Андрей Дышев

Инструктор по экстриму

Глава 1

1

«17 июня на склад № 5 АО «Адлер Экспресс» морского порта Сочи поступила посылка на имя Ломсадзе Л. Р., начальника охраны фармацевтического предприятия АОЗТ «Авиценна» (накладная № 705740290). Посылка была вскрыта в присутствии понятых, произведено экспертное исследование содержимого. Был обнаружен героин, расфасованный в полиэтиленовые пакеты, общим весом 2234,75 грамма. После этого наркотик был помечен радиоизотопным веществом и вновь упакован в посылку, которой придан первоначальный вид. 21 июня не установленные следствием лица подменили посылку № 705740290 внешне похожей посылкой с книгами и без маркировки грузоотправителя. А посылка с героином без оформления соответствующих документов была вывезена со склада директором аптеки «Авиценна» Наврусовым Р.А. Соблюдая меры предосторожности, Наврусов в течение двух часов разъезжал по улицам гор. Адлера. Не заметив ведущегося за ним наружного наблюдения, примерно в 21 час он подъехал к гостинице «Платан», поставил машину на стоянку и пешком дошел до аптеки «Авиценна», находящейся на Приморском бульваре, куда и занес посылку».

Из оперативной сводки МВД РФ

2

– Все, девочки, сворачиваемся! Без четверти восемь!

Никто в аптеке не умел появляться так внезапно и так не вовремя, как начальник охраны Леван Ломсадзе. Мира аккуратно приладила консервный нож к банке шпрот, но от громкого голоса ее рука дрогнула, и тугая струйка масла брызнула на белоснежный халат. Девушки, обступившие стол, в один голос ахнули, громко выразив сочувствие. Кто-то тотчас посыпал пятно солью, кто-то посоветовал немедленно застирать, причем в спирте. Но Мира в первую очередь стала спасать банкет, а не халат. Перекрикивая сотрудниц, она попросила не отвлекаться на пустяки и не греть в руках водку. Стало шумно и весело.

Мира выпила, чтобы освободить руку, и стала расстегивать пуговицы. Придется сдавать халат в химчистку, такое пятно обычный отбеливатель не возьмет. Хорошо, что утром не надо занимать рабочее место в торговом зале. С завтрашнего дня она в отпуске.

Невысокий темноволосый, с явно обозначенной плешью на темени, начальник охраны хозяйской поступью вошел в комнату отдыха. Слыл он человеком хамоватым и непьющим, и по причине этих бесспорно порочных качеств девушки никогда не приглашали его к своему столу.

– Через пять минут здесь должно быть чисто и пусто, – заявил он, в упор глядя на Миру, которая стояла у стола в нательном белье и разливала по рюмкам прозрачную влагу.

– А вы, между прочим, могли бы сначала постучаться, – заметила одна из девушек.

– Что? – усмехнулся Ломсадзе и потянулся к тарелке с колбасой. – Сервелат едите, замечание делаете. Распустились!

– Ой, именно этот кружочек, которым вы давитесь, мы собаке давали, – мимоходом заметила другая девушка. – Так она его понюхала и потреблять отказалась.

Вся компания дружно рассмеялась. Ломсадзе, отправляя в рот вслед за колбасой пучок зелени, улыбнулся в черные усы и ответил, что он собаками, как и женщинами, не брезгует.

Подняли тост за отпуск Миры, за ее здоровье, красоту и молодость. Ломсадзе пялился на белые трусики Миры. Девушка надевала через голову сарафан, но тот был очень узок в талии и застрял на уровне груди. Начальник охраны предложил помочь. Чтобы хоть чем-то отвлечь непрошеного ухажора, ему дали толстый бутерброд с салом, луком и килькой да еще напомнили об ответственности за сексуальные домогательства.

– А это что? – активно работая челюстями, спросил Ломсадзе и взял со стола стопку фотографий. – Это ты, что ли?

– Я, – ответила Мира.

– Вах! Она тут и летчик, и генерал… Красавица, что тут говорить!

Через большое тонированное стекло была видна часть бульвара, запруженного автомобилями. Напротив главного входа остановился открытый желтый джип, похожий на американский «трупер» времен вьетнамской войны. Раздалось два коротких сигнала.

Мира выхватила из рук Ломсадзе снимки и затолкала их в сумочку.

– Все, девочки, я побежала! – сказала она, наскоро причесываясь перед зеркалом. – Всех целую!..

Ломсадзе вышел проводить Миру – надо было закрыть за ней дверь. Шаркая подошвами по кафельной плитке, он шел позади девушки, рассматривал ее ноги, дожевывал бутерброд и вытирал жирные губы салфеткой. В торговом зале он опередил девушку, подошел к стеклянной двери, закрытой на металлическую скобу, и встал к ней спиной.

– Ну так что? – задал он неопределенный вопрос, заталкивая салфетку в карман брюк. – В отпуск?.. Белье у тебя красивое…

– Откройте, пожалуйста, дверь, – попросила Мира.

– Может быть, зайдешь вечером? Я тебе сарафан помогу надеть…

– Я бы зашла, но, в отличие от вас, собаками, как и вами, брезгую.

Ломсадзе усмехнулся. Не отводя глаз, он пригладил усы указательным и большим пальцами и глубоко, с сожалением вздохнул.

– Ну-ну, – произнес он, делая шаг в сторону и освобождая проход. – До свидания, Мира! И знаешь что?.. Постарайся в отпуске не думать о работе… О нашем складе. Это ничем хорошим для тебя не кончится, поверь мне.

Девушка долгим взглядом смотрела в глаза Ломсадзе.

– Я постараюсь, – произнесла она. – Прощайте!

Он распахнул перед ней дверь и, когда девушка вышла, сразу же накинул скобу на ручку. Потом он стоял и смотрел, как Мира садится в джип рядом с водителем, через плечо забрасывает сумочку на заднее сиденье, кладет ноги на панель под ветровым стеклом. Водитель достал откуда-то из-под сиденья бутылку «Абрау-Дюрсо» и протянул ей. Мира тотчас принялась скручивать оплетку на пробке. Хлопок, пена, восторженный писк. Прильнула губами к горлышку. Пена полилась по подбородку, по шее, затекла под сарафан.

Водитель блеснул белыми зубами, сверкнул черными очками и взялся за рычаг передач. Едва машина со страшным треском рванула вперед, Ломсадзе вытащил из нагрудного кармана блокнот, авторучку и записал номер. Еще минуту или две он смотрел на бульвар, заполненный пестрым потоком курортников, и задумчиво покусывал кончики усов. Затем медленно пересек торговый зал, пропитанный запахами лекарств, зашел в коридор и немного постоял у запертой двери комнаты отдыха, откуда доносились оживленные голоса девушек и позвякиванье посуды.

Хотел было по своему обыкновению без стука открыть дверь и войти, но передумал и пошел в торец коридора, где находились черный ход и бронированная дверь аптечного хранилища.

Маленькая красная лампочка на бронированной двери привычно мигала, подтверждая, что кодовый замок заперт и исправен. Ломсадзе провел ладонью по его полированной стальной поверхности, нащупал тонкую прорезь для электронной карточки, зачем-то подергал за ручку.

– Все, девочки, сворачиваемся! – громко крикнул он. – Восемь часов! Ставлю на охрану!

3

– Эй, альпинист! Сколько стоит подняться на гору?

Гера оторвал взгляд от книги и поднял голову. Перед ним стоял парень лет под тридцать. Длинные, как у клоуна, шорты, барсетка под мышкой, цепь на шее, дорогим одеколоном на несколько метров разит, одна рука неизменно изображает «козу». Типичный набор, в общем. Вокруг него, как пчелы у цветка, вилась пара тонконогих девчонок.

– Я спрашиваю, сколько стоит сие удовольствие?

За два года работы в «Экстремтуре» Гера научился безошибочно отличать клиентов от зевак и перед каждым встречным не распинался. Настоящий клиент осторожен и нетороплив, ибо основательно взвешивает свои возможности. Медленно приближается, внимательно рассматривает стенд с фотографиями Истукана, едва ли не по слогам читает описание маршрута, с любопытством листает инструкторскую квалификационную книжку. И только потом спрашивает про цену.

А этот сразу – сколько стоит?

Гера не успел ответить. Девчонки, сопровождающие увальня, запищали, замахали руками, заохали:

– Вовочка, пожалей скалу, не порти ландшафт!

– Не шуршите губами! – заупрямился Вовочка. – Везде побывал, а на Истукан еще не взбирался. Это круто! Так сколько, говоришь, надо забашлять?

Гера объяснил, что при всем своем желании не сможет помочь молодому человеку насладиться скалолазанием, потому как сила гравитации иногда бывает клинически непреодолимой. Вовочка не обиделся, прервал смех девчонок взмахом руки и спросил:

– А если дам сто баксов?

Гера вздохнул и отрицательно покачал головой:

– Нет. Даже за сто баксов не поведу.

Вовочка криво ухмыльнулся и начал демонстрировать крутизну:

– А за триста?

Девчонки притихли, враждебно глядя на Геру как на сильного конкурента, намеревающегося нанести серьезный урон по содержимому Вовочкиной барсетки. Гера снова отрицательно покачал головой.

– А за пятьсот? – с азартом добивал его Вовочка и сделал движение, словно намеревался открыть барсетку и вынуть оттуда купюры. – Но только завтра утром!

– Хорошо, завтра утром, – согласился Гера. – Сто баксов за работу, двести – за веревки, еще двести – за лебедку. Но проще добавить еще сто и арендовать вертолет.

Вовочка от души рассмеялся, велел девчонкам купить скалолазу пива, похлопал его по плечу и сказал, что уважает крутых ребят, сам бы с удовольствием по горам ходил, да мозоль на животе мешает.

Гера смотрел на него и с трудом сохранял на лице улыбку. Быстрее бы ты ушел! Только клиентов своим видом отпугиваешь.

4

Вовочка Некрасов сделал всего несколько шагов по набережной, как улыбка сошла с его лица. Казалось, не хватит сил дойти до ближайшей скамейки. «Я вел себя как идиот!» Он задрал к лицу майку и вытер вспотевший лоб. Это клоунство вымотало его больше, чем работа на съемочной площадке. А это только начало… Только предисловие.

У киоска, торгующего пивом, он остановился, сделал вид, что изучает ценники на бутылках, и на мгновение обернулся. Нет, не смотрит. Сидит, уткнувшись носом в книгу, и даже не догадывается, что его жизнь уже ему не принадлежит. Это страшно – вот так искоса наблюдать за человеком, который уже обречен, но этого не знает и не узнает до последней секунды жизни…

Некрасов просунул в окошко какую-то купюру и попросил пива. Продавщица принялась выяснять, какое из пятнадцати видов он предпочитает. Нет, изобилие не всегда благо. Один черт знает, какое пиво ему хочется! Любое!

– Ну какое любое? – добивала вежливостью продавщица. – Помягче, покрепче, светлое, темное?

Он вполголоса выругался и отошел от киоска. Люди, стоящие рядом, наверняка заметили, что у него дрожат руки. И чего он, в самом деле, так завелся? Что от него зависит? Какое преступление он совершил? Ничего он плохого не сделал. Ни-че-го!

– Вовочка, тебе плохо?

Надо отшить от себя этих шлюшек, они не должны видеть его рядом с Леной.

– Пошли вон, – невнятно сказал Некрасов девчонкам, сплевывая под ноги. – Я передумал. Вы меня больше не интересуете.

– Не поняла, – нервно произнесла одна.

– Хамло, – отозвалась другая. – Педрила! Козел!

За деньги – любовь и тело, а бесплатно выдается только ведро помоев. Но это чепуха. Утерся и забыл. Это не разговор с Леной, после которого он всю ночь вздрагивал. Страшная женщина. Вроде рога у нее не растут, клыки между губ не выглядывают, жала нет, а почему-то вызывает мистический страх.

Он шел против потока курортников. Его толкали, наступали на ноги. Некрасов этого не замечал. Он шел к пирсу, у которого его ждала Лена, как на эшафот. Гремела музыка, перемигивались разноцветными огнями гирлянды, терпко пахло хвоей. Рай земной! Все вокруг веселы, пьяны, все наслаждаются жизнью. А у него в душе чернее ночи, он заставляет себя делать то, что не хочет, и все-таки делает. Медленно, очень медленно, но продолжает идти к пирсу с большой надписью на боковой стене, подправленной юмористами: «С БУЯ НЕ РЫГАТЬ!»

Вчера он вроде бы на все согласился. Они сидели втроем в комнате при свечах: Некрасов, Лена и ее подруга – милая, по-кошачьи нежная, тонкая. Некрасов полулежал в кресле и пил джин с соком стакан за стаканом. В голове было светло и чисто, как в небе, промытом летним ливнем. Было далеко за полночь. За окном трещали цикады. Тихо потрескивали и искрили свечи. Ему казалось, что их тайный заговор окружен ореолом таинственности, они повязаны кровью, сладостными пороками и дьявольской силой. То, что он должен был сделать, казалось элементарным: незаметно подойти к двери аптечного склада, откуда прекрасно просматривалась съемочная площадка, дождаться, когда каскадер Ухловский начнет выполнять свой ошеломляющий трюк, и нажать кнопку на маленьком брелочке. Вмонтированный в блок питания софита автомобильный замок мгновенно замкнет два провода. В аптеке, в которой будут подключены софиты, сработают предохранители. Все вокруг погрузится в темноту. И тогда…

«Ты ничем не рискуешь», – говорила Лена. При свече ее лицо казалось изрытым глубокими морщинами и шрамами. На ней была лишь тонкая ночная рубашка с глубоким вырезом. Почти полное отсутствие груди. Узкие костлявые плечи. Крепкие, рельефные мышцы на ногах. Она сидела напротив Некрасова, по-мужски широко раздвинув колени. Он видел, что на ней не было нижнего белья.

«Для тебя никакого риска. Я возьму на себя выполнение самого грязного. А ты будешь иметь такое алиби, которое не заставит тебя ни секунды переживать…»

Все было складно. Он соглашался, кивая, и поглядывал на подругу Лены. Коктейль горячими струями разливался по телу. Впереди смутными контурами маячило что-то притягательно-рискованное, что-то сладостно-запретное и много, очень много денег. Но он думал о ближайшей перспективе и складывал в уме, как им видится предстоящая ночь. Лямур де труа? А что, это здорово! Некрасов еще никогда не спал с двумя бабами сразу. Конечно, Лену без хорошей дозы спиртного назвать бабой очень трудно, зато ее подружка – просто лапочка… Он кивал и нетерпеливо ждал, когда закончится надоевший разговор, когда женщины лягут и пригласят его в свою постель. Лена плыла перед его глазами. Он смотрел на нее, ухмылялся и представлял, как легкий шелк соскользнет с ее мосластых плеч и он завалит, подомнет под себя ее сильное, гибкое тело, как грубо схватит ее за упругие ляжки, как начнет ее нежно насиловать, а подруга будет смотреть на их бесстыдство и ждать своей очереди… Но что ж он так опозорился? Наверное, джин сыграл с ним в догонялки. Некрасов, не дотянув до сеанса одновременной любви, отключился прямо в кресле, а проснулся утром на раскладушке…

Он остановился рядом с парапетом, посмотрел во влажную темноту, где падали, грохотали волны, и хлопнул ладонями по шершавому бетону. Все, пора взять себя в руки. Все будет хорошо. Сейчас он подойдет к Лене и скажет то, что должен сказать. В конце концов, этот шаг еще ничего не определяет. Она вполне могла обойтись без него, сама подойти к скалолазу и обо всем договориться. Значит, его, Некрасова, роль ничтожна.

Он шумно и резко выдохнул, легко перемахнул через парапет и пошел к пирсу. Галька скрежетала, цокала и хрустела под его ногами. Лена сидела к нему спиной. Она была одета в черное, плотно облегающее тело трико и потому была почти невидима на фоне аспидной поверхности моря. Гадина… Черная гадина!

Он замедлил шаги, с отвращением глядя на узкую спину, по которой пунктиром проходила цепочка позвонков, на плечи, покрытые коричневыми веснушками, родинками и розовыми прыщами. Он чувствовал, что страх перед этой женщиной опять начинает сковывать его волю… Нет, его не заставишь гладить эти плечи, словно скатерть с крошками от сухарей! Подобрать бы булыжник, замахнуться да размозжить эту прилизанную мышиную голову с торчащими, как у летучей мыши, ушами…

– Ну? – спросила Лена, не оборачиваясь. – Что ты имеешь мне сказать?

– За деньги он сделает все, – ответил Некрасов. Ему показалось, что голос его выдал и Лена догадается о его мыслях.

– Завтра утром он имеет время?

– Да, имеет.

5

Незаметно стемнело. Гера перестал различать буквы и захлопнул книгу. Перед его глазами плыл нескончаемый поток ног – коричневых, розовых, стройных, кривых, волосатых, бритых. Набережная представлялась ему подиумом. Он воображал себя главным рефери, которому дано определить лучшую модель. Отбор был жесточайшим, и глазу пока не за что зацепиться. Тонконогие цапли в тугих шортах напоминали участниц соревнований по ГТО. Экземпляры покрупнее, одетые в длинные сарафаны, – продавщиц бананов с мелкооптового рынка. Остальные не поддавались даже столь условной классификации.

Но Гера только в своем воображении так легко и непринужденно выбирал красивых девушек. В жизни все было по-другому. Он не умел знакомиться, потому что не знал, о чем надо говорить с незнакомой девушкой и как ей объяснить, что она ему нравится.

Гера сорвал с куста можжевельника зеленую угловатую шишку и надкусил ее. Язык сразу связало терпким соком. Он поморщился, сплюнул. Теперь его лицо точно отражало настроение. Третий сезон он работал в «Экстремтуре», созданном на базе спасательного отряда. Осенью это агентство приключенческого туризма прекращало свое существование и погружалось в спячку, а по весне, как медведь, пробуждалось и начинало развивать бурную активность. И третий сезон Гера собирался оставить эту непутевую коммерцию, но никак не мог вспомнить, что он еще умеет хорошо делать, кроме как лазать по горам.

Подошел сухой, выцветший от времени старичок. Сгорбился перед стендом, рассматривая фотографии. Больше всего ему понравился снимок девушки, болтающейся над пропастью на веревке. Он никак не мог оторвать от него глаз.

– Скажите, – тоном, предполагающим долгий и обстоятельный разговор, произнес он, – а какие вы даете гарантии?

– Никаких, – ответил Гера и зевнул.

– Как же так? – с видимым удовольствием возмутился старичок. – Вы приглашаете взобраться на скалу и снимаете с себя ответственность за жизнь клиентов? Это возмутительно! Это же бойня какая-то, а не отдых!

Потом Геру донимала немолодая женщина с сильным рыночным акцентом.

– А несчастные случаи были?.. Что? По желанию клиента?.. А в каком возрасте вы бы уже не советовали взбираться?.. В моем? Ну, вы просто-таки беспардонный!.. Я обожаю, страстно обожаю острые ощущения! Каждый день я тут хожу, смотрю на вас и просто-таки облизываюсь…

Все, клиентов сегодня не будет, подумал он безрадостно, но и не драматизируя слишком. Фирма платила ему по тому же принципу, по какому сутенеры рассчитывались с проститутками. Из шестидесяти баксов, которые клиент отстегивал за восхождение, Гера получал двадцать. Неплохо за три часа привычной и несложной работы. Но если в неделю выходило меньше трех восхождений, то в нем начинал угасать интерес к жизни. С холодного «Абрау-Дюрсо» он переходил на теплую разливную «Анапу», с осетровых шашлыков – на минтай и абрикосы и свободные вечера проводил не в прибрежных кафе, а на кухне у увядающей продавщицы ракушек Клары Семеновны.

Пискнули часы на руке. Девять ноль-ноль. На сегодня все, рабочий день подошел к концу. Итак, завтра у него «окно», желающих пощекотать нервы на трехсотметровой скальной стене Истукана не нашлось.

Он принялся разбирать стенд с фотографиями. Четыре отдельных щита закрепил на багажнике велосипеда, затолкал в рюкзачок книгу. В открытом кафе напротив красивая пара в белом заняла последний столик. Словно сами по себе перед ними появилась ваза с фруктами и серебряное ведерко с торчащей оттуда бутылкой шампанского. Официант порхал вокруг столика, как бабочка вокруг свечи. Не работа, а песня! Надо бросать горы и идти в официанты. Зачем ему фонарным столбом торчать здесь, терпеть насмешки пьяных дебилов, а потом надрываться на стене, если это не дает ему материального удовлетворения?

Допив пиво, которым его угостил увалень в шортах, Гера оседлал велосипед. Приятно не спеша покатить сквозь людской поток к железнодорожному вокзалу. Оттуда свернуть на парковую тропинку, проехать мимо шумной и скандальной забегаловки с чебуреками и дешевым вином, без тормозов спуститься по Каштановому бульвару и вместе с ветром подкатить к железным воротам спасательного отряда. Эта вечерняя прогулка на велосипеде была лучшей частью его рабочего дня. После нее он засыпал быстро и не видел снов.

Гера не успел нажать на педаль, как заметил стоящую напротив сухощавую молодую женщину в черных коротких лосинах, черной майке, с поясной сумкой на тонкой талии. Она пристально смотрела на него, будто изучала. Взгляд цепкий, но не тот, которым одаривают выпившие шлюшки. Интригующе, черт подери! Чем же он ее заинтересовал?

Сдержанным движением она взмахнула рукой, словно свободному такси. Подошла неторопливо. Походка пружинистая, легкая, скрывающая внутреннюю силу. Эта особа знает, что такое спорт.

– Все? – спросила женщина невыразительным приглушенным голосом, глядя на Геру близко посаженными темными глазами. – Сделал дело – и гуляй?

Могла бы произнести эту обрезанную пословицу шутливым тоном да в придачу улыбнуться. Ан нет. Лицо осталось неподвижным, словно вылепленным из хлебного мякиша и смазанным растительным маслом. Крупный нос – самая заметная деталь на лице. Стрижка короткая, на косой пробор. Более всего впечатляет ее лоб – по-мужски высокий и выпуклый, идеально гладкий, лишенный каких-либо изъянов. В общем, ее внешность не была отталкивающей, но назвать ее красивой нельзя ни при каких обстоятельствах. Даже философское мужское утверждение, что не бывает некрасивых женщин, а бывает мало водки, для этой особы не подходило.

– Вы интересуетесь восхождением на Истукан? – спросил Гера.

– Конечно. Я люблю горы… И еще – надо иметь возможность проверить себя…

Как бы приглашая следовать за ней, она медленно пошла вперед. Ее руки безостановочно играли с толстой серебряной цепочкой. Она вращалась перед ее лицом так быстро, будто это был винт самолета.

Гера с сомнением взглянул на женщину. Несет какую-то пургу. Но не пьяная, это точно. Хочет проверить себя…

Они прошли несколько десятков метров. Женщина остановилась в тени двух огромных, целеустремленных, как зенитно-ракетный комплекс, кипарисов. Теперь Гера вообще не видел ее лица. С ним разговаривала тень.

– Пойдем завтра с утра.

– Хорошо, – тотчас ответил Гера. Он еще не верил в удачу. – Лучше выйти в шесть, пока нежарко. Вы сможете подойти к стене в шесть часов утра?

– Сколько надо иметь времени, чтобы подняться к вершине?

Она как-то громоздко составляла вопросы, будто слова были кирпичами и ей приходилось разбирать целую кладку, чтобы найти подходящее слово. Проще было бы спросить: «Как быстро мы поднимемся?»

Гера научился льстить. Обыкновенный торгашеский трюк. Надо убедить клиента в том, что он редкий экземпляр, что он просто создан для скалолазания и Истукан плачет каменными слезами в ожидании такого клиента.

Он оценивающе, нарочито внимательно осмотрел фигуру женщины.

– Обычно я поднимаю клиента за четыре часа. Но с вашими данными, думаю, управимся за три.

Если бы она знала, что за три часа он запросто беременную корову наверх затащит!

– Тогда мы должны выйти в пять часов, – возразила тень.

Будто это имело принципиальное значение! Деньги, только деньги, и Геру можно заставить идти на вершину хоть ночью, хоть в дождь, хоть ногами вперед. Он нахмурил лоб, со смыслом посмотрел на часы. Надо же! Ей не надо объяснять, что эта немая пауза означает. Сунула руку в поясную сумку и протянула несколько смятых купюр.

– Это задаток. Потом ты будешь иметь такую же сумму.

И, ни слова не говоря больше, пошла по набережной. Он успел крикнуть ей вдогонку:

– В пять часов под скалой!

Услышала она его или нет? Еще некоторое время Гера провожал женщину взглядом, пока она не затерялась в праздной толпе. Разжал кулак, разгладил купюры и поднес их к глазам.

Нет, в официанты ему идти рано.

Она дала ему триста баксов.

6

В Москве шел проливной дождь, асфальт покрылся зеркальными пятнами луж, низкие серые тучи пригасили все яркие краски, и на бульваре стало как-то особенно уютно и мило, как бывает в дни тихой, еще не холодной осени.

Блинов припарковал машину у края тротуара и взял с заднего сиденья зонтик. Он не любил приглашать в машину посторонних людей. Для него машина, эта уютная шкатулка с кожаными сиденьями и тонированными стеклами, была частью жилища, тем недоступным для посторонних миром, где он чувствовал себя спокойно, в полной гармонии с аурой. Нечего им сидеть в машине. Они прогуляются по бульвару под зонтиками, там сейчас никого нет, воздух пахнет свежей зеленью, и они прекрасно обо всем договорятся.

Он взглянул на часы, затем в запотевшее окно и тотчас увидел его. Подняв воротник пиджака и втянув голову в плечи, через лужи лихо прыгал молодой человек. Он был невысокого роста, коренастый, прямо-таки квадратный, в ужасно стоптанных ботинках, начисто лишенных каблуков, в мятых черных брюках, забрызганных почти до колен. Лицо его было широким, безбровым, с крупными и грубыми чертами, словно у деревянного бюста, который скульптор еще не отшлифовал, не убрал шероховатости, словом, не довел до ума. Блинов мысленно так и назвал его – чурбанчик.

Мокрый, без зонта – ну что с ним делать? Придется разговаривать в машине. Блинов потянулся к двери, открыл ее, приглашая молодого человека в салон. И вот на сиденье плюхнулось нечто влажное, пахнущее мокрой псиной, и машина качнулась на рессорах. Блинов с тоской глянул на резиновый коврик, который мгновение назад был стерильным.

– Приветствую вас, – сказал молодой человек, устраиваясь удобнее, и протянул скрюченную, как ковш экскаватора, ладонь – сильную, широкую, с короткими пальцами.

– Какие-нибудь документы у вас с собой есть? – не глядя в глаза молодому человеку, спросил Блинов. Это была давно накатанная привычка – лично убеждаться в том, что собеседник именно тот, за кого себя выдает. Бизнес приучил верить только документам и никогда – словам.

– Какой разговор! – с пониманием ответил молодой человек, полез своим ковшом в нагрудный карман и вынул оттуда запаянное в пластик удостоверение.

Блинов надел очки, первым делом сличил фотографию с лицом молодого человека («И на фото чурбанчик!»), затем стал неторопливо читать вслух:

– «Частное детективное агентство «Истина». Талдыкин Василий Николаевич, частный детектив…» О-о! Это так красиво называется ваша должность?

– Да что там красивого! – с деланой небрежностью махнул рукой Талдыкин, задетый комплиментом, и стал приглаживать мокрые волосы. – Если бы к этой красоте еще и оклад красивый…

– Вы в органах служили?

– А как же! У нас без опыта работы в милиции не берут.

– А почему ушли?

Вопрос для Талдыкина оказался неприятным. Он замычал, выигрывая время, чтобы мысленно склеить ответ, и скороговоркой, проглатывая окончания слов, произнес:

– Да с начальником поцапался. Тупой попался, как пробка, по рукам и ногам меня связал, ни одно дело до конца довести не дал, и я сам рапорт написал…

«Выгнали то ли за пьянство, то ли из-за несоответствия», – понял Блинов, мысленно вздохнул и прервал объяснения Талдыкина:

– Ладно, Василий Николаевич, перейдем к делу… У вас есть на чем записать?

– У меня безукоризненная память! – самоуверенно заявил частный детектив.

Блинов несколько секунд внимательно смотрел в лицо Талдыкина, окончательно определяясь, стоит ли доверять этому человеку или же извиниться и отказаться от его услуг. А успеет ли он найти другого детектива? Каждый час дорог. И без того уже слишком много времени упущено, шансов почти не остается… Элла нарочно не говорила ему заранее о своем отлете в Адлер, чтобы он не смог ничего предпринять. Умная баба, этого у нее не отнимешь. «Блинчик, дорогой! Я три часа подряд не могу тебе дозвониться – твой мобильный все время занят. Не удивляйся, я в Быкове, уже объявили посадку. Что-то у меня на душе стало неспокойно, и я решила навестить Маринку. Сам понимаешь, такой опасный возраст, надо девчонку контролировать…»

– Договоримся о гонораре, – сказал Блинов, понимая, что задний ход давать уже поздно. – Все расчеты – только после окончания работы…

– Ну, это естественно! – кивнул Талдыкин.

– Вы представляете мне кассету. Здесь же, в машине, в вашем присутствии, я просматриваю ее на камере и только после этого рассчитываюсь.

– Идет, я согласен.

– Вы получите две тысячи долларов плюс деньги на служебные расходы. Я имею в виду проезд по железной дороге…

– В «СВ», – вставил Талдыкин.

– В плацкартном вагоне, – твердо поправил Блинов. – Там вы не будете привлекать к себе внимания. Далее: расходы за проживание на частном секторе. За питание, исходя из расценок столовых. И конечно, стоимость кассеты.

Талдыкин уже не возражал, соглашался, молча кивая.

– Вот ее фотография, – продолжал Блинов, протянув Талдыкину конверт. – Не надо открывать, рассмотрите дома… Зовут Элла. Элла Борисовна. Сегодня утром она вылетела в Адлер. Возможно, она встретится с дочерью, но этого я не гарантирую. На всякий случай запомните: дочь зовут Мариной, она неделю отдыхает в доме художников. Номера ее комнаты я не знаю, но телефон есть. Один – две двойки – шестьдесят… Вы запоминаете?

– Какой разговор!

– Вы отчетливо представляете, что от вас требуется?

– Я должен зафиксировать на видеопленку факт супружеской измены, совершенной вашей женой.

Блинов отвернулся, протер рукой запотевшее окно и посмотрел на мокрый сквер. Из уст постороннего человека слова «супружеская измена, совершенная вашей женой», прозвучали дико. Он почувствовал, как вдруг запылало лицо. Вот так печально заканчивается история любви. Разве мог он предположить двадцать лет назад, что опустится до такой нечистоплотной слежки? Мог ли подумать, что будет собирать компромат на свою жену Эллу, на ту самую, которую, обезумев, целовал на студенческой свадьбе в общежитии… Доски вместо скамеек, сдвинутые столы, покрытые вместо скатерти простынями, рыбные консервы, плавленые сырки, пирожки с мясом, «Докторская» колбаса, морская капуста, водка и тосты, тосты, тосты. Им все завидовали, до хрипоты кричали «горько», желали вечной любви и счастья. И он целовал ее мокрые от шампанского губы, и ему казалось, что по-другому просто быть не может, что этого счастья у него, как воды в море – черпай ведрами, не вычерпаешь… И куда все ушло? Чем, каким суховеем начисто сметено с души? Почему случилось то, что тогда казалось невероятным? Позже понял: никуда ничто не уходит, ничто из ничего не берется. Просто он женился на измене, только по своей наивности до поры до времени не знал об этом. Он целовал измену и еще не ощущал ее вкуса. Она была зародышем, непроклюнувшимся семенем. А потом взошла, окрепла, распустила шипы, раскрыла омерзительный цветок, источая холод, равнодушие, тайны, ложь… Он пытался смириться с этим – десятки тысяч семей живут так, – но не смог вынести своего бессилия. Она ему лгала, глядя на него своими изумительными глазами, и он знал, что она лжет, что обкрадывает его, но доказать этого не мог. И именно эта ее безнаказанность за грех более всего мучила его.

– Да, вы все правильно поняли, – ответил Блинов глухим голосом. – Надеюсь, вы в курсе, что подобная слежка преследуется законом?

– У меня такие заказы уже были, – заверил Талдыкин, заталкивая в карман фотографию и свое удостоверение. – Не переживайте, клиенты остались довольны. Никто ничего не узнал.

«Интересно, а чем именно клиенты остались довольны? – мысленно усмехнулся Блинов. – Качеством видеозаписи? Или способами, которыми супружеская измена осуществлялась?»

7

Славка, напарник Геры, сутулый, высохший, как вобла, с неряшливыми космами, что делало его похожим на средневекового ученого, с поломанным, как у старой пилы, передним зубом, на костре готовил в казане плов. Готовить он умел и любил, куховарил при любом удобном случае, и оставалось только недоумевать, почему он не полнел, оставаясь прекрасным наглядным пособием для остеологов.

Гера запер за собой калитку на большой амбарный замок, следуя правилу, которое установили живущие на территории отряда спасатели (позже десяти вечера только через забор), завел велосипед под навес и подошел к костру. Славка, приподняв крышку, высыпал в казанок нарезанную соломкой морковь. Масло шипело и брызгалось. До головокружения вкусно пахло жареными бараньими ребрами.

– Ну? – спросил он, помешивая большой деревянной ложкой, напоминающей весло. – Поймал кого-нибудь?

По обыкновению, Славка говорил о клиентах, как рыбаки о рыбе. Гера не спешил с ответом. Сразу и коротко о странной клиентке не расскажешь. Директор агентства Микитович, если узнает про столь щедрые чаевые, по головке не погладит. Вывернет карманы вместе с кишками. Был уже прецедент…

Гера сел на складной стульчик и уставился в огонь.

– Чего выключился? – напомнил о своем вопросе Славка.

Гера смотрел на его босые ноги, огромные ноги, какие впору было сравнивать с ластами. Из этого парня получился бы отличный подводный пловец. Но и скалолазом Славка был от бога. Как-то они с ребятами засняли на видео, как Славка лазает по скальному потолку, словно муха, ногами вверх – без крючьев и веревок! Потом эту пленку отправили на местное телевидение, в программу «Твои возможности, человек». Сюжет попал в эфир, Славку вызвали в студию, подарили фотоаппарат и еще денег дали. Но с деньгами ему пришлось расстаться. Микитовича вдруг стала душить жаба, он заявил, что, коль Славка работает в «Экстремтуре», следовательно, все его способности и возможности принадлежат агентству, в том числе и авторское право на пленку.

Впрочем, Славке можно доверять.

– Как ты думаешь, – спросил Гера, – если клиент сам предлагает за восхождение шестьсот баксов, что это может значить?

– Ась? – скептически спросил Славка. Он повернулся к Гере лицом и стал вытирать руки тряпкой. – Сколько? Шестьсот? За одно восхождение?

– Да. Только за одно восхождение.

– Такого быть не может.

Гера не считал, что Славка отличается выдающимся умом и оригинальным мышлением. Наделив его отменными физическими данными, природа на уме отдыхала. И все же его мнение по самым разным вопросам, от отношений с женщинами до способов сбережения денег, вызывало любопытство. Проверенный путь – выслушать Славку и поступить наоборот.

– Такого просто быть не может, – повторил Славка, кидая тряпку на крышку казана и доставая откуда-то из темноты бутылку портвейна.

– Она уже дала мне триста долларов, – ответил Гера спокойно и почти равнодушно. Какой смысл было доказывать свершившийся факт? – А завтра обещала дать еще столько же.

Славка принялся расшевеливать кочергой угли. Акация, отбрасывающая теплую тень от большой неоновой лампы, закачалась над ними, раздался дикий вопль котов, и на землю посыпались круглые пожухлые листочки, похожие на конфетти.

– Я не понимаю, – нарушил молчание Славка, – зачем клиенту платить шестьсот, если можно заплатить по тарифу шестьдесят?

– И я не понимаю.

– Но деньги все-таки взял?

– Да, бес попутал… Они как-то сами собой оказались у меня в руке.

– Оказались так оказались, – легкомысленно решил Славка. – Ну, что ты таешь, как свеча перед иконой? Тебя погубит собственная совесть… Ну-ка, дай взглянуть!

Он протянул ладонь. Потом недолго рассматривал купюру, подставив ее под луч света, пробивающийся между веток акации.

– Фальшивая, – со знанием дела заявил Славка. – Ты лоханулся, убогий, вот что я тебе скажу… Другую покажи!

– Другой нет. Две сотни я уже обменял. Прошли через детектор и даже не пискнули.

Такой ответ Славку обескуражил. Некоторое время он сосредоточенно помешивал в казане морковь, уже пропитавшуюся кипящим маслом. Гера терпеливо ждал, что он еще скажет, хотя какого-то мудрого ответа просто быть не могло. Что на это сказать? «Тебе повезло, дружочек! Смотри не проболтайся Микитовичу – обдерет как липку. И, конечно, не забудь в честь такой удачи накрыть поляну…»

– Значит, так, – наконец пришел к выводу Славка и протянул Гере кружку. – Она по ошибке вместо рублей дала тебе баксы. И завтра утром потребует их обратно. Понял? Она скажет: «Я вам не то дала». Ты уже много потратил?

– Нет. Взял только пару бутылок да по килограмму огурцов и помидоров.

Ну и ну! Кажется, Гера был готов принять версию Славки. Отдавать деньги, которые уже так гармонично вписались в его рваный карман? Которые лежат в нем, как кенгуренок в сумке мамаши? На которые можно купить столько полезных и бесполезных вещей? Настроение, конечно, уже не то. Оно падает, как подбитый «Мессершмитт». Славка заметил это. Его глаза, вечно прикрытые спутавшейся челкой, видят все, как глаза болонки. Он протянул кружку, чокнулся, подмигнул и залпом выпил.

– Не расстраивайся. Подержал немножко в руках, и хватит. Хочешь, покажу группу?

Он ненадолго скрылся в своем фанерном сарае, затем вынес оттуда тонкую стопку листов бумаги. Это были анкеты, которые перед выходом в поход заполняли участники экстремального туризма. Завтра Славка уходил с группой на маршрут. Через десять дней он вернется, и они с Герой поменяются.

Гера без интереса перебирал анкеты. На рекламу экстремального туризма обычно клевали люди с комплексами, недовольные собой. Процентов восемьдесят обычно составляли толстяки или считающие себя таковыми, которые уже потеряли надежду снизить вес гербалайфом, диетой, методом раздельного питания и прочей чушью. Реклама «Экстремтура» обещала «суперновейшую» методику очистки организма, поразительные результаты после десяти дней похода, снижение веса до 10–15 килограммов и восстановление здоровья.

Доля правды здесь была. В походе людей кормили кашами на воде, сухарями, грибами, лесными ягодами и поили травяными чаями. Если находились фанаты, которые выдерживали эту издевательскую диету и мужественно добирались до финиша, то убеждались, что действительно стали легче.

Некая Вера Авдеевна ровным и мелким почерком обозначила свой возраст: «Не наступайте на больную мозоль!» На вопрос: «На сколько килограммов хотели бы похудеть?» – она ответила: «Хотела бы на тридцать, да еще столько же лет сбросить, да все это из области фантастики». – «Хобби?» – «Дружеская компания, приятное знакомство, любовные романы».

Размашистым, торопливым почерком, каким пишут назидания кандидатам в депутаты, была заполнена анкета под именем «Элла Борисовна». В графе возраст было обозначено: «Еще молода». На вопрос: «На сколько килограммов хотели бы похудеть?» – Элла ответила: «Нет необходимости». В качестве увлечений еще молодая Элла назвала «Наслаждение жизнью».

Роман Брагин ответил только на вопрос о хобби: «Все, что щекочет нервы». Столь же немногословным оказался Владимир Н., который в анкете отметил только возраст: «1971 г.р.» – да хобби: «Делать бабки».

Самыми претенциозными были две анкеты, заполненные, судя по почерку, одной рукой. Авторами ее были некие Марина и Василий. На все вопросы – один общий ответ: «All you need is love». Кажется, эту строчку из некогда популярной песни можно было перевести так: «Все, что мне нужно, – это любовь».

– Ну как? – спросил Славка.

Гера пожал плечами. Мысли его были заняты вовсе не анкетами, а клиенткой и ее задатком. Хорошенькая ошибочка! Это какой же порядок в ее сумочке, если с такой легкостью вместо трехсот рублей дает триста баксов. Вместо трехсот рублей… Стоп!

– Она не ошиблась.

– Ась? – не понял Славка. – Ты о ком?

– Женщина, которая дала мне задаток. Она сказала: «Завтра получишь столько же». Если она была уверена, что дала мне триста рублей, то выходит, намеревается заплатить всего шестьсот рублей? А почему шестьсот, если по курсу положено полторы тысячи?

Славка не любил, когда его загоняли в угол, заставляя задумываться над проблемой, которая, по его мнению, уже была снята. Глядя на анкеты, он скреб впалую щеку, потом стал теребить прядь на лбу. Наконец встал и с некоторым раздражением буркнул:

– Значит, тебе повезло.

Как не хочется, чтобы он завидовал! Гера вообще панически боялся завистников, считая их самыми опасными врагами. Подошел к Славке, опустил ему руку на плечо и сказал:

– Хочешь, сходи завтра на гору вместо меня? Скажешь этой бабе, что у меня тяжелый похмельный синдром. Вторую половину возьмешь себе. А Микитовичу я отдам то, что положено по тарифу.

Славка размяк, улыбнулся и отрицательно покачал головой.

– Не надо. Как фортуна распорядилась, так пусть и будет. Может, мне на маршруте больше повезет.

– Любопытная группа подобралась, – не совсем искренне обнадежил Гера.

– Ты так считаешь?

– Мужчины хотят острых ощущений, а женщины – любви. Думаю, что тебя там ждет непочатый край работы.

Они ударили по рукам. Гера вернулся к костру. Он испытывал какое-то светлое и объемное чувство, словно очутился посреди огромного заснеженного поля в слепящий январский полдень. Пока Славка звенел бутылками в своем сарае, Гера смотрел на играющие бликами угли. Что полезного и хорошего себе купить? Новый велосипед? Надо. И скальные туфли тоже надо. И «железо» надо обновить. И маме хотя бы полсотни баксов подкинуть… Странная вещь – деньги. Только вроде появились, только вроде улеглись в кармане, успокоились, прижились, а их уже как будто нет… Интересно, та богатая эмансипированная стерва тоже думает так? Или же для нее шестьсот долларов – пустяк, мелочь на карманные расходы? Заплатила сверх нормы и уверена, что обеспечила себе полную безопасность, а Гера теперь у нее на правах раба. А знает ли она, что такое обеспечить себе полную безопасность на отвесной стене? Знает ли, что эти слова – бред больного поросенка? Все равно что купить авиабилет в салон бизнес-класса и быть уверенным, что в нем больше шансов остаться живым, чем в экономклассе.

8

Они не успели скрутить голову второй бутылке, как в железные двери калитки кто-то громко постучал.

– Через забор! – крикнули они в один голос.

За забором тотчас все стихло. Слышен был только пронзительный треск цикад да доносимое ветром громыхание волн. Раскрыв рты, Гера и Славка смотрели на темные пятна теней. Если это кто-то из спасателей, то оставалось лишь диву даваться, до какой степени человек перебрал спиртного.

Над забором показалось лицо незнакомой девушки. Нет, это, к счастью, не спасатель.

– Ребята, физкульт-привет!

Так обычно обращаются к знакомым. Гера вопросительно посмотрел на Славку – не твоя ли подруга валится нам на голову? – и наткнулся на такой же вопросительный взгляд, обращенный на него.

Не получив ответа, девушка поставила на торец забора тубу для чертежей, которую Гера сначала принял за гранатомет «муха», и стала искать, за что бы зацепиться. Челка упала ей на лоб. Расчесанные на прямой пробор прямые волосы занавесили щеки. Сейчас она напоминала большую марионетку-куклу, которую надевают на руку и поднимают над занавесом. Казалось, стоит взять ее за голову и потянуть вверх, как из-под голубого сарафана покажется огромная волосатая рука.

Девушка уперлась руками, подтянулась и закинула ногу на забор. Никакой волосатой руки у нее под сарафаном не оказалось. Только худенькие ножки, торчащие из белых трусиков. Она села на забор верхом, посмотрела вниз, придерживая волосы, норовящие закрыть лицо, скинула тубу и спикировала вслед за ней. Подол сарафана на секунду оказался у нее на голове.

– Кто это? – откашлявшись, спросил Славка.

Гера пожал плечами:

– Не знаю. Может, чья-нибудь подруга…

– Еще раз добрый вечер! – радостно сообщила девушка. Она приближалась так уверенно, будто родилась и много лет прожила в спасательном отряде. Подол ее сарафана был настолько легким, что колыхался, как струйка табачного дыма на сквозняке. И вообще, сама девушка казалась невесомой, и оттого впору было удивиться, что ее белые тканевые тапочки оставляли на пыльной дорожке волнистые отпечатки протекторов – невесомые следов не оставляют!

Гере почему-то захотелось встать при ее приближении. Наверное, это были остатки или, как говорят физики, следы воспитания. Мама всегда говорила: в присутствии женщины мужчина должен стоять до тех пор, пока не получит разрешения сесть. Гера спрашивал: в любых случаях? А вот если стюардесса войдет в кабину пилотов? Они обязаны встать?

Она подошла, присела на корточки, накрыв колени подолом, и раскрыла тубу. Вместо гранаты в ее руку выкатилось яблоко. Девушка выпрямилась, спрятала яблоко за спину и спросила:

– В какой руке?

В разгар сезона на побережье приезжает много разных чудаков, это Гера знал по собственному опыту. Он сам, например, тоже был чудаком.

– В левой, – предположил Славка.

Девушка молниеносно, будто хотела дать пощечину, с торжеством поднесла к лицу Славки растопыренную ладонь.

– Нету!

– Тогда в правой, – догадался Гера.

Пискнув от восторга, девушка выставила вперед вторую руку.

– И тут пусто!

– Куда ж ты его засунула? – пробормотал Славка и закашлялся.

Она подпрыгнула и повернулась спиной. Яблоко было прижато к спине поясом сарафана.

– Берите, берите! – разрешила она. – Я на трассе у мальчишек целое ведро купила. У мальчишек всегда дешевле, потому что яблоки не из своего сада, а из чужого, ворованные.

Гера кивнул Славке, мол, угощайся, дорогой друг, уступаю. Сам снова взялся за бутылку, чтобы не стоять истуканом перед столь экстравагантной особой. Она недавно на побережье, это было сразу заметно по ее бледному лицу и ногам. Может, только приехала. Говорит, яблоки купила на трассе. Значит, прикатила сюда на автобусе.

– А что вам, собственно, надо? – спросил Славка строгим голосом, рассматривая яблоко с таким видом, словно хотел сказать: не старайся, нищая черница, не станем мы жрать твой отравленный фрукт.

– У меня не заводится машина. Стартер работает, насос бензин качает…

– Стоп! – перебил ее Славка. – Не понимаю, при чем здесь ваша машина?

– А разве это не мастерская?

– Это контрольно-спасательный отряд, девушка! И вход сюда, между прочим, строжайше запрещен, территория охраняется злыми собаками.

Непонятно, кого он имел в виду, сказав про собак. Во всяком случае, не Геру, потому как более спокойного и миролюбивого постояльца во дворе трудно было найти. В отношениях с женским полом Славка всегда был стремителен и непредсказуем и всем спасателям поголовно давал фору. И потому Гера не спешил втыкаться в разговор. Зачем, спрашивается, подыскивать слова и напрягать фантазию, если рядом есть такой словоохотливый павлин, как Славка?

– Да? А мне сказали, что это мастерская.

Она приблизилась к очагу настолько, что Гера уже мог рассмотреть ее как следует. Нет, на фотомоделей ему сегодня определенно не везло. За красоту – три балла. Фигура скрыта узким в талии, но просторным на бедрах сарафаном, и есть все основания полагать, что особой фигуры под ним не водится. Мордашка легкомысленная, как у Барби. А вот глазки хорошие, веселенькие глазки, дразнящие, слегка суженные и приподнятые по внешним краям. Гера терпеть не мог круглоглазых, особенно если глаза посажены близко к переносице. Они напоминали ему вечно удивленных матрешек.

– Вы, девушка, даже не представляете, в какую неприятную историю вляпались! – мрачным голосом произнес Славка, закрывая спиной казан с пловом. – Среди ночи проникли на охраняемую территорию режимного объекта категории А – то есть объекта особой важности, приравненного к ядерным полигонам и складам бактериологического оружия… На разведку какой страны работаете? Фамилия, год рождения, семейное положение? А-а-атвечать не задумываясь!

– Ничего не скажу, – ответила девушка, прижимая к груди тубу. – Лучше возьмите меня в плен, мне все равно негде ночевать. Только, чур, без пыток!

– Тебе нужен автосервис? – спросил Гера. – Придется возвращаться в город. Здесь поблизости нет ничего.

Она с интересом рассматривала его лицо.

– А я тебя видела сегодня на набережной. Ты фотограф?

– С чего ты взяла, что я фотограф?

– Ты какие-то фотографии рекламировал. Горы, веревки…

– Это портреты неопознанных висельников, – заявил Славка и, плеснув портвейна в кружку, протянул ее девушке.

– Так что там с автомобилем? – спросил Гера, закрывая тему про висельников. Разыгрывать девушку было неинтересно, она понимала юмор.

– Он не хочет заводиться. Стартер работает, и искра… А что это у вас в кастрюле? Так вкусно пахнет!

– Стоп! Не все сразу! – Славка вскинул ладонь вверх в готовности загибать пальцы. – Давай по порядку! Машина сломалась. Спать негде. Кушать хочется. Что еще?

Гера смотрел на высокого, сутулого Славку, который башенным краном склонился над незнакомкой. Хорошо, что иногда на костер слетаются такие милые ночные мотыльки, еще не испорченные злобой и недоверием. Пришла ночью к двум нетрезвым парням и ничего не боится. Стало почему-то весело. Без нее Славка скучал бы и занудствовал по поводу своего нежелания вести завтра группу на маршрут. Ему не нравится состав группы. Он уверен, что никогда еще не встречал более скучной компании. Этот вывод он сделал по анкетам.

– Самое грустное, что я теперь как лодка без паруса, – печальным голосом сказала девушка, глядя в кружку. – Мой «УАЗ» далеко не молод, можно сказать, он пожилой и капризный. Я думала, что у вас сервис, а у вас тут черт знает что. Какой-то режимный бомжатник с химическими отходами. Ремонта нет, ночлега нет. Еды у вас тоже не допросишься. Жадины-говядины.

– А это не еда! – ответил Славка, снова заслоняя собой казан. – Это мы джинсы в хлорке вывариваем.

– Отрежь кусочек джинсов, – жалостливым голосом попросила она и выдернула из рук Геры свою тубу. – Я забыла косметичку в парикмахерской и вместо нее теперь ношу вот эту дурынду. Между прочим, в ней очень удобно хранить яблоки, макароны и колбасу. А еще можно врезать кому-нибудь по затылку в целях самостоятельной обороны.

– Сходи посмотри машину, – сказал Славка Гере, подталкивая его на более близкое знакомство. – Ты ведь работал ведущим специалистом группы технической поддержки Шумахера и был призером чемпионата мира по скоростной разборке автомобилей.

– Он преувеличивает, – объяснил Гера девушке. – Я вообще не разбираюсь в технике.

– Разбирается, еще как разбирается! – продолжал трепаться Славка, дуя на ложку с пловом. – И вообще он дамский угодник, только очень застенчивый. Скажу по секрету, что с сегодняшнего дня женщины расплачиваются с ним исключительно баксами.

– Понятно, – ответила девушка, послала Гере воздушный поцелуй, опустила на плечо свой «гранатомет» и пошла к калитке.

Гера посмотрел на Славку, рот которого съехал набок, и выразительно постучал себя по голове.

– Нехорошо получается, – шепотом сказал он.

– Ась? Говоришь, нехорошо? – с намеком повторил Славка. – И что же дальше, убогий?

– Я бы помог ей, но мне завтра в пять утра вставать и идти на Истукан.

– А мне группу инструктировать.

– Послушай, но жалко ведь девчонку!

– Жалко… Но если ты сейчас ей не поможешь, то умрешь девственником.

Гера махнул на Славку рукой и догнал девушку.

– Подожди! Ты нас разыгрываешь?

– А почему вы так подумали?

– А потому, что над калиткой большими буквами написано «Контрольно-спасательный отряд». Странно, что ты этого не заметила.

– Действительно, странно, – согласилась девушка. – Спасибо вам за все.

Гера открыл ключом замок и отворил дверь. Девушка шагнула в темноту. Он стоял в дверях и смотрел, как она медленно растворяется в чернильной тени аллеи. Что теперь делать? Догнать? А зачем? Хотела бы – осталась… Он зевнул, посмотрел на звезды. С неба струилась прохлада, от земли тянуло печным жаром. Все не так, как днем. Ночь – это перевернутый день. Мы ходим кверху ногами и совершаем поступки, которые потом, при свете солнца, покажутся глупыми… Нет, нехорошо получается.

– Плов готов! – объявил Славка. – Э-э-э! Да не стоит так расстраиваться! Не идут ноги – и не надо! Плевать!

Нет, Славка вовсе не толстокожий, он лишь притворяется. Этого великого альтруиста видно насквозь. Он хитрит и заставляет Геру, неповоротливого и робкого в отношениях с девчонками, хоть раз в жизни взять бабу голыми руками. Нельзя же довольствоваться одной Кларой Семеновной, которая, не дождавшись мужской инициативы, сама затащила Геру в постель! Когда-нибудь ведь надо учиться науке покорения женских сердец!

В самом деле, он ведет себя как бесчувственный чурбан! Не надо забивать себе голову мыслями о том, что говорить, как угодить, как понравиться, как отгадать ее намеки. Надо просто помочь человеку и ничего за это не просить. Вот тогда даже с любой фотомоделью будет легко и просто… Он быстро пошел в темноту и, лишь приблизившись к автомобилю вплотную, смог рассмотреть желтый внедорожник, «мечту председателя колхоза», с открытым, без брезентового тента, верхом, потертыми сиденьями, мутным ветровым стеклом. Машина стояла на обочине, подмяв колесами куст шиповника. Девушка сидела за рулем, точнее, полулежала, навалившись на «баранку» руками и головой. Она или спала, или пыталась заснуть.

– Подвинься, – попросил он, открывая дверь.

Она подняла голову, послушно пересела.

– Откуда приехала?.. Ого, из самого Воронежа?.. Ключ зажигания дай!

Стартер с трудом провернул коленвал. Мотор не «схватывал».

– Одна приехала?

– Да, я всегда путешествую одна… Слышишь, как скрипит?

– Слышу. Давай-ка затолкаем ее к нам во двор и там при свете посмотрим.

Хорошо, что дорога шла под уклон, иначе он бы умер вместе с этим автомобилем. Славка раскрыл створки ворот и принялся корректировать.

– Хорошо идешь! Только надо чуть-чуть веселей!

Гера кряхтел, упираясь ногами в землю, а Славка издевался, подносил к носу ложку с золотистым рисом и шумно вдыхал.

– Попробуй, – говорил он девушке. – Соли достаточно?

– Выкатывать обратно будешь ты, – пообещал Гера, когда остановил машину под фонарем.

Под крышкой капота он обнаружил клубок замасленных патрубков, грязные ребра двигателя, обрывки проводов. Ему стало тоскливо. Пока он проверит подачу топлива, определится с искрой и продует карбюратор, уже наступит утро. А в четыре надо выходить. Но, как говорится, взялся за гуж – неси кобылу на себе.

Девушка склонилась над его плечом. Ее дыхание пахло абрикосовой жвачкой.

– Может быть, что-нибудь отвинтилось?

«Отвинтилось»! В голове у нее что-то отвинтилось! Отправилась в дальнюю дорогу на такой развалюхе! Гера молча покачал головой. Сейчас он с умным видом закроет крышку капота и пойдет спать. Утром сводит клиентку на гору, потом вернется в отряд, пообедает и только тогда займется машиной. Значит, покупку нового велосипеда придется отложить. Да и зачем ему новый велосипед, если есть старый? Люди вон на каких примусах ездят, и ничего!

Его взгляд упал на воздушный фильтр. Он был наполовину свинчен и сдвинут в сторону, а на том месте, где должен был стоять карбюратор, растопыренной пятерней торчали лишь бензиновые шланги.

– Эй! А карбюратор где?

– Какой карбюратор?

Она задала этот вопрос с таким удивлением, будто Гера спросил ее о ядерном реакторе. Ну, артистка! Так она вдобавок не разбирается в двигателях. Странно, что она вообще доехала до побережья.

На мотор упала тень Славки. Он опустил глаза и восторженно промычал, чавкая и катая во рту кусочек горячей баранины.

– М-м-м, припоминаю! Здесь ни карбюратор, ни инжектор не полагаются. На автосалоне в Париже выставляли такую же модель. Эксклюзивный экземпляр, двигатель двадцать первого века с компьютерно-компрессионным впрыском топлива. Водитель дует в шланг, и чем сильнее дует, тем выше скорость движения…

Гера поднял взгляд на девушку.

– Как же ты доехала сюда без карбюратора?

– Не знаю, – ответила она и пожала плечами. – Может быть, он тут вообще не нужен?

– По-моему, она морочит нам голову, – сказал Гера Славке.

– Не нервничай. Женщины любят издеваться над мужчинами, компенсируя все свои последующие унижения.

– А про шланг, в который надо дуть, ты серьезно или нет? – спросила девушка Славку.

– Тебя как мама нарекла, королева автодорог?

– Мира.

– А полное имя – Миринда?

Славка смотрел на свет фонаря через бутылку. Гера не понимал, как ему удается сохранять невозмутимость? На месте друга он давно бы сорвался, сказал бы тихо, сдержанно, но прямо: мы тоже любим подурачиться, но для этого можно найти более подходящее время, тем более что шутка с карбюратором слишком затянулась, и она не стоит того, чтобы жертвовать сном.

– Значит, Мира, ты хочешь сказать, что подъехала к нашим воротам и у тебя заглох двигатель? – спросил Гера, опустив крышку капота и вытирая руки тряпкой.

– Он у меня не глох.

– Так зачем тебе понадобилась мастерская?!

– Ты никак не можешь меня понять! – обиженно ответила Мира. – Я подъехала сюда утром. Припарковалась. И на весь день ушла на пляж.

– Вот теперь понятно, – мягче произнес Гера. – Выходит, пока ты развлекалась на пляже, воришки свинтили карбюратор.

– Что же мне теперь делать? – растерянно произнесла она, глядя то на Геру, то на Славку.

– Проси гения инженерной мысли, чтобы он дотолкал твой драндулет до Воронежа, – подсказал Славка.

Мира расстроилась. Она уже не отвечала на шутки. Забралась с ногами на водительское сиденье, обняла колени и опустила на них лицо. Аленушка с картины Васнецова.

– Такой карбюратор можно поискать на авторынке в Сочи, – сказал Гера. Ему стало жалко девушку. – Наши ребята завтра поедут туда. Хочешь, закажу?

– А когда они вернутся?

– К вечеру.

Девушка не ответила. Гера снова зевнул, на этот раз не прикрывая рот рукой. Все, он сделал все, что мог. На сегодня хватит практики общения. Размещением Миры на ночлег пусть занимается Славка, он большой мастер на этот счет. А Гера умирает, хочет спать. Завтра у него трудный день, завтра он будет отрабатывать большие деньги. А сейчас он без жалости выкинет Миру вместе с «УАЗом» из своей головы.

Лежа в постели, он думал о новом велосипеде, который можно будет купить на деньги богатой стервы. Заснул быстро, несмотря на то, что Славка не меньше часа подыскивал Мире пустующую комнату во флигелях, и при этом раздавался нескончаемый треск и грохот, изредка дополняемый сдавленным смехом и шепотом.

9

Они стояли на пороге комнаты в кромешной темноте.

– Одна проблема, – шепнул Славка, нащупывая руку Миры. – Здесь нет лампочки.

– Это не проблема, – ответила девушка, осторожно освобождая руку. – Зачем мне ночью свет?

– В самом деле. Но до кровати я просто обязан тебя проводить… Это что?

– Это мой локоть… А это уже грудь… если, конечно, это не слишком смело сказано… Убери, пожалуйста, руку. Я все поняла, Слава. Не надо больше подавать сигналов и намеков. Мне все ясно: тебе хочется переспать со мной. Я это поняла сразу и безошибочно.

– Да? Неужели так заметно?

– И это очень хорошо, миленький, – торопливо бормотала она, пятясь в темную утробу комнаты. – Это, конечно, нормально. Я прекрасно к этому отношусь, и ты, пожалуйста, не волнуйся по этому поводу. Конечно же, это голос инстинкта, естественное желание молодого человека, лучшее желание из лучших, и потому ты даже возвысился в моих глазах, но я с тобой спать не буду. Это невозможно. Это просто исключено…

Она продолжала пятиться. Славка споткнулся о порог, потерял равновесие, схватился за темноту. Что-то с ужасным грохотом упало на пол.

– Странно, да? – после паузы спросила Мира.

– Что странно?

– При свете ты бы не трогал меня, правда?

– Темнота раскрепощает, как портвейн, – философски изрек он. – Не сердись, но тут в самом деле нет одеяла, и ты можешь замерзнуть.

– Да, да, да! – горячо зашептала Мира. – Я все понимаю, миленький! На это придумано тысячи поводов. И про отсутствие одеяла я уже слышала, и про холодную ночь, и стаи голодных крыс, и про невроз тревожного ожидания, который надо вылечить. Потом, ладно? Мне не хочется с тобой расставаться, правду говорю! Все будет потом… А сейчас считай, что меня просто нет. Будто я умерла, наевшись твоего плова.

– Типун тебе на язык! – испуганно ответил Славка. – У меня и мысли такой не было…

– Конечно, конечно! Не было такой мысли, не твоя она, забежала сюда, дворняжка беспризорная, тьфу на нее, веником ее, ногой ее…

Славка уже не знал, как выйти из флигеля, чтобы нечаянно не задеть Миру. Прибабахнутая какая-то! Подумаешь, красавица! Так горячо убеждала, будто Славка совсем голову потерял и себя не контролировал. Напрасно волновалась. Да не собирался он с ней спать. С какой стати он должен ложиться в постель с первой встречной? Случайная половая связь – это добровольное самоубийство. Так, во всяком случае, написано на плакатах в районной поликлинике.

– Спокойной ночи, – сказал он темноте. – В сторонку отойди, а то я боюсь, что не попаду в дверь с первого раза.

– Подожди! Помоги сумку принести.

Они вышли. Костер догорел, в очаге лишь тускло светились малиновые угли. В холодном свете фонаря кружила хоровод мошкара. Откуда-то доносился ритмичный храп. Черная кошка подбирала остатки мяса, забравшись в кастрюлю передними лапами и головой.

Славка склонился над задним сиденьем, нащупал лямки сумки и потянул ее на себя.

– Отнеси, хорошо? А я… я сейчас…

Славка понял, что Мира ждет, когда он оставит ее одну. Он закинул лямки на плечо – сумка была тяжелой – и пошел к флигелю.

– Туалет на бугре за складом, – не оборачиваясь, сказал он.

Мира смотрела ему в спину, пока он не дошел до середины двора. Мужичок так себе. Тщедушный какой-то. Но сыграть с ним в любовь все-таки придется. Завтра. А лучше – послезавтра, чтобы не сразу отклеился… Все-таки это отвратительно. Но выбора нет, придется терпеть, дразнить, рисовать самые сладостные перспективы… И еще плохо, что он прагматик и циник, а такие редко влюбляются по уши. Вот лысый втюрился бы в нее до затмения сознания. У него глаза цветочные и губы пухлые. А этого трудно будет заставить жертвовать собой. Она слышала, как он грубо говорил: «Не идут ноги – и не надо! Плевать!..» Этот плевок – в ее сторону.

Она пошла к калитке. Сдвинула тяжелый засов, толкнула дверь и вышла на пустынную улицу. Минуту постояла, посмотрела по сторонам, затем быстро присела у засохшего кустарника, пошарила рукой и подняла что-то увесистое, завернутое в промасленную тряпку. Развернула и посмотрела на черный от копоти и смазки карбюратор.

Нет, другого такого не купишь. Ни в автосервисе, ни на авторынке в Сочи. «УАЗ» шестьдесят седьмого года выпуска, военно-полевая модель, можно сказать, антиквариат. Такие машины завод давно не выпускает, и запчасти к ним никто не продает. Странно, что студия отдала ее под перевозку кабелей и софитов. Удобная, потому что крыши нет? Так у кузовной «Газели» тоже крыши нет. Такие раритетные колымаги надо ставить в кадр, на них должны куролесить герои-любовники нежной брежневской эпохи…

Она вернулась, неслышно закрыла за собой дверь и положила сверток на землю – так, что не заметить его было невозможно.

10

Гера встал затемно, в четыре, чтобы за час успеть добраться к подножию скалы. Когда стало светать, он уже налегал на педали, преодолевая крутой серпантин над ледяной и зеленоводной рекой Мзымтой. Трехсотметровый Истукан отсюда напоминал исполинскую детскую горку. С одной стороны – отвесная стена, с другой – пологий спуск, поросший лесом, по которому любят бродить туристы.

Уже издали он заметил клиентку, одетую в обтягивающие тренировочные брюки, футболку и кроссовки, и у него отлегло от сердца. Одета явно для восхождения. Значит, договор оставался в силе, и он почти явственно почувствовал, как шуршат в руке баксы.

– Ты опоздал на десять минут, – сказала она вместо приветствия и поднялась с камня, на котором сидела.

Гера не ожидал, что день начнется с предъявлений претензий, но не стал ни оправдываться, ни дерзить. Если баба платит большие деньги, то лучше помалкивать. Молча завел велосипед в кусты, замаскировал его большой сосновой веткой и принялся вытаскивать из своего рюкзака снаряжение.

Она стояла рядом, скрестив на груди руки, и наблюдала, как он выкладывает бухты, распутывает ремни страховочной обвязки и сортирует карабины и закладки.

– В восемь мы должны быть на вершине, – ультимативным тоном произнесла женщина.

Он не любил, когда с ним так разговаривали. Сжал зубы, мысленно, как советуют психологи, прочитал свою автобиографию, чтобы ответная едкая рекомендация успела испариться с языка. Затем взял обвязку, которая при сильном воображении напоминала оставшиеся от трусов резинки, и подал ее клиентке.

– Эта штука предназначена для страховки и называется…

– Это меня не интересует! – оборвала она. – Делай свое дело быстро и молча.

Гера замер и снова мысленно произнес: «Я, Алексей Герасимов, родился в тысяча девятьсот семидесятом году…» На этот раз молитва не помогла. Если их отношения уже на старте начали развиваться в столь одиозном направлении, то им лучше прыгнуть в буруны Мзымты, чем идти в одной связке на стену.

Он швырнул обвязку на траву, сунул руки в карман и в упор посмотрел на женщину. Иногда очень полезно определять стоимость собственного достоинства, чтобы не потеряться в этой жизни. Оказывается, Гера оценивал свое достоинство больше шестисот долларов.

– Вот что, – жестко произнес он, всем своим видом показывая, что не позволит разговаривать с собой как с зарвавшимся подростком в колонии для несовершеннолетних. – Если вам что-то не нравится, я могу вернуть деньги. У меня достаточно заказов, чтобы я мог подобрать себе клиента повежливее.

Насчет достаточного количества заказов он, конечно, загнул, но его решительность подействовала на стерву. Это было очень приятно осознавать, что удалось поставить ее на место и при этом сохранить задаток в кармане.

– Ладно, – примирительно сказала она и впервые с момента их встречи улыбнулась. Лучше бы она это не делала. Вокруг рта тотчас появились глубокие складки, похожие на скобки, и лицо показалось Гере еще более грубым и некрасивым. – Это я имею такие нервы. Волнение охватывает. Не бери близко к сердцу.

И совсем по-мужски протянула ему руку. Ее ладонь была узкой, тонкой, но пожатие оказалось сильным.

– Лена.

Звук «е» она произнесла напевно-протяжно, отчего Гере послышалось «Лиана». Пришлось на всякий случай уточнить:

– Как? Елена?

– Нет, Лена, – поправила она, опять играя со звуком «е».

Он окончательно запутался. Впрочем, какая разница? Ему ровным счетом наплевать на ее имя, на все ее прибамбасы, на ее внешность. Платит – и на том спасибо. В конце концов, за такие деньги можно и дьяволицу на стену затащить…

– Ногу, пожалуйста, в петлю.

Он присел перед ней на корточки. Она оперлась рукой о его плечо. Пока Гера возился с пряжкой, успел рассмотреть ее кроссовки. «Богатая, стерва, однако могла бы купить себе обувку покруче. А эти черные тапочки с имитацией прошивки вдоль подошвы приобретены явно на китайском рынке по десять долларов за килограмм. И брючки тоже скромные, уже вполне потертые на коленях и бедрах».

Он подергал за коуш.

– Не туго?

– Нет, – ответила Лена и подняла вторую ногу.

Гера натягивал петлю на ее ногу, словно чулок. Его руки невольно касались внутренней стороны ее бедер и ягодиц, но эти прикосновения были ей совершенно безразличны, она их просто не замечала, как если бы по ее ногам прошлась ветка кустарника.

Наконец он выпрямился и осмотрел Лену со всех сторон.

– Все в порядке. Я иду первым. Когда вся веревка будет выбрана, крикните мне и поднимайтесь следом. Если сорветесь – не пугайтесь. Ничего страшного не случится.

– Тебе тоже не надо пугаться, – ответила Лена, опуская на глаза солнцезащитные очки. Что она имела в виду? – Чем выше будет скорость, тем лучше.

Надо же, какая самоуверенная! Гера как-то по-новому взглянул на упругую фигуру женщины, словно хотел отгадать, действительно ли она новичок в скалолазанье или же только выдает себя за такового. Как бы то ни было, он не страдал от тщеславия, и, если Лена надумала сразить его мастерским лазанием, он только порадуется ее способностям.

Она подняла с земли и закинула на плечи рюкзак – цилиндрической формы, продолговатый, будто в нем лежало короткое бревно. Рюкзак вряд ли был слишком тяжелым, но его верхний клапан упирался Лене в затылок, не позволяя запрокидывать голову. Это здорово сковывало движения.

– Рюкзак лучше оставить здесь, – посоветовал Гера. – Тут его никто не возьмет.

Лена будто не услышала его, затянула лямки, подкинула рюкзак на плечах, проверяя, надежно ли держится.

– Там что – очень ценные вещи?

– Да!

Случалось, что он иногда цеплялся к людям, как клещ, особенно к тем, которые ему не нравились. Вроде старался для них, хотел сделать как лучше, на самом же деле просто гнул в бараний рог. Сейчас надо было бы замолчать, но его распирало изнутри от желания добиться своего.

– Тогда отложите половину мне. Вам будет легче, и мне не в тягость.

Лена резко повернулась. Сверкнули стекла черных очков. Гере показалось, что он физически ощущает ток негативных эмоций, которые подобно радиации пронзили его насквозь. Разделяя каждое слово паузой, Лена произнесла:

– Я сама понесу свои вещи!

И напролом, через жесткие кусты самшита, пошла к скале.

Ладно. Он не произнесет больше ни слова. Сейчас прижмется к теплому телу скалы, как к жене, и быстро пойдет вверх давно знакомым маршрутом. Он не позволит ей отдыхать, он будет все время ее поторапливать и заставлять двигаться до тех пор, пока не выжмет, как лимон, и не кинет ее на бетонный круг площадки обозрения, венчающей вершину Истукана. И тогда она поймет, что хозяин здесь вовсе не тот, кто платит.

11

Оседлав ствол малорослой и корявой сосны, он выбирает веревку. Солнце уже припекает так сильно, что от стены идет жар, как от доменной печи. Внизу, словно дразня, пенится, бурлит зеленоводная Мзымта. Гера защелкивает карабин на петле крюка, завинчивает муфту и дергает за веревку, словно подсекает удилищную леску.

– Страховка готова!

Сверху она напоминает паука: голова и четыре ноги, сама вся в черном, лицо хищное, злое, а веревка очень к месту играет роль паутины. Интересно, она замужем? С такой стервой вряд ли какой мужик уживется. Можно только представить, каким тоном она будет с ним разговаривать – как стареющая классная с цветущими выпускницами… Надо же, ползет, упрямо тащит на себе свой дурацкий рюкзак, еще ни разу не сорвалась. Изо всех сил старается держать высокий темп. Что и кому она хочет доказать?

– Вы не устали?

Она не реагирует на его фальшивую озабоченность. Ей не до ответа. Повиснув на руках, она пытается найти опору для ноги. До чего же у нее некрасивое лицо! Вытянулось книзу, просто ушло в подбородок. И эти круглые, как пивные пробки, глаза!

Проходит полминуты. Она все еще болтается над пропастью – беспомощная, нелепая в своем стремлении пересилить земное притяжение. Рюкзак здорово мешает ей. Злорадство – одно из величайших земных наслаждений, и Гера, отдыхая на сосне, предается ему, поглядывая вниз.

– Помоги же! – наконец сдавленно кричит она.

Он нехотя берется за веревку. Очень хочется продлить это чудесное мгновение, когда она висит на веревке, как марионетка, а он, как кукловод, определяет ей место в жизни. Кем она работает? Директором какой-нибудь торгово-посреднической фирмы? Ездит наверняка на джипе, носит брючный костюм, курит сигареты, с подчиненными разговаривает жестко, беспощадна в наказаниях, а когда разговаривает по телефону с партнерами, то говорит «Я понял» вместо «Я поняла». Создала этот неестественный образ и себя туда затолкала. Теперь приходится доказывать, что это и есть ее естество, что она на самом деле сильная, исключительно волевая, прекрасно развитая физически и чувство страха ей неведомо.

Она с трудом влезает на узкий карниз и прислоняется к стволу сосны. Лицо в красных пятнах. Дышит часто. Глаза дурные. На кончике носа дрожит мутная капелька пота.

– Сколько мы уже имеем времени?

– Двадцать минут восьмого.

Они уже прошли три четверти пути. Остается самый сложный отрезок – нависающий над пропастью «балкон». Гера, укладывая веревку кольцами у себя под ногами, думал о ее жизни – сколь закрытой от него, за семью печатями, столь и непривлекательной. Человек, посвятивший себя бизнесу, становится пожизненным рабом времени, и привычка строго регламентировать свою жизнь не дает расслабиться даже в отпуске. Какая, спрашивается, ей разница, в котором часу они взойдут на вершину?

– Отвернись, – неожиданно просит Лена.

Он еще не успевает выполнить ее просьбу, как она берется за тугую резинку спортивных брюк, вместе с трусами спускает их до колен и садится на корточки.

Ошеломленный поступком интеллигентной на вид женщины, он прыгает со ствола и, пряча глаза, быстро идет вверх. Да, все это естественно, но она запросто могла решить свои проблемы так, чтобы он этого не видел. Такое пренебрежительное бесстыдство просто унизило его! Лена ведет себя так, словно он – пустое место, словно она на стене одна в паре с роботом.

Храня молчание, они поднимаются еще четверть часа. Лена иногда вскрикивает, внезапно теряя опору, и он мгновенно блокирует веревку. Женщина, обжигаясь о камни, повисает, раскачиваясь словно маятник, но быстро приходит в чувство. На его заботливые вопросы о целостности костей не отвечает и, стиснув зубы, с удвоенной энергией идет дальше.

Под «балконом» он останавливается и закрепляется на крюке. В этом месте он должен показать Лене технику преодоления выступа. Она сильно устала, лицо ее блестит от пота, капли дрожат в густых разросшихся бровях. Поравнявшись с ним, она упирается ногами в стену, повисает над бездной, как высотный маляр, и, прикрывая ладонью глаза, смотрит на вершину.

Отсюда до вершины – рукой подать. «Балкон» частично закрывает собой ограду площадки обозрения, зато без труда можно рассмотреть пятиметровый шпиль, на который туристы постоянно привязывают какие-то ритуальные тряпки, обрывки полиэтиленовых пакетов и колготок. От этого шпиль напоминает замотанного в бинты больного, сбежавшего из хирургического отделения.

Для Геры эта площадка, выстланная шестиугольной тротуарной плиткой, была местом, где он получал от клиентов деньги. Этакое кассовое окошко. А для клиентов – настоящий рай, куда они выползают бледные, измученные подъемом, с дрожащими конечностями и мысленно клянутся, что никогда больше не ввяжутся в подобные авантюры. Лена рассматривает сваренную из металлических труб ограду площадки так, как это делал бы астроном, изучая в телескоп поверхность неизвестной планеты. То прищуривает один глаз, то склоняет голову набок, то меняет ракурс, передвигаясь, насколько позволяет веревка, из стороны в сторону. Гера следит за ней с любопытством. Может быть, она хочет построить здесь кафе и сейчас выясняет, как оно будет выглядеть со стороны обрыва?

Однако солнце уже припекает невыносимо. Пора выбираться наверх. Он начинает объяснять, как пройти «балкон».

– Видите крюк над головой? А чуть правее его – овальный выступ? Вот на этот выступ вы должны закинуть правую ногу, чтобы потом правой рукой дотянуться…

– Замолчи, – негромко произносит Лена. – Это уже не имеет значения.

Он даже не пытается понять смысл ее слов и сразу отвечает:

– Если не имеет значения, тогда попробуйте подняться без моей помощи.

Но ее интересует другое.

– Как спускаться? – едва разжимая зубы, спрашивает она и все не сводит глаз с площадки обозрения.

– Спускаться? Спускаться мы будем не здесь, а по противоположному склону. По обычной тропе…

– Нет! – снова перебивает она. – Я хочу здесь!

Она уже не сводит взгляда с площадки. Гера с удивлением смотрит на ее лицо. Нет, в глазах не страх, что-то другое… Она не хочет идти дальше. С ней что-то случилось. Она увидела нечто такое, что заставляет ее спускаться по стене. Но спуск – работа не легче, чем при подъеме, а риск сорваться намного выше. Такого еще не было, чтобы клиент, почти добравшись до вершины, вдруг просил о спуске по стене.

– Вы не ошибаетесь? Вам действительно этого хочется?

Его слова ее бесят. Она извивается, как гадюка в руках.

– Не надо лишних вопросов! Ты имеешь от меня достаточно денег!

Они болтаются на трехсотметровой высоте между небом и рекой. Более неподходящего места для спора трудно придумать.

– Мне просто вас жалко, – говорит он и думает: «Все правильно, шестьсот долларов надо отработать».

Она пристегивает к обвязке «восьмерку» – титановую петлю для спуска. Гера видит, что она нервничает и торопится.

– Как ею пользоваться?

– Проденьте веревку через кольцо… Да не спешите же вы!..

Она довольно неуклюже спускается на метр и снова поднимается под «балкон». Он со смутной тревогой бросает взгляд на перила площадки обозрения. Причина ее странного поведения – в площадке, в этом «пятачке», в этой бетонной плеши на вершине горы. Но что она могла там увидеть? На площадке никого, только обрывки тряпок, привязанные к шпилю, полощутся на ветру.

Он начинает готовить страховку для спуска. Лена будет скользить по одной веревке, он – по другой. Пока вяжет узлы, Лена стаскивает с себя рюкзак. Наверное, хочет пить. Для устойчивости она широко расставляет ноги. Веревка натягивается струной и мешает ей. Она торопится и едва не выпускает из рук рюкзак.

– У меня есть вода! – стараясь успокоить ее, говорит Гера. – Хотите попить?

Лена не отвечает. Она занята рюкзаком, она с головой погрузилась в свою странность и чудачество. Пусть пока болтается, а он не может спуститься, не поднявшись на вершину. Это обязательный ритуал – ступить на площадку и коснуться рукой шпиля. Он верит в магическую силу этого ритуала и совершает его каждый раз, штурмуя Истукан. Может быть, потому до сих пор и не было серьезных срывов и несчастных случаев?

Неторопливо, смакуя последние метры, он поднимается на «балкон». Дотягивается до крюка, вбитого в «потолок», навешивает на него стремя. Затем поднимает ногу выше головы, просовывает ее в петлю. Сколько раз проделывал этот фокус, но до конца побороть страх так и не научился. Пропасть притягивает. Кажется, что тело наливается тяжестью, а скала начинает качаться, вибрировать… Вот он уже прилип к «потолку» – ноги в стремени, руки судорожно цепляются за малейшие трещины. Теперь все внимание на правую руку. Он должен перекинуть ее на край «балкона», где есть маленький, отшлифованный пальцами скалолазов выступ. Перекинуть одним молниеносным и точным движением…

Он делает глубокий вдох, смотрит на свои белые от магнезии пальцы, со сдавленным криком разжимает их и выкидывает руку вперед. Какое-то мгновение он летит в прыжке под «потолком» и наконец хватается за спасительный выступ.

Он висит над пропастью на вытянутых руках, держась за край «балкона». Остается сущий пустяк. Подтянуться, закинуть ногу на карниз, а затем уже выбраться самому. А с «балкона» до площадки обозрения можно идти без помощи рук, как по ступеням.

– Лена! – зовет он, не видя женщины, но желая, чтобы она вволю полюбовалась его искусством. – У вас все в порядке?

Он наслаждается этим мгновением. Тело сильное, разогретое, послушное, оно подчиняется, оно кажется невесомым, неподвластным земному притяжению. Бездна манит, пустота под ногами насыщает кровь адреналином. Он не спешит. Все самое сложное позади, но клиенты этого знать не могут, и можно подурачиться, поиграть на их нервах. Он, висящий на руках на трехсотметровой высоте, производит сильное впечатление даже на самых толстокожих бегемотов, а девчонки просто визжат от страха… Но что это? Шуршание гравия! Частые шаги, тяжелое дыхание. Где-то рядом человек…

Он задирает голову кверху. Над перилами площадки обозрения мелькает что-то красное. Это невысокий темноволосый человек с усами, в светлых спортивных шортах и красной футболке. Человек смотрит куда-то вдаль, где море сливается с небом, и энергично разводит в стороны руки. У него неплохие бицепсы. На стальной цепочке, которая петлей сдавливает его шею, висят два ключа и небольшая плоская пластинка, напоминающая миниатюрную кредитную карточку. Человек не видит Геру и делает свою гимнастику с одухотворенным выражением на лице, словно медитирует.

Надо полагать, Истукан своим присутствием осчастливил какой-то любитель оздоровительного бега. Ничего удивительного, вокруг разбросано много дач и санаториев. Надо отдать должное выносливости этого мужика. Бегом на Истукан – это задача не для новичков. И губа у него не дура, место для зарядки выбрал восхитительное, а в столь ранний час ни на площадке, ни на стене обычно никого нет, никто не помешает.

Гере не хочется выдавать себя и привлекать внимание незнакомца. Он испытывает такое чувство, словно нечаянно натыкается на парочку, занимающуюся любовью в укромном месте. Воспитанный человек немедленно развернется и тихо-тихо уйдет, чтобы не подумали, будто он подсматривает.

Гера пытается поймать ногой стремя, чтобы на нем переждать под «балконом», как вдруг по его ушам бьет звонкий щелчок и, меняясь в тембре, с шипением проваливается в пропасть. Гера машинально вскидывает голову и, леденея от ужаса, видит, как человек в красной майке медленно переваливается через ограждение и, растопырив руки, летит вниз. С отвратительным стуком его голова ударяется о «балкон» и брызжет клубничными мозгами во все стороны. Вращаясь, тело еще несколько секунд падает вдоль стены. Превратившись в красную точку, оно наконец падает в реку.

До боли вывернув шею, Гера пытается взглянуть на Лену. Он видит ее. Это похоже на дурной сон. Она, по-прежнему упираясь ногами в стену, вскидывает тонкую, изящную, сверкающую полированной сталью винтовку с оптическим прицелом и направляет ствол в него. Откуда у нее винтовка? Все, он пропал… Она убьет его… Надо бежать!.. Но куда?! Как?!.

Цокая, сверху все еще прыгают камни, вращаются, с вертолетным рокотом пролетают рядом с его лицом. Лена заглядывает одним глазом в оптический прицел. Он каменеет. За что?.. Почему он должен умереть?.. Почему его все оставили наедине с сумасшедшей убийцей?..

Она медленно давит на курок. Он разжимает пальцы. Они делают это одновременно.

Глава 2

1

Он уже падал, и тело впитывало пустоту, окружающую его, как губка воду. Казалось, скала со свистом и воем рвется вверх, тараня своим гранитным клыком небо. Секунда – и веревка, к которой он был привязан, натянулась, его с силой тряхнуло и ударило о стену. Колени чиркнули по ней, как по гигантскому наждачному камню. Обожгло острой болью.

Жив?.. Неужели жив? Что же она вытворяет? Убийца! Она выстрелила в человека, и тот свалился с площадки… Это было на самом деле или только привиделось ему?..

Разрывая воздух, прогремел еще один выстрел. Гера болтался на веревке, как марионетка, тщетно пытаясь оттолкнуться о воздух, чтобы прижаться телом к скале.

– Не стреляй… Помогите! – заорал он дурным голосом, когда поднял голову и увидел над собой тугие ягодицы Лены, обтянутые спортивными брюками. Она все так же упиралась ногами в стену, только развернула плечи и опустила ствол винтовки.

Он отпустил пучок пожухлой травы, вырываясь из горячих объятий скалы. Вниз! Вниз! Как можно быстрее! На скорости, граничащей с безумством, как может только он, скалолаз.

Очередная пуля, выбив из камня крошку, с визгом ушла рикошетом. Гера молил стену раздвинуть свои базальтовые плиты и впустить его в свое нутро. Убьет ведь! Еще один выстрел… Ему не жить…

Карабин, который связывал его с веревкой, заклинило. Гера не мог надавить на защелку. Не сразу дошло, что он впопыхах забыл отвинтить муфту.

Лена сделала несколько шагов в сторону, чтобы лучше его видеть. Развернула плечи, но теперь ей было неудобно целиться, и она согнулась, будто собиралась выполнить акробатический трюк, пропустила руки с винтовкой между ног. Он видел только ее задницу и спокойное лицо. Задницу, лицо и черный глазок ствола…

Наконец-то петля срывается с карабина! Свободен! Обдирая руки и колени, он побежал вниз. Где мог, вставал на ноги, делал огромные прыжки, потом снова падал, летел, скользил, катился, цепляясь за стволы сосен и пучки травы. Вместе с ним вниз сыпались камни и высохшие корни. Он уже не слышал выстрелов. Может быть, эта ненормальная перестала стрелять? Расстояние уже настолько велико, что в него невозможно попасть! Никто, ни один человек на свете не смог бы его догнать, и она отстала, безнадежно отстала!

Еще никогда в жизни он не спускался с Истукана с такой скоростью. Шорты и майка изорвались в клочья, оцарапанные ноги и руки кровоточили… Она сумасшедшая, она больная! Она нарочно затащила наверх винтовку, чтобы пристрелить кого-нибудь на горе. Надо было сразу догадаться, что она пациент психдиспансера!

Вместе с камнями и древесным мусором он вывалился к подножию горы, на узкий берег реки. И лишь когда оказался в зарослях кустов, позволил себе остановиться и обернуться.

Гора казалась безжизненной. Над серой стеной дрожал раскаленный воздух. Где-то на умопомрачительной высоте парила чайка, отбрасывая стремительную тень на стену. Все плыло и двоилось у него в глазах.

– Идиотка! – вслух выругался он, сплюнул тягучей слюной и, прихрамывая, пошел к велосипеду.

Он мчался в отряд как на велогонке и поминутно оглядывался. У него уже начала болеть шея, а он все оборачивался, холодея всякий раз, когда обгонял автомобиль. Вот так приключение! Вот что значит дармовые деньги… Нет, она не больная, а даже очень хорошо соображающая баба. Ей надо было убить того усатого мужика в красной майке, и она подобралась к нему со стороны пропасти. Мужик, даже если он опасался наемных убийц, предвидеть не мог, что в него могут выстрелить из пропасти. А потом она попыталась убить Геру. Естественно, свидетеля положено убирать. Все по уму, все продумано. Выходит, Гере «посчастливилось» своими глазами увидеть киллера за работой и остаться живым… Надолго ли? Надо исчезнуть. Раствориться на побережье. А еще лучше – уйти в горы… Или лучше сообщить в милицию?

– Это что за чучело?! – ахнул Славка, когда Гера вместе с облаком пыли вкатился в калитку. – Ты что, свалился с Истукана? Почему такой рваный?

– Дай воды, – хрипло попросил Гера, озираясь по сторонам. – Меня никто не спрашивал?

– Двое с носилками и один с топором.

– Самое смешное, что я готов тебе поверить. Тащи воды!

Гера быстро прошел мимо остывшего очага, поставил велосипед у крыльца своего флигеля, но тотчас передумал и завел его под рубероидный навес, где был оборудован дровник. Здесь велосипед не так бросался в глаза.

Надо уносить ноги! И чем быстрее, тем лучше. Если Микитович у себя, Гера немедленно попросит отпуск. Немедленно…

Закрывшись во флигеле, он стащил с себя рваные шорты, майку, завернул тряпье в газету и связал бечевкой. Зашел Славка, по своему обыкновению открыв дверь ногой. Сквозняк надул тюль пузырем и приподнял его. В сумрачную комнату брызнул дневной свет. Гера почувствовал себя на освещенной прожекторами сцене, перед тысячами зрителей.

– Дверь закрой! – не разжимая зубов, процедил он и сам кинулся к двери. Плотно прикрыл ее, сдвинул край шторки и посмотрел на двор. В шезлонгах млели два спасателя, потягивая из запотевших бутылок пиво. В тени дерева на корточках сидела Мира и пыталась закрыть на «молнию» пухлую сумку. И чего она туда насовала?

– Пей и не заставляй меня думать, что ты граф Монте-Кристо, сбежавший из тюрьмы, – сказал Славка, протягивая кружку.

Гера сделал несколько жадных глотков и только потом почувствовал, как обожгло горло. Он с подозрением посмотрел в кружку.

– Что это?

– Сие есть кровь моя… Да что с тобой, Гера? Не узнаешь свой любимый портвайн виз спрайт?

– Я же просил воды!

– Вода тебе не поможет. У тебя глаза из орбит вылезли и лицо побелело.

– Хорошо, что еще не позеленело… Сядь, я сейчас расскажу тебе такое, что у тебя самого глаза из орбит вылезут. Да еще запрыгают по полу, как лягушки.

– Весьма и весьма интригующе, – признал Славка. – Попробую отгадать с первой попытки: ты уронил со стены клиента.

– Лучше бы я это сделал! Но вся беда в том, что это он меня уронил! – со странным удовольствием поправил Гера. – Да еще несколько раз выстрелил вдогон.

Он выдержал паузу. Ему надоело смотреть на жизнерадостное и насмешливое лицо Славки. Гера чувствовал себя одиноким в своем страхе и хотел, чтобы кто-нибудь побывал в его шкуре.

– Ну и… – Славка попытался вывести его из оцепенения.

– Во-первых, возьми этот сверток и сожги его в костре, – сказал Гера, кидая на койку пакет с рваными шортами и майкой. – А во-вторых, принеси мне ножницы, пену для бритья и станок. И я тебе расскажу обо всем по порядку.

Он закрыл дверь за Славкой на шпингалет. Конечно же, этому лоботрясу и бабнику покажется, что Гера раздувает из мухи слона. Станет успокаивать, блистать остроумием и иронизировать. Естественно, не в него же стреляли! Еще неизвестно, как Славка повел бы себя на месте Геры… В общем, так. Эту паучью самку надо сдать милиции. Бежать от нее и стыдно, и малополезно. Но что же надеть? Что-нибудь неброское, меняющее имидж. Какие-нибудь дурацкие серые брючки с сандалиями на красные носки и белую кепку с изображением Волка из «Ну, погоди!»…

Славка принес все, что было нужно, и опять сел на койку. Гера встал перед осколком зеркала и принялся кромсать ножницами свой чуб. Славка был озабочен поступком друга, но от комментариев воздержался. Изрядно изуродовав прическу, Гера стал размазывать по волосам пену.

– Побрей мне затылок, а то я не достану!

Славка встал с койки, взял станок, подошел к Гере и уставился на его пенящуюся голову. Гера увидел в зеркале его глаза. Вот теперь Славка созрел! Теперь он способен слушать молча.

Славка брил другу голову, а тот подробно рассказывал ему о том, что случилось сегодня утром на Истукане. Рука с бритвой замерла в тот момент, когда Гера дошел до того места, как на площадке обозрения появился человек в красной майке и как Лена выстрелила в него.

– А где она взяла винтовку?

– Вынула из своего рюкзака.

– Из рюкзака? А как она там уместилась?

– Не знаю! Может, была складной, может, надувной.

– И он упал вниз?

– Да, он перевалился через ограду. По-моему, он отжимался от нее, и как раз в этот момент она выстрелила… Осторожнее, ты отрежешь мне ухо!

– А у тебя, оказывается, ужасно кривой череп!

– Хорошо, что первым это заметил ты, а не патологоанатом.

– Не могу понять, почему она не убила тебя, – задумчиво произнес Славка, оценивающим взглядом осматривая гладкий затылок Геры.

– Ты так говоришь, словно сожалеешь об этом.

– Если бы ты имел дело с профессиональным киллером, то она бы не промахнулась.

– Я падал, понимаешь? Я порхал в свободном полете!

– А ты уверен, что это была женщина?

– Уверен, – ответил Гера, но не стал объяснять, на чем его уверенность зиждется. Славку неминуемо потянуло бы на злые шуточки, только скажи ему о том, как Лена снимала штаны, чтобы пописать. А ведь этот факт о многом говорил. Она уже на середине подъема относилась к нему как к покойнику, которого можно было не стыдиться.

– И что ты думаешь делать? – спросил Славка, протягивая Гере станок.

– Хочу убедиться, что она все еще болтается на скале.

– Зачем?

– Пока я буду ее пасти внизу, ты сгоняешь за милицией. – Гера перевел взгляд на Славку. – Ты ведь поможешь мне?

– А куда я денусь, несчастный? Ты только мне скажи: ты уверен, что эта Лена еще болтается?

– Если был бы уверен, то не брился бы наголо, – ответил Гера, ополаскивая станок в чашке с водой и осматривая себя в зеркале. Еще надо побрить виски. Может быть, и брови. Вот тогда получится то, что надо, – урод уродом.

– Не думаю, что она смогла выбраться на вершину без твоей помощи.

– А вершина ей не была нужна. Она намеревалась спуститься по стене.

– Ты в своем уме, убогий? На Истукан ни лестницу, ни лифт пока не провели.

– Я сам дал ей «восьмерку» и показал, как пользоваться!.. Все, готово!

Гера повернулся к Славке. По его глазам он понял, что своего добился. Славка кинул ему на лысину полотенце.

– Не могу на тебя смотреть без содрогания, – признался он. – Ты ли это, убогенький?

Гера тщательно вытер голову и принялся натягивать на себя старые брюки, в которых недавно олифил флигель… Лысая голова – это мелочь. Волосы отрастут, а вот дырка во лбу, если вдруг появится, уже не зарастет никогда.

Это была единственная мысль за последние часы, которая немного согрела его душу.

2

– Стоп! – сказал Славка, как только они вышли из калитки на улицу, и остановился. – Зачем нам тратиться на такси? Сейчас припашем Миру, пусть везет.

– На чем?

– Как на чем? На своем кабриолете!

– Так он же без карбюратора!

– Уже с карбюратором, – махнул рукой Славка и повернул назад. – Ребята утром нашли его под нашим забором. Может, у воришек совесть проснулась, и они подкинули его ночью… Установили, завели. Работает пукалка!

– Только, пожалуйста, не посвящай ее в наши дела, – на всякий случай предупредил Гера. Этих слов, впрочем, можно было и не говорить. Славка хоть и болтун, но все же знает, когда следует держать язык за зубами.

Они вернулись во двор. Мира продолжала упражняться с сумкой. Гера поймал ее скользящий взгляд, но девушка, кажется, его не узнала. Наверное, она собиралась уезжать. Станет капризничать, ссылаться на нехватку времени. Впрочем, она должник за бесплатный ночлег, пусть отрабатывает.

– Это… это ты?! – ужаснулась Мира, когда наконец узнала Геру, и раскрыла рот от неподдельного удивления. – Не может быть… Что с тобой?..

– Его делегировали на конкурс «Мистер Череп», – за друга ответил Славка. – Редчайший, между прочим, экземпляр. Обрати внимание на тупой угол между осью основания черепа и скосом лба. Месопотамийский феномен! Связующее звено между гомо хабилис и гомо эректус.

Девушка пялилась на Геру, словно он был инопланетным существом.

– А я думала… я думала, что ты на горе, – произнесла она. Взгляд ее цеплялся за лысину, но все время соскальзывал то на ободранные локти, то на исцарапанные ладони. Гере стало не по себе от ее взгляда, в котором слишком легко угадывался мистический страх.

Славка взял девушку под руку и по-свойски привлек ее к себе.

– Вот что, птичка, – сказал он ей заговорщицким шепотом. – Сейчас ты нас быстренько отвезешь к Истукану. Быстренько и незаметненько. Ибо претендент на звание «Череп Вселенной» забыл под горой свои носки.

Она растерянно кивала и все смотрела на Геру. Славка с вежливой настойчивостью подвел ее к «УАЗу». Девушка продолжала пялиться на изуродованного Геру. Так можно и шею себе свернуть! Подумаешь, лысого мужика не видела… Чувствуя, что неудержимо краснеет, Гера невольно потянулся руками к голове. Хотелось чем-нибудь прикрыться.

Когда вырулили на шоссе и помчались в сторону гор, Гера почувствовал, что голова мерзнет. И вообще, он испытывал новые и довольно странные ощущения. Казалось, что его скальпировали, мозги торчат наружу и мысли теперь видны всем. Он опять начал как бы невзначай касаться лысины пальцами – то погладит, то стряхнет что-то. Потом сцепил ладони в замок и завел их за затылок, изображая вольную и беззаботную позу. В конце концов не выдержал и стал пристраивать на голове носовой платок. Славка смотрел на него с пониманием.

Мира вела машину неплохо и, хотя «УАЗ» не отличался особой резвостью, один раз исхитрилась обогнать пассажирский автобус. Гера постоянно чувствовал ее взгляд, отраженный от зеркала заднего вида. И чего пялится? Невоспитанная какая-то! Лысый мужчина – это всего лишь признак индивидуальности и раскрепощенности. Он же не буравит ее своим взглядом только потому, что она не накрасила ресницы, а на верхней губе остался тонкий след от томатного сока!

Ветер растрепал ее длинные волосы, и голова девушки стала напоминать флотскую швабру в день большой приборки. От вчерашней болтливости не осталось и следа. Молчит, будто воды в рот набрала. Фокусы с яблоком не показывает, со Славкой не кокетничает, только дурными глазами на лысину через зеркало пялится. И без этого на душе муторно… Гера с нарастающим беспокойством смотрел на встречный транспорт – не мелькнет ли в окне какого-нибудь автомобиля скуластое лицо Лены. Разум твердил, что киллерша не сможет увидеть и тем более узнать его за короткое мгновение. К тому же она вряд ли когда-то видела Славку, значит, и он не может привлечь ее внимания. А Мира вообще случайный здесь человек.

«УАЗ» свернул на узкую грунтовку и въехал в ущелье. Гера втянул голову в плечи и нахмурился. Он мысленно спрашивал себя: не подставляет ли этих людей под прицел винтовки убийцы? Совесть, от которой, по мнению Славки, Гера когда-нибудь погибнет, разыгралась в паре с воображением. Он уже начал представлять окровавленного Славку на своих руках и рыдающую в истерике Миру… Но тут Славка хлопнул его по плечу и, ободряя, сказал:

– Не грусти, найдем мы твои носки!

Из-за поворота на них навалилась серая громада Истукана.

– Останови здесь, – попросил Гера.

Славка увязался за ним.

– Не лезь ты вперед меня! – отругал его Гера, когда они переходили через Мзымту по навесному мостику.

– Да нет там никого, – ответил Славка. Он не сводил глаз со стены и спотыкался.

Гера уже сам видел, что стена пуста. Они остановились в кустах, где он прятал велосипед. Рядом ревела река. С головокружительной высоты пикировали стервятники. Нагретый от стены воздух дрожал, как студень.

– Конечно, все это очень странно, – тихо произнес Славка после минутного молчания.

Гера понял: попав под гипнотическое влияние величественной природы, Славка вдруг усомнился в истинности его слов. Да Гера сам бы ни за что не поверил в киллершу и жуткий полет человека в красной майке, если бы все это не видел собственными глазами каких-нибудь три часа назад!

Они переглянулись.

– Я не сошел с ума, – произнес Гера. – Все было так, как я тебе рассказал. Видишь красное пятно на «балконе»?

– Вижу.

– Это мозги того несчастного.

– Очень напоминает обыкновенный красный гранит… А где этот… ну, несчастный?

– Упал в реку.

– Надо же, веревка осталась на стене, – бормотал Славка, задрав голову и прикрыв ладонью глаза. – Ты все-таки думаешь, что Лена смогла спуститься?

Гера снова почувствовал беспокойство и начал озираться по сторонам. Какая-то птица, действуя на нервы, вдруг заголосила рядом дурным голосом.

– Пойдем отсюда, – предложил он.

– Вот что я тебе скажу, – охотно поддержал его Славка и первым пошел через кусты к мосту. – Не знаю, кого и за что она убила, но она уже очень далеко отсюда. И ты ей нужен, как собаке пятая нога. Зря брился, кришнаит!

Видя, что его слова бьют в цель и Гере нечем возразить, Славка обнял друга за плечи и сказал:

– Допустим, твоя баба действительно стреляла в человека…

– Почему – допустим?! Не принимай меня за идиота!

– Все! Хорошо! – произнес Славка тоном миротворца, соглашаясь на все, лишь бы не будоражить Геру. – Ты в самом деле был свидетелем убийства человека. Верю. Киллерша хотела прикончить тебя, но промахнулась. Принимаю и это. Какая задача теперь перед ней стоит? Отвечаю: как можно быстрее и дальше унести ноги, замести за собой следы и обеспечить себе алиби. Чем быстрее она окажется за тысячу километров от этой скалы, тем ей лучше. Согласен со мной?

Гера слушал Славку, словно сладчайшую песню. Ему не хотелось прерывать это журчание ручья, и он молча кивнул, мысленно обозвав себя паникером. Славка прав. Чем Гера может навредить Лене? Только тем, что заявит в милицию и составит ее фоторобот. Это не бог весть что. Для нее это не самое страшное. Любая женщина с легкостью может изменить свою внешность. Наденет парик или перекрасит волосы, покроет лицо толстым слоем грима – и попробуй узнай. А вот если она начнет охотиться на него, то обязательно «засветится» и здорово навредит себе.

Славкин оптимизм успокоил Геру настолько, что он перестал озираться и принялся любоваться своей тенью, скользящей по песку чуть впереди. Нормальный у него череп, вполне круглый. Вот только уши кажутся слишком оттопыренными, это верно. Но это же не навсегда, волосы снова отрастут, через месяц у него будет вполне сносный «ежик». Говорят, если побрить голову, то волосы станут гуще. Заодно лысина загорит, а то сейчас на этот зеленый арбуз, наверное, смотреть страшно.

Мира лежала на переднем сиденье, положив ноги на дверь.

– Ну как? – спросила она Геру, приподнимаясь на локте и щурясь. – Нашел носки?

Гера промолчал. Глупая тема! А какой-либо иной ответ на ум не приходил.

– Не трогай его, – скорбным голосом сказал Славка. – У него депрессия… Ай-я-яй! Это уже одиннадцатый час? Мне же пора группу инструктировать!

– Я тоже должна там быть? – спросила Мира, заводя мотор.

– Естественно, птичка!

Гера не понимал, о чем они говорят. При чем тут Мира и инструктаж группы, которую Славка сегодня после обеда должен повести по маршруту? Не в силах долго сопротивляться тем мыслям, которые навязчиво лезли в голову, он снова начал вспоминать тот кошмар, который случился сегодня утром на горе. Перед его глазами стоял коротенький человек в красной майке, размахивающий руками. Когда Лена карабкалась по стене, этот человек был еще жив, бежал по тропе на вершину, о чем-то думал, строил планы на день, может быть, предвкушал удовольствие от купания в море и кружки холодного пива. И вдруг – выстрел в голову, страшная, мгновенная боль и чернота. Гера в мельчайших деталях помнил, как медленно, словно под водой, физкультурник перевалился через ограждение, сделал в воздухе сальто, широко раскинул руки и ударился головой о «балкон», и его голова сочно лопнула, как переспелый арбуз…

Гера сел на заднее сиденье, взялся руками за спинку. В последнее мгновение не удержался и быстро оглянулся, бросив прощальный взгляд на Истукан.

Мира взяла с места столь резкий старт, что его и Славку с силой отбросило на спинку. Мотор рычал, будто девушка причиняла ему невыносимые страдания. Машина принялась скакать на ухабах, как дикий мустанг. Чтобы не вывалиться за борт, пришлось крепко держаться руками за сиденья. Трудно понять, что могло заставить хрупкую девушку так измываться над старым мотором.

– А птичка очень решительно водит, – поделился своими наблюдениями Славка. – Если не напомнить ей о существовании тормоза, я не уверен, что…

Он не договорил, так как ветка кустарника, через который «УАЗ» прокладывал просеку, плетью прошлась по его лицу. Обмен впечатлениями прервался. В отличие от Славки, Геру вполне устраивала скорость. Чем быстрее они удалялись от страшного места, тем веселее становилось у него на душе. Желая поощрить Миру, он громко сказал:

– Неужели можешь еще быстрее?

Девушка ничего не ответила, только нервно повела плечом и круто вырулила на асфальт. Тряска прекратилась, скорость возросла. Потрепанный «УАЗ» отважно обгонял одну машину за другой. На встречной полосе он едва не поцеловался с нагруженным «КамАЗом».

– Мы едем на пожар? – усердно маскировал свой страх Славка.

Гера через плечо девушки смотрел на спидометр. Счетчик километража, прокручивая цифры, увеличивал счет в пользу Геры. С каждым километром настроение его улучшалось, чего нельзя было сказать о настроении Миры. Девочка рассердилась, это легко было заметить. Наверное, она решила, что Славка от скуки попросил ее прокатиться к Истукану, а у нее, должно быть, своих дел невпроворот. Обиделась, вот и срывает злость на педали акселератора.

Они промчались мимо аэропорта. Видимо, желая сократить путь, Мира свернула на какую-то узкую улочку, зажатую с двух сторон одноэтажными домами с тесными палисадниками. И вдруг резко затормозила. Двигаясь по инерции вперед, Гера крепко припечатался носом к затылку девушки, а Славка едва не перелетел на переднее сиденье.

– Гена! – крикнула Мира какому-то низкорослому и кривоногому юноше в длинных выгоревших шортах, который тотчас скрылся за углом дома.

Ничего не объясняя своим пассажирам, она перепрыгнула через борт.

– Ты куда?! – в один голос крикнули Гера и Славка.

Не оборачиваясь, Мира махнула рукой и крикнула:

– Не ждите меня, я задержусь!

И быстро скрылась за углом.

3

Она едва не сбила этого парня с ног. Издали он виделся ей вполне рослым и крепким, а оказалось – плюнуть не на что. Не поймешь, то ли мальчик, то ли дядя. Стоптанные сандалики, обрезанные штанишки, зеленые глаза испуганы, короткие волосы на голове то ли от страха, то ли сами по себе торчком стоят.

– Ну, здравствуй, дорогой! Здравствуй! – сказала Мира, обнимая его. – Не узнал? Совсем не узнал?

Упреждая его желание отшатнуться, она прижалась губами к его пахнущему табаком рту. Он был ниже ее ростом, и ей пришлось чуть согнуть ноги в коленях. Парень совсем одеревенел. Мира держала его до тех пор, пока не затих треск «УАЗа».

– Вы чего? – ошалело спросил он, почувствовав свободу.

– Тьфу! – сплюнула Мира и вытерла ладонью губы. – Пардон. Обозналась. Думала, Гена…

Парень сиял от счастья, показывая Мире железные зубы.

– А я вообще обалдел! Вы на меня так накинулись, что я подумал – грабители…

– Да что с тебя взять-то? – усмехнулась Мира.

– Но целуешься ты здорово, – оценил парень, торопливо захватывая инициативу. Он считал, что после такого поцелуя ему просто сам бог велел продолжить знакомство.

– А от тебя плесенью пахнет, – заявила Мира и оглянулась. Улица была пуста. Альпинисты уехали.

– Это не плесенью! – махнул рукой парень, рассмеялся и заговорщицким шепотом пояснил: – Это я дрожжи на бражку разминал. Майка вся провоняла… Может, ты абрикосов хочешь?

– Нет, – покачала головой Мира и погладила ершистую голову парня. – Свои абрикосы жуй сам. А мне лучше помоги материально, если целоваться понравилось.

– Рад бы! – радостно ответил парень и развел руки в стороны. – Да сам…

– Тогда пошел вон, – сказала Мира беззлобно. – Мне больше тебе нечего дать.

– А то смотри, – с остатками надежды произнес парень. – У меня абрикосы крупные, как яйца.

– Ага, – кивнула Мира, что-то рисуя ногой на песке. – Я хорошо представляю. Как тебя увидела, так сразу и представила твои абрикосы…

Парень нерешительно отчаливал. Мира ждала.

– А может…

– Иди-иди! – поторопила она его.

Едва он скрылся в своем дворе, Мира быстро пошла по улице… Каштановая, дом восемнадцать. Типичный курортный дом с тесным двориком, с тремя фанерными пристройками, которые охотно снимают на лето отдыхающие. Дворик сразу понравился Мире, потому что вдоль ограды росло много цветов, а над обеденным столом нависали могучие ветви можжевельника. Тень и аромат. И хорошо еще то, что во флигель можно было зайти незаметно для других постояльцев. Хозяйка никакого регламента не устанавливала, время отхода ко сну не определяла… В первый вечер они гуляли по набережной до трех ночи. У калитки стали нетерпеливо целоваться, но им помешали два кавказца. Пытались отшить их, но не получилось. Пришлось идти домой. Они сели за стол под можжевельником, откупорили бутылку «Каберне» и еще час сидели молча. Мира чувствовала, как любовь нежной волной наполняет ее душу. Она не сводила глаз с темного силуэта любимого человека, такого близкого, родного, божественного, она прижимала его руки к своему лицу и целовала их. Они вдвоем – избранные люди, отмеченные уникальным даром Любви, они с каждым днем поднимаются все выше и выше над серой человеческой массой, им дано право на отличие, и они воспользуются им, даже если серая масса воспримет это как порок и жестокость…

Звезды настолько густо осыпали черное небо, что, казалось, еще для одной-единственной звездочки места уже нет. Млечный Путь, это космическое облако, поделил небо надвое. От него струился колкий свет. Мира слушала тихий голос: «Это не скопление звезд, а души умерших». – «И души грешников тоже там?» – спрашивала она. «Все там». – «Тогда умирать не страшно. Это и не смерть даже, а переселение». – «Наверное, переселение… Если вдруг я… Ты помни, что я буду там. Хорошо?» – «Хорошо. Только я боюсь, что потом, после этого, я буду тебя бояться». – «А любить будешь?» – «Буду! Буду! Буду! Вечно!» – бормотала Мира, пьяная от счастья…

Вот он, дом восемнадцать. Сетка-рабица, за ней греется на солнце зеленая «девятка». Это новые соседи, приехали вчера из Москвы. Рядом с кухней слышны голоса и плач детей… Мира, холодея от страха, посмотрела на флигель под можжевельником. Дверь открыта, от сквозняка колышется тюль.

Она сняла крючок, открыла калитку и, стараясь не попасться никому на глаза, юркнула к флигелю. Зашла в комнату. Никого. Койки застелены. На кресле валяется скомканная одежда. На полу расстелена газета, на ней комок окровавленных ватных тампонов, разлит пузырек с зеленкой… Мира почувствовала, как у нее похолодели руки. Она опустилась на корточки, коснулась влажного ватного шарика, посмотрела на окрасившиеся пальцы. Почему кровь? Откуда кровь? Значит, сердце ее не обманывало? Провал! Ничего не получилось!

Она вышла, на отяжелевших ногах приблизилась к столу. Пепельница с окурками. Чайник, кофейная чашка, перевернутая кверху дном. Странно: пепельница, чайник, кофе. Такие обыденные, нормальные предметы. Она коснулась чайника и тотчас отдернула руку. Горячо. Совсем недавно стоял на плите. У нее отлегло от сердца. Если бы все сорвалось, не было бы ни чайника, ни кофейной чашки, поставленной кверху дном для гадания. Была бы только кровь. Значит, свершилось. Самопожертвование, самораспятие свершилось…

Мира почувствовала, что летит. Нет, падает, и так стремительно, что свистит в ушах и холодеет внутри. И дистанция между ними распухает, как объемный взрыв, раскидывая их на космическое расстояние друг от друга. Теперь между ними бездна. Еще вчера это был обыкновенный земной человек, а теперь – номенклатура Бога. Недоступный, непостижимый. А Мира как будто осталась внизу, под Млечным Путем, серая мышка, посредственная, мелкопорочная, продукт массового производства… Почему Мира тянула, почему не пришла сюда с самого утра, чтобы ждать здесь?

Ей стало страшно. Они сейчас встретятся! Мира сейчас посмотрит в великолепные глаза и увидит эту пропасть между ними! Ее начало колотить. Она опустилась в плетеное кресло, сложила руки кренделем на груди, чтобы обуздать дрожь… Жизнь уже не та, что была еще вчера. Все другое. Тьма и неизвестность. Взлет к Млечному Пути начался…

В летней душевой шумела вода. Оттуда доносились несовместимые друг с другом звуки: человек пел мужским низким баритоном и сморкался. Черное полотенце, словно траурный флаг, висело перед дверью на ржавом гвозде. Под нижним срезом красной пластиковой перегородки можно было разглядеть две босых мокрых ноги, стоящих на деревянной решетке. Мира смотрела на них, и ей казалось, что по волосатым лодыжкам текут струи крови.

4

Гере пришлось сесть за руль, потому как Славка все никак не мог оторвать взгляда от пустынного переулка, в котором исчезла Мира.

– Ты что-нибудь понимаешь? – бормотал он. – Что еще за крокодил Гена тут объявился?

– А что тут удивительного? Девушка встретила знакомого бойфренда. Имеет, между прочим, право, – ответил Гера, удивляясь тому, в каком неудобном месте был расположен ключ зажигания.

– Ась? Кого-кого она встретила? Еще раз то же самое, только по-русски, – попросил Славка.

Машина резко тронулась. Славка выглядел расстроенным. У него было лицо ребенка, которому дали подержать мороженое, а потом отобрали.

– Приезжает птичка из Воронежа в малознакомый город и уже на следующий день встречает на улицах какого-то крокодила Гену, – продолжал ворчать Славка. – Она кидается за ним, позабыв о девичьей чести! Какие вольные нравы!

У педали сцепления был слишком маленький ход, и машина начала дергаться. Гера кое-как совладал с управлением и свернул на главную улицу.

– Надо поехать за ней следом и набить крокодилу морду, – предложил Славка. – Запомнил улицу?

– Каштановая. Но там «кирпич» висит, – ответил Гера и тотчас наехал на тротуарный бордюр. Славку подкинуло, он клацнул зубами и на некоторое время замолчал. Гера искоса наблюдал за ним. Это ревность. Мира Славке, без сомнений, нравится. У него же все на физиономии написано!

Славка словно прочитал его мысли.

– У нас с ней ничего не было, – сказал он, опуская со лба черные круглые очки.

– Когда говорят то, о чем не спрашивают, – просветил друга Гера, – всегда кажется, что человек оправдывается.

– Клянусь, – вяло настоял на своем Славка.

Он замолчал, но ненадолго. Видимо, у него чесались не только руки, но и язык.

– Нужна она мне! – уже совсем неубедительно сказал он и открыл крышку «бардачка». Началась демонстрация пренебрежительного отношения к девушке. Славка бесцеремонно рылся в чужих вещах, вольно перебирал мятые и промасленные журналы, справочник по эксплуатации автомобиля, какие-то листы с машинописным текстом.

Гера не любил, когда рядом с ним делали то, что рядом с другим человеком делать не стали бы. Он не считал свое присутствие индульгенцией для непривлекательных поступков. Хлопнул по крышке «бардачка», пытаясь ее закрыть, но Славка руки не убрал.

– Ты только посмотри! – воскликнул он, вытаскивая небольшую черно-белую фотографию. – Так она, оказывается, летчица! То-то я чувствую, что она подозрительно себя ведет!

Гера был занят обгоном велосипедиста и смог лишь мельком взглянуть на фото. На нем Мира была запечатлена в высотном костюме с гермошлемом. Девушка счастливо улыбалась, несмотря на то, что гофрированный шланг, выходящий из каски, лежал на ее плече словно сморщенный удав.

Славка притих, рассматривая другие фотографии.

– Ничего не понимаю, – бормотал он. – Маскарад какой-то…

Гера покорился разыгравшемуся любопытству, съехал на обочину и остановил машину. На двух десятках фотографий, которые они перебирали в руках, словно карточную колоду, Мира была снята с одного и того же ракурса, в одной и той же студии, только в разных костюмах: в бальном платье, в пятнистом «камуфляже», в кружевной мантилье, в рубахе из шелкового газа с вышитыми рукавами, в тельняшке, в мундире маршала, в черном платье и плаще дамы-патронессы… От этого маскарада рябило в глазах.

– Красиво жить не запретишь, – произнес Гера, внимательно рассматривая Миру в темном колоколовидном кринолине, жестких круглых брыжах, что делало ее похожей на аристократку времен Марии Медичи. – Это или какой-то фотосалон, или музей костюмов… По-моему, ей больше всего идет маршальский мундир. Очень симпатичный и мужественный маршал получается, правда?

– А мне больше нравится в этой ночнушке.

– Это не ночнушка. Это халат медсестры.

Комната или студия, в которой Мира фотографировалась, запечатлелась на снимках лишь частично. Фон был смазан, сзади отчетливо просматривалась только приоткрытая дверь, край большого зеркала в тонкой раме да крупный цилиндрический предмет на штативе. В зеркале отражалась широкая спина фотографа. Он стоял ссутулившись, целясь в объектив фотоаппарата, и его правая рука дугой изгибалась над головой. Очень похоже на медведя, намеревающегося раскурочить улей. Гере показалось, что он где-то недавно видел этого человека.

– Спрячь, – сказал он, возвращая Славке фотографии. – И сложи все так, как было. А то она заметит, что мы тут копались.

– Однако! – качая головой, удивлялся Славка. – Стоило эту серенькую мышку отмыть, сделать прическу и одеть в платье, и она уже выглядит как патрицианка.

Гера покосился на друга и хмыкнул. «Серенькая мышка»! А почему глаза горят с вожделением?

– Хватит, прячь! – Гера чувствовал себя некомфортно. Ему казалось, что Мира наблюдает за ними из-за какого-нибудь забора.

– Тебя погубит твоя собственная совесть, убогий!

– Я уже это слышал… Ну-ка, дай сюда!

Он выхватил из руки Славки снимок с изображением сестры милосердия в роли Миры. Фотограф в зеркале присел на одно колено и слегка откинул плечи назад. Профиль лица просматривался здесь особенно отчетливо.

– Да это же Вовочка! – воскликнул Гера. – Точно Вовочка! Как он сюда попал?

– Кто такой Вовочка?

– Вчера на набережной уговаривал меня затащить его на Истукан… Значит, он работает фотографом в каком-то местном ателье. Никогда бы не подумал! Совсем он не похож на местного и тем более на фотографа.

– Путаешь, наверное, – не поверил Славка, отбирая снимок.

Напрасно Гера надеялся на то, что Славка удовлетворился просмотром фотографий. Едва машина тронулась, как он выудил из «бардачка» тонкую стопку машинописных листов, скрепленных в уголке степлером, и принялся читать вслух:

– «Сто сорок четыре. Пляж. Кр. двенадцать. Тарасов резко привстал и испуганно посмотрел на Кристину. Девушка выронила пистолет и медленно опустилась перед милиционером на колени. «Саша, я убила человека!» Сто сорок пять. Пляж. Кр. два. Лицо Тарасова искажено. «Что ты говоришь?! Ты сошла с ума!! Какого человека?!» – «Я стреляла по бутылке, – едва слышно ответила девушка. – А он вдруг вышел из воды… Он появился прямо передо мной, а я уже нажала на курок!» – «Идиотка! Ты же погубила меня!! Где? Где этот человек?»

– Послушай, – поморщился Гера, – что за чушь ты читаешь?

– Вот такую, чушь про идиотку и милиционера на пляже, – ответил Славка, перелистывая несколько страниц.

– Положи все обратно и не трогай! Тебе не стыдно?

– Я должен определить до конца моральный облик нашей птички, – покрутил головой Славка. – Сначала крокодил Гена, потом порнофотограф Вовочка. Теперь вот какое-то сомнительное чтиво… Во! Слушай дальше! «Двести восемьдесят четыре. Парк. Кр. три. Тарасов, все еще сжимая ноги трупа у стоп, медленно приподнял голову и посмотрел на Кристину. «Ты же говорила, что это мужчина». М-м-м… Это неинтересно… Вот! «Девушка раскрыла рот. Казалось, ей не хватало воздуха. Лопата выпала из ее рук и скользнула в яму. «Саша, я сама не могу понять, как так получилось… Я была уверена, что из воды вышел мужчина!» Тарасов выпрямился и двинулся на Кристину. «Как ты могла принять женщину за мужика?» – страшным голосом произнес он».

Славка на секунду замолчал и, убедившись, что Гера внимательно следит за дорогой и на него не смотрит, от себя добавил:

– И вцепился ей в горло своими острыми вампирскими клыками, и из ушей его полезли черви, из ноздрей улитки, и крышка гроба со страшным свистом…

– Заткнись же! – не выдержал Гера. – У меня сегодня и без тебя нервы в клочья!

– Все! Все! Все! – заверил Славка и кинул листы в «бардачок». – Больше не буду.

Он защелкнул крышку и закинул ногу на ногу.

– М-да! Придется серьезно заняться ее воспитанием. За десять дней я сделаю из нашей залетной птички агнца с родниково-чистыми глазами, небесно-светлой душой и девственно-боязливыми мыслями.

– Побеспокойся лучше о том, чтобы не сделать ее беременной, – мрачным голосом посоветовал Гера. – Ты что ж, взял ее в группу?

– Не могу же я оставить бедную воронежанку… ворончиху… воронежичку на произвол судьбы.

Гера свернул на Южную. Отсюда до спасательного отряда оставалось всего ничего. Треск старого мотора и его лысый череп привлекали внимание прохожих. Он снова почувствовал дискомфорт… Неплохо бы завтра просмотреть все местные газеты – не появилась ли информация об убийстве на Истукане, и что именно будет об этом сказано. А потом уже придется решать, идти в милицию или нет. Если будет написано, что убит какой-то курортник, что ведется следствие, что органы обращаются ко всем с просьбой сообщить сведения по делу, то Гера твердым шагом направится в отделение. А ежели про убийство не будет ни слова, то от стражей порядка с их «обезьянником» лучше держаться подальше.

Машина уже тряслась вдоль строя запыленных кипарисов, за которыми прятались ржавые гаражи, котельни и выжженные пустыри. Перед крутым поворотом Гера притормозил, и на финишную стометровку, отделяющую от ворот отряда, машина выкатилась без звука, словно «УАЗ» встал на цыпочки.

– Что это? – произнес Гера, вытягивая шею.

Выкрашенное в ядовито-желтый цвет такси с распахнутой настежь задней дверцей стояло напротив калитки отряда. Тонкая, затянутая в эластичный черный костюм женщина разговаривала с кем-то из спасателей, упираясь ладонью в дверь.

Гере показалось, что ему в глаза плеснули мыльной водой, и он часто заморгал и затряс головой. Удар по педали тормоза был настолько силен, что Славка неминуемо вылетел бы на капот, если бы не схватился руками за стекло.

– Ты куда?! – изумился он, когда Гера молниеносно спрятался под приборной панелью.

– Закрой рот! – сдавленным шепотом попросил он. – Что она делает?

– Ась?!

– Что делает баба, которая возле такси?

– Не баба, а стройная женщина, – поправил Славка. – Ты совсем плох стал, убогенький мой!

– Дурак, это она! Киллерша… Что она делает?

– Ничего, – понизив голос, ответил Славка. – Закрыла калитку… Села в машину.

– В нашу сторону смотрит?

– Нет, не смотрит… Что ж ты меня так пугаешь, конь месопотамийский!

Славка тоже начал медленно сползать с сиденья.

– Такси все еще стоит?

– Нет, не стоит. Тронулось.

– Куда?

– Да я откуда знаю, куда!

– Ты, чурбан! – зарычал Гера и больно ударился головой о руль. – Я спрашиваю, в какую сторону машина поехала!

– Да в другую, в другую! Уже за поворотом скрылась!.. В штанишки не написал от страха?

– Да! – очень уверенно ответил Гера, осторожно вылезая из-под панели. – Мне страшно и стыдно, но я ничего не могу с собой поделать. И сейчас же иду к Микитовичу!

Он выпрыгнул из машины. Приземлился не совсем удачно и, хромая, быстро пошел к главному корпусу пансионата, где на втором этаже находился офис «Экстремтура».

– Зачем тебе Микитович, Львиное Сердце? – вдогон крикнул Славка.

Гера ничего не ответил. Славка не был способен понять его. Легко проявлять сочувствие и иронизировать, находясь в полной безопасности.

– Ты что, из бани? – спросил Микитович, когда Гера вломился к нему в кабинет. Шеф сидел на столе боком к нему и пил кофе из красной чашки. Его голова, как всегда, была хронически не мытой, отчего напоминала художественную кисть, которую после работы забыли окунуть в растворитель. Плечи его пиджака были щедро присыпаны перхотью, как осенний газон инеем. И какого черта с такой осыпающейся головой надевать темный костюм!

– Мне срочно надо в отпуск! – с порога заявил Гера и, демонстрируя, что отступать не намерен, сел за стол и придвинул к себе чистый лист бумаги. – Что там надо писать? «Директору ООО «Экстремтур»…»

Микитович опустил чашку на стол, сел в кресло, скрипнув кожей, и начал строить из ладоней какую-то фигуру, символизирующую непоколебимую волю и единоначалие.

– Не понял, – признался он.

– Я должен уехать на месяц.

Грифель карандаша не выдержал эмоции и сломался. Гера потянулся к органайзеру шефа за шариковой ручкой, но Микитович предусмотрительно придвинул органайзер ближе к себе.

– Ты что, с ума сошел? – предположил он. – У тебя отпуск в октябре. Никаких отпусков сейчас быть не может! Работы выше крыши! Кто вместо тебя будет людей на Истукан таскать? Я? Или Пушкин?

– У меня особые обстоятельства, – туманно, но с оттенком драмы в голосе произнес Гера.

– Какие еще обстоятельства? – повысил голос Микитович, наваливаясь на стол. – Жена рожает? Или кто-нибудь умер?

– Если вы меня не отпустите, то умру я.

– Вот ты сначала умри, а потом я тебя отпущу.

– Значит, нет?

– Можешь идти, – неожиданно легко согласился Микитович. Выдержал паузу, пристально глядя в глаза Гере, а потом добавил: – Но назад уже не возвращайся. И никакого пособия не жди – все пойдет на покрытие убытков.

– Это бесчеловечно, – заявил Гера, понимая, что по-доброму шеф его не отпустит. – На этом Истукане творится черт знает что, а вы даже не поинтересуетесь!

– Что там творится? Конкретно! Чем ты не доволен?

«Он ничего не знает. Это лучше, чем если бы знал все».

– Клиенты на стене с ума сходят, вот чем я не доволен!

– Ну и что? – развел руками Микитович. Он понял эту фразу так, как и должен был понять. – В этом-то вся изюминка, что с ума сходят. Именно за острые ощущения они нам и платят… Ну что? Что? Нагрубили тебе? На хрен послали? Истерику закатили? А ты, нежная душа, не выдержал?

– Если бы только истерику! – пробормотал Гера и стиснул зубы, чтобы не наговорить лишнего. Да, все же будет лучше, если шеф ничего не узнает. Хватит того, что Славка хихикает и издевается. У Микитовича взгляд на жизнь вообще преломляется через призму коммерции. Весь мир и поступки людей у шефа делятся на две категории: выгодно и невыгодно. Если рассказать ему обо всем начистоту, он, ничуть не смутившись, возьмет калькулятор и начнет подсчитывать, какую прибыль принесут киллеры, если водить их на Истукан как на удобную и опробованную огневую позицию.

5

Гере казалось, что страх разбирает его на запчасти. Вот свинчивает голову, вытаскивает ключицы, снимает с опор легкие, сердце, желудок. Все внутренности падают вниз живота, а образовавшуюся в груди пустоту заполняет холод…

Он лежал в кустах самшита, грыз сухую сосновую иголку и следил за калиткой. Славка – безнадежный болтун и легкомысленный словоблуд. Переквалификации не подлежит. Таких, как он, надо судить, надо придумать для них специальную статью в Уголовном кодексе, вроде того: «Введение в заблуждение честных граждан». Или: «Пропаганда глупых измышлений и ошибочных выводов». Чем он думал, когда безапелляционно утверждал: «Она уже очень далеко отсюда…», «ты ей нужен, как собаке пятая нога…»? И Гера тоже хорош! Расслабился, поверил болтуну.

Шурша шинами, по шоссе пронеслась маршрутка. Минуту спустя прогрохотал «зилок» с газовыми баллонами в кузове, похожими на взвод солдат в красных мундирах. И что дальше? Сколько он будет здесь лежать? Пока не сожрет все иголки и не обглодает кусты самшита?

Он повернулся на бок. Спина затекла и онемела, будто содрали кожу, а вместо нее присобачили кусок половой доски. Калитка открылась. Вышел Славка. Встал на обочине, сунув руки в карманы шортов. Без четверти два. Ему скоро выходить на маршрут. Счастливый человек, который может шутить, заигрывать с девчонкой, делать массу приятных глупостей, из которых состоит нормальная жизнь, и не думать про каких-то киллеров.

Эта черная женщина поселилась в мозгу Геры как опухоль. Славка назвал его трусом. Ничего оскорбительного здесь нет. Страх – это здоровое проявление инстинкта самосохранения. Если человек не испытывает страха, то он не храбрец, а идиот. Эту женщину нельзя не бояться. Она робот, она зомбирована на убийство. Не таясь, не маскируясь, она прямиком пошла в отряд, чтобы убрать свидетеля! Наглость и смелость зомби! Его спасло чудо. Если бы в тот момент он оказался в отряде, то сейчас был бы трупом… На жаре быть трупом – какая гадость!

Славка продолжал стоять. Точнее, он не просто стоял, а ждал возвращения Геры. Лицо сморщенное, блестящее от пота. Стоять без очков напротив солнца – пытка. Гера взял увесистую шишку и кинул в него. Шишка, рассыпаясь, покатилась по асфальту.

– И что ты здесь делаешь? – спросил Славка, забравшись в кусты и глядя на Геру сверху вниз, как змеелов на кобру.

– Грибы собираю.

Настроение квалифицированного болтуна заметно изменилось. Он уже не хихикал.

– Ты обо всем рассказал Микитовичу?

– Я только попросился в отпуск.

– Отпустил?

Гера отрицательно покачал головой.

– Мужики говорят, эта баба называла тебя по имени и представилась твоей родственницей.

– А они?

– Они показали ей твой флигель.

– А мою одежду они не дали ей понюхать, в мой горшочек пописать и на моей кроватке переспать?

– Кто ж знал, что она киллерша?..

Славка опустился на корточки и стал пересыпать из ладони в ладонь песок. Гера безотрывно смотрел на черную сколопендру, которая бежала по булыжнику. Она была похожа на маленький железнодорожный состав с ногами.

– Может, пойти в милицию? Честно рассказать про эту бабу, составить ее фоторобот?

– Ага, в милицию он пойдет! И что после этого изменится в твоей убогой жизни?

– Дадут охрану, газовый пистолет, рацию. Может, бронежилет в аренду…

– Следственный изолятор на тридцать суток дадут тебе в аренду, а не бронежилет, – поправил Славка. – Ты же, чудила, почти что соучастник!

Опять Гера его слушал и во многом соглашался с его словами.

– Нет, я все-таки пойду. На душе спокойнее будет.

– Давай, давай! – кивнул Славка. – Милиция давно не слушала баек про женщину в черном, которая стреляла со стены из складной винтовки. Кто это подтвердит? Кто, кроме тебя, ее видел?

– А ты разве не видел? – осторожно напомнил Гера.

– Я спрашиваю, кто на стене ее видел?! Кроме покойника, кто ее еще видел на стене?!

– Может быть, там еще были какие-нибудь бегуны? Или туристы. Мало ли кто по Истукану бродит…

– Может быть. А может и не быть. А если эти туристы видели только тебя? Придут к следователю и скажут: слышали выстрел, видели этого альпиноида на веревке. Правда, тогда он был волосатый, а теперь лысый. Нарочно, гад, постригся, чтобы мы его не узнали.

– Не ори так громко.

– А ты не прикидывайся дураком! В милицию он собрался! Тогда давай сразу прощаться лет на пятнадцать.

– М-да, постригся я, конечно, зря. Погорячился…

– Ты погорячился, когда на этот свет родился с такой изуверской совестью!

Со стороны Славка выглядел, наверное, очень забавно: сидит человек на корточках в кустах и громко разговаривает сам с собой. И чего, спрашивается, нервничает, голос повышает? Ему какое дело, что с Герой случилось? Зачем это показушное участие и сострадание? Через час он уйдет в горы и неделю будет занят своей группой, зацикленной на любви и острых ощущениях. Громкий голос – это всего лишь маска сопереживания: кричит, значит, волнуется, хочет помочь. Никому чужие проблемы не нужны. Ни Микитовичу, ни Славке, ни милиции.

– Ладно, – сказал Гера, поднимаясь с земли и отряхивая колени. – Спасибо. Этого достаточно. Можешь идти.

– Дурак ты, – заботливо осудил его Славка. – Этого недостаточно. Я придумал, куда тебе надо идти.

Он придумал поменяться сменами. Гера вместо него поведет группу по маршруту, а Славка будет ползать на Истукан. Такое вот самопожертвование ради друга. Проверка на вшивость!

– Успокойся, – ответил Гера. – Не буду я тебя подставлять. Мне твоя жизнь не нужна.

Славка опять принялся бомбить его своей убийственной иронией:

– Убогенький мой! Я очень ценю свою жизнь и не намерен ею рисковать. Только риска здесь никакого нет! Объясни мне, на кой черт я сдался этой бабе? Допустим, узнает она, что на Истукан теперь какой-то другой дегенерат ползает. И что? Она же тебя ищет, а не меня… И по ошибке пальнуть в меня не может, потому что мы с тобой похожи, как Дон Кихот и мельница.

Он говорил дело. Гера об этом знал. И Славка знал, что Гера это знает. К джинсам намертво пристали усатые семена какого-то злака. Гера выщипывал их и не торопился выпрямиться и взглянуть в глаза Славке. Вместо него он поведет группу… Да, это выход. Микитовичу без разницы, кто где работает. Смена – это не его изобретение, и Славка с Герой могли меняться друг с другом, когда им заблагорассудится. На десять дней Гера исчезнет, растворится в горах. Даже если кто-то из особо вежливых и учтивых спасателей проболтает киллерше, что он ушел на маршрут, она не сможет найти его. Маршрут запутан, тропа не маркирована, схема хоть и висит на доске объявлений, но очень условная. Найти группу в хаосе гор, осыпей, альпийских лугов почти невозможно. А Славка в самом деле ничем не рискует. Он худой, высокий и длинноволосый – полная противоположность Гере. Ошибиться невозможно.

– Посмотри, на дороге никого? – попросил Гера.

Славка вышел на асфальт, посмотрел по сторонам и лениво махнул рукой.

Теперь надо все делать быстро и без суеты. Незаметно пройти во флигель. Запереться. Собраться на маршрут. Рюкзак, смена белья, спальник, коврик. Затем фонарь, нож, топор… Да, топор обязательно.

– Ты продукты раздал? – спросил Гера, переходя шоссе словно лавовый поток.

Да, Славка все сделал. Славка не новичок в «Экстремтуре», он ничего не забыл, ничего не упустил. Группа проинструктирована, продукты, медикаменты и снаряжение разделены по весовой норме: мужчинам тридцать пять кэгэ, женщинам – двадцать пять. Хотя язык не поворачивается назвать группой эту жалкую кучку. Пик сезона, а набралось всего шесть человек. Еще утром было восемь, но молодая пара в последний момент почему-то передумала. Та самая пара, Марина и Василий, которые в анкетах написали по-английски: «Все, что мне нужно, – это любовь». Даже не стали требовать назад деньги. Правда, фирменные зеленые штормовки унесли с собой. В качестве сувениров, наверное.

Они зашли во двор. Гера запер калитку на засов. Тугие рюкзаки были аккуратно выставлены вдоль забора. Мира изучала схему маршрута. В тени камышового навеса скучали люди. Какие пытливые у них взгляды! Кажется, что все обо всем знают и едва сдерживаются, чтобы не показывать пальцем: «Смотрите, вот он, кого киллерша ищет!» – «Где? Где? Вот тот лысый?» – «Да, лысый!» – «Озирается, голову в плечи втянул. Боится, сволочь такая!»

Под тяжестью взглядов Гера прошел к себе. Никогда он не смог бы стать артистом. Ходить по сцене перед сотней зрителей – пытка. Когда же он стал бояться толпы? Давно или же это началось сегодня утром?..

Он смотрел в окно сквозь посеревший от пыли тюль. Славка забыл отмыть казан от плова. Стоит эта огромная чугунная каска над холодным очагом, залитая отвратительной мутной водой, на поверхности плавают кружочки застывшего жира. Это было еще вчера – плов, костер, звезды, девушка с карбюратором. Гера ел плов, мял в кармане хрустящие купюры и думал о покупках. Его уже несло потоком по канализационным трубам, а он этого еще не знал и рисовал в своем воображении пестрые упаковки. Дурак дураком! Почему становится стыдно за себя лишь тогда, когда оглядываешься назад? Почему люди не сгорают от стыда, когда думают о своей будущей жизни? Не потому ли, что самоуверенно считаем себя умнее и мудрее, чем есть на самом деле?

Зайдя в комнату, Славка плотно закрыл за собой дверь. Демонстративно плотно, чтобы Гера не кидался к двери, не дергал за ручку.

– Автобус пришел!

– Спасатели будут интересоваться, скажи, что меня нет и не будет, – говорил Гера, надевая пятнистые брюки. – Скажи, что я умер… Во дворе посторонних нет?

– Нет.

– А кто эта тетя в рейтузах?

Славка склонился над окошком.

– Это не рейтузы, а спортивные брюки. Вера Авдеевна. Она в группе.

– По-моему, ей самый раз в реанимацию, а не в горы.

Славка промолчал. Хотя группу набирал не он, замечание Геры вряд ли ему понравилось. Это называется «перебирать харчами». Надо было бы вспылить и ответить: «Не нравится, оставайся здесь!» Но Славка был хорошо воспитан.

– А этого мордатого как зовут?

Гера прыгал на одной ноге. Ботинок с толстой подошвой застрял в штанине. Ткань трещала.

– Кажется, Брагин. Да, Роман Брагин.

– По роже видно, что боксер. Нос совсем расплющен… Обнимает он, надо понимать, свою маму?

– Не думаю, что она его мама. Ее зовут Элла.

– Та самая Элла, которая еще молода и любит наслаждаться жизнью?

– Да не прыгай ты, как козел! Сядь и оденься спокойно!

– Послушай, я так и не понял: Мира тоже идет с группой или нет?

Гера еще не застегнул куртку, но уже взвалил на себя рюкзак. Очень торопился. Ему как воздух нужны были горы, с самой высокой вершины которых нельзя увидеть этот двор, флигель, плавящийся асфальт шоссе и снующие повсюду, как крысы, ядовито-желтые такси.

– Идет… Ширинку застегни!

– Ты уже объявил, что группу поведу я?

– Еще нет.

– Правильно. Когда все сядут по своим местам, мы с тобой зайдем в автобус, тогда ты меня представишь… Ну, давай! Иди! Скажи, чтоб начали грузиться. И смотри, чтобы в автобус не подсели посторонние.

Хлопнула дверь. Гера смотрел, как Славка не спеша пересекает двор, останавливается напротив Эллы и плосконосого Романа, делает жест рукой, показывая на дверь калитки. Сейчас группа устроит толчею у двери автобуса. Элла, Вера Авдеевна, Мира, мордатый Брагин начнут толкаться, протаскивать свои рюкзаки, спешно занимать места. Пройдет минут пятнадцать, пока они рассядутся, пока поймут, что автобус заполнен всего на треть и никто не рискует ехать стоя. Потом еще несколько минут Славка будет произносить напутственную речь и представлять Геру. И наконец, автобус помчится к старту, с каждой секундой удаляясь все дальше от этого места. И пусть киллерша потом клацает зубами от злости. А когда Гера вернется, все уляжется и забудется. И никто не сможет приписать ему соучастия. Сухощавая молодая женщина?.. Да, была такая, водил ее на Истукан… Нет, никаких выстрелов не слышал и падающих трупов не видел. Он сам падал, сорвавшись с карниза. Пролетел несколько метров, исцарапал руки и колени. Помчался в спасательный отряд за помощью. Когда вместе со Славкой вернулся, никакой женщины наверху уже не было. Сама, должно быть, спустилась… Почему вместо Славки повел группу по маршруту? Да потому, что руки и ноги болели, по стене лазать было невмоготу.

Группа в самом деле рванула к автобусу, как в голодные годы за продуктами в Москву. Только Брагин с расплющенным носом, продолжая сидеть на рюкзаке, неторопливо заталкивал в чехол гитару. Вера Авдеевна, громоздкая, животатая, обтянутая спортивным трико, что придавало ее фигуре некое сходство с беременной лягушкой, возглавляла штурмовщиков. Мира, завоевывая место в автобусе не силой, а хитростью, заталкивала рюкзак через открытое окно, бронируя место. Движения еще молодой и даже вполне стройной Эллы сковывали тугие джинсы, и она никак не могла согнуть ногу в колене, чтобы подняться на ступеньку. Сдержанный гражданин в галстуке и спортивной куртке, шевеля густыми черными бровями на рельефно вылепленном лице, напоминающем недоеденный колобок, призывал товарищей к взаимоуважению. Он пытался поддержать под локоть Веру Авдеевну, но женщина, приняв знак внимания за попытку прорваться в салон раньше ее, стала яростно отбиваться рюкзаком.

Все это было достаточно смешно, но Гера вдруг почувствовал слабость, испарина выступила на его лбу, и он сел на койку. Нет, так нельзя распускаться. Все образуется. Это пройдет, это просто испуг, просто он столкнулся с тем, о чем раньше узнавал только из газет и «ТВ». Просто мозги еще не научились воспринимать действительность адекватно.

Снова зашел Славка.

– Подожди чуть-чуть, – попросил Гера. – Ты не обижаешься на меня?

Славка поморщился. Ему не понравился вопрос.

– Какая может быть обида, убогий?

– Со мной такое первый раз, – признался Гера. – Я просто парализован, понимаешь? Эта баба, эта змея в черном… У меня какой-то суеверный страх.

– Я понимаю. Наверное, это скоро пройдет.

– Старайся не попадаться ей на глаза, хорошо?

– Я надеюсь, что никогда больше ее не увижу.

Гера смотрел на невыразительные и слегка подслеповатые глаза Славки. Единственный человек, которому он мог рассказать о своей тайне. Только когда становится плохо, начинаешь ценить добро. Надо будет обязательно сделать Славке что-нибудь хорошее. Подарить фотоаппарат-«мыльницу», он давно уже мечтает о нем. Или сводить в ресторан. Душевно поговорить с ним, сказать, какой замечательный он парень, настоящий друг, какие теперь очень редко встречаются… Но это будет потом, когда Гера забудет женщину в черном и падающий в пропасть труп. Когда он будет ходить по улицам не озираясь.

Он встал, молча тронул Славку за плечо. Там, на маршруте, такого человека не будет. Вокруг будут порхать бесплотные тени, нагружая его своими глупыми, ничтожными проблемами. «Скажите, а эту воду можно пить в сыром виде?.. Я ужасно боюсь змей, они могут забраться в мою палатку… У меня совершенно промокли ноги, а вы даже не побеспокоились о костре…» Он еще не знал, но уже ненавидел этих людей.

– У гостиницы «Платан» подберете еще одного парня, – сказал Славка. – Водитель в курсе.

– Сколько, значит, всего? Шестеро?

Скрипнула дверь. Как гадко скрипят петли! Почему Гера не замечал этого раньше? Почему не обращал внимание на голый двор, похожий на стригущий лишай, по которому нельзя пройти незамеченным? Почему его только сейчас стали раздражать посторонние люди на территории спасательного отряда? Кто, какой идиот разрешил инструктировать здесь группу?

Раньше он жил как слепой. А сейчас прозрел и увидел, что мир относится к нему враждебно. Все вокруг играет против него.

6

Козырек кепки – на глаза, руки – на грудь, колени вместе. Вот так и сидеть, делая вид, что спит, пока автобус не проедет по серпантину, не минует казачий пост и не упрется в намертво приваренный шлагбаум с табличкой «Государственный заказник. Въезд автотранспорта строго запрещен».

Он сидел на заднем сиденье с закрытыми глазами, погруженный в аквариум со звуками. Мотор стонал, коробка передач скрежетала. Он знал, что они еще в черте города – автобус часто останавливался на светофорах… Какое омерзительное это чувство, ожидание выстрела. Умом понимаешь, что шансы схлопотать сейчас пулю ничтожны, что киллерша не может заполнить собой весь мир и ежесекундно контролировать его перемещения, и все равно внутри что-то каменеет, заставляет прислушиваться к звукам и к себе, от каждого постороннего хлопка вздрагиваешь и напрягаешься в ожидании: вонзится в лысую голову кусочек свинца или нет?

Жарко. По лицу гуляет нежный сквозняк. Гера чувствует его под курткой, как он охлаждает грудь. Вот он забрался под кепку, путается в волосах, играет ими, и волосы щекочут ухо… Стоп, какие волосы? Он же лыс, как манекен в магазине одежды. Значит, это не волосы, это, наверное, муха. Наверное, она залетела через окно и теперь нагло шляется по его лицу.

Не открывая глаз, он ударил себя по щеке. Одна пощечина! Вторая! Рядом кто-то всхлипнул от смеха. Он открыл глаза. Бледное, улыбающееся лицо Миры. Глаз совсем не видно, две тонкие щелочки. Тонкие серповидные амбразуры. Через них до души никогда не доберешься.

– Дурацкие у тебя шутки! – проворчал Гера, выдергивая из руки девушки высохшую травинку.

Наверное, он выглядел смешным, когда сам себя лупил по лицу. Больше всего он не хотел бы казаться сейчас смешным. Снова надвинул козырек на глаза. Но стена уже рухнула. Мира рядом, она пристально смотрит на него, и ее взгляд не дает ему покоя. В таком положении он долго не просидит. Придется открыть глаза, свалять на лице какое-то жизнерадостное выражение. Обижаться смешно. Впрочем, и радоваться нечему. Славка на его месте ввязался бы в игру, пощекотал бы Миру травинкой где-нибудь повыше колен. Гера так не умеет. Он болен от своего страха, от навязчивых мыслей о женщине в черном.

– Ты сирота? – спросила она.

Нет ничего глупее, чем обижаться на нее. Он набрал в грудь воздуха. Надо что-нибудь придумать, как-то расслабиться. Выйти из этого пике. Ведь он сам делает свою жизнь невыносимой!

– Нет, наоборот.

– А как это – наоборот? Как можно быть сиротой наоборот?

– Ты зря увязалась с нами. Тебе будет тяжело.

Его взгляд, хоть и пытался зацепиться за лицо Миры, все равно уползал в сторону. Он не мог не смотреть в окно. Где они? Катят вдоль бетонной стены аэропорта. Значит, еще два светофора, последний – у гостиницы «Платан». Потом рыбхоз, потом теплицы. И дорога змейкой начнет уходить в горы. Слева будет гранитная стена, справа – обрыв. Хуже места для стрельбы по движущемуся автобусу придумать трудно. Значит, там он должен избавиться от страхов. Там у него начнется новая жизнь, и тогда он примется завоевывать сердце Миры, щекотать ее выше колен и, как планировал Славка, лепить из нее агнца с небесно-светлой душой.

– У крокодила все в порядке? – спросил он.

Надо было поддерживать разговор. Любой ценой поддерживать и вести себя раскованно.

– Конечно, – ответила Мира. Автобус гремел колесами по колдобинам. Мира прыгала на сиденье, как на батуте, придерживая подол сарафана, чтобы тот не надувался, как парашют.

– А ты знаешь, о каком крокодиле я говорю?

– Нет.

– Почему тогда говоришь, что с ним все в порядке?

– Знаешь, – ответила она, и лицо ее стало озабоченным. – Кажется, я забыла накрасить губы.

Гера раскручивался медленно и все время отставал, а Мира была уже далеко. Но он знал, что она его не бросит, потому что он был единственным свободным мужиком. Не считая Геры, представителей сильного пола было всего двое: плосконосый Брагин и Валера Шубин. Брагин в драных шортах и застиранной майке сидел рядом с Эллой и, как леденец, сосал ее губы. Элла была лет на двадцать старше и давно забыла, что надо делать с губами во время поцелуя, но в восстановлении навыков проявляла упорство и старание. Молодости и наглой сексуальности Брагина она противопоставляла свою дорогую экипировку, бриллиантовые серьги, голубоглазые перстни с изумрудом и сапфиром, ухоженное лицо, манеры и готовность к безусловному послушанию. Брагину, наверное, не хватало денег, а ей – молодости. Они компенсировали друг друга.

Валера Шубин не мог представлять интереса для Миры, что было понятно даже Гере. Безусловно, он был подтянут, строен и словоохотлив. Под зеленой фирменной штормовкой пестрел оранжевый в синих слониках галстук, туго стягивающий ворот оливковой военной рубашки. Он был гладко, до воспаленных прыщиков на шее, выбрит, смочен одеколоном и взбодрен небольшим количеством водочки. Сильно окая, неимоверно трудно подбирая слова, он рассказывал Вере Авдеевне о своей армейской доблести («Когда я служил в Аугане, м-м-м…»). Его черные усы выступали далеко за пределы верхней губы, отчего в лице Шубина можно было найти сходство с мордой какого-то животного – то ли моржа, то ли бобра. Вера Авдеевна слушала его внимательно, все время кивала, ее огромные, увеличенные стеклами очков глаза были наполнены состраданием; иногда она бережно перебивала Шубина, но тот был глух, вопроса не слышал, продолжал безостановочно мычать, протягивая не только гласные звуки, но и согласные; рассказ о своей армейской доблести отнимал у него много сил и вычерпывал словарный запас.

Тоска! Гера понимал Миру, она его нет.

– Где же моя губная помада?

Она рылась в рюкзаке. Губная помада куда-то запропастилась. На тонкой шее поблескивала золотая цепочка. Гера смотрел на ее затылок, на белый пробор, испытывая странное желание запустить пятерню в ее волосы. Она счастливый человек, эта Мира с тонкими белыми ногами, с синяком под коленкой. Она пустая внутри, как воздушный шарик. А ее проблемы похожи на мыльные пузыри, которые порхают и лопаются (машина не заводится, губная помада пропала и т. п.). Получается этакая воздушная феерия.

Автобус остановился на светофоре. Это последний. Из-за деревьев выглядывал белый корпус гостиницы «Платан». Тут они должны подобрать еще одного какого-то туриста. Мужчину или женщину? Вправо от светофора уходил бульвар, который уже несколько дней был перекрыт для автомобильного движения. Кажется, здесь готовятся к съемкам фильма.

– Нашла! Жаль, зеркала нет.

Мира свинтила колпачок, выдвинула кончик ярко-красной помады, раскрыла рот и начала мазать губы. С каждым кругом след помады становился все шире. Гера хотел ей помочь, набрать полную ладонь томатной пасты и растереть по ее лицу. Дурачится, рисует клоуна. Уже пол-лица в помаде. Потому она и счастливая, что не боится казаться смешной. Не только не боится, но даже хочет быть смешной. Это верный показатель искренности и отсутствия комплексов.

– Ровно получилось? – спросила она.

– Ровно.

– Ты поцеловал бы меня за сто рублей?.. А за тысячу?..

Конечно, Славка не хотел вторую смену подряд работать на Истукане. Его конек – водить группу по маршруту. В конце похода вся группа обязательно пишет про Славку благодарственные письма – под его диктовку, разумеется. Эти письма Славка потом вываливает на стол Микитовичу. Набирает баллы. Славка карьерист, он мечтает занять должность старшего тренера. А Гера считает, что карьера, должности – все это чепуха. Человек не к этому должен стремиться. Его задача – постепенно превращаться в растение. Или в хорошее домашнее животное с экологически чистым навозом. Чтобы не пачкать землю, никого не убивать и не бояться смерти. Планета уже ошалела от убийств и грязи.

Автобус остановился. Дверь со скрипом сложилась в гармошку. В проход между сиденьями залетел круглый рюкзак. Шубин прервал мычание и кинулся помочь. Он ухватился за лямку рюкзака, потащил его по проходу.

– Спасибо!.. Ладно, брось его! Все, порядок! Погнали! – раздался высокий мужской голос.

В салоне сразу стало тесно. Проход заслонил собой круглый человек с широкими покатыми плечами, круглой головой, лишенной шеи, в длинной, навыпуск, майке на тонких бретельках и неимоверно широких шортах. Гера не верил своим глазам.

– Вовочка…

Это был тот самый увалень, который вчера подходил к нему на набережной. Тот самый фотограф, чей профиль запечатлелся в зеркале на снимках из «бардачка» «УАЗа».

7

– У меня ноги, вообще-то, красивые, – говорила Мира, сдвигая край сарафана выше колен. – Только пока не загорели как следует, и потому видны синяки. А когда загорят, будет казаться, что я в коричневых чулках…

Вовочка с темным пятном пота на груди сверкнул лукавыми глазами, осматривая салон. Автобус тронулся. Мира, продолжая рекламировать свои ноги, на мгновение встретилась с ним взглядом, равнодушно скользнула по его раздутому животу, немного задержалась на его дорогих «найковских» кроссовках и снова повернулась лицом к Гере.

– У тебя взгляд разбавленный. Ты о чем думаешь? Что ты так странно на меня смотришь?

Увы, лепить из нее агнца с небесно-светлой душой будет другой. Третий раз Гера встречал этого парня. Дважды вживую, один раз на снимках. Естественно, он здесь появился не случайно. Он пришел, потому что здесь была Мира, которую он фотографировал. Причем фотографировал так, как мог сделать только влюбленный. Но почему они оба делают вид, что незнакомы?

Улыбаясь, Вовочка продолжал стоять в проходе, как на подиуме. Подолгу рассматривал каждого, кивал бритой головой и говорил: «Драсьте… Драсьте…» Гера вопросительно взглянул на девушку: не узнаешь своего фотографа? Но Мира немой вопрос проигнорировала и, стирая салфеткой помаду с лица, стала рассказывать, как в школе ее учили курить мальчишки:

– Они заставляли затягиваться и, выпуская дым, быстро-быстро говорить: «А баба галамага, а баба дура». Я «бабу галамагу» выговаривала, а на «дуре» начинала кашлять. А ты не куришь?

Вовочка наконец посмотрел на Геру, сразу же узнал его и вскинул руку.

– А-а-а! Привет альпинистам! Так ты и здесь, и там?

Он присел на край соседнего сиденья так бережно, будто боялся раздавить его, и протянул ему мягкую ладонь. На Миру посмотрел мельком, оценивающе, как первый раз смотрят на жену или любовницу друга, сдержанно кивнул ей и представился: «Некрасов». От такого фарса Гера невольно начал морщиться и быстро отвернулся к окну. Автобус карабкался по серпантину в горы. Вокруг только скалы и сосны – крепкие, с кручеными ветвями и морщинистыми стволами.

– Путевку, – попросил он холодным тоном, сразу определяя дистанцию.

Вовочка был в прекрасном настроении. На Миру он демонстративно не смотрел. Они хотят скрыть от Геры, что знакомы? Или поссорились и не желают разговаривать друг с другом? Любовный треугольник с участием крокодила Гены? Вовочка мог приревновать, устроить скандал, а Мира хлопнула дверью и решила сбежать в горы. Очень может быть. Тогда легко объяснить и ночное появление Миры в отряде – искала девчонка приключения на свою голову… Что будет дальше, нетрудно спрогнозировать. Дурной спектакль для всей группы: сцены ревности, мелкие пакости, Мира назло Вовочке будет вешаться на шею Геры, а Вовочка, назло Мире, будет ухаживать за Верой Авдеевной… Мрак!

Вовочка протянул Гере путевку. Печать, размашистая подпись Микитовича. Все в порядке. В графе «ФИО» обозначено: «Владимир Некрасов».

– Все в порядке? – спросил Вовочка. – Значит, процесс релаксации уже пошел?.. Тогда не мешай, я буду кайфовать, пока у вашего раздолбанного автобуса колеса не отвалились…

Гера вернул путевку и закинул пробный камень:

– Ты, наверное, хочешь сесть рядом с Мирой?

Это был очень конкретный намек на то, что ему многое известно и держать его за дурака – пустая трата времени.

– С кем? – переспросил Вовочка.

Начинается! Гера попытался уступить место Вовочке, но Мира незаметно ущипнула его за ягодицу и вынудила опять сесть.

– Не вздумай подсаживать ко мне этого Наф-Нафа! – угрожающе шепнула она ему на ухо.

Что же это такое?! Почему к нему снова начинают липнуть чужие проблемы? Только-только он скинул с себя одну, как уже наваливается другая: два умника пытаются использовать его в качестве тарелки в семейной ссоре. Мира, дабы подразнить Вовочку, хочет выдать Геру за своего оч-ч-чень близкого друга, а Вовочка намеревается во что бы то ни стало эту дразнилку вырвать из ее рук.

Гера решительно поднялся с сиденья, и рука Миры лишь с опозданием скользнула по его спине. Пошел к водителю, перешагивая через рюкзаки. Шубин в знак приветствия качнул ему мокрым лицом. Удивительно тяжело складывая вопрос, он поинтересовался, скоро ли они приедут к месту старта. Вера Авдеевна из-за затылка Шубина промяукала Гере благодарность за прекрасно подобранный коллектив. Элла отлипла ото рта Брагина, чтобы отдышаться, и взглянула на Геру совершенно мутным взглядом.

Гера подошел к водителю, встал на нижней ступеньке у дверей и уставился на дорогу. Пейзаж менялся. Автобус покатился медленнее – из-за каждого поворота могла выскочить встречная машина. Только в этом году на серпантине ушли в пропасть «Волга» и микроавтобус «Газель» с пассажирами. Двенадцать трупов. И это только по воле рока – некоего виртуального злодея. А сколько еще каждый день лепят конкретные злодеи?

Гера уловил запах хорошего одеколона и обернулся. За его спиной стоял Некрасов.

– Я тебя чем-то обидел?

У него был чуть насмешливый, но открытый взгляд. И вопрос вполне нормальный, заслуживающий нормального ответа.

– Нет. Ничем ты меня не обидел.

Автобус круто повернул. Гера и Некрасов одновременно схватились за поручень. На какое-то мгновение они оказались лицом к лицу.

– Передай своей подруге, что она зря старается, – посоветовал Гера. – Я вряд ли смогу чем-либо помочь ей. Пусть на мое место поищет какого-нибудь лоха.

– А ты про кого говоришь? – спросил Некрасов после небольшой паузы.

– Про Миру, естественно.

– Про какую Миру?

Это уже неинтересно. Зачем он притворяется, будто первый раз слышит это имя? Гера хотел ответить: «Которую ты фотографировал в костюме маршала». Но вовремя понял, что тем самым он признается, что рылся в «бардачке» чужой машины. А этим поступком вряд ли можно гордиться.

Он мягко опустил пятерню на широкую грудь Некрасова.

– Тогда знаешь что? Оставьте меня в покое. Хорошо?

Некрасов не ответил. Он продолжал улыбаться, но во взгляде его появилась пустота. На них никто не обращал внимания, даже Мира, которая стояла на сиденье на коленях спиной к ним и смотрела через запыленное стекло на убегающую дорогу.

8

Она вышла из такси, открыла багажник и вытащила оттуда рюкзак. Прислонила его к колонне и раскрыла «молнию» поясной сумочки, чтобы достать деньги и рассчитаться за проезд. Таксист заглушил мотор, широко открыл дверь, чтобы продувало салон, и с наслаждением вытянул ноги. Кататься по городу в самый солнцепек – удовольствие не из лучших. Все тело стало липким от пота, спина ноет. Сейчас бы залезть в море по шею и сидеть так целый час! Но не хочется упускать клиентуру. Вдруг попадется какой-нибудь богатенький Буратино, опаздывающий на самолет?

– Благодарю, – сказал он, получив от своей пассажирки щедрые чаевые, и быстро спрятал деньги в нагрудный карман рубашки.

Метрдотель, наблюдавший за женщиной, никак не мог определить ее кредитоспособность и потому долго не решался к ней подойти. Конечно, она не леди и не жена «нового русского». Косметики на загорелом и довольно измученном лице – ноль. Руки крупные, жилистые, привыкшие к физической работе. Но больше всего его смущали ее дешевые потертые кроссовки и хорошо заметная хромота. «Эта ничего не даст!» – решил он и все-таки медленно направился к ней. Сегодняшний день был неудачным, гостиницу наполовину заняла киносъемочная бригада, и суетливые люди в выгоревших джинсах не дали ему ни рубля.

– Помочь? – хорошо поставленным голосом спросил он у женщины и, не дожидаясь ответа, взялся за лямки рюкзака. Рюкзак не был тяжелым, и метрдотель, несмотря на свой профессиональный остеохондроз, без труда оторвал его от земли. – Хоть пятерочку подкинете? – совсем тихо добавил он, когда гостья резко повернулась к нему лицом.

– Не смейте это трогать! – вдруг зашипела она и, к его величайшему удивлению, толкнула его кулаком в грудь. – Когда на это будет моя просьба, тогда поможете!

Удивленный столь неадекватной реакцией гостьи, метрдотель пожал плечами и кинул рюкзак на то место, где он стоял. В нем что-то глухо стукнуло.

– Дерьмо! – завершила маленькое недоразумение женщина, закинула лямки себе на плечо и быстро пошла к парадному входу.

«Вот и со мной так же! – с некоторым злорадством подумал таксист, наблюдавший из машины за этой сценой. – Зверь, а не баба!»

Она зашла в вестибюль «Платана», купила несколько газет в киоске «Роспечати» и подошла к окошку администратора.

– Я хочу иметь номер на третьем этаже, и чтобы окна были на бульвар, – сказала она, протягивая паспорт. – Мне надо иметь здесь три дня проживания.

Администратор в это время разговаривала по телефону, но она привыкла делать сразу несколько дел. Прижав трубку к щеке плечом, она раскрыла паспорт, придвинула к себе клавиатуру компьютера и стала щелкать по клавишам.

– …Хорошо, милочка, я передам! – громко говорила она. – Ты знаешь, он теперь так поздно приходит с работы, что я сама толком не успеваю с ним поговорить… Вы из Эстонии?.. Да что ты! Он не пьет! Уже месяц, как в рот не берет…

Гостья, не ожидавшая, что в беседу со своей «милочкой» администратор может коварно воткнуть вопрос, обращенный к ней, продолжала читать «Памятку для приезжих».

– Женщина! – громче повторила администратор, чуть-чуть отстранив трубку от уха. – Я к вам обращаюсь! Вы из Эстонии?

Гостья взглянула на администратора и с легким раздражением ответила вопросом:

– Разве мой паспорт не имеет обозначения гражданства?

Она получила гостевую карту, поднялась на лифте на третий этаж и взяла у дежурной ключ. Прошла в самый конец коридора, остановилась напротив двери с номером 308 и пробормотала:

– Что-то мне это не нравится.

Открыла замок, толкнула дверь и сразу подошла к окну, завешенному шторой.

Через минуту она снова стояла у стойки администратора.

– Я просила дать мне номер, чтобы окна выходили на бульвар, а не во двор! – крикнула она, кидая администратору карточку.

– Тихо. Тихо, гражданка, – спокойно ответила администратор, твердым и уверенным тоном демонстрируя свою правоту. Она прекрасно знала, когда претензии клиентов справедливы, а когда нет, и разговаривала соответственно. – Я дала вам прекрасный номер с видом на море. Наши постояльцы дерутся за такие номера…

– Я прошу вас дать мне северную сторону! Я ненавижу море! – переходя на шипение, потребовала гостья. – Разве я имею плохую дикцию? Или мои слова звучат не по-русски?

Администратор, вскинув брови, небрежно зачеркнула на карте номер 308 и вписала: 313. Она кинула карту на стойку, даже не взглянув на эстонку. Повернувшись к своей коллеге, менеджеру по групповым заявкам, громко сказала:

– Сколько раз убеждаюсь, что людям нельзя делать добро! Обязательно нагадят в душу!

Гостья опять поднялась на третий этаж, зашла в номер и сразу же заперла дверь на ключ. Подошла к окну, раздвинула шторы и долго смотрела на улицу, вдоль которой шел ряд высоких и стройных пальм. Потом распахнула окно настежь, закурила и, оперевшись о подоконник локтями, уставилась на плоское, как коробка конфет, угловатое здание с большими тонированными стеклами. Вывеску на фасаде с неоновой подсветкой в виде чаши со змеей она видеть не могла, потому как здание стояло к гостинице торцом. Но гостья знала, что это частная аптека «Авиценна», торгующая дорогими и редкими медикаментами и средствами ухода за больными.

Она бросила вниз окурок, сплюнула и вернулась в прихожую за рюкзаком. Черный продолговатый кейс, похожий на футляр для скрипки, положила на кровать, открыла замки. На красном бархатном поле матово блеснули детали винтовки. Она взяла оптический прицел, сняла с линз защитные колпачки и снова подошла к окну.

Теперь она рассматривала аптеку в пятидесятикратном увеличении. «Прошлась» по плоской крыше с пирамидальным стеклянным конусом посредине, «спустилась» по боковому окну и остановилась напротив служебного входа.

Это была стальная дверь, обшитая деревом, с «глазком» посредине, с крупной изогнутой ручкой. Дверь распахнута настежь, с обеих сторон ее встали двое рабочих в оранжевых спецовках. Один вооружен дрелью, второй – отверткой… Гостья прислонилась к оконной раме, чтобы изображение не дрожало… Снимают какой-то навороченный замок с тонкой щелью вместо замочной скважины, аккуратно вынимают его из дверного паза. За ним тянется пучок разноцветных проводов. Рабочие перекуривают, перебирают провода, решают, что с ними делать – оборвать или обрезать. Тот, который с дрелью, нагнулся и достал из чемодана пеструю коробочку. Открыл ее, вынул новый замок, попытался пристроить на место старого… Нет, великоват. Он просунул ладонь в паз, показывая коллеге, что придется расширять его напильником…

Она навела перекрестие прицела на оранжевую спецовку. При таком увеличении рабочий даже не вместился целиком в круге объектива. От головы до пояса – не больше. Замечательно!.. Она медленно подвела тонкую паутинку перекрестия к затылку рабочего. Остановила дыхание. Указательный палец начал медленно давить на несуществующий курок. Рабочий, словно почувствовав на затылке нечто неприятное, снял оранжевую кепку и принялся чесать голову…

Ну все! Хватит дразнить себя конфеткой. Она отошла от окна, положила оптику в кейс и стала просматривать свежие газеты. Ее взгляд схватывал только заголовки. «Бензиновый кризис идет на убыль», «Повторится ли 17 августа», «За свой трюк каскадер Ухловский получит 5000 долларов». Последнюю статью она прочитала целиком. В ней шла речь о съемках в Адлере остросюжетного фильма. Известный каскадер, дублируя главного героя картины, готовился прыгнуть на спортивном мотоцикле на высоту третьего этажа и приземлиться на крышу банка – так было задумано сценаристом. Зрелище обещало быть захватывающим. В продажу уже поступили билеты для курортников, желающих попасть на съемочную площадку.

Криминальную хронику она тоже внимательно просмотрела, но ничего интересного не нашла. Ни слова, ни полслова о том, что случилось на Истукане. Мелкие кражи, хулиганства, пьяные драки. За минувшую неделю зарегистрировано всего два несчастных случая со смертельным исходом: один отдыхающий уснул в постели с сигаретой и сгорел вместе с флигелем, а второй в нетрезвом состоянии купался в шторм.

Отложив газеты, она принялась разбирать рюкзак. Одежду – стопкой – в платяной шкаф, кейс – под матрац. Отнесла в душевую всю свою косметику: зубную щетку, пасту «For smoking», шампунь «Raceboy», одеколон «Crossmen» и маленькое полосатое полотенце. На прикроватную тумбочку поставила фотографию в золоченой рамке; некоторое время любовалась портретом, поднесла к губам, поцеловала, потом сунула его под подушку.

Сладко потянувшись, она встала напротив большого зеркала, вмонтированного в дверь платяного шкафа, и стала раздеваться. Когда на ней остались только черные трусы и лифчик, она, слегка присев, медленно подняла над головой руки и согнула их в локтях. «Мышцы все-таки еще тонкие, – подумала она. – Совсем еще женские. Надо нагрузить бицепс. Десять подходов по десять движений ежедневно. Через слезы, через силу!»

Медленно, словно исполняя какой-то танец, она опустила руки по большой дуге, сцепила их на уровне пояса и, плавно повернувшись к зеркалу боком, напрягла грудь… В зеркале, напротив нее, со страшным, искаженным лицом стояло смуглое, жилистое существо, одетое в женское белье.

– Не то!! Все не то!! – вдруг крикнула она, в ярости сорвала с себя лифчик и швырнула его в зеркало.

Как она ненавидела эту деталь женского туалета! Как ненавидела свою грудь – маленькую, неразвитую, как у девочки, почти расплющенную изнутри накачанными, неестественно выпуклыми грудными мышцами и все-таки еще не утратившую женских очертаний. Как ненавидела в себе ничтожные остатки женственности!

Глава 3

1

Некрасов потянулся ложкой к котелку, чтобы попробовать варево на соль, но обжег руку. Обошел костер, попытался дотянуться с другой стороны – тот же результат. Он выругался, закинул ложку в кусты и сел на большой плоский камень лицом к закату.

Он не мог понять, откуда берутся такие идиоты вроде Шубина или Веры Авдеевны, которые добровольно соглашаются участвовать в этом изуверском походе, да еще платят за это деньги. Сам он пошел только ради того, чтобы заработать, да и то потому, что ситуация сложилась безвыходная. Год назад взяли с женой валютный кредит, купили квартиру, сделали ремонт. Были уверены, что за два года без особых усилий рассчитаются с долгами: жена торговала на вещевом рынке, а он в перерывах между съемками гонял подержанные «тачки» из Калининграда. И тут вдруг – обвал рубля. Кредиторы поставили условие жестко: или погашай остаток долга, или освобождай квартиру. А жена уже брюхатая. Куда ее везти? На Тамбовщину, в родное голодное село?..

Внизу, по округлым речным камням, носился Брагин. Он рычал, изображая из себя то ли медведя, то ли какого-то отвязанного психопата. В одних джинсах, волосатый, черный, ноги короткие, кривые. Элла в длинном сарафане зашла в воду по колени, подняла мокрый подол, подвязала его повыше, чтобы Брагину были видны ее ноги, и стала плескать в него водой. Любовь! Брагин наконец «догнал» Эллу, подхватил ее на руки, вынес через бурный поток на берег. Она обняла его за шею, стала яростно целовать. Брагин остановился, качнулся и, потеряв равновесие, вместе с Эллой рухнул в воду. Визг, смех, брызги, восторг…

– Интересно, что сказал бы ее муж, если бы увидел это…

Некрасов обернулся. За его спиной стояла Вера Авдеевна. На ее плечи было накинуто одеяло, похожее на пончо. В руке она держала зажженную сигарету, которую подносила к пухлым губам медленно и редко. В толстых стеклах очков отражалось закатное солнце.

– А почему вы думаете, что у нее есть муж? – равнодушно спросил Некрасов.

– Ох, Володечка, – певуче растягивая слова, весело ответила Вера Авдеевна. – Я уже достаточно старая и опытная Тортила, чтобы безошибочно отличить замужнюю женщину от одинокой… Ты не возражаешь, если я с тобой немножечко посижу? Что-то у меня сегодня ноги не ходят. Вчера, не поверишь, как девочка прыгала, а сегодня тяжело.

Он подвинулся, освобождая часть нагретого солнцем камня.

– У тебя найдется несколько минут со мной поболтать? Здесь, рядом с тобой, так уютно…

Пусть болтает, ему все равно. А за то, что он уделил ей внимание, пусть доведет до ума баланду. Придумали какую-то чушь – дежурный по кухне! И с какой стати он должен готовить на всю ораву? А если он ничего не соображает в кулинарии? Или обладает патологически извращенным вкусом? На первое – супчик из червей, на второе – рагу из птичьего помета с дубовой корой, а на третье – чай из мохового отвара. Не нравится?.. Тогда пусть лысый сам готовит, он за это деньги получает.

Только он подумал об инструкторе, как увидел его. Гера и Мира шли по краю обрыва со стороны леса. Каждый нес охапку сушняка для костра. Некрасов скрипнул зубами.

– Тоже очень живописная парочка, – произнесла Вера Авдеевна очень тихо. – Не слышал, как вчера вечером она в его палатку скреблась?..

– Кто скреблась? – с насмешливой недоверчивостью спросил Некрасов, но сам тотчас покрылся пунцовыми пятнами. – Мира в палатку этого глобуса скреблась?

– Девушка вцепилась в него мертвой хваткой, ни на шаг не отходит, – подтвердила Вера Авдеевна подозрительно равнодушным тоном. – Мне что-то не спалось, давление немного подскочило. И тут слышу ее голос: «Товарищ инструктор, вы не спите? А у меня спальника нет. Спать не в чем». Он из палатки бубнит: как это нет, всем выдавали, час ночи, имей совесть… А она так виновато: «А я его на базе забыла. Мерзну, заснуть не могу».

Некрасов покосился на женщину.

– Ну и что? – с видимым раздражением спросил он и начал заикаться: – Ну и ч-что из того? В чем криминал-то? И что он сделал?

– По-моему, отдал ей свой спальник, – произнесла Вера Авдеевна таким тоном, что ее словам просто невозможно было поверить, и, в свою очередь, покосилась на Некрасова. У нее был цепкий и хитрый взгляд, и толстые линзы не скрывали этого.

Некрасов резко отвернулся от женщины, уставился себе под ноги и стал нервно срывать малиновые цветочки, которые попадались под руку.

– Пойду полежу немного, что-то голова разболелась, – сказала Вера Авдеевна и притворно зевнула.

Она встала, поправила на плечах одеяло и ровно, как корабль, пошла по поляне. Ее движения были замедленные, плавные, словно женщина находилась под водой в гидрокостюме. Некрасов провожал ее взглядом. Нагадила в душу и уплыла!.. Все видит, все знает. Может быть, она уже про Некрасова все знает? Что он работает светотехником в съемочной группе, что взял липовый бюллетень, якобы перекупавшись в море, что он знаком не только с Мирой, но и с ее подругой – эстонской биатлонисткой Леэной Каарна?

Он встал и принялся ходить вдоль кустов, пытаясь найти свою ложку. Стремительно нарастало раздражение. Все всё знают! Лысый все знает, Вера обо всем догадывается – кругом одни телепаты и ясновидцы! Так какого черта они с Мирой продолжают разыгрывать спектакль? Надо ставить точку. Отбой! Фокус не удался, надо придумать что-нибудь получше.

– Получается супчик? – спросил его Гера, подкидывая ветки в костер.

– Еще как! – необычно громко ответил Некрасов. – За уши не оттащишь!

Мира смотрела на него и улыбалась. Некрасов не ответил на ее улыбку, кинул многозначительный взгляд и пошел вверх по склону, где начинался лес. Он прорвался через цепкие и колючие ветки карликовых деревьев, вышел на маленькую полянку, окруженную кипарисовым частоколом, сел на траву и задумался. Инструктор мог случайно видеть их в Адлере на бульваре, где готовятся съемки. Значит, чем дольше они будут делать вид, что не знают друг друга, тем более лысый будет насторожен. Уличив хотя бы на одной лжи, он начнет сомневаться во всем. И тогда весь их план летит в тартарары… Надо все переиграть. Надо раскрыться: да, знакомы, но поругались. Не хотим разговаривать друг с другом, видеть друг друга не можем, ненавидим…

Он почувствовал, как ему в затылок что-то легко стукнуло. Провел рукой по волосам и нащупал застрявшую в них шишечку можжевельника. Он не стал оборачиваться, дождался, когда Мира подойдет к нему. Она села перед ним на корточки, с улыбкой заглянула ему в глаза.

– Ку-ку!

Святое, невинное лицо! А какие пречистые глазки! А какой наивный излом губ!

Он влепил ей пощечину. Она не удержалась на корточках, откинулась назад и села на землю. Невесомые волосы спутались на ее лице.

– Что смотришь?! – крикнул он, не контролируя голос, и получился почти визг. – Ничего не понимаешь?! Дурочкой прикидываешься?! Думаешь, я не знаю, что ты ночью к лысому ходила?! Совсем без мозгов осталась?! Так решай сразу, ты с ним будешь или со мной!! Я не люблю, понимаешь, не люблю, когда меня принимают за дебила!

Она сидела на земле, согнув в колене ногу. Сарафан смялся, оголив белое бедро. Взгляд ее был устремлен в заросли самшита.

– Ой, смотри! Черепашка! – совсем не по теме воскликнула она, встала на колени, залезла с головой под куст и после минутного усердия вытащила оттуда маленькую, размером со спичечный коробок, черепаху с узорчатым панцирем.

Она даже не попыталась оправдаться! Значит, Вера ничего не придумала, эта сучка все-таки ходила к лысому!

Будто не понимая, что происходит, Мира с умилением рассматривала черепаху. Некрасов почувствовал, что его начинает душить ненависть. Он распалял себя, он ждал слез, путаных объяснений и раскаяния; он тужился, как при родах, а она демонстративно плевала на его эмоции. Ее интерес к черепашке и детская непосредственность были настолько естественными, что заткнули кляпом его позорную истерику. Проблема, из-за которой он кричал, уже стала казаться ему смешной и пустяковой.

Она поднялась на ноги. На сарафане, ниже спины, остался пыльный след. Она не отряхнулась, будто начисто забыла про пощечину, про то, как некрасиво села на попу. Поднесла черепаху ближе к лицу, перевернула ее спинкой вниз.

– А какие у нас когтистые лапки, – бормотала она, рассматривая рептилию. – Какой куцый хвостик. А глазки, как бусинки… А вот наш смешной носик, в нем две дырочки… Ай! Она, кажется, описалась от страха!

Некрасов смотрел на нее, взгляд его становился все более мрачным и тяжелым. Конечно, она издевается над ним! Он вдруг поймал себя на мысли, что без колебаний выстрелил бы в нее, будь у него в этот момент пистолет. Чувствуя унизительное бессилие перед Мирой, он быстро подошел к ней, замахнулся, но она даже не вздрогнула, даже не подняла глаз. Тогда, вместо того чтобы ударить, он выхватил у нее черепаху, кинул ее на землю и наступил на мягкий панцирь. Черепаха расплющилась под его подошвой, как шляпка гриба.

Теперь он достал, зацепил ее вечно спрятанную душу! Мира медленно присела, глядя на выдавленные из-под панциря сизые внутренности, на дрожащую в агонии змеиную головку, на черную, в чешуйках, лапку, слабо царапающую землю, потом подняла лицо и вдруг резким движением швырнула в глаза Некрасову горсть пыли.

Он взревел от боли, отшатнулся и, схватившись руками за лицо, с рычанием пошел куда-то в кусты.

2

Она спускалась по склону в лагерь. «Возьми себя в руки, – говорила она себе. – Нельзя так распускаться. Ничего страшного не произошло. Просто с ним, как с любым зацикленным мужчиной, надо было сразу обо всем договориться: мы – деловые партнеры, а не любовники».

Она соглашалась, что Некрасов лишь в одном был прав: продолжать делать вид, что они друг друга не знают – уже не только бессмысленно, но и опасно. Лысый то ли слишком наблюдателен и догадлив, то ли телепат. Надо выяснить, что он знает еще. Это самое важное – выяснить, насколько он опасен… А Некрасов… Некрасова давно надо было поставить на место. Это была ошибка Миры – она заигрывала с ним, чтобы войти к нему в доверие. А это оказалось не только лишним, но и вредным. Чтобы войти к мужчине в доверие, надо показать ему гарантированный источник больших денег, а не ноги выше колен. Любой нормальный мужик знает: если будут у него деньги, то ноги выше колен станут ему доступны в том же количестве, что и куриные окорочка на рынке.

Она остановилась на спине большого белого камня, наполовину зарывшегося в землю, и посмотрела на лагерь. Отсюда, с высоты, палатки казались пчелиными ульями. Они стояли крэгом, в середине которого дымился костер. У котелка, вприсядку, суетился Шубин. Завернутая в одеяло, Вера Авдеевна медленно плавала вокруг костра. Инструктор, играя топором, шел вдоль обрыва к лесу.

«Сейчас, – подумала она. – Пока я не остыла. Пока еще все бурлит в душе. Не надо даже слишком стараться – мое лицо и глаза скажут сами за себя. Когда он поверит, что между мной и Некрасовым все кончено, то будет относиться ко мне совсем иначе…»

Она не стала спускаться в лагерь и по большой дуге пошла к лесу – туда, где только что скрылся Гера. Через несколько минут она услышала стук топора. Осторожно, чтобы не исцарапаться и не порвать о сучья сарафан, она прошла через густые заросли скумпии и вскоре увидела его. Гера стоял над большим бревном, широко расставив ноги и согнувшись. После каждого удара топором во все стороны разлетались щепки.

Она села на пенек и некоторое время, не выдавая себя, смотрела на его вспотевшую бронзовую треугольную спину и широкие плечи. «Красивая фигура! А вот лысина все портит. Ему пошли бы длинные черные волосы».

– Можно, я попробую?

Гера оглянулся, вогнал топор в дерево и выпрямился.

– Пробуй, – разрешил он, поднял с травы свою майку и вытер ею лицо.

Она с трудом высвободила лезвие топора, очень решительно замахнулась, но ударить не успела – Гера поймал ее руки вместе с топором.

– Так это не делается, – сказал он. – Без ног останешься.

– А как надо? Раздвинуть ноги?.. Ой, а мне сарафан мешает.

Гера снова принялся за работу. Он медленно продвигался вдоль ствола, снимая с него черную сырую кору.

– А зачем ты постригся наголо? – спросила Мира, внимательно следя за его работой.

– Педикулез, – односложно ответил он, не разгибаясь.

– А тебе пошли бы длинные волосы. Как у меня… Без завивки, конечно. Чтобы они не мешали дрова колоть, можно убирать их на затылок, сделать хвостик… Ты пару лет не ходи в парикмахерскую, и я тебе отличную прическу сделаю. Будешь похож на Тарзана.

Гера выпрямился, отмерил середину бревна, поплевал на руки и с придыхом вонзил топор в дерево.

– А зачем тебе эта дубина?

– Переправу на завтра буду готовить.

После его «педикулеза» она уже не могла понять, шутит он или говорит правду. Ежевика, покрывшая колючим ковром поляну, царапала ей ноги. Мира присела, быстро набрала горсть черных ягод и, пряча руку за спиной, подошла к Гере.

– Отгадай, в какой руке?

– Опять яблоко? – спросил Гера, последним ударом перешибая бревно надвое.

– Мимо!

– Сдаюсь.

– Тогда открой рот и закрой глаза!

Он послушался. Мира прицелилась и не совсем точно закинула ему ягоды в рот. Его губы стали щекотать ее ладонь, и она рассмеялась. Гера открыл глаза. Она продолжала прижимать ладонь к его рту. По ее руке бежала густая темно-красная капля.

– Ты на меня так странно смотришь, – произнесла она. – Это ежевика! Разве не вкусно?

Она отступила от Геры на шаг. С ним что-то произошло, его настроение почти неуловимо изменилось. Он отвернулся, подошел к бревну, пнул его ногой. Мира опустила глаза, посмотрела на свою руку. Капля сока, оторвавшись от кончика пальца, упала в траву. Почему эта капля так взволновала его? Гера, наморщив лоб, смотрел на бревно, будто вдруг забыл, что собирался с ним делать.

– А мы окончательно поругались, – сказала Мира.

Казалось, что эти слова дошли до Геры не сразу. Он поднял на девушку рассеянный взгляд.

– Что? Поругались? С кем поругались?

– С Некрасовым.

– Зачем? – задал Гера обескураживающий по своей прямоте вопрос.

– Я думала, что мы помиримся, а получилось наоборот.

Он сел на бревно и стал вытирать влажное плечо, к которому прилипли кусочки древесного мусора.

– Я так и думал, – сказал Гера. – Вы не подходите друг другу.

– Он приревновал меня к тебе! – запальчиво произнесла Мира, рассматривая его грудь. – Он жестокий и тупой! Думает, если я просила у тебя ночью спальник, значит, я хотела с тобой переспать. Наверное, он тугой на ухо и неправильно меня понял!

– Я виноват? – спросил Гера.

– Ты? При чем здесь ты? Ты инструктор, администратор, официальное лицо! Тебе по долгу службы положено решать наши проблемы! Так ведь?

– Хочешь, я поговорю с ним?

– Нет, нет, нет! Никаких разговоров. Я его больше знать не знаю.

– Зачем же так категорично?

– А затем, что с толстокожими бегемотами я не общаюсь!

– А мне показалось, что он весьма одухотворенная личность. Как, скажем, художник. Или фотограф-портретист.

Гера кинул на девушку пытливый взгляд.

– Что? Фотограф? С чего ты взял? – усмехнулась Мира и резко наклонилась к ногам. – Ой, еще ягоды! Их здесь пруд пруди!

– Кем же тогда он работает? – спросил Гера, надевая майку. Уже смеркалось, и начинали давать о себе знать комары.

– По-моему, каким-то электриком… Не знаю! Меня это больше не интересует.

– А ты?

– А я в торговле. Продавцом. Продаю косметику. Кремы, маски, зубные пасты и прочую ерунду… Интересно, а варенье из этих ягод получится?

Она подошла к нему, встала близко, почти вплотную, и его лицо оказалось совсем близко от ее живота.

– Открывай рот! Начинается ягодная бомбежка. Воздушная тревога!..

Она взяла из ладони ягоду двумя пальцами, поднесла ее к глазу, прицелилась и отпустила. Руки ее дрожали. Ягода упала Гере на подбородок и скатилась за ворот на майке.

Гера, отыскивая ежевику под майкой, высказал предположение, что Мира отнюдь не снайпер.

Мира взяла вторую ягоду, но пальцы ее дрожали уже столь явно, что она быстро сунула ягоду себе в рот. Как он сказал? Она не расслышала, как он сказал: «Ты не снайпер» или «Ты тоже не снайпер»?

– Кислые, – пробормотала она и кинула ягоды на землю. У нее слабели ноги. Ей казалось, что она сейчас упадет.

«Надо взять себя в руки! Он не может подозревать меня. Да меня просто не в чем подозревать! Я страшно мнительная… Этот взгляд… Почему он так смотрит на меня? Что со мной происходит?..»

Она, продолжая стоять перед ним, смотрела сверху, как он извлекает из-под майки раздавленную ягоду, похожую на комок запекшейся крови. «У него все мысли о выстреле, он не может отвлечься и потому невольно сказал: «И ты тоже не снайпер». Это простое совпадение. Он думал о выстреле, ягода угодила мимо, и он машинально сказал: «Ты тоже не снайпер».

Он сидел перед ней, а она стояла почти вплотную, и у нее не было сил отойти на шаг. Его лицо, губы, щеки, лоб были так близко от ее живота, что внутри у нее стало все холодеть, сжиматься, она уже не могла ни дышать, ни говорить, и ей казалось, что это страх сковывает ее волю, что это мучительное, затянувшееся ожидание развязки.

– Ты дрожишь, – сказал он. – От холода? Или от страха?

От страха! От ожидания! Она не может больше терпеть эту пытку! Если он все знает, то зачем тянет, зачем издевается над ней?.. Ее трясло так, будто сквозь тело пропустили ток… Ну пусть он сделает что-нибудь, или она сейчас закричит! Пусть ударит, оттолкнет от себя, пусть даст пощечину, как Некрасов, завалит ее на колкую ежевику, закроет ей лицо горячей грудью, терпко пахнущей чистым и свежим потом. Пусть сдавит ей горло и победно объявит: «Все, игра закончена! Я все про тебя знаю!» И тогда огромная страшная тяжесть свалится с ее плеч, и она сможет дышать, и утихнет эта странная сладкая боль под животом, которая нарастала столь стремительно, что становилась уже невыносимой…

Он молчал. Он был неподвижен и руки опустил на бревно. Мире показалось, что она теряет сознание. Она тихо простонала, сильно закусила губу и вдруг, сама не понимая, зачем это делает, обхватила руками гладкую голову Геры и с силой прижала его лицо к своему животу.

Ей показалось, что страх, засевший в ней холодным комком, вдруг разорвался, и живительное тепло, притаившееся в ней, быстрой волной пошло по ее ногам и груди, смывая гадкую дрожь и напряжение. Это оказалось настолько сильным и острым наслаждением, что Мира, не готовая его испытать, вскинула лицо кверху, стиснула зубы и заскулила. «Что это?.. Что со мной?.. Я схожу с ума…»

– Прошу прощения, – вдруг раздался совсем рядом чей-то голос.

Мира на ватных ногах отскочила от Геры, в ужасе посмотрела по сторонам и не сразу заметила стоящую за барьером кустов Веру Авдеевну.

– Прошу прощения, – повторила женщина и вышла на поляну. – Я вам не помешала?

Гера взялся за топор и неопределенно пожал плечами. Мира вмиг стала пунцовой и, сгорая со стыда, словно прилюдно совершила нечто непристойное, быстро пошла в заросли.

– А я здесь грибы искала, – певуче объяснила свое появление Вера Авдеевна. – Можно, я покурю в вашей милой компании? А то дым костра мне уже все глаза проел…

Не останавливаясь, Мира шла напролом через плотное сплетение веток и стеблей. Дойдя до края обрыва, она села на камень, еще не остывший после знойного дня, свесила ноги вниз и прижала ладони к пылающему лицу. Сердце еще колотилось в ее груди, тепло еще растекалось по животу и бедрам, и грудь часто вздымалась, как после продолжительного бега. «Что это было? – подумала она, прислушиваясь к себе. – Нервный срыв? Припадок?.. Кажется, я мычала, как корова… Но как все-таки приятно!..»

Она не могла разобраться в себе, не могла объяснить только что пережитое незнакомое чувство. Казалось, будто ее тело существовало отдельно от ее сознания, жило своей независимой жизнью. Мало того, оно удивило своей непредсказуемостью, выкинув такой фокус, который Мира была не в состоянии понять.

«Я слишком мнительна, – решила она. – Я сама себе внушаю страшные мысли. Ни о чем он не догадывается. Потому что это невозможно… Все у нас получится. Любовь поможет нам».

Она увидела Геру. Инструктор медленно спускался по краю обрыва в лагерь, держа на плече бревно. За ним, с охапкой хвороста в руках, следовала Вера Авдеевна.

Мира вдруг вспомнила, как он прижался лицом к ее животу. Странно, прикосновение мужчины не вызвало у нее обычного отвращения, и вспоминать о пережитом ей хотелось еще и еще раз.

3

Река ревела, наполняя воздух водяной пылью. Говорить было бесполезно: чтобы тебя услышали, надо было орать и жестикулировать. Гера в промокшем насквозь пятнистом «камуфляже» выбрался на берег, еще раз проверил веревку, которой он соединил два берега, на прочность и махнул рукой Шубину. По случаю переправы Шубин был при галстуке и умеренно пьян. Он достаточно ловко забрался на веревку, пристегнул карабин и, быстро перебирая руками, заскользил над бурным потоком. Издали он напоминал барана на вертеле, который отказался жариться.

Пока он лез, Вера Авдеевна волновалась и потела. Брагин, обнимая Эллу, громко комментировал происходящее. Ему хотелось, чтобы Элла призналась, что боится, тогда он перенес бы ее на руках. Но Элла не хотела купаться с головой в ледяной реке и намеревалась переправиться по веревке.

Вскоре Шубин благополучно добрался до противоположного берега, выбрался на узкую площадку и махнул рукой.

– Я, наверное, свалюсь в воду, – скептически оценила свои возможности Вера Авдеевна, покосилась на Геру и засмеялась, прикрывая ладонью рот – у нее были нехорошие зубы. – Конечно, если бы я была такая же легенькая, как ваша Мира…

– Ты обязательно свалишься, – уверял Брагин Эллу. – Я все-таки перенесу тебя на руках…

Но Элла, с азартом глядя на веревку, отстранила Брагина от себя. Ей не нужны были жертвы.

– Не надо, я должна сделать это сама. Только сама…

Она просто обязана была выглядеть намного моложе Веры, которая была ее сверстницей.

Гера исподлобья поглядывал на Некрасова. Если этот кабан свалится в воду, то его придется вытаскивать впятером. Элла не сводила глаз с веревки, словно это была дорога в прошлое, в ее короткую молодость, в которой ее муж был еще нищим аспирантом, на досуге они давили тараканов в коммуналке, а все семейное добро умещалось в два больших чемодана. Глаза ее горели. Брагин, умирая от жажды подвигов, начал стаскивать с себя майку. Мира, не разделяя общего возбуждения, сидела поодаль на отшлифованном водой камне и грызла семечки. «И чего пялится на меня своими бычьими глазами, – думала она о Некрасове. – Своим присутствием он только все портит».

– Элла, вы следующая, – напомнил Гера.

Женщина схватилась за веревку, но подтянуться не смогла. Гера со значением взглянул на Брагина, предоставляя ему заботу о своей даме. Тот кинулся к Элле, но не столько помог ей, сколько наворотил шума и суеты, сопутствующих его яростному желанию отличиться. Тем не менее Элла вскоре благополучно достигла противоположного берега и помахала прыгающему, как горилла, Брагину.

Брагин не стал пристегиваться и закидывать на веревку ноги. Он сам создал для себя трудности и принялся мужественно их преодолевать. Увы, Элла не слишком-то наблюдала за его сольной акробатикой. Она больше поглядывала в сторону Веры Авдеевны, чтобы рассмотреть в ее глазах безусловное признание ее победы.

Потом Гера переправил Веру Авдеевну. Женщина не могла ни перебирать руками, ни закинуть ноги на веревку, и ее пришлось тащить на скользящем карабине, как до этого перетаскивали палатки и рюкзаки. Вера Авдеевна медленно вращалась на подвеске и скулила от страха. Брагин, который тянул ее на себя с противоположного берега, громко хохотал. Стал накрапывать дождь. Поверхность реки покрылась «мурашками». Мира, накинув на голову капюшон штормовки, стала нервно притаптывать ногами. Некрасов застегнул «молнию» штормовки до упора и тоже надел капюшон.

Они оба смотрели в разные стороны, но думали друг о друге.

– Теперь твоя очередь, – сказал Некрасов Гере.

Он хотел избавиться от инструктора, чтобы без свидетелей поговорить с Мирой.

– Нет, моя, – поспешила заявить о себе Мира и встала. В отличие от Некрасова, она не хотела оставаться с ним наедине, потому как считала, что говорить им пока не о чем.

– Я пойду последним, – сказал Гера таким тоном, чтобы у Некрасова больше не возникало желания оспаривать очередность.

– Хорошо, – согласился Некрасов, повернулся к Мире и кивнул на веревку. – Тогда сейчас ползи ты!

Теперь он хотел избавиться от Миры, чтобы она не осталась наедине с Герой.

– А я передумала. Я хочу пойти предпоследней! – закапризничала Мира.

Некрасов раскрыл рот, чтобы сказать ей что-то неприличное, но в это время с противоположного берега донесся слабый крик. Шубин стоял на скальном выступе и махал рукой.

– Что это с ним? – спросила Мира и приложила ко лбу ладонь.

– Кажется, он зовет тебя, – предположил Некрасов с видимым удовольствием. Теперь инструктор вынужден будет переправиться первым.

– Может, что-то случилось? – произнесла Мира.

– Конечно, случилось, – равнодушно сказал Некрасов. – Я думаю, что на них медведь напал.

Гера снял с себя вымокшую куртку, повязал ее на пояс и, не сводя глаз с противоположного берега, взялся за веревку.

– Ты им так любуешься, – едко заметил Некрасов, когда Гера добрался до середины, – что глаза из орбит вылезают.

– Конечно, – улыбнулась Мира. – Есть на что посмотреть. Очень мускулистый и ловкий.

Некрасов неожиданно схватил девушку за плечи и с силой тряхнул.

– Я тебя утоплю, как котенка, – спокойно и убедительно сказал он. – Возьму за горло и окуну в воду…

«Очень подходящий момент, – подумала Мира, покусывая губы и глядя на удаляющегося Геру. – Другого такого может не быть…»

Через минуту Гера был уже на противоположном берегу.

– Вера Авдеевна! – прокричал Шубин.

– Что Вера Авдеевна?

– Поскользнулась на мокрой тропе и упала, – частями докладывал Шубин.

– Куда упала? В пропасть?

– Нет. На тропу.

– Жива?

– Конечно, только с ногой у нее что-то.

Гера сплюнул, обернулся, поднял над головой руки крестом, чтобы Мира и Некрасов ничего без него не предпринимали, и кинулся вверх по тропе.

Вера Авдеевна вовсе не лежала, а стояла на одной ноге, как цапля, держась рукой за ствол карликовой сосны.

– Ох, Лешенька, что-то мне сегодня не везет, – простонала она.

– Может, дернуть надо? – предложил Брагин свои услуги. Он сидел на камне, на его коленях – Элла.

– Инструктор разберется без тебя, – мягко пригасила она его благородный порыв.

– Где болит? – спросил Гера, опускаясь на корточки перед Верой Авдеевной.

– Тут, – ответила женщина неопределенно и качнула больной ногой. – Сними, пожалуйста, носок. Я стала совсем беспомощной.

Гера стащил с ее ноги носок, осмотрел лодыжку, пятку, пальцы. Никаких видимых повреждений он не обнаружил.

– Ой! – сказала Вера Авдеевна, когда он аккуратно согнул стопу. – Распухла, да?

– Что-то незаметно… Пальцами шевелить можете?

– С трудом. Может, помассировать надо? – предположила Вера Авдеевна и через очки покосилась на Эллу.

– Ампутировать надо! – посоветовал Брагин и засмеялся.

– Или отправить вас в город, – добавила Элла, лукаво улыбаясь.

– Посидите, – сказал Гера, понимая, что вызов был ложным. Вера Авдеевна не придумала ничего лучшего для того, чтобы оказаться в центре мужского внимания. – Сейчас я переправлю Миру с Некрасовым и забинтую вашу ногу эластичным бинтом.

– Ты так беспокоишься обо мне, золотой мой… Можно опереться на твое мужественное плечо?

Она не просто оперлась, она начала валиться на него всей своей тяжестью, полагая, что Гера обязательно возьмет ее на руки и бережно опустит на травку. Но Гера ушел из-под руки женщины, как от прямого удара в боксе, кивнул Брагину («Помоги ей!») и побежал вниз.

К его удивлению, он увидел Миру не на противоположном берегу, где оставил ее с Некрасовым, а здесь, на скальном выступе. Она сидела к нему спиной и крупно дрожала. Не дождалась! Гера почувствовал, что задето его самолюбие. Игнорировала девчонка его, обошлась без посторонней помощи. Наверное, свалилась в воду и промокла насквозь.

Он подошел к ней, хотел тронуть за плечо и сказать, чтобы не сидела под дождем, а хватала рюкзак и быстро поднималась к группе. И вдруг увидел, что веревка, которую он натянул над рекой, исчезла. Он подбежал к воде, посмотрел по сторонам и повернулся к Мире.

– Некрасов где?

Она опустила голову, отчего волосы закрыли ее лицо.

– Я его не удержала, – невнятно произнесла она.

– Что?! Что значит «не удержала»? – опешил Гера и снова посмотрел по сторонам. – Почему ты должна была его держать? Где веревка, черт вас возьми?!

Мира молча крутила головой. Тут Геру прорвало. Он схватил девушку под мышки, заставил подняться на ноги и убрал волосы с ее лица, чтобы видеть глаза.

– Что здесь произошло?! – крикнул он. – Почему ты молчишь?!

– Отстань! – взвизгнула Мира, пытаясь оттолкнуть Геру от себя. – Мне больно!

– Некрасов где?!

– Он сам сорвался! Веревка была мокрая! Не надо было в дождь людей переправлять!

– Что ты мелешь?! – снова крикнул Гера и тряхнул девушку, как яблоню. – Кто вам разрешил самостоятельно переправляться?! Я же приказал ждать меня!

– Мы замерзли ждать!

– А где веревка?! Кто с того берега ее отвязал?

– Кто, кто… Некрасов!

– Зачем?!

– Он думал, что так будет быстрее!.. Отпусти, мне больно!

– Он что – пытался перейти вброд?!

– Да! А я тянула.

– Ты?! Ты одна хотела его вытянуть?! – Гера схватился за голову. – Да его только бульдозером можно было вытянуть! Ты понимаешь это, ненормальная!

– Сам псих ненормальный!

– Что же теперь делать? – едва ли не со слезами в голосе произнес Гера, вглядываясь в матовую поверхность реки. – Что же делать? Его сразу понесло течением, да?

– Да, – тише ответила Мира и махнула куда-то в сторону. – Туда, туда, потом за те камни, а потом за поворот.

– Он хотя бы пытался плыть?

– Пытался, – кивнула девушка.

– Зачем же вы свалились на мою голову, – произнес Гера. – Надо бежать за ним… Надо что-то делать…

Он вдруг замер, глядя на бревно, которое служило опорой для веревки.

– А какого черта ты тут отвязала? – Он кинул на Миру потяжелевший взгляд. – Кто тебя просил здесь отвязывать?

– Никто, – залепетала Мира и невольно стала пятиться от Геры. Его взгляд ее пугал. – Я не отвязывала. Она сама отвязалась…

– Послушай, – каким-то странным голосом произнес Гера, медленно надвигаясь на Миру. – Послушай, девочка… Ты мне, пожалуйста, не лги. Ты, пожалуйста, лапшу мне на уши не вешай. Она не могла сама отвязаться. Я свои узлы знаю, двойной брам-шкот, он сам никогда не развязывается…

– Ты что?! – взвилась Мира, догадавшись, на что намекает Гера, и толкнула его в грудь. – Ты на меня думаешь?! Ты думаешь, я его нарочно утопила?! Хочешь все на меня свалить?! Ты сам виноват, а на меня бочку катишь!!

– Замолчи! – зашипел Гера, вовремя увидев, как к ним быстро спускается Шубин, и прижал ладонь к ее губам. – Не смей пищать…

Она застыла, вовсе не пытаясь убрать с губ его ладонь. Гера вдруг не к месту вспомнил, что совсем недавно это уже было, только в вывернутом наизнанку виде – она кормила его ежевикой с ладони и так же прижимала ладонь к его губам…

– Меня послали за вами! – объявил Шубин, приближаясь. – Может, помочь чем?.. А где Вован?

Мира взглянула на Геру. Их взгляды встретились. Гера медленно опустил руку.

– Он остался на том берегу, – произнес он глухим голосом, не отрывая взгляда от глаз Миры.

– Да? – удивился Шубин. – А чего это он?

– Часы потерял, – спокойно ответила Мира. – «Сейко». Пошел в старый лагерь…

– Понятненько, – вполне удовлетворенно ответил Шубин. – Очень, конечно, печально… Чем-нибудь помочь надо?

– Возьми рюкзак Миры, – сказал Гера. – И поднимайся к группе. А мы догоним…

Он взял Миру под руку и повел по камням вниз по течению реки. Когда они достаточно отошли от Шубина, Гера сказал:

– Пока никому об этом ни слова. Его не могло далеко унести. Здесь река не опасная, без порогов. Выплывет…

– А что скажем, если спросят? – с нервной дрожью спросила Мира, из-за плеча Геры поглядывая на Шубина.

– Скажем, что ему срочно понадобилось в город.

– Зачем?

– Позвонить домой.

– Глупо. Человек пошел в поход на неделю, и вдруг ему приспичило звонить.

– А что ты предлагаешь?

– Не знаю… Может, лучше сказать правду?

– Какую правду? – зашипел Гера и склонился над лицом девушки. – Что вы с ним проявили идиотскую самостоятельность? Что Некрасов зачем-то поперся через реку вброд? Что ты зачем-то отвязала веревку, за которую он держался?..

– Я ничего не отвязывала!

– Замолчи! – оборвал ее Гера. – Это звучит неубедительно, потому что все видели, какие у тебя с Некрасовым отношения.

– Что? Какие у меня с ним отношения? Ну скажи, какие? На что ты намекаешь?

– А на то, что ты вполне могла нарочно отвязать веревку и отпустить ее конец.

– Ах так? – прошептала Мира, мстительно глядя на Геру. – Так, да? Ладно. Сейчас я поднимусь к группе и всем расскажу, как ты сваливаешь на меня вину за свою оплошность!

– Про какую оплошность ты говоришь? Что ты понимаешь в моем деле?

– Все понимаю! В дождь нельзя было переправляться! Бревно стало мокрым и скользким, и веревка соскочила с него! Когда группа об этом узнает, с тобой дальше никто не пойдет. Мы напишем коллективную жалобу! Тебя уволят с работы, и ты еще заплатишь Некрасову за моральные издержки!

– Прекрасно! – оживленно ответил Гера, делая вид, что угроза Миры его ничуть не задела. – Иди и рассказывай! А я сейчас разыщу Некрасова. Тогда мы и узнаем истину.

– Ага, – кивнула Мира. – Договорились! Иди!

Гера еще раз выразительно посмотрел в глаза девушки. Его раскрасневшееся лицо было искажено злобой. Он резко повернулся и побежал по узкой полоске берега.

4

Гера пробежал до того места, где река делала крутой поворот. Там берега, как такового, уже не было – отвесные скалы сдавили реку неприступными бастионами. Он попытался пройти над рекой по скале, но сорвался и упал в воду. Мощное течение неминуемо поволокло бы его за собой, не ухватись Гера за крючковатую ветку застрявшего плавуна.

Он с трудом выбрался на берег и, перекрикивая грохот воды, стал звать Некрасова. Очень скоро он понял, что, находись Некрасов даже в двух десятках метрах от него, он вряд ли услышал бы звук голоса, который на фоне неутихающего рева казался комариным писком.

«Скверная история! – подумал он. – В последнее время со мной что-то подозрительно часто случаются скверные истории».

Он стоял на пронизывающем ветру и рассматривал серые контуры противоположного берега… Нет, Некрасов не мог утонуть. Здоровый, крепкий парень. Вода не слишком холодная, и большой глубины здесь нет. Отволокло его метров на пятьсот. Наверняка сидит где-нибудь под соснами и сушит одежду…

Он боялся думать о других версиях. Едва мысль вырывалась, как мустанг из аркана, и вскачь неслась по опасной дорожке, Гера тотчас возводил оборонительный рубеж. Конечно же, Мира лжет! Все к этому шло! Она нарочно развязала узел, и Некрасова просто смыло вместе с веревкой, как дождевые ручьи смывают с тротуаров окурки. Их конфликт зашел слишком далеко. Может быть, Некрасов начал распускать руки, оскорбил ее или чем-нибудь пригрозил. А она натура вспыльчивая, несдержанная. Топить, может быть, и не хотела, а проучить купанием в холодной воде – это да! Развязала узел и отпустила веревку. А когда Некрасова потащило со скоростью автомобиля, тогда уже испугалась, да поздно было…

Он все смотрел на скалы, прислушивался к шуму воды и не знал, что ему делать дальше. Вернуться к группе и делать вид, что ничего не произошло? А если Мира уже растрепалась? И он встретит вопросительные и скользкие, как обмылки, взгляды? В этом случае, каким бы тоном он ни стал объясняться с группой, все подумают, что он оправдывается. Никто ему не поверит. Группа наверняка объявит бойкот, откажется идти дальше. Придется возвращаться на базу. А это означает, что Гера будет уволен из «Экстремтура» немедленно, с отвратительной рекомендацией. Но даже это полбеды. Прошло всего два дня после жуткого восхождения на Истукан с Леной. И она еще вряд ли остыла, она наверняка еще выслеживает его, пасет спасотряд, и стоит Гере появиться там, за его жизнь никто не даст ломаного гроша.

Нет, он все же надеется, что Мира ничего не скажет. Это не в ее интересах. Ее положение тоже весьма шаткое и двусмысленное, и она не может этого не понимать. Она будет молчать. Во всяком случае, до тех пор, пока будет молчать Гера.

Но как долго придется хранить это обоюдное молчание? Час, два? День? Или до конца похода, надеясь, что Некрасов вдруг объявится и радостно воскликнет: «А вот и я! Соскучились?» А если не объявится? Вообще никогда не объявится? Тогда придется обо всем докладывать шефу по возвращении на базу. Микитович, естественно, немедленно сообщит в милицию. Милиция тотчас заинтересуется, а почему гражданин Герасимов так долго молчал? Почему сразу не сообщил в органы о ЧП? Пытался скрыть преступление?

Тут уже не отмажешься. Тут еще и Мира масло в огонь подольет. Припомнит дождь, мокрую веревку, слабый узел. И повод вроде бы убедительный: ревность к сопернику. А если ко всему этому дерьму добавится нераскрытое убийство «физкультурника» на Истукане – тогда полный шиздец. Амба! Решетка толщиной в слоновый хобот.

Гера вскинул голову и, срывая голосовые связки, что было мочи заорал:

– Некрасов!!! Где ты, сукин сын?!! Где ты, говнюк?!! Чтоб тебя форель сожрала!!!

Ни горы, ни шумная река не отозвались.

Остается надеяться на чудо, понял Гера. Остается лишь молиться богу, чтобы с этим кабаном ничего страшного не случилось, чтобы он в скором времени появился в лагере – пусть мокрый, побитый о камни, злой, но живой. Любой конфликт можно будет уладить. Для профилактики всыпать Мире по первое число, чтоб больше дурью не маялась. Как мужик с мужиком, поговорить с Некрасовым, чтобы не распускал руки, успокоился, не портил отдых группе и отложил решение своих любовных проблем на ближайшее будущее.

Он немного успокоился. Дождь прекратился, сквозь низкие облака стало проглядывать солнце. И на душе у Геры посветлело. «Все обойдется, – подумал он, возвращаясь по берегу к группе. – Все будет хорошо».

5

Они разговаривали не под протокол. Пузырьков избрал такую форму допроса, чтобы не слишком нервировать директора АОЗТ «Авиценна». Наврусов ни при каких обстоятельствах не должен был заподозрить, что следователю что-либо известно о поступившем в аптеку героине.

И все же отсутствие протокола беседу не очень оживило. Наврусов оказался весьма немногословным собеседником. Неприступная стена! Исчез начальник охраны аптеки, а у директора не было никакой, даже самой призрачной версии случившегося. Он все отрицал, причем в категоричной форме. Убийство? Но для этого нет оснований и мотивов. Для самоубийства – тем паче, Ломсадзе человек уравновешенный, преуспевающий и жизнелюбивый. Провалами в памяти не страдал. Ничем не болел. Отличный спортсмен. Никуда уезжать не собирался. Дисциплина безупречная. Должен, обязан был появиться позавчера рано утром на работе, но не появился. Исчез бесследно. Пшик – и нет человека!

Пузырьков был молод, только закончил юрфак, и в голове у него еще порхали белыми голубями конспекты и учебники, из которых перышками сыпались цитаты: «…особое значение в обеспечении успешности допроса имеет его коммуникативная сторона…», «…воспроизведению показаний на допросе может помешать волнение, вызванное необычной для допрашиваемого процедурой допроса…», «…способность находить верный тон в общении, пробуждать заинтересованность к даче правдивых показаний…»

Пузырьков кашлянул, расстегнул пуговицы пиджака, сел удобнее:

– Ренат Ахметович! Вот посудите сами: ни с того ни с сего, без видимых причин исчезает человек, начальник охраны вашего предприятия. Не рядовой сотрудник, а начальник охраны. Как вы думаете, его исчезновение может быть кому-нибудь выгодным?

– Слесарям, – ответил директор, слегка улыбнувшись, насколько позволяла обстановка. – Нам пришлось в срочном порядке менять все замки.

– Зачем?

– Видите ли, у Ломсадзе при себе был кодовый ключ к аптечному хранилищу. Этот ключ мог привлечь внимание какого-нибудь наркомана… Вы курите?

У Пузырькова даже сердце екнуло в груди. Наврусов, великолепно владея собой, с легкостью коснулся запретной темы.

– Нет, не курю… Значит, все-таки наркоман мог пойти на убийство Ломсадзе ради ключа?

– Если этот наркоман – полный идиот. А полный идиот не сможет убить человека и при этом не оставить никаких следов. Нонсенс.

– Разумно, – согласился Пузырьков. – А что, в вашей аптеке имеются наркотики?

– А как же! – Наврусов без тени волнения на лице взмахнул руками и закинул ногу на ногу. – Морфин, омнопол, другие сильнодействующие средства. Все, естественно, под строгим учетом и контролем. Если желаете, я могу представить вам лицензию, акт проверки…

– Нет-нет, не надо. Я вам верю. Только мне непонятно, что выиграл этот условный наркоман от исчезновения Ломсадзе?

– В том-то и дело, что ничего! Я же вам говорю, что не вижу никаких разумных мотивов убийства Ломсадзе. На всех дверях мы уже заменили замки. Даже если кто-то завладел кодовым ключом, ни одной двери им открыть невозможно… Извините!

Директор нажал кнопку спикерфона и попросил секретаршу принести два кофе.

– Ренат Ахметович, – как можно более доверительно произнес следователь. – А в момент смены замков у вас не могло что-нибудь пропасть со склада?

– Исключено, – без тени сомнения ответил директор. – Мы провели полную инвентаризацию… Может, коньячку?

– А кто из ваших сотрудников видел Ломсадзе последним?

Пузырьков думал о перспективах этого дела. За совершенно ясными контурами контрабанды наркотиков призрачно мерцало другое преступление, связанное с исчезновением Ломсадзе. Пузырьков интуитивно чувствовал, что это второе преступление намного сложнее и последствия его могут быть весьма печальными. Не мог без видимых причин исчезнуть начальник охраны аптеки, замешанный в контрабанде наркотиков. Транзиты героина очень часто усыпаны трупами… Прокурор настаивает на проведении обыска в аптечном складе и уже выдал санкцию. Конечно, героин они найдут. Наврусова отправят в сизо. Его участие в контрабанде и незаконном хранении наркотиков доказать несложно. А Ломсадзе будет числиться без вести пропавшим. До тех пор, пока где-нибудь не всплывет его труп. К тому времени Пузырьков навсегда потеряет следы убийцы, которого вспугнет арест Наврусова. Останется стопроцентный «висяк». Пузырьков должен убедить прокурора не торопиться с захватом наркотиков. Не поднимать шум.

– Вы так и не ответили на мой вопрос.

– Простите? – насторожился директор и чуть подался вперед. – На какой вопрос.

– Кто видел Ломсадзе последним?

– Ах, да! – признавая вину за отсутствие внимания, закивал Наврусов и, разделяя слова длинными паузами, сказал: – В четверг вечером, в двадцать ноль-ноль, его видели и с ним попрощались четыре мои сотрудницы, менеджеры по продажам.

– Я могу поговорить с ними?

– Никаких проблем!.. Вам кофе с сахаром?

– Напомните, пожалуйста, что вам сказали соседи, когда вы приехали к Ломсадзе на квартиру?

– На дачу, – поправил директор, помешивая сахар в миниатюрной чашечке. – В Адлере у Ломсадзе нет квартиры, он снимает дачу в Верхней Калиновке…

«Он ни разу не попался на мои уловки, ни разу не ошибся, повторяя ответы», – подумал следователь.

– Значит, соседи… – продолжал директор. – В том-то вся загвоздка, что соседи почти ничего не сказали. Они слышали, как в четверг вечером он подъехал к дому на машине, завел ее в гараж. Слышали, как хлопнула дверь… В общем, это все.

– Вы говорите, что ваши сотрудники побывали на даче Ломсадзе. Они не исключали, что могут обнаружить в доме труп, не так ли?

Директор сразу не смог ответить. Он пригубил чашечку, сделал маленький глоток. Он тщательно продумывал свой ответ.

– Да, такое мы не исключали.

– Почему? У Ломсадзе были проблемы со здоровьем?

– Нет, у него было безупречное здоровье. Он не так давно уволился из армии, был прапорщиком в спецназе, троекратным чемпионом округа по многоборью. Не пьет, не курит… Если говорить честно, мы и не пытались дать какое-либо объяснение его исчезновению. Мы все просто недоумевали.

– Вам не кажется, что поисками трупа было бы лучше заниматься не вам, а оперативным работникам?

Директор молча пожал плечами. Пузырьков продолжал выжидающе смотреть на него, давая понять, что желает получить более полный ответ на вопрос.

– Признаюсь, – произнес директор, – что на первом плане у нас стояли проблемы бизнеса, а уже затем судьба начальника охраны. Мы искали не труп и не ставили задачу выяснить, куда исчез Ломсадзе. Мои сотрудники искали кодовый ключ. Вопрос с ключом необходимо было решить немедленно. Когда мы убедились, что в доме его нет, я принял решение сменить замки.

– Ломсадзе всегда носил ключ с собой?

– Он обязан был это делать.

– У кого из сотрудников есть еще такие ключи?

– Только у меня и у него.

– Можно ли изготовить дубликат?

Директор отрицательно покачал головой и, чтобы не объяснять на пальцах, выдвинул ящик стола, достал оттуда и положил перед следователем небольшую пластиковую карточку.

– Вот это и есть кодовый ключ. Точно такой был у Ломсадзе. На этой пластине записан электронный код, который считывает замок.

Следователь взял карточку в руки и стал ее рассматривать.

– Последний писк моды?

– Но почему писк? – усмехнулся директор. – Обыкновенный кодовый замок, вполне надежный и простой в обращении.

– Замки, которые вы установили теперь, менее надежны?

– Я бы так не сказал. Единственное, что мы пока не сделали, – это не вывели их на пульт вневедомственной охраны. Зато в аптеке круглосуточно дежурит вооруженный охранник. Ограбить аптеку практически невозможно. Я сплю спокойно.

Девушки, которые последними видели Ломсадзе, ничего нового следователю не рассказали. Пузырьков вызывал их по очереди, чтобы не парализовать торговлю, и задавал одни и те же вопросы. Никому из них Ломсадзе не высказывал намерения уехать или уйти из дома, никто не смог припомнить какого-либо конфликта с сотрудниками. Начальник охраны, по их словам, вел довольно скрытный образ жизни, семьи у него не было, любовница не просматривалась. Он вяло флиртовал со всеми девушками, работающими в аптеке, особое внимание уделяя незамужним Кате, Мире и Вале, но ни одна из них в интимную связь с Ломсадзе не вступала.

– Вы простите меня за прямоту, – сказал Пузырьков, разговаривая с высокорослой брюнеткой Валей. – Но почему вы так уверены, что интимной связи у Ломсадзе с вашими сотрудницами не было и быть не могло?

– Да вы что! – рассмеялась Валя. – Вы бы разок его увидели и такие вопросы больше бы не задавали.

– У него непривлекательная внешность?

– У него непривлекательная манера поведения, – уточнила девушка. – Знаете, этакий танк, уверенный в своей победе… Но это не главное. У Кати, например, есть жених, и Ломсадзе ему в подметки не годится по всем параметрам. У Миры парня вроде бы нет, но она девушка очень строгих моральных принципов… Как бы вам точнее сказать… У Миры несколько завышена самооценка, и потому она предъявляет к мужчинам совершенно заоблачные требования. А чтобы на работе, с сотрудником – это для Миры абсолютно исключено.

Пузырьков опустил глаза и посмотрел на список, который ему дал директор.

– Мира, Мира, – произнес он. – Как ее фамилия?

– Безуглова.

– Нет, с ней я еще не говорил.

– А вы и не поговорите, – сказала Валя, прикрывая краями белоснежного халата колени. – Она в отпуске.

– Очень жаль, – кивнул следователь. – И как давно?

– Сейчас… – произнесла Валя и посмотрела в потолок. – Мы совсем недавно отмечали… Ну да! Правильно! В четверг она делала отвальную – именно в тот вечер, когда мы в последний раз видели Ломсадзе.

– То есть, – уточнил Пузырьков, – в пятницу утром она на работу уже не вышла?

– Именно так, именно так…

Скорее всего, это было лишь совпадение – позавчера утром на работу не пришли два сотрудника. Мира – по уважительной причине и начальник охраны – без всяких видимых причин. Но Пузырьков очертил ее фамилию в списке и записал домашний адрес. Он следовал правилу, которому в институте учил их старый преподаватель, бывший сотрудник угро: проверить все, что можно проверить, даже если это кажется пустой тратой времени.

– Ну что? – спросил директор, провожая Пузырькова к выходу. Они остановились перед дверью. – Какие-нибудь версии уже есть?

– Конечно, – живо отозвался следователь.

– Если не секрет… Очень хотелось бы узнать…

– Не секрет. На этот момент у меня, как минимум, четыре версии.

– Четыре? – удивился директор, ожидавший однозначного и конкретного ответа.

– Первая: он убит, а труп закопан, растворен в кислоте, расчленен, сожжен, утоплен в море, – начал перечислять Пузырьков, загибая пальцы на руке. – Вторая: он покончил с собой – спрыгнул со скалы, утопился, застрелился, повесился в лесу. Третья: он совершил преступление и скрылся от правосудия. Четвертая: он без сознания или мертвый, под чужим именем, лежит в больнице или в морге…

– Понимаю, – произнес директор, то ли с уважением, то ли с состраданием глядя в глаза следователю. Хоть директор ничего не понимал в юриспруденции, сейчас он вполне определенно представлял, какая огромная работа еще предстоит следователю.

Пузырьков сел в служебную «Волгу». Водитель, дремавший за рулем, убрал с лица кепку, придвинул сиденье и взялся за ключ зажигания.

– Куда едем? – спросил он.

Пузырьков протянул ему бумажку с домашним адресом Миры.

– Заскочим сюда. Не думаю, что я там надолго задержусь. И сразу в прокуратуру. Сегодня ты мне больше не понадобишься.

«Волга» с оглушительным ревом рванула вперед, но через сотню метров остановилась. Дорогу перегородил «КамАЗ» с краном на кузове. Его стрела медленно вращалась. На крюке висело нечто похожее на панель дома с оконным проемом.

– Что это? – спросил Пузырьков. – Как будто из картона.

– Кино снимать будут, – ответил водитель, закуривая. – Бутафорный дом возводят. Потом, видимо, его будут крушить, как сейчас в кинематографе модно. Они уже третий день здесь копошатся…

– Боевик? – спросил следователь.

– Что?.. А, ну да, боевик! Со стрельбой, со взрывами, как положено… Вон там, под пальмой, видите, две битые машины? Их нашпигуют взрывчаткой и подорвут… Говорят, огня здесь будет много.

Они постояли минут пять. Наконец у водителя закончилось терпение, и он принялся выворачивать руль.

– Объедем-ка вокруг гостиницы, – сказал он. – Здесь и до утра проторчать можно…

6

Мира сидела на камнях в той же позе и в том же месте, где он ее оставил.

– Ну? – спросила она.

Гера отрицательно покачал головой. «Не слишком она и взволнована, – подумал он. – Уже небось сочинила для себя оправдание».

Они молча смотрели, как вокруг облизанных течением камней кипят буруны.

– Не обратила внимание, к какому берегу он был ближе? – спросил Гера.

– К нашему.

– Тогда на противоположном его искать нет смысла. Если его выкинуло на камни, то на нашу сторону.

– Не обязательно, – бесцветным голосом возразила Мира и опять уставилась на реку.

Гера подошел к бревну, к которому была привязана веревка, постучал по нему ногой, затем выволок из-за камней и скинул в воду. Мира, провожая деревянную торпеду глазами, усмехнулась.

– Правильно, – сказала она. – От улик надо избавляться.

Гера сам себя не узнавал. Он думал, что после таких слов Мира обязательно должна быть выкупана в реке с головой и названа самыми безобразными словами, на которые богата отечественная речь. Но вместо экзекуции он лишь устало взглянул на нее и спросил:

– Ну? Что теперь будем делать?

– А ты что предлагаешь?

– Надо искать.

– Что?

– Не «что», а «кого»! – с возмущением поправил Гера. Она имела в виду труп, а он – живого Некрасова.

– Не сейчас же, – возразила Мира. – Мы и без того долго здесь торчим.

Она была права. Недоумение группы могло перерасти в подозрение. Надо было настроиться на серьезную и продолжительную игру. Надо было внушить себе, что ничего не случилось, что Некрасов всего лишь пошел в старый лагерь искать свои часы, надо улыбаться, шутить, рубить хворост, расставлять палатки – словом, вести себя как обычно. Он был готов к этой игре. А Мира?

– Значит, так, – произнес он, не в силах поднять лицо и посмотреть в глаза девушке. – Пока лучше держать язык за зубами… Ты со мной согласна?

– Естественно, – ответила Мира. – Я понимаю, это в твоих интересах…

– И в твоих тоже! – сквозь зубы процедил Гера. – Да, да! И в твоих тоже!

– Хорошо, – торопливо согласилась она. – Не кричи только, пожалуйста!

– Будем держаться прежней версии – он пошел в старый лагерь за часами.

– Дурацкая версия, – легковесно заявила Мира.

– Другой нет и не будет!

– А что мы скажем завтра утром?

«Она не сомневается, что и завтра утром его не будет», – подумал Гера и почувствовал, как на душе его становится темнее ночи. Если бы эта девчонка хоть одним словом, хоть интонацией выразила надежду, что Некрасов объявится, Гера стал бы лелеять эту надежду, как собственного младенца.

– Утром мы вместе со всеми будем удивляться и пожимать плечами, – ответил Гера мрачно, и от такой перспективы его передернуло.

– Не годится, – покачала головой Мира. – Всем сразу станет ясно, что с Некрасовым что-то случилось.

– Ты только отфутболиваешь то, что я предлагаю! – взорвался Гера. – Одна версия дурацкая, вторая не годится… Сама что предлагаешь?

– Поставим его палатку, – уверенным голосом сказала Мира, глядя прямо перед собой. – До вечера о нем никто не вспомнит. Утром я разыграю спектакль – выйду на завтрак с красными и заплаканными глазами. Расскажу, что ночью Некрасов устроил мне сцену ревности, а под утро ушел на рыбалку. Ты подтвердишь, что бегал купаться и видел его на реке… Мы выиграем еще полдня.

«Ух ты! – уважительно подумал Гера. – А у нее насчет фантазии и спектаклей голова варит».

Но, желая отомстить, он тем же скептическим тоном, каким Мира оценивала его предложения, возразил:

– Да, мы выиграем всего полдня. Но проблема все равно останется! А потом что?

– А потом видно будет! – беспечно ответила Мира и махнула рукой. – Глядишь, к следующему вечеру он и припрется.

Гера недоверчиво покосился на девушку. Она вдруг сделала разворот на сто восемьдесят, и ее «припрется» прозвучало хоть и пренебрежительно, но зато вполне уверенно.

– Ты в самом деле еще надеешься на это?

– Надежда – это слепая вера в чудо. А я оцениваю его шансы только по фактам.

С нескрываемым интересом глядя на девушку, Гера подошел и присел рядом.

– Ну-ка, ну-ка, о каких фактах ты говоришь?

Ей стало приятно, что неглупый и умудренный жизнью молодой человек с таким вниманием отнесся к ее словам. Растягивая удовольствие, Мира неторопливо произнесла:

– Пока ты пялился на берега, я смотрела на бревно.

– На какое бревно?

– На улику, от которой ты избавился, – объяснила девушка и многозначительно улыбнулась.

– Ну и?.. Дальше, дальше!

– И подсчитала, что десять метров бревно проплыло за четыре секунды.

– И что это значит?

– А то, что только за каких-нибудь три минуты Некрасова могло отнести течением на полкилометра. А если он десять минут не мог выбраться на берег? Представляешь, где он сейчас?

Несколько мгновений Гера был погружен в математические расчеты. Он продолжал смотреть на Миру, но видел перед собой Некрасова, который со страшной скоростью несся по бурунам, пронзая пространство и время. Простая логика Миры Геру покорила. Она его вмиг вылечила, подняла со смертного одра.

Он издал какой-то звук, щеки его покрылись здоровым румянцем, в глазах появился интерес к жизни и прочим глупым и невероятным расчетам, которые бы реанимировали его почти умершую надежду.

– А что? – произнес он. – Вполне может быть. Течение-то здесь – ого-го! Так ведь?

– И я говорю, что ого-го, – подтвердила Мира.

– Молодец! – похвалил он и, подчинившись какому-то мимолетному чувству, наклонился к ее лицу и поцеловал щеку. – Когда этот кабан заявится, придется накостылять ему по шее, чтобы не проявлял инициативу.

Он делал вид, что забыл об отвязанной веревке. И Мира сделала вид, что забыла про дождь и мокрое бревно. Она, казалось, вообще обо всем на свете забыла. Взгляд ее намертво прилип к глазам Геры.

– Ты чего? – спросил он, догадавшись, что причиной столь странного оцепенения девушки стал его поцелуй. – Я что, испачкал губы? Так у тебя вроде бы щека чистая…

Она не приняла его шутки. Медленно провела пальцами по щеке, повернулась и быстро пошла вверх по тропе, где их давно ждала группа.

«Сдвинутая какая-то! – подумал Гера. – То голову мою прижмет к своему животу и стонет, то от поцелуя немеет».

Он вдруг вспомнил Славку с его безуспешными попытками научить Геру укрощать девчонок. Вот бы удивился, увидев, как красиво Гера отбил Миру от Некрасова. Жаль, что с кабаном дрянная история приключилась. А то было бы все как в кино.

Он провожал Миру глазами скромного победителя и думал о том, что она совсем не умеет целоваться и что этому вопросу в ближайшее время надо будет уделить внимание.

7

Ну что у нее за глаза! Вечная насмешка, тонкое понимание всего, что происходит, а очки с толстыми линзами создают впечатление, будто она не смотрит, а подглядывает.

– Что ж это? Вовочка завел себе прислугу в лице нашего дорогого инструктора?

Гера устанавливал палатку Некрасова, махал топором, забивая колышек в землю. Вера Авдеевна стояла рядом с ним, медленно поднося к пухлым губам сигарету.

– Он придет поздно, – не поднимая головы, ответил Гера. – А в темноте палатку не поставит.

Он никогда не думал, что долгая ложь – это ужасный труд. Это какой-то полет на сверхзвуковой скорости. Все внимание – на панель приборов, на ручку управления. Ни на секунду нельзя расслабиться, отвлечься, забыть, что ты летишь.

– Я догадываюсь, зачем он вернулся в старый лагерь, – произнесла Вера Авдеевна и закрыла ладонью усмешку.

Вот такой холодный душ – каждые полчаса. Гера попытался сделать вид, что ему до лампочки бормотание женщины, но врезал обухом по пальцу и от боли и раздражения вскочил на ноги.

– А чего тут догадываться? – тряся рукой, выдавил из себя Гера. – Человек потерял часы!

– Не думаю, что он потерял часы. Когда мы все стояли на берегу, часы были у него на руке.

– Не знаю! – нахмурился Гера. – Что он мне сказал, то я и повторяю.

– Ну что ты так заводишься! – мягко произнесла женщина и одной рукой обняла Геру. От ее кофточки пахло сладкими старушечьими духами. – Ты думаешь, что наш дорогой Вовочка способен выдержать диету? Да он наверняка уже сидит в каком-нибудь ресторане!

«Она просто мелет языком или же…» – подумал Гера и поискал взглядом Миру, словно хотел получить от нее поддержку. Но девушка помогала Шубину разжигать костер и не смотрела на Геру.

– Жрать охота! – громко объявил Брагин.

Он появился на поляне неожиданно, не выпуская руки своей подруги. Элла выглядела неважно, под глазами у нее обозначились темные круги, бледные щеки впали, на голове вместо прически колыхалось черт знает что. Правда, глаза блестели и были наполнены усталым счастьем. Брагин плоско шутил, грозился поймать в лесу кабана и изжарить его на вертеле, демонстрировал всем свой плоский, в клеточках мышц живот, гладил курчавую дорожку, ведущую под «молнию» джинсов, и крепко тискал плечи Эллы.

– Грибов нет, – сказала Элла вялым голосом, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Можно подумать, что вы их искали, – так же, не глядя ни на кого, ответила Вера Авдеевна.

– Нет, правда, правда! – совсем неубедительно произнесла Элла.

– Что-то вы, милая, похудели, позеленели, – промурлыкала Вера Авдеевна. – Надо нашему дорогому инструктору объявить выговор. Он обещал всем здоровый румянец.

Элла тотчас отправилась искать свою косметичку и надолго притихла в своей палатке.

– А где наш Вольдемар? – спросил Брагин, присаживаясь на корточки у костра. – Кажется, он обещал нам вечер с гитарой.

– Он ушел за часами, – ответил Шубин. Его рта не было видно из-под густых усов, и звуки, пробиваясь через густую поросль, становились невнятными.

– За какими еще часами?! – с деланым возмущением произнес Брагин. – Он обещал петь сегодня весь вечер!

– Наш дорогой инструктор утверждает, что Вовочка отправился в старый лагерь, – хихикнула Вера Авдеевна, по привычке прикрыв рот ладонью.

«Хоть бы они сменили тему! – подумал Гера, отыскивая взглядом какой-нибудь колышек, по которому можно было бы звездануть топором. – Будто нарочно издеваются…»

– Что это за сказки! – заносчиво крикнул Брагин. – Я же его недавно видел!

– Когда недавно? – уточнила Вера Авдеевна.

– Да вот… А в самом деле, когда я его видел?.. В лесу! Точно, в лесу!.. Элла, разве это не он сидел на обрыве?

– Он! Точно он! В зеленой штормовке! – подтвердила Элла, на четвереньках вылезая из палатки. Она была в купальнике, на плече висело большое полотенце.

Гера и Мира одновременно посмотрели друг на друга. Эти переглядки Брагин истолковал по-своему.

– А-а-а! – тоном разоблачителя закричал он. – Заговорщики! Вы посмотрите на них! Они втроем что-то затевают! Гадом буду, здесь пахнет каким-то крупным розыгрышем!

«Знал бы ты, чем здесь пахнет!» – подумал Гера, но дальнейшую болтовню Брагина уже не слышал. Сердце в его груди ошалело от радости и стало выдавать чечетку. Жив кабан! Цел и невредим! Сидит как ни в чем не бывало на обрыве, плюет в реку, а Гера здесь с ума сходит, к тюрьме себя готовит. Но почему он не идет в лагерь?

Гера сунул топор под ремень и, буркнув всевидящей Вере Авдеевне, что надо хвороста принести, направился к лесу. Оказавшись рядом с Мирой, он мимоходом коснулся ее руки и сказал:

– Пойдем прогуляемся.

– Идите-идите! – не преминула напомнить о своей наблюдательности Вера Авдеевна. – Мы Вовочке не скажем, куда вы пошли.

– Мы будем молчать, как рыбы, – пробубнил Шубин, вытирая слезы, которые лились из измученных дымом глаз.

Едва они оказались среди деревьев, как Мира остановилась.

– Куда тебя несет?

– Как куда? – недоуменно произнес Гера и нетерпеливо взял Миру за руку. – Надо поторопить его, а заодно объясниться.

– Чушь! – уверенно произнесла Мира, выдергивая руку.

– Что значит «чушь»?

– Не видели они Некрасова.

– Как не видели? Они же сами сказали! Зачем им лгать?

Ему показалось, что Мира издевается над ним. Почему она медлит, придумывает несуразные причины, чтобы не идти к обрыву? Почему она не подпрыгнула от радости, не хлопнула в ладони, не воскликнула: «Наконец-то! Значит, все обошлось. А то я уже бог весть что думала!» Ее взгляд все время ускользает, тает, словно вода, которая просачивается между пальцев.

– Не может он там сидеть! – убежденно произнесла она. – Зачем ему там сидеть – мокрому и озябшему? Разве он не может найти дорогу в лагерь?

Это не просто слова. Это твердое убеждение, что Брагин и Элла ошиблись. Но откуда это убеждение? Почему она отказывается идти – ведь так просто проверить, ошибка это или не ошибка. Она даже не хочет проверять. Может быть, она не хочет, чтобы они встретились? Чтобы Гера не узнал, что на самом деле произошло на переправе? Но Мира уже ничего не может изменить! Она лишь оттягивает их встречу, которая пусть на час, пусть на два часа позже, но все равно состоится!

– Мира! – ласково, как больной, сказал Гера. – Пойдем, пожалуйста, к обрыву! Давай найдем Некрасова и решим все наши проблемы. Если ты не хочешь его видеть, то я пойду один.

– А ты не боишься? – вдруг спросила она и как-то странно взглянула на Геру.

– Чего я должен бояться, Мира?

Он заметил, что она часто и глубоко дышит, а лицо ее бледнеет прямо на глазах.

– Бродячего утопленника, – произнесла она тихо и совершенно серьезно, отчего Гера почувствовал, как по его спине побежали мурашки.

Так вот в чем дело! Оказывается, она была уверена, что Некрасов утонул, а Элла и Брагин видели мертвеца, сидящего на краю обрыва.

– Тебе сколько лет? – спросил Гера. – Не стыдно верить в такую глупость? Может быть, ты еще веришь в Бабу Ягу и Деда Мороза?

Она не ответила, и ее поникшая фигурка, почти незаметная в ряду кипарисов, выражала страх и покорность черной мистике. Гера вдруг понял, что у него быстро улетучивается желание идти на обрыв.

– Вот что! – сказал он не столько ей, сколько себе, стряхивая оцепенение. – Я иду искать Некрасова, а ты делай что хочешь!

Сказав это, он решительно пошел через кусты. Влажные колючие ветки хлестали его по лицу. Несколько раз он едва не растянулся, споткнувшись о перекрученные корни можжевельника. Под ногами хрустела мелкая, высохшая донельзя трава. Выходит, Мира смирилась с мыслью, что Некрасов утонул? И была спокойна и удовлетворена, настолько спокойна и безразлична, что известие о появлении Некрасова на обрыве повергло ее в шок? Что же у нее на душе, если мертвый Некрасов ее меньше волнует, чем живой?

Он услышал, как следом за ним продирается через кусты Мира. Все-таки пошла! Молчит, тяжело дышит. Она все еще не может поверить, что Брагин и Элла видели Некрасова. И этот скептицизм – не дурь, не пустое упрямство. Такая уверенность может поддерживаться только знанием истины…

Он вдруг резко остановился и повернулся к ней лицом. Вот теперь хорошо! Теперь он отчетливо видит в ее глазах страх разоблачения. Вот чего она боится! Не мертвеца, который сидит на обрыве. Мертвеца она испугалась бы меньше всего. Она боится живого Некрасова!

– Ты хотела… Ты пыталась его убить? Ты уверена, что он мертв?

Она смотрела на него широко открытыми глазами. В них уже было безмолвное признание. Но сказать не может, нет сил. Лишь едва заметно кивнула, приоткрыла рот. Сейчас заплачет. Но какое облегчение он почувствовал! Она взяла вину на себя и сняла с него страшный груз. Теперь ему жалко ее, он готов помочь, готов, как Брагин, на подвиг.

– Возвращайся в лагерь, – сказал он, опустив руки ей на плечи. – И ничего не бойся. Найди в моем рюкзаке баклажку с кагором, выпей и ложись спать. Я постараюсь все уладить.

Вот так история! Одним развязанным узлом на переправе, видимо, не обошлось. Она хотела убить его наверняка. Может быть, ударила его камнем, а потом столкнула в воду… Ужас! Это не укладывается в голове! С виду – совсем девчонка, юная панкушка, любительница рэпа и высокой платформы…

– Иди-иди! – повторил он.

Она отрицательно покачала головой, глядя на него, как собачонка, которую хозяин намерен выкинуть из дома.

– Нет… Я с тобой…

И все-таки это очень приятно – осознавать себя сильным и мудрым человеком. А главное – единственным, кто может ей помочь. Сейчас он для нее – все. Бог, жизнь, судьба, будущее. И у него нет никаких комплексов. Они растаяли, как утренний туман. Она вся в его власти. Ему не надо думать о том, что говорить, что делать и как ей понравиться. Все получается естественно, само собой и очень красиво.

Солнце припекало все сильнее. Ему стало жарко, и он стянул с себя майку, повязал ее вокруг талии. В горах температура скачет, как теннисный мяч с одного поля на другое. Если начертить график, он будет напоминать контур гор: вверх-вниз, вверх-вниз… Совсем недавно, на переправе, моросил дождь, было сыро и холодно, и все кутались в свитера, натягивали влагостойкие штормовки. А сейчас теплая одежда кажется дикой и несуразной – жара плюс тридцать пять!

– Ты больше помалкивай, – не оборачиваясь, говорил Гера. – И все время стой за моей спиной. Он тебя не тронет. И постарайся вызвать у него жалость… Ты умеешь плакать без причины?

Он обернулся, но ответа не получил. Мира смотрела себе под ноги и аккуратно отводила колючие ветки в стороны.

– И еще, – сказал он, развивая успех настолько стремительно, что даже дух захватывало, – я хочу… я даже требую, чтобы ты рассказала мне всю правду. Что между вами случилось на переправе? Ты его ударила?

Он остановился и повернулся, ожидая ответа, но девушка, судя по лицу, вовсе не была обременена его поиском. Она смотрела куда-то мимо него и прижимала палец к губам. Гера тотчас обернулся, чтобы увидеть, кто же так нуждается в тишине, и не сразу различил за ширмой кустов желтую полусферу палатки. Она напоминала солнце, наполовину показавшееся над горизонтом. Рядом – никакого движения, никаких людей.

Посторонние люди в заказнике – явление редкое, но вероятное, и палатка Геру не удивила. Мира, видимо, испытывала другие чувства. Глядя на палатку как на гигантский муравейник или как на неразорвавшийся артиллерийский снаряд, она отрицательно покачала головой, возражая против возможной попытки Геры приблизиться к чужому жилищу. Она взяла его под руку и попыталась увести в сторону. Гера воспротивился, в нем взыграло естественное любопытство – кто соседствует рядом с их лагерем? Он медленно приблизился к остывшим углям, посмотрел на закопченный котелок, в котором отмокали две ложки, на разорванные пакетики из-под супов быстрого приготовления, попытался заглянуть внутрь палатки, но «молния» была опущена почти до упора, и через небольшой треугольный разрез видна была лишь часть тамбура да москитная сетка.

– Хозяева, наверное, гуляют по лесу, – заключил он, повернулся к Мире и только сейчас увидел, что девушка сидит на корточках перед густым кустарником и со страшным выражением на лице грозит ему кулаком.

Заинтригованный, он пригнулся, как в окопе под обстрелом, неслышно приблизился к девушке, присел рядом с ней и посмотрел сквозь ветви и листья.

Голый, лишенный растительности обрыв. По кромке торчат белые камни, напоминающие челюсть какого-то исполинского чудовища. А на самом краю лежат парень и девушка. Оба в шортах и майках. Лежат неподвижно, в одинаковых позах, широко раздвинув ноги, словно куклы, и смотрят с обрыва вниз. Парень держит в руках, у самого лица, какой-то темный предмет. Тишину заполняет приглушенный шум реки.

Мира поймала Геру за ухо и притянула к себе. Он почувствовал, как шевелятся ее губы.

– Уходим отсюда! – шепнула она.

– А почему шепотом?..

Она не дала ему договорить, прижала ладонь к его губам, завороженно глядя через сетку кустов на парочку. Интересно, а что они там делают? Медитация? Наркотическое опьянение? Палатка, по всей видимости, принадлежит им… Странная парочка. Уединились в заказнике, поставили палатку в непроходимых дебрях, легли на краю обрыва и замерли, как мертвые.

Гера на минуту даже забыл, зачем пришел сюда. И тут его осенило. Эта парочка наверняка видела Некрасова! Судя по невнятному бормотанию Брагина, кабан «засветился» именно в этом месте.

– Добрый день! – громко сказал Гера, не обращая внимания на безуспешные попытки Миры закрыть ему рот.

Парочка враз ожила. Парень подскочил, словно его ужалила змея, повернулся лицом к Гере и, заметно волнуясь, ответил:

– Да… Добрый…

Девушка отреагировала на приветствие не столь внятно, но тоже немедленно встала и отошла от края обрыва. В ее руках откуда-то появилась расческа. Как ни в чем не бывало она начала поправлять взъерошенную прическу, приближаясь к Гере.

– Здравствуйте! – приветливо улыбаясь, сказала она и протянула ему руку. – Марина!

Парень торопливо укладывал в кофр видеокамеру. Лицо его было неестественно озабоченным, словно он только что потерял деньги и теперь был занят их поиском. Что-то бормоча, он прошел мимо Геры и Миры, у палатки опустился на колени и стал сосредоточенно раздувать давно потухшие угли.

– Отдыхаете? – поинтересовалась незнакомка. – Чаю хотите?

У нее было холеное, несколько суженное и вытянутое книзу лицо с круглыми глазками и оттянутой верхней губой, что придавало ему выражение детской туповатости и обворожительной наивности. Она часто моргала, будто хотела сказать: «А что такое? А что случилось? А я тут вообще ни при чем!» В отличие от своего друга, она не суетилась, не делала бессмысленных движений, если не принимать во внимание не к месту предложенный чай. И все-таки было ясно: она тоже очень надеется, что Гера и Мира не придадут значения тому, что увидели, и очень скоро уйдут отсюда.

Мира скептическим взглядом оценила девушку и, наверное, осталась удовлетворена. Эта молодая особа, неумело маскирующая свое замешательство, явно уступала ей по привлекательности, и Гера не мог этого не заметить.

– Пойдем! – решительно сказала она и взяла Геру под руку, но он все же спросил:

– Вы не видели здесь молодого человека?

– Какого молодого человека? – рассеянно переспросила девица, назвавшаяся Мариной, и раскрыла «молнию» палатки.

– Нет, никого здесь не было, – проворчал парень, продолжая тужиться и надувать щеки над холодными углями.

– Он крупный такой… Плечистый… В мокрой одежде.

Гера попытался помочь парочке вспомнить, но, к своему разочарованию, поймал только отсутствующе-пустые взгляды.

– Не было тут никаких мокрых парней, – ответила из палатки Марина.

– И сухих тоже не было, – пошутил парень и на четвереньках полез в палатку.

Вжикнула «молния». Они закрылись изнутри и притихли.

Отойдя от палатки на приличное расстояние, Мира сказала:

– Не могу вспомнить, где я ее видела.

– Ты знаешь, и мне ее лицо почему-то показалось знакомым, – признался Гера. – И все-таки куда же запропастился этот чертов Некрасов?

– Я думаю, – отозвалась Мира, – что чем меньше мы будем его искать, тем быстрее он выйдет из леса к нам.

– Надеюсь, ты уже веришь в то, что он цел и невредим?

– Уже верю.

8

Пузырьков был уверен – судьбу человека определяет его внешность. Но сам он пришел к этой мысли слишком поздно. Конечно же, не надо было ему идти на юридический, не его это дело – уголовный розыск. Ну какой из него следователь, скажите на милость? Широколицый блондинчик, рост – метр сорок (плюнуть не на что!), глаза светлые, добрые, как у клоуна, по-детски наивные. Двадцать шесть ему ни за что не дашь. Вечная проблема – купить сигареты или спиртное. «Подросткам водку не продаем!» – к такому вердикту продавщиц он привык. И краснеть не разучился, как школьник, поставленный в угол. Малиновеет до самых корней волос. Из-за этого у него и развился комплекс. Начальство, конечно, это сразу заметило. «Ты, парень, добросовестный, но огня у тебя в глазах нет!» Пузырьков в ванной подолгу рассматривал свое лицо в зеркале, отыскивая этот самый огонь. Черт знает, где его взять!

Он словно был запрограммирован на неудачу. Когда женился на Ольге, то увидел себя и ее в огромном зеркале в фойе загса. Он был на полголовы ниже ее! «Она меня бросит!» – подумал он и с покорной обреченностью стал ждать этого события. Год ждал, два ждал, потом не выдержал пытки ожиданием и первым подал на развод. Жена была в шоке, но он считал, что она вздохнула с облегчением.

У него был небольшой опыт работы в прокуратуре, но удачный. Два дела (квартирная кража со взломом и убийством хозяина и серийный насильник из числа приезжих) раскрутил быстро – весь отдел удивлялся и пожимал ему руку. Но сам Пузырьков был уверен, что это случайность, редкостное везение. Когда взялся за новое дело о контрабанде наркотиков и исчезновении начальника охраны аптеки, мысленно сказал себе: «Это мое последнее дело».

С сотрудницей аптеки Мирой, у которой в день исчезновения Ломсадзе начался отпуск, он встретиться не смог. Ни вечером, ни на утро следующего дня на звонки в дверь квартиры никто не отвечал. Соседи сказали, что уже дня два они не видели Миры и не слышали, чтобы она открывала дверь. Они не смогли ответить, где Мира может сейчас находиться, пожимали плечами на вопрос о ее подругах и парнях. Воспитывалась она в школе-интернате, родителей своих не знала, была замкнута и малообщительна.

– В Верхнюю Калиновку, – сказал он водителю, вернувшись в машину.

– Люблю я эти места, – стал откровенничать водитель, когда «Волга», заметно потеряв в скорости, стала заползать по серпантину в ущелье. – Чувствуешь себя песчинкой, жалким рабом природы. Посмотришь на эти скалы, обрывы, на эти леса и понимаешь, что мы на этой земле – в гостях, и надо вести себя соответственно…

Пузырьков расстелил на коленях карту. Дорога круто уходила то влево, то вправо, и ему никак не удавалось сориентироваться.

– А вы спрашивайте, – пришел на выручку водитель, изредка поглядывая на следователя. – Я эти места знаю… Вот сейчас слева от нас будет скала Истукан…

– Как? Истукан?

– Живописнейшее место! На ее вершине… Вот сейчас, смотрите, будет видно… На ее вершине есть площадка обозрения. Я как-то был там, прямо-таки дух захватывает… Иногда здесь лазают альпинисты. Посмотришь, как они болтаются над пропастью, так даже кишки от страха опускаются… А вот поворот на Нижнюю Калиновку. Верхняя будет дальше…

– Саша, – сказал Пузырьков, когда водитель замолчал, – у тебя большой опыт. Ты со многими следователями работал… Вот, скажем, я, в сравнении с ними… Когда ты смотришь на меня со стороны, тебе не кажется, что я как-то отличаюсь от остальных… Скажем, огня в глазах у меня нет…

– Огня? – не понял вопроса водитель. – В каком смысле огня? Некурящий, что ли?

«Нет, – понял Пузырьков. – Он не признается. Из-за вежливости не посмеет сказать мне правду, что, мол, следовательская работа, юноша, не для тебя, не по Сеньке шапка…»

Машина свернула на Верхнюю Калиновку. Через несколько километров въехала в дачный поселок. Уютное место! Два десятка домов, укутанных пышными садами, были рассыпаны в глубокой седловине. Белые стены, красные крыши, море цветов.

У сорок второго дома «Волга» остановилась. Пузырьков, прежде чем войти на дачу Ломсадзе, подошел к калитке соседей.

К нему вышел седой сухощавый господин. Взглянув на удостоверение, приветливо улыбнулся, открыл калитку и пригласил во двор.

– Леван очень порядочный и вежливый человек, – сказал он о соседе. – Грубого слова мы от него ни разу не слышали. Всегда аккуратный, педантичный, несколько раз помогал нам по хозяйству… Тут же знаете как? То лестницу надо на крышу подставить, то тачку с гравием к колодцу перевезти…

– Миша! – раздался звонкий женский голос из летнего домика. – Скажи, что мы приезжаем сюда только на выходные и видимся с Леваном очень редко!

– Да, – тотчас поправил себя господин. – Супруга права. Мы почти с ним незнакомы. В прошлые выходные мы его вообще практически не видели. А в будни нас тут не бывает. Что он делает, чем тут без нас занимается – сказать не можем… А вы заходите! Чайку попьем, супруга блинами попотчует…

Пузырьков глотал чай, обжигаясь. Чета пенсионеров была настолько гостеприимна, что он не смог отказаться и сел за стол. В присутствии жены хозяин больше помалкивал да налегал на варенье. О Леване теперь рассказывала хозяйка.

– Нет, никто к нему не приезжал, он жил один. Это совершенно точно. Может быть, в будни – не знаю. А что касается субботы и воскресенья, то можете быть уверены… Что делал по выходным? В машине ковырялся.

– В огороде… – негромко вставил хозяин, но его уточнение жена с ходу опровергла:

– В каком огороде? Ну что ты говоришь, Миша! Когда ты видел, чтобы Леван бурыхался в огороде?..

– Точно. Видел… – неубедительно настаивал он.

– Не придумывай! Станет он в огороде вкалывать!.. Вы меня слушайте!.. Что он еще делал… Гантели тягал. По лесу носился. Готовил что-то мясное – запах, знаете, неплохой. И на диване валялся. Все!

– Повар он отменный, – подтвердил Миша и, прихлебывая из чашки, восторженно покачал головой. – Просто мастер! Изумительные блюда готовил!

– А ты их ел? – снова скептически заметила жена. – Зачем ты это говоришь? Ты хоть раз пробовал его блюда? Пахло жареным мясом – ни больше ни меньше…

– Вы приехали сюда в четверг? – торопливо спросил Пузырьков, дождавшись наконец секундной паузы в монологе женщины.

– Да, в четверг, – закивал хозяин. – В шесть вечера…

– В восемь, а не в шесть! – поправила жена. – Он опять все путает. В шесть мы только из дома вышли.

– И Ломсадзе уже был на даче?

– Нет, он подъехал позже. Где-то часов в десять. Он раньше десяти с работы не возвращается.

– Вы с ним здоровались?.. Ничего странного в его поведении не заметили?

– Нет, ничего, – уверенно ответила женщина. – Ой, подождите! Я лимон не порезала!.. Миша! Сходи за лимоном! Ну быстро, быстро! Оторвись же ты от своей чашки!

– Ночью ничего подозрительного не слышали? Шагов, разговоров…

– Я вообще-то сплю очень чутко, но в ту ночь было тихо.

– Тихо было, – подтвердил Миша, поднимаясь из-за стола и рассеянно глядя на тарелки и чашки.

– Да иди уже, иди! – проворчала женщина. – Что ты здесь дрындыбаешься?

– Да я хочу чайник снова наполнить!

– Да вот же он у тебя под ногами! Ой, Миша, Миша…

– А утром вы слышали, как он вышел из дома? – спросил Пузырьков, с трудом подавляя в себе желание вскочить и самому сходить на кухню за лимоном.

– Слышала, – кивнула женщина и, уточняя свои воспоминания, добавила: – Значит, так: я слышала… а это было часов в шесть утра… я слышала, как он вышел, запер на ключ веранду. Потом его шаги по гравию – все очень хорошо слышно. И калитка – там есть крючок, он все время так бламкает, когда открываешь…

– Значит, в шесть утра он куда-то ушел?

– Да. Это совершенно точно.

– А как вы думаете, куда он мог уйти так рано?

– Может, по лесу носиться. Может, на Истукан. Он вообще-то парень спортивный, любит легкую атлетику, гирями вечно балуется… Миша! Да где же ты пропал?.. Вот, знаете, всегда так – уйдет на кухню, потом не дозовешься… Бросай все и иди сюда!

– И после этого вы Ломсадзе больше, значит, не видели?

– Нет, я его больше не видела. Домой он не вернулся, машину не заводил. Мы еще подумали, неужели Леван на автобусе на работу поехал?.. Миша! Ты Левана потом видел?.. Ой, Миша, Миша…

Женщина энергично вскочила из-за стола, но в дверях столкнулась с мужем, который, шаркая тапочками, нес тарелку с порезанным лимоном.

– Тебя не дозовешься! – рассердилась супруга. – Нельзя же так! Человек ждет!

– Великолепный лимон, – ничуть не опечалившись, сказал Миша, ставя тарелку на стол перед Пузырьковым. – Просто объедение! Кожура тонкая, а аромат просто изумительный…

– Миша! Тебя спрашивают, видел ли ты в тот день Левана? – попыталась прервать мужа хозяйка, снова садясь за стол. Это получилось у нее не совсем удачно. Стол качнулся, скрипнул, и большая чашка с чаем опрокинулась на скатерть.

– Ой, Галя, Галя! – укоризненно проговорила она, поднимаясь из-за стола. – Миша! Тряпку, тряпку! Быстрее!.. Да ну вас всех… Миша! Ну что ты стоишь?! Не бурнукайся здесь, а беги за тряпкой!..

Пузырьков, выйдя из дома гостеприимных хозяев, вытер платком вспотевший лоб и направился к даче, которую снимал Ломсадзе.

Этот дом был как две капли воды похож на тот, в котором Пузырьков только что побывал. Палисадник, веранда, занавешенные пестрыми шторами окна. В ворота уткнулся круглыми «глазками» голубой «Рено». Пузырьков открыл замок ключом, который дал ему директор аптеки, и зашел внутрь.

Типичное убранство дачного дома: старая разношерстная мебель, скрипучие двери, запах свежих стружек, символизирующий перманентно продолжающийся ремонт, на гвоздях и крючках – огромное количество изрядно поношенной одежды всех фасонов и эпох.

Пузырьков зашел в комнату, с порога посмотрел на разложенный диван, застеленный легким одеялом, на книжный шкаф с нетронутой пылью на полках, на телевизор без ручек, с замотанной изолентой антенной… На тумбе, которая, должно быть, служила Ломсадзе столом, веером лежало с десяток полароидных фотографий. Качество было ужасное, с трудом можно было различить черты лица красноглазого невысокого человека в красной майке и белых шортах, который в позе атлета демонстрировал мускулы. Все снимки были сделаны в одном ракурсе, причем голова Левана на всех фотографиях чуть-чуть не входила в кадр. Видимо, начальник охраны фотографировал сам себя, при помощи автоспуска.

Пузырьков снова почувствовал нахлынувшую на него слабость от неуверенности в себе. И он опять, как делал всегда в подобных случаях, обратился к своим молитвам, которые впитал в свою великолепную память еще в студенческие годы. «С тактической точки зрения обыск в помещении целесообразно начинать с наиболее вероятных мест обнаружения искомых объектов…», «следователь не вправе поддаваться влиянию внешнего впечатления от обстановки обыскиваемого помещения, отступать при первых неудачах…» Криминалистика! Великая наука! Спаси и сохрани…

Понимая, что прокурор за подобное самоуправство по голове его не погладит, Пузырьков тем не менее решительно снял пиджак, засучил рукава рубашки и опустился на колени. Посмотрел под диваном, заглянул под шкаф, провел по давно не мытому полу рукой («Следователь не должен отказываться от обследования «неудобных» мест – сырого подвала, дымохода, гнушаться грязной работы в пыли, мусоре…»). Он, двигаясь ползком, исследовал каждый угол, затем поднялся на ноги и принялся прощупывать и осматривать «второй ярус». Разворошил постель, перевернул подушки, снял со стола скатерть, сдвинул занавески и провел рукой по подоконникам. Затем выпрямился во весь свой невеликий рост и принялся за шкаф («Проверяя предметы мебели, следует вначале подвергать исследованию содержащиеся в них предметы и документы…»).

На «плечиках» висели выходной костюм и камуфляжная куртка с брюками. Пузырьков сначала проверил карманы пиджака, нашел и сложил на столе горстку мелочи и шариковую ручку. Он работал добросовестно, как учили, строго следуя методике, словно готовился свалить всю вину за неудачу, которая уже дышала ему в затылок, на учебники, преподавателей и на всю систему образования. Он прощупал все швы, воротник, обшлага рукавов, после чего перешел на камуфляжную куртку, в которой Ломсадзе был на службе накануне своего исчезновения. Снова мелочь, снова авторучка, водительские права и… и сложенный листок, вырванный, должно быть, из записной книжки.

Пузырьков подошел к окну, развернул его. Там было написано: «52–67 ЦРН». Наверное, это номер машины. Причем номер старого образца. Листок не выглядит шероховатым, потрепанным, как бывает, если его долго носят в кармане. Лощеный, уголки ровные, когда разворачиваешь – хрустит. Значит, Ломсадзе сунул в карман этот листок недавно. Может быть, в свой последний рабочий день.

Пузырьков сел в кресло у телефонного столика, поднял трубку и позвонил своему оперуполномоченному.

– Юра! Узнай, пожалуйста, в отделе ДПС, на чье имя зарегистрирована машина с номером пятьдесят два – шестьдесят семь, ЦРН. И позвони мне. Я на даче Ломсадзе.

«Ничего интересного не будет, – готовил он себя, сидя в кресле и ожидая звонка. – Мало ли, чей номер он записал. Машина друга, на которой они укатили на рыбалку. Или машина родственников, которой надо сделать техосмотр…»

От звонка он вздрогнул и быстро снял трубку.

– Федор Иванович?.. Сообщаю по поводу машины. Это «УАЗ» шестьдесят седьмого года выпуска, находится в служебном пользовании, записан на киностудию «Эпоха». Кстати, та самая киностудия, которая фильм снимает на Приморском бульваре.

На Приморском бульваре… Пузырьков вспомнил, как путь его машине преградил подъемный кран. Та самая киностудия. Снимают боевик, в котором будут крушить бутафорные дома. В ста метрах от аптеки, той, куда в пятницу утром не пришел начальник охраны Леван Ломсадзе… Собственно, это информация почти нулевая. Почти нулевая…

– Юра! – произнес Пузырьков. – Там в оцеплении, по-моему, стоит вторая рота ДПС. Свяжись с ними, пусть узнают, где сейчас эта машина находится и кто за рулем… Жду!

Пустая трата времени. Ничего ценного он не узнает. Надо связываться с родственниками. А родственники в Сванетии, далеко в горах. Ответ из Министерства внутренних дел Грузии придется ждать месяц, а то и более. Потом Ломсадзе будет объявлен без вести пропавшим, ксерокопии его фото повесят под стекло во всех отделениях милиции… Безнадежный «висяк». Зря он уговорил прокурора отложить на пару дней операцию по захвату героина.

Звонок! Громкий, нервный сигнал! А вот голос Юры совсем спокойный, будничный. Водитель «УАЗа» – Владимир Некрасов, штатный светотехник киностудии. С нынешней пятницы на бюллетене, перекупался в море, слег с высокой температурой. Вместе со всей киносъемочной группой проживает в гостинице «Платан». Где машина, киношники точно не знают, возможно, припаркована на стоянке у гостиницы…

Пузырьков хоть и пессимист по натуре, но пессимист дотошный. Если вцепится – что бультерьер. Со своим потухшим взглядом и приглушенным негромким голосом он проверит все, что можно проверить. Сегодня суббота, опер хотел освободиться пораньше – намылился с тестем на рыбалку. Рыбалка – это, конечно, прекрасно, но, к сожалению, сегодня придется поработать.

– Быстро слетай в гостиницу, – сказал Пузырьков, – и узнай, на месте ли Некрасов. Оттуда сразу позвони мне. Если Некрасов на месте, жди меня в вестибюле. Да! Еще купи яблок и апельсинов, чтоб не с пустыми руками к больному идти.

Ожидая звонка, Пузырьков обыскал кухню и дровяной склад. Дотошный взгляд скользил по предметам, к которым прикасался человек, своим исчезновением задавший ему головоломку. Это напоминало работу археолога: Пузырьков как бы выкопал из-под земли осколки черепков, ржавые металлические предметы, обломки костей и ритуальных поделок. И теперь ему надо было сложить все эти фрагменты так, чтобы получилось нечто цельное и конкретное.

Голос оперуполномоченного казался далеким, на линии постоянно что-то трещало и шуршало, будто телефонная трубка была наполнена мышами и тараканами.

– Значит, докладываю! Некрасова у себя в номере нет. Дежурная говорит, что он сдал ключ в пятницу днем и с той минуты больше не появлялся. Машины на стоянке тоже нет. В книге учета у охранников значится, что «УАЗ» выехал в четверг поздно вечером…

Нет, пока еще ничего особенного. Пока только пустяки. И все же… все же… В один и тот же день, в пятницу, на работу не выходит и бесследно исчезает начальник охраны аптеки Ломсадзе; на работу не выходит по причине болезни и исчезает из гостиницы светотехник Некрасов; на работу не выходит по причине отпуска и исчезает из дома менеджер аптеки Мира Безуглова. Начиная с этого дня, ни сотрудники, ни соседи этих людей не видели. В кармане форменной куртки Ломсадзе оказывается листок с номером исчезнувшего «УАЗа»…

Пузырьков почувствовал, что ему стало жарко. «Мне просто повезло, – думал он, расстегивая воротник рубашки и ослабляя узел галстука. – Я сумел зацепиться. Но это всего лишь редчайшее везение. Такого больше не будет. Все равно я зайду в тупик…»

Глава 4

1

Все в мире относительно. Ужин был великолепным – не меньше двух килограммов лисичек, отваренных в родниковой воде с добавлением лаврушки и соли, да немереное количество чая из зверобоя. Брагин ел грибы деревянной ложкой собственного изготовления – ложку себе в рот, ложку Элле. Вера Авдеевна на пару с Шубиным страдала отсутствием аппетита, зато лицо ее полыхало от румянца; она была возбуждена, громко и певуче рассказывала малопристойные анекдоты, курила что-то специфическое и смеялась, прикрывая рот рукой. Гера тоже был в настроении, он не задумывался о причине внезапно нахлынувшей эйфории и просто получал удовольствие от необыкновенной легкости на душе, чего не испытывал с того момента, когда Лена на набережной дала ему триста долларов задатка. Мира, поглядывая на него, тоже улыбалась, но взгляд ее был ненавязчивым, почти скрытным и чаще скользил по рукам и плечам инструктора. Понимала она или нет, что, помимо своей воли, любуется им?

– А вам не кажется, друзья, что наш дорогой Володечка за что-то обиделся на нас? – сказала Вера Авдеевна и за ответом повернулась к Мире.

– На обиженных воду возят. Надо найти его, связать и приволочь сюда, – заметил Брагин. От еды его разморило, и он тяжело опирался на плечо Эллы, причем его рука постоянно заваливалась за ворот ее майки. Женщина очень бережно извлекала волосатую руку Брагина, но через мгновение паукообразная рука снова наползала на ее грудь, и так безостановочно.

Он заглянул в лицо Элле и спросил:

– Ты хочешь, чтобы я приволок его сюда? Только скажи, и он будет жариться на этом костре через час.

– Не хочу, – равнодушно ответила Элла, в очередной раз вытаскивая руку Брагина из-под майки, и зевнула.

– А на что ему обижаться? – риторически вопросил Шубин, склоняясь над костром. При этом он придерживал рукой галстук на уровне живота, чтобы случайно не вспыхнул.

– Он оказался третьим лишним, – предположила Вера Авдеевна и снова посмотрела на Миру. Эти взгляды уже становились навязчивыми. – Вы, кажется, гуляли по лесу. Случайно не встретили его?

– Встретили, – без паузы ответила Мира, опасаясь, что Гера может сказать что-то иное. Ей вовсе не хотелось рассказывать о странной парочке. – Он сидел на краю обрыва мокрый от слез…

– Ой-ой-ой! – запричитала Вера Авдеевна. – Как жалко мальчика! И у меня сейчас слезки из глаз польются.

– Любовь жестока, – транспарантно заметил Шубин.

– Ерунда все это, – непонятно к чему вставил Брагин и мокро поцеловал губы Эллы. Измученная любовью женщина вяло ответила тем, что уронила голову ему на плечо.

– Что вы называете ерундой? – тихо спросила Мира, настолько тихо, что ни Вера Авдеевна, ни Шубин, сидящие от нее на приличном расстоянии, ее не услышали.

– Все эти выкрутасы, – неопределенно ответил Брагин. – Страсти-мордасти… В любви надо брать, а не распускать сопли. Драться надо. И побеждать…

Словно желая убедиться, соответствует ли он сам обозначенному образцу, Брагин победно взглянул на Эллу.

– Никогда не думала, что любовь – это что-то вроде боксерского ринга, – пожала плечами Мира.

– В твоем случае, милая, она больше напоминает игру в ватерполо, – сказала Вера Авдеевна.

– Причем ты прекрасно сыграла в ворота противника, – поддакнул Брагин.

– Не понимаю, – ответила Мира, глядя на Брагина уже с любопытством.

– Моя твоя не понимай, – произнес Шубин, внимательно осматривая кончик галстука, который все-таки подпалил на костре.

– Ну смотри! – запальчиво принялся объяснять Брагин. – Инструктор тебе нравится?

Мира зачем-то взглянула на Геру, будто от того, каким она его сейчас увидит, зависело ее окончательное решение. А может быть, она надеялась, что он сам подскажет ей ответ на этот вопрос?

– В общем… да, – ответила Мира. Если бы не красные блики костра на ее лице, все бы увидели, как она покраснела. «Что я говорю! Какая глупость! Меня просто тянут за язык…»

– Вот видишь! – удовлетворенно кивнул Брагин. – Он тебе нравится. И ты стала драться с тем, кто встал на твоем пути… Бац! И он в одежде свалился в реку.

Все, кроме Геры, рассмеялись. Он исподлобья рассматривал лица. «Двадцать первый век, – думал Гера, не слишком печалясь от своих выводов. – Полное совершенство информационной коммуникации. Все всё знают, у леса, реки и берегов есть уши и глаза, а мы с Мирой продолжаем маскироваться, как черепахи за стеклом террариума… Но как они могли догадаться? В тот момент, когда Некрасов переправлялся, вся группа собралась на тропе. Оттуда реку не видно. Никто из них не мог видеть, что произошло на переправе! Вероятнее всего, какой-нибудь обладатель больших ушей подслушал, как я с Мирой выяснял отношения на берегу».

Мира иначе оценивала смех группы. Все думали о Некрасове именно так, как она того хотела. Мечта! Только почему так противно на душе? Разве она кому-нибудь изменила? Может быть, сама изменилась? Главное – что происходит с совестью, с мыслями. А там все в одном клубке, полный змеиный хаос. Неужели Гера ей нравится? А разве нет?..

– Не надо смеяться, – попросила Мира серьезным тоном. – Некрасов придет, когда успокоится. Только не надо лезть в душу.

– Да мы тебе помочь хотим! – стала проявлять материнскую заботу Вера Авдеевна и взяла Миру под свое крылышко. – Ты, бедненькая, уже сама запуталась, кто тебе нравится, а кто нет, кого искупала в реке, а кого проводила до леса.

«О чем она?» – подумал Гера.

– Не надо, мне и без вас жарко, – произнесла Мира, отстраняя от себя Веру Авдеевну.

– Это потому, что ты очень волнуешься, – немедленно поставила диагноз Вера Авдеевна. – Рассказать анекдот, как поручик Ржевский с любовницей на юге отдыхал?

– Расскажите лучше, как вы с Шубиным закрываетесь в палатке, пьете водку и закусываете копченой колбасой, – предложила Мира и подумала: «Я убью эту тетю!»

– Это не самый страшный грех, милая, – ласково ответила Вера Авдеевна. – Может, я не все до конца понимаю… Да, мы здесь все дурачки, милая! Можешь не сомневаться. Например, я – абсолютная старая дура. Есть дураки помоложе. Исключение составляет разве что Эллочка. Она у нас совсем молодая и умная.

– Что за базар? – с деланым недовольством произнес Брагин и вскинул густые, сросшиеся посредине брови. Он не забыл показать Элле, что по-прежнему бдит и готов ради нее на подвиг.

– Разве я сказала что-то не то? – усмехнулась Вера Авдеевна. – Будете опровергать очевидное – молодость и ум?

– Мне все равно, – безразличным тоном ответила Элла и легла рядом с Брагиным, положив голову ему на колени. – Я сейчас усну. Мне так хорошо…

Вокруг костра повисла тишина. Слышно было лишь, как трещат сосновые поленья.

2

Никто не понял, откуда она взялась. К костру вдруг стремительно вышла девушка в ярко-желтой толстовке.

– Всем привет! – громко объявила она и, не желая кого-либо обидеть своим невниманием, повернулась на пятках. – Всем привет!

На это приветствие отреагировала только Элла. Несколько мгновений она таращила на девушку глаза, словно не могла поверить в ее появление здесь, а затем резко встала и принялась лихорадочными движениями приглаживать рукой волосы.

Гера и Мира переглянулись, словно хотели получить подтверждение друг у друга, та ли это чудаковатая Марина, которую они встретили на обрыве? И что может значить ее появление здесь: вполне понятный вечерний визит представителя соседствующей туристической группы или продолжение чудачества? Ее неуклюжего друга нигде не было видно. Либо он прятался в ближайших кустах, либо остался охранять палатку на обрыве.

Брагин, несколько озадаченный странной реакцией Эллы, первым и последним ответил на приветствие:

– Здравствуйте, здравствуйте… Интересно бы узнать, по какому поводу…

Он не договорил, потому что девушка, осчастливив всех своим светлым взглядом, повернулась к Элле и проникновенно произнесла:

– Привет, мамуль…

На Эллу было страшно смотреть. В ее широко раскрытых глазах бесновались блики пламени.

– Марина? – прошептала она, отказываясь верить очевидному. – Ты?.. Но почему? Откуда?

И вдруг она в ужасе схватилась за голову, кинулась к девушке и схватила ее за плечи.

– Что?! – крикнула она. – Не тяни же!! Что случилось?! Почему ты здесь?!

Марина, испугавшись страха Эллы, отпрянула, отрицательно замотала головой и так же громко ответила:

– Да ничего не случилось! Что ты кричишь? Все нормально. Отец жив-здоров, просил передать тебе горячий привет… У меня барабанки полопались от твоего крика (она хотела сказать «барабанные перепонки»).

С опозданием наступила немая сцена. У Эллы отлегло на душе, она сразу обессилела и стала соответствовать своему возрасту. Опустив руки и ссутулившись, она медленно повернулась, сделала шаг в сторону Брагина, но тотчас передумала и поплелась к поваленной сосне, на которой верхом восседала Вера Авдеевна.

Брагин смотрел то на Марину, то на Эллу и не только не скрывал, но даже демонстрировал всем полное непонимание происходящего, очень смешно кривя нос и губы. Шубин напоминал попугая, который топчется по жердочке и двигает сложенными крылышками, так он ритмично переступал с ноги на ногу и пожимал плечами. Вера Авдеевна задумчиво курила и при этом выглядела монументально и величественно – этакий памятник Серьезному Человеку.

«Так это ее дочь!» – вдруг поняли все, причем почти одномоментно, и странная ситуация засверкала новыми гранями.

Брагин сделал нелепую попытку отойти от Эллы как можно дальше, направился к своей палатке и там, в густой тени, застрял – неподвижный и немой. Вера прикурила от окурка новую сигарету, что делала очень редко, в минуты особого душевного подъема. Шубин, правдоподобно заикаясь, предложил Марине добрать из кастрюли лисички, но настолько невнятно, что девушка приняла его слова за храп. Мира и Гера как-то незаметно оказались рядом и, поскольку центр внимания переместился с них на Эллу и ее дочь, принялись нашептывать друг другу нечто малозначимое и несерьезное.

– Какая неожиданная встреча! – ожила наконец Вера Авдеевна, нечеловеческими усилиями сдерживаясь, чтобы не кинуться в пляс. – Мы очень рады, очень! Подсаживайтесь в наш тесный и дружный кружок!

– Марина, так все же почему ты здесь? – глухим голосом спросила Элла. Стоя к костру боком, она смотрела в темный лес и обнимала себя за плечи.

– Соскучилась! – призналась девушка и посмотрела на маму влюбленными глазами. – А ты разве не рада?

Лицо Эллы окаменело. Пока она нервно жевала губы, продолжая удерживать себя в собственных объятиях, Марина, будучи девушкой воспитанной, сделала круг почета, представляясь каждому лично и при этом протягивая расслабленную ручку, словно крылышко.

– Марина Викторовна, – говорила она.

Брагина она не нашла в тени палатки, где он стоял еще минуту назад, постучала камешком по колышку.

– Але-о-о! Извините, я не знаю, как вас зовут!

– Хватит паясничать! – сердито крикнула Элла.

Марина, сотворив на своем лице любимое и, по всей видимости, наиболее доступное выражение («А что случилось? А я тут вовсе ни при чем!»), медленно приблизилась к матери.

– Почему ты на меня рассердилась, мамуль? – спросила она, не сводя своих наивных глаз с лица матери.

– Как ты узнала, что я здесь? – едва разжимая губы, спросила Элла. Она по-прежнему избегала смотреть дочери в глаза.

– Сердце подсказало… – И, нарочно сбиваясь и путаясь в словах, быстро заговорила: – А папа передает тебе привой большет. Он говорит, что очень тебя любит, что верит тебе, что ждет, и каждую минуту думает о тебе, и охапками покупает тебе цветы…

Звонкая пощечина заставила Марину замолчать. Опустив руку, Элла нервно дернула головой, повернулась к Вере Авдеевне и отрывисто, словно выкидывая из карманов камни, выкрикнула:

– У вас есть сигареты? Ну дайте же мне сигарету!

Марина застыла на сцене, коснувшись ладонью пылающей щеки.

– Теперь хватит, – шепотом произнесла она. – Она свое дело сделает… Приходи завтра, и ты найдешь меня вполне успокоенной. Финита ля комедия.

Теперь Элла, яростно раскуривая сигарету, смотрела на дочь в упор, и на ее губах, кажется, билась в агонии усмешка.

– Ну? – произнесла она. – Что ты выставляешь себя на посмешище? Кого ты из себя корчишь? Что ты этим хочешь сказать?

– Никак не могу понять, – попыталась разрядить обстановку Вера Авдеевна. – На кого Мариночка больше похожа – на маму или на папу?

– На обезьяну! – крикнула Элла.

– На маму, – поправила Марина, и лицо ее стало жестоким.

Неожиданно из темноты материализовался Брагин. Он подошел к Марине с улыбкой опытного взяточника и попытался обнять ее одной рукой, но девушка быстро отступила на шаг.

– Уберите свою поганую лапу!

– Но-но! – вскинул голову Брагин. – Потише на поворотах, малявка!

– Закрой рот! – прикрикнула на него Элла. – Я сама с ней разберусь.

Брагин поморщился и только собрался сказать, что решать сложные проблемы – прерогатива сильного пола, как вдруг Марина схватила его за локоть и сказала:

– Подождите! Я даю вам шанс спасти честь моей матери. То, что было между вами и моей мамой сегодня днем на берегу реки, отснято на видеопленку. Предлагаю вам пойти завтра в милицию и сознаться в изнасиловании. Вы сядете в тюрьму, зато моя мама с честными глазами вернется к мужу.

– Что?! – опешил Брагин.

– Марина, – произнесла Элла, – если ты сейчас же не закроешь рот…

– Ну что? Что тогда? – весело воскликнула Марина. – Ударишь меня еще раз?

– Нет, – покачала головой Элла. – Нет… Давай не здесь и не сейчас.

– А почему? Ты стыдишься этих людей? А почему раньше тебе было наплевать на то, что они о тебе думают? Ведь все прекрасно знали, что у тебя есть муж, что ты ему изменяешь. Почему только сейчас стало стыдно?

– Марина, – еще тише произнесла Элла, пытаясь поймать руку Марины. Мать проигрывала дочери уже явно. – Я не узнаю тебя… Ты… ты в своем уме? Я ведь тебе не подружка, не сокурсница…

– А я, кроме всего прочего, еще и дочь очень знакомого тебе человека.

– Да не любит она его больше! – снова вмешался Брагин. – Теперь она любит меня!

– Заткнись! – попросила его Элла.

– Нет-нет! – Марина приподняла руки и развернула ладони, будто намеревалась удержать мать, если та вдруг упадет на нее. – Пусть говорит. Это очень интересно! Значит, теперь ты любишь вот этого типа?

– Марина! Это мое личное дело!

– И все же – да или нет?

– Я тебе отвечу! – никак не мог заткнуться Брагин. – У нее с твоим отцом все кончено. Она любит меня!

– Значит, это правда? – требовала уточнения Марина, глядя на мать.

– Нет, – после мучительной паузы произнесла Элла.

Брагин немедленно обиделся.

– Как это понимать, Элла? Я хочу разъяснений!

– Ты можешь отстать от меня хотя бы на полчаса! – с мукой выдавила из себя Элла.

– Как скажешь, – пожал плечами Брагин.

– Так вы отказываетесь от моего предложения? – напомнила ему о себе Марина.

Брагин, уже сделавший два шага, круто развернулся.

– Я сейчас как сниму с тебя трусы и ремнем…

– Неужели руки еще не устали снимать трусы? – улыбнулась Марина.

– Господи! – прошептала Элла и прижала ладонь ко лбу. – Я сейчас сойду с ума… Скажи, зачем ты это делаешь? Что ты от меня хочешь?

– Морального удовлетворения! – не задумываясь, ответила Марина. – И материальной компенсации…

Мира, которая все это время безотрывно наблюдала за происходящим, повернула лицо к Гере, коснулась его уха губами и шепнула:

– Мне стыдно смотреть на все это.

– И мне.

Они одновременно встали и незаметно ушли в ночь, словно нырнули под теплое черное одеяло.

3

– Когда я увидела их на обрыве, – сказала Мира, подойдя к воде, – то сразу подумала, что они за кем-то следят. Теперь понятно за кем.

Река в темноте казалась потоком нефти, лишь перья волн и брызги в свете луны напоминали россыпь жемчуга.

– Первый раз я веду такую интересную группу, – признался Гера. Конечно, уместнее было бы сказать «идиотскую».

– Тебе не кажется, что Вера за всеми следит? – спросила Мира. Она опустилась перед рекой на корточки, зачерпнула воды и умылась.

– По-моему, она не столько следит, сколько называет вещи своими именами. Она говорит то, что думает. Получается довольно грубо, ее слова всем режут слух.

– Выходит, никто из нас не хочет слушать правду?

– Все делают вид, что не понимают сути происходящего, – поправил Гера. – И потому ее правда выглядит как бредни… Но мне кажется, что нас с тобой она любит.

Она выпрямилась, подошла к нему.

– Ты тоже делаешь вид, что ничего не понимаешь?

– Иногда.

– А сейчас?.. Что ты думаешь обо мне?

Она стояла совсем близко. Гера мог различить тонкую мокрую прядь, прилипшую к ее лбу.

– Что я думаю? – переспросил Гера. – Я думаю, что хочу тебя поцеловать, только не знаю, как сообщить тебе об этом.

– Об этом не надо сообщать… Но ты говоришь не то.

– А что я должен сказать?

– О том, что тебе не дают покоя мысли о Некрасове. О наших с ним отношениях.

Мира выжидающе замолчала.

– Я что-то должен сказать? – поинтересовался Гера.

– Конечно! Ты должен схватиться за голову и мученическим тоном произнести: «Да! Он не дает мне покоя, и я не знаю, как вытряхнуть этого кабана из своей головы!»

– А ты?

– А я тебе отвечу: ничего плохого Некрасову я не сделала. Он рядом, жив и здоров. Наберись терпения, не позднее завтрашнего вечера он будет в лагере… Но самое главное не это. Самое главное то, что он меня совершенно не интересует.

– Вот как… А что потом я должен буду сказать?

– Уже ничего, – с некоторым разочарованием ответила Мира. – После этих слов говорить как раз ничего не надо…

Она отвернулась, сняла через голову футболку, скинула кроссовки и шорты. Он услышал, как она прыгнула в воду и от холода вскрикнула.

4

Мира энергично рассекала руками обжигающую воду, которая казалась густой и маслянистой. Дыхание ее становилось все более спокойным. Тело наполняло ощущение свежести и легкости.

Она развернулась и посмотрела на поделившую небо надвое черную полосу обрыва, где за пятнами кустов плясали блики костра. Ей показалось, что на краю обрыва стоит человек и смотрит на реку… Странное чувство. Она вдруг стала понимать Эллу, ее унизительный страх, когда вдруг на освещенный костром круг вышла ее дочь с мстительным блеском в глазах. Не это ли называют вкусом измены – не принадлежащий тебе экстаз, украденное наслаждение, вызывающее дрожь и холодок внизу живота…

Она стала другой. Она изменилась. И ничего страшного! Словно безбожница приняла массовую веру. Напротив, облегчение – не надо больше притворяться, играть чужую роль… Гера! Он так ни о чем не догадался. Лежит на берегу, подстелив майку, и смотрит на Млечный Путь, где толпятся души умерших. А Мира открыла для себя новый мир. Она вошла в него и уже бежит – все дальше и дальше от границы…

– Гера! – позвала она. – Кто это там стоит?

Как все-таки это странно – бояться, что тебя увидят. Элла! Несчастная Элла!.. Миру стало знобить. Она взялась рукой за скользкий камень и нащупала ногой прибрежную гальку. Жизнь стала бы пыткой, если бы в ней не было греха… Но почему, почему она так думает? Ее тело уже в другом измерении, а мысли все еще плетутся позади. Какой грех? Грех – это когда вопреки себе…

Она вышла из воды и опустилась перед Герой на колени.

– Что с тобой? – прошептал он.

Она дрожала так, что уже не могла говорить. Может быть, она сама себе внушила это? И огонь в груди, и головокружение, и тянущую сладкую боль? Может быть, она осталась прежней – избранной, штучной, редкостной обладательницей удивительного дара, который недоступен большинству, серой человеческой массе… Только никак эта избранность не заявляет о себе. Молчит. А природа берет свое. Природа мудрая и чистая. Она знает ответ на любой вопрос. Надо только выключить мозги и включить в себе животное. Мира – животное, мокрое, ласковое животное из семейства человекоподобных водоплавающих. Она по запаху находит губы Геры, этого нежного самца. Она целует их, потому что ей хочется этого. Не надо ни о чем думать! Прочь мысли! Она ощущает рядом с собой существо другого склада, другой анатомии, но не испытывает страха или отвращения. Так должно быть… Так должно быть…

5

Шум реки. Влажный и свежий ветер на лице. Желтый свет солнца, просвечивающий закрытые веки… Гера понял, что сон уже ушел, но его тело еще дремало, расслабленно заполняя собой уютную ямку на галечном пляже. Он приоткрыл глаза. Мира, уткнувшись лицом ему в плечо, крепко спала. Сохраняя тепло, поджала к животу колени, а руки скрестила на груди. Младенец!

Он посмотрел по сторонам. Там, где река сужалась, втекая в зажатую скалами горловину, клубился туман, и солнечные лучи вязли в нем, как апельсиновые дольки в сметане. Сверху скатывался то стук топора, то треск дерева. Запрокинув голову, Гера увидел в ельнике Брагина, который с азартом заготавливал дрова.

Мира даже не пошевелилась, когда Гера осторожно высвободил из-под ее головы руку. Чувствуя, как все тело покрылось мурашками озноба, поднял с гальки свою майку и надел ее. Зевая, он побрел по берегу. В туман он зашел, как в кусты. Полил камни, как садовник цветы, потом зашел в реку по колени и принялся пригоршнями кидать воду в лицо. Хорошо быть лысым – расческа не нужна, шампунь не нужен, фен, мусс, лак тоже отпадают. Человек сам усложнил критерии красоты и вынужден тратить на их поддержание время и деньги. А вошла бы в моду у мужчин и женщин лысина – сколько проблем сразу бы отпало!

Настроение у него было превосходным. И что важно – его не омрачали ни вчерашний день, ни день грядущий. Всюду был ясный горизонт. И так еще свеж в памяти вечер под звездами, когда они с Мирой, приминая пляжную гальку, ласково растлевали друг друга. Душа Геры была полна осознания безусловной победы… Замечательная девушка! Немного скованная, как и он сам, но это лучше, чем опытная. Не станут лезть в голову ненужные мысли о происхождении этого опыта. И как неистово целовала его!.. Только потом стала вести себя странно. Оттолкнула, отвернулась, не разговаривала. Будто мучили ее угрызения совести. Он не знал, как в этом случае надо утешать девушку. От какой, собственно говоря, напасти утешать? На всякий случай извинился, пообещал, что в следующий раз ограничится поцелуем в нос. Она рассмеялась, взяла его за руку, притянула его глобус с ушами к своей груди и тихо-тихо сказала, что это он должен ее извинить, потому что у нее это в первый раз.

Он тогда затылок едва ли не до дырки прочесал. Как же это так?.. Ах, мысли глупые, гнать их грязной метлой! Что сказала – то сказала. Ему без разницы. Он счастлив, ему хорошо, он сейчас вернется к ней, тихо сядет рядом и будет смотреть, как она медленно пробуждается, как вздрагивают ее ресницы, как ветер прячется в ее волосах. Она милая, красивая, кажется, что она давно принадлежит ему, но он об этом узнал только теперь. Ура, весь день впереди, а потом снова наступит ночь! Они обязательно будут вместе, ему хочется все время быть с ней рядом. Быть рядом и говорить всякую ласковую чепуху, которая лезет в голову.

Он выпрыгнул на берег, вскинул вверх кулаки. Мальчишка! Стал растираться майкой до красноты… Что бы ей подарить? Чем-нибудь удивить, сделать приятное? Очень хочется, чтобы ей было рядом с ним хорошо. И хватит прятаться от чужих глаз. Они поднимутся в лагерь в обнимку и будут так ходить весь день, на глазах у Веры Авдеевны…

Гера опустил майку, подался вперед, прищурился. Что это? Галлюцинации?.. Его словно водой из ведра окатили, и он вернулся в реальность. Он стоял на берегу реки, над его головой таял, истончался туман. Вода с шумом пробивалась через завалы камней. Посреди реки, где вода закручивалась в спираль, в булыжник головой упирался утопленник. Зеленая штормовка на нем надулась пузырем и держала тело на поверхности, как спасательный жилет. Гера видел, как вода промывала его волосы, и они шевелились, будто в них запутались черви. Обе руки были вытянуты вперед; одна зацепилась за корягу, а вторая покачивалась по воле течения, словно мертвец переплывал Стикс и прощался со всеми живыми.

«Это Некрасов!» – понял Гера. Ноги начали слабеть, и он ухватился рукой за камень. Его словно отбросило по времени назад – к дождливому утру, к переправе. Теперь придется вычеркнуть из жизни все, что было потом, – и надежду, и светлый горизонт, и Миру, безмятежно спящую на его груди. Интуиция оказалась права. Скверная история, просто гадкая!

Он взобрался на большой валун, с которого труп можно было рассмотреть лучше… Никаких сомнений, это утопленник. Его с переправы принесло сюда течением. И поволокло бы дальше, если бы труп не уперся в камни… Гера невольно оглянулся – не наблюдает ли кто-нибудь за ним, не снимает на видео?

Он спрыгнул на гальку и схватился за лицо. Но почему это не сон? Сбылось самое худшее! Мира! Почему она? Одна из миллиардов женщин на Земле! Что же теперь с ней будет? СИЗО, суд, зона, жизнь за колючей проволокой? Как суд назовет то, что она совершила, – убийство по неосторожности? Или непреднамеренное убийство?.. Какое гадкое слово – убийство. Оно совсем не подходит к Мире. Кто угодно может быть убийцей, но только не она! Это несчастный случай! Некрасову просто не повезло!

Гера не может допустить, чтобы Миру посадили в тюрьму. Она не переживет этого. Она покончит с собой… Уже начался отсчет времени. Он должен что-то сделать, чтобы не потерять ее… Гера уже повернулся, чтобы бегом вернуться к Мире, но остановился как вкопанный.

Мира стояла в нескольких шагах от него. Лицо ее было белым, как туман. Она смотрела на реку. Она видела это ужасное тело, похожее на буй, за который на морских пляжах нельзя заплывать.

Гера кинулся к ней и прижал к себе.

– Это очень плохо, очень, но выход есть, – сказал он, касаясь губами ее лба. Он чувствовал, как Мира начала слабеть, и обнял ее еще крепче. – Несчастный случай… Ты понимаешь, о чем я говорю? Это был несчастный случай!.. Некрасов полез по веревке самовольно, не дождавшись меня. Пошел дождь. Веревка стала мокрой и соскочила с опоры… Мы искали его. Сутки искали… Он сам виноват, понятно?

Гера почувствовал, что эти слова успокаивают не столько Миру, сколько его самого. А почему бы и нет? Все правильно! Кто видел, что Мира нарочно отвязала веревку? Вездесущая Вера Авдеевна? Не могла она этого видеть! В тот момент она была озабочена только своей ногой. Шубин, Брагин и Элла находились рядом с ней, на тропе, откуда река совершенно не просматривалась. В очередной раз Гера убедил себя, что свидетелей конфликта на переправе не было. Не было и быть не могло!

– Пошли в лагерь, – сказал Гера, стараясь придать голосу оттенок уверенности. – Постарайся вести себя естественно. Мы ничего не видели, слышишь меня? Еще день выжидаем.

У Миры был рассеянный, отсутствующий взгляд. Казалось, она не понимает, что говорит ей Гера. Он взял ее под руку, чтобы отвести от страшного места, но девушка вдруг оттолкнула Геру от себя, посмотрела по сторонам и отрицательно покачала головой.

– Нет-нет! – сказала она. – Никуда ты не пойдешь! Сядь… Сядь немедленно!

Она продолжала озираться. Глаза ее были полны страха.

– Почему я никуда не пойду? – произнес Гера, удивленный странным поведением девушки.

– Потому, – неопределенно ответила Мира и все-таки заставила его опуститься на камни. – Ты говоришь глупость… Он не мог утонуть…

– Мира! – с легким укором сказал Гера. – Ты в своем уме? Что, по-твоему, там, в реке?

– Да, это Некрасов, – тотчас ответила она и снова быстрым взглядом пробежалась по скалам. – Я знаю, это он… Но мы с тобой здесь ни при чем… Я тебе говорила неправду…

Уж не сошла ли она с ума? Что значит – они здесь ни при чем? А кто тогда «при чем»? Кто отвязал веревку, кинув Некрасова в мясорубку бурной реки и порогов?

Гера взял лицо девушки в ладони и внимательно посмотрел ей в глаза.

– Мира! Некрасов утонул, – отчетливо произнес он. – Нам теперь надо думать, как твое баловство замаскировать под несчастный случай. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Нет, – ответила она, мягко убирая с лица его ладони. – Он не утонул. Вчера днем его видели Брагин и Элла.

– А кто же… кто же, по-твоему, это? – спросил Гера и кивнул на реку.

– Некрасов. Но он не утонул на переправе… Он не прикасался к веревке… Я тебе говорила неправду. Он в тот день вообще не переходил на наш берег.

Теперь все ясно! Мира не доверяла Гере. Она была настолько испугана, увидев труп, настолько парализована страхом за свое будущее, что стала нелепо лгать, отказываясь от своих же слов. Она уверена, что Гера предаст ее и обо всем, что случилось на переправе, расскажет милиции. Нет ничего хуже, чем доказывать, что он, Гера, не сволочь и не предаст ее.

– Ты предлагаешь другую легенду, Мира? Мы могли бы именно так сказать милиции, но вся беда в том, что ты уже призналась группе, что скинула его в воду.

– Ни в чем я не признавалась, – твердо сказала Мира. – Брагин всего лишь предположил, что я его скинула. У него есть право так думать. Но он ошибается. И ты ошибаешься. Некрасов не переправлялся по веревке.

– Что же тогда между вами произошло?

– Ничего особенного. Я его послала, и он пошел.

– Куда?

– Не знаю. Наверх.

– Мира, это правда?

– Твое дело – верить мне или нет… Это может подтвердить Вера Авдеевна. Она видела, как Некрасов поднимался на противоположный берег.

Гера схватил ее тонкие холодные руки и поднес их к своим губам.

– Я очень хочу тебе верить, но то, что ты говоришь… Что же получается? Некрасова скинул в реку кто-то другой? И это произошло вчера во второй половине дня?

– Да, – очень тихо ответила Мира и опустила глаза.

– И ты знаешь, кто это сделал?

Она молча покачала головой. Гера не понял, что означает этот жест: она не знает, кто это сделал, или же она не хочет говорить.

– Ты меня запутала, – признался Гера. – Но я знаю одно: здесь творятся нехорошие дела… Пойдем в лагерь!

– Сидеть! – как собаке, крикнула Мира и прижала ладонь к груди Геры. – Никуда ты не пойдешь!

Гера вскинул брови.

– В каком смысле? Почему я никуда не пойду?

– Потому что я так хочу! Ты останешься здесь!

– Что это значит, Мира?

– Не надо ни о чем меня спрашивать! – Она поднялась на ноги и стала пятиться. – Делай, что я тебе говорю. Это в твоих интересах!

Он горько усмехнулся и кивнул.

– Хорошо, я останусь здесь, буду любоваться трупом… Надеюсь, что так тебе будет легче доказать свою непричастность к этой смерти.

Он заметил, как неуловимо изменилось выражение лица Миры. Она тряхнула головой, быстро подошла к нему, присела на корточки.

– Миленький, – прошептала она, – я не могу рассказать тебе все… Я вся погрязла во лжи, но тайна эта не моя… А правда заключается в том, что я не желаю тебе зла. Ты будешь рисковать своей головой, если поднимешься в лагерь. Это не бред, не истерика.

– Ну, хорошо, – смягчился Гера. – Я останусь здесь. А что потом? Как долго я буду торчать здесь?

– До темноты, – ответила Мира. – Я обязательно приду… Клянусь, приду! Я люблю тебя, милый мой! Жить без тебя не могу… буду считать минуты до нашей встречи…. пожалуйста, верь мне…

– А ты не приведешь сюда милицию? – спросил он и сам не понял, пошутил или нет.

– Ты что? – произнесла Мира, шокированная его вопросом, и отошла на шаг. – Как ты можешь так… Разве… разве я похожа на предательницу?

Она вдруг кинулась ему на шею и принялась неистово целовать его лицо. Гера не удержался и повалился спиной на камни. Мира оказалась сверху.

– Я люблю тебя, люблю… – бормотала она. – Никогда у меня не было… ты первый, единственный… Пожалуйста, не убивай меня своими подозрениями… Ну поцелуй, поцелуй еще разочек…

Он осторожно отстранил ее от себя и остался неподвижно лежать на гальке.

– Что ты скажешь группе? – спросил он, глядя в молочное небо.

– Что ловишь рыбу… – произнесла она, растрепанная, с отчаянными глазами и влажными губами.

– Что вылавливаю труп, – грустно усмехнулся Гера.

– Прости, но я не могу больше оставаться…

Он ничего не ответил, не пошевелился и не стал провожать девушку взглядом… Нет, нельзя верить! Это закон подлости. Только начнешь прирастать душой к кому-нибудь, вдруг выясняется: ошибочка, это не тот человек, которого ты себе вообразил… Все ясно как божий день: она испугалась того, что натворила, испугалась, что он сдаст ее милиции. Придумала какую-то нелепую легенду, на Веру Авдеевну ссылается, мол, она видела, как Некрасов поднимался к лесу. Еще надо выяснить, что видела эта старая калоша. Может, ей на глаза попался тот квадратный парень с видеокамерой? Или какой-нибудь приблудный турист? В конце концов, это мог быть лесничий.

Зато пряталки на берегу – ход великолепный! Тут Гера преклоняется перед гибким умом Миры. Запугав его какой-то несуществующей страшилкой («Ты рискуешь своей головой, если поднимешься в лагерь!»), она заставила его, подобно ящерице, спрятаться среди камней. Он будет сидеть рядом с трупом, пока она не приведет сюда ментов. Вот он, убийца Некрасова, от справедливого возмездия прячется! Хватайте его, пока в кусты не драпанул!..

Гера хохотал над собой. По его лицу катились слезы. «Тебя погубит собственная совесть», – так сказал Славка. Совесть в паре с любовью скрутили Гере руки, не позволяя поступить по разуму, подняться в лагерь и рассказать группе всю правду. Совесть в паре с любовью заставили его простить Мире все ее прегрешения.

Блаженны любящие!

6

Мира плелась по берегу. Подол сарафана, мокрый и холодный, лип к ее ногам, пытаясь связать ее и остановить. Шуршала галька, шумела река. Мира озиралась, но видела только то, что было рядом, что выплывало, словно материализуясь, из тумана. Чем дальше она шла, тем прозрачнее становился воздух. Она будто снимала с себя белые, невесомые одежды, сотканные из тумана, и все более чувствовала себя голой и незащищенной.

Лена здесь? Но она должна прийти к реке только завтра! Почему она убила Некрасова? Ведь съемки фильма начинаются только завтра! Что-то случилось… Нет, Лена не случайно решила вывести Некрасова из игры. Она убила его и теперь готовится убить Геру. Это называется убрать всех свидетелей…

Мира остановилась и посмотрела по сторонам… Нет, ничего не видно. Надо идти в лагерь. Лена появится тогда, когда сама посчитает нужным. Может быть, она сидит сейчас на краю обрыва и смотрит на Миру через оптику прицела. Подводит перекрестие к голове, спускается по руке на бедро, затем на колени, на лодыжки… Мира почувствовала, как ноги ее немеют от этого виртуального прикосновения, и она споткнулась и упала.

Острые камни оцарапали ладонь. Мира сидела на холодной гальке и смотрела, как красная полоска на ладони наполняется кровью, как раздувается маленький кровяной шарик, срывается и скользит по запястью… Так ей и надо! Она предательница! Она изменила любимому человеку!

Не вставая, Мира на четвереньках дошла до воды, зажмурила глаза и легла лицом вниз. Студеная вода принялась ласкать ее лицо… Так, наверное, смерть гладит своей рукой, и холод проникает все глубже, глубже, до самого мозга, и замедляется движение мыслей, и хочется только покоя… Если Лена следит сейчас за ней через оптику, то пусть выстрелит в затылок. Одна пуля – и эта страшная боль в груди вырвется наружу и развеется по ветру. И Мира станет легкой и облачком поднимется вверх, к солнцу. А этот дурацкий тонконогий труп в сарафане останется лежать лицом в воде, и речка заботливо смоет кровь, и экология заповедника не будет нарушена.

Но пуля не прилетала, и организм желал жить. Мира подняла голову и, не открывая глаз, стала жадно дышать. Она все понимает, но ничего не может с собой поделать. Не может!! Не может!! Не может!! Думала, что будет любить ее вечно, но вдруг в душе все перевернулось. Мира не хотела этого, все получилось как бы само собой. И уже не может не думать о том лысом парне, которого, как сокровище, спрятала между валунов. Он хороший, он ласковый, он тоже ее любит, и его любовь парализует ее волю, и она теряет рассудок, когда чувствует его прикосновение к себе, и ей хочется его целовать бесконечно долго, чтобы он перетек в нее и стал частицей ее сердца… И что теперь? Потерять его? Смотреть, как река потащит его мертвое, безвольное тело по бурунам, станет полоскать, как тряпку в стиральной машине, ударяя о подводные камни? А потом он зацепится за какую-нибудь корягу и будет медленно распухать, превращаясь в нечто страшное и омерзительное, как Некрасов?

Лучше умереть самой, чем увидеть это! Мира не будет прятаться. Она поднимется в лагерь, она будет спокойно ждать, когда Лена выйдет из своей засады. Мира не станет лгать, изворачиваться. Она скажет правду: «Я полюбила парня». А Лена, мертвея лицом, спросит как всегда неуклюжей фразой: «Но ты ведь говорила обещание для меня, что будешь иметь ко мне вечную любовь…» Мира зальется слезами, она кинется ей на шею, станет целовать и молить о прощении… Как ей жалко Лену, эту самую несчастную и одинокую душу во всем Млечном Пути! Как ей жалко саму себя!

Мира плакала, вытирая глаза краем сарафана… Это ее крест, и ей нести его до конца своей жизни… На подъеме она остановилась, повернулась к реке и посмотрела на покрытый каменными осколками обрыв, на могучие сосны, впившиеся своими корнями в осыпь, словно осьминоги щупальцами, на медвежьи тропы, над которыми плыли клоки тумана… Где же она?

– Прости меня! – крикнула Мира. – Пожалуйста, прости меня!

– Ой, напугала! – вдруг раздался голос рядом с ней.

Мира обернулась и увидела Веру Авдеевну. Женщина беззвучно плыла по тропе, сжимая в больших руках крохотный букетик малиновых цветов.

– А я чабрец на чай собираю… Прекрасное успокоительное, – сказала она обыденным голосом, будто не заметила опухших от слез глаз Миры. – А где твой замечательный друг?

– Какой друг? – глухим голосом спросила Мира, с ненавистью глядя на женщину.

– Это уж тебе самой определять, кто твой друг, – хихикнула Вера Авдеевна и обняла Миру за плечи. – Тебе самой, девочка. И чем быстрее ты определишься, тем лучше…

– Не понимаю, о чем вы, – произнесла Мира, опуская глаза.

– Все ты понимаешь, моя милая, все понимаешь.

– Мне не нравятся ваши разговоры, – резко сказала Мира, убирая с плеча руку женщины. – Вы вообще мне не нравитесь! Потому что все время появляетесь там, где вас не ждут.

Вера Авдеевна тонко засмеялась, не сводя взгляда с Миры. Из-за толстых стекол очков ее глаза казались круглыми и выпученными, как у лягушки.

«Она все знает! Она права! Сто раз права!»

Мира повернулась к женщине спиной, сделала шаг наверх и остановилась. Наверное, Вера видела труп! Значит, очень скоро об этом узнает вся группа. Потом – милиция. Следствие. Допросы… Вот что имела в виду Вера, когда сказала: «Чем быстрее ты определишься, тем лучше». Надо решить сразу – рассказывать группе про труп Некрасова или молчать. Если Мира сейчас обо всем расскажет, то кто-нибудь из мужчин – Брагин или Шубин – немедленно отправится в ближайший поселок за милицией. Экспертиза определит огнестрельное ранение. Мира признается, что стреляла женщина в черном, она же охотится сейчас на Геру. Милиция начнет искать убийцу, перекроет все дороги, пришлют собаку. Лену найдут сразу, потому что она где-то рядом, она не предполагает, что Мира ее предаст.

А если промолчать? Найти Лену, предупредить, что группе стало известно про труп и не сегодня-завтра сюда нагрянет милиция. Уговорить ее утопить винтовку в реке и немедленно уйти… Это был бы прекрасный выход! Но вся беда в том, что без Миры Лена не уйдет. Ей плевать на милицию, она никого не боится. Она поставит жесткое условие: ты должна пойти со мной. Но Мира не может оставить Геру. Она его любит. Но не это главное. У Геры нет никакого алиби. Минувшей ночью и днем он отсутствовал в лагере – это подтвердят все. У него был серьезный повод убить Некрасова – ревность. Милиция без труда найдет его в двух десятках метрах от трупа, и Гера не станет оказывать сопротивления, он даже не попытается скрыться. И не станет оправдываться, когда ему начнут «шить» дело. В нем умрет воля к жизни. Потому что он будет уверен, что Мира его предала.

Господи, скажи, что делать?!

Она поднялась в лагерь. Брагин рубил топором сосновые ветки. Элла сидела на бревне в обнимку с дочерью, причем Марина с бледно-лунным лицом куталась с головой в одеяло и отсутствующим взглядом смотрела прямо перед собой. Мать аккуратно, чтобы не обжечь, подносила к губам дочери кружку с чаем.

– А мы уже вас заждались! – безрадостным голосом возвестил Шубин. Он, как всегда, был при галстуке.

Брагин выпрямился, откинул топор и нахмурил лоб. И без того тяжелые надбровные дуги придали его лицу выражение обезьяньей свирепости.

– А где инструктор, черт вас подери? – нервно спросил он. – Что здесь происходит, хотелось бы знать!

– А что происходит? – едва слышно спросила Мира.

– А то, – подключилась Элла, – что мы намерены пожаловаться на Герасимова.

Эллу трудно было узнать. Всегда вялая, полусонная, словно погруженная в нежность и наслаждение, сейчас она смотрела на Миру злыми, колючими глазами и мстительно жевала тонкие губы.

– Мы, конечно, понимаем, что это экстремальный туризм, но такого пофигизма я еще не видел! – раскручивал сам себя Брагин. – Этот великий инструктор привел нас в лес и бросил на произвол судьбы! Где он болтается? У него с головой все в порядке?

– Получше, чем у вас, – ответила Мира.

– Не наглейте, девушка! – воткнула Элла. – А то мы и на вас управу найдем! Интересно бы узнать, чем вы сегодня ночью занимались с Герасимовым?

– Любовью, – ответила Мира.

– В общем, так! – рявкнул Брагин, поднял топор и с силой вонзил его в бревно. – Мы такое издевательство терпеть больше не намерены, оставляем здесь эти мокрые палатки и спальники и возвращаемся в город.

– И пишем жалобу на Герасимова! – вставила Элла.

– И в чем он провинился перед вами? – спросила Мира.

Брагин, не владея собой, быстро подошел к девушке, склонился над ней и подбоченил руки. Все подумали, что он сейчас ее ударит.

– Я тебе, соплюшка, скажу, чем он провинился перед нами! – заорал он. – Он обращается с клиентами, как с животными! И тебя себе в помощники взял! Где Некрасов?! Что вы с ним сделали? За идиотов нас принимаете? Думаете, мы ничего не видим? А может, вы маньяки? Нарочно завели нас в лес, чтобы перебить по одному?!

– Мне тоже этот отдых, честно говоря… – Шубин попытался присоединиться к настроению группы, но Брагин лишил его права голоса.

– Мы напишем заявление в милицию! – продолжал кричать Брагин, размахивая пальцем перед самым лицом Миры. – Мы этого лысого научим культуре обслуживания!

– Да хватит с ней разговаривать! – махнула рукой Элла и поставила кружку на траву. – Маришечка, милая, тебе уже полегче? Не переживай, все будет хорошо. Мы не позволим сесть нам на шею.

«А при чем здесь Маришечка? – подумала Мира. – Почему она здесь, а не в своей палатке на обрыве?»

К ней бочком подплыла Вера Авдеевна. Мира почувствовала запах сладких духов.

– Что ж это вы на бедную девочку накинулись? – замурлыкала она, прикуривая сигарету. – До слез мою лапочку довели!

Мире вдруг захотелось прижаться лицом к ее груди и разрыдаться. Вера была здесь единственным человеком, который ее пожалел.

– Бедная девочка! – передразнил Брагин и сплюнул под ноги. – Снять бы с нее трусы да…

– Собирай вещи, Маришечка, – ласково сказала Элла дочери и бережно сняла с ее плеч одеяло. – Кинь под ноги эту казенную гадость. Хочешь надеть мою курточку?

Мариша, оставшись в майке, растерянно покачала головой и медленно подняла взгляд на Миру. Мире показалось, что девушка смотрит на нее с брезгливым ужасом.

– Я, наверное, тоже с вами, – не совсем уверенно произнес Шубин, стараясь не смотреть на Миру.

«Они что-то задумали против Геры! Эти гиены хотят его добить и сожрать…»

– Не расстраивайся, хорошая моя, – сказала Вера Авдеевна из-за облака дыма и погладила Миру по голове. – Волосики такие нежные, как у младенца. Наверное, никакую завивку не держат?

– Вы никуда не пойдете, – сказала Мира насколько могла громко.

– Что? – уточнил Брагин, скривив лицо, и закинул на плечо лямку рюкзака.

– Ни ты, ни Элла, ни Шубин никуда не пойдете! – повторила она, ужасаясь той мысли, что голос ее может вдруг дрогнуть. – Вы все останетесь здесь и будете дожидаться прихода милиции.

– Ты че? – еще сильнее скривился Брагин. – Ополоумела? Какая еще милиция?

– Герасимов сегодня утром обнаружил труп Некрасова, – произнесла Мира, вонзившись взглядом в глубоко утопленные глаза Брагина.

– Труп?! – ахнула Элла и мельком переглянулась с Брагиным. – Утонул все-таки!

– Нет, не утонул, – медленно проговорила Мира и сглотнула накатывающиеся слезы. – Его убили пулей. У него дырка в черепе! – И почти криком: – Понятно?! Всем понятно?!

Шубин выпрямился, отпустил лямку своего рюкзака, которую уже был готов забросить на плечи, и издал какой-то утробный звук. Лицо Брагина начало медленно разглаживаться. Мариша дикими глазами уставилась на маму, будто хотела немедленно получить полное разъяснение. Но Элла сама хотела разъяснений.

– Постой-постой! – невнятно и торопливо произнесла она, глядя на Миру так, как смотрят очкарики без очков. – Ты говоришь, что это труп Некрасова?.. – После каждой фразы она замолкала и погружалась в собственные мысли. – Вот оно в чем дело!.. Ах, какой же негодяй этот Герасимов!.. Он все-таки убил нашего Вовочку!

– Да этот Герасимов маньяк!! – вдруг страшным голосом крикнул Брагин и стал крутить во все стороны тяжелой головой, будто хотел выявить того, кто с этой мыслью не был согласен. – Я так и знал!! Он скоро всех нас замочит! Это психически неуравновешенный тип! Надо еще разобраться, может быть, он не только Некрасова замочил!

– Ну, это не наше дело! – торопливо перебила Брагина Элла и как-то странно взглянула на него. – Пусть милиция разберется… Мы не возражаем, – сказала она Мире. – Мы останемся здесь и дождемся прихода милиции… А что, уже кто-то вызвал милицию?

«Если Лена где-то рядом и все слышит, – думала Мира, – то это конец. Она убьет каждого, кто попытается уйти из лагеря за милицией».

– Я пойду, – сказала Мира.

– Ну уж дудки! – со злой улыбкой возразил Брагин и помахал пальцем. – Мы тебя не отпустим. Мы тебя беречь будем, чтобы нечаянно не упорхнула.

– Хотите, я пойду? – предложил Шубин. – Мне все равно в магазин надо. От голода уже трубы жжет.

«Она его убьет!»

– Я вас провожу до моста, – сказала Мира.

– А я провожу вас! – радостно сообщил Брагин Мире.

– А где этот… труп? – спросила Элла. Глазки ее бегали, как шарики «Спортлото». – Посмотреть можно?

– Нельзя, – ответила Мира. – До прихода милиции никто не должен к нему прикасаться.

«Лена, милая, прости меня! Прости меня! Прости меня!»

7

Пузырьков не успел доехать до дома, как на мобильный ему позвонил оперуполномоченный и передал, что в море найден обезглавленный труп мужчины. Личность утопленника не установлена.

Пришлось разворачиваться и гнать в судебный морг.

– Будете смотреть? – спросил судмедэксперт Лунев, проводивший вскрытие. Он сидел на подоконнике и ел чебуреки. Жир стекал ему на запястье, и вивисектор все время качал головой – то ли оттого, что ему было вкусно, то ли сокрушался по поводу выпачканных рук.

Они зашли в прозекторскую. Лунев вытер руки о полотенце, встал в голове стола и приподнял край простыни.

– Уберите ее всю, – попросил Пузырьков.

Минуту он смотрел на страшный безголовый труп.

– Он так и был голым?

– Нет, одежда есть.

Лунев снял со стеллажа полиэтиленовый пакет и вытряхнул на стол мокрый комок. Несмотря на то, что одежда была сильно изорвана и выпачкана в иле, Пузырьков без труда узнал некогда белые шорты и красную майку.

Они вернулись в кабинет.

– Заключение, пожалуйста, – попросил Пузырьков и, пока Лунев стягивал резиновые перчатки и мыл руки, рассмотрел карту, висевшую на стене. Он не хотел делать никаких поспешных выводов и тем более раньше времени впускать в душу надежду, хотя она, коварная плутовка, уже не давала ему покоя. «Убили в Верхней Калиновке, а труп бросили в море? Маловероятно…»

– Здесь его выловили, – сказал Лунев, ткнув пальцем в широкую синюю полосу, обозначающую море. – Рядом с пансионатом «Горные дали». Но этот человек не из пансионата. Там все свои на месте.

Пузырьков застыл у карты. Для его роста она была повешена слишком высоко, и приходилось задирать голову. Пансионат на схеме обозначен россыпью крошечных квадратиков. Это корпуса, служебные здания. А вот совсем рядом, напоминая синего удава, вливается в море Мзымта. Ее пересекают два моста – для автомобилей и железнодорожный. На теле реки обозначены белые пятнышки отмелей. Река плавно огибает аэропорт и упирается в нижний край карты.

– Какой масштаб? – машинально спросил Пузырьков, зачем-то отгибая край, словно хотел увидеть на внутренней стороне карты изображение ущелья и громаду Истукана.

– Не знаю, – пожал плечами Лунев, положил на стол папку и развязал тесемки.

Но Пузырьков сориентировался уже без масштабной сетки. Вот Верхняя Калиновка. До нее от моря километров двадцать, но это по серпантину. А по прямой не больше пяти. От Истукана еще меньше. Если плыть по Мзымте, от скалы до пляжа пансионата «Горные дали» от силы четыре километра наберется. Всего четыре.

Он подошел к столу и взял в руки скрепленные степлером листы. Но читать все от начала до конца, где только на четырех страницах шло подробное описание признаков трупа, он не стал. Открыл последнюю страницу.

– Сколько он пробыл в воде? – не отрываясь от текста, спросил он.

Об этом тоже где-то было сказано, но не в том порядке, в каком необходимо было знать следователю.

– Около трех суток, – ответил Лунев и, прикурив, стал размахивать рукой, гася спичку. – Ориентировочно смерть наступила в пятницу, между шестью и восемью часами утра.

– Причина?

– Утопление. А множественные переломы, разрушение черепной коробки, травмы и разрывы внутренних органов – это вторично. Труп здорово потрепало о прибрежные камни за трое суток.

Нет, не то он говорит.

– Состав воды в желудке и легких проверяли?

– Пресная, – кивнул Лунев, словно он следил за логикой следователя и соглашался с тем, что его версия имеет право на жизнь. – Но никакого противоречия тут нет. После дождя, когда объем воды в реке увеличивается, море на несколько дней становится пресным в трехкилометровой зоне вокруг устья.

– Алкоголь в крови?

– Отсутствует… Да там все написано! Мне думается, он поскользнулся и упал с пирса. А если предположить, что не умел плавать, тогда все становится ясным. Сначала пошел ко дну. Потом всплыл, и его начало бить о камни.

– На шее не было никаких цепочек, веревок или амулетов?

– Может, и было, – пожал плечами Лунев. – Но после того, как ему голову снесло, уже никакая цепочка не смогла бы удержаться.

– Приведите его одежду в порядок, – сказал Пузырьков. Он постарался произнести эти слова тоном приказа, но, как всегда, получилась мягкая просьба. – Очистите ее от песка и водорослей. Я пришлю людей на опознание.

На выходе Пузырьков остановился и повернулся к Луневу.

– Как вы думаете, – произнес он, прекрасно понимая, что если даже судмедэксперт опровергнет его версию, то это ничуть не скажется на уверенности Пузырькова в своей правоте, – такие сильные повреждения он мог получить, если бы, скажем, свалился с высокой скалы? – Слишком он дорожил удачей, чтобы упустить ее и отказаться от своих убеждений.

– А где у нас на побережье высокие скалы?

– И все-таки?

– Теоретически мог, конечно. Полтора года назад нам привезли альпиниста – сорвался со скалы где-то в горах. Очень похожий случай. Труп напоминал мешок, наполненный костной крошкой…

Он оперся о косяк и, видя, что к рассказу об альпинисте следователь относится с особым интересом, стал развивать тему:

– Тело, когда оно падает с высоты, вращается и ударяется о каменные выступы всевозможными местами. А сила ударов страшная! Ударится головой – нет головы. Ударится спиной – позвоночник раздробится на позвонки…

– Спасибо, – прервал его Пузырьков и протянул руку.

Уже затемно возвращаясь домой, он думал об Истукане, о скале, одна сторона которой отвесно опускается в Мзымту, а другая плавно переходит в седловину, где расположился дачный поселок. «Соседи говорили, что Ломсадзе любил по утрам бегать на вершину…»

8

Рано утром следующего дня Пузырьков в спортивном костюме, в нарушение привычного следовательского имиджа, поднялся на вершину Истукана, куда от дачного поселка вела хорошо протоптанная тропа. На венчающей скалу площадке он остановился, отдышался, замерил пульс и подумал, что без особых усилий смог бы преодолеть всю дистанцию бегом.

Обойдя бетонный круг, он остановился рядом с перилами, окинул взглядом бесконечное, нежно-голубое море, нежащееся в утренней дымке, затем оперся руками о перила и, чуть наклонившись вперед, посмотрел вниз. Стена в этом месте была совершенно отвесной и гладкой, как у панельного дома. Правда, метрах в пятнадцати от края площадки она давала складку, напоминающую разрушенный от времени карниз, каким в старинных домах отделялись этажи.

На карниз можно было спуститься левее площадки, что Пузырьков не преминул сделать. Прижимаясь всем телом к стене, он приставным шагом прошелся по карнизу, остановился под перилами и опустился на колени. Стараясь не смотреть на край, за которым начиналась манящая бездна, он стал рассматривать поверхность карниза, покрытую серыми лишайниками и скудными пучками травы. Дождь, который безостановочно лил все вчерашнее утро, навел на камне лоск, и все же Пузырьков нашел следы крови.

Он вернулся на площадку, снова встал у перил, глядя вниз, где белой лентой текла Мзымта. Потом взялся за перила обеими руками, нагрузил на них вес своего тела, даже не догадываясь о том, что в точности повторяет позу Ломсадзе за мгновение до смерти. «Нечаянно свалиться отсюда невозможно, для этого надо быть пьяным до состояния невменяемости, – думал он, осторожно наклоняясь вперед, чтобы выяснить, насколько его предположение вероятно. – А Ломсадзе, если верить директору, вообще не пил… Если свалился не по своей вине, значит, ему кто-то помог это сделать. Но столкнуть мог только тот человек, которого Ломсадзе хорошо знал и которому доверял настолько, чтобы безбоязненно подпустить его к своей спине, стоя на краю пропасти, позволить по-дружески опустить на свое плечо руку. При виде незнакомца любой нормальный человек постарался бы отойти от края площадки».

Пузырьков поставил себя на место Ломсадзе. Вот он стоит на краю пропасти. Слышит шаги. Оборачивается. К нему подходит сосед по даче (коллега по работе, старый друг, земляк и т. д.), кладет руку на плечо. Говорит о чем-то приятном. И вдруг резким движением пытается столкнуть за перила… Нет, чепуха на постном масле! Первое, что сделал бы Ломсадзе, причем инстинктивно, как кошка, которую хотят скинуть с подоконника, – вцепился бы мертвой хваткой в противника. В пропасть улетели бы двое. Версия отпадает.

Пузырьков сделал шаг назад и, скребя ногтями по небритой щеке, стал рассматривать перила. На том месте, где он только что стоял, мысленно нарисовал невысокую, чуть сутулую фигуру Ломсадзе в белых шортах и красной майке… Его могли убить, ударив камнем по голове, и труп немедленно, чтобы кровь не успела залить площадку, перевалить через перила. Пузырьков сделал шаг и прислушался к хрусту щебня под ногой. Не услышать, как подходит убийца, было невозможно. Ломсадзе успел бы обернуться, отойти от края и приготовиться к активному сопротивлению. А такого быка, как Ломсадзе, завалить не так-то просто. На щебне остались бы следы борьбы, крови… И эта версия отпадает.

Остается последнее – в него выстрелили… Пузырьков отошел еще дальше и уперся спиной в плотные заросли горного боярышника. Ага! Это предел зрительного контакта. Если стреляли, то с близкого расстояния, от зарослей боярышника. С большего расстояния ни площадку, ни человека на ней увидеть невозможно… Убийца, прячась за деревьями, приблизился к площадке, улучил момент, когда Ломсадзе встал к перилам вплотную, и выстрелил ему в голову. Ломсадзе кинуло вперед, и уже мертвое тело ударилось головой о скальный выступ. Убийца подобрал гильзу и кинул ее вслед трупу… Вот это очень правдоподобно. Значит, все-таки убийство?

В это время он услышал голоса, доносящиеся снизу, быстро подошел к перилам и посмотрел вниз. За край карниза держались побелевшие от напряжения пальцы. Затем показалась голова, мгновением позже – длинная волосатая нога, и вскоре без видимого усилия на карниз вылез тощий длинноволосый парень в спортивных трусах, стянутый малиновой обвязкой. Выпрямившись, он машинальным движением пристегнулся к вбитому в щель крюку, завел веревку за плечи, почесал ягодицу и, глядя в сторону моря, будто обращаясь к нему, громко сказал:

– Поехал! Только не писай кипятком… Спокойненько переставляем: рука, нога, рука, нога…

Он зевнул и стал подтягивать веревку. Прошло еще минут пять, пока над карнизом показалось искаженное гримасой боли и страха лицо мужчины. Кряхтя и липко плюясь, он выполз на карниз, на четвереньках отошел от его края и безвольно лег лицом на камни.

– Это все? – жалобно спросил он, поднося к глазам трясущиеся ладони.

– Еще маленький кусочек остался, – ответил парень, старательно ковыряясь в носу. – Но это уже пустяк.

– Ты уже в третий раз говоришь, что остался пустяк, – жалобно произнес мужчина. – Я больше не могу. И зачем я согласился лезть на эту идиотскую гору, господи!

Парень, словно забыв про своего напарника, освободился от страховки и в несколько прыжков достиг вершины. Он перелез через ограждение, каким-то хитрым узлом привязал к перилам веревку и, поставив ногу на перила, стал с наслаждением потягивать из фляжки воду и любоваться туманным горизонтом.

Пузырьков с интересом наблюдал, как напарник на четвереньках полез по пологому склону, дрожащими руками отыскивая камни понадежнее. Оказавшись на площадке, он лег навзничь и, дурачась, стал изображать счастливое рыдание.

– Нет ничего слаще… ей-богу!.. ничего слаще горизонтальной поверхности. Это истинное наслаждение – ходить по ровной земле.

Он только сейчас заметил Пузырькова, встал с колен и принялся устало отвязывать от коуша веревку.

– Вы смеетесь надо мной? – спросил он.

– Ничуть, – ответил Пузырьков. – Я вам завидую.

– Напрасно, – ответил мужчина. – Я сначала тоже завидовал. А когда прошел по стене первые десять метров, перестал завидовать и начал вспоминать, как мне раньше хорошо жилось.

– Вы можете тоже испытать это чувство, – предложил парень Пузырькову.

– А что для этого надо?

– Ваше желание плюс шестьдесят баксов. Можем договориться на завтра.

– Желание и баксы есть. Но я не знаю, кто вы? Кому я доверю свою жизнь? – произнес Пузырьков с той вежливой осторожностью, которая всегда отличает умного и осмотрительного клиента.

– Личность очень достойная, – заверил мужчина, снимая обвязку.

– Я инструктор по альпинизму туристической фирмы «Экстремтур», – по полной программе представился парень. – Вожу клиентов на Истукан на законных основаниях. Нареканий со стороны общественности не имею.

– Неужели вы поднимаетесь сюда каждый день? – без особого любопытства спросил Пузырьков, делая вид, что больше увлечен панорамой побережья.

– Каждый день, – кивнул Славка, наматывая веревку по кругу от ладони к локтю и обратно.

– И не страшно?

– Привык. Это моя работа.

– А какие требования к клиентам?

– Ась? Требования? – переспросил Славка и задумался.

– Не старше ста, не младше трех, – проворчал мужчина. – За деньги он кого хочешь на вершину затащит.

– И женщины бывают?

– Все бывают, – уклончиво ответил Славка. – Ну что? Надумали?

– Страшновато, – признался Пузырьков. – А несчастных случаев в вашей практике не было?

– Боже упаси! – заверил Славка.

– А я слышал, что в эту пятницу со скалы человек сорвался, – как-то буднично сказал Пузырьков и взглянул на Славку.

– Когда?! – с агрессивным вызовом, готовый защитить свой безупречный профессионализм, произнес Славка. – В пятницу?

Он призадумался, вспоминая, что это был за день пятница, и вдруг его лицо помертвело. Он судорожно сглотнул, пробормотал что-то вроде: «Не может такого быть» – и наклонился, поднимая с земли карабины.

– А что, в самом деле кто-то сорвался? – с напряженной улыбкой, больше похожей на гримасу, уточнил мужчина и, должно быть, еще раз мысленно поклялся, что никогда больше ни в какую авантюру, ни на какие горы, а только с любимой Люсей на пляже, на топчанчике, в шезлонге…

– В самом деле, – подтвердил Пузырьков и вынул из кармана полароидный снимок, на котором Ломсадзе в шортах и майке демонстрировал зеркалу бицепсы. – Вот этот человек.

Мужчина взглянул на фото круглыми глазами и произнес «ужас!», словно на снимке был запечатлен обезображенный труп. Славка, заметно побледневший, как бы ненароком вытянул худую шею, пытаясь увидеть снимок. Пузырьков удовлетворил его любопытство. И хотя по глазам парня было заметно, что он видел Ломсадзе первый раз в жизни, Пузырьков как в игре «горячо-холодно» почувствовал, что «горячо».

– Не узнаете?

– Нет, – ответил Славка и настороженно взглянул на Пузырькова.

– А в пятницу вы поднимались сюда?

– В пятницу? – спросил Славка, оттягивая время, но все равно ответа не придумал. Тут его прорвало: – Послушайте, а кто вы такой? Хотите завтра подняться – так и скажите. Не хотите – не надо морочить мне голову. Без вас мозги плавятся!

– Я следователь из районной прокуратуры, – ответил Пузырьков таким голосом, будто сообщал о себе нечто постыдное, и полез в карман за удостоверением. – Расследую убийство, которое произошло здесь в пятницу.

Ему всегда с трудом давались подобные слова. Он знал, что они обладают магической силой, и собеседник, кем бы он ни был, сразу покорялся власти этих слов. А Пузырькову не хотелось власти над людьми, он считал, что властью может обладать только исключительно умный, волевой и физически сильный человек. А та власть, которая исходила не от человека, а от его должности, казалась ему незаконно присвоенным орудием.

Раскаявшийся в своем авантюризме мужчина прикрыл рот ладонью и стал невидимым и беззвучным. Славка, нахмурившись, собирал скальное «железо» и закидывал его в рюкзак. Он был зол на себя. Не надо было начинать разговор с этим человечком, называть фирму, в которой работает, болтать про ежедневные восхождения на Истукан. Но откуда же он знал, что за этой безвинной маской подростка скрывается хитрый следователь! Теперь Славка влип и понятия не имеет, как будет выкручиваться. Правду сказать он не может, потому что правда – это предательство Геры. А чтобы складно солгать, нужно время для сочинительства правдоподобной истории.

К его счастью, Пузырьков не стал приставать к нему с ножом к горлу.

– Я зайду к вам в «Экстремтур» сегодня днем, – сказал он Славке, и в его голосе была заметна неловкость, мол, извините, что я навязываю вам свое общество. – Постарайтесь в это время там находиться. Это в ваших интересах.

«Овечкой прикидывается, – с неприязнью подумал Славка. – Надо как-то связаться с Герой и предупредить его…»

– А вас я попрошу оставить мне свои координаты, – попросил Пузырьков бывшего авантюриста.

– Мои? – удивился мужчина и вдвойне пожалел о своем восхождении на Истукан. – А я же тут как бы… Я тут вообще первый и последний раз… Нет-нет, пожалуйста! Дом отдыха «Голубая лагуна»…

9

Звонок мобильного телефона застал Пузырькова в кабинете у Микитовича. Молча качнув головой, принося свои извинения, следователь вышел из офиса «Экстремтура», прижимая трубку к уху. «Опер» Юра грозился сообщить нечто «архиважное» и конфиденциальное, потому Пузырьков торопился на улицу, где мог поговорить без свидетелей. Остановившись в тени тополя, он наконец сказал, что готов выслушать.

Сотрудники аптеки «Авиценна» опознали труп. Это действительно был начальник охраны Леван Ломсадзе.

Пузырькова даже в жар бросило от осознания масштабности и многогранности того дела, за которое он взялся. Убийство начальника охраны аптеки и, как следствие, ликвидация хорошо налаженной и отработанной системы охраны вполне могли быть первым шагом к дерзкому ограблению аптечного склада, где хранился героин. Кто, кроме директора Наврусова и Ломсадзе, мог знать о героине? Кто-то из сотрудников?

«Это завал! – подумал Пузырьков, вытирая платком лоб. – Здесь и контрабанда, и убийство, и готовящееся ограбление. Я надорвусь…»

Мысли мыслями, но следователь тем не менее перешел через дорогу и приблизился к калитке контрольно-спасательного отряда. Открыл дверь и сразу увидел стоящий во дворе желтый «УАЗ» с открытым верхом, с номером 52–67 ЦРН. Удача просто градом сыпалась на его голову – хоть и удача, а все же больно. Факты ладно склеивались, как черепицы разбитой вдребезги вазы, и уже определилось округлое днище посудины. Исчезнувший вместе с машиной светотехник Некрасов, как и Ломсадзе, тоже замыкался на «Экстремтуре».

Славка, сидя на корточках перед очагом, нанизывал сочные куски свинины на шампур. Он увидел следователя сразу, как только тот зашел во двор, но вместо приветствия нахмурился и опустил глаза.

– Можно вас оторвать на несколько минут? – спросил Пузырьков и вернулся к «УАЗу».

Славка отложил шампур, вытер тряпкой руки и, сунув их в карманы, медленно пошел за следователем. Принимая его позу, он остановился рядом с «УАЗом» и оперся о крыло машины.

– Эта машина давно стоит в вашем дворе? – спросил Пузырьков.

– С четверга, – подумав, ответил Славка.

– А не знаете, где хозяин?

– Хозяйка, – поправил Славка. – На ней приехала девушка.

– Я могу ее увидеть?

Славка отрицательно покачал головой.

– Она ушла с группой на маршрут.

Пузырьков не изменился в лице. Протер уставшие от недосыпа глаза, посмотрел по сторонам, зачем-то вынул из кармана шариковую ручку и стал щелкать кнопкой. Славка каким-то чутьем понял, что интерес следователя кружится вовсе не над личностью Геры, а над машиной, и стал этот интерес подогревать. Он перегнулся через дверцу машины, открыл крышку «бардачка» и вынул оттуда фотографии.

– Не знаю, хозяйка она или нет, – сказал он, протягивая снимки Пузырькову, – но за рулем была именно эта девушка.

Пузырьков стал рассматривать снимки. Сначала быстро, затем более внимательно. Фотография, на которой девушка была запечатлена в костюме летчика, ему настолько понравилась, что он улыбнулся и покачал головой.

– Ее зовут Мира?

– Да, – ответил Славка и подумал: «Все знает! Может быть, он знает вообще все и лишь пытается поймать меня на лжи?»

– Вам известно, кто, кроме этой девушки, еще вошел в состав группы?

Славка принес следователю анкеты. «Мира приезжает в «Экстремтур» на машине Некрасова в четверг вечером, – думал Пузырьков, просматривая записи. – От ее дома до «Экстремтура» – пятнадцать минут пешком. Зачем ей понадобилась машина? А где был Некрасов в это время?»

– Она не говорила, откуда приехала?

– Говорила. Из Воронежа.

Вот и ответ на первый вопрос. Мира выдавала себя за приезжую… Пузырьков второй раз перечитал анкету, подписанную «Владимиром Н.». Может быть, это и есть Некрасов?

– Вам случайно не известна фамилия этого человека? – спросил Пузырьков Славку, протягивая ему анкету.

– Нет, – покачал головой Славка. – Я его в глаза не видел. Он подсел к группе у гостиницы «Платан».

«Платан»! Та самая гостиница, в которой проживает Некрасов! Тогда можно предположить, что светотехник, познакомившийся в дни съемок фильма с симпатичной аптекаршей, сделал себе «липовый» бюллетень и умотал с девушкой в горы. Но не слишком ли подозрительное совпадение: утром этого же дня с Истукана падает Ломсадзе, который проявлял интерес к машине Некрасова. Он в чем-то подозревал Некрасова? Или его насторожило отношение Некрасова к Мире?

– Вы не могли бы припомнить, – спросил Пузырьков, – где была Мира в пятницу утром между шестью и девятью часами?

– Спала, – уверенно ответил Славка. – Вон в том флигеле.

– Вы сами это видели? Кто-нибудь еще может это подтвердить?

Славка ответил, что это могут подтвердить спасатели, которые видели, как она умывалась и пила кофе. И тотчас понял, что следователю больше ничего не остается, как подозревать его самого. «Буду молчать. Ни слова больше!»

– Я хотел бы снова повторить свой вопрос, – произнес Пузырьков после паузы. – Вы поднимались на вершину Истукана в пятницу утром?

Каждое слово давалось ему с трудом. Славка был ему симпатичен, но приходилось говорить с ним о неприятном. Наверное, то же испытывают врачи: они жалеют клиента, сострадают ему и все же вынуждены делать ему больно.

Славка нахмурился, опустил глаза и принялся барабанить пальцами по жестяному крылу.

– Почему вы не хотите сказать мне правду? – спросил Пузырьков. – Боитесь навредить другу? Ничем вы ему уже не навредите, потому что я и без вас знаю, что Герасимов поднимался на Истукан в пятницу и после возвращения предложил поменяться с вами сменой. Так что же все-таки случилось с Герасимовым на горе? Почему он вместо вас ушел с группой в горы? Скажите правду, и мы вместе подумаем, как ему помочь.

Славка еще сильнее втянул голову в плечи. Волосы упали ему на лицо. «Все равно буду молчать. Даже если Гере помочь уже нельзя, пусть хотя бы моя совесть останется чистой».

«Допрос надо построить таким образом, чтобы допрашиваемому стало выгодно говорить правду, – вспомнил золотое правило Пузырьков. – А для этого допрашиваемый должен выступить в роли адвоката».

– Хорошо, – доверительно произнес Пузырьков. – Я вам кое-что расскажу, а вы меня поправьте, если что не так… В пятницу утром на вершине Истукана убили начальника охраны одной из аптек города Ломсадзе. Убили его, по-видимому, из огнестрельного оружия, причем выстрел был произведен со стороны обрыва, в тот момент, когда Ломсадзе стоял на краю пропасти. Труп упал со скалы в реку, а позже был вынесен в море. Во время падения он ударился головой о скальный выступ, на котором остались частицы крови и волосы, что позволяет с большой долей вероятности говорить о месте и времени убийства. Повторяю: это вершина Истукана, пятница, между шестью и восемью часами утра… Вернувшись с Истукана в весьма возбужденном состоянии, Герасимов немедленно стал требовать у директора отпуск. Получив отказ, он попросил вас поменяться сменами. В этот же день после обеда Герасимов ушел с группой в горы.

– Гера никого не убивал! – вспыльчиво сказал Славка. – Его самого чуть не убили!

– Почему же вы не хотите рассказать мне об этом?

– Потому что все равно не поверите.

– Все равно не поверю? Разве я давал вам повод так думать?

Славка помолчал, посмотрел по сторонам и глухо произнес:

– Это сделала женщина в черном…

10

Пузырьков сидел у раскрытого настежь окна и помешивал сахар в кофейной чашке. Некогда запруженный автомобилями, Приморский бульвар был почти пуст, зато тротуары напоминали торговые ряды в базарный день. Курортники, которым уже наскучили море и пляж, пришли сюда, чтобы поглазеть на работу киносъемочной группы.

– Оцепление!.. Товарищ капитан!.. Капитан Карнаухов! – кричал кто-то в мегафон. – Я же просил вас не пропускать ни одной машины! Откуда здесь эта «Газель»?.. Что?!. Какой пропуск?.. Может, у него есть пропуск наехать мне на голову?..

Вокруг бутафорного дома носились люди в спецовках. Все передвижения – только бегом. Молодой человек в кепке с огромным козырьком тянул катушку с кабелем, словно связист времен войны. Подъемный кран выпрямлял стрелу, которую венчала операторская площадка. На ней сидел человек в наушниках, прислонившись к окуляру камеры. Он напоминал артиллериста у орудия. И вообще, все вокруг напоминало подготовку к боевой операции.

– Не мешают? – спросил Пузырьков у Наврусова.

Директор ожидал ответа на свой вопрос. Ответ затягивался, следователь пытался перейти на другую тему, и это вынуждало директора нервничать. Он пожал плечами, поднес к губам чашку, хотя она уже давно была пуста.

– Я их вообще не замечаю, – произнес директор с заметным раздражением, словно хотел сказать, что его мысли заняты Ломсадзе, а не киношниками.

Пузырьков отвернулся от окна, откинулся на спинку высокого кожаного кресла и сложил руки на груди.

– Следствие пришло к выводу, что это был несчастный случай, – быстро, почти скороговоркой, произнес Пузырьков и сделал глоток кофе.

– Как? – переспросил директор и чуть подался вперед.

– Состава преступления нет, – переформулировал ответ следователь. – Он делал зарядку на пирсе, поскользнулся и ударился головой о бетон. Естественно, упал в море. Несчастный случай.

Директор с заметным облегчением вздохнул, ослабил узел галстука на воротнике и тоже откинулся на спинку кресла.

– Слава богу, слава богу! – оживленно сказал он. – Грешно, конечно, радоваться по этому поводу, но, вы знаете, мы все это время места себе не находили!

– Почему?

– Как почему? – Директор потянулся к бару, открыл дверку и обвел рукой строй бутылок. – Когда убивают сотрудника, то весь коллектив чувствует над собой некую мрачную тень, дыхание смерти, все невольно начинают озираться, в чем-то подозревать друг друга… А несчастный случай – это совсем иное… Прекрасный все же был работник Ломсадзе! При нем система охраны функционировала безукоризненно… Коньячку?

– Не откажусь, – кивнул Пузырьков. – Дело практически закончено, можно немного расслабиться.

– При всем уважении к вашей профессии, – сказал директор, наполняя рюмки, – я все-таки вам не завидую. Какой титанический труд!

– Это так кажется! – махнул рукой Пузырьков. – Ваша работа намного более нервная и опасная.

– Ну что вы! – возразил директор и скромно опустил глаза. – С чем я имею дело? Пилюли да горчичники, пенсионерки да инвалиды… Знаете, иногда зайдет ко мне какая-нибудь бабуся и скажет: «Сынок, мне лекарство прописали, да пенсия шибко маленькая, не хватает». У меня аж сердце от жалости сжимается. А ведь каждому хочется помочь… Ваше здоровье!

Пузырьков кивнул, принимая тост, и пригубил рюмку.

– Скажите, – возбужденным голосом произнес директор. – Вот вы сказали – простите, я все про Ломсадзе! – вы сказали, что состава преступления не нашли. А что, у вас было серьезное подозрение, что это убийство?

– Я обязан был проверять все версии.

– И ваш вывод совершенно однозначен – это несчастный случай?

– Именно так. А теперь позвольте мне вопрос.

– Да-да! – с готовностью ответил директор, поставил рюмку на стол и вытер губы платком.

– В вашем коллективе много красивых девушек. А совсем рядом – богема: молодые артисты, каскадеры, пиротехники, режиссеры. Неужели не произошло никакого сближения?

Директору вопрос понравился. Он заулыбался, поднял лицо, глядя в разные углы потолка.

– Хорошо, – сказал он. – Откровенность за откровенность. По части каких-либо амурных контактов сказать ничего не могу, контролем за нравственностью своих подчиненных не занимаюсь. Но тем не менее деловые контакты с киношниками есть. А как же без этого? Они занимаются бизнесом, я занимаюсь бизнесом, мы соседи… Только между нами, договорились?

Они снова выпили.

– Вот сегодня вечером, – шепотом сказал директор, – они будут снимать знаменитый трюк Ухловского… Не слышали? Ну что вы! На мотоцикле он перелетит через пять стоящих в ряд машин и приземлится на крыше дома. Нечто потрясающее! Для этого потребуется много света, кроме всяких фейерверков, будут гореть прожектора и софиты. Электричества за несколько часов съемок они сожрут неимоверное количество. А город отпускает им ток по грабительским ценам. Как сэкономить средства и спасти и без того хилый бюджет фильма?

– Снимать днем, – предположил Пузырьков.

– Не хотят, не тот эффект… Сдаетесь? Тогда я вам отвечу. Они подключат свои софиты к моей аптеке. У меня в торговом зале четыре разъема на триста восемьдесят вольт.

– А за это вы бесплатно сходите на премьеру фильма?

– Опять мимо! – развеселился директор. – За это моя аптека попадет в кадр. Многократно. Крупным планом. «Авиценна» – на весь экран!

– Что-то вроде рекламы?

– Не «вроде», а самая настоящая реклама. Вы помните ресторан «Плакучая ива» из фильма «Бриллиантовая рука»? Так вот, после выхода кинокомедии на экраны желающих посетить этот ресторан стало в десять раз больше, чем раньше.

– Исторический факт?

– Не совсем исторический, но факт.

– Представляю, какой счет пришлют вам энергетики.

– Не слишком большой. Я, как объект здравоохранения, оплачиваю электроэнергию по льготному тарифу.

– И когда к вам подключатся?

– Сегодня в восемь. А как стемнеет, начнутся съемки. Приходите!

– Обязательно приду, – пообещал Пузырьков.

Он сдержал слово. Как только стало темнеть, к аптеке выехала оперативная группа уголовного розыска.

Глава 5

1

После разговора со следователем Славка долго не мог прийти в себя. Он сел за руль «УАЗа», опустил голову на приборную панель и долго сидел в такой позе без движения и мыслей.

Солнце перевалило через зенит. Был самый знойный и тихий час дня. Двор опустел, лишь только уродливая крупноголовая собачонка, глядя на Славку безумными от страха глазами, давилась сырыми кусками шашлыка, стягивая их с шампура лапой и зубами.

Лжет он все, этот Пузырьков. Вовсе не собирается он помогать Гере. Как помогать? Зачем помогать? Снова работать, рыскать по жаре, искать полумифическую женщину в черном? А кто эту женщину видел? А была ли женщина?.. Все, пропал парень! Сунут его в сизо, сломят волю, заставят признаться в убийстве Ломсадзе… Ах, как гадко! И выхода никакого нет…

Он хотел оседлать велосипед и помчаться по маршруту, чтобы найти Геру. Но что он ему скажет? «Над тобой повис дамоклов меч, беги в Сибирь и прячься в тайге»? Потом на смену пришла совсем дикая мысль: подойти к Микитовичу, объяснить ситуацию и попросить, чтобы тот дал следователю взятку. Авось возьмет и прикроет дело «за отсутствием состава преступления».

Нет, у Микитовича снега зимой не выпросишь, да и не пойдет он на такой риск ради какого-то Геры. Скажет: «И поделом ему, пусть сидит в тюрьме!» И немедленно подпишет приказ об увольнении.

Как бы сами собой, в голову Славке стали заползать мысли одна страшнее другой. Это были уже не идеи, а фантазии загнанного в тупик человека… Хорошо бы нанять киллера и убить этого Пузырькова… Убить всю следственную бригаду. Взорвать уголовный розыск, сжечь вместе с папками уголовных дел дотла. А Гере поменять внешность, сделать другой паспорт и иммигрировать в Канаду…

Славка уперся лбом в кнопку сигнала. Машина противно загудела… Нет, проще поймать эту женщину в черном, приставить к ее горлу шампур для шашлыка и заставить признаться во всем. И записать ее признание на магнитофон. А потом привести ее к этому самому Пузырькову, молча вручить ему кассету и, презрительно глянув в глаза следователя, так же молча уйти…

Молча уйти… Славка поднял голову и, скосив глаза, уставился в серый забор. А почему, собственно, и нет? Найти эту выдру и заставить ее признаться. Дать разок по носу, а потом припереть к стенке: отвечать быстро – где была в пятницу утром? Алиби? Нет алиби! Триста баксов задатка дать понюхать собаке. Собака облает Лену. Прекрасно! Найти свидетелей, как она к Гере на набережной подходила. Не отвертится, сучка! Найти спасателя, у которого она про Геру спрашивала, – вот, кстати, еще один свидетель! Обыскать вещи, найти винтовку с оптикой. Все! Попалась! Лицом к стене! Высшая мера! Расстрелять! Растоптать! Сгноить!

Славка подскочил от возбуждения, перелез на капот и встал во весь рост. Надо вспомнить, на какой машине она подъезжала к калитке отряда. Герка от страха под руль «УАЗа» забился, а Славка смотрел. Не меньше минуты смотрел, как она в калитку стучалась, с кем-то из спасателей разговаривала, а потом села в машину и укатила… Стоп! Да это же было такси! Старый «Иж», перекрашенный в желтый цвет и помеченный шахматными квадратиками. К бамперу запасное колесо было прилажено. А вот номер… Номер Славка пытался на всякий случай запомнить. Сложный номер, Славка еще стишок под него сочинил… «Дай покушать половину…» Нет-нет, намного проще… Было восемь – что-то просим… Ах, да! «Сорок восемь – половинку просим…» А дальше?.. Я сам… я сам все съем один… «Пятьдесят один – ем один…» Точно! Сорок восемь – половинку просим, пятьдесят один – ем один…

Славке показалось, что его сердце не выдержит волнения и выпрыгнет из груди… Теперь нужны деньги. Много денег. За деньги таксист расскажет все – где ее подсадил и куда отвез. У таксистов профессиональная память. Они годами своих клиентов помнят.

Он спрыгнул с машины, забежал к себе во флигель, вытащил из-под койки сумку, из нее книгу и вытряхнул заложенные между страниц купюры. Сто десять баксов – все, что он заработал за сезон. Копил на новые скальные туфли, на осеннюю куртку, ибо старую носить уже было стыдно. Но к черту куртку! Главное – ухватить за хвост выдру и спасти Геру!

Выскочив на улицу, он тотчас остановил первое попавшееся такси.

– Братан! – задыхаясь, сказал Славка, просунув голову в окошко. – Я знаю номер такси, знаю марку машины. Надо найти водителя.

Таксист, преданный шоферскому братству, отрицательно покачал головой и взялся за рычаг скоростей. Машина уже тронулась, а Славка все еще торчал в окне и при этом смешно перебирал ногами.

– Да погоди ты! – крикнул он и сунул водителю двадцать долларов.

– Нет, парень, ничем помочь не могу, – ответил водитель, жадно глянув на купюру, но машину остановил. – Зачем мне чужие проблемы?

Славка снова полез в карман. Тридцать долларов нанесли по преданности водителя серьезный удар, а сорок сломали ее на корню.

– Значит, так, – сказал он веско, когда Славка залез в машину. – Адрес тебе дадут там, где выдают лицензии на право работать таксистом.

– А где ее выдают?

– В автопредприятии номер семнадцать… Что, какие-нибудь ценные вещички в багажнике забыл?

– Нет, – ответил Славка, глядя в окно и заламывая от нетерпения пальцы. – Приятель в этом такси мою бабу заметил. Надо узнать, по какому адресу водитель ее отвез… Не стой, погнали!

– Ну-у, – протянул водитель, солидарно кивая, – это дело святое.

Улица Восточная, с одной стороны бесконечное картофельное поле, с другой – серые коробки жилых многоэтажек. Полощется на ветру белье, вывешенное для просушки. За пыльными кустами десяток мужиков в обвислых белых майках плотно облепили столик. Играют в домино, словно ладонями забивают в стол гвозди. Выгоревшие до белизны головы пацанов мелькают на краю поля – выкапывают мелкую картошку, набивают ею карманы, бегут к затухающему костру, чтобы успеть закопать в золу.

Водитель свернул за бетонный забор, проехал вдоль него и остановился перед распахнутыми настежь воротами. Проезд закрывала тонкая, связанная во многих местах веревка, которую поднимал и опускал седой старик в военной рубашке без погон. Сверху, как в кроссворде, где не хватало нескольких букв, было написано «Ав оп дпр я ие № 17».

– Вот что, – сказал водитель, едва Славка взялся за ручку двери. – Ни хрена ты здесь не узнаешь. Только деньги зря потратишь. Сиди тут, я сам… Какой номер машины?

Славка понял – водитель не поверил в его сказку про бабу, которую приятель заметил в такси. То ли по выражению глаз понял, что здесь нечто покруче, чем банальная измена, то ли по тому, с какой легкостью Славка расставался с деньгами. И решил сначала проверить: а вдруг здесь какой криминал, ДТП или еще что-нибудь. Не всякую информацию можно передавать чужому – таксисты потом запросто выяснят, кто из своих продал.

Славка опередил движение водителя, выдернул ключ из замка зажигания и вышел из машины.

– Эй, парень! – возмутился водитель. – Нехорошо балуешься! Отдай ключи!

– Ты обещал отвезти меня по адресу, а сам начинаешь хитрить.

– Да не могу я тут светиться! – зашипел водитель, высунув красное лицо в окно. – Не понимаешь, что ли?

– Деньги надо отрабатывать честно, – ответил Славка и перепрыгнул через натянутую веревку.

В фанерном и сумрачном доме, напоминающем общежитие целинников, он из торца в торец прошел по длинному коридору. Остановился у двери, на которой висела табличка «Выдача лицензий», и открыл ее. За перегородкой перед компьютером сидела девушка, от стены к стене прохаживался кудрявый парень в водолазке с заплатками на локтях. В мутное оконное стекло билась муха.

– Что вам? – спросила девушка, не отрывая взгляда от экрана монитора.

Славка зачесал волосы за уши, оперся локтями о стойку.

– Мне звонили…

– Кто звонил? – перебила его девушка. – Вы по какому вопросу?.. Ой, Вась, кажется, я не туда нажала!

– «Энтор» дави, – со знанием дела посоветовал Вася.

– Звонили из вашего предприятия, – увереннее повторил Славка. – Сказали, что срок действия моей лицензии истек, и ее надо пролонгировать.

– Что надо? – не поняла девушка. – Ваша фамилия?

– По фамилии уже пытались найти, но ничего не получилось, – с ходу сочинял Славка.

– Номер машины!

Он назвал. Вася подошел к девушке и со спины смотрел, как она давит на «Энтор». Славка перегнулся через перила и уставился на монитор. Там побежали какие-то цифры, потом возникла сетка. Славка увидел фамилию «Трушин В.В. Козин переулок, дом тридцать четыре».

Не сказав больше ни слова, Славка повернулся и вышел из комнаты, про себя повторяя адрес, чтобы не забыть. Девушка и Вася кричали ему вслед. Славка побежал. В конце коридора кто-то загородил ему путь. Пахнущее потом тело оказалось тяжелее, чем он предполагал, и не сдвинулось с места. Славка попытался протаранить его головой, но нарвался лицом на мокрый кулак. Было не столько больно, сколько противно.

– Еще раз появишься здесь!.. – угрожал ему кто-то вслед.

Он уже бежал между ржавых и покалеченных машин. Из носа лилась кровь. Славка втягивал ее в себя и сплевывал. Это чем-то напоминало насморк.

Дедушка на проходной, услышав крики, натянул веревочку. Славка остановился перед ней, тщательно высморкался кровью и перешагнул. Теперь и дед начал кричать:

– Пропуск есть?

«Как собаки в ночной деревне», – подумал Славка, садясь в машину.

– Подвел ты меня под монастырь, парень, – проворчал водитель, заводя мотор.

– Козин переулок, – сказал Славка, вытирая майкой лицо.

Ехали недолго. Водитель с опаской косился на Славку, гадая, что тот мог натворить на автопредприятии, если выбежал с окровавленной физиономией. Кровь испугала его. Словно бы смотрелся в зеркало и видел свою расквашенную рожу.

– К дому я подъезжать не стану, – сказал он, останавливаясь в самом начале переулка.

2

Под струей колонки Славка вымыл лицо, кое-как постирал майку, отжал ее и снова натянул на себя.

В темном тупике он с трудом рассмотрел номер 34, выведенный нетвердой рукой на куске жести. Толкнул ветхую калитку из почерневшего штакетника и прошел в глубь неухоженного старого сада. Под ветками яблони, осыпанный мокрыми листьями, стоял желтый «Иж». Славка, боясь ошибиться, присел перед бампером и провел рукой по ржавому номерному знаку. Он!

Потом постучал в окно терраски. Через какое-то время услышал шаркающие шаги, на терраске зажегся свет, к стеклу прильнуло лицо немолодой женщины.

– Кто там?

– Откройте, пожалуйста! – произнес Славка и почувствовал, как некстати снова закапала из носа кровь. – Мне надо поговорить с Трушиным.

– И мне тоже надо, – ответила женщина. – Уходите отсюда, пока я собаку не спустила.

«Врет она. Нет здесь никакой собаки!»

– Я принес вам деньги, – сказал Славка, вынул из кармана пятидесятидолларовую купюру и прижал ее к стеклу. – Ваш муж подвозил меня в пятницу к спасательному отряду и вместо пятидесяти рублей дал сдачу долларами.

Женщина открыла сразу. Она выхватила из руки Славки купюру, поднесла ее к лампе и пробормотала:

– Вот же сволочь какая! Уже ничего не соображает, что делает… Дорогой вы мой! Золотой вы мой! Огромное, огромное вам спасибо! Не перевелись еще честные люди на земле!

– Я хочу лично ему в руки отдать деньги, – попросил Славка, поглядывая на дверь в комнату, откуда вместе с храпом струился тяжелый запах бедного жилья.

– Я сама! – сразу оборвала женщина. – Ей-богу! Как протрезвеет, так сразу и отдам.

И она вдруг гадко рассмеялась, показывая мелкие гнилые зубки.

– Но хотя бы поговорить, – пробормотал Славка, испытывая тошнотворное отвращение к жилищу и его хозяйке.

– А это пожалуйста! – протараторила она и широко распахнула дверь в комнату. – Разговаривайте, сколько душе угодно!

Она затолкала купюру куда-то за грязный, засаленный воротник, кинулась вперед Славки за порог и отодвинула в сторону край тряпки, выполнявшей роль ширмы. Там стояла кровать, заваленная старой одеждой. Поверх этой «постели» в майке и трусах лежал мужчина с синим от водки и небритости лицом.

– Открой глаза, скотина! – заученным голосом произнесла женщина и, к удивлению Славки, зажала ему ноздри пальцами. Мужчина хрюкнул, дернулся от удушья и открыл дурные красные глаза.

«Он ничего не вспомнит!»

– Пива принесите ему, – попросил Славка.

– Что?!

– Сходите в магазин за пивом!

– Еще чего! Пиво на эту скотину переводить!

Славка вынул из кармана все, что осталось – две десятидолларовые бумажки. Протянул одну женщине, не думая о том, что еще может ждать его впереди. Он шел к своей цели, как танк, готовый, если понадобится, безоглядно расстрелять весь боезапас в одну бетонную стену. Пока женщина шаркала ногами и гремела ведрами на терраске, он намочил полотенце в бидоне с водой и стал протирать им физиономию таксиста. Тот мычал, кряхтел, плевался, затем попытался оттолкнуть Славку от себя. Наконец снова открыл глаза и оторвал голову от кучи скомканных тряпок.

– В щем дело? – сипло спросил он, вращая бычьими глазами во все стороны.

– Пива хочешь? – спросил Славка.

– Кахой разховор!

Вернулась хозяйка. Принесла литровую баночку самого дешевого разливного «Жигулевского». Таксист, все еще глядя на Славку с подозрением, приложился к банке, сделал звучный глоток. Кадык шевельнулся под коричневой сухой кожей.

– Не гони, – попросил Славка, присаживаясь рядом и вежливо выдергивая банку из рук таксиста.

Женщина, подбоченившись, стояла напротив и хищно смотрела то на мужа, то на Славку.

– Да идите же вы! – сказал ей Славка. – Я ничего ему не скажу.

– Да уж, будьте так любезны!

– Чего надо? – спросил таксист, когда женщина вышла. Его глаза постепенно приобретали осмысленный вид, и в них все сильнее разгоралась жажда.

– Вспомни: пятница, около двенадцати дня. Ты подвозил к спасательному отряду женщину в черном…

– Дай глоток! – нагло потребовал таксист. – В глотке пересохло.

– Еще раз повторяю вопрос, – сказал Славка, вытягивая руку с банкой так, чтобы у таксиста не осталось никаких шансов дотянуться до нее.

– Да чего мне повторять! – начал заводиться он. – Все прекрасно помню. Спасательный отряд, женщина в черном…

Славка подумал, что он лжет, но ошибся.

– Где она подсела?

– Где-где… На Каштановой.

– Не ошибаешься?

– Да ты че, парень? Обижаешь!

– Потом куда?

– Как куда? Ты же сам сказал – к спасательному отряду!.. Пива дай, не бурей!

– Последний вопрос и возвращаю банку. Где ты ее высадил?

– У «Платана», – не задумываясь, ответил таксист и протянул руку.

– Что такое «Платан»?

– Гостиница на Приморском бульваре! Ты что, не местный?

– Она зашла в гостиницу или пошла куда-то дальше?

– Это уже сверхнормативный вопрос, – начал наглеть таксист. – За него сто грамм водочки надо.

– Тогда выливаю пиво на пол.

– Я те вылью!.. Естественно, в гостиницу пошла! Швейцар еще перед ней задом крутил, а она его так отшила, что он сразу метров на десять отскочил…

Он замолчал, окунув губы в пиво. «Если врет, то слишком складно. Наверное, все же не врет».

– Ну, ты приходи, если что еще захочешь узнать! – крикнул вдогонку таксист.

Славка пошел до «Платана» пешком. Стемнело. Он словно плыл в потоке людей. Повсюду было очень много красивых и загорелых женщин. Со всех сторон доносилась музыка. Пахло розами, табачным дымом и портвейном. Поток отдыхающих расширялся. Люди, как рыбы в сетях, скапливались у края тротуара. Проезжая часть Приморского бульвара была ярко освещена. Чей-то голос, усиленный динамиком, нервно требовал доклада от пожарников о готовности к работе.

Славка остановился, посмотрел минуту на жаждущую зрелищ толпу и свернул к горящему огнями гостиничному корпусу.

3

Она сидела в кресле перед зеркалом и смотрела на свое отражение. По мере того как в комнате темнело, ее силуэт терял очертания, постепенно сливаясь с большим тяжеловесным креслом, и Лене казалось, что она превращается в широкоплечего коренастого мужика с маленькой птичьей головкой. Она тряхнула головой, стараясь придать своей прическе пышность и больший объем, но растворяющееся в темноте отражение все равно было уродливым, напоминающим символ на двери мужского туалета.

Лена закурила и, ослепленная спичкой, минуту видела в зеркале только малиновый огонек сигареты. Теперь она могла дать полную власть фантазии и представить свое отражение таким, каким ей хотелось его видеть. И она видела сильного, бронзоволикого, хладнокровного мужчину, этакого Джеймса Бонда, бесстрашного супермена с изящными манерами и безграничным количеством денег. Как прекрасно смотрелась бы рядом с ним Мира, и ее нежность и хрупкость оттеняли бы его великолепное мускулистое тело…

С улицы доносился громкий голос, искаженный динамиками, эхо дублировало его, и этот звук напоминал то ли подготовку к эстрадному концерту, то ли митинг какой-то неугомонной партии. По потолку комнаты заскользили блики от прожекторов, переломившись, с потолка на стену съехала тень пальмы. Лена включила подсветку на часах. Девятый час. Она энергично поднялась с кресла, снова подошла к зеркалу и взяла в руки лежащую на стуле винтовку. Повернулась боком, чуть приподняла цевье, чтобы тусклый отблеск прожектора осветил ее бицепс… Вот так! Вот сейчас очень хорошо! Ах, если бы Мира была сейчас рядом… Она в последний раз взглянула на свое темное лицо, на котором уже нельзя было разглядеть ничего женского, подошла к окну и аккуратно распахнула его настежь.

– …Пожарные! – катился по бульвару голос из мощных динамиков. – Начальник пожарной охраны! Я не слышу доклада о готовности!..

Она вынула из футляра прибор ночного видения, вставила его в паз на винтовке, включила питание. Перед окном опустилась на колени, подняла над головой руки, потянулась и встряхнула кисти. Затем взяла винтовку, расставила колени шире, выбрала самое удобное положение для локтей, прижала приклад к плечу, затем еще раз, чуть выше – плечо и приклад как бы приноравливались друг к другу. Это было хорошо отработанное, привычное дело, своеобразный моцион перед тем, как надолго замереть, прильнув к прицелу, опустить палец на холодный полированный крючок и затаить дыхание.

– …Товарищи зрители! – взмолился все тот же голос из динамиков. – Не выходите на проезжую часть. Пожалуйста, сделайте дружно шаг назад! Это же для вас опасно, поймите!..

Лена «гуляла» по тротуару за спиной толпы. В призрачно-зеленом круге объектива теснились люминесцентные шорты, сарафаны, ноги, затылки. Легкое движение рукой, и она воспарила над строем, пролетела над пальмами ближе к съемочной площадке, на секунду остановилась рядом с лохматой головой режиссера, потом быстро, почти мгновенно, вернулась назад, плавно опустилась на тротуар и заскользила к аптеке. Это было как в снах, которые часто приходили к ней в детстве. И она порхала, как обрывок бумаги на ветру, рассматривая сверху в удивительной подробности улицы Муствеэ, берега Чудского озера, поросшие бородатыми кустами… Потом полеты как-то незаметно сменились жесткими и короткими сновидениями, похожими на обрывки воспоминаний, звуков и запахов. И почти всегда одно и то же: ослепительно яркий снег, тяжелое дыхание за спиной, мелькание лыжных палок, крики, свист, и она падала на снег, вытаскивала из-за спины страшно тяжелую винтовку, пыталась целиться, но не видела мишени, плакала от жалости к себе, растирая по щекам слезы, и тренер бил ее по ягодицам, что-то кричал, наступал ногой ей на лицо. Реальность смешалась со сном в одном мутном коктейле, и тренер насиловал ее во сне и наяву, бесконечно долго, без перерывов, без отдыха. И однажды она поняла, что сойдет с ума и умрет, если и впредь будет женщиной…

Мерцающий круг объектива остановился на тыльной стене аптеки. Чем меньше света попадало на объект, тем четче он просматривался через прибор. Прицельный крест скользил по двери, по ручке и петлям, словно чуял добычу и пытался ворваться внутрь. Дверь была прикрыта неплотно, из щели пробивался лунный свет. Рядом, на ступеньках, опершись о перила, курил человек в форме. Он смотрел на освещенную прожекторами улицу, где готовился к своему полету каскадер Ухловский.

Лена затаила дыхание и опустила перекрестие на голову охранника. Как он удобно стоит! Профиль четко вырисовывается на фоне искрящейся «кашки». И не двигается, не крутит головой. Замер, неподвижно глядит в одну точку, изредка поднося к губам сигарету. Он стоит в плотной тени, почти невидимый для прохожих. Да кто сейчас станет обращать внимание на бесплотную тень, когда взгляды тысяч зрителей устремлены к месту старта. И потом, когда вдруг погаснут все софиты и улица погрузится в непривычную темноту, никто не услышит выстрел, обеззвученный глушителем, не заметит, как охранник с продырявленной головой мешком упадет на ступени. Техники, толкая в наступившей темноте друг друга, станут носиться по улице, пытаясь выяснить причину короткого замыкания; режиссер зайдется в истерике; Ухловский в полном мраке приземлится черт знает где; завоют машины «Скорой помощи»; пожарные на всякий случай возьмутся за шланги; зрители издадут единый вздох разочарования. И в эту минуту за стальную дверь обесточенной аптеки должен беспрепятственно зайти человек с монтировкой и фонариком в руках…

– … Александр Эдуардович! Саша! Господин Ухловский! Вы готовы? – прокатился над головами зрителей голос режиссера. – Не слышу, поднимите руку!.. Прекрасно! Всем внимание! Начинаю отсчет…

Нет, она не волновалась. Она была спокойна, как никогда. Все как прежде – великолепная винтовка, огневой рубеж, цель. Только не стоял над душой тренер, тот негодяй, который стал первым в списке ее жертв…

– …Десять… девять… восемь…

Она сделала глубокий вздох. Перекрестие прицела замерло, прилипло к виску охранника. Указательный палец нежно коснулся спускового крючка. Приклад словно врос в плечо.

– …Три… два… один… Мотор!

Охранник перестал курить. Голова его застыла в неподвижности, как перед объективом фотографа: «Не шевелитесь!» Лена услышала, как взревел могучий мотор «Ямахи», и рев начал быстро нарастать, превращаясь в пронзительный визг. Каскадер мчался по улице, набирая головокружительную скорость… Сейчас… Сейчас… Пора!

Она будто мысленно приказала невидимому сообщнику. В это же мгновение что-то щелкнуло, софиты заискрили и погасли. Бульвар почернел, ночь обвалом рухнула на него и потопила в себе. Лена начала мягко давить на курок. И вдруг…

На фоне захлебывающегося рева мотоцикла она услышала отрывистые крики, топот ног, стук падающего тела. Мгновенно перевела круг объектива ниже. То, что она увидела, заставило ее сердце замереть.

– Лежать!.. Руки за голову!.. – доносились снизу отрывистые слова.

Она снова перевела оптику на охранника. Он, испугавшись с опозданием, кинул окурок в кусты и быстро юркнул за стальную дверь, но не закрылся изнутри, а встал на пороге, через щель наблюдая за происходящим…

Удивляясь нахлынувшему на нее странному оцепенению, Лена некоторое время наблюдала за суетой внизу, затем выпрямилась, опустила винтовку на пол и закрыла окно. Потом задвинула шторы и включила бра… Все сорвалось. Такого развития событий она не могла предположить. Неужели милиции стало известно про их план?.. Она машинально отстегнула прибор ночного видения, выключила питание, извлекла аккумулятор… Главное, не суетиться. Надо адекватно реагировать на обстановку… Может быть, дежурившие в оцеплении милиционеры заметили странного человека с монтировкой в руке и на всякий случай задержали его? Может, помешали зрители, кто-то кого-то толкнул, завязалась драка, свидетели позвали милицию…

Она встала, подошла к двери, прислушалась. Тихо. Если бы это была нормальная операция по захвату, то – одновременно с задержанием у аптеки – в гостиничный номер вломилась бы толпа спецназовцев. И было бы то же самое: «Лежать!.. Руки за голову!..» Значит, эта операция не нормальная, никто Лену не знает, никто не заметил, как она заняла огневую позицию в окне третьего этажа.

Лена отстегнула магазин и медленно, чтобы не было слышно, передернула затвор, извлекая патрон, но вдруг передумала, снова зарядила винтовку. Надо немедленно уходить! Собрать вещи, замести все следы. И в горы, в горы, к Мире, к маленькому, нежному существу!.. Она плеснула из графина на полотенце и протерла ручки оконной рамы. Затем выволокла из-под кровати рюкзак и стала закидывать в него одежду. Хотя одежда – громко сказано. Всего-то пакет с бельем, черные лосины, черные джинсы, пара кроссовок, тапочки, хлопковая рубаха и майка «боди». А то, что создавало ей имидж и позволяло чувствовать себя привлекательной, умещалось в черном кейсе, похожем на футляр для скрипки.

Лена затолкала кейс в рюкзак и уже хотела воткнуть туда же винтовку, как в дверь постучали.

Она застыла посреди комнаты с винтовкой в руках… Опоздала! Все-таки они пришли! Но почему не сразу? «Пасли» ее в вестибюле? Или ждали, когда она выпрыгнет из окна?.. Впрочем, какая ей сейчас разница! Надо что-то делать…

Она сделала шаг к окну, но тотчас передумала, положила винтовку на кровать, кинула сверху подушку и на цыпочках подошла к двери.

– Кто? – спросила она, стараясь придать голосу оттенок легкого раздражения, как если бы ее подняли из постели.

– Лена, откройте, пожалуйста, – услышала она незнакомый мужской голос. – Я к вам по важному делу.

– Секундочку, – отозвалась она. – Я не одета!

Этот голос ее озадачил. Никакой спецназ не стал бы называть ее по имени и говорить «пожалуйста». Рявкнули бы: «Откройте, милиция!» – или просто вышибли бы дверь без всяких объяснений.

Она опустилась перед дверью на корточки, медленно вытянула из замка ключ и посмотрела в скважину… Какой-то длинноволосый худой парень в джинсах и мокрой майке. На милиционера совсем не похож, хотя кто его знает, какие у них кадры работают. Назвал ее по имени. «По важному делу…»

Лена инстинктивно почувствовала скрытую опасность, но эта опасность не была тупой и прямолинейной, как лавина или толпа оперативников. Эта опасность хитрила, и Лена хитрила. Если предстояла игра, то игра не на физическую силу, а на изворотливость ума.

Она вернулась в комнату, открыла дверку платяного шкафа и поставила в угол винтовку. Дверку закрывать не стала, прошла в ванную, сняла с себя майку, лифчик и намотала на голову – тюрбаном – полотенце. Потом приблизилась к входной двери.

– Уже открываю! – нараспев сказала она, вставила, провернула ключ и слегка приоткрыла дверь. Высунув голову, она изобразила тот кокетливый женский испуг, которым женщины выражают удовольствие, представляясь на глазах мужчины не вполне одетой.

– Заходите! – крикнула она, быстро удаляясь от двери. – Простите, я только из ванны!

Она услышала, как незнакомец вошел и запер за собой на ключ дверь… «Сам захлопнул свою клетку», – подумала она, прячась за дверцей шкафа.

Парень широкими шагами зашел в комнату. Она выглянула из-за дверцы, с усилием изображая на лице ненавистное ей женское кокетство.

– Присаживайтесь, пожалуйста! Я имею догадку, что вы риелтор? У вас будет предложение по обмену Пскова на Сочи? – сказала она первое, что взбрело ей на ум, и стала растирать полотенцем голову.

Он не ответил, пробежал взглядом по комнате, задержался на рюкзаке, из которого торчал край черного футляра, и после этого медленно опустился в кресло.

«Он видел меня в окне. Это может быть шантаж, – думала она, молниеносно перебирая варианты. – Надо торговаться, тянуть время…»

– Я думала, вы придете позже, – продолжала говорить Лена, заполняя тишину. – Сергей Сергеевич говорил, что вы имеете возможность прийти только в десять часов… Вы уже нашли подходящий вариант?

Она наклонялась, двигалась из стороны в сторону, делая вид, что вытирает плечи, шею, подмышки, и при этом как бы нечаянно выходила из-за двери. Пусть парень увидит, что она почти голая, безопасная и легкодоступная. Пусть расслабится, почувствует себя хозяином положения.

Ее быстрые взгляды выхватывали и запоминали фрагменты его одежды, выражение лица, положение рук, крепко сжимающих подлокотники кресла… Во всяком случае, оружия у него нет – разве что под рваными носками спрятан нож или заточка. Одет бедно. Глаза возбужденно блестят. У него эйфория: схватил бога за бороду. Но все же красивый, намного красивее ее. Плечи широкие, шея крепкая, мышцы хоть и тонкие, но натренированные, натянутые туго, как тетива. Конечно, девчонки без ума от этого бродячего пса. Какая страшная несправедливость! Ведь он пальцем не пошевелил для того, чтобы родиться мужчиной, чтобы привлекать внимание девчонок, заставлять их оборачиваться ему вслед. У него нет ни денег, ни власти, ни ума – так зачем этому оборванцу такое прекрасное тело? Все равно что бомжу «Мерседес» и костюм от Кардена…

Лена уже «вытерла» все, что можно было вытереть. Лифчик и майка остались в ванной. Ей больше нечем было оправдать свое пребывание за ширмой, и она стала стягивать с себя лосины.

– Простите, какое вы имеете имя? – спросила она.

– Я твой судья, – ответил парень тихо.

– Как-как? – переспросила она, хотя прекрасно услышала, что он сказал. Она уже сняла лосины, оставшись в одних трусах. – Прошу прощения… Еще секундочку, и я буду готова…

Она протянула руку, неслышно взяла винтовку, прижала ее к груди стволом вверх.

– Можешь не торопиться, – сказал он. – Я не спешу. Могу сидеть здесь хоть всю ночь. Тебе придется о многом мне рассказать.

Прикидываться, что она не понимает, о чем он говорит, уже не имело смысла.

– О чем? – спросила она, выдвинув из-за двери пол-лица и глядя на него одним глазом.

– Ты одевайся, одевайся, – кивнул он. – Я могу отвернуться.

– Не надо, – ответила она. – Я не стесняюсь… Вот только не знаю, с чего начинать.

Она опустила глаза, убедилась, что винтовка снята с предохранителя, и снова посмотрела на парня.

– Можешь начать с того, как в минувший четверг ты подошла к альпинисту из «Экстремтура» и договорилась с ним о восхождении на Истукан, – сказал парень. – И как дала ему задаток – триста баксов…

«Значит, все идет от того сопляка, которого я не успела прикончить, – подумала Лена. – Наверное, это его друг. Два сопляка пытаются вязать из меня веники…»

– Наверное, ты тоже хочешь иметь триста баксов? – спросила она.

– Я? Нет, – усмехнулся парень, обнажив щербатый край передних зубов. – Мне не нужны баксы. Я за тобой пришел.

– За мной? – удивленно спросила Лена. – А зачем тебе меня иметь?

Она почувствовала, что руки устали держать винтовку на весу. Ей захотелось принять привычную для стрельбы стоя позу – вскинуть ствол, прижать приклад к плечу, немного ссутулиться и упереться правым локтем в подреберье. И закончить глупый разговор.

– Ты убийца, – заметно волнуясь, произнес парень. – Ты должна сидеть в тюрьме.

– Ты будешь испытывать от этого удовольствие? – спросила она.

– Огромное, – подтвердил парень.

«Мира, моя любимая кошка, моя подушечка, моя водичка…»

– Ты не хочешь взять от меня деньги и уйти?

– Я хочу видеть тебя в наручниках.

«Я сделала все, что могла…»

– Отвернись, – попросила Лена.

– Зачем? Ты же не стесняешься!

– Чтобы ты не имел сильного страха, – пояснила Лена, сделала шаг назад и ногой толкнула дверку шкафа.

Он даже не вскочил, не дернул руками. Пуля, вырвавшись из ствола с тонким свистом, вонзилась в его высокий лоб и выбила из затылка мозги и костную крошку. Грязно-бурое пятно расползлось по крашеной стене над спинкой кресла.

«Вот и нет красавца…»

Она кинула винтовку на кровать, подошла к трупу, который сидел в прежней позе, коснулась пальцами его плеча, провела по руке… Если бы можно было выпотрошить труп и натянуть кожу, как водолазный костюм, на себя, чтобы она приросла к ней и стала ее телом! Если бы это было возможно, с каким бы наслаждением она вырвала из его груди сердце!

4

Пузырьков к трем ночи уже почти закончил допрос задержанного и надеялся часок-другой подремать в своем кабинете, как вдруг позвонил дежурный: рядом с аптекой «Авиценна» обнаружен труп молодого человека со сквозной пулевой раной в голове.

Опять «Авиценна»! Через двадцать минут Пузырьков вместе с оперативниками был на месте происшествия. К тому времени улица, временно ставшая съемочной площадкой, уже опустела. Зрители разошлись, оставив после себя вытоптанные газоны, пустые пластиковые и стеклянные бутылки да бесчисленное количество окурков.

– Бродячая собака скулила здесь, – докладывал следователю старший патрульного наряда. – Кто-то из постояльцев гостиницы не выдержал и позвонил администратору. Администратор приказала дворнику прогнать пса…

Фотовспышка на мгновение осветила распластанный на траве труп. Криминалист, не отрываясь от объектива камеры, ходил вокруг него и выбирал ракурс.

– Переверните, – сказал Пузырьков и присел рядом с трупом. – Дайте света!

Сердце его ухнуло куда-то вниз. Сбылось самое мрачное предчувствие. Славка! Тот самый длинноволосый альпинист, с которым Пузырьков встречался минувшим днем в спасательном отряде. Дырка во лбу. Был человек – нет человека.

Следователь посмотрел на траву, погладил землю ладонью и почувствовал вмятины, оставленные телом. Он встал и запрокинул голову. Над ним уходили ввысь темные окна гостиницы…

– Вы собираетесь поднимать с постели всех проживающих? – спросила его администратор таким тоном, будто речь шла о вселенской катастрофе.

– Да, – коротко ответил Пузырьков и направился к лифту. – Начнем с последнего этажа.

– Не представляю, как это будет выглядеть, – проворчала женщина.

«Я должен был это предвидеть! Мальчишку нельзя было оставлять одного! Как он оказался в гостинице? С кем встречался?»

На седьмом этаже Пузырьков попросил открыть любой пустующий номер, окна которого выходили бы на аптеку. Зайдя в темный номер и не зажигая света, он подошел к окну, распахнул его и посмотрел вниз. Милиционеры, стоящие вокруг трупа, подали ему сигнал фонариком… Слишком большой угол, надо смотреть левее. Метров на двадцать левее…

В сопровождении милиционера и администратора следователь вышел в коридор.

– Это какой номер?

– Семьсот семнадцатый, – ответила женщина.

– По этой стороне все номера нечетные?.. Тогда откройте, пожалуйста, семьсот тринадцатый.

– Но он занят!

– А вы постучите.

– Не уверена, что ваше руководство одобрит такие действия, – пробормотала администратор, но все же приблизилась к двери под номером 713.

«И я тоже не уверен», – подумал Пузырьков.

Дверь открыла немолодая женщина в пеньюаре с бледным и перепуганным лицом. Пока администратор объясняла ей причину столь позднего визита, Пузырьков пересек комнату, подошел к окну, открыл его, глянул вниз. Теперь труп находился точно под ним.

Он кинул взгляд на кровать, на которой крепко спал пожилой мужчина в полосатой пижаме, и вышел.

«Первый и последний этажи можно исключить. Остается всего пять».

На шестом этаже пришлось разбудить молодую мать с трехлетней девочкой, а еще ниже – двух кавказцев, которые при виде милиционера быстро и безропотно стали выкладывать на стол паспорта, лицензии на право торговать фруктами, справки из санэпидемстанции, из отделения милиции о проверке и регистрации. Потом, без всякого приказа, они выволокли на середину комнаты свои чемоданы, раскрыли их, а сами привычно встали лицом к стене и завели руки за затылки.

– Не надо, – устало сказал Пузырьков милиционеру, который с интересом принялся копаться в чемоданах. – Пусть спят.

Четыреста тринадцатый номер был закрыт на ремонт, и, судя по слою известковой пыли на ручке, его давно не открывали.

Они спустились на третий.

– Этот номер освободили всего два часа назад, – сказала дежурная по этажу, открывая дверь с табличкой 313.

Пузырьков зажег бра и встал посреди комнаты, рассматривая кровать со смятой постелью, кресло у стены, большое зеркало, платяной шкаф.

– Узнайте, пожалуйста, кто занимал этот номер?

Администратор вздохнула и выждала паузу: а вдруг следователь передумает, и не надо будет спускаться вниз, заходить за стойку, искать в мятой стопке карту гостя.

– Молодая женщина тут проживала, – пришла на помощь администратору дежурная.

– У нас в это время очень многие съезжают, – выдала аргумент администратор. – Идут на московский поезд. Он в час тридцать отправляется…

– Сделайте, пожалуйста, что я вас просил.

Пока администратор с кислой миной ходила за картой гостя, Пузырьков внимательно осмотрел мебель, приблизился к окну, рассмотрел оконные ручки. Потом провел пальцем по подоконнику. На тумбочке, на столе, на трюмо – всюду лежала пыль, а подоконник был стерильным.

– Уже начали прибираться?

– Нет, – честно ответила дежурная и зевнула. – Кто ж ночью прибирается? Четвертый час…

Пузырьков зашел в ванную. Дежурная удивленно смотрела, как следователь копается в мусорной корзине.

– Вы номер принимали?

– А как же! Все по описи, как положено…

– Недостачи не было?

– Да что вы! – рассеянно ответила женщина.

Пузырьков встал на пороге ванной и посмотрел в глаза дежурной.

– Подумайте, пожалуйста, еще раз над моим вопросом. Это важно.

«Какой противный! – подумала дежурная. – Маленький, дотошный, как клоп!»

– Ах, да! – вспомнила она. – Эта женщина забыла на пляже полотенце для ног. Сама призналась, тут же и без скандала оплатила по тарифу: тридцать шесть рублей пятьдесят копеек… Сейчас я вам все покажу… у меня все точно…

Она принялась что-то искать в оттопыренных карманах своего халата.

Пузырьков повернулся к оперуполномоченному.

– Проверьте, пожалуйста, все урны и мусорные баки, которые расположены рядом с гостиницей. Меня интересует вафельное полотенце с пятнами крови…

Видя, что опер несколько замешкался на входе, Пузырьков добавил:

– Думаю, что вы без особых затруднений найдете его.

«Вот это работенка!» – подумала дежурная и, вспомнив, как ее племянник провалился на вступительных экзаменах в школу милиции, мысленно перекрестилась.

Вернулась администратор. Грузной и немолодой женщине, надорвавшей здоровье в бесконечной борьбе с курортниками, каждый шаг давался с трудом.

– Пожалуйста, – сказала она, едва справляясь с одышкой. – Еще будут поручения? Чтоб уж все сразу, пока ноги ходят…

Пузырьков взял карту, посмотрел на лицевую часть. Леэна Каарна. Гражданка Эстонии. По профессии – тренер детской спортшколы. Цель приезда – командировка. В верхнем углу карты номер 308 перечеркнут, под ним проставлен другой – 313.

– Триста восьмой номер где?

– В конце коридора по противоположной стороне. Прекрасный номер, с видом на море, но она от него отказалась… Склочная, скажу вам, эта эстонка. Многих я повидала на своем веку, но таких…

Пузырьков поднял взгляд и посмотрел в черное окно, в котором отражалось бра.

– В чем она была одета? – спросил он негромко и не оборачиваясь.

– Эта эстонка, что ли? – уточнила дежурная. – По-моему, на ней было что-то легкое, спортивное… Черная маечка и… знаете, такие черные… то ли велотрусы, то ли рейтузы – сейчас молодые черт знает что на себя натягивают…

– Спасибо, – перебил женщину Пузырьков.

Он снял пиджак, повесил его на крючок в прихожей, ослабил галстук и принялся за работу. Женщины почувствовали себя неловко. Молодой, интеллигентный мужчина, ничуть не стесняясь, ползал по ковру и шарил рукой под кроватью. Потом он принялся изучать внутренность прикроватной тумбочки, затем залез под кресло и там на полминуты притих, будто уснул.

Наконец он выбрался из-под кресла, символически отряхнул брюки и сказал:

– Номер придется опечатать. Пока здесь нельзя ни к чему прикасаться.

«Интересно, – подумала администратор, – а кто будет покрывать убытки?» «Кобыла с возу – бабе легче, – подумала дежурная по этажу. – На один номер убирать меньше».

Пузырьков подошел к постели и приподнял одеяло. Женщины уже смотрели на него как на актера какого-то малопристойного театра: нравственность хоть и возмущалась от бесцеремонного изучения интимных предметов, зато было так интересно – глаз не оторвать. Следователь ощупал одеяло и скинул его на пол. Простыню он осмотрел еще более внимательно, сантиметр за сантиметром, и дежурная по этажу, как более молодая, сразу догадалась, какие следы он хочет найти, и оттого покраснела, чего с ней давно не случалось.

Простыня тоже полетела на пол. Пузырьков двумя руками взялся за обе подушки и приподнял их. И тут получился фокус-покус. Под одной из подушек лежал блестящий плоский прямоугольник.

– Надо же! – вырвалось у дежурной. В ее голосе угадывалась досада. Этот юный клоп обвел ее, опытную и хитрую женщину, вокруг пальца! Блестящая безделушка должна была по праву достаться ей. Надо было до его прихода проявить расторопность, а не спать.

– Бумажник, что ли? – с болезненной надеждой спросила она. – Или просто пудреница?

Это был просто портрет девушки в золоченой рамке. Портрет Миры. Очень похожий на те, которые отснял Некрасов, но в цвете и качеством получше. Профессиональная студийная съемка.

«С этого и надо было начинать, – подумал Пузырьков, рассматривая светло-серые глаза Миры. – Сначала надо было найти здесь этот портрет, а потом браться за поиски Ломсадзе. Я всегда все ставлю с ног на голову».

Ему стало жарко. Он обернулся, хотел попросить у женщин воды, но испугался их косых взглядов. Зашел в ванную, пустил холодную струю и припал губами к крану… До рассвета он будет спать. Он просто отключится у себя в кабинете на скрипучем диване, обтянутом старым дерматином. Он будет спать, как Гагарин перед стартом. А утром он искупается в море, потом выпьет кофе в открытом кафе и вернется в прокуратуру, чтобы поставить точку в этом деле.

От пронзительного звонка телефона женщины вздрогнули, встрепенулись, как куры на насесте. Пузырьков, казалось, не услышал его. Он продолжал заниматься водой и рассматривал свое лицо в маленьком зеркале над умывальником.

– Гостиница! – резким голосом ответила администратор, подняв трубку. Потом сделала удивленное лицо и повернулась к двери. – Это вас, товарищ следователь…

– Ну как ты там? – услышал Пузырьков голос прокурора. – Не опух еще? Что там с трупом? Убили в гостинице?

– Я доложу утром.

– Имеет какое-нибудь отношение к твоему делу?

– Прямое.

– Ну вот тебе на закуску еще одно… Ты своего подопечного допросил?

– Допросил.

– И что?

– Он все свалил на Герасимова и Безуглову. Сказал, что ограбление склада задумали они. А его шантажом и запугиванием заставили обесточить аптеку.

– Надо же! – трубка в руках прокурора скрипнула. Наверное, он переложил ее на другое ухо. – Тогда слушай и запоминай: только что в дежурную часть пришел какой-то тип. Утверждает, что где-то в горах, в туристской группе от «Экстремтура», случилось ЧП. То ли утонул, то ли убит молодой человек по фамилии Некрасов. Владимир Некрасов.

– Кто? – не поверил ушам Пузырьков.

– Вот и я так же переспросил. Может, однофамилец?

– Я видел список группы. Не было там однофамильца.

– В общем, не загружай меня, – стал сворачивать разговор прокурор. – Бери людей и срочно выезжай на место.

«Точку ставить рано, – подумал Пузырьков, с обреченной покорностью опуская трубку. – И спать мне сегодня не придется».

5

В ущелье, по дну которого протекала река, светало медленно и тяжело. Милицейский «УАЗ» и две «Волги», набитые спецназовцами, переехали по деревянному мосту и окончательно застряли среди булыжников и окаменевших плавунов на противоположном берегу.

– Дальше придется топать пешком, – сказал Шубин следователю. – Но здесь недалеко.

Они прошли по берегу мимо ревущих порогов. Шубин, размахивая тяжелым шуршащим пакетом, шел быстро, часто оглядывался, словно боялся, что следственная бригада отстанет и потеряется, и постоянно успокаивал: «Здесь недалеко». Пузырьков снял измучивший его галстук, скомкал его и сунул в карман пиджака. Кто-то из спецназовцев закурил. Издали долетел голос кукушки. Пахло хвоей, таежным лесом.

Дойдя до кромки леса, Пузырьков остановился и обернулся. Четверо спецназовцев, которые замыкали шествие, молча посмотрели на него и одновременно кивнули, словно следователь послал им мысленный приказ.

– Думать! – сказал им Пузырьков и погрозил пальцем. – И, пожалуйста, будьте осторожны.

– Все будет хорошо, – заверил один из них.

Они скрылись в зарослях терновника.

«Что это за маневры?» – подумал Шубин, но спрашивать не стал. Пошел дальше. Теперь в следственной бригаде остались участковый из ближайшего поселка, два опера, судмедэксперт и Пузырьков.

– Кто первый обнаружил труп? – спросил следователь.

– Мира, – не задумываясь, ответил Шубин. – Есть у нас одна такая хорошая девочка… И инструктор, наверное. В общем, они оба обнаружили.

– Кроме них, кто еще видел труп?

– Никто. Эти двое никого из нас к трупу не подпускают. Точнее, они просто не говорят, где он лежит. Чтобы, дескать, не нарушить следы.

– А кто первый сказал, что это труп Некрасова?

– Мира… Честно говоря, мы инструктора уже вторые сутки в лагере не видим. Он вроде как стережет труп.

Участковый высморкался. Пузырьков остановился у большого камня, покрытого, словно шерстью, пушистым зеленым мхом.

– Так как было: Мира сказала про труп, а потом инструктор исчез из лагеря, или наоборот?

Шубин задумался и звякнул пакетом. Участковый с подозрением уставился на его ношу.

– Знаете, – медленно и с изумлением произнес Шубин, словно вдруг начал открывать для себя какую-то истину, – сначала исчез инструктор, а потом Мира объявила, что нашла труп… О! А вот и она!

Навстречу группе быстро шли девушка и рослый молодой мужчина. Девушка, одетая в легкий сарафан, энергично прыгала по пням и кочкам, размахивая руками. Мужчина отставал, спотыкался, всякий раз испепеляя свирепым взглядом тот предмет, о который он споткнулся. Однако с группой они поравнялись почти одновременно и одновременно начали говорить, глядя на всех сразу:

– Здравствуйте! Мы уже вас заждались! Сейчас я вам все объясню…

– Моя фамилия – Брагин. Хочу сразу сделать заявление. Наш инструктор меня уже достал…

– …Это какое-то страшное совпадение! Я не совсем хорошо пошутила с Некрасовым, и на переправе он упал в воду…

– Этот инструктор – настоящий маньяк, уверяю вас! Он собственными руками утопил Вована…

– Не слушайте его! Никто Некрасова не топил. Он уже через минуту вылез из воды…

– Что?! Да это бред! Там течение такое, что быка снесет, а она говорит, что он сам вылез…

Следователь махнул рукой, требуя тишины, присел на камень, сорвал какой-то широкий темный лист и прижал его ко лбу.

– Ничего не понимаю, – признался он. – Объясните для начала, зачем вы пошли нас встречать?

Ни Мире, ни Брагину этот вопрос не понравился. Они переглянулись, словно хотели определиться, кто будет отвечать первым.

– Я свидетель, – наконец произнесла Мира. – Я знаю, как все было на самом деле.

– А я, – сказал Брагин, с трудом подыскивая точное слово, – я просто этого Герасимова терпеть не могу. Я подаю на него жалобу. Это маньяк, понимаете…

– Все ясно, – безрадостно ответил Пузырьков, поднимаясь с камня. – Пошли дальше. Девушка, рассказывайте, я вас слушаю.

Рассказчик из Миры был никудышный. Она хотела сказать обо всем сразу, в итоге получился какой-то яичный бой, опрокинутый на голову Пузырькова. Несколько раз он ее прерывал и просил повторить еще раз последнюю фразу. Мире не хватало воздуха. Ей приходилось делать глубокий вдох и на этом вдохе, насколько хватало, выдавать следователю информацию.

Колебания остались в прошлом. Она защищала только Геру и себя, она толкала тяжелый вагон с проблемами на белый свет в конце тоннеля… Да, поругалась с Некрасовым, решила ему отомстить. Сняла с опоры веревку, когда тот переправлялся. Искупала его с головой в реке, смеялась до слез, когда Некрасов, плюясь и сморкаясь, выполз на другой берег. (Брагин: «Да что ты свистишь?! Сейчас проведем следственный эксперимент, я тебя кину в реку, а ты попробуешь выползти. Как Муму, будешь лапками сучить!») Вера Авдеевна, между прочим, может подтвердить, что видела Некрасова на противоположном берегу час спустя после переправы. Некрасов очень обиделся на Миру, потому к группе не приближался, ходил вокруг лагеря кругами. Позже его видели Элла и, между прочим, сам Брагин. (Брагин: «Да хватит тебе, блин… я обознался!») И вдруг вчера утром они с Герой увидели труп Некрасова в реке.

– Вы видели труп с близкого расстояния? – уточнил Пузырьков. – Его лицо было обращено к берегу?

Нет, лицо утопленника было опущено в воду, но разве это что-то меняет? Кто, кроме Некрасова, это может быть? Все остальные, слава богу, живы и здоровы. А на трупе фирменная зеленая штормовка, в которую Некрасов был одет на переправе. Да и рост тот же, телосложение то же…

Объяснения Брагина состояли в основном из междометий, пересыпанных нецензурной бранью. Он не сомневается в том, что Некрасова утопил инструктор в паре со своей помощницей. Этот инструктор просто вурдалак какой-то, гроб стоеросовый, мочит всех подряд, он больной, он шизик – разве нормальный человек будет стричься наголо и брить череп? Надо проверить, не связан ли он с сектой сатанистов, не стоит ли на учете в психушке и не отмечались ли в районе случаи серийных убийств, сопряженных с особой жестокостью и насилованием крупного рогатого скота…

Когда Пузырьков поравнялся с тропой, ведущей в лагерь, его собственная голова показалась ему паровым котлом. По тропе на берег реки спускались Вера Авдеевна и Элла в обнимку с Маришей, завернутой в одеяло.

6

Гере казалось, что он сходит с ума. Предательство Миры было настолько хрестоматийным, библейским, настолько шаблонным и неоригинальным, что он отказывался верить очевидному. Встав на четвереньки и едва приподняв голову над валуном, он смотрел, как по берегу в его сторону идут милиционер, несколько человек в штатском и истерзанная экстремальным туризмом группа. Возглавляла шествие Мира.

Как он не хотел в это верить! С какой ненавистью прогонял он мысли о предательстве, убеждая себя в том, что Мира любит его, что так искренне сыграть чувства не под силу даже очень талантливой актрисе. Он ждал ее до темноты. Потом, убаюканный мерным шумом реки, уснул, и ему снилось что-то очень нежное, связанное с ней. Незадолго до рассвета он проснулся и снова начал ждать ее, хотя душа уже была полна тревоги.

И вот – финал. Как уверенно и спокойно идет она по берегу, прыгая с камня на камень, чтобы приблизиться к нему, показать на него пальцем и, не скрывая усмешки, сказать: «Доброе утро, милый! Познакомься, это ребята из уголовного розыска».

Он повалился лицом на камни, зарычал от бессильной злобы и страшной боли в груди, начал бить кулаками по ненавистной земле, по которой ступали ее ноги… Почему она?.. Почему именно она сделала это?..

Сейчас они подойдут, окружат его, как затравленного зверя. Следователь начнет задавать дежурные вопросы, вовсе не собираясь слушать ответы. Зачем слушать? Ответы Геры уже никому не нужны. Мира наверняка дала полные и исчерпывающие показания. О том, как Гера заставил Некрасова переправляться через реку в дождь, как ослабил опору, на которой держалась веревка, как нарочно ушел с берега, чтобы не страховать Некрасова… Этот Герасимов – гнусный тип, мстительный, ревнивый, готовый из-за бабы утопить человека. И утопил-таки, и еще два дня скрывал это от группы, надеясь, что никто ничего не узнает, что все сойдет ему с рук…

Он продолжал лежать на камнях лицом вниз, словно был убит, но умер еще не до конца… Он не станет оправдываться. Он гордый, он спокойно подставит руки под наручники и все время будет смотреть в глаза Мире. С легкой и грустной усмешкой. Она станет уворачиваться от его взгляда, она будет мучиться, как змея, брошенная на угли, а он, с высоко поднятой головой, спокойный, великолепно владеющий собой, будет смотреть на нее глазами, полными любви и благородства… Потом его толкнут в спину и крикнут: «Пошел!» И… и… наступит темнота.

Все, что включала в себя эта темнота, уже не волновало воображение Геры. Можно сказать, продолжения у красивой и печальной драмы не было. Следственный изолятор, наполненный койками в два яруса, висящими на веревках трусами и майками, разрисованными уголовниками, вонью – параши и немытого тела, представлялся Гере столь же кошмарным, как могила. Да даже думать не мог о тюрьме. Да в первый же час пребывания там он удавится на резинке от трусов. Попытка даже мысленно перенести себя на нары вызвала эффект однополярных магнитов. Его словно подбросило в воздух. Он еще раз посмотрел на приближающуюся толпу и словно пробудился от сна. «Ну уж дудки!» – подумал он и начал медленно пятиться, как сидел – на корточках. Позу его трудно было назвать красивой, но Геру уже не привлекал имидж грустного и благородного красавца, который покорно отдается на милость судьбы.

На его счастье, группа захвата не отличалась особой маневренностью и стремительностью. Оперативные работники были явно нерасторопны, а внимание следователя поглотила река. Вдобавок группа вдруг остановилась на короткое совещание, видимо, обсуждая предстоящую операцию по задержанию его, Геры; Брагин, Вера и двое в штатском закурили, только Мира продолжала упорно следовать скользкой дорожкой предательства и резво скакала по камням.

Гера сумел незаметно отойти за большой язык осыпи, напоминающий хвост гигантского крокодила, опущенный в реку. Там можно было выпрямиться во весь рост. Дальше, по ходу реки, берег сходил на нет, превращаясь в отвесную скалу. Наверх вела очень условная тропа, но у Геры выбора не было, и он, насколько мог быстро, стал подниматься, цепляясь за ветви кустарника и пучки травы.

Выбравшись на край обрыва, он ничком упал в траву. Не поднимая головы, лежал некоторое время неподвижно, успокаивая дыхание и разыгравшееся сердце. А когда снова посмотрел вниз, бригада уже стояла у самой воды напротив трупа, а человек в штатском, раздетый до трусов, с веревкой в руках шел по дну реки.

Он ушел, оставил всех с носом! И все же Гере вовсе не хотелось сейчас издавать победный вопль и скакать от счастья. Обида и слезы душили его. Никогда в жизни никто так жестоко не предавал его!.. Он сидел, прислонившись спиной к липкому стволу сосны, гладил свою лысую голову, бормотал бессмысленные слова мести и грязными руками тер глаза. Все вокруг двоилось и плыло. В кроне шумел ветер. За ворот сыпались иголки.

В лагере сейчас никого нет. Он пойдет туда, заберет свои вещи, мысленно простится с группой и оставит в палатке Миры короткую записку: спасибо, родная, за твою любовь, я был очень тронут твоей заботой обо мне. Прости, что слишком серьезно воспринял твои слова и дал прижиться тебе в своем сердце… В общем, что-то сентиментальное, лирическое. Хотя эти слова были нужны не столько ей, сколько ему самому…

Он не успел подняться на ноги. В затылок ему ткнулся твердый предмет. Никогда Гера не испытывал ничего подобного, но все же сразу понял, что это означает… Они оказались хитрее! Это конец…

7

– Не шевелись… Руки за голову! – услышал он спокойный шепот.

Что же делать? В газетах публиковали «Правила поведения при аресте». Знал бы, как скоро это ему пригодится, – наизусть выучил бы! Сохранять молчание… Требовать адвоката… Ничего не подписывать…

– Вставай!

«Голос… Чей же это голос?.. До боли знакомый! Это не мужчина…»

Он встал, медленно обернулся и обомлел. Перед ним с винтовкой в руках стояла Лена.

– Привет! – сказала она и улыбнулась, превратив щеки в стиральную доску. – А почему ты уже не имеешь волос? Выпали?

Вот это встреча! Нет, пожалуй, уголовный розыск лучше. Там хоть какое-нибудь следствие будет да суд, самый гуманный в мире. «Вышку» точно не дадут. А Лена – это уже и смертный приговор, и плаха, и палач. Стучат барабаны…

Он почувствовал, как вмиг покрылся холодным липким потом, и язык во рту онемел.

– Почему ты делаешь такое странное лицо? Я видела, как ты от милиции драпал… Молодец!

Она кинула быстрый взгляд на обрыв, потом села на траву и опустила винтовку на колени. Она упивалась своей властью над ним. Она чувствовала себя охотником, который много дней выслеживал зверя, изучал следы, повадки, бесшумно шел по самым таежным уголкам леса и наконец настиг добычу.

– Ладно, опусти руки, – позволила она. – Чем провинился?

– Что? – не понял Гера, потому что был занят самобичеванием. Он мысленно клеймил себя за то, что слишком далеко отполз от края обрыва и тем самым перечеркнул единственный шанс сохранить жизнь. Будь он сейчас на краю, не раздумывая, совершил бы «дубль два»: сиганул бы вниз, как с Истукана, да еще с воплями, чтобы милиция сразу обратила на него внимание.

– Почему они тебя ловят? – повторила Лена. В ее голосе не только не было насмешки или издевки, Гере даже показалось, что Лена сочувствует ему. Еще бы! Уж она-то на своей шкуре прочувствовала, что значит улепетывать от сыщиков.

Он пожал плечами и стал оттирать ладони от глины.

– У тебя есть по этому поводу большой страх? – вкрадчивым голосом спросила Лена.

– Я бы так не сказал, – уклончиво ответил Гера. Он готов был умереть, но только не признаться, что ее испугался куда больше, чем сыщиков.

Женщина недоверчиво покачала головой.

– А почему тогда плакал?

– Я не плакал, – ответил он и снова пожал плечами. – Так просто… от бега слезы выступили…

– Конечно, – с наигранным пониманием кивнула она. – Я стояла здесь и думала: вот человек имеет слезы от ветра. Хорошо, что ты еще не описался от ветра.

Она сорвала травинку, сунула ее в рот и стала покусывать кончик.

– Я не думала, что у меня будет здесь встреча с тобой… И что мне теперь с тобой делать?

Вот те на! Что значит – не думала, что будет встреча? А какого черта она сюда пришла, коль не за ним?

Она продолжала исподлобья смотреть на Геру и покусывать травинку.

– Хочешь, иди к милиции и скажи, что я сижу тут, – предложила она.

Чего-чего?.. Нет, Гера терпеть не может витийство и намеки. Его мозги не приспособлены для такой многозначительности. Он любит, когда ему все говорят прямо и в лоб… Как понимать ее предложение? Она хочет проверить, предпочитает ли он ее общество милиции?

– Послушай, – произнес он. – Если ты опять собираешься в меня стрелять, то я, конечно, с радостью спущусь вниз. А если у тебя какие-то другие планы, то… то, в общем, мне и здесь неплохо.

Лена вдруг от души рассмеялась, откинула травинку.

– Неплохо?.. Как мы с тобой вдруг подружились, а?.. И все-таки я хочу узнать, какое дело ты имеешь с милицией? Почему они пришли сюда?

– Мужик один утонул, – ответил Гера, особенно не вдаваясь в подробности.

– Понятно! – кивнула она. – Издержки производства? Или как это – преступная халатность?

Гера поймал себя на мысли, что начинает сомневаться в реальности происходящего. Он сидел в трех шагах от Лены, страшной «женщины в черном», киллера, которая убила на его глазах мужика в красной майке и пыталась убить его самого, но совсем не испытывал к ней ни страха, ни ненависти. Напротив, у него было такое чувство, словно в лесу, кишащем заклятыми врагами и недоброжелателями, он наконец отыскал родственную душу, такую же беглую каторжницу, как и он сам, способную понять его, утешить и защитить своей берданкой.

– Ладно, – сказала она, решительно поднимаясь на ноги. – Уговорил. Не буду я в тебя стрелять. Но хочу тебе сделать напоминание: ты мой должник.

– В каком смысле?

– Двести долларов от меня имеешь?

– Триста, – поправил Гера.

– Надо же, целых триста! А почему не помог даме спуститься с Истукана?

Гера обомлел от такой наглости и не сразу смог ответить.

– Так ты… так ты же начала в меня стрелять! Ты же меня чуть не убила!

Лена усмехнулась, покачала головой и опустила глаза.

– Мальчик, – сказала она негромко, – я имею звание заслуженного мастера спорта по биатлону, дважды была призером чемпионатов Европы… Если бы я захотела тебя убить, то с пятидесяти шагов попала бы тебе между бровей, можешь не сомневаться.

– Зачем же ты стреляла? – едва ли не крикнул Гера, уже готовый поверить ей.

– Чтобы немного связать твой язык и твои движения. Ты меня раздражал. Болтался над пропастью, как обезьяна.

Гера прикусил язык и впал в уныние…Черт возьми! Зачем тогда он городил весь этот огород – бритье головы, побег в горы… «Врет! – успокаивал он себя. – Промахнулась и стыдится сказать об этом».

Она приблизилась к краю обрыва, легла на живот и посмотрела вниз. Гера принялся рассматривать ее… Славка, когда узнает об этой встрече, со стула от удивления свалится! Скажет: «Хорош свистеть, убогий!»

– Пойди сюда! – не оборачиваясь, позвала она.

Гера лег рядом. При желании он мог без труда дотянуться рукой до ее винтовки. «А что я с этой винтовкой буду делать?»

У реки происходили малоприятные вещи. Человек в штатском уже был одет в свой темный костюм, труп Некрасова со связанными ногами лежал на гальке, сверху напоминая продолговатый зеленый мешок. Над ним склонились судмедэксперт и милиционер. Туристы-экстремисты пугливо жались в кучку, только Мира стояла поодаль, о чем-то разговаривая со «штатским».

– Кто этот маленький, в костюме? Он из твоей группы?

– Нет, он, наверное, из уголовного розыска.

– А вон тот здоровый, в светлой майке?

– Это Брагин, он из группы.

– Один или с женой?

Она задавала странные вопросы. Какое, казалось бы, ей дело до Брагина?

– С любовницей.

– Надо же! – покачала головой Лена. – И кто же его любовница?

Не совсем чистая интонация! Очень хочет сделать вид, что спрашивает об этом от скуки, когда уже все остальные темы давно обговорены.

– Вон женщина в штормовке, прислонилась к камню.

– А кто та девочка, которую она обнимает?

– Это ее дочь.

Лена минуту молчала. Затем опять принялась выяснять личности:

– А тот усатый в галстуке – тоже с милицией?

– Нет, это наш. Шубин.

– А его любовница кто?

– Нет у него любовницы. Он водку пьет и женщинами не интересуется.

– А ты? – вдруг задала неожиданный вопрос Лена и пристально посмотрела в глаза Гере.

– Что я?

– Интересуешься женщинами?

Ее дотошность стала его раздражать.

– Какая тебе разница?!

– Не повышай голос! – ответила Лена властно, словно желая напомнить, что здесь она хозяйка положения. Ее настроение мгновенно изменилось, и она снова стала похожа на ту «женщину в черном», которую Гера в роковую пятницу тащил на Истукан.

Некоторое время они молчали. Человек в штатском опустился перед Некрасовым на колени и стал обыскивать его карманы.

– Гадкая работа, – сказала Лена. («А твоя лучше?» – подумал Гера.) – Как проходит ваше путешествие? Больше нет потерь?

– Мне этой на всю жизнь хватит, – буркнул Гера.

– Понимаю. Смерть – это ужасно, – словно издеваясь над ним, произнесла Лена.

– Можно, я задам тебе один вопрос? – не выдержал Гера. – Зачем ты убила того мужика на горе?

Лена повернула голову, посмотрела на Геру, как на затуманенное стекло: что-то сквозь него видно, но что именно – не разберешь.

– А ты не боишься узнать об этом?

Она встала и отошла от края обрыва.

– Поговорим о деле. Сам понимаешь, я не могу спуститься вниз. Ты должен мне помочь. Я должна иметь возможность увести Миру из этой глупой компании.

– Миру? – переспросил Гера и покосился на винтовку Лены. – В каком смысле увести? Что ты хочешь с ней сделать?

– Нет-нет! – усмехнулась Лена. – Ты меня неправильно понял. Я не собираюсь делать ей плохо… Могу признаться, что она моя сестра.

– Мира – твоя сестра?! – опять удивился Гера и, отыскивая знакомые черты, стал внимательно рассматривать лицо Лены. – Никогда бы не подумал… Хорошая, однако, у тебя сестра… Это что же получается? Вы обе… Я хочу сказать, у вас обеих такое интересное хобби?

Лена на этот раз стерпела любопытство Геры, даже опустила глаза:

– Она ничего не знает. Я работаю, а она отдыхает.

– Вот как! Очень интересно. Я просто сбит с толку. Значит, она как бы в отпуске, а ты как бы еще на работе. Одна зарабатывает деньги, а вторая их тратит…

– Ну хватит! – перебила она его. – Мне не нравится, что ты имеешь такой интерес к моей сестре. Может быть, она тебе нравится?

– Кому? Мне?! – с неестественным возмущением крикнул Гера и хлопнул себя ладонью по груди. – Да я на дух ее не переношу! У меня с души воротит, когда я ее вижу!

Он понимал, что разговаривает с Леной на грани допустимого, рискуя разозлить ее, а это могло привести к печальным последствиям. Но, как ни странно, его последние слова вовсе не вызвали у Лены родственной обиды и гнева. Скорее, они ее успокоили. Женщина еще некоторое время пристально смотрела ему в глаза – ее неясные подозрения постепенно улеглись. Наконец она спросила:

– Кто с ней живет в палатке?

– Никто. У нее отдельные апартаменты с видом на лес.

– Очень хорошо!

Лена подошла к рюкзаку, который стоял в кустах, достала из кармана блокнот и ручку.

– Сходишь в лагерь и оставишь в ее палатке записку, – сказала она, медленно выводя на листочке слова. – И мы будем иметь с тобой полный расчет…

– Постой, – произнес Гера. Он все еще лежал на краю обрыва и смотрел вниз. – Что там происходит? Почему они все разулись?

8

Один из сыщиков привязал веревку к ногам трупа и махнул рукой.

– Давай потихоньку!

Окоченевшее тело с несгибающимися конечностями медленно двинулось против течения реки. Сыщик вышел на гальку и стал надевать брюки. Мокрая нога все время застревала в штанине, и он прыгал по берегу, словно пародируя канкан. В конце концов потерял равновесие и сел на камни.

– Подойдите, пожалуйста, ближе! – сказал следователь группе, которая по мере приближения трупа к берегу удалялась все дальше. – Проведем опознание.

– А чего там опознавать? – проворчал Брагин. – И так все ясно.

– Мы боимся, – детским голосочком произнесла Вера Авдеевна.

– Я могу его опознать, – вызвался добровольцем Шубин. – Я в таких делах закаленный… В Афгане и не такого насмотрелся…

Мира следила за страшным предметом, который вытягивали милиционеры, с ужасом и надеждой. Лицо! Самое главное – лицо! Во лбу должна быть дырка от пули – маленькая, аккуратная, посаженная точно между бровей – профессиональный почерк Лены. И следователь сразу поймет, что Некрасов не утонул по вине инструктора. Некрасов вообще не тонул в привычном понимании этого слова. Он упал в воду уже трупом – это ведь совсем нетрудно будет доказать! Значит, все глупые обвинения, которые сваливает на Геру Брагин, – злой треп. Все увидят, что Некрасов был убит из огнестрельного оружия, которого у Геры отродясь не было. И все закроют свои рты!

Покусывая губы, она стояла за спиной следователя. Шубин суетился, выбирая место, с которого лицо утонувшего Некрасова находилось бы в выигрышном ракурсе и хорошем освещении.

Труп выволокли на гальку. Вера Авдеевна начала курить и покашливать. Шубин зверски наморщил лоб и невнятно сказал, что неплохо бы для храбрости налить по сто граммов, только не уточнил, кто должен налить и, главное, кому. Элла нервно гладила по голове дочь, которая уткнулась лицом ей в грудь. Брагин беспрерывно двигался, как негр на эстраде, щелкал пальцами, бил кулаком в ладонь и громко чавкал жвачкой.

Пузырьков встал над трупом и, словно испытывая нервы присутствующих, оглядел группу.

– Попрошу внимания, – сказал он и, взяв тело за плечо, перевернул его на спину.

Несколько секунд все в полном оцепенении смотрели на страшное лицо мертвеца с синими губами и выпученными глазами. Первой ожила Вера Авдеевна.

– А-а-а… – протянула она и прервалась для затяжки. – А разве это Некрасов?

– Сейчас, сейчас, – бормотал Шубин, обходя труп с другой стороны. – Сейчас я скажу вам точно… М-м-м… Нет, это не Некрасов. Заявляю официально…

«Это не он! – мысленно ахнула Мира. – Это же тот самый парень, который был вместе с Маришей! Они что-то снимали на видео… Что же получается?.. У меня голова идет кругом! Господи, значит, Лена здесь ни при чем? Значит, ее тут вовсе нет?!»

Она почувствовала, как страшная тяжесть сваливается с души, и от нахлынувшей слабости села на гальку.

– Вам плохо? – спросил Пузырьков.

Мира отрицательно покачала головой. Идиотский смех не давал ей произнести ни слова. Она закрыла лицо ладонями, чтобы никто не увидел, что с ней происходит.

– Вы узнаете этого человека?

– Да… Это не Некрасов…

Лицо Эллы покрылось пунцовыми пятнами, прижимая голову дочери к себе, она пыталась сдержать беззвучные рыдания девушки. Маришу трясла крупная дрожь. Ее руки судорожно комкали куртку на груди матери.

– Мамочка, миленькая! Что же это такое? – вдруг истерично крикнула Марина, показав свое мокрое, искаженное плачем лицо. – Я не понимаю… Я ничего не понимаю…

– Успокойся, Мариша! Возьми себя в руки! Ну же! – бормотала Элла, пытаясь снова прижать дочь к своей груди. – Как тебе не стыдно!

– Значит, он и этого парня замочил, – сказал Брагин, все время отхаркиваясь, словно подавился рыбной костью.

– Вы это о ком? – уточнил Пузырьков.

– О ком же еще! – криво ухмыльнулся Брагин. – О нашем инструкторе… Его работа. Точно вам говорю!

– Опять вы все на Геру валите, – обозначила свое несогласие Вера Авдеевна. «Сигареты кончаются, – подумала она. – Забыла Шубину заказать…»

– Что я валю? Что?! – огрызнулся Брагин. – А кто, по-вашему, это мог сделать? Не знаете? Вот и молчите!

– Ты все лжешь, – сказала Мира. Она уже успокоилась и теперь прекрасно владела собой. – Ты единственный из всех нас, кому смерть этого парня была выгодна.

– Что-о?! – протянул Брагин и выдвинул вперед голову. – Мне выгодна? Да я вот он, стою здесь, перед тобой, и не пытаюсь сбежать. А твой дружок закопался в каком-нибудь муравейнике. И этим все сказано!

«Она меня хочет зарыть! – подумал Брагин. – Дурака из меня делает! Ничего она не докажет! Обломается! Хрен ей тертый!»

– Пожалуйста, не кричите! – устало произнес Пузырьков. – Я не смогу работать, если вы все будете говорить одновременно.

Судмедэксперт закончил осматривать труп и прикрыл лицо мертвеца капюшоном.

– Смерть наступила более суток назад, – сказал он, стягивая с рук резиновые перчатки. – Череп в височной области проломлен каким-то тупым предметом.

«Замечательно! – подумал Брагин, оживляясь, будто слова эксперта доказывали его алиби. – Они убедились, что он умер от пролома черепа». И сказал:

– Вот, пожалуйста!

– Что «пожалуйста»? – уточнила Мира.

– Слушай, я не с тобой разговариваю! – отмахнулся Брагин.

– Я прошу вас понять меня правильно, – сказал Пузырьков, обращаясь ко всей группе. – Для пользы следствия я должен снять отпечатки ваших подошв. Прошу всех снять обувь с правой ноги… Поставьте на гальку.

– Предупреждать надо! – хихикнула Вера Авдеевна. – А вдруг у нас носочки дырявенькие?

«Там, у палатки на краю обрыва, все было усеяно сосновыми иголками, – подумал Брагин, чувствуя, как по спине прошел неприятный холодок. – На них следы не остаются. Зато в протектор могла попасть иголка…»

– А вы не перепутаете их? – то ли шутя, то ли серьезно спросила Элла, протягивая свою белую кожаную тапочку сыщику.

– Хочу вас предупредить, – сказала Мира Пузырькову, расшнуровывая кроссовки, – что мы вместе с Герасимовым весь лес вдоль и поперек исходили. Наши следы могут быть где угодно.

– Мне, пожалуйста! – сказал сыщик, протягивая руку. Казалось, он не слушал девушку.

– И мне снимать? – вполголоса спросила Мариша, пялясь на свои кроссовки так, будто под ними корчилась полураздавленная змея.

– Всем, – ответил Шубин с таким видом, будто уже успел завербоваться в угро народным дружинником. Прежде чем протянуть сержанту свой ботинок, он тщательно осмотрел его со всех сторон, смахнул пыль и протер ладонью совершенно гладкую подошву.

Пока сыщик, устроившись за большим камнем, занимался обувью, Пузырьков приступил к допросу:

– Я хотел бы узнать, где находился каждый из вас вчерашней ночью. Начнем с вас, Мира.

– Я сначала сидела в лагере у костра, а потом спала, – ответила девушка и добавила: – На пляже.

– Одна?

– Нет! – с вызовом ответила она. – С молодым человеком!

– Если я правильно вас понял, с Герасимовым?

«Ну что они все накинулись на несчастного Герасимова! – подумала Мира. – Милый мой, любимый! За что нам с тобой такое наказание?..»

– Вы правильно поняли. И он может это подтвердить.

– Герасимов подтвердит, что она спала, а она подтвердит, что Герасимов спал!.. Я сейчас умру от смеха! – предупредил Брагин.

«Хорошая подошва», – думал сыщик, ощупывая пористую резину как опытный сапожник. Он поднял с земли щепку, очистил ею протектор, затем вынул из кармана крохотную металлическую «таблетку» со стальными «усами», напоминающую батарейку для часов. «Усы» без труда вошли в подошву, и «таблетка» крепко засела в протекторе. Сержант для верности постучал подошвой по ладони. «Не выпадет!»

– Брагин, а где были вы? – спросил Пузырьков.

– Я?.. Я тоже был у костра. («Хрен им тертый! Ничего не докажут! Брагин непотопляем!»)

– Отлучались?

– Я?.. Ну да. За хворостом.

– И я отлучалась, – призналась Вера Авдеевна, глядя перед собой. – Туда же, куда и Брагин.

«Он, конечно, выглядит очень уверенным, – подумала она. – И почему некоторые люди всегда считают себя умнее других?»

– Каждый из нас куда-то отлучался, – подытожил Шубин, о чем его никто не просил.

– Но вы – чаще всех, – заметила Элла, все еще поглаживая голову дочери, и подумала: «Какой он мерзкий! Всегда потный, всегда голова немытая и волосы слипшиеся… А еще пытается кого-то припереть к стенке. У самого-то душа темнее ночи!»

– Я чаще всех? – удивился Шубин и полез в карманы за платком, чтобы вытереть капли пота со лба. – А вы что, считали? Или секундомером замеряли? («И эта мымра сюда же! Начинает валить с больной головы на здоровую! Пусть лучше сознается, что радуется смерти этого парня».)

– Это было слишком заметно, – объяснила Элла.

Сыщик начал раздавать обувь.

– Но я даже не знаю, где была палатка этого парня! – парировал Шубин, ударом о камень загоняя ногу в кроссовку.

– Да ладно вам! – махнул рукой Брагин. – Все мы прекрасно знали, что недалеко от нас стоят какие-то туристы.

– Вы что, хотите сказать, что я ночью ходил к той палатке? – вытаращил глаза Шубин. («Ну как я скажу им правду?»)

– Мы не знаем, куда вы ходили, – за всех ответила Элла, кокетливо разглаживая на ноге белоснежный носок, прежде чем надеть тапочку.

– А если не знаете, то и не говорите! Тут только один человек все знает, но почему-то молчит, – сказал Шубин, склонившись к шнурку на ботинке.

– А нельзя поконкретнее? – попросила Мира.

«Неужели этот растяпа имеет в виду меня?» – подумала Вера Авдеевна и усмехнулась.

– Этот человек знает, что я говорю о нем, – расплывчато объяснил Шубин, затягивая шнурок каким-то хитрым узлом.

9

– Мы будем только ругаться и ничего толком не выясним, пока с нами нет главного подозреваемого, – сказала Элла.

– Это кого вы имеете в виду? – вспылила Мира, готовая кинуться на женщину и впиться в ее лицо ногтями.

– Вашего друга, милочка. Да, да, – кивнула Элла.

– Надо же, какая вы у нас решительная, – сказала Вера Авдеевна, проплывая за спиной Эллы. – Уже взяли и определили, кто у нас главный подозреваемый.

– А вы что-то имеете против? – спросила Элла, обернувшись. – Вас чем-то не устраивает эта кандидатура? Тогда, может быть, вы объясните, где вторые сутки подряд пропадает наш замечательный инструктор?

– Я объясню, – сказала Мира. – Он назначил мне свидание в укромном месте и ждет, когда я к нему приду! Имеет, между прочим, право. Потому что он холост и никому, в отличие от некоторых, не изменяет.

– Ты слишком молода и глупа, девочка, – прошипела Элла. – Но пытаешься судить о вещах, которые не подвластны твоему уму.

Пузырьков не перебивал, предоставляя возможность этим людям сказать друг другу то, для чего раньше не представлялось удачного повода. Когда наконец возникла короткая пауза в словесной перепалке, он раскрыл запаянное в пластик удостоверение, которое извлек из кармана трупа, и вслух прочитал:

– «Частное детективное агентство «Истина». Талдыкин Василий Николаевич, частный детектив».

Потом перевел взгляд на Марину и спросил:

– Вам было известно, что ваш друг – частный детектив?

Марина, убирая со лба челку, мокрую то ли от тумана, то ли от слез, отрицательно покачала головой.

– Первый раз об этом… Он мне ничего не говорил…

– Душечка ты наша, – промурлыкала Вера Авдеевна. – Мы же все слышали, как ты сказала своей мамуле, что сняла ее и Брагина на видео.

– Да, Вася снимал на видео, но… но я понятия не имела, что он работает на детективное агентство.

– А чья это была идея – снимать на видео? – спросил Пузырьков.

– У Васи была камера, – прошептала Марина, медленно отстраняясь от матери. – И он предложил… Он говорил, что на этом деле можно заработать…

– Господи, – вздохнула Элла. – Какая же ты все-таки дрянь!

– Я сначала отказалась! – громко и торопливо сказала Марина, опасаясь, что ее неправильно поймут. – Но он стал мне угрожать. Потом заставил прийти в лагерь и потребовать у мамы денег!

– Когда вы вернулись в свою палатку? – спросил Пузырьков.

– Около двенадцати, – ответила Марина, наморщив лоб. – Нет… было уже около часу ночи.

– Да, – подтвердила Элла. – Ты ушла без пяти минут час.

«Какого черта она ей подсказывает?» – подумал Брагин.

– Что делал Талдыкин? Он вас ждал?

Все затихли и даже перестали двигаться. Марина, глядя то в одну, то в другую сторону широко раскрытыми глазами, покачала головой и едва слышно произнесла:

– Его не было.

– Подробнее, пожалуйста, – потребовал Пузырьков.

– Его не было в палатке.

– Что вы сделали потом?

– Зажгла свечу…

Ее снова начало колотить, и девушка невольно потянулась к матери.

– Если бы ты всегда делала то, что я тебе говорила, – принялась за нравоучения мать, – ты бы не попадала в дурные истории…

«Очень вовремя вспомнила о воспитании», – подумала Вера Авдеевна.

– И что вы увидели, когда зажгли свечу? – вернулся к допросу Пузырьков.

– Кровь… – прошептала Мариша. На нее страшно было смотреть. – Много крови… Его спальник был просто мокрым…

«Убийца должен был вымазаться в крови с ног до головы», – подумала Мира.

– Ужас, – произнесла Элла.

– Что вы на меня пялитесь? – возмутился Брагин, глядя на Веру Авдеевну.

– Не нравится? – улыбнулась женщина. («Надо же, как беспокоится!»)

– Да, не нравится! Смотрите на кого-нибудь другого!

– Продолжайте, Марина! – напомнил следователь.

– А что… продолжать?

– Что-нибудь из вещей пропало?

– Не знаю… Я сразу выскочила…

– Ты рассказывала мне про камеру, – помогла дочери Элла. – Что она была разбита, а кассеты в ней не оказалось. Так?

– Так, – кивнула девушка.

– По-моему, допрашивают не тебя, – сказал Брагин Элле.

– Успокойся! – жестко оборвала его Элла. – Хуже тебе уже не будет!

– Выражайся яснее! На что ты намекаешь? – взвился Брагин. – Хочешь сказать, что я эту кассету взял? Да мне по фиг! Я человек холостой, на меня компромат собрать трудно. Это тебе о своей заляпанной чести беспокоиться надо!

– Заткнись! – сквозь зубы процедила Элла. – Обезьяна!

– А ты шлюха, похожая на Эллу Блинову, – усмехнулся Брагин. – Здорово, если бы эту кассету показали по телевидению! В какой, интересно, мы с тобой запечатлены позе?

– Замолчите, Брагин! – осадил его Пузырьков. – Еще раз спрашиваю вас: вы ходили к палатке Талдыкина?

«Солгать или сказать правду? Почему он так ко мне прицепился? Он все знает или берет на понт?»

– Я не помню, – ответил Брагин. – Но хорошо помню, что кассету я не брал… Инструктора допросить надо. Гарантию даю, что он выполнял небескорыстную просьбу мадам Блиновой.

– Если ты скажешь еще слово про Герасимова, – глухим голосом пригрозила Мира, – то я кину тебе в голову камень.

– Обратите внимание! – сказал Брагин, повернувшись к Пузырькову. – В одного она уже кинула камнем и пробила ему голову. Теперь за меня берется.

Но Пузырьков не обратил внимания на слова Брагина. Вынув из футляра мобильник, он отошел от группы, встал ближе к реке, чтобы рев воды исключил всякую возможность подслушивания. Затем нажал кнопку вызова и прижал трубку к уху.

– Сигнал есть? – спросил он.

– Есть, – ответил ему абонент. – Запеленговали! Держится устойчиво. Желательно только по воде не ходить, а то можем потерять.

– Ну, это не в моей власти, – ответил Пузырьков.

«Надо остаться с ним наедине и рассказать все, как было», – думала Вера Авдеевна, глядя на Пузырькова.

Шубин сидел на камне, покусывал кончики черных усов и поглядывал на Эллу. «Сколько же она отвалит денег за эту кассету? – думал он. – Можно попросить и десять, и даже двадцать тысяч баксов. Если очень боится развода, то заплатит не раздумывая».

Марина, вытирая платком влажные глаза, исподлобья смотрела на Веру Авдеевну. «Это самая страшная женщина в группе, – думала она. – А прикидывается овечкой… Узнать бы, что у нее на уме!»

«Какой же негодяй этот Брагин! – думала Элла, доставая из кармана куртки губную помаду и зеркальце. – Мой Блинов в сравнении с ним просто ангел… Ах, Блинчик, Блинчик! Прости меня, дуру…»

«Вот у кого надо поучиться выдержке! – оценила Эллу Мира. – И выглядит неплохо, несмотря на то, что не спала две ночи. Сильная, очень сильная женщина… Гера, милый, я все равно тебя спасу! Тебе ничто не угрожает. До встречи с Леной еще больше шести часов. Она еще в городе. А когда придет, мы с тобой уже будем далеко. И пусть она с Некрасовым проворачивает свои делишки. А мы уедем к моей маме на Урал. И Славку с собой возьмем. Найдем ему хорошую девчонку и будем все вместе лазать по горам и водить группы в походы…»

«Козел я – вот мое имя! Я должен был вернуться туда днем! – мысленно терзал себя Брагин. – И убрать все следы. Этот следователь – калач тертый. Он докопается до истины. И тогда мне конец!»

«Какое сегодня число? – вспоминал Пузырьков, возвращаясь к группе и по рассеянности пытаясь затолкать телефон под мышку, в кобуру с пистолетом. – Двадцать пятое… Значит, еще четырнадцать дней, если не считать сегодняшний. Две недели – и я в отпуске. Никогда еще так не уставал. Вроде бы все уже лежит на поверхности, все уже видно невооруженным глазом. Но как собрать? Как?»

Все думали о своем. Только труп ни о чем не думал. Он скалил зубы и смотрел в молочно-белое небо.

Глава 6

1

– Это надолго. Пока следователь допросит каждого, пройдет часа два. Или три…

Гера продолжал лежать на краю обрыва и смотрел вниз. Группа застыла на берегу, словно шахматные фигуры, а гроссмейстер то ли уснул, то ли глубоко задумался о перспективах игры. Лена стояла за его спиной. Женщина-убийца. Этой тайны не знает никто, а Гера знает. Ему довелось познать запредельное и остаться живым. Он словно Одиссей, который услышал пение сирен и не кинулся в манящую бездну. Но Гера не испытывал ни восторга, ни запоздалого страха. Казалось, что они с Леной знакомы очень давно, что их связывает нечто более значительное, чем восхождение на Истукан.

Позади него что-то щелкнуло. Гера даже не вздрогнул.

– Очень интересно…

Он обернулся. Лена держала винтовку наизготове и смотрела в окуляр объектива. Ствол винтовки сдвигался то влево, то вправо, будто женщина подыскивала цель. Зажмуренный глаз ее мелко дрожал, губы были чуть приоткрыты и округлены. Неужели она в самом деле сестра Миры? Ничуть не похожа! У Миры лицо милое, почти кукольное, глаза светлые, как утреннее небо, разбавленное туманом. А в темноглазом лице Лены было что-то неприятное, отталкивающее. Если бы она работала в детском театре, то ей следовало бы играть птиц – ворону, грифа или страуса. Врет, что они с Мирой сестры. Они даже не подруги. У них нет ничего общего, и то, что Лена интересуется Мирой, – очень, очень дурной знак.

– А у него, между прочим, разбита голова…

Гера не сразу понял, о ком она говорила. Лена опустила винтовку, посмотрела на Геру и, встретив его отсутствующий взгляд, повторила:

– У твоего утопленника в черепе дырка!

Она имеет в виду Некрасова. У него в черепе дырка. Нет, она что-то путает. Неужели течение с такой силой ударило его о камни, что не выдержал череп?

Лена отсоединила от ствольной коробки прицел и протянула его Гере. Приятная тяжелая штучка. Тяжесть полированного металла почему-то всегда манит и волнует. Может быть, удовольствие от ощущения этой тяжести сидит в каждом человеке на генетическом уровне, и это не что иное, как уверенность в своих силах, которую в древнейшие времена давали человеку стальной меч, кинжал или копье.

Он прижал к глазу резиновый ободок окуляра. Крупным планом – потоки воды, камни, белая пена и перекрестие прицела, словно распятие, к которому жертва прибивается свинцовыми гвоздями. Сколько людей уже были распяты на этом тонком, как паутина, кресте?

Гера опустил объектив ниже. Вот берег. Камни, камни… А вот и группа. Вера Авдеевна в синей кофточке. Курит, сверкает очками. Вот Брагин. Он что-то говорит и горячо жестикулирует. А вот Мира. Вот ее волосы, расчесанные на прямой пробор, вот гладкие плечи, легкая ткань сарафана. Прислонилась к валуну, одну ногу согнула в колене и поставила на камень, как на ступеньку. Странно, что нельзя сейчас протянуть руку и коснуться ее щеки. Нельзя поцеловать волосы, вдохнуть запах хвойного шампуня…

– Ну что? Увидел?

Лена думала, что он все это время любовался трупом. Но Некрасов еще при жизни надоел Гере. На кого ему хотелось смотреть, так это на Миру. И при этом обманывать себя, что он смотрит на девушку, как на своего злейшего врага. И задавать себе риторические вопросы. Почему Мира так поступила с ним? Как ее милая, привлекательная внешность уживается с отвратительными поступками?

Лена нетерпеливо постучала ногой по пятке Геры.

– Ты куда смотришь?

Будь его воля, Гера смотрел бы на Миру до тех пор, пока она не уйдет с берега. Удивительная вещь – наблюдать за кем-либо в бинокль. Чувствуешь себя невидимкой, можешь подойти к человеку почти вплотную, рассмотреть морщинки вокруг глаз, детали его одежды, различить царапинки на ногах и при этом не выдать себя. Ах, если бы можно было еще и прикоснуться к человеку!

Он опустил прицел еще ниже. Где же этот омерзительный труп?.. Милиционер, человек в штатском, снова Вера Авдеевна… Да вот он! Но… но это вовсе не Некрасов! Это тот самый парень, который снимал с обрыва Эллу и Брагина!.. Точно! Не может быть никаких сомнений. Квадратная, с грубыми чертами голова, тот же приплюснутый нос, крупные уши, толстые губы…

– Ничего не понимаю, – произнес Гера и, отняв от глаза прицел, невольно взглянул на Лену, будто она могла знать ответ. – Это совсем не тот человек… Черт возьми, а где же Некрасов?

– Некрасова арестовала милиция, – сказала Лена, точным движением загоняя прицел в пазы. – Он сделал антиобщественное поведение…

– А ты откуда знаешь? – Гера поднялся на ноги, приблизился к Лене и подозрительно посмотрел ей в глаза. – А этот… Этого парня кто грохнул? А какого черта я на берегу сутки сидел?.. Нет, я ничего не понимаю…

Гера даже за голову схватился, словно боясь, что потерявшие организованность мысли сейчас разлетятся во все стороны и голова станет пустой и гулкой, как жестяное ведро. Что-то Лена слишком осведомлена. И случайно ли, что смерть этого парня совпала с появлением здесь Лены? Тот мужик, в которого она стреляла на Истукане, тоже лишился черепа. Скала, река, труп с обезображенным черепом – все очень похоже. Один почерк, как говорят криминалисты. Теперь на очереди Мира?

– Я тоже не имею ответа на твой вопрос, – ответила Лена, с сочувствием глядя на Геру.

– Это многое меняет, – пробормотал Гера.

Во всяком случае, это сводило на нет главную проблему: Гера ни в чем не виновен! Живой Некрасов был единственным и достаточным алиби как для Геры, так и для Миры. Может быть, Мира поняла это раньше его? И она привела на берег милиционеров, чтобы снять с Геры бремя самообвинений?! Именно так! Вот почему менты были такие вялые! Они даже на обрыв не полезли вслед за Герой. Им Гера – как собаке пятая нога! Значит, зря он катил бочку на девчонку?.. Господи, какое счастье!

Он едва сдержался, чтобы не спрыгнуть с обрыва.

– Ты имеешь весьма счастливый вид, – сказала Мира.

– Ты можешь себе представить? – в возбуждении говорил Гера. – Я был уверен, что это Некрасов, который утонул по моей вине! А выходит, что это какой-то «левый» утопленник, и я к нему не имею никакого отношения!

Взгляд Лены менялся. В нем появилась озабоченность. «Значит, он уже не боится милиции, – думала Лена. – Ему ничто не мешает спуститься вниз и рассказать обо мне».

– Я тоже очень рада, – сказала она. – Но удача кружит тебе голову, и ты, наверное, забыл, что все еще имеешь передо мной долг.

Она расстегнула «молнию» накладного кармана рюкзака, опустила туда руку и вынула несколько тонконосых золотистых патронов. Потом, не убирая взгляда с лица Геры, отстегнула плоский и короткий, как пачка сигарет, магазин и стала по одному заталкивать в него патроны.

Гера смотрел на ее движения, но не вполне понимал их страшное значение – все равно как если бы Лена очищала от скорлупы фисташки и по одному отправляла орешки в рот. Да, конечно, он должен занести в палатку Миры записку. Он сделает это, потому как не привык оставаться должником. Но Мира это послание никогда не прочитает. Потому что не зайдет в палатку. Она вообще не дойдет до лагеря. Гера встретит ее где-нибудь на тропе. Он скажет ей, что в лесу ее ждет убийца, которая представляется ее сестрой. И они с Мирой исчезнут в дебрях заповедника, бросив палатки вместе с дебильной группой. Они пройдут через Восточный перевал, где проложена канатная дорога, и уже через три часа будут в городе. Гера все объяснит Славке, попросит забрать из лесу и привести на базу группу, это глупое стадо баранов. А потом они с Мирой помчатся по шоссе на «УАЗе» навстречу ветру. И Лена, Некрасов, покойники с продырявленными черепами навсегда останутся в прошлом…

– Я больше не имею времени, – сказала Лена и протянула Гере сложенный вчетверо лист бумаги. – Постарайся, чтобы это не попало в чужие руки. И еще хочу предупредить, что я буду за тобой наблюдать. У меня отличная оптика…

Не стыдясь, Гера развернул записку. Мелкими неровными буквами было написано: «Я УЖЕ ЗДЕСЬ. ЖДУ». И больше ничего – ни подписи, ни времени, ни даты.

Он поднял глаза.

– А разве…

Он хотел спросить: «А разве Мира поймет, кто именно и где ее ждет?», но тотчас понял, что в этой записке сказано все, Мира прекрасно осведомлена, кто «уже здесь», и от этой мысли у него вдруг все внутри оборвалось.

2

Кругом одни лишайники! Стволы деревьев и вросшие в землю камни покрыты серыми пятнами. Они напоминают глаза слепых, а ветки – руки с растопыренными пальцами. И все вокруг тихо движется, ощупывая пустоту. Огромные замшелые уши вслушиваются. Ноздри принюхиваются…

Гера шел к лагерю. Толстый слой опавших листьев пружинил под ногами и приглушал шаги. Ветки цеплялись за его штормовку и тотчас соскальзывали с тихим коротким свистом. Тревога в душе нарастала, ему казалось, что лес наполняется воем автомобильных сирен. Он шел как на поводке, куда ему приказала женщина в черном, шел как заведенный, не в силах остановиться. Там, на обрыве, ему показалось, что черная полоса в его жизни закончилась, что бетонная, опутанная колючей проволокой стена, разделяющая его с Мирой, растаяла, как паводковая льдина.

Оказалось, что эта стена стала вдвое толще. Он был в шоке. Смысл записки, которую он прочитал, кинжалом вонзился ему в сердце. «Я УЖЕ ЗДЕСЬ. ЖДУ». Уже здесь! Значит, они заранее договорились о встрече, и Мира ждала Лену. Так коротко, немногословно могут писать только те люди, которые хорошо знают друг друга, имеют общие дела и цели.

Он не хотел верить в то, что Мира была осведомлена о делах Лены. Эта мысль вообще убивала Миру в его сердце. И он, как отчаявшийся адвокат, спасал девушку уже не логикой, а эмоциями. Этого быть не может! Не может – и все! Они разные люди. Мира – нежный и добрый человек, а Лена – убийца, тварь. У них нет ничего общего. Их связывает какая-то чепуха, которая людей только разъединяет. Например, финансовый долг. Лена просто обожает произносить слово «долг». («Ты, наверное, забыл, что все еще имеешь передо мной долг».) Конечно же, это так! И если Мира должна Лене какие-то деньги, то Гера ей поможет. Он продаст все, что у него есть. Он сам продастся в рабство, но заплатит долг Миры и избавит ее от этой ужасной женщины.

Он спустился в овраг, заваленный крупными камнями. Позеленевшие от мха булыжники были туго переплетены вьюнком, словно лежали в огромной рыболовной сети. Глядя на Геру круглыми удивленными глазами, на ветке дуба сидел совенок. В луче солнца, пробившемся сквозь зеленый свод, дрожало облачко мошкары.

Гера спросит Миру прямо: кто такая Лена и что ее связывает с ней? Он постарается предупредить ее ложь и, не дожидаясь ответа, скажет Мире, что очень любит ее и, какая бы беда ни нависла над ней, не оставит ее. Так что пусть не боится. И не распускает сопли. Безвыходных положений не бывает. Гера сильный и волевой, а ради своей любви пробьет любое препятствие. У него полно верных друзей – чего стоит только один Славка! Да они вместе горы перевернут!

Он остановился. Так зачем ему идти в лагерь? От кого он по инерции прячется? Надо сворачивать к обрыву и спускаться на берег. И к Мире – быстрей, как можно быстрей. Она уже наверняка устала отвечать на протокольные вопросы милиции, уже замерзла в одном сарафане у ледяной реки. Она беспокоится о нем, она все глаза проглядела – не появится ли Гера на берегу?

Он обернулся. Взгляд уперся в частокол стволов и каменные «зубы». Оптика у нее хорошая! За дурачка, что ли, принимает? Да сквозь такой лес не только оптика, но даже артиллерийский снаряд не пробьется.

Гера уже сделал шаг по направлению к обрыву, как услышал негромкий свист. Подумал, что это рукав его болоньевой штормовки, но все-таки остановился и посмотрел по сторонам. И тут увидел Лену. Она сидела на большом валуне недалеко от него. Улыбнулась, кивнула на тропу и послала ему воздушный поцелуй.

– Больше не оборачивайся! – предупредила.

Хитрая бестия! Она все время идет по его следам, не выпуская из виду. Нет, она не позволит ему спуститься на берег. Она будет конвоировать его до тех пор, пока он не доставит записку в палатку Миры. И если он попытается свернуть в сторону, она немедленно насадит на него перекрестие прицела.

Он медленно отвернулся и пошел дальше. Что с его спиной? Он словно одеревенел! Если тяжелый взгляд человек просто чувствует, то прицел снайперской винтовки вызывает невыносимую боль. Ноги стали ватными. Каждый шаг – усилие. Упасть, зарыться в землю, превратиться в ручей и впитаться в песок – как еще соскочить с прицела?

Вот камнепад. Здесь надо смотреть под ноги внимательно. Булыжники всех форм и размеров скрежещут, шевелятся под ногами, норовят скинуть с себя, будто мустанги. Место совершенно открытое, человек здесь – как жестяная фигурка в тире. Чуть ниже – островок леса, со скал он, должно быть, напоминает зеленую кочку. В нем не спрячешься. А к этому островку вплотную примыкает поляна, на которой разбит лагерь. Бежать некуда. Спрятаться негде.

Прыгая с камня на камень, Гера спустился с камнепада в тень деревьев. А вот и палатки. В лагере пусто и тихо. В очаге остывают угли. Закопченный чайник висит на проволочном крюке. Кучкой стоят пустые кружки.

Гера медленно шел вдоль ряда палаток. Все однотипные, как близнецы, с желтым влагоотталкивающим тентом, с тамбуром и противомоскитной сеткой. Вот палатка Шубина. Человек устроился основательно: обложил палатку по периметру камнями, выщипал перед входом траву, приспособил под зеркальце для бритья сук дерева, обозначил речной галькой дорожку в лес и к очагу – то есть в туалет и на кухню. На бельевой веревке, натянутой между деревьев, висят носки. Ушко «молнии» на тамбуре прикручено проволокой к каркасу – прежде чем откроешь, помучаешься минут пять. Все аккуратно и основательно, как в семье. Только домашних шлепанцев и коврика не хватает при входе.

Рядом палатка Веры Авдеевны. Единственная, поставленная входом не к очагу, а к лесу. Наверное, чтобы никто не замечал, когда она выходит и когда заходит в палатку.

Третья палатка Миры. Не останавливаясь, не замедляя шага, Гера прошел мимо. Хрен тертый Лена получит, а не Миру! Четвертая палатка Брагина. Пятая – Эллы. Палатка Геры стоит на краю поляны, почти у самого обрыва.

Он остановился, замечая, что все его движения неестественные, скованные, повернулся к входу и присел на корточки перед «молнией». Насколько мог скосил глаза, пытаясь различить в хаосе дикой природы Лену… Нет, не видать. Спряталась где-нибудь между камней, удобно пристроила винтовку и теперь смотрит через цейсовские стекла линз на него.

С протяжным треском Гера открыл «молнию», на четвереньках влез в палатку и тотчас закрыл за собой тамбур. Сел на спальник и постарался успокоиться. Напряжение схлынуло. Он почувствовал себя в безопасности, хотя понимал, что это чувство обманчиво. Палатка не имела ни крепкого замка, ни стальной двери, ни стен, которые могли бы остановить пулю.

Он достал из кармана записку и поднес к ней пламя зажигалки. Огонь обжег ему пальцы. Гера поплевал на руки и растер между ладоней пепел – все, что осталось в этой палатке от Лены.

Потом вытряхнул содержимое рюкзака на пол, отыскал между пакетов и консервных банок большой охотничий нож, снял ножны, оголив лезвие, и прикоснулся к нему пальцем.

Он еще не думал над тем, чем этот нож может ему помочь.

3

Лена ждала, когда он выйдет из палатки, и навинчивала на ствол глушитель. Тамбур палатки смотрел в ее сторону, и это было очень удобно. В то мгновение, когда Гера встанет на четвереньки, она успеет посадить перекрестие прицела на его переносицу. Брови его хоть и выгорели до желтизны, но все же были достаточно густыми и широкими, чтобы легко найти между ними середину.

Надо было все-таки убить его тогда, на горе. Не было бы сейчас лишних проблем. Интуиция подсказывала ей, что Гера проболтается ментам о ней, как только спустится на берег. Но не это было самым страшным. Раствориться в лесу Лена могла бы запросто – ищи-свищи ее потом. Беда в том, что Мира наверняка окажется свидетелем того, как Гера сдает ее следователю. Конечно, девчонка сломя голову кинется в лагерь, движимая единственным и безумным желанием предупредить и спасти Лену. Милиция, конечно же, не оставит без внимания этот порыв. И от камеры, где из нее с легкостью выбьют признания, Мире уже не отвертеться.

«Не волнуйся, малышка, – мысленно обратилась к подруге Лена и подвела на прицеле резкость. – Все будет хорошо. Ты вернешься в лагерь и прочитаешь мое послание на лбу этого лысого сопляка».

Прошло минут пять. Лена почувствовала, что у нее начинают затекать ноги. Она стояла на корточках в узкой скальной расщелине, используя в качестве опоры для локтей поваленное сосновое бревно. Место удобное только для стрельбы – вся поляна как на ладони. Но долго стоять здесь тяжело – нога соскальзывает в щель, которая сужается настолько, что стопу зажимает, как в тисках.

Она думала о предстоящей встрече с Мирой. Бедняжка еще не знает, что их план полетел в тартарары. И все из-за того, что Некрасов где-то допустил ошибку, привлек внимание, вызвал подозрение стоящей в оцеплении милиции. Может быть, не спрятал монтировку под майку, как должен был сделать. Выдал ли он их на допросе? Как бы то ни было, Мире ничего не грозит. Никто не сможет доказать, что именно она рассказала Лене про крупную партию героина, поступившую в аптеку, и о маршруте ежеутренних пробежек Ломсадзе. А у Лены в кармане билет на самолет, следующий по транзиту Адлер – Москва – Таллин, и уже сегодня вечером она будет в другой стране…

Но чего он там застрял? Лена оторвалась от окуляра, помассировала веки и посмотрела на палатку. Никакого движения. Она снова прильнула к оптике. Вход в тамбур изнутри закрыт на «молнию». Что он там делает? Притаился, как мышь в норе, надеясь отсидеться до прихода группы?

Она усмехнулась. Надо же, какой хитрый! Обманул ее, обвел вокруг пальца! Сидит, как поросенок Наф-Наф, в своем утлом домике и думает, что в безопасности? А она, получается, в роли Волка? Что ж, эта роль ей нравится. Волка, тигра, черной пантеры, змеи – любого сильного и безжалостного зверя. И она скалит зубы, напрягает мышцы на когтистой лапе, щурит зеленые с перламутровым отблеском глаза…

Без пауз, одну за другой, она выпустила в палатку все десять пуль, словно нарисовала на полусферической крыше симметричную решетку – даже если бы в палатке пряталась кошка, то и она не смогла бы избежать смерти. Рваные дыры ослабили натяжку ткани, и палатка обмякла, потолок просел, лоскуты и нитки заплясали на легком ветру. Теперь палатка напоминала зияющий дырами парус фрегата после пиратского абордажа. Боковая стенка потемнела, меняясь в цвете. Она быстро впитывала в себя темно-красное пятно; это пятно, словно подражая восходящему солнцу, поднималось вверх четким полукругом.

«Счастливого полета к Млечному Пути!» – подумала Лена и, отсоединив пустой магазин, стала снова набивать его патронами. Потом тихо и неторопливо покинула позицию, поднялась на хребет скалы и по его ломаной спине прошла до обрыва.

4

– Хорошо бы все-таки узнать, а куда подевался наш Володечка Некрасов? – обратилась к группе Вера Авдеевна. – Мы нашего зайчика уже похоронили, а он, оказывается, здравствует.

– Хорошая примета, – вспомнил Брагин. – Теперь долго жить будет.

– Меня тоже один раз заочно похоронили, – вставил свое замечание Шубин. – Это было в Афгане, в восемьдесят пятом. Я тогда в Пули-Хумри служил…

Никому не было интересно, как Шубина хоронили заочно. Группа разбаловалась на острых впечатлениях, и теперь ее внимание могли привлечь только реальные похороны. Все слышали, как Пузырьков по телефону вызвал санитаров. Это как бы подвело черту под дебатами, и об убийце частного сыщика Талдыкина уже никто не говорил. Всех устраивало, что этот нерешенный вопрос повис в воздухе.

– Некрасов в следственном изоляторе, – сказал Пузырьков настолько спокойным и будничным голосом, что его никто не понял.

Воцарилось недолгое молчание. Шубин и Вера Авдеевна обменялись вопросительными взглядами. Элла перестала смотреть на свое отражение в зеркальце и подняла глаза на следователя. Брагин с выражением крайнего изумления взглянул на прикрытый капюшоном труп и, особенно не утруждая мозги, соединил два факта:

– Так его… по этому делу, что ли? За убийство?

В самом деле, два факта внешне так складно склеивались в причинно-следственную связь, что почти все одновременно подумали: «Как же мы раньше об этом не догадались! Некрасов замочил этого парня и пустился в бега, но его изловили и посадили в следственный изолятор».

– Нет, – поспешил вывести группу из приятного заблуждения Пузырьков. – Некрасов проходит по другому делу.

– Как это по-другому? – не поверил Брагин. – Он еще что-то натворил?

– Повторяю, – сказал Пузырьков. – Некрасов к этому убийству не имеет никакого отношения.

«Ужас! – подумала Мира. – У меня начинают дрожать пальцы, и это скоро будет всем заметно».

«Что здесь творится? – подумала Элла. – Куда я вляпалась? Дура, какая же я дура!»

– А вы не могли бы рассказать нам подробнее, за что нашего Володечку арестовали? – попросила Вера Авдеевна.

– Пока не могу. Скажу только, что он активно дает показания, и в этих показаниях фигурируют имена людей из вашей группы.

– Вы говорите такими туманными загадками! – возмутился Брагин. – Лично я с этим Некрасовым вообще никаких дел не имел.

«Мы пропали», – подумала Мира. Она медленно встала с камня, подошла к воде и уставилась на буруны. Она стала стыдиться своего лица и не хотела, чтобы его кто-нибудь видел. Свершилось то, о чем она даже думать боялась… Некрасова поймали, он дает показания. Конечно, он расскажет про Миру и Лену. Какой смысл ему молчать и брать вину на себя? Конец фильма. История любви и преступления закончилась…

И тут ее как током ударило. Лена! Она не могла не знать, что Некрасов попался. Ведь все должно было происходить у нее на глазах! Где она сейчас? Улетела в Таллин? Нет, так мог бы поступить кто угодно, но только не Лена. Она во что бы то ни стало примчится сюда, чтобы разыскать и предупредить об опасности ее, Миру. Наверняка она уже здесь! Притаилась где-то и следит за ней через объектив прицела. И Гера, не догадываясь об этом, может нечаянно попасть в зону ее видимости…

Мира медленно обернулась и тотчас встретилась взглядом с Пузырьковым. Отвернулась, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце. Взгляд следователя сказал обо всем. Смешно теперь изображать на лице недоумение, хлопать глазками. Надо спокойно подойти к нему и протянуть руки. Запястья у нее тонкие, наручники можно будет защелкнуть поверх рукавов штормовки… Она бы поступила так без колебаний, совершенно осознанно и с облегчением, потому как это сняло бы с ее души ставшую невыносимой тяжесть, но мысли о Гере захватили ее целиком, подчинили волю. Только бы он еще был жив! Только бы не пересеклись в лесу его и Лены тропинки!

– А мне этот Некрасов сразу не понравился, – заявила Элла. Она закончила наводить порядок на своем лице и принялась за дочку. Для начала вытерла ей платочком нос. – Мне кажется, что он карманник.

– А у вас что-нибудь пропало? – поинтересовалась Вера Авдеевна.

– Дорогая моя, – ответила Элла, глянув на женщину холодными глазами. – Если бы я рассказала вам, что у меня пропало…

– Я ничего не понимаю, – признался Брагин. – Когда этот Некрасов успел что-то натворить? Сначала наш инструктор скинул его в воду, и мы все подумали, что он утонул. А он вовсе не утонул, а сидит в следственном изоляторе… Ничего не понимаю!

– Вы сильно побледнели, – сказал Пузырьков Мире.

– Не ваше дело! – бросила она, дернув плечом.

– Вы ничего больше не хотите мне сказать?

– Ничего!

Она не могла терпеть этот скользкий тон, без усилий заползающий в душу. Лучше бы он схватил ее за волосы, да кинул на гальку, да ногу на спину и пистолет к затылку!..

«Она слишком волнуется, – думал Пузырьков. – Кажется, я чересчур на нее давлю. Чувствую финал, потому терпения – ноль. Надо внушить ей уверенность, что никто не помешает ей встретиться с биатлонисткой. Она должна уйти с берега первой. Пусть убедится, что никто за ней не следит».

«Мне ее жалко, – мысленно вздыхала Вера Авдеевна, глядя на Миру. – Она усыхает прямо на глазах по своему лысенькому. Милиция перепугала ребятишек до смерти, а им хочется любви и ласки…»

Она вспомнила своего Женьку, вконец спившегося отставного милиционера. Они познакомились в университете, вместе готовились к сессиям, решали контрольные, писали курсовые. Тогда они были молоды, как Мира и Герасимов. У Веры была осиная талия и грудь о-е-ей, а Женька был неудержим и ненасытен. И они обожали выпить и покуражиться. Зимой все сугробы принадлежали им, летом – все поляны и кусты… Вера Авдеевна вспоминала об этих ночах молодости, которые теперь казались придуманными, и пускала из-под очков слезы. Этих слез никто никогда не видел, потому что Вера Авдеевна научилась ловко прикрываться по-мужски крупной, с набухшими венами ладонью. Курит и прячется, прячется и курит… Она до сих пор любила Женьку. Точнее, то, что от него осталось…

Мира подняла голову и стала всматриваться в неровный край обрыва. Может, мелькнет где-нибудь лицо Геры, и тогда она крикнет, чтобы он прыгнул с обрыва, чтобы скатился по осыпи кувырком, и она кинется ему навстречу, обнимет изо всех сил.

– Мне жалко на вас смотреть, – сказал Пузырьков Мире. – Идите в лагерь.

– Зачем? – глухо спросила Мира, чувствуя подвох, но не понимая, в чем он заключается.

– Чтобы отдохнуть. Вы очень впечатлительны.

«Он лжет! Плевал он на мой отдых. Но почему он меня отпускает? Почему только меня?»

– Странная тактика расследования, – позавидовал Мире Брагин. Его слова были адресованы Пузырькову, но смотрел он на девушку. – Тебя бы я не отпустил. Будь моя воля, я бы тебе сразу руки связал…

– Ладно вам, Брагин! – вдруг с необычайной силой сказала Вера Авдеевна, нарушая молчаливое соглашение о табу. При этом она улыбалась, потому что сердиться и ругаться с людьми не умела. – При чем здесь Мира? Вы лучше расскажите следователю, как ночью ходили к Талдыкину. И что у него требовали…

Брагин от негодования даже дар речи на несколько секунд потерял. Он смог лишь набрать в грудь воздуха и нервно дернуть головой.

– По-моему, уже всем все понятно, – с другой стороны ущипнула Брагина Элла. – Что он еще мог требовать, как не кассету?

– Что ты сказала?! – наконец прорвало Брагина, и он, по-бычьи нагнув голову, двинулся на Веру Авдеевну. – Слушай, ты, болотная хранительница золотого ключика, да я сейчас возьму ремень…

– Про трусы мы уже слышали, – отвесила словесную оплеуху Элла. – Прокурору расскажешь, как в двенадцать часов ночи ты дрался с Талдыкиным на краю обрыва.

Брагин снова дернул головой и повернулся кругом, лицом к Элле.

– Вот так, да?.. Вы решили вот так… Хорошо… – выпускал он очень горячий пар. – Говорите, что я ходил к Талдыкину. Прекрасно! А откуда ты об этом знаешь? Тоже ходила к нему? – Он снова повернулся кругом и навел, словно пистолет, указательный палец на Веру Авдеевну. – И ты, Шапокляк, там же была, не так ли?

– Ладно, хватит, – бесцветным голосом произнесла Элла, расчесывая гребешком волосы дочери. – Ты убил этого парня, Брагин. При всем уважении к тебе я вынуждена об этом заявить. Ты – убийца.

«Мне каюк!» – с ужасом подумал Брагин и, тряся кулаком в бессильной злости, отрывисто крикнул Элле:

– А я знаю, чего ты боишься!! Пуще огня!! И обещаю тебе: Блинов узнает!! Он все узнает!!

– А я подам на тебя за изнасилование, – усмехнулась Элла. – Будешь отматывать срок по двум статьям сразу.

Чувствуя, что группа все сильнее сплачивается в страстном желании объявить Брагину приговор, Пузырьков вышел на середину круга, поднял руку и не совсем уверенно произнес:

– Извините, что беру на себя роль последней инстанции, но вы не правы. Не отнимайте у меня хлеб, прошу вас! Я и без того по жизни неудачник…

Вера Авдеевна, пользуясь коротким затишьем, подошла к Мире, обняла ее и тихо сказала:

– Не слушай никого! Иди к своему любимому, не терзай сердечко.

– Иди-иди! – со скрытой угрозой произнес Брагин. – Вам надо одежду от крови отстирать.

«Когда же я избавлюсь от комплексов? – подумал Пузырьков. – Мне проще назвать имя убийцы Талдыкина, чем объяснить Вере Авдеевне, к кому на самом деле побежит сейчас Мира и почему она предпочтет мужчине женщину».

Этот вывод был его единственной ошибкой, хотя расследование он провел безупречно, можно сказать, блестяще. Но об ошибке, как и об успехе, Пузырьков пока даже не догадывался.

5

Она поднималась по тропе в лагерь и чем дальше удалялась от группы, тем быстрее становились ее шаги. Она уже не оглядывалась, уже была уверена, что никто за ней не следит… Странный следователь! Он сам предложил ей то, на что она уже потеряла надежду. Может быть, это последняя удача, последняя улыбка судьбы? Прощальное свидание с Герой перед разлукой навеки?

Она споткнулась, ударилась коленом о камень. Ноги уже не слушаются. Кажется, она не отдыхала, не валялась на спальнике ногами кверху уже тысячу лет. Послюнявила пальцы, приподняла край сарафана и потерла царапину. Дурацкий сарафан! Он сковывает движения, в нем ни по ступеням нормально ходить, ни по горам лазать. Разве Мира по своей воле надела бы его в горы? Это Лена настояла. Ей очень нравилось, когда Мира надевала этот легкомысленный сарафан – он оттенял мужиковатость Лены, которая всегда предпочитала джинсы или что-то спортивное. Видите ли, Мира должна была одеваться так, чтобы все женское в себе выпятить до несуразности. И она в угоду физической несостоятельности Лены пыталась стать «дважды женщиной», играя роль инфантильной пушиночки, какого-то розового пупсика с рюшечками в одежде и в мозгах. И долгое время это казалось ей нормальным…

Мира вспомнила, как они впервые встретились с Леной. Это было в феврале, на Красной Поляне, где проходили соревнования по зимним видам спорта. Фармацевтическое предприятие «Авиценна» в качестве спонсорской поддержки поставляло на соревнования медикаменты. Мира дежурила в передвижном медицинском пункте вместе с бригадой «Скорой помощи». Соревнования шли вяло. Снег был мокрый, липкий, горнолыжники скатывались со склона, как сонные ежики, а биатлонисты из-за начавшейся метели лупили в «молоко», словно сговорились. Под конец соревнований спасатели привезли на санях биатлонистку из эстонской команды с растяжением голеностопного сустава. Мира сначала приняла спортсменку за худого и малорослого мужчину. Тот не стонал, лишь скрипел от боли зубами, стесняясь слез. Врачи пытались шутить с эстонкой, туго стягивая ее ногу эластичным бинтом, но пострадавшая на шутки не реагировала, на вопросы не отвечала и лишь с интересом поглядывала на Миру. И когда они остались вдвоем, сказала: «Ты имеешь удивительную красоту». Раньше никто не называл Миру красивой.

А весной Лена повезла Миру в Амстердам на молодежный фестиваль нетрадиционной ориентации. Все было как во сне. На набережной, откуда открывался прекрасный вид на Королевский дворец, собрались тысячи однополых пар. Шествие началось от «Ментоловой башни» в сторону музея Ван Гога. Мира тогда держала Лену за руку и чувствовала себя совершенно счастливой, и муки совести от тайного порока прошли бесследно, словно несерьезная болезнь. Они шли вслед за огромным смешным дядькой, похожим на клоуна, затянутым в пластиковый корсет в виде обнаженной женской груди, и он крутил у себя над головой поролоновую мочалку, длинную, как огурец. У канала Голден Бенд колонна свернула на Нью-Шпигель-стрит и, запрудив улицу Петера Корнелиуса, двинулась в парк Уильямса. Там, на изумительном газоне, они пили что-то вкусное и сладкое, позировали фотокорреспондентам, даже целовались перед камерами. От ощущения свободы и раскованности Мира совсем потеряла над собой контроль, выпила лишнего и едва не позволила увести себя группе полумужчин-полуженщин в белых алебастровых масках. Лена подняла ее на руки и вынесла из парка, а потом еще долго несла по пустынным мощеным улочкам, и Мире было так хорошо, покойно и уютно, что она заснула, как в далеком детстве на руках у детдомовской нянечки, которую называла мамой.

Их отношения напоминали океан с его приливами и отливами. Лена часто приезжала в Адлер, несколько раз она присылала Мире вызов в Муствеэ. Обычно спокойная и даже равнодушная к окружающему ее миру, на третий-четвертый день общения с Мирой Лена становилась нервной, дерганой, ее выводила из себя любая мелочь, например, когда к ней обращались «женщина». Она ежеминутно пыталась доказать Мире, что она вовсе не тот человек, которым природа определила ей быть. Это было смешно и гадко – опровергать очевидное, но Мире приходилось делать вид, что она принимает бесцельные потуги Лены стать в ее глазах мужчиной; она лицемерила все сильнее, она уже сама начинала нервничать и была на грани срыва. Однажды на набережной она с трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться по поводу посещения Леной общественного туалета. Ужасно страдая и ревнуя Миру ко всей мужской половине человечества, Лена совершала поступки один страшнее другого. Как-то на глазах у Миры Лена избила подвыпившего парня и отняла у него бумажник, в котором оказалось прилично денег. Мира была в шоке, и Лена это заметила. Она стала грабить подвыпивших мужиков почти каждый вечер, таким идиотским способом доказывая Мире свою «мужественность». Чем больше у них появлялось денег, тем больше разгорался аппетит. Про партию героина, нелегально поступившего в аптеку, Мира сама рассказала Лене.

Гера стал для Миры тем запретным плодом, вкусив который она вдруг поняла, что все это время обманывала себя, убеждая, что любит Лену и считает их отношения нормальными. Ничего, кроме страха и брезгливости, Мира больше не ощущала.

Она шла по тропе в лагерь, надеясь найти там Геру. Ей было страшно и за него, и за себя. Все вокруг погрязло в липкой темноте. Ее прошлое было наполнено пороками, лучшая подруга была выпачкана в крови, и от нее шел запах трупов. И впереди ничего светлого. Только Гера, его прикосновения, его поцелуи расцветали в душе Миры бутонами роз. Как это странно: вроде бы ничего особенного он для нее не сделал. Пару раз поругались, пару раз наоборот… Но насколько чистым, естественным и свежим казалось Мире его отношение к ней. У нее было ощущение, словно несколько лет подряд ее дурили муляжами, подсовывая вместо настоящих пластиковые яблоки, гипсовые цветы, резиновые шоколадки. И глицериновые слезы из пипетки называли настоящими, и водили гулять в бутафорный парк из папье-маше, и заставляли восторгаться «морским бризом» из электрофена, и вместо мужчины к ней в постель ложилось чудовище.

«Прости меня за все! Прости за все!» – бормотала она то ли Гере, то ли богу, продолжая взбираться на обрыв. Подняла выше колен подол сарафана, убрала волосы со лба и закрепила их заколкой. Ей становилось жалко себя. Жизнь непутевая, все в ней кувырком. В детстве не оказалось рядом любящих родителей. А как подросла, не оказалось рядом нормального мужика. Гера пришел в ее жизнь с большим опозданием. Вот в чем вся беда. Вот в чем…

Она плакала. Тропа, камни, усыпанные хвойными иглами, двоились в ее глазах. Она пыталась идти по обеим тропинкам, и ее шатало из стороны в сторону, словно пьяную. Человек никогда не осознает своего счастья. Оно неуловимо, как радуга, и отчетливо видится лишь тогда, когда остается в прошлом. В тот солнечный день, когда Мира кормила Геру ежевикой, было счастье. Еще оно было лунной тихой ночью, когда они спали на берегу реки, прижавшись друг к другу. Оказывается, было счастьем просто смотреть на Геру, как он рубит дрова, забивает палаточные колышки, как готовит цветочный чай…

Вот и поляна. Палатки замерли в кривом строю. Солнечные лучи, пробившиеся сквозь листву, желтыми пятнами упали на покатые крыши. Какая-то настораживающая тишина. Даже не поют птицы и не трещат цикады. Мира остановилась, глядя по сторонам, и тихо позвала:

– Гера!

Палатки, оттого что закрыты на «молнии», кажутся сытыми и ослепшими черепахами. Мира не сводила глаз со своей палатки. Почему она решила, что Гера обязательно будет ждать ее там? Наверное, лежит на ее спальнике, рассматривает ее вещи. Это Миру ничуть не беспокоило. Пусть изучает. Он для нее родной человек… Прибрано ли там? Последний раз она заглядывала в палатку перед тем, как спуститься с Герой на берег. В потемках на ощупь искала пакетик с бельем. Кажется, так и оставила его распотрошенным посреди палатки.

Но почему в груди нарастает тянущая боль? Почему она боится повернуть голову и взглянуть на палатку Геры? Она уже видит ее краем глаза, палатка не похожа на другие, с ней что-то произошло. Мира чувствует, что ей предстоит увидеть нечто более страшное, чем труп в реке. И нет сил повернуть голову и поверить в случившееся…

Хлопая крыльями, вспорхнула птица. Качнулась ветка. Мира круто повернула голову, и сердце ее ухнуло куда-то вниз и сразу наполнилось свинцовой тяжестью… Поздно! Самое страшное уже случилось. Уже ничего нельзя переиграть. Наступили конец света и конец жизни… Палатка изрешечена пулями. Зияют черные рваные дыры. Огромное кровавое пятно подсыхает на ветру.

Она почувствовала, что помимо своей воли опускается на землю. Горло свело судорогой, и крик так и остался в груди. В глазах ее потемнело… Это она его убила. Она втянула его в грязную игру, придуманную Некрасовым. Тому очень понравился сценарий фильма. Принес копию. Речь там шла о том, как молодая любовница оперативного работника, балуясь с пистолетом на пустынном пляже, якобы нечаянно застрелила плавающего в море человека. На самом деле никого она не убивала, преступление еще только готовилось. Но глупый оперативник подвоха не заметил и, выручая любовницу, следующей ночью собственноручно закопал подброшенный на пляж труп, чем обеспечил своей девице полное алиби… «Чего голову ломать? Вот подсказка! – сказал Некрасов. – Мое алиби обеспечит совершенно посторонний человек, которому милиция поверит». Во время переправы Некрасов скрылся в лесу, а Мира разыграла сцену. Гера поверил, что Некрасов упал в воду. Если бы вдруг Некрасов попал под подозрение в грабеже аптеки, то Гере пришлось бы взять грех на душу и подтвердить, что Некрасов все дни похода никуда не отлучался.

Мира не думала, что все это так плохо кончится. Была уверена – Гере ничего серьезного не грозит. Подумаешь, слегка парень испугается, немного понервничает. Самое плохое – один-два допроса у следователя, а все остальное – как с гуся вода. Что касается Лены, то она вообще не должна была близко подходить к лагерю. Место встречи с Мирой – на противоположном берегу, как раз на той поляне, где Мира впервые почувствовала власть мужчины над собой…

Она тихо вскрикнула от резкого прикосновения к ее лодыжке. Не успела понять, в чем дело, как потеряла равновесие, упала на землю и по прелой листве съехала в овраг, как по детской горке, и сарафан задрался чуть ли не к самому подбородку. Слезы все еще заливали глаза, и все предметы вокруг себя она видела так, словно находилась под водой. Но Геру различила совершенно отчетливо и закричала бы, если бы он не закрыл ее рот ладонью.

– Тихо! – шепнул он, прижимая ее голову к своему обнаженному торсу. – Ты ее не видела?

Мира всхлипнула ему в ладонь, еще крепче прижала ее к губам и отрицательно покрутила головой. Он потянул девушку за локоть, на дно оврага, густо поросшее тонкими кривляющимися деревцами. Она едва отрывала от земли ноги, скользила, теряла равновесие и не понимала, можно ли уже радоваться этому чуду, или же это всего лишь какое-то недоразумение, галлюцинация, отложенная на минуту казнь. Не останавливаясь, она водила рукой по его смуглой спине с пунктиром позвонков посредине, на ощупь отыскивая раны, источники обильной крови, залившей всю палатку, но кожа его была гладкой, живой, и под лопаткой отзывались тяжелые и частые удары сердца.

Наконец под древним замшелым камнем он повалился на листву и притянул Миру к себе. Раскачиваясь, словно собираясь молиться, он тяжело дышал и смотрел на нее совершенно счастливыми глазами, под которыми отчетливо обозначились темные круги. Они сидели друг против друга, держались за руки и шумно дышали. Когда до Миры дошел смысл всего происходящего, она кинулась Гере на шею, и слезы с удвоенной силой полились из ее глаз. Она целовала его так торопливо, что впору было подумать, будто его целует сразу несколько девушек одновременно.

– Любимый… любимый… – повторяла она и не могла подыскать какие-либо другие слова.

– Мира, подожди, – бормотал он, пытаясь осторожно отстраниться от девушки. – Ты должна мне сказать…

– Все потом… подожди… ты жив… Ты что – фокусник или бог?..

– Все проще. Я распорол заднюю стенку и выполз из палатки до того, как она начала стрелять.

– А кровь?

– Какая кровь? Не знаю никакой крови… Может быть, она прострелила баклажку с кагором… Пять литров все-таки!

– Я… я… – захлебывалась слезами Мира, – думала, что ты уже мертвый…

– Нам опасно здесь оставаться. Тебя ищет Лена… Твоя сестра… Мира, но подожди же!

– Она не сестра… Она уже никто для меня…

– Ты знаешь, кто она?

– Не надо, умоляю тебя, не надо!

– Ты должна сказать, что вас связывает!

– Я люблю тебя! Я люблю только тебя!

– Мира, эта женщина убила человека. Я должен знать, что тебя связывает с ней.

Девушка зажмурила глаза, отрицательно покачала головой и потянулась к Гере, словно за спасательным кругом. Он не позволил ей снова обнять себя, взял ее руки и прижал к своей груди.

– Ты слышала, о чем я тебя спросил?

– Гера, родненький, я никого не убивала! Я люблю тебя – разве этого не достаточно?

– Ты знаешь, чем она занимается?

– Да, – прошептала она, не открывая глаз. Слезы сочились из-под закрытых век.

Он судорожно сглотнул, тоже крепко зажмурился и тряхнул головой, желая проснуться. Она созналась. Она знает, что Лена – убийца.

– Она тебя ждет, – едва смог выговорить он.

– Да, – еще тише повторила Мира и вдруг склонилась над его коленями и стала целовать его руки. – Не бросай меня, пожалуйста… У меня больше никого нет, кроме тебя… Ты одно у меня солнышко…

Он кусал губы и не замечал, как рот наполняется соленой слюной. Ее волосы щекотали ему запястья, а от нежного прикосновения ее губ к ладоням у него сводило скулы.

– Плевать на нее, – произнес Гера, дрожащей рукой гладя Миру по голове. – Мало ли кто с кем когда-то общался… У меня тоже был школьный друг, а потом в тюрьму сел… Мы же не отвечаем за поступки других, правда?

Он не ее оправдывал. Он спасал свое сердце, хозяйкой которого Мира уже давно стала. Она кивала. Уже земля просолилась от ее слез. Как хорошо он говорил! Они уедут, сотрут свое прошлое, замажут его толстым слоем белил и начнут писать жизнь по-новому. Он – Адам, а она – Ева, и нет на Земле ничего, кроме их Любви и их Будущего, наполненного солнечным светом. И Мира, разбитая его великодушием, на которое не имела ни малейшего права, продолжала стоять перед ним на коленях, низко склонив голову, и бессвязно бормотала слова любви…

6

От звука оружейного затвора они оба вздрогнули, словно земля в своем космическом полете столкнулась с метеоритом. И первое чувство – не страх, а стыд, что кто-то позволил себе подглядывать за ними и видел их слезы и обнаженные чувства. Кто это? Где? Их по-прежнему окружали безмолвные стволы деревьев, покрытые нашлепками лишайников, и стелился повсюду бледно-желтый ковер из прелых листьев, и выглядывали из-под земли камни, одетые в моховое тряпье, отчего напоминали полуистлевшие черепа мамонтов.

Лена сидела на одном из таких камней совершенно неподвижно, и ее угловатая, как высохшая ветка, фигура, затянутая в черную одежду, почти не выделялась на фоне леса. Казалось, она заснула с открытыми глазами или задумалась о чем-то скучном и банальном. Рюкзак из пятнистой ткани стоял за ее спиной, но лямки были накинуты на плечи. На ее коленях, будто посох странника, лежала винтовка.

Мира встала. Машинально пригладила волосы, убрала со лба челку. Ее душа уже была переполнена потрясениями, и появление здесь Лены внешне не вызвало никаких чувств. Мира растерянно смотрела то на Лену, то себе под ноги и все приглаживала волосы, словно забыла что-то важное и пыталась вспомнить. Она в самом деле не могла сосредоточиться и что-то сказать. И Лена молчала. Так продолжалось долго.

И вдруг Мира увидела, что Лена беззвучно плачет. По ее щекам бежали слезы. Это было совсем не мужское проявление чувств, но Лена слез не скрывала, не вытирала щеки. И в ее грубом статичном лице было столько закостеневшей боли, столько обреченного страдания, что Мира не выдержала и кинулась к ней.

– Прости меня, – забормотала она, коснувшись лбом шишковатых колен женщины. – Прости, пожалуйста… Прости, я уже другая…

– Ты бросила меня, – тихо произнесла в ответ Лена, подняв лицо кверху, чтобы как-то остановить слезы, и с неистовой силой вонзила пальцы в волосы девушки. – Ты оставила меня… Но тебя никто не будет любить так, как я… Ты это поймешь, но будет поздно…

Гера стоял в оцепенении на дне оврага, широко раскрытыми глазами глядя на удивительную сцену. Он вдруг почувствовал себя здесь лишним. Эти две женщины были не просто знакомы. Их связывало нечто большее, некая недоступная для Геры область отношений, и он почувствовал, как его вместе со свежей школярской самоуверенностью отбросило назад, в прошлое, где он стоял на набережной под рекламным щитом. И, как наяву, увидел ироническую улыбку Славки: «Убогенький, когда же ты, наконец, станешь разбираться в женщинах?»

Третий лишний… Он получил ответ на свой вопрос. Он очень хотел этого, и судьба ему уступила. И все странности Миры стали вдруг легко объяснимы. И Гера с пугающей ясностью понял, что потерял Миру одномоментно и безоговорочно, что никогда не обладал ею и никогда обладать не будет, как если бы она была Снегурочкой на исходе зимы, привидением или инопланетянкой, явившейся к нему в шестом измерении в виде плазменной субстанции…

Он сжал в бессильной злости кулаки, отвернулся и, совершенно опустошенный, надломленный, потерявший интерес ко всему, пошел куда-то в мир деревьев, чтобы не видеть, как они обнимаются, и не слышать их отвратительных объяснений.

И тут его остановил звонкий щелчок, словно лопнула гитарная струна. Гера ждал этого момента, но все равно удивился своему равнодушию к приходу смерти. Почему-то ни удара, ни боли он не почувствовал. Медленно обернулся, будто хотел поскандалить и разобраться в происшедшем промахе. Мира стояла на коленях перед опустевшим камнем, словно молилась на распятие, только при этом оседала и слабела, а Лена, закинув винтовку на плечо, быстро поднималась по склону оврага.

– А ты живи! – крикнула она с ненавистью. – Мучайся, как я…

То, что случилось, не должно было случиться. Абсурд. Сумасшествие. Вывернутая наизнанку действительность. Гера кинулся к Мире. Она истекала кровью, которая расползалась по ее сарафану большим липким пятном, похожим на кагор. Лицо было бледным. Глаза закатывались. Губы что-то беззвучно шептали.

– Мира!!! – страшным голосом закричал Гера, прижимая к себе легкое и безвольное тело. – Сюда!! Помогите кто-нибудь!! Сюда, быстрее!!

Словно издеваясь, эхо вернуло его слова невостребованными.

– Только ты… – едва слышно прошептала Мира. Ее руки упали на листья. На белую ладонь взобрался муравей. Солнечный зайчик скользнул по лбу девушки, но ветер, зашумев в кроне, сдунул его, и лицо Миры помертвело.

7

Пузырьков бежал в лагерь насколько мог быстро и даже не отставал от двух рослых сыщиков, в сравнении с которыми казался подростком. Ему не хотелось заранее предугадывать события, и все-таки на душе становилось муторно. У него не выходили из головы глаза Миры. Как она смотрела на него, оглядывалась с тропы! Словно не могла поверить, что Пузырьков ее отпустил, что он не лукавил и был с ней искренним. Может быть, она догадывалась, что уже сидит на крючке, что уже не свободна, хотя вроде никто ее не держит, за спиной не следует конвойный, и руки не закованы в наручники… Приходится обманывать ради истины. Ложь ради правды?.. Сколько раз он задумывался над моральной стороной этого давно отработанного в криминальном сыске правила. В институте говорили, что есть ложь во спасение, что она сродни боли, которую доставляет хирург своему пациенту, что обмануть преступника – во сто крат меньшее зло, чем поступки того же преступника. И все же, и все же…

Она уходила с зыбкой надеждой на его порядочность, с верой, что он действительно хочет ей добра. Она оглядывалась и как бы спрашивала: а ты не обманываешь? И не знала, что в ее подошве уже сидит крючок, а она уже не человек, не личность, а наживка, и разматывается барабан с леской, и напряглись руки рыбака, сжимающие древко удилища, готового подсечь…

Мелкие камни из-под тяжелых ботинок сыщиков летели ему в лицо. Как хрипло они дышат, словно кони под кнутом лихого наездника. Нет, это не рыбалка, это охота! Псари летят вслед за стаей, которая вышла на след, а где-то в лесной глуши притаились в засаде стрелки. И одуревший от собачьего лая зверь несется куда глаза глядят, не замечая той боли, с какой стегают его ветки, и в лапы вонзаются шипы ежевики…

Лагерь. Изрешеченная пулями палатка. Один из сыщиков раскрывает «молнию», да так, что сам замок остается в его пальцах. Ныряет внутрь. Ударом ноги выбивает наружу пробитую пластиковую фляжку из-под минералки. В ней еще осталось немного красного вина.

– Тихо! – кричит Пузырьков и поднимает вверх руку с пистолетом.

Они на секунду замирают и останавливают дыхание. И тут до них долетает крик. Стая снова срывается с места и несется вниз по склону оврага. Крик мужской, кто-то зовет на помощь… Это Герасимов! Он тяжело поднимается им навстречу. На его руках Мира. Ее ноги и руки опущены и раскачиваются в такт его шагам. Сарафан в крови. Пузырьков хватает ее за руку, пытается нащупать пульс. Она мертва.

– Где Лена? – кричит он Герасимову, но парень в прострации и ничего не может ответить.

Почему Герасимов оказался рядом с Мирой? Случайно встретил обеих женщин?.. С каждой минутой Лена уходит все дальше. Бешеная лисица, готовая напасть на любого встречного! Она убила Миру, которой должна была очень дорожить. Пузырьков ошибся. Он чего-то не понял. Он вообще чужой человек в уголовном розыске. Тупица! Недоучка! Неудачник!

Невозможно смотреть в глаза Герасимова. Парень может сорваться. Не разобравшись, наделает глупостей.

– Помоги ему! – кивает Пузырьков сыщику.

Тот пытается взять Миру, но Герасимов не отдает. Нет времени! Нет!.. Пузырьков скрипит зубами, берет за лодыжку ногу девушки, чуть приподнимает и проводит ладонью по подошве. «Таблетка» сидит крепко, как клещ. Кажется, что это живая тварь и она впилась в ногу девушке, чтобы высосать из нее кровь… Ложь во спасение… Пузырьков выдергивает «таблетку» и прячет ее в карман… Только бы не встретиться взглядом с Герасимовым!

– Слушай сюда! – кричит следователь в трубку мобильного. – Маяк у меня, мы гоним ее в вашем направлении. Будет шумно… Только очень осторожно, она прекрасно стреляет…

– Иди, – говорит Герасимов оперу. – Я сам…

«Молодой еще! – думает глупые мысли о Герасимове Пузырьков. – Найдет себе другую… Нормальную».

Ему хочется самому себе дать по роже, но это нелепо и не больно. Остается работа. Он заталкивает в карман мобильный и бежит по дну оврага. Сыщики ломают лес где-то по разные стороны от него. Следователю не положено принимать участие в задержании. За это дадут по шапке. В лучшем случае, если, конечно, жив останется. Но Пузырькову уже на все наплевать. Он допустил серьезный просчет, он подставил девчонку под пулю. И развесил душу Герасимова на ветках деревьев, как кишки. Тот теперь корчится и жить не хочет. Любовь! Пузырькову этого чувства не понять. Он эгоист, он думает только о том, как выглядит со стороны – достаточно ли умен, симпатичен и насколько ценит его начальство. Он весь, с ногами и грязными ботинками, ушел в себя. И торчит в самом себе, как окурок в зубах курильщика – кругом лишь вонь, духота, отрава да обойма плевков. Людей с комплексами надо сажать в тюрьмы как социально опасные элементы. Это патологические вандалы, специализирующиеся на чувствах других людей. Зачем он развелся с Ольгой? Думал, что тем облегчит ей жизнь? А на самом деле просто струсил. А Ольга любила его. Испытывала к нему то самое чувство, которое Пузырькову понять природой не дано. И у Ольги до сих пор никого нет. Одна-одинешенька, ни семьи, ни девственности. Он предал ее. Он вообще по жизни предатель…

– Вон она!..

Пузырьков уже сам видит женщину в черном спортивном трико с рюкзаком за плечами. Она быстро взбирается по скале. На плече болтается винтовка. Женщина нарочно сбрасывает ногами булыжники. Падая, они увлекают за собой другие камни, песок, щебень. Все стучит, шипит, грохочет. Сыщики стреляют. Безрезультатно! Женщина уже скрылась за скальным выступом, а на головы ее преследователей летит пятнистый рюкзак.

«Сейчас она займет удобную позицию и перещелкает нас, как уток». На скале сыщики чувствуют себя более уверенно, чем Пузырьков. Он делает несколько попыток дотянуться до ствола сосны, но всякий раз съезжает на животе вниз. Растяпа! Увалень! Бегемот!

Он скидывает с себя пиджак, сбрую, расстегивает до пупка рубашку и заталкивает «макаров» за пояс. Плюет на ладони и снова кидается на стену. Его подвиги никому не нужны. Сыщики уже намного выше его. Опять выстрелы. Эхо шипит, словно шелестит фольга от тысячи шоколадок. Какая странная была у нее винтовка. Приклад короткий, широкий, похожий на топор мясника. Накладка на ствольной коробке с продолговатыми прорезями. Ствол заканчивается какой-то ершистой насадкой. Смахивает на датскую «мадсен».

Пузырьков делает прыжок вверх и хватается за пучок травы. Опора ненадежная, корни начинают вылезать из рыхлого грунта. Он пытается на ощупь найти опору для ноги. Находит что-то тонкое, продолговатое – то ли корень сосны, то ли окоченевшую змею. Поднимается еще выше, подтягивается, и вдруг с ним что-то происходит. Острая боль обжигает его предплечье, будто он напоролся на ржавый гвоздь. Боль тут же отдается в шею и пронизывает голову. Он отпускает камень, за который держался, и вместе с щебнем сыплется вниз. Его переворачивает с живота на спину, кусты и колючки в мгновение рвут его рубашку в клочья, его подкидывает, как на трамплине. Пузырьков вскрикивает от боли и падает на землю… Приземлился, мастер спорта по затяжным прыжкам? Жаль, что свою глупую голову не разбил…

Он сел, снял рубашку, уже окрасившуюся кровью на рукаве, и осмотрел овальную вмятинку мясного цвета на бицепсе, из которой слезой сочилась сукровица. Странно было видеть то, что раньше он видел только на трупах. Может быть, он уже тоже труп? Исчерпал все лимиты доверия и прощения, набрал полный комплект ошибок, отпущенных богом на жизнь, и умер. А для чего он еще нужен на этой земле? Только для того, чтобы объявить группе имя убийцы Талдыкина? Неужели они еще сами не догадались…

8

Санитарам не повезло – им предстояло нести трупы до самого моста, почти километр по берегу. Два тщедушных мужичка в несвежих белых халатах попытались поднять носилки с распухшим телом Талдыкина. Взялись за ручки, раскраснелись, надули щеки, но решили не надрываться. Опустили носилки на гальку, уступив неподъемную ношу своим более крепким коллегам. Зато носилки с легкой Мирой они понесли резво, почти что весело.

Лену сопровождали два спецназовца. Они не держали ее за руки, просто шли рядом, касаясь ее своими крепкими плечами, и со спины казалось, что два ухажера «окучивают» девушку, а она медлит с выбором, доверительно прижимается к обоим сразу и никак решить не может, кому же отдать свое сердце. Она слегка хромала, но шла уверенно и ровно, будто лучше спецназовцев знала, куда надо идти. Поравнявшись с группой, она подняла лицо, мельком взглянула на Геру и слабо кивнула, словно прощалась с хорошим знакомым. Наверное, она сама не поняла, что означал этот жест. Кивнула машинально, выделив среди группы незнакомых людей лицо одного, с кем ее что-то связывало – неважно, хорошее или плохое, но хоть что-то. Больше она не оборачивалась и смотрела под ноги, чтобы не споткнуться.

Вера Авдеевна сняла очки, моргая красными подслеповатыми глазками. Ее платок был мокрым от слез. Говорить она не могла, только курила и качала головой из стороны в сторону. Брагин, не испытывая никакого сострадания и все же понимая, что иначе нельзя, фальшиво вздыхал, взмахивал руками, многозначительно протягивал «да-а-а» и толкал в плечо Шубина:

– Что делается, а? Что делается?..

Элла больше не обнимала Марину. Мать и дочь стояли на расстоянии друг от друга и смотрели в разные стороны. Шубин жевал губы, шевелил синим подбородком и бормотал:

– Последний раз я в Афгане видел столько трупов. Очень, очень грустная история… Так, ладно. Я сам возьмусь за это дело. Нужна водка, черный хлеб и железные кружки. Так положено. По-фронтовому…

Наконец-то наступил момент, когда ему не надо было скрывать ни желания выпить, ни умения организовать выпивку. Делать любимое дело – это счастье.

Лица Геры никто не видел. Он сидел на валуне спиной к группе и смотрел на реку.

Вскоре группа осталась совсем одна на пустынном берегу.

– Какой печальный у нас поход получился, – прервал затянувшееся молчание Брагин.

– Се ля ви, – шепеляво произнес Шубин, развел руками, но тотчас заменил философию на дела более приземленные. – Народ, давайте решать. Где будем накрывать поляну – здесь или в лагере?

– Мне все равно, – гнусавым голосом, будто страдая насморком, ответила Вера Авдеевна и шумно высморкалась. – Дайте мне быстрее выпить и отстаньте от меня.

– Нет, помянуть надо по-человечески, – серьезно возразил Шубин и для вескости добавил: – По-христиански. Предлагаю скинуться по полтишке.

– По полтиннику мало, – возразил Брагин. – Это, считай, даже на две бутылки водки каждому не хватит.

– Это смотря какую водку будем брать.

– Я пью только «Био», – поставил категорическое условие Брагин.

– «Био»? – поморщился Шубин. – Да ну ее! Она даже по мозгам как следует не дает. Пьешь, а толку никакого. Предлагаю обыкновенную «Столичную». Не пожалеете. Слово даю! Я тут недавно… в общем, еще до похода, с ребятами ее попробовал…

И он звучно поцеловал кончики пальцев.

– А закусон? – напомнил Брагин. – Лично я шишками закусывать не согласен…

– Давай по семьдесят, – мягко, как подобает интеллигентному человеку в галстуке, уступил Шубин и выставил перед собой потные ладони.

«Они омерзительны, – подумала Элла. – Особенно Брагин… И куда я смотрела? Наверное, это пришла старость. Надо сделать глубокий вздох, закрыть глаза и перейти этот рубеж. И понять, что я уже пожилая женщина. Я должна думать о дочери, о внуках, о своих болезнях, о борще и стирке. Вот в чем заключается мой мир. Плохой, хороший, но он мой. Там мне будет спокойно. Я буду сама собой. И, наверное, стану по-настоящему счастливой…»

«Сколько же ей лет? – думала Вера Авдеевна. – Двадцать? Или больше?.. Страшная, страшная судьба. И откуда столько жестокости? Мы с Женькой по молодости любили на молодежь цыкнуть. Увидишь какую-нибудь пигалицу с сигаретой, сделаешь ей замечание, так бедняжка от стыда и страха готова сквозь землю провалиться. А этим попробуй сделай замечание. Под асфальт закатают и пописают сверху… Дурное время! Мы с Женькой все-таки успели ухватить кусочек счастья… Интересно, а сколько ей дадут?»

Думала бы она вслух, никто бы не понял, о ком она.

Вернулся Пузырьков с перебинтованной рукой выше локтя, в пиджаке, наброшенном на плечи. Группа, проявляя усердие в законопослушании, ждала от него какого-то официального итога и команды «разойдись». Шубин таскал в одну кучу булыжники, чтобы сидеть на них за поминальным столом. Кантуя квадратный камень размером с ящик из-под водки, он поинтересовался, примет ли товарищ следователь участие в тризне.

Пузырьков оставил этот вопрос без ответа, ступил на истоптанный донельзя пятачок пляжа, стал прохаживаться по нему… Где же он видел нечто похожее? Кажется, в семьдесят пятом, когда отец работал начальником геологической партии в Муйнаке. Ровные как стол, пустые до горизонта солончаки, шлифуемые жестокими ветрами. Белая, похожая на иней, соль тонкими струями летела над землей. И жуткие остовы кораблей. Огромные, дырявые, красные от ржавчины. Те, что помельче, лежали на боку, как слоны в иле. Длинные танкеры не сдавались и боролись с креном, хотя уже давно намертво вросли в жесткий грунт, как памятники. Песок и соль засыпали многие корабли по клюзы. В огромных пробоинах завывал ветер. Камень, брошенный в борт, создавал звук, напоминающий удар колокола. Все эти железные чудовища когда-то были кораблями, носили красивые и гордые имена и скользили по водной глади. Потом море постепенно и незаметно ушло из-под них. Они еще долгое время думали, что плывут, хотя под килем уже свистел степной ветер. Потом они стали ждать возвращения моря, а с ним и крика чаек над палубой, белой пены на форштевне. Немые, бездушные, глупые куски железа…

– Что вы на меня так смотрите? – спросила Элла, искоса глядя на Пузырькова.

Что она с собой сделала! Она еще не поняла до конца, какой пустыней выстлала свою жизнь, и ничего на ней уже не взойдет, как ни бейся… Да что ж это? Пузырьков вздумал морализировать? Следователь, который разговаривает с людьми, словно священник с исповедующимися, – пошлый образ отечественного кинодетектива. Следователь грехов не снимает, самому бы отмыться да покаяться. Он может только внутренне содрогнуться, услышав свист, с которым кто-то свалился в яму, собственноручно вырытую. Не повезло, да-с…

Он подошел к реке, присел, зачерпнул здоровой рукой и умыл лицо. Настолько холодная, что, кажется, мозги сжимаются. Еще недавно река была голубым ледником, свисающим со скалы на заоблачной высоте, твердым, статичным, стерильным. Леденец бога. А сейчас весело несется по порогам к морю, теплея с каждым метром, вбирая в себя запахи трав и цветов. Потом форель и ужи наполнят ее жизнью, и река будет рассыпать алмазные брызги, обтачивать камни, нести прохладу и цветение в знойные долины. И наконец, она вольется в город, где ее затолкают в бетонное русло, щедро разбавят канализационными стоками, закидают дно автомобильными покрышками, консервными банками, дырявыми сапогами. Станет речка мутной, илистой, заросшей тиной. И по вечерам в ней будут надрываться лягушки. Захочется повернуться вспять, к ледникам – ан нет, этот фокус не пройдет. Вот так и человеческая жизнь.

Пузырьков подошел к Гере, который по-прежнему неподвижно сидел на валуне, встал рядом и уставился на ту же точку, куда был обращен взгляд парня. Там поток воды, ударяясь о донный камень, превращался в фонтанчик.

– Не знаю, лучше было бы или хуже, останься она жива, – произнес Пузырьков достаточно тихо, чтобы никто, кроме Геры, его не услышал.

Он посмотрел на Геру. То ли ожидая ответа, то ли для того, чтобы убедиться, что парень понимает, о чем речь.

– Лет семь, как соучастница, она получила бы точно… Если судить по тому, как глубоко она запала тебе в душу, ты стал бы ее ждать. Но на свободу вышла бы уже не та Мира, которую ты знал и любил, а сломанный человек. Она сломала бы и твою жизнь. Ты потерял бы молодость, надежду, любовь – все, что сейчас есть у тебя.

Пузырьков сунул руку во внутренний карман пиджака, вынул оттуда портмоне и раскрыл его. Там лежала фотография Миры – тот самый портрет, который Лена хранила под подушкой.

– Возьми, – сказал Пузырьков, протянув фотографию Гере.

Тот взял снимок, внимательно рассмотрел, потом перевернул и прочитал короткую надпись на обратной стороне: «Любимой от Миры».

– Не надо, – сказала Гера и вернул фото следователю.

Тот понимающе кивнул, вздохнул и спрятал фотографию.

– Эта «любимая» будет отвечать, как минимум, за три убийства, – желая утешить, сказал он Гере. – Была бы мужиком, тянула бы на высшую меру.

– Разве утопленник тоже на ее совести? – с безразличием спросил Гера.

– М-м-м… Я имею в виду Миру, Ломсадзе и Журавлева.

– Какого Журавлева?

Пузырьков настороженно взглянул на Геру.

– Разве ты его не знал? Слава Журавлев. Работал в твоем спасательном отряде. Альпинист…

9

– А почему вы не хотите нам рассказать про убийцу Талдыкина? – задал Брагин вопрос с молчаливого согласия общественности.

Пузырьков не сразу понял, что вопрос относится к нему, и огляделся с таким видом, словно в приличном месте кто-то сказал непристойность.

– А вам это надо?

Закачались головы на шеях:

– Надо!

– Снимите с нас бремя подозрений!

– Очень вас просим!

У Брагина одна проблема – снять бремя. С него оно снимается столь же просто, как седло с лошади. Скажи «ты не виновен», и он начнет прыгать от радости, как нахлебавшийся бражки козел. И в душе его не останется никаких сомнений, никаких пятнышек. Полная стерильность.

Шубин хочет гармонировать. Соответствовать своему галстуку. Пусть товарищ следователь, такое ответственное, такое официальное, такое киношно-законное лицо, при всех скажет, что он, Шубин, законопослушный и безвинный гражданин. Это для него все равно что орден на грудь или еще один галстук на шею. А если бы товарищ следователь по этому поводу еще бы бумагу выдал, то ее можно бы и людям показывать. Наравне с удостоверением ветерана Афгана. Тогда все без лишних слов поняли бы, что перед ними герой. Обыкновенный герой.

А вот Вера Авдеевна обо всем давно догадалась и в официальной индульгенции не нуждалась. Ей хоть вешай обвинения, хоть снимай – она как плавала сереньким облачком, так и будет плавать. Главное – ни с кем не конфликтовать, пропускать всех через себя: пусть натопчут в душе, лишь бы никого не задеть и не обидеть.

Пузырьков посмотрел на Марину, девушку с бесцветным восковым личиком, на Шубина, захватившего инициативу, на Брагина… Лгать не хотелось. Лжи на этом берегу разлилось уже достаточно.

В молчании следователя Брагин услышал то, что хотел.

– Ну какая дрянь, а? – воскликнул он.

– Да, женщина очень жестокая, – подтвердил Пузырьков.

– Но зачем она это сделала? – спросила Элла.

– Впереди еще допросы, очные ставки, – устало ответил Пузырьков. – Надеюсь, все выяснится.

– Она маньячка, – предположил Шубин. – Она стреляла в каждого, кто попадался на ее пути. Талдыкин попался – его убила. Мира попалась – ее прикончила. Следствие придет к выводу, что она маньячка.

– Могу вам всем признаться, – разоткровенничался Брагин, – что я здорово сдрейфил. Надо мной сгустились такие тучи! Ведь все вы меня подозревали, правда? Ну скажите, кто не подозревал?

– Я, – ответила Вера Авдеевна.

– Так я вам и поверил, дорогая моя! Вы же всем объявили про то, как я с ним дрался.

– А что? В самом деле дрался? – спросил Шубин.

– Было дело, – кивнул Брагин. – Теперь можно и признаться… Надеюсь, товарищ следователь меня за это не осудит?

– Нет, – пообещал Пузырьков.

– Я просто хотел по рогам этому Талдыкину надавать, чтобы не шпионил за мной, – сказал Брагин, опустившись на корточки. – Пришел к нему в палатку, вытащил за шкирку и дал в лобешник.

– Но он оказался тебя сильнее, – вставила Элла, рассматривая ногти.

– Да ладно тебе! – махнул рукой Брагин. – У него просто масса больше. Не моя весовая категория.

– Вообще-то, – произнес Шубин, глядя на булыжники, которые он разложил по окружности, – я тоже боялся, что вы будете меня подозревать. Именно в эту проклятую ночь я уходил в лес. У меня там бутылочка была припрятана для снятия стрессов. Я всего-то пару глотков сделал, а все сразу заметили, что меня некоторое время не было у костра… Значит, у нас сегодня два события. Одно радостное, а другое грустное. Может, по стольнику скинемся, чтоб лишний раз за водкой не бежать?

– А у меня никакой радости на душе, – печально сказала Вера Авдеевна. – Мне Мирочку жалко.

– Мамуля! – с дурацкой радостью произнес Брагин и обнял женщину, как собутыльника. – Все утрясется! Все будет зер гут!

– Не могу понять, чему ты так радуешься, – пожала плечами Элла. – Сняли с тебя подозрение? Так, может быть, следствие не подтвердит, что Талдыкина убила эта женщина.

Брагин повернулся к Элле, подбоченился и покачал головой:

– Какая же ты змея, Блинова! Уже не знаешь, куда еще меня укусить. Могу подсказать. Есть еще одно место. Только штаны сниму…

– Быдло, – беззлобно отбивалась Элла.

– Господа, господа, – забормотал Шубин, в очередной раз пересчитывая булыжники. – Ну зачем же так? У нас сегодня радостное событие… Стоп! А горячее мы будем готовить? Шашлычок или сосиски в фольге?.. Вера Авдеевна, вы говорили, что умеете как-то особенно готовить мясо.

– Рулеты, – кивнула женщина. Ее заглушала перебранка между Брагиным и Эллой. Она морщилась, но голос повысить не могла. – Мясо нарезается тонкими ломтиками и в него, как в блин, заворачивается соломка из соленых огурцов…

– Может быть, я и быдло, – стучал кулаком в волосатую грудь Брагин. – Но я этого не скрываю. А вот ты, как психическая, все еще из себя девочку разыгрываешь. Смой с лица штукатурку – и на нем ни глаз, ни губ не найдешь. Одни уши. Старуха! Ста-ру-ха!

– Ах, какая скотина! – скривила рот Элла и толкнула дочь в спину, чтобы она отошла и не слышала гадких слов о матери. – Ты не только быдло. Ты убийца. Я это знаю и докажу. Ты очень скоро сядешь в тюрьму, Брагин.

– Это если Блинов даст тебе денег на подкуп суда, – усмехнулся Брагин. – А если не даст? Если он тебя из дома – под зад ногой?

– Не обращайте на них внимания, – сказал Шубин Вере Авдеевне, махнул рукой и стал чесать макушку. – Как вы думаете: лучше постелить на гальку простыню или же сложить из камней стол?.. Послушайте, а куда запропастился наш инструктор? По-моему, у него была клеенка…

Но Вера Авдеевна не слушала Шубина. Она смотрела на край обрыва, где находился лагерь. По стволам сосен скользили оранжевые блики пламени, и в кроны уперся черный столб дыма.

– Кажется, горит палатка, – сказала она.

10

Гера бежал по лесу, поминутно спотыкаясь на трухлявом валежнике и корнях вековых елей. Когда не хватало ни дыхания, ни сил, он останавливался, поправлял торчащий за поясом топор, сморкался и вытирал с грязного раскрасневшегося лица пот. Ему приходилось делать большую дугу, чтобы не нарваться на спецназовцев, ожидающих следователя на берегу.

Лес постепенно редел, и между стволов стала проблескивать река. Бег создавал слишком много шума, и оставшиеся метры до реки Гера шел медленно, тщательно обходя кустарники.

Прежде чем выйти на гальку, он минуту лежал на мягкой подстилке из мха, глядя на мост из-за ствола сосны. Две серые «Волги», на которых приехали спецназовцы и следственная группа, стояли чуть поодаль, почти у самой воды. Санитарной машины и «УАЗа» нигде не было видно, наверное, они уже повезли трупы в следственный морг. Гера увидел Лену. Женщина неподвижно лежала на берегу лицом вниз, подложив руки под голову, как пляжница под лучами солнца. Вокруг нее в серой пятнистой форме сидели спецназовцы.

На четвереньках Гера пересек узкую полоску пляжа, добрался до середины моста и лег на его бревенчатый настил. Отсюда ни машин, ни спецназовцев не было видно – их закрывала стоящая в воде скала. Он перегнулся через край и посмотрел на кипящую под собой пену. К коротким бетонным сваям, забитым в дно реки, были прикреплены бревенчатые опоры, на которых держалась вся конструкция моста.

Гера опустил ноги, обхватил ими опору и заскользил вниз. Дерево сменилось бетонным столбом. Шероховатый, покрытый ржавыми металлическими шипами, он, словно гигантский напильник, до крови расцарапал ему грудь… Гера не замечал ни боли, ни липкой крови. Плевать! Лишь бы спецназ вдруг не вздумал переехать на другой берег. Это единственный шанс…

Ледяная вода облизывала его ноги. Он крепче прижался к бетонному столбу, высвободил руку и вытащил из-за спины топор. От первого удара мост отозвался гулким эхом. Опора была прочной, пропитанной смолой. Лезвие топора оставляло на его поверхности лишь зазубрины. Рука быстро устала, и Гера опустил ее вниз. Глядя на реку, он мысленно считал удары сердца… Бессмысленны его порывы. Зачем это? Кому будет легче? Только ему? Нелепо все затевать ради одной слепой мести… Может быть, и Лене это тоже нужно? Даже Мира не смогла помочь ей стать мужиком. А приговор суда попросту ткнет ее мордой в зеркало: высшая мера к женщинам не применяется, и точка. Это будет для Лены последним ударом. Лена умрет с клеймом этого приговора: к женщинам высшая мера не применяется. То есть суд вынесет окончательный и самый страшный для Лены вердикт – он признает ее женщиной. Отныне и навеки. И только один Гера знает, как сделать ее счастливой, а приговор справедливым. А ради счастья другого человека можно и поработать, это стоит кровавых мозолей на ладонях…

Он принялся кромсать дерево топором с удвоенной силой, сопровождая каждый удар сдавленным криком. Щепки падали в реку, и мощное течение тотчас уносило их прочь.

11

– Это инструктора палатка горит! – крикнул Брагин. Он стоял на валуне и видел больше, чем другие. – Огонь может перекинуться…

Он спрыгнул на гальку и, не отрывая взгляда от кромки обрыва, пошел к тропе.

– Кто это поджег? – испуганно спросила Вера Авдеевна.

– Да сам лысый и поджег!

– Господа, надо воду таскать! – предложил Шубин, огорчившись, что предстоящую тризну оттеснило более яркое событие.

– Какой смысл? – лениво ответила Элла. – Палатка горит десять секунд. Сейчас все закончится…

Тем не менее Брагин побежал. За ним следом с криком «Моя косметичка!» на подъем устремилась Марина. За девушкой – Шубин. Оставшиеся две женщины и следователь пошли по тропе без суеты. Элла отставала, но Пузырьков всякий раз уступал ей дорогу.

– А вы не боитесь за свои вещи? – спросил он ее.

Элла обернулась, посмотрела на следователя сверху вниз и ответила:

– А у меня все вещи с собой. Палатка и спальник казенные, отвечать за них будет инструктор…

– А моя палатка стоит далеко от обрыва, – сказала Вера Авдеевна. – До нее огонь не достанет. А вот сердечко… сердечко сейчас выскочит…

Когда они поднялись в лагерь, от палатки инструктора остались дымящаяся кучка горячей клейкой массы да закопченные дюралевые колышки. Шубин и Брагин стояли за очагом, закрывая собой какое-то зрелище, намного более завораживающее, нежели останки палатки.

– Это еще что такое? – ахнула Элла и, оттолкнув идущую впереди Веру Авдеевну, кинулась вперед.

Марина сидела на земле, прислонившись к стволу сосны. Рядом с ней стоял молодой человек в джинсовом костюме.

– Только не надо ко мне прикасаться! – зло произнесла Марина, когда увидела Пузырькова.

Следователь взглянул на Брагина, затем на Шубина.

– Прошу вас быть понятыми.

– Ой-е-ей! – поморщилась Марина. – Какие сложности! Вы будете меня обыскивать? Мне раздеваться?

– Марина, в чем дело? – с круглыми от недоумения глазами спросила Элла.

– Я старший оперуполномоченный уголовного розыска Мищенко, – представился группе молодой человек в джинсовом костюме. – Эта гражданка была задержана мною в тот момент, когда извлекла из-под днища своей палатки сверток и спрятала его в кармане штормовки.

– Пожалуйста, предъявите все вещи, которые есть у вас в карманах, – сказал Пузырьков.

– Нате, – игривым голосом произнесла Марина, вынула из кармана небольшой газетный сверток и кинула его себе под ноги. – Подавитесь!

Никто из группы не мог ничего понять. Пузырьков наклонился, поднял сверток, освободил его из бумаги. Это была видеокассета для любительской камеры.

– Опаньки! – вырвалось у Шубина. – Палатку, значит, нарочно подожгли?

И повисла тишина. Марина энергично жевала жвачку и смотрела в лес. Оперуполномоченный поймал взгляд Пузырькова и принес откуда-то полиэтиленовый пакет. Он опустил его на землю и аккуратно извлек из него желтую толстовку с бурыми пятнами на груди и рукавах. Марина мельком взглянула на нее и отвернулась.

– Это ваша одежда? – спросил Пузырьков.

Элла отступила на шаг и прижала ладонь ко лбу. Ей стало дурно то ли от вида крови, то ли от вида дочери.

– Ладно, не старайтесь, – сквозь зубы процедила Марина. – Это я убила Талдыкина. Пришла в палатку, когда он спал, ударила его топором по голове и скинула с обрыва в реку.

Элла вскрикнула и стала оседать. Шубин подхватил ее под мышки, но не удержал. В его руках осталась только ее курточка на синтепоне, а сама Элла, выскользнув из курточки, мягко опустилась на землю.

– Господи, – шептала она, тряся головой и изо всех сил растирая пальцами виски. – Неужели это правда?.. Это та самая кассета?.. Это из-за нее?..

– Из-за нее, мамочка, – подтвердила Марина и сделала по-детски невинное лицо. – Я хотела продать эту кассету папочке. За сто тысяч долларов. Чтобы улететь в Америку и никогда больше не видеть ваши лживые физиономии!

– Вай-вай-вай, – пробормотал Брагин и, сплюнув под ноги, отвернулся.

В Эллу вдруг влилась жизненная энергия. Она резво вскочила на ноги, шагнула к дочери, попутно оттолкнув Шубина, и вцепилась ей в волосы:

– Дрянь! Поганка! Сволочь! Ты кого продать хотела? Свою мать?..

Сыщик попытался оттолкнуть Эллу от Марины, но женщина, мгновенно переключившись на него, влепила ему пощечину.

– Отдайте мне кассету! Вы не имеете права меня шантажировать! Это противозаконно! У меня есть связи в прокуратуре, я вам устрою сладкую жизнь!

– Правильно, правильно! – весело крикнула Марина, поправляя прическу. – Покажите по телику этот ролик. А я могу прокомментировать. Может, мне за это меньше дадут?

– С меня довольно, – сказал Брагин. – Я отчаливаю! Желаю всем счастья в личной жизни!

Он подошел к своей палатке, выволок оттуда рюкзак и, закинув его на плечо, быстрым шагом устремился в лес.

– Мужики! – обратился Шубин к Брагину, но почему-то во множественном числе. – А как же наше мероприятие?

У Эллы началась истерика. Она рвала на себе волосы и рыдала.

– Разве мы с отцом тебя такой воспитали? Разве мы учили тебя подлости? Мы учили тебя всегда говорить правду. Мы учили тебя быть доброй и трудолюбивой. Мы учили тебя уважать своих родителей…

Она уже плохо соображала, что говорила.

– Ладно врать-то, – слабеющим голосом произнесла Марина. – Всю жизнь вы были обеспокоены тем, чтобы побольше наворовать друг у друга и выгодно развестись. У тебя была своя тайная сберкнижка, у папы – машины и квартиры, записанные на подставных лиц. Всю жизнь вы тщательно, по крохам, собирали друг на друга компромат. У каждого, наверное, уже по цистерне помоев. Вы ненавидели друг друга, а заодно и меня, как отпрыска своего лютого врага.

– Я любила тебя, – бормотала Элла, окосевшая от слез. – Я воспитывала тебя честной, умной девочкой… я учила тебя всему хорошему, любить людей, помогать родителям…

«Она сходит с ума, – подумал Пузырьков. – Но мне почему-то ее совсем не жаль. А вот этой жестокой девчонке помог бы, да не знаю как».

12

Гера сидел в ледяной воде уже минут двадцать, и дрожь была настолько сильной, что он стал беспокоиться, как бы спецназовцы не услышали клацанье его зубов. Когда обе «Волги», шурша колесами, неторопливо подъехали к мосту, Гера уже не чувствовал тела. Быстрее бы! Быстрее! Лишь бы хватило у него сил, лишь бы раньше времени не остановилось сердце…

Машины въехали на мост. Настил заскрипел, подрубленные опоры качнулись, но сидящие в машинах люди этого не заметили. Первая машина достигла середины, и в этот момент две бревенчатые опоры под тяжестью переломились, настил моста резко накренился, и машина, до дыма вращая колесами, стала съезжать в воду. Распахнулись дверцы, кто-то крикнул: «Все наружу!», и Гера увидел, как стали вываливаться и падать в реку люди в пятнистой форме. Они цеплялись за сломанные опоры, за торчащие бревна настила, похожие на зубья сломанной расчески. «Не утонут, – подумал Гера. – Ничего с этими амбалами не случится».

Вторая «Волга» тоже стала сползать с моста, но прижалась боком к перилам и остановилась… Гера увидел Лену. Ее кто-то выкинул из салона, и она полетела в реку вниз головой, плюхнулась в воду, тотчас вынырнула и начала отчаянно бить руками по воде… «Плыви сюда! Ко мне! Ко мне!» – молил в уме Гера. Затрещали бревна. «Волга» с раскрытыми дверями, напоминая бабочку, ухнула в воду, ударилась передком о донные камни и медленно перевернулась колесами кверху.

Течение тащило Лену прямо на Геру. Она не видела ничего и, обезумев от страха, пыталась держаться на поверхности. Мокрые волосы налипли ей на лицо, майка на спине вздулась пузырем, и казалось, что по реке плывет горбатый негр.

Она поравнялась с ним, и Гера, оттолкнувшись от камня, обеими руками обхватил ее шею. Они неслись по бурунам уже вдвоем. Лена пыталась кричать, но вода заливала ее рот, и она плевалась, кашляла, крутила головой, царапала острыми ногтями его лицо. Она боролась за жизнь, изо всех сил лезла вверх, на воздух, пытаясь подмять Геру под себя. А он почти не сопротивлялся, отдавшись воле реки, лишь мертвой хваткой сжимал шею женщины. И она вдруг поняла, что он останется с ней до конца. И сразу перестала дергаться, смирилась, закатила глаза, пытаясь в последний раз увидеть небо.

Река швырнула их с пятиметрового порога на валуны, покрутила в водовороте, протащила по донным камням, словно через жернова, без усилий оторвала друг от друга и стала играть уже с каждым в отдельности. Когда отмытые от крови трупы надоели реке, она выкинула их на берег. Туда, где на гальке остались две овальные вмятины.

13

Он стоял на остановке. Мигая желтыми поворотными огнями, один за другим подкатывали автобусы. Открывались двери, одни пассажиры выходили, другие заходили, и ничего вроде не менялось. У будки с надписью «Свежий хлеб» стоял рабочий в желто-синей спецовке и рассматривал батоны, бублики и кренделя. Малорослый мужчина, придерживая на голове шляпу, перебегал дорогу в неположенном месте, ему злобно сигналили все машины, но ни одна не решилась раздавить. Милиционер с белым кейсом в руке медленно обходил табачный киоск и рассматривал разноцветные пачки сигарет, как картины в галерее.

Он думал, что она не придет, но ошибся: как ни странно, это случалось с ним редко. Она вышла через заднюю дверь автобуса, увидела его, дежурно улыбнулась и, раскачивая маленькую черную сумочку на длинном тонком ремешке, подошла. Не совсем близко, как положено бывшим супругам.

– Привет, Пузырьков! – сказала Ольга.

– Привет.

– Что стряслось? Зачем звонил?

Он пожал плечами. Стоять с Ольгой рядом он не любил еще с тех пор, как начал за ней ухаживать – слишком была заметна разница в росте. Ему нравилось сидеть с ней за столиком кафе.

– Может, сходим в кафе?

Они неторопливо пошли по улице. Темнело. Зажигались фонари. В окнах домов вспыхивал свет. За шторами двигались тени, играла музыка, вещали телекомментаторы. Семьи ужинали за кухонными столами. Звенела посуда. Кто-то вяло переругивался.

– Ты все еще один? – спросила Ольга.

– Вроде да, – почему-то без уверенности ответил Пузырьков. – А ты?

– Слава богу!.. Тебя с работы уже уволили?

– С чего ты взяла?

– Да ты сам мне говорил, что вот-вот уволят.

– Да пока нет… Наверное, работать некому.

– Давай-ка, милый, я возьму тебя под руку, а то мы качаемся, как пьяные.

Ольга крепко обхватила его раненое предплечье, и Пузырьков скрипнул зубами от боли. Виду не подал, молча терпел, и лоб его покрывался испариной.

– Что ты замолчал?

Он смотрел по сторонам в поисках какого-нибудь открытого кафе. Как назло, ничего подходящего не было. Боль становилась нестерпимой. Пузырькову казалось, что ему в рукав насыпали раскаленных углей. Он остановился, бережно убрал руку женщины и повернулся к ней лицом.

– Послушай, Оля… Давай начнем все сначала.

Ольга тихо рассмеялась. Она смотрела на него сверху вниз лукавыми глазами.

– А не поздно начинать все сначала?

– Почему поздно?.. Мы по-настоящему вообще не начинали.

– А ты изменился, Пузырьков, – после паузы сказала Ольга. – Выкладывай, что случилось? Я же вижу…

Пузырьков в который раз пожал плечами. Что за дурная привычка! Наверное, пока не прострелят плечо – не отучится. Боль в руке утихала. Ольга стояла перед ним, размахивала сумочкой и тихо что-то мурлыкала себе под нос. Она ждала ответа. Пузырьков набрал в грудь побольше воздуха:

– Просто… просто я только сейчас понял, что люблю тебя.

Content

Андрей Дышев
Инструктор по экстриму

Глава 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Глава 2

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 3

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 4

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 5

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 6

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13