Андрей Дышев

Клетка для невидимки

Глава 1

Черная косметичка

Все, что приказывал режиссер, Ворохтин делал скрепя сердце. Потому что приказы с точки зрения здравого разума были нелепыми. Зачем, спрашивается, мерить давление участникам шоу перед самым отплытием, если он уже делал это час назад? И зачем проверять пульс? Что это даст? А пальпировать подчелюстные лимфоузлы – вообще идиотизм в высшей степени! Даже самый никудышный лекаришка, увидев этот эпизод по телевизору, наверняка станет плеваться и хихикать над тупостью главного врача и спасателя «Робинзонады».

И вообще, сама задумка этого телевизионного шоу неудачна. Неужели стране будет интересно следить за тем, как пятеро взрослых людей поодиночке выживают на маленьких необитаемых островах, разбросанных по заповедному карельскому озеру? Как дяди и тети жрут крапиву, червяков и улиток, спят на еловых ветках и прячутся от дождя под листом борщевика?

Насмешка над благами цивилизации, не более того. Ворохтин ни за какие деньги не стал бы обрекать себя на такие муки и унижения. Даже за один миллион рублей, обещанный организаторами шоу победителю соревнования. Здоровье и достоинство дороже. В этом он как профессиональный спасатель был убежден.

Но договор есть договор, и Ворохтин продолжал выполнять свои обязанности, с умным видом щупая подчелюстные лимфоузлы у рослого авантюриста.

– И вот первый участник «Робинзонады» готов к старту! Это Александр Бревин! – захлебываясь от искусственного волнения, вещал в микрофон главный режиссер и ведущий программы Арам Иванович Саркисян. – Начинается жеребьевка! Сейчас он опустит руку в шляпу, где лежат пять жетонов с номерами островов…

Сухощавый, не по годам плешивый оператор Чекота, не отрываясь от окуляра видоискателя, на полусогнутых ногах пошел по кругу, снимая, как Бревин опускает руку в шляпу и вытаскивает оттуда круглый жетон.

– Номер пять!

– Остров номер пять! – возопил Саркисян, выхватывая из руки Бревина жетон и поднимая его над головой. – Это самый удаленный от нашей базы остров! Географическое название – Косая Заводь! Площадь – два с половиной квадратных километра. Растительность – смешанный лес.

– В-в-вау! – неизвестно чему радуясь, взвыл Бревин и, несмотря на свой внушительный вес, высоко подпрыгнул, словно обезьяна.

Саркисян уже сунул микрофон ему под нос.

– Александр, как вы себя чувствуете?

– Как космонавт! Я давно собирался как бы сесть на диету, но воли не хватало. А сейчас я просто в отпаде: и похудею, и бабки получу! – пританцовывая и энергично жуя жвачку, ответил Бревин. Он неимоверно растягивал гласные, проглатывал согласные, да еще гундосил. Разобрать его слова было нелегко.

– Вы уверены в своей победе? – брызгал слюной Саркисян.

Оператор приблизился к Бревину, снимая крупным планом его розовое от возбуждения и пива лицо.

– Не то слово! Я знаю, что выиграю. Как говорила моя маманя, пока толстый сохнет, худой сдохнет. И еще, пользуясь случаем, я хочу передать привет самой клевой девчонке на свете Ритке. Зайка, труднее всего на острове мне будет пережить половое воздержание. Не волнуйся, вернусь с победой! Готовься на Канары!

Оператор отошел, снимая общий план. Ассистент отвел Бревина в пластиковую кабинку, где он переоделся в пятнистую униформу. Едва он вышел, оглядывая чрезмерно длинные рукава куртки, ему сунули в руки большой пластиковый пакет с надписью «Робинзонада».

– В этом пакете находится все, что разрешается взять с собой на остров нашим отважным робинзонам, – скороговоркой стал комментировать Саркисян, глядя на объектив камеры с полоборота, через плечо, что, по его мнению, должно было смотреться интригующе и свежо. – Это тесак, котелок, зажигалка, одеяло, коротковолновая рация и сигнальная ракета для вызова спасателей.

– А если, пардон, ракета не сработает? – спросил Бревин, с удовольствием позируя перед камерой.

– В этом случае затребовать помощь можно будет также через телекамеру и по радиостанции. В этом нет принципиальной разницы, – пояснил Саркисян. – Но напоминаю вам, уважаемые телезрители, что едва нога спасателя ступит на берег острова, как робинзон немедленно выходит из игры независимо от того, получил он помощь или нет.

Саркисян говорил гладко, с интонацией праздничного оптимизма. Это был подвижный, кругленький коротышка, похожий на доброго Бармалея с длинными пушистыми ресницами. Правда, когда сюжеты Саркисяна выходили в эфир, разница в росте между ним и его рослыми героями была совершенно не заметна. В чем заключался фокус, члены съемочной бригады не знали. Не менее удивительная метаморфоза происходила и с плешью на темечке Саркисяна, которая на телеэкране выглядела столь же отчетливо, как и Крабовая туманность из созвездия Водолея, если на нее смотреть невооруженным глазом в солнечный день.

Характер у ведущего был не в меньшей степени переменчив. Саркисян взрывался, если ему казалось, что никто не понимает замысла нового проекта, но быстро и легко отходил, когда признавался себе, что тоже не врубается в этот замысел. Подписав с Ворохтиным договор, Саркисян распил с ним бутылку армянского «Ахтамара» и перешел на «ты». Когда вслед за этим он открыл бутылку «Арарата», то признался Ворохтину, что идея «Робинзонады» выстрадана им на личном опыте, так как много лет назад он потерпел крушение в Каспийском море и несколько дней жил на необитаемой песчаной отмели, питаясь ракушками и стеблями камышей…

На медосмотр вытолкнули второго робинзона. Это был нескладный, низкорослый юноша в очках, в несвежей, потерявшей форму синей майке и бейсболке с большим козырьком. За его спиной болтался небольшой рюкзачок. Ворохтин мысленно окрестил его Ботаником. Эта кличка приклеилась к юноше удивительно легко, и на базе иначе его никто не называл.

– Позвольте полюбопытствовать, дорогой сеньор Робинзон! – заигрывающим голосом произнес Саркисян, похлопывая по рюкзачку. – А что это у вас за спиной?

– Ничего запрещенного! – с готовностью ответил молодой человек, торопливо скидывая рюкзачок с плеч. – Могу показать. Энциклопедия по биологии, учебник английского и справочник по бейсику.

– Стоп! – крикнул Саркисян оператору. – Это хороший момент. Дать свет! Рюкзак крупным планом, затем отъезд. Готовы? Мотор!!

– В кадре! – отозвался Чекота.

Саркисян повернулся к объективу, опустил руку юноше на плечо и медленно пошел с ним на камеру.

– Эх, если бы у Робинзона Крузо оказался с собой справочник по бейсику, да еще и словарь по фортрану, разве просидел бы он четверть века на необитаемом острове?.. Условия нашей игры не менее жестокие, господа! Никаких личных вещей! Ни-ка-ких!.. Стоп!

Саркисян взял у юноши рюкзачок и протянул его ассистенту.

– В камеру хранения! И поторопимся! В кадре берег. Продолжается медосмотр. Участник занимает место напротив врача. Поехали!

Ботаник осторожно опустился на складной стульчик, едва не опрокинув острыми худыми коленями столик. Ворохтин надел ему на руку манжетку сфигмоманометра и принялся накачивать грушу. Молодой человек с напряженным вниманием смотрел на цифры, бегущие по электронному табло.

– Вот врач осматривает второго участника нашего грандиозного шоу! – продолжал тараторить Саркисян, прохаживаясь перед складным столиком и путая провод микрофона. – Напомню телезрителям, что призовой фонд составляет один миллион рублей! Один миллион! Это огромные деньги! И получит их тот участник, который продержится на острове без посторонней помощи дольше всех. Ежедневно, в полдень и в шесть часов вечера, робинзоны будут включать телекамеры и подробно рассказывать нам о том, как они выживают в экстремальных условиях… А теперь мы прерываемся для рекламного блока. Оставайтесь с нами!

На телекамере не успела погаснуть красная лампочка, как Саркисян кинулся к Ворохтину и принялся колотить микрофоном по столу.

– Что ты сидишь, уставившись в одну точку?! – закричал он.

– Давление меряю, – ответил Стас.

– К черту давление! В кадре не должно быть статичных фигур! Делай что-нибудь! Двигайся, шевели руками, стащи с него майку, посмотри ему в рот…

– Зачем? – сохраняя завидное спокойствие, ответил Ворохтин.

– Чтобы найти кариес, черт тебя возьми!

– Ну, найду. А что потом? Пломбировать?

Саркисян даже задохнулся от гнева. Он повернулся к оператору и ассистентам, развел руками и покрутил головой.

– Не понимает, – произнес он жалобным тоном, будто искал сочувствия и поддержки. – Человек не понимает, что мы здесь делаем! Уж, конечно, мы не будем пломбировать ему зубы! Твоя роль заключается в другом, дорогой мой! Присутствие врача и строгий медицинский контроль должны придать нашему шоу ощущение драматизма и опасности… Нахмурь же брови, черт тебя подери! Чему ты улыбаешься?

– У вас на голове бабочка сидит.

– К черту бабочку! Где ассистенты? Готовьте третьего участника! Запускайте Лену! Леночка!.. А ты перестань улыбаться! Мне сейчас нужен не врач, а актер! А будешь сопротивляться, получишь по морде!.. Все, собрались! Мотор!!

– В кадре!

Короткая перепалка немного разрядила атмосферу и придала ей столь необходимый для шоу оттенок динамизма. Ботаника отправили переодеваться в униформу, а его место заняла молодая женщина со скуластым лицом и впалыми щеками. Она была худенькая, жилистая и очень подвижная. Короткая, под мальчика, стрижка подчеркивала ее крупный и вытянутый нос, но женщина по этому поводу ничуть не комплексовала и без натяжки улыбалась.

– Лена, почему вы решили принять участие в нашем шоу? – спросил ее Саркисян.

– Я люблю одиночество, – ответила женщина, в то время как Ворохтин пытался заглянуть ей в рот.

– Вы такая хрупкая и беззащитная на вид, – не вполне точно подметил Саркисян. – Не боитесь остаться один на один с грозными и враждебными силами природы?

Ворохтин попытался засучить рукав и оголить руку Лены для манжетки сфигмоманометра, но женщина, увлеченная разговором с Саркисяном, не понимала намерений врача и все время одергивала рукав книзу.

– Человек – дитя природы, – отвечала она, сверкая улыбкой. – И потому в ней не может быть ничего враждебного для нас.

«Ну и черт с ним, с давлением! – подумал Ворохтин. – Проверю на вшивость».

В какой-то момент рука Лены оказалась в его ладони. Женщина по-прежнему разговаривала с Саркисяном и не смотрела на Ворохтина, но врач почувствовал, что ее пальцы разжимаются. Через мгновение в его руке оказался маленький и крепкий бумажный скатыш. Съемка тем временем продолжалась, и Ворохтин не решился испортить запись своим нестандартным поведением. Он сжал скатыш и незаметно убрал руку со стола.

Лене достался Первый остров, деревья на котором можно было пересчитать с базы даже без бинокля.

Четвертым участником был молодой человек с узким лицом и короткой прической. Плечи его были покатыми, отчего казалось, что туловище, постепенно сужаясь, плавно переходит в шею. Он предстал перед камерой в тренировочных брюках и тельняшке без рукавов, которая невыгодно подчеркивала его тонкие руки и выпирающие ключицы. Ворохтин, чтобы не повторяться, послушал его спину через фонендоскоп.

– Если я не ошибаюсь, вы – десантник? – спросил Саркисян.

Парень неторопливо сложил руки на груди, чтобы хоть как-то выделить слаборазвитый бицепс.

– Десантник, – кивнул парень.

– Как вы отметили недавний день ВДВ?

– До сих пор кулаки болят, – недвусмысленно ответил он.

Саркисян повернулся к камере:

– Наше шоу – только для настоящих мужчин! В борьбу за выживание включается десантник Сергей Лагутин! – Снова поворот, и микрофон едва не коснулся губ десантника. – Вам выпал Второй остров. Что вы можете сказать по этому поводу?

Лагутин усмехнулся:

– Первый, Третий… Какая разница? В любом случае это детская забава. Просто я хочу купить крутую тачку и приличную охотничью винтовку с оптикой, чтобы охотиться на носорогов в Кении. А на это нужны деньги.

– Вы уверены в своей победе?

– А разве тут есть достойные соперники?

– Браво! Какой оптимизм! Какая уверенность в своих силах! А вас не смущает, что по соседству с вами будет бороться за победу очаровательная Леночка?

– Если ей станет грустно, я обязательно навещу ее.

– Ха-ха-ха! Прекрасная шутка! Прекрасная, если учесть, что температура воды в озере – всего плюс семь! – воскликнул Саркисян, заполняя собой весь кадр. – И все же я напомню: если робинзон покинет свой остров, он немедленно выбывает из соревнования. Увы, сойдет с дистанции и тот игрок, чье одиночество будет нарушено вторжением на остров гостя.

Последним участником оказался мужчина пенсионного возраста, похожий на рыболова-спортсмена. От волнения он потерял дар речи, и Саркисяну никак не удавалось его разговорить.

– Ваше имя?

– Павлов.

– Кем вы работаете?

– Пенсионером.

– Чем вы будете заниматься на острове?

– Рыбалкой.

– Вы полагаете, вам удастся поймать рыбу без крючка и лески?

– Я только так и ловлю…

Наконец все пятеро участников, переодетые в униформу, с пакетами в руках, выстроились на берегу перед моторной лодкой.

– До старта нашего грандиозного шоу остается всего несколько минут! – неутомимо говорил в микрофон Саркисян. – Пятеро отважных людей добровольно погружаются в экстремальные условия, чтобы доказать: возможности человека безграничны, если не угасают любовь к жизни и вера в победу…

Он первый сел в моторку и занял место на носу. За ним в лодку стали забираться участники. Оператор Чекота, не замечая, что шлепает ботинками по воде, снимал, как Бревин подает руку Лене и помогает ей запрыгнуть на корму.

Ворохтин стоял в группе ассистентов и смотрел, как робинзоны прощаются с Большой землей. Когда моторка отчалила, он сунул руку в карман комбинезона и вынул оттуда бумажный скатыш. Осторожно, чтобы не порвать, развернул его и прочел фразу, написанную торопливо и простым карандашом: «Если получите от меня сигнал о помощи, пожалуйста, прихватите с собой черную кожаную косметичку, которая лежит во внутреннем кармане моего рюкзака. Заранее благодарна!»

Глава 2

Лагутин

Лагутин стоял на самом краю обрыва, с которого торчали спутавшиеся корни деревьев, напоминающие неухоженную бороденку. Моторная лодка, на которой он приплыл сюда, медленно отчаливала от берега, оставляя на зеркально-гладкой воде идеально ровный контур конуса.

– Желаем удачи! – кричал с лодки Саркисян.

Помощник режиссера запустил мотор, лодка развернулась и помчалась к очередному острову. Лагутин продолжал стоять на берегу, провожая взглядом оператора, который, пристроившись на корме, продолжал съемку, и на камере ярко светился малиновый огонек.

Этот человек, застывший в позе снайпера с камерой на плече, вдруг вызвал у Лагутина паническое чувство страха. Он едва не кинулся в кусты, стоящие рядом. «Нервы ни к черту!» – подумал Лагутин, еще раз вяло помахал удаляющейся моторке, а потом кинул на траву пакет со снаряжением и сел рядом.

Старт дан. Время пошло. Теперь можно расслабиться и успокоить дыхание, чтобы частота сердечных сокращений пришла в норму. Редкие удары сердца – это энергосберегающий режим. Как во сне. Замедлено дыхание, замедлен обмен веществ. Это значит, что организму требуется меньше кислорода, меньше воды и меньше пищи. Меньше пищи – это самое главное…

Лагутин никогда не был десантником, а выживать умел, пожалуй, лишь на уровне опытного туриста. Та бравада, с которой он говорил в микрофон, была всего лишь наигранной. Маска самоуверенного болвана. Этого захотел Саркисян, и Лагутин сыграл роль супермена. На самом же деле Лагутин был вечным неудачником и трусом. Он прекрасно знал об этих своих качествах и никогда не пытался обмануть себя. Лагутин отчетливо представлял, что испытание предстояло серьезное. Продержаться на острове дольше всех – отнюдь не детская игра. А победить надо. Во что бы то ни стало он должен победить.

Лагутин шлепнул себя ладонью по щеке и посмотрел на окрасившиеся кровью пальцы. Первый комар уже вкусил человеческой крови. Его ненасытных сородичей долго ждать не придется. Слетятся со всего острова, облепят лицо, руки, шею, вонзят в кожу свои тонкие иглы и начнут выкачивать кровь. И ничем их не испугаешь – ни дымом, ни хвойной смолой. Будут пикировать на теплую кожу, под которой пульсирует кровь, как истребители, пока она не покроется кровоточащей коркой, похожей на маску для фильма ужасов. И так каждый день, каждую ночь. Армия кровососов будет без устали атаковать, доводя до исступления и бешенства.

Он расковырял палочкой землю. Поплевал в лунку, размял сырую глину и стал тщательно размазывать ее по лбу, щекам и подбородку. Когда глина подсохнет, она образует корочку, которую ненасытные твари пробить не смогут.

Обмазав лицо и шею, Лагутин застегнул все пуговицы на куртке и поднял воротник. Теперь порядок. Первая проблема решена. Теперь, пока еще светло, надо побеспокоиться о ночлеге. Холодная ночевка сильнее голода отравляет настроение и подавляет волю.

Лагутин подхватил пакет и, пробившись через густые заросли бузины, вышел на полянку, на которой с легкой руки организаторов шоу был оборудован «телецентр». На краю поляны росла сосна. На ней был укреплен штатив с камерой слежения, вроде тех, которые торчат под потолком в торговых залах и банках. Под камерой была прибита полочка, на которой лежали заряженные аккумуляторы в герметичных упаковках. Еще ниже, на проводе, болтался включатель. Над всей этой конструкцией нависал жестяной козырек, предохраняющий от дождя.

Сейчас камера не работала. Включить ее Лагутин должен был ровно в шесть вечера и, устроившись посреди полянки, жизнерадостным голосом рассказать о своих первых впечатлениях о жизни на острове. Этот сюжет улетит в базовый лагерь, где его подправят в монтажной, перекроят, нашпигуют глупыми комментариями Саркисяна, после чего запустят в эфир. И на вымазанную в глине физиономию Лагутина будет смотреть вся страна, с алчным нетерпением дожидаясь, когда его щеки покроются щетиной, а под глазами появятся синие круги, и губы побледнеют, и голос будет все более тихим и слабым, и он начнет демонстративно жрать жареные желуди, червей и слизняков… И чем страшнее будет деградация, тем больше жадных взглядов вопьется в телеэкраны: «Смотрите, смотрите! И в этой берлоге он живет! И здесь же, наверное, отправляет естественные надобности. А в этом грязном котелке он варит суп из пиявок! И вылавливает их двумя сосновыми палочками. Какой дикарь! А всего две недели назад это был довольно приятный молодой человек!»

«Хрен вам! – подумал Лагутин, необыкновенно ярко представив себе кухню, заставленный тарелками и салатницами стол и сытых людей, которые уставились в телевизор. – Я не буду жить на вашей сцене. В правилах не указано, где строить жилище».

Он вытряхнул содержимое пакета на траву, взял тесак и, оглядевшись по сторонам, направился к могучей лиственнице. Подойдя к ее стволу, Лагутин вогнал лезвие в кору и принялся нарезать ее продольными полосами. Затем сделал горизонтальные насечки и стал аккуратно сдирать кору кусок за куском.

Одинаковые, слегка изогнутые «пластины» он сложил стопкой на самом краю поляны, куда не мог достать взгляд объектива. Расчистив там же площадку, Лагутин вбил в землю две крепкие рогатины, закрепил на них несущий брус и по обе стороны от него уложил жерди. В качестве стропил он использовал прямые, как копья, стволы молодой рябины, привязывая их к жердям сухой лозой. Когда получилась вполне крепкая и просторная «клетка», Лагутин стал обкладывать ее снизу вверх кусками коры, наслаивая их друг на друга, как черепицу.

Работа эта была трудоемкая, потому как каждую «черепицу» надо было тщательно закреплять на стропилах. Но до темноты времени еще было достаточно, и Лагутин не боялся, что первую ночь на острове ему придется провести под звездным небом. И думал он вовсе не о предстоящем ночлеге, а о той жизни, которую оставил на Большой земле.

Он вспоминал, каким доверчивым и наивным был, когда решил перегонять из Германии автомобили престижных марок по предоплате. Два раза получилось все гладко, как в сказке: сначала взял у заказчиков деньги, одну за другой пригнал «Ауди» и «БМВ», отдал их заказчикам и, подсчитав навар, размечтался о серьезном бизнесе. И тут судьба столкнула его с деловым мужичком, который без лишних формальностей отслюнявил ему тридцать тысяч баксов в качестве предоплаты за два подержанных «Мерседеса»…

То, что этот мужичок его подставил, Лагутин понял слишком поздно. Его ограбили по дороге в Германию, очистили карманы и отбили почки. Мужичок навестил его в больнице и, пожелав скорейшего выздоровления, добавил, что «счетчик включен», тридцать тысяч баксов необходимо вернуть через неделю. Он оставил свою визитку, приветливо помахал рукой и ушел.

У Лагутина не было ни денег, ни чего-либо другого, пригодного для продажи. Даже квартиры своей не было – он жил у тетки. Пытался занять у друзей, но друзья его большей частью были такими же неудачниками, как и он сам, и больших денег никогда не имели.

Прошло десять дней. Лагутин решил, что мужичок проникся к нему состраданием и дал еще время. В какой-то мере он оказался прав. Поздним вечером Лагутин зашел в свой подъезд и тотчас услышал два приглушенных выстрела. Ему на голову посыпалась штукатурка. Несколько мгновений он продолжал стоять, как соляной столб, подпирая собой почтовые ящики и глядя на лестничную площадку, освещенную тусклой лампочкой. Наконец увидел молодого человека в черной футболке и с пистолетом в руке. Тот спокойно прошел мимо ошарашенного Лагутина к выходу, в дверях остановился и сказал: «Это последнее предупреждение. У тебя есть еще неделя!»

Когда незнакомец растворился на ночной улице, Лагутин отошел от стены и обернулся. Две пули вошли в стену в сантиметре над его головой.

Он понял, что если не найдет деньги, то его очень скоро похоронят. Исчезнуть, затеряться на просторах страны он не мог, иначе подставил бы под удар несчастную родственницу. Возможно, Лагутин нашел бы какой-нибудь выход. Не исключено, что он впал бы в отчаяние и объявил бы войну своим вымогателям. Но уже на следующий день Лагутин увидел по телевизору объявление о наборе участников в экстремальное шоу «Робинзонада» с премиальным фондом один миллион рублей. Не задумываясь о последствиях, Лагутин позвонил мужичку, сказал, что через две недели отдаст ему долг, и этим же вечером уехал в Карелию.

И вот он на острове. Уже прошло два часа, как отчалила моторка и он остался один. Все колебания и сомнения остались в прошлом. Лагутин думал о будущем. Его волю не сломить. Он обязательно победит! Другого не дано. Сойти с дистанции и вернуться домой без денег – значило подписать себе смертный приговор. И потому Лагутин будет сидеть на этом острове до тех пор, пока не сломаются все его соперники. А он знает, как выжить. У него за плечами десятки туристических походов. А самое главное – у него есть цель, ради которой он готов на все.

…Было уже четверть шестого, как Лагутин закончил покрывать кровлей из коры скаты своего жилища. Торец шалаша он закрыл пленкой, разорвав по швам полиэтиленовый пакет, и замазал места соединения глиной. В качестве «двери» он использовал большую еловую лапу. Земляной пол внутри шалаша тоже сначала застелил хвойными ветками, затем накидал сухой травы и мха. Сверху расстелил одеяло. Залез внутрь, лег на ложе и даже глаза прикрыл от удовольствия. Крыша надежная, сухо, не дует. Пятизвездочный отель!

До первого сеанса связи оставалось еще полчаса, и Лагутин стал собирать хворост для костра. Из крупных речных камней он сложил очаг, по обе стороны от него забил в землю рогатины, навесил перекладину из сырого орешника и нацепил на нее котелок. Новенький, блестящий, он немедленно вызвал ассоциации с вкусной походной пищей, и Лагутин тотчас почувствовал, как нарастает и усиливается голод.

«Завтра к вечеру на берег попросятся как минимум двое, – подумал Лагутин. – А через три дня – оставшиеся… Тем не менее даже три дня я должен что-нибудь жрать».

Вооружившись тесаком, он посмотрел вокруг, раздумывая, в какую сторону пойти на поиск чего-нибудь съестного. Перед жеребьевкой участникам «Робинзонады» показывали аэрофотоснимки озера. В принципе острова мало отличались друг от друга и по размерам, и по растительности. С высоты они напоминали мшистые кочки, раскиданные посреди большой лужи. Каждая такая «кочка» достигала как минимум двух километров в диаметре.

Первым делом Лагутин срубил под корень молодую рябину и сорвал с нее все ягоды. Плоды были еще бледно-красные, крепкие и горькие, и все же это был источник витаминов. Кинув одну ягоду в рот, Лагутин стал ее посасывать, как леденец. Что ж, вполне съедобная гадость. Набить ею желудок довольно трудно, зато горечь приглушит голод. Наполнив карманы ягодами, Лагутин медленно пошел в глубь леса.

Плотные заросли кустов и участки труднопроходимого валежника чередовались с открытыми светлыми полянками, утыканными булыжниками. На одной из таких полянок Лагутин нашел целую плантацию фиолетовых саранок с растрепанными, загнутыми кверху лепестками. Он опустился на колено, медленно потянул за стебель цветка и выдернул луковицу. Отсек ее от стебля и сунул в карман. Где-то Лагутин читал, что мясистая луковица саранки вполне съедобна и даже вкусна, если ее испечь в золе или сварить.

Он оперся рукой о белый, теплый от солнца валун и только хотел встать, как вдруг отдернул руку и посмотрел на ладонь. Мелкий желтый песок налип на нее. Лагутина что-то насторожило. Он склонился над валуном, внимательно рассматривая его пористую, как у сахара-рафинада, поверхность, слегка присыпанную песком, словно панировочными сухарями. «Ерунда, – подумал он, оглядываясь по сторонам. – Мало ли…»

Решив, что обязательно вернется сюда, отведав вареной луковицы, Лагутин пошел дальше. Внезапно сосны расступились, блеснула вода, и Лагутин вышел к заводи. Здесь горланили лягушки, шлепали по листьям кувшинок серебристые рыбешки и шуршали в камышах какие-то птицы. «Как бы мне здесь не поправиться», – с веселым оптимизмом подумал Лагутин, глядя на заводь, полную живности. Сорвав молодой побег рогоза, он надкусил его нежный, сладковатый стебель и, ободренный, пошел по влажному заболоченному берегу к большой воде.

На широком песчаном пляже, который пронизывал разгулявшийся ветерок, он остановился, сел на корявый плавун. Это был западный берег острова, и волны обработали его куда сильнее, чем северный. Многие сосны, не выдержавшие борьбы с водой, рухнули на пляж. Их могучие корни еще оставались на обрыве, а кроны уже лежали в воде. Стволы напоминали мосты, образуя мощные своды. Под ними можно было бы соорудить неплохое жилище, но место было сырое и ветреное. Впереди, откуда катились волны, будто прямо из воды, росли длинные березы и сосны. Это был Четвертый остров, ставший пристанищем для рыболова Павлова.

«Сколько до него? – подумал Лагутин, впрочем, без всякой практической цели. – Километр? Или два?»

Он приставил ладонь ко лбу, чтобы заходящее солнце не слепило глаза, и стал всматриваться, надеясь увидеть сутулую фигуру немолодого робинзона. Но не смог рассмотреть ничего, кроме стволов деревьев, темно-зеленых пятен кустарников и зарослей рогоза, похожих на торчащие из воды копья рыцарей.

«А ведь там тоже хватает рыбы и всякого подножного корма, – подумал Лагутин. – И на Первом, и на Пятом островах то же самое. И все участники, сытые и сонные, будут сидеть на своих островах неделю, две, три… Им все равно, а у меня «счетчик»…»

Он вскинул руку и посмотрел на часы. До начала записи оставалось пятнадцать минут. Пора! Лагутин встал и пошел вверх по сыпучему склону. «Что-то настроение у меня упало, – подумал он. – Нехорошо показываться перед телезрителями с такой кислой физиономией. Надо через силу улыбаться и говорить, что всю жизнь только и делал, что мечтал жить на необитаемом острове!»

Поднявшись на обрыв, он оглянулся и еще раз посмотрел на соседний остров – на этот раз с неприязнью и даже ненавистью.

Глава 3

Ей нечего там делать

Ворохтин был категорически против, чтобы она плыла с ними. Потому что за годы работы спасателем невзлюбил журналистов – просто на дух их не выносил. Там, где властвовали драма, боль и слезы, он профессионально выкладывался до конца. Он воспринимал стихию как своего противника, свою работу – как единоборство, и чужая беда становилась его бедой. А журналисты, оказавшиеся в эпицентре, путались под ногами с восторженными глазами, словно коты, попавшие на колбасный склад. Ими руководили совсем иные инстинкты, их, как вампиров, тянуло туда, где было больше крови. Человеческая драма для журналиста – это сенсация, и чем она громче, тем выше гонорар за репортаж.

– Ей нечего там делать! – крикнул Ворохтин Саркисяну, который быстро шел к берегу. За ним едва поспевал Чекота с камерой.

– Здесь! – сказал Саркисян, не слушая Ворохтина, и поднял руку вверх. Он нашел хороший ракурс: было видно озеро, две моторки, покачивающиеся на волнах, и Ворохтин с журналисткой. – Собрались! Вздохнули!

Он поднес микрофон ко рту, еще раз глянул на текст, написанный мелким и неразборчивым почерком. Оператор прицелился в окуляр.

– Мотор!!

– В кадре!

– Журналистке нечего там делать! – крикнул Ворохтин, не обращая внимания на то, что камера уже работала.

– Стоп!! – визгливо крикнул Саркисян и изогнул брови коромыслом.

Чекота выключил камеру и оторвался от окуляра. Ведущий гневно посмотрел на спасателя, сжимая микрофон, словно противотанковую гранату.

– Она аккредитована, милый мой! И продюсер дал добро! Реклама в прессе нам тоже нужна! Понятно?

– Это нестандартная ситуация, Арам Иванович! – не сдавался Ворохтин. – Человек, может, отравился грибами. Его тошнит. Или не дай бог он в коме. Зачем там нужен корреспондент?

Саркисян поморщился. Ему не хотелось спорить о том, что было решено и утверждено начальством. Изменить что-либо было нельзя. Все они, включая продюсера, были рабами зрителей.

– Даже если бы этого не случилось, я бы придумал нечто подобное! – тряся маленькой мясистой ладошкой, произнес Саркисян. – Чем больше страсти, загадок и драмы, тем лучше! Народ хочет саспенса![1] Саспенса!.. Все! Прекратить болтовню! Снимаем!

Ворохтин лишь махнул рукой и, подхватив большую сумку с красным крестом, полез в лодку вслед за журналисткой. Мелкая, тихая, как мышка, девушка в нелепой штормовке с капюшоном цвета хаки, какие носили еще строители БАМа, села на носу. Поставив кофр на колени, она стала настороженно смотреть на Ворохтина как на человека, который способен на непредсказуемый поступок. Черты лица ее были маленькие, кукольные, и на журналистку, коей должна быть присуща известная степень наглости, она мало походила.

Но девушка совсем не интересовала Ворохтина. Демонстративно избегая ее взгляда, он устремил прощальный взгляд на берег. Саркисян подпрыгивал с микрофоном в руке и говорил тем же голосом, каким бабушки читают внукам сказку про Бабу Ягу. Оператор с камерой на цыпочках ходил вокруг него. Пиротехники зачем-то пускали искусственный туман.

– И вот в лодку уже садятся спасатель и медсестра! – задыхаясь от неестественного волнения, говорил Саркисян. – Что же все-таки случилось на Втором острове? Почему Сергей Лагутин не вышел на связь в шесть часов вечера? Почему он не реагирует на вызов радиостанции? Но если с ним случилось нечто из ряда вон выходящее, то почему он не запустил сигнальную ракету? Никто, никто пока не может дать ответы на эти вопросы. Но пройдет несколько минут, и тайное станет явным! Посмотрите, в каком тревожном ожидании наши спасатели! Они готовятся бороться за жизнь Лагутина и спасти ее даже ценой собственной жизни!

Саркисян замолчал и махнул рукой. Оператор выключил камеру.

– Ворохтин! – взмолился Саркисян, залезая в лодку. – Не делай же такое равнодушное лицо! Ты должен переживать о судьбе Лагутина! Нахмурься и пристально всматривайся вперед: не покачивается ли на волнах труп? Не полыхает ли на острове всепожирающий пожар? Не заламывает ли нашего героя разъяренный медведь?

– Типун тебе на язык! – ответил Ворохтин и запустил мотор. Раздался оглушительный треск, над водой поплыл сизый дым. Чекота поторопился с погрузкой. Он подал треногу Саркисяну и прыгнул в лодку. Суденышко закачалось на волнах. Журналистка, сидящая на носу, одной рукой схватилась за борт, а второй сильнее прижала к себе кофр. Ветер сорвал с ее головы капюшон. Оказалось, что ее голова была по-монашески туго повязана белым платком, который скрывал волосы. Казалось, что девушка совершенно лысая.

– На острове ты будешь главной фигурой! – кричал Саркисян Ворохтину, удобнее устраиваясь на скамейке. – Как только сойдешь на берег, Чекота включит камеру! Будешь идти и на ходу комментировать. Скажешь, что, мол, обстановка на острове мрачная, на зов никто не отзывается, что накрапывает дождь… Побольше темных оттенков, понял?! Побольше драматизма в голосе! Дублей не будет! Все, что запишем, утром пойдет в эфир! Только не вздумай артачиться, не то утоплю!

Кепка отбрасывала широкую тень на лицо Саркисяна, темные очки отражали матовый свет, идущий от озера. Он махнул рукой, разрешая старт. Ворохтин повернул ручку газа до упора. Вода под кормой забулькала, закипела. Приподняв передок, лодка помчалась по мятой поверхности озера. «Он еще не знает, что произошло, а уже требует темных оттенков и драматизма, – думал Ворохтин, направляя катер по большой дуге ко Второму острову. – Плевать ему на Лагутина! Главное, чтобы программа притягивала зрителей к телевизорам, как стаю гиен к падали. Еще и журналистку купили, которая будет пускать восторженные слюни в газетах! Черт дернул меня подписать договор с этой компанией!»

– Пригнись! – со злостью крикнул он журналистке, которая маячила перед его глазами. – Из-за тебя ничего не видно!

Глава 4

Чего он боялся?

Они проскочили мимо Первого острова, на узком и длинном мысу которого ярко полыхал костер, напоминая маяк, и через несколько минут на них надвинулась темная громада Второго. Ворохтин убавил газ, и лодка плавно заскользила по гладкой черной воде.

Смеркалось. Над водой поднимался туман. Саркисян поднял воротник куртки.

– Прибавь газку! – проворчал он. – Темнеет быстро.

Ворохтин не только не прибавил газку, он вообще заглушил мотор. И в то же мгновение, как стало тихо, все отчетливо услышали крик:

– Это я! Лагутин! Я здесь! Эй, на моторке! Я здесь!

Ворохтин стал подгребать коротким веслом к берегу. Саркисян заволновался, заерзал, и лодка начала раскачиваться.

– Что он там делает? – с недоумением спрашивал он неизвестно у кого. – Чего он орет?.. Камера готова?

Журналистка тоже повернулась лицом к берегу и, вооружившись фотоаппаратом с мощным телевиком, легла грудью на передок.

– Не приставайте к берегу! – кричал Лагутин. Теперь его можно было отчетливо видеть на краю обрыва. – У меня все в порядке!

– Мотор!! – скомандовал Саркисян оператору и попытался встать на ноги, но лодка так качнулась, что он выронил микрофон и едва не вывалился за борт.

– Что с вами случилось? – крикнул Саркисян, застыв в позе стартующего спринтера. Он крепко держался обеими руками за борта и потому не мог выпрямиться.

– Ничего! Со мной все в порядке! – отозвался Лагутин.

– Но почему вы не вышли на связь?

– Я проспал!

– Как проспал? – Саркисян повернулся и посмотрел на сидящих в лодке. – Ничего не понимаю! Как можно проспать сеанс связи? Он что, пьян?

– Пожалуйста, не причаливайте к берегу! – кричал Лагутин. – Я продолжаю участвовать в «Робинзонаде»!

Журналистка щелкала фотоаппаратом. Саркисян подобрал с пола микрофон, но не придумал, что сказать. В конце концов он сунул его в карман куртки.

– Хорошо, – недовольным голосом крикнул он Лагутину. – Мы не будем причаливать. Но вам – предупреждение. Еще раз не выйдете на связь – снимем с соревнований!

– Договорились! – ответил Лагутин.

– Разворачивайся! – сказал Саркисян Ворохтину. – Погнали домой! Так холодно, что у меня уши заледенели! И как он без костра обходится?

Моторка помчалась в обратную сторону, пронзая острым носом туман. Журналистка спрятала фотоаппарат в кофр. Чекота все еще снимал удаляющийся остров и застывшего на берегу Лагутина.

– Да выключи ты свою шарманку! Этот эпизод мы ставить не будем, – сказал ему Саркисян. Он все еще ерзал на скамейке, оглядывался на остров и, мысленно задавая себе вопросы, в ответ лишь пожимал плечами. – А странно он себя вел, да?

– Он боялся, что мы высадимся на остров, – сказал оператор, натягивая на камеру чехол.

– А мне показалось, что он испугался другого, – вставила журналистка.

– Чего другого? – нетерпеливо спросил Саркисян, желая немедленно получить исчерпывающие ответы на все поднятые вопросы.

– Что мы догадаемся, почему он не вышел на связь.

– А почему он не вышел?

Журналистка пожала плечами. Оставшуюся часть пути плыли молча.

Глава 5

Лена

Лена больше часа бродила по острову, собирая хворост. Она пыталась сосредоточиться и детально продумать, о чем будет говорить во время второго сеанса связи. «Сначала я расскажу о том, как прошла моя первая ночь на острове. Можно будет показать гамак, который я смастерила из одеяла. Потом скажу, что остров мне очень нравится. Он чистый, здесь нет ни бутылок, ни пакетов, ни консервных банок, какими загажены популярные места отдыха… Я распишу его живописные берега…»

Она остановилась и посмотрела на большую сосновую ветку, лежащую на траве. «Хорошо бы притащить ее на полянку, где установлена камера. Я разведу костер, сяду так, чтобы пламя освещало мое лицо, и буду рассказывать об острове. Это будет красиво и романтично, и не будет видно синяков под глазами. Я должна каждый раз производить на Игоря впечатление».

Лена склонилась и взялась за ветку. Высохшая иголка вонзилась в ее ладонь и обломилась. Женщина отдернула руку и принялась вытаскивать иголку зубами. «Это только начало, – подумала она. – Сколько у меня еще будет заноз и ссадин!»

Она старалась не придавать значения тому, что ее пальцы мелко дрожат. Ей никак не удавалось поймать кончик занозы, и Лена злилась, покусывая маленькую ранку. Досадуя, она ударила ногой по ветке и проворчала: «Чтоб ты сгорела!» Но обманывать себя она уже не могла. Пальцы дрожали уже слишком явно, сердце все чаще колотилось в груди, а на лбу выступил холодный пот.

«Все будет хорошо, все будет хорошо!» – подумала Лена, но успокоения эти мысли не принесли. Оставив непокорную ветку, она быстро пошла на песчаный мыс, где была установлена камера, но вдруг остановилась, круто повернулась и направилась в обратную сторону. Не разбирая дороги, Лена прорывалась через кусты, с упрямством раздвигала колючие ветки, спотыкалась о поваленные трухлявые стволы и, наконец, упала на сырой мох. Ее колотил озноб, мысли путались, осознание страшной беды охватило ее. «Что же я наделала! – с ужасом подумала она, глядя по сторонам на окружающие ее тяжелые стволы и закрывающие солнце кроны. – Я же умру здесь! Я не выдержу этого! Я сама себя убиваю!»

Она вскочила и со всех ног кинулась обратно, на спасительный мыс, где на траве лежал пакет с рацией и сигнальной ракетницей. Там спасение, только там! Быстрее, быстрее с этого ужасного острова, из этой могилы!

Колючие ветви цеплялись за ее одежду, царапали руки и лицо, но Лена не замечала боли. Она выскочила на песчаный мыс и, словно вратарь на мяч, кинулась на пакет. Торопясь, облизывая пересохшие губы, она разорвала полиэтилен и вытащила ракетницу. Прижала ее к лицу: «Милая моя спасительница!» Ей хотелось смеяться от счастья. «Как умно придумано! Какие же молодцы организаторы! Достаточно только дернуть за веревочку, и через десять минут они уже будут здесь! А может, даже через пять минут. Что тут плыть? Мой остров ближе всего к берегу. Вот он, голубчик! Кажется, только руку протяни. Вон палатки, машины, костры. Народ неторопливо бродит по берегу. Кто-то рыбачит, кто-то делает шашлыки… Там жизнь! Жизнь! А здесь смерть…»

Лена приподнялась, поднесла ракету к глазам, прищурилась. Пальцы ее дрожали уже так сильно, что она с трудом смогла свинтить защитный колпачок. Но вот и веревочка. Похоже на детскую хлопушку. В детстве такие хлопушки продавали под Новый год. Родители всегда покупали ей одну хлопушку и ставили маленькую Лену у елки. И она с восторгом и страхом держала эту опасную трубочку, ожидая двенадцатого удара курантов, чтобы потом зажмуриться, втянуть голову в плечи и дернуть за веревочку. А потом громкий хлопок выбрасывал вверх целый звездный мир разноцветных конфетти…

И тут она словно наяву услышала голос Игоря. «Почему ты не хочешь выйти за меня?» – спрашивал он.

Лена зажмурила глаза, до боли стиснула зубы и уронила голову на песок. «Дай мне еще месяц», – отвечала она. «Но зачем нам ждать еще месяц, если мы любим друг друга?» Она молча качала головой и опускала взгляд. Игорь терпеливо молчал, не лез в душу, и все же ей казалось, что он догадывается о ее тайне. «Я тебя очень люблю, – говорил он. – Что бы с тобой ни случилось в жизни, я всегда буду тебя любить». А сын Лешка дергал ее за рукав и спрашивал: «Мам, ну что ты плачешь? Радоваться же надо!»

Лена лежала на песке, сжимая в ладони сигнальную ракету, и плакала навзрыд. Чем хорош был необитаемый остров, так это тем, что здесь не надо было скрывать своих чувств. Остывая и успокаиваясь, она лежала долго, до тех пор, пока не почувствовала, что замерзла. Приступ постепенно проходил, сердце успокаивалось, хаотически разбросанные мысли выстраивались в порядок. Лена уже спокойно думала о том, что в двенадцать часов – включить камеру и сесть у костра. А до этого она должна умыть лицо, привести в порядок прическу, очистить от песка униформу. Игорь должен увидеть ее красивой, романтичной и немного печальной. А он обязательно будет смотреть эту передачу.

Она была еще очень слаба, но попыталась подняться на ноги бодро и энергично. Ее повело в сторону, будто она была пьяна. Пришлось опуститься на колени и на мгновение закрыть глаза. «Я смогу! – думала она. – Я смогу… Поживу здесь неделю или две. Буду молиться богу и пить травяные чаи. Очищу организм. Приступы с каждым разом будут все более слабыми. И я начну жить заново…»

Лена опустилась на колени, взяла ракетницу и стала искать предохранительный колпачок. Ей пришлось долго возить ладонями по песку, прежде чем она нашла его. Осторожно смяла веревочку и навинтила колпачок. Потом некоторое время с опаской рассматривала ракетницу, словно это была боевая граната. Размахнулась и кинула ее в воду. Та пролетела над пляжем и шлепнулась на песок в метре от воды.

Вероятно, ей в голову пришла мысль о путях господних, которые неисповедимы, и потому она не стала повторять попытку избавиться от сигнальной ракетницы. Подошла к воде, присела и умылась. Потом подняла ракетницу и поплелась на полянку, где была установлена камера. Шла она тяжело и медленно, часто останавливаясь, чтобы перевести дыхание, будто не легкую пластиковую трубочку несла, а тяжесть неподъемную.

Ровно в двенадцать она включила камеру и села на траву, скрестив ноги по-турецки. Разжечь костер она не успела, но его романтические отблески вряд ли были бы заметны, так как вовсю светило полуденное солнце, заливая полянку золотыми лучами.

– Мне очень нравится этот остров, – произнесла Лена, устало глядя на красный глазок камеры. – Здесь нет ни бутылок, ни пакетов. Здесь нет той гадости, которой заражены наши города и села…

Глава 6

Скучно. Драматизма нет

Большая армейская палатка, в которой была оборудована аппаратная, светилась изнутри мерцающим голубым светом. У экрана монитора, едва не касаясь его носом, сидел Саркисян. Ему было жарко, и он прилепил к взопревшей лысине носовой платок. По обе стороны от него сидели звукорежиссер и монтажер. Чекота дышал Саркисяну в затылок. Шел заключительный этап подготовки первого выпуска «Робинзонады» к эфиру.

– Ну-ка, отмотай еще назад, – сказал Саркисян, тыча толстым, как сосиска, пальцем в экран.

Чернобородый техник отвечал за сохранность компьютеров и монтажной аппаратуры и потому болезненно переживал, когда ведущий оставлял жирные отпечатки на нежном стекле монитора. Прежде чем повернуть запись вспять, он приблизил свою бороду к экрану, любовно подышал на него и бережно протер мягкой ветошью.

– Еще, еще! – махал пальцами Саркисян и снова оставлял следы на экране. – Где он говорит про хлеб!

Техник недовольно сопел, но Саркисян не замечал его озабоченности. По сравнению с подготовкой передачи все на свете сейчас было сущим пустяком. Техник снова подышал на экран, снова протер его и только потом остановил перемотку и нажал кнопку воспроизведения.

На экране появилось жизнерадостное лицо худого парня с Третьего острова. Сразу было видно, что он серьезно подготовился к записи. В отличие от других игроков Ботаник сидел не на земле, а на жердочке, закрепленной в двух рогатинах. Перед ним ощетинился сучками импровизированный стол. Перебирая аккуратно разложенные образцы растений, Ботаник хорошо поставленным голосом рассказывал о свойствах каждого из них:

– …А это называется Scirpus lacustris, иначе – камыш озерный. Обратите внимание на стреловидную форму его стебля. Но в нашем случае ни стебель, ни эта колючая кисточка не имеют никакого практического применения…

Саркисян развел руками.

– Он что – лекцию вздумал читать? – произнес он, оглядывая коллег. – Точно ботаник! Этот просидит дольше всех, ручаюсь! Хоть бы его змея в задницу ужалила!.. Вы посмотрите – чешет, как по писаному! Он нам всех зрителей этой лекцией усыпит… Так, про колючую кисточку выкидываем! А где про хлеб-то?

– Дальше, – ответил из-за спины Чекота.

– Самое главное – это корневище, – продолжал Ботаник, с уважением приподнимая на ладони короткую желтую палку, похожую на обглоданный кукурузный початок. – Это настоящий кладезь крахмала и сахара. Даже если попробовать его в сыром виде, язык сразу почувствует блаженную сладость…

– Во как! Понятно? – пробормотал Саркисян и поднял палец вверх, чтобы все присутствующие на всякий случай запомнили, где искать блаженную сладость.

– …Но лучших вкусовых качеств от корня камыша можно добиться, если его высушить, превратить в муку, затем смешать с небольшим количеством воды и добавить в качестве приправ чабрец и несколько капель сока рябины. Полученное тесто скатать в шарики размером с яблоко и запечь в золе. Получится своеобразный суррогат хлеба, весьма питательный и вкусный, который я намерен готовить каждый день…

– Стоп! – сказал Саркисян. – Бог ему в помощь, пусть готовит. А мы потом посмотрим, как он будет давиться этим питательным и вкусным хлебом. Все остальное – в корзину!

– Но он дальше неплохо рассказал про кофе из корня одуванчика, – возразил монтажер, худенький молодой человек в очках с толстыми линзами. Джинсы на его худом заду висели, как на веревке для просушки.

– Обойдемся без кофе. Ставь Павлова. Он приноровился как-то хитро ловить рыбу голыми руками.

Пока перематывалась кассета, шоумены хранили молчание, уставившись в пустой экран. Техник нажал «play», и на экране появился рыболов Павлов в одних трусах. Он стоял по колени в воде, а за ним виднелась какая-то стреловидная конструкция, составленная из сотен палочек, воткнутых в дно.

– Господа, я хочу представить вам уникальный способ ловли рыбы без удочки, сетки и остроги, придуманный и неоднократно усовершенствованный мною, что без преувеличения является настоящим переворотом в мировой технологии рыболовства. Для этого сначала надо найти место, где бы течение было наиболее сильным. В моем случае – это южная оконечность Четвертого острова…

– А этого нобелевского лауреата никак нельзя одеть? – спросил Саркисян, с искривленным лицом рассматривая длинные, до колен, трусы Павлова.

– Как одеть? – не понял монтажер.

– Обычно одеть! Не в смокинг, конечно, а в униформу. Подрисовать компьютером!

Монтажер задумался, хотя сразу был готов ответить, что ничего подрисовать уже нельзя, а проще переснять этот эпизод, только уже с одетым Павловым. Молчанием он хотел показать, что пытается спасти положение изо всех сил и как истинный профессионал перебирает в уме десятки вариантов.

– Подрисовать уже ничего нельзя, – наконец ответил он.

– Что ж он перед всей страной в каких-то доморощенных трусах красуется? – возмущался Саркисян. – Люди еще подумают, что эти паруса в комплект нашей униформы входят. Почему не подсказал ему никто? Чего молчите?

Ему очень хотелось найти виновника неприглядного вида гениального рыболова, но никто из присутствующих не хотел брать вину на себя. Группа молча досмотрела эпизод с ловлей рыбы до конца. Техник выключил монитор. Некоторое время в аппаратной стояла гробовая тишина. Резюме, как и полагается, первым выдал Саркисян:

– Скучно… Драматизма нет. Все очень даже довольны своей жизнью. Один все время спит, как в вытрезвителе. Вторая балдеет от экологии. Третий вкусный и питательный хлеб выпекает, четвертый рыбу ведрами таскает… Непонятно только, за что мы им миллион собираемся платить? Это они нам должны платить за такой отдых! Правильно я говорю?

Коллеги закивали головами.

– Хоть бы затяжные дожди начались, что ли? – вздохнул Саркисян и поднялся из-за стола. – У меня уже башка просто раскалывается. Пойду я к себе, буду лечиться коньяком.

Глава 7

Легкий аромат дешевого шампуня

Ворохтин ночевал в машине «Скорой помощи», арендованной на время проведения «Робинзонады». И хотя ему была выделена койка в большой жилой палатке, он предпочитал одиночество. Перед сном, когда на озеро опускалась звездная ночь и в лагере вспыхивали костры, он любил развалиться в кресле водителя, включить тусклую лампочку дежурного освещения и, вооружившись баночкой пива, полистать исторический роман.

Шел второй вечер, как был дан старт соревнованиям. Ворохтин читал скучный роман о Колумбе, но мысли его часто перелетали с Нового Света на мелкие острова, раскиданные по карельскому озеру. Ворохтин пытался представить, что сейчас делают участники соревнований, добровольно обрекшие себя на одиночество. Каково им сейчас, прохладной ночью, вдали от людей и цивилизации? Сидят каждый у своего костра, с тоской глядя в огонь и прислушиваясь к голодному урчанию в животе? Или завернулись в одеяла, закопались в ворох еловых веток, стараясь сохранить тепло и уснуть?

Он представил, какие чувства испытал бы, окажись один на необитаемом острове. Страха не было бы точно. Нервы Ворохтина привыкли к стрессовым ситуациям на Кавказе в Нефтегорске и Ленске, эмоции притупились от изобилия ужасных зрелищ. И к одиночеству, увы, он тоже привык. С женой они не жили вместе уже несколько лет. Развод не оформляли – это не прибавило бы им свободы, и потому жаль было тратить время на пустую формальность. Холод он переносил неплохо и в отличие от своих коллег в Якутии сильно не страдал из-за мокрой одежды и обуви. Наверное, только голод причинил бы ему серьезный дискомфорт. Голод, а не отсутствие гастрономических изысков! Если бы лепешками из корней камыша в самом деле можно было бы наесться! Но Ворохтин прекрасно знал, что это сказка, пустая бравада. Скудным подножным кормом маленьких островов можно было лишь на некоторое время продлить биологическое существование. А личность станет деградировать уже через сутки. Два, три дня спустя Ботаник с оптимистичным блеском в глазах будет говорить уже совсем другие слова. Голод сделает его своим рабом. Все мысли парня будут парализованы. Он не сможет ни думать, ни говорить о чем-либо, кроме еды. Колбаса, яичница, борщ, отбивные будут сниться ему каждую ночь, изматывая нервную систему и желудок. Воля его будет таять вместе с остатками питательных веществ в его крови. Ни насыщенные крахмалом стебли тростника, ни богатые витаминами ягоды облепихи, ни салат из листьев одуванчика не восстановят его силы. И наступит момент, когда он скажет: я больше не могу. Я хочу есть. Я хочу жрать! Я хочу утопиться в котле с овсяной кашей, лечь на дно и широко раскрыть рот! И его снимут с острова, и Саркисян будет ходить вокруг него и комментировать: «Вы только посмотрите, какой у него аппетит! Посмотрите, как он ест!» И камера будет снимать бледного жалкого человечка с безумными глазами, который жадно рвет зубами курицу, давясь, глотает большие куски, заталкивает в полный рот хлеб, пытается запить соком, но все вываливается, выливается из его рта…

Ворохтин услышал негромкий стук в стекло и оторвал взгляд от книги, которую, впрочем, не читал. Стекла внутри кабины отражали свет лампочки, и он не увидел того, кто стучал. Открыл дверь. Щурясь, из темноты к нему шагнула журналистка.

– Добрый вечер! – застенчиво произнесла она, чуть опустив голову, чтобы свет не так резал глаза. – Может, я не вовремя…

«А-а! Любительница сенсаций!» – подумал Ворохтин с неким злорадством, словно поймал хищную птицу или мелкого трусливого зверька, который долгое время крал у него из сумки продукты. Он с хлопком закрыл книгу и кинул ее на соседнее сиденье.

– Почему же! Очень вовремя! – охотно ответил Ворохтин.

– Я хотела взять у вас интервью…

– Интервью? Конечно! Я очень люблю давать интервью! Напомни-ка мне твое имя?

– Кира.

– Кира? Замечательно. Садись рядом. Я отвечу на все твои вопросы!

Девушка обрадовалась, что спасатель, который казался ей мрачным и несговорчивым человеком, так быстро пошел на контакт. Она села на соседнее сиденье и стала вытаскивать из кофра диктофон.

– Какую газету ты представляешь? – вкрадчивым голосом поинтересовался Ворохтин.

– Журнал «Экстремал»… Правда, я еще не в штате. У меня испытательный срок.

– Понимаю, – кивнул Ворохтин. – Тебе надо показать себя с наилучшей стороны. Заставить, так сказать, всю редакцию вздрогнуть. Ввести главного редактора в состояние глубокого психоэмоционального шока.

Кира с любопытством и некоторой настороженностью поглядывала на Ворохтина. Этого человека с короткой стрижкой и слегка деформированным носом, что делало его похожим на боксера, вряд ли можно было назвать красивым, и все же в его облике было что-то притягательное. С первого дня появления в лагере Кира обратила на него внимание, но долго не могла набраться смелости подойти к нему первой и заговорить. Она ни разу не видела, чтобы спасатель принимал участие в ежевечерних попойках, в которые с удовольствием погружался весь персонал телешоу, не знала, как он улыбается или смеется. Выбираясь в туманное и прохладное утро из своей палатки, Кира видела, как Ворохтин бегает по берегу, отжимается, приседает, а потом купается в озере. Она готовила кофе в термокружке на портативной газовой горелке и исподлобья смотрела, как он докрасна растирает полотенцем крепкий торс, долго и неторопливо расчесывается, глядя на встающее из тумана пурпурное солнце. Наконец она набралась смелости и решилась познакомиться с ним. Выбрала, как ей казалось, удачный момент, когда Лагутин не вышел на связь. Уговорила Саркисяна, чтобы он разрешил ей отправиться вместе со спасателем на Второй остров. Но реакция Ворохтина на ее появление в лодке спутала все ее планы.

Тем не менее его грубость лишь распалила ее любопытство. Что ж это за человек с душой темнее потемок?

– Наверное, десятки людей благодарны вам за свое спасение? – спросила Кира и включила диктофон. Ей хотелось, чтобы разговор с Ворохтиным меньше всего напоминал интервью. Но репортерского опыта было мало, она не могла расслабиться и навязчиво думала о следующем вопросе.

– Десятки? – удивился Ворохтин и пожал плечами. – Я не считал. Меня это совершенно не интересует.

– Разве вам не интересно, сколько людей вы спасли?

– Нисколько. Меня интересуют только деньги. Вы думаете, что я филантроп и лезу в огонь, воду или в снежные лавины ради морального удовлетворения? Как бы не так! Я сначала разговариваю с родственниками тех, кто попал в беду. Начинаю торговаться. С бедных беру поменьше, с богатых – побольше. Например, вытаскивание головы человека из отечественного унитаза стоит двести пятьдесят баксов. А из немецкого – уже семьсот. Скупые, увы, получают только бездыханные тела.

Кажется, Кира уже не обдумывала следующий вопрос, а внимательно слушала Ворохтина, и все же до нее не совсем доходил смысл его слов.

– А если родственников поблизости нет, – продолжал Ворохтин, вскрывая упаковку фисташек, – то я ищу журналистов. Или договариваюсь с каким-нибудь телевизионщиком. «Хочешь, – говорю, – крутой репортаж? Триста баксов на лапу, и я сейчас, как Джеймс Бонд, в огонь прыгну!» Желающих, между прочим, хоть отбавляй.

Кира слушала его, раскрыв рот.

– Один раз на горной дороге под Сочи представители трех разных телеканалов из-за меня между собой подрались, – продолжал Ворохтин, кидая в рот орешек. – Вот хохма была! Я стою и жду, кто больше отстегнет, а они треногами друг друга мутузят! А автобус с пассажирами в это время висит над пропастью. Он за дерево зацепился, а дерево уже трещит, прогибается. Все решают секунды. Пассажиры визжат от страха, пытаются из окон выпрыгивать, а я семечки лузгаю. Такие истории, конечно, случаются нечасто, но зато я снимаю крупный куш. Счет идет на десятки тысяч баксов. Я на веревке подползаю к автобусу и спрашиваю: «Кто жить хочет – деньги вперед!» Хочешь верь, хочешь нет, но из окон пухлые бумажники, как голуби из голубятни, вылетают.

Кира медленно изменилась в лице. Наверное, ей стало жарко, и она машинально развязала свой монашеский платок и стянула его с головы. Оказывается, она не была лысой, но прическа у нее была нелепой. Постриженные неровными прядями, волосы торчали во все стороны, причем в некоторых местах они были выкрашены светло-коричневой, почти красной краской.

– Как же так? – произнесла она, внимательно рассматривая лицо и глаза Ворохтина. – Неужели вы можете вот так спокойно…

– А как же, голубушка! Се ля ви! Дураков нет рисковать собой ради зарплаты. Но ты не волнуйся, я с тебя деньги брать не буду. Я их из Саркисяна вытряхну. Ему нужны душераздирающие эпизоды, и он их получит. Знаешь, что мы придумали? Если кому-нибудь из участников станет хреново, мы не будем торопиться. Подождем, пока не начнется агония. Отснимем человеческие муки по полной программе, а уж потом, если, конечно, не будет поздно, я окажу медицинскую помощь.

Кира выключила диктофон и опустила глаза. Она сидела неподвижно, не зная, спрашивать ли Ворохтина о чем-нибудь еще.

– Ты, кстати, не упусти свой шанс! – после недолгой паузы добавил Ворохтин, снова кидая в рот орешек. – Там, в моторке, я еще не знал, кто ты. Теперь ясно, что не конкурент. Так что снимай на фото все подряд. Причем крупным планом. Кровоточащие от укусов комаров лица. Выдранные с мясом ногти. Или, скажем, портрет робинзона, поедающего на завтрак крысу… Поверь, эти снимки у тебя с руками оторвут. Сделаешь себе имя и деньги заработаешь.

Ворохтин надкусил скорлупу фисташки, сплюнул ее на ладонь и выкинул в открытое окно.

– Еще вопросы есть? – спросил он.

Кира растерянно покачала головой, торопливо затолкала диктофон в кофр и, застегивая его на ходу, выбралась из машины. Она захлопнула за собой дверь, и Ворохтин сразу перестал ее видеть.

«Не перестарался?» – мысленно спросил он себя, снял с панели белый платок, забытый Кирой, зачем-то поднес его к лицу и втянул носом легкий аромат дешевого шампуня.

Глава 8

Нехорошо сдаваться первым

Вторая, как и первая ночь на острове, была для Бревина ужасной. О третьей он даже думать боялся. Весь день он провалялся на прогретом солнцем песчаном утесе, кутаясь в одеяло, и все никак не мог согреться. Полудрема сменялась глубоким беспамятством, а когда Бревин пробуждался, то с испугом вскидывал голову, дурными глазами оглядывал кусты, деревья и играющую солнечными бликами поверхность озера и со стоном ронял голову на одеяло.

«Робинзонада» оказалась не такой, какой он ее себе представлял. Точнее сказать, его способности пережить ее оказались совершенно иными. Да и способностей, по большому счету, не обнаружилось. Холодные ночевки попросту убивали его. Еще никогда в жизни Бревину не доводилось спать в лесу, на тонком одеяле, под открытым небом, и потому он даже предположить не мог, какая это невыносимая пытка.

Он едва дождался утра. Опухший, охрипший, страдающий от боли в спине и суставах, он даже не смог заставить себя умыться и сразу же принялся разжигать костер. Хворост, который он подобрал с травы, оказался сырым от росы и не хотел воспламеняться. Тогда Бревин попытался срубить тесаком сухие ветви у сосны, но первым же ударом сильно поранил себе палец. Вскрикнув от боли, он зашвырнул тесак в траву, высокую и густую, и найти его потом уже не смог.

Кровь капала из его пораненного пальца, как вода из прохудившегося крана. Бревин смотрел по сторонам и не мог найти ничего, что заменило бы бинт. Тогда он намотал на палец нижний край куртки и ходил так по острову, время от времени выкрикивая страшные ругательства неизвестно в чей адрес.

К полудню Бревин не мог думать уже ни о чем, кроме как о еде. В нормальной жизни ему никогда не приходил в голову бред под названием диета. Своей несколько тяжеловесной фигурой Бревин не тяготился. Напротив, он берег и лелеял ее, как важный и необходимый атрибут социального положения. И потому состояние голода было ему незнакомо в той же степени, как, скажем, состояние невесомости. Это было второе, не менее шокирующее открытие за минувшие сутки – голодание, оказывается, ужасно и крайне неприятно.

Стойкая привычка с легкостью решать все житейские проблемы, с которыми Бревин ежедневно сталкивался в нормальной жизни, не позволила ему впасть в крайнюю степень уныния. Он даже представить не мог, что в самое ближайшее время не наладит на острове достойные условия жизни. Быть такого не могло, чтобы он, Александр Бревин, заместитель директора фирмы, торгующей трубами, ходил голодным и продрогшим! Да в его жизни никогда не существовало преград! Он ставил перед собой цели и добивался их. Он удовлетворял любые свои желания, чем вызывал зависть знакомых и соседей. Он научился быстро и без усилий снимать нерешенные проблемы либо телефонным звонком, либо легким движением пальцев, в которых была зажата денежная купюра. И здесь, на этом вшивом острове, он должен показать свою силу, деловой ум, умение быстро и точно реагировать на любое изменение обстановки.

Должен, должен! С неукротимым желанием что-то немедленно и радикально изменить, но не допустить повторения страшных ночей Бревин ходил по острову, и на лице его застыло то строгое и властное выражение, с каким каждое утро он появлялся в своем офисе. Руку с порезанным пальцем он держал в кармане куртки и морщился от боли всякий раз, когда машинально пытался снять с поясного ремня трубку сотового телефона, чтобы позвонить кому надо и навести порядок.

Он обошел по периметру весь остров и вдруг понял, что подсознательно ищет то ли магазин, то ли гостиницу…

«Черт возьми! – подумал он, вдруг с необычайной ясностью осознав, где находится. – Как же тут можно жить?»

Он пнул ногой пакет, который ему вручили перед стартом, и оттуда вывалились котелок, рация и сигнальная ракетница. Бревин поднял ракетницу, покрутил ее в руках и зачем-то понюхал выходное отверстие.

«Они что, вообще сюда приезжать не будут? – подумал он, садясь на одеяло и глядя на берег, едва заметный в туманной дали. – Идиотские правила! Уж кормить могли бы! Не объяснили ничего толком, заморочили голову…»

Последняя мысль оказалась удивительно приятной и почему-то вызывала те же эмоции, какие Бревин испытывал в ресторанах, ожидая, когда официант принесет заказ. Он опустил глаза и стал рассматривать ракетницу. «Интересно, – подумал он. – Из чего она сделана? Метров на пятьдесят точно взлетит. А может, и на все сто. Если, конечно, у этой хренотени не вышел срок годности…»

Бревин попытался найти на корпусе какие-нибудь данные о сроках хранения, но пластиковая трубка была чистой, без букв и рисунков. «А ведь наверняка же вышел срок хранения! – с уверенностью подумал Бревин. – На всем экономят, гады. Ловко устроились! Отправили людей на острова подыхать с голоду, а сами жируют на берегу, да еще деньги от рекламодателей лопатами гребут».

От свежего озерного ветерка ему стало зябко, и Бревин накинул на плечи одеяло.

«Эх, попутал меня бес ввязаться в эту авантюру! – поругал он себя. – И ради чего? Ради какого-то миллиона рублей? Да я при удачной сделке такие бабки за неделю подниму! И при этом ни голодать, ни спать на улице не надо будет. Кому я хотел доказать, что смогу просидеть на острове? Ритке?»

Воспоминание о длинноногой подруге, работающей в массажном кабинете салона красоты, заставило Бревина нахмуриться и сплюнуть.

«Тоже сучка приличная! – подумал он. – Нет, чтобы остановить, отговорить. Черта с два! Езжай, милый, подыхай на необитаемом острове, зарабатывай миллион на Канары… Цапля тонконогая! Привыкла, что все в жизни ей задарма достается. Что платья, что косметика, что «Пежо». Привыкла сидеть на моей шее, свесив ножки…»

Кажется, Бревин нашел первопричину и его неудачного дебюта в качестве робинзона, и холодных бессонных ночей, и пустого желудка. «Что ж это получается? – распалял себя Бревин. – Я, как последний бомжара, сплю на земле, накрывшись каким-то вонючим одеялом, а она в это время нежится на перинах итальянской спальни? И с нетерпением ждет, когда меня покажут по телевизору, чтобы вместе со своими глупыми подружками вволю посмеяться? А потом, как само собой разумеющееся, поедет на мой миллион коптить свой худой зад на Канары?»

Не справившись с гневом, Бревин вскочил на ноги, кинулся к воде и, глядя на туманный берег, вскинул кулак вверх.

– Хрен тебе, а не Канары! – закричал он. – Хрен!! Хрен!! Хрен!!

Злость помогла ему на некоторое время обрести прежнюю твердость духа. Вернувшись к одеялу, Бревин сел на него и крепко задумался.

«А в чем, собственно, проблема? – вдруг прямо спросил он себя, испытывая нечто невообразимо приятное. – Зачем я сам себя мучаю? Мне это надо? Да пропади этот остров пропадом! Позабавился немного, и хватит! Не для того я, как конь, пашу с утра до вечера, чтобы валяться под деревом и пухнуть с голода! Пусть бездельники и бомжи на этом острове сидят. А я человек цивилизованный, создавший себе достойные условия жизни своим умом и трудом!»

Бревин схватил ракетницу и уже хотел было свинтить колпачок, как движения его застопорились, и он медленно опустил руки на колени.

«Нехорошо получается, – отравляя себе настроение, подумал он. – Меня снимут с острова и на всю страну опозорят, вот, мол, полюбуйтесь, этот чмошник сдался первым. Даже раньше, чем Лена, пустил сопли. А Ритка, стерва, наверняка обхохочется перед телевизором. Как ей потом в глаза смотреть? Она ж издеваться станет! Скажет: домой захотел, пупсик? Надеюсь, драгоценный жирочек не растерял? А попочку не застудил? А то смотри, она у нас чихать станет!»

Унижение, которое нарисовал в своем воображении Бревин, было просто убийственным. У него напрочь отпала охота вызывать моторную лодку. Накинув одеяло на голову, как беженец, он снова принялся бродить по лесу. В дубовом дупле, как в кастрюле, скопилась дождевая вода, и Бревин с наслаждением высосал ее при помощи сухой соломинки.

«Хоть бы кто-нибудь вышел из игры! – подумал он. – Сдаваться вторым уже не так позорно…»

Он вышел на восточный берег, поросший тростником, и долго смотрел на соседний остров, на котором обитал пенсионер Павлов.

Глава 9

Нервы как струны

Это был первый дождливый день с начала «Робинзонады». Дождь был мелкий, и при полном отсутствии ветра казалось, что в воздухе висит водяная пыль. Пейзаж изменился до неузнаваемости. Поверхность озера, обычно голубая, покрытая легкими морщинками волн, сейчас напоминала огромное матовое стекло. Горизонт словно закрасили серой краской. Притихли некогда яркие, насыщенные цвета леса. Остро запахло сочной зеленью.

Ворохтин лежал на носилках в салоне «Скорой» и разговаривал по телефону с женой.

– Я улетаю в Ниццу, – сказала она, неимоверно растягивая гласные. – Буду готовить выставку модернистов. Так что ты не очень волнуйся.

– Я не буду очень волноваться, – пообещал Ворохтин.

– Ты сейчас далеко? – голосом умирающей произнесла жена.

– В Карелии…

Он не стал спрашивать, где сейчас она. Знакомые звуки посуды, телевизора, кофемолки говорили сами за себя. Конечно же, она на кухне. Готовит утренний кофе. Самое время! Первый час дня!

Ворохтин отчетливо представил себе Элю. Высокая, тонкая, болезненная, с вечными мешками под глазами, она неторопливо ходит по квартире в длинном халате, теплых и мягких тапочках, держа в одной руке пепельницу, а в другой – сигарету в мундштуке. Между ухом и плечом зажата трубка радиотелефона. В квартире вечный беспорядок, свойственный профессиональным дизайнерам. На многочисленных полочках стоят расписные пыльные тарелки, черные статуэтки, витиеватые, покрытые лаком корни деревьев и ветки, тряпичные куклы, керамические вазочки, миниатюрные копии Биг-Бена и Эйфелевой башни и прочий заграничный хлам, который Ворохтин на заре семейной жизни тщетно пытался выкинуть из квартиры. Лицо жены помятое, землистого цвета, волосы взлохмачены. Она часто затягивается, покашливает. Естественно, кофе убегает, и кухня наполняется густым дымом. Эля неторопливо снимает полупустую турку с грязной, никогда не мытой плиты, выливает в крохотную японскую чашечку остатки кофе и, стоя у окна, маленькими глотками пьет. Лохматый персидский кот шлифует ее ноги, потом беззвучно валится на кафельный пол и долго не подает признаков жизни…

– Тогда, па! – вяло сказала жена.

– Па! – ответил Ворохтин и отключил телефон.

Последний год он жил отдельно и в квартиру жены не заходил. Он знал, что несколько раз в ее доме появлялись мужчины – художники, критики, такие же странные и чудаковатые, как и она. Но ни один из них надолго не задержался.

Иногда Ворохтину становилось мучительно жалко Элю, но это было единственное чувство, какое он к ней еще испытывал.

Едва он затолкал телефон в карман безрукавки, как в машину заглянул помощник режиссера Гвоздев.

– Саркисян зовет! Четвертый остров на связь не вышел…

Ворохтин схватил сумку с красным крестом и выскочил из машины. На берегу происходило что-то необъяснимое. Одна из моторных лодок медленно дрейфовала вдоль деревянного причала, а Кира, сидящая в ней, как заводная, дергала тросик, пытаясь запустить мотор. Техники стояли на причале, размахивали руками и в один голос кричали:

– К берегу давай! Веслом греби! Веслом, тебе говорят!

Кто-то услужливо держал над Саркисяном зонтик, и Ворохтин не сразу увидел главного режиссера.

– Ничего не понимаю! – нервничал Саркисян, наблюдая за развитием событий. – Что она делает? Куда ее понесло?

Он тотчас требовательно посмотрел на Ворохтина, будто тот мог знать ответ. Чекота заботливо придерживал полиэтиленовую пленку, которой была накрыта камера, хотя сам уже вымок до нитки. Но он стоически терпел пытку холодными каплями, сползающими по его щекам на дрожащую козлиную бородку.

– Не надо заводить! Веслом подгребай! – кричали мужики с причала.

– Она что, спятила? – все никак не мог найти ответа Саркисян. – Зачем она это делает?

Тут Ворохтин догадался, что все это значило. Кира пыталась в одиночку отправиться на Четвертый остров, но не смогла завести мотор. Но почему одна?

Тут дрейф моторки благополучно завершился, лодка ткнулась кормой в причал, и стоящие на нем мужики тотчас ухватились за швартов. Кира опустила голову и осталась неподвижно сидеть на скамейке. Капюшон, потемневший от воды, закрывал ее лицо, и девушка напоминала грузинскую вдову, скорбящую над могилой мужа.

– Поехали! – скомандовал Саркисян и покатился на причал. Помощник Гвоздев поспешил следом, добросовестно прикрывая лысину шефа от дождя раскрытым зонтиком.

Чекота, Саркисян и Гвоздев по очереди запрыгнули в лодку. Кира всем мешала, но даже не пыталась пересесть. Ворохтин со своей громоздкой сумкой забрался в лодку последним.

– Ты чего хулиганишь? – строгим голосом спросил Саркисян у Киры, отчитывая ее, как школьницу. – На берег высадить?

Кира молча покрутила головой.

– Она хотела остросюжетный репортаж отснять, – объяснил Ворохтин, включая зажигание и запуская мотор.

Кира кинула на него колючий взгляд, но возражать не стала. Моторка понеслась по серой неподвижной поверхности озера.

– По рации пытались с ним связаться? – спросил Ворохтин у Саркисяна.

– Пытались… Сидит, наверное, в шалаше, под дождь выходить не хочет.

– Наблюдатели не проморгали сигнальную ракету?

– А кто его знает? Может, и проморгали…

Лодка проскочила мимо Первого острова. Над берегом низко стелился густой белый дым. Похоже, что дождь с успехом душил костер Лены, а она безуспешно пыталась его оживить.

На острове Лагутина признаки жизни не были заметны. Ни отблесков костра, ни дыма. Между стволов деревьев мелькнули контуры конического шалаша с крепкой крышей из древесной коры.

Ворохтин взял круто вправо, и моторка понеслась в пролив между Вторым и Третьим островами. Выскочив на чистую воду, лодка взяла курс на узкий и длинный, как сигара, Четвертый остров.

– Пора кончать с этим! – объявил Саркисян. – Если каждый будет регулярно пропускать сеансы связи, мы на бензине разоримся! Высаживаемся на берег и снимаем Павлова с соревнований. Верно я говорю?

В ответ только Гвоздев кивнул. Кира чуть подалась вперед, вглядываясь в серую мглу, откуда медленно проявлялся абрис Четвертого острова. Она напоминала охотничью собаку, взявшую след дичи. Помощник режиссера Гвоздев, студент ВГИКа, уже хорошо освоивший науку подхалимажа, сложил зонтик, от которого уже не было толку, и заботливо поинтересовался у Саркисяна, не дует ли ему в лицо. Саркисян ничего не ответил, он держал за козырек кепку, которую норовил сорвать крепкий сырой ветер.

– Что-то не видать, – пробормотал Чекота, когда моторка, сбавив ход, медленно поплыла вдоль берега острова.

– Спит сукин сын! – уверенно произнес Саркисян и тотчас приосанился. – А ведь из этого получится неплохой эпизод! Спасатель бежит на помощь человеку, ищет его, видит залитый дождем костер, воткнутый в дерево тесак, валяющуюся в траве рацию… Ситуация нагнетается. Зритель ждет какой-нибудь страшной развязки, но… камера снимает шалаш, откуда доносится громкий храп. Идет наезд, и мы видим спящего нобелевского лауреата… Ворохтин! – Саркисян обернулся и поднял вверх указательный палец. – Ты слушаешь? Это в первую очередь касается тебя!

– Сначала я должен убедиться, что с Павловым ничего не случилось, – ответил Ворохтин.

Саркисян покачал головой.

– Он опять в эту же дудку! Да что с твоим Павловым может случиться?

– Высадите меня на берег! – вдруг взмолилась Кира.

– Сейчас, дочка, сейчас! – ответил Саркисян, оглядывая заросли камышей. – Не лезь вперед батьки… А это что такое? Осторожнее!

Ворохтин уже успел заметить, что по курсу лодки из воды торчат колышки, образуя нечто похожее на большую стрелу с треугольным наконечником.

– Это запруда, которую он показывал во время сеанса связи! – сказал Ворохтин.

– Замечательно! – еще более оживился Саркисян и толкнул оператора. – Камера готова? Начинай!

Гвоздев раскрыл зонтик. Чекота взвалил камеру на плечо и прильнул к окуляру видоискателя. Лодка на малой скорости приблизилась к запруде.

– Павлов! – крикнул Ворохтин, оглядывая пологий песчаный берег.

– Не кричи! – махнул на него рукой Саркисян. – Разбудишь… Ребята, все делаем тихо. Сначала в кадре спасатель. Он выбегает на берег, замечает на песке следы и мчится по ним в глубь острова… Здесь очень важно подобрать соответствующий звуковой ряд…

– Смотрите!! – вдруг пронзительно крикнула Кира, показывая пальцем куда-то вперед.

– А что там? – стал крутить головой Саркисян.

– Плавает что-то… – неуверенно ответил Гвоздев, протер глаза и снова посмотрел на запруду.

Еще никто не разобрался, что привлекло внимание девушки, как Ворохтин заглушил мотор и спрыгнул с лодки. Ухнув в воду по пояс, он насколько мог быстро пошел к плавающему на поверхности воды предмету, схватил его обеими руками и потащил к берегу.

– Мотор!! – опомнился Саркисян. – Где микрофон?! Черт возьми, почему он еще не готов?

Суетясь, Гвоздев едва не перевернул лодку. Чекота направил объектив на Саркисяна. Тот уже вошел в роль и голосом паникера торопливо заговорил:

– И вот Четвертый остров… Спасатель вытаскивает на берег какой-то предмет, обнаруженный нами только что. Может, он прольет разгадку…

– Мамочка… – прошептала Кира. – Это человек!

– Человек?! – артистическим голосом воскликнул Саркисян, тоже поворачиваясь лицом к берегу. – Да, действительно. Этот предмет здорово смахивает на человека. Но кто он? Что с ним случилось? Спасатель хладнокровно продолжает выполнять свою работу. Создается впечатление, что он идет в теплой воде. А ведь вода в озере практически ледяная!.. Вот спасатель вытаскивает человека на песок. Какой ужас! Мы видим знакомую униформу… Никаких сомнений! Никаких! Это Павлов!.. Сейчас оператор приблизит картинку, и вы сможете сами убедиться, что это игрок под номером четыре!.. Но что с ним случилось? Он без сознания?..

Ворохтин опустился на колени перед неподвижным телом, торопливо расстегнул пуговицы на куртке и прижался ухом к груди. Он застыл в такой позе на несколько мгновений, затем резко выпрямился, провел ладонью по лицу Павлова, приоткрыл его веки…

– Что же с Павловым? Что же? – надрывным голосом говорил Саркисян в микрофон. – Сейчас спасатель вынесет свой вердикт. Я даже боюсь высказать предположение. У всех нервы натянуты до предела. Кажется, что еще секунда – и они лопнут, как струны…

Ворохтин медленно поднялся на ноги.

– Павлов мертв, – сказал он.

Глава 10

Удовлетворение толпы

– Павлов мертв! – едва ли не восторженно повторил Саркисян. – В это трудно поверить, но это факт. Наша экстремальная игра выдала первую жертву!.. От волнения мне трудно говорить. Перед нами остров-убийца. Его географическое название – Падыш. Площадь – три квадратных километра. Этот остров открыл счет жертвам «Робинзонады»!.. А сейчас мы прервемся для рекламного блока. Оставайтесь с нами! Мы покажем все подробности.

Саркисян опустил микрофон и вытер платком мокрое от дождя лицо.

– Замечательно, – произнес он. – Ворохтин молоток, сыграл, как надо… Греби к берегу!

Последние слова были обращены к помощнику, который с раскрытым ртом пялился на берег. Кира с недоумением посмотрела на Саркисяна.

– Вы говорите – сыграл? – произнесла она. – А разве… разве все это игра?

– Что наша жизнь? Игра… – пробормотал Саркисян задумчиво, голодными глазами глядя на остров, как бездомная псина смотрит на колечко колбасы. – А ты не спи, щелкай, щелкай фотоаппаратом! Твое дело щелкать…

Гвоздев несколько раз сильно взмахнул веслом, и моторка ткнулась носом в прибрежный песок. Он первый спрыгнул на берег и подал Саркисяну руку.

– Теперь надо снять лагерь и поэтапно восстановить картину несчастного случая! – сказал Саркисян, проходя мимо лежащего на песке Павлова и даже не глянув на него. – Быстрее, погода портится! Микрофон мне!

Кира сошла с лодки последней. На ее лицо страшно было смотреть. Не в силах оторвать взгляда от бездыханного тела, она приблизилась к Ворохтину и негромко спросила:

– Это правда?

Лицо спасателя было мрачнее тучи. Он пытался набрать номер на мобильном телефоне, но связь была неустойчивой и все время срывалась.

– Что – правда? – раздраженно переспросил он.

– Он… умер?

– Он уже окоченел, – едва разжимая зубы, ответил Ворохтин и пошел вслед за Саркисяном.

Кира продолжала смотреть на босоногий труп, распростертый на мокром песке. Она вспоминала, как еще вчера видела лицо Павлова на экране монитора. Рыбак строил планы на будущее и обстоятельно рассказывал перед телекамерой о своем уникальном способе ловли рыбы. Обходя покойника на почтительном расстоянии, она едва не наступила на пару высоких ботинок, стоящих рядышком на песке. Осмотрелась, чтобы не дай бог еще на что-либо не наступить. Потом торопливо вынула фотоаппарат из кофра и сделала несколько снимков: покойник, пустынный пляж, моторка…

Саркисян уже комментировал перед камерой то, что видел в лагере:

– Вот его жилище… Как видите, Павлов не слишком беспокоился о комфорте. Крыша выложена из листьев лопухов. Подстилки под одеялом никакой… По всей видимости, он сначала решил построить запруду, чтобы обеспечить себя едой, а потом уже обустроить шалаш. Увы, его планам не суждено было сбыться. Загадочная смерть внезапно оборвала его жизнь…

Ворохтин, не обращая внимания на съемку, вышел на середину поляны и присел у очага. Потрогал угли – холодные. Заглянул в котелок. Он наполовину был заполнен зеленоватой жидкостью.

– А вот и спасатель! – сымпровизировал Саркисян. Появление спасателя в кадре пришлось как нельзя кстати. – Он пытается найти причину столь неожиданной смерти Павлова. Изучает содержимое котелка. Похоже, что там уха. Настоящая рыбацкая уха! Значит, Павлов незадолго до смерти наловил рыбы и приготовил уху. Но что же случилось потом?

Ворохтин встал. Только слепой не догадался бы, что спасатель едва сдерживает свои эмоции.

– Выключи камеру! – сказал он Чекоте. Тот медленно отступал, но камеру не выключал – не было команды от Саркисяна.

– У спасателя сдают нервы! – на высокой ноте проговорил Саркисян, сразу поняв, что самые ценные кадры начинаются только сейчас. – Еще бы! Такое эмоциональное напряжение! Ситуация становится нешуточной! Игра идет уже не по сценарию…

И тут вдруг Ворохтин несильно ударил рукой по камере. Оператор, едва не выронив своего дорогостоящего инвентаря, испуганно оторвался от окуляра и отскочил назад.

– Ты что?! – забормотал он, отступая на край поляны. – Спятил, что ли?

– В чем дело? – закричал Саркисян. – Почему камера выключена?

Ворохтин повернулся к ведущему.

– Имей совесть, Арам Иванович, – сказал он. – Не из всего же можно шоу делать!

– Стоп! – примирительно произнес Саркисян, выставив вперед ладонь. – Дальше не надо! Твоя позиция мне ясна. Предлагаю объясниться и расставить все точки над «i»… Чем ты обязан заниматься по договору? Оказанием помощи участникам соревнований. Вот этим и занимайся, а в мои дела не лезь!

– Я спасатель, а не артист! И не хочу быть в кадре!

– А никто не просит тебя играть роль, милый мой, – с полуулыбкой произнес Саркисян, широко распахнув глаза. – Выполняй свои обязанности так, как велит тебе совесть, а наше дело – снять это и донести широким слоям населения героику будней профессионального спасателя через средства массовой информации…

– Не уверен, надо ли это видеть широким слоям населения, – произнес Ворохтин.

– А вот это в тебе говорит дилетант! – обрадовался Саркисян. – Ты просто не знаешь современного зрителя. Его хлебом не корми, дай ему на трупы посмотреть, и чтобы они были окутаны тайной, и чем больше в этой тайне будет жестокости и страданий, тем лучше. То, что мы сейчас снимаем, зритель предпочтет всем мелодрамам, комедиям и детективам! Феллини может отдыхать, когда по телевизору пойдет «Робинзонада»! В этом можешь не сомневаться! Да, согласен – это ужасно! Это безнравственно! Но мы ничего не навязываем! Мы лишь удовлетворяем низменные инстинкты толпы, ее патологическую жажду лицезреть кровь и трупы.

– Я не собираюсь удовлетворять толпу, – ответил Ворохтин и, подобрав с травы одеяло, быстро пошел к берегу.

– Мотор! – сказал Саркисян как ни в чем не бывало. – Продолжим.

Глава 11

Почем лавры победителя?

Ворохтин расстелил на песке одеяло рядом с трупом.

– Все отсняла? – спросил он Киру, которая, ничего не ответив, тотчас демонстративно отвернулась.

Он перевалил тело на одеяло, закинул края внутрь, накрыв страшное лицо покойника. Съемочная группа работала в лагере добросовестно и возвращаться на берег не торопилась. Из-за деревьев время от времени доносился приглушенный голос Саркисяна: «Мотор!.. Стоп!.. Крупный план!..»

– Что, у Павлова не оказалось богатых родственников? – в качестве ответного укола, высказала Кира.

Ворохтин отплатил ей той же монетой, с невозмутимым видом промолчав.

– Если бы я смогла завести лодку, то успела бы его спасти! – добавила Кира.

На этот раз Ворохтин с любопытством взглянул на девушку: надо же, какая глупая и самоуверенная особа!

– Он умер как минимум двенадцать часов назад, – пояснил он, чтобы вывести ее из глубокого заблуждения.

– Это еще надо доказать!

Ворохтин сел в лодку, завел мотор, отплыл метров на сто, сделал круг и снова причалил к берегу. Это подействовало. Гвоздев, будучи самым молодым и старательным, бежал к воде впереди всех. За ним, активно работая руками, будто лыжник, бежал Саркисян. Чекота, отяжеленный своей ношей, замыкал забег, с трудом переставляя свои худые, нескладные ноги.

– Ты решил оставить нас здесь? – в шутливом тоне крикнул Саркисян, не желая раздувать конфликт.

– Хорошая идея, – ответил Ворохтин, выходя на берег. – Представляешь, как бы обрадовались зрители? Саспенс!

Он велел Гвоздеву взяться за один край одеяла, сам ухватился за другой, и они вдвоем понесли покойника к лодке. Студент, судя по его напряженному лицу, надрывался, ноги его зарывались в песок, и непонятно было, почему он не упал. У самой лодки понадобилось, чтобы студент по щиколотку зашел в воду, но молодому человеку жаль было мочить кроссовки, и он попытался сохранить обувь сухой. Ворохтин, который в это время стоял уже по колени в воде, крикнул, чтобы тот сделал хотя бы еще шаг, иначе тело никак нельзя будет перенести через борт. Трудно сказать определенно, какие мысли посетили студента. Скорее всего он подумал, что покойнику уже все равно, насколько бережно его опустят на днище лодки. По-прежнему желая оставаться сухим, студент из последних сил приподнял свой край и без предупреждения кинул его на передок лодки.

Раздался неприятный глухой стук. Мертвец, ударившись о железную окантовку головой, выскользнул из одеяла и, подняв брызги, упал в воду. Молодой человек проворно отскочил в сторону и принялся стряхивать с себя капли.

Это окончательно вывело Ворохтина из себя. Выйдя из воды, он схватил помощника за мягкий ворот свитера, тряхнул его и, едва ли не касаясь его лица своим тяжелым небритым подбородком, сказал:

– Не боишься, что с тобой когда-нибудь будут обращаться так же, сопляк?

Саркисян, желая вернуть доверие спасателя, не замедлил отругать студента:

– Ты что себе позволяешь? К умершим надо проявлять уважение!

Студент зарделся, но вовсе не оттого, что его отругал шеф. Причиной жгучего стыда стала Кира, которая видела, как Ворохтин таскал молодого человека за ворот. Поклявшись отомстить спасателю за унижение, он самоотверженно зашел в воду, взял измученное тело под мышки и потянул наверх. Без помощи Ворохтина он все равно не смог ничего сделать, но оставалась надежда, что девушка по достоинству оценит его порыв.

Вымокшая компания наконец заняла места в моторке. Ворохтин, как прежде, сел за управление. Саркисян с оператором разместились на средней лавке, ближе к корме. Студент, желая держаться от своего обидчика подальше, устроился на носу, где до него сидела Кира. Оставались еще две свободные лавки, но между ними покоился спящий вечным сном Павлов. Кире ничего не оставалось, как приткнуться рядом с Ворохтиным.

Первая половина пути прошла в напряженном молчании. Саркисян, не желая развития конфликта в творческом коллективе, затеял разговор. Объектом для обсуждения он выбрал шестого пассажира, который в отличие от остальных не мог возразить, сказать что-то обидное и вообще спорить, что было чрезвычайно удобно для миротворческой беседы.

– Утонул, бедолага, – сказал шеф. – Алчность сгубила его. Хотел много рыбы наловить.

Беседа, однако, не завязалась. Ворохтин вообще объявил бойкот шоуменам, Кира была слишком потрясена случившимся на Четвертом острове, Чекота был немногословен от рождения, а студент был поглощен мыслями о своем растоптанном достоинстве. Так бы и причалили они к базе, не проронив ни слова, если бы вдруг в кармане Ворохтина не запиликала радиостанция.

Он торопливо взял ее, воткнул в ухо крохотный наушник и надавил на кнопку.

– Спасатель на связи!

Саркисян произвел свой главный жест – поднял палец вверх, заостряя внимание оператора на происходящем. Тот с неохотой взялся за ручку камеры.

– Это Пятый остров вас беспокоит… Александр Бревин.

– Что у вас стряслось, Александр?

– Ничего! Живу как у Христа за пазухой. Заготовляю грибы и ягоды, копчу уток, сушу рыбу. Уже нет места, куда складировать…

– Вы только это хотели сказать?

– Видел, как вы на Четвертый высаживались. Значит, Павлов сошел?

– Да, к сожалению…

– И больше никто?

– Этого достаточно.

– Как сказать… А вы не могли бы передать аппарат ведущему? Мне надо кое о чем с ним поговорить…

Ворохтин протянул станцию Саркисяну.

– Меня? – удивился тот и стал торопливо пристраивать наушник в ухе. – Чего тут нажимать? Куда говорить?

Ворохтин показал: нажимаешь на красную кнопку и говоришь, отпускаешь – слушаешь.

– Саркисян на связи! – начальственным голосом выкрикнул шеф.

– Приветствую вас! Бревин! – услышал он в ответ. – Виноват, забыл как вас по имени-отчеству. Но это не так важно. Я собираюсь сделать вам деловое предложение. Знаю, что рядом с вами много ушей, поэтому отвечайте мне только «да» или «нет». Договорились?

– Да, говорите.

– Признаюсь, что я уже вдоволь наелся вашей «Робинзонады». Я от души повеселился и хочу вернуться к нормальной жизни…

Саркисян хотел уже объявить всем присутствующим в лодке, что из соревнований выбывает еще один участник, как Бревин добавил:

– Тем не менее я не хочу проиграть.

– Что?! – удивленно воскликнул Саркисян, забыв про конспирацию, о которой просил его Бревин. – Что значит…

Он вовремя замолчал и отпустил кнопку.

– Погодите, не перебивайте! – продолжал Бревин. – Я хочу, чтобы вы незаметно сняли меня с острова. Я поселюсь неподалеку, на какой-нибудь базе отдыха, построю в лесу шалаш, в котором вы будете снимать меня два раза в день, будто все это по-прежнему происходит на острове…

– Нет, нет! – категорически возразил Саркисян и стрельнул взглядом в сторону Ворохтина – не догадывается ли спасатель, о чем идет разговор. – Это невозможно!

– Опять перебиваете! – мягко укорил его Бревин. – За это я вам отстегиваю миллион рублей наличными. Меня не столько интересует выигрыш, сколько нужно удовлетворить свое тщеславие. Понимаете? Вы неплохо заработаете, а я получу лавры победителя. Не спешите с ответом, подумайте над моим предложением. Надеюсь, что не позднее двенадцати ночи вы снимете меня с острова. Конец связи!

Саркисян нахмурился и возвратил Ворохтину рацию.

– Спрашивает, можно ли ему перенести камеру в глубь леса, – сказал Саркисян. – Ветер ему мешает…

Он сам не понял, почему солгал.

– Там может быть хуже освещение, – задумчиво произнес Чекота.

– Он же ничего не понимает в телевидении! – вставил Гвоздев и постучал себя по голове. – Поставит камеру против солнца, и будет на экране черное лицо!

– Так я об этом сразу подумал! – оживился Саркисян и как можно убедительнее добавил: – И вообще, условия для всех участников должны быть одинаковыми. А то дай волю, они занесут камеры кто в шалаш, кто в землянку. Я ему запретил это делать!

Давать задний ход было уже поздно, и Саркисяну ничего не оставалось, как погружаться в ложь все глубже и глубже.

Глава 12

Идиот

Лена сидела перед камерой на земле, накрыв ноги одеялом. Костер горел плохо, он давал не столько тепла, сколько дыма, но женщине это и надо было. Дым, словно вуаль, прикрывал ее лицо, и Лена надеялась, что зрители не заметят синяков под ее глазами, бледных губ и покрытого испариной лба.

Ей было очень, очень плохо.

– Лена, чем вы собираетесь сегодня ужинать? – спрашивал ее по рации Саркисян.

Она слушала, чуть придерживая наушник, а потом медленно отвечала:

– На ужин?.. Я приготовила пюре из стеблей борщевика…

Лена держалась из последних сил. Мысли ее путались. Ее бросало то в жар, то в холод. От едкого дыма слезились глаза.

– А какое меню вы составили на завтра?

На завтра… Первого сентября Лешка пойдет в первый класс. Все ли она купила?.. Список дали огромный: тетрадки, циркули, линейки… Что-то очень важное сказал ей Игорь. «Я вернусь из командировки и…» Что «и»?.. Лешка уже видел свою учительницу, и она ему не понравилась… Дождь, сегодня весь день дождь… А мальчишки просто обожают шлепать по лужам… И ботинки на осень ему надо покупать. Кому «ему»? О ком она думала – о Лешке или об Игоре?..

– Завтра я буду есть… – произнесла Лена в микрофон и замолчала. Сердце колотилось в ее груди со страшной силой. Огромным усилием воли она сдерживала себя, чтобы не закричать, не схватиться руками за лицо.

– Похоже, что этот вопрос вас не слишком волнует, – пищал в наушнике голос Саркисяна. – Ваше спокойствие вызывает у телезрителей восторг!..

Какой восторг? О чем он?.. Лена смотрела на красную лампочку, горящую над объективом камеры. Эта лампочка гипнотизировала ее. Она напоминала лазерный прицел. Может быть, это и есть прицел!.. Лене казалось, что красный свет тонкой спицей прокалывает ее лоб, вонзается в мозг и там начинает накаляться. Боль усиливалась. Плавленый свинец мелкими каплями падал на ее мысли, стекал по ним, оставляя за собой черные дымящиеся рубцы… Лена опустила взгляд. Косметичка лежала на ее коленях. Черная кожаная сумочка с молнией. Маленькая, черная дрянь весом в товарный состав.

– Вы видите сны?..

Она чуть шевельнула ногой под одеялом. Косметичка даже не шелохнулась… «Я схожу с ума! Откуда здесь косметичка? Я же оставила ее на базе!»

– Сны… – повторила она, и ей показалось, что это сказала не она, а какая-то другая женщина, сидящая рядом с ней. – Мне снится…

Она стиснула зубы и потянулась к косметичке рукой. Ее пальцы пронзили ее насквозь, не почувствовав сопротивления.

– Мне снится сын Лешка…

«Как я его люблю! Как я его люблю! Игорь, любимый, чистый, светлый, солнечный, святой…»

Она спрашивала: «Почему учительница тебе не понравилась?» А Лешка отвечал: «Потому что она ходит очень быстро, и за ней остается ветер». Он увидел в этом агрессию…

Она разомкнула губы и глубоко вздохнула.

– Невероятно! – комаром зудел Саркисян, сидящий в ее ухе. – Только женщина может в таких условиях думать о своем ребенке! Небывалое самоотречение…

«Дурак!» – подумала она, натягивая на себя одеяло. Красная точка на камере прожгла ее мозг, выбила затылочную кость и вырвалась на волю. Лена ухватилась руками за траву, изо всех сил сжала пальцы… Надо держаться! Держаться во что бы то ни стало! Иначе она свалится с Земли и полетит в космос…

– Спасибо, Лена! Конец связи!

Она с трудом поднялась на ноги. Пошатнулась, но устояла. Сделала шаг, второй. Наступила в угли, в воздух взлетели красные мухи. Расплодились, твари! Надо выключить камеру. Хватит демонстрировать себя любителям подглядывать в замочную скважину!.. Что же с сердцем? Куда оно торопится, куда несется, словно учительница, которую Лешка успел невзлюбить?

Лена приблизилась к камере и выключила ее. Руки ее тряслись, по лицу градом катился пот… Она долго не выдержит. Она возьмет ракетницу и дернет за шнур. И в небе загорится звезда… «Небывалое самоотречение…» Идиот! Что он знает про самоотречение?

Она легла в траву, прижалась к холодной сырой земле горячей щекой и почувствовала, как на мочку уха взобрался муравей…

Глава 13

Срочный вызов

Саркисян заполнял собой кадр, а на заднем плане два санитара загружали в медицинский фургон носилки с телом Павлова, накрытым простыней.

– Мне трудно комментировать… Игра приняла слишком драматический накал. Не прошло и четырех суток, как число участников сократилось на одного человека. Тем не менее оставшиеся четверо робинзонов по-прежнему полны решимости бороться за победу до конца…

Захлопнулись дверцы фургона. Вспыхнули малиновые габариты. Переваливаясь из стороны в сторону, машина медленно поехала по разбитой грунтовке. Это должно было задеть зрителей за живое: ведущий в мокрой куртке на синтепоне, понурый лес с застрявшими в нем клочьями тумана и удаляющаяся машина с телом погибшего участника «Робинзонады».

Чекота выключил камеру, осветители погасили фонари. На площадку, окруженную зачехленными машинами и палатками, опустились сумерки. Многие мужчины поддались тягостному настроению и, встав кругом, стали курить и вполголоса обсуждать печальное событие. Кто-то предложил выпить и помянуть несчастного. И база непременно расслабилась бы в массовом сочувствии вдове и детям покойного, если бы не бодрый голос Саркисяна:

– Хватит курить, друзья мои! За работу! Не готов саундтрек третьей подачи! Надо заново монтировать четвертую, там четыре минуты лишние! Вперед, вперед! По рабочим местам!

При этом он хлопал в ладоши, словно воспитатель в детском саду, призывающий детишек организованно садиться на горшки. Тягостное настроение, с каким он предстал перед камерой, было лишь игрой. На самом же деле Саркисян едва не прыгал от радости. Только что ему звонил продюсер. Со свойственной ему сдержанностью он сказал, что первые две подачи «Робинзонады» вызвали небывалый зрительский интерес. Рейтинг передачи сразу взлетел и прочно зацепился за третье место.

Ворохтин догнал Саркисяна у входа в аппаратную и протянул ему лист бумаги.

– Что это? – весело спросил Саркисян, приблизившись к лампочке, висящей над входом. Он прищурился и склонился над текстом. – «Разрываю договор в одностороннем порядке…» Ага! Замечательно! Я принимаю твою отставку. Но хочу напомнить, что тебе придется возместить мои убытки, включая упущенную выгоду.

– Счет пришлешь в МЧС, – ответил Ворохтин и уже повернулся, чтобы уйти в темноту, как вдруг в небе над озером вспыхнула красная ракета. Стремительно поднимаясь вверх, она вонзилась в низкие облака. Небо покраснело, словно это было море и в него вылились тонны крови. Достигнув зенита и разбрызгивая вокруг себя багровые искры, ракета повисла на парашюте. Она опускалась настолько медленно, что напоминала необыкновенно крупную звезду.

– Чекота!! Камеру! – взревел Саркисян. – Осветители! Гвоздев! Бегом в моторку!

– Это где-то совсем рядом!.. На Первом острове, должно быть! Точно на Первом! – раздались голоса.

Ворохтин вынул из кармана радиостанцию, установил частоту Первого острова и нажал кнопку вызова. Лена не отвечала.

У тамбура палатки началась толчея. Опережая съемочную бригаду, Ворохтин побежал к причалу, но уже у самой воды остановился. Он вспомнил про записку, которую перед отправкой на остров дала ему Лена: «Если получите от меня сигнал о помощи, пожалуйста, прихватите с собой черную кожаную косметичку, которая лежит во внутреннем кармане моего рюкзака». Зачем ей косметичка? Она хочет навести макияж до того, как ее станут снимать на камеру? Это так важно?

Решив, что просьбы женщин не всегда можно объяснить логически, Ворохтин развернулся и побежал назад. Сумки и рюкзаки участников «Робинзонады» хранились в микроавтобусе. Ключ от него – у Гвоздева.

Он заскочил в аппаратную, но в ней уже не было никого, кроме одного индифферентного монтажера, застывшего у экрана монитора. Пришлось бежать в столовую, где обслуживающий персонал засиживался до глубокой ночи. У тарахтящего генератора Ворохтин встретил Саркисяна. Тот, одевшись потеплее, спешил в обратную сторону. Они встретились взглядами, но ведущий ничего не сказал.

– Ключ от машины! – требовательно сказал Ворохтин Гвоздеву, который торопился вслед за шефом.

– Ключ? Зачем ключ? – машинально спросил Гвоздев, опуская руку в карман.

Ворохтин ничего не стал объяснять и выхватил ключ. На берегу в свете прожекторов торопливо и нервно, как при панике, штурмовала моторную лодку съемочная бригада. Саркисян командовал. Затарахтел мотор. Кто-то промочил ноги и громко выругался по этому поводу.

Ситуация была настолько противоречивой, что Ворохтин даже остановился в нерешительности, чего с ним никогда не случалось раньше. Если сейчас он побежит за косметичкой, то бригада отправится на остров без него. Можно было взять косметичку и отправиться на остров на второй моторке, которая в полной готовности покачивалась на волнах у причала. Можно было проигнорировать просьбу Лены как малозначимую блажь – темно, какой тут, к черту, макияж?! Но если косметичка была всего лишь капризом, то почему Лена не сказала о ней открыто, а с таинственным видом передала Ворохтину записку?

Ворохтин положился на интуицию и заспешил к микроавтобусу, приспособленному под камеру хранения. Он слышал треск лодочного мотора, и по тому, как изменился его тембр, догадался, что бригада отчалила. По большому счету, ему было плевать на бригаду. Он работал независимо от Саркисяна и договора. На Первом острове по каким-то причинам стало худо молодой женщине, и у него были возможности и желание помочь ей.

Ворохтин отпер дверь микроавтобуса, зашел внутрь и включил лампочку на потолке. Сумки стояли в проходе, на каждой висела бирка с фамилией. Рюкзак Лены, несмотря на то что он был единственным, который принадлежал женщине, не выделялся ни объемом, ни весом. Испытывая некоторые моральные затруднения, Ворохтин сунул руку в рюкзак. Он не сразу нащупал кожаную сумочку, названную Леной «косметичкой», извлек ее и затолкал под куртку.

Ворохтин вышел из микроавтобуса и тотчас повстречался с помощником Саркисяна. Студент не в пример спасателю широко улыбался. Он стоял спиной к большой осветительной лампе, и его чрезмерно оттопыренные уши просвечивались насквозь.

– По чужим вещичкам шарим? – сказал он, как бы давая понять, что шутит, и в то же время как бы оставляя Ворохтину шанс в этом усомниться.

Ворохтин не нашелся, что ответить на глупую реплику, и молча зашагал к машине «Скорой помощи» за своей сумкой. Студент откровенно последовал за ним.

– Саркисян велел передать, что он разрешает вам сегодня переночевать здесь, – произнес он, выполняя свои обязанности старательно и не без гордости.

Ворохтин открыл дверь «Скорой помощи» и взялся за ручки сумки.

– А завтра утром, будьте добры, покиньте базу…

Ворохтин вышел на берег. На черной воде плясали отражения фонарей. Моторная лодка покачивалась на слабой волне и тихо постукивала носом о деревянные сваи.

Не успел Ворохтин закинуть в лодку сумку, как помощник, следующий за ним тенью, изрек:

– Довожу до вашего сведения, что Саркисян запретил вам пользоваться лодками и прочим инвентарем съемочной бригады.

Ворохтин сел в лодку и стал отвязывать ее от крюка.

Студент постоял посреди причала и опустился на корточки.

– Я вас предупредил, – многозначительно сказал он и сплюнул под ноги.

Ворохтин взялся за кольцо, дернул, но мотор не схватился. Дернул еще раз – тот же результат. Пришлось снять кожух и на ощупь проверить провода.

– Свечу ты свинтил? – спросил Ворохтин у студента.

Тот немедленно вскочил на ноги и быстро пошел на берег.

– Я выполняю распоряжение режиссера! – крикнул он уже из темноты.

Ворохтин двинул кулаком по кожуху мотора.

«Можно послать их всех, сесть в машину и уехать домой! Можно! – в сердцах подумал он. – Но там же одни режиссеры и операторы! Я уже не говорю про врача, но хотя бы занюханного фельдшера с собой взяли. На крайний случай ветеринара! Ни бинта, ни зеленки…»

Он наклонился и поднял с пола весла.

Глава 14

Во мраке ночи

Лучи фонарей скользили по стволам деревьев, и длинные черные тени ползали по песку, как гигантские черви. Ворохтин шел на свет, где стояла группа. Этот остров в отличие от Четвертого был пологим, больше напоминая большую песчаную отмель. Широкий пляж протянулся почти на двадцать метров и упирался в густые колючие кусты.

Чем ближе Ворохтин приближался к группе, тем отчетливее слышал оживленные голоса. Время от времени они словно взрывались, и дружный смех эхом катился над озером. «Наверное, ничего страшного не случилось», – подумал он, невольно замедляя шаги.

Он вышел на полянку, освещенную светом нескольких фонариков. Группа стояла кругом, обступив лежащее на траве скомканное одеяло.

– Уф-ф! – с облегчением вздохнул Чекота, глядя на Ворохтина. – А я подумал, что это медведь!

– Штаны сухие? – спросил его кто-то. Снова раздался смех, и его эхо отозвалось из глубины леса.

– Господин спасатель решил напоследок еще раз выполнить свой долг? – беззлобно произнес Саркисян и, вероятно, желая успокоить Ворохтина, по-свойски добавил: – Представляешь, а мы не можем ее найти! Она не отзывается!

– Как это – не можете найти? – не понял Ворохтин и огляделся. – Вы осмотрели остров?

– Это ж не Тверская! – отозвался один из техников. – Здесь темно!

– Надо прочесать остров, – сказал Ворохтин.

Группа восприняла это предложение без энтузиазма. Над скомканным одеялом повисла тишина.

– Мы уже отсняли все, что надо, – за всех высказался Саркисян. – Страху нагоним – будь здоров!

– Да и темно уже слишком, – поддержал его Чекота.

– Мы с рассветом продолжим, – сказал Саркисян.

– Извините! – вдруг раздался в темноте женский голос, и в первое мгновение все подумали, что это Лена. Но в круг вышла Кира. Она часто дышала, словно ей пришлось немало пробежать.

– И тебе тоже не сидится в теплой палатке? – с умилением произнес Саркисян, узнав Киру. – Вот молодежь! Ни сна, ни покоя!

– Вы меня даже не подождали! – обиженным голосом произнесла журналистка. – Мне пришлось за вами на веслах…

– Зря приплыла, – сказал Саркисян. – Мы возвращаемся.

– А как же Лена? – произнесла Кира. До нее только сейчас дошло, что группа вовсе не собирается искать пропавшую женщину.

– А что Лена? Что мы еще можем сделать? – пожал плечами Саркисян. – Мы остров два раза оплыли, и кричали, и свистели… Надо дождаться рассвета. Так что, малыш, поехали на базу греться.

Он попытался обнять девушку за плечи, но Кира отступила на шаг, и Саркисян шлепнул ладонью по сосновому стволу.

– Оставь мне фонарик, – сказал Ворохтин.

– Конечно, нет проблем! – охотно согласился Саркисян, пытаясь оттереть с ладони вязкую сосновую смолу. – А ты, значит, попытаешься найти иголку в стоге сена?

– И мне тоже фонарик! – попросила Кира.

– Тебе лучше вернуться, – посоветовал ей Ворохтин. Он взял протянутый оператором фонарик и посветил в глубь леса.

– Если найдешь что-нибудь интересное, – негромко произнес Саркисян, желая примирения, – не сочти за труд позвонить мне. Я буду здесь через пять минут.

– Я сам справлюсь, – ответил Ворохтин, вглядываясь в кусты, освещенные фонариком.

Саркисян помолчал и сделал еще одну попытку:

– Может, будем считать, что никакого заявления ты мне не писал?

Ворохтин повернулся к Саркисяну и посветил ему в лицо:

– Я никогда не отказываюсь от своих слов, запомни это!

– Почему тогда приплыл сюда?

– Потому что, кроме меня, здесь никто не способен оказать квалифицированную медицинскую помощь.

– Ах, да! – усмехнулся Саркисян. – Конечно. Клятва Гиппократа. Понимаю… – Он повернулся к своей свите, терпеливо ожидающей его, и коротко сказал: – На базу!

Группа пошла к воде. Еще некоторое время по прибрежному песку прыгало световое пятно, затем раздался звук мотора. Он постепенно слабел, пока не утих совсем. И воцарилась тишина.

– Тебе захотелось приключений? – спросил Ворохтин. Он медленно шел напролом через заросли, направляя луч света то вправо, то влево.

– Просто мне стало жалко эту женщину, – едва слышно отозвалась Кира из-за его спины.

Она тоже светила фонариком, но не столько себе под ноги, сколько по сторонам. Глаза ее были широко раскрыты и полны напряженного ожидания. Скорее всего она пожалела о том, что осталась на острове. Когда она стояла в кругу нескольких мужчин, разговаривающих громко и весело, ей не было страшно. Но сейчас ее душа леденела от ужаса.

Ворохтин так резко остановился, что Кира едва не наступила ему на пятки.

– Лена-а-а!! – неожиданно крикнул Ворохтин.

Кире показалось, что у нее в груди сердце остановилось.

– Ой, лучше не кричите! – прошептала она.

– Почему?

Тут она прижала палец к губам:

– Тихо!

Ворохтин замолчал. Они замерли и прислушались. Какая-то птица, громко хлопая крыльями, взмыла в черное небо. Ветка клена, освещенная тонким лучом, покачивалась еще неправдоподобно долго.

– Мне показалось… плачет кто-то, – произнесла Кира.

– Плачет?

Они снова замолчали, вслушиваясь в тишину. Ворохтин вынул из кармана радиостанцию и нажал вызов.

– Не дыши! – сказал он.

Минуту они стояли неподвижно, даже фонарики зачем-то погасили, словно свет мог каким-то образом препятствовать звукам, но не услышали ничего, кроме биения своих сердец.

– Почему она не отзывается? Как вы думаете? – спросила Кира. Волей-неволей она приблизилась к Ворохтину настолько, что коснулась его плечом. Только теперь она заметила, что он выше ее почти на голову, а Ворохтин мимоходом подумал о том, какая журналистка, однако, мелкая.

На вопрос он не ответил, потому как ответа не знал. Предполагать, конечно, можно было всякое, но в такой мрачной обстановке эти предположения лучше было не произносить вслух.

– А может, ее тут уже и нет, – прошептала Кира, очень желая, чтобы именно так оно и оказалось.

– А куда ж она делась? – спросил Ворохтин.

Кира лишь плечами пожала. Чем дальше они углублялись, тем тревожнее становилось на душе у девушки. Она представила, что участвует в «Робинзонаде» и живет на этом острове. Ночь, одиночество, непроглядная темень. Она накрывается одеялом с головой в своем ветхом шалаше и вздрагивает от каждого шороха. Ей кажется, что какой-то худой мужчина с серым лицом приближается к шалашу, останавливается в шаге от него и криво ухмыляется. Он ничего не делает, а только стоит и смотрит на шалаш. А она лежит под одеялом и умирает от ужаса…

Ворохтин снова остановился и приказал ей не дышать. Надавил кнопку вызова на радиостанции и прислушался.

– Хуже, если она утонула, – произнес он.

– Да? А почему?

– Тогда ее рация уже не подаст сигнала.

Он пошел дальше, наступая тяжелыми ботинками на сухой валежник. Кира мимоходом обернулась, посветила назад и, убедившись, что за ними не идет ни бледный, ни розовощекий мужчина, немного успокоилась.

– А почему вы решили оставить шоу? – спросила она.

– Я же не спрашиваю тебя, почему ты решила написать про шоу?

– Мне приказал главный редактор… Ой, крапивы сколько! А вы когда уедете?

– Когда приедет другой спасатель… Осторожнее, здесь лужа!

Они разговаривали без напряжения, словно никогда не конфликтовали и не кидались взаимными упреками. Спокойный голос Ворохтина отвлекал Киру от гнетущего страха, и она потихоньку приходила в себя. Она задумалась о том, сколько времени может еще пройти, пока приедет другой спасатель, и потому не придала особого значения тому, что Ворохтин остановился и опустился на корточки. «Пока найдут подходящего человека, пока договорятся с ним обо всех нюансах и подпишут с ним договор, глядишь, и соревнования закончатся», – думала Кира.

– Посвети-ка сюда, – попросил Ворохтин, показывая на размытую дождем кучку земли, набросанную кротом.

В его просьбе не было ничего настораживающего, и все же Кира сразу уловила в его словах интонацию тревожного ожидания. Она посветила в то место, куда он попросил, и Ворохтин сделал такое движение, словно нарисовал в воздухе круг.

– Это след ботинка, – сказал он.

– Ее ботинка? – одними губами спросила Кира и с опаской покосилась влево и вправо.

– Конечно, ее. Протектор такой же, как и у всех участников, размер маленький, женский… Вот только…

– Что «вот только»?

– След не полный и смазанный. Такое ощущение, что она шла, шатаясь, как пьяная…

– Мамочка, – прошептала Кира и еще раз огляделась по сторонам. – Вы так говорите, что у меня аж мурашки по коже… А почему она шаталась?

Ворохтин посветил фонариком впереди себя. Несколько веток малины были сломаны.

– Ну-ка, попробуем еще раз, – произнес Ворохтин, в очередной раз вынимая из кармана радиостанцию и нажимая кнопку вызова.

Не успели они замереть и прислушаться, как совершенно отчетливо услышали тонкий писк вызова, доносящийся из ближайших зарослей.

– Прекрасно, – прошептал Ворохтин, направив луч в ту сторону, откуда доносился звук. – Во всяком случае, ее радиостанцию мы найдем точно.

– Мне страшно, – едва не плача, произнесла Кира. – Можно я возьму вас под руку?

– Если хочешь, останься здесь, – предложил Ворохтин.

– Что?! Здесь?! Одной?! Да я сразу же умру!

– Тогда иди со мной.

– И с вами страшно!

– Ну, вот что! – рассердился Ворохтин.

– Молчу, молчу…

Они пошли на писк радиостанции. Точнее, шел только Ворохтин, а Кира как бы болталась на его руке. Чем ближе они приближались к источнику звука, тем сильнее она подгибала ноги, и он едва не волочил ее за собой.

Ворохтин выверял каждый шаг, опасаясь нечаянно наступить на рацию Лены, которая, возможно, была скрыта в густой траве. Прежде чем поставить ногу, он раздвигал длинные, как антенны, ветви малины, светил на траву и лишь тогда делал шаг. Писк усиливался и становился невыносимым. Состояние Киры, близкое к панике, уже беспокоило Ворохтина не меньше, чем судьба Лены. Он собрался было жестко сказать девушке, чтобы она осталась здесь, в малиннике, и притворилась мухомором, как луч света внезапно осветил темный предмет, лежащий на земле…

Кира истошно закричала, отчего у Ворохтина прошелся мороз по коже. Испуганные криком птицы дружно сорвались с веток и с оглушительным галдежом взлетели в небо.

– Что ж ты так орешь! – пробормотал Ворохтин, вытянув руку с фонариком вперед.

– Господи… Что это? – сдавленным голосом произнесла Кира.

Скорчившись, как от удара в живот, на траве лежала Лена. Она была мертва.

Глава 15

Пора вызывать милицию

Кира пережила настоящий шок. Она на время утратила способность говорить, и ее так сильно трясло, словно она с приличной скоростью ехала на телеге по шпалам.

Ворохтин скинул свою медицинскую сумку на землю и опустился перед покойницей на корточки.

– Не нравится мне это все, – пробормотал он. – Хватит дрожать! Возьми фонарик и свети сюда!

Он перевернул неподатливое тело на спину. Лицо Лены было искажено гримасой боли. Пальцы ее были сжаты, и правой рукой она крепко сжимала пустую ракетницу. Ворохтин убрал коченеющие руки с живота. Под ними чернело большое неровное пятно. Куртка между пуговицами была пропорота насквозь, и на рваных краях засыхали комочки крови.

Ворохтин встал и посветил вокруг трупа. Трава была забрызгана кровью, и кровавая дорожка упиралась в поваленную сухую ель, лежащую в нескольких метрах от несчастной. Он подошел к дереву и сразу обратил внимание на острый короткий сучок, торчащий вертикально вверх. В луче света он жирно блестел, словно был смазан дегтем.

– Никогда такого не видел, – прошептал он, рассматривая залитый кровью ствол, на котором, напоминая смолу, застыли крупные вишневые капли.

– Как же она так… – наконец произнесла Кира. – Упала на сук и поранилась?

– Не знаю, – ответил Ворохтин. – Но похоже на то.

Он обошел место происшествия, внимательно глядя себе под ноги, но никаких следов больше не нашел. Потом посветил наверх. Луч света уперся в плотное сплетение крон деревьев. Ворохтин покачал головой.

– Не понимаю, – произнес он, – как ракета могла пробить такую густую листву.

Кира тоже посмотрела наверх и заморгала.

– Но пробила же, – робко сказала она.

– Выходит, пробила… И все-таки мне кажется, что не мешало бы вызвать милицию, – вслух подумал Ворохтин.

– Милицию? А зачем ее вызывать?

Ворохтин не ответил. Он не мог сказать точно, что его насторожило, но не давала покоя смутная тревога.

– Здесь я, к сожалению, уже не нужен, – сказал Ворохтин.

Он закинул лямку сумки на плечо. Кира уже могла обойтись без руки Ворохтина и идти самостоятельно. Самое страшное уже произошло, и можно было немного расслабиться. Большую часть обратного пути они шли молча, каждый погруженный в свои раздумья. Ворохтин, как бы фантазируя, рисовал в уме картины случившегося – одна невероятнее другой – и думал о том, есть ли какая-нибудь связь между черной кожаной косметичкой и гибелью Лены.

Когда они вышли на берег и Кира с наслаждением вдохнула сырого прохладного воздуха, Ворохтин спросил:

– Ты случайно не заметила, пользовался ли кто-нибудь сегодня вечером моторной лодкой?

– Не заметила, – ответила Кира и настороженно взглянула на спасателя. – А почему вы об этом спрашиваете?

– Да так, – уклончиво ответил Ворохтин, привязывая весельную лодку к моторке. – Всякие несуразные мысли в голову лезут.

– Что же теперь делать?

– Пора заканчивать это идиотское шоу, – ответил Ворохтин и поднес к губам рацию: – Саркисян, это Ворохтин! Лена мертва. Вызывай милицию.

Глава 16

Релаксация по полной программе

Казалось, что лодка неподвижно стоит на зеркальной воде, а остров, как гигантская баржа без сигнальных огней, плавно приближается к ней и Бревин, стоя у борта, готов кинуть швартов. Под днищем лодки заскрежетало, и нос мягко въехал в песчаный берег.

– Наконец-то! – трубным голосом возвестил Бревин, потряс кулаками у себя над головой и схватился за передок лодки, оттаскивая ее подальше от воды.

– Все в порядке? – шепотом спросил Гвоздев, озираясь по сторонам. Едва различимый в темноте остров черным исполином нависал над ним.

– Да чего ты шепчешь, братишка! – рассмеялся Бревин. – Здесь хоть глотку надорви – ни одна собака не услышит… Жрать привез?

– Привез, – ответил Гвоздев, выходя из лодки на берег с увесистой сумкой на плече.

– Так давай быстрее, не трави душу!

Гвоздев, помня о строгом инструктаже Саркисяна, чувствовал себя не совсем уютно и с беспокойством поглядывал на мрачную стену сосен, верхушки которых закрывали полнеба.

– Все же не надо говорить так громко, – произнес он. – Ни у кого не должно возникнуть даже подозрения…

– Жрать давай, конспиратор!!

Гвоздев опустил сумку на песок, включил фонарик и стал выкладывать пакеты с едой и вещами Бревина. Тот, не выдержав, схватил пакет, из которого шел головокружительный запах колбасы, разорвал его и вцепился зубами в кольцо «Одесской».

– Мама родная… – стонал он, откусывая огромные куски и торопливо жуя. – А вкусно как… Сдохнуть можно… Тебе этого не понять… Ой, блин, не могу… хобыэо уя ао офиеэ ао… ммм…

Последние его слова разобрать уже было невозможно, но Гвоздева не слишком интересовали впечатления Бревина от колбасы. Мысли его были заняты ответственным и архиважным заданием, которое возложил на него Саркисян. Гвоздев все подготовил и продумал до мелочей и все же здорово волновался. Риск был слишком велик.

Бревин уже не пытался говорить и лишь шумно сопел. Кольцом «Одесской» он лишь слегка пригасил невыносимый голод и решительно взялся за банку с остывшим гороховым супом. Не в силах черпать его ложкой, Бревин стал пить суп прямо из банки. Желтая водичка проливалась мимо рта на камуфляжную куртку, но Бревина это мало беспокоило.

Опустошив банку, он отдышался и занялся гамбургерами. На бутербродах с семгой движения его челюстей стали замедляться.

– А водку привез? – икнув, спросил Бревин.

– Пиво.

– Так чего стоишь, как Тимирязев на Тверском! Открывай!

Выпив пиво, Бревин похлопал себя по животу, звучно отрыгнул и кинул бутылку в песок.

– Что вы! – испугался Гвоздев, торопливо поднимая бутылку и заталкивая ее в пакет с обертками от гамбургеров. – Здесь ничего нельзя оставлять!

– Хорошо-то как! – не обращая внимания на суетливость Гвоздева, произнес Бревин. – Но тебе этого, братишка, не понять. Ты не пережил того, что пережил я. Такое ощущение, что я год на этом поганом острове просидел! Я уже забыл, что такое мягкая постель… Что-то живот прихватило…

Бревин замолчал, и Гвоздев, воспользовавшись этим, еще раз добросовестно осмотрел берег рядом с лодкой, подбирая с песка мелкие клочки пакета, хлебные крошки и кусочки колбасы, которые выпали изо рта Бревина.

– Саркисян сказал, чтобы вы обязательно прихватили с собой рацию, одеяло и тесак, чтобы они всегда были в кадре.

Бревин вздохнул и опустил руку на плечо Гвоздеву:

– Только не в обиду: ты молодой, тебе легче! Сгоняй наверх, пожалуйста. Около березки найдешь все это барахло. А мне переваривать хавку надо… Ой, блин, икота замучила!

Через несколько минут, погрузив немногочисленные вещи Бревина, Гвоздев столкнул лодку на воду и сел за весла. Он поплыл к детскому лагерю, где взял лодку напрокат, ориентируясь по двум фонарям, освещающим огороженный забором пляж.

Бревин, развалясь на кормовой скамейке, копался в пакете со своими вещами, любуясь то зубной щеткой, то мыльницей, то мобильным телефоном.

– Сладенькая ты моя! – говорил Бревин, целуя трубку. – Ритке, что ли, позвонить?.. Сколько уже натикало? Второй час? Сейчас я эту сучку разбужу!

Он начал набирать номер, но палец все время попадал мимо нужной клавиши.

– Вот черт! Ты представляешь, совсем разучился пользоваться мобилой!.. Ну и черт с ней, с Риткой, пусть дрыхнет!

Потом он извлек барсетку, открыл ее и выудил оттуда стопку купюр.

– Ах, какой запах! Какой запах! – восторгался он, поднеся купюры к лицу. – Никогда раньше не замечал, как пахнут баксы!.. Будь проклята неволя! Да здравствует свобода!.. Но ты признайся, братишка: когда-нибудь, хоть раз в жизни, ты на голой земле в лесу ночевал?

– Нет, ни разу.

– То-то! Считай, что жизни не знаешь…

Лодка подплыла к причалу лагеря. В бледном свете фонаря можно было различить переодевалки на пляже, зонтики, песочницы и ряд зеленых дощатых домиков. Гвоздев помог Бревину выбраться из лодки и пошел по главной аллее к воротам. На стоянке у административного корпуса стояла забрызганная грязью «девятка».

– Теперь запоминайте, – сказал Гвоздев, открыв машину и предложив Бревину сесть за руль. – Проедете по этой дороге километр и свернете налево. Там будет дачный поселок. Найдете гостиницу «Охотник». Администратору скажете, что Гвоздев забронировал и оплатил для вас номер «люкс». Заселяйтесь, отсыпайтесь, а завтра в половине двенадцатого мы с оператором за вами заедем. Только, пожалуйста, не брейтесь!

– Ну да! Конечно! – развеселился Бревин. – А то будет прикол, да? Три дня ходил бородатым, а на четвертый вдруг оказался бритым!

– А самое главное – поменьше гуляйте по поселку. Мало ли, вдруг попадете на глаза спасателю! Этот сразу поднимет шум.

– Кто поднимет шум? – скривился Бревин. – Врач, что ли? А что, у вас не хватает сил поставить его на место? Могу помочь…

– Пока не надо, – отмахнулся Гвоздев. – И последнее: Саркисян просил передать, что деньги, которые вы ему должны, подготовьте к завтрашнему вечеру. Он сам заедет к вам в четыре часа.

– Без базара, командир! – по-деловому произнес Бревин. – Завтра утром я позвоню своим браткам, и они уже к обеду подвезут всю сумму.

– Договорились, – кивнул Гвоздев.

– Слушай! – вдруг осенило Бревина. – А почему бы нам не завалиться сейчас в какой-нибудь ночной кабак? По такому случаю я угощаю! Прихватим с собой девочек, устроим релаксацию по полной программе!

В другой обстановке Гвоздев согласился бы на столь заманчивое предложение, не задумываясь. А сейчас он спешил на базу, где его с нетерпением ждал Саркисян. Гвоздев вздохнул и отказался.

– Напрасно, напрасно, – сказал Бревин, запуская мотор машины. – А я отвяжусь на всю катушку. Заслужил! Так, да?

Гвоздев кивнул и пожал Бревину руку, которую тот подал через окно.

Глава 17

Отсюда и никуда

Ворохтин проснулся так, словно рядом с ним взорвалась граната. Он вскочил и ударился темечком о потолок кабины. Сотовый телефон, покачиваясь на шнурке у окна, насвистывал болеро Равеля. Потирая ушибленную голову, Ворохтин схватил телефон:

– Слушаю!

– Это я! – раздался безжизненный голос Эли. – Я уже в Ницце. Такой миленький отельчик! Балкон, вид на Лазурный берег…

– Извини, я сейчас на совещании у министра! – ответил Ворохтин, отключил телефон и посмотрел на часы. Без четверти десять!

Он вылетел из машины с такой скоростью, словно «Скорая» везла его в психушку. Опоздал! Главное действо, развернутое на берегу, уже подходило к концу. Машина с глухим металлическим фургоном и красным крестом на борту задним ходом въезжала на причал. Четверо мужчин выгружали из пришвартованной моторки завернутое в одеяло тело Лены. Центр этого кадра занимал Саркисян. Он медленно шел на камеру и с глубокой скорбью в голосе говорил в микрофон:

– …Сегодня ночью осиротел Первый остров. Игра снова демонстрирует свой крутой нрав, снова убеждает в своей жестокости и беспощадности. Она не выбирает себе жертву. Комок в горле застревает от той мысли, что трагическая случайность, досадная нелепость лишили жизни единственную женщину, осмелившуюся бросить вызов природе… И я обнажаю голову и склоняюсь перед мужеством этой хрупкой женщины…

Сегодня Саркисян был явно в ударе и даже выдавил из своих глаз слезы. Дождавшись, когда Чекота выключит камеру, он надел кепку и снова превратился в главного режиссера и автора программы, энергия которого хлестала через край, словно лава из жерла извергающегося вулкана.

– Снимаем погрузку тела в фургон! Крупным планом показать руку, выглядывающую из-под простыни. Еще крупнее – кольцо и облупившийся на ногтях лак… Пожалуйста, всем покинуть причал!

Последняя команда относилась и к Ворохтину, который стремительной походкой шел прямо на Саркисяна. Едва не сбив его с ног, Ворохтин схватил главного режиссера за воротник куртки.

– Ты когда прекратишь кощунствовать?! – не в силах сдержаться, крикнул Ворохтин. – Почему ты разрешил вывезти тело с острова?! Где милиция?!

– Ты чего разорался? – подчеркнуто спокойно произнес Саркисян, часто моргая, отчего его пушистые ресницы качались, словно опахало. – Никто не кощунствует. Мы глубоко скорбим, и миллионы зрителей вместе с нами. А милиция уже давно здесь!

Он улыбнулся и кивнул на берег. За пластиковым столом, на который падала тень от большого красного зонта с надписью «Робинзонада», завтракали два молодых человека в милицейской форме. Бутылка армянского коньяка торчала посреди стола, словно гора Арарат. За горками зелени невозможно было увидеть стаканы. У мангала, источающего ароматный дымок, суетился Гвоздев. Видать, шашлыки уже подоспели, и студент снял с жара четыре тяжелых шампура. Стараясь не задеть раскаленными пиками дорогих гостей, он аккуратно и торжественно разложил угощение по тарелкам, присыпал колечками сырого лука и полил сверху кетчупом.

– Кстати, они интересовались тобой, – с каким-то скрытым смыслом произнес Саркисян и, казалось, вмиг забыл про Ворохтина. – Все готовы? Мотор! Начали!

«Если интересовались, значит, легче будет начать разговор!» – подумал Ворохтин и направился к милиционерам. Подойдя, он представился. Они, видно, ждали его и немедля проявили настораживающее радушие. Один из них, старший лейтенант, кивнул и придвинул стул, приглашая Ворохтина сесть за стол, а другой, сержант, щелкнул пальцами, призывая Гвоздева обслужить гостя, как положено.

Торопливо жуя, чтобы не испытывать помех в предстоящем разговоре, старлей наполнил до половины стакан, стоящий перед Ворохтиным, и предложил тост: «За общее дело!» Милиционеры выпили, будто не замечая, что Ворохтин к стакану не притронулся. Гвоздев с иезуитской улыбкой подал Ворохтину тарелку с шашлыком.

– Мы сотрудники местного РОВД, – сказал старший лейтенант, хитроумно сплетая пучок зелени. – Моя фамилия Зубов. Саркисян сказал, что ты первым обнаружил труп женщины и в связи с этим высказал беспокойство.

Ворохтин подтвердил. Сержант, орудуя во рту зубочисткой, сокрушенно покачал головой и произнес: «Жестокая игра! Жестокая…» Он уже насытился и расслабленно откинулся на спинку стула. Зубов, проворно работая ножом и вилкой, отчего не мог поднять взгляда, спросил:

– И что тебя насторожило?

– Все это показалось мне очень странным.

– Что – все? – уточнил Зубов.

– Она напоролась на сук, а потом каким-то невероятным образом сняла себя с него.

Старлей в это мгновение снимал с шампура кусочек мяса и, уловив неприятную ассоциацию, брезгливо положил шашлык на тарелку. Сержант, демонстрируя свой богатый опыт, сплюнул, швырнул зубочистку на траву и сказал:

– Поработал бы ты с нами, не такое бы увидел!

– Я пять лет работаю в спасательном отряде, – ответил Ворохтин. – И тоже многое видел. С такой глубокой колотой раной человек погибнет практически мгновенно.

– Что еще тебе показалось странным? – спросил Зубов. Радушное выражение на его лице постепенно уступало место выражению злой иронии.

– Я нашел след ее обуви. Незадолго до своей смерти она шла шатаясь. Можно сказать, едва держась на ногах.

Старлей и сержант переглянулись.

– Ты пришел к такому выводу на основании следа ее обуви? – уточнил Зубов.

– Да.

– Извини за любопытство. Ты по образованию криминалист?

– Нет, по образованию я врач.

– А зачем тогда пытаешься с умным видом говорить о вещах, в которых разбираешься, как мартышка в очках?

Зубов уже не скрывал своей неприязни.

– Ладно, бог с ним, со следом, – как бы признавая правду милиционера, ответил Ворохтин. – Но как объяснить то, что ракета, запущенная из-под огромной сосны, не задела ни одной ветки и взлетела в небо вертикально?

– А как она еще должна была взлететь? – спросил сержант.

– Как угодно, но только не вертикально. Малейшее соприкосновение с веткой сразу бы изменило траекторию полета. Скорее всего ракета вообще не вырвалась бы за пределы кроны.

– И об этом должен судить специалист по трассологии! – все более раздражаясь, сказал Зубов. – Успокойся, спасатель. Делай свое дело, а в чужой огород не лезь. Я же не берусь судить о геморрое или шизофрении! Все это бред! Понял? Бред!

Ворохтин внимательно посмотрел на Зубова, потом перевел взгляд на сержанта:

– Может, мне написать заявление?

Зубов поднял глаза и чуть прищурился:

– Заявление? А о чем, интересно знать, ты хочешь заявить?

– Я уверен, что гибель Лены – это не просто несчастный случай.

– А что же? – насмешливо уточнил Зубов.

– Убийство.

Сержант присвистнул. Старлей усмехнулся:

– Пора нам, Коля, уходить на пенсию. Видал, какой Шерлок Холмс на нашу голову свалился!

Сержант, покачивая стаканом с коньяком, пристально смотрел на Ворохтина.

– А я, кажется, понимаю, почему господин спасатель так переживает, хочет писать заявление, раздувает шумиху, – произнес он. – Не потому ли, что чувствует свою вину и боится наказания?

– Я виню себя только за то, что согласился работать на Саркисяна, – ответил Ворохтин, не понимая еще, куда сержант клонит.

– И все? – недоверчиво произнес Зубов. – А разве ты не несешь ответственность за две смерти? Какой же ты, к черту, спасатель, если у тебя люди гибнут каждый день? Ты за что деньги получаешь? За что коньяк лакаешь и шашлыки ешь? На тебя же люди надеются!

– Саркисян сказал, что после сигнала о помощи ты прибыл на остров полчаса спустя после него, – начал давить с другой стороны сержант. – Это так?

– В моторной лодке не оказалось свечи, – объяснил Ворохтин. – И мне пришлось плыть на веслах.

– Не оказалось свечи? – ахнул сержант.

– Это не оправдание, – покрутил головой Зубов. – Коля, ты представляешь, если бы мы по вызову так же приезжали? «Милиция! Спасите! Убивают!» А мы в ответ: «Пардон, мадам, в нашем «уазике» свечей не оказалось! Ждите, пока пешком придем!»

Оба милиционера громко рассмеялись.

– Знал бы, что здесь такой спасатель, – произнес сержант, допив коньяк, – даже за миллион баксов не согласился бы в «Робинзонаде» участвовать. Проще сразу застрелиться.

– Ох, хитрый же ты мужик! – сказал Зубов и погрозил Ворохтину пальцем. – Хитрый! И мысли у тебя недобрые…

– Я думаю, что у прокуратуры на этот счет будет несколько иное мнение, – сказал Ворохтин, поднимаясь со стула.

– Стоять! – крикнул Зубов. – Тебя еще никто не отпускал!

Он вскочил на ноги, а следом за ним и сержант. Стол покачнулся, на траву упал стакан с коньяком.

– Ты что, угрожать нам вздумал? – со скрытой радостью спросил Зубов, будто все случилось именно так, как он того и хотел. – А ну, иди за мной!

И он быстро и без оглядки пошел по берегу, лишь раз остановившись, чтобы пропустить фургон, увозящий тело Лены в морг районной больницы.

– Вы здесь спите? – официальным тоном спросил он, кивая на машину «Скорой помощи». – Откройте!

Ворохтин распахнул задние створки, как если бы собирался занести в машину больного человека. Он был спокоен. В лице старшего лейтенанта ему виделся Саркисян, который неугомонно продолжал ставить ему препоны. Зубов бегло осмотрел салон и, не прикоснувшись ни к чему, загородил его спиной. Теперь милиционер смотрел в глаза Ворохтину пристально, явно намереваясь подавить его волю. Наверное, в его практике уже был случай, когда одним только взглядом Зубов «колол» преступника, и потому он столь решительно прибегнул к этому проверенному приему. Но Ворохтин смотрел в глаза старшему лейтенанту без напряжения, взгляд не опускал и в истерику не впадал. Этот поединок продолжался до тех пор, пока к машине не подошли техник и Кира в сопровождении сержанта.

Зубов вздохнул, словно хотел сказать Ворохтину: я, мол, давал тебе последний шанс во всем признаться чистосердечно, но ты его похерил, за что и будешь наказан. Он оперся коленом о порожек машины и взял лежащую в изголовье носилок черную сумочку Лены.

«Так вот откуда ноги растут!» – дошло до Ворохтина, и он вспомнил ухмыляющуюся физиономию Гвоздева и его реплику: «По чужим вещичкам шарим?»

– Это ваша сумочка? – спросил Зубов, положив косметичку на ладонь и приподняв ее так, чтобы видел техник.

– Нет, – ответил Ворохтин. – Эта сумочка принадлежит Лене.

– Почему в таком случае она лежит в вашей машине?

Ворохтин уже понял, что его дальнейшие объяснения прозвучат неубедительно. Но лгать было бы еще хуже.

– Лена просила меня привезти ее на остров, если подаст сигнал о помощи.

– Кто-нибудь еще слышал об этой просьбе? Может, Лена оставила по этому случаю письменное распоряжение?

Ворохтину ничего не оставалось, как отрицательно покачать головой. Записку, которую передала ему Лена, он давно выбросил.

– Мертвая не может ни опровергнуть, ни подтвердить ваши слова, – подытожил Зубов. – А потому будем считать, что убедительного объяснения вы не дали. Что в этой сумочке?

Ворохтин пожал плечами:

– Думаю, что косметика.

Похоже, что Зубов думал так же, потому как, вытряхнув содержимое на пол салона, замер и на короткое время потерял дар речи.

– Мать честная! – пробормотал он, склонив голову над резиновым кольцом, упаковкой одноразовых шприцев, ампулами с прозрачной жидкостью и маленькими пакетиками, наполненными белым порошком. – Это еще что за косметика? По-моему, это называется по-другому…

Он отошел на шаг, чтобы «косметику» увидели сержант и понятые. Сержант присвистнул и сдвинул фуражку на затылок. Техник и журналистка без всяких эмоций пялились на шприцы и ампулы.

– Так чья это была сумочка? – пробормотал Зубов, двумя пальцами приподнимая почти невесомый пакетик с порошком.

– Лены, – повторил Ворохтин, удивившись содержимому сумочки не меньше, чем милиционер.

– На мертвую теперь можно все валить, так? – сказал Зубов.

– Это может доказать Гвоздев, – возразил Ворохтин и с недоверием добавил: – Разве он вам не рассказывал, как следил за мной? Как увидел, что я достаю эту сумочку из рюкзака Лены?

– Гвоздев? – заморгав, переспросил Зубов и посмотрел на сержанта: – Ты знаешь какого-нибудь Гвоздева?

– Не знаю, – уверенно солгал сержант.

«А вот теперь начинаются серьезные неприятности», – подумал Ворохтин.

– Понятые! – волнуясь от столь неожиданной удачи, сказал Зубов. – Что вы здесь видите?

– Шприцы, – ответила Кира.

– И наркота, – добавил техник.

– То, что это наркота, конечно, еще не доказано, – заметил сержант и мягко поправил: – Наверное, вы видите белый порошок и ампулы с прозрачной жидкостью?

– Да, белый порошок и ампулы, – послушно закивал техник.

Зубов с победным видом посмотрел на Ворохтина.

– Вот так, спасатель… Ампулы и порошок мы отправляем на тестовый экспресс-анализ. Понятые подпишутся под протоколом. А вы дадите подписку о невыезде.

– О невыезде откуда и куда? – уточнил Ворохтин.

– Отсюда и никуда! – рявкнул Зубов.

Глава 18

Кровавый ручей

Ворохтин лежал в «Скорой» и думал о том, как ему выпутаться из неприятной истории. Общение с милицией могло бы закончиться относительно благополучно, если бы он не ляпнул о своем желании обратиться в прокуратуру. Ошибку уже не исправишь. На сумочку Зубова навел подонок Гвоздев. Больше некому. Хотели приписать Ворохтину мелкую кражу, а нарвались на наркотики. Сами не ожидали такой удачи! Теперь Ворохтин, как марионетка, привязан к веревочкам, а управляет ими Саркисян. И этот кукловод будет пользоваться своей властью до тех пор, пока не закончит шоу.

Он знал, что прав, но никак не мог придумать, как отмазаться от наркотиков. После напряженной умственной работы Ворохтин пришел к выводу, что ему ничего не остается, как тайно перевезти Гвоздева на один из опустевших островов и держать его там до тех пор, пока тот не подпишет бумагу, что черную сумочку Ворохтин взял из рюкзака Лены.

– Вы один? – вдруг услышал он шепот.

В окно заглядывала Кира. Видимо, надо было благодарить теплый и солнечный день за то, что она была без своего вечного платка. Оранжевые волосы весело торчали во все стороны. Ее широко раскрытые глаза хранили в себе какую-то страшную тайну, и эта тайна была столь тяжела, что чудом не пролилась слезами.

Ворохтин на всякий случай посмотрел по сторонам, чтобы убедиться, что он действительно один в салоне. Кира отворила дверь и сунула ему в руки плоский, но довольно тяжелый портфель. Посмотрела по сторонам и юркнула в салон.

– Закройте шторки! – снова прошептала девушка.

– Ты что, от минувшей ночи еще не отошла? – удивился Ворохтин, но просьбу выполнил.

– Сейчас я вам такое покажу, что вы три дня отходить будете! – пригрозила она. – Нас тут никто не подслушает?

– А ты считаешь, что за мной следят? – небезосновательно спросил Ворохтин.

– Следят! – презрительно фыркнула Кира. – Да вся база только и говорит о том, что на вас уголовное дело завели! Удивляюсь, как вас только в отделение не увезли!

Ворохтин многозначительно почесал покрытую жесткой щетиной щеку и вздохнул. Он хотел спросить, почему же Кира так доверительно относится к подозреваемому в преступлении человеку, но не решился. Кира опустилась на колени и торопливо вынула из портфеля портативный компьютер. Подняла экран, включила загрузку. Пока компьютер тихо урчал и гудел, выкидывая на экран цифры и буквы, девушка смотрела в окно, чуть сдвинув шторку в сторону.

– Я просматривала снимки, которые сделала на Четвертом острове, – наконец сказала она, – и вот что заметила…

Она склонилась над компьютером, нажала несколько клавиш, и на экран стало медленно наползать изображение песчаного берега и освещенных солнцем величественных сосен. Кира повернула компьютер так, чтобы Ворохтин мог хорошо рассмотреть фото.

– Что это? – спросил Ворохтин, не видя ничего, что могло вызвать у девушки такое сильное волнение.

– Это берег Четвертого острова, – снова перешла на шепот Кира. – Я сняла его в тот момент, когда вы нашли и вытащили на берег труп Павлова.

– Ну да, – кивнул Ворохтин. – Узнаю. Песок, кусты, сосны…

– Вот и я сначала видела только кусты и сосны. А потом увеличила контраст до максимума… Вот так…

Она загнала стрелку мыши на панель управления и сдвинула в сторону виртуальный ползунок. Картинка стала ослепительно яркой, словно рядом с берегом взорвалась атомная бомба. Кусты и деревья превратились в рваные черные пятна, а песчаный пляж стал напоминать снежную целину с проявившимися на ней черными цепочками следов.

Ворохтин изо всех сил пялился на экран, но ничто не привлекало его внимания.

– Я сделала снимок в тот момент, когда Саркисян, Чекота, Гвоздев и вы ушли на поляну. – Кира даже задыхаться стала от волнения. – Обратите внимание на следы! Вы оставили за собой четыре цепочки. Все верно. Больше следов нет. Пляж девственно чист…

– Черт возьми! – наконец дошло до Ворохтина. – А где же следы Павлова?

– Ну вот! – с облегчением произнесла Кира. – Значит, я не сошла с ума. Следов Павлова нет! Будто он перепрыгнул пляж и сразу плюхнулся в воду.

– Конечно, перепрыгнул пятидесятиметровый пляж! – сказал Ворохтин и сбросил контраст. Песок на экране потемнел, приобрел желтый оттенок, следы на нем утратили четкость и слились с общим фоном. – А это случайно не игра света и теней?

– Нет! – обиженно воскликнула Кира и тотчас испуганно прижала ладонь к губам. – Контраст выделяет то, что сливается по цвету с фоном. Я всегда так работаю со снимками, чтобы улучшить качество важных деталей. Например, морщины на лбу старика или рябь на поверхности воды.

Ворохтин снова увеличил контраст и надолго застыл у экрана.

– Странно, – произнес он. – Выходит, Павлов ни разу не ходил по этому пляжу.

– А как же он попал в воду?

– Может, спустился на пляж в другом месте, а сюда пришел по прибою?

– И так он делал каждый раз, таская из леса колья для запруды? Дураку семь верст не крюк?

– М-да, – согласился Ворохтин. – Нелепость… Может, песок очень сыпучий, и его быстро разравнивает ветер?

– Я тоже так думала. Но вот видите следы, похожие на елочки? Это по берегу ходили вороны. Почему их следы сохранились, а следы Павлова нет?

– Чертовщина какая-то! – пробормотал Ворохтин. – Получается, что Павлов по какой-то причине избегал ходить по этому участку.

Кира, по всей видимости, получала удовольствие от того, что ставила перед Ворохтиным неразрешимые задачи. Убедившись, что спасатель в разгадывании этой загадки окончательно зашел в тупик, она подсела к клавиатуре, коснувшись Ворохтина плечом, и стала работать с опциями.

– Это еще не все. Здесь есть такая функция, как подмена одного цвета другим, – сказала она. – Допустим, я возьму образец цветового оттенка из этого места, где по всем законам должны были остаться следы Павлова, и заменю ярко-красным… Смотрите, что получилось!

По пляжу поползли красные пятна. Казалось, что компьютер, отыскивая заданный оттенок, стал заливать его кровью. В некоторых местах появились лишь «капли», в других – «мелкие лужицы», а посреди пляжа, между водой и кустами, протянулся «кровавый ручей».

– Откуда взялась эта полоса? – спросил Ворохтин, коснувшись пальцем «ручья».

Девушки обожают, когда опытные и зрелые мужчины уподобляются школьникам и задают им вопросы, как учителям.

– Песок сам по себе желтый, – стала пояснять Кира. – Но рельеф, даже невидимый глазом, дает тени и рефлексы. А это уже другие цветовые оттенки. Человеческий глаз не всегда их различает, а компьютер – всегда. Вот тут он обозначил определенный оттенок красным цветом.

– Значит, на месте этой красной полосы песок имеет единый оттенок?

– Правильно. То есть на протяжении этой полосы нет теней. Следовательно, нет рельефа.

Она замолчала, полагая, что теперь Ворохтин сам обо всем догадается. Но спасатель предпочел перестраховаться.

– А теперь сделай вывод! – потребовал он.

– Песок в этом месте разглажен! – выпалила Кира с досадой, что Ворохтин оказался таким недотепой.

– Разглажен? – с некоторым разочарованием повторил Ворохтин. Он ожидал, что Кира скажет: «Песок в этом месте был залит кровью!»

– Да, разглажен! – Она вернула изображение в первоначальный вид. «Дорожка» исчезла. – Павлов шел к воде и ветками заметал за собой следы!

– Зачем? – удивился Ворохтин.

– Не знаю, – пожала плечами Кира.

Она выключила компьютер, вынула из него дискету и протянула ее Ворохтину.

– Здесь записан файл этой фотографии, – сказала она с трагической торжественностью. – Спрячьте дискету в надежное место. Вдруг со мной что-нибудь случится?

Глава 19

А что внутри?

«И опять давно забытые ощущения!» – подумал Бревин, с трудом разлепляя веки и облизывая пересохшие губы.

В окно светило веселое солнышко, тюлевая штора колыхалась на сквознячке, на березе, которая без устали мела подоконник своими ветвями, чирикали воробьи.

Он перевел взгляд на середину кровати и увидел кудрявую голову. Особь женского пола сидела к нему спиной, накинув простыню на плечи, и смотрела телевизор. «Как же ее зовут?» – не слишком напрягая память, подумал Бревин.

– Воды подай! – попросил он.

Девушка взяла с журнального столика начатую бутылку минералки и протянула ему. Он глянул на ее лицо и постарался ничем не выдать своих эмоций. «А страшная-то какая! Вот что значит три дня на необитаемом острове посидеть!»

Он сделал несколько больших глотков. Пузыри шибанули в нос, на глазах выступили слезы. Девушка громко засмеялась, чему-то радуясь вместе с героями сериала. Бревин чуть приподнял простыню, которой был накрыт, и кинул взгляд на низ своего живота. Он был в трусах. «Может, у меня с ней ничего не было?»

– Головка бу-бу? – спросила девушка.

Лучше бы она не поворачивалась! Голова яйцевидная, как у гуманоида, маленькие глазки посажены близко к переносице, губ вообще нет, зато щеки – ого-го! – как у хомяка.

– Миленький ты мой! Вот до чего доводит неумеренное потребление! А как я хохотала вчера, когда ты меня на крышу автомобиля посадил! А вообще я ужасная авантюристка! Мы поедем на озеро? Ты же обещал! – протараторила она, почесывая впалую грудь, усеянную мелкими прыщиками.

Бревин закрыл глаза, чтобы не видеть этого кошмара, и так, словно играя в жмурки, сполз с кровати и пошел в уборную. Сердце сразу напомнило о себе частыми ударами, и Бревин тяжело вздохнул. На острове жизнь была ужасна, зато он чувствовал себя там легким и подвижным, как тушканчик. Чтобы согреться, часами скакал по острову и не чувствовал усталости. А здесь два шага сделал – и ку-ку, одышка.

Он заперся в туалете и посмотрел на себя в зеркало. Ну и рожа! Глаз не видно, черная щетина, как у гориллы. Не дай бог в таком виде ментам попасться!

– Ой! А почему ты не побрился? – капризным голосом произнес Гуманоид, когда Бревин вернулся в комнату с мокрым полотенцем на шее. – Не хочу, чтобы ты был ежиком!

– Я не ежик, – ответил Бревин и снова приложился к бутылке с минералкой. – Я Бен Ладен. Сейчас пойдем корюшку динамитом глушить…

– Какой ты забавный! – обрадовался Гуманоид. – А я заказала в номер абсент! Я хоть его и ненавижу, зато сам процесс!

Она вскочила с кровати и, кое-как обернувшись простыней, стала кружиться по комнате и громко петь. На столе, который она безжалостно задевала, звенели стаканы, а телевизор перескакивал с одной программы на другую. Бревин с тоской поглядывал на это глупое существо, наполненное биологической радостью, с какой горные козочки скачут по альпийскому лугу в период спаривания. Он выбирал, что лучше надеть: новенькие джинсы, в каких он приехал на озеро, или же пропахшие дымом и еще черт знает чем камуфлированные брюки. Пока выбирал, в номер зашел Гвоздев.

– Как спалось? – со свежей улыбкой спросил он и поднес Бревину свою ладонь. – Хорошо выглядите!

– Ну да… Лучше некуда, – проворчал Бревин.

– Ой! – вдруг пронзительно запищал Гуманоид и стал тыкать пальцем в экран телевизора. – Это кто?! Это же ты!!

Бревин вскочил со стула и посмотрел на экран. Так и есть. Лесная полянка, валежник, похожий на медвежью берлогу, на котором Бревин мучился две ночи, и он сам, робинзон Пятого острова. Потухший взгляд, серое и почему-то несимметричное лицо. А какая тяжеловесная фигура!

– …Я хочу передать всем своим знакомым, в том числе и Ритке, что намерен победить…

Бревин выключил телевизор.

– Это не я!

– Как не ты! Как не ты! – принялся доказывать свою правоту Гуманоид. – Я же сама видела! У меня знаешь какая зрительная память!

– Это не он, девушка, – заступился за Бревина Гвоздев. – Это его брат.

– Нет, это мой сын, – мрачным голосом сказал Бревин, натягивая вонючий камуфляж.

– Сын? – ахнул Гуманоид.

– От третьего брака, – добавил Бревин. – Ну-ка, освобождай номер! А то у меня настроение портится, как на тебя гляну…

Гвоздев натужно рассмеялся, а про себя подумал: «И где он такого крокодила откопал?»

Девушка одевалась медленно, нехотя, полагая, что оба молодых человека получают удовольствие от созерцания этого процесса. Она принадлежала к той редкой категории счастливиц, которые думают о себе совсем не так, как думают другие. Она пообещала Бревину порадовать его своим визитом еще раз и ушла.

– Позавтракать хотите? – предложил Гвоздев, надеясь, что Бревин угостит его за свой счет.

– Какой завтрак! – поморщился Бревин. – У меня вчерашний ужин еще в горле стоит! Где будем снимать? Шалаш готов?

– Шалаш готов. Поляна – копия той, что на острове, – перешел на шепот Гвоздев, когда они оба вышли в коридор. – А эта девушка никому не расскажет, что узнала вас?

Гвоздев головой отвечал за конспирацию и потому был обеспокоен. Попросив Бревина на минуту задержаться в вестибюле, он вышел на улицу, посмотрел по сторонам, сделал несколько кругов между стоящими на парковке автомобилями, еще мокрыми от ночного тумана, и лишь потом махнул Бревину. «Знал бы он, – думал Бревин, покупая в киоске две бутылки пива, – как я вчера в ресторане на столе отплясывал и позировал на фото финнам».

Они сели в джип, за рулем которого был Чекота, выехали из поселка и свернули на лесную дорогу.

– На островах сейчас туман, – напомнил оператор Гвоздеву. – А здесь ясно и сухо.

– Распалим костер и кинем сырую хвою, – с ходу нашел выход Гвоздев.

Машина свернула с грунтовки, углубилась на пару сотен метров в лес и остановилась на поляне. Посреди нее стоял наскоро сделанный шалаш. Ветки торчали во все стороны, отчего шалаш напоминал небольшого замшелого динозавра, покрытого шипами.

– Время, ребята, время! – поторопил Гвоздев и предупредил Бревина: – Имейте в виду, что на пленку мы снимаем первый и последний раз. Потом будем перегонять сюжет прямиком в аппаратную без всяких дублей!

Оператор принялся устанавливать треногу и протягивать кабель от камеры к джипу, в который была загружена телевизионная аппаратура. Бревин, потягивая пиво, кругами бродил по полянке, стараясь не приближаться к шалашу. Эта уродливая постройка вызывала у него неприятные ассоциации.

– Я готов! – доложил Чекота.

Гвоздев, сидя на корточках, пытался поджечь сырые ветки. Спички обжигали ему пальцы, он кряхтел и дул на них. Наконец над полянкой поплыл жиденький дымок.

– Годится! – махнул рукой оператор, глядя в видоискатель. – Никто не подкопается!

Бревин сел на траву перед шалашом. Брючный ремень впился в тело с такой силой, что пришлось его тут же ослабить на пару дырок.

– Вы слишком радостный, – озабоченно произнес Гвоздев, рассматривая Бревина, словно изваяние скандально известного авангардиста. – Не забывайте, что пошли четвертые сутки вашего пребывания на острове.

– Хорошо, – кивнул Бревин, насупил брови и скорбно скривил губы.

– Не то, – покрутил головой Гвоздев. Он подошел к Бревину, чуть повернул его голову в сторону. Потом отступил на пару шагов, полюбовался.

– Ну? – быстро уставая от такой статичности, процедил Бревин.

– У него такое лицо, будто он торопится на самолет, улетающий на Канары, – подсказал Гвоздеву Чекота.

– Сам вижу! – нервно ответил Гвоздев.

Он и оператор надолго замолчали, уставившись на Бревина.

– Эй, ребята! – усмехнулся Бревин. – Долго мне еще задницей муравьев давить?

– Понимаете, – произнес Гвоздев, не без труда подбирая точные слова. – У вас стал какой-то неестественный вид. Вы будете резко отличаться от остальных игроков, и зритель может заподозрить фальсификацию.

– Вид! – фыркнул Бревин. – А что мне, по-вашему, землю жрать, чтобы вид стал нормальным?

– Тени прихватил? – спросил Чекота у Гвоздева. – Надо грим наложить.

– Сейчас! – спохватился Гвоздев, кинулся к машине и скоро вернулся с большой пудреницей в руке.

Он склонился над лицом Бревина и стал возить кисточкой под его глазами.

– Ты что там, фингалы мне рисуешь? – забеспокоился Бревин. – Зеркало дай!

Он выхватил пудреницу из руки Гвоздева.

– Ну и урод! – честно признался Бревин, глядя на себя, и даже развеселился. – Вот это щеки! А глаза где? Ты мне глаза нарисуй!

Гвоздев, пританцовывая перед Бревиным, словно художник перед полотном, сделал еще несколько штрихов и, наконец, отошел в сторону. Оператор смотрел на натуру сначала невооруженным глазом, затем приник к видоискателю. Он долго молчал, но было понятно, что внешность «робинзона» ему не нравится.

– Надо лицо смазать глиной, – сказал он. – Как Лагутин сделал. Тогда к нам никто не придерется.

– Ты еще предложи его дерьмом вымазать! – обозлился Бревин.

– Что значит комфортная жизнь! – натянуто улыбаясь, сказал Бревину Гвоздев. – Ничем не выведешь ее отпечаток с лица!

– Ладно, делай что-нибудь! – махнул на него Бревин. – Умираю, хочу пива с креветками!

При упоминании пива с креветками Чекота судорожно сглотнул и, дабы отогнать навязчивую мысль, стал подправлять детали шалаша. Гвоздев наковырял в ближайших зарослях крапивы сырой глины и стал размазывать ее по лицу Бревина. Тот уже по-настоящему развеселился, глядя на себя в зеркало.

– Самое прикольное, что я не прихватил с собой воды. Придется с такой рожей возвращаться в гостиницу… Эй, поосторожней! В уши-то не надо заталкивать!

В конце концов и оператор, и Гвоздев удовлетворились обликом Бревина, хотя на него трудно было смотреть без смеха. Бревин это чувствовал, но ничуть не переживал.

– Если вы готовы, тогда начнем, – поторопил Гвоздев, демонстративно взглянув на часы.

– Да уже давно готов, – ответил Бревин. – Это вам мое лицо почему-то не нравится.

– Скажите своими словами, что жизнь на острове изменила вашу сущность, – подсказал Гвоздев. – Что вы познали себя, свои возможности, определили запас прочности…

Тут вдруг Бревин скривился, схватился за живот и проворно вскочил на ноги.

– Начинайте пока без меня, – пробормотал он, выискивая кусты погуще. – А мне надо с японской кухней распрощаться… Будь прокляты тэккомаки, сякэ рору вместе с икрой морского ежа…

С этими словами он вприсядку побежал в заросли и там надолго притих.

– Если мы каждый раз будем столько времени тратить на съемки… – начал было роптать Чекота, но Гвоздев его решительно перебил:

– Денег хочешь?

Оператор денег хотел и замолк. Некоторое время спустя Бревин снова появился на полянке. Он шел неторопливо, и, несмотря на его коричневое от глины лицо, было видно, что он вовсю наслаждается жизнью.

– Поехали! – махнул он рукой и сел у шалаша.

– Мотор! – скомандовал Гвоздев.

– Что я могу сказать? – начал Бревин, с вдохновением пересказывая те слова, которые ему сказал Гвоздев. – Я познал себя. Свою суть. Много чего там было. Но теперь я знаю, что у меня внутри, и по этому поводу могу сказать определенно…

И вдруг Чекота, отвалившись от камеры, согнулся в три погибели и неистово захохотал. Он держался за живот, задыхался и тряс головой, отчего его козлиная бородка мелко дрожала, словно хвост трясогузки. Он хохотал до слез и все никак не мог остановиться.

Глава 20

За что ненавидят журналистов

День выдался по-настоящему теплым. База расслабилась. Над палатками и машинами плыл дымок мангалов. На песчаном пляже обслуживающий персонал азартно играл в волейбол. Мяч то и дело падал в воду, и его вытаскивали длинным удилищем. Подвыпившие технари, схватив какого-то несчастного за руки и ноги, прямо в одежде сбросили его с причала в воду. Он поднял тучу брызг, вынырнул и заорал так, что дружно залаяли дворняги, уже который час пасущие мангал. Закачались на легкой волне, постукивая друг о друга бортами, две моторные лодки. Дежурный наблюдатель, торчащий на спасательной вышке, словно мулла на минарете, с тоской смотрел на острова и зевал.

Кира сидела в шезлонге в тени сосны и читала журнал. Она была в наглухо застегнутой штормовке, правда, без платка, но все равно умирала от жары. Совсем нетрудно было бы снять штормовку, но Кира предпочитала другой способ борьбы с жарой. По мере того как солнце уходило в сторону и тень сдвигалась, Кира время от времени переставляла шезлонг. Так потихоньку она добралась до Ворохтина, который сидел на пне и с самым серьезным видом строгал ветку. Лезвие ножа легко вонзалось в мягкую и сочную древесину, ветка быстро уменьшалась в размере, и когда от нее оставался огрызок размером с карандаш, он выбрасывал его и поднимал с травы новую.

За этим занятием он провел несколько часов, но ничуть не жалел о растраченном впустую времени. Все равно ему некуда было идти. И дело не только в том, что он дал подписку и не имел права покидать базу. Саркисян до сих пор не обзавелся новым спасателем, а Ворохтин не мог бросить оставшихся игроков на произвол судьбы. К тому же с этого пня вся база выглядела как на ладони, и Ворохтин не выпускал из поля зрения Гвоздева.

Наконец ему надоело сорить стружками. Ворохтин отшвырнул ветку в сторону, вогнал нож в рыхлую сердцевину пня и посмотрел на Киру:

– Смотрела последние репортажи с островов?

– Смотрела, – ответила Кира, опустив журнал на колени.

– Что нового?

– Ничего. Бревин обмазал лицо глиной, чтоб комары не кусали. Лагутин невозмутимый какой-то стал, ничто его не волнует, не беспокоит, и говорит тихо, чуть не засыпая перед камерой.

– А Ботаник?

– Тот умница. Из березовой коры сплел корзинки, подвесил к дереву и хранит в них стратегический запас ягод и кореньев…

– Кто из них будет следующим?

– Что? – не поняла Кира.

Ворохтин встал и принялся ходить вокруг пня, глядя на траву, будто искал грибы.

– У меня не выходит из головы Гвоздев, – произнес Ворохтин. – В том, что за всем этим стоит Саркисян, я не сомневаюсь. Но чьими руками он все это делает? Руками Гвоздева?

– Что делает? – не поняла Кира.

Ворохтина злило, что Кира его не понимает.

– Ты что думаешь? – спросил он, остановившись перед ней и закрыв собой солнце. – Что Павлов шел по пляжу к воде и заметал за собой следы? Чушь! Это убийца Павлова, уходя с пляжа, заметал за собой следы.

– Убийца? – повторила она. Журнал съехал с ее колен, упал на траву и раскрылся. На глянцевой странице загорелый мускулистый мужчина рекламировал изящные трусы в полоску.

– Убийца! – подтвердил Ворохтин. – И Павлов и Лена были убиты. Не хочешь написать об этом статейку? Или взять у меня интервью на эту тему?

С пляжа донесся дружный смех. Монтажер отбил мяч в прыжке, и тот, сделав свечку, упал Гвоздеву на голову. Помреж с виноватым видом чесал темечко, а монтажер костерил его.

– И он будет убивать дальше, – сказал Ворохтин, глядя на Гвоздева. – Рейтинг передачи взлетит еще выше, рекламодатели начнут давить друг друга в очереди, а продюсер будет грести деньги лопатой, пока не останется последний робинзон… Интересно, Саркисян уже решил, кто останется?

– Неужели это мог сделать Гвоздев? – произнесла Кира. – Такой интеллигентный молодой человек! А как же он добирался до островов? Моторки ведь у всех на виду. А только попробуй заведи – такой треск начнется!

– А зачем моторка? Он, как и ты, мог приплыть на обычной весельной лодке.

– До Первого еще можно доплыть на веслах. А сколько придется грести до Четвертого? – возразила Кира.

– Для здорового парня это не проблема, – ответил Ворохтин. – Кстати, а где ты брала лодку?

Кира махнула рукой в сторону:

– Вон, видите постройки? Это детский лагерь. Там же есть лодочная станция. – И тотчас ее осенило: – Хотите, я схожу туда и спрошу, кто и когда брал напрокат лодку?

Ворохтин скептически посмотрел на Киру.

– Так тебе и скажут!

– Скажут! – заверила она. Она загорелась этой идеей и вскочила с шезлонга.

– Очень хочется?

– Как вы не понимаете! Это же настоящее журналистское расследование!

– Понимаю. Жареных фактов захотелось. Сенсации.

Кира стиснула губы и гордо вскинула голову.

– Скажите мне, пожалуйста, за что вы так ненавидите журналистов?

– А ты мне скажи: что ты все время паришься в своей штормовке?

– Не ваше дело! – обиженно ответила Кира и, повернувшись, быстро пошла по берегу в сторону детского лагеря.

Глава 21

Безымянный

– Твои соперники, поди, сейчас с голодухи пухнут, а ты кашу с мясом жрать будешь, – сказал Безымянный, помешивая ложкой в котелке. – Совесть не мучает?

Примус тихо гудел, бездымное синее пламя было неподвижным, словно выточенный из лазурита конус, перевернутый кверху дном.

Лагутин натянуто усмехнулся, пожал плечами и пробормотал:

– Каждый по-своему устраивается в этой жизни.

– Ах, сукин ты сын! – покачал бритой головой Безымянный, зачерпнул ложкой кашу и подул на нее. – Устраивается! Да если бы не я, жрал бы ты сейчас заячью капусту вприкуску с мухоморами!

– Будем считать, что мне повезло, – мягко отступил Лагутин.

– Вот именно, повезло! – согласился Безымянный, раскладывая кашу по мискам. – «Пол-лимона» заработаешь, не голодая и ничего не делая! Такой халявы мне даже во сне не увидеть! Я вот таксиста ножиком припугнул и какие-то гребаные десять тысяч рублей из его карманов вытряхнул. А получил за это девять лет с конфискацией. Считай, по году за каждую тысячу. Сколько тебе пришлось бы сидеть за пятьсот тысяч? Пятьсот лет? Эх, мама не горюй!

Он тихо засмеялся, показывая мелкие гнилые зубы, и в уголках его хитрых и жестоких глаз веером собрались глубокие морщинки.

– А почему ты говоришь «пол-лимона»?.. – осторожно произнес Лагутин, принимая из рук рецидивиста миску с горячей кашей. – Мы же договорились, что я отдаю тебе четыреста, а себе оставляю шестьсот.

– Инфляция, фраерок, – ответил Безымянный. – Каша с сегодняшнего дня здорово подорожала на нашем острове. Если не нравится – иди, поищи дешевле.

Лагутин молча пожал плечами, словно хотел сказать: будь по-твоему, пятьсот так пятьсот. Он боялся спорить с Безымянным. Этот уголовник, бежавший из колонии строгого режима, вызывал у него страх и брезгливость. О первой их встрече Лагутин не мог вспоминать без содрогания. За несколько минут до сеанса связи на Лагутина неожиданно напал какой-то жуткий небритый человек с гнилыми зубами, привязал к дереву, стал бить в живот и при этом истерически кричать: «Мент поганый!! Выследил меня, да?! Месяц никто выследить не может! Ах ты, гнида! Падла! Ну признайся же, что ты мент!! Признайся, сука, а то кишки выпущу!!»

И он в самом деле стал размахивать ножом у самого лица Лагутина, словно кишки находились у того во рту. Лагутин тогда здорово сдрейфил и мысленно распрощался с жизнью. Но бритоголовый незнакомец, покрытый татуировками, быстро остыл и стал рассматривать вещи Лагутина. Он поддел ногой котелок, потом попробовал остроту тесака на своем ногте и пощупал одеяло. При этом он с опаской поглядывал на камеру, не смея приблизиться к ней или попасть в поле ее зрения.

«Ну признайся, что ты мусорок!» – уже почти миролюбиво сказал он, вытаскивая из кармана Лагутина радиостанцию. – Я такой базарник только у ментов видел!»

Лагутин клялся, убеждал, доказывал, что он участник шоу «Робинзонада» и никто не догадывается, что помимо него на этом острове есть еще кто-то, что милицию он сам не уважает и рад отдохнуть от нее на этом острове… Безымянный как будто поверил. Но едва Лагутин попросил, чтобы тот дал ему возможность включить камеру и выйти на связь с базой, как все началось сначала. «Ты меня продать хочешь, хорек вонючий?! – орал Безымянный. – За фраера меня держишь?» Тут уже и у Лагутина нервы не выдержали. «Да ты себе только хуже делаешь! – крикнул он. – Если я не выйду на связь с базой, сюда спасатели припрутся!»

Увидев моторку, которая приближалась к острову, Безымянный заволновался и отвязал Лагутина. «Делай что хочешь, – сказал он ему, – но чтобы на остров никто не высадился. Иначе перережу тебе горло быстрее, чем лодка причалит!»

К счастью, все обошлось. Лагутин крикнул спасателю, что у него все в порядке и в помощи он не нуждается.

Мало-помалу Безымянный начал доверять Лагутину. С наступлением темноты он привел его к маленькой рыбацкой палатке, рядом с которой, в засыпанной листьями яме, хранились дюжина консервных банок, пакеты с крупой, чай, сахар и супы быстрого приготовления, а также примус и канистра с бензином.

Первую ночь Лагутин спал под открытым небом, привязанный веревкой к дереву. Наутро Безымянный накормил его гороховым супом с сухарями, а на десерт предложил кружку чифиря.

«Ладно, убедил, что ты не мент! – примирительно сказал Безымянный. – Можешь сваливать отсюда, я тебя отпускаю. Но имей в виду: одно слово про меня вякнешь – я тебя из-под земли достану!» Лагутин объяснил, что у него нет никакого резона сваливать с острова, потому как он намерен выиграть деньги. «Если ты поделишься со мной едой, то потом я поделюсь с тобой выигрышем», – предложил сделку Лагутин.

Услышав про огромные деньги, Безымянный заволновался.

«Сколько вас на этом озере таких шизиков? – спросил он, постучав себя пальцем по голове. – Пятеро? И как долго надо ждать, пока все опухнут с голодухи и на берег попросятся? Месяц?» Лагутин уклончиво ответил, что, может, и месяц, а может, и меньше, если поторопить события». Безымянный долго молчал, потом взглянул на Лагутина и, сплюнув, уточнил: «Это что? Намек? Или просьба? Может, ты меня на мокруху подталкиваешь?»

Прошло два дня. Лагутин, пользуясь туманной погодой, дважды плавал на маленькой надувной лодке на берег и, пробравшись в поселок, на деньги Безымянного закупал продукты, свежие газеты и бензин для примуса. Возвратившись, он точно в назначенное время выходил на связь с базой, рассказывал сказки о своей трудной жизни и перечислял названия трав и кустарников, которые употребил нынче на обед.

«Не разжирей на моих харчах, – предупредил Безымянный как-то, глядя на то, как Лагутин уминает гречку с тушенкой. – А то морда в экране телевизора не уместится!»

«Двое уже выбыли из игры», – как бы невзначай сказал Лагутин, не поднимая глаз и не отрываясь от миски. И в то же время он невольно напрягся, чтобы уловить реакцию Безымянного.

«А что так?» – сдержанно поинтересовался Безымянный.

«Погибли. Один в воде захлебнулся, а другая на сучок напоролась».

«Эх, мама не горюй! – с притворным сочувствием протянул Безымянный, хитро поглядывая на Лагутина. – А может, это твоя работа, фраерок? Мало ли куда ты на лодке мог заплыть?»

«Нет, это не я», – ответил Лагутин и посмотрел на Безымянного тем же взглядом.

Безымянный усмехнулся.

«На меня думаешь? – с пониманием спросил он, потрепал Лагутина по плечу и добавил: – Правильно делаешь!»

Так они и жили в относительном мире и согласии, играя в одну и ту же игру.

– …Ты скоро свалишь, а мне здесь до первого снега сидеть, – сказал Безымянный, облизывая миску. – Надо приличный запас хавки сделать. Сегодня опять дуй в поселок!

– Погода слишком ясная, – попытался возразить Лагутин.

– А ты аккуратненько, камышами, – жестче сказал Безымянный.

– Может, у тебя просто какие-то дела? Так я тебе мешать не буду, залезу в свой шалаш и до шести вечера носа не покажу, – сказал Лагутин и с опозданием подумал, что может показаться слишком догадливым.

Безымянный резко повернулся к нему и схватил его за ворот куртки.

– А вот это, фраерок, тебя не касается! – зашипел он, глядя на малиновое лицо Лагутина маленькими злыми глазками. – Прикуси свой поганый язык, пока я из него фарш не сделал! Мы не на зоне, и ты пойдешь туда, куда я тебе скажу! Понял, гнида?

– Понял.

Безымянный оттолкнул Лагутина от себя.

– Тогда пошли!

Лагутин шел впереди, раздвигая кусты осторожно, чтобы они ненароком не хлестнули Безымянного по лицу. Уголовник шел за ним, след в след, и Лагутин чувствовал затылком его дыхание. «Сейчас как шарахнет меня тесаком по голове! – подумал он и тотчас принялся себя успокаивать: – А что это ему даст? Если я не выйду на связь, в семь вечера сюда нагрянет спасатель со съемочной бригадой, перероет весь остров, найдет мой труп, потом палатку и склад консервов. Вызовет милицию, и кранты этому урке. Зачем это ему надо? К тому же он очень хочет денег».

Утешив себя таким выводом, Лагутин остановился у затоки с черной неподвижной водой, в которой отражались сплетенные между собой ветви деревьев. Безымянный присел у зарослей камышей, пошарил в них рукой и, нащупав шнурок, подтянул к берегу лодку.

– Бензина закупи побольше! – стал давать последние наставления Безымянный и, послюнявив пальцы, принялся отсчитывать деньги. – Ночи все холоднее, мне бензина много понадобится. И не забудь спрятать лодку в камышах, как на берег сойдешь. Но самое главное – замети за собой следы! Чтоб песок после тебя гладкий был! Понял, фраерок? И не писяй кипятком, все у нас получится…

Он дождался, пока Лагутин пристроит свои ноги в тесной лодке, кинул ему пару коротких пластиковых весел и оттолкнул лодку от берега.

«Хрен он от меня сбежит! – подумал Безымянный, приглушая вдруг вспыхнувшее подозрение. – Не такой уж он дурак, чтобы отказаться от пятисот тысяч, которые уже сами падают в руки. Вот только слишком много знает, а это плохо…»

Он стоял у затоки до тех пор, пока лодка не исчезла за песчаной отмелью. Потом он вышел на берег и долго смотрел на соседний остров, похожий на плывущего по озеру ежа.

«Осталось трое, – подумал Безымянный. – Если, как сказал фраерок, поторопить события, то через пару дней вся их гребаная «Робинзонада» закончится…»

Глава 22

Единомышленники

– Добрый вечер, господин спасатель! – театрально произнес Саркисян, приподнял кепку и поклонился. – Вы все еще на свободе?

– Если быть до конца честным, – ответил Ворохтин, – то меня восхищает твоя выдержка.

– О, да! – охотно согласился с этим Саркисян. – Еще моя мама говорила, что на моих нервах можно строить подвесные мосты. А вы, наверное, плохо спите? У вас неважный вид.

– Это дурная наследственность, – с улыбкой ответил Ворохтин. – А вообще, я мстительный и беспощадный человек. И от меня очень трудно избавиться.

– Надо же! – покачал головой Саркисян. – Какая самооценка!

Он снова приподнял кепку и неторопливой походкой пошел в аппаратную, где вовсю шел монтаж очередной подачи.

Темнело. Небесная синева густела, чем ближе к востоку, тем сильнее, но небо оставалось по-прежнему чистым и прозрачным, что предвещало звездную и холодную ночь. Ворохтин поднялся на спасательную вышку. Облаченный в армейский бушлат наблюдатель курил, любуясь кроваво-красным закатом.

– Не волнуйся, не усну, – сказал он.

– Если заметишь сигнальную ракету, постарайся сообщить мне об этом первому, – попросил Ворохтин.

– Без проблем! – пообещал наблюдатель. – А ты думаешь, будет ракета?

Ворохтин пожал плечами:

– Не хотелось бы. Но на душе неспокойно.

– Хватит уже ракет! – сказал наблюдатель и трижды сплюнул через плечо.

Ворохтин спустился вниз. Тут же на него буквально налетела Кира.

– Я все узнала! – зашептала она, хватая его за рукав. – Вот список тех, кто последние три дня брал напрокат лодки! Пойдемте на берег! У вас фонарик с собой?

Они зашли на причал. Кира села на доски, свесила ноги вниз и разровняла на колене мятый клочок бумажки.

– Смотрите! – заговорщицки сказала она, когда Ворохтин посветил на список. – В первый день лодку брали некая Сидоренкова с ребенком, потом сторож Дорохин и бизнесмен Гойдов с девушкой. На второй день опять сторож…

– Из тебя получится настоящая журналистка, – заметил Ворохтин. – Точность и дотошность превыше всего. Ты мне скажи, Гвоздев пользовался лодкой или нет?

– Да, да, да! – горячо зашептала Кира и оглянулась – не подслушивает ли кто. – Вот, пожалуйста! «Гвоздев», а в скобочках – «телевидение». Самое интересное, что он брал лодку именно в ту ночь, когда мы нашли убитую Лену!

Ворохтин взял список из рук девушки и пробежал по нему взглядом.

– Он пользовался лодкой только один раз?

– Лодочник говорит, что за всеми уследить не может, многие берут лодки без спроса, и Гвоздев тоже мог так поступить.

Ворохтин с интересом посмотрел на Киру, заталкивая бумажку в карман.

– Ты мне начинаешь нравиться, – сказал он. – Натура неугомонная и решительная.

– Я хочу написать разгромную статью о шоу-бизнесе, – призналась Кира, слегка зардевшись от комплимента Ворохтина.

– Сенсационный материал?

– Да что вы привязались к сенсации! – воскликнула Кира, готовая обидеться. – Журналистика без сенсации все равно что…

– Брачная ночь без невесты? – предположил Ворохтин.

– Ну, это не вы первый придумали, – ответила Кира. – А во-вторых, сравнение неточное.

– У передачи огромный успех. Дадут написать разгромную статью?

– Написать-то дадут, – вздохнула Кира. – А вот опубликуют ли… Но я сделаю все, что мне подсказывает совесть.

– Браво, – сказал Ворохтин. – Выходит, мы с тобой единомышленники? Этакие ископаемые с тяжелобольной совестью, которые только мутят воду и мешают людям зарабатывать деньги.

– Они убивают людей, – ответила Кира твердо и мстительно.

– Это еще надо доказать, – несколько умерил пыл девушки Ворохтин. – И потому мы не должны выпускать Гвоздева из поля зрения. Он сейчас в аппаратной. Крутись с ним рядом, хорошо? И если вдруг он направится куда-то за пределы базы, то сразу дай знать мне.

Глава 23

Артисты и поклонники

Волна с легкостью приподняла резиновую лодку, выложила ее на песок, словно кусочек торта на тарелку, и откатилась назад. Лагутин тотчас вскочил, чтобы успеть до следующей волны оттащить лодку подальше от воды. Пара встревоженных птиц взмыла в темнеющее небо. Из леса повеяло сыростью и прохладой.

Он закинул сумку на плечо, спрятал лодку в камышах и, чтобы найти ее потом, вогнал в песок высокий шест. Несмотря на то что эта местность мало отличалась от берегов и зарослей острова, сердце Лагутина наполнилось волнующим чувством свободы и легкости. Нечто похожее он испытывал когда-то в армии в первое увольнение после долгого карантина и курса молодого бойца. Забитый, затурканный уставом и «стариками», Лагутин как тень бродил по городскому парку, наслаждаясь одиночеством и свободой. И воздух казался сладким, и деревья представлялись живыми существами, и люди вокруг излучали доброту и ласку…

Задумавшись о прошлом, Лагутин не заметил, как вышел на грунтовую дорогу. Он свернул налево, как объяснил ему Безымянный, и быстро пошел к поселку, который светился россыпью огней.

Оказавшись на центральной улице, Лагутин даже растерялся от изобилия веселых и хмельных людей. Ему показалось невероятным, что шумная и разгульная цивилизация находится столь близко от его острова. Контраст чувствовался необыкновенно ярко. В каких-нибудь трех или четырех километрах отсюда, в затуманенных просторах озера, в гулкой тишине, словно призраки возвышались острова. И на них в суровом одиночестве жили люди, жили по законам замшелой древности, вырывая у природы ничтожные блага, чтобы продлить свое жалкое существование. А здесь весело светились витрины магазинчиков и киосков, завешенные шторами окна гостиниц и охотничьих приютов, сверкали полированными боками дорогие иномарки и водные мотоциклы на прицепах. Из ресторанов и кафе вырывалась ритмичная музыка, и струились по центральной улице аппетитные запахи жареной дичи и рыбы.

– Молодой человек, вы не подскажете, как пройти на шестнадцатую линию? – обратилась к нему подвыпившая девушка с явным намерением познакомиться.

Лагутин отрицательно покачал головой и быстро скрылся в тени забора. «Совсем одичал! – подумал он. – От людей шарахаюсь!»

Он чувствовал себя здесь чужим. Словно огромный корабль, наполненный богатыми и веселыми людьми, подобрал его в океане. И вот мощные лебедки подняли его на борт и поставили на палубу… Лагутин уже забыл, зачем он здесь. Держась ближе к забору, отгораживающему дачные кварталы от улицы, он медленно шел вперед, пялясь на прохожих.

Постепенно он свыкся с шумной атмосферой курорта и понял, что его камуфлированный костюм и щетина на щеках не привлекают ничьего внимания, разве только девушки поглядывают на него чаще других.

– Ой, девочки, смотрите! – пронзительным голоском воскликнула худенькая блондинка в шортах и красной на синтепоне куртке, показывая на Лагутина пальцем.

Ее подруги вонзили в Лагутина свои взгляды. Ему пришлось остановиться, так как девушки перегородили ему дорогу. По их лицам он понял, что они пытаются вспомнить, где же его видели.

– А вы артист, да? – предположила круглолицая девушка с прической каре.

«Не хватало, чтобы они узнали во мне робинзона!» – подумал Лагутин и, с сожалением разведя руками, отрицательно покачал головой.

– Увы! Я всего лишь охранник с автостоянки.

– Опять тебе, Вика, артист померещился! – проворчала третья девушка со злым смуглым личиком. – Замуж, наверное, пора!

– Но там точно был Затевахин! – не сдавалась Вика. – И нос и уши его… Давай поспорим и вернемся!

– Где же я вас видела? – не сводя восторженных глаз с лица Лагутина, произнесла блондинка, которая узнала его первой. – Сейчас вспомню… А вы случайно не Костолевский? Нет?.. А может быть, Певцов?.. На кого же вы похожи?

– На Толоконникова, – ответил Лагутин и поспешил смешаться с толпой.

«Пора затариваться и сматываться! Не то узнают и начнут брать автографы», – подумал он и, не поднимая лица, стал исподлобья смотреть по сторонам в поисках продуктового магазина. Его внимание привлекла ярко освещенная «стекляшка», небольшая витрина которой впечатляла разнообразием продуктов. Там он закупил все, что заказал ему Безымянный, и, отягощенный сумкой с раздутыми боками, пошел на заправочную станцию. Пацаны, подрабатывающие на обслуживании клиентов, раздобыли для него старую, но еще вполне пригодную канистру и наполнили ее самым дешевым бензином.

Оставалось еще немного денег, и Лагутин, едва переставляя ноги под тяжестью ноши, остановился передохнуть на открытой терраске пивного бара. Он постыдился своего дремучего вида и не стал заходить в душный и прокуренный зал, наполненный голосами и музыкой. Официант тем не менее проявил готовность обслужить его и на терраске. Ожидая заказанный бокал холодного пива, Лагутин глотал слюни и с нетерпением поглядывал на дверь, ведущую в зал.

И тут сердце его обмерло. «Так вот о каком Затевахине говорили девчонки!» – подумал он, глядя через дверной проем в зал. На маленькой сцене за клавиатурой синтезатора сидел плешивый низкорослый музыкант, а над ним, покачиваясь и тыча пальцем в нотную тетрадь, склонился Бревин. «Робинзон» был хоть и небрит, но одет цивильно, в просторный спортивный костюм с яркой голубой полосой на груди.

– Эта песня посвящается нашему гостю из Москвы Саше, – объявил в микрофон музыкант и надрывно, с искусственной хрипотцой запел что-то пронзительное и тоскливое про братву.

«Гость из Москвы», покачивая плечами, спустился со сцены и сел за столик, заставленный пивными кружками. Сидящая напротив него девица с несвежим лицом оперлась подбородком на кулак и глубоко затянулась сигаретой. Она слушала песню, смотрела на Бревина, и ее глаза наполнялись слезами. Время от времени она вздыхала, прикусывала губы и, пытаясь сказать нечто задушевное, с широким замахом ударяла себя ладонью по груди. Локоть ее, будучи единственной точкой опоры, срывался, и отяжеленная хмелем голова девушки ударялась о стол. Казалось, что она кланяется Бревину в пояс да все время почему-то задевает лбом край стола.

«Вот это «Робинзонада»! – подумал Лагутин и даже присвистнул. – Это что ж получается? Вместо того чтобы шишки лузгать на острове, он здесь под музыку пивом давится!»

Он стал вспоминать, не было ли сообщения о выходе Бревина из игры? Да нет, ничего подобного Лагутин не слышал. Сошли с дистанции только Павлов и Лена. А пропустить столь важное сообщение о Бревине Лагутин никак не мог – радиостанция ведь всегда при нем. Значит, Бревин тайно переправился на берег и теперь вовсю радуется жизни?

«Вот же сволочь! – с ненавистью подумал Лагутин. – Я, как дурак, на острове дичаю, а эта гадина как сыр в масле катается! Он же наверняка и ночует где-то здесь, с лярвами в постели!»

Лагутину стало так обидно, что он даже не допил пиво и поставил бокал на перила с фигурными балясинами. «Может, все давно перебрались жить на берег? – подумал он. – И лишь к сеансу связи возвращаются на острова? Этак я никогда победы не дождусь! В этом поселке можно припеваючи жить хоть до Нового года, хоть до Первого мая…»

С испорченным настроением Лагутин возвращался к озеру. Когда он сошел с грунтовки в камыши, уже совсем стемнело, но лодку он нашел без труда. Погрузив в нее канистру и сумку, Лагутин едва нашел место для себя. Пришлось стоять на коленях, балансируя, чтобы не свалиться за борт.

«Домой!» – без особой радости, но все же с некоторым облегчением подумал Лагутин, отчаливая от берега.

Глава 24

Резать кабанчика

– У меня такое ощущение, что ты темнишь, фраерок…

Безымянный сидел на стволе поваленного дерева и маленькими глотками пил горячий чифирь. Остатки его зубов плохо справлялись с кусочком рафинада, и сахар приходилось размачивать.

Солнце уже поднялось над озером, но его лучи увязали в густом тумане, а потому было еще прохладно и сыро.

– Почему я темню? – осторожно, чтобы не обидеть, спросил Лагутин.

– А почему вчера сказал, что шансов на победу у тебя мало?

– Да я вообще по натуре пессимист! – попытался отшутиться Лагутин и прикусил язык: надо же, едва не проболтался про Бревина!

Безымянный отставил кружку, бережно положил с ней рядом липкий, обгрызенный со всех сторон кусочек сахара и выхватил из-за пояса тесак. Не успел Лагутин догадаться, что сейчас будет, как уголовник кинулся на него, повалил на землю и, приставив к его горлу лезвие, на высокой ноте закричал:

– Ты, падла, меня не зли!! Ты за свой базар ответь!! Я тебе сейчас голову на хрен отрежу и на елку посажу!! Замочу гниду!! На куски порублю и рыбе скормлю!!

Успокоившись столь же внезапно, как и вспылив, Безымянный поднялся на ноги, вытер о брюки выпачканный в глине тесак и сунул его за пояс.

– Чтоб ты быстрее оптимистом стал, – произнес он, – начнем разгонять твоих конкурентов. Мне тоже ждать надоело. У меня деньги на исходе. Собирайся, поплывем к соседу в гости.

– К какому соседу? – насторожился Лагутин.

– Ты ж говорил, что на том острове (он кивнул головой на восходящее солнце) «нового русского» поселили.

– Говорил, – не совсем уверенно ответил Лагутин. – А зачем к нему плыть?

– В баньке попариться да кабанчика зарезать!! – опять истошным голосом заорал Безымянный. – Не задавай идиотских вопросов!!

Лагутин с ужасом покосился на тесак, торчащий за поясом Безымянного.

– Послушай, – как можно мягче произнес он. – Мы так не договаривались. Я тебе что обещал? Что дам тебе половину выигрыша, если ты будешь меня кормить…

– А я не знал, что ты жрешь так много! – с нечеловеческой ненавистью процедил Безымянный, смял в кулаке ворот Лагутина и, качнув бритой головой, ударил лбом по его переносице. Тот сразу обмяк, схватился руками за лицо. Боль была столь сильной, что ему показалось, будто нос с хрустом вошел в черепную коробку.

Пошатываясь, Лагутин отошел к сосне и прислонился к ее стволу. Он был уверен, что вместо носа у него теперь кровавое месиво.

– Ты хоть убей меня, – прошептал Лагутин. – Но я не смогу… Хочешь, я тебе лучше шестьсот тысяч отдам?

Безымянный тотчас подскочил к Лагутину и приподнял его лицо.

– Слово сказал, назад не воротишь. Шестьсот моих! – торопливо проговорил он, напряженно улыбаясь. – Только я никак не пойму, чего ты испугался, фраерок? Я ж не мочить тебя заставляю. А всего-то полить сухостой бензином да поджечь. При таком ветре ельник вспыхнет от одной спички. Твой «новый русский» тут же штанишки промочит от страха и на помощь позовет.

Лагутин осторожно, боясь боли, пощупал нос, а потом посмотрел на пальцы. Странно, но под носом крови не было.

– Заметят нас, – сказал Лагутин уже без надежды на то, что Безымянный от него отвяжется.

– А кто больше должен беспокоиться, чтоб его не заметили? Если меня хоть одна собака увидит, мне опять за решетку идти. А что с тобой станется? С острова снимут и домой отправят? – Он похлопал Лагутина по плечу с небывалым великодушием и добавил: – Не все же время дармовщинку жрать!

Глава 25

Факел

Ворохтин пробежал по берегу километров пять, прекрасно разогрелся и снял с себя курточку, оставшись в одной борцовке. Бронзовый от турецкого загара и лоснящийся от пота, он уже штамповал свои следы на гладком песке пляжа базы, как ему наперерез, будто под колеса «КамАЗа», кинулась Кира.

– Гвоздев только что сел в джип и куда-то уехал! – крикнула она.

Ворохтин остановился и схватил девушку за плечи.

– Сможешь за ним проследить?

– Конечно!

– Поедешь на моей «десятке»!.. Стой! Я тебе дам ключи и рацию!

Ворохтин изо всех сил рванул к «Скорой», которая все еще служила ему домом. Кира отстала, но, пока он вытряхивал из карманов брюк ключи от машины и настраивал на свою волну радиостанцию Павлова, девушка, высунув язык, подбежала.

– Все время будь со мной на связи! – на ходу инструктировал Ворохтин.

– Хорошо!

– И если он сядет в лодку и поплывет к островам, немедленно сообщи!

– Само собой!

– У тебя хоть права есть?! – крикнул он вдогон удаляющейся машине, которая прыгала на дорожных ямках, словно большая механическая лягушка.

Застегивая куртку на ходу, Ворохтин вбежал в аппаратную. Саркисян был занят, он просматривал какой-то эпизод.

– Где твой помощник? – спросил Ворохтин, раздвигая в стороны монтажеров и садясь на стол напротив Саркисяна.

– Привет! Ты еще здесь? – обрадованно произнес Саркисян, словно повстречал лучшего друга. Но его внимание было рассеянным. – После третьего рекламного блока какой даем остров?

– Четвертый! – отозвался кто-то.

– Какой еще Четвертый? Кто там сошел с ума? – беззлобно заворчал Саркисян. – На Четвертом уже следы Павлова простыли! Третий даем! Наш юный друг покажет зрителям, как готовить жаркое из водяной крысы.

Он снова осчастливил своим вниманием Ворохтина:

– Извини, о чем ты меня спросил?

– Гвоздев где?

– Понятия не имею! Где-то болтается, сукин сын. Может, в столовой?

– Куда ты его отправил?

– Да господь с тобой! – отмахнулся Саркисян. – У меня не хватает ни власти, ни денег, чтобы им управлять… Ну-ка, ребятушки, кто даст мне хронометраж смонтированного куска?

– Семнадцать минут, Арам Иванович.

– А-я-яй! Как всегда, перебор!.. Голубчик, может быть, ты слезешь со стола?

– Имей в виду, – сказал Ворохтин, ткнув пальцем в грудь Саркисяну. – Если сегодня что-нибудь случится, то это будет явный перебор и ты уже не отвертишься!

– О чем он? – часто моргая, спросил Саркисян, вращая толстой короткой шеей во все стороны. Чтобы увидеть спину Ворохтина, который уже выходил через тамбур наружу, ему пришлось сделать пол-оборота на крутящемся стульчике. – Наверное, он сошел с ума! Милиция завела на него уголовное дело, и у него от этого поехала крыша!

Ворохтин отошел подальше от генераторов, которые оглушительно трещали, вынул из кармана радиостанцию и надавил кнопку вызова.

Девушка ответила не сразу. Наверное, ей понадобилось время, чтобы пристроить наушник, а сделать это, управляя автомобилем на лесной дороге, было не так-то просто.

– Да… Слушаю! – наконец отозвалась она.

– Кира, ты где?

– Я у него на «хвосте»! – сквозь гул и треск помех раздался ее голос. – Он едет в поселок!

– Он тебя не видит?

– Вряд ли… Очень плохая дорога, а у него скорость будь здоров… Как у вас омыватель включается? Стекло в пыли…

– Кира, будь осторожна! – кричал Ворохтин, кидая взгляды во все стороны. – Не приближайся к нему слишком близко! Этот тип на все способен!

– Хорошо, не беспокойтесь… Ах, черт возьми!

– Что там у тебя?

– Он не доехал до поселка и свернул в лес! По-моему, эта дорога ведет в детский лагерь!

Ворохтин торопливо ходил по опушке леса и места себе не находил. Как жаль, что он не может разорваться на две части! И за островами следить надо, и Гвоздеву на «хвост» не мешало бы сесть, чтобы потом взять его с поличным и как следует намылить ему морду!

– Кира, держись от него на приличном расстоянии! – пуще прежнего забеспокоился Ворохтин – мало ли что этот подонок на безлюдной лесной дороге может выкинуть! – Если он вдруг остановится, сразу же давай задний ход и уходи!

– Поняла, поняла, – процедила Кира. – Что ж вы так кричите… У меня уже в ухе звенит… Ай! Так и знала…

– Что? Он опять свернул?

– Да нет же… Вы меня, наверное, убьете!

– Говори, не трави душу!

– Я передним колесом в яму села.

– И не можешь выехать?

– Пока не получается. Попробую враскачку…

Ворохтин сплюнул и опустил руку с радиостанцией, которая от напряжения уже начала неметь. Доверил девчонке такое опасное дело! Не дай бог с ней какая-нибудь скверная история случится!

– Как ты там, Кира? – спросил Ворохтин, снова прижимая радиостанцию к губам.

– Да вот подкладываю под колесо ветки… Понимаете, тут передок на грунт лег, потому так тяжело выходит…

– Джип где?

– Да его уже не видно. Скрылся за деревьями.

– А ты уверена, что эта дорога ведет в детский лагерь?

– Конечно, уверена! Вон слева видно, как вода блестит.

– Хорошо, – произнес Ворохтин. – Не суетись. Все, в общем-то, уже понятно… Прислать кого-нибудь на помощь?

– Вы что, опозорить меня хотите? – громко возмутилась Кира. – Сама справлюсь, не маленькая! Веток только надо побольше собрать и под колесо сунуть. А если не получится, я с домкрата попробую…

– Ну давай, пробуй!

Ворохтин отключил радиостанцию и посмотрел на часы. Без четверти шесть! Пятнадцать минут до начала связи с островами.

Он кинулся на спасательную вышку, поднялся наверх и взял у наблюдателя бинокль.

– Что это ты так запыхался? – спросил наблюдатель. – Голую женщину увидел?

Ворохтин молча рассматривал призрачные из-за тумана очертания островов. Мощная оптика стерла объем, и казалось, что острова, словно лодки у причала, прижимаются друг к другу и с Первого острова совсем не трудно дотянуться до сосновых веток Пятого… Вот опустевший Первый. После того как на нем погибла Лена, он стал казаться Ворохтину темным и мрачным. Этакий Летучий Голландец, дрейфующий по озеру без экипажа, но с тенью мертвеца.

Чуть дальше и правее – Второй. Лагутина увидеть невозможно, даже если бы в распоряжении Ворохтина был телескоп. Зеленая униформа растворяется в лиственной массе, словно кусок сахара в стакане чая. Третий и Четвертый стоят обособленно, разделенные небольшим проливом. Пятый в бинокль различить довольно трудно, он сливается с береговой полосой, и точно определить его границы почти невозможно…

Ворохтин чуть повернулся и посмотрел на лодочную станцию. Казалось, что стекла бинокля запотели. Густой туман серыми смазанными полосами накрыл детский лагерь и большую часть озера. С трудом можно было различить лишь темную полоску причала. Все остальные детали были словно смыты скипидаром с полотна художника.

– Случилось что-нибудь? – уже с нотками озабоченности спросил наблюдатель, пялясь на туманные очертания островов. Ворохтин вел себя необычно, и это его насторожило.

– Не знаю, – ответил Ворохтин, возвращая бинокль.

– Опять интуиция?

Без пяти шесть! Робинзоны уже должны приготовиться к сеансу связи, еще раз продумать, о чем они собираются рассказать и что показать. Они наводят камеры туда, где будут сидеть, насколько это возможно, приводят в порядок свой внешний вид, стараются улыбаться, проверяют, звонко ли звучит голос. И все это для того, чтобы убедить миллионы болельщиков в своей несокрушимой воле к победе.

Ворохтин настроился на волну Бревина.

– Спасательная служба на связи! У вас все в порядке? – спросил он.

– Конечно, – не совсем уверенно и удивленно ответил Бревин. – А что, собственно, случилось?

– Ничего не случилось, – как можно естественней ответил Ворохтин. – Формальная проверка.

Ботаник долго не отвечал на вызов, и у Ворохтина уже заныло от напряжения под ложечкой.

– У меня все по плану, – наконец флегматичным голосом ответил он на вопрос Ворохтина. – Делаю голубцы из листьев одуванчика и муравьиных яиц. Надеюсь, зрителей не будет тошнить?

– Лодки поблизости не видно?

– Лодки? Да тут такой туман, что я своей руки не вижу, – явно преувеличил он.

Лагутина, как и его соперников, также ничто не беспокоило.

– Холодно и одеяло промокло, – равнодушно сказал он. – А в остальном – полный порядок.

– Пожалуйста, постарайся держать ракетницу при себе, – как о чем-то заурядном, попросил Ворохтин. – И если произойдет нечто нестандартное, немедленно подай сигнал.

– Не совсем понимаю, о чем вы говорите, – зевая, ответил Лагутин. – Но ракетница всегда при мне.

– Глаз не спускай с островов! – назидательно сказал Ворохтин наблюдателю и побежал вниз.

Аппаратная уже была готова к связи с робинзонами. Три монитора уже светились, но на экранах пока была только «кашка». Техник, сидящий за пультом, опустил пальцы на рычажки и кнопки. Саркисян с микрофоном в руках сидел рядом с ним и смотрел на электронные часы, стоящие на монтажном столике.

– Время! – сказал он. – Общий вызов!

Техник нажал на кнопку, и радиосигнал со скоростью света полетел на острова.

– Внимание участникам «Робинзонады»! – сказал Саркисян. – Кто готов к выходу на связь с базой?

– Третий остров готов, – нараспев ответил Ботаник.

Тотчас на одном из мониторов появилось крупное изображение ладони, на которой лежал продолговатый зеленый сверток.

– Запись! – скомандовал Саркисян и снова включил микрофон: – Здравствуйте, Третий! Что это лежит у вас на ладони?

– Это голубец, – прозвучал голос Ботаника, усиленный и искаженный динамиками. – Сейчас я покажу, из чего он состоит…

Огромные пальцы шевелились на экране монитора, разворачивая лист. Отчетливо были видны грязные ногти, кожный узор на подушечках пальцев, мелкая и тонкая сеточка капилляров на листе одуванчика. Мизинец осторожно поддел край листа, и экран заполнила некая омерзительная субстанция, похожая на отварной рис.

– Неужели он это сожрет? – произнес кто-то.

– Не сожрет, так заставим, – отозвался Саркисян. – Соедините меня с Пятым!.. Бревин! Александр! Вы готовы?

Ворохтин стоял за бригадой и не сводил глаз с мониторов. Бревин с коричневым от глины лицом сидит под березой, привалившись спиной к стволу, и приветственно машет рукой… Огромный мизинец ворошит муравьиные куколки; они налипают на обгрызенный ноготь, под которым чернеет грязь… Лагутин, выпрямившись во весь рост, демонстративно выжимает одеяло, показывая, как оно вымокло в тумане. За ним, в самом углу экрана, темнеет давно потухшее кострище, а на скрещенных рогатинах висит девственно-чистый котелок…

Пять минут седьмого. Все в норме. Идет запись.

– …Сегодня утром я проколол шипом терновника новую дырку в ремне! – хвастался перед камерой Бревин.

– С какой стороны ремня, Саша? – вставил вопрос Саркисян. – Ближе к пряжке или наоборот?

И чего Бревин вдруг так смутился? Хороший, с юмором вопрос. На него отвечать – одно удовольствие! Можно неплохо повеселить зрителей. А Бревин стушевался, зачем-то торопливо опустил руки на живот, словно пытался спрятать что-то…

– Аналогов этому блюду нет ни в одной кухне мира, – сказал Ботаник, сунул «голубец» в рот и откусил.

– Мы в этом не сомневаемся! – сказал Саркисян, «перелетев» на Третий. – Расскажите нам о вкусовых качествах этого пирожка!

– Такое ощущение, – медленно произнес Ботаник, не переставая жевать, – словно по языку и небу перекатываются маленькие скользкие шарики чуть кисловатые на вкус… Это отдаленно напоминает черную икру…

– К сожалению, отдаленно!.. Дайте мне Второй!.. Сергей! Синоптики предсказали, что туманная погода над вашим островом продержится еще неделю.

– Вы меня осчастливили…

Двадцать минут седьмого. Ворохтин потянулся рукой к радиостанции. Надо связаться с Кирой и узнать, как у нее дела. Можно выйти из аппаратной и немного расслабиться. Пока работают камеры, ничего «нестандартного» не произойдет.

Он не успел взяться за штырь антенны, как услышал рядом частое дыхание. Повернул голову и увидел наблюдателя.

– Ну?!

Наблюдатель, словно нарочно, медлил с ответом, смотрел на мониторы, скреб ногтями по небритой щеке.

– Что-то не нравится мне Пятый…

У Ворохтина сердце упало. Не дослушав наблюдателя, он кинулся к выходу. В тамбуре он нечаянно толкнул официантку, которая несла на подносе чашки с кофе. Официантка запищала, поднос подлетел вверх, горячий кофе брызнул во все стороны. Перепрыгивая через катающиеся по полу чашки, Ворохтин выскочил наружу и сразу увидел темное пятно Пятого острова. В первое мгновение он не заметил ничего особенного. Остров в воду не погружался, вулкан на нем не извергался, бомбовой атаке он не подвергался. Но чем ближе Ворохтин подходил к воде, тем все более отчетливо видел яркое пятно, увеличивающееся прямо на глазах. Оно двигалось, словно танцевало, и из-за плотного тумана казалось, что от него во все стороны расходятся лучи.

– Черт возьми, – пробормотал он. – Это что за пионерский костер?

Он вернулся в аппаратную. Сеанс связи подходил к концу. Ботаник, наевшись своих «голубцов», уже отключил камеру. Лагутин на прощание вскинул вверх кулак и сказал «но пасаран!». Бревин вяло убеждал, что у него открылось второе дыхание и он готов сидеть на своем острове сколько угодно.

Ворохтин протиснулся к Саркисяну и выдернул из его потной руки микрофон:

– Бревин, что у вас там горит?

Бревин, не ожидавший подобного вопроса, молча посмотрел по сторонам, пожал плечами и неуверенно переспросил:

– В каком смысле – горит?

– Ты что творишь? – не слишком сильно возмутился Саркисян. – Остановите запись!

– Бревин, на вашем острове очень большой костер, если, конечно, это можно так назвать!

– Костер? – смущенно произнес Бревин и опять посмотрел по сторонам. – Нет, вроде бы ничего…

Ворохтин начал терять самообладание.

– Вы что, запаха дыма не чувствуете? – крикнул он.

– Дыма? – снова переспросил Бревин. – Вроде не чувствую…

Ворохтину показалось, что он разговаривает с идиотом. Опустив руку с микрофоном, спасатель оглядел бригаду и произнес:

– У него что – насморк вместе со слепотой? Там так полыхает, что у нашего берега уже вареная рыба всплывает!

– Где полыхает? – заморгал глазами Саркисян и мимоходом вырубил все мониторы.

– Господи! – взмолился Ворохтин. – Неужели я непонятно выражаюсь? На Пятом острове горит лес!

В аппаратной началось нервное оживление. Технари и монтажеры вслед за Ворохтиным выбежали на улицу. Столпившись на волейбольной площадке, они замолчали и замерли, завороженные жутким и в то же время притягательным зрелищем.

Пятый полыхал, словно сноп. Пламя охватило уже больше половины острова и стремительно перекидывалось на оставшиеся деревья. Усиливающийся с каждой минутой ветер раздувал огонь, наполняя его энергией движения. Красные космы отражались в озере, и создавалось впечатление, что в воде плавает гигантская ракушка, обросшая рыжими водорослями.

– Что это? – бормотал Саркисян и так пялился на горящий остров, словно не мог поверить своим глазам. – Быть не может… Кто это сделал?.. Мистика какая-то…

Ворохтин выхватил из кармана радиостанцию, торопливо ввел частоту и нажал кнопку вызова. Бревин на сигнал не отвечал.

– Вызывай его через каждые полминуты! – крикнул Ворохтин стоящему в общей группе наблюдателю. – Скажи, пусть окунется в озеро прямо в одежде и немедленно уходит с подветренной стороны! Ты понял?!

– Понял! Пусть окунется и уходит с подветренной стороны!

– Ты куда? – растерянно крикнул Саркисян Ворохтину, который во весь опор побежал на причал к моторным лодкам. – Это опасно! Остановите его! Кто-нибудь, задержите его!

Кто-то из технарей для виду попытался догнать спасателя, но, добежав до воды, перешел на шаг, а потом и вовсе остановился.

– Ты не имеешь права туда соваться!! – закричал Саркисян, необыкновенно заволновавшись. – Я отвечаю за твою жизнь!! Немедленно вернись!.. Что вы стоите, остолопы! Догнать его!

Никто не мог понять, почему спасатель не имеет права спасать человека. Саркисян хватал за рукава и толкал в спины своих подчиненных, но толку от этого было мало.

– Милиция!! – не на шутку распалился Саркисян. – Ворохтин, ты об этом пожалеешь!! Не смей трогать моторку, это частная собственность!!

В этот момент на берег, к самому причалу, выехал джип, резко затормозил, и из него выскочил помощник режиссера.

– Гвоздев!! – с новыми силами закричал Саркисян. – Догнать его!! Догнать! Он хочет воспользоваться нашей моторкой!

Гвоздев на мгновение замер, пораженный видом горящего острова, который коптил небо, словно нефтеперерабатывающий завод, но затем послушным цербером бросился Ворохтину наперерез. Он оказался на причале раньше Ворохтина и успел даже принять боксерскую стойку, от которой секундой позже отказался.

Ворохтин приближался к нему с решимостью локомотива, доски под ним скрипели, и весь причал ходил ходуном. До Гвоздева вскоре дошло, что он сам загнал себя в ловушку, и студент с отчаянием посмотрел по сторонам. Увидев валяющийся рядом рычаг от лебедки, он схватил его и с воинственным видом стал им размахивать.

– Не подходи! Голову проломлю! – закричал он.

Ворохтин продолжал идти, словно не стоял впереди него одуревший от безысходности мужик с металлической палицей в руке. Приблизившись на шаг, он увернулся от одного удара, затем от второго, потом присел, и рычаг просвистел над его головой. Гвоздев, схватив железяку двумя руками, словно меч, ударил ниже и попал Ворохтину в плечо. Удар был сильный, и Гвоздев, следуя по инерции за своим оружием, потерял равновесие. Тут спасатель улучил момент и хлестким ударом впечатал кулак в челюсть студента. Выронив рычаг и раскинув руки, Гвоздев перелетел через оградительный леер и упал в воду.

Ворохтин отвязал швартов, прыгнул в лодку и запустил мотор.

– Тебе, сынок, я бы посоветовал утопиться, – сказал он Гвоздеву, который, шумно сморкаясь, лупил руками по воде и пытался ухватиться за дощатый настил.

Придерживая на голове фуражки, к причалу с опозданием бежали милиционеры.

Глава 26

Мистика

Он слишком торопился и совершил ошибку: из двух лодок он выбрал ту, на которой мотор был слабее. Уже несколько минут спустя он увидел, что его настигает вторая моторка. Она неслась по пенному следу и прыгала на волнах. Саркисян, сидящий на носу, грозил ему кулаком и что-то кричал.

Совсем некстати запищала радиостанция.

– Слушаю! – крикнул Ворохтин.

– Это я! – раздался в наушнике голос Киры. – Я уже на базе. Не сердитесь, я пробила колесо… А куда все подевались?

– Поговорим позже, я занят! – ответил Ворохтин и заложил крутой вираж, пытаясь оторваться от преследователей.

– Ворохтин, не делай глупостей! – донесся сквозь вой мотора крик Саркисяна.

Расстояние между лодками увеличилось, но ненамного и ненадолго. Вскоре преследователи поравнялись с ним. Теперь обе лодки шли рядом, словно на параде. Ворохтин упрямо смотрел вперед, демонстративно не желая вступать в разговоры с Саркисяном.

– Ты делаешь себе только хуже! – крикнул Саркисян. – На тебя заведено уголовное дело, и все свои действия ты должен согласовывать с милицией!

Обе лодки промчались мимо Третьего острова. Ботаник, стоя на высоком обрыве, отдавал честь.

– Гражданин Ворохтин! – раздался голос старшего лейтенанта Зубова. – Вы нарушили подписку о невыезде!

Ворохтин чуть потянул рукоятку управления на себя, и его лодка слегка ударилась в борт второй лодки.

– Ох, доиграешься ты у меня! – закричал Саркисян. – Кровавыми слезами плакать будешь!

Сержант, сидящий на корме, прибавил газу, и оперативно-съемочная группа ушла вперед, оставляя за собой брызги и бензиновую гарь.

Окутанный дымом остров надвигался огнедышащей громадой. Сухие ели полыхали как факелы. Языки пламени напоминали развевающиеся флаги, поднятые над островом победителями. Дым, вытесняя туман, стелился над водой. Моторка, идущая впереди, нырнула в него и исчезла из виду.

Ворохтин еще раз, но уже без всякой надежды, попытался связаться с Бревиным. «Неужели он сгорел заживо? А может быть, увидел надвигающийся пожар и кинулся в воду? Намочил радиостанцию и потому не отвечает…»

Он едва успел сбросить скорость и круто повернул в сторону, иначе бы неминуемо врезался во вторую лодку, которая покачивалась на волнах в нескольких метрах от берега. Все ее пассажиры, забыв на время про Ворохтина, молча смотрели на жуткое и в то же время притягательное зрелище. Пожар пожирал последние уцелевшие ели и сосны на дальней стороне острова, лес трещал и стонал, словно в агонии мучилось могучее живое существо. Некогда живописная полянка на краю обрыва, где была установлена камера, превратилось в мрачное, дымящееся пепелище, окруженное обугленными стволами. На одном из них все еще висели почерневшие детали камеры, расплавленные и деформированные от жары. Казалось, что час назад на это место высадилось жестокое, дикое войско. Уничтожая все, что оказывалось на его пути, оно прокатилось через весь лес, оставив за собой мертвую пустыню.

От острова, как от мартеновской печи, тянуло нестерпимым жаром, и потому Саркисян со своей командой не подплывал к нему ближе. Оператор, стоя на коленях, снимал мрачную панораму. Милиционеры, сняв фуражки, смачивали в забортной воде платки и прижимали их к своим разгоряченным лбам. Головешки, плавающие вокруг, методично постукивали о борт лодки, и этот перестук был не менее страшен, чем треск деревьев, лопающихся от жара.

– Тут уж ничего живого не осталось, – произнес Саркисян и стянул с головы кепку. – Сгорел, как картонная фабрика…

– Нарушение правил безопасности при разжигании костров, – констатировал Зубов, протирая мокрым платком шею.

– У меня хранятся расписки всех участников «Робинзонады»! – немного волнуясь, заверил Саркисян. – Всю ответственность за свою жизнь и здоровье они взяли на себя! Так что моей вины здесь нет!

– Да при чем здесь вы, Арам Иванович! – махнул рукой Зубов.

Ворохтин прибавил газу. Его лодка на малом ходу приблизилась к берегу и ткнулась в песок, густо присыпанный пеплом.

– Пожалей себя и свои красивые волосы, голубчик! – крикнул Саркисян, брызгая на свою лысину водичкой. – Ничего ты там уже не найдешь и никого не спасешь.

– Что делает! – покачал головой Чекота, глядя через видоискатель на Ворохтина, который спрыгнул с лодки в воду, вынул из кармана радиостанцию, чтоб не намочить, и прямо в одежде окунулся с головой.

– Ты снимай, снимай, – вздохнув, сказал Саркисян оператору. – Какое мужество! Какая самоотверженность! И все ради того, чтобы поступить наперекор старому доброму Араму Ивановичу. Чтобы ему насолить и испортить настроение.

– До прибытия пожарных нам тут делать нечего, – сказал Зубов, опасаясь, что кто-нибудь может подумать, что милиция тоже обязана лезть в огонь. – Они и тело вынесут. У них на этот случай есть специальные огнеупорные костюмы с независимой системой дыхания…

– Если, конечно, что-нибудь останется от тела, – мимоходом заметил Саркисян, перехватив многозначительный взгляд оператора. – В такой жарище танк сгорит, и болтика от него не найдешь… Узнать бы, с чего все это началось. Молнии вроде не было.

– В природе много необъяснимых явлений бывает, – вторил Чекота.

– А что тут необъяснимого? – пожал плечами Зубов. – Неосторожное обращение с огнем! Однозначно!

– Ну да, – легко согласился Саркисян. – Так оно, наверное, и было.

Прикрывая лицо мокрым рукавом, Ворохтин стал приближаться к поляне. От его одежды повалил густой пар. Нестерпимый жар обжигал нос и уши. Казалось, все это происходит в парилке и какой-то любитель высоких температур чрезмерно плеснул на камни. Ворохтин уже чувствовал, как жар пробивается сквозь толстую подошву его ботинок. Каждый вдох причинял ему нестерпимую боль. Он приблизился к середине поляны, на которой возвышалась гора тлеющих углей, накинул подол куртки на конец большой сосновой ветки и потянул на себя. Хрупкая конструкция из головешек обрушилась, и мириады искр взметнулись в задымленное небо. Но Ворохтин ветку не отпустил и, едва не крича от боли, поволок ее на берег.

Оставив свою ношу на песке, он кинулся к воде, с наслаждением окунул руки и стал пригоршнями лить на голову воду.

– Что это? – поморщившись, спросил Саркисян. – Что за гадость?

Плохое зрение не позволяло ему как следует рассмотреть бесформенный черный предмет, прицепившийся к обгоревшей ветке. Но его вопрос повис в воздухе. Никто не мог ничего сказать определенно.

– Ну-ка, давай к берегу! – скомандовал Зубов сержанту.

Моторка медленно поплыла вперед и мягко наехала на песок. Зубов вышел из лодки первым, за ним сержант, а потом уже Чекота. Зажав нос пальцами, Зубов приблизился к отвратительной дымящейся массе, склонился над ней и тотчас отпрянул.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Саркисян, выбираясь из лодки и несмело приближаясь к милиционеру. – Что это такое? Что за гадость?

– Труп вашего робинзона, – ответил Зубов и отвернул лицо, чтобы поменьше чувствовать смрад горелого мяса.

– Как труп? – прошептал Саркисян. – Этого не может быть… Мистика…

– А вы надеялись, что он выживет?

– Кто надеялся? Я надеялся? Да я вообще… – забормотал Саркисян и, страстно желая немедленно получить исчерпывающие разъяснения, посмотрел на оператора. Но тот лишь молча покрутил головой, и на его искаженном лице можно было заметить отпечаток того же мистического ужаса.

– Можете снимать! – сказал Ворохтин, глядя на свои обожженные ладони. – Зрителям это должно понравиться.

На Саркисяна было страшно смотреть. Казалось, его красное, мокрое от пота лицо сейчас вспыхнет факелом, подобно горящей ели.

– Нет, – бормотал он, медленно пятясь к воде. – Не может быть… Бред…

Вскинув голову, он посмотрел дикими глазами на Ворохтина и направил в него дрожащий палец.

– Это ты… Это все ты…

Ворохтин забрался в лодку и завел мотор.

– Эй! Куда? – крикнул сержант.

– Ворохтин, стоять! – добавил Зубов, но не слишком настойчиво.

– Держите же его! – завопил Саркисян, но его голос заглушил треск мотора. Приподняв передок и отбрасывая в стороны плавающие головешки, лодка помчалась вдоль берега и быстро скрылась в дыму.

Глава 27

Бычок на бойне

Саркисян был настолько погружен в свои размышления (точнее, даже не в размышления, а в странные, неопределенные эмоции), что стал непозволительно рассеянным и едва не пропустил важный звонок от продюсера.

– Боюсь сглазить, но дела у нас идут очень даже неплохо, – сказал он. – Горящий остров сняли с самолета эмчеэсовцы, и я уже дал этот эпизод в качестве анонса. Репортаж о пожаре должен быть ударным, Арам!

Саркисян почувствовал, что у него подкашиваются ноги. К счастью, в уютном трейлере, где он жил, почти невозможно было упасть и пролететь мимо мягкого кресла либо кровати или дивана.

– Успех «Робинзонады» превзошел все ожидания, – продолжал продюсер низким и, как обычно, нарочито безразличным голосом. – Мы вышли в тройку самых популярных передач. Так держать, Арамчик! Из оставшихся участников надо выжать максимум драматизма…

«Черт бы тебя подрал с твоей торопливостью! – подумал Саркисян и, отключив телефон, упал в кресло. – Какого черта надо было спешить с анонсом о пожаре? Теперь задний ход уже не дашь…»

Он еще не знал, как будет выкручиваться, но уже чувствовал, что ложь теперь должна быть еще более жестокой и изощренной.

– Зайди ко мне! – вызвал он по телефону Гвоздева.

– У меня вся одежда насквозь мокрая, Арам Иванович! – заныл в ответ студент. – И губа распухла, есть ничего не могу.

– Я тебя не кушать приглашаю, – ответил Саркисян и швырнул трубку на диван.

В глубокой задумчивости он вынул из шкафа ополовиненную бутылку коньяка, бокал и тонкую нарезку янтарной бастурмы.

«Надо что-то делать. Надо! Надо! – мысленно подначивал он себя, прохаживаясь по маленькой комнатке с бокалом в руке – три шага туда, три шага обратно. – Кто ж сгорел на этом проклятом острове? Вот же какое дурное совпадение! А я уже на крючке, и этот труп ломает весь сценарий!»

Постучавшись, в трейлер вошел Гвоздев. Он был в камуфлированной униформе с чужого плеча, размера шестидесятого. Карманы, которые должны находиться на груди, съехали студенту на живот. Ширинка на брюках сместилась на уровень колен. Выглядел помощник как клоун.

– Неплохо он тебя разукрасил, – не преминул заметить Саркисян, запирая входную дверь на замок.

– Чуть зуб не выбил, сволочь, – проворчал Гвоздев и шмыгнул носом.

Саркисян подошел к окну и задернул штору.

– Не разнюхал, кто там сгорел? – спросил он тихо, кивая на стул.

– Нет! – прошептал Гвоздев, испуганными глазами глядя на шефа. – Вот же вляпались вы! И как вы теперь думаете из этой ситуации выбираться? Должно быть, уже есть какая-нибудь идея?

«Вот же гаденыш! – подумал Саркисян, поглядывая на студента. – Хочет дать мне понять, что это я вляпался и мне придется выбираться! Зря стараешься, мальчик!»

– Да, история неприятная, – задумчиво произнес Саркисян, глядя, как по стенкам бокала сползает маслянистая коньячная пленка. – А самое скверное то, что у передачи очень высокий рейтинг.

– Что ж тут скверного? – криво улыбнулся разбитыми губами Гвоздев.

– А то, что все мы теперь находимся под пристальным вниманием завистников и конкурентов. Если разнюхают про махинацию… – Саркисян сделал паузу и выразительно посмотрел в глаза Гвоздеву. В которой, между прочим, ты принимал самое активное участие…

– Так я же… – попытался оправдаться Гвоздев, сославшись на то, что лишь выполнял поручение главного режиссера, но Саркисян его осадил:

– Молчи! Подумай лучше о своем будущем! Если в институте узнают, в каком обмане ты замешан, то вылетишь оттуда, как пробка! И не видать тебе диплома режиссера, как своих ушей!

– Так это ведь вы… – Гвоздев сделал вторую попытку оправдаться, но снова безрезультатно.

– Что?! – вспылил Саркисян. – Что ты хочешь сказать? Что выполнял мой приказ? Это ты потом своему ректору объяснишь! Бревин через неделю растрезвонит по всей Москве, как студент Гвоздев снимал его в ста метрах от гостиницы, выдавая это за необитаемый остров. Он будет рассказывать об этом как анекдот, чтобы потешить братву! А если меня спросят, я скажу, что ничего не знаю, что студент Гвоздев вступил в тайный сговор с Бревиным, чтобы мошенническим путем получить миллион рублей!

– Да что вы, Арам Иванович! – испугался Гвоздев. – Да разве я собирался что-нибудь против вас… Я не отрицаю, конечно же, я тоже виноват. Это наша общая с вами проблема.

– Ты уже начинаешь исправляться! – удовлетворенно произнес Саркисян и достал из шкафа второй бокал. – Выпей, чтобы на твоей губе твердый шанкр не вскочил.

– Что же делать? – насупившись, пробормотал Гвоздев, наполняя бокал коньяком.

– Думать! Это ведь твоя проблема, сынок. Чем я рискую? Ничем. У меня уже все есть. В том числе и деньги. А скандал лишь добавит мне известности.

– Но вы ж меня не бросайте! – произнес Гвоздев, жалобно улыбаясь.

– Не бросайте! – проворчал Саркисян. – Как жареный петух клюнет в задницу, так сразу: «Не бросайте, Арам Иванович!» Кто это мог быть? Вот скажи мне: какой, извиняюсь, мудак, залез на этот остров и устроил там пожар?

– Может, турист. Или рыбак… – неуверенно произнес Гвоздев, осторожно касаясь разбитыми губами краешка бокала.

– Да все берега кругом утыканы табличками, которые запрещают высадку на заповедные острова! – воскликнул Саркисян. – Значит, этот человек сознательно пошел на нарушение закона, за это и поплатился! Все беды в нашей стране из-за того, что люди плюют на законы. Вот я был в Штатах. Едешь по шоссе, а вокруг пустыня. И стоит табличка: частная собственность. И никакому американцу не взбредет в голову именно в этом месте свернуть с дороги и пописать на чужую землю. Потому что они уважают законы!

Проблема была вовсе не в нарушителе закона, который сгорел на острове, а в Бревине, и Гвоздев со страхом ждал, когда Саркисян закончит долгое вступление и перейдет к главному вопросу: что теперь делать с Бревиным?

Переход оказался на удивление ожидаемым.

– Так что теперь делать с Бревиным? – негромко спросил Саркисян, уклоняясь от молящего взгляда Гвоздева.

– Давайте вырежем эпизод с трупом. Будто никакого трупа там и в помине не было!

Саркисян остановился и, по-прежнему не глядя на помощника, буркнул:

– Ну? И что дальше?

– А дальше вы объявите, что Бревин снимается с соревнований за то, что грубо нарушил правила безопасности при разжигании костра, чем нанес экологии острова непоправимый вред.

Саркисян снова принялся ходить по комнате. «Снимается с соревнований! Ага, сейчас! И придется возвратить Бревину миллион рублей! Разбежался! Эти деньги мне самому нужны…» О том, что Бревин заплатил Саркисяну такую большую сумму, Гвоздев не знал. Может, и догадывался, но, во всяком случае, этого не показывал. Саркисян обмолвился с ним лишь о десяти тысячах, которые, дескать, пошли на покрытие долга за аренду пляжной зоны.

– Ты представляешь, что будет, когда я скажу Бревину: «Мы снимаем тебя с соревнований, потому что на твоем острове случился пожар!» Да он со своими братками всю базу вверх ногами поставит!

– Эх, – вздохнул Гвоздев. – Зря вы с ним связались… – Он тотчас опомнился, прикусил язык и с ходу придумал выход из положения: – А может быть, сжечь участок леса у гостиницы и продолжить съемки на новой натуре?

Саркисян неодобрительно взглянул на студента, постучал себя кулаком по лбу и сказал:

– А еще черной краской нарисовать на теле Бревина ожоги, из жвачки сделать волдыри на его лице и прожечь в нескольких местах униформу. Да? И на этом выжженном острове, питаясь исключительно углем, Бревин будет стремительно жиреть и страдать ежедневными запорами. Да, сынок, зритель глуп и туп! Но не до такой же степени!.. М-да, плакала твоя карьера режиссера.

– Арам Иванович! – взмолился Гвоздев и привстал со стула. – Но что мы еще можем сделать?

– Не ори! – оборвал его Саркисян, сдвинул край шторы и посмотрел в окно. Затем он сел в кресло, закинул ногу на ногу и посмотрел в глаза Гвоздева долгим взглядом.

– Все, в том числе и милиция, уверены, что на острове сгорел Бревин, – тихо произнес он. – Только мы с тобой и Чекота знаем, что это не так. И очень печально, что это не так. Ибо если бы Бревин на самом деле сгорел, то лучшего эпизода для «Робинзонады» трудно было бы придумать. Так зачем ломать голову и изобретать велосипед?

Гвоздев, не въезжая в довольно прозрачный намек шефа, заморгал и стал нервно дергать себя за волосы.

– В каком смысле – велосипед? – пробормотал он.

– В прямом. Все думают, что Бревин сгорел? Так пусть оно так и будет.

– Как так будет? – совсем запутался Гвоздев или же, что было более вероятным, начал играть дурачка.

– Послушай, сынок, – медленно произнес Саркисян. – Я даю тебе шанс спасти свою карьеру и стать полноправным соавтором «Робинзонады». Для этого ты должен сделать один сильный, но необходимый шаг. Надеюсь, ты догадываешься какой?

– Арам Иванович, – прошептал Гвоздев, тараща глаза на шефа. – Но как я смогу…

– Очень просто, – заверил его Саркисян. – Бревин, как бычок, сам пойдет на бойню. В двенадцать часов вы с Чекотой отвезете его в лес, где заранее должна быть вырыта яма. Посадишь его перед камерой, возьмешь тесак и станешь показывать Бревину, как надо его держать… Остальное – сущий пустяк. Скинешь тело в яму и закопаешь.

Гвоздев побледнел, на его лбу выступили капли пота.

– Чего ты испугался? – усмехнулся Саркисян. – У вас ведь железное алиби!

– К-к-какое? – заикаясь, спросил Гвоздев.

– Отсутствие состава преступления! Пойми же ты: Бревина уже нет в живых. Он сгорел! Никто не знает, что толстый тюфяк, проживающий в гостинице «Охотник» – это и есть Бревин. На экране его рожа всегда вымазана в глине, так что в поселке его никто не сможет узнать. И зарегистрирован он, если не ошибаюсь, под твоей фамилией. Так?

Гвоздев кивнул и схватился за бокал с коньяком.

– А если… если экспертиза трупа? – пробормотал он.

– Какая экспертиза? – фыркнул Саркисян. – Тебе очень повезло, что ты не видел этот труп! Три обгоревших ребра и жареные кишки – поди докажи, что это не Бревин!

– А Чекота знает об этом… о вашем замысле?

– Зачем торопиться раньше времени? Когда ты прикончишь Бревина, оператор невольно становится соучастником. И потому будет молчать, так как это в его интересах.

Видя, что Гвоздев уже почти решился, Саркисян встал и ободряюще похлопал его по плечу.

– Не переживай, все будет хорошо! – заверил он и еще подлил коньяку в его бокал. – На «Робинзонаде» мы заработаем сумасшедшие деньги. И ты можешь быть уверен: я поделюсь с тобой щедро.

Глава 28

Светлые перспективы

Лагутин пересчитал все банки с тушенкой, пакеты с крупами, коробки с сахаром и рассмеялся от светлых перспектив. Он лег на траву, подложил под голову руки и стал смотреть в серое небо. Значит, так было угодно богу. Это он руками уголовника облегчил его жизнь на острове. Даже если объедаться от пуза, запасов еды хватит минимум на полтора месяца. Такой срок Ботаник не выдержит, сожри он даже всю траву и всех муравьев на острове!

Лагутин снова рассмеялся. Он чувствовал себя просто счастливым. Он думал о том, что судьба порой выделывает удивительные метаморфозы, а потому, прежде чем жаловаться на ее проказы, надо хорошенько подумать: а не благо ли то, что мы сгоряча воспринимаем как наказание?

Вот приключилась такая история: из мест заключения сбежал рецидивист. Укрываясь от милиции, он поселился на безлюдном острове. И надо же случиться такому совпадению! Этот же остров по жребию выпадает Лагутину! Казалось бы, несчастье, трагедия… Сначала Лагутин едва не лишился жизни. Потом уголовник потребовал часть выигрыша – больше половины! Но это на словах. Наверняка негодяй намеревался отобрать у Лагутина весь миллион. Да еще неизвестно, не захотел ли бы он после этого прикончить Лагутина. Ситуация безвыходная? Вроде да, но как все обернулось! Мало того, что зэк сам наказал себя и сгорел в лесу. Так он невольно вывел своим трупом из игры Бревина! А коль база считает Бревина погибшим, то придется самовольщику «воскресать» и идти к Саркисяну с покаянием.

Итак, осталось всего два игрока: Лагутин с полуторамесячным запасом еды и Ботаник, питающийся одуванчиками. Здоровый, сытый мужчина и молодой задохлик, у которого уже наверняка началась дистрофия. Итог игры предрешен. Можно считать, что миллион уже лежит у Лагутина в кармане.

Лагутин размечтался, как приедет домой, рассчитается с долгом и начнет жизнь заново, с чистого листа. Самое прекрасное, что он будет уже знаменит. Даже в дачном поселке, где публика почти не смотрит телевизор, его узнавали моментально! А что будет в Москве? Известность – это всегда деньги. Большие деньги! У него будут брать интервью журналисты газет и телевидения, найдутся литераторы, которые напишут с его слов книгу о выживании на острове. Не исключено, что пригласят рекламировать какой-нибудь товар. Скажем, обувь: «В этих ботинках даже на необитаемом острове можно жить с комфортом!» А почему бы и нет? Ведь он, Сергей Лагутин, знаменитость! Вся Россия и страны ближнего зарубежья вторую неделю не отрываются от телеэкранов. Через телевизоры он вошел в каждый дом, в каждую семью. Для миллионов зрителей его лицо уже стало знакомым и даже родным. При такой популярности стоит только пальцем пошевелить, как деньги посыплются дождем!

Лагутин настолько ясно представил себе свои счастливые перспективы, что жажда приблизить это светлое время заставила его вскочить на ноги и погнала по острову. Ему захотелось сделать что-то грандиозное. Построить большой бревенчатый дом. Или трехмачтовый фрегат. Или мост, связывающий остров с берегом… Нет, мост, пожалуй, строить не стоит. А то снимут с соревнований за непозволительную связь с внешним миром.

В поисках точки приложения сил Лагутин дошел до поляны, которую про себя называл «телестудией». Он подошел к шалашу, провел рукой по крепкой крыше из пластин коры и усмехнулся. Во время одного из сеансов связи Саркисян объявил, что зрительским голосованием его жилище было признано лучшим. По иронии судьбы, Лагутин так ни разу и не спал в нем. Безымянный не отпускал его от себя, привязывая на ночь, как собаку, к дереву. А теперь уже нет смысла возвращаться сюда. В палатке с пенопленовым ковриком и теплее и удобнее: мягко, ни комарья, ни ветра.

Лагутин прошелся по поляне и хозяйским взглядом окинул бутафорное кострище, на котором он ни разу не готовил, совершенно новенький котелок на рогатинах и бревно-стол. «Неплохо бы обновить декорации, – подумал он. – А то не дай бог какой-нибудь дотошный зритель заподозрит неладное…»

Глава 29

Человек в плаще

«Только идиот может утверждать, что три смерти подряд – это случайные события, – думал Ворохтин. – Так задумано. Но кем? Кому выгодно убивать участников игры? Во-первых, Саркисяну. Трупы – это саспенс, это рейтинг передачи, а значит, большие деньги. А во-вторых, выгодно одному из робинзонов, который хочет выиграть миллион».

Ворохтин греб медленно, чтобы не было слышно всплесков. Лодка плыла то ли в дыму, то ли в пропахшем пожаром тумане. Ничего вокруг не было видно. Никакие звуки не проникали извне. Казалось, что лодка, подобно воздушному шару, зависла в облаке. Но Ворохтин знал, что позади него все еще коптит небо огнедышащий Пятый остров. А чуть впереди и левее притаился Второй.

Ворохтин сложил весла и опустил руку в воду. Упругое течение вмиг вытянуло из руки тепло, словно голодные пиявки кровь. Ворохтин почувствовал, как онемели пальцы. Нет, долго находиться в такой воде невозможно. Восприимчивость к холоду, как и масса тела, у всех игроков разная, но тридцать минут – это самый оптимистический предел. За ним стремительно развивается гипотермия, холодовый шок, нарушаются функции дыхания и сердца, и человек погибает. А чтобы переплыть самый узкий пролив между островами, потребуется не меньше часа. Значит, эту версию надо исключить и больше к ней не возвращаться.

Ворохтин вынул руку из воды и подышал на пальцы, согревая их. Гипотетически можно предположить использование дексилина. Если сделать инъекцию этого стимулятора, то в ледяной воде можно продержаться больше часа. Но откуда у робинзонов это редкое и недоступное лекарство?

Еще одна версия – плот. Но что значит построить плот при помощи тесака, которым можно рубить лишь тонкие ветви? Сколько на это уйдет времени? Неделя? А может быть, месяц? И сколько придется махать самодельным веслом, чтобы перегнать неповоротливый и тяжелый плот с одного острова на другой?

А впрочем, кто до конца изучил возможности человека, который попал в экстремальные условия, да еще обуреваем алчностью?

Ворохтин вздохнул, словно хотел сказать самому себе: «Ни к какому выводу ты, братец, так и не пришел». Он взялся за весла и направил лодку на Второй остров, к Лагутину.

Уже стемнело, когда передок лодки с тихим шелестом въехал в плотные заросли камышей. Упираясь веслом в мягкое дно, Ворохтин причалил к берегу. Он находился в средней части острова, в полукилометре от того места, где была установлена камера, и справедливо полагал, что Лагутин никак не сможет его обнаружить.

Закрепив моторку, чтобы ее не унесло ветром, Ворохтин неспешно пошел на северную оконечность острова. Он выбирал заросли плотнее и темнее и пробирался сквозь них бесшумно, не ломая ветвей и не наступая на сушняк. Он часто останавливался, приседал, прячась в буйной зелени, и прислушивался. Ничто не нарушало тишины, лишь иногда давал о себе знать ветерок, с шумом пробегающий по кронам осин и берез. Ворохтин шел крадучись, но сам не до конца понимал, какую цель он преследует, желая остаться незамеченным: либо он собирался следить за Лагутиным, либо за каким-то другим человеком, намеревающимся Лагутина убить. Впрочем, самого Ворохтина этот вопрос мало занимал. Он просто не хотел, чтобы его кто-либо видел, будь то Лагутин, убийца или сам дьявол, потому как оставаться незамеченным – это преимущество на все случаи жизни и редко когда бывает вредным.

Вскоре лес поредел и посветлел, потянуло сыростью и рыбным запахом озера. Между стволов показалась полянка, на которой, по мере того как в разрывах туч проглядывала луна, проявлялись синие тени. В первое мгновение Ворохтин подумал, что он ошибся и, заплутав в потемках, вышел на другую полянку, потому как не увидел ни костра, ни светящихся углей, столь обязательного атрибута походной жизни. Но, подойдя ближе, различил треугольный силуэт шалаша и закрепленную на дереве камеру.

«Спит уж, наверное!» – подумал Ворохтин, но проверить свое предположение не спешил. Он лег на траву под кустом, откуда можно было увидеть достаточно, и лежал там неподвижно, прислушиваясь к шуму ветра в листве, напоминающему морской прибой. Ночь была холодной, и Ворохтин вскоре продрог. «Как же он без костра? Окоченеть можно, если на голой земле лежать!»

И тут в его мозгу вспыхнула внезапная и страшная мысль, от которой в мгновение стало жарко: «А вдруг он уже мертв?» Вскочив на ноги, Ворохтин быстро подошел к шалашу, присел у входа и провел рукой по сухой траве. «Так же разрыв сердца получить можно! – с облегчением подумал он, убедившись, что в палатке пусто, даже одеяла нет. – Но где же Лагутин?»

Не желая нечаянно напугать своим присутствием хозяина, если тот вдруг вернется с ночной прогулки или, что было более вероятно, с ночной рыбалки, Ворохтин снова вернулся в свою засаду и только пристроился под кустами, как увидел бесшумно движущуюся тень.

Он замер, боясь даже дышать. Как назло, луну закрыл толстый слой туч, и поляна погрузилась в плотный мрак. Тараща изо всех сил глаза, Ворохтин с трудом удерживал в поле зрения призрачный силуэт, словно сотканный из темноты. Этот силуэт почти ничем не отличался от кустов можжевельника, которые истуканами окружали поляну, и единственное его отличие было в том, что он двигался. Ворохтин видел, как тень приблизилась к сосне с камерой, на мгновение слившись с ней, затем отделилась и медленно поплыла по кругу. «Лагутин?» – подумал Ворохтин, но тотчас сам возразил себе. Этот человек, больше смахивающий на бесплотное существо, был в длинном плаще с капюшоном, сделанном то ли из резины, то ли из крепкой ткани, чего у Лагутина быть не могло. Но не только это заставляло усомниться, что по темной поляне бродит Лагутин. Этот человек, как и Ворохтин, шел крадучись, что вряд ли стал бы делать хозяин острова. «Неужели это Гвоздев?» – подумал Ворохтин, хотя почти не сомневался, что это так.

Чувствуя, что назревает ответственный и переломный момент, Ворохтин подумал, что неплохо было бы найти увесистую дубинку, которая намного бы облегчила взаимопонимание при общении с незваным гостем. Эта мысль была весьма мудрой, но, как это часто случается, посетила голову спасателя с досадным опозданием. Пока Ворохтин прикидывал, каким еще действием можно получить преимущество, не исключая и кулаков, темный силуэт приблизился к шалашу (почти так же, как это делал несколькими минутами раньше Ворохтин!), присел и замер.

«Спокойно! Не торопись. Не торопись…» – мысленно успокаивал себя Ворохтин, едва сдерживаясь, чтобы не вскочить на ноги и не ринуться в драку. Он правильно делал, что выжидал, и наверняка узнал бы о незнакомце и его намерениях намного больше, а может быть, даже все, если бы вдруг из глубины леса не донесся тихий звук, похожий на шлепок. Вероятно, это была птица, вспорхнувшая с ветки, или же в лужу прыгнула лягушка, но незнакомец моментально выпрямился и бегом кинулся в заросли.

«Уйдет!» – понял Ворохтин и, ругая себя, выскочил из своей засады.

– Гвоздев, стой!! – крикнул он, преследуя беглеца с такой скоростью, на какую вообще был способен, но сослепу налетел на бревно, лежащее посреди поляны, и кубарем полетел в траву. Громко ругаясь, он поднялся. Ушибленная нога болела, и дальше Ворохтин побежал, хромая.

– Тебе конец, Гвоздев! – убеждал Ворохтин темноту, не желая признавать своего поражения. – Запомни, урод, я тебя все равно найду! Я повешу тебя вниз головой и сниму самые лучшие кадры! Ты слышишь меня, гнус?

Он бежал через кусты и валежник напролом, с треском ломая все, что оказывалось на его пути. Выдохшись, он остановился и прислушался. Ему показалось, что где-то правее раздаются шлепки ног по воде. Ворохтин рванул на звук, выскочил на узкую просеку, которая делила остров пополам, и в скупом свете луны снова увидел человека в плаще. Тот бежал напрямик через затоку.

– Стоять, Гвоздев!! – заорал Ворохтин. – Стреляю без предупреждения!!

В этот момент желание иметь пистолет было столь велико, что Ворохтин вытянул вперед указательный палец и едва не крикнул, словно в далеком детстве: «Бах! Бах! Ты убит!» Но человек в плаще угрозы не испугался и побежал по воде еще ретивей. Посреди затоки он, правда, споткнулся и упал плашмя, окунувшись с головой, но сумел быстро подняться на ноги. Не успел Ворохтин преодолеть и трети просеки, как фигура беглеца исчезла за стеной камышей.

– Кто здесь?! – тотчас услышал Ворохтин испуганный голос.

Вспыхнул огонь зажигалки, и Ворохтин увидел встревоженное лицо Лагутина.

– Спасатель, – представился Ворохтин на тот случай, если хозяин острова для острастки решит пырнуть в него тесаком.

– Фу ты! – с облегчением вздохнул тот. – А я подумал, что кто-то чужой… Я на той стороне рыбу острогой бил и тут слышу – голоса…

– У тебя гость. Я видел, как он высадился на твой остров, – немного переврал историю Ворохтин. – И мне пришлось тоже причалить, чтобы разобраться… Ты не видел человека в плаще?

– Нет! – заверил Лагутин и посмотрел по сторонам, хотя увидеть что-либо после зажигалки было невозможно.

– Надо прочесать весь остров, – предложил Ворохтин. – Он скрылся вон там, за камышами.

– Странно, – пробормотал Лагутин, и Ворохтину показалось, что это слово он произнес с суеверным страхом. – Кто мог сюда приплыть ночью? И главное, зачем?

– Я тоже хочу в этом разобраться.

– Гостей мне только не хватало! – с досадой произнес Лагутин и сплюнул под ноги.

– Ты не беспокойся. На базе об этом никто не узнает. Но чем быстрее мы выловим этого говнюка, тем лучше.

Лагутин настороженно взглянул на Ворохтина. В свете луны блеснули его глаза.

– Ты знаешь, кто это?

– Скорее, догадываюсь.

– Мой сосед? Ботаник?

– Об этом потом! – ушел от ответа Ворохтин. – Давай так: я пойду по лесу, а ты берегом…

– Нет-нет! – категорически возразил Лагутин. – По лесу лучше пойду я!

– Разве это так принципиально? – пожал плечами Ворохтин.

– М-м-м… я береговую полосу… не очень хорошо знаю… – неуверенно пробормотал Лагутин.

Ворохтин промолчал, тем самым соглашаясь пойти по берегу. Он подумал, что Лагутин посчитал берег более опасным местом, чем темный и труднопроходимый лес, но постыдился признаться в своей трусости. Откуда ж ему было знать, что они стояли в каких-нибудь десяти шагах от палатки и едва присыпанной листьями пирамидки из консервных банок!

– Хорошо, – кивнул Ворохтин. – Как дойдешь до южной оконечности, поворачивай в обратную сторону. Только иди тихо, чтобы себя не выдать. А я бегом… Надеюсь, сумеешь сопляка на землю положить?

– Нет проблем!

– Встречаемся у камеры!

Они разошлись. Ворохтин побежал по просеке, по песку обогнул поросшую камышами затоку и выскочил на пляж. Ветер усиливался, по озеру шла волна, но туман еще был достаточно плотным и позволял незаметно покинуть остров. Понимая, что вся эта ночная «зачистка» острова – все равно, что мертвому припарки, Ворохтин, чтобы успокоить совесть, полностью обежал его по берегу и закончил круг на поляне.

Через несколько минут туда же подошел Лагутин.

– Ничего?

– Ничего…

– Ну и черт с ним! – решил Лагутин, глядя в ту сторону, где в тумане скрывался остров Ботаника. – Наверное, уплыл уже к себе.

Ворохтин хотел сказать Лагутину, что отныне и до конца своей жизни он должен молиться на острогу, которой бил рыбу, но высказался в более мягкой форме:

– Ты все же не расслабляйся. И не спи сегодня в шалаше. Пересиди где-нибудь в кустах…

Лагутин в ответ кивнул, пробормотал что-то вроде «баба с возу – кобыле легче» и пожал протянутую руку Ворохтина.

– Ты сейчас на базу?

– Покатаюсь по озеру немного, – уклончиво ответил Ворохтин и побежал по сыпучему склону вниз, туда, где он спрятал моторку.

Глава 30

Трещина в стройной версии

«На веслах он далеко не уйдет!» – думал Ворохтин, направляя лодку по лунной дорожке. Рваные тучи словно дразнили его, то закрывая, то вновь открывая луну, и в те короткие мгновения, когда на озеро падал свет, Ворохтин сбавлял скорость и смотрел по сторонам, пытаясь заметить одинокую лодку. Но озеро казалось залитой черным стеклом пустыней, над которой не было ничего, кроме грязных клоков тумана.

Сделав несколько петель между островами, Ворохтин повернул лодку на базу. Мотор не только не давал ему преимуществ, но даже ставил его в невыгодное положение. Беглец запросто мог спрятаться в камышах и оттуда спокойно следить за Ворохтиным, о приближении которого заранее предупреждало тарахтение мотора. «Ладно! – переполненный жаждой мести, подумал Ворохтин. – Я тебя на берегу встречу!»

Метров за сто до берега он сбросил газ, а потом и вовсе заглушил мотор, чтобы не привлекать к себе внимания. Подплыл к берегу на веслах и привязал лодку к корням деревьев, которые нависали над водой. В этом месте ее не так-то просто было заметить, и Ворохтин надеялся, что хотя бы до рассвета моторку не заметят любители свинчивать свечи.

Он пошел по пляжу, приветственно махнул рукой наблюдателю, торчащему на вышке, и тот в ответ кивнул ему. База спала, погруженная в темень и тишину, и мерный треск генератора был здесь единственным звуком. У входа в аппаратную горела тусклая лампочка. Кому-то из техников не спалось. Накинув на плечи теплую куртку, он сидел на бревне и, покашливая, курил.

– Привет! – негромко сказал техник. – Не спится?

Ему явно хотелось поболтать с Ворохтиным. Обслуживающий персонал не был посвящен в детали конфликта, который разгорелся вокруг спасателя, потому его появление ни наблюдатель, ни техник не восприняли как необыкновенное событие. Ворохтин, сожалея, что не может составить им компанию, отрицательно покачал головой и свернул к машинам.

Свою «десятку» он увидел еще издали. У нее в самом деле было спущено переднее колесо, а бока были заляпаны глиной, будто машину недавно вытащили из болота, в котором она увязла по самую крышу. Ворохтин подошел к ней, постучал ногой по колесу и покачал головой. Горе-помощница! Хорошо, что не свалилась в какой-нибудь овраг и не врезалась в дерево.

Он поднялся на травяной склон, на котором стояли палатки тех, кому по рангу не было предусмотрено место в трейлерах, а также туристов и болельщиков. Желтая палатка Киры стояла особняком, перед ней торчала палка с табличкой «Пресса». Вокруг букв лаком для ногтей она пририсовала множество мелких сердечек. Вроде юмор, а вроде и нежный намек на готовность к любви.

«Разбудить?» – подумал Ворохтин, в нерешительности остановившись перед входом, наглухо застегнутым на молнию.

Сейчас бы девушка ему очень пригодилась. Трудно сказать, с какой стороны придет на базу Гвоздев: или он причалит к лодочной станции и пойдет на базу через лес, или причалит прямо к пляжу базы. Кира могла бы следить за пляжем, в то время как Ворохтин перекрыл бы тропу, ведущую в детский лагерь.

«Пусть спит!» – решил Ворохтин и пошел к трейлерам. Мало ли что может случиться. Ставить девчонку на пути серийного убийцы – не самое умное решение. Вдруг негодяй ударит ее ножом? Или задушит? Загнанный в ловушку зверь становится еще более опасным.

Ворохтин приблизился к трейлерам. Ни в одном из них свет не горел. Он тихо прошел мимо «дома» Саркисяна, окно которого было приоткрыто, но завешено шторой. Изнутри доносился тяжелый храп. Следующий трейлер – главного оператора. За ним – помощника режиссера.

Ворохтин медленно обошел трейлер Гвоздева, подыскивая место, откуда хорошо была бы видна входная дверь. «Я не должен позволить ему запереться внутри и опомниться, – думал Ворохтин. – Сразу прижму к стене и вызову милицию. И пусть объясняет, где он шастал ночью в насквозь мокрой одежде. Если будет молчать, то отведу его на лодочную станцию, и пусть сторож подтвердит, что Гвоздев неоднократно брал напрокат лодку!»

Ворохтин был уверен, что доказывать вину Гвоздева вряд ли придется: насмерть перепуганный помощник режиссера сам во всем признается и немедленно сдаст Саркисяна. Главное, напугать как следует. Заставить сознаться в преступлениях немедленно.

Ворохтин подошел к двери и присел, заглядывая под днище трейлера. Хорошо бы спрятаться здесь и схватить Гвоздева за ногу, когда тот будет подниматься по ступенькам. Это был бы серьезный удар по нервам!

Он протянул руку, провел ею по траве и вдруг нащупал пару высоких ботинок. Ворохтин вытащил их и рассмотрел в лунном свете. Ботинки были чистые, сухие, да еще густо смазанные сапожным кремом.

«Запасная пара», – подумал Ворохтин, и все же эта находка вызывала у него неприятное чувство какой-то смутной дисгармонии, словно дала трещину его стройная версия. Ворохтин хмыкнул, еще раз осмотрел ботинки и зашвырнул их под трейлер. «Не может быть!» – попытался успокоить он себя.

Ситуация требовала немедленного разрешения всех сомнений. Поднявшись по ступенькам, Ворохтин взялся за ручку и потянул на себя. Дверь отворилась. Недолго колеблясь, он зашел в темный тамбур, пошарил по стенам в поисках включателя, но так и не нашел его. Тогда Ворохтин отдернул штору, чтобы хоть немного лунного света проникло внутрь трейлера, и приблизился к откидной полке. Ему показалось, что на ней, накрывшись одеялом с головой, кто-то лежит. Не желая верить неприятной догадке, он провел рукой по одежде, висящей на крючке. И куртка и брюки были совершенно сухими. «Что за чертовщина! – подумал Ворохтин. – Кто это здесь дрыхнет?»

Он склонился над спящим человеком, чье шумное сопение уже нельзя было не расслышать, откинул одеяло и провел рукой по обнаженному плечу.

– Кто здесь?! – вдруг раздался вопль Гвоздева, и тотчас ослепительно ярким светом вспыхнуло настенное бра.

Ворохтин прикрыл глаза рукой. Опухший от сна Гвоздев сидел в постели и тянул к подбородку край одеяла, прикрываясь им, как щитом. Никогда еще Ворохтин не видел в глазах мужчины столько ужаса.

– Убивают!! – дурным голосом заорал Гвоздев, хватая со стола книгу и швыряя ее в Ворохтина. – Милиция!! Убивают!! Спасите!! На помощь!!

Плюнув с досады, Ворохтин выскочил на улицу и кинулся в тень деревьев. Приглушенные вопли Гвоздева все еще доносились из трейлера, но, как ни странно, ни милиция, ни кто-либо вообще на них не реагировали. Во всяком случае, Ворохтин не заметил движения между палаток. Только наблюдатель на своей вышке некоторое время смотрел на трейлер Гвоздева, а потом снова перевел взгляд на озеро, покрытое россыпью серебристых бликов.

Вопли утихли. Ворохтин услышал, как клацнул замок в двери трейлера и захлопнулось откидное окно. Потом и свет погас.

«Что бы это значило? – подумал Ворохтин, очень раздосадованный таким поворотом дела. – Гвоздев никак не мог добраться до берега раньше меня. Не на водном же мотоцикле он носился по озеру!»

Ошибка очень расстроила Ворохтина. Он впустую потратил столько сил и времени, но так и не смог доказать, что три смерти были не роковой случайностью.

«Ладно, сволочь! – мысленно обратился он к человеку в плаще, ненавидя его только за то, что не смог его поймать и увидеть его лица. – Все равно я тебя выловлю. Днем раньше, днем позже, но это произойдет непременно!»

Он вернулся к моторке, желая немедленно довести начатое дело до конца. Надеясь, что это поможет ему оставаться незамеченным, он сел за весла и стал грести к лодочной станции. От весел ладони воспалились и горели. Вдобавок стала ныть спина. «Я надолго запомню эту ночь!» – подумал Ворохтин.

Не меньше часа он махал веслами, продвигаясь по мелководью, вдоль берега, к лодочной станции. Небо окончательно расчистилось от туч, и засияла полная луна. От звезд струился колючий холод. Кажется, этой ночью на озеро опустились первые заморозки.

Он причалил к пляжу, прошел мимо переодевалок, сложенных друг на друга топчанов, детских качелей и горок к выбеленному домику с табличкой «Спасательная станция». Чтобы разбудить сторожа и заставить его выглянуть в окно, Ворохтину пришлось долго стучать в дверь.

Наконец старик подал голос.

– Чего надо? – сипло спросил он из-за двери.

– Я из спасательного отряда, – представился Ворохтин, одновременно с этим просовывая в щель между дверью и косяком сторублевку. Купюра отворила дверь лучше ключа. Лязгнул запор. Дверь приоткрылась. Старик, поправляя на плечах телогрейку, рассмотрел купюру в лунном свете.

– Лодка нужна? – спросил он, заталкивая деньги в карман.

– Нет, у меня своя, – ответил Ворохтин.

– А чем я тебе помогу? – развел руками старик, готовый, впрочем, на самую неожиданную просьбу, лишь бы не возвращать сторублевку.

– Посмотри, все ли лодки на месте?

– А это я запросто! – оживился сторож. – Это у меня все под контролем. Должно быть одиннадцать трехместных и девять двухместных. Да еще четыре катамарана, но два я вытащил на берег, у них поплавки дырявые…

С этими словами он пошел к причалу, поднялся на настил и принялся считать:

– Раз, два, три… это двухместные… Четыре, пять… Вот же собака! Нет одной! Опять без спросу взяли, черти рогатые!

– Точно одной нет?

– Точно! – заверил сторож, но не слишком сожалея о пропаже. – Вот сам посчитай: всего должно быть двадцать лодок… А сколько в наличии?

– Может, вернут?

– Вернут, – уверенно кивнул сторож. – Покатаются, побалуют и вернут. Главное, чтобы не утопили.

Он замолчал, глядя в темноту, где плескалась вода, поковырялся пальцами в измочаленной пачке, подул в папиросу и крепко прикусил бумажный мундштук зубами.

– Зима надвигается, – подытожил он, чиркая спичкой. – Пора затаскивать лодки в хранилище.

«Я его спугнул, – подумал Ворохтин, поднимая воротник куртки. – Он знает, что я его ищу и потому постарается вернуть лодку незаметно. Или кинет ее где-нибудь в камышах…»

Уже забрезжил рассвет, когда Ворохтин вернулся на базу. Моля бога, чтобы в эту ночь ничего плохого не случилось, он забрался в холодную, как морг, «Скорую помощь», накрылся пуховым спальником и мгновенно уснул.

Глава 31

Тот, кто зашел без стука

Ночь была настолько насыщена кошмарами, что утром Гвоздев не мог сказать определенно, на самом деле приходил к нему в трейлер спасатель или же это ему только приснилось. Разбитый, с больной головой, он появился в столовой и, повстречав там Саркисяна, с ужасом вспомнил о том, что должен сегодня сделать.

Саркисян будто не замечал своего помощника. Напрасно Гвоздев пытался попасть в поле его зрения – Саркисян громко обсуждал с монтажерами очередную подачу «Робинзонады» и смотрел на кого угодно, но только не на Гвоздева.

«Может, он отказался от этой мысли?» – со слабой надеждой думал Гвоздев, без аппетита жуя горячий бутерброд с ветчиной и плавленым сыром.

– Арам Иванович! – с мольбой в голосе произнес Гвоздев, остановив Саркисяна в тамбуре.

Главный режиссер одарил студента холодным взглядом и произнес нечто многозначительное:

– Иди и работай! Работай и иди!

Побледневший Гвоздев понял, что шеф не отказывается от своего страшного замысла. На ватных ногах студент вышел из палатки и по большому кругу направился к пожарному щиту. Он кружился вокруг него, как спутник по орбите вокруг Земли, с каждым кругом приближаясь. Ему казалось, что вся база исподтишка наблюдает за ним и злорадно хихикает: «Смотрите! Смотрите! Он делает вид, что просто так прогуливается около пожарного щита! А правым глазом все время косит на лопату! Убийца! И как его только земля носит?»

Липкий от пота, Гвоздев наконец подошел к щиту, встал, как вкопанный, и стал озираться по сторонам. «Так нельзя! – думал он. – Я слишком долго торчу здесь! Надо было быстро пройти мимо и на ходу, не останавливаясь, снять лопату!»

Не чувствуя рук, Гвоздев взялся за выкрашенный красной краской черенок и потянул на себя. Лопата продолжала висеть на крючках, словно приваренная. Оказалось, что какой-то умник прикрутил черенок к крючкам проволокой. Дрожащими руками Гвоздев принялся раскручивать проволоку. «Меня же все видят! – чуть не плача, подумал он. – Сейчас подойдет кто-нибудь и скажет: «А зачем тебе лопата? Могилу рыть собрался? А не Бревину ли случайно?»

Он сорвал лопату и торопливо сунул ее под куртку. Черенок оказался слишком длинным и выпирал из-под куртки. Казалось, что на правом плече Гвоздева вскочила шишка. Хромая, Гвоздев заковылял к джипу. Он кинул лопату между сидений и, не оборачиваясь, чтобы не встречаться со злобными и насмешливыми взглядами, сел за руль.

«А я еще подумаю, убивать его или нет, – мысленно сказал себе Гвоздев. – А яма в лесу… Яма еще ничего не значит. Может, я клад хочу найти! Может, я археологией увлекся!»

Успокаивая себя, он поехал в поселок, все время поглядывая в зеркало заднего вида, свернул в лес и остановился на полянке. Острие лопаты входило в прессованный грунт тяжело, и Гвоздев выдохся, углубившись лишь на штык. «Не маловата будет?» – подумал он, глядя на будущую могилу.

Чтобы все сделать наверняка, он лег рядом с ямой на траву и вытянул ноги. Оказалось, что по длине он перестарался, а вот ширина, если учитывать комплекцию Бревина, была недостаточной. «Видела бы сейчас меня моя мама! – подумал Гвоздев, поднимаясь на ноги и отряхивая руки. – Она бы сошла с ума от стыда и страха… Но почему? Почему? Может, я и в самом деле не собираюсь никого убивать!»

Обман снова подействовал, Гвоздев немного успокоился и продолжил работу. Незаметно пролетел час, а студент углубился лишь на полчеренка. «Успеть бы!» – подумал он и поймал себя на мысли, что где-то здесь кроется спасение. Если он не успеет вырыть приличную могилу до начала съемок, значит, ликвидацию Бревина придется отложить. А там, смотришь, и Саркисян откажется от этой мрачной затеи.

Гвоздев стал нарочно копать медленнее и все чаще останавливался, чтобы передохнуть. Но судьба словно издевалась над ним. Слой глины закончился, и пошел песок. Глубина ямы росла прямо на глазах. И время как будто притормозило. «Черт подери! – мысленно выругался Гвоздев, обратив внимание на то, что врылся в землю уже по пояс. – Куда это я разогнался?»

Он сделал большой перерыв, думая о том, как бы обмануть Саркисяна, потом покопал немного и снова надолго прервался. Времени оставалось вагон!

– Проклятая яма! – пробормотал он и, срывая злость на лопате, принялся копать с удвоенным рвением. Песок вылетал из ямы с такой силой, словно там работала землеройная машина. Углубившись по грудь, он вышвырнул лопату и не без труда выбрался из ямы.

«И что это я раскис? – пристыдил он сам себя. – Надо – значит, надо! Саркисян знает, что говорит. Таков шоу-бизнес. Не я первый это делаю, не я последний. По-другому карьеру не построишь!»

Стараясь не думать о подробностях того, что ему предстоит, Гвоздев вернулся на базу, тщательно вымыл в озере ботинки и руки и стал готовиться к съемкам, будто это было главное, что он должен был сделать в этот день.

Не менее примечательное событие происходило в это время в дачном поселке. Девушка Рая, которую Бревин называл про себя Гуманоидом, пила на веранде чай с ватрушкой и смотрела телевизор. Шла «Робинзонада», ведущий взахлеб говорил о пожаре на Пятом острове, потом на экране появились ужасающие кадры: горящий лес, густой серый дым и обгоревшие человеческие останки, лежащие на песке. «Бревин погиб! – комментировал ведущий. – Язык не поворачивается произнести эти страшные слова…»

«Так это же Сашкин брат! – ахнула Рая. – Сгорел заживо!»

Давясь ватрушкой, Рая вскочила из-за стола и выскочила в огород. «Надо немедленно сказать об этом Сашке! – подумала она. – Может, он еще ничего не знает!»

Оседлав велосипед, она помчалась в гостиницу «Охотник», которая находилась совсем недалеко от дачи и где каждый летний сезон Рая без труда знакомилась с приезжими.

Пропустив мимо ушей вопросы администратора, девушка взлетела по ступенькам на второй этаж и кинулась в конец коридора, где находился номер, в котором она провела незабываемую ночь с обаятельным толстяком.

– Саша! – закричала она, барабаня кулаками в дверь. – Открой! Это я, Рая! Очень важная новость!

Никто не открывал, но Рая видела, что изнутри в замочную скважину вставлен ключ, следовательно, Бревин был в номере. «Может, он спит?» – подумала Рая, дуя на покрасневшие от работы кулаки.

Бревин не спал, но находился в постели.

– Кто это? – шепотом спросила его ушастая брюнеточка Анжела, которую Бревин мысленно прозвал Телепузиком.

– Жена приперлась, – солгал Бревин, причем сделал это с необыкновенной легкостью и артистизмом, присущим уже вполне опытному актеру, привыкшему ежедневно входить в игровую роль.

– Как жена? – ахнул Телепузик. – Разве ты женат?

– Конечно, – пробормотал Бревин и потянулся к бутылке с минералкой. «Сколько же я вчера пропил денег?» – подумал он, стараясь не смотреть на ушастую девушку с покатыми плечами, щедро усеянными веснушками.

– Что ж теперь делать? – прошептал Телепузик, с отчаянием глядя на содрогающуюся под ударами дверь.

– Быстро одевайся! – посоветовал Бревин. – Если она ворвется сюда, то последние волосы тебе вырвет.

Телепузик проворно вскочил с постели и принялся носиться по комнате, на ходу подбирая раскиданные повсюду предметы туалета.

Напившись, Бревин снова повалился на подушки и закрыл глаза, чтобы не видеть сутулой спины и розовых, как у павиана, ягодиц, мелькающих перед ним. «Нельзя же столько пить! – с тоской подумал он. – Пора притормозить. И игру пора заканчивать. Надоело все… И где я только таких крокодилов нахожу?»

Вскоре стуки стихли. Телепузик, уже одетый по полной форме, в скорбной позе сидел на стуле у двери.

– Ушла? – с надеждой спросил он.

– За подмогой, – ответил Бревин, не открывая глаз. – Потому сваливай лучше сейчас.

– Мы еще встретимся?

– Вряд ли, – безжалостно ответил Бревин. – Если она уже приперлась, то останется со мной.

Телепузик осторожно, словно обезвреживал мину, повернул ключ, приоткрыл дверь и выглянул наружу. Убедившись, что коридор пуст, он помахал слабой ручкой и выскользнул из номера.

«Что алкоголь с человеком делает! – думал Бревин, наслаждаясь одиночеством и покоем. – Ведь на трезвую голову я с такой сырокопченой курицей ни за какие деньги в постель не лягу. А как выпью – вокруг букеты красавиц расцветают…»

Он услышал, как тихо скрипнула дверь. Кто-то вошел в его номер. «Если это Гуманоид, – подумал он, – скажу, что с женой был, она только что за чебуреками вышла».

Он открыл глаза и с удивлением увидел, что это был не Гуманоид.

– Привет! – недоуменно произнес он и чуть привстал, натягивая на себя простыню. – Какими судьбами?

Последнее, что он успел увидеть, – это идеально круглое отверстие в стволе пистолета, из которого вырвалось белое пламя.

Глава 32

Перед казнью

– Тридцать минут осталось, надо поторопиться, – сказал Чекота, глянув на часы.

Джип ехал по лесной дороге, поднимая за собой клубы желтой пыли. Дорога была разбита, но для мощной четырехприводной машины это не было препятствием. Ехать можно было гораздо быстрее. Чекота это чувствовал и потому беспокоился.

Но Гвоздев словно забыл, что нужно давить на педаль газа. Он смотрел прямо перед собой, сжимая влажными руками руль, и думал о чем-то страшном – его лицо становилось все более напряженным, а глаза наполнялись ужасом. Джип, не чувствуя воли хозяина, словно засыпал и катился все медленнее, все более лениво выбирался из ям и колдобин.

– Что с тобой? – спросил оператор. – Тебе плохо?

– Кому? – встрепенулся Гвоздев. – Мне? С какой стати мне должно быть плохо?

На вполне безобидный вопрос он ответил с необъяснимой агрессией и тотчас надавил на газ. Джип взревел и подпрыгнул, как мячик. Чекота ударился головой о потолок кабины и ухватился за камеру, которая лежала на заднем сиденье.

– Черт тебя подери, – пробормотал он. – Какая муха тебя сегодня укусила?

Гвоздев попытался взять себя в руки. На некоторое время он вернулся к действительности, включил музыку, глянул на себя в зеркало и поделился с оператором своим мнением о погоде. Но как только машина выехала на асфальт и за деревьями показались дачные дома, его снова охватило оцепенение. Скорость снова упала до двадцати километров в час, и за джипом вытянулся длинный хвост из машин. На узкой дороге они не могли его обогнать и, поторапливая, «моргали» фарами и сигналили. Гвоздев словно не понимал, чего они от него хотят. Наконец он прижался к обочине и остановился.

– Давай-ка я за руль сяду, – предложил Чекота.

Гвоздев расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и стал массировать шею.

– Не могу вспомнить, – пробормотал он. – Куда я дел лопату?

– Какую лопату? – с удивлением спросил оператор.

Гвоздев посмотрел на коллегу, но его взгляд был рассеянным, как у человека, которого одолевает какая-то навязчивая мысль. Ничего не ответив, он обернулся и посмотрел между сиденьями.

– Тебе отдохнуть надо, – заботливым голосом произнес Чекота. – Для этого студентам даются каникулы. А ты к Саркисяну подвязался…

– Фух, – с облегчением выдохнул Гвоздев. – Я же ее в лесу оставил! Совсем из головы вылетело!

Гвоздев повел машину дальше. Чекота поглядывал на него с беспокойством. «Замотался парень! Даже лицо посерело, и пальцы дрожат!»

Гвоздев думал уже не о лопате, а о тесаке. Страшное событие неотвратимо приближалось. «А вдруг я не смогу убить его с первого раза? Что, если я его только раню? И он будет лежать на траве, истекая кровью, и хрипеть…»

Богатое воображение представило Гвоздеву это зрелище во всех деталях. Крупный, тяжеловесный Бревин корчится на траве, в его горле булькает кровь. А он, Гвоздев, с окровавленным тесаком стоит над ним и не знает, куда еще надо ударить, чтобы добить. Руки его дрожат. Сердце готово выпрыгнуть из груди. Чекота в шоке, он застыл с камерой на плече и тихо бормочет: «Что ты делаешь? Что ты делаешь?» Гвоздев ходит вокруг умирающего. Он чувствует страшную слабость и боится выронить тесак. Склонившись над головой Бревина, Гвоздев начинает пилить лезвием его горло…

– …Ты меня слышишь? – словно откуда-то издалека донесся голос Чекоты.

Гвоздев вздрогнул и кинул на него настороженный взгляд. «Он обо всем догадывается!»

– Я спрашиваю: ты спал сегодня хорошо? – повторил оператор.

– Я? Нормально… А почему ты спрашиваешь?

«Ну да, конечно! Саркисян обо всем ему рассказал. Контроль! Теперь не отвертишься. Он сам подаст мне тесак. А потом еще снимет всю сцену на камеру, чтоб потом шантажировать меня… Это конец. Они связали меня по рукам и ногам!»

Гвоздев чуть не проехал мимо гостиницы, резко затормозил, дал задний ход и остановился на парковке.

– Пойду, позову его, – сказал он, криво улыбаясь, и взялся за ручку двери.

– Сиди! – махнул рукой Чекота. – Сам выйдет. Не велика персона.

– Да нет же, – с мягкой настойчивостью произнес Гвоздев и приоткрыл дверь. – Я лучше поднимусь к нему и потороплю. Так будет быстрее.

– Ну как хочешь, – равнодушно ответил Чекота.

Гвоздев быстро поднялся на второй этаж гостиницы. Решение уже созрело. Он знал, что это единственный выход из мрачного тупика, куда его загнал Саркисян. Он пойдет на этот обман ради своего будущего. Сейчас он все объяснит Бревину. Он раскроет перед ним все карты…

Гвоздев подошел к двери номера, который снял для Бревина, и постучал. Дверь оказалась незапертой и медленно раскрылась.

– Можно? – спросил Гвоздев, стараясь удержать на лице маску доброжелательства.

Он переступил порог и увидел, что Бревин лежит в постели. «Хорошо, что не стал его ждать в машине!» – подумал Гвоздев и снова постучал по двери, на этот раз с внутренней стороны.

Бревин не реагировал. Гвоздев медленно приближался к кровати, чувствуя, как в его груди замирает сердце и немеют ноги. Он увидел, что лицо Бревина залито кровью и все вокруг в крови – подушка, простыня и даже стена.

Гвоздев тихо заскулил, закатил вверх глаза и выдавил из себя:

– Опоздал… Он меня подставил… Сволочь! Сволочь!

Подавленный чувством безысходности, он попятился к двери, шатающейся походкой вышел в коридор и поплелся к лестнице. У него гудело в голове, сознание наполнялось голосами, которые становились все более громкими и отчетливыми.

– Остановите его! – крикнула женщина в белом халате, показывая на Гвоздева пальцем. – Он вышел оттуда!

По лестнице громыхали ботинки, цокали каблуки. Из гостиничных номеров выглядывали люди. Пожилой мужчина преградил Гвоздеву путь и спросил:

– У вас пропуск есть?

Отупение овладело Гвоздевым. Он остановился на лестничной площадке и стал шарить по карманам. Снизу быстро поднимались несколько человек в милицейской форме, с «калашниковыми» наперевес.

– Стоять!! – очень грубо крикнул ему один из милиционеров, и Гвоздев тотчас замер, боясь дышать и моргать. «Хоть бы бить не начали!» – подумал он.

Его толкнули к стене, ударами по коленям заставили раздвинуть ноги. Гвоздев не возмущался, только при каждом ударе ойкал. Ни протест, ни злость не вспыхнули в его душе. Все, что происходило, он воспринимал как должное, потому что все было одной историей – начиная с тайного разговора с Саркисяном, продолжая могилой в лесу и заканчивая лесной дорогой.

– Я не хотел, – бормотал он, упираясь руками в стену, обшитую вагонкой, на которой висели кустистые оленьи рога. – Это не я… я просто не успел… я не смог бы так сделать…

Его обыскали, вытащили из карманов бумажник, документы, тесак и коробочку с косметическими тенями. Потом надели наручники. Это было новое для Гвоздева ощущение. Он десятки раз видел в фильмах, как преступникам надевали эти холодные стальные штучки, но никогда не думал, что когда-нибудь окажется в их роли. Гвоздев с удивлением смотрел на свои руки и пробовал разорвать кольцевое соединение.

Чекота увидел, как Гвоздева вывели на улицу и затолкали в зарешеченную милицейскую машину. Он присвистнул, пересел за руль и завел мотор. «Что ж он натворил там? – подумал он, трогаясь с места и разворачиваясь в сторону леса. – А ведь я как чувствовал, что все эти игры с Бревиным добром не кончатся. Все, с меня довольно! Я умываю руки! Пусть Саркисян ищет другого оператора!»

Глава 33

Шприц

Едва рассвело, Лагутин принялся наводить на острове генеральную уборку. Никто и никогда не должен узнать, что на острове жил беглый уголовник! Никакая, даже самая дотошная экспертиза не должна догадаться, что Лагутин с первого до последнего дня «Робинзонады» питался не хуже, чем в родном доме.

Сначала он снял палатку – самый большой и заметный предмет, оставшийся после Безымянного. Хоть и жаль было отказываться от такого уютного и комфортного жилища, но риск, что палатку заметит кто-нибудь из организаторов шоу, был слишком велик. Это ведь не «Робинзонада», а бардак какой-то! Оказывается, ночью, пока Лагутин спит, по острову целые толпы шастают! То беглые каторжники, то спасатели, то подозрительные типы в черных плащах. А завтра, чего доброго, сюда Саркисян со всей группой высадится, чтобы подробнее отснять, так сказать, финальную агонию.

Лагутин аккуратно надрезал большой пласт дерна и скатал его, словно ковровую дорожку. Потом стал рыть яму. В яму он плотно уложил коврик, палатку, примус, пустые консервные банки, бумажки и пакеты, а потом, с невыразимой жалостью и болью, стал хоронить продукты. Оставив себе лишь пачку ржаных сухарей да несколько банок тушенки с рисом, Лагутин раскатал дерн и поправил его края. Идеальная работа! Ни за что не скажешь, что здесь что-то спрятано.

Лишний песок он собрал в куртку, связал ее рукава, отнес на пляж и там высыпал. Продукты рассовал по дуплам. Покончив с бывшим пристанищем Безымянного, Лагутин вернулся к своему шалашу, соорудил костер и тщательно прокоптил на нем котелок. Для пущей убедительности он набрал каких-то ягод, кореньев, залил их озерной водой и поставил кипятиться. Когда на остров приедет съемочная бригада поздравлять его с победой, Лагутин угостит их этим зельем. Пусть попробуют экзотики, которую они так превозносят на протяжении десяти дней!

Пока варилось угощение, Лагутин взял тесак и пошел в заросли камышей. Ночи стали холодные, и без добротной подстилки можно было запросто застудить почки. Камышовые стебли, если их уложить рядами и связать, могли с успехом заменить матрац.

Он подошел к затоке, заросшей крепкими и сухими стеблями, присел, чтобы рубить ближе к корню, и вдруг заметил лежащий у самых ног маленький продолговатый предмет. Лагутин поднял его, положил на ладонь и внимательно рассмотрел. Это был пластиковый шприц, готовый для инъекции. Игла была закрыта колпачком, внутри переливалась прозрачная жидкость.

«Я был здесь вчера, – подумал он. – И вряд ли бы не заметил этой штуковины. Значит, ее выронил «гость», за которым мы со спасателем гонялись сегодня ночью. Он собирался сделать мне укол? Интересно бы узнать, что это за гадость?»

Он немедленно вытащил радиостанцию и связался со спасателем.

– Послушай, – сказал Лагутин. – Я напрасно на мальчишку бочку катил…

– На какого мальчишку? – не понял Ворохтин.

– На Ботаника. Это не он был у меня сегодня ночью.

– Почему ты так решил?

– Я нашел шприц с иголкой. Могу поклясться, что до сегодняшней ночи этой штуки на острове не было. Это кто-то с вашей базы лечить меня надумал.

– Шприц заправлен?

– Да, полностью. Но, сам понимаешь, пробовать на вкус и даже нюхать эту муру у меня большого желания нет.

– Ни в коем случае! – предупредил Ворохтин. – Какой цвет у жидкости?

Лагутин поднял шприц и посмотрел на свет.

– Вроде желтоватый.

– Это плохо, – ответил Ворохтин после недолгой паузы. – Спрячь шприц в надежное место, я при случае посмотрю.

– Что это может быть, как ты думаешь? – заинтригованный реакцией Ворохтина, спросил Лагутин.

– Если это дексилин, то одной инъекции достаточно, чтобы вплавь перебраться с одного острова на другой и при этом даже не подхватить насморка. Так что версию с Ботаником пока рано хоронить.

– Согревающее средство?

– Стимулятор. Пожалуйста, будь осторожен. Особенно после вечернего сеанса связи.

Отключив радиостанцию, Лагутин еще раз внимательно посмотрел на шприц. «Знать бы, чем все это кончится, – подумал он. – Лавровым венком или надгробным?»

Глава 34

Ва-банк

«Я не спасатель, – с раздражением думал Ворохтин. – И не врач. Я провокатор! Черт дернул меня за язык сказать Лагутину про свойства дексилина! А вдруг у него начнется помутнение разума, он пырнет себя иглой в задницу и поплывет убивать Ботаника?»

Водитель киношного автобуса лежал на носилках в салоне «Скорой помощи», зеленый, как лягушка, покрытый каплями пота, и часто дышал.

– Когда плохо стало? – спросил его Ворохтин, нащупывая пульс.

– Утром… А грибы я вчера вечером ел… Часов в десять…

Ворохтин пощупал лоб водителя, потом посмотрел на его зрачки.

– Ты мне прямо говори: ты грибы ел или же закусывал ими?

– Ну, как сказать… – пробормотал водитель.

– Водкой, дорогой мой, ты отравился, а не грибами! – сказал Ворохтин.

Он раскрыл сумку с медикаментами. На самом дне лежала пластиковая коробка с ампулами для инъекций. Ворохтин взял ее в руки и раскрыл.

– Укол будешь делать? – забеспокоился водитель.

Но Ворохтин думал вовсе не о пациенте. Он медленно выкладывал на столик упаковки с глюкозой, инсулином, преднизолоном, новокаином… А вот и «обойма» с дексилином. Целехонькая, все ампулы на месте. А купить его в аптеке без рецепта невозможно.

– Значит, это был не дексилин, – вслух подумал Ворохтин.

– Что? – заволновался водитель, услыша незнакомое слово.

– Что, что… – рассеянно ответил Ворохтин, вскрывая упаковку с ампулами атропина. – Штаны снимай, вот что!

Он вогнал иглу шприца в задницу водителю, словно дротик для игры в дартс, шлепком приложил ватку со спиртом и нравоучительным тоном сказал:

– Имей в виду, это в последний раз. Еще раз так нажрешься – сердце не выдержит.

– Все, завязываю, – поклялся водитель, затягивая ремень на брюках и выползая из машины. – Спасибо, братишка! По гроб обязан!

Ворохтин кинул использованный шприц в корзину для мусора, закрыл сумку и сел на порожек машины.

«Это был героин, вот что, – совершенно ясно понял он. – Это был шприц с героином из косметички Лены, которую у меня забрал Зубов. Наверняка заправлен лошадиной дозой. Что ж, прекрасный способ отправить человека на тот свет!»

Мысль, пришедшая в его голову вслед за этим выводом, была настолько дерзкой, что Ворохтин вскочил, с силой захлопнул дверь «Скорой», запер ее на ключ и решительно пошел на пляж, где под зонтиком у мангала несли бессменное дежурство Зубов и сержант.

– А-а! Сам явился! – обрадованно сказал Зубов. – Садись, приятель! В ногах правды нет.

Он придвинул Ворохтину стул. Видя, что Ворохтин садиться не желает, старший лейтенант нахмурился и спросил:

– Что ж ты подписку о невыезде нарушаешь? Под арест хочешь?

– Я хотел бы узнать, – сказал Ворохтин, – на каком основании вы потребовали от меня подписку?

Сержант, листающий иллюстрированный журнал, вздохнул и сокрушенно покачал головой.

– Что ж у вас память такая плохая? – произнес он и монотонно, нараспев продолжил: – Вы, гражданин Ворохтин, были задержаны за незаконное хранение наркотических средств, что, согласно статье двести двадцать восемь Уголовного кодекса, является тяжким преступлением и наказывается лишением свободы на срок до десяти лет. В интересах следствия мы взяли у вас подписку о невыезде…

– Каких наркотических средств? – перебил его Ворохтин.

– Которые мы у вас изъяли, – повторил Зубов, и в его голосе уже угадывалось назревающее недовольство.

– Вы изъяли у меня шприц, ампулу и белый порошок, – уточнил Ворохтин. – Экспресс-анализа вы не делали и потому не можете утверждать, что это был наркотик.

Милиционеры переглянулись.

– Какие, блин, все умные пошли, – произнес сержант.

Зубов поковырялся в зубах спичкой, швырнул ее себе под ноги и пытливым взглядом посмотрел на Ворохтина.

– Сам напрашиваешься, – недобрым тоном произнес он. – А ведь я хотел все миром решить.

– Мне нужно заключение экспертизы, – твердо сказал Ворохтин.

– А жалеть не будешь?

– Вы зря меня уговариваете, – сказал Ворохтин.

Зубов сплюнул.

– Ну, ладно, – произнес он и посмотрел на сержанта. – Неси изъятые у гражданина Ворохтина материалы и вместе с задержанным отправляйся в лабораторию.

– Ага, – кивнул сержант. – Будет сделано!

Он отложил журнал, поднялся со стула и пошел к серому «УАЗу».

Зубов снова поднял лицо и посмотрел на Ворохтина:

– Спокойная жизнь надоела? Характер показываешь? А ведь мы тебя действительно за решетку упрячем. И не отвертишься.

Ворохтин спокойно смотрел на милиционера:

– Не понимаю, за что вы собираетесь упрятать меня за решетку.

– Не понимаешь? Сейчас поймешь.

Ждать тем не менее пришлось довольно долго. Зубов сначала вел себя подчеркнуто равнодушно, потом стал постукивать пальцами по столу, затем недовольно произнес:

– Он что там, уснул, что ли?

Сержант наконец вылез из «УАЗа», посмотрел в сторону зонтика и произвел какой-то странный жест, будто отряхивал брюки на уровне ширинки.

– Не слышу! – крикнул Зубов.

Сержант махнул рукой, обошел машину и полез в нее через другую дверь.

– Его только за смертью посылать! – снова проворчал Зубов и с каким-то скрытым подозрением взглянул на Ворохтина. Тот, прекрасно зная, что идет ва-банк, тем не менее, вел себя спокойно и даже не смотрел на «УАЗ», в котором сержант искал вещественное доказательство. Ему куда приятнее было пялиться на Киру, которая с полотенцем и зубной щеткой шла к озеру. Это были редкие, можно даже сказать, уникальные мгновения, когда девушка предстала перед базой в тренировочных брюках и короткой футболке на тонких бретельках.

«А она, оказывается, довольно симпатичная без своей дурацкой штормовки и платка!» – подумал Ворохтин.

Кира увидела его, улыбнулась и приветливо помахала полотенцем. Ворохтин тоже помахал ей. «Сейчас сержант принесет косметичку с героином, и больше я ее никогда не увижу», – без особого драматизма подумал он, не исключая и такое развитие событий.

Когда прошли все мыслимые и немыслимые сроки, и Ворохтин уже устал стоять, и Кира уже умылась и снова залезла в свою палатку, а Зубов смотрел на «УАЗ» уже с нескрываемой ненавистью, ударяя кулаком по столу, к зонтику наконец приплелся сержант.

Ворохтин смотрел на него и чувствовал, как спадает напряжение. В руках у сержанта ничего не было.

– Ну? – рявкнул на него Зубов.

Сержант, не исключая серьезной взбучки, на всякий случай остановился шагах в трех от своего начальника и развел руками:

– Хрен ее знает, где она!

Зубов опять кинул на Ворохтина пытливый взгляд. Тот взгляд выдержал, но вот с нахлынувшей улыбкой справиться не смог. Старший лейтенант побледнел и перевел взгляд на сержанта.

– А где она, по-твоему, может быть? – процедил он.

– Не знаю! Она под задним сиденьем лежала!

Зубов снова перевел взгляд на Ворохтина:

– Чего улыбаешься? Ну, чего ты улыбаешься? Твоя работа?

– Нет, – покрутил головой Ворохтин.

– Ты машину вчера на ключ закрывал? – едва сдерживаясь, спросил Зубов у сержанта.

– Машину? – переспросил сержант и часто заморгал.

Зубов в очередной раз повернул голову и посмотрел на Ворохтина. Должно быть, у милиционера уже шея заболела, потому как он принялся массировать ее и при этом сильно морщился.

– Свободен! – сказал он и уточнил: – Пока свободен! И не надо радоваться. Сияешь, как новая копеечка.

– А почему мне не радоваться? – возразил Ворохтин. – Вы же прекрасно знаете, что к этому порошку я не имел никакого отношения. Теперь все потихоньку встанет на свои места.

– Ты так думаешь? – усмехнулся Зубов.

– Да, – подтвердил Ворохтин и посмотрел на полукруглые, словно буйки, острова. – Скоро содержимое сумочки к вам вернется. Только уже в качестве орудия убийства.

Глава 35

Другой вопрос

Обычай стучаться в дверь при входе в чужое жилище рождает серьезные проблемы, когда надо войти в палатку. Ворохтин минуту топтался рядом с палаткой Киры, то покашливая, то щелкая пальцами, то аплодируя. Наконец он задал простой и прямолинейный вопрос:

– Кира! Ты там жива?

– Да, – отозвалась изнутри девушка. – Только ко мне нельзя. Я сейчас!

Он слышал, как шуршит одежда, потом вжикнула «молния», и Кира вышла из палатки. Она опять была в своей вечной штормовке, застегнутой под самое горло. Ворохтин взял девушку под руку и повел к берегу.

– Мне посчастливилось увидеть тебя сегодня без штормовки. Должен признаться, тебе очень идет быть не в ней.

Кира рассмеялась и осторожно высвободила руку.

– Это комплимент? А о чем вы разговаривали с милиционерами?

Он остановился и повернулся к девушке:

– Кира, скажи, ты случайно не видела, кто крутился возле милицейской машины, когда Зубов с сержантом уплыли к Пятому острову?

– Уплыли к Пятому острову? – повторила она и задумалась.

– Это было, когда ты вернулась на моей машине с лодочной станции, – уточнил Ворохтин.

Кира ахнула и прижала ладонь ко рту.

– Вы уже видели? – виноватым голосом произнесла она.

– Что?

– Свою машину!

Ворохтин с досадой покачал головой:

– Ты не о том думаешь! Черт с ней, с машиной!

Они вышли на пляж и сели на лавку.

– А что значит «крутился»? – спросила Кира. Она профессионально чувствовала, что дело пахнет сенсацией, и хотела выжать из Ворохтина всю правду.

– Только это не для печати, – предупредил Ворохтин. – Кто-то умыкнул из машины наркотик.

– Тот самый, который нашли у вас? – Глаза у Киры загорелись от любопытства. – А кому мог понадобиться наркотик?

– Ты не ответила на мой вопрос, – напомнил Ворохтин.

Кира задумалась.

– Если бы вы мне заранее сказали, что надо следить за милицейской машиной…

– Заранее! – хмыкнул Ворохтин. – Если б мне заранее сказали, что на островах один за другим начнут гибнуть люди!

Над озером пролетел красный пожарный вертолет с привязанной к нему емкостью. Зависнув над Пятым, он раскрыл емкость, и на чадящий лес хлынула вода.

– Как всегда, вовремя, – произнесла Кира. – Человек сгорел, лес тоже. Но дым еще идет. Непорядок! И начинается грандиозная показуха. Вертолеты тарахтят, вода брызжет, угли шипят. Такая феерия Саркисяну и не снилась.

– Вот об этом и напиши в свой журнал.

Кира насмешливо покосилась на Ворохтина.

– Что ж вы меня все время учите журналистике! Я буду писать то, о чем публике интересно читать, – ответила она.

– А о чем публике интересно читать?

– О том, что она способна понять своими глупыми и жестокими мозгами. То есть самые примитивные чувства и поступки: струсил, обозлился, влюбился, убил, сожрал, трахнул… Публика заказывает музыку и за нее платит. А я хочу, чтобы мне тоже платили. Я люблю деньги. Мне надоело считать мелочь в кармане. Понятно?

– Конечно, понятно, – ответил Ворохтин. – Но я хотел бы узнать другое: кого – Лагутина или Ботаника – убийца намерен оставить жить?

– Имя победителя хотели бы узнать миллионы зрителей, – ответила Кира, следя за тем, как пожарный вертолет закладывает вираж и скрывается за лесом. – Саркисян объявил тотализатор: первые десять человек, которые дозвонятся в студию и правильно назовут имя, получат призы.

– Кому-то повезет. А я ни разу ничего не выигрывал, – признался Ворохтин.

– Я тоже, – ответила Кира.

– Так попробуй выиграть, – предложил Ворохтин и достал из кармана мобильный телефон.

– Вы что? – Кира с удивлением посмотрела на Ворохтина. – Серьезно?

– А почему бы нет?

Она с опаской смотрела на трубку, словно это был пистолет и Ворохтин предлагал девушке застрелить одного из робинзонов.

– Это ужасно, – произнесла она. – Знали бы зрители, что гадают на крови…

– И все же?

Кира долго не могла назвать имя.

– Ботаник, – наконец прошептала она.

– Что – Ботаник?

– Ботаник победит. А вы как думаете?

– Никак, – ответил Ворохтин. – Все равно ничего не выиграю, так зачем зря голову ломать. Мне не дает покоя другой вопрос.

– Какой же, если не секрет?

– Что связывает убийцу и того человека, который победит.

Глава 36

Прокол

Во второй половине дня Саркисян давал показания в районной прокуратуре.

– То, что Бревин не сгорел на острове, а был застрелен в гостинице – это для меня полнейшая неожиданность! – запальчиво лгал он. – В пьяном угаре такое не пришло бы мне в голову! В кошмарном сне не увидел бы!

Немолодой, высокий, с рыжими усиками и обширной лысиной следователь слушал его внимательно и не перебивая.

– А вот администратор гостиницы утверждает, что ваши сотрудники, в том числе и Гвоздев, дважды в день приезжали за Бревиным и куда-то увозили его на джипе.

– Это ужасно! – произносил Саркисян, прикрывал глаза и прижимал ладонь ко лбу. – Все это безобразие творилось за моей спиной. Люди, которым я бесконечно доверял, нагло пользовались моим доверием. Втайне от меня они вступили в сговор с Бревиным и занялись грандиозной профанацией. Если бы они обманули только меня! Так ведь жертвой этого обмана стали сотни тысяч доверчивых телезрителей!

– Но Чекота сказал, что вместе с Гвоздевым выполнял ваш приказ.

– Правильно! – часто моргая и растягивая пухлые губы в улыбке, подтвердил Саркисян. – А что он еще мог сказать? Что действовал по собственной инициативе? А зачем ему признаваться, если проще все свалить на руководителя. В нашей стране всегда и за все отвечает начальство. Работник пьет – виноват начальник. Работник ворует – виноват начальник. Работник…

– Хорошо, – прервал красноречие Саркисяна следователь и неторопливо вытащил из пачки сигарету. Так же неторопливо прикурил, выпустил струйку дыма, загасил спичку, смахнул со стола пепел. – Я смотрел несколько передач вашей «Робинзонады». Мне понравилось. Ловко вы все закрутили.

Саркисян скромно опустил глаза и заерзал на стуле.

– Спасибо. Очень приятно. Вы даже не представляете, насколько приятны вот такие простые, от души, слова нам, творческим работникам. А то ведь большей частью ругают. Дескать, не заботимся о морально-нравственном воспитании подрастающего поколения…

– Мне кажется, передача во многом бы проиграла, если бы не целый ряд трагических событий на островах.

– Увы, – вздохнул Саркисян и собрал на лбу морщины. – Это так. Но если бы вы знали, какие нравственные муки пришлось мне пережить, принимая решение ставить в программу или не ставить тот или иной эпизод. Поверите? Каждое такое решение – это бессонная ночь. Ведь это для зрителей – игра. А для меня – драма!

– Будь ваша воля, вы бы, наверное, остановили «Робинзонаду», чтобы не подвергать риску оставшихся людей?

– Безусловно! – очень стараясь казаться убедительным, сказал Саркисян и порывисто качнул головой. – Жизнь игроков – вот главная ценность, а не рейтинг передачи и не деньги от рекламы.

– Сохранение жизни игроков оправдает все и снимет любой моральный груз, – развил мысль Саркисяна следователь. – Хотите чаю?

– Совершенно с вами согласен! – все больше оживлялся Саркисян, чувствуя, что грозовые тучи над ним тают. – Вы просто читаете мои мысли… Да, чайку, если можно!.. Святая ложь! Не надо ее бояться, если за ней стоят богоугодные дела!

– Я сразу понял, что вы честный и благородный человек, – сказал следователь. Он стоял к Саркисяну спиной и наливал заварку в стакан. – Сколько вам кусочков сахара?

– Три, пожалуйста… Эх, товарищ следователь! Хоть вы понимаете наш неблагодарный труд! Я всегда готов войти в положение любого игрока, понять его, помочь! Это же игра! Вот, допустим, страдает человек, умирает. А я что – зверь? Мне его почки дороже, чем этот проклятый рейтинг! Ну, взял я грех на душу – пусть радуется жизни, если никому от этого хуже не будет…

– А разве у Бревина были больные почки? – спросил следователь, подавая чашку в руки Саркисяну.

– А то! – произнес Саркисян, отхлебывая из чашки. – Откуда здоровье, если он каждый вечер в баре гостиницы кутил? И наутро лицо его так опухало, что глаз не было видно. Ему перед камерой выступать, а он…

И тут Саркисян с ужасом понял, что проболтался. Он сильно побледнел, медленно поставил чашку на стол и со страхом взглянул на следователя. Тот снова закурил, пристально глядя на Саркисяна сквозь дым.

– Дальше! – произнес он. – Ему перед камерой выступать, а он глаза открыть не может. Так?

Саркисян судорожно сглотнул и неуверенно покрутил головой.

– Я хотел сказать… то есть…

– То есть вы снимали на камеру опухшего от разгульной жизни Бревина до тех пор, пока на Пятом острове не произошел пожар. И чтобы скрыть свою ложь, вы решили Бревина убить?

Страшное волнение охватило Саркисяна. Хватая ртом воздух и прикладывая руки к груди, он торопливо заговорил:

– Это не я! Клянусь вам! Это не я его убил! Я хотел, чтоб он куда-нибудь уехал… Я даже билет на самолет хотел ему купить…

– Почитайте, – оборвал его следователь и придвинул Саркисяну лист бумаги. – Это выписка из протокола допроса Гвоздева. Он утверждает, что именно вы приказали ему убить Бревина на месте проведения съемок. Что это была ваша идея заранее выкопать могилу в лесу. Что именно вы подсказали Гвоздеву, в какой момент тот должен ударить Бревина тесаком.

– Нет!! – дурным голосом закричал Саркисян. – Ложь!! Этот сопляк клевещет! Посмотрите на мои руки! На мои глаза! Молодежь теперь испорчена! Она глубоко порочна! Гвоздев лжет без зазрения совести!.. Я вам скажу! Я вам все скажу! Я знаю, кто застрелил Бревина! Этот человек наркоман, и он хочет бросить на меня тень! Он меня ненавидит и мечтает видеть меня в тюрьме!.. Его фамилия Ворохтин…

– Пишите! – сказал следователь, подавая Саркисяну тонкую стопку чистой бумаги и ручку. – Обо всем, что вам известно, и очень подробно.

Глава 37

Скатертью дорога!

К вечеру ветер стих, в зеркальной воде точечно прорисовались отражения берегов с белым березовым частоколом и темно-синее небо с кляксами розовых облаков. Туман сгущался незаметно, и над водой, не встречая препятствий, скользили хрустально-хрупкие колокольные перезвоны.

В раскладном шезлонге, водрузив ноги на пластиковый стол, сидел худощавый парень в синем джемпере, с коротко стриженной, выкрашенной в цвет огурца головой. В его руке время от времени тонко насвистывал мобильный телефон, парень включал его, подносил к уху и, выслушав, отвечал:

– Спасибо, ваш звонок принят!

Через несколько секунд все повторялось: звучал мелодичный сигнал, и парень, думая о чем-то своем, машинально говорил:

– Спасибо, ваш звонок принят…

Вскоре это занятие ему надоело. Не отключая трубки, он положил ее на стол и наполнил пивом большую керамическую кружку с карельским узором. Он любовался закатом и смаковал пиво, в то время как тысячи наивных людей накручивали телефонные диски и нажимали на кнопки, надеясь дозвониться, чтобы попасть в первую десятку и выиграть приз.

Тут в лагерь прикатил запыленный джип, из него выкатился злой и красный Саркисян и с ходу принялся делать разнос:

– Что вы ходите руки в брюки? Делать нечего? Полчаса до начала связи! Все по своим местам!

Люди засуетились и забегали. Парень с огуречной головой убрал ноги со стола, поставил кружку под стол и снова занялся телефоном.

– Ты с генератором разобрался? – накинулся Саркисян на инженера, который отвечал за всю электрику на базе.

– Вчера на радиостанциях все аккумуляторы сдохли! – переключился Саркисян на связиста. Тот попытался объяснить, что ничего подобного не было, но режиссер не дал ему договорить: – Чтобы на каждой станции по два комплекта было! По два!

Все еще не получив сатисфакции за унижение и страх, которые ему пришлось пережить в прокуратуре, Саркисян засеменил к аппаратной и остановился у наблюдательной вышки. Толстая шея не позволяла ему слишком высоко задрать голову, и Саркисяну пришлось опереться рукой о капот машины и выгнуть спину назад. Но он зря старался. Увидев на верхней площадке Ворохтина, он издал какой-то нечленораздельный звук и поторопился в аппаратную.

– Наделал Саркисян шороху? – спросил наблюдатель, вышедший из будки. В ладони он держал горсть семечек. Лузгая их и сплевывая шелуху под ноги, он оперся о перила рядом с Ворохтиным. – Тепло пошло. Ночью сильный туман будет.

– Вот этого я больше всего и боюсь, – сказал Ворохтин.

– А что его бояться! Это не пожар. И не молния. Сиди себе на полянке у костра, в холодную воду не суйся да по валежнику в темноте не ходи – и цел будешь. Смотри, какой Ботаник умный и осторожный. Рыбу не ловит, по деревьям не лазает. Ковыряется в песке, жрет червяков и радуется жизни. Мне кажется, он пересидит Лагутина. А ты как думаешь?

Ворохтин пожал плечами.

– А я думаю – Ботаник, – продолжал дискутировать сам с собой наблюдатель. – Наши мужики вовсю спорят, пари заключают. Кто на ящик пива, кто на ящик водки.

– У меня к тебе просьба, – сказал Ворохтин и вынул из кармана небольшой сверток. – Это свечи от моторной лодки. Я их выкрутил, чтобы никто ночью с лодкой не баловался. Пусть у тебя будут, мало ли что.

– А ты далеко собрался? – спросил наблюдатель, засовывая свечи в карман.

– В поселок. Посижу в пивнушке, отдохну от «Робинзонады».

– Ну-ну, – с иронией произнес наблюдатель. – Отдохни…

– Но это не все, – прервал его Ворохтин и протянул радиостанцию. – Держи при себе. Не отключайся. Если вдруг поступит вызов, не отвечая, беги к ментам, садись с ними в моторку и гони на Третий, к Ботанику. Чем быстрее, тем лучше.

– А почему именно на Третий? – удивился наблюдатель.

– Вот как причалишь к нему, так узнаешь.

Наблюдатель с подозрением крутил в руках рацию.

– А это что? – спросил он, показывая на маленькую пластиковую бирочку с цифрой 1, привязанную к держателю.

– Это значит Первый остров. Лена пользовалась ею.

– Э-э, нет, – покрутил головой наблюдатель и протянул радиостанцию Ворохтину. – Я суеверный, вещами покойников не пользуюсь.

– Так возьми мою! Какая разница…

Они поменялись станциями. Ворохтин пожал руку наблюдателю и молча пошел вниз. Чтобы избежать случайных свидетелей, он поднялся к лесу и набрал частоту Лагутина.

– Сергей, если сегодняшней ночью ты не заснешь, то, возможно, сохранишь себе жизнь, – сказал Ворохтин спокойно, излишне не драматизируя ситуацию.

– Не совсем понятное, но интригующее предупреждение, – сквозь треск эфирных помех донесся далекий голос Лагутина.

– У тебя опять может быть гость, – пояснил Ворохтин. – Скорее всего это будет знакомый тебе человек из съемочной группы или обслуживающего персонала. Как только ты его увидишь, немедленно дай сигнальную ракету. Немедленно!

– А почему ты решил, что он придет именно ко мне?

– Я думаю, что у вас с Ботаником равные на это шансы. Будь внимателен: убийца может пойти на хитрость и заговорить тебе зубы. Не исключено, что он поздравит тебя с победой и предложит что-нибудь съесть или выпить. Не верь ни одному его слову, даже если это будет Саркисян. Размахивай тесаком и не подпускай его к себе ближе чем на пять шагов. Я буду недалеко от тебя и подъеду быстро.

– Ладно, ладно! – ответил Лагутин, считая, что Ворохтин чрезмерно сгущает краски. – Я смогу за себя постоять, не беспокойся…

Освещенный двумя мощными лампами, Саркисян стоял у озера на фоне кроваво-красного заката.

– Итак, осталось двое, – говорил он в микрофон и короткими толчками дергал головой, что делало его похожим на настороженного петуха. – Два самых стойких и мужественных робинзона вышли на финишную прямую. И ни один пока не намерен сходить с дистанции. Мы с вами являемся свидетелями проявления удивительных волевых качеств. Поединок усложняется не только усиливающимся голодом и холодом. Растут психическое напряжение и тревога…

Безмолвная толпа полукольцом окружила режиссера. В свете ламп порхали серые мотыльки и струился табачный дым. Чуть сгорбившись, словно застыв в поклоне, у треноги с камерой стоял Чекота.

Ворохтин поискал глазами Киру, которая во время сеансов связи обычно околачивалась рядом со съемочной группой. Но песочной штормовки и белого платка нигде не было видно. Пришлось подняться в палаточный городок.

Кира сидела на бревне рядом со своим походным домиком. Она держала на коленях ноутбук и медленно шлепала одним пальцем по клавишам. Рядом с ней трепыхался хилый костерок, и пламя массировало дно алюминиевой кружки, поставленной на два кирпича.

– Здрасьте! – сказала девушка, оторвавшись от творчества. – А я статью заканчиваю. Хотите почитать?

– Нет времени, – ответил Ворохтин, присаживаясь на старую автомобильную покрышку.

– А куда вы торопитесь?

– Жена неожиданно в поселок приперлась. Придется сходить на свидание.

– Жена? – удивленно произнесла Кира и, как могло показаться Ворохтину, с некоторым разочарованием. – А разве… Ну да, действительно…

С неестественной сосредоточенностью она опустила голову, нахмурилась и, прицелившись в какую-то клавишу, ткнула в нее пальцем.

– И долго вы пробудете в поселке? – не отрывая взгляда от экрана, спросила Кира.

– Как положено. До утра.

Кира усмехнулась и снова щелкнула пальцем по клавише.

– Это дурной тон, – сделала вывод Кира, – приезжать к мужу, когда он в командировке.

– Почему? – спросил Ворохтин.

– Мало ли какие у него тут дела… И вообще, все вы врете. И про жену. И про то, что вытаскивание человека из унитаза стоит двести пятьдесят долларов. Вы врунишка похлеще Саркисяна.

Она отставила ноутбук, накинула платок на ручку кружки и сняла ее с огня.

– А ты говорила мне только правду? – спросил Ворохтин, покусывая травинку. – Например, про то, как пробила колесо?

– Вы что! – усмехнулась Кира и поднесла кружку к губам. – Говорить правду в этом царстве лжи? Я ведь журналистка! А знаете, что такое журналистика? Это разговор трех охотников на привале. Врать можно и нужно, но делать это надо правдоподобно и, главное, интересно… Кофе хотите? Или очень торопитесь к своей мифической жене?

– Тороплюсь к мифической жене, – ответил Ворохтин. – Но у меня к тебе одна просьба, Кира. Даже не просьба, а пожелание.

– Валяйте!

– Ночь будет темная и туманная. Со мной всякое может случиться. Я могу нечаянно напороться на сук или утонуть. В общем, не исключено, что меня не станет. Но Саркисян вместе с милиционерами наверняка распустит слух, что я подался в бега.

– Ну! – нетерпеливо произнесла Кира, когда Ворохтин замолчал.

– Попытайся доказать, что это не соответствует действительности. Голову на отсечение даю, что этот материал будет сенсационным и ты заработаешь много денег.

– Договорились, – произнесла Кира, внимательно глядя в глаза Ворохтину, словно пытаясь прочесть его мысли. – Если я правильно вас поняла, вы пришли проститься?

– Как получится…

– Так идите быстрее! – неожиданно громко и сердито сказала Кира и, схватив ноутбук, хлопнула им по своим коленям. – Только от работы отрываете! Скатертью дорога!

И она с силой щелкнула пальцем по клавише.

Глава 38

Добрый совет

Когда начало темнеть, Ворохтин перенес сумку с медикаментами в моторную лодку, спрятанную под обрывом, где она благополучно простояла весь день.

В аппаратной табачного дыма было столько, хоть топор вешай. Бригада готовила очередную подачу. Саркисян был недоволен. Последние выступления Лагутина и Ботаника оказались необыкновенно скучны. Заметно похудевший и изможденный Ботаник занудно рассказывал о том, какой пищевой ценностью обладают слизняки, но так и не продемонстрировал, как он ест эту гадость. Лагутин, который выглядел намного лучше, вел себя как-то странно, поминутно оглядывался по сторонам и нервно постукивал тесаком по стволу березы.

– И это мы будем запускать в эфир? – срывающимся голосом крикнул Саркисян. – Лучше уж вот здесь накрыть столы и заснять, как мы пьем водку и ругаемся матом. Зрителям это понравится куда больше!

Он остановился перед монитором, на котором беззвучно шевелила губами узкая голова Ботаника, и некоторое время с ненавистью смотрел на экран.

– Так не пойдет! – решительно произнес он. – Этого мямлика надо перемежевать с фрагментами каких-нибудь хищных животных. Звоните в студию, пусть там связываются с Дроздовым или Би-би-си, поднимают архивы, но чтобы в кадре обязательно были волк, рысь и медведь. Пока Ботаник пускает слюни перед слизняком, за кустом должен притаиться матерый волчара, который тоже пускает слюни. И вот они оба пускают слюни, а зритель пусть гадает, кто кого быстрее сожрет…

Коллектив угодливо рассмеялся, но большинство работников мысленно выругались: «Чтоб ты провалился! Теперь начнется геморрой с этими зверями!»

Чекота незаметно вышел из аппаратной. Стараясь не попадать в свет лампочек, развешенных на деревьях и врытых в песок шестах, он направился к машине «Скорой помощи». Ворохтин в это время уже запирал двери за ключ, и опоздай Чекота на пару минут, встреча не состоялась бы.

– Добрый вечер, – сказал Чекота, выплывая из темноты.

– Добрый, – ответил Ворохтин. Он узнал оператора по клиновидной бороде, что, как и камера на плече, на всей базе было только его отличительным признаком.

– Я хочу с вами поговорить, – тихо произнес Чекота и посмотрел по сторонам. – Давайте отойдем.

Они пошли к озеру.

– Сегодня меня вызывали в прокуратуру, – сказал Чекота. – Разговор со следователем был достаточно короткий, но я понял, что над вами висит дамоклов меч.

– Это не слишком радостная для меня новость, – признался Ворохтин.

Они остановились на краю обрыва, под которым стояла готовая к отплытию моторка.

– Хотите добрый совет? – продолжал Чекота. – Сваливайте отсюда. И чем быстрее, тем лучше.

– Куда?

– Куда-нибудь далеко, где бы вас трудно было найти. Причем сейчас же. Немедленно.

– Вы считаете, что этот совет добрый?

– Безусловно. Если, конечно, вы не хотите загреметь на нары. Притаитесь где-нибудь на месячишко. А потом, когда во всем разберутся, вы уже вряд ли будете интересовать прокуратуру.

– Неужели все так серьезно? – высказал сомнение Ворохтин.

– Если бы это было несерьезно, стал бы я вас разыскивать в темноте? В любую минуту сюда может нагрянуть ОМОН. Не думаю, что вы снова отделаетесь подпиской о невыезде.

Ворохтин вздохнул, посмотрел на небо, где не было уже ни звезд, ни луны.

– Ночь будет туманная и тихая, – сказал он. – Жаль расставаться с озером в такую хорошую погоду.

– Смотрите сами, – неприятным тоном произнес Чекота. – Как бы потом не пришлось жалеть.

– Кому? – уточнил Ворохтин. – Мне или вам?..

Глава 39

Две лодки

Сторож вышел из своей будки с чайником в руке, попыхивая папиросой. Он сразу почувствовал, что ночь будет теплая и безветренная. «Буржуйку» можно и не топить, – подумал он. – Накроюсь двумя одеялами, крепче спать буду».

Неторопливо, словно по своей квартире, он прошел к началу аллеи, где в кустах торчал кран. Присел, отвернул вентиль и наполнил чайник водой. Из-за диабета его часто мучила жажда, а пить сырую воду врачи не советовали. Вот он и кипятил полный чайник, чтоб потом пить ночью.

Радуясь нежданному теплу, старик не торопился в свою конуру, провонявшую гуталином и табаком. Он прогулялся по причалу, по-хозяйски глядя на ветхий настил и мысленно прикидывая, сколько метров половой доски надо заказать, чтобы к весне подлатать дыры.

Дойдя до конца причала, он постоял на краю, кинул окурок в воду и побрел назад, машинально пересчитывая лодки.

«Эх, безобразие! – подумал он. – Теперь уже двух штук не хватает! Ну что за народ! Попросить тяжело? Разве я кому отказывал?»

Он не беспокоился за пропавшие лодки. Угнать их отсюда было невозможно. Украсть – бессмысленно, ибо не было на берегах заповедного озера ни деревень, ни рыболовецких хозяйств. Закончится это баловство с «Робинзонадой», уедут телевизионщики, и на озере вообще ни одной живой души не встретишь, кроме милиции да егерей.

«Завтра же начну затаскивать лодки в хранилище, – подумал он, закрываясь в будке. – Клиентов уже не будет, осень. Пора…»

Глава 40

Редкое животное

Поравнявшись с Первым, Ворохтин заглушил мотор и дальше пошел на веслах. Туман сгущался, и желтая луна, всходящая над Третьим островом, напоминала клубок шерстяных ниток. Ее холодные лучи все больше увязали в тумане, и им не хватало ни сил, ни тепла, чтобы пробиться к земле, и потому быстро темнело, словно после захода солнца опять наступил вечер и повторно стали сгущаться сумерки.

Ворохтину пришлось обходить остров по большому кругу, чтобы не выдать себя, если убийца наблюдал за берегами. Тяжелая работа разогрела Ворохтина, и он пожалел, что под куртку надел теплый свитер из ангорской шерсти. Методично опуская весла в воду, которая казалась черной и густой, как нефть, Ворохтин видел, как надвигается, закрывая собой луну, берег. По воде, словно золотые монетки, запрыгали отблески костра. На мысу, приподнятом и устремленном вперед, словно бак судна, горел костер. Он то затухал, то разгорался вновь, и его мерцающее свечение напоминало маяк. Сидит ли рядом с ним Ботаник, различить было трудно, как и невозможно было увидеть шалаш, расположенный где-то неподалеку. Ночь и плотный строй деревьев создали игру теней; они извивались, уподобляясь пламени, рвались, сливались, и это напоминало бесовский танец дикарей, тонконогих и гибких.

Достигнув противоположной части острова, Ворохтин повернул к берегу. Вскоре лодка зашла в заросли камышей. Если убийца и наблюдал за ним, то теперь наверняка потерял из виду. Глубина уменьшалась, лодка стала царапать днищем по дну. Наконец ее передок, оставляя в мокрой глине борозду, въехал в берег.

В отличие от острова Лагутина этот был почти идеально круглой формы, а в середине его протухало заросшее осокой болото. Потому Ворохтину пришлось идти по берегу, где шансов остаться незамеченным было меньше. Пологий, местами залитый водой, берег больше походил на сырую пашню, где ботинки увязали в жидком, как заварной крем, грунте. «Ботанику меньше всех повезло с островом», – подумал Ворохтин, мысленно сравнивая этот заболоченный берег с чистым песчаным пляжем Четвертого острова, на котором провел последние часы жизни Павлов.

Несколько минут спустя он увидел между деревьев отблески костра, а потом и самого хозяина острова. Ботаник сидел спиной к Ворохтину и ворошил палкой в углях. Он кутался в одеяло, на котором зияла большая дыра с опаленными краями. Березовая кора и хворост больше дымили, чем горели, и Ботаник, вполголоса чертыхаясь, опустился на колени и принялся раздувать огонь. Пепел вместе с дымом взлетел в воздух, Ботаник закашлялся, отпрянул от костра и принялся тереть глаза. Он казался жалким и беззащитным, и если бы убийца оказался рядом именно в этот момент, отправить Ботаника на тот свет не представляло бы для него никакой проблемы.

Но парень не догадывался, какую легкую добычу являл собой в этот момент, когда стоял на коленях и был ослеплен едким дымом. Он продолжал тереть глаза, не видя ничего вокруг. Ворохтину казалось, что Ботаник нарочно испытывает судьбу. Парень будто дразнил находящегося где-то рядом убийцу, будто провоцировал его начать свое кровавое дело.

«Не знаю, как бы я вел себя на его месте, – подумал Ворохтин, выходя из-за кустов, – но таким болваном бы не был!»

– Добрый вечер! – громко сказал Ворохтин.

Ботаник подскочил и, глядя слезящимися глазами на спасателя, зачем-то воинственно сжал кулаки и даже принял боксерскую стойку.

– Все, все, все! – успокоил его Ворохтин и показал пустые ладони. – Я к тебе с миром. Бить меня не надо.

Ботаник узнал спасателя, опустил руки, но испуг на его лице вытеснило выражение недовольства.

– А в чем дело? – сердито спросил он. – Я вас не вызывал.

– Правильно, – подтвердил Ворохтин, обламывая сухую буковую ветку и кидая ее в костер. – Даже если бы ты смог меня вызвать, то я вряд ли бы сумел тебе помочь.

– Но я вовсе не нуждаюсь ни в чьей помощи! – независимым тоном произнес Ботаник. – И потому прошу вас покинуть остров!

– Для начала успокойся и выслушай меня.

– Я не хочу вас слушать! – проявил удивительное упрямство Ботаник. – Из-за вас меня снимут с соревнований, а я настроен на победу, чувствую себя прекрасно и не хочу никого видеть!

– Твоя победа никуда от тебя не денется, и то, что я здесь, не узнает никто.

– Я сейчас позвоню Саркисяну, если вы немедленно не уберетесь отсюда! – пригрозил Ботаник.

Ворохтин покачал головой:

– Не думал, что ты такой ретивый.

– Какой есть! Убирайтесь!

Желая показать, что его обещание не простой звук, Ботаник вынул из кармана радиостанцию и сжал ее в руке, словно гранату с выдернутой чекой.

– Вот что, парень! – начиная нервничать, сказал Ворохтин. – У меня нет большой охоты кататься ночью по островам, и здесь я не потому, что мне захотелось помочь тебе разжечь костер! Участники соревнований выходили из игры не по своей оплошности. Их методично убивали! И я не исключаю, что сегодня наступила твоя очередь отправиться за ними!

– Ерунда, – буркнул Ботаник, однако немного присмирев. – Не может такого быть. Я не верю. Это провокация!

– Ты никак не хочешь поверить, что я пытаюсь спасти твою жизнь?

– Я в одном шаге от победы, вот во что я верю! – с вызовом ответил Ботаник, и в глазах его заплясали отблески разгорающегося пламени. – И не хочу из-за каких-то сомнительных опасений проиграть «Робинзонаду»!

Ботаник оказался намного более несговорчивым, чем Ворохтин мог предположить. Время шло. Туман все сильнее обволакивал остров, будто накрывал его платком из невесомой шерсти.

– Ну вот что! – теряя терпение, сказал Ворохтин. – Я отвечаю за твою жизнь и буду делать то, что считаю нужным.

– А я вас не прошу отвечать за мою жизнь! – отпарировал Ботаник и, чувствуя, что спасатель готов перейти к решительным действиям, попятился к сосне, на которой была закреплена камера. – Моя жизнь принадлежит только мне, и распоряжаться ею по своему усмотрению – мое право!

– Экий же ты дурак, братец, – не сдержался Ворохтин и нащупал в своем кармане медицинский жгут для остановки крови.

– А вы не оскорбляйте! Я тоже, между прочим, могу оскорбить!

– Думаю, что очень скоро ты поймешь, как был не прав, – сказал Ворохтин и шагнул к Ботанику.

– Не приближайтесь! – крикнул Ботаник, отпрыгивая назад, как кузнечик.

Эта пародия на ловлю блох могла продолжаться непозволительно долго, и Ворохтин, решительно исключив уговоры как меру воздействия, кинулся на Ботаника. Тот снова отпрыгнул, но на этот не столь ловко и, зацепившись ногой за корягу, упал на траву.

– Отстаньте!.. Вы ничего не добьетесь!.. Вы сам убийца! – выкрикивал Ботаник, в то время как Ворохтин перевернул его на живот, завел руки за спину и крепко стянул их жгутом. Потом снял с быстро выдохшегося и ослабевшего Ботаника поясной ремень и связал им его ноги.

– Так поступают с редкими вымирающими животными, – сказал Ворохтин, – чтобы спасти им жизнь. Они тоже рычат и кусаются…

– Вы убийца! Это вы всех убили! Вы сами себя выдали! На воре шапка горит! – никак не мог угомониться Ботаник. Он и в самом деле пытался укусить Ворохтина за руку.

– Что ж, парень, ты сам напросился, – произнес Ворохтин и затолкал в рот Ботанику рулон медицинского бинта. Потом заклеил ему рот лейкопластырем и поднялся на ноги. Отряхивая руки, он удовлетворенно посмотрел на свою работу. – Ну вот, порядок! В таком виде ты производишь куда более хорошее впечатление.

Он без усилий взвалил сухощавого Ботаника на плечо, как если бы это был скрученный ковер, и понес его в глубь острова. Ботаник притих, лишь только громко сопел и вращал во все стороны зрачками.

Ворохтин выбрал место глухое и темное, посадил Ботаника на кучу прошлогодних листьев и бинтом привязал его руки к стволу молодой осины.

– Посиди здесь, – сказал он, помахав рукой на прощание. – Я ненадолго тебя оставлю.

Глава 41

Гость из тумана

Ворохтин вернулся к костру, который неплохо разгорелся в его отсутствие. Подкинув в огонь сухих веток, он сел на бревно и стал ждать.

Эта полянка находилась на возвышенности, и всякий, кто будет подниматься сюда, увидит Ворохтина лишь со спины, причем на фоне пламени костра. Значит, будет принимать его за Ботаника до тех пор, пока Ворохтин не обернется.

Главное – вовремя обернуться. Не раньше и не позже! Шокировать убийцу и выиграть ту секунду, которая спасет жизнь.

«Кто он? – думал Ворохтин, пытаясь в своем воображении нарисовать его портрет. – Что я знаю об этом человеке? Во-первых, что он жесток и непредсказуем. И в изобретательности ему не откажешь. Всякий раз он придумывает новые способы умерщвления игроков, и до сих пор ему удавалось маскировать свои преступления под несчастные случаи…»

Он вздрогнул и прислушался. Ему показалось, что за его спиной треснула ветка. Самое главное – не оборачиваться раньше времени. Спина напрягается, затылок немеет, в ушах начинает звенеть, и на какое-то время не можешь понять: в самом деле звенит или только кажется?

Тишина… Ворохтин невольно поднял с земли палку и пошуровал ею в углях. Палка, конечно, не оружие, но все же с ней спокойнее. Если это окажется Саркисян, то и палка не пригодится. А если это… На базе крепких мужиков не много, и все же…

Прошло десять минут, потом пятнадцать, потом полчаса… Ворохтин подумал о Ботанике: не холодно ли ему там, в темном сыром лесу? Но лучше померзнуть пару часов, чем лежать в могиле, не чувствуя холода… Какой, однако, упрямый и бесстрашный парень. Лагутин старше и мудрее Ботаника. Он прошел Чечню и хорошо знает, что такое смерть. Осторожность и умение просчитывать ситуацию – вот качества, которые диктуют ему свою волю. И дай бог этой ночью с ним ничего не случится.

Пламя резвилось на углях и неторопливо, будто осмотрительно, переползало с ветки на ветку, напоминая движения огненно-красного хамелеона.

А может статься, что Ворохтин просидит всю ночь у костра, а убийца так и не появится. Вдруг он был рядом, когда Ворохтин катал Ботаника по траве? И что в таком случае делать? Подряжаться на следующую ночь? Смешно и нелепо!

Ворохтин почувствовал, что начинает терять веру в удачное завершение своей шутки. Хотя, если к концу ночи и Ботаник и Лагутин останутся живы и здоровы, это уже само по себе будет удачей. Прошло еще минут пятнадцать, и Ворохтина стало клонить ко сну. Неугомонный и тихий костер, излучая тепло, усыплял, словно гипнотизер. Веки спасателя тяжелели. Дыхание становилось ровным и спокойным.

И вдруг совершенно отчетливо раздался всплеск весел.

Ворохтина словно холодной водой окатили. Он вскинул голову и с трудом подавил в себе желание вскочить на ноги и оглядеться.

Он прислушался. Тишина словно дразнила его, играла с ним в прятки. «Не показалось ли мне?» – подумал Ворохтин, но вскоре услышал сзади осторожные шаги. Он сунул руку в карман и нащупал рацию. Надо срочно послать вызов на базу. Вызов примет наблюдатель и сообщит милиционерам о происшествии на Третьем острове… Но что это? Аккумуляторы в рации Лены оказались разряжены! Сигнал не пошел!

Мысленно выругавшись, Ворохтин сжал кулаки и перестал дышать. Кто-то тихо приближался к костру. «Кажется, он один… С одним справиться легче…» С каждой секундой звуки становились все более отчетливыми. Вот щелкнула по одежде оттянутая ветка… Вот зашуршали под ногами листья… Вот зашелестели, осыпанные иголками, ветки можжевельника…

«Теперь можно оборачиваться… Он уже близко… Черта с два он сможет опять от меня убежать… Еще секунда… Еще…»

Ворохтин уже слышал дыхание за своей спиной. Напряжение было слишком велико, и в какое-то мгновение ему показалось, что он не сможет ни обернуться, ни вскочить на ноги, а так и останется сидеть в оцепенении, пока что-то тяжелое не обрушится ему на голову…

Человек остановился за его спиной. Ворохтину показалось, что от чужого частого дыхания зашевелились волосы на его темени. Рука легла ему на плечо…

«Эх, ты…» – с сочувствием подумал Ворохтин о незнакомце, допустившем столь непростительную ошибку, немедленно схватил его за руку и вывернул запястье на излом. Вскочив, он увидел перед собой человека в плаще с поднятым капюшоном, закрывающим лицо. Незнакомец, согнувшись пополам, вскрикнул. Ворохтин не поверил своим ушам. Он разжал пальцы, отпуская безвольную руку, и откинул капюшон.

Перед ним прыгала от боли и трясла рукой Кира.

Глава 42

Стриптиз перед зрителями

– Ты? – ахнул Ворохтин.

Кира тоже была удивлена тем, что вместо Ботаника перед ней стоял Ворохтин, но выразить это удивление помешала боль в руке.

– Что ж вы мне кости без предупреждения ломаете! – воскликнула она. – А где Ботаник?

– Как ты здесь оказалась? – оставив без ответа вопрос девушки, спросил Ворохтин и оглядел ее плащ. – Что это все значит, Кира?

– Ничего не значит! – Испуг прошел, и Кира начала сердиться. Она шагнула ближе к костру и внимательно посмотрела на свою руку. – Теперь у меня здесь синяк будет! Где Ботаник?

Ворохтин уже тоже владел собой. Он взял девушку за плечи и посадил на бревно, где сидел минуту назад.

– Кира, какого черта ты сюда приперлась?.. Это твой плащ?

– Вас больше волнует плащ или почему я сюда приперлась?

– Я видел тебя в этом плаще на острове Лагутина… Кира, к черту шуточки! Все очень серьезно! Я хочу получить вразумительный ответ: зачем ты сюда приплыла?

– Взять интервью!

– Какое интервью?.. Не принимай меня за идиота!

– А ты не допрашивай меня, как в милиции! Я ничего плохого не сделала! – крикнула Кира, неожиданно перейдя на «ты».

– Хорошо, – взял себя в руки Ворохтин и спокойным голосом повторил: – Ты можешь сказать, зачем сюда приплыла?

– Взять у Ботаника интервью, – упрямо повторила Кира. – У меня материал получается однобокий, понимаешь? Мало фактуры! То, что они говорят в камеру, никому не интересно. То, что говорит Саркисян, тем более неинтересно. Нужна личная беседа с каждым игроком.

– А у Лагутина что ты делала?

– То же самое!

– Почему же в таком случае драпала от меня?

– От тебя! – нервно рассмеялась Кира и всплеснула руками. – Извини, не разглядела в темноте, что это был ты! Как попрет на меня из темных кустов, да еще с криком! Скажи спасибо, что у меня разрыв сердца не случился!

Нервно сжимая и разжимая кулаки, Ворохтин пристально смотрел девушке в глаза. Ее в самом деле трудно было в чем-либо заподозрить, но он настолько был настроен на встречу с убийцей, что никак не мог успокоиться.

Он присел перед ней и молча принялся расстегивать пуговицы на ее плаще.

– Ты что делаешь? – удивилась она, но сопротивляться не стала – поступок спасателя не столько рассердил ее, сколько развеселил.

– Жарко около костра, – ответил Ворохтин, снимая плащ с плеч девушки. Он отряхнул его от росы, осмотрел со всех сторон и повесил на сучок.

– Это тоже будешь снимать? – спросила Кира и коснулась пальцами «молнии» на штормовке.

Ворохтин сплюнул, посмотрел на часы, а потом перевел взгляд в темноту.

– Журналистов есть за что не любить, – произнес он. – Потому что они всегда лезут куда не надо, причем не вовремя. Что мне с тобой теперь делать? Тоже связать и в кусты?

– Что значит связать? – не поняла Кира, но Ворохтин не стал уточнять. Его тщательно продуманная операция с треском провалилась. Бурный диалог с Кирой наверняка можно было услышать далеко вокруг острова. Хитрый и опытный убийца в эту ночь сюда уже не сунется.

– А ты почему здесь? – в свою очередь начала допрос Кира. – И куда, черт возьми, подевался Ботаник?

Молчать и тем более лгать не было смысла. Ворохтин признался:

– Я надеялся встретиться тут с убийцей. Но ты все испортила.

– Я испортила? – усмехнулась Кира. – Надо же! Предупредил бы, что собираешься устроить здесь засаду. А то начал врать: еду к жене, на ночлег, ой-ля-ля!

И она, встав на цыпочки и вытянув вперед руки, словно держала край невидимого платья, изобразила, как Ворохтин идет на ночлег к жене.

– Ты, пока плыла сюда, не заметила лодки или еще чего-нибудь подозрительного? – спросил Ворохтин, улыбаясь, но тем не менее настороженно поглядывая по сторонам. Смутное беспокойство не оставляло его. В его душе поселилось странное чувство, словно он пропускает нечто очень важное.

– Лодки? – переспросила Кира и отрицательно покрутила головой. – Лодки не видела. Зато видела бо-о-ольшой противоракетный крейсер. Нацелив орудия на остров, он шел сюда под всеми парами: чаф-чаф-чаф. Боевые расчеты заняли свои места. И капитан скомандовал: по острову, ядерными, мелкокалиберными – пли!!

Ворохтин смеялся. Смех давался ему легко, как любому человеку, чьи нервы напряжены до предела.

– Мне нравится твой юмор, – сказал он.

– Только юмор? – обиженным голоском произнесла Кира. – А больше – ни-ни? Ведь я сама тоже ничего!

– Ты просто чудо! – согласился Ворохтин. – Особенно на необитаемом острове, где выбор девушек относительно небольшой.

– Да! – кокетливо ответила Кира. – Выбора у тебя нет. А потому придется довольствоваться мною. Между прочим, если бы каждая супружеская пара жила бы на необитаемом острове, не было бы ни измен, ни разводов. Как у Адама и Евы.

– Не думал, что сегодня мне свалится на голову такое счастье, – сказал Ворохтин и взял Киру за руки.

– Э-э! Тебе сегодня еще не такое счастье свалится на голову! – заверила Кира. – А если честно, ты хотел бы остаться на этом острове со мной? Почему Саркисян не придумает новое шоу, в котором участвовали бы пары?

Она мягко положила руки ему на плечи и заглянула в глаза.

– Я обязательно подкину ему эту идею, – ответил Ворохтин, обнимая Киру за талию.

– А зачем ее подкидывать? Шоу в принципе уже закончилось, и надо без всяких пауз начинать новое… Ой, что ты меня щупаешь и щекочешь? С талией у меня все в порядке… Между прочим, соотношение объема груди, талии и бедер… ой-ой-ой, щекотно!

Кира захихикала. Ворохтин коснулся пальцами «молнии» на ее штормовке. Девушка не проявила никакого беспокойства.

– Какое соотношение у тебя, говоришь? – спросил он, расстегивая «молнию» до конца.

– Почти как у Венеры Милосской! Я скульптуру в Эрмитаже тихонько обмерила, а потом сравнила… А хочешь анекдот? Попали на необитаемый остров русский и француженка. В первую же ночь русский говорит…

Он стянул с нее штормовку. Кира не сопротивлялась, только поправила съехавшую с плеча резиновую лямку. Ворохтин замер перед девушкой, глядя на подтяжки наплечной кобуры, которые пересекали ее грудь.

– Это что? – произнес он и повернул девушку, словно манекен, к себе боком.

– Последний писк моды, – пояснила она. – Правда, для полного шика не хватает пистолета… Что ж ты остановился? Еще что-нибудь с себя снять?

– А где же пистолет?

Кира вздохнула.

– Все вы, мужики, такие! – капризно произнесла она. – Я с ним о любви, а он о пистолете… И вообще, у меня такое ощущение, что я раздеваюсь перед зрителями!

Она оттолкнула Ворохтина от себя и быстро подошла к камере, закрепленной на дереве. Потянулась к ней рукой и поцарапала ногтем переднюю панель. С панели отвалился маленький кусочек засохшей глины, и оказалось, что под ним горит красная лампочка. Камера была включена, и шла передача изображения.

– Ну вот, – пробормотала Кира. – Я же говорила, что чувствую зрителей!

Она выключила камеру, отсоединила от нее аккумулятор и закинула его в кусты.

Слишком много произошло событий, которые Ворохтин не в силах был объяснить. Он смотрел то на Киру, то на камеру и не знал, что сказать. Появление на острове девушки, кобура под ее рукой, работающая камера… Что все это значило? Чья сейчас разворачивалась игра?

Кира отряхнула ладони и зябко повела плечами.

– Я без штормовки все равно, что голая! – сказала она и требовательно протянула Ворохтину руку. – Так куда все-таки подевался Ботаник? Он еще живой или уже мертвый?..

– Что? – прошептал Ворохтин и, швырнув штормовку на траву, кинулся в глубь острова. Его глаза успели отвыкнуть от темноты, и Ворохтин бежал почти вслепую. Ветви безжалостно стегали его по лицу, под ноги, как назло, попадались корни и коряги, и он несколько раз упал, прежде чем добрался до того места, где оставил связанного и совершенно беспомощного Ботаника.

Остановившись как вкопанный, Ворохтин едва различил примятую кучку опавших листьев и обрывок бинта, который болтался на стволе молодой осины.

Ботаник исчез.

Глава 43

Нехорошо обижать девушек

«Ах, какой же я идиот! Какой кретин! Прошляпил парня! Отдал, как ягненка, на заклание! – думал Ворохтин, возвращаясь к костру. – Кира, эта шпанская мушка, попросту отвлекала меня. И пока я, как дебил, мял складки на ее животе, убийца расправился с Ботаником!»

Он возвращался намного медленнее, чем когда бежал в лес. Спасатель был подавлен тем, что произошло. Он еще не знал, что сделает, выйдя на поляну, и что скажет Кире.

«Эта чертова камера снимала, как мы мурлыкали с Кирой. Ботаник забыл ее выключить? Но кто замазал глиной лампочку?»

Он посмотрел на светящийся циферблат электронных часов. Без четверти одиннадцать. В аппаратной в это время уже подходит к концу монтаж. Мониторы не настроены на прием сигналов с островов. Значит, есть надежда, что идиотскую сцену с раздеванием Киры никто не видел.

Но зачем она носит кобуру? И был ли в ней когда-нибудь пистолет?

Он вышел на поляну, не имея ни малейшего понятия, что будет делать. Кира сидела у костра и разжигала кончик сухой палки.

– Кира, – сказал Ворохтин. – Ботаник исчез. Я думаю, что он уже убит.

На это известие девушка отреагировала неестественно спокойно.

– Как жаль, – вздохнула она. – Он был такой молодой…

Тут с Ворохтиным что-то случилось. Он понял, что у него нет сил сдерживаться и по капле выдавливать правду. Он должен был понять, что случилось, немедленно! Сию же секунду!

Быстрыми шагами приблизившись к девушке, он схватил ее за плечи, заставил подняться и тряхнул, словно молодую яблоню.

– Ты знала, что готовится убийство, и потому ты здесь! – крикнул он. – Это так?

– Отпусти! – запищала Кира. – Я не понимаю, о чем ты говоришь!

– На острове только что убили человека! – заревел Ворохтин и так близко склонил свое лицо над лицом Киры, что можно было подумать, будто он собирается откусить у нее нос.

– Это твои проблемы! – открестилась Кира. – Ты спасатель!

– Ты знала, что камера работает! – кричал Ворохтин, словно тисками сжимая руки девушки. – Кто это сделал? Зачем? Отвечать!!

– Я не знаю! – завопила Кира и, резко качнув головой, довольно сильно ударила лбом в подбородок Ворохтина.

Тот тряхнул головой от боли, промычал что-то невнятное и подтолкнул девушку к стволу березы. Она прижалась к нему спиной и, пытаясь защититься, вытянула вперед пальцы с крепкими ухоженными ногтями.

– Я сейчас вызову милицию! – пригрозил Ворохтин. – Но пока она приедет, я накормлю тебя лягушками и слизняками.

– Ой, мамочка! – заскулила Кира от страха.

– Как ты узнала, что камера работает? – рявкнул Ворохтин.

– Услышала!

– Не ври! Она работает бесшумно! И лампочка была замазана глиной! Ты хотела сделать себе алиби, так ведь? Ты думаешь, что всех умнее и хитрее?

– Спасите! – тихо и жалобно произнесла Кира.

Ворохтин вцепился ногтями в березовую кору и оторвал кусок. Из-под его ладони во все стороны кинулись муравьи и короеды. Ворохтин схватил девушку за подбородок и поднес к ее губам белую жирную личинку.

– Сейчас ты ее съешь, и это будет стартом новой «Робинзонады», – прошептал Ворохтин.

Кира не сомневалась, что спасатель исполнит свою угрозу. Пытаясь отвернуть лицо, она пронзительно запищала:

– О господи! Только не это! Убери от меня эту мерзость!

– Считаю до трех, – произнес Ворохтин. – Раз… Два… Три!

– Отпустите девушку, господин спасатель! – вдруг раздался за его спиной голос.

Ворохтин обернулся. За костром, окутанный клубами дыма, стоял Ботаник. На уровне пояса он держал пистолет, направляя дуло в лицо Ворохтину.

– Какой кошмар! – посетовала Кира, оттолкнув обалдевшего спасателя от себя. Торопливо поправляя прическу, она подошла к Ботанику и встала за его спиной. – Он мне так сдавил руки, что я теперь целую неделю не смогу держать пистолет.

Ворохтин даже удивляться устал. Он лишь покачал головой и опустился на траву под березой.

– Я перестал что-либо понимать, – признался он.

– Значит, пора? – спросил Ботаник Киру.

– Пора, – подтвердила она.

Ботаник передал пистолет девушке, вынул из кармана ракетницу, намотал на палец шнурок и дернул. С громким шипением, оставляя за собой дымный шлейф, ракета штопором ушла в ночное небо и там вспыхнула ярко-красной звездой. По поляне разлился призрачный розовый свет и поползли тени деревьев.

– Поздравляю! – проникновенно сказала Кира Ботанику и чмокнула его в щеку. – С победой тебя, милый!

– Спасибо, дорогая, – ответил Ботаник и, словно принимая приглашение спасателя вести переговоры сидя, сел на бревно, а пистолет хоть и опустил, но оставил в руке. Кира опять встала за его спиной, положив руки ему на плечи.

– С победой? – переспросил Ворохтин. – Разве «Робинзонада» уже завершилась?

Ботаник вскинул руку и посмотрел на часы.

– Если быть точным, – произнес он, – то она завершилась ровно один час двадцать минут назад.

– А откуда такая уверенность, что победитель именно ты?

– Потому что именно я переплыл на остров Лагутина и застрелил его из этого пистолета, – спокойно ответил Ботаник. – А кроме меня, больше некому побеждать.

– Вот как? – натянуто усмехнувшись, высказал удивление Ворохтин и подкинул в затухающий костер ветку. – А ты не боишься, что…

– Что меня арестует милиция?

– Что Саркисян дисквалифицирует тебя и не засчитает твой результат? – по-своему сформулировал вопрос Ворохтин.

– Не боюсь, – ответил Ботаник, правильно поняв спасателя. – У меня железное алиби. Вся база видела по мониторам, как вы избили меня, потом связали и унесли в лес. А то, что Кира отвязала меня десять минут спустя, не видел никто и не докажет никто. Пока вы тут с Кирой обнимались, я успел сплавать на соседний остров и устранить последнего конкурента…

– И это все ради лавров победителя? – спросил Ворохтин.

– Лавры я отдам Кире, – усмехнулся Ботаник. – Она их для борща использует. А мне нужен срочно миллион.

– Нам нужен! – ревниво поправила Кира и ущипнула Ботаника за плечо. – Мы собрались магазин покупать, знакомые по дешевке продают. Только деньги срочно надо внести. И у нас родилась идея выиграть эти деньги в «Робинзонаде»!

– Да, конечно, – поспешил исправиться Ботаник и погладил ладонь девушки, лежащую у него на плече. – Идея была общей, но почти все сделала Кира.

– Проще всего было утопить Павлова, – охотно стала делиться впечатлениями Кира. – Я без спросу взяла лодку на детской базе и поплыла на остров. А Павлов в это время запруду делал, в воде стоял. Я подплыла к нему и говорю: хочу взять интервью. Он только наклонился, чтобы колышек забить, а я как шарахну его веслом по затылку! Он шлепнулся в воду, а я его этим же веслом придавила, чтобы минут пять не всплывал. Ни ран, ни синяков, а помер. Вот и вся хитрость.

– В это трудно поверить, Кира, – не своим голосом произнес Ворохтин, – чтобы сотрудница журнала «Экстремал» могла вот так спокойно…

– Да какой там «Экстремал»! – усмехнулась Кира и махнула рукой. – Все я придумала, а ты, как дурак, поверил! И Саркисян поверил! Но корреспондентский опыт у меня есть, что правда, то правда. Пять лет сотрудничества с газетой «Путь на волю» исправительно-трудового учреждения номер сто двадцать три – семьдесят пять. Пока сидела, написала двадцать заметок, научилась работать на компьютере и подделывать документы. Так что какая-нибудь липовая аккредитация для меня – раз плюнуть!

– Не боитесь знать всей правды? – спросил Ботаник, играя пистолетом.

– Боюсь, – признался Ворохтин. – Но любопытство сильнее.

– Он точно чокнутый! – сказала Кира Ботанику. – На его месте я бы с обрыва в озеро прыгнула, а он правды жаждет. – Она перевела взгляд на Ворохтина; издеваясь, слегка стянула с плеча кофточку, демонстрируя бледную кожу. – Ну, что, Спаситель наш всевышний? Удовлетворить ваше любопытство? Вы хотите узнать, как я замочила Лену? Тоже без особых проблем. Ленка была наркоманкой и крепко сидела на игле. Когда я нагрянула к ней в гости, она корчилась на земле и пускала слюни. Я сказала ей, что в курсе, как погасить ломку, взяла ее под руку, отволокла к подходящему дереву и толкнула на острый сучок. Все было честно. Ленка еще минут пять хрипела, а потом отдала концы. И ломка прошла. А потом я с берега ракету запустила.

Кира захихикала от собственного остроумия и даже захлопала в ладоши.

– Ты господину спасателю настроение испортила, – заметил Ботаник. – Он этой ночью заснуть не сможет.

– Заснет! – уверенно сказала Кира. – Я знаю не только, как погасить лампу, но и как побороть бессонницу.

Ботаник вздохнул и, словно желая найти сочувствие и поддержку у Ворохтина, пожаловался ему:

– И как с такой легкомысленной девчонкой вести серьезные дела?.. Хватит хихикать, Кира! Лучше расскажи, какую подлянку тебе Бревин подкинул.

– Бревин? – с негодованием произнесла Кира. – Ах, этот подлый и толстый котяра! Оказывается, он втихую откинулся с острова и поселился в отеле «Охотник», в номере «люкс». Ах-ах-ах, какие мы избалованные vip-персоны! Я, как дура, приплываю к нему на остров… Да! Это было как раз в тот момент, когда передала спасателю по радио, что застряла на «десятке» в лесу… Ну, так вот, приплываю, а там вместо толстой котяры какой-то зэк по лесу носится, бензином сушняк поливает. Смотрю, он спичкой – чирк! – и пожар делает. Ах ты, думаю, гадина бритоголовая, заповедный лес губить! Только я так подумала, он меня увидел и с какими-то нехорошими намерениями на меня кинулся. Тогда я ему в живот две пули и всадила.

– А ты мне говорила, что три, – перебил Ботаник.

– Может, и три, я не считала. Я свою непорочную честь спасала!

– А Бревина в гостинице тоже ты убила? – спросил Ворохтин.

– Да-а! – протянула Кира и закивала. – Врать не буду. Я.

– Зачем? Ведь Саркисян официально объявил, что Бревин сгорел на острове.

Кира вздохнула и стала теребить воротник Ботаника.

– Да я сама себя за это укоряю, места не нахожу, – сказала она, потупив взгляд. – Но ты понимаешь, что этот котяра мог неожиданно воскреснуть и закатить скандал. Тогда бы «Робинзонада» накрылась медным тазом. А миллиончик-то терять неохота. Пришлось бедолагу, как Марата, застрелить в собственной постели.

– Марата убили в собственной ванне, – уточнил Ворохтин.

– Правда? – удивилась Кира. – А я, дура, всю жизнь считала, что в постели! Спасибо вам, а то так бы и ходила непросвещенной!

– Теперь просвети меня, – попросил Ворохтин. – Как ты нашла Бревина?

– Запросто! – охотно ответила Кира. – Я проследила, куда вечно ездят оператор с Гвоздевым.

– А что делала на острове Лагутина?

– Я украла у ментов косметичку с героином и хотела доставить Лагутину огромный кайф. Набрала в шприц доз десять, не меньше. А ты, бессовестный, все испортил. Напугал меня! «Гвоздев, стой!!» Я чуть от страха не умерла.

– Лучше бы умерла, – сказал Ворохтин. – А зачем вы сейчас ракету запустили? Вам бы, ребята, свалить отсюда незаметно, а вы народ вызвали!

– А зачем нам сваливать? – пожала плечами Кира и спросила у Ботаника: – Ты не знаешь, зачем нам сваливать?

– Не знаю, – ответил Ботаник. – Это вам, господин спасатель, сваливать надо. Тот эпизод, где вы меня душите и связываете, Саркисян незаметно записал для прокуратуры. Наверное, пленка уже у следователя.

– Скверно, – согласился Ворохтин.

– Не то слово! – поддержала его Кира. – Но вы не отчаивайтесь. Я по старой дружбе помогу вам с легкостью пережить арест…

С этими словами она вынула из кармана джинсов скрученную в трубку черную косметичку Лены, бережно расправила ее и открыла «молнию». Тотчас Ботаник вскочил на ноги и направил пистолет в Ворохтина.

– Не вздумайте пошевелиться! – предупредил он. – Мне ничего не стоит застрелить вас, а труп с камнем на шее отправить ко дну, что я и сделал с Лагутиным. Но хватит крови. Ваша смерть не входила в наши планы.

Кира уже вынула из косметички заправленный шприц, сняла с иглы колпачок и слегка надавила на поршень. Из иглы брызнула тонкая струйка.

– Я сделаю вам укольчик, – ангельским голоском сказала Кира. – Небольшая доза героина. Пустяк. Ведь вы как врач не должны бояться уколов.

Ботаник, продолжая держать Ворохтина на прицеле, обошел костер и приблизился к нему. Кира шла рядом с ним.

– Пожалуйста, – улыбаясь, как сестра милосердия, сказала она. – Лягте на живот и, извините за выражение, приспустите штаны.

– На живот, быстро!! – вдруг злобно крикнул Ботаник и схватился за рукоятку пистолета второй рукой.

– Ребята, может, я и без укола сдамся милиции? – предложил Ворохтин, медленно поворачиваясь к Ботанику спиной.

– Без укола никак нельзя, – с сожалением ответила Кира. – Зубов должен еще раз убедиться, что вы наркоман. Ему будет очень приятно убедиться в своей правоте.

– Я лучше бутылку водки выпью! – воскликнул Ворохтин. – А наркотики я с детства не переношу!

– Дурачок! – фыркнула Кира. – Это ведь такой кайф!

– Хватит языком трепать! – крикнул Ботаник, снова проявляя необыкновенную злобу. – На живот, быстро!!

«Неужели это конец? – подумал Ворохтин. – Может, пуля лучше?»

Все произошло столь скоротечно, что спасатель даже не успел решить, что же все-таки лучше – пуля или героин. Краем глаза он увидел, как поляну стремительно пересек Чекота с камерой на плече и, уподобляясь тарану, с ходу врезался в Ботаника. Тяжелый объектив с глухим стуком ударился в его затылок. Ботаник вскрикнул, Ворохтин вскочил на ноги, но тотчас прогремел выстрел. Острая боль обожгла его руку, но он уже двигался на Ботаника, и пуля не смогла бы остановить даже умирающего.

С воплями и руганью тщедушный Чекота молотил кулаками по лицу тщедушного Ботаника. Ворохтин, теряя силы от болевого шока, просто упал сверху на дерущихся. Ему под руки попала камера, и он вдавил ее в грудную клетку Ботаника, который хрипел и отчаянно сучил ногами.

– Все… Пистолет у меня… – задыхаясь, крикнул оператор. – Отойди! Дай я ему врежу! Вот же сволочь! Он мне переносицу поломал!

Ворохтин отвалился, с трудом поднялся на ноги, сделал несколько шагов и сел под березой, где еще не остыла земля от его тепла.

– А я боялся, что ты опоздаешь, – прошептал он оператору.

Глава 44

Лунная дорожка

Ворохтин сидел, прислонившись к стволу березы, и перевязывал себе предплечье. Весь рукав куртки вымок в крови.

– Все отснял? – едва ворочая языком, спросил он.

– Все, – ответил Чекота. – Всю исповедь от начала и до конца.

Чекота держал на прицеле Ботаника и Киру. Парочка сидела на бревне. Кира потухшим взглядом смотрела на догорающий костер, а Ботаник часто шмыгал носом и вытирал под ним кровь.

– Суд не рассматривает видеозапись, которая была произведена с нарушением Уголовно-процессуального кодекса, – претенциозно произнес он.

– Что?! – завопил Чекота и даже подпрыгнул от негодования. – Да я тебя сейчас… я тебе такой кодекс устрою!

Он даже замахнулся пистолетом, намереваясь врезать рукояткой Ботаника по темечку, но Ворохтин остановил его:

– Не надо! Пойдем отсюда!

– Гады, – проворчал Чекота, поднимая камеру с травы. – Такой аппарат из-за вас угробил!

– А ты будешь отвечать за нанесение мне физического ущерба! – с истерикой в голосе крикнул Ботаник.

– Заткнись, – тихо попросила его Кира. Она вынула из кармана штормовки сигарету и прикурила от уголька.

Чекота помог Ворохтину забраться в моторку. Спасателя сильно знобило, кружилась голова, и он едва держался на ногах.

– Хотел же взять с собой промедол, – произнес он и вздохнул. – Надеялся, что не понадобится.

Оператор завел мотор. По гладкой воде медленно потянулся караван: моторка и две весельные лодки, привязанные к ее корме.

– Ты же врач! – укорил Ворохтина Чекота. – Пошел на такое дело! И меня еще подбил на эту авантюру. А нужного лекарства не взял. Хорошо, что все благополучно закончилось… Смотри! Они выбежали на берег…

Он убавил газ и развернул моторку так, чтобы Ворохтин тоже видел берег.

– Может, зря мы оставили им этот шанс? – вслух подумал Чекота.

Ворохтин, забыв о ране, пожал плечами и тотчас поморщился от боли.

– Пусть они закончат свою игру по своим правилам, – сказал он.

– А если все же доплывут до берега?

– Вода плюс пять, Витя, – ответил Ворохтин. – Может, минут пятнадцать и продержатся.

Каким-то чудом сквозь туман пробилась луна. Ворохтин и оператор молча смотрели на берег третьего острова. Две темные фигуры, взявшись за руки, зашли в воду.

– Ты гляди! Плывут! – настороженно произнес оператор.

На серебристой лунной дорожке были отчетливо видны две головы.

– С продюсером говорил? – спросил Ворохтин.

– Да! – кивнул оператор, продолжая наблюдать за пловцами. – Я как рассказал ему про нашу с тобой задумку, он чуть из телефонной трубки ко мне не вылез. Все, что отснимешь на острове, говорит, немедленно передай мне, и этим эпизодом, дескать, мы и завершим «Робинзонаду». Зрители будут в отпаде!

– Поехали, – сказал Ворохтин. – Я не могу на это смотреть.

– А вдруг доплывут? – тянул время Чекота.

Прошло минут пять, и головы пловцов скрылись под водой почти одновременно. Лунная дорожка опустела.

– М-да, – произнес оператор. – Печальный конец.

Он прибавил газу, и караван из лодок снова потянулся к далекому берегу.

Тут вдруг в кармане Ворохтина проснулся и тонко запел мобильный телефон. Чекота с удивлением вскинул голову.

– Кто это тебя в полночь?

– Может, продюсер, – равнодушно ответил Ворохтин. Пальцы не слушались, и он доставал трубку слишком долго. Но человек, который звонил, проявлял настойчивость, и телефон продолжал пищать.

– Алло! Это я! – услышал Ворохтин взволнованный голос жены. – Ты извини, что я так поздно. Я опять из Ниццы звоню. Я тебя не разбудила?

– Нет, – ответил Ворохтин. – Я еще не ложился.

– А я уснула, и мне приснился страшный сон, будто ты в окровавленной рубашке… С тобой все в порядке?

– Да вроде ничего…

– А я подумала, что случилось что-то…

– Нет, ничего особенного…

– Ты с женщиной, да? Прости, я не хотела тебя потревожить!

– Ничего страшного.

– А я думаю о тебе… И вообще, я очень часто думаю о тебе… А ты думаешь обо мне?..

Эля тихо всхлипывала.

Ворохтин молчал и смотрел туда, где в кромешной тьме светились огни базы. Оттуда навстречу каравану неслась моторная лодка. Полагая, что сигнальной ракетой Ботаник заявил о своем выходе, пьяная телевизионная команда помчались поздравлять Лагутина. Кто-то, пока невидимый, стоял на носу и держал в руке победный факел, который горел белым искрящимся огнем. В черное небо со свистом и воем взлетали петарды. Из динамика неслась музыка…

Шоу продолжалось.

Примечания

1

Suspense – неизвестность, тревога ожидания (англ.).

Content

Андрей Дышев
Клетка для невидимки

Глава 1 Черная косметичка

Глава 2 Лагутин

Глава 3 Ей нечего там делать

Глава 4 Чего он боялся?

Глава 5 Лена

Глава 6 Скучно. Драматизма нет

Глава 7 Легкий аромат дешевого шампуня

Глава 8 Нехорошо сдаваться первым

Глава 9 Нервы как струны

Глава 10 Удовлетворение толпы

Глава 11 Почем лавры победителя?

Глава 12 Идиот

Глава 13 Срочный вызов

Глава 14 Во мраке ночи

Глава 15 Пора вызывать милицию

Глава 16 Релаксация по полной программе

Глава 17 Отсюда и никуда

Глава 18 Кровавый ручей

Глава 19 А что внутри?

Глава 20 За что ненавидят журналистов

Глава 21 Безымянный

Глава 22 Единомышленники

Глава 23 Артисты и поклонники

Глава 24 Резать кабанчика

Глава 25 Факел

Глава 26 Мистика

Глава 27 Бычок на бойне

Глава 28 Светлые перспективы

Глава 29 Человек в плаще

Глава 30 Трещина в стройной версии

Глава 31 Тот, кто зашел без стука

Глава 32 Перед казнью

Глава 33 Шприц

Глава 34 Ва-банк

Глава 35 Другой вопрос

Глава 36 Прокол

Глава 37 Скатертью дорога!

Глава 38 Добрый совет

Глава 39 Две лодки

Глава 40 Редкое животное

Глава 41 Гость из тумана

Глава 42 Стриптиз перед зрителями

Глава 43 Нехорошо обижать девушек

Глава 44 Лунная дорожка

Примечания