руку, а девушка так ненавязчиво:

– Оленька, можно с вами поговорить тет-а-тет?

Они отошли в сторону. Ольга замечает, что Катя расслабляется, становится сама собой.

– Дура ты, – говорит. – Ты себе хочешь жизнь поломать?

Ольга пожимает плечами:

– Не понимаю, о чем ты.

– Не понимаешь? – усмехается Катя. – Я была такой же глупой. Впустила его себе в душу – и все! Жизнь кончилась! Все вокруг веселились, смеялись, чему-то радовались, а я сходила с ума, когда по телевизору говорили о потерях в Чечне. Я почтальона каждый день в подъезде встречала, и меня колотило, как лихорадочную. Я забыла, что такое спать спокойно. Я возненавидела людей, которые шли мне навстречу и улыбались. Я на рынок перестала ходить, чтобы не сорваться… Все, хватит. Кто-то умеет ждать, а я нет. Я слабая женщина, я не способна выдержать разлуку. И Сергей меня понял. Мы расстались друзьями.

– Спасибо, – говорит Ольга. – Очень ценные советы. Я обязательно приму их к сведению.

– Ну-ну, – кивает Катя.

Ольга поворачивается и идет к Сергею. Она улыбается. Он смотрит ей в глаза. Нет, он рассматривает ее глаза, словно в них – мелкий текст, какая-то очень важная тайна, ответ на вопрос, который долго-долго мучает его.

* * *

Ксюшка спит. Ольга опускается на колени перед ее кроваткой, касается лицом ее волос. Девочка тихо сопит. Ольга целует ее волосы, ладошки. И думает: «Девочка моя! А будет ли он тебя так же любить»?

* * *

Неожиданная встреча! Ольга с Сергеем только вышли из парка, как нос к носу столкнулись с Глебом. Серега протянул ему руку, представился. Глеб холодно поздоровался, скользнул по нему взглядом.

– А где твоя роскошная машина? – спрашивает Ольга.

Глеб мнется, кривит губы.

– Ворованная оказалась, – неохотно отвечает он. – При регистрации в ГИБДД выяснилось. Поставили на прикол, разбираться будут.

Возникло неловкое молчание. Глеб вдруг предлагает:

– А хотите в ресторан? Я угощаю!

Ольга смеется:

– Глеб, дорогой! Мы только что поели. Разогрели на костре рисовую кашу с мясом в жестяных банках.

Глебу грустно. Кашу из солдатского пайка он нигде купить не сможет.

* * *

Красивая сказка закончилась. Ольга только теперь в полной мере поняла, что такое война.

Они договорились встретиться, но он не пришел. Она позвонила ему вечером – трубку взяла его мама.

– А Сережа улетел в Чечню, – говорит она. – Их собрали по тревоге.

И Ольга сразу поняла и простила Катю.

Она сходила с ума, когда по телевизору передавали сообщение о расстреле нашей колонны в Грозном.

Ей стали неприятны люди, которые, как могло показаться, беспричинно веселятся.

Она стала с ужасом заглядывать в почтовый ящик.

Но еще она поняла, что любит Сергея. Она будет ждать его страшные три месяца командировки, будет считать дни до встречи, будет молиться, чтобы судьба уберегла его от пули, гранаты или мины. Она сама взвалила на себя этот крест, но не ропщет, ни о чем не жалеет, потому как не представляет себя счастливой без него.

Каждый вечер она уединяется в комнате, садится за стол под лампой, берет чистый лист бумаги и пишет: «Здравствуй, мой сержант!»

А мама плачет.

Глава 2

Ольга приходит домой, опускает на пол сумки с продуктами, но не слышит привычного топота.

– Мам! – кричит она из прихожей. – А где Ксюшка?

Мама появляется из кухни. На ней фартук, в руке ложка.

– Ты не волнуйся, – говорит она. – Приходил Глеб, взял ее погулять.

– Как это – «взял погулять»?! – возмутилась Ольга. – Она что, собачка?

И как хлопнет дверью!

В лифте немного успокоилась. Бедная мама! Она сердцем ее понимает, а умом нет.

Ольга выскочила на улицу, платок на ходу повязала. Где они могут быть? На детской площадке? На горке? Или пошли в парк?

А уже темно. В свете фонарей падают снежинки. От сугробов исходит голубое сияние. Редкие прохожие движутся как тени. «Ну, Глебушка! – со злостью думает она. – Найду – убью!»

Добежала до бульвара. Около универмага увидела машину Глеба. Всмотрелась – они идут навстречу. Глеб Ксюшку за руку ведет, а она свободной рукой огромного леопарда к себе прижимает.

– Мама! – кричит девочка. – Он такой тепленький и пушистенький! Не бойся, он не кусается!

Вся злость куда-то улетучилась. Как говорил Серега, в ход пошла тяжелая артиллерия. Глеб решил штурмовать сердце Ольги через другие ворота. Ольга остановилась как вкопанная, кончик платка покусывает.

– В честь чего праздник? – спрашивает.

Глеб подошел, остановился. Ольга чуть живая. Кажется, сердце замерло. Ну, чего молчит? Чего тянет?

– Соскучился, – отвечает.

Она с облегчением вздохнула. Хорошо, не стал предложение делать.

Они сели в машину погреться.

– Хорошенький мой! Мохнатенький! – тихонько воркует на заднем сиденье Ксюшка. У Ольги ком стоит в горле.

– Ты хорошо выглядишь, – говорит Глеб, глядя на Ольгу с улыбкой. – Что-то давно не видно твоего бойфренда.

Она знает, мама сказала Глебу, где сейчас Сергей, и потому продолжает молчать. Глеб вдруг хлопает себя по лбу.

– Забыл тебе один прикол показать, – говорит он и вытаскивает из-под сиденья какую-то мятую газетку. – Слушай! «Как рассказывают сами федералы, самые дорогие девочки в Грозном и на границе с Дагестаном. Дешевле всего – в предгорных районах Чечни. Как правило, блокпосты удовлетворяются одной девицей на всех, расплачиваясь потом с ней тушенкой или водкой. Проституток это вполне устраивает. От желающих провести ночь со взводом солдат отбоя нет…»

Он поднимает взгляд. Ольге хочется ударить его по щеке, но ей жаль чувств Ксюшки. Она смотрит на Глеба и сжимает зубы изо всех сил. Ей кажется, будто ее посадили в глубокую яму и от ее ребенка требуют выкуп.

* * *

Почта работает безобразно: то несколько дней нет ни одного письма, то вдруг потом приходит сразу четыре! Серега, как нарочно, не ставит под письмами дат, и Ольга, читая, теряется: что было раньше, а что позже.

В воскресенье навестила Лешку. Он очень радуется, когда она приходит, и выглядит неплохо – опрятно одет и гладко выбрит. Ольга не говорит ему, когда придет в следующий раз, – пусть ждет каждый день. Это заставляет его держать себя в форме.

Он тренируется по методике Дикуля, которую она ему принесла. Уже запросто выжимает каждой рукой по двадцать кило. Ольга садится на стул и смотрит, как он работает с гантелями. Для него теперь это смысл жизни. Она сидит и просто молча смотрит. А он демонстрирует ей силу. Он словно говорит: «Смотри, я сильный! Я мужик! Я пить бросил! Я обязательно встану с этой коляски!»

Он опускает гантели на пол, вытирает вспотевшее лицо полотенцем и закидывает его за шею.

– Самое обидное, – говорит он, – что я ничего не успел сделать… Вспышка, потом удар по ушам – как будто в лицо петарду пустили, и все. Темнота… Казалось, что всего мгновение был в отключке. Открываю глаза и ничего не вижу. Что-то на лице лежит. Оказывается, это моя рука. В госпитале иголками кололи – ничего не чувствовал. Болталась вдоль тела, как плеть. А теперь у меня бицепс сорок сантиметров в окружности…

Потом они пьют чай. Лешка все время кидает на Ольгу вопросительные взгляды.

– Ты знаешь, – говорит он, – Серега очень, очень хороший парень. Я жизнью ему обязан. Это ведь он вытащил меня тогда из-под обстрела. Мог на плечо взвалить, но побоялся, что меня снайпер добьет. Так и тащил волоком, собой закрывая… Что-то ты побледнела!

Он не на шутку испугался за нее. С опозданием прикусил язык. А у нее перед глазами – туман. Сердце колотится, крик к горлу подступает. Она не помнила, как вышла из квартиры. У двери лифта Лешкина мама догоняет.

– Ты уж прости его, дочка, – шепчет она и по плечу ее гладит. – Он с тобой, как со своими ребятами, – все о войне да о войне. Ему бы с девушками больше общаться. Может, у тебя подружка свободная есть?

Ольга поняла, что не о подружке речь, а о ней.

– Нет у меня никакой подружки! – вдруг резко ответила она, повернулась и побежала по лестнице. Там уже дала волю эмоциям. Она устала, устала, устала!

* * *

Ксюшка спрашивает:

– Мама, а скоро придет дядя Глеб? Он такой добрый!

Ольга молчит и продолжает лепить пельмени. Они так и выпрыгивают из ее рук. Мама делает вид, что не услышала вопроса внучки. Но Ольга-то знает, что сейчас у нее на уме.

По экрану телевизора бежит секундная стрелка. Сейчас начнутся новости. Мама вдруг встает из-за стола, вытирает выпачканные в муке руки и выключает телевизор.

– Хватит, – говорит она. – Пожалей себя!

Не говоря ни слова, Ольга включает его опять. Ксюшка смеется, она думает, что мама с бабушкой играют. Эта холодная война продолжается уже второй месяц. Конфликт неразрешим, потому что Ольга любит маму, а мама любит ее, но их цели несопоставимы.

Но сегодня, похоже, терпению мамы приходит конец. Она дожидается, когда Ольга досмотрит новости из Чечни, садится напротив и пристально смотрит дочери в глаза.

– Оля, – говорит она, – ты можешь мне ничего не отвечать и остаться при своем мнении. Только выслушай меня.

Ольга знает, что она скажет. Она может угадать это почти дословно. Сначала мама напомнит Ольге о ее возрасте. Затем о непредсказуемости жизни. Оттуда – логический переход к необходимости думать о будущем Ксюшки. Мама скажет, что ребенку нужен отец и этот человек обязательно должен крепко стоять на ногах и уверенно смотреть в завтрашний день. И в конце концов мама мягко обмолвится о Сергее. Дескать, он хороший парень, но на войне с ним может случиться всякое. К тому же он вовсе не обещал Ольге жениться на ней.

Самое страшное, что мама права. Она всегда права. Она не ошибается. Она смотрит только вперед.

* * *

Иногда ей кажется, что она забыла его лицо. Хватает фотографии, на которых они с Сережей в Кускове, перебирает и успокаивается. Его лицо по-прежнему родное. Вот они дурачатся, катаются по траве. Вот, как две кукушки, сидят на дереве. Вот он ее обнимает… Сейчас она понимает, как была счастлива с ним. А что такое счастье для молодой женщины? Чувствовать, что рядом есть сильный и честный человек, для которого она – центр Вселенной. А Ольга хочет быть центром Вселенной. Она хочет быть единственной и неповторимой. И с Сережей это дается ей без всякого усилия.

«Только вернулись с засады, – пишет он. – Промерзшие, усталые. Кое-кто из ребят, не раздеваясь, сразу упал на койку. А мне твое письмо передали. Ты не представляешь, какое это для меня счастье. Я на конверт несколько минут пялился, со всех сторон его рассмотрел, обнюхал, как ребенок шоколадку. Ребята смотрят на меня и хохочут. А я не могу вскрыть конверт. Пальцы не слушаются. Нагрел в кружке горячей воды, вымыл руки, сел поближе к буржуйке и только тогда стал читать. Письмо короткое, и я растягиваю удовольствие. Прочту одно предложение, закрою глаза и будто наяву вижу тебя с Ксюшкой. Милые, любимые мои! Только вы даете мне силы пережить эту войну. Когда становится очень трудно, я говорю себе: «А если бы меня видела сейчас Оля?» Достану иконку, которую ты мне подарила (я всегда ношу ее у сердца), посмотрю на нее, мысленно прочту молитву, которую сам сочинил, и чувствую, как возвращаются силы. Не позволяю себе ходить небритым, пьяным или грязным, не позволяю быть грубым и жестоким, не позволяю забыть, кто я и зачем я здесь, в Чечне. Словом, остаюсь таким, каким ты меня полюбила. Когда мужчины стремятся быть достойными своих любимых женщин, война захлебывается, затухает. Все самое позорное и преступное совершается тогда, когда мужчина уверен, что любимая его не видит. Ты всегда со мной рядом. Тебе никогда не придется краснеть за меня…»

Она целует его письмо и танцует с ним по комнате.

* * *

Нежданно-негаданно в магазин пришла Катя. Неумело сделала вид, что зашла случайно.

– Здравствуй, милочка! – воскликнула Катя, увидев за прилавком Ольгу. – Как я рада тебя видеть!

Ольга понимает, что ей очень хочется с ней поговорить, но она не знает, как начать.

– Не мучайся, – помогает ей Ольга. – О Сергее хочешь спросить?

Катя хотела возмутиться, но вдруг сдалась и кивнула.

– У него все хорошо, – говорит Ольга. – Он скоро вернется.

– И что, ты его… э-э-э… все еще ждешь?

– Конечно, – весело отвечает Ольга. – Почему бы и нет? Хорошего человека можно ждать очень долго.

Бедолага даже в лице изменилась. Как ей хотелось, чтобы Ольга повторила ее поступок!

– И что, часто пишет?

– Каждый день.

Катя еще о чем-то хочет спросить, но к ней подходят два парня. Оба с косичками, один с серьгой в ухе, второй – в губе.

– О чем мурлыкаем? – говорит один, опуская руку на плечо Кате. – Подружка?

– Так, знакомая, – уклончиво отвечает Катя.

Ольга чувствует на себе пристальные взгляды. Парни смотрят на нее оценивающе. А ей почему-то становится жалко Катю. Они уходят, и Ольга еще долго смотрит им вслед.

* * *

Всем магазином выехали на пикник. Манасян взялся шашлыки готовить, Бахметьев на гитаре играет. Остальные в сугробах валяются. Весело! Директор произнес первый тост. Говорил он долго и витиевато: про любовь, про верность, про тех, кто не с нами. До Ольги не сразу дошло, что он на нее намекает.

Потом к ней подошла Лариса, старший менеджер. Она выпила, ее потянуло на откровения.

– Вы молодцы, – говорит. – Крепко друг за друга держитесь. Не слушай никого. Так и надо.

Ольга сделала вид, что не поняла.

– Ладно тебе! – машет рукой Лариса. – Шила в мешке не утаишь. Твою историю у нас все знают. Кто-то иронизирует. Кто-то говорит, что ты просто глупая девчонка. А я тебе по-доброму завидую.

– А чего мне завидовать? – удивляется Ольга. Лариса как-то странно смотрит на нее, глаза ее блестят.

– Я вот со своим уже десять лет живу. И что? Мы чужие люди. Я ему не нужна. Любви нет, заботы нет. Бессмысленное существование под одной крышей… Как-то пришла поздно, думаю, с ума сходит, волнуется. А он крепко спит… «Чего тебе не хватает? – спрашивает. – Квартира есть, машина есть». Как ему объяснить, чего мне не хватает? У мужчины душа должна болеть за женщину. Хотя бы изредка он должен выползать из домашнего комфорта ради нее! Драться, страдать, добиваться!

Пластиковый стаканчик лопается в ее пальцах.

Ольге хочется ее успокоить, но она не может найти нужных слов. В своем несчастье человек всегда одинок.

* * *

Она сидит за прилавком, пьет кофе. Девчонки зовут:

– Оля, к тебе пришли!

Она встает и видит высокого худого парня со спортивной сумкой на плече. Он смотрит на девушку, мнется, переступает с ноги на ногу. Она сразу догадалась – из Чечни.

– Ну?! Что?! – кричит она. – Воды в рот набрали?!

– Успокойтесь, пожалуйста! Успокойтесь! – ожил он, улыбнулся и подошел к Ольге. – Я от Сергея. У него все в порядке. Мне отпуск по семейным дали…

– Что ж вы такой робкий! – сокрушенно качает головой Ольга и чувствует, как запоздалые слезы грузят глаза. – Вы мне так сердце посадите!

– Простите, я просто на вас засмотрелся, – пробормотал он, стягивая с лысой головы шапку.

Все, работа в магазине застопорилась. Все девчонки замерли, прислушиваясь к разговору.

– Я сразу догадалась, что вы оттуда, – сказала она, рассматривая лицо парня. Он был на Серегу немного похож. – Там герой, а здесь теряетесь!

– Там проще, – отвечает парень и ставит на прилавок свою сумку. – Все конкретно и понятно. Враг–друг. Любить–ненавидеть. Жить–умирать… А здесь все с серединки на половинку.

– Ну, рассказывайте! – нетерпеливо поторапливает она. – Как он там?

– Да нормально! – отвечает парень и качает головой. – Ходим на боевые, сопровождаем колонны, отдыхаем.

– Ну да, – говорит Ольга, не в силах оторвать взгляда от его лица. – Отдыхаете. Могу представить… Он очень похудел?

– Да нет, не очень, – уклончиво отвечает парень. – Как все.

– А он не мерзнет? У него теплые вещи есть?

– Конечно, есть! – отвечает парень и машет рукой, мол, было бы о чем беспокоиться. – Буржуйку раскочегарим – как в бане жарко. А когда на маршруте ночевать приходится, то валимся все вместе в одну кучу. А если наши псы к нам приткнутся, то вообще благодать! Знаете, как с овчарками в обнимку тепло?

– С овчарками в обнимку? – повторяет она, кусая губы, и уже не может сдержаться. Все, тушь потекла! Вместо лица теперь маска клоуна.

Парень открывает сумку и достает оттуда розу, сделанную из меди.

– Это вам к Новому году. Из артиллерийского снаряда, между прочим. Серега все свободное время с этой штукой возился. Сначала ножовкой пилил, потом под паяльной лампой лепестки закручивал…

Она берет розу. Тяжелая! Шипы острые, как настоящие.

– А вот это – вашей дочке! – Он протягивает забавного тряпичного волчонка в черной кожаной жилетке с кнопками и с армейскими пуговицами вместо глаз. – Серега его приручил. Больше не кусается.

– Вы давно его видели?

– Да вот только позавчера!

– Дайте вашу руку!

Он протягивает ей ладонь. Ольга жмет ее. Его рука грубая, теплая.

Он торопится уходить. У него скоро электричка на Ногинск, а там, на платформе, его ждет не дождется мама.

Ольга прижимает к лицу волчонка. Он пахнет костром и хвоей.

– Ну что? – бормочет она. – Навоевался, малыш?

* * *

Она ходит словно по тонкому льду. Боится дышать. Боится громко говорить. Боится черных котов, перебегающих ей дорогу, боится выходить из дома, не глянув на себя в зеркало. Нервы натянуты до предела. Весь ее мир висит на волоске… В Чечне идут кровопролитные бои. Каждый день по телевизору говорят об убитых и раненых.

Она не помнила, сколько раз обошла вокруг церкви, пока наконец решилась зайти внутрь. Накинула платок на голову, опустила глаза. Стыдно. Первый раз в жизни пришла просить то, что не в силах дать ни один живущий на земле.

Купила свечку, встала за спинами молящихся. Стоит, прислушиваясь к пению хора, к потрескиванию свечей. Смотрит на иконы. Какая из них оберегает воинов на поле боя? Подошла к Георгию Победоносцу. Зажгла, поставила свечку. Смотрит на икону и мысленно говорит: «Господи, если ты есть, спаси его! Сохрани нашу любовь. Ты нам ее дал, и мы будем верны ей до конца наших дней. Сохрани Сережу, убереги от пули, от мины, от снаряда…»

Повернулась, пошла к выходу. В дверях пропустила женщину с мальчиком. Малыш посмотрел на Ольгу голубыми глазами, необыкновенно проницательными и взрослыми, и Ольга поняла: это был взгляд ангела, значит, Сережа выживет, он вернется.

Глава 3

Она любила вечера. Рабочий день позади. Перед глазами все еще мелькают лица покупателей, дисплей кассового аппарата, гантели, штанги, мячи и перчатки… Но уже можно расслабиться, неторопливо надеть пальто, кинуть взгляд на свое отражение в огромном витринном стекле, попрощаться со старшим менеджером, директором и выйти на улицу. Там уже темно. Уютно светятся окна домов, за шторами, словно за театральными кулисами, идет незаметное действо, называемое жизнью. Раньше Ольга мчалась домой очертя голову, глядя под ноги, чтобы не видеть этого черного неба, этого блестящего аспидного асфальта и горящих глаз автомобилей. Теперь шла до метро не торопясь, рассматривая вывески магазинов, рекламу и людей. Наступило время, когда каждую минуту можно смаковать. Наступило время остановиться и жить, потому что Ольга любила и была любима.

Черный и мокрый, как касатка, автомобиль прижался к бордюру и остановился рядом с ней. Распахнулась дверца:

– Оля!

Она даже вздрогнула от неожиданности. Глеб собственной персоной! Давно Ольга его не видела.

Он вышел из машины, подошел к ней, бережно пожал руку. Как всегда, безупречно одет, безупречно пострижен, как всегда, источает запах дорогого одеколона. Как всегда, на его губах легкая усмешка.

– Я тебе кричу, кричу, – говорит он тихо и медленно, словно лениво, – а ты не слышишь.

– Прости, задумалась, – отвечает она.

Глеб как-то странно смотрит на нее, будто Ольга загадала ему загадку, а он хотя и знает ответ, но пока молчит, испытывая ее терпение.

– Садись, – предлагает он и кивает на машину. – Я хочу тебе кое-что сказать.

Она спокойна. Он ее интригует, но не больше того. Она садится на переднее сиденье. В салоне приятно пахнет цветами.

Глеб захлопывает дверцу, садится за руль и поворачивается к ней. Некоторое время он продолжает выжидающе смотреть на нее. Ольге становится смешно. Она привыкла, что с ней Глеб ни на минуту не закрывает рот, рассказывая о своих достижениях. Сейчас он необычен. Ее начинает разбирать любопытство.

– Вот что, – наконец говорит он, берет с заднего сиденья роскошный букет роз и протягивает ей. – Вот что, Оля… Нам пора определиться. Я делаю тебе предложение. Выходи за меня замуж.

Вот и отгадка. Она опустила букет на колени. Горячая волна прокатилась по груди и хлынула в лицо. Ей стало душно. Она взялась за ручку, чтобы открыть дверцу.

– Я понимаю, как трудно тебе… – начал было Глеб, но она его перебила:

– Нет, мне совсем не трудно!

– Тогда скажи что-нибудь, – произнес Глеб. На его губах снова появилась извечная самоуверенная усмешка. – Хотя… Хотя можешь ничего не говорить. Это не обязательно.

– Нет, обязательно, – отвечает Ольга, удивляясь тому, как быстро она взяла себя в руки.

– Погоди! – прерывает ее Глеб, открывает «бардачок» и достает оттуда маленькую бархатную коробочку. Он раскрывает ее и подносит к глазам Ольги изумительной красоты перстень с бриллиантом. – Красиво?

– Очень, – признается Ольга и вдруг замечает в «бардачке» пистолет. Изящный, черный, он матово отливает сталью. Не заметить его просто невозможно. Оружие притягивает к себе взгляд Ольги. Откуда у Глеба пистолет? Он нарочно сделал так, чтобы Ольга увидела оружие?

Глеб видит реакцию Ольги и, кажется, читает ее мысли. Он все понимает. Он умный парень.

– Ну, так как? – спрашивает он, возвращая перстень в коробочку.

– Я не выйду за тебя, Глеб, – твердо отвечает Ольга. – Я люблю другого.

Он кивает головой, мол, я был готов услышать нечто подобное.

– Ты не торопись, – советует он и захлопывает крышку «бардачка». Потом включает магнитолу. Музыка заполняет неприятную паузу. – Я тебя не тороплю. Подумай хорошенько. Один раз ты уже обожглась и осталась одна с ребенком. Второй раз не стоит делать глупости.

– Ты прав, – соглашается она. – Второй раз не стоит.

Он протягивает руку и касается мочки ее уха. Его пальцы мягкие, холеные, она почти не ощущает его прикосновения. Но ей неприятно.

– Ты просто находишься во власти чувств, – ставит диагноз Глеб. – А жизнь, милая, это не чувства.

– А что же это?

– Это работа. Большое и тяжелое строительство.

Ей нечем возразить. Но было бы чем – не стала бы с ним спорить. Он чужой для нее человек. Бесконечно чужой.

* * *

Веки полуприкрыты, взгляд холодный и надменный. На темных, мелко завитых прядях блестят капельки растаявшего снега. Она смотрит на Ольгу и тяжело дышит. А Ольга смотрит на нее и с удовольствием выискивает недостатки. Губы у Кати узкие, тонкие, а потому лицо кажется злым. Непонятно, что она красит помадой? Фигура тоже тонкая и хилая, пальцы на руках словно макароны. И как в ней столько злости умещается?

– Хочешь белковую смесь для наращивания мышечной массы? – предлагает Ольга.

Катя упирается руками в прилавок, будто боится упасть.

– Забудь Сергея, – тихо шипит она. – Это мой парень.

Ольга подавляет в себе желание рассмеяться.

– Это не в моих силах, – честно отвечает она.

Катя задыхается от злости. Ее глаза превращаются в тонкие щелочки-амбразуры. Она поливает Ольгу ненавистью.

– Не суйся в наши дела, – произносит она. – Ты ничего не знаешь. Стояла за своим прилавком, вот и стой! Мы с Сергеем уже много лет знаем друг друга! Он любит меня!

Ольга перехватывает взгляд Зои, стоящей за прилавком напротив нее. Зоя подмигивает, мол, не сдавайся, подруга, я мысленно с тобой!

– Я не знаю, кто ты и что от меня хочешь, – отвечает Ольга и начинает молить бога, чтобы дал ей силы сдержаться и не залепить Кате пощечину.

– Узнаешь, но поздно будет, – мстительно предупреждает Катя. – Торгашка! Ты ему не ровня! На рынке ищи себе мужа!

Ольга изменилась в лице. Похоже, в ней стали просыпаться первобытные инстинкты. Она улыбнулась, представив себя в шкуре мамонта с дубинкой в руке. Катя на всякий случай отошла от нее на шаг.

– Что? – спросила Ольга, подбоченившись. – Позавидовала? Ты же слабая женщина, ты же не способна выдержать разлуку!

– Не твое дело! – крикнула Катя. – Но если от Сергея не отстанешь, пеняй на себя!

Она выходит из магазина и хлопает дверью. Ольга переводит дух. Какой-то тщедушный юноша робким голосом просит показать ему двадцатикилограммовые гантели. Ольгу начинает разбирать смех.

* * *

Сергей словно чувствует, что с ней происходит. «Что бы тебе ни говорили, – пишет он, – какие бы тяжелые мысли ни приходили в голову, помни о главном: я очень люблю тебя. С мыслями о тебе время летит незаметно. Сопровождаю колонны, хожу на реализацию разведданных, в ночные рейды и засады, словом, занимаюсь обыкновенной солдатской работой. Оглянуться не успеешь – неделя пролетела. Значит, мы еще больше приблизились друг к другу. У меня здесь много друзей. Ты даже не можешь представить, какое это счастье – жить среди людей, которым, не задумываясь, можешь доверить свою жизнь. Это едва ли не единственное наше утешение: здесь, на войне, все настоящее: и дружба, и боль, и любовь, и слезы. Если тебе понадобится верный друг, звони Диме Новикову. Ты должна его помнить – мы с ним вручали Лешке орден…»

* * *

С мамой происходит что-то неладное. Она выглядит очень усталой, на щеках горит нездоровый румянец. Сидит в кресле, уставившись в телевизор. В глазах – пустота. Ольга садится рядом, гладит ее по руке. У нее с детства остался комплекс: если маме плохо, она всегда винит в этом себя.

– Глеб сделал тебе предложение? – спрашивает мама, не глядя на Ольгу.

Ольга тяжело вздыхает. Если спрашивает, значит, уже все знает. Глебушка, этот тонкий и расчетливый стратег, принялся обрабатывать «тещу». Кольцо сжимается все сильнее.

– Да, сделал.

– И что ты решила?

– А как бы ты на моем месте поступила? – пытается уйти от ответа Ольга.

– Я бы ни за что не вышла замуж без любви, – призналась мама, но тотчас добавила: – Но сейчас другое время.

Ольга не хочет скатиться к вечному спору о временах и нравах. Старается говорить ласково и убедительно:

– Мама, неужели ты думаешь, что Глеб действительно любит меня и видит во мне свою жену?

Мама смотрит на дочь с недоумением.

– А зачем тогда он сделал тебе предложение?

– Чтобы доказать, что за деньги можно купить все, – объясняет Ольга. – Он пошел на принцип. Он просто хочет добиться своей цели. Его волнует только удовлетворение собственного тщеславия…

Ольга вдруг замечает, что мама ее уже не слушает. Глаза женщины лихорадочно блестят. Она тяжело дышит и крепко сжимает руку дочери.

– Что-то мне плохо, – бормочет она.

Ольга мысленно проклинает себя за то, что родилась такой непутевой, взбалмошной и упрямой, и помогает маме добраться до постели.

* * *

В военкомате принимают посылки для ребят, служащих в Чечне.

– Мамаши, дорогие! – громко, чтобы перекричать шум в зале, объявляет майор с седыми висками. – Спиртное отправлять категорически запрещается! И тушенку не отправляйте! С тушенкой там все в порядке!

Среди «мамаш» Ольга, пожалуй, самая молодая. Майор оценивающе смотрит на нее, потом начинает проверять содержимое посылки.

– А не много ли шоколада, милая? – бормочет он, перебирая плитки в разноцветных обертках. – Не в детский сад отправляем, а на войну. Там сигареты в цене.

– А он у меня некурящий, – отвечает Ольга. – И сладкое очень любит. А сколько у него друзей!

Майор смотрит на нее удивительно чистым и пронзительным взглядом. Ольге становится не по себе. На выходе она нос к носу сталкивается с Катей. Катя прижимает к груди объемный пакет. Узнав Ольгу, плотно сжимает губы и нарочно задевает ее плечом.

Значит, Сергей и от нее получает посылки? Может быть, и письма?

Эта мысль долго отравляет Ольге сознание.

* * *

Ей хочется уехать с Ксюшей на край света, чтобы никого не видеть и лишь получать письма от Сергея. Как, оказывается, мало надо для счастья!

На выходные они уезжают на дачу. Мама чувствует себя неважно. Ее знобит, она сидит у печки и кутается в плед. Ольга с Ксюшей идут в лес. Там еще много снега, но воздух уже напоен запахами весны. Небо высокое, чистое. Ольга рассказывает дочке про Сергея: как он борется с бандитами, какой он сильный и храбрый. Ксюша долго слушает ее молча, потом спрашивает:

– Ты хочешь на нем жениться?

– Да, – отвечает Ольга, приседает перед дочкой, поправляет на ней шарфик. – Я хочу выйти за него замуж. Я хочу, чтобы он жил вместе с нами и стал твоим папой.

Ксюша задумалась, нахмурила лобик:

– А бандиты его не убьют?

Они возвращаются, заходят в дом. Ольга слышит, как трещат в печи дрова. Зовет маму, но она не откликается. Чувствуя неладное, кидается в комнату. Мама лежит на диване. Глаза ее закрыты, лицо бледное. Она едва дышит. Ольга тормошит ее, кричит, но мама не отвечает.

Ольга бежит на станцию. Там есть телефон, можно связаться с райцентром и вызвать «Скорую». Сугробы мокрые, как сырой бетон. Ноги попросту увязают в них. Она падает на каждом шагу и скоро окончательно выбивается из сил. «Это все из-за меня! – мысленно повторяет она. – Мама очень переживала… У нее слабое сердце…»

Кассирша на станции протягивает ей трубку. Ольга путано объясняет врачу, что случилось с мамой. Спрашивают адрес.

– Это дачный поселок! – отвечает Ольга.

– Какой поселок?

– Луговое!

– Но там ведь нет дороги!

От напряжения у Ольги немеют и теряют чувствительность пальцы. Она перекладывает трубку в другую руку.

– А что же мне делать?! – слабеющим голосом спрашивает она.

– Ищите трактор, – отвечает врач, – везите маму на шоссе. А там ловите попутку… Другого выхода нет. «Скорая» никак к вам не проедет. Я знаю, что такое Луговое. В ваших оврагах танк застрянет…

Ольга плачет от безысходности. Кассирша советует бежать в деревню за фельдшером.

– Если он не пьян, то укол сделает, – успокаивает она.

И тут Ольга вспоминает Диму Новикова. Набирает номер его мобильника.

– Где ваша дача? – спокойным голосом спрашивает Дима.

Ольга вытирает слезы и старается говорить отчетливо.

– Через час я приеду, – заверяет Дима.

Кажется, Ольга несколько раз назвала его Сергеем.

Он приехал через час на забрызганном грязью джипе. Привез двух врачей. Ольгу попросили выйти из комнаты. Она стояла рядом с Димой на терраске и плакала, а он молча курил.

* * *

– Шансы есть. Их достаточно много.

Ольга сидит в кабинете у врача и смотрит на его крепкие волосатые руки. Он говорит ровным, спокойным, даже почти равнодушным голосом. Зато она уверена, что он говорит правду, а не приукрашенную дутым оптимизмом ложь.

– На сегодняшний день у нас есть два пути, – продолжает врач. – Первый: найти донора с генетически совместимой кровью и пересадить вашей матери его костный мозг. И второй: очистить от раковых клеток собственный костный мозг вашей матери и пересадить его заново.

Ольга с трудом поднимает глаза и смотрит на врача, как на бога.

– Вы думаете, – шепчет она, – это поможет?

– Думаю, поможет, – тем же тоном отвечает врач. – Но проблема не столько в этом.

– А в чем же?

– В деньгах, – с убийственной прямолинейностью отвечает врач. – Такая операция стоит очень дорого.

* * *

Она ходит по квартире. В голове хаос. Она мысленно твердит, что надо успокоиться, взять себя в руки, но внушение не помогает. Если бы эта квартира была записана на нее, а не на маму, то Ольга немедленно продала бы ее! Но мама ни за что не согласится. Она даже слушать ее не станет.

Ксюша хвостиком идет за ней и жалуется, что платье для ее любимой куклы почему-то стало мало. Ольга открывает шкатулку, высыпает на стол все свои украшения. Дешевка! За эти безделушки она получит копейки. Где же выход? Что же делать?

Она все чаще кидает взгляд на телефон, но ее что-то удерживает. Если бы Сергей был сейчас рядом! Он бы обязательно что-нибудь придумал! Он сильный и надежный человек. Он умеет преодолевать любые препятствия.

Ольга заглядывает в платяной шкаф. С ненавистью перебирает свои платья и кофты, а потом с силой захлопывает дверцу. Тряпки! Никто это не купит!

Она закрывает глаза и успокаивает дыхание. Потом решительно подходит к телефону и звонит в магазин.

– Отари Арутюнович, – говорит она директору, – мне нужны деньги. Одолжите мне тридцать тысяч долларов.

Ей стыдно, она чувствует, как кровь ударяет в лицо.

– Оленька, дорогая, – бормочет Манасян. – Ты же знаешь, на какие бабки мы попали по налогам. И срок аренды истекает, договор пролонгировать надо. Через полгода – пожалуйста. А сейчас ничего нет…

Она кусает губы. Ей хочется плакать.

– Через полгода поздно будет, – отвечает. – Мне сейчас надо.

Манасян шумно дышит в трубку.

– Я могу взять ссуду у знакомого банкира, – говорит он. – Тысяч семь он мне даст. А больше не даст – хоть убей!

Она опускает трубку и продолжает смотреть на телефон. Дочь дергает ее за руку. Она просит, чтобы Ольга почитала ей сказку. «Ты должна позвонить ему!» – мысленно приказывает себе Ольга. А внутренний голос возражает: «Конечно, друзья познаются в беде, но совесть иметь надо!»

Некоторое время она борется с собой, но все-таки поднимает трубку и набирает номер Димы.

– Что случилось? – доносится его спокойный голос.

К ней возвращается уверенность.

– Мама серьезно больна, – говорит Ольга. – Нужны деньги на операцию. Большие деньги.

– Сейчас я приеду! – отвечает он.

Ольга опускает трубку. В душе – пустота. Нервы – как пружина. Ксюша снова дергает ее за руку и просит почитать сказку. Ольга чувствует, как в ней что-то ломается. Она вскакивает со стула и, не сдержавшись, шлепает дочь:

– Отстань от меня со своими сказками! Отстань! Глупая девчонка! Эгоистка!

Дочь отбегает, становится у стены и недоуменно смотрит на маму, моргая мокрыми ресницами. Ольга падает перед ней на колени, обнимает ее и вымаливает у нее прощение.

* * *

Она сидит в машине Димы и нервно теребит застежку на своей сумочке.

– Сколько надо денег? – спрашивает Дима.

Ольга отвечает не сразу. В горле стоит комок.

– Семь я нашла. Осталось двадцать три тысячи, – едва слышно отвечает она.

– Рублей?

– Нет, долларов.

Дима хмурится, но голос у него по-прежнему твердый.

– Сейчас сделаем, – говорит он и достает мобильник.

В это мгновение она ненавидит себя. Ей кажется, что она начинает просачиваться сквозь сиденье. Дима негромко говорит с каким-то Эдиком, просит у него телефон риэлтора. Потом говорит с риэлтором.

– Мне бабки срочно нужны, понимаешь?! Срочно! Я согласен на любой вариант… Да, квартира моя, общая площадь сорок квадратных, третий этаж… Даешь взамен ее коммуналку, и мы в расчете!

До Ольги начинает доходить смысл переговоров. Она смотрит на Диму почти со страхом.

– Подожди! – кричит она и хватает его за руку.

Дима отключает телефон и с удивлением глядит на Ольгу.

– Ты чего?

– Подожди! – повторяет она тише. – Не надо. Я… я передумала.

Дима хмурится. Он сбит с толку.

– Как то есть передумала?

– А так, – отвечает она и, пряча глаза, открывает дверцу. – Извини…

Она выходит из машины. Дима кричит ей вслед, но она захлопывает дверцу и бежит куда глаза глядят.

* * *

Мокрый снег в лицо. Желтые неоновые огни. Ослепительный свет фар. По улице течет поток машин. Он напоминает огненную лаву. Ольга идет по краю тротуара. Сапожки забрызганы грязью. Рев машин оглушает ее. От выхлопов першит в горле. Она не помнит, как очутилась здесь. Группа девушек, стоящая под светящейся рекламой, с напряженным любопытством следит за ней. Кто-то трогает ее за плечо и повторяет:

– Дэвушка, подожди! Сколько просишь?

– Дорого, – едва слышно отвечает Ольга. – Очень дорого… – Харашо! Я заплачу!

Ей кажется, что она уже не владеет собой. Что это не она, а героиня какого-то ужасного фильма идет по краю тротуара, ослепленная фарами автомобилей. Этот фильм не просто ужасен. Он отвратителен. В нем рассказывается о крушении, о катастрофе души.

– Оля! Оля!

Она останавливается и поворачивает голову. Рядом стоит машина, из салона несутся тяжелые ритмы рока. Дверца открыта. Она видит Глеба.

Небритый брюнет, который преследовал ее, мгновенно растворяется в толпе, но какая-то полная блондинка с длинными распущенными волосами крепко хватает Ольгу за руку.

– Не наглей, подруга! – ядовитым голосом шепчет она ей. – Это не твой клиент!

Глеб оказывается между нами. Он заталкивает Ольгу в машину и трогается с места.

– Это что за фокусы, Оля? – с удивлением говорит Глеб, сворачивая в какой-то темный переулок. – Ты что там делала?

– А ты что? – эхом отзывается Ольга.

Глеб не отвечает, лишь криво ухмыляется. На его лице нет ни брезгливости, ни испуга, ни гнева. Он словно обрадовался, увидев Ольгу среди проституток. Ее колотит от озноба. Она не может согреться, хотя в салоне жарко. С мокрых волос на колени падают капли. Глеб достает с заднего сиденья бутылку и протягивает ей. Она делает большой глоток, и в груди разливается огонь.

– Одолжи мне двадцать три тысячи долларов, – произносит она.

Просьба не удивляет Глеба. Он по-прежнему спокоен, словно речь идет о двадцати трех рублях.

– Зачем тебе?

– Мама больна лейкемией. Ей нужна операция.

Глеб недолго молчит. Он обгоняет одну машину за другой. Мощные колеса во все стороны разметают лужи. Люди на остановках шарахаются от потоков грязной воды.

– Хорошо, – отвечает он. – Я оплачу операцию твоей маме. Только я дам тебе деньги не в долг, а навсегда. Я помогу тебе бескорыстно.

Ольга еще не понимает, почему Глеб собирается дать ей деньги навсегда и что значит «бескорыстно». Она не может думать о такой ерунде. Самое главное, что Глеб оплатит операцию. Значит, мама будет спасена.

Она делает еще один глоток. Коньяк обжигает горло, но это приятно. Тепло пошло в руки и ноги. Жизнь вернулась.

Глеб остановился на светофоре и посмотрел на нее.

– У тебя было достаточно времени, чтобы подумать над моим предложением выйти за меня, – сказал он. – Надеюсь, ты уже приняла окончательное решение…

Глава 4

Ольга просыпается, подходит к окну и ничего не видит. Туман. Серая, беспросветная мгла накрыла ее дом, приглушила звуки, размазала краски. Куда ни глянь – матовая завеса. Нет ни земли, ни неба, ни солнца. Ольге тесно и душно, ей не хватает воздуха…

Она задергивает штору и начинает бесцельно ходить по комнате. Потом подходит к зеркалу и рассматривает свое лицо. Ей кажется, она перестала себя узнавать. «Вот лицо предательницы, – мысленно говорит она сама себе и невольно сжимает в руке тяжелую медную пепельницу. – Вот так выглядит человек, который способен на подлость. Вот такие у него глаза, вот такие губы и нос. Посмотри, насколько этот человек отвратителен…»

Она замахивается на свое отражение, но в последнее мгновение ее что-то удерживает, и она опускает руку.

* * *

Она читает его письма с ужасом. Ольга уверена, что Сергей расплачивается за ее грех. С ним что-то происходит. Судьба словно нарочно кидает его на грань между жизнью и смертью. Его жизнь превратилась в настоящий ад… У нее дрожат руки, строчки плывут перед глазами. «Милые Олюшка и доченька Ксюша! Я жив и здоров, хотя сам до сих пор с трудом в это верю. В прошлый вторник наша колонна попала в засаду…»

Она дала прочитать письмо Ираиде из книжного отдела. Уж кто-кто, а она знает толк в стилистике.

– Нормальное письмо, – заверяет Ираида. – У тебя, моя милая, слишком богатое воображение!

Ольга успокаивается и пытается перечитать письмо, но сердце снова наполняется ужасом. Она закрывает глаза и как наяву видит Сергея. Он лежит на броне боевой машины и постоянно что-то говорит или напевает – разобрать сквозь грохот боя невозможно. Он не может лечь удобно, его поза скомканна. Забыв снять солнцезащитные очки, он прижимается щекой к прикладу автомата. По обе стороны дороги поднимаются к туманному небу обрывистые склоны, покрытые пятнами грязного снега. Там, за черными стволами деревьев, прячутся враги. Сергей не слышит звуков своих выстрелов, лишь чувствует, как содрогается внезапно оживший в его руках автомат и горло обжигает знакомый запах пороховой гари. Броня под его грудью начинает дрожать, словно сама выделяет из себя чудовищную энергию, и Сергей щекой чувствует обжигающий жар огня пулемета. Он спокоен, он не испытывает ни ненависти, ни страха, ни жестокости. Он лишь четко и ясно осознает, что нужен плотный огонь, что необходимо прикрыть машину от прицельного огня гранатометчиков. Иначе – конец… «Почему так поздно?! – думает он о пулеметчике Шарипове. – Где он был раньше?!» Сергей пытается определить время с начала обстрела, но не может: голова кажется чугунной, она невыносимо болит. Он вновь нажимает на спусковой крючок, еще сильнее вжимаясь в броню, но автомат в его руках неподвижен, лишь раздается металлический щелчок ударника. «Как некстати!» – думает Сергей, боясь потерять ставшие бесценными секунды, отстегивает связанные изолентой магазины, переворачивает полным вверх и, нервничая, ударяет им об автомат – никак не присоединяется… И вдруг броня словно становится на дыбы. Упираясь ногами в спинку сиденья, Сергей интуитивно пытается схватиться за башенную скобу рукой, чтобы удержаться на броне, но промахивается и неловко ударяет пулеметчика локтем… Охваченная пламенем боевая машина на полной скорости выскакивает с дорожного полотна, сильно накренившись, съезжает в кювет. Пробороздив еще несколько метров по сырой земле и талому снегу, она замирает, словно убитый зверь…

Ольга поднимает глаза. Где она? Сверкающие витрины, незнакомые люди, слышен чей-то оживленный разговор. Полная женщина, набрав кофточек, стоит в очереди в примерочную. Ираида с сонным лицом тыкает пальцем по клавишам кассового аппарата. Два подростка, надувая пузыри из жвачек, спорят, какая машина круче: «Ягуар» или «Роллс-Ройс». Они склоняются над витриной, где в ряд выставлены игрушечные танки и фигурки вооруженных солдат. В их глазах – восторг и зависть.

Ольга не может видеть этих глупых мальчишек и закрывает лицо ладонями. Седой старичок в смешных круглых очках внимательно смотрит на нее и тихо спрашивает:

– Вам нехорошо?

Да, ей нехорошо. Ей очень нехорошо.

* * *

Звонила мама из Германии. Она еще очень слаба после операции, но чувствует себя намного лучше.

– Доченька, – бормочет она в трубку. – Доченька…

Что-то хочет сказать, но не может. Раньше Ольга говорила ей, что лечение в Германии не будет стоить ни копейки, что все оплачивает некий благотворительный фонд. Потом ей надоело лгать. На вопрос мамы о деньгах сердито отвечала:

– Где взяла, там уже нет!

Кажется, мама обо всем догадалась.

Ольге ужасно ее жалко. Она чувствует себя виноватой перед дочерью и уже не рада, что излечилась. Ольга постоянно ей твердит:

– Мама, ты для меня самый родной и близкий человек.

И это правда.

* * *

Она не думает о будущем, будто его нет и быть не может. Живет одним днем. Сегодня совсем тепло, весна. С крыш льются струйки воды. Асфальт нагревается под солнцем, и от него начинает подниматься пар. Ксюша прыгает на одной ножке по сухим островкам. Она весела, потому что с мамой идет в детское кафе, где закажет свои любимые блинчики с повидлом и клубничное мороженое. Ей хорошо, и Ольге хорошо. Ольга зависает в этом зыбком и иллюзорном счастье.

* * *

…Сергей чувствовал себя мишенью, под которую кто-то уже подвел обрез мушки. Отчаянно борясь с этой невыносимой тягучестью времени, он опустил голову в черный проем люка.

– Серега! Братан! Подыхаю!.. – донесся оттуда крик наводчика.

Сергей стиснул зубы, чтобы не застонать от обжигающей боли, и, стараясь не вдыхать ядовитый смрад дыма, вслепую схватил обмякшее тело бойца. Он потащил его вверх, и чем сильнее пламя обжигало его руки, тем злее он становился. Он рычал, будто это могло придать ему сил. Боевая машина начала заваливаться набок, словно тонущее судно, левая гусеница давила сырую глину, как масло. Рядом истошно кричал раненый Шарипов. Кто-то пытался его перевязать, но пулеметчик был в шоке, он ничего не видел, не слышал и отталкивал от себя всякого, кто к нему приближался.

– Прыгай!!! – крикнул кто-то Сергею.

Боевая машина на мгновение замерла. Рюкзаки, гильзы, банки с кашей – все, что лежало на броне, посыпалось и покатилось вниз. Еще один оглушительный взрыв! Гусеница машины зацепилась за придорожный валун, и это на мгновение удержало ее на скользком склоне.

– Сейчас перевернется! – снова донесся чей-то крик, едва различимый на фоне непрекращающейся стрельбы. Сергей собрал все силы, встал в полный рост и, вцепившись руками в крепкий воротник наводчика, вытащил его из охваченного пламенем люка. Не удержавшись на покатой броне, оба повалились в рыхлый снег. Машина тотчас перевернулась и, сотрясая землю, упала на башню.

– Пригнись, чучело!! – беззлобно крикнул Сергей молодому солдату, впервые попавшему под обстрел. – Высовываешься, как опенок на полянке!

Пригнувшись, сам сбежал к чадящей БМП. И тут словно дохнуло жаром из раскрытой дверцы печи. Автоматную трескотню прорезал какой-то дребезжащий, не похожий ни на один знакомый ему звук – то ли шипение, то ли шорох. Он вынудил напрячься до предела в ожидании особой опасности. Бледно-красный шлейф за сотую долю секунды пронесся перед самыми глазами Сергея, а вслед за этим где-то за спиной гулко ахнул взрыв.

«Прилично вляпались!» – подумал он, вытаскивая радиостанцию.

– Медведь! – перекрикивая грохот боя, стал вызывать он. – Медведь, это Заря! По нас с двух сторон лупят из гранатометов! Две машины выведены из строя. Не обижусь, если поможешь… Кстати, ты мне бутылку водки должен. Не забыл?..

Сергей обернулся. Молодой солдат за его спиной судорожными движениями перезаряжал автомат. Сергей хлопнул его по плечу и улыбнулся:

– Штанишки сухие? Тогда прикрой меня со спины!

Боец вскочил на ноги и с бурной радостью человека, узнавшего некую великую истину, кинулся к кустам. Он плюхнулся всем телом в лужу и там, лежа в грязи, стал отчаянно строчить из автомата длинными очередями…

* * *

Глеб стоит перед витриной и ковыряется спичкой в зубах.

– А это чье производство? – спрашивает он и кивает на роскошное платье, украшенное жемчугом и блестками.

– Английское, – отвечает продавщица. – Но оно очень дорогое. Тут только фата три метра длиной.

– Сюда его! – властно говорит Глеб и хлопает ладонью по прилавку.

Продавщица со сдержанным любопытством кидает на Ольгу взгляд, словно хочет спросить, кому это повезло с таким богатым женихом. А Ольга стоит как Золушка перед волшебником и заливается краской. Продавщица становится на табурет, тянется к вешалке. Глеб, покусывая спичку, с интересом рассматривает ее ноги.

Ольге протягивают платье. Оно просто роскошное. Ольга не может представить себя в нем. Глеб пялится на нее, на его губах играет усмешка.

– Не фонтан, конечно, – говорит он про платье с деланым недовольством. – Да ладно, сойдет.

Ольга заходит в примерочную, вешает платье на крючок и опускается на табурет. Она любуется платьем. От него исходит какая-то светлая, солнечная аура. Ольга представляет себя в нем… Придерживая невесомую ткань, она спускается по ступенькам. Сергей стоит внизу и, не сдерживая восхищения, смотрит на нее. А за ним – загорелые лица его друзей. Они все в пятнистой форме, с орденами. Парни восторженно кричат, и вверх летят пробки шампанского. Сергей подхватывает Ольгу на руки. На них все смотрят. Группа иностранных туристов торопливо вытаскивает из чехлов фотоаппараты и камеры…

Шторка отдергивается. Ольга видит гладкое, словно вылепленное из теста лицо Глеба и его искривленный иронией рот.

– В чем дело? – бархатистым голосом спрашивает он.

– Закрой, я не одета! – грубо отвечает Ольга и задергивает шторку.

С платьем что-то случилось, оно неуловимо изменилось. Ольга касается пальцами фаты, рассматривает жемчужные бусинки. Фата жесткая, будто сшита из наждачной бумаги. От нее веет холодом.

– Мне оно не нравится! – кричит она.

Глеб снова заглядывает в примерочную. Ольга смотрит на его лицо и едва сдерживается, чтобы не рассмеяться.

– Ну, подруга!.. – произносит Глеб и не находит, что еще сказать.

* * *

Ложь омерзительна. Ольга садится писать письмо Сергею. Пишет первую строчку, затем вторую и тут ловит себя на том, что внимательно просматривает каждое слово, боясь нечаянно написать про то, как она и Глеб сегодня покупали обручальные кольца.

Она рвет письмо на мелкие кусочки, швыряет обрывки на пол и роняет голову на руки. Лгать невыносимо! Невыносимо! Но как написать правду? Из каких слов ее выковать, чтобы она не поранила его сердце? «Извини, любимый, я выхожу замуж за Глеба, но все равно люблю тебя»? Признание идиотки!

Ей бы такие нервы, как у Кати! Та, не терзаясь слишком, написала ему: «Я слабая женщина, я не могу тебя ждать».

Но ведь Ольга не слабая женщина!

* * *

Приходит на работу и ничего не может понять. За ее прилавком стоит незнакомая мадам.

– Что вы здесь делаете? – спрашивает Ольга.

А мадам отвечает:

– Как что? Работаю!

Она быстро идет по залу. Девчонки, словно сговорившись, прячут глаза, молчат, не здороваются. Ее уволили за нарушение трудовой дисциплины? Ха-ха-ха!

Ситуация настолько странная, что Ольге становится смешно. Она заходит в кабинет к Манасяну.

– Отари Арутюнович! – весело говорит она. – Что происходит?

Директор снимает очки, кладет на стол и с удивлением смотрит на нее.

– Что? – пожимает он плечами. – Это я хотел у тебя спросить, что произошло. Почему ты уволилась по собственному желанию?

Ольга недоуменно хлопает глазами и садится на стул. А директор рассказывает:

– Приехал твой… как его… крутой парень…

– Глеб, – подсказывает она.

– Ну да, Глеб, – кивает Манасян. – Врывается ко мне и заявляет, что ты не желаешь здесь больше работать, что твоей ноги в этом поганом магазине не будет…

Он тоже переживает, на его лбу выступают капельки пота, полные губы дрожат.

– День ждем тебя – нет. Два ждем – нет, – бормочет он.

– Я была на больничном, – отвечает Ольга. – Вам должны были передать…

Манасян пожимает плечами. Ольга поднимается и молча выходит. Идет по торговому залу, как по раскаленной плите. Никто из продавщиц не хочет встречаться с ней взглядом. Ольга понимает: их ослепила зависть. Какая нелепость! Она несчастна, но никто этого не замечает. У всех перед глазами лишь марка автомобиля, на котором приезжал Глеб.

* * *

…»ЗИЛ» полыхал как факел. Он стоял посреди дороги, преграждая путь колонне. Красные трассеры вили в воздухе гигантскую паутину. Командир группы, вжимаясь всем телом в снег, кричал бойцам, чтобы они оставили технику и отходили к кювету. Радиостанция, торчащая в его жилете, работала на прием, и в эфире сквозь треск помех звучал разъяренный голос начальника штаба:

– Вот так из-за вас погибают люди!.. Вы ответите… Ищите с ним связь… Дайте возможность группе подойти…

«Вертушки» густо осыпали склоны ракетами. После каждого захода редкий лес тонул в огне и грохоте. Бойцы обнимались с землей, накрывали головы бушлатами, рюкзаками или просто ладонями, пытаясь уберечься от осколков.

Вертолеты ушли, но колонна снова начала купаться в свинцовом душе. Сергей охрип от крика. Водитель бронетранспортера не слышал его и никак не мог понять, как столкнуть горящий «ЗИЛ» с дороги. Он таранил объятые пламенем борта, словно факир, играющий горящей булавой. Пулеметчик дрожал вместе со своим мощным оружием, стрелял не целясь, поливая весенний лес пулями. Во все стороны летели щепки и ветки; раненые деревья качались и стонали. Бородатый корректировщик лежал на рифленом передке боевой машины лицом к небу и, приставив приклад автомата к груди, строчил частыми очередями. Ответные пули цокали по броне. Черная фара на башне превратилась в дуршлаг.

Рядом горел бензин, полыхал кузов подбитого фургона. Под бетонной аркой стоял опустевший бронетранспортер с пробитыми шинами, с распахнутыми люками, похожими на рыбьи плавники…

* * *

Глеб раскрывает органайзер в черном кожаном переплете и водит кончиком карандаша по календарю.

– Так, – бормочет он. – Двенадцатого у меня переговоры. Тринадцатого я занимаюсь растаможкой. Четырнадцатого, это суббота, у меня с ребятами бильярд и сауна, святой день. Пятнадцатое… Вот, пожалуй, пятнадцатого мы с тобой и распишемся. Столик в «Трех кабанах» я закажу. Гости, тамада, музыка – это все мелочь…

– Нет, – говорит Ольга. – Пятнадцатого не получится.

Глеб вскидывает брови.

– Вас ист лос? – произносит он. – В чем дело?

– Я хочу дождаться, когда маму выпишут, – объясняет она.

– А чего ее дожидаться? – пожимает плечами Глеб. – Она почти выздоровела. Все у нее хорошо.

– Я буду ждать, когда выпишут маму! – упрямо повторяет Ольга.

* * *

Никогда прежде она не ощущала в полной мере, что такое сгорать со стыда. Выходит она вместе с Глебом из «Гименея» и нос к носу сталкивается с Димой Новиковым. Ольга замирает на месте как вкопанная. Дима узнает ее, целует руку, что-то спрашивает, а у нее ноги подкашиваются и голова кружится.

Глеб с недовольным видом несет коробки к машине. Дима провожает его взглядом, затем смотрит на табличку магазина и переводит на Ольгу недоуменный взгляд.

– Тебя можно поздравить? – тихо спрашивает он и меняется в лице. Ольга, как дура, пожимает плечами.

Дима откашливается, зачем-то смотрит по сторонам. Глеб высовывается из машины и кричит:

– Тебя долго ждать?!

Дима пристально смотрит ей в глаза. Она не выдерживает этого взгляда.

– Сергей знает? – спрашивает он.

Она отрицательно качает головой, и ей кажется, что земля проваливается под ней. Боже, сколько эмоций появляется на лице Димы! Он не может поверить тому, что видит и слышит.

Глеб, действуя на нервы, начинает сигналить.

– Твой жених? – спрашивает Дима. – Хороший парень.

Его слова рвут ее сердце на части. Она понимает, что долго не выдержит и сейчас упадет.

– У меня к тебе большая просьба, – с трудом произносит она. Язык не поворачивается, скулы сводит. – Пожалуйста, если можешь, напиши Сереже сам… Я пробовала, но… но не могу этого сделать…

– Хорошо, – отвечает Дима. Его лицо серое и злое. Он рассматривает ее глаза, словно хочет понять, где в человеке прячется измена. Затем поворачивается и молча уходит.

– Ты что, к водосточной трубе приросла? – кричит Глеб.

Она смотрит Диме в спину.

«Вот и все, – мысленно повторяет она. – Вот и все. Самое страшное позади. Остается только терпеть и ждать. Время все залечит…»

Она думает так, а у самой в груди сердце замирает. И тут она представила, что это вовсе не Дима, а Сергей от нее уходит. Ее любимый, родной, единственный. Ее верный, сильный и мужественный человек. Уходит навсегда, навеки…

Она срывается с места, словно на соревнованиях по спринтерскому бегу. Бежит, едва не падая, за Димой, что-то кричит. Он оборачивается. Ольга останавливается, пытается справиться с дыханием.

– Не надо, – бормочет она. – Я передумала. Я сама. Ты вообще ничего ему не пиши…

Поворачивается и медленно идет к машине. Глеб дает задний ход. «БМВ» возле нее. Ольга продолжает идти, не замечая ничего вокруг, а машина неотступно движется рядом.

* * *

К вечеру рота вернулась на базу. Сергей скинул на пол жилет с пустыми магазинами и затолкал его ногой под койку. Есть не хотелось, и он пошел спросить, не было ли для него писем. Потом спустился к реке, намылил помазок и долго рассматривал свое почерневшее лицо в осколке зеркала.

Бойцы мылись, согревали чай на чадящих соляркой пустых коробках из-под патронов, спали, повалившись друг на друга у катков боевых машин. Кто-то вытаскивал из своих рюкзаков консервные банки, откуда-то появились бутылки с водкой, кто-то расставлял и пересчитывал на газете эмалированные кружки. Неподалеку, на речном каменистом островке, энтузиасты подвесили на палках барашка, вспороли ему брюхо, вываливая синие внутренности, а потом стали сдирать кожу, хватаясь за желтую шерсть. Было спокойно и даже весело. И сыпались за импровизированным столом боевые истории одна невероятнее другой, и ржали, гоготали небритые дядьки в выцветших тельняшках, и кого-то бросали в реку прямо в одежде под лай развеселившихся овчарок… А потом еще раз наполнили кружки, замолчали, притихли, посуровели. И по очереди стали называть фамилии тех, кого сегодня не стало. Поднялись на ноги, не чокаясь, выпили по глотку вонючей самопальной водки. Покурили молча, поглазели на темнеющие тихие горы, разобрали кружки и пошли по палаткам…

Сергей уснул сразу. Вторую неделю он не получал писем от своей любимой.

Глава 5

Она поняла это недавно: когда на душе очень тяжело и ситуация кажется безвыходной, надо расслабиться, перестать лгать и лицемерить, и тогда бог подскажет, что делать.

Она держит в руке горящую свечу и не сводит взгляда с пламени. Воск плавится и напоминает слезы. Огонек изгибается, словно танцовщица в ослепительно желтом сари. Голоса хора отзываются эхом под высокими сводами. На нее смотрят лики святых, но она спокойна. Душа ее открыта, намерения чисты.

Она даже не замечает Глеба. Он где-то рядом. Его тяжеловесная фигура в темном костюме напоминает тень. Хор тянет высокие ноты. Ольга почти не разбирает слов, но испытывает легкий трепет, и пальцы невольно тянутся ко лбу. Глеб поворачивает голову и с иронией смотрит на нее. Он принципиально не крестится. Венчание для него – всего лишь модный обряд. Он все время повторяет, что ненавидит лицемеров, которые ходят в церковь и корчат из себя кающихся грешников. Ольга с ним согласна, хотя его слова о лицемерии – тоже лицемерие. Глеб позер, он озабочен только тем, чтобы заострить ее внимание на своей уникальности, независимости и самостоятельности.

Священник стоит напротив них и нараспев читает псалмы. Он кажется уставшим. Наверное, ему каждый день приходится венчать пары, подобные этой, и потому он не обращает внимания на беспрестанный писк мобильного телефона, который доносится из кармана шафера. Ольга старается не смотреть на этого упитанного детину с коротким «ежиком» на голове. Он так сильно похож на пингвина, что Ольга боится рассмеяться. Челюсть шафера беспрерывно движется. Он жует жвачку и тупо смотрит на иконостас.

Священник отрывает взгляд от Евангелия и подходит к ним. Глаза у него умные и проницательные. Ольга чувствует, как свеча медленно проскальзывает через ее кулак. Она сжимает пальцы еще сильнее, но это мало помогает. Пламя свечи трещит, волнуется и вдруг гаснет. Священник продолжает ритуал. Монотонным голосом, в котором нет ни любопытства, ни сомнения в ответе, он спрашивает у Глеба:

– Не давали ли вы кому-либо обещания жениться?

Глеб улыбается и разводит руками:

– Естественно, нет!

Священник поворачивается к Ольге. Она смотрит на его бороду с проседью, на глаза, чуть прикрытые густыми бровями. Священник подносит к ее лицу серебряный крест.

– Не давали ли вы кому-либо обещания выйти замуж?

– Давала, – спокойно отвечает она.

Крест опускается. Священник смотрит на невесту с недоумением. Глеб поворачивает к ней лицо. Шафер перестает жевать, глупо моргает, а потом чиркает зажигалкой, чтобы зажечь свечу Ольги. Но зажигалка не срабатывает. Отлаженный сценарий дает сбой.

– Не понимаю, – произносит священник очень тихо. Он еще надеется на то, что Ольга не поняла его вопроса, что недоразумение сейчас разрешится. – Вы собираетесь стать женой Глеба по своей воле?

– Нет, не по своей, – упрямо отвечает Ольга, ибо это правда.

– Ты что несешь? – сердито произносит Глеб и трогает ее за плечо. – Тебе плохо?

– Да, плохо!

Священник отходит от них, закрывает Евангелие, кладет на него крест. Хор замолкает. В церкви повисает гробовая тишина.

– Я не могу продолжать обряд венчания, – говорит священник.

– Что значит не можете?! – возмущается Глеб. Все, скандал обеспечен. – Я же все оплатил!

– Свои деньги вы получите обратно, – заверяет батюшка.

– Не слушайте вы ее! – Глеб срывается на крик и сильно сжимает Ольге локоть. – Она не соображает, что несет! У нее бзик! Она переволновалась! Может, вам еще дать баксов? Сколько надо? Двести? Триста?

– Это невозможно, – спокойно отвечает священник.

Ольга с облегчением кладет свечу на маленький столик, похожий на подставку для нотной тетради. Шафер начинает жевать с удвоенной силой. Кажется, он с трудом скрывает улыбку. Такого прикола он еще не видел.

Глеб хватает Ольгу под руку и выводит из церкви. Она едва не наступает на подол платья. На ступеньках у нее подворачивается каблук. Она снимает туфли и идет босиком.

– Ты вела себя как идиотка! – сквозь зубы произносит Глеб. Его лицо красное, злое. – Я убью тебя, понимаешь? Убью!

– Мне больно! – отвечает она. – Отпусти мою руку!

– Тебе еще не так больно будет! – угрожает Глеб.

Две старушки в белых платках с любопытством смотрят на них. На асфальте пузырятся крупные капли дождя. Ольга вырывается и с удовольствием выбегает под ливень. Босиком по лужам – это такое наслаждение!

Глеб на мгновение задерживается под козырьком, затем поднимает воротник пиджака, втягивает голову в плечи и бежит за ней. Он наступает ей на фату, которая волочится как тряпка. Ольга срывает ее и закидывает в кусты. Останавливается под деревом, чтобы перевести дух.

Глеб берет ее за плечи и прижимает спиной к шершавому стволу. Его лицо мокрое и растерянное. Он тяжело и часто дышит. Похоже, будто он только что плакал навзрыд. Галстук съехал в сторону, на мочке уха дрожит мутная капля.

Ольге вдруг становится его жалко. Она опускает глаза.

– Зачем ты так? – тихо произносит Глеб. – Неужели не могла сказать, что ничего никому не обещала?

– Семейную жизнь нельзя начинать со лжи, – отвечает она. – Бог накажет нас за это. Прости меня…

Он сжимает зубы. Его скулы напрягаются. Но возразить Глебу нечем.

– Черт с тобой! Ограничимся загсом.

Ухмыляясь, к ним подходит шафер. Он открывает шампанское, разбрызгивая пену вокруг себя, и с жадностью прижимается губами к горлышку.

* * *

Катя берет тонкими пальцами чашечку с кофе, подносит ее к губам и, обжигаясь, делает глоток. Потом еще один, еще… Она нервничает. Она не знает, зачем Ольга пригласила ее в кафе и о чем собирается с ней говорить.

– Ну? – произносит Катя, напряженно улыбаясь, и поднимает на Ольгу пытливый взгляд. – Я тебя внимательно слушаю!

Ее нервы натянуты до предела. Молчание и спокойствие Ольги заставляют ее сжаться в ожидании сильного и точного удара.

Но Ольга вовсе не собирается испытывать ее терпение. Она просто не знает, с чего начать.

– Прости меня, – говорит она и опускает ладонь на холодную руку Кати.

Катя с подозрением смотрит на нее. В ее взгляде – настороженность. Она ждет от соперницы какого-то подвоха. Чтобы как-то скрыть свою нервозность, Катя торопливо достает из пачки сигарету и чиркает зажигалкой, пытаясь прикурить. Сигарета все время гаснет. Катя кидает ее в пепельницу.

– Я была не права, – с трудом произносит Ольга и чувствует, как к горлу подкатывает комок. – Я отобрала у тебя парня. Я думала, что смогу заменить тебя. Но получилось так, что… что…

Нет, надо держаться. Нельзя давать слезам волю. Никто не поймет ее так, как Катя. Ольга должна спокойно и последовательно рассказать ей обо всем.

Катя смотрит на нее уже с удивлением. В ее взгляде гаснут последние искры недоверия.

– Что получилось? – поторапливает она Ольгу, от нетерпения теребя зажигалку.

Ольга делает глубокий вздох.

– Получилось так, что я не могу быть с Сергеем. Ты просила, чтобы я оставила его в покое. Так вот. Я его оставляю.

Чтобы не разрыдаться, она решительно встает и направляется к стойке. Она заказывает бокал коньяка и выпивает его залпом. Она десятки раз повторяла в уме слова, которые только что сказала Кате. Но стоило их произнести вслух, как почувствовала невыносимую боль.

«Она сойдет с ума от радости, – думает Ольга, глядя в пустой бокал. – Она, наверное, сейчас встанет и быстро уйдет. Она побежит на почту, чтобы написать Сергею письмо. И в нем будут одни восклицательные знаки. Торжество справедливости…»

Ольга оборачивается. Катя продолжает сидеть. Она не сводит с нее глаз… «Почему я раньше так холодно относилась к ней? – думает Ольга. – Я была самоуверенной, я считала, что для счастья достаточно любить и быть сильной. Я презирала Катю. А теперь… теперь… У нее красивые глаза. У нее прекрасная фигура. Она искренняя. Такая девушка достойна Сергея».

Ольга возвращается за стол. Достает сигарету, неумело закуривает.

– Ты что! – шепчет Катя, глядя на Ольгу широко раскрытыми глазами. – Ты же убьешь его!

– Почему? – мягко возражает Ольга. – У него теперь будешь ты.

Ее удивляет поведение Кати. Вместо того чтобы прыгать от радости, она с состраданием смотрит на нее.

– Ты с ума сошла, – шепчет Катя.

– А разве не ты просила меня забыть его? Разве не ты угрожала?

Катя сдавливает ее руку и смотрит на Ольгу с мольбой. Она хочет, чтобы та замолчала. Ей невыносимо слышать эти слова.

– Да, да, – шепчет она и покусывает губы. – Так было. Так было… Но теперь я понимаю… Ничего не вернешь. Мой поезд ушел. Он не любит меня, вот в чем вся беда. Засохшую розу не оживить…

Она закрывает глаза. По щеке скатывается слеза. Кажется, у нее начала плыть тушь. Некоторое время девушки молчат. И тут Катя снова хватает Ольгу за руку.

– Но почему? – едва не срываясь на крик, спрашивает она. – Что случилось?! Как ты можешь отказаться от него?!

Ольга ждала этого вопроса. И начинает подробно рассказывать о своей жизни. Про Глеба, про маму, про операцию стоимостью тридцать тысяч долларов, про неудавшееся венчание. Катя слушает молча, ни на мгновение не сводя с Ольги глаз. С каким облегчением Ольга рассказывала ей о своей боли! Как долго ей не хватало человека, который мог выслушать не перебивая.

Проходит несколько минут, и они сидят обнявшись, активно пользуясь носовыми платками.

– Какая же ты дура, – говорит Катя. – Я бы наплевала на этот долг. Он же тебе сказал – безвозмездно. То есть даром… Как в мультфильме!

Но Ольга отрицательно качает головой. Катя просто не знает Глеба. Он ничего не делает безвозмездно.

– Почему ты не написала Сергею об этом? – допытывается Катя.

– А что я могла ему написать? – с возмущением отвечает Ольга. – Что на мне висит долг в тридцать тысяч долларов? Да Сергей не задумываясь продаст свою квартиру!

– Нет, так нельзя! – волнуясь, говорит Катя. Она вскакивает со стула, но тотчас снова садится. – Послушай! А почему бы тебе не поехать к нему? Встретишься, расскажешь обо всем. Спокойно обсудите проблему и найдете выход.

– Как это – поехать к нему? – не понимает Ольга. – Куда поехать?

– Куда-куда! – передразнивает Катя. – В Чечню!

Ольга смотрит на Катю и ничего не понимает.

– А разве это возможно?

– А почему бы нет! – весело говорит Катя. – Добираешься поездом до Северной Осетии, а там до Чечни рукой подать. Военные или омоновцы помогут его разыскать.

Ольга смотрит на Катю, и на душе у нее становится светлее с каждым мгновением.

* * *

Она встречает маму в Шереметьеве. Видит ее. Мама заметно похудела, но на лице появился здоровый румянец. Во взгляде что-то неуловимо изменилось. Они долго держат друг друга в объятиях. Молчат. Говорить не хочется. Слова лишние.

Дома мама подолгу и внимательно рассматривает давно привычные вещи, словно видит их впервые. Ольга с удивлением наблюдает за ней. Мама ходит по квартире, как по музею. Потом останавливается у окна и смотрит на старый тополь, едва покрывшийся молодой клейкой листвой.

– Ты знаешь, – говорит она, – я не узнаю наш дом. Все другое…

Ольга хочет возразить, но мама жестом останавливает ее.

– Это удивительное чувство, и ты, наверное, не сможешь меня понять… Какое счастье жить в ладу со своей совестью! Выслушай меня. Не спорь, прими мои слова как истину. Живи и каждое мгновение радуйся жизни. Радуйся этим листьям, дождю, солнцу, ветру, смеху дочери. Нет ничего важнее этого. Все остальное – наносное, временное… Как жаль, что я только теперь это поняла.

Мама не спрашивает о Глебе, словно начисто забыла о его существовании. И Ольга волнуется, не зная, с чего начать, как подготовить ее.

Они пьют чай. Мама делает глоток, прислушиваясь к аромату бергамота. Потом отставляет чашку и смотрит дочери в глаза. Ольге кажется, она читает ее мысли.

– По-моему, ты хочешь мне что-то сказать, – предполагает мама.

Молчать дальше нет смысла.

– Я должна поехать в Чечню, – на одном дыхании объявляет Ольга и сжимается в комок в ожидании ответной реакции.

Но мама остается невозмутимой, будто дочь сказала ей о поездке в дом отдыха.

– Правильно, – говорит она и смотрит в окно. – Все правильно. Ты один раз живешь.

Ольга не верит своим ушам!

* * *

Откуда Глеб узнал, что Ольга собирается ехать в Чечню? Он позвонил ей поздно вечером, поздоровался и долго молчал. Она слушала его тяжелое сопение и вспоминала, все ли взяла с собой в дорогу.

– А обо мне ты подумала? – тихо спросил он.

– Да, – ответила она. – Я не люблю тебя.

Глеб усмехнулся. Было слышно, как трубка скрипит в его ладони.

– Выбрасываешь меня на свалку? Как отработанный материал?.. Мне больно, Оля. Очень больно…

Кажется, он плакал.

– Прости, – прошептала Ольга.

– Знаешь, – изменившимся голосом произнес он, – а я ведь могу тебя убить.

* * *

В купе, кроме нее, двое молчаливых мужчин, которые беспрестанно выходят курить, и немолодая женщина. Она полная, голова повязана платком, говорит с акцентом, и глаза ее грустные. Она называет Ольгу дочкой, предлагает бутерброды с холодной бараниной, но в душу не лезет и не спрашивает, куда и зачем она едет.

Они едят курицу и смотрят в окно. Женщина негромко рассказывает о своей жизни. Ольге кажется, она говорит не столько для нее, сколько для себя. Ее голос усталый, чуть хриплый. У нее дом в Нагорном. Крышу снесло реактивным снарядом, а граната вышибла оконные рамы. Муж погиб во время перестрелки между федералами и бандой. Она не знает, чья именно пуля оборвала его жизнь, но это для нее не имеет значения. Она проклинает войну и не может забыть мужа.

Ольга молчит и слушает исповедь этой незнакомой женщины. Ей хочется рассказать о том, как она любит Сергея, как судьба не дает им быть вместе. Ольге кажется, женщина поняла бы ее, потому что говорит, в общем-то, о том же: о мерзкой войне и великой любви.

* * *

Моздок. Пыльный перрон. Военные патрули. Шеренги солдат. Отрывисто звучат команды. Суета, беготня. Ольга стоит с разинутым ртом и смотрит по сторонам. Ее толкают. Она всем мешает. Ее трогает за плечо попутчица.

– Тебе куда?

– В Чечню, – отвечает.

Женщина не удивляется. Закидывает на плечо увесистую сумку и кивает головой, приглашая идти за собой.

Они выходят на привокзальную площадь. Женщина о чем-то спрашивает у проходящих мимо мужчин. Ей коротко отвечают, машут руками куда-то. Ольга едва успевает отскочить в сторону – грохоча колесами, по площади проносится грузовик. В его кузове уже полно людей, но грузовик останавливается. Наверх летят мешки и сумки. Женщины и белобородые старики штурмуют кузов. Те, кто сидит наверху, протягивают им руки. Попутчица толкает Ольгу в спину и кричит:

– Не спи!

Ольга лезет в кузов, до конца не понимая, то ли делает и чем все это для нее закончится. Какой-то старичок в папахе, в пиджаке с орденскими планками, подвигается и кивает на скамейку. Ольга садится с ним рядом. Старик с любопытством рассматривает ее. Грузовик трогается с места. Пыль, ветер в лицо! Поехали!

Она смотрит на улицы, на военные машины и вглядывается в лица людей в форме. Ей кажется, что Сергей где-то рядом, что здесь его все знают и стоит только назвать его имя, как любой солдат или офицер кивнет и скажет: «Да я его только что видел!»

* * *

Контрольно-пропускной пункт. У шлагбаума стоят военные в бронежилетах и касках. Они напоминают закованных в латы рыцарей. У каждого на плече автомат. Рядом – бронированная машина. Устремленная в небо антенна раскачивается, словно хлыст. Овчарка на поводке обнюхивает какие-то мешки и сумки. Над головами с грохотом проносится вертолет. На мгновение накрыв блокпост тенью, он делает вираж и скрывается за горой. Воздух отравляет едкий запах гари.

Здесь война чувствуется особенно. Ольга очень волнуется. Молодой офицер с посеревшим от солнца и пыли лицом внимательно изучает ее паспорт.

– Куда направляемся?

Это для нее самый трудный вопрос. Боясь показаться не вполне нормальной, Ольга уверенным голосом отвечает:

– К своему жениху. К Сергею Рябцеву.

Военный поднимает на нее насмешливый взгляд.

– К какому еще Сергею?

Ей кажется это невероятным, но фамилия Сергея ему не знакома. Ольга пытается что-то объяснить, но у военного нет времени слушать ее. Он передает ее паспорт своему помощнику и кивает на зеленый вагончик, металлический бок которой изрешечен пулями, словно дуршлаг.

– Отойдите в сторонку!

Шлагбаум поднимается, и грузовик, на котором Ольга приехала, трогается с места. Ее попутчица машет рукой. На глаза Ольги наворачиваются слезы.

Ей хочется выть от досады. Неужели ее не пропустят? Она уже так близко от Сергея! Может, он где-то совсем рядом, в окопах, которые коричневым пунктиром тянутся вдоль дороги?

* * *

Она стоит в вагончике, провонявшем сигаретами, и боится поднять глаза. Солдаты, сидящие на топчане, пьют чай из металлических кружек и откровенно пялятся на нее. Кто-то предлагает ей стул, но Ольга не реагирует.

Наконец заходит тот молодой офицер, который отобрал у нее паспорт.

– Пожалуйста, объясните мне, куда вы хотите ехать? – вежливо спрашивает он, подходит к столу и наливает в кружку из черного закопченного чайника.

Путаясь и заикаясь, она говорит про сержанта Сергея Рябцева, который служит где-то в Чечне, о том, что она его невеста и ей обязательно надо его увидеть.

Солдаты дружно гогочут. Кажется, Ольга краснеет и едва сдерживается, чтобы не расплакаться. Офицер жестом руки обрывает смешок. Он достает из кармана паспорт, еще раз мельком смотрит на фотографию и возвращает документ.

– Вот что, невеста, – говорит он, и лицо его вдруг становится жестким. – Поезжай-ка ты в Москву. И чем быстрее, тем лучше.

– Как это – в Москву? – бормочет она. – Мне надо увидеть Сергея. Вы знаете его?

– Если б Басаева, – отозвался кто-то из солдат. – А Сергеев у нас много…

– Здесь идет война, милая! – говорит офицер. – Это же не Анапа и не Крым! Ты понимаешь, куда приехала?

– Понимаю, – отвечает, а у самой на глазах уже слезы.

– А раз понимаешь, – говорит офицер и ставит кружку на стол, – так давай побыстрее выметайся. Сейчас автобус в Моздок пойдет, я тебя посажу.

Она выходит из вагончика, словно во сне. Все вокруг нее плывет. Она почти слепая. Едва волочит ноги по пыли. Нашла какой-то валун, села на него и разрыдалась.

Глава 6

Она чувствует себя несчастной и мысленно ругает и себя, такую непутевую, и Катю, за то что толкнула на эту авантюру. Вот уже час сидит на камне рядом со шлагбаумом, глядя на грузовики, бронированные машины, «КамАЗы», которые пылят мимо, и ее глаза все никак не просыхают.

Молодой офицер без устали проверяет документы у всех, кто проходит контрольный пост. День катится к закату, и людей немного поубавилось. Офицер изредка поглядывает на Ольгу. Наверное, она уже намозолила ему глаза своим присутствием.

К ней подходит солдат в тельняшке-безрукавке. У него смешно торчат уши. Он улыбается и становится еще смешнее. Ольга вытирает слезы.

– Хотите чая? – спрашивает он и, не дождавшись ответа, опускается рядом на корточки. – А вы из самой Москвы, да? А какая там сейчас погода?

Она отвечает, и тяжесть с души постепенно сходит. Солдат закуривает и играет мускулами, чтобы понравиться ей. Она улыбается. Мальчишка!

– Здесь война, понимаете, – голосом бывалого воина объясняет он. – Чрезвычайно опасно. Не исключены диверсии и ночные обстрелы. Бандформирования активизируют теракты… А этот ваш… ну, к кому вы едете, где служит?

– В Чечне.

– Я понимаю, что не в Анапе. В каком подразделении?

– В разведроте.

– В какой разведроте? Какого полка?

Ольга пожимает плечами:

– Кажется, в разведроте пехотного полка… Сейчас я вам его адрес покажу!

Она торопливо вытаскивает конверт, в котором пришло письмо от Сергея.

– Понятно, – со знанием дела говорит солдат, едва глянув на конверт. – Это отдельный разведывательный батальон. Отлично воюют ребята!

– Естественно! – ревниво добавляет Ольга.

Ее собеседника окликают, и он вразвалку идет к «Газели» проверять мешки с мукой.

Ольга чувствует пустоту в душе и бесконечную усталость. Небо постепенно окрашивается в розовый цвет. В низине за постом сгущается туман. К ней приближается крупная овчарка. Миролюбиво помахивая хвостом, она обнюхивает ее колени. Ольга вспоминает, как сослуживец Сергея рассказывал: «А если наши псы к нам приткнутся, то вообще благодать! Знаете, как с овчарками в обнимку тепло?»

Ольга невольно теребит собаку за загривок, смотрит в ее добрые умные глаза.

– Ты не знаешь, где мой любимый? – спрашивает собаку.

Ольге кажется, овчарка знает, только ответить не может.

* * *

Наверное, она задремала и потому вздрогнула, когда офицер тронул ее за плечо.

– Бог с тобой! – говорит он. – Быстро запрыгивай на эту бээмпэ, полезай в люк и сиди там, как мышь!

Ольга смотрит по сторонам, хлопает глазами и не понимает, о чем речь. А офицер уже берет ее под локоть и ведет к бронированной машине, от которой тянет жаром и горьким запахом выхлопов.

– Но имей в виду: я тебя на «броню» не сажал, ты сделала это по своей воле…

– А куда он едет? – кричит она, стараясь пересилить гул мотора, но офицер отмахивается и растворяется в пылевом облаке.

С БМП уже протягивают руки.

– Быстрее! – поторапливают солдаты.

Бронированная машина рычит на холостых оборотах. Ольга ставит ногу на гусеницу и хватается за руку в кожаной перчатке без пальцев. Ее легко затаскивают на броню. Не успевает она взяться за крышку люка, как машина резко трогается с места. Гусеницы с лязгом подминают под себя грунтовую дорогу. Грохот стоит неимоверный. От едкого выхлопа у нее слезятся глаза.

Они мчатся по степи. Ольга медленно приходит в себя и начинает оглядываться. Вокруг, опираясь на стволы автоматов, сидят парни в камуфляжных комбинезонах с почерневшими от копоти лицами и напряженно всматриваются вперед. Из карманов безрукавок торчат магазины, ребристые гранаты и какие-то трубки, похожие на петарды. Рослый детина в черном платке, повязанном на лысой голове, толкает ее в плечо и протягивает кусок поролона. Она садится на это импровизированное сиденье и опускает ноги в черную утробу люка. Ощущения – фантастические! Ей кажется, что БМП и сидящие на броне солдаты – единый могучий организм, а она – его частица.

– Из какой газеты? – кричит ей на ухо голубоглазый солдат с белесыми ресницами.

Ольга только сейчас поняла, что офицер с контрольного пункта выдал ее за журналистку. Приходится играть эту роль.

– «Боевая подруга», – с ходу придумывает она.

Солдат пожимает плечами:

– Первый раз о такой слышу… А почему вы хотите написать именно про разведроту? Напишите про нас. Вчера ночью мы банду взяли. Пятнадцать человек…

БМП съезжает в овраг. Воздух здесь сырой и холодный. Сворачивает в лесок, а затем выезжает на узкую грунтовку. Впереди мост. Перед ним теснятся боевые машины, бегают солдаты с носилками, что-то чадит.

Гусеничная машина сбавляет ход, и открывается страшное зрелище. В кювете, с развороченным днищем, лежит грузовик. Стекла выбиты, кузов покорежен, клубится черный дым. Рядом, на обочине, валяются окровавленные тела людей. У Ольги все холодеет внутри, и она с ужасом узнает лица некоторых из них. Седобородый старик в пиджаке с орденскими планками смотрит в небо остекленевшими глазами. Недалеко от него, поджав к животу колени, словно пытаясь согреться, лежит на боку ее попутчица, с которой Ольга познакомилась в поезде. На ее шее чернеет глубокая рана.

Ольга не может сдержать крика и закрывает лицо руками. БМП останавливается. Детина в платке спрыгивает на землю, подбегает к офицеру с ввалившимися от усталости глазами. Они недолго разговаривают. Офицер размахивает руками, показывает на лес.

– Подорвался на управляемом фугасе, – говорит детина, поднявшись на броню. – Ни одного живого…

Ольга плачет и долго не может успокоиться. БМП несется по пыльной дороге туда, откуда надвигается темнота.

– За что? Почему так? – бормочет она и покусывает губы от бессильной злости.

* * *

Из пустых бочек выложен забор. Поверх него – мешки с песком. В стене из бетонных блоков чернеет амбразура. Оттуда прямо на Ольгу смотрит черный глаз пулеметного ствола.

– Здесь твоя разведрота! – кивает ей детина в платке и, прижав к губам микрофон, что-то неслышно говорит. Боевая машина ревет, выпускает облако дыма и трогается с места. Солдаты вскидывают вверх автоматы и машут ей руками.

Через минуту все стихает, и Ольге кажется, что она оглохла. Она стоит с сумкой на плече и смотрит на виднеющиеся за бочками пропыленные крыши палаток. Неужели они сейчас встретятся? Неужели Ольга сейчас прижмет свое лицо к его груди?

От охватившего волнения она не чувствует ног. Нет сил сделать хотя бы шаг.

– Не засыпайте, девушка! – кричит кто-то из амбразуры.

Она медленно проходит через узкую проходную. Солдат в каске и бронежилете листает ее паспорт.

– Идемте, я отведу вас к командиру! – говорит он.

Она идет за солдатом меж палаток и смотрит по сторонам. Мелькают фигуры вооруженных людей. В каждом бойце ей видится Сергей. Чем он сейчас занят? Отдыхает? Ужинает? Может, лежит на койке и читает?

Из палаток доносится смех. Кто-то бренчит на гитаре и негромко поет. Двое крепких парней, обмотав руки эластичными бинтами, боксируют. Парень в тельняшке сидит на скамейке и вдевает нитку в иголку. Он провожает Ольгу таким взглядом, словно хорошо знает, кто она и кого здесь ищет.

Они сворачивают и подходят к фанерному вагончику. На ступеньках сидит худощавый молодой мужчина и протирает ветошью промасленные детали автомата. Он в шлепанцах и спортивных брюках. Обнаженный торс отливает бронзой. На шее висит серебряный крестик. Это и есть командир. Минуту он рассматривает Ольгу, а затем его интерес к ней угасает. Ударом ладони загоняет на место крышку и передергивает затвор. Несколько мгновений он любуется автоматом, сверкающим свежей смазкой.

– Что вам надо? – не слишком любезно спрашивает он.

Она отвечает, что приехала к сержанту Рябцеву.

Командир нажимает на спусковой крючок и ставит автомат на предохранитель.

– Разведчики уехали сегодня утром, – равнодушно отвечает командир и кладет автомат на колени.

– Как уехали? – едва слышно говорит она.

– Как обычно. Колонной.

– Куда?

– На кудыкину гору, – отвечает командир и поднимается, словно хочет сказать, что разговор окончен.

Она стоит, как соляной столб. Кажется, что слез уже нет и чувства все умерли.

– Вы говорите правду? – без всякой надежды спрашивает она. – С ним ничего не случилось? С ним все в порядке?

Она не знала, что случилось с ее лицом, но на командира оно произвело сильное впечатление. Он скривился, будто проглотил горькую пилюлю, открыл дверь и кивнул:

– Зайди!

Она оказалась в маленьком помещении, пропахшем сигаретами и оружейной смазкой. Командир достает из коробки банку тушенки, вскрывает ее большим ножом, затем режет хлеб, луковицу, наливает в стакан немного водки.

– Поешь.

Ольга машинально опускается на стул, смотрит на свое отражение в осколке зеркала. Потом берет вилку и ковыряет ею в банке. Аппетита нет, но она заставляет себя съесть несколько кусочков мяса.

Командир садится на топчан, застеленный синим солдатским одеялом, и смотрит на нее.

– Любовь? – спрашивает он и, не дожидаясь ответа, добавляет: – Все это химера, девочка. Ты любишь сказку… На войне любить невозможно. Это все равно что пытаться вырастить цветы на ядерном реакторе…

Голос его усталый и чуть хриплый.

– Война – это табу для женщин. Ты должна была ждать его там, далеко, где помытые перроны, духовой оркестр и лживые корреспонденты телевидения… А здесь твоя любовь обречена. Тебя ждет глубокое разочарование…

– Выпейте со мной, – перебивает она командира и берет стакан.

Он встает, подходит к ней, берет бутылку, но тотчас ставит ее на место.

– Ночуй здесь, – говорит он, подходя к двери. – Простыни относительно свежие. Можешь запереть дверь кочергой… В общем, ничего не бойся.

Он вышел, а она еще долго сидела в оцепенении, глядя в осколок зеркала.

* * *

Сон был чуткий, поверхностный, и от тихого стука в окно она сразу проснулась, вскочила, пригладила волосы. Рассвет едва набирал силу. Сквозь запотевшее стекло можно было различить расплывчатую фигуру командира.

– Они у питерского ОМОНа, – сказал командир, когда Ольга вышла на крыльцо. – Только вернулись с реализации… Можно попытаться проскочить к ним, если, конечно, ты не передумала.

– Я не передумала! – решительно сказала она.

Командир посмотрел на нее долгим взглядом.

– Где бы мне такую жену найти, как ты? – тихо произнес он.

– Там, где помытые перроны и духовой оркестр, – ответила Ольга.

Он посадил ее на заднее сиденье «УАЗа». Водитель, устроившись за рулем, надел через голову бронежилет и взвел автомат. Рядом с ним сел плечистый парень, обвешанный гранатами, как новогодняя елка игрушками.

– Пулей! – наказал им командир и погрозил пальцем.

– Сделаем, товарищ подполковник! – заверил плечистый.

Поехали. Грунтовка юркнула в лес. Стало сумрачно. Ольгу знобило то ли от холода, то ли от волнения.

– А что такое реализация? – спросила она у парней.

Они переглянулись и, кажется, усмехнулись. Ответа она не дождалась. «УАЗ» подскочил на ухабине, и Ольга несильно стукнулась темечком о металлическую раму. Водитель вдруг подал голову вперед, почти прижавшись лбом к стеклу.

– А это еще кто? – пробормотал он.

Ольга тоже посмотрела вперед. В предрассветном сумраке двигались смутные тени. Машина продолжала мчаться вперед, и вскоре можно было увидеть, как из лесу на дорогу выбежали люди с оружием в руках.

– Чехи!! – крикнул плечистый, вскидывая автомат. – Гони!!

Он приоткрыл дверцу и вместе с автоматом высунулся наружу. Водитель вдавил педаль газа до пола. Ольга даже не успела испугаться, как по ушам ударила звонкая автоматная дробь.

– Пригнись! – крикнул ей водитель.

Она рухнула на сиденья и от страха накрыла голову сумкой. Машину кидало во все стороны, мотор ревел как разъяренный бык, отовсюду грохотали оглушительные выстрелы, на пол сыпались горячие гильзы.

Этот кошмар продолжался несколько томительных минут. Потом стрельба внезапно стихла. Ольга приподняла голову. Плечистый захлопнул дверцу, но автомат все еще крепко сжимал в руках и смотрел назад через маленькое запыленное окошко.

– В рубашке родилась! – сказал он Ольге. – Считай, со смертью поцеловалась.

– Мне погибать нельзя, – ответила она. – Я обязательно должна Сергея Рябцева увидеть. С ним и целоваться буду.

* * *

Они въехали в какую-то деревушку и вскоре остановились у железных ворот. Водитель нетерпеливо посигналил. Ворота раскрылись, и «УАЗ» вкатился во двор. Кажется, когда-то это была школа или училище, а теперь здесь размещалось подразделение. Забыв о пассажирке, парни выскочили из машины и побежали докладывать о происшествии в лесу.

Едва она вышла из машины и закинула сумку на плечо, как все вокруг пришло в движение. Одновременно завелись три бронированные машины, стоящие во дворе. Застегивая на ходу амуницию, к ним побежали бойцы. Заклацали автоматы, зазвучали отрывистые команды. И вот машины с бойцами на броне выехали со двора. Прошла еще минута, и Ольга осталась во дворе одна. Посмотрела на окна: вдруг мелькнет родное лицо? Поднялась по ступеням, открыла скрипучую дверь.

В холле, за столом, заваленном какими-то журналами, сидит офицер и кричит в телефонную трубку. Он замечает Ольгу и машет ей рукой, чтобы остановилась.

– Только что выехали, говорю! Да, в полном составе!.. Нет, они первыми открыли огонь… «УАЗ» шел без прикрытия… Хорошо!

Он опускает трубку и лезет в карман за платком, чтобы вытереть вспотевший лоб.

– С ума с ними сойдешь, – сетует он и наконец возвращается в реальность. – Вы к кому, такая красивая и молодая?

– Мне нужен сержант Рябцев, – произносит она и начинает мысленно молить бога, чтобы он заставил этого шумного офицера сказать радостную весть. Но офицер смотрит на Ольгу с удивлением и произносит:

– А откуда он? Из разведки? Так разведчики только что по тревоге выехали в полном составе. Разве вы не встретили их во дворе?

Ольга отрицательно качает головой. В груди что-то нестерпимо жжет. Глаза закрывает пелена.

– И когда они вернутся? – едва слышно спрашивает она.

– Не думаю, что они долго будут там разбираться, – пожимая плечами, говорит офицер. – Банду ликвидируют – и обратно. А вы пройдите к ним в комнату. Там телевизор есть, можно музыку послушать.

Она кивает и на ватных ногах идет по коридору. Потом оборачивается.

– Скажите, а это очень опасно?

– Когда как, – уклончиво отвечает офицер и снова хватается за телефонную трубку.

* * *

Она идет вдоль ряда двухъярусных коек. Останавливается у ветхой тумбочки с оторванной дверцей. Не может отвести взгляд от фотографии, приклеенной полоской липкой ленты к боковине. На фотографии – она, Ольга.

Осторожно садится на койку, проводит ладонью по одеялу, подушке. Потом прижимается к ней щекой и закрывает глаза. Все… Конец пути.

…Наверное, она заснула. Очнулась от гула моторов и голосов. Она вскакивает и кидается к выходу.

– Приехали! – кивает офицер, сидящий за столом.

На улице – пыль, грохот. Лязгая железом, с брони спрыгивают бойцы. Ольга стоит на ступеньках и крутит головой, боясь пропустить Сергея. Напряжение достигает предела. С брони осторожно опускают безжизненное тело. Бойцы, стоящие внизу, принимают его и опускают на носилки. Тело прикрывают простыней… Ольга до боли прикусывает губу, чтобы не упасть в обморок. Двое парней берутся за носилки. Они несут их куда-то к торцу здания, под навес из рубероида. Ольга уже не может сдержать крик и бежит за ними. Останавливается перед носилками, падает на колени и сдергивает простыню.

Незнакомое, белое как снег лицо парня. Глаза полуприкрыты. Между губ запеклась кровь…

Она встает, отступает на шаг и бормочет:

– Простите… Простите меня, ради бога…

Ни слова не говоря, парни уходят под навес.

Ольга прижимает руки к груди, мнет курточку. Она вглядывается в пыльные смуглые лица парней, и ее охватывает ужас – ей кажется, что она забыла его лицо и не может узнать. Не сдержавшись, громко кричит:

– Сергей! Сережа! Я здесь!

Никто не реагирует. Разведчики движутся неторопливо. Движения их замедленные, усталые. Бряцает железо. Гремят по ступеням тяжелые ботинки. Ольге кажется, что все бойцы на одно лицо и Сергей среди них, но война обтесала, усреднила его черты лица, такие милые, такие родные… Но почему парни прячут глаза? Или ей это только кажется?.. Нет, не кажется. Они что-то скрывают от нее, у них заговор молчания…

Она не выдерживает и кидается к рослому, тяжеловесному, как робот, бойцу, хватает его за каменную грудь, бьет в нее кулаками и неистово кричит:

– Где он?! Что с ним?! Почему вы молчите?!

– Что вам надо, девушка? – равнодушным голосом спрашивает боец. От него пахнет крепким мужским потом и костром.

– Где он?! – взмолилась Ольга и заплакала.

– Да кто же?

– Сергей… Сергей Рябцев… Где он?..

– А Рябцев позавчера в Москву уехал, – ответил другой боец с тяжелым пулеметом на плече. – У него там что-то с семьей случилось…

Ольга не поверила своим ушам. Она разжала пальцы, отступила на шаг, нервно поправляя прическу.

– В Москву? – переспросила она, ничего не понимая.

– Нет, там не с семьей проблемы, – поправил третий боец, который на ходу снимал с себя посеревшую безрукавку, нашпигованную магазинами. – В общем, там…

Он не договорил, скривился, словно ему был неприятен этот разговор, и вдруг уточнил:

– А вы, собственно, кто?

Ольга не знала, что ответить. Наверное, она не расслышала вопроса. «Он в Москве! – думала она. – Почему он в Москве? Зачем же я сюда ехала? Зачем это все надо было, если его здесь нет?»

Ей стало невыносимо жалко себя. Что-то в ее душе надломилось, и куда-то пропали и силы, и интерес, и смысл жизни. «А что теперь? Назад! Домой! Быстрее!»

Рослый парень словно читал ее мысли.

– Сегодня вы уже не сможете уехать, – сказал он. – А завтра, если повезет, отправим вас вертолетом в Моздок.

Ольга растерянно оглядела опустевшую площадь. Она вдруг увидела, что мир, окружающий ее, тоскливо-серый, безрадостный и бесконечно чужой. И рослые парни, провонявшие войной, показались ей грубыми и жестокими. И были они некрасивы и пусты, как персонажи компьютерной «стрелялки». Как во сне она вошла в комнату, не видя никого вокруг, приблизилась к койке Сергея, легла на нее поверх одеяла, как приблудная собачонка, поджала ноги, крепко обняла подушку…

А это что? Ее рука нащупала под подушкой жесткий скомканный лист бумаги. Ольга выудила его, разгладила и поднесла к глазам. Это была телеграмма. «Сергей! Твоя Оля выходит замуж. Поздравляю! Катя».

Глава 7

И все понеслось в обратном порядке: гусеничные машины, мчащиеся по степи, блокпосты, не по годам мудрые солдаты, грузовики с набитыми людом кузовами, обшарпанный вагон с грязными испорченными туалетами… Только дорога домой была мучительно долгой, почти невыносимой, и последние часы до прибытия в Москву Ольга простояла в прокуренном тамбуре, от нетерпения барабаня пальцами по стеклу. Она торопила время, но сама не могла ответить на вопрос: а чего она с нетерпением ждет от будущего? Она боялась думать о завтрашнем дне, и он представлялся ей чем-то сродни мутной воде глубокого заболоченного озера.

Подлая, подлая Катя! Почему же она так жестока? На откровенность Ольги она ответила коварным ударом. И самое страшное, что Кате не придется лгать Сергею, когда тот встретится с ней. Она скажет правду – как Ольга пошла с Глебом под венец, да по какому-то досадному недоразумению обряд венчания не состоялся.

«Ты должна встретиться с Сергеем! – говорил Ольге голос сильной и мудрой женщины. – И рассказать ему все от начала до конца. Он тебе друг, и вы вместе подумаете, как выбраться из долговой ямы».

«Нет, нет, – возражал голос слабой, запутавшейся, уставшей женщины. – Он меня не простит. Только то, что я согласилась надеть подвенечное платье и пойти с Глебом в церковь, уже само по себе предательство. Попался бы другой батюшка, не столь щепетильный, и пошла бы я с Глебом к алтарю, аки овечка на заклание… Пошла бы или нет? Пошла бы. Наверное, пошла бы…»

В ней метались противоречивые чувства и мысли. Вагон, лязгая буферами, содрогаясь на рельсовых стыках, подкатывал к Москве. «Подлая, подлая Катя! Если бы она не отправила Сергею телеграмму, то мы встретились бы с ним в Чечне. И там уже не нужны были бы объяснения. Мы бы не вернулись в Москву. Построили бы где-нибудь в горах дом, обзавелись бы хозяйством и остались бы там жить. Навсегда…»

Наивность приглушила противоречия, и Ольге стало легче. Она даже улыбнулась, представив, как она доит корову, а Сергей в казачьей бурке и каракулевой шапке верхом на коне отправляется в лес на охоту. И куча детишек, мал мала меньше, стоят гурьбой посреди двора и машут ему ручками.

* * *

Мама не просто взволнована. Она в шоке.

– Ольга! Что это значит? Ты к кому ездила? Ведь твой Сергей в Москве!

Ольга не отвечает. Она опускает дорожную сумку на пол и крепко обнимает дочь, которая с разбега кидается ей на шею. Веселый щебет девочки заглушает стенания матери.

– Идем, покажу, какого медведя мне дядя Глеб подарил! – восторженно кричит Ксюшка.

– Я с тобой с ума сойду! – добавляет мама и, качая головой, уходит на кухню.

Ольга снимает кроссовки и, едва передвигая ноги, плетется в душ. «Скорее я сойду!» – думает она, запирается в ванной, пускает горячую воду и сидит неподвижно, облокотившись на раковину. Зеркало запотевает от пара. Горячая струя, разбиваясь о дно ванны, дробится на брызги. Капли, словно слезы, стекают по кафелю. «Мама знает, что Сергей в Москве», – наконец доходит до Ольги, она выскакивает из ванной и едва не ударяет дверью Ксюшку. Дочь, крепко обнимая пушистого медведя, смотрит испуганно и обиженно.

– Ты его ударила, – с укором говорит девочка и поглаживает ладошкой плюшевую мордочку. – Ему больно!

Ольга заходит на кухню. Мама стоит к ней спиной, помешивая подгоревшую картошку.

– Сергей звонил?

– Звонил, – односложно отвечает она.

– И что? Что он сказал? Где мне его найти? Он еще позвонит? Не молчи же, мама!

Мама поворачивается и с чувством кидает деревянную лопатку в мойку.

– Знаешь, Оля, мне кажется, ты в большей степени должна переживать за Глеба.

Ну вот, все начинается сначала!

– Да, должна! – с вызовом восклицает Ольга и театрально добавляет: – Но, представь себе, я не переживаю за него! Он меня уже не интересует. Он мне безразличен. Я бы сказала, он мне неприятен!

Лицо матери становится жестким.

– Глеб рассказал, как вы венчались… – глухим голосом говорит она. Вздохнула, посмотрела по сторонам, зачем-то переставила с места на место чайник. – Это ужасно, Ольга! Как ты вела себя в церкви! Мне стыдно!

– Тебе стыдно за меня? – уточнила Ольга. – За то, что я сказала правду?

– Правду надо было говорить до того, как ты надела подвенечное платье, – ответила мама. – А коль уж позволила Глебу привести себя в церковь…

Ольга поняла, что вот-вот скажет маме какие-то жуткие, жестокие слова, которые будут страшнее удара, страшнее ножа, круто повернулась и вышла в детскую. Ксюшка укладывала медвежонка в кровать и пыталась накормить его с ложечки сушеным горохом.

– Дочь! – произнесла Ольга менторским тоном. – Ты не должна больше принимать подарки от дяди Глеба. А медвежонка надо ему отдать.

Боже, какие ужасные вещи она говорит! Какой гадкий тон! Как все это отвратительно!

Ксюша поднимает на нее недоуменный взгляд. В голубых глазках плещется море нежности и наивности.

– Почему? Он такой хороший! Я его люблю!

Ольга прикусила язык. Она едва не уточнила: кто хороший? кого Ксюшка любит – медвежонка или дядю Глеба?

Вышла из детской, громко хлопнув дверью.

* * *

Ольга мечется по комнате. Стены душат ее. За окном воет ветер, швыряя в стекло мелкие дробленые брызги. Мокрая ветка тополя елозит по перилам балкона… Все против Ольги! Даже погода выказывает свое неудовольствие, ворчит, отмахивается, сетует.

Ольга подходит к телефону, опускается на стул рядом. Что ж ты, миленький, молчишь? Притих в уголке, не звонишь, не наполняешь комнату радостной трелью. И лишь тоскливо ноешь, если поднять трубку и послушать. Залейся же трелью! Извести о том, что самый любимый, самый родной человек Ольги хочет с ней поговорить!

Ольга опускает голову, прижимается к холодной трубке щекой. Смешно – она до сих пор не знает номера телефона Сергея! Ни разу не возникала необходимость звонить ему, потому что всегда звонил он; он звонил ей так часто, что она не успевала затосковать по нему. Не было ни повода, ни потребности спросить у него номер… А что, если он уже уехал в Чечню? Плюнул на все и уехал? И теперь она уже никогда его не найдет, никогда не услышит его голоса?

От этой мысли Ольге становится так страшно, что она вскакивает и начинает ходить по комнате – от двери к окну и обратно. Нет, он не должен был уехать. Он не мог уехать, не встретившись и не поговорив с Ольгой. Сергей никогда не принимает скоропалительных решений, ничего не делает сгоряча. И все же сидеть в неизвестности и ждать невесть чего уже невыносимо. Надо разыскать Сергея через его друзей, через Диму, через Лешку…

Ольга хватает трубку, но линия занята: мама говорит с подругой по другому аппарату. Опускает трубку, но терпения хватает минуты на две, не больше. Снова берет трубку, но мама продолжает говорить. О какой чепухе она говорит! О погоде, о скучном сериале, о подорожании молока. Этот никчемный разговор может длиться целый час! А вдруг Сергей в это время попытается позвонить?

Ольга выходит в коридор и выдергивает из розетки вилку. Связь оборвана. Мамин голос доносится из кухни:

– Алло! Алло! Валюша!.. Ничего не слышно… Алло!

Она появляется в коридоре и растерянно смотрит на дочь.

– Почему-то телефон отключился.

– Из-за ветра, – легко лжет Ольга. – Наверное, обрыв на линии…

Наивная мама верит. Она бормочет, что в советские времена никогда не было перебоев со связью, и идет в комнату читать журнал о здоровье. Едва Ольга успевает воткнуть вилку на место, как телефон начинает звонить. Не выскочило бы сердце из груди! Кидается к себе, крепко захлопывает дверь и хватает трубку.

– Оля! – доносится до нее голос Сергея.

Она не в силах сдержать крик. Где он? Она должна видеть его немедленно!.. Пушкинская площадь… Он будет там через пятнадцать минут… Ольга накидывает на себя курточку, на ходу надевает туфли. Мама с опозданием кричит ей вслед про зонтик. Кабина лифта, словно издеваясь, опускается еле-еле. Незнакомая женщина с удивлением косится на Ольгу, не понимая, зачем та беспрестанно нажимает на кнопку первого этажа.

На улице не прекращается дождь. Порывистый ветер задирает прохожим воротники. Ольга становится на край тротуара, машет легковым автомобилям. Забрызганный грязной водой «жигуль» останавливается рядом с ней.

– Мне до метро! – кричит Ольга.

– Девушка! – усмехается усатый водитель. – До метро три минуты пешком!

Знал бы он, насколько дорога Ольге каждая минута!

Она не может думать ни чем, а только о Сергее. Нескончаемый поток людей, идущих ей навстречу, представляется ей полноводной рекой, бурной, сильной, таящей множество опасностей, и Ольга плывет в ней наперекор течению, плывет к желанной цели, ибо эта цель – сама жизнь, и у нее нет иного выбора, кроме как преодолевать себя и продвигаться вперед, вперед, вперед… Сейчас они встретятся. Сейчас она прижмется к его груди и как на духу расскажет обо всем, что с ней было.

«Пушкинская»… Музыка, запахи цветов, парфюмерии, выпечки, и лица, лица, лица. Стайка девушек столпилась у витрины с музыкальными дисками. Девчонки громко смеются, спорят, перебивая друг друга. Ольге они кажутся глупыми и пустыми, как ожившие куклы Барби. Она поднимается к памятнику и чувствует, как с каждым шагом ее покидают силы. Оглядывается по сторонам. Кажется, сердце замирает в груди… Вот он! В темной кожаной куртке, осунувшийся, с потемневшими от щетины щеками. Подбегает к ней, тяжело дышит, хватает за руку. Ольга крепко обнимает его и закрывает глаза. Сквозь ресницы просачиваются слезы.

Она чувствует, как боль в груди потихоньку отпускает. Нет, не было никакой драмы. Просто небольшие неприятности. Всего-то! Он жив, он рядом, он обнимает ее – значит, светопреставления не произошло. И чего нервы себе выматывала?

Сергей делает осторожную попытку высвободиться, но Ольга не отпускает его и шепчет:

– Еще немножко… Прижми меня к себе… Крепче…

На них оглядываются прохожие. Какой-то парень, надувая пузырь из жвачки, говорит своей подруге, присосавшейся к пивной бутылке:

– Во, видала, как любить надо!

Ольга медленно отстраняется от Сергея, поднимает на него влажные глаза. Она не может поверить своему счастью.

– Это ты? – шепчет она, разглядывая его лицо, где знакомы каждая черточка, каждая морщинка. – Наконец-то!

– Я тебя искал, – говорит Сергей надломленным голосом, и Ольга вдруг чувствует боль: он невольно сдавливает ей запястья. – Ты вышла замуж за Глеба?

Она крутит головой и прикусывает губу, чтобы не расплакаться.

– Нет, нет…

– Но ты живешь у него?

– Нет, с чего ты взял?

– Твоя мама сказала.

Ольга будто под холодный душ попала. Она стискивает зубы и невольно стонет. «Мама, родненькая, что ж ты делаешь? Зачем режешь по живому? Ты же убиваешь меня!»

– Она сказала тебе неправду, – отвечает Ольга спокойно, и это спокойствие почему-то дается ей необыкновенно легко. – Я не живу у Глеба. Я его на дух не переношу.

– Где же ты была?

Ольга хочет рассказать о своей поездке в Чечню, но это ее сумбурное путешествие вдруг начинает казаться ей чем-то смешным, глупым и даже постыдным, и она лишь нелепо усмехается и крутит головой:

– Я… я…

И не находит других слов.

– Ольга, я жду разъяснений! – непривычно жестко говорит Сергей. Она впервые слышит такой тон, и от него у нее мурашки бегут по спине. Дрожащими пальцами Ольга достает сигарету, пытается прикурить на ветру, но огонь каждый раз гаснет.

– Все это так было неожиданно, – произносит она и начинает подробно рассказывать о том, что случилось в его отсутствие.

Он слушает молча, не перебивая, не уточняя, и кажется невозмутимым, лишь желваки играют на скулах. Ольга рассказывает все без утайки, как Глеб дал деньги на операцию матери, как потом выбирал ей подвенечное платье, как они пошли в церковь и как Ольга ответила на вопрос священника. Лицо Сергея словно тень накрывает. Ольга чувствует, как злость переполняет его. «Если бы он меня ударил, – думает она, – мне стало бы легче». Но Сергей лишь хмурится, отступает от нее на шаг и сует руки в карманы куртки.

– Почему ты мне не написала об этом? – спрашивает он.

Его взгляд прожигает ее насквозь. Как ему объяснить, что она не решилась нагрузить на него свои неразрешимые проблемы.

– Я спрашиваю тебя! – громче повторяет Сергей.

Ольга чувствует, как ее лицо словно огнем опалило. Она впервые видит Сергея таким злым.

– А что бы это дало? – бормочет Ольга.

– Я бы помог тебе, черт возьми! – взрывается он. – И тебе не пришлось бы продавать себя!

– А где бы ты взял тридцать тысяч долларов? – со слезами в голосе восклицает Ольга.

– Банк бы ограбил!.. Да не твое это дело, где бы я их взял! Как ты быстро и легко распорядилась собой! А обо мне ты подумала? Ты подумала о том, как мне потом жить?

Ольга закрывает глаза от стыда и обиды. Он прав, тысячу раз прав, и ей нечем возразить.

* * *

Они сидят за столиком кафе и молчат. По большому затененному окну стекают потоки дождя. Сергей смотрит в пустую чашку, на треть заполненную кофейной гущей. Ольга только что сказала Сергею все, что должна была сказать любящая женщина своему любимому, и теперь чувствует себя опустошенной, обессилевшей. Ее слова проделывают свою невидимую работу в сердце Сергея. Ольга ждет, что он ей скажет. Она ждет его слов, как приговор.

Но он молчит. Заказал рюмку коньяка, выпил его, как воду, и снова уставился в кофейную чашку.

– Как нам быть теперь, Сережа? – спрашивает Ольга и мягко опускает свою ладонь на его грубую, жесткую руку. Она чувствует, как дрожат его пальцы. Сергей не поднимает глаз. Губы его плотно сжаты. Лоб разрублен косой морщиной.

– Ты… ты выйдешь за меня? – спрашивает он и тотчас получает утвердительный ответ.

Сергей вскидывает голову, распрямляет плечи и прижимает Ольгу к себе. Кофейная чашка, сбитая его локтем, падает на пол и разбивается вдребезги. Бармен, стоящий за стойкой, на мгновение переносит свое внимание с кассового аппарата на молодую пару, которая самозабвенно целуется. Его взгляд равнодушно скользит по осколкам чашки. «Счастливые!» – думает седой и грузный мужчина, просматривающий свежий номер «Экономических новостей» за ближайшим к входу столиком. «У всех так: сначала целуются, а потом разводятся!» – делает однозначный вывод зреловозрастная дама, поддевая десертной ложечкой кремовый цветок на пирожном.

– Мы не должны расставаться, – шепчет Ольга. – Ни на день, ни на час, ни на минуту. Я без тебя теряюсь… мне становится страшно… Я способна наделать столько ошибок, что за всю жизнь потом не исправить их!

– Я уволюсь из армии, – твердо обещает Сергей. – Ребята уже предлагали мне хорошую работу в охранном агентстве. Будем жить сначала у меня, а потом накопим денег и купим новую квартиру.

– Да, да, – кивает Ольга, не замечая слез, льющихся по ее щекам. – Все у нас будет хорошо.

Они неожиданно придумали для себя игру и с упоением играют в нее, строя планы на будущее, старательно рисуя его яркими, солнечными красками, и нет в этом будущем места для беды и печали; и ни Ольга, ни Сергей ни словом не упоминают о денежном долге и человеке, который все еще стоит между ними.

Глава 8

– Я хочу познакомить тебя с мамой, – говорит Ольга.

Окна трамвая запотели. За ними, словно болиды, проносятся огни автомобилей. Водитель объявляет остановки сонным, невнятным голосом. Сергей встает с сиденья, уступая место старушке, но она, улыбаясь, кладет ему морщинистую руку на плечо и говорит, что скоро выходит. Сергей продолжает стоять, чувствуя неловкость оттого, что не знает, как поступить.

Ольга трогает его за руку и притягивает к себе, заставляя сесть.

– Если отказалась, то можешь смело садиться, – шепчет она ему на ухо.

– Я совсем отвык он нормальной жизни, – признается Сергея, и его щеки становятся пунцовыми. – Там, на войне, все проще.

– Проще? – удивляется Ольга.

Сергей не отвечает, зачем-то застегивает верхнюю пуговицу рубашки, хотя воротник ему явно мал и туго стягивает шею.

– А не поздно ли сейчас знакомиться с мамой? – спрашивает он, но в этой фразе больше утверждения, чем вопроса.

– Не поздно, – упрямо отвечает Ольга, включает мобильный телефон и через мгновение уже говорит с мамой: – Через час мы приедем… Кто «мы»? Я и молодой человек… Ну да, конечно, Сергей, кто ж еще!

Она отключает трубку, с усилием улыбается, пытаясь скрыть обиду на маму. Опять мама стонет, охает и ворчит! Опять Ольга делает не то, что мама хочет! Опять конфликтная ситуация! Но Ольга не намерена отступать. Она сжигает все мосты. Сейчас она придет к маме и в ультимативной форме объявит ей, что выходит замуж за Сергея, что именно он – ее суженый, ее муж, ее судьба и никого другого нет и никогда не будет. Пусть в ней беснуется незрелый максимализм, пусть мама плачет и всем своим видом проявляет недовольство. Слезы высохнут, острые углы оботрутся, и жизнь наладится. Все у них будет хорошо…

– Вот что! – неожиданно осеняет ее, и Ольга торопливо протирает запотевшее стекло. – Универмаг мы еще не проехали? Тогда выходим!

– Зачем нам универмаг? – спрашивает Сергей.

Ольга чувствует, как в душе что-то кольнуло, что-то, отдаленно напоминающее обиду. «Мог бы сам догадаться купить Ксюшке игрушку, – думает она и тотчас находит ему оправдание: – Вот что война с человеком делает! Он в самом деле отвык от нормальной жизни».

* * *

Сергею приглянулась куколка Барби с комплектом мебели и косметических принадлежностей. По его мнению, миниатюрные трюмо, гребешок, пудреница, губная помада приведут Ксюшу в неописуемый восторг. Но Ольга тянет его в отдел мягких игрушек. Она хочет, чтобы Сергей купил огромного плюшевого кота с полосатым хвостом.

– Мне кажется, кукла в собственном домике намного интереснее, – возражает Сергей. – Посмотри, чего стоит только комплект платьев!

– Вы правы! – поддерживает его продавщица. – Для девочки это самый лучший подарок!

– Сергей, будет лучше, если ты купишь кота! – настаивает Ольга.

– Этот кот похож на смятую подушку, – отвечает Сергей и пожимает плечами. – Он быстро ей надоест. А для куклы можно будет докупать аксессуары. Автомобиль. Яхту. Бойфренда…

Ольга стискивает зубы. Настроение у нее портится, но она не может уступить, хотя понимает, что Сергей прав. Но как ему объяснить, что плюшевый кот нужен для того, чтобы заменить им плюшевого медведя, которого Ольга собирается незаметно выкинуть? Сергей, к ее удивлению, тоже проявляет упрямство. Они продолжают спорить, и никто не хочет сдаваться. Продавщица, глядя на них, громко вздыхает и сладким голосом говорит:

– Вот же повезло девочке с таким заботливым папой!

Эта фраза как сладкий обвал, как золотой дождь, как елейный душ. Ольга замолкает, смотрит на Сергея влюбленными глазами и нежно прикладывает к его губам палец.

– Все, – говорит она с мягкой настойчивостью. – Больше ни слова! Покупаем кота, потому что Ксюша сама просила меня об этом.

Сергей соглашается: раз девочка просила, то базара нет. И все-таки покупает и кота, и куклу с собственным домиком.

* * *

Ольга держит над ним зонт. Два больших пакета Сергей несет под мышками, из-за них не видит дороги и шлепает ботинками по лужам. Дождь усиливается с каждой минутой. Сырой воздух пахнет мокрой зеленью и раскисшей землей.

– Может, надо прихватить шампанского? – предлагает он.

Нет, больше ничего не надо. Мама и так заждалась. Ольга обещала прийти через час, а уже прошло два с половиной. Нужно пощадить мамины нервы. Должно быть, она сейчас стоит у окна, глядя на остановку автобуса, освещенную одиноким фонарем, и поглядывает на телефон: позвонить дочери или нет?

– Как маму зовут? – спрашивает Сергей.

– Ирина Геннадиевна.

– Заметно, что я небрит?

О какой чепухе он спрашивает! Ольга тоже начинает волноваться. Чем ближе дом, тем тревожнее у нее на душе. Да что ж это с ней! Прочь тягостные мысли! Маме стоит только увидеть Сергея, чтобы понять Ольгу. Такой парень не может не произвести впечатления. Поставить его рядом с Глебом – все равно что рядом с молодым и гибким тигром поставить толстого, неповоротливого носорога. Мама увидит Сергея, и сердце ее оттает.

– Вот мой дом, – говорит Ольга.

Серый громоздкий дом кажется старым, выброшенным на берег кораблем. Под козырьками темных подъездов висят голые провода. Сколько Ольга помнит себя, лампочек здесь никогда не было… Они шагают медленно, чтобы ненароком не споткнуться о выбоину или не ступить в глубокую лужу. Ольга на ходу достает ключ от домофона – знает, что вслепую очень трудно набрать номер квартиры, проще открыть замок самой. Она идет на два шага впереди Сергея. Тут кстати дверь подъезда открывается – кто-то выходит… Но нет, человек замирает на пороге, будто не решается его перешагнуть. Сырой воздух разрывают два оглушительных щелчка, молнией ослепляют огненные вспышки. Ольга от неожиданности вскрикивает и в то же мгновение узнает человека, стоящего во мраке подъезда. Это Глеб! Она оборачивается, чтобы убедиться, что Сергей с ней рядом, что он защитит ее, и с ужасом видит лежащего посреди лужи плюшевого кота.

– Сергей!

Она кидается в темноту и едва не спотыкается о распростертое на мокром асфальте тело. Сергей лежит навзничь, широко раскинув в стороны руки, словно пытается дотянуться до кукольных аксессуаров, раскиданных повсюду.

– Господи, что же это… – сломанным голосом бормочет Ольга, падая на колени рядом с Сергеем. – Помогите кто-нибудь! Умоляю, помогите!.. Сережа… Сереженька…

Она пытается перевернуть его на спину, ощупывает шею и щеки. Ее рука становится липкой от крови. Ольга стонет, будто разодрала ладонь обо что-то острое, к дождевым каплям на ее лице добавляются горько-соленые слезы. Она плачет все громче, и ее плач напоминает дикий, страшный, нечеловеческий вой… Кто-то ее окликает, вокруг собираются люди. Женский голос призывает вызвать «Скорую», мужской голос настаивает на том, что сначала надо вызвать милицию. Еще кто-то интересуется, сделали ли пострадавшему искусственное дыхание…

* * *

Ольгу не пустили в приемное отделение. Мучительно заикающийся врач с обвислыми по краям, как у казака, усами потребовал у нее паспорт, переписал данные и, дергая головой от старания говорить гладко, посоветовал «д-дуть д-домой от греха п-подальше».

Контролер в трамвае сначала пялился на ее порванные на коленях колготки, а потом потребовал предъявить билет, но Ольга так накричала на него, да еще замахнулась рукой, что контролер торопливо ретировался и сошел на следующей остановке. При выходе с трамвая она толкнула в спину какого-то мужчину, который уж слишком медленно преодолевал ступеньки. Мужчина едва удержался на ногах, повернулся к Ольге, чтобы высказать ей свое неудовольствие, и она выдохнула ему прямо в лицо:

– Пошел вон, подонок!

Мужчина так и остался стоять на остановке с раскрытым ртом.

А Ольга, кусая губы, быстро шла по темной улице и бормотала:

– Подонки! Все вокруг подонки! Ненавижу… ненавижу…

Люди, проходившие мимо нее, были здоровы, веселы, кто-то пил пиво, кто-то курил, кто-то кидал на Ольгу недвусмысленные взгляды, а Сергей в это время лежал на операционном столе с оголенной грудью, в которой застряли две пули; и посвистывал безостановочно прибор искусственной вентиляции легких, и едва слышно пощелкивал индикатор сердечных сокращений, и покрывался крупными каплями пота лоб хирурга, и равнодушно созерцала сине-бледное лицо раненого операционная сестра, думая при этом: «Жаль, конечно, но он не выживет. Опять, наверное, бандитские разборки…»

На углу своего дома Ольга остановилась, прижалась к фонарному столбу, вынула из сумочки сигареты и закурила. Две милицейские машины беззвучно выплескивали пучки света из проблесковых маячков. Сутулый мужчина в длинном светлом плаще сидел на корточках в том месте, где лежал Сергей, и собирал в полиэтиленовый мешочек крохотные пудреницы, зеркальца, гребешки. Куклу и кота, должно быть, кто-то подобрал до приезда милиции. «Зачем это все?» – с отупляющим равнодушием подумала Ольга.

Она кинула окурок в лужу и направилась к подъезду. Милиционеры проводили ее долгим взглядом, кто-то даже пустил ей в лицо луч фонарика, но никто не остановил и ни о чем не спросил.

* * *

Казалось, что в доме – все, как прежде. Только Ксюшка не выбежала из своей комнаты встречать ее. И, может быть, мягче обычного был взгляд у мамы, какой-то расслабленный, удовлетворенный, отдохнувший.

– Ты одна? – равнодушно спросила она, хотя не могла не видеть, что в прихожей, кроме Ольги, нет никого. – А что у тебя с ногами? Ты видела, что у тебя порваны колготки?

Рваные колготки! Вот самая главная проблема на этот момент!

Ольга как швырнет сумочку в угол! Села на обувной стульчик – и в слезы. Мама подошла, погладила ее по голове, вздохнула и голосом умудренной женщины произнесла:

– Ничего, доченька. Ничего. Все будет хорошо. Думаешь, я мало слез в молодости пролила? И что? Где эти слезы? Высохли, и ни следов, ни памяти. Правильно говорят – водица это…

– Что?! – Ольга подняла голову и скинула ладонь мамы. – Водица?! Ты знаешь, что произошло? Ты ведь еще ничего не знаешь! Ты ведь сидишь здесь, как зайчиха в норе! Да ты…

Она осеклась, сорвала с себя плащ, швырнула его куда-то и решительно направилась к телефону.

– Кому ты собралась звонить? – спросила мама, и только сейчас в ее голосе проявились тревожные нотки.

– В милицию! Не уходи, послушай! Тебе будет интересно!

Ольга плюхнулась на диван, поставила аппарат себе на колени и стала набирать «02». Палец ее дрожал, несколько раз она нажала не ту клавишу. Вдруг на телефон легла пухлая рука.

– Не надо никуда звонить, – раздался мужской голос. – Я сам во всем признаюсь.

Ольга подняла глаза и увидела Глеба.

* * *

Он стоял перед ней, бледный, с блестящими глазами, склонив голову с покорной обреченностью. Галстук съехал набок, из-под брючного ремня выпростался край рубашки. Рядом, держа его за палец, стояла Ксюшка.

Ольга откинула телефон в сторону, вскочила на ноги и вцепилась Глебу в горло.

– Подонок!! Негодяй!! – кричала она, раздавая ему пощечины и царапая его пухлые щеки. – Подонок!! Убийца!! Да как ты смел!! Как ты смел…

Слезы заливали ее лицо. Глеб не сопротивлялся. Ксюшка тоже заплакала и тонким голоском запищала:

– Не бей его, мамка!

В какой-то момент девочка оказалась между Глебом и Ольгой. Рыдая, Ольга отвернулась, закрыла лицо руками и, покачиваясь, подошла к окну. Она слышала, как всхлипывает дочь и Глеб тихо приговаривает:

– Не плачь, моя девочка. Не надо. Все будет хорошо…

Ольге показалось, что ее сердце не выдержит всего этого и разорвется, как граната. Задыхаясь от невыносимой боли, она повернулась и срывающимся голосом произнесла:

– Доча, этот дядя – убийца! Он стрелял в моего друга…

Ксюшка двумя руками схватилась за нижний край Глебова пиджака, отрицательно покачала головой и, насупившись, пробормотала:

– Нет, он хороший. Он мне зайца подарил. И мы с ним играли в прятки. А ты его налупила…

В дверях комнаты, как привидение, появилась мама. Она была бледна, ее подвижные глаза не находили себе места; взгляд женщины перебегал с внучки на дочь, потом на Глеба и так далее по кругу.

– В общем, так, – изо всех сил стараясь сдержать слезы, произнесла Ольга, с ненавистью глядя на Глеба. – Пошел вон отсюда! Пошел отсюда быстро, и так, чтобы я тебя больше никогда не видела. Чтобы твоего поганого духа здесь больше не было. Чтобы…

– Ольга… – ахнула мама и прикрыла рот рукой.

– Мамка, не прогоняй дядю Глеба! – капризно протянула Ксюшка.

– Я сказала! – жестко повторила Ольга и взяла со стола тяжелую хрустальную вазу для цветов.

– Да, – тихо ответил Глеб, кивая. – Конечно. Можешь быть спокойна. Я сейчас уйду… – Он осторожно убрал ручки Ксюши и погладил ее по головке. – Не грусти, малышка.

– Ты уходишь? – всхлипнула девочка.

– Ухожу. Но мы еще обязательно встретимся.

– Ты никогда больше с ней не встретишься! – сквозь зубы процедила Ольга. – Ты будешь гнить на нарах, подонок, и она тебя быстро забудет!

– Если бы это было самое страшное в моей жизни, – произнес Глеб и, схватившись за лицо, вдруг заплакал навзрыд. Слезы просачивались под ладонями, стекали на подбородок, плечи его содрогались.

– Ольга, как ты можешь… Это грубо! Это жестоко! – заволновалась мама и, как наседка к цыпленку, подлетела к Глебу.

– Он стрелял в Сергея, – глухим голосом ответила Ольга и запрокинула голову, изо всех стараясь удержать в глазах слезы. – Этот негодяй убил Сергея…

– Может, это какая-то ошибка? – Мама мучительно искала выход из трудного положения и не знала, обнять ей Глеба или не стоит.

– Нет, мама, это не ошибка, – ответил Глеб дрожащим голосом. – Это правда…

– Какая она тебе мама, дерьмо! – взвилась, словно от боли, Ольга.

– Господи… – прошептала мама, отступила от Глеба на шаг и трижды перекрестилась. – Вот беда-то какая…

Глеб совладал собой, хотя слезы все еще лились по его лицу. Широко раскрывая рот, словно вытащенная на сушу рыба, и глотая слезы, он принялся неточными движениями поправлять рубаху, галстук, застегивать пуговицы пиджака.

– Прости, Оленька, – изо всех сил мужаясь, сказал он. – Извини, что я посмел назвать Ирину Геннадиевну мамой. Прости. Так получилось. Не по злому умыслу, а от сердца. Я ведь никогда не знал своей мамы. В детском доме были воспитательницы, я их называл по имени-отчеству… Без злого умысла я произнес это слово… Видит бог, без злого умысла… Ирина Геннадиевна очень близкий для меня человек…

– Проваливай! – глухо произнесла Ольга.

– Не говори так, дочь! – взмолилась мама. – У меня сердце разрывается все это видеть и слышать!

– У меня тоже…

– Я уйду, – затягивая галстук потуже, произнес Глеб. – Я, конечно, уйду. Все равно мне с таким грузом больше не жить. Я тюрьму восприму с облегчением. Но не стану замаливать грех. Потому что… потому что я не мог поступить иначе. И если время повернуть вспять, я снова бы выстрелил…

– Я сейчас кину в тебя вазу, – произнесла Ольга.

– Погоди, – часто дыша, словно после продолжительного бега, ответил Глеб. – Дай мне все сказать. Другого случая уже не будет… Я тебя, Оленька, чисто и искренне любил много лет подряд. И сейчас я тебя люблю больше своей жизни. Ты, твоя мама и твоя дочь – это для меня все: и смысл, и суть, и радость жизни. Я впустил вас в свое сердце сразу и навсегда, как взрыв, как океанскую волну…

– Меня тошнит от твоих слов, – процедила Ольга.

Мама начала всхлипывать. Не сдержавшись, она прижалась к груди Глеба, щедро поливая ее слезами.

– Моя вина только в том, – продолжал Глеб, сглатывая слезы, – что я, дурак, пытался казаться тебе совсем другим человеком, чем был на самом деле. Я наивно полагал, что ты крепче меня полюбишь, если я стану богатым, сильным, уверенным в себе. И я лез из кожи вон, чтобы крепко встать на ноги, чтобы сделать себе карьеру. Я – ха-ха, это смешно, очень смешно! – часами стоял перед зеркалом, отрабатывая громкий голос, волевой взгляд и тренировал смелое выражение лица. А на самом деле я как был, так и остался слабым, легкоранимым и впечатлительным человеком. Только ты об этом не знала. Ты не знала, каких усилий мне стоило корчить из себя преуспевающего и самодовольного бизнесмена. Я жил только одной мыслью и надеждой на то, что ты станешь моей. Я готов был в лепешку расшибиться, чтобы сделать тебя счастливой…

– Глеб, – прервала его Ольга измученным голосом, – я ненавижу тебя. Я не могу больше тебя слушать. Уходи быстрее!

Она обессиленно опустилась на диван. Ее знобило. Мама вытирала краем фартука слезы.

– Еще два слова, – пообещал Глеб. – Я не буду прятаться от милиции. Зачем? Какой смысл жить на этой планете, среди этих людей, если у меня не будет тебя? Я до последнего надеялся, что смогу завоевать твое сердце. Мне казалось, что наше счастье совсем близко, можно протянуть руку и потрогать его… Но тут появился он, этот парень. Оленька, я сразу почувствовал, как он выталкивает меня из этой жизни, как отрывает нас друг от друга, как раздавливает меня. Он сильный, высокий, у него на груди ордена, а за плечами – война. Куда мне с таким тягаться? Но ведь он отбирал мое, то, что ему не принадлежало! – Глеб зажмурил глаза, потряс головой, и на его щеки снова выплеснулись слезы. – И я понял, что мы вдвоем… что нам…

Он не договорил, слезы начали душить его. Мама запричитала:

– Глебушка, ну не убивайся же ты так! Не кори себя!

– Что толку, мама… – прошептал Глеб, бережно отстраняя от себя женщину. Ксюшка захлопала мокрыми глазами, шмыгнула носиком и погладила Глеба по рукаву.

– Мне тебя жалко… И зайка плакать будет…

– Прощайте, – прошептал Глеб. – Простите, если сможете…

Он уже повернулся, чтобы выйти в прихожую, как в дверь позвонили. Мама встрепенулась, оглядела комнату, будто выбирала, кому можно было бы поручить открыть дверь, приложила палец к губам и на цыпочках вышла в прихожую. Она с опаской приблизилась к «глазку», как к дулу пистолета, и тотчас отшатнулась от него.

– Это милиция! – прошептала она, округлив глаза.

Глеб вздрогнул и непроизвольно прижал руки к груди, словно защищался от удара. Он выглядел так, словно палач вел его на эшафот: голова безвольно опущена, плечи приподняты, в глазах – покорность судьбе и жалкий страх. Ольга вскинула голову, резким движением смахнула с лица слезы и как-то странно взглянула на Глеба. В ее взгляде можно было заметить и мстительный огонек, и легкое недоумение, словно она хотела сказать: что, уже? так быстро? вот и все?

* * *

Мама вышла из оцепенения первой, отреагировав быстро и неожиданно. Она схватила Глеба за руку и потащила его за собой в детскую комнату. Казалось, Глеб плохо понимал, что происходит, и ничего не спрашивал, не сопротивлялся. Мама второй раз метнулась в прихожую, сорвала с вешалки куртку Глеба, подняла с пола его ботинки и закинула все это в детскую. Ксюшка развеселилась, как от забавной игры, запрыгала и захлопала в ладоши. Мама мельком глянула на себя в зеркало, смахнула со лба челку и открыла дверь.

Ольга с поразительным спокойствием наблюдала за происходящим. Она не сопереживала маме, не следила с напряженным злорадством за вошедшим в квартиру милиционером и не испытывала досады от того, что в самый последний момент Глебу удалось ускользнуть от справедливого возмездия. Можно было подумать, что она смотрит вялотекущий телевизионный сериал, и смотрит только потому, что нечем заняться в скучный вечер. Глаза ее были пусты, губы расслаблены.

Милиционер был мокрым с головы до ног. Он провел под дождем не один час. Под его ногами на ламинированном паркете расползалась мутная лужица.

– Скажите, Ольга Николаевна Герасимова здесь живет? – спросил он, зачитав фамилию по бумажке.

Ольга поднялась с дивана, встала в дверях комнаты, скрестив на груди руки.

– Я Ольга Герасимова.

– Если не ошибаюсь, вы были свидетелем…

– Да.

– В таком случае я должен задать вам несколько вопросов.

Мама засуетилась и как бы нечаянно наступила Ольге на ногу. Из детской выглянула Ксюшка, посмотрела на милиционера. Тот ей подмигнул, и Ксюшка ретиво, как ящерица, исчезла у себя.

– Проходите в комнату, – любезно заворковала мама. – Ничего, ничего, не надо снимать ботинки. Нам все равно убираться.

Она кидала короткие, как молния, взгляды на дочь, и в этих взглядах была мольба. Милиционер прошел в комнату, сел на край дивана. Ольга – напротив него, в кресло. Не успел милиционер раскрыть рот, как Ольга спросила:

– Он жив?

– Пока да, – ответил милиционер и наконец снял фуражку. Оказывается, под ней скрывалась чистая, как яйцо, лысина и ребристый от множества морщин, высокий лоб. – Врачи борются за его жизнь.

– Может, чайку? – спросила его мама, но милиционер не услышал вопроса.

– Расскажите, что произошло у вашего подъезда в половине десятого?

Мама стояла на пороге комнаты, тяжело опираясь на дверную ручку, и кусала губы.

– Мы с Сергеем Рябцевым подходили к подъезду… – едва слышно произнесла Ольга, глядя на репродукцию картины Куинджи, на залитую мертвенно-бледным светом лесную тропинку.

– Ну? – устало поторопил милиционер. – А дальше что?

– И в Сергея дважды выстрелили… – с усилием произнесла Ольга и тотчас с ошеломительной ясностью поняла, что уже начала лгать и будет лгать дальше, с неосознанным упорством, без мук и угрызений совести.

– Вы видели человека, который стрелял в Рябцева?

– Нет, – холодным тоном ответила Ольга. – В подъезде было темно.

– Там лампочки уже сто лет нету! – торопливо и с явным облегчением заговорила мама. – Уж сколько мы звонили в ЖЭУ и жалобы писали, а все никакого результата, там уже и проводка вся сгнила…

Милиционер, перебивая ее, задал еще один вопрос Ольге:

– Может, вы разглядели его фигуру? Какой он был? Высокий, низкий, сухощавый? Или, скажем, полный?

И он пытливо посмотрел Ольге в глаза.

– Сухощавый, – ответила Ольга, без усилий выдержав взгляд милиционера. – Хотя я могу ошибаться.

– А куда потом побежал этот человек?

– Я не видела. Я опустилась перед Сергеем на колени и стала звать на помощь.

Милиционер помолчал, почесал лоб и напялил на голову свою мокрую фуражку. Затем поднялся с дивана и, бегло осмотрев комнату, вышел в прихожую.

– Извините за беспокойство, – сказал он, глядя на Ольгу. – Вам придется еще давать свидетельские показания в прокуратуре. И, думаю, не раз.

– Надо – значит, надо! – за Ольгу ответила мама.

Милиционер шагнул к двери, но остановился и повернулся.

– Вы живете втроем? – спросил он как бы мимоходом. – Посторонние к вам сегодня не заходили?

– Откуда ж у нас посторонние? – излишне убедительно произнесла мама и развела руками. – Мы иной раз даже сантехнику дверь не открываем. И когда перепись была, не рискнули молодому человеку с портфелем открыть. Сейчас, знаете ли, время неспокойное…

Милиционер, увидев Ксюшку, опустился на корточки и протянул ей руку.

– Тебя как зовут, малышка? В садик ходишь?

Девочка несмело шагнула к милиционеру, но руки ему не подала, завела обе за спину и нахмурилась.

– Ксюшенька, что ж ты с дядей не разговариваешь? – приторно произнесла мама. – Стесняется она вас! Зато в садике какая балаболка!

Милиционер выпрямился, козырнул и вышел из квартиры.

* * *

В квартире надолго повисла тишина. Даже Ксюшка притихла, улегшись на своей кровати в обнимку с зайцем. Мама замерла у окна, прикрываясь занавеской. Ольга не выдержала:

– Ну что ты прячешься? Что ты прячешься, как партизан в тылу врага? На тебя смотреть смешно!

– Милиция все не уезжает… – стала оправдываться мама.

Ольга коснулась ладонью лба, покачала головой.

– Что мы наделали…

Тенью в комнату зашел Глеб. Неслышно присел на край дивана, обхватил голову руками. Ольга смотрела на него и не узнавала. Таким она еще никогда не видела Глеба. Перед ней был другой человек: забитый, запуганный, жалкий.

– Я еще минутку посижу и пойду, – произнес он, не смея поднять глаза на Ольгу.

– Сиди уж, раз раньше не ушел, – с презрительной иронией произнесла Ольга.

Она сама не могла понять, почему вдруг решила сказать милиционеру неправду? Почему стала защищать Глеба? Может быть, ей стало его жалко и в ней с необыкновенной силой проснулось самое выразительное женское чувство – чувство сострадания, стремления защитить более слабого? «Я не пойму себя. Я просто дура!» – думала она.

Мама принесла из кухни валокордин, накапала в рюмку, разбавила минералкой.

– Тебе накапать, Оля? – спросила она.

– Накапай мне лучше водки, – процедила Ольга и сама подошла к бару, вынула начатую бутылку водки – той самой, которой отмечали выздоровление мамы. Она выпила полстакана залпом, даже не поморщившись, заперлась в ванной и сунула голову под кран. «Я не просто предательница, – думала она. – Я бессовестная тварь. Я продажная девка. На мне клейма ставить негде… Как легко я отреклась от Сергея! И не в первый раз уже…»

Она закрутила кран и еще долго сидела, склонив голову над ванной, глядя, как с волос свешиваются тонкие нити воды.

Тихо, воровато поскреблась в дверь мать.

– Олюшка, – заискивающим голосом прошептала она. – Вам с Глебом вместе стелить?

– Что?! – вспылила Ольга и мотнула мокрой гривой. – Мама, очнись! На кухне ему стелить, у мусоропровода!

– Как скажешь, воля твоя…

* * *

Она встала рано, зашла в комнату к матери, села на край постели.

– Мама, отведи Ксюшу в садик. Я в больницу поеду.

Ольга не стала завтракать, не стала подводить ресницы и красить губы. Лишь причесалась, стоя у зеркала и искоса поглядывая на кухонную дверь. Через щель можно было видеть край полосатого одеяла и повешенный на спинку стула пиджак.

Дождь перестал, промытая трава блестела росой, жизнерадостно чирикали воробьи, на асфальте, как в зеркале, отражались стволы деревьев. То страшное, что случилось вчера вечером, представлялось Ольге дурным сном. Ее сознание отторгало истину, что здесь, в этом тихом и уютном дворе, раздались выстрелы и Сергей, поливая своей кровью асфальт, упал ничком в лужу.

Несмотря на ранний час, на лавочке перед подъездом сидели соседские старушки и о чем-то судачили. Ольга хотела проскочить незамеченной, но дверь подъезда предательски скрипнула, и несколько пар пытливых глаз уставились на Ольгу. Разговор мгновенно оборвался. Старушки пялились на Ольгу при гробовой тишине. И лишь когда она поздоровалась и прошла мимо, ее догнал вопрос:

– Вот страху-то натерпелась, да, милая?

Пришлось остановиться и обернуться. Старушки принялись разглядывать ее подпухшее лицо.

– Сколько слез пролила девонька! – покачивая головой, начала сокрушаться одна из старушек. – Это твой парень был, да?

– Да, мой парень, – ответила Ольга.

– Ну, дай бог, дай бог ему жизни и здоровья!

– А говорят, убийца в нашем подъезде спрятался, – включилась в разговор другая старушка. – Он сначала стрельнул, а потом побежал по лестнице наверх.

– И куда ж он потом делся? – спросила ее подружка в белом платочке в горошек.

– А кто его знает! Может, на крышу выбрался и убег. А может, и сховался где.

– Где ж там сховаешься? Разве что в квартире у кого?

– А-ай! – тонким голоском протянула третья старушка и махнула высохшей сморщенной ладонью. – Слушайте вы больше эту милицию. Ничего они не знают. Знали б, так давно поймали.

– И как только земля этих убийцев носит? – прошамкала беззубым ртом первая старушка.

Подруги мысленно согласились с этим высказыванием, одновременно вздохнули, и каждая погрузилась в свои мысли.

* * *

– А вы кто ему будете?

Врач смотрит на нее поверх очков, которые сидят на самом кончике носа. Какой бессмысленный вопрос! Ольга ведь не на концерт пришла, не в кино, не в цирк. Она пришла к человеку, который завис между смертью и жизнью. К таким ходят только самые близкие. Если пришла, значит, не могла не прийти, значит, сердце рвется к милому, глаза ищут любимый образ, шарят в пустоте, жаждая прикоснуться к руке единственного…

– Жена.

– А жена у него в паспорте не значится, – отвечает врач и засовывает руки в глубокие оттянутые карманы халата. – Но так и быть. Надевайте бахилы, халат, шапочку и идите за мной.

Перед дверью в реанимационное отделение он останавливается.

– Даю минуту, – предупреждает он. – И, пожалуйста, без истерики.

Она беззвучно входит в пропахшую медикаментами комнату. На широкой кровати лежит Сергей. Его лицо отливает желтизной. Веки закрыты. Перебинтованная грудь неподвижна. Рот закрывает маска с трубкой, на шее и на руках – датчики. Рядом тихо работают приборы.

Ольга медленно приближается к нему. Ее глаза неудержимо тяжелеют, комната и кровать преломляются, словно все это отражается в зеркале, которое вдруг разбилось на несколько больших кусков. «Милый, милый, милый…» – мысленно повторяет она.

Ее рука невольно отрывает пуговицу от халата, которая падает на пол и закатывается под кровать. Ольга замирает в шаге от Сергея. Она рассматривает его белый лоб, брови, слежавшиеся от подушки волосы. Как странно: когда-то давно, в какой-то другой жизни он держал ее за руку и говорил: «Я совсем отвык он нормальной жизни. Там, на войне, все проще…»

Ольге кажется, что она наяву слышит его голос. Иногда грустный, приглушенный, иногда твердый, звонкий: «Я хотел тебя увидеть… Ты вышла замуж за Глеба?»

«Нет, нет! – отвечает мысленно она. – Я люблю только тебя и буду только твоей!»

«Мне нужны перчатки без пальцев, – говорит Сергей. – Для автомата…»

Она хочет возразить, но его голос продолжает звучать: «Как ты быстро и легко распорядилась собой! А обо мне ты подумала? Ты подумала о том, как мне потом жить?»

Она плачет. Слез так много, что она не успевает их вытирать… Надо взять себя в руки. Врач ведь предупреждал – никаких истерик. Она подходит еще ближе. «Прости меня, Сережа, – мысленно говорит она. – Прости меня, дуру непутевую!»

«Если бы ты знала, – перебивает он, – как тепло спать с овчарками в обнимку!»

Она опускается на корточки и осторожно прикасается к его ладони, лежащей на смятой простыне. «Сережа! – молит она. – Ты только не умирай. Я тебя очень прошу. Пожалуйста, живи! Очень постарайся, изо всех сил! Ты же сильный, ты сможешь! Тебя на войне пули не брали, тебя всегда смерть обходила стороной. Совладай с ней, уговори ее оставить тебя в покое! Скажи мне, что мне сделать, чтобы ты выжил? Я под поезд лягу ради тебя! Я убью Глеба! Я ограблю банк и приглашу самых лучших врачей мира. Только ты не умирай. Не уходи от меня, не оставляй меня одну в этом мире. Он пустой и бесцветный без тебя…»

Врач подошел к ней и взял ее за плечи. Ольга вздрогнула, поднялась на ноги.

– Он выживет? – спросила она, заглядывая врачу в глаза.

Тот снял очки, протер их о халат.

– Очень надеюсь…

Глава 9

Ольга поднимается по лестнице, тяжело дышит, останавливается на каждом пролете. Она чувствует себя старой женщиной. Ее двадцать три года обременены грузом неразрешимых проблем. Ее силы вышли из нее вместе со слезами. Душа пуста. Жизнь представляется трудной, скучной и бессмысленной работой, которую хочется бросить. «Бедная Ксюша, – думает Ольга. – По моей вине у нее нет отца. А теперь вдобавок я стала для нее «злой мамкой». Но как объяснить ребенку, почему я ненавижу «дядю Глеба» и почему он плохой, если дарит ей такие милые игрушки…»

Она останавливается перед дверью своей квартиры, опускает сумку с продуктами на пол и ищет в карманах ключи. Что сейчас делает этот жирный боров? Забился в детскую комнатку и трясется за свою шкуру? И долго это будет продолжаться?

Клацает замок, и со скрипом приоткрывается соседняя дверь. Из щели сначала показывается рыхлый и подвижный нос, а затем испуганное лицо старушки. Соседка таращит глаза на Ольгу и заговорщицки манит ее к себе пальцем.

– Здравствуйте, тетя Вера, – говорит Ольга.

Старушка машет руками и прижимает искривленный палец к морщинистым губам. Она хватает Ольгу за локоть и втягивает в прихожую. Тихо прикрывает за ней дверь и взволнованно шепчет:

– Вот что я скажу тебе, девонька! Тут милиционеры ходили и всех опрашивали, нет ли у кого посторонних. А я вот слышала, – старушка говорит едва слышно, – что в вашей квартире кто-то ходит и покашливает. А я ведь знаю, что мамка твоя на работу ушла. И как ты утром уходила, видела… Вот какие чудеса.

– Наверное, вам показалось, тетя Вера.

– Нет, голубушка! – качает головой старушка и грозит пальцем. – Я хоть и старая, но из ума еще не выжила. Точно тебе говорю – кто-то ходит и покашливает. Ты лучше у меня пережди, а я милицию вызову.

– Перестаньте! – отвечает Ольга и пытается улыбнуться. – Ну кто может у нас ходить? Наверное, это сосед сверху. Он как покурит, то всегда кашляет. Мне иногда самой кажется, что он где-то в наших комнатах спрятался.

– Ай, девонька, не то говоришь! – качает головой старушка. – Что ж, я не могу отличить, где кашляют – за вашей дверью или этажом выше? Не играй с бедой, милая моя. А вдруг этот убийца к вам забрался? Позвоню-ка я в милицию, а?

– Не смейте, тетя Вера! – с трудом скрывая испуг, отвечает Ольга. – Убийце делать больше нечего, как в нашей квартире прятаться! Да он, наверное, уже где-нибудь за Уралом. А если милиция приедет, то дверь кувалдой разобьют, и мне потом новую ставить?

– Ну, как знаешь, – с прохладцей произносит старушка и прячет настороженный взгляд. – Ты прям как выгораживаешь кого-то…

Соседка, сама того не подозревая, говорит правду. Ольгу переполняют и страх, и злость. Она распахивает дверь, выходит на лестничную площадку и резко говорит:

– А вы поменьше шпионьте, тетя Вера, тогда, может быть, у вас давление быстрее нормализуется!

Грубо, грубо! Ольга прикусывает язык, но обидные слова уже отпущены на свободу, уже с ликованием перекатываются звонким эхом по этажам.

* * *

Еще в прихожей Ольга услышала, как из кухни доносится звяканье посуды. Наверное, мама раньше обычного вернулась с работы, а не по годам наблюдательная соседка сразу усекла подозрительные звуки за дверью.

– Мама! – крикнула Ольга, сбрасывая туфли и направляясь на кухню. – Ты зайди к тетке Вере, а то она собирается…

Ольга осеклась на полуслове. У кухонной плиты, в цветастом фартуке, с половником в руке, стоял Глеб и вымученно улыбался. Ольга нахмурилась.

– Поваром работаешь? – спросила она.

Глеб, полагая, что Ольга настроена на шутливый тон, улыбнулся уже во всю ширину лица и объявил:

– На первое у нас сегодня куриный суп. На второе лангет, запеченный с шампиньонами под чесночным соусом. А на третье – клубника со взбитыми сливками, присыпанная шоколадной стружкой…

– Конечно, – произнесла Ольга. – Тебе без сливок с шоколадом никак нельзя, а то похудеешь.

Она зашла в ванную. Взяла мыло, склонилась над рукомойником и только тогда заметила висящие на сушилке выстиранные мужские носки и трусы. На полочке под зеркалом – новенькая зубная щетка. Рядом – баллончик с пеной и бритвенный станок. «Основательно устроился, – подумала Ольга, чувствуя, как в душе стремительно закипает гнев. – Сережа лежит под капельницей в реанимации, а эта свинья деликатесы готовит. Лангет с шампиньонами! Сейчас я из него самого лангет сделаю!»

Теряя над собой контроль, она выбежала из ванной, по пути смахнув на пол зубную щетку и бритву.

– Жирный, сытый негодяй! – крикнула она, нанося ему звонкие пощечины. – Как ты можешь так жить?! Как ты еще не умер от стыда?! – Оленька, – бормотал Глеб, втягивая голову в плечи. Он не мог защищаться, его руки были заняты, он резал колечками лук. – Оленька, я ради тебя! Я только ради тебя…

– Да ты о своем брюхе беспокоишься, а не обо мне! Ты только о своем благополучии думаешь! Носочки постирал, супчик сварил. А Сергей в больнице, обескровленный, без сознания… Негодяй, негодяй!

Она заводилась все сильнее и уже вцепилась Глебу в горло, а тот, кривясь от боли, отступал к стене.

– Оленька… Да угомонись же ты… – сбивчиво говорил он. – Ты просто одурманена… Ты не понимаешь, что сможешь стать счастливой, только если его не станет…

– Что?! – вспылила Ольга. – Что ты сказал, подонок?! Дрянь!! Ничтожество!!

Не отдавая отчета своим действиям, она схватила со стола кухонный нож и с замаха, как саблей, полоснула по мутному розовому лицу Глеба. В последнее мгновение тот успел подставить руку, и лезвие вязко вошло в его запястье. В лицо Ольге фонтаном брызнула горячая темная кровь. Глеб вскрикнул от острой боли, прижал обагренную руку к груди и опустился на корточки.

Ольга выронила нож и, пошатываясь, вышла из кухни.

– Спасибо, спасибо, милая, – всхлипывая, бормотал ей вслед Глеб. – Это лучшее, что ты могла сделать для меня… Все разрешилось… Спасибо тебе…

* * *

Она слышала, как он тихо плачет, и начинала медленно осознавать дикость совершенного ею поступка. Повернувшись, она кинулась назад, на кухню. Глеб сидел на полу, прислонившись спиной к шкафу. Голова его была низко опущена, плечи содрогались от тихих рыданий, из порезанной руки толчками выплескивалась густая кровь, и под ногами Глеба уже жирно блестела вишневая лужа.

– Глеб! – сдавленно произнесла Ольга, медленно приседая перед ним. – Глеб, тебе больно?

– Разве это боль? – искаженным голосом ответил он. – Это уже наслаждение…

– Глеб! – заволновалась Ольга и схватила его за плечи. – Глеб, черт тебя подери! Я не хотела, я сама не знаю…

Она приподняла его ослабевшую руку, полными ужаса глазами посмотрела на черную, обильно кровоточащую рану. Глеб скрипнул зубами от боли.

– Глеб, прости меня, – прошептала Ольга.

– Нет, это ты меня прости…

Она вскочила на ноги, уже ясно осознав, что нужно делать, распахнула дверцу шкафа, выдернула оттуда аптечку. Рассыпав на столе таблетки, ампулы, коробочки и тюбики, она схватила пузатую упаковку бинта, разорвала ее и стала туго наматывать бинт на запястье. Бинт тотчас насквозь пропитывался кровью, и тяжелые капли шлепались на кафельный пол. Ольга торопилась, руки ее дрожали. Глеб кряхтел и мотал головой.

– Зачем это все? – бормотал он. – Не надо, Оля… Может, лучше оставить все как есть?

– Да не зуди ты мне под руку! – в слезах крикнула она. – Надо перетянуть вену жгутом… Сейчас… Где-то у нас была резиновая трубка…

Она выбежала в ванную, нашла там трубку, которой когда-то помогали Ксюше, когда у нее болел животик, оголила Глебу предплечье и туго стянула его.

– За что мне такое наказание! – всхлипывала она, заново перебинтовывая запястье. – Ну откуда ты свалился на мою голову!.. Так не больно? Ты весь позеленел!.. Кружится голова? Держись за меня, опирайся!

Глеб закинул ей на плечо здоровую руку, не без усилий встал, шлепнул тапками по луже, сделал два или три шага, и его повело. Чтобы не упасть, он оперся порезанной рукой за стену, вскрикнул от острой боли и стал наваливаться на Ольгу. Она не удержала его и упала с ним на пол.

– Нельзя ж быть таким толстым! – причитала она, заливаясь слезами и пытаясь волочить Глеба по полу. Тот стонал, ревел и плакал от боли. Голова его гулко ударялась о пол. Он не без труда встал на колени и, раскачиваясь, будто молясь, с ожесточением кусал губы.

– Олюшка… это мне наказание… за мою любовь… Ох, как мне больно!

– А мне за что это наказание?! Я не могу нести на себе сто двадцать килограммов! Ты о чем думал, когда в три горла в ресторанах жрал?!

– Прости, Олюшка, прости…

– И ты меня прости, мучитель, изверг, палач! Что я натворила из-за тебя!

– А я что натворил… Мы оба… так, похоже, вляпались…

* * *

«Выведение из запоя. Снятие наркотической ломки. Врач широкого профиля, кандидат наук. Анонимность гарантируется». Ольга очертила это объявление в газете и взялась за телефон.

– Что у вас случилось? – спросил мужской голос.

– Надо вывести мужа из запоя, – стараясь говорить как можно увереннее, произнесла Ольга.

– Давно пьет?

– Да пьет-то он не так давно, – замялась Ольга, лихорадочно думая, как бы ей точнее и осторожнее выразиться. – Тут проблема в другом. Он устроил дебош и нечаянно поранился… Пожалуйста, приезжайте как можно скорее!

– Ну хорошо, – после недолгой паузы сказал врач.

Это был молодой человек с крупной яйцевидной головой, быстрым и подвижным взглядом и неразвитой, почти женской фигурой. Войдя в квартиру, он первым делом пробежал взглядом по стенам, мебели, затем пристально, словно просвечивая рентгеном, посмотрел на Ольгу. Наконец, разулся и прошествовал в ванную. Помыв руки, он следом за Ольгой прошел в комнату, где на диване лежал бледный как смерть Глеб.

Врач сел рядом с ним на табурет и некоторое время молча рассматривал его лицо. Потом повернулся к Ольге, стоящей за его спиной.

– Говорите, у него запой?

В его голосе легко угадывалась насмешка.

– Вот, руку поранил, – не по теме ответила Ольга.

– Руку-то я вижу, – вздохнув, сказал врач, открыл свой чемоданчик, достал из него ножницы и обрезал ими набухший от крови бинт. – Шину на предплечье давно наложили?

– Час назад.

Врач осторожно снял повязку, положил ее в пепельницу и со всех сторон оглядел рану. Затем снова посмотрел на Ольгу – долгим, пронырливым взглядом.

– Не совсем уверен, что он сам себя порезал, – наконец сказал он.

– Ей-богу сам, доктор, – с трудом разлепив губы, произнес Глеб.

– Значит, вам хорошо помогли это сделать. Иначе бы вы не задели тыльную сторону ладони… Я советую вам поехать в больницу.

– Нет, ни в коем случае! – наотрез отказался Глеб. – Если бы я хотел в больницу, то мы бы вызвали «Скорую».

– Мое дело предложить, – себе под нос пробормотал врач и принялся готовить рану к зашиванию.

Закончив, он тщательно отмыл руки от крови и, вытирая их полотенцем, подошел к Ольге.

– Учитывая срочность вызова, а также все… э-э-э… нюансы вашего случая, вы мне должны полштуки.

Ольга отсчитала ему пятьсот рублей, но врач усмехнулся и, пронизывая своим колким взглядом ее глаза, уточнил:

– Я имел в виду пятьсот долларов.

Ольга стушевалась и вышла к Глебу.

– У тебя есть пятьсот долларов?

– Поройся в пиджаке, – не открывая глаз, тихо ответил Глеб.

Ольга нашла у Глеба всего несколько сторублевок. Пришлось заглянуть в мамин тайник – в фарфоровый чайник, который стоял в серванте. Там оказалось триста долларов и рублевые купюры. Ольга добавила все свои сбережения, но все равно не хватило почти тысячи рублей.

– Вы оставьте мне свой адрес, и через несколько дней я вам подвезу недостающую сумму, – пообещала Ольга.

– Я сам вам позвоню, – недовольным голосом ответил врач и, подхватив свой чемоданчик, направился к выходу.

У двери он остановился и, сжимая губы, словно во рту у него лежал ломтик лимона, сказал Ольге:

– Другой врач на моем месте вообще запросил бы тысячу за молчание. У вас же криминальный случай, девушка.

* * *

Он стоял перед ней с мучнистым, одутловатым лицом, на котором вдруг проступили голубые прожилки и стали заметны мелкие дефекты кожи, прыщики и порезы.

– Оля… Я тебя попрошу…

Только сейчас она заметила, что Глеб держит в руках и мнет газетный сверток.

– Я тебя попрошу… Выкинь, пожалуйста, это в мусорный бак. Только желательно подальше от дома. И так, чтобы никто не заметил.

Она, уже почти догадавшись, что у него в руках, взяла сверток, медленно, словно в нем сидел ядовитый паук или скорпион, развернула.

– Осторожнее! – крикнул Глеб. – Не касайся его пальцами! Я два часа протирал…

Это был пистолет. Черный, матовый, пахнущий горькой смазкой и еще чем-то, что сразу напомнило Ольге Чечню. Держа его через газету, она повернула его стволом к себе, осмотрела полированную поверхность ствольной коробки… Маленький, крепенький, изящный мерзавец. Из его ствола вылетела пуля, которая ранила Сергея. Словно злобная и очень опасная собачка – на кого натравишь, того и укусит.

– Заряжен? – спросила Ольга, продолжая рассматривать оружие.

– Нет… В смысле ствол чист. А в обойме остались два патрона… Вот только направлять на меня все равно не надо.

«Боится, – подумала Ольга со странным удовольствием. – Не доверяет. Мало ли что у меня в голове. Да я и сама не знаю, что там у меня… Интересно, а смогла бы я выстрелить в человека?»

– Где ты его взял?

– Купил.

– Зачем?

Ответ дался Глебу не без усилий:

– Чтобы сделать то, что сделал.

– Жаль выбрасывать, – произнесла Ольга. – Красивая штучка. Да мало ли…

Она выразительно взглянула на Глеба.

– Оля, ты меня пугаешь, – попытался отшутиться он, но улыбка получилась жалкой. – Это вещественное доказательство, и от него надо избавиться как можно быстрее.

Она завернула пистолет и затолкала под свитер. Взяла мусорное ведро и вышла на улицу.

Действо, которое сначала представлялось ей совершенно простым, вдруг обросло массой неприятных ощущений и потребовало огромных нервных затрат. Едва Ольга очутилась на улице, как вдруг ее стала терзать навязчивая мысль, что на нее пристально смотрят десятки глаз. Она шла к мусорному баку и чувствовала себя так, будто впервые вышла на подиум, причем непричесанная, да еще и с мусорным ведром, и зрители в шоке от ее прикида. Походка ее стала какой-то семенящей, напряженной, во всем теле появилась скованность, и, как назло, стала больно давить под ребро рукоятка пистолета.

Ольга высыпала ведро и пошла дальше, в другие дворы, чтобы выбросить пистолет там. Но уже через минуту поняла, что со своим ведром она выглядит вовсе не естественно, как ей сначала думалось, а необычно, и прохожие недоброжелательно косятся на нее и даже морщатся – примета-то плохая! Пришлось ей закинуть ведро в кусты. Теперь Ольга мобилизовала все силы, чтобы правдоподобно изобразить прогуливающуюся беззаботную девушку. Ей трудно было судить, насколько это у нее получалось, потому что все ее мысли были обращены к пистолету, обжигающему ей живот. Как назло, пистолет начал потихоньку подниматься выше, и, чтобы он не выпал, Ольге приходилось незаметно поправлять его.

Когда она зашла в чужой двор, то сразу поняла, что ей не удастся избавиться от пистолета незаметно. У каждого подъезда, мимо которого она проходила, сидели вездесущие глазастые бабушки, и Ольге казалось, они знают, что у нее под свитером и для какой цели она пришла сюда. Чтобы не мозолить людям глаза, Ольга пошла в следующий двор, но там у мусорного бака дрались бомжи, и ей пришлось пойти дальше.

«Что ж это такое? – нервничала Ольга. – Газетный сверток не могу выкинуть!» Она дошла до новостроек и направилась вдоль незаселенного дома к большому контейнеру, заполненному строительным мусором. По пути дважды оглянулась. «Это я зря! – тотчас подумала она. – Человек, который оглядывается, сразу привлекает к себе внимание». Она повернула голову, глядя на темные, забрызганные побелкой окна. Увидела свое отражение и ужаснулась. «Вот же глупая голова! – начала ругать она себя. – Вырядилась в красную куртку, которую за километр видно. Надо было надеть что-нибудь серенькое, неприметное…»

У контейнера ей все же пришлось остановиться. Пистолет, как назло, зацепился за поясной ремень и никак не хотел вылезать. На беду, порвалась газета, и Ольга машинально схватилась за черный ствол. «Отпечатки пальцев! – подумала она, чувствуя, как у нее от страха слабеют колени. – Надо протереть. Но не здесь же!»

Она не знала, что ей делать. Даже самый ленивый и нелюбознательный новосел обратил бы на нее внимание, окажись он рядом. Уж слишком долго торчала она у контейнера, да еще производила руками какие-то странные движения на уровне живота.

– Девушка! Девушка, можно вас на секунду?

Ольга обмерла. У нее онемели кончики пальцев, и она перестала чувствовать ствол пистолета. Медленно повернула голову, ни жива ни мертва. Мужчина с обширной лысиной, улыбаясь краем рта, шел к ней. Ольга опомнилась, рывком одернула свитер. «Может, бежать? Выкинуть пистолет и бежать?» – молнией пронеслась в ее сознании мысль.

– Девушка, можно вас спросить…

«Сейчас как заломит мне руку, как рявкнет в лицо: стоять! милиция!»

Он приближался, и она физически ощущала боль: какая-то неведомая сила жгла, корежила ее тело. Какая у него отвратительная, самодовольная улыбка! Как же, поймал с поличным. Выследил…

– У меня всего один маленький вопросик…

Ага, как же! Так она и поверила, что всего один, и маленький. Всю душу на допросах наизнанку вывернет. Влезет в самые тайные уголки личной жизни… Мужчина, продолжая улыбаться краем рта, медленно опустил руку в карман куртки. Наручники готовит. Какой стыд – идти среди людей в наручниках. Ольге как-то раз довелось видеть мужчину в наручниках. Его выводили из супермаркета, и вид у него был затравленный и жалкий. А как, должно быть, ужасно выглядит женщина в наручниках…

Она круто повернулась и, прижимая к животу пистолет, со всех ног побежала прочь. Быстрее, быстрее! Ветер в ушах, цокот каблуков по асфальту, подъезды проносятся мимо, словно вагоны поезда, дыхание рвется из груди с хрипом, со стоном, и силы уже кончаются, а страх все подгоняет, словно арапником по спине…

Едва не падая, Ольга добежала до угла дома и там все-таки остановилась, оглянулась. Мужчина вовсе не преследовал ее. Он стоял у мусорного контейнера, сжимая в руке обрывок бумажки, и с недоумением смотрел Ольге вслед.

– Выкинула? – спросил ее Глеб, когда Ольга вернулась домой.

– Выкинула.

* * *

Участковый, который допрашивал Ольгу, был прав. Через день из прокуратуры с нарочным прислали повестку.

Следователем оказалась женщина лет сорока, полноватая, с очень коротким «ежиком», выкрашенным в едко-желтый цвет. Ольга вошла в кабинет в тот момент, когда следователь поливала из чайника многочисленные цветы в горшках. Они стояли повсюду: на подоконнике, на шкафах и даже на столе.

– Заходите, Оленька, – неожиданно ласково пригласила следователь. – Вот я еще кактусу дам попить… Садитесь, не стойте. Терпеть не могу, когда у меня в кабинете стоят.

Приветливый тон хозяйки кабинета вовсе не успокоил Ольгу, а даже наоборот. Она стала чувствовать себя как на минном поле: знала, что где-то кроется опасность, но где именно, в каком месте – вопрос. Села на стул и как раз оказалась под разлапистой веткой веерной пальмы.

– А у вас дома есть цветы? – продолжала общение следователь, сосредоточенно поливая мохнатый кактус. – Мне, например, очень нравится кротон. На подоконнике видите? Этакий гибрид каштана с магнолией. Если ему дать много солнечного света, то каждый лист приобретет неповторимую индивидуальную окраску: от оранжевого и желтого до бурого и коричневого. Но у моего все листья зеленые. Света мало. А где я возьму много солнца, если эта сторона северная? Сколько раз просила начальника, чтобы поменял кабинет, – все без толку. Никому мои цветочки не нужны…

Она вытерла руки полотенцем и села на стол.

– Как спалось? – снова задала она неожиданный вопрос, и Ольга напряглась, как на очень серьезном экзамене. Ей казалось, что посредством вот таких отстраненных вопросов следователь в два счета выудит из нее правду. Ольга неопределенно пожала плечами, а следователь, надев очки и склонившись над бумагами, пробормотала:

– А вот я плохо сплю. То ли из-за магнитных бурь, то ли… Кстати, а кто такой Глеб Матвеев?

Вот оно! Ольге показалось, что в нее выстрелили из лука и стрела пронзила грудную клетку насквозь. Следователь вскинула голову и в упор посмотрела Ольге в глаза. Ольга только набрала в легкие воздуха, чтобы начать рассказывать о давней дружбе с молодым предпринимателем, как следователь махнула рукой и снова опустила взгляд.

– Впрочем, если не хотите, можете не отвечать.

Это не допрос! Это пытка какая-то! Ольга словно в футбольный мяч превратилась, и ее пинают с одного края поля на другой, и невозможно определить, откуда сейчас последует удар и куда она полетит. Хаос в мыслях и чувствах!

– Почему же? – пробормотала она, испугавшись того, что ее молчание следователь может истолковать не в ее пользу. – Я могу ответить. Это мой старый знакомый. Я знаю его много лет. У нас хорошие приятельские отношения…

– А вы не знаете, где он сейчас может быть? – перебила следователь.

– На работе, должно быть…

– Да в том-то и дело, что третьи сутки ни на работе, ни дома его нет. Коллеги беспокоятся… Вы давно видели его в последний раз?.. Хотя ладно, это не имеет никакого отношения к нашему делу… Вот, почитайте – это с ваших слов записал участковый. Если все верно, распишитесь и поставьте дату.

Следователь протянула Ольге лист свидетельского допроса. События развивались столь быстро и непредсказуемо, что Ольга растерялась, сознание ее наполнил туман, и она долго пялилась на мелкие рукописные буквы, не понимая их смысла.

– Если есть желание дополнить показания – пожалуйста, – произнесла следователь, не поднимая головы. – Может, вспомнили что-нибудь. Или появилась потребность быть более откровенной со следственными органами.

Неимоверное усилие потребовалось Ольге, чтобы дочитать текст до конца и понять, что там речь идет вовсе не о Глебе, как она предполагала. «Зачем же она спрашивала про него? – думала Ольга, нервно мусоля краешек листа допроса. – Догадывается, что он прячется у меня? Или это был безобидный и естественный вопрос – у кого еще спросить о Глебе, как не у его подруги?»

– Ну? – поторопила следователь. – Что-нибудь не так?

Ольге пришлось еще раз прочитать текст. Все верно. Возвращалась из магазина со своим другом Сергеем Рябцевым. Около подъезда кто-то дважды выстрелил в Сергея. Ольга кинулась на колени, чтобы приподнять раненого, и стала звать на помощь. Кто стрелял – не видела.

– Все так, – ответила Ольга и расписалась.

– Раз так, то давайте лист сюда, – усмехнулась следователь и протянула руку. Даже не взглянув на подпись, она отправила лист в ящик стола небрежным жестом, как в мусорную корзину.

– Скажите, а вы с Рябцевым давно знакомы? – спросила она, поворачивая зеркальце на подставке так, чтобы видеть в нем себя.

Вопрос снова будто пронзил Ольгу насквозь. «Как же ответить? – лихорадочно думала она, делая вид, что сосредоточенно вспоминает. – Сказать, что познакомились совсем недавно? Или, наоборот, что знакомы уже давно?»

– Наверное… Полгода наверняка уже будет… Или даже больше, – с трудом ответила Ольга.

Следователь кивнула, вздохнула.

– Я почему спрашиваю, – сказала она, приблизившись к зеркалу. Послюнявила кончик пальца и пригладила бровь. – Сейчас молодежь такая – даты, символы, юбилеи для них совершенно пустые понятия. Я вот прекрасно помню дни, когда я познакомилась со своим мужем, когда он впервые меня поцеловал, когда признался в любви… Нет-нет, голубушка, это вовсе не в укор вам. Просто сейчас время другое. Сентиментальности меньше, расчета и практичности больше.

Ольга кивала, соглашаясь.

– Может, это и правильно, – продолжала следователь. – Зачем забивать себе голову всякой ерундой? Тем более что первых свиданий у вас могло быть несколько. Сегодня Сергей, завтра Глеб, послезавтра еще кто-то… Вы не обижаетесь на мою прямоту? Кстати, а с Глебом вы познакомились раньше, чем с Сергеем, или… или как?

«Как она давит! Как давит! – с ужасом думала Ольга. – Петля на шее! Неспроста она задает эти вопросы. Господи, помоги мне!»

– С Глебом? – зачем-то переспросила Ольга, оттягивая свой ответ в отчаянной надежде, что сознание вдруг озарит какая-нибудь спасительная мысль. – Глеб – это старая песня. Мы с ним почти как сестра и брат. Мы были знакомы, когда я еще дочь не родила. И мой бывший муж его хорошо знал. Они по бизнесу пересекались…

«Что я несу? При чем тут бывший муж?» – мысленно ужаснулась Ольга, но следователь, похоже, слушала ее невнимательно, а потом и вовсе отвлеклась на телефонный звонок. Минуты две она разговаривала, а точнее, слушала трубку, при этом лишь единожды произнесла: «Вот так даже?» – и все это время не сводила с Ольги глаз. Положив трубку, она некоторое время сверлила Ольгу своим чуть насмешливым взглядом, от которого Ольга начала увядать, как сорванный цветок. Наконец следователь вынула из органайзера визитную карточку, протянула ее Ольге и сказала:

– Звоните мне, голубушка, в любое время дня и ночи.

Ольга онемевшей рукой взяла визитку, растерянно взглянула на нее и произнесла:

– А зачем звонить?

– Как зачем? – усмехнулась следователь. – Как зачем? Чтобы я смогла докопаться до истины. Ведь вы хотите, чтобы я разыскала убийцу вашего друга? Хотите?

Ольга неуверенно кивнула и на ватных ногах вышла из кабинета.

Глава 10

Она торопится изо всех сил, но все равно катастрофически опаздывает. Дела наваливаются на нее, становятся в очередь, толкаются, требуют к себе первоочередного внимания. Ольга растеряна. Она застывает на краю тротуара, и проезжающая мимо машина обливает ее грязной водой.

Ольге кажется, что ее сознание от изобилия мыслей и проблем взрывается, как паровой котел, в котором создалось критическое давление, и она не может сосредоточиться, не может вспомнить, что должна сделать, за что взяться. «Спокойно! – говорит она себе. – Без паники! Не надо решать проблемы завтрашнего дня, тем более что их может и не быть!»

Это внушение ее немного успокаивает. Для начала надо зайти в магазин и набрать продуктов. Затем взять такси и сгонять в больницу к Сергею. Потом забрать из садика Ксюшу, отвести ее домой и к семи вечера успеть в фитнес-клуб на собеседование. Да еще составить и отправить два резюме: в магазин строительных материалов и в медицинский центр. Она ищет работу. С частичной занятостью и терпимым окладом. Но предлагают почему-то совсем не то, что она ищет.

С тяжелыми продуктовыми пакетами Ольга идет домой. Тонкие, как веревки, ручки больно впились в ладони. Как ножи… Ольга вспоминает, как ударила ножом Глеба, и ее сердце снова сжимается от жалости и страха. Дура, дура, соломой набитая! Ведь могла убить его сгоряча. И что? Идти в тюрьму, оставлять Сергея на больничной койке, а Ксюшу – слабой после болезни маме? Никогда нельзя давать чувствам волю. Надо думать о последствиях. Выверять каждый шаг, просчитывать ходы. Особенно сейчас…

Ее обгоняет милицейская машина, и Ольга неосознанно останавливается, а потом кидается к красной двери какого-то магазина. Эта машина наверняка гналась за ней! Рыжая следовательша пустила церберов по ее следам… Ольга тяжело дышит, смотрит через жалюзи, закрывающие окно, на улицу. Машина катится дальше по улице, ярко вспыхивают красные тормозные огни… Сейчас развернется?.. Но нет, машина сворачивает во дворы.

– Вам что-нибудь подсказать?

Ольга оборачивается. За прилавком стоит молодая женщина, с каким-то скрытым смыслом улыбается. Ольга оглядывает витрины. Да это же магазин «Интим»! Повсюду вульгарно демонстрируют себя сморщенные субстанции телесного цвета. Омерзительные муляжи, силиконовые обрезки человеческих тел, аккумулирующие в себе порочную похоть. Ольга чувствует, как к горлу подкатывает тошнота. Она выходит из магазина, и за ее спиной мелодично звякает колокольчик.

Она озирается по сторонам. Милицейской машины не видно. Похоже, она вовсе не гналась за Ольгой. Мало ли забот у милиции! Ольга задыхается от липкого, удушливого страха. Так дальше жить нельзя! Сколько еще это будет длиться? Что будет завтра? Надо гнать Глеба из дома поганой метлой. Пусть убирается, пусть сам несет свой крест.

Злость переполняет ее. Ольга заходит в свой подъезд, ногой распахнув дверь. Лифт не работает, и ей приходится идти на пятый этаж пешком.

– Ничего, – нараспев бормочет она, едва справляясь с тяжелым дыханием. – Из этого состоит жизнь… Бывает и хуже… Лифт, сумки – какая, однако, чепуха…

Наконец она добирается до пятого этажа. Смотрит на соседскую квартиру, на темный «глазок». Наверняка тетя Вера следит за ней. Пусть следит! Пусть хоть все глаза проглядит!

Ольга показывает дверному «глазку» язык, опускает пакеты на пол и достает ключи. «Надо ко всему относиться с юмором, – думает она, отпирая дверь. – Даже если очень хочется плакать. Иначе можно сойти с ума… На сколько меня еще хватит?»

* * *

Глеб медленно показывается из-за стены. Сначала видны только ухо и глаз. Затем голова. И, наконец, он решает выйти из своего укрытия.

– Привет, – едва слышно шепчет он и кидает испуганный взгляд на дверь. – Замок заперла?

У него даже не возникает мысли взять тяжелые пакеты и отнести их на кухню. Он думает о своей безопасности. Ему страшно, и он не скрывает этого. Сейчас он кажется Ольге отвратительным. Она хватает пакеты и босиком идет на кухню. С грохотом кидает покупки на стол.

– Ну? Что следователь говорил? О чем спрашивал? – шепчет Глеб.

– О тебе спрашивал! – громко и злобно отвечает Ольга.

Глеб кривится как от боли и кидается закрывать кухонную дверь.

– Ты что кричишь так громко? – шепчет он, округляя глаза. – Через воздуховод соседи услышат!

– А мне наплевать!

– Олюшка, тише! Пожалуйста! Прошу тебя! Я же о тебе беспокоюсь!

Он унижается перед ней, будто молит о пощаде. Ольга открывает холодильник и закидывает туда пачки сыра, масла, батон докторской колбасы. Глеб молча сопит. Он не рискует повторить свой вопрос и терпеливо ждет, когда Ольга смилостивится и сама расскажет о допросе. Она знает, что он мучается от неведенья, от страха, но старается ударить как можно больней.

– Докладываю: следователь спрашивала про тебя! – чеканя каждое слово, произносит Ольга.

– Спрашивала? – едва слышно произносит Глеб, бледнеет, медленно опускается на стул и начинает неудержимо заикаться: – А… а-а… а что… что она спрашивала?

– Интересовалась, почему ты не ходишь на работу!

Ольга бьет с удовольствием. Она даже не пытается скрыть улыбку.

– Черт возьми, – бормочет Глеб и начинает яростно чесать голову. – Надо было сразу позвонить директору. Но сейчас звонить не стоит, телефон могут прослушать… Что ж нам делать, Оленька?

Она обращает внимание на его вопрос и немедленно парирует:

– Не нам, а тебе. Но я не знаю, что тебе делать. Ты слишком много уже сделал!

Он соглашается, кивает, но молчит. Чешет, без устали чешет голову. Ольга замечает, что повязка на его запястье пропитана кровью. «Ну и ладно! А мне какое дело до его раны!» – думает она и уже хочет выйти из кухни, но тут взгляд ее падает на нож, стоящий торчком в деревянном футляре, и снова на нее обрушивается гнетущее чувство вины за содеянное. «Ксюша увидит кровь и испугается», – думает Ольга, пытаясь обмануть себя.

– Ты перевязку делал? – спрашивает она.

– Утром мама… твоя мама делала, – отвечает Глеб, поправляя несвежий и разлохмаченный с краю бинт. – Но я потом надумал форточку отремонтировать, чтобы плотнее закрывалась, и нечаянно отверткой по ране саданул.

– Сдалась тебе эта форточка! – ворчит Ольга, доставая аптечку.

– Она неплотно закрывалась. Соседи могли услышать мой голос…

Она разматывает липкий бинт. Хочет показать, что эта процедура ей – как наказание, и все же старается, чтобы Глебу не было больно. Она слышит, как он кряхтит, скрипит зубами. Видит жуткий рубец с красными воспаленными краями. Кровь стекает Глебу на локоть и капает на стол. Его боль передается ей. Она видит результат своего поступка. Кем бы ни был Глеб, но по ее вине он страдает. И Ольга уже не злорадствует, уже жалеет, что так жестко сказала ему о следователе.

– Я бы позвонил директору, – говорит Глеб, – а вдруг засекут твой телефон, и у тебя начнутся неприятности.

– Ты думаешь, у меня их нет?

– Лучше через почту отправить факсом заявление об отпуске. И тогда на работе меня не будут искать. Нет меня. Уехал на месяц. Сел за руль и уехал. Никто не знает куда. Правильно?

Ольга рассматривает рану. По краям она начинает гноиться.

– Не нравится мне, как врач тебя заштопал, – бормочет Ольга и вскрывает упаковку со стерильным бинтом.

– Да черт со мной! – равнодушно отвечает Глеб, и его взгляд становится отстраненным и безжизненным, как бы обращенным куда-то в глубь себя, в беспросветную тьму. – Жизнь кончилась…

– Ой! – нарочито скептически восклицает Ольга. – Чья бы корова мычала. Жизнь твоя кончилась… Это ты чуть не лишил человека жизни! А сам вместо того, чтобы на нарах сидеть, кайфуешь у меня под крылышком.

– Разве это кайф – видеть, как ты удаляешься от меня? – возражает Глеб. – Я ведь здесь остался, потому что еще надежда жива. Думаешь, мне спрятаться больше негде? Думаешь, я не мог нанять киллера? Если бы не любил тебя, так бы и сделал. Но разумом я уже не владел, ревность играла со мной по своему разумению.

– Не дергайся!

– Да брось ты этот бинт! Не нужна мне повязка. Ничего я не хочу. Зачем макияж наводить, если голову рубить будут? Ты скажи, Оля, ты не стесняйся: мне уйти?

– Да сиди уже, не трави душу!

– Одно твое слово – и я уйду. Я, конечно, заноза в твоем сердце, но ты меня не жалей. И не переживай, когда меня за решетку кинут. Я там долго не задержусь. Месяц, два – и меня вынесут из камеры ногами вперед. Не тот я человек, чтобы смириться с судьбой. Слишком много души тебе отдано, чтобы выжить в разлуке…

– Замолчи же ты!

– Как молчать, если слова словно слезы и их не удержишь?

Ольга склоняется над рукой Глеба, пытается надорвать зубами бинт, чтобы связать его узелком, но Глеб вдруг обхватывает ее голову ладонями и начинает неистово целовать ее волосы.

– Глеб, – сквозь зубы цедит Ольга. – Я тебя ударю…

– Ударь, – шепчет он. – Ударь, милая. Добей меня. Зачем мучить подраненное животное? Я – прожитый день, прочитанная книга… Вытри об меня ноги, выкинь на мусорную свалку…

Он рывком поднимает ее на ноги, жадно целует в лоб, щеки, подбородок. Ольга прячет лицо, сопротивляется.

– Глеб!

– Ударь же меня опять… Схвати нож… Освободи меня от пыток видеть тебя…

– Ты… ты подонок…

Она не в силах совладать с ним. Глеб хватает ее в охапку, несет в комнату и опускает на диван. Она бьет его по лицу. Бинт разматывается, падает ей на шею, как петля. Близко-близко она видит малиновую рану, и кровь срывается с нее тяжелыми каплями.

– Любимая моя, единственная моя, – бормочет Глеб. – Все у меня забрала… Ничегошеньки мне не оставила… Скажи только слово – я встану и уйду… Только слово, и ты меня уже никогда не увидишь…

Она плачет, кусает губы. Может, чтобы не закричать от бессилья, может, чтобы не сказать то, о чем он просит.

* * *

Застегивая на ходу белый халат, Ольга подбежала к двери, дернула за ручку так сильно, что зазвенело стекло. Дверь приоткрылась ровно на столько, что можно было просунуть кончик туфли, и Ольга тотчас это сделала.

– Поздно уже! – громко сказала пожилая санитарка, заслоняя собой проход. – Посещения закончены!

– Я так торопилась, – заговорила Ольга, продолжая проталкивать себя вперед. – Электричка опоздала, на работе задержали, я со всех ног неслась, едва в магазин успела забежать…

– Поздно, девушка! – уже не так категорично произнесла старушка и тут посторонилась, чтобы позволить кому-то выйти из хирургического отделения. Воспользовавшись этим, Ольга немедленно проскользнула за дверь и вдруг нос к носу столкнулась с Катей.

Катя была сама на себя не похожа. Щеки ее полыхали румянцем, малиновые пятна покрывали шею и верхнюю часть впалой груди, не прикрытую широким воротником блузки. Глаза ее словно обмелели и стали тусклыми, веки обессиленно опустились, волосы растрепались. Не узнав Ольгу в первое мгновение, Катя уже хотела оттолкнуть ее, чтобы освободить себе путь, как вдруг ее тонкие губы разомкнулись и надломились, словно от страшной и резкой боли.

– Ты-и-и-и! – протянула она, мгновенно придя в бешенство. – Тварь! Что ты с ним сделала!

Ольга не успела сообразить, как Катя вцепилась ей в волосы и попыталась притянуть ее голову к своим худым коленкам, чтобы ударить по лицу.

– Эй, эй! – закричала санитарка. – Вы что ж это! Запрещено!

– Тварь! Тварь! – громко вопила Катя, таская Ольгу за волосы, но не устояла, тонкий каблук хрустнул, нога девушки подломилась, и, чтобы сохранить равновесие и не упасть, Катя разжала пальцы. Санитарке этого было достаточно, чтобы оказаться между девушками.

– Запрещено! – сильным голосом объявила она, отталкивая девушек подальше друг от друга. – Вы что ж это себе позволяете?! В хирургическом отделении! Сейчас охрану вызову!

– Тварь, – всхлипывала Катя уже тихо и жалобно и заливалась слезами. Ее лицо было черным от туши. Сняв туфлю, она оторвала болтающийся на кожаном лоскутке каблук и отшвырнула его.

– Катя, – хриплым голосом произнесла Ольга, еще не зная, что собирается сказать, но соперница, утопая в своем безутешном горе, не стала ее слушать, прижала ладони к лицу и заплакала навзрыд. Прихрамывая, она быстро вышла в фойе, а оттуда на улицу.

– Иди уж, – сжалилась санитарка. – Коль тебе ни за что ни про что досталось…

Ольга все стояла и смотрела, как под проливным дождем, припадая на сломанную туфлю, идет худенькая девушка, ослепшая от слез, замкнувшаяся в тесном черном пространстве своего бесконечного несчастья. И вдруг почувствовала облегчение.

* * *

Врач долго протирал очки о край халата. Подышит, протрет и посмотрит на свет. Потом опять все сначала.

– Еще одна жена? – спросил он у Ольги.

– Я не еще одна, – ответила Ольга. – Я единственная.

– Значит, еще одна единственная, – поправил себя врач. – Ну, коль назвалась груздем… Зайдите!

Он пригласил ее в кабинет, сел за стол и положил перед собой кипу рецептурных бланков. Ольга стояла рядом и смотрела, как он что-то бегло и неразборчиво пишет на них. Исписал один, затем взялся за второй, потом за третий… Наконец проштамповал рецепты личной печатью и сдвинул бумажки на край стола, поближе к Ольге.

– Это далеко не все лекарства, которые нужны Рябцеву для выздоровления, – сказал он, избегая смотреть Ольге в глаза. – Но больница не располагает даже этой частью. Стоят эти лекарства дорого. Очень дорого.

– Выписывайте еще! Все, что ему нужно, – произнесла Ольга, пряча рецепты в сумочку.

– Я уже выписал. И отдал девушке, которая приходила до вас.

– Но почему… – пробормотала Ольга и вдруг сорвалась на крик: – Какое вы имели право раздавать рецепты каким-то посторонним?! Кто вам позволил?! Вы…

Врач с силой хлопнул ладонью по столу и встал.

– Вот что, девоньки! – сказал он грубо, исподлобья глядя Ольге в глаза. – Вы для начала приглушите свои бабские эмоции, забудьте о своих претензиях и всем скопом поднимите Рябцева на ноги, помогите вернуть ему здоровье, а уж потом делите его между собой. Но не сейчас, когда он одной ногой в могиле стоит! Не сейчас!

Ольга судорожно сглотнула, попятилась к двери.

– Можете зайти к нему, – тише добавил врач. – Даю пять минут. Все, время пошло!

* * *

Сергей не изменился – все так же неподвижен, свинцово бледен, все так же рядом с ним старательно пыхтит аппарат искусственного дыхания. Ольга не плачет, сидит на стуле ровно, в тугой, натянутой как струна позе, руки лодочкой лежат на коленях. Она безотрывно смотрит на родное лицо. Ей уже кажется, что так было всегда, что Сергей всегда был таким, на этой больничной кровати он родился и здесь же стал взрослым. А его смех, поцелуи, отвагу, его крепкие объятия и горячее дыхание она всего лишь создала в своем воображении.

Она почти спокойна. И не переполняют ее горячие чувства, не задыхается она от желания кинуться перед койкой на колени и вымаливать у Сергея прощение. О том, что случилось дома час назад, она вспоминает как о малоприятном фильме. Посмотрела – и забыла. И настойчивые руки Глеба, и его учащенное дыхание, и размотавшийся бинт, и его локти, упирающиеся в подушку, – все это кадры из фильма. Потому что в жизни этого не могло быть. Потому что это настолько дико, настолько низко, настолько некрасиво, что в реальности этого быть не могло… Нет, нет, не могло! Этого не было! Этого никогда не было и никогда не будет, потому что Ольга любит Сергея…

Она поднимается со стула, обходит койку, не отрывая взгляда от белого лица. «Ты выживешь, – мысленно говорит она. – У тебя впереди долгая и счастливая жизнь. Ты ее достоин. Ты заслужил ее».

* * *

Ксюша, войдя в квартиру, первым делом кидается Глебу на шею. Он подхватывает ее, отрывает от пола и кружит. Девочка заливисто смеется. Ольга разувается и старается не смотреть на эту слащавую и лживую идиллию.

– Только не называй меня дядей, – шепчет он ей на ухо. – Зови меня… ну, скажем, Медвежонком. Это будет наш большой секрет. Договорились?

– Договорились, Медвежонок! – принимает игру Ксюша.

– И никому-никому не рассказывай, что я здесь живу. Храни эту тайну даже от твоих самых лучших друзей.

– Ладно, ладно! – нетерпеливо соглашается девочка, хватает Глеба за руку и пытается увести к себе в комнату.

Ольге стыдно и тяжело смотреть Глебу в глаза, а он, чувствуя это, нарочно пытается поймать ее взгляд.

– Я уже соскучился по тебе, – тихо произносит он, помогая ей снять плащ. – А почему ты молчишь?

– А ты ждешь, что я скажу тебе то же самое?

Он пожимает плечами. Ольга замечает, что он уже не выглядит столь затравленно, как прежде. В его глазах можно уловить слабый отголосок некой упоительной победы. «Животное!» – думает она и тотчас старается отвлечься от этой темы:

– Глеб, я хочу с тобой поговорить.

Ксюшу приходится изолировать на кухне. Ольга ставит перед ней тарелку с макаронами и котлетой и предупреждает, что если не съест все, то не будет играть с дядей Глебом. «Я сама приучаю к нему ребенка», – отрешенно думает она, но понятия не имеет, что можно сделать, чтобы было наоборот.

Глеб спокоен. Он сидит, закинув ногу за ногу, смотрит на Ольгу пытливо, и край его губ едва заметно подрагивает, словно Глеб с трудом сдерживает улыбку.

– И сколько это будет продолжаться? – спрашивает Ольга.

– Что «это»? – уточняет он.

– Как ты собираешься жить дальше, Глеб? – повышает голос Ольга. – Ты долго будешь прятаться? Долго будет продолжаться эта конспирация с медвежатами, перешептываньем?

– Я бы уехал к себе, но боюсь, что у квартиры выставлена засада.

– А ты не боишься, что в один прекрасный момент сюда ворвутся омоновцы с обыском?

– А что ты предлагаешь?

– Я ничего не предлагаю. Я спрашиваю тебя, как ты собираешься жить дальше? Ведь ты должен думать о завтрашнем дне?

– Должен, – соглашается Глеб. – Но я не хочу. Что будет, того не миновать. Я с тобой рядом, и это уже счастье.

– А мне что прикажешь делать? Мне надоело выходить из квартиры тайком. Надоело прятаться, вздрагивать при виде милицейской машины, лгать и выкручиваться на допросах.

– Я тебя не заставляю это делать. Можешь сказать правду. Мне будет приятно, что ты хоть что-нибудь сделаешь для меня.

– Пожалуй, я так и сделаю! – обещает Ольга, выходит из комнаты и с треском захлопывает за собой дверь.

* * *

Мама крутится вокруг Глеба, будто он ее любимый сын. И добавки предложит, и заискивающе спросит, какое блюдо он больше всего любит, и расспросит о родителях. В эти минуты Ольга чувствует себя так, будто находится среди заговорщиков, которые плетут вокруг нее интриги и желают ей зла.

«Сама заварила кашу, а расхлебывать приходится мне!» – с негодованием думает Ольга о матери, отказывается от ужина и выходит из кухни.

Не скоро мама заглядывает к ней в комнату, спрашивает, не заболела ли. Ольга пытается поговорить с ней на тему, которая не дает ей покоя:

– Мама, как дальше жить будем?

Мама делает вид, что не понимает вопроса, и начинает что-то бормотать про пенсию и премиальные, которые вот-вот ей выдадут на работе.

– Я не о деньгах, – перебивает ее Ольга. – Я о Глебе. Мама, я хочу, чтобы он ушел.

– А я не хочу, – на удивление спокойно и твердо отвечает мама.

– Наша жизнь превращается в пытку! – убеждает Ольга. – Мы как на пороховой бочке сидим! Ты понимаешь, что мы занимаемся укрывательством преступника?

– Я не считаю Глеба преступником, – спокойно отвечает мать. – Он выстрелил от безысходности, от отчаяния. Ты в большей степени виновата в том, что случилось. Когда мужчины дерутся из-за женщины, виновата всегда женщина. Потому что она – провокатор.

– Хорошо, Глеб не преступник, – Ольга изо всех сил старается говорить спокойно. – Но он чужой нам человек. Пусть уходит и сам решает свои проблемы.

– Я его должница, – ровным голосом отвечает мама. – Он спас мне жизнь, и я обязана ему помочь.

– Пока ты будешь ему помогать, я сойду с ума.

– Я обязана ему помочь, – как заговоренная повторяет мама.

Глава 11

Мелкорослый, с неизменно озабоченным лицом директор фитнес-клуба придирчиво осмотрел Ольгу с головы до ног, собрал на переносице несколько морщин и сказал:

– Вообще-то нам нужны девушки с внешностью фотомоделей и ростом не ниже ста семидесяти. Но, так и быть, я возьму вас. Имейте в виду, что, когда я найду более подходящую кандидатуру, вы будете уволены. Оклад – четыре с половиной тысячи в месяц. И ни копейки больше!

Ольга согласилась. Ей подходил график работы, и она успевала после фитнес-клуба отработать полсмены в магазине строительных материалов. Туда ее приняли без оговорок на внешность, хотя старший менеджер и задал вопрос:

– Вы хоть сможете отличить дюбель от дюкера?

Оба слова были Ольге незнакомы, но она уверенно кивнула. Свободными теперь у нее оставались несколько вечерних часов по понедельникам и четвергам, и она подыскала вакансию уборщицы в компьютерном салоне.

На дочь совсем не осталось времени. Когда Ольга приходила домой, Ксюша уже спала, а когда уходила – еще спала. Зато на авансы, которые Ольга получила на всех работах, она смогла купить одно из пяти лекарств для Сергея.

Общение с мамой сводилось к коротким и малозначащим фразам. Ольга чувствовала, что стена, которая встала между ними, будет непреодолима до тех пор, пока в их доме живет Глеб. Но снова говорить на эту тему Ольга не могла и не хотела. Глеб был предупредительно-вежливым с Ольгой и всякий раз вопрошающе заглядывал ей в глаза, когда оставался с ней наедине на кухне. Он ждал от нее каких-нибудь слов, и Ольге казалось, что Глеб с облегчением воспринял бы даже упреки и оскорбления в свой адрес, лишь бы Ольга не молчала. Отношение к нему менялось у Ольги десятки раз за день, как если бы ей приходилось иметь дело с разными людьми: кого-то она люто ненавидела, к кому-то испытывала мучительное чувство жалости и острое желание защитить и помочь. Глеб это замечал и комментировал:

– Ну что ты мечешься, Оленька? Не выматывай себе душу. Все, что тебе нужно для счастья, есть. Есть ты и я. Есть Ксюша…

Ольга ни разу не смогла выслушать его и, закрыв уши, немедленно уходила из кухни к себе в комнату.

– Ты же любишь меня, – сказал он как-то. – Просто боишься признаться себе в этом.

«Это бред – я люблю Глеба!» – мысленно возмущалась Ольга, но слова Глеба оказались на редкость прилипчивыми, они въелись в ее сознание и время от времени напоминали о себе, заставляя Ольгу снова и снова убеждать себя, что это бред. Постепенно аргументы иссякали, как и желание переубеждать себя, и Ольга, чувствуя опустошение в душе, прекращала спор с невидимым оппонентом и с отупляющим равнодушием думала: «А зачем я терзаю себя? Что есть, то есть. Жизнь все расставит по своим местам».

Тут произошло событие, которое вынудило Ольгу первой заговорить с Глебом. Поздним вечером ей позвонил мужчина, который представился «честным и бескорыстным врачом». Не сразу Ольга поняла, что это тот самый врач, который зашивал порез на руке Глеба.

– Видите ли, в чем дело, – бархатистым голосом произнес он. – Когда я был у вас, я дал вашему молодому человеку редкое и сильнодействующее лекарство строгой подотчетности. И вот вчера к нам в больницу неожиданно нагрянула комиссия. Она выявила недостачу, и теперь я должен объяснить, какому больному и с каким диагнозом я дал это лекарство. Поймите меня правильно, но мне ничего не остается, как назвать ваш адрес и раскрыть диагноз: ножевое ранение в области запястья правой руки.

Ольга все поняла правильно.

– Сколько я вам должна? – глухим голосом спросила она.

– Лично мне ваши деньги не нужны! – торопясь и заикаясь, заговорил врач. – Но чтобы замять конфликт, нужно пятьсот долларов. А мне не надо ни цента…

– Хорошо, – произнесла Ольга.

– Деньги нужны срочно, – мягко добавил врач. – Желательно завтра. Подвезите их к Дворцу культуры «Москвич» к трем часам дня.

«Это проблемы Глеба! – решительно и зло подумала Ольга, опустив трубку. – Пусть сам отдувается!»

Она немедленно рассказала Глебу о звонке. Глеб воспринял новость спокойно, даже рукой махнул, словно хотел сказать, что проблема выеденного яйца не стоит.

– Конечно, я заплачу ему пятьсот долларов, – сказал он. – Трудность только в том, что все деньги у меня лежат на банковском счету, а документы остались дома. Ты займи у кого-нибудь пятьсот баксов под любые проценты, а я потом рассчитаюсь.

Ольга уточнила, что значит «потом», но Глеб неожиданно вспылил:

– Потом – значит потом!

Легко сказать – займи пятьсот долларов. Может быть, Ольге и удалось бы наскрести нужную сумму у подруг, но не в такие жесткие сроки!

* * *

Еще совсем рано, и за окном тяжело просыпается сырой рассвет. У Ольги сон поверхностный и тревожный. Она с кем-то разговаривает, у кого-то просит деньги, но лица людей все время меняются, дробятся на осколки, будто отражаются на поверхности неспокойной воды… Ольга просыпается оттого, что чувствует на своем лице чьи-то теплые пальцы.

Открывает глаза. На краю кровати сидит Ксюша в розовой пижаме и гладит ее по щекам.

Ольга вскакивает в постели, тревожно хватает девочку за руку, машинально щупает ее лоб.

– Что с тобой, доченька? Ты почему не спишь? У тебя что-нибудь болит?

Ксюша отрицательно крутит головой и ложится на подушку. Сердце в груди у Ольги пляшет и прыгает. Она смотрит на часы. Четверть шестого. Штора тихо колышется от слабого сквозняка. Слышно, как за окнами завелся автомобиль, как хлопнули дверцы…

Ольга опускается на подушку, гладит дочь по головке.

– Мамуля, – шепчет Ксюша. – Раньше было так хорошо. Мы ходили с тобой в кафе, ели мороженое, и ты улыбалась. А теперь почему-то все по-другому…

Ольга поворачивается на бок, утыкается носом в светлые кудри, пахнущие апельсиновым шампунем, и пытается сдержать слезы. Она не знает, что ответить дочери. Чувство вины перед ребенком давит на нее так, что Ольга вообще не может произнести ни слова.

* * *

Утром она поехала к Сергею в больницу. Надо отвезти лекарство, посидеть с ним, подержать его за руку, и тогда жизнь снова начнет обретать смысл и возвращаться в привычное русло. Только посидеть рядом с ним, только подержать его за руку.

Лечащий врач молча взял из рук Ольги белую пластиковую баночку с лекарством, посмотрел на этикетку, поставил лекарство в сейф и запер на ключ. Ольга ждала каких-нибудь ободряющих слов, но врач строго сказал:

– Долго, дорогая моя, долго достаете лекарства. Чем раньше мы начнем комплексное лечение, тем больше шансов на то, что он поправится.

«Проклятый мир! – думает Ольга, почти с ненавистью глядя на волосатые руки врача. – Все упирается в деньги. В эти мерзкие замусоленные бумажки. Они, эти шуршащие дряни, будут решать – жить Сергею или нет».

* * *

Ольга вошла в палату и первое, что увидела, – букет кроваво-красных цветов на тумбочке. Ей показалось, что жгучий жар опалил ее лицо и грудь, и ей стало тяжело дышать. Она замерла на пороге, не в силах оторвать взгляда от букета. Ей было невыносимо больно смотреть на него, и словно все предметы в палате замерли, притихли, ожидая реакции Ольги. И казалось, что даже Сергей перестал дышать.

Не в силах совладать с нахлынувшим на нее желанием, Ольга быстро подошла к букету, выдернула его из вазы и шагнула к окну. Взялась за рукоятку, дернула, пытаясь распахнуть створку, и тут услышала за спиной сдавленный голос:

– А ну поставь на место быстро…

Катя стояла посреди палаты с мокрым полотенцем в руках. Наверное, она собралась протереть от пыли подоконник и тумбочку. Ольга не шелохнулась, крепко сжимая тонкие стебли цветов.

– Этим веникам не место в больнице, – ответила Ольга.

– Не тебе решать…

– Какого черта ты ходишь сюда?

– Чтобы уберечь его от тебя. Ты уже сделала доброе дело…

Девушки медленно сближались. Катя остановилась у ног Сергея, а Ольга – у изголовья кровати.

– Если бы ты не отправила ему телеграмму, – произнесла Ольга, – с ним бы ничего не случилось.

– Если бы ты не водила его по темным закоулкам, – отпарировала Катя, – в него бы не выстрелили…

– Он не хочет тебя видеть, – повысила голос Ольга. – Не приходи сюда! Не мучай его!

– Это ты не должна сюда приходить! Ты же обвенчалась с каким-то толстым боровом! Ну так и живи с ним! Чего за Сергея хватаешься?

– Не тебе решать, с кем мне жить!

Трудно сказать, чем бы закончился этот спор, если бы Сергей вдруг не открыл глаза. Его взгляд был осмысленным и даже немного удивленным. Он попытался что-то произнести, но мешала трубка, вставленная между губ. Обе девушки замолчали и склонились над лицом парня – Ольга с одной стороны, Катя с другой. Сергей поочередно рассматривал их. Катя вспомнила про букет, выхватила цветы из руки Ольги и бережно поставила в вазу.

– Вам пора! – напомнила медсестра, заглянувшая в палату.

– Еще раз прошу тебя, – сказала Катя, когда девушки вышли в коридор, – оставь его. У тебя ведь уже есть парень. Не доводи меня до греха.

* * *

Из головы не выходят эти проклятые пятьсот долларов. До встречи у Дворца культуры осталось полдня. Где взять деньги?

У ворот больницы остановилась темная «девятка» и стала сдавать назад, чтобы припарковаться на узком пятачке между деревьями и ржавыми «ракушками». Машина перегородила Ольге дорогу, и она, все еще переполненная эмоциями, стукнула ногой по колесу. Дверца машины тотчас открылась. Ольга уже приготовилась наговорить водителю грубых слов, но вдруг узнала его. Это Дима Новиков, друг Сергея. Парень заметно похудел. Он пострижен наголо. Черная майка и такая же куртка придают его облику скрытую агрессию.

– Ольга! – восклицает он, быстро подходит к ней и хватает ее за плечи. Его глаза подвижны. Кажется, он внимательно, сантиметр за сантиметром, изучает ее лицо. – Я только сегодня узнал… Как он? Не молчи же!

– Дима… – произносит Ольга и больше не находит слов. Глаза молодого человека полны неподдельной тревоги, взгляд открыт и чист. Ольга с ужасом понимает, что сейчас ей придется лгать ему – лгать спокойно и уверенно, как она это делала в кабинете у следователя. Но откуда силы на качественную ложь? Это для Ольги самый неблагодарный, самый тяжелый и изнурительный труд.

– Идем в машину! – приказывает Дима и подводит Ольгу к «девятке». В салоне, тесном замкнутом пространстве, Ольга чувствует себя защищенной. Она просит у Димы сигарету. Она настраивается на игру, входит в роль. Долой эмоции! Долой совесть! Долой!

Она почти слово в слово повторяет те слова, которые говорила следователю. Дима слушает не перебивая, лишь изредка шлепает ладонью по рулю.

– Я знаю, кто это мог быть, – говорит он, глядя сквозь забрызганное ветровое стекло, и его рука непроизвольно сжимается в кулак.

– Кто? – немея от страха, спрашивает Ольга, а у самой в голове вихрем кружатся обрывочные мысли: «Неужели он догадался? Или кто-то ему сказал?»

Дима поворачивает голову, напряженно смотрит Ольге в глаза. Он уже почти готов сказать ей о своих подозрениях, но в последнее мгновение что-то удерживает его.

– Ты все равно не знаешь этих людей.

Гора с плеч! Ольга с облегчением вздыхает. Теперь ей говорить намного легче. Она рассказывает о том, как Сергей сегодня открыл глаза, как он исхудал, какое бледное у него лицо, и замечает, что Дима слушает ее невнимательно. Он погружен в свои мысли, на его скулах играют желваки, губы стиснуты, ноздри расширены… Кажется, что парень изо всех сил сдерживает в себе крик.

– Ну, все, – прерывает он ее на полуслове. – Иди. Мне пора…

Он почему-то передумал идти к Сергею. Рука потянулась к ключу зажигания. Завелся, заурчал еще не остывший мотор. Ольга берется за ручку, чтобы открыть дверцу, и тут вспоминает о Дворце культуры.

– Дима, – произносит она, проталкиваясь сквозь стыд как с закрытыми глазами. – Дима, одолжи мне, пожалуйста, пятьсот долларов.

Ей хочется умереть от стыда, но она произносит эту фразу до конца, отчетливо и медленно, чтобы он понял каждое слово, каждый звук и не дай бог не переспросил. Он не переспрашивает, машинально сует в карман куртки руку, вынимает бумажник.

– Через два дня верну, – добавляет Ольга и отворачивается, кусая губы.

Она слышит, как шелестят купюры, как вжикает «молния» – должно быть, в бумажнике не нашлось нужной суммы и Дима стал проверять карманы. «Наверное, он меня презирает, – думает Ольга. – Когда мы встречаемся, я все время его о чем-то прошу. Он уже не рад, что познакомился со мной. Как это все унизительно!»

Она зажимает в кулаке деньги и, ни слова больше не говоря, выходит из машины. Не оглядываясь – бегом подальше от него, куда-нибудь во дворы, в кусты… Отдышалась в каких-то замусоренных зарослях. Оперлась лбом о морщинистый ствол дерева и тихо заплакала.

* * *

Она простояла у Дворца культуры не меньше четверти часа, прежде чем к ней подошел «врач широкого профиля«. Должно быть, он следил за ней откуда-то из засады, выясняя, не привела ли девушка кого-нибудь с собой. Озираясь по сторонам, он сразу взял ее под локоть, завел за угол дома и нетерпеливо пошевелил ладонью.

– Давайте быстрее!

Когда деньги оказались в его руке, он сунул их во внутренний карман пиджака, размяк и умиротворенно сказал:

– Ну вот, теперь я смогу решить все проблемы…

Ольга не дала ему договорить. Она схватила его за воротник пиджака, притянула к себе и, едва не касаясь губами его носа, выразительно сказала:

– Если ты еще раз попытаешься шантажировать меня, то я тебя убью.

Ей показалось, что он ей безоговорочно поверил.

* * *

И снова все понеслось по привычному кругу: в больницу к Сергею, работа в магазине за прилавком, в фитнес-клубе за стойкой, уборка помещений в компьютерном салоне, затем бегом по магазинам и уже в потемках – домой. И там все неизменно и статично. Глеб, похожий на темную безмолвную тучу, преследующий Ольгу по пятам в напряженном ожидании чего-то; мама с загрубевшим укором в упрямых глазах; крепко спящая дочь, обнимающая плюшевого мишку, подаренного добрым дядей Глебом.

Ольга сидела за кухонным столом, с отупением глядя в чашку с остывшим чаем. Телевизионный канал закончил работу, экран шипел и мерцал голубым «снегом». «Может, завести собаку? – думала Ольга. – Хоть она будет радоваться мне. Я буду ходить с ней гулять, буду покупать ей косточки, а она будет радостно вилять хвостом и преданно заглядывать мне в глаза».

– Ужинать будешь? – спросил Глеб, присаживаясь рядом. – Есть тефтели. Есть пельмени…

Ольга подняла голову и посмотрела на лицо Глеба. Как давно она его знает! Знакомы каждый изгиб, каждая складка, каждая тень. Высокий лоб несимметрично перетекает в глубокую залысину. Редкие кудрявые волосы ее уже почти не закрывают. Брови тоже редкие, к тому же короткие, словно их с краев выщипали. Вот глаза у Глеба красивые, четкие, выраженные, и они передают чувства. Давно ли у них появилось это свойство? Нижняя часть лица тяжелее и шире верхней. Маленький, плохо развитый подбородок с успехом дополняет второй – мясистый, отвислый, мягкий, как брюшко у кота. Чтобы выбрить на нем щетину, Глебу приходится высоко запрокидывать голову и свободной рукой натягивать кожу. Изломал парень себе всю жизнь. Разъезжал бы сейчас по улицам на крутой иномарке, запросто ходил бы по ресторанам, мотался бы за границу, словом, катался бы как сыр в масле. Ан нет, сидит, болезный, на чужой кухне, униженный, забитый, притихший, и нечем похвастать. Облез павлиний хвост. И все ради чего? Ради Ольги? Ради ее расположения к нему? Ради ее мягкого и доброго взгляда?

Она протянула руку, коснулась его редеющих волос. Он замер, боясь пошевелиться. Даже дышать перестал. Она провела ладонью по его голове, скользнула кончиками пальцев по пухлой, колючей от щетины щеке.

– Олюшка, – задыхаясь от волнения, пробормотал Глеб и, схватив ее ладонь, прижал к губам. – Олюшка, милая, любимая…

И все повторилось. Тот же диван, то же влажное, рыхлое тело над ней, те же жадные, соскучившиеся по любви губы.

«Я ничего не знаю… Я ничего не могу понять…» – думала Ольга, подставляя лицо острым и ледяным, как медицинские иглы, струям душа.

Она вернулась в комнату, завернувшись в махровый халат. Спокойно и твердо посмотрела ему в глаза. Он вскинул голову, сел в постели, натягивая на грудь край одеяла.

– Завтра утром тебя здесь не должно быть, – сказала она. – Все, Глеб. Все. На этот раз уже все.

Он кивал, соглашаясь.

* * *

Утром Ольге принесли повестку из прокуратуры.

– Заходите, милая, – пригласила следователь. Как и в первую встречу, она поливала из кувшина цветы, была весела и внешне доброжелательна. – Я вас пригласила по одному пустяковому вопросу. Присаживайтесь. Я сейчас закончу. Хотите чая из сушеных лепестков розы?.. Напрасно. Наверное, вы никогда не пробовали такого чая. Только не пытайтесь самостоятельно засушить розу, а потом ее заварить. У вас получится безвкусная бурда цвета помоев. Тут нужна одна очень хитрая технология.

Следователь разобралась с цветами, поставила кувшин на подоконник, вытерла руки полотенцем и села за стол.

– Что-то вы неважно выглядите, – сказала она, кинув короткий взгляд на Ольгу. – Как поживает ваш друг?

Вопрос был двусмысленный, следователь наверняка задала его не случайно. Ольга почувствовала, что ее лицо от волнения начинает полыхать. Не зная, как избавиться от этой предательской красноты, она достала из сумочки платок, прикрыла им половину лица и стала делать вид, что сморкается. Но следователь уже не смотрела на нее.

– Ну так как? – напомнила она о своем вопросе, просматривая какие-то бумаги, лежащие на столе.

– Он поправляется, – ответила Ольга. – Вчера пришел в сознание.

– Слава богу!

Ольга, сама не ожидая от себя такой отчаянной храбрости и дерзости, вдруг спросила:

– А вы еще не нашли того, кто в него стрелял?

– Еще нет, – ответила следователь, и Ольге показалось, что женщина улыбнулась краешком губ. – Но уже вышли на его след.

– Интересно, кто это? – продолжала опасную игру Ольга.

– Мне тоже интересно, – отозвалась следователь. – Тем более что я заключила со своим коллегой пари. Он тоже следователь, значительно старше меня, но фантазия у него совершенно неуемная, как у студента школы милиции. Он пытается провести аналогию с нашумевшим делом об убийстве профессора Лавренова. О нем много писали, и вы наверняка читали…

Ольга кивала, в напряжении ожидая точного и сильного удара.

– Напомнить, в чем суть? Поздно вечером профессор вместе с женой возвращался домой. Около подъезда к ним подскочил неизвестный мужчина и убил профессора одним выстрелом в голову…

Следователь не договорила, ее отвлек телефонный звонок. Она подняла трубку, долго слушала, потом сказала, что постановление об аресте надо было подписать еще неделю назад, тогда не было бы геморроя. Отвлекшись на минуту, она прикрыла трубку ладонью и снова – Ольге:

– А потом выяснилось, что убийство совершил любовник профессорской жены, причем по предварительному сговору с ней. Вдова потом целый месяц прятала любовника в своем гараже… Алло! Игорь Петрович, голубчик! Я все понимаю, но тем не менее сейчас же подпишу ходатайство заместителю генпрокурора о продлении срока предварительного следствия. И будет гнить ваш сынок на нарах, как бы вы ни старались! И не видеть этому мерзавцу солнечного света, как могильному червю… Вы хорошо поняли, что я вам сказала? Удачи вам, золотой мой!

Она положила трубку, с нежной улыбкой посмотрела на Ольгу и добавила:

– Вот так мы и работаем. По совести и во благо справедливости. Даже если звонит высокопоставленный чиновник из правительства… Давайте повестку, милая, и топайте домой. Топайте и думайте, думайте, думайте. Пока что у меня нет оснований предполагать, что у преступника был соучастник. Хотя я могу и ошибаться.

Ольга встала и подошла к двери. Ей казалось, что кабинет заполнен водой и каждый шаг требует усилий. Взгляд следователя тупо давил в спину. А может, это уже не взгляд? Может, следователь достала из стола табельное оружие и целится Ольге между лопаток?

Ольга взялась за ручку, но дверь оказалась запертой. Ольга потянула сильнее. Дверь не поддалась. «Сейчас она выстрелит!»

– От себя, милая! От себя! – с мягкой насмешкой подсказала следователь. – Нельзя же быть такой рассеянной!

* * *

Как тяжело носить в себе обман! Он отравляет жизнь, словно тяжелая болезнь. Он не дает забыться, расслабиться, отвлечься. Он вытягивает силы, делает тело слабым, беспомощным, непослушным… Опираясь на поручень, Ольга спустилась по лестнице, вышла на улицу и остановилась, чтобы собраться с силами и мыслями. «Так жить нельзя», – подумала она уже в какой раз, но как надо жить – по-прежнему не знала.

Нечего даже надеяться – следователь обо всем догадывается. Не случайно же приплела уголовное дело об убийстве профессора. Аналогия! Выходит, она считает, что Ольга сговорилась с Глебом, в какой день и час подойдет к подъезду Сергей, где его настигнет пуля… Волосы дыбом от таких мыслей! Пусть следователь – дура, соломой набитая, но стоит только представить, какая кошмарная картина блуждает в ее мыслях, так даже жить не хочется. Ольга сама вела Сергея к месту казни…

Ольга поплелась на остановку. Порыв ветра вывернул ее зонтик наизнанку. Ольга попыталась вправить непослушные спицы, но у нее ничего не получилось, и она с наслаждением сломала зонтик и затолкала его в мусорную урну… Надо как-то переубедить следователя. Нужно во что бы то ни стало заставить ее выкинуть паршивые мысли из головы.

Она остановилась и оглянулась на здание прокуратуры. Табличка отсвечивала и блестела, как зеркало. Как просто избавиться от тяжести, которая душила Ольгу! Повернуться на каблуках, птицей взлететь на второй этаж, ворваться к следователю в кабинет и сказать: «Глеб Матвеев прячется у меня в квартире. Это он стрелял в Сергея Рябцева». И все! И тяжесть сразу свалится с плеч, и снова зачирикают воробьи, и станет бездонным небо, и ласковый ветер прошелестит по верхушкам берез. И не надо будет лихорадочно думать над своими словами, трястись при виде милицейской машины, не надо будет пресмыкаться перед обстоятельствами. Но почему Ольга не может так поступить? Что ее сдерживает?

Она отвернулась и пошла к остановке. Жалость – вот что. Клейкая, вязкая жалость, которая залепила ей душу. И не смыть ее с себя, не оторвать, пока в памяти будут храниться глубокие, тоскливые глаза Глеба и его слова, размокшие от слез: «Я жил только одной мыслью и надеждой на то, что ты станешь моей. Я готов был в лепешку расшибиться, чтобы сделать тебя счастливой…» Наверное, сострадание – это как болезнь. Слабого человека она одолевает легко, а сильный справляется с ней, не позволяет сердоболию управлять собой и своим разумом. Да, Ольга больна. Она давно и тяжело больна.

* * *

Ее пальцы пробежались по клавиатуре кассового аппарата, и из него с паровозным стуком стала выползать чековая лента. Ольга исподлобья смотрела на покупателя. Импозантный кавказец с благородной сединой в висках. Одет во все белое – шарф, куртка, брюки и туфли. Брови и волосы – черные как вороново крыло, и этот острый контраст подчеркивает богатство и преуспевание. И набрал полную тележку: дорогой «бошевский» перфоратор, электролобзик, «болгарку» и американскую бензопилу, усыпанную сенсорными кнопочками. Куда ему столько? Может, занимается элитным строительством деревянных коттеджей? Вот у кого денег куры не клюют. Наверное, он даже не знает, сколько у него наличности в бумажнике. Раскрыл, провел пальцем по торцу пачки тысячерублевок.

– Сколько с меня?

Такого обсчитать ничего не стоит. Для него несколько тысяч рублей – мизерная величина… Ольга замирает над кассой. В ней борется совесть с отчаянием. Она называет сумму. Кавказец, не считая, кидает на прилавок пачку денег.

– Возьмите, сколько надо! – И отворачивается к окну, покусывая спичку. Демонстрация полного доверия и пренебрежения к деньгам.

Ольга отсчитывает нужную сумму, на мгновение застывает. Ее пальцы уже коснулись лишней купюры. Можно незаметно вытянуть, он не заметит. С него не убудет. Наверняка нечестно заработал такие деньжищи. Наверняка хитрит с налогами, с материалом; где украл, где припугнул, где дал взятку… Обычный современный бизнес. Для него это копейки. А Ольге деньги позарез нужны. Ну просто до отчаянья нужны!

Она не может оторвать взгляда от пачки… Стыдно! Как стыдно! Какая низость! Нет, нет, она не может этого сделать! Ольга встряхивает головой, отсчитывает сдачу – вплоть до копеек, и кладет деньги в тарелочку.

– Заберите чеки и сдачу, – говорит она.

Кавказец сгребает купюры, заталкивает их во внутренний карман куртки и везет тележку к выходу. Ольга отворачивается, чтобы не видеть ни кассы, ни этого человека в белом. Она покусывает губы и тихо мычит. Охранник, прогуливающийся у дверей, с удивлением смотрит на нее.

Что ж она натворила! Сама ведь сказала Диме, что вернет деньги через два дня. Откуда она взяла этот срок – два дня? Ляпнула первое, что пришло в голову. А отдавать-то нечего! Дома нет ни копейки. Мамину пенсию взяла в долг, добавила то, что наскребла у себя, и купила еще одно лекарство для Сергея. Из детского сада звонили – надо срочно принести деньги на подарок директрисе и охрану. Консьержка в подъезде кулаком по столу стучит, требует оплату за минувшие три месяца. Квитанции по квартплате Ольга уже второй месяц носит в пустом кошельке, никак оплатить не может. На колготках Ксюши уже четвертая заплатка появилась. И ко всему этому – долг Диме. Пятьсот долларов – о-е-ей! Когда брала, то не думала, как будет возвращать. Все мысли вращались вокруг негодяя, который смел называть себя «врачом широкого профиля». Откупилась от него, отдышалась и осознала: денег нет и пока не предвидится, а долгов – выше крыши.

– Мне, пожалуйста, лампочку на сто ватт, – просит женщина в нелепой бежевой шляпе, из-под которой вылезают кудряшки.

Ольга погружена в тяжелые раздумья. Она делает вид, что ищет лампочку в нижних ящиках, а сама думает, где взять деньги, где, где, где? А если позвонить Диме, извиниться и сказать, что пока не может вернуть долг? Был бы на месте Димы другой человек, какой-нибудь скандальный и малоприятный тип, Ольга так бы и сделала. Но по отношению к Диме не может. Он слишком благороден, слишком доступен для тех, кто ищет помощи. Он ответит Ольге: «Не надо никаких денег. Будем считать, что ты мне ничего не должна!» Но сколько можно пользоваться его добротой? Сколько можно пить из этого чистого колодца, сколько можно качать из него воду?

Женщина, попросившая лампочку, начинает скандалить. Она не может ждать, она на три часа записана к косметологу. В торговый зал выходит директор, с недоумением смотрит на Ольгу, потом хмурит брови. Когда принимал на работу, предупреждал: нареканий со стороны покупателей быть не должно. Ольга заверила: не будет. Но сейчас ей все равно. Эта работа не решает проблемы. Ну простоит Ольга за прилавком месяц. Сколько получит? Пять тысяч рублей? А надо пятнадцать. И не через месяц, а завтра.

* * *

Ольга приметила это казино из окна троллейбуса. Вышла на следующей остановке, перешла дорогу и снова села на троллейбус – в обратную сторону. На этот раз рассмотрела вход как следует. Справа от дверей – видеокамера, на краю тротуара, выложенного цветной плиткой, стоит охранник. Из заднего кармана у него торчит антенна радиостанции. Вспышки света от неоновой вывески пульсами освещают его серую униформу.

Она прошла по улице с тем видом, с каким торопится после работы домой загруженная заботами хозяйка. Метров за пятьдесят до казино свернула в темный переулок. Очень хорошо, что здесь мало фонарей. Дома ветхие, старые, не в пример фасадным. Ольга прошла по переулку немного, оглянулась, определяя расстояние, и свернула еще раз в какую-то подворотню. Несколько раз споткнулась о битые кирпичи. Здесь идет ремонт, но вяло, от случая к случаю. Через арку с осыпавшейся штукатуркой вышла в темный двор. Похоже на дно бочки. В окнах домов, обступивших двор кольцом, свет не горит. Двери подъездов заколочены досками крест-накрест. Ольга подошла к одному из них, ухватилась руками за доску и оторвала. Немного сил ушло и на вторую доску. Ольга толкнула ногой дверь, втянула ноздрями запах заброшенного нежилого помещения и несмело шагнула в темноту. Держась за стенку, на ощупь прошла к мутному, почти утратившему прозрачность окну. Подышала, протерла. Как удачно! Это параллельная улица, здесь же остановка трамвая. Людей мало, кому будет интересно смотреть на девушку, вылезающую из окна.

Ольга дернула на себя оконную раму, приоткрыла ее ровно настолько, чтобы можно было пролезть, и пошла назад.

Выйдя под фонари, отряхнула джинсы от побелки. Летящие навстречу машины слепили ее. Город грохотал механическим нутром, пожирая бензин, электричество и деньги. Люди ползали по нему, как микробы… Ольга старалась не думать о том, что собиралась сделать. Одна мысль об этом была невыносима. Она медленно шла по тротуару к казино, как запрограммированный робот. Она знала, что не отступит, не испугается, что будет упрямо и жестко двигаться к своей цели. И все у нее получится. Все будет так, как она задумала…

Едва не налетела на стеклянную дверь продуктового магазина. Без колебаний зашла в него, встала у витрины, делая вид, что разглядывает товар. Отсюда через окно хорошо просматривался тротуар из цветной плитки. Подруливают дорогие машины, выходят разодетые люди с пухлыми бумажниками. Публика жаждет азарта, жаждет расстаться со своими деньгами за призрачный шанс выиграть.

– Вам что? – спрашивает продавщица.

Ольга не отвечает, и продавщица теряет к ней интерес. Уже совсем стемнело, снова пошел дождь. Явно подвыпившая женщина отмахивается от своего кавалера. Кавалер трезв и зол, он пытается затащить женщину в припаркованный у тротуара «Мерседес», но его дама упряма, она отбивается от кавалера белой сумочкой, да еще пытается лягнуть его ногой.

– Черт с тобой! – кричит кавалер, плюет на мокрый асфальт и садится в машину.

Женщина кривит губы, вскидывает вверх оттопыренный палец, но едва не попадает себе ногтем в глаз. «Мерседес» резко сдает назад. Женщина, поправляя на себе голубой полушубок, закидывает сумочку на плечо и, пошатываясь, идет по тротуару.

Ольга выходит из магазина и направляется вслед за женщиной. Жертва не торопится, она что-то напевает себе под нос и спрашивает у проходящих мимо мужчин сигарету. Ольга смотрит в сторону, словно ищет нужный магазин, но чувствует, как расстояние между ними неумолимо сокращается. Она уже улавливает терпкий с горчинкой запах духов. Ольга оглядывается – как будто не разглядела вывеску какого-то учреждения. Сзади никого. Впереди только две пенсионерки с сумками, стоят нос к носу под одним зонтиком и разговаривают. Вот жертва поравнялась с темным переулком, остановилась, словно ее что-то насторожило, и посмотрела на шоссе. Может быть, она уже пожалела, что поссорилась со своим кавалером и ей приходится идти невесть куда под противным дождем, вместо того чтобы дремать в кожаном салоне «Мерседеса» под тихую музыку. Может быть… Но Ольга не думала о мыслях и чувствах незнакомки. Она побежала, выкинула в сторону руку и крепко схватилась за белый ремешок, срывая с плеча женщины сумочку.

Женщина даже вскрикнуть не успела, как Ольга метнулась в переулок, забежала в темный двор и, прыгая по кирпичам, скрылась за дверью подъезда. Там, во мраке, на минуту затаилась, открыла сумочку, на ощупь выгребла из нее деньги, а мобильник, губную помаду и документы вместе с сумочкой кинула под ноги. Уже не спеша вылезла в окно.

Тотчас подошел трамвай, и Ольга, удивляясь своему спокойствию, вошла в салон, села на заднее сиденье и предъявила кондуктору проездной.

«Это уже падение в бездну, – думала она, присматриваясь к лицам пассажиров. – Это прямой путь на дно. И на этом пути я с того мгновения, когда солгала и оставила Глеба у себя…»

Она сошла через две остановки, остановилась у хлебной лавки, и там, в свете витрины, пересчитала купюры. Семьсот долларов и четыре тысячи рублей…

Ольга купила батон и, откусывая на ходу, торопливо пошла к станции метро. Она вдруг поймала себя на мысли, что утратила чувство стыда и способна без каких бы то ни было моральных усилий сесть на грязный асфальт с протянутой рукой и громко, нараспев, произнести: «Люди добрые! Сама я нездешняя, помогите на обратный билет до дома…»

* * *

Мама даже не поинтересовалась, откуда Ольга взяла деньги на новую курточку и ботиночки для Ксюши, на ее любимые сосиски, на копченого цыпленка, на апельсины, бананы, яблоки, на все те продукты, которые уже давно стали в этой семье деликатесами.

– Молодец! – похвалила мама, принимая тяжелые пакеты. – Глеб, ты будешь сосиски на ужин?

– Сосиски для Ксюши, – сказала Ольга.

– Всем хватит! – махнула рукой мама.

Ольга скинула куртку на пол, кинулась на кухню, взяла маму за руку и подвела к Глебу, который сидел в комнате у Ксюши.

– Я хочу вам торжественно объявить…

– Что?! – с надеждой воскликнула мама.

– …что следователь прокуратуры обо всем догадалась! – выпалила Ольга.

Воцарилась гнетущая тишина.

– О чем именно она догадалась? – глухим голосом спросил Глеб.

– О том, что я прячу у себя в квартире убийцу!

Мама ахнула, прикрыла ладонью рот.

– Может, ты ошиблась? – шепотом спросила она.

– Нет, я не ошиблась. Следователь говорила со мной почти открытым текстом. Имейте в виду, со дня на день к нам нагрянут с обыском.

– Наверное, на допросе ты что-то не то сказала, – сдержанно упрекнула мама и посмотрела на Глеба. – Надо что-то делать. Надо что-то делать…

– Если Глеб хочет загреметь на нары и утащить за собой еще меня, то пусть продолжает жить у нас и варить обеды, – продолжала давить Ольга.

– Но не можем же мы выгнать его на улицу! – заступилась мама. – Это бесчеловечно!

– Я ухожу, – твердо сказал Глеб и поднялся со стула.

– Возьми меня с собой! – начала капризничать Ксюша.

– Глебушка, ну подожди! – заволновалась мама, шаркая следом за Глебом. – Надо все обдумать. Зачем же сгоряча…

– Вымойте за мной квартиру, – гробовым голосом говорил Глеб. – Чтобы ни следа, ни запаха. Зубную щетку – долой! Бритву – долой! И с Ксюшей еще раз поговорите, чтобы она ни словом обо мне не обмолвилась…

– Ой, беда какая! – вздыхала мама и качала головой. – И куда ты сейчас, на ночь глядя?

– На кудыкину гору. На нарах переночую.

– Только не надо вышибать слезу! – попросила Ольга. – Мое дело – предупредить тебя. А решение ты принимай сам.

– Погоди хоть немного! – начала развивать бурную деятельность мама. – Я тебе хоть чего-нибудь соберу. Теплые носочки, еду какую-нибудь.

– Ничего не надо, мамаша, – проникновенно произнес Глеб, прижимая женщину к груди.

Ольга зло рассмеялась:

– Прекратите этот отвратительный спектакль! На вас двоих смотреть тошно!

– Может, тебе в гостиницу устроиться? – мучительно искала выход из положения мама.

– Что вы! – ответил Глеб, обуваясь в прихожей. – В гостинице паспорт требуют. Там меня сразу загребут.

– Тогда, может, к друзьям каким-нибудь своим?

Глеб криво усмехнулся и чмокнул губами.

– Где их взять-то, друзей?

Мама уже протянула Глебу куртку, как вдруг ее осенило:

– Постой! А что, если тебе пожить на нашей даче? Там тебя никто не найдет.

Глеб, морщась, просовывал в рукав раненую руку.

– Как скажете, мама, – ответил он. – Я теперь человек подневольный. Я теперь полностью завишу от вас.

Глава 12

Ольга сначала задернула в нижней комнате шторы, а потом только зажгла свет. Щурясь, Глеб рассматривал печь из красного кирпича, книжный шкаф, диван и кресла.

– Жить можно, – сказал он. – А сортир где?

– Туалет на улице, – ответила Ольга. – Но это не самое большое неудобство. Печь топить нельзя, свет включать нельзя, телевизор смотреть нельзя, потому что сторож сразу заметит. Готовить будешь на электрической плитке. Умываться в ведре. В туалет ходить только как стемнеет.

Глеб приуныл. Он сел в кресло, опустил голову на кулак и задумался.

– Вот до чего я докатился, – произнес он. – А еще совсем недавно собирался купить для нас с тобой кирпичный особняк в элитном поселке. С подземным гаражом, сауной, джакузи, домашним кинотеатром и большой-большой детской комнатой… Но судьба распорядилась по-своему…

Глеб говорил искренне, безо всякой рисовки, и Ольга снова почувствовала ту удушливую жалость, которая подчиняла ее себе как рабыню. Против своей воли она коснулась рукой его головы, провела по волосам и через силу, с приторным оптимизмом, сказала:

– Ладно плакаться. Все еще у тебя будет. Ты же богатый! Наймешь себе классного адвоката, суд учтет твои ревностные чувства, и дадут пару лет условно.

Глеб вскинул голову и влажными глазами посмотрел на Ольгу. Его лицо исказила судорога боли.

– А ты… Ты со мной будешь?

Она поняла, что если скажет правду, то Глеб упадет на колени, станет плакать, говорить, что жизнь в этом случае теряет для него смысл… И она сказала то, о чем позже вспоминала с чувством стыда и самоуничижения:

– Я подумаю.

И сразу повернулась к нему спиной, чтобы подвести черту под этой темой и показать, что собирается уходить. Но тотчас почувствовала на своих плечах руки Глеба. Он рывком повернул ее к себе. Глаза его полыхали огнем, губы дрожали.

– Ты подумай! – горячо зашептал он. – Ты хорошо подумай…

– Глеб, мне больно! – перебила его Ольга и попыталась высвободиться.

– Ты очень хорошо подумай! – шептал Глеб. – Потому что никто, как я, тебя любить не будет. Потому что я жизнью доказываю свою любовь, а не словами. Жизнью! Потому что я…

Он не договорил и стал покрывать ее лицо поцелуями. Ольге было неприятно. Она отворачивала лицо, пыталась отстраниться от Глеба, но он подхватил ее на руки и положил на диван.

– Ты думай, думай, – шептал он. – А я подожду… я терпеливый… я буду долго ждать…

Он рвал на ее груди кофточку, мял юбку. Ольга вцепилась ему в волосы, пытаясь оттолкнуть от себя его тяжелую голову, но Глеб уже навалился на нее всем телом.

– Я тебя… я тебя ненавижу… – сдавленно выкрикнула она и заплакала, а он продолжал целовать ее мокрые щеки, царапая их жесткой щетиной…

* * *

Она закрыла калитку на замок, еще раз взглянула на темные окна дома и пошла по центральной дачной улице на станцию электрички. За колодцем наткнулась на человека, который тотчас посветил ей фонариком в лицо. И от испуга Ольга вскрикнула.

– Что ж ты шумишь, дева! Не узнала? – услышала она тихий и добрый голос сторожа.

– Это вы, дядя Коля? – пробормотала Ольга, хватаясь за сердце.

– Я, у меня обход. А ты что ж ночевать не осталась?

– Домой надо, дядь Коля. Ксюше в садик завтра.

– Проверять приезжала? Да, сезон закончился, теперь воришки начнут дачки шерстить. Но ты не беспокойся зря. Я воришкам спуску не дам. Они у меня близко к нашему товариществу не сунутся. Да и за твоей дачкой я хорошо присматриваю.

– Спасибо, дядь Коля.

– Ты, главное, это… двери хорошо заперла? Окна?.. Не беспокойся, никто к тебе не залезет. Я им спуску не дам…

Овчарка Беста обнюхала руку Ольги, коснувшись ее влажным холодным носом.

* * *

Ольга позвонила Диме из магазина за пять минут до обеденного перерыва. Ответила, судя по голосу, молодая женщина.

– А кто его спрашивает? – спросила она после недолгой паузы.

Ольга представилась подругой Сергея Рябцева и объяснила, что хотела бы вернуть Диме долг. На линии долгое время висела тишина. Наконец женщина сказала:

– Вы не могли бы подъехать ко мне?

И назвала адрес. Ольга решила, что успеет обернуться за обеденный перерыв, и поехала. Открыла Ольге высокая девушка с бледным, невыразительным лицом, похожим на эскиз, на котором художник лишь обозначил основные штрихи. В прихожей было сумрачно, и Ольга не сразу заметила, что глаза у девушки подпухшие, воспаленные от слез.

– Меня зовут Лена, – представилась хозяйка.

Они сели в комнате друг против друга. Лена закинула ногу за ногу, сложила на груди руки и некоторое время холодным взглядом рассматривала Ольгу. Ольге стало не по себе. Не исключая, что Лена могла приревновать ее к Диме, Ольга вынула из сумочки конверт с деньгами и объяснила, что взяла взаймы у Димы некоторую сумму на лекарства Сергею.

Ни конверт, ни объяснение Ольги не произвели никакого впечатления на Лену. Она продолжала неподвижно сидеть, как сжатая пружина, и в глазах ее можно было заметить недоверие.

– Вы действительно ничего не знаете? – спросила она.

От этого вопроса у Ольги екнуло сердце. Она схватилась за подлокотники кресла и подалась вперед.

– Что?! Что я не знаю?!

Она думала, что с Сергеем случилось что-то страшное.

– Дима в милиции, – ответила Лена, и по тому, как болезненно искривились ее губы, можно было понять, каких усилий стоили ей эти слова. – В следственном изоляторе.

Ольга не сразу восприняла смысл этих слов. Она поняла главное – с Сергеем ничего не случилось, и на фоне этого проблемы Димы показались ей мелкими и несущественными. Может быть, Лена ожидала каких-нибудь эмоций, вопросов, и молчание Ольги вдруг очертило ее одиночество и глубину горя. Ее подбородок задрожал, и она навзрыд заплакала. Тут Ольга вернулась в реальность, вскочила с кресла, склонилась над Леной и взяла ее за руку.

– Но почему? – воскликнула она. – Я же видела его два дня назад, и все было в порядке!

– Кто мог знать, что он опять столкнется с Баргишем!

– С кем? – переспросила Ольга, потому как впервые слышала это имя.

– Сергей тебе не рассказывал о нем? – Лена встала, взяла с журнального столика салфетку, вытерла ею слезы и высморкалась. – Это дрянная история. В общем, Сергей с Димкой участвовали в зачистке какого-то кишлака и, сами того не замечая, выдавили на гору банду. А там, на склонах, уже были подготовлены огневые позиции. И вот эта банда начала сверху обстреливать наших ребят. Там половина роты полегла…

Лена открыла дверцу шкафа, вынула оттуда начатую бутылку мартини.

– Давай выпьем? – предложила она. – Я не могу, у меня просто сердце разрывается…

Подавив новый прилив слез, Лена продолжила:

– Наши ребята запросили помощь, но артиллерийский корректировщик передал ошибочные координаты. И гаубицы дали залп не по горе, а по кишлаку. Несколько домов взлетели на воздух. В том числе и тот, в котором жили родственники Баргиша, местного авторитета. Он здесь, в Москве, целую сеть игорных клубов держит… Ну вот, Димка уволился, приехал домой, и тут началось. Посыпались звонки с угрозами. Какие-то люди обещали всю нашу семью вырезать в отместку. Димка меня с детьми в деревню отправил, а сам начал искать выходы на этого Баргиша. Он страшно рисковал! Но все-таки встретился с ним. Они очень долго, очень трудно разговаривали, и Дима все-таки убедил его, что ни он, ни его товарищи не виноваты в гибели родственников Баргиша. И проблема вроде как была снята.

Она выпила полный бокал и, терзая его в пальцах, опустила глаза. Ольге показалось, что Лена мучительно подыскивает слова, какими можно было бы пересказать самое главное.

– И вдруг… Оля, я ничего не хочу сказать, я не знаю, что произошло с Сергеем. Но Дима почему-то решил, что в него стреляли по приказу Баргиша. Вчера вечером Дима поехал с ним на разборки. И не один, а целую толпу ребят с собой взял… И вот кто-то пустил слух, что бывшие спецназовцы идут громить вещевой рынок. К ним немедленно примкнула целая банда скинхедов. И там ужас что началось! Арматурными прутами убили несколько человек. Диму арестовали в числе первых и предъявили обвинение в организации массовых беспорядков. За это могут дать десять лет…

Лена снова заплакала. Ольга окаменела. «Что ж я натворила! – подумала она, медленно осознавая масштабность и драматизм событий, косвенной причиной которых стала ее ложь. – Если бы я рассказала, что стрелял Глеб, Дима не пошел бы на разборки с этим Баргишом и ничего бы не случилось…»

Она чувствовала себя так, словно опять была на допросе у следователя. Лена, несчастная Лена даже не догадывается, что Ольга вся соткана из лжи, что Ольга вовсе не переживает с ней за судьбу Димы, а думает о том, как еще глубже, еще надежнее упрятать свою тайну. Она изо всех сил старается показать, что шокирована известием. Она пытается сказать какие-то ободряющие слова. Она прикладывает все силы к тому, чтобы ее лицемерие осталось незамеченным.

– Я буду звонить, – сказала Ольга и положила конверт с деньгами на стол. – Держи меня в курсе дела.

Лена на пороге квартиры порывисто прильнула к Ольге, обняла ее и снова расплакалась.

– Что теперь будет? – прошептала она, глотая слезы. – Проклятая, проклятая война! Нет ей конца…

* * *

Ольга проходит в отделение ровно в пять, когда к больным только-только стали пропускать посетителей. Придерживая рукой полы белого халата, едва ли не бегом мчится по длинному коридору. Перед дверью палаты замирает на мгновение и на цыпочках входит.

Сергей будто чувствовал ее приближение. Он не спит, смотрит на дверь, и, как только она входит, его глаза наполняются счастьем.

– Олюшка, – шепчет он.

Она кидается к нему, роняет розы на одеяло, падает на колени и прижимается к его горячим и сухим губам. Он гладит ее волосы, вытирает ее слезы.

– Как ты себя чувствуешь, Сереженька, милый?

– Хорошо…

– Какой ты худой… как скелет…

– Ты не плачь… Уже вся подушка мокрая…

– Я тебе принесла куриный бульон, немножко колбаски и креветок.

– А пива? К креветкам полагается пиво.

Он шутит, он пытается утешить Ольгу. Она, не в силах сдержать слезы, целует его лицо.

– Я люблю тебя, Сереженька, милый. Я очень тебя люблю…

– И я тебя люблю…

Она приподнимает голову, чтобы рассмотреть его получше, впитать в себя любимые черты, и тут краем глаза замечает на тумбочке букет гвоздик. Цветы свежие, они появились здесь недавно. Сергей тоже поворачивает голову, смотрит на гвоздики.

– Твои проделки? – спрашивает он, убежденный, что гвоздики принесла Ольга. – Я после обеда задремал, а когда проснулся – увидел цветы. Переживал, что ты меня не разбудила.

«Как она смогла пройти в палату днем? – думает Ольга, вынимая из пакета продукты. – Доиграется Катя. Кровавыми слезами будет плакать…»

Она не знает, куда поставить розы. В ту же банку?

– Надо воды долить, – говорит Ольга и выносит банку с гвоздиками в умывальник. Выхватывает букет, ломает тонкие стебли, разрывает душистые бутоны и кидает в мусорную корзину.

«Кровавыми слезами будешь ты у меня плакать!»

* * *

Она едва донесла от электрички до дома тяжелую сумку с продуктами. Кинула ее на терраске так, что даже стекла зазвенели, и рухнула в кресло.

– Я устала, – сказала она. – Я устала, устала…

Сорвала заколку, запутавшуюся в волосах, и швырнула ее за печь. Под резиновыми сапожками расползалась грязная лужица. На куртке дрожали дождевые капли.

Глеб появился рядом с ней беззвучно, как тень. Осунувшийся, в темно-синей телогрейке, он сам был на себя не похож.

– Привет, – тихо сказал он.

– Занеси сумку в комнату и выложи продукты, – попросила Ольга. Она сидела, откинувшись на продавленную спинку кресла и запрокинув голову, безучастная, обессиленная, смирившаяся, словно приговоренный к смерти на электрическом стуле.

Сгорбившись, Глеб медленно выкладывал на стол консервные банки, батоны, пачки с чаем и сахаром, пакеты с крупами.

– Так много всего, – пробормотал он. – Я еще те запасы не съел… Хорошо, что печенье привезла. Я люблю печенье с чаем, вприкуску. Бабка в детстве научила. Вымачиваешь, пока не раскиснет, и на язык…

Ольга смотрела на его ссутуленную спину, на порванные спортивные брюки, оставшиеся от строительной бригады, и силилась поверить, что это Глеб, некогда лощеный, холеный и самоуверенный человек, который выбирал для нее подвенечное платье в самом дорогом бутике Москвы.

– Как тебе здесь? – спросила она.

– Ничего, – ответил Глеб, заглядывая в опустевшую сумку. – Много читаю. Даже зарядку делаю. От пола отжимаюсь и приседаю… А вот вечером тоска заедает. Хожу по темным комнатам, как привидение. И мысли дурные в голову лезут.

– Спать тепло?

– Я тремя одеялами накрываюсь. А последние две ночи не раздевался. Заморозки начались.

Ольга едва совладала с волной жалости, тряхнула головой, резко встала с кресла. Глеб помрачнел.

– Ты уже уходишь? Побудь еще немножко. У меня жареная картошка есть. Хочешь, подогрею?

Ольга не смогла ответить, лишь молча покачала головой и быстро вышла на террасу. Глеб не стал провожать ее к калитке – еще не слишком стемнело, и его мог заметить сторож.

* * *

Ксюша уже спала, когда в дверь позвонили. Ольга глянула в «глазок» и обомлела. К ней пожаловала следователь. «Все ей неймется! – с ненавистью подумала Ольга. – Ходит, вынюхивает, спит и видит меня за решеткой!»

Злость придала ей смелости, она резко и широко распахнула дверь, встала в проходе, подбоченившись.

– Добрый вечер, моя дорогая! – мило улыбнулась следователь, сняла с головы какой-то легкомысленный берет и стряхнула с него дождевые капли. – Вы еще не спите?

– Представьте себе, нет! – вызывающе ответила Ольга. – Но вот мою дочь вы наверняка разбудили.

– Прошу прощения… Я могу зайти?

– А зачем?

Следователь вздохнула, переступила с ноги на ногу.

– Затем, чтобы вам не стало хуже.

В ее голосе не было угрозы, а скорее усталость и досада, как если бы она долго и упорно убеждала в простой житейской истине неразумное дитя.

Ольга не ответила ни «да», ни «нет», повернулась и пошла в комнату, громко объявляя:

– Мама! К нам следователь пожаловала! Готовь чай с ватрушками!

Следователь разулась в прихожей, сняла мокрое пальто, поставила в углу зонтик. Разглядывая картины на стенах и макраме под карнизом, она прошлась по комнате, села на диван и долго смотрела на Ольгу пытливым взглядом. Ольга, нахмурившись, стояла в дверях и демонстративно смотрела в сторону.

– Сядьте, моя девочка, – попросила следователь. – Сядьте рядом.

В комнату испуганно заглянула мама, вымученно улыбнулась, кивнула и ляпнула:

– Добрый день… Ой, простите, уже вечер… А чаю хотите?

– Ничего не надо, – ответила следователь. – Я ненадолго.

Ольга размеренным шагом пересекла комнату и села в кресло – бочком к следователю. Женщина открыла потертый, старый мужской портфель, вынула из него лист бумаги и положила на столик перед Ольгой.

– Это фоторобот предполагаемого преступника, – сказала она. – Составлен по показаниям двух свидетелей.

Ольга, не поворачивая головы, скосила глаза, посмотрела на штриховой рисунок мужской головы. Сходство с Глебом было очень относительное, и все же Ольга поняла, что если эти свидетели увидят Глеба в натуре, то без колебаний подтвердят, что стрелял именно он.

– Я показала этот рисунок в офисе, где работает Глеб Матвеев, и все сотрудники отметили сходство с Глебом. Затем мне дали его заявление на отпуск, отправленное по факсу. Мои оперуполномоченные выяснили, что заявление было отправлено из сто пятьдесят третьего почтового отделения города Москвы. Сотрудники почты дали словесный портрет человека, отправившего факс. Наверное, вы догадались, что они описали вашу внешность. Также оперативные работники опросили ваших соседей, и они показали, что из вашей квартиры на протяжении нескольких дней после ранения Рябцева доносился мужской голос.

Стиснув зубы, Ольга продолжала сидеть в прежней позе, ничем не выдавая своих чувств.

– Молчишь? – вздохнула следователь, неожиданно перейдя на «ты». – Ты же видишь – я пришла к тебе как взрослая и опытная женщина к запутавшейся, залгавшейся девушке. Я пришла к тебе, чтобы помочь.

– Спасибо, – процедила Ольга. – Я не нуждаюсь в помощи.

– Не могу понять, почему ты упрямишься? Матвеев стрелял в твоего друга, он его тяжело ранил. Не исключено, что Рябцев останется на всю жизнь инвалидом. Почему ты скрываешь от правосудия преступника? Какая тебе от этого выгода? Объясни мне, пожалуйста, может, я чего-то не понимаю?

– Да, не понимаете.

Следователь развела руками, встала с дивана.

– Я даю тебе еще один день, – сказала она сухо. – У тебя еще есть шанс проходить по этому делу не как соучастник, а как свидетель.

Она вышла из комнаты, едва не столкнувшись с мамой, которая несла чай.

– О чем спрашивала? – шепотом спросила мама, когда следователь вышла из квартиры.

Ольга стояла у темного окна, прикрывшись тюлем.

– Мама, съезди к Глебу и попроси его…

– О чем, доча?

– Пусть придет в милицию с повинной. Иначе Ксюша останется сиротой.

Глава 13

Сергею разрешили вставать. Придерживаясь за спинку кровати, он подходит к окну, опирается на подоконник и смотрит на улицу, где порывы ветра срывают с деревьев желтые листья. Ольга стоит рядом, пытается поддержать Сергея под локоть, но он сердится.

– Что ты меня, как калеку, опекаешь?

Она замечает, что у Сергея подавленное настроение, он молчалив и хмур, но боится спросить о причине. Она ждет с тревогой и страхом.

– Тебе очень больно? – все же спрашивает она, чтобы хотя бы начать разговор.

– Не столько больно, – нехотя отвечает Сергей, – сколько…

– Ну что? Что? Не молчи! Я же вижу, что тебе плохо!

Сергей не сразу признается:

– Мне все не дает покоя человек, который в меня стрелял.

Опять эта проклятая тема! Опять будет продолжаться ложь. Но Ольге уже легко лгать. Она уже профессионалка, она уже наизусть знает, что говорить, каким тоном говорить и как при этом делать честное лицо.

– Приходил человек из милиции, – говорит Сергей. – Спрашивал, видел ли я того, кто в меня стрелял, и есть ли у меня враги, и кого я подозреваю. А кого я подозреваю? – сам себя спрашивает Сергей, но не отвечает и даже плечами не пожимает, только лицо его становится еще более хмурым и на лбу появляются глубокие морщины.

– Так кого же? – едва слышно спрашивает Ольга, а у самой руки холодеют от предчувствия, что надвигается катастрофа.

Сергей поворачивается к Ольге и внимательно смотрит ей в глаза. Ей кажется, что ее лицо начинает таять, словно мороженое у костра, что вся ложь, скопившаяся в ее глазах и губах, теряет опору и валится пудовой гирей, оттягивая кожу. Она прикусывает губу, чтобы не упасть в обморок.

– А ты видела его? – спрашивает Сергей.

– Кого? – шепчет она.

– Кто в меня стрелял.

Она кивает и опускает голову. «Сейчас я во всем признаюсь, – думает она. – Сейчас я наберусь смелости, сделаю глубокий вздох и все расскажу. Расскажу, как спрятала Глеба у себя, как таскала ему сосиски, как спала с ним…»

Она уже не сомневается, что Сергей услышал ее мысли, что прочитал на ее лице правду, что сейчас со всего замаха влепит ей пощечину… Но нет. Он берет ее за плечи и притягивает к себе.

– Не волнуйся, – утешает он. – Постарайся сосредоточиться и описать его как можно точнее. Какой у него был рост?

– Как у тебя, – шепчет Ольга и с опозданием понимает, что уже солгала – Глеб на полголовы ниже Сергея. А ложь – как шлюзы. Только раз поднял заслонку, и хлынет неудержимый бурный поток, и будешь уже лгать дальше все изощреннее и увереннее.

– Как он выглядел?

– Худощавый, – отвечает Ольга.

Сергей начинает волноваться. Ольга замечает, как напрягаются на его скулах желваки.

– Ты лицо его разглядела?

– Да… Он был небритый. Нос крупный…

– А еще? Еще что заметила?

– Ну, вроде как шрам на лице.

Сергей резко поворачивается к окну и ударяет кулаком по подоконнику.

– Так я и думал, – сквозь зубы произносит он. – Это Баргиш.

* * *

До последнего момента Ольга надеялась, что эта участь ее минует. Как досадно, как глупо, как смешно! Взрослая, а попалась на мякине, как пацанка! Недоглядела, понадеялась на авось, и вот…

– Вы беременны, – сказала врач, садясь за стол и что-то записывая в учетном журнале. – Что будем делать? Сохранять?

– Аборт, – ответила Ольга, одеваясь.

Врач вздохнула, покачала седой головой, выкрашенной местами фиолетовыми чернилами.

– В стране демографический кризис, к середине века население страны уменьшится вдвое, а вы так легкомысленно заявляете: аборт!

– Если вас беспокоит кризис, то вы и рожайте, – спокойно ответила Ольга.

– Между прочим, – холодно заметила врач, – ничего грубого или оскорбительного я вам не сказала.

Ольга вышла из кабинета, заталкивая в сумочку направления на анализы и в больницу. «Что-то я в самом деле злая и вспыльчивая стала, – подумала она. – Жизнь поломала?»

Теперь ее мысли были заняты тем, как быстрее разобраться с новой проблемой. Анализы она сдаст утром, до работы. Но вот в больнице придется провести как минимум полдня, там выписывают после обеда. Значит, придется отпрашиваться с работы.

Она не думала о том, что ее отношения с Глебом привели в конце концов к зачатку новой жизни, что носит под сердцем будущего ребенка, о котором Глеб так мечтал, рисуя в своем воображении большую-пребольшую детскую комнату, заваленную пестрыми игрушками. Она не испытывала никаких чувств в связи с тем, что собиралась сделать, ибо воспринимала беременность вовсе не как зарождение ребенка, а как болезнь, вроде венерической, о которой не следует распространяться и надо как можно быстрее от нее избавиться.

* * *

Ольга не сразу поняла, кто с ней говорит. Речь позвонившего ей мужчины была путаной и многословной. Слово «милиция» резануло ей слух, и Ольга решила, что звонит кто-то из оперативных работников.

– Что вы от меня хотите? – спросила она, подготовившись к обороне.

– Так я думаю, что надо проверить, не унес ли он чего? Было б хорошо, если б ты подъехала прямо сейчас, а то у меня сердце не на месте. Я ж его шуганул, а он сразу за сарайчик и пропал…

Наконец до Ольги дошло, что она разговаривает с дачным сторожем.

– Что ж вы меня так пугаете, дядь Коля! – с облегчением вздохнула Ольга. – Я уже подумала, случилось невесть что.

– А этого разве мало? Вот же наглец какой! Средь бела дня по чужому участку шлындать! Я ему, значит, кричу: «Стой!», а он за сарайчик и пропал. Я теперь не успокоюсь, пока не узнаю, украл он чего или нет…

– Хорошо, дядь Коля, я приеду.

– Приезжай, дева, а я тут постерегу, чтобы не вынесли из дома чего.

«Не было печали, – подумала Ольга. – И сколько это еще будет продолжаться? Каждый день – новые проблемы. Ах, Глеб, Глеб! Я ж ему сказала, чтобы не вздумал при свете выходить из дома!»

Вместо того чтобы мыть компьютерный салон, она поехала на дачу. Когда сошла с электрички, уже начало смеркаться. Сырой осенний лес был неподвижен и безмолвен. Лишь раз с ветки взлетел ворон и, громко хлопая крыльями, взмыл в небо. Ольга шла по раскисшей тропе, чувствуя зябкость в теле. Пока ехала в электричке, задремала и проснулась уже перед самой станцией. Вышла на платформу и ощутила, как влажный холод пробирается под курточку, просачивается сквозь свитер и обволакивает тело, покрывая его мурашками. Лесная тропа раскисла от нескончаемых дождей, и остро пахло прелой листвой и склизкими грибками, покрывшими кору трухлявых деревьев.

Сторож встретил Ольгу у продуктового ларька, заколоченного досками по случаю окончания дачного сезона. Он схватил ее за рукав, оглянулся по сторонам и заговорщицки зашептал:

– Вот что, дева… Он там!

– Кто?

– Конь в пальто! – сердито передразнил сторож, сетуя на непонятливость девушки. – Мужик какой-то в твой дом забрался! Я его только что в окне заметил.

Ольга от досады даже глаза прикрыла. Она была готова побить Глеба, который вел себя как неразумное дитя. Сказала же она ему русским языком: по кооперативу ходит сторож! Так нет! Сначала Глеб из дома вышел, а теперь вот в окне засветился. Конспиратор хренов! Одна головная боль с ним!

– Может, вам показалось, дядь Коля? – насмешливо спросила Ольга. – Кто днем на рожон полезет?

– Дыть! – сдавленно произнес сторож и даже замахнулся на Ольгу. – Не принимай меня за дурака! Я еще из ума не выжил, и зрение у меня приличное. Вот как тебя его видел. Бугаистый такой мужичок. Был бы хилее, так я, может быть, в одиночку бы его скрутил. Значит, так! Стой тут, а я за милицией сбегаю. Патрульная машина недавно на Калинку проехала. Сейчас я их перехвачу.

– Нет, дядь Коля, не надо милицию! – испуганно сказала Ольга. – Зачем шум поднимать? А вдруг вы все-таки ошиблись!

– Ой, молчи, дева! – замахал руками сторож и быстро скрылся за деревьями.

Убедившись, что сторожа уже не видно, Ольга со всех ног кинулась к своему участку. Заржавевший замок на калитке никак не хотел открываться, ключ не проворачивался, и Ольга, оставив бесплодные попытки, полезла через рабицу. Концы проволоки порвали ей куртку и в кровь разодрали руку, но Ольга, не замечая этого, подбежала к терраске и принялась колотить в стекло.

– Глеб! Глеб, это я! Собирайся быстрее!

Дверь приоткрылась, из-за нее высунулось подпухшее, поросшее клочковатой щетиной лицо Глеба.

– Что случилось, Олюшка?

– Сюда идет милиция! – Она распахнула дверь и влетела в терраску. – Надевай сапоги, телогрейку! Быстрее, Глеб, быстрее! Я ж тебя предупреждала, чтобы ты сидел как мышь!

– Да я и сидел как мышь, – начал было оправдываться Глеб и, опустившись на скамейку, принялся натягивать сапоги.

Ольга схватила его за руку и подтолкнула к двери. Телогрейку Глеб надевал уже на ходу.

– Беги в лес, – сказала она ему, выпроваживая с участка. – Там есть овраг. Сядь там и замри, пока я не приду. Понял?

– Понял, понял…

Покусывая губы, Ольга смотрела Глебу вслед, как он тяжело бежит по раскисшей пашне, и его сапоги чавкают, и к ним пристают комки глины и слипшиеся пучки соломы.

Едва она вернулась в дом, как к калитке подкатил забрызганный грязью милицейский «УАЗ». Хлопнули дверцы. По ту сторону рабицы, поправляя на плечах автоматные ремни, встали два рослых милиционера.

– Вы хозяйка? – спросил один из них. – Что у вас тут стряслось?

Ольга уже хотела извиниться за ложную тревогу, как из машины, кряхтя и что-то бормоча, выбрался сторож.

– Все-таки пошла сама! – рассерчал он, увидев Ольгу. – Эх, голова бедовая! А что, если б он тебя ножом пырнул? Или, не приведи господь, топором?

Милиционеры открыли замок и вошли во двор.

– Не было здесь никого, – сказала Ольга, стараясь побыстрее загасить этот ненужный и опасный переполох, поднятый слишком добросовестным сторожем.

– Нету, потому что он уже удрал! – кому-то погрозил кулаком сторож. – Я что ж, слепой, по-вашему? Вот в этом окне он стоял. Здоровый такой, упитанный…

Милиционеры, позвякивая ременными карабинами, вальяжно прошлись по двору, лениво поглядывая по сторонам.

– Окна целы? – спросил один. – Двери не выломаны?

– Все цело, – ответила Ольга, мысленно молясь, чтобы Глеб успел добежать до оврага и спрятался там получше. Вдруг милиционеры надумают лес прочесывать?

– Пойдем посмотрим, – сказал другой таким тоном, словно предлагал товарищу посмотреть скучный фильм.

Не церемонясь, они поднялись по ступенькам в терраску, оставляя на камышовой циновке следы сапог, оттуда зашли в прихожую.

– А здесь тепло, – сказал милиционер, который шел первым, и оглянулся на Ольгу, следовавшую за ними. – Замечаете?

– Вроде не очень-то и тепло, – пожала плечами Ольга.

– Точно, прогрето! – подтвердил сторож. – Я своим отмороженным носом тепло сразу чую. Грелся он тут, ворюга!

Милиционеры прошли в комнату, пощупали печь.

– Печь холодная, – констатировали они.

Сторож юркнул под рукой Ольги, опередил ее и подбежал к стоящему в углу столу.

– А гляньте-ка! – радостно сообщил он, поглаживая ладонью никелированный бочок электрочайника. – Теплый! И плитка теплая! Он тут, злыдень, чаи гонял!

Милиционеры посмотрели на Ольгу, ожидая от нее какой-нибудь реакции. Ольга колебалась. Первым ее желанием было сказать, что это она только что включила чайник в розетку, но тотчас испугалась, что этот обман милиционеры быстро и легко развеют каким-нибудь противоречащим фактом.

– Значит, кто-то здесь был, – признала она.

– Вот, дева! – удовлетворенно произнес сторож и вскинул кривой и отполированный указательный палец. – А ты спорила со мной. У меня глаз – алмаз! Я воришек за версту чую.

– Посмотрите, все ли вещи на месте. – предложил милиционер.

– Все, – подавленно ответила Ольга. – Я уже проверяла.

– И замки целы?

– Целы.

– А вот это странно…

Милиционеры сели в кресла. Они не торопились уходить. Ольга нашла на втором этаже бутылку крымского портвейна. Милиционеры налили себе и сторожу, выпили.

– Это хорошо, что у вас ничего не унесли, – сказали они и снова выпили.

Когда в бутылке ничего не осталось, они ушли. Насилу Ольга выпроводила сторожа. Тот, тугой от переполнившей его гордости, заверял Ольгу, что теперь будет постоянно держать ее дом в поле своего зрения и обходить ее участок едва ли не каждый час.

Оставшись одна, Ольга взялась было отмывать от грязи полы, но очень скоро закинула в угол тряпку и, едва не опрокинув ведро с водой, выбежала на терраску. Накинула куртку, повязала голову старым, изъеденным молью платком и побежала через поле в лес. Когда спустилась на дно оврага, ей показалось, что она нырнула в цистерну со смолой. Густой, плотный мрак окружал ее со всех сторон. Шумел ветер в верхушках берез. Сыпался сверху мелкий колючий дождик.

Ольга несколько раз тихо позвала Глеба. Он выплыл из темноты тихо и неожиданно, крепко схватил ее за плечи и кольнул ее лицо щетиной.

– Ну? Ушли? – зашептал он.

Его борода пахла чем-то кислым, и Ольга отвернула лицо.

– Ушли. Но тебе туда возвращаться нельзя. Сторож теперь будет следить за домом, как за блудной женой.

– Что ж делать? Куда мне теперь?

Ольга молчала. Это была ее проблема. Только ее и ничья больше.

– Может, в чужую дачу забраться? – предложил Глеб. – Хозяева вряд ли до субботы приедут. А там будет видно.

– Не хватало, чтобы тебе еще ограбление со взломом приписали! – зло ответила Ольга.

– А куда ж тогда? В Москву возвращаться как-то неохота…

Ольга вспомнила, что где-то на чердаке ее дома уже много лет пылятся палатка, спальник и прочее туристское снаряжение, с которым она в школьные годы ходила с одноклассниками в походы.

– Вот что, – сказала она. – Поживешь пока здесь, в палатке. А потом что-нибудь придумаем.

– В палатке? – безрадостно переспросил Глеб, немного помолчал и добавил: – Не думал, что я уже до такого докатился.

Ольга вернулась домой, забралась на чердак и снесла вниз несколько тяжелых, затхло пахнущих мешков. Вывалила их содержимое на пол. Ткань палатки хоть и покрылась во многих местах плесенью, но была цела, без дырок. Ватный спальник вообще был как новый, даже хлопчатый вкладыш в нем сохранился. Здесь же и пенопленовый коврик, на котором можно спать хоть на льду, и вполне исправный примус «Шмель», и пластиковая канистра с бензином, и несколько алюминиевых тарелок и ложек.

«Ничего, – подумала Ольга, упаковывая снаряжение. – Перекантуется недельку, а там, дай бог, найдем какой-нибудь выход».

Еще не меньше часа Ольга помогала Глебу ставить палатку и учила его разжигать примус. В двенадцатом часу они распрощались, и Ольга побежала к платформе, чтобы успеть на последнюю электричку. Поднимаясь по склону оврага, она остановилась отдышаться и оглянулась. Внизу, в сыром тумане, с горящим примусом в руках, стоял Глеб и смотрел ей вслед. Бесконечно одиноким и несчастным показался он Ольге, и, чтобы не разрыдаться от жалости, она изо всех сил побежала наверх.

Глава 14

Ольга сидела в притихшей очереди женщин – молодых и зрелых, безразличных и взволнованных – и делала вид, что читает книгу. Она прислушивалась к редкому и тихому перешептыванию, надеясь услышать что-нибудь полезное о той процедуре, которая ей предстояла. Напротив нее, на стене, маячили красочные плакаты, но Ольга старалась не смотреть на них, потому что плакаты взывали к совести и морали, они упрекали, грозили, стыдили и называли процедуру не иначе, как убийством. Она поглядывала на часы, переживала, что время идет, а врачи медлят, все не начинают определять женщин в палаты и назначать им очередность.

Наконец начались подвижки, и очередь пришла в движение. Ольга вошла в кабинет, положила на стол перед врачом направление и результаты анализов, опустилась на стул рядом и вдруг… Ей показалось, что у нее остановилось сердце. Напротив врача, в белом халате, накрахмаленной шапочке, перебирала книжки с выписным эпикризом Катя!

Ольга замерла, боясь пошевелиться. Врачу это не понравилось, потому как Ольга не ответила на какой-то вопрос.

– Женщина, что вы застыли, как соляной столб? – проворчала она. – Первый раз, что ли?

Хлипкая надежда, что Катя не поднимет голову и не увидит ее, оборвалась и словно порвала своей тяжестью все Ольгины нервы. Катя потянулась за паспортом и тотчас вскинула голову, посмотрела на Ольгу с нескрываемым удивлением, а затем ее лицо озарила сладкая улыбка.

– Обаньки! – произнесла она, безусловно получая колоссальное удовольствие. – Здравствуй, подруга! Облегчиться пришла?

Ольга стиснула зубы, чтобы не наговорить гадостей. Врач, продолжая что-то писать на направлении, обронила:

– Подруга?

– Лучшая! – ответила Катя, не сводя глаз с Ольги. Из этих глаз буквально вылетали брызги радости. – Разумеется, этот печальный шаг ты согласовала с Сергеем? Интересно бы только узнать… скажи только мне, по секрету, как подруге – ты забеременела от него, когда он лежал без сознания в реанимации? Или раньше, когда воевал в Чечне?

Врач хмыкнула, поставила подпись, подышала на печать и прижала ее к углу бланка.

– В седьмой кабинет, по коридору налево, – сказала она, придвигая Ольге направление. Ольга взяла листок, медленно встала со стула.

– Вообще-то, – произнесла она, глядя прямо в залитые патокой и ненавистью глаза Кати, – мне к зубному надо было. Я просто кабинет перепутала.

– Ага, – кивнула Катя. – Мы так сразу и поняли, что тебе надо было к зубному.

Ольга порвала направление, швырнула в лицо Кате и вышла из кабинета.

* * *

«Не успеет, – думает Ольга. – За локти будет кусать себя от злобы. Я прищемлю ее сорочий хвост!»

Она стоит на краю тротуара и машет проходящим машинам. Вперемешку с дождем идет мокрый снег. Тяжелый «КамАЗ» наезжает на лужу, и Ольга едва успевает отскочить. Проклятая погода! Из-за нее в городе будут пробки. А дорога каждая секунда.

– Куда вам, девушка? – спрашивает таксист, притормаживая рядом.

– В четырнадцатую больницу!

– Садитесь.

Они едут в колонне, которая движется медленно и лениво, как сытый удав. Ветровое стекло атакуют тяжелые снежинки. Щетки не справляются с их потоком. Водитель, чувствуя, как пассажир нервничает, что-то бормочет, лихо выруливает на встречную полосу и тотчас сворачивает во дворы. Он едет мимо детских площадок, пожухлых клумб и спортивных городков, срезая большой угол, и вскоре подруливает к воротам больницы.

– Приехали, – говорит он, видя, что Ольга не торопится выйти из машины.

– А разве внутрь нельзя?

– Нельзя.

– Но мне надо забрать больного!

– А я что могу поделать? – равнодушно отвечает водитель. – Если не ошибаюсь, то вам надо получить разрешение от главврача на въезд машины.

– Глупость какая! – бормочет Ольга. – Буду я еще бегать по главврачам. Мне срочно надо!

– Я рад помочь! – искренне говорит таксист. – Но меня охрана не пропустит.

– Что значит не пропустит! – заводится Ольга. – А если бы вы привезли умирающего человека, которому срочно нужна помощь? Если вдруг мне станет плохо и я потеряю сознание?

– Если бы да кабы, – разводит руками водитель.

– Я вам хорошо заплачу! – с мольбой произносит Ольга и хватает водителя за руку.

– Девушка!

Но Ольга уже достает из сумочки кроваво-красную губную помаду, разукрашивает себе лицо и перелезает на заднее сиденье.

– Скажите, что я попала в автокатастрофу!

– Девушка, вы же меня на преступление толкаете!

– Да езжайте же!

Водитель вздыхает, но трогается с места. Подкатывает к воротам и начинает пронзительно сигналить.

– Открывай! – кричит он из окна охраннику. – Человек умирает!

Охранник не верит и подходит к машине, заглядывает в салон через стекло. Лицо его перекашивает гримаса.

– Во блин, как ее… – бормочет он и бежит открывать ворота.

– К четвертому корпусу, – не поднимаясь с сиденья, говорит Ольга.

Водитель подъезжает к хирургическому корпусу. Ольга выскакивает из машины, на ходу вытирая лицо салфеткой. В вестибюле полно людей, посетителей только начали впускать к больным. Пахнет цветами и лекарствами. Шелестят пакеты с продуктами. У лифта выстраивается очередь, и Ольга идет по лестнице. По пути сворачивает в какой-то сумрачный коридор, на цыпочках проходит вдоль дверей и заглядывает в кабинет, на котором написано: «Ординаторская». Там никого. Рабочий стол завален бумагами, поверх которых лежат очки. Из книжного шкафа торчат рваные корешки всяких умных книг. На вешалке – несколько белых халатов и шапочек. Ольга торопливо надевает первый попавшийся халат, нахлобучивает на голову шапочку, хватает еще один и заталкивает его в пакет. И бегом на лестницу.

Перед дверями отделения она смотрит на свое отражение в стекле. Похожа на студентку медицинского института. Лицо только немного растерянно, и на краю скулы остался след губной помады. Ольга оттирает его рукавом халата и решительно устремляется в коридор. Дежурная медсестра лишь на мгновение отрывается от чтения, смотрит на Ольгу, пытается вспомнить, кто это такая, но Ольга уже заходит в палату к Сергею.

Он ест шоколад, сидя на подоконнике. Ольгу узнает не сразу, потом спрыгивает, кидается к ней.

– А разве теперь нужен белый халат? – спрашивает он, целуя Ольгу. Она волнуется и так часто дышит, что не может ответить и молча вытряхивает из пакета на койку халат.

– Надевай…

– Зачем, Оля? – улыбаясь, спрашивает он.

– Не спрашивай… Делай, что я говорю…

Он берет халат, распрямляет его, придирчиво осматривает. Сергей не понимает, что надо делать все очень быстро.

– Да быстрее же! – говорит Ольга и начинает ему помогать.

Его лицо становится серьезным.

– Что-нибудь случилось, Оля? – спрашивает он.

– Ты будешь жить и лечиться у меня. Так надо. Так будет лучше нам двоим.

Он не возражает, но все еще воспринимает происходящее как забавную игру.

– Твою комнату мы превратим в больничную палату, – говорит он, застегивая пуговицы на халате. – Ты будешь врачом, Ксюша – медсестрой, а твоя мама – главврачом. По утрам будет обход, я буду жаловаться, что при твоем появлении у меня учащается пульс и возникает непреодолимое желание тебя обнять, а главврач будет хмурить брови…

– Сергей, у нас нет времени!

Она надевает ему шапочку и выводит в коридор. Взяв за руку, быстро направляется к выходу. Дежурная на этот раз вскакивает со своего места.

– Эй, а вы кто? – спрашивает она и, не получив ответа, кричит: – А ну-ка стойте! Стойте, вам говорят!

Ольга уже толкает дверь и пропускает вперед себя Сергея. Медсестра, опрокидывая стул, выбегает из-за стойки.

– Быстрее, миленький! – умоляет Ольга Сергея. Он морщится и тяжело опирается о лестничные перила. Ольга поддерживает его, насколько у нее хватает сил. Ей кажется, что за ними мчится весь персонал больницы во главе с Катей. В холле по-прежнему много посетителей, и на двух молодых людей в белых халатах никто не обращает внимания.

– Ну, ты авантюристка! – восклицает Сергей, когда они уже сошли по ступеням к такси. – Дай хоть отдышаться!

– Дома отдышишься, миленький, – шепчет Ольга, озираясь на двери хирургического корпуса. – Дома. Я закрою дверь на все замки, занавешу окна, уложу тебя в постель и буду за тобой ухаживать… И никому-никому тебя не отдам. Никому-никому…

Таксист заводит машину и, поторапливая, машет Ольге рукой.

* * *

– Странно, – говорит Сергей, опуская трубку. – У Димы все время выключен мобильный телефон. А номер домашнего я не помню.

Ольга не знает, как рассказать Сергею о том, что случилось с Димой Новиковым. Рассказать надо обязательно, но, может быть, не сейчас, когда Сергей еще слаб и волнение опасно для него. Может быть, через неделю. Или хотя бы дней через пять. Но Сергей так или иначе будет думать о друге, он попытается разыскать его через своих товарищей и обязательно узнает правду. Надо оградить его от всякой тревожной информации. Пусть он отдыхает, пусть думает только об Ольге, о том, что приближается то счастливое будущее, когда они будут вдвоем и ничто никогда не разлучит их…

Она достает из хозяйственного шкафа кусачки, незаметно проносит их в прихожую, отодвигает тумбочку и находит над плинтусом двужильный телефонный провод. Одно движение – и цепь разомкнута. Теперь Сергей не сможет позвонить, и сюда никто не позвонит. Вот и хорошо. Квартира будет необитаемым островом, где живут только они вдвоем. И весь мир теперь существует как бы сам по себе, отдельно от них, и они не зависят от него и не нуждаются в нем…

– Постарайся уснуть, – говорит Ольга, поправляя одеяло на груди Сергея.

– Ты куда-то уходишь? – спрашивает он.

– Да, мне надо на работу.

– В фитнес-клуб?

Ольга кивает, но это неправда.

– Я буду тебе звонить, – говорит он.

– Там нет телефона, – смеется она, крутит головой, и волосы, словно непроницаемой вуалью, закрывают ее глаза, губы…

Он задерживает ее ладонь в своей.

– Мне кажется, ты что-то от меня скрываешь.

– Спи, – тихо отвечает она, прижимает палец к его губам, а после выходит в прихожую, где у двери стоит большая сумка с мясными консервами, крупами и бутылками с водой.

* * *

Сумка настолько тяжела, что Ольге приходится часто останавливаться и отдыхать. Лес, ставший прозрачным, неживым и унылым, уже приготовился к снегу. Стволы почернели от влаги, под ними прижался к земле пестрый ковер из листьев; он сырой, маслянисто-глянцевый, похожий на большую художественную палитру, на которой смешиваются, перетекают друг в друга желтые, красные и коричневые краски. Небо низкое и серое. Растрепанные хвосты тумана медленно сползают в овраги и ямы. Пронзительно-тревожно пахнет снегом.

Ольга уже в который раз оглянулась и, затаив дыхание, прислушалась. Ей все время казалось, что за ней кто-то следит. То пень, то сухую ветку она принимала за человека и вздрагивала. По склону оврага она тащила сумку волоком. Рыхлая земля пружинила под ее ногами, легко сминалась под подошвами ботинок и скатывалась вниз черными комками.

Уже издали Ольга увидела палатку и подумала, что место для нее они выбрали не самое лучшее и надо бы перенести ее чуть в сторону, под прикрытие кустов. Чтобы не напугать Глеба, Ольга негромко позвала его, а потом пропела:

– Ваша мама пришла, молока принесла…

Глеба нигде не было видно. Ольге стало тревожно, и, не доходя до палатки нескольких шагов, она опустила сумку на землю и огляделась по сторонам.

– Глеб! – еще раз позвала она.

Лес молчал. Ольга медленно приблизилась к палатке, присела у входа, сдвинула в сторону полог и заглянула внутрь. Смятый спальник, сваленные в бесформенную кучу старые дачные свитера – должно быть, Глеб использовал их в качестве подушки… Ольга почувствовала, как горлу подкатывает комок, и, борясь с измучившим ее чувством, быстро выпрямилась и обошла палатку. Примус, пристроенный в глубине прогнившего пня, был теплым. Рядом лежала кучка картофельных очистков…

Ольга чуть не вскрикнула. Кто-то крепко схватил ее сзади за плечи. Она обернулась. Глеб, сжимая ее плечи, испуганно смотрел по сторонам.

– Я чуть инфаркт не получила! – сказала Ольга.

– Тихо! – шепнул Глеб. – В лесу все очень хорошо слышно… Никто за тобой не следил?

Ей показалось, что она перестает узнавать Глеба, что это другой человек, чем-то внешне похожий на Глеба. В его спутавшихся волосах застряли сухие листья и хвойные иголки. Полные настороженного внимания глаза отсвечивали нездоровым блеском. Лицо казалось темным, грязным от щетины. Воротник свитера пообтрепался и засалился. Ольга обратила внимание, что у Глеба появилась новая привычка – он стал грызть ногти.

– Ну, как ты здесь? – спросила она, мучительно выбирая правильный тон общения. Ей очень хотелось придать разговору легкий оттенок юмора. – Вспомнил пионерское детство, как ходил в походы и разжигал костры?

Глеб не понял ее или же, скорее, не услышал. Он продолжал крутить во все стороны головой, по-звериному замирая и прислушиваясь к малейшим шорохам.

– Ты всегда обращай внимание на людей, которые едут с тобой рядом в электричке, – шептал он, покусывая грязный кончик ногтя. – А когда идешь по лесу, то вдруг останавливайся и прячься за стволом. Заставляй того, кто следит, выдать себя… Тссс…

Он приложил палец к губам и застыл, глядя на черное пятно кустов.

– Ты чего? – спросила Ольга.

– По-моему, там кто-то стоит, – одними губами произнес Глеб.

Ольга долго пялилась на кусты, но ничего не заметила.

– Тебе показалось, Глеб. У тебя обострилось воображение.

Она принялась выкладывать продукты.

– Не мерзнешь ночью?

– Когда как, – односложно ответил Глеб, продолжая оглядывать склоны оврага.

Ольга искоса наблюдала за ним. «Как он опустился! – с ужасом подумала она. – Грязный, запуганный человечишка… Кажется, он даже похудел».

– Вот, посмотри, я взяла тебе на пробу десять пакетиков быстрого приготовления, – сказала Ольга и принялась подробно объяснять, чтобы отвлечь Глеба от грустных мыслей и самой отвлечься: – Подогреешь в кружке воду и высыпешь содержимое в кипяток. Помешаешь ложкой, и через пять минут блюдо готово. Здесь и картошка с грибами, и рис с курицей…

Тут она заметила, что Глеб вовсе не слушает ее, а смотрит широко раскрытыми глазами куда-то в сторону. Ольга замолчала, обернулась.

– Ты что, Глеб?

– Тихо… – прошептал он. – Там кто-то стоит… Около березы…

– Да это куст можжевельника.

– Нет, это человек.

Глаза Глеба наполнялись суеверным страхом. Губы дрожали. Он часто дышал и судорожно сглатывал.

– Тебе мерещится, Глеб.

– Нет-нет… Сходи проверь…

Ольга кинула пакеты на землю, сходила к березе, вернулась.

– Это можжевельник, – сказала она и сжала в своих ладонях холодную руку Глеба. – Расслабься, успокойся. Кто тебя найдет в такой глуши?

– Тебе легко сказать «расслабься», – произнес Глеб. – Не уверен, что ты расслабилась бы, окажись на моем месте…

Ольга взялась приготовить обед. От Глеба трудно было добиться вразумительного ответа, какое блюдо он предпочитает, и Ольга приготовила картофельное пюре с бараниной. Они ели из одной миски. Вспомнив о сюрпризе, Ольга вынула из сумки маленькую бутылочку коньяка, разлила в пластиковые стаканчики по глотку.

– Чтобы все наконец встало на свои места, – сказала Ольга и выпила.

Она видела – Глеб не совсем понял, что она имела в виду, но уточнять не стал. Тоже выпил, поперхнулся, закашлялся.

Потом они лежали в палатке, прислушиваясь к шуму ветра в обнаженных кронах деревьев. Глеб лег на бок, поджал ноги к животу и уткнулся лицом ей в живот. Дыхание его было ровным и тихим. Наверное, он уснул, может быть, впервые за последнее время глубоко, доверившись Ольге, положившись на открывшееся в нем инстинктивное сыновнее чувство защищенности и тепла, которое может дать только женщина. И она боялась пошевелиться, стараясь продлить его счастье, которое ей ничего не стоило, но для него было всем.

Он всхлипнул, проснувшись, поменял позу, причмокнул губами и опустил руку ей на живот.

– А ты не поправилась, Олюшка? – невнятно произнес он.

– С какой хорошей жизни? – делано отшутилась Ольга, привставая и убирая руку Глеба.

Он заглядывал ей в глаза.

– А мне показалось…

– Тебе показалось, – перебила его Ольга и взглянула на часы.

– Я же чувствую, Оля! – настаивал Глеб.

Она выбралась из палатки, зябко поежилась. Дно оврага окутал туман. Темнело, и лес вокруг наполнился невыразительными рыхлыми тенями.

– Оля! – позвал Глеб.

Он стоял за ее спиной. Она чувствовала, что его зацепило, что теперь он не отвяжется.

– Ну что? – с набухающим раздражением спросила она. – Что ты от меня хочешь?

– Правду.

– Какую правду? Какую еще правду, господи! Да вся правда заключается только в том, что ты зашел в тупик, что дальше так нельзя, что ты уже на человека перестал быть похож!

Она выпалила это на одном дыхании и тотчас прикусила язык.

– А что ты предлагаешь? – тихо, надломленным голосом спросил Глеб.

– Пойти в милицию. Во всем признаться. Покаяться.

– Но меня же не простят, Оля. Меня посадят в тюрьму. Ты представляешь меня в тюрьме? Камера, уголовники, нары, параша… Я умру там на второй день.

– А здесь ты разве не умираешь? Здесь тебе лучше?

– Здесь я хотя бы вижу тебя.

– И долго ты собираешься здесь жить и смотреть на меня?

– Не знаю… – со злостью ответил он. – Если тебе надоело ходить сюда и не терпится засадить меня за решетку, то можешь настучать на меня ментам. Иди доноси, я не обижусь. Иди же! Скатертью дорога! Проваливай!

Ольга подхватила сумку и бегом устремилась по склону вверх.

* * *

«Я устала от лжи, – думала она. – Меня уже тошнит от нее. Я пропиталась ею насквозь. Во мне не осталось места для нормальных человеческих чувств…»

Она ходила по комнате от окна к двери и обратно. Сергей лежал на диване и, нажимая кнопки пульта, просматривал телевизионные программы. Кажется, уже пошел по третьему кругу. Телевизор то рекламировал таблетки от грусти, то пел «Муси-пуси», то торопливой скороговоркой обещал дождь со снегом…

– Прекрати! – не выдержала Ольга и выдернула вилку из розетки.

Сергей оставался внешне спокойным. Положил пульт на журнальный столик и взял газету. Ольга вырвала ее из его рук.

– Сергей, прошу тебя, не молчи!

– А что ты хочешь, чтобы я сказал?

– Ты хочешь меня о чем-то спросить…

– Нет, не хочу. Я жду, когда ты сама расскажешь.

Она порывисто придвинула к себе стул, села на него и, чуть подавшись вперед, сказала:

– Дима Новиков в следственном изоляторе. На него заведено уголовное дело за организацию массовых беспорядков… Но ведь ты знал об этом?

– Узнал час назад, когда соединил перекусанные провода.

– Я берегла твои нервы, Сережа!

– И впустую тратила очень дорогое время. Ему срочно нужен адвокат. Нужны ребята, которые подтвердят его алиби. И организовать все это могу только я.

Он дал ей ключи, написал доверенность и объяснил, где находится гараж. Через час Ольга подкатила к дому на Сергеевой серебристой «Нексии».

* * *

– Перестраивайся в левый ряд и за светофором сворачивай.

Сергей сидел рядом с Ольгой и показывал дорогу. Стемнело. Встречный поток машин напоминал вытекающую из жерла вулкана лаву. Ослепительные огни фар дробились в дождевых каплях, облепивших стекла, и казалось, что машина увязла в звездах. Милицейская машина, пронзительно сигналя и разбрызгивая во все стороны сине-оранжевые пучки света, неслась по встречной полосе. Ольга уступила ей дорогу и на всякий случай притормозила.

– Смелее! – сказал Сергей.

Он был возбужден и с трудом скрывал, что нервничает. Его тяготила пробка и маленькая скорость, и его ноги невольно начинали танцевать по коврику, вдавливая в пол несуществующую педаль акселератора.

– А говорят, они держат слово, – произнес он, споря со своими мыслями.

– Ты о ком? – не поняла Ольга.

Сергей не ответил, погладил крепко сжатый кулак. Дрожь волнами пробегала по его телу. Казалось, он замерз, его знобит. Ольге становилось тревожно на душе. Она поглядывала на него, пыталась улыбаться, но не могла подыскать слов, которые бы его успокоили.

Запищал, играя на нервах, мобильный телефон. Сергей выдернул трубку из гнезда.

– Слушаю… Где? В четвертом микрорайоне, около АТС… – Сергей вскинул голову, посмотрел в окошко. – Он уже там?.. Хорошо, спасибо!

Сергей опустил трубку и взглянул на Ольгу.

– Адвоката мы навестим позже, – каким-то умиротворенным голосом произнес Сергей. – А сейчас поедем в другое место.

– В какое место? – настороженно уточнила Ольга.

– Я покажу…

Машина пронизывала темные дворы лучами фар. В их свете, сменяя друг друга как диапозитивы, появлялись черные стволы деревьев, ребристые стены «ракушек», грязные, разбитые, со спущенными колесами машины, темные подъезды…

«Куда мы едем?» – с нарастающей тревогой думала Ольга.

– Останови здесь, – попросил он, коснулся ее щеки, подбородка. – Поскучай немножко. Я недолго.

Он вышел, поднял воротник куртки, сунул руки в карманы и поднялся по ступеням в клуб игровых автоматов, освещенным бешеной круговертью неоновых огней.

«Какие у него тут могут быть дела? – подумала Ольга и, успокаивая себя, ответила: – Наверное, здесь отдыхают его друзья. Сергею надо поговорить с ними о Диме».

Она включила магнитолу, нашла музыку. Зеленый свет приборов слабо освещал ее руки, и они были мертвенно-бледными, с просвечивающимися сосудами. Дождевые капли стекали по ветровому стеклу, словно невидимое чудовище царапало его когтистой лапой, оставляя бескровные водянистые борозды, в котором, как в кривом зеркале, преломлялся весь мир. «Что-то Сергея долго нет», – подумала Ольга и, проведя рукой по запотевшему стеклу, посмотрела на двери клуба. Перескакивая через ступени, внутрь забежали два человека, оставив дверь неприкрытой. Ольге показалось, что в сумрачном нутре клуба на мгновение вспыхнул оранжевый свет.

Она не выдержала, заглушила машину, вышла наружу и поднялась к двери. Бесноватые огни неоновой вывески слепили ее, окрашивали ее светлый плащ во все цвета радуги, и Ольга чувствовала себя пестро разодетым клоуном, участвующим в каком-то феерическом шоу. Она толкнула дверь, зашла внутрь и оказалась в окружении игровых автоматов, и повсюду кружились пестрые барабаны, и улюлюкали, подмигивали люминесцентные глаза, и звонко сыпались в лоток жетоны. Ольга едва не налетела на Сергея, который, сжав кулаки, стоял к ней спиной.

– Тебе мало крови, Баргиш? – громко говорил он коренастому мужчине в черном костюме с бабочкой. – Захотел моей? А не боишься захлебнуться?

С двух сторон к Сергею приблизились плечистые парни в мокрых кожаных куртках, но мужчина в костюме остановил их взмахом руки:

– Не надо! Не трогайте его!

Сергей сделал шаг вперед. Его трясло, и он напоминал мощную гоночную машину, стоящую на старте.

– Ты Новикова подставил! Ты перешел черту, Баргиш! Ты дерьмо, потому что не держишь слова!

Сергей взмахнул кулаком, но Баргиш увернулся, Сергей ударил еще раз, одновременно с этим делая шаг вперед, и тяжелый удар откинул Баргиша на игровой автомат. На мигающие лампочки брызнула кровь.

– Стоять! – снова крикнул Баргиш парням, которым не терпелось кинуться на Сергея. Он поднялся на ноги, встал в стойку, сплюнул кровавой слюной. – Я сам с ним разберусь…

Он подпрыгнул, махнул ногой; Сергей пригнулся и, пружинисто распрямляясь, ударил Баргиша в лицо раз, другой. Фонтаны крови брызнули на стены.

– Убить меня хотел?! – кричал Сергей, хватая Баргиша за горло. – Что ж, попробуй! Попробуй!

Он снова толкнул своего врага на игровой автомат, но тоже не удержался на ногах. Лопнуло цветное стекло, оголенный барабан начал вращаться под какофонию булькающих звуков, в бешеном ритме замигали разноцветные лампочки. Баргиш пытался ударить коленом, крутил во все стороны головой, как молотом, а Сергей, зверея, с рычанием и криком вцепился ему в волосы и бил лицом Баргиша по панели. Удар! Еще удар! На пол посыпались осколки стекла, выпачканные в крови…

– Крови моей захотел?! – кричал Сергей. – Крови захотел?!

Расталкивая парней в кожанках, Ольга кинулась к дерущимся.

– Это не он! – закричала она. – Отпусти его! Это не он стрелял!

Она вцепилась Сергею в плечо, пытаясь оторвать от слабеющего тела. Баргиш схватил кусок стекла, сжал его, как нож, выкинул вперед руку, целясь Сергею под ребро.

– Сереженька! – в ужасе кричала Ольга. – Это не он был!

Неимоверным усилием ей удалось оттащить Сергея от Баргиша. Растрепанный, вымазанный в крови, в куртке с оторванным рукавом, Сергей стоял посреди зала и, чуть согнувшись, тяжело дышал.

– Ты его… – пробормотал он, – ты его просто выгораживаешь… Не надо жалеть убийцу…

Баргиш с трудом поднялся на ноги. Покачиваясь, он оперся рукой о разбитый автомат, вытер окровавленное лицо и распухшие губы рукавом пиджака.

– Подыскивай себе место на кладбище, Рябцев, – произнес он, глядя на Сергея исподлобья, заплывшими глазами. – Тебе уже не жить на этом свете… Ты хоть понял, на кого руку поднял, ишак?

– Это не он, – пролепетала Ольга, прижимаясь к руке Сергея и мелко дрожа. – Я ошиблась… Тот был толстый, плешивый…

– Поздно, девушка, – сказал Баргиш, срывая со своей шеи бабочку и кидая ее под ноги. – Поздно… За ошибки платить надо…

– Только еще встань когда-нибудь на моем пути! – пригрозил Сергей и вскинул кулак выше головы. – По стенке размажу! Тварь…

– Иди, иди, – усмехнулся Баргиш. – Ты уже не жилец на этом свете. И твоя угроза – визг свиньи, которую собираются резать. И твой Новиков никогда из тюрьмы не выйдет. Мамой клянусь.

Сергей повернулся и, растолкав парней в кожанках, вышел с Ольгой на улицу. Ольга едва поспевала за ним. Ноги ее не слушались. Она вся тряслась, всхлипывала и покусывала губы.

– Сереженька… Сереженька… – шептала она, озираясь на темные двери клуба. – Надо куда-то уехать… Далеко-далеко… И никогда сюда не возвращаться…

– Он у меня еще поплачет кровавыми слезами, – проговорил Сергей, садясь в машину и с силой захлопывая дверцу.

Глава 15

«Беда одна. Это только кажется, что каждый день на голову сваливаются новые несчастья. Одна беда случилась со мной. Одна болячка, которая ноет, ноет, и все тело от нее болит и страдает…»

– Готовь своему Сергею сама, – говорит мама, демонстративно покидая кухню. – Я вам в кухарки не нанималась.

– Хорошо, мама, – едва слышно отвечает Ольга.

Ксюша из-за спины бабушки смотрит на Ольгу обиженно, хмурит бровки и с отчаянной преданностью прижимает к себе плюшевого мишку.

– Доченька, подойди ко мне, – просит Ольга, опускаясь на корточки и протягивая руки.

Ксюша поглядывает на бабушку: разрешит или нет? Ольга униженно смотрит на дочь, достает из кармана плюшевого волчонка в черной кожанке, с глазками-пуговицами.

– Смотри, какой смешной зверек, – говорит Ольга, протягивая игрушку дочери.

Ксюша делает шаг вперед и с опаской рассматривает волчонка.

– Не смешной, – деловито произносит она.

– Почему же?

– Он злой!

«Беда одна… Только одна. Только одна…»

У Сергея снова стали кровоточить раны. К двум старым добавилась новая. Но по сравнению с пулевыми она пустяковая: осколок стекла лишь слегка надрезал кожу, и оттуда при надавливании сочится сукровица. Ольга меняет повязки несколько раз в день. Сначала смазывает раны зеленкой, потом прикладывает к ним стерильные марлевые салфетки и закрепляет их пластырем – крест-накрест.

По телевизору показывают репортаж откуда-то из южных регионов. Ольга замечает, как меняется лицо Сергея, становится жестким, как заостряются черты. Его руки невольно сжимаются в кулаки.

– Бить их надо, – произносит он, не разжимая зубов. – Мочить с утра до вечера, всех без разбору и всюду, где бы они ни были. Размазывать, месить, резать, рвать, чтобы ни одного на земле не осталось. Всех, под корень…

Ольга замирает посреди комнаты, с испугом смотрит на Сергея.

– Что с тобой? – спрашивает.

– Ничего. Со мной как раз ничего.

– Ты очень изменился.

– Тебе так кажется. Я таким был всегда. Но теперь пришло время, когда надо действовать.

– А жить когда, Сережа? – тихо спрашивает она. – Когда растить детей, сажать сады, строить дома, любить? Если ты будешь только рвать и резать, разве у меня будет нормальная жизнь?

– Подождешь! – зло отвечает он. – Ты эгоистка. Ты думаешь только о своем благополучии. А на страну тебе наплевать!

Она хочет выйти из комнаты, чтобы прекратить этот ужасный разговор, но не выдерживает, оборачивается:

– Да! Я эгоистка! И мне наплевать на страну. Она как-нибудь без меня справится. А вот мой ребенок без моей заботы и любви вырастет обделенным. И я без твоей любви быстро постарею, высохну и стану злой и склочной старухой. И мы даже оглянуться не успеем, как жизнь кончится…

Не сдержав слез, она быстро выходит из комнаты.

Потом они долго не разговаривают. Сергей лежит на диване и делает вид, что смотрит телевизор. Ольга ходит по комнате, поливает цветы, вытирает пыль, переставляет с места на место предметы. Она не может даже минуту провести без движения. Ей кажется, что если она сядет в кресло и замрет, то у нее разорвется сердце.

За окнами сумрачно. День будто обгрызен со всех сторон. Не день, а калека: солнца нет, голубого неба нет, лишь мрачные тучи. Ольга незаметно относит в прихожую сумку с продуктами. Сергей замечает, что она куда-то собирается.

– Ты куда? – спрашивает он.

– По делам, – уклончиво отвечает Ольга, надевая колючий свитер с высоким воротником.

– А конкретнее можно?

– Я ответила тебе конкретно, – холодно отвечает Ольга.

– Мне кажется, раньше ты была со мной более откровенной, – замечает Сергей.

– Раньше… – как эхо повторяет Ольга, подходит к окну, за которым раскачиваются под порывами ветра голые деревья и катится по безлюдному двору ржавое погнутое ведро без дна. – Раньше много чего было…

«Одна у меня беда», – мысленно повторяет она.

Она выходит в прихожую, останавливается у вешалки и некоторое время стоит неподвижно, прислушиваясь, как мама гремит на кухне посудой. Потом берет стул, приставляет к книжному стеллажу, тянется к самой верхней полке, где стоит потертый, выцветший строй классики: «Война и мир», «Преступление и наказание», «Дом с мезонином»… Теперь Ольга торопится. Она снимает несколько книг, просовывает в брешь руку и достает тяжелый газетный сверток, пронзительно пахнущий оружейной смазкой.

* * *

В полупустой электричке ей холодно и одиноко. Она смотрит в окно, за которым проносятся унылые голые поля с пожухлой травой, темные пятна лесов и бесконечные столбы электропередачи. Они напоминают дирижерскую палочку, и с каждым взмахом жизнь как бы проигрывает новый такт… Вот так она и проходит, в бессмысленном движении вперед, где нет ничего.

Пожилая женщина, сгорбившись под тяжестью потрепанного рюкзака, разносит газеты и журналы. Ольга хочет купить кроссворд, чтобы немного отвлечься за его решением, и тут замечает молодого мужчину, который сидит у окна и исподлобья смотрит на нее. Мужчина, встретившись взглядом с Ольгой, тотчас опускает глаза и прикрывает лицо газетой.

Беспокойство поднимается по груди горячей волной. Ольга уже не может думать ни о чем другом, кроме как об этом молодом мужчине. Следил ли он за ней, или же это был случайный и мимолетный взгляд, какие мужчины походя кидают повсюду, где есть женщины?

Некоторое время Ольга исподтишка наблюдает за мужчиной. Он как будто не проявляет никакого интереса к ней и сосредоточенно читает газету. Но вот он переворачивает страницу, просматривает анонсы и снова – короткий, как выстрел, взгляд в ее сторону. Значит, все-таки следит! Что же делать? Как себя вести?

Она пытается взять себя в руки и ничем не выдать своего волнения. Рассматривает проплывающие мимо дома, станционные строения, как делал бы пассажир, чтобы не пропустить свою остановку. Спокойно встает и, не торопясь, идет по проходу. В тамбуре оглядывается. Мужчины не видно. Место, где он сидит, закрывает стоящая в проходе молодежь. Ольга переходит в другой вагон, садится на свободное место так, чтобы видеть вход. Никто следом за ней в вагон не заходит. Ольга еще долго не сводит взгляда с дверей. «У меня слишком напряжены нервы, – думает она, чувствуя, как напряжение отпускает. – В каждом мужике видится милиционер. Никого я здесь не интересую, никто не обращает на меня внимания».

Успокоив себя таким образом, Ольга доезжает до своей платформы. Здесь почти никто не выходит, станция построена для дачников и грибников, а коль сезон закончился, то и пассажиров нет. Ольга выходит из вагона, сразу раскрывает зонтик. Идет мелкий промозглый дождик. Платформа жирно блестит, на ней отражаются столбы освещения и мутные окна электрички. Состав дрогнул и, быстро набирая скорость, помчался куда-то в туманную даль. Ольга оглянулась – чисто машинально, – и ее словно парализовала оторопь. Метрах в пятидесяти от нее, посреди пустынной платформы, стоит все тот же молодой мужчина в коротком пальто с поднятым воротником. Приподняв плечи и склонив голову, он прикуривает. Ветер гасит пламя, он снова чиркает зажигалкой и склоняется над сигаретой.

«Нет, это уже не случайно», – думает Ольга. Страх мучает ее ледяными прикосновениями. Ольга поворачивается и быстро идет по платформе к ступеням. От них в лес бежит тропинка. Летом по ней, как бусинки на нитке, вытягиваются вереницы людей. Идут пенсионеры с тележками, саженцами; бегут дети с удочками; скачут дорвавшиеся до раздолья домашние собаки; мчатся, дребезжа разбитыми втулками, велосипеды… Сейчас здесь никого, лишь черными пятнами отсвечивают лужи.

Перед ступенями Ольга оглядывается. Мужчина, опершись об ограду, курит и смотрит куда-то в лес. Ольга лелеет в себе робкую надежду, подпитывает ее внушением: «Я уже на Глеба стала похожа, всюду мне мерещатся шпионы!»

Но надежда живет недолго. Едва Ольга спускается на тропу, как мужчина выбрасывает окурок и быстро идет следом за ней. Все-таки она подсела на крючок! Ее сердце бьется со страшной силой. Она идет очень быстро, едва не бежит, и несколько раз спотыкается о корни, напоминающие распухшие, воспаленные вены на теле земли… И вдруг она останавливается. Что же она делает! Она ведь идет в ту сторону, где в сырой палатке схоронился Глеб. Ольга самым коротким путем ведет к нему милиционера.

Она поворачивается. Мужчина уже спускается по ступеням… Нет, этот фокус у него не пройдет! Не на ту напал!

Ольга кидается в заросли орешника, бежит очертя голову куда-то в лесные дебри, раздвигая и ломая ветки. Земля сырая. Ноги проваливаются в холодную жижу по щиколотку. Черная липкая грязь чавкает, стонет, отрыгивает воздух. Ольга не останавливается, бежит все быстрей, не обращая внимания на ветки, словно плетьми секущие лицо, на колючий лапник, цепляющийся и рвущий ее плащ. Силы быстро покидают ее. Она задыхается, переходит на шаг, но обернуться боится, как будто, встретившись взглядом с мужчиной, окаменеет, застынет и не сможет больше сделать ни шагу. «Останавливайся и прячься за стволом, – вспоминает она совет Глеба. – Заставляй того, кто следит, выдать себя…»

Она останавливается, прижимается к сырому черному стволу бука, касается его наждачной коры разгоряченной щекой и зажмуривает глаза. Она так часто дышит, что можно подумать, будто пытается согреть, оживить дерево. Сильные удары сердца, кажется, разносятся по всему лесу и отзываются эхом. Ольга открывает глаза и чуть сдвигает голову в сторону, выглядывая из-за дерева.

Сердце ее ухает куда-то вниз. Мужчина идет по ее следам уже не таясь, во весь рост, аккуратно раздвигая ветки и оберегая лицо. Он смотрит на нее. Лицо его спокойно, и даже можно заметить, как насмешливо искривлены губы.

Это конец… Уже нет сил бежать. Да и куда бежать, зачем бежать? Он сильнее, на его стороне правда и закон. Выкрутит руку, вызовет по рации бригаду жестоких и беспощадных мужланов в матерчатых масках. Они быстро заставят Ольгу признаться, где прячется Глеб. И поведет она вооруженную до зубов толпу в униформе в овраг, и будет прятать глаза и заливаться краской стыда, а Глеб, болезненно усмехаясь, скажет: «Давно бы так, подруга! И чего тянула?» И ее слова оправдания и мольба простить ее будут звучать жалко и фальшиво. А потом клацнут на его запястьях наручники, сильные парни кинут Глеба лицом в сырую землю да еще наступят ему на спину ботинком с толстой рифленой подошвой…

Она рывком срывает с плеча сумку, расстегивает «молнию» и, до крови кусая губы, вынимает сверток. Клочки мятой газеты падают под ноги. Ольга сжимает рукоятку, глубоко, до хрипоты дышит… Сердце… Только бы не выскочило из груди, только бы не покинуло… Она смотрит на пистолет. Как заставить эту злую и страшную игрушку работать? В Чечне видела, но забыла… Кажется, надо оттянуть затвор…

Пистолет слушается ее, хоть смазанная пружина и слабо сопротивляется. Раздается щелчок. Затвор возвращается обратно, загоняя патрон в ствол. Ольга приподнимает ствол, смотрит на него с ужасом.

– Девушка! – раздается мужской голос. Он совсем близко. Слышно, как чавкает глина под ногами. – Может, хватит со мной в прятки играть?

Она сжимает рукоятку с такой силой, что немеют пальцы. Вот она, соломинка. Вот он, единственный выход из тупика… Ольга делает шаг в сторону, выходит из-за дерева, вскидывает пистолет и дважды почти в упор стреляет в мужчину.

* * *

Все хорошо. Все страшное уже позади. Не она первая, не она последняя, кто так делал. Когда загоняют в угол, то пистолет становится не таким уж дурным средством для поиска спасения.

Ольга некоторое время стоит неподвижно, глядя на распростертое перед ней тело. Обе пули вошли в грудь, продырявив пальто. Крови не видно. Мужчина лежит, запрокинув голову и неестественно согнув одну ногу. Руки вытянуты, словно он, уже мертвый, решил сдаться.

Ольга кидает пистолет под ноги, наступает каблуком на рукоятку и боязливо приближается к убитому. Какое-то необыкновенное чувство испытывает она. Перед ней лежит человек, которого она по своей воле лишила жизни. Какой чудовищной силой и властью она только что обладала!

Ольга озирается по сторонам. Вокруг черные стволы деревьев, оголенные, расползшиеся в разные стороны ветви ежевики, маслянистый покров из преющих листьев. Никого. Только она и убитый ею человек.

Ольга смотрит на него и не может избавиться от чувства, что мужчина сейчас резко схватит ее за руку и приподнимется, как бывает в фильмах ужасов. Но он неподвижен, он не дышит. Его уже нет на этом свете…

«Как ему хорошо, – думает она. – Он уже не чувствует сырости, холода, не стыдится своей позы, не боится выпачкать в грязи лицо. Ему уже безразличны все его старые болячки, он уже не страдает от ревности к жене, не беспокоится за завтрашний день… Все это ярмо он оставил на земле, а сам воспарил…»

Она медленно возвращается к платформе. Сумку с продуктами опускает под ствол поваленного дерева, зачем-то закидывает ее листьями. На ходу проверяет содержимое карманов и вынимает плюшевого волчонка. Останавливается, рассматривает его.

«Злой ты, – думает Ольга. – Вот в чем вся беда. И жить тебе надо не среди людей, а в глухом лесу…»

Она размахивается и кидает волчонка в кусты. Матерчатый зверек цепляется кожаной курточкой за ветку и повисает на ней, глядя на Ольгу своими холодными пуговичными глазками.

Но что ж эта осень такая дождливая? С неба сыплются, не переставая, мелкие брызги, и растекаются по платформе полосы глины. Последние, самые стойкие дачники чистят здесь сапоги, сковыривают с подошв тяжелые вязкие комки. А дождь разносит их по всей платформе, и становится скользко. И очень, очень опасно стоять на ее краю и смотреть, как летит на тебя тяжелый состав, как пробивает серую мглу мощный лобовой прожектор, как угрожающе свистит, ревет локомотив и гонит впереди себя жар чудовищной мясорубки.

Скользко на платформе, очень скользко, вот что плохо.

* * *

Проклятая, проклятая война.

Content

Андрей Дышев
Чего не хочет женщина
(Сборник)

Приколист

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Чего не хочет женщина

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15