Андрей Дышев

Миллион в кармане

Глава 1

– Я боюсь, – сказала она. – У меня дурное предчувствие.

Она опустила одну ногу в воду, которая из-за глубины и чистоты казалась темно-зеленой. Слабая волна лизнула ее белое колено, и Ольга торопливо отдернула ногу.

Олег излишне громко рассмеялся, потрепал жену по щеке и, подняв со дна лодки искалеченного краба, объявил:

– Я сделал ихтиологическое открытие! Если крабу оторвать все ноги и одну клешню, то оставшейся клешней он будет пытаться вставить свои оторванные ноги обратно. Как это называется? Инстинктивное стремление к регенерации?.. Смотрите все, показываю!

С отвратительным звуком он оторвал крабу членистую, утыканную щетинкой ногу и дал крабу захватить ее клешней. Несчастный паукообразный, дергая от боли оставшимися конечностями, на мгновение стиснул свои пассатижи, но тотчас разжал. Нога с щелчком, как целлулоидный шарик, упала на дно лодки.

– Убери от меня эту гадость! – крикнула Ольга, замахиваясь на мужа. – Мне и так дурно…

Молодая супружеская пара, Олег и Ольга Ковальские, две буквы «О», как я помечал их в своем учетном журнале, на редкость подходили друг другу внешностью, несмотря на то, что девушка была на полголовы выше своего супруга – в этом был свой шарм. Что касается характеров, то не могу утверждать, что молодые жили ладно. Из их номера очень часто доносились вялая перебранка и тихое всхлипывание Ольги. Впрочем, народная молва утверждает, что молодые бранятся – только тешатся.

Рыжая Марина, в отличие от Ольги, держалась уверенно и раскованно, словно лучшие свои годы провела под водой. Она грубыми, лишенными всякого кокетства движениями стянула с себя и кинула на дно лодки черную, заштопанную в нескольких местах длинную юбку, через голову сдернула сиреневую кофточку, оставшись в темном закрытом купальнике, который морщился и обвисал на ее худеньком теле, лишенном рельефа, как у мальчика. Наверное, Марину донимали комары – ее спина была покрыта полосами расчесов и царапин, а нижние края ягодиц, выглядывающие из-под купальника, полыхали заревом с отчетливым отпечатком ладони.

Если бы я знал тогда, что значат эти царапины и отпечатки! Если бы я сумел логически сплести этот факт с другими, на первый взгляд малозначимыми фактами – может быть, во всей этой грустной истории пролилось бы намного меньше крови.

Я поднял за лямку свой акваланг и закинул за плечи. Тяжелые баллоны ударили по спине, кран редуктора уперся в затылок. Моим клиентам еще предстояло впервые открыть для себя подводный мир, восхититься им и полюбить его. Мне же подводное плавание уже не приносило радости.

– Напоминаю еще раз, – сказал я, глядя на Ольгу, которая все еще боролась со своим дурным предчувствием. – На глубине существуют только два сигнала. Первый – «Все отлично, о’кей!» – Я сложил из пальцев букву «О». – Второй – «Мне надо наверх!» – Я показал кулак с оттопыренным вверх большим пальцем.

Я выволок из-под кормовой банки еще один акваланг. Тот громыхнул по железу, как колокол.

– Мне этот не нравится, – сказала Марина. – У него цифры плохие! На «тринадцать» заканчиваются!

«Так она еще и суеверная!» – подумал я и, взглянув на Ольгу, которая стягивала на затылке волосы алой ленточкой, спросил:

– А тебе нравится этот акваланг?

– Ой, не нервируй меня! – нервно ответила Ольга. – Мне все равно!

– Может быть, ты останешься? – спросил Олег жену, видя, что ее нервная система на пределе.

Та отрицательно покачала головой. Я впервые видел такую самоотверженную трусиху. Подводное плавание с аквалангом на маленькой глубине – безобидное развлечение, в котором доля риска ничтожно мала. Молодая жена, наверное, была слишком впечатлительна. Медленно, будто прощаясь с жизнью, она сняла с себя сарафан, оставшись в пронзительно-изумрудном купальнике, и посмотрела на акваланг, как на бомбу.

Я быстро, как хирург-стоматолог действует щипцами, накинул лямки акваланга на плечи молодой жены и опустил ей на грудь соединение шлангов с загубником. Олег поднял оставшийся акваланг с несчастливой цифрой «13» и, демонстрируя силу, легко подбросил его одной рукой и поймал плечом лямку.

Я натянул на ноги ласты, перелез через борт и по грудь опустился в воду. Марина перекрестилась, поклонилась скале и последовала за мной. Блаженны верующие! Молодожены еще прыгали по лодке, надевая ласты. Они были похожи на лунатиков, исполняющих танец маленьких лебедей. У Марины дрожал подбородок и посинели губы. Третьим в воду вошел Олег. Он где-то видел, что аквалангисты прыгают спиной назад и, проделав этот трюк без маски на лице, ушел под воду с головой. Потом он шумно сплевывал воду и сморкался.

Я терпеливо ждал, когда все освоятся в воде и будут готовы воспринимать мои команды. Учительство требует железных нервов и умения видеть предмет глазами ученика. Призывая всех следовать за мной, я махнул рукой и нырнул. Некоторое время я видел лишь три пары ног, взбивающих воду ластами на фоне черного пятна лодочного днища; затем, растопырив ноги и руки, под воду опустился Олег. Воздух, который он выдыхал, перламутровыми пузырями струился из легочника, и казалось, что пузыри выходят из головы молодого мужа. Он осмотрелся, убедившись, что жив, свободно дышит и ему ничто не угрожает, качнул ногами и быстро пошел в глубину, проскользнув подо мной. Пришлось хватать его за лодыжку, притягивать к себе и демонстрировать нестандартный жест – поднести к маске кулак.

Затем рядом повисли девушки. Купальник Ольги цвета морской волны слился с донной синевой, и казалось, что ноги девушки плывут отдельно от туловища и туловище – отдельно от плеч. Марина плясала, словно только что вылупившийся из икринки головастик. Она делала массу бесполезных и хаотических движений, переворачивалась вниз головой, кружилась волчком и, прижав голову к коленям, вращала медленное подводное сальто.

Я глубоко вздохнул, и воздушные пузыри с трамвайным грохотом, сотрясая баллоны, мягко окутали мой затылок. Привлекая всеобщее внимание, поднял руку. Мои ученики тотчас отреагировали, показывая, словно кукиши, сложенные пальцами буквы «О». О’кей – так о’кей, подумал я, не опекая молодоженов, которые, взявшись за руки, устремились под меня. Их коричневые тела преломились в солнечных лучах, которые золотыми спицами пронзали толщу воды, и, оставляя за собой шлейф пузырьков, растаяли в тени исполинской мохнатой скалы, покрытой водорослями и гроздьями мидий.

Марина дрыгала худенькими ножками у меня перед глазами, и я чувствовал лицом теплый накат воды. Я хотел коснуться ее руки, чтобы успокоить, но неожиданно на вдохе в моем шланге захрипело. Водяные капли попали мне в горло, я с трудом сдержал спазматический кашель. Со мной такого никогда не случалось, и я подумал, что, должно быть, вода каким-то образом просочилась между зубами и загубником. Чтобы удалить из шланга воду, я сделал сильный выдох. Легочник задрожал от роя пузырей, которые пощекотали мне затылок. Ерунда, подумал я, все обойдется, и сделал глубокий вдох, но втянул в себя не воздух, а холодную воду.

Глава 2

Машинально вырывая изо рта загубник и глотая воду, я выскочил на поверхность, как ватерпольный мяч, хрипло вскрикнул и тотчас зашелся в кашле.

– Черт возьми! – ревел я, чувствуя испуг и стыд оттого, что едва не захлебнулся на глазах у своих учеников.

Я быстро пришел в себя и первым делом осмотрел шланг, болтающийся, как амулет, у меня на груди. Я ожидал увидеть глубокий разрыв, но внешне шланг выглядел целым.

– Что за ерунда? – вслух подумал я и хотел было сунуть загубник в рот и снова уйти под воду, как в нескольких метрах от меня шумно всплыла Марина и, сорвав с лица маску, стала кашлять и плеваться.

– Господи, господи, я чуть не утонула!! Я захлебнулась!! Мне в горло попала вода!!

Она отчаянно лупила руками по воде и пыталась скинуть баллоны. Я не успел поймать маску, которую Марина откинула в сторону, и та, сверкнув стеклом, быстро погрузилась в воду.

– Не психуй! – закричал я. – Успокойся! Плыви к лодке!

Она не слушала меня, продолжая изо всех сил раздавать волнам пощечины. Одна лямка соскочила с ее плеча. Опасаясь, что через мгновение вслед за маской под воду уйдут баллоны, я подхватил Марину под мышки и заорал ей на ухо:

– Прекрати дергаться!! Ты не тонешь!! Все в порядке!! Не скидывай акваланг!

Это не подействовало. Марина шарахнулась от меня, словно я намеревался окунуть ее в воду.

– Отпустите меня!! Все утонули, и я сейчас утону!! Не трогайте, не то я стану кусаться!!

Она извивалась в моих руках, словно огромная рыбина, и норовила залепить мне пощечину. Я опередил ее и несильно шлепнул девушку по щеке.

– Прекрати!! – с угрозой в голосе крикнул я. – Никто не утонул! Плыви на лодку!

Марина все еще отхаркивала воду, икала, всхлипывала и трясла головой, но позволила мне отбуксировать ее к лодке, которая покачивалась на волнах метрах в двадцати от нас. Когда она ухватилась руками за борт, я стащил с нее акваланг, перекинул его в лодку, а потом помог девушке забраться на борт. Она села на кормовое сиденье, сжалась в комок. Ее подбородок крупно дрожал, рыжие волосы тонкими прядями налипли на лоб и щеки. В глазах Марины стоял мокрый ужас.

Я влез в лодку и подал ей полотенце. Марина не прикоснулась к нему. Тогда я повесил полотенце ей на голову и улыбнулся.

– Ну что, малышка, разок глотнула водички и испугалась?

Лишь бы не паниковала, не разнесла по всему побережью, что с нами случилось, думал я. Странно все же, что мы оба почти одновременно хлебнули воды.

Я подтащил к себе свой акваланг и еще раз осмотрел шланги и загубник. Как будто все цело. Никаких внешних повреждений не было заметно и на акваланге Марины. Приставил ко рту загубник, сделал вдох. В легочнике забулькала вода.

– Согрелась? – спросил я, стараясь не показывать своего волнения.

– Они утонули, – сказала Марина неожиданно спокойным и твердым голосом.

– Кто? – зачем-то переспросил я.

– Оля и Олег.

– Не говори ерунды! – Я снисходительно усмехнулся, хотя от слов Марины мне стало не по себе. – Почему они должны были утонуть?

– Они захлебнулись. Как мы.

– Не выдумывай, – ответил я, уже не в силах справиться с леденящим чувством ужаса и, натянув на лицо маску, прыгнул в воду.

Без акваланга я не мог погрузиться на большую глубину. Кроме того, вода помутнела, в ней появилась взвесь, и я не смог ничего разглядеть. Вынырнул, отдышался и снова ушел под воду.

Я нырял раз десять, и с каждым разом мне становилось все страшнее. «Не может быть, – мысленно повторял, барражируя под водой вдоль скальной стены, – не может быть. Не дай бог!»

Когда у меня уже не было сил нырять и перед глазами поплыли темные круги, я ухватился за борт лодки и повис на нем, не смея поднять на Марину глаза.

– Они, наверное, далеко уплыли, – произнес я, пытаясь убедить самого себя в этом. – Под водой можно плыть очень быстро. Я тебе точно говорю: они где-то там вышли на берег и отдыхают.

Марина вытирала полотенцем свои огненные волосы.

– Они уже у бога, – ответила она тем же бесстрастным голосом.

– Замолчи! – крикнул я. – Ты дура! Ты ничего не понимаешь!

– А вы убийца.

Я с силой врезал кулаком по лодочному борту и запрыгнул на моторку с такой прытью, словно меня за пятку лизнула акула. Марина испугалась. Она прижала мокрое полотенце к груди, прикрываясь им как щитом, и негромко заскулила.

– Включи свои глупые мозги, невеста бога! – закричал я, потрясая перед ее лицом кулаком. – Все акваланги были исправны, я вчера их накачивал воздухом и проверял!

– А мы? – упрямо твердила она, все еще со страхом глядя на меня. – А мы? Почему мы захлебнулись?

Я не ответил, скрипнул зубами и, раскачивая лодку, кинулся к кормовому люку, где стояли канистры с бензином и лежали инструменты. Взял отвертку, сел верхом на свой акваланг, словно намеревался кастрировать кабана, и принялся развинчивать легочник. Дюралевый колпачок со звоном покатился по металлическому полу. Я встал на колени, чтобы лучше рассмотреть резиновую мембрану, и в первое мгновение не поверил глазам. Тонкий резиновый кружок был разорван, как если бы его проткнули пальцем. Кривая линия разрыва шла от центра к краю.

Марина молча наблюдала за мной. Видя, что я чем-то шокирован, она не задавала вопросов, опасаясь моей бурной реакции. Я снова склонился над легочником. Ближе к центру резинка имела ровный и тонкий разрыв, очень напоминающий разрез, след бритвенного лезвия. К краю тянулась неровная дыра с рваными краями. Так мембрана могла порваться под воздействием сильного выдоха. Но она бы никогда не порвалась сама, если бы ее не надрезали.

Оттолкнув Марину, я схватил ее акваланг, выволок его на свободное место и, уже почти не сомневаясь в том, что сейчас увижу, стал яростно, срезая с винта стружку, орудовать отверткой.

– Так, – прошептал я, глядя на рваную мембрану, как на омерзительного морского гада. – И здесь надрез… Кто-то нехорошо пошутил. Очень нехорошо… Ты свидетель, запоминай все, что видишь.

Ничего не понимая, испуганная ожиданием страшной новости, Марина начала неистово креститься и что-то нашептывать. Я выпрямился и, покусывая губы, минуту рассматривал угрюмые черные скалы, обступившие бухту, потом сел за руль, запустил мотор и медленно повел лодку вдоль стены.

– Я видела, как Оля сорвала загубник и закрыла руками рот, – произнесла Марина. – А потом мне тоже попала в горло вода, и я поплыла наверх.

Лодка легла на правый борт, сделала крутой вираж и пошла обратно.

– А ты не врешь? – спросил я, не оборачиваясь.

– Не вру.

Давно со мной не случалось ничего подобного, подумал я. Кажется, на этот раз я вляпался очень серьезно. Лицензии на подводные экскурсии у меня нет. Акваланги – списанные, мне их добыл один знакомый мичман. Предупреждал: их надо отвезти в Симферополь и проверить в специальной лаборатории под высоким давлением. Я этого не сделал. Без лицензии и лабораторной проверки аквалангов несчастный случай с клиентом будет расцениваться как преступная халатность. Подсудное дело.

Я смотрел на часы. Цифры, показывающие секунды, мельтешили, корчились и кишели, словно черви. Время бежало с ускорением, и мне уже казалось, что я слышу его нарастающий вой. «Бред, – снова мысленно повторил я, – не может быть. Сейчас я услышу всплеск воды, а вслед за этим восторженные крики Олега и Ольги: «Эй, на лодке! А вы про нас, наверное, уже забыли? Смотрите, сколько мы насобирали крабов! Сейчас будем им лапы отрывать!» А я медленно повернусь в их сторону и спокойно, без истерики, выскажу все, что о них думаю. И сегодня же выставлю их на улицу. Жить у меня они больше не будут, тем более что вторую неделю не платят денег. Да, денег они не платят»…

Какое-то неуловимое чувство коснулось души, словно на обожженную кожу нанесли прохладную смягчающую мазь. В самом деле, мне люди кажутся всегда намного проще, чем они есть на самом деле. Неделю назад молодоженов обокрали на городском пляже – унесли портмоне, в котором были все деньги и билеты на обратный путь. В ожидании почтового перевода из Москвы они попросили меня немного пожить в долг. Разве я мог отказать?

Глава 3

– Высадите меня на берег, – попросила Марина. Она облачилась в черную юбку и кофту, зачесала волосы на затылок и связала тугим клубком.

– Зачем? – Я тихо греб одним веслом, медленно продвигаясь вдоль скальной стены и всматриваясь в зеленую бездну бухты.

– Мне страшно. Здесь пахнет утопленниками.

– Когда же ты прекратишь каркать?! – прикрикнул я, замечая, что мой голос совсем ослаб и даже при всем своем желании я не могу казаться спокойным.

– Вы держите грех на душе. Вам надо пойти к батюшке и покаяться.

Я ударил веслом по воде. Брызги попали Марине на лицо. Она медленно приподняла подол юбки и вытерлась.

– Бог все видит, – прошептала она.

«Бог видит, что эта девчонка выводит меня из себя». Я с грохотом кинул весло под ноги.

– А я не верю! – громко сказал я, нависая над девушкой и крепко сжимая ее худенькое плечо. – Не верю, что двое здоровых молодых людей погибли оттого, что легочник стал слегка подсасывать воду! Так не бывает! Ты же не утонула? Почему ты не захлебнулась и не пошла ко дну?

– Они были глубже и не успели выплыть.

– А мне кажется, что они выплыли, но только в другом месте.

Марина смотрела на меня и моргала своими белесыми ресницами.

– Что вы такое говорите? Зачем им выплывать в другом месте?

Мне очень хотелось рассказать Марине о том, что на свете еще не перевелись мошенники и ловкачи, но промолчал. Хорошо, если молодожены действительно таким странным способом унесли ноги, не расплатившись за жилье. А если, не дай бог, в самом деле нахлебались соленой водицы и сейчас лежат на дне?

Я сел за руль, запустил мотор, сделал прощальный круг по бухте и взял курс на Судак. Прошел час с того момента, как молодожены скрылись под водой. Ждать их появления на поверхности воды уже не было никакого смысла. Либо они сейчас дышали чистым морским воздухом, спрятавшись где-то среди каменного хаоса, либо не дышали вовсе.

– Ольга и Олег не хотели, чтобы мы плыли за ними, – пояснил я.

– Почему?

– Потому что они должны мне семьдесят долларов.

Мы обогнули мыс Пещерный и погнали напрямик к гроту Голицына.

– Ничего не понимаю, – после недолгой паузы сказала Марина и откинулась на спинку сиденья.

– Поймешь, когда мы заглянем к ним в комнату, – ответил я. – Мы должны убедиться, что в номере нашей сладкой парочки нет личных вещей.

– Нехорошо так говорить об усопших, – ответила Марина.

– А про лукавых можно так говорить?

Марина не ответила, а я почувствовал, как гнетущая тяжесть спала с души. Самовнушение – великая вещь. Я нашел логическое объяснение случившемуся, и в нем не было ни одного изъяна.

Когда лодка коснулась берега, Марина сняла босоножки, взяла их в руку, соскочила с бака на песок и быстро пошла по пляжу на набережную.

Я догнал ее и схватил за руку.

– Ты куда?

– В церковь, – ответила девушка и потупила взор. – Поставлю свечу Чудотворцу за упокой душ усопших…

– Вот что, Маринка, – сказал я, обнимая девушку за плечи и подводя к лодке. – Ты мне ямку не рой, по-хорошему прошу тебя. Пока что еще ничего страшного не случилось.

– Молитесь богу, – посоветовала она.

– Это что-нибудь даст?

– Обязательно даст. Научить вас молитве?

– Научишь, когда мне уже ничего другого не останется. А сейчас скажи: ты видела, куда я вчера вечером сложил акваланги?

– Акваланги? – переспросила Марина, оттягивая время, и, вопросительно взглянув на меня, предположила: – В коридоре?

– Правильно, – ответил я тоном нетерпеливого учителя, которому хочется, чтобы ученица отвечала решительнее и быстрее. – Акваланги стояли в конце коридора, у торцевого окна, то есть рядом с твоей комнатой. Еще не было девяти часов, когда я вместе с Сашей затащил их наверх. Ты это хорошо помнишь?

– Вроде да.

– Акваланги стояли там весь вечер и всю ночь. Именно в эти часы какой-то хулиган развинтил легочники и порезал мембраны. Чужой в гостиницу не зайдет, значит, это сделал кто-то из моих постояльцев.

– Что вы говорите! – с деланым изумлением ответила Марина, внимательно глядя на ступени. – Кто же это мог сделать? Ведь это большой грех!

– Большой, – согласился я. – А потому я прошу тебя, как человека честного, почитающего божьи заповеди, припомнить, не видела ли ты кого-нибудь рядом с аквалангами.

– Рядом? – Марина наморщила конопатую переносицу и даже приставила пальчик ко лбу. – Отец Агап стоял у окна… Да, он стоял у окна и читал Новый Завет. Уже было темно, но напротив окна большой ночной фонарь, как луна… Отец Агап всегда в это время читает Евангелие.

– Что-то раньше я не замечал за ним такой привычки. Что ж ему мешает читать Евангелие во дворе, за столом?

Марина пожала плечами.

– Не знаю. Может быть, ему нравится читать и смотреть на море и лунную дорожку. Из двора ведь ничего не видно, и музыка очень громко играет.

– Разве вчера в пансионате были танцы?

– Да, там по нечетным числам танцы. А вчера как раз девятнадцатое число было.

– А что ты делала в это время? Ходила на танцы?

– Что вы! – на этот раз искренне возмутилась Марина. – Я на танцы не хожу.

– Это почему же так? Отец Агап не разрешает?

– При чем здесь отец Агап? – Марина искоса взглянула на меня. Взгляд был неприятным. – Священник всего лишь мой духовный наставник. Он мне не начальник.

Когда мы зашли во дворик кафе, то первое, что я увидел, было перекошенное от гнева лицо Валерия Петровича, моего постояльца. Он стоял на мокром, еще не высохшем после поливки бетонном полу, подбоченив руки, и смотрел на нас с Мариной затуманенными глазами.

– Наконец-то! – едва разжимая зубы, процедил он. – Хозяин явился! Так сказать, генеральный президент нашей вшивой гостиницы! «Новый русский» крымско-украинской закваски, черт вас всех подери!

Я успел привыкнуть к хамоватой манере разговора Валерия Петровича и, не проявляя никакого интереса к потоку плоского остроумия, прошел мимо, даже не удостоив постояльца взглядом. Сашка суетился за стойкой, делая массу беспорядочных движений, и с испугом поглядывал на меня из-под выцветших белесых бровей.

– Что с ним? – я кивнул в сторону Валерия Петровича.

– Обокрали… два номера, – с трудом ворочая языком, произнес Сашка. – Его и еще один, напротив.

Мне показалось, что он заработает грыжу, если попытается поднять на меня глаза.

Глава 4

Валерий Петрович требовал сатисфакции, но чем сильнее распалялся его гнев, тем круче он витийствовал, тем выше была степень его самолюбования, однако говорил он негромко, даже тихо.

– Я же вас спрашивал о посторонних, – плохо проговаривая слова, произнес он. – Вы же давали мне гарантии.

– Что случилось? – спросила его Марина. Голос ее был сухим, глуховатым. Она подошла к Валерию Петровичу почти вплотную.

– Ничего, моя дорогая, ничего такого, что могло бы встревожить твою ублаженную молитвами душу, – ответил Валерий Петрович, избегая смотреть в глаза Марине. – Тем не менее, все чрезвычайно грустно. Чудес не бывает! Как воровали в совковых гостиницах, так воруют и в частных! – Он снова переключил внимание на меня. – Грустно, господин директор! Мне ничего не остается, как заявить о случившемся в милицию. Это, безусловно, скажется на репутации вашего заведеньица, но другого выхода я не вижу.

– Если поедете автобусом, то выходить надо на третьей остановке, – сказал я. – Если пешком, то по набережной до «пятачка», а там вверх, за санаторий.

– Вы о чем? Я не пойму, о чем вы?

– О милиции, – объяснил я и стал подниматься по лестнице наверх.

Я сначала подошел к распахнутой настежь двери номера люкс. Ожидая увидеть совсем другое, я едва не вскрикнул. Обокрали – это было сказано слишком мягко. Номер Валерия Петровича обыскали, перевернув все вверх дном, и теперь комнаты напоминали картину Репина «Арест пропагандиста». Створки шифоньера были открыты, рубашки, майки, носки валялись на полу. Журнальный столик, словно скатертью, был накрыт полотенцем, и поверх него лежала груда осколков керамической вазы – злоумышленнику зачем-то понадобилось ее разбить, и разбивал он вазу, по-видимому, завернув в полотенце, чтобы не создавать лишнего шума. Сухая можжевеловая ветка валялась на полу, и ее иголки усеяли ковровое покрытие. Телевизор вместе с тумбой был выдвинут на середину комнаты. Холодильник раскрыт, и пустая морозильная камера зияла черной пустотой.

В спальне царил не меньший погром. Матрацы кровати валялись на полу, а сверху них – книги и тетради.

Валерий Петрович, слегка потеснив меня, зашел в номер, повернулся ко мне лицом и, широко расставив ноги, сунул руки в карманы.

– Ну? – спросил он таким голосом, словно торговец предлагал хороший товар. – Как вам это нравится? Впечатляюще смотрится, не правда ли?

Он поддел ногой ветку можжевельника. Ветка взлетела и повисла на шторах.

Я молча повернулся и подошел к двери номера молодоженов. Здесь сработали грубее: замок был выбит вместе с большой щепкой, оторвавшейся от косяка. Зайдя в комнату, я увидел то, что, в общем-то, ожидал увидеть – ни на полках, ни в шкафу, ни в умывальнике не осталось ни одной вещи, принадлежавшей постояльцам. Настроение стремительно пошло вверх. Я почувствовал себя почти счастливым.

Многозначительно глянув в глаза Марине, я снова повернулся к Валерию Петровичу.

– Что у вас украли? – спросил я.

Валерий Петрович, словно забыв, что именно у него украли, обвел взглядом комнату.

– Этого я еще окончательно не выяснил.

– Деньги на месте?

– К счастью.

– Где вы их хранили?

Я все еще не мог избавиться от этой скверной привычки – в первую очередь выяснять мотивы поступка. Это осталось от прежнего занятия частным сыском.

– Где я хранил деньги? – переспросил Валерий Петрович, попутно раздумывая, раскрывать мне эту тайну или нет. – Я хранил их в одном из ящиков стола. В бумажнике.

– Стол тоже обыскали?

– Да, все ящики выдвинуты.

– Но деньги, тем не менее, остались целы?

– Представьте себе, да!

– Значит, вор действовал целенаправленно, но искал не деньги, – произнес я, вздохнул и, поворачиваясь, чтобы уйти, добавил: – Пишите заявление в милицию, освобождайте номер. Я готов вернуть вам все по квитанции.

– О! Какое благородство! Господин директор готов вернуть мне вшивые четыреста долларов и торопит с написанием заявления. Железная выдержка! Знаете… э-э-э, забыл, как вас звать… меня просто бесит, с какой покорностью вы ставите крест на своем бизнесе. Вы хоть бы для приличия посочувствовали мне и попросили тихо замять дело.

Вот чего ему не хватало! Его раздражало мое равнодушие. Он ожидал увидеть, как я буду слезно умолять его не поднимать шум, как я кинусь собирать раскиданные по полу вещи, как громогласно объявлю выговоры и лишу премий всех своих сотрудников, и моя индифферентность возмутила его больше, чем сам факт обыска в номере.

Глава 5

Не успел я закрыть за собой дверь кабинета и рухнуть в кресло, как ко мне постучались.

– Меня нет! – рявкнул я, прикрывая глаза ладонью, словно дверь должна была разорваться ослепительным пламенем.

Тот, кто стучался, не поверил, тихо приоткрыл дверь, и в образовавшейся щели я увидел конопатый нос Марины.

– Что тебе? – спросил я более сдержанно и только сейчас понял, что готов портить отношения с кем угодно, но только не с ней. С этого едва намечающегося угодничества, должно быть, и начинает рождаться страх.

– Вы позволите мне зайти? – спросила она, сверкая глазками и сдерживая проблеск улыбки. По ее лицу я понял, что она намерена вить из меня веревки.

Я промолчал. Марина кошкой скользнула в кабинет и тихо прикрыла за собой дверь.

– Лучше будет, если отчим не узнает, что я была у вас, – сказала она, подошла к окну и посмотрела вниз.

– Кто не узнает? – не понял я.

Марина рассматривала груды старой радиоаппаратуры, запыленные поделки из ракушек рапанов, стоящие на полках, акварели с причудливыми морскими пейзажами и безобразных чудовищ, сплетенных из пеньковой веревки.

– Это вы все сами сделали? – спросила она, снимая с полки отполированную корягу из можжевельника, напоминающую подсвечник.

Я терпел. Марина вовсе не интересовалась игрушками, она хотела показать, что хозяйка положения – она, и потому может вести себя так, как ей хочется.

– Мне вас жалко, – произнесла она, возвращая подсвечник на место и поворачиваясь лицом ко мне. – Такие неприятности в один день! Бог, должно быть, решил испытать вас… А это правда, что если Валерий Петрович напишет заявление в милицию, то вашу гостиницу могут закрыть?

Я смотрел в глаза Марины. Это были тяжелые от раскаяний, с блуждающим взглядом, безликие глаза верующей молодки.

– Ты видела, что вещей в номере молодоженов нет?! – взорвался я. – Видела?! Еще вопросы есть?! Что ты от меня еще хочешь?

– Я? – переспросила она, разыгрывая удивление. – От вас ничего не хочу. Напротив, я хотела бы вам помочь.

– Ты полагаешь, что я нуждаюсь в помощи?

– Конечно! Вы должны вымолить прощение и покровительство господа.

– Молитвами?

– Не только. Надо совершить богоугодные дела.

– А какие же дела, к примеру, можно считать богоугодными?

– Помощь ближнему, к примеру. Вы помогаете своему ближнему, а господь помогает вам.

– Значит, ты все-таки что-то хочешь от меня?

– Не я! – Марина отрицательно покачала головой и закатила вверх глазки. – Господь хочет! И он хочет, чтобы вы помогли моему отчиму.

– А кто твой отчим?

– Профессор Курахов.

– Не знаю такого.

Марина усмехнулась и снова покачала рыжей головкой.

– Неправда! Вы его хорошо знаете. Валерий Петрович и есть профессор Курахов, мой отчим.

Марина полусидела на моем столе и, заведя белые руки за голову, плела косу. Черное резиновое кольцо она держала в зубах, и оттого ее речь была невнятной.

– Не знал, что вы состоите в родственных отношениях, – сказал я. – Во всяком случае, со стороны это не заметно. А почему ты живешь от него отдельно?

– Мы привыкли скрывать от людей свои чувства, – с грустью сказала Марина. – После страшной гибели моей мамы у меня нет более близкого человека. К тому же Курахов такой доверчивый, такой наивный! Потому я и приехала вместе с ним, что боюсь оставлять его одного.

– Вы живете в Киеве? В одной квартире?

– Теперь уже нет. Как погибла мама, профессор вернулся к себе в академгородок.

– Так чем я могу помочь твоему отчиму? – с некоторым раздражением спросил я.

Марина поднесла к губам палец и взглянула на меня с укором.

– Говорите, пожалуйста, потише. Курахов может услышать.

Она опустилась в кресло напротив меня, и я невольно скользнул взглядом по ее покусанным комарами ногам, виднеющимся из-под старой черной юбки.

– До недавнего времени отчим заведовал кафедрой истории, – сказала Марина, ожидая увидеть в моих глазах проблески воспоминаний. – Вы, наверное, учились в нашем университете?

– В вашем? Нет.

– Значит, меня неправильно проинформировали.

– Если можно, поконкретнее, – поторопил я девушку. – Что я должен сделать для профессора?

Марина взглянула на меня так, словно я не мог понять совершенно очевидных вещей.

– Это вы сами решите после того, как я все расскажу… Ему угрожают, его хотят убить, – неожиданно отчетливо произнесла Марина и посмотрела на меня, чтобы увидеть, какое впечатление произведут на меня эти слова.

– Кто угрожает?

Девушка пожала плечами.

– Не знаю. От него требуют какой-то исторический материал о средневековом консуле. В Киеве какой-то человек дважды звонил ему по телефону. Теперь вот этот обыск.

– Марина, а при чем здесь я?

– Курахов не хочет обращаться в милицию, он уверен, что она ничем ему не поможет, лишь наведет ненужный шум. К тому же он подозревает, что милиция действует заодно с вымогателем. Ему нужен частный детектив.

Ах, вот в чем дело! Давний обед отзывается икотой и изжогой. Марина предлагала мне войти второй раз в ту же реку.

– Стоп! – прервал я Марину. – Ты ошиблась. Ты обратилась не по адресу.

– Что значит – не по адресу?

– Я давно уже не занимаюсь частным сыском. У меня просрочена лицензия, я не слежу за юридическими актами, я утратил навыки… И вообще, мне надоела эта работа.

– А если в порядке исключения? – вкрадчивым голосом спросила Марина.

– Мне очень жаль, но даже в порядке исключения я не буду заниматься твоим отчимом.

– Я на вас надеялась, – сказала она сухо. – Имейте в виду, что если профессор обратится за помощью в милицию, то вашу гостиницу прикроют.

– Вполне может быть, – согласился я.

Марина рассматривала мое лицо так, как если бы на нем был написан мелкий, неразборчивый, но очень интересный текст.

– И тогда милиции сразу станет известно о том, – медленно произнесла она, – что произошло сегодня утром в заповеднике.

– Ты хочешь сказать, что милиции это станет известно не без твоей помощи? – уточнил я.

– Возможно. На то божья воля – тайное делать явным.

Я поднялся с кресла, подошел к Марине, взял ее за руку и поднял на ноги. Девушка со скрытым страхом смотрела мне в глаза.

– Я даю вам шанс, – пролепетала она, – искупить свой грех перед богом. Если вас сегодня же заберут и посадят в тюрьму, то вы не успеете принести пользу ближнему своему и отыскать злодея, который испортил акваланги.

– Ты слишком преувеличиваешь мои возможности, девочка, – сказал я, аккуратно и сильно подталкивая Марину к двери.

– Нет, не преувеличиваю. Я многое о вас знаю. Вы талантливый сыщик!

– Это твое глубокое заблуждение. Я ничем не могу быть полезен ни богу, ни твоему отчиму.

– Вы пожалеете, если откажетесь, – торопясь, произнесла Марина. До двери оставалось несколько шагов.

– Это уже похоже на угрозу.

– Нет, нет! Вы ошибаетесь! Чем может угрожать сильному мужчине слабая и беззащитная девушка? Я могу только просить вас.

– Еще раз повторяю: я не занимаюсь детективным расследованием.

Марина сжала пухлые губы. Шея, на которой болтался замусоленный шнурок с крестиком, покрылась красными пятнами.

– Вы меня разочаровали, – произнесла она. – Вы, наверное, трус?

– Может быть, – ответил я безразличным тоном. Оскорбления не причиняли мне вреда. – Тебя проводить или сама спустишься?

– Можете не утруждать себя, – ответила Марина и, почувствовав спиной дверь, повернулась к ней лицом. – Родившийся слабым достоин сострадания и жалости, а сильный человек, ставший слабым, достоин презрения.

Она грохнула дверью, захлопнув ее перед моим носом.

«Что там она изрекла? – вспоминал я, принюхиваясь к горьковатому запаху ладана, коим была пропитана кофточка Марины. – Родившийся сильным достоин слабости? Или достойный презрения родится сильным?.. Как бы то ни было, но, кажется, меня ожидают крупные неприятности».

* * *

Не помню точно, когда это началось. Я научился чувствовать ее взгляд.

– Что? – спросил я, не поднимая головы. Наконечник паяльника соскользнул с блестящей капельки застывшего олова и задел тонкий зеленый проводок. Едкий дым обжег глаза, и я зажмурился, чувствуя, что сейчас прольются слезы. – Что, Анна?!

– Почему ты ей отказал? – спросила Анна сдержанно. Ей шел белый костюм с короткой юбкой, который она обычно надевала в рабочее время. Светло-русые волосы волной опускались на воротник пиджака с петлицами из золотой вышивки. Светлые брови и глаза цвета утреннего моря контрастно выделялись на загорелом лице. Анна напоминала стюардессу с рекламного плаката: строгая, собранная, безупречно аккуратная.

Я протянул руку к ее лицу и коснулся пальцами золотой сережки.

– Ты очень взволнованна. Выпей мятного ликера и полежи.

– Да, я взволнованна, – ответила она, отстраняя мою руку. – Я давно уже взволнованна, и мне вряд ли поможет мятный ликер.

– А что тебе поможет?

Она не ответила, села в то же кресло, где несколько минут назад сидела Марина. Мне легче было вести с Анной разговор стоя, и я лишь прислонился спиной к оконной раме, скрестив на груди руки.

– Что с тобой, Анна?

Она не раздумывала над ответом, она давно была готова высказать мне все, что наболело.

– Мне все надоело, Кирилл.

– Что – все?

– Я еще молода, – делая большие интервалы между словами, произнесла она. – Но мне кажется, что все лучшее осталось позади и что в моей жизни уже ничего, кроме этого кафе, сонных посетителей, кидающих купюры на прилавок, и этих каменных стен, не будет.

– Но ты же сама мечтала о такой жизни! – ответил я, стараясь говорить как можно более ласково. – Ты хотела, чтобы я оставил частный сыск, чтобы у нас был свой дом…

– Эта сладкая действительность оказалась не такой, какой я себе ее представляла, – глухим голосом произнесла она, опустив глаза. – Я ошиблась.

Я встал. Злость заклокотала во мне, словно от одного поворота ключа запустился хорошо отрегулированный двигатель. Я мысленно сосчитал до десяти – это всегда помогало мне в подобные минуты удержать себя от резких слов и движений.

– Если тебе мало острых ощущений, – медленно сказал я, – то можешь попрыгать со скалы в море…

– Ну все, хватит! – перебила меня Анна. – Не то мы сейчас наговорим друг другу столько, что вовек из души не вычистишь… Почему ты отказал Марине?

«Рассказать ей о том, что произошло утром, или нет? – думал я. – Господи, что с нами случилось? Раз я задумался об этом, значит, уже не доверяю Анне как прежде. Значит, боюсь доверить ей свои тайны».

– Ты все забыла?! – спросил я. – И ты уже не помнишь, что сама умоляла меня прекратить соваться в криминальное болото?

«Если бы ты знала, что случилось утром, – думал я, рассматривая красивые глаза Анны. – Тот, кто испортил акваланги, был уверен, что я сделаю все возможное, чтобы милиция не узнала о шмоне в номере Курахова. А потому все надо делать вопреки. Пусть Курахов пишет заявление. Так будет лучше».

– Чао, милый! – Анна поднялась с кресла. – Сиди здесь и обслуживай клиентов. Главное, всегда оставайся верным своему слову!

Анна закончила разговор, хлопнув дверью. И почему женщины так любят ставить точку этим способом?

Я подскочил к окну, приоткрыл стеклянную мозаику, через щель глядя вниз. «Остынет, – подумал я, но без особой надежды. – Разобьет пару стаканов и остынет. И все вернется на круги своя. Она будет стоять за стойкой бара, а я рыть бассейн и ковыряться в поломанных магнитофонах».

На меня вдруг нахлынула такая тоска, что я поморщился, прикрыл окно, сел за стол и обхватил голову руками. «Это ломка, – подумал я. – Меня, как наркомана к игле, снова тянет к той дьявольской работе, воспоминания о которой вот уже почти два года я тщетно пытаюсь похоронить. Я думал: так лучше будет для нее, для нашей семьи, которую мы безуспешно строим уже несколько лет подряд».

Глава 6

Сашку я выдрессировал неплохо, хотя до конца выбить из него лень мне так и не удалось. Он зашевелился на стуле, нехотя выполз из него.

– Потрудись не курить, разговаривая со мной, – сделал я ему замечание и тотчас почувствовал себя старым, вечно ворчащим занудой.

Сашка, сверкая аспидными стеклами непроницаемых очков, крутил головой, глядя то на дверь калитки, за которой скрылась Анна, то на меня, и не скрывал своего жгучего любопытства.

– Рита! – позвал я пятнадцатилетнюю школьницу, которая подрабатывала у меня в сезон посудомойкой. Когда девушка, вытирая руки полотенцем, вышла во двор, я сказал: – Назначаю тебя барменом. Какой у тебя был оклад?

– Пятнадцать долларов, – испуганно ответила девушка.

– Теперь будет пятьдесят.

– А как же Аня? – спросила обалдевшая от счастья посудомойка, хлопая глазами.

– Анна уволена! – ответил я достаточно громко, чтобы это услышали все работники гостиницы и кафе.

«Приключений ей захотелось! – думал я, непроизвольно пожимая плечами и дергая руками, как паралитик. – Спокойная жизнь ей стала в тягость! Она забыла, как свистят пули под носом! Искательница приключений, черт ее подери! Нет, я сыт уголовщиной по горло. Хватит!»

Сашка начал сервировать столы к обеду. Сначала он накрыл крайний справа стол, за которым обычно сидели Марина и отец Агап. Я, искоса наблюдая за ним, сел у стойки бара со стаканом холодного апельсинового сока. Сашка понес тарелки с окрошкой на второй стол, где еще сегодня утром завтракали молодожены. У меня дрогнуло сердце от тоски и боли. Неужели это правда, думал я, неужели они в самом деле захлебнулись? И никто, кроме меня и Марины, об этом не знает?

Мрачный, молчаливый, во дворе появился Валерий Петрович Курахов. На нем были белые шорты с черным ремнем, девственно-чистые кроссовки и майка цвета беж.

– Что сегодня на обед? – глухо спросил он, конкретно ни к кому не обращаясь и стараясь не встречаться со мной взглядом.

– Окрошка, свиные отбивные с картофелем, салат из свежих огурцов, мороженое, вино «Фетяска», – ответил Сашка.

– Отлично, – оценил профессор, протягивая букву «ч». – Мне тоже здесь накройте. В том вшивом свинарнике, именуемом номером люкс, у меня пропал аппетит.

Я заметил, что это была его устоявшаяся манера – все на свете оценивать баллом «отлично» и качественным параметром «вшивый». Этакий педикулезно-учительский максимализм.

– Только вина не надо! – повел рукой Курахов. – Не занимайтесь спаиванием клиентов. Если мне захочется выпить, то я сам выберу напиток по своему усмотрению, так сказать, без вашего участия.

Я смотрел на его белые плечи, шею и крепкие ноги и думал о том, что он, вопреки моему предположению, не понесет заявление в милицию. И вообще, он мужик более достойный, чем мне представлялось раньше. Вот только что за этим мужиком тянется, кто и почему ему угрожает и что может быть ценного в исторических документах?

Глава 7

Отец Агап, как всегда, опоздал к обеду минут на пятнадцать. Энергичный, возбужденный, словно только что с футбольного матча, он влетел во двор, пересек площадку для танцев и подошел к своему столику. Марина дожидалась его, сидя неподалеку с книжкой в руках. Завидев священника, она вскочила, отложила книжку и, смиренно опустив глаза, тоже встала у стола. Негромко, нараспев, отец Агап и девушка хором прочитали молитву, после чего сели. Было заметно, что Марина просто умирает с голоду и лишь усилием воли демонстрирует безразличие к пище материальной и послушание отцу Агапу.

Этот добрый чудак был моим первым постояльцем. Весной, когда мы закончили строительство гостиницы, его где-то откопала Анна, привела ко мне и сказала, что он будет освящать апартаменты: так, дескать, теперь модно. Отец Агап добросовестно отслужил по всем канонам, окропил стены гостиницы святой водичкой и в благодарность попросил приют. Понимая, что священник некредитоспособен, я предложил ему топчан в хозяйственном дворике, огороженный дырявой ширмой за доллар в сутки, включая питание. Отец Агап был несказанно счастлив. Он пообещал, что задержится у нас на неделю, от силы на две, но, периодически изгоняя бесов из комнат гостиницы и кафе, жил уже третий месяц и, кажется, прощаться не собирался.

Ходил он босым, в очень скромных брюках и рубашке. Из вещей у него был лишь старый, обитый металлическими уголками, тяжеленный чемодан, в котором он хранил церковную утварь. За прической, усами и бородой не следил, и взлохмаченная, неаккуратная растительность придавала лицу диковатый вид. Голос у него был высокий, почти женский, с приятным южнорусским акцентом. Он много ходил по побережью, встречался со служителями местных церквей, решал с ними какие-то благие вопросы, а попутно крестил в море всех желающих независимо от возраста, пола и национальности, что и составляло его основную статью доходов. Часто, в целях экономии, он ночевал на пляже, лежа на топчане солярия и завернувшись в одеяло. Как только Марина поселилась у меня, отец Агап взял ее под свою опеку, увидев в ней непорочную душу христианки. Девушка, по-моему, была этому рада, во всяком случае, общество отца Агапа ее не тяготило.

– Не надо брать целый кусок! – нравоучительно говорил священник Марине. – Отломи, отщипни немного… Нет-нет, забудь про нож, все надо делать руками. Хлеб – он ведь живой, сколько раз я тебе говорил!

Марина покорно отщипывала от хлебного ломтика, брала его губами и, как учил отец Агап, долго и с чувством жевала, прислушиваясь к ощущениям и внутреннему голосу.

– А еще можно посолить и положить сверху колечко лука, – продолжал отец Агап. – Вот, смотри, как я делаю… Не надо держать его, как бутерброд с красной икрой! Возьми крепко, всеми пальцами, прижми луковку! Так, теперь кусай!

Я бы непременно подавился, если бы меня так дрессировали за столом. Но Марина стоически терпела и добросовестно постигала уроки духовного потребления тленной пищи.

Столик, сервированный для молодоженов, все время попадал мне на глаза, как бельмо. Я еще верил в чудо, верил, что неожиданно откроется калитка и они, обалдевшие от моря и зноя, войдут во двор и сядут в тени зонта.

– Опаздывают? – спросил Сашка, кивая на пустой столик.

Он уставился на меня непроницаемыми стеклами очков. Мне показалось, что в его вопросе прозвучала едва уловимая ирония. Сорвать бы с него сейчас эти дурацкие очки и раздавить ногой!

– Убирай со стола.

– Они не придут?

– Нет, – сквозь зубы процедил я.

Я продолжал сидеть у стойки и тянуть апельсиновый сок. Моя воля была подавлена, я не знал, что мне делать, и чувствовал, как каждая минута бездействия все плотнее окутывает мое ближайшее будущее колючей проволокой.

Я нервно дернул головой – мысли мои были глупы, а вопросы наивны. Ну, допустим, Марина будет молчать еще день, два, три, неделю. Разве это решает проблему? Исчезновение двух людей вскоре заметят не только мои постояльцы. Могут поднять тревогу родственники…

О чем я? Разве проблема в том, сколько Марина будет молчать? Или в том, как скоро родственники поднимут тревогу? По моей вине погибли двое людей, и с этим тяжким грехом на душе, даже если меня не посадят в тюрьму, я уже не смогу спокойно жить.

Я потащил свинцовые ноги на лестницу. «Идти в милицию или не идти? – думал я. – Идти или нет?»

Я дошел до кабинета, постоял у двери, с ужасом глядя на медную табличку «ДИРЕКТОР», очень напоминающую надгробную, едва сдержался, чтобы не двинуть по ней кулаком, и вышел в коридор.

Бронзовая цифра «5» на двери злополучного профессорского номера чем-то напоминала крюк башенного крана. Присел на корточки, осмотрел замочную скважину. Дверь не выламывали, а аккуратно открыли либо ключом, либо отмычкой. В десять утра в коридоре мыла и пылесосила уборщица. В номерах она работала только по заявке клиентов и в их присутствии. Курахов ни сегодня, ни вчера уборщицу не вызывал. Около одиннадцати уборщица ушла. Профессор обнаружил, что его номер вскрыт, около часу дня. Значит, между одиннадцатью и часом дня. Именно в это время я с молодоженами и Мариной находился у берегов заповедника.

Меня затягивало, словно голодного человека в гастроном. Застарелые рефлексы сыщика пробудились в одно мгновение, стремительно подавляя волю и разум. Я уже увлекся настолько, что встал на колени, рассматривая под разным углом замочную скважину и прикидывая, можно ли такой сложный замок открыть отмычкой. Дубликаты ключей, вспоминал я, хранятся только у меня в кабинете. Но очень часто я оставляю его незапертым. Это еще один урок – закрывать кабинет надо даже в том случае, если выхожу на минуту.

– Интересно? – раздался за моей спиной голос Курахова.

Профессор подошел столь тихо, что я даже не услышал его шагов. Я поднялся на ноги. Надо было что-то сказать, но всякая фраза сейчас звучала бы нелепо и смешно.

– На два оборота, – пояснил Курахов, как-то странно глядя на меня и переступая с пяток на носки и обратно. – Если можно было бы запереть на три, то непременно так бы и сделал. Чтобы не повторить ошибки…

Он вынул из кармана ключ с брелком, побряцал им и протянул мне.

– Хотите заглянуть?

– Спасибо, не имею такого желания, – ответил я холодно.

– Правда? – недоверчиво спросил профессор. – И никогда не хотелось? Трудно поверить в то, что директору частной гостиницы совершенно безразлично, кто живет под его крышей. А вдруг я преступник, скрывающийся от правосудия?

– Надеюсь, что это не так.

Курахов подошел к двери, вставил ключ в замок, но не провернул ключ до тех пор, пока я не пошел по коридору.

– Э-э-э… Голубчик! Опять забыл ваше имя! – позвал профессор. – Потрудитесь ужин доставить мне в этот, так сказать, номер люкс. Надеюсь к тому времени навести в нем надлежащий порядок.

– Вам нужна уборщица?

– Боже упаси! Мне как раз не хватало еще только уборщицы! – махнул рукой Курахов и быстро скрылся за дверью.

Кажется, он подозревает меня, подумал я, сворачивая в свой кабинет. Подошел к навесному шкафу, открыл его и посмотрел на плексигласовую коробку для запасных ключей. Все ключи были на месте.

* * *

Сашку я вызвал к себе по селекторной связи сразу после ужина. Он встал в дверях, пряча руку с зажженной сигаретой за спиной. Казалось, что у парня тлеют штаны на заднице.

– Бери машину, – сказал я, – слетай на набережную к старому причалу, вытащи из нашей моторки акваланги и привези их ко мне. На все – пятнадцать минут.

Сашка кивнул, по-солдатски повернулся на каблуках и, неимоверно шаркая туфлями, пошел вниз.

Когда официант появился снова, я успел выпить рюмку контрабандного дагестанского коньяка.

– Привез? – спросил я.

Сашка отрицательно покачал головой и развел руками.

– Не понял! – нахмурился я, отставляя чашку с кофе.

– Там их нет.

Это известие было для меня настолько неожиданным, что я вскочил с кресла и подошел к официанту.

– Как нет? Ты хорошо смотрел? Ты в моторке смотрел или где? Ты очки свои снимал, когда смотрел?

– Да, все обшарил. Даже под днище лазил. Нет аквалангов.

Я сжимал плечи парня и смотрел ему в глаза, словно в окуляры бинокля, стараясь рассмотреть лодку у старого причала и акваланги в ней. Теперь мне стало ясно, почему Сашка так любил темные очки. Глаза у него были невыразительные, водянистые, с белесыми ресницами. Такие глаза и естественный для них безвольный и постный взгляд всегда раздражают собеседника.

О пропавших аквалангах лучше бы он доложил в черных очках.

Глава 8

– Курортники сперли, – предположил Сашка. – Больше некому. Молодоженов на пляже обокрали, теперь вот акваланги прикарманили. Куда, кстати, подевалась наша сладкая парочка?

– Отдыхающие у старого причала не ходят, – ответил я, пропустив опасный вопрос о молодоженах.

«Ну как тут завяжешь с сыском? – думал я. – Как можно в такой гадкой жизни спокойно заниматься собой? Хочешь – не хочешь, а приходится распутывать узелки, которые плетут мерзавцы».

Я долгим взглядом уставился на официанта. Без очков он не умел смотреть мне в глаза.

– Ты вчера вечером поднимался сюда?

– Вчера вечером? – медленно проговорил Сашка, неестественно морща лоб, и я понял, что он здесь был. – Кажется, поднимался… Ну да! Я ужин заносил в люкс, а потом еще раз поднялся, чтобы забрать тарелки.

– Акваланги видел в коридоре?

Сашка даже вздохнул с облегчением – речь шла не о профессорском номере.

– Конечно, видел! – почти радостно ответил он. – Стояли на полу под окном. Их было… – он поднял глаза к потолку. – Раз, два, три…

– Ну, ладно, я знаю, сколько их было, – прервал я его подсчеты. – Ты мне другое скажи: рядом с ними никто не крутился?

– Рядом? – на этот раз он призадумался натурально, но думал гораздо дольше, чем могло потребоваться для ответа. – Вы знаете, когда я заходил к Валерию Петровичу, там как будто кто-то стоял.

– «Как будто», «кто-то»! – передразнил я нервно. – Конкретнее сказать можешь?

Сашка начал покусывать губы, глядя на свои туфли.

– Не могу вспомнить, – наконец выдавил он из себя.

Он лгал. Он не хотел или не мог сказать правду. Мне показалось, что в кабинете стало невыносимо душно. Я встал и подошел к окну, высунул голову наружу, глянул на крепость, тающую в сумерках, черное пятно моря с огоньками траулеров. Что произошло? Почему вдруг я перестал понимать происходящее?

Я подошел к официанту, взял его за плечи, слегка встряхнул, словно это могло помочь парню избавиться от лжи.

– Саша, – тихо сказал я. – Ты должен мне помочь. Это очень важно для меня. Я повторяю – очень важно. Постарайся вспомнить, кто стоял рядом с аквалангами вчера вечером, когда ты принес ужин в пятый номер.

Парень молчал.

– Вспомнил?

– Я не знаю! – жестко, с вызовом, ответил он.

– Ты ведь говоришь неправду, так?

– Я не понимаю, что вы от меня хотите!

– Ну, ладно, – ответил я, отпуская его плечи. – За тебя просил мой давний приятель, с которым мы вместе служили. Я не хотел брать тебя на работу, но он меня уговорил. Теперь я окончательно понял, что сделал это зря.

– Можете уволить, – проворчал Сашка и насупился. – Я не помню, кто там стоял. Оставьте меня в покое!

* * *

– Добрый вечер, господин директор!

Я посмотрел выше и увидел в мансардном окне блестящую лысину профессора Курахова.

– Добрый вечер, – ответил я.

– Прекрасно на улице, не правда ли?

– Вы правы.

– Далеко собрались на ночь глядя?

Профессору хотелось либо потрепаться, либо потрепать мне нервы. Я предпочел молча удалиться в темноту. Меня потянуло к крепостным стенам. По тропе, которая представляла собой отшлифованную дорожку на камнях, я прошел вдоль главного бастиона, спустился ниже, на покатый луг, щедро нашпигованный белыми камнями и поросший местами горным боярышником. В этом месте иногда разбивали свой лагерь туристы, и тогда по вечерам склон освещали всполохи костров, слышались песни, и на море сползал головокружительный запах каши с тушенкой.

Сейчас здесь было безлюдно и темно, и я продвигался между раскиданных, словно кости на древнем могильнике, камней почти на ощупь.

– Эй-ей! Поосторожнее! – услышал я знакомый голос.

– Это вы, отец Агап? Какого черта вы сидите в темноте без признаков жизни?

– Думаю.

Священник привстал, где-то под его ногами звякнула бутылка. Я заметил, как в свете набережной блеснули глаза моего первого постояльца.

– Я ничего не отдавил вам?

– Нет, Кирилл Андреевич, обошлось. Вы всего лишь наступили мне на руку… А вы что делаете здесь в такое позднее время?

Я не ответил и присел рядом со священником на камень, еще хранящий тепло солнца. Некоторое время мы оба молча смотрели в огромный черный мир.

– Мне показалось, что вы сегодня чем-то удручены, – сказал отец Агап.

– Вам не показалось, – с удивительной легкостью честно ответил я. – Мне тяжело на душе.

– И что тяготит вашу душу?

– Наверное, ощущение греха.

– Что ж вы молчали! – воскликнул священник. – Вам обязательно надо исповедаться!

– И что от этого изменится?

– Вы облегчите свою душу!

– Вы искренне думаете, что душу так легко облегчить?.. Кстати, а что вы пьете?

Отец Агап смутился, кашлянул, покряхтел, шаря у себя под ногами и, явно стыдясь, ответил:

– Портвейн. Массандровский портвейн. На редкость хороший, между прочим. Не желаете выпить?

– Наливайте ваше пойло!

– Вот только стаканчика у меня нет.

– А я из горла.

Я приложился к бутылке.

– Кстати! – сказал я, отрываясь от бутылки. – Вы с Мариной раньше знакомы не были?

– Увы! Если бы я встретил ее раньше, то, может быть, меньше было бы работы.

– В каком смысле? – не понял я.

Священник вздохнул и тоже сделал глоток портвейна.

– Видите ли, Кирилл. Марина идет по правильному пути, но, в связи с тем, что мое воздействие на нее как врачевателя души слишком эпизодично, быстротечно и вскоре прекратится, у Марины могут снова возникнуть проблемы…

– О каких проблемах вы говорите?

– Не спрашивайте, Кирилл, – сразу же ответил отец Агап. – Это была почти что исповедь. Я не смею выдавать чужие тайны.

– Я не о тайнах спрашиваю, – поспешил оправдать свой вопрос я. – Но если у моих клиентов возникают проблемы, то я всегда стараюсь решить их.

– Нет-нет! Вы эту проблему не решите. Здесь поле деятельности не для мирского администратора.

– Значит, речь идет о нравственности?

– Да, пожалуй, это так. – Отец Агап помолчал минуту, потом схватил меня за руку и с жаром заговорил: – Только ради бога не думайте об этой девушке плохо! То, что произошло с ней, увы, сегодня не редкость. Путь к господу тернист. Ей надо помочь, и мне это по силам.

– Что ж, желаю вам успеха, – сказал я, вставая с камня, и, как бы к слову, добавил: – Кстати, я знаю, что после захода солнца вы любите постоять у окна и полюбоваться ночным морем.

– Да! Каюсь! Люблю! Но если вы запрещаете мне подниматься на второй этаж…

– Нет-нет! – прервал я священника. – Стойте у окна, сколько хотите.

– Это огромное наслаждение для души, – сказал отец Агап. – Представьте: море, полная луна, серебристая дорожка… Кстати, я и здесь читал, пока буквы различить можно было. Вот, псалтырь с собой прихватил.

– Ну и читайте на здоровье! – порадовался я за своего постояльца. – Правда, вчера у окна я поставил акваланги. Не мешали они вам?

– Что вы, Кирилл! Конечно же, не мешали! Я к ним и не прикасался вовсе!

– Что ж, спокойной ночи!

– И вам доброй ночи!

На эту тему так много писали журналисты и спорили правоведы, думал я, спускаясь к набережной и все глубже погружаясь в перепляс разноцветных огней и музыкальный коктейль. Только никак не могу вспомнить, к какому выводу они пришли: обязан ли священник, которому была доверена тайна исповеди, способная помочь раскрытию преступления, передавать ее следствию? Или же на то она и тайна, что не подлежит разглашению никогда и никому?

Глава 9

Не знаю, что я хотел там найти, но ноги сами понесли меня к старому причалу. Все вокруг него было ветхим, сгнившим, почерневшим от морской соли и солнца, и потому несколько сараев, просвечивающих насквозь, дырявые лодки, лежащие на берегу кверху днищами, некогда колючая, проржавевшая до красноты изгородь с поваленными столбами да трухлявые клетки брошенных при царе Горохе сетей смотрелись единым ансамблем, экзотично и гармонично.

Моторную лодку я увидел еще издали. Она напоминала выброшенную на берег огромную рыбину. Вытащить из нее два ярко-желтых акваланга и пронести их под крепостными стенами незаметно для сотен отдыхающих было невозможно. Это был первый вывод, который я сделал, спустившись к воде. Ко второму выводу я пришел еще в гостинице, когда Сашка сообщил мне о пропаже: два почти полностью заправленных акваланга общим весом в пятьдесят килограммов не под силу было бы унести одному человеку.

Если отбросить мотивы, то выходило, что надрезать мембраны аквалангов вчера вечером мог любой постоялец моей гостиницы, включая и отца Агапа. Процедура эта была проста и не могла занять много времени: свернул крышки у четырех легочников, сделал надрезы на мембранах бритвой или маникюрными ножницами, поставил крышки на место – на все три, от силы пять минут.

Но когда я начинал искать мотивы этого поступка, то сбивался на мелочах. Ну зачем, скажем, священнику было желать смерти Марины, за непорочность и очищение души которой он так искренне переживает? Профессор Курахов? Какая бредовая идея могла заставить его испортить четыре акваланга, в том числе и тот, которым должна была воспользоваться его падчерица, дочь покойной жены? Сашка? Трудно поверить, что парень мог сделать такую гадость мне в отместку за то, что я иногда бываю по отношению к нему строг и требователен. Анна? Рита? Уборщица? Бред! Не исключено, что это мог сделать кто-то из троих, собравшихся на подводную экскурсию, чтобы запутать следствие. Но если предположить, что молодожены действительно погибли, значит, остается одна Марина. Но зачем этой набожной девушке было убивать ни в чем не повинных молодоженов, с которыми она впервые встретилась в гостинице, а заодно и меня?

Я даже промычал, чувствуя собственное бессилие перед всеми этими вопросами.

Если не везет, то до конца! Я неудачно спрыгнул на песок и громко чертыхнулся. Пятка угодила на какой-то острый предмет, напоминающий консервную банку. Прыгая на одной ноге, я материл всех на свете, кто превратил пляжи в мусорные свалки, потом сел на песок, отыскал кроссовки и наткнулся рукой на тот предмет, который намеревался сделать меня калекой.

Это была крышка от легочника.

Я интуитивно почувствовал, что оба акваланга спрятаны где-то рядом. Обойдя лодку, заглянул под днище, потом встал на корточки и нащупал глубокие параллельные следы, напоминающие борозды, какие оставляет плуг. Это были следы от баллонов, которые волоком оттащили к воде. Пришлось раздеться и залезть в воду, хотя ночное купание не входило в мои планы.

Акваланги лежали на небольшой глубине, один на другом, придавленные сверху булыжником, и я без труда вытащил их на берег. Все правильно, акваланги – это улика, и преступник постарался от них избавиться. Незаметно для отдыхающих их можно было только утопить, что он и сделал.

Мембраны были вырваны, и на крепежной шайбе висели лишь куцые лоскутки резины. Прекрасно, отлично! – сказал бы сейчас профессор Курахов, и мне невольно захотелось сказать то же и тем же едким тоном.

Во мне неудержимо пробуждался азарт. Игра увлекала все больше, и я уже не мог оторваться от нее.

Это грубая работа моих несчастных должников, с полной уверенностью подумал я. Это они надрезали мембраны в двух аквалангах и, когда мы вчетвером прыгнули в воду, быстро скрылись, не дожидаясь, когда мы начнем захлебываться. Они отплыли далеко от того места, где была моторка, вышли на берег, спрятали акваланги и побежали в гостиницу, где в это время на этажах обычно никого не бывает. Они сымитировали ограбление гостиницы, перевернув все вверх дном в номере профессора и «обчистив» свою комнату. Со своими вещами они направились на набережную – все было рассчитано верно, к этому времени мы с Мариной уже причалили к берегу, – выволокли и утопили наши акваланги, предварительно вырвав мембраны. Нет пострадавших, нет вещественных доказательств, а значит, нет и состава преступления.

Я в нерешительности остановился у металлической сварной лестницы, которая вела к гаражам, мастерской и медпункту спасательной станции. Вернуться домой и объявить всем о проделках двух молодых аферистов, у которых не хватило благородства вернуть долги и распрощаться со мной по-человечески? Или же… Или же проверить свои выводы в последний раз, чтобы уже никогда не возвращаться к этой теме?

Я положился на судьбу и спустился вниз. Двери мастерской были открыты, внутри горел свет. Гриша Снегирев, с черными по локоть руками, ковырялся в разобранном наполовину лодочном моторе.

– Заходи! – кивнул он мне, прилаживая к оси шестеренку. – Будь добр, возьми отвертку и придержи этот штуцер.

Я помогал ему собирать мотор еще полчаса, авансом отрабатывая свою просьбу. Гриша понял, что я пришел не просто так, и, закончив работу, спросил:

– Ну? Какие проблемы?

– Мне нужен акваланг и подводный фонарь, – ответил я.

– На крабов собрался?

– На крабов, – подтвердил я.

– Нет проблем.

Через несколько минут с аквалангом за плечами, маской, ластами и подводным фонарем в холщевой сумке я быстро шел по кипарисовой аллее к шоссе, распугивая и веселя своим гуманоидным видом праздную публику.

Остановить попутку в сторону заповедника в столь поздний час было маловероятно, но мне повезло. Изрядно потрепанная японская «Сузуки» с правосторонним рулем, набитая орущими пьяными людьми, обогнала меня и остановилась впереди, преградив дорогу.

– Водолаз!! – истошно кричали девчонки и махали руками из открытых окон. – Поехали с нами!!

Не знаю, как я уместился на сиденье, расположенном слева от водителя – там уже сидела одна чрезвычайно эмансипированная девица, но, тем не менее, машина вместе со мной сорвалась с места и с ужасным ревом помчалась по ночному шоссе, освещая дорогу одной фарой. С заднего сиденья мне тотчас передали ополовиненную бутылку шампанского. Чтобы быстрее отстали, я попытался сделать глоток, но не смог запрокинуть голову – сзади мешал кран редуктора – и шампанское пеной вылилось мне на грудь.

– Хватит курить! – прикрикнул кто-то с заднего сиденья. – Дышать нечем! Водолаз, можно глотнуть чуток кислорода?

Я почувствовал, как кто-то пытается открутить кран подачи воздуха.

– Вы не беспокойтесь, – сказала мне девица, которая сидела между мной и водителем. – Влад только три бутылки портвейна выпил. Правда, Влад?

Водитель отрицательно покачал головой. Косичка, стягивающая на затылке его длинные волосы, кистью прошлась по потрепанному подголовнику.

– Это было за ужином, – уточнил он, одной рукой прижимая к уху сотовый телефон, а другой вращая руль. – А перед выездом я еще две выпил… Алло! – крикнул он уже в телефон. – Витек! Мы все купили и уже едем…

Я охотно ему поверил, стоически глядя на то, как он вписывается в крутые повороты, сметая колесами гравий в пропасть. Тот, кто хотел кислорода, все не мог успокоиться и продолжал дергать за кран редуктора.

Бронзоволицый водитель взглянул на меня и подмигнул. Красивый мужик, мимоходом подумал я. Кто-то передал сзади пакетик леденцов, и эмансипированная девица насыпала мне полную горсть. Любитель кислорода угомонился, наверное, уснул.

– Куда тебе? – спросил Влад, опуская телефонную трубку в гнездо на панели, успешно преодолевая последний крутой вираж и выезжая на прямую трассу, идущую вдоль можжевеловой рощи.

– Ближе к лесу, – ответил я.

– Ха-ха-ха! – тотчас подал признаки жизни любитель кислорода. – Я тащусь от него! С аквалангом по лесу будет шастать!

Влад кивнул и, хотя это было явно не по пути веселой компании, все же подвез меня вплотную к дачным застройкам, стоящим у самого леса.

Задевая аквалангом панель, пассажиров, потолок кабины и сиденье, я с трудом вылез из кабины. Дверка за мной тотчас захлопнулась, и торжествующая развалюха, взревев танком, тронулась с места, но я успел обернуться и взглянуть через оконный проем на пассажиров, сидящих сзади.

Всего лишь на мгновение мы встретились взглядом с Анной.

Глава 10

Полная луна давала достаточно света, и я благополучно, не переломав ног, преодолел каменный хаос заповедника и добрался до воды. Снял с себя акваланг, лег спиной на большой плоский камень и уставился на звезды.

Настроение было уже не то. Затея с ночным плаванием, которая взбрела мне в голову, сейчас казалась несусветной глупостью, потугами мнительного идиота, который сам придумывает страшные сказки и сам же отыскивает для них опровержение. Я умирал от ревности и не знал, как помочь самому себе.

Слабые, сонные волны тихо накатывали на каменную баррикаду, облизывали ее гладкие, обросшие водорослями бока. Белые, бесформенные камни в молочном свете луны казались призрачными сфинксами, и почти в каждом из них мне виделась фигура собаки, птицы, обезьяны или голова человека. Где-то внизу, в расщелинах между камней, тихо перебирали пустые ракушки крабы, пируя тем, что оставили после себя «дикие» туристы, часто посещающие заповедник.

Я уже собрался было встать, как почувствовал, что мне на руку наползла какая-то колючая гадость, и брезгливо отдернул руку. Темные существа размером с кулак, шурша и скрежеща по камню, кинулись врассыпную, испуганные моим резким движением. Мне стало немного не по себе, хотя я никогда не испытывал отвращения к членистоногим.

Пришлось включить фонарик, чтобы не наступить на крабов, которых здесь оказалось великое множество. Я приметил удобную расщелину шириной в окоп, куда мог спуститься вместе с аквалангом. Фонарик пришлось держать в зубах, а обеими руками цепляться за выступы. В какой-то момент я потерял опору под ногами и повис на пальцах. Акваланги тянули меня вниз, я ничего не видел под собой, так как луч света прилип к каменной стене передо мной. Болтая ногами, я нащупал крохотную выемку и, перенеся на нее тяжесть тела, благополучно спустился на дно каменной пещеры.

Я посветил вокруг себя и почувствовал, как во мне шевельнулся гадливый ужас. Дно пещеры представляло собой нагромождение небольших округлых камней, наполовину скрытых водой, напоминающих кочки на болоте. И по протокам между этих камней, толкая и наползая друг на друга, издавая ужасный царапающий звук, двигая сотнями, тысячами мохнатых членистых лапок, бежали наутек полчища черных крабов. Их было столько, что поток паукообразных по щиколотку закрыл мои ноги. Этого омерзительного зрелища я не видел еще никогда. Казалось, что все крабы Крыма сползлись в эту пещеру на свой съезд. Срываясь, соскальзывая с камней в воду, они продолжали бегство в море, и вода в неглубоких природных «ваннах» бурлила, словно кипела.

Усилием воли я сдержался, чтобы в свою очередь не кинуться по камням вверх, уподобляясь этим морским паукам. Похоже, я был свидетелем какого-то редкого зоологического явления, какой-нибудь массовой миграции крабов. Медленно успокаиваясь, я продолжал светить по «кочкам».

Мое мужество иссякло в тот момент, как я почувствовал шевеление на моих ногах. Блеснули аспидные черные панцири. Крабы снова ломанулись в воду. Началась массовая паника и неразбериха. «Мешок бы сюда, – подумал я с опозданием, – и хватать их охапками. Потом можно было бы своим постояльцам устроить деликатесный ужин».

Я наклонился к одному гиганту, панцирь которого был усеян белыми ракушками, и протянул руку. Краб уносил все свои многочисленные ноги по спинам своих сородичей, а следом за ним тянулась узкая красная полоска. Сначала мне пришла в голову идиотская мысль, что краб ранен и из него хлещет кровь, но потом я разглядел, что членистоногий крепко сжимает в клешне и тащит за собой красную матерчатую ленточку.

У меня похолодела кровь в жилах. Я поймал конец ленты и, посветив на него, близко поднес к глазам. Было бы очень хорошо, если бы я ошибся, но эта лента очень напоминала ту, которой стянула волосы Ольга перед тем, как нырнуть в воду.

Я откинул ленточку в сторону, и она налипла на каменной стене, словно брызги крови.

– Черт подери, – пробормотал я, чувствуя, как нахлынула тошнота. Я смотрел на крабов уже другими глазами. Я понял, что уже могу сказать определенно, почему их так много здесь. Я осторожно приблизился к воде, где кишели крабы. Свет фонаря отражался от поверхности воды, и я не мог разглядеть, что было на глубине. Я присел, зачерпнул воды и поднес ее к носу. Может быть, я внушил это себе, но мне показалось, что вода слегка отдает гнильцой.

Осторожно, стараясь не поскользнуться на поросших водорослями камнях, я зашел по колено, опустил руку с фонариком под воду. Из-под руки рассыпалась стайка серебристых мальков, несколько крабов предусмотрительно спрятались под камни. Медуза, как плафон бра, матово отсвечивала в луче фонаря и медленно помахивала желейным подолом. Рыбы-иглы повисли частоколом, опустив свои губастые головы вниз. Больше я ничего не увидел.

Можно было бы остановиться на этом, обмануть самого себя. Но я уже не владел собой, подчиняясь какой-то сатанинской воле.

Я зашел в воду в нескольких метрах от того места, где толпились крабы, и нырнул под воду. Сначала я плыл перпендикулярно к скальной стене, точно по тому маршруту, каким плыли молодожены, а затем стал делать зигзаги влево-вправо, медленно приближаясь к узкой подводной щели, ведущей в пещеру. Луч света выхватывал из темноты обрывки водорослей, медуз, мелкий мусор, точечную взвесь. Быстро мелело, и я уже различал контуры крупной гальки на дне, белые пятна песчаных «полянок». Черной тенью на меня надвигалась скальная стена. Встречные рыбешки, вспыхивая серебром в свете, шарахались в стороны перед моей маской. Я водил лучом вперед и вниз, все медленнее работая ластами и все ниже опускаясь ко дну…

В плотной тени гигантского подводного валуна матово блеснули желтые баллоны. Я замер, но меня еще медленно несло вперед по инерции. Удары сердца заглушали грохот пузырей. Я шумно и часто дышал, не сводя глаз с белого продолговатого предмета, еще нерезкого в мутной воде. Потом я различил яркие пятна купальника цвета морской волны. Потом увидел, как колышутся, словно на ветру, светлые волосы, путаясь между гофрированных трубок. Несколько крабов, испуганных моим приближением, кинулись прочь из-под лица трупа. Тело качнулось, словно девушка была живой и почувствовала боль.

Я сходил с ума от охватившего меня ужаса, и если бы не маска и загубник во рту, то схватился бы за голову и издал бы дикий вопль. Значит, все-таки они захлебнулись! Все-таки случилось самое худшее, о чем я даже боялся думать.

Где-то недалеко должен быть труп Олега. Если он захлебнулся первым, то девушка не могла оставить его и уплыть далеко, как и он не оставил бы ее, случись с ней беда раньше. Я кружил вокруг валуна, обыскивая узкие щели, разгребая руками водоросли и осматривая каждый метр дна. Глаза набухли от слез, все двоилось, и мне приходилось часто моргать, и невыносимая тяжесть на глазах и в сердце становилась все ощутимей.

Я сделал не меньше десятка кругов вокруг подводного валуна, ставшего местом страшной смерти Ольги, осмотрел все в радиусе пятидесяти метров, но тела парня не нашел.

На изуродованное крабами лицо Ольги я не мог смотреть. Несчастная продолжала сжимать окоченевшими челюстями загубник. Мутные глаза были широко раскрыты, и в них не отражалась лампа фонаря. Уже распухшая шея была покрыта страшными сизыми пятнами. Руки утопленница раскинула в сторону, а ее пальцы застыли в странном положении, словно в каждой руке она держала по мячу, а потом мячи всплыли на поверхность.

Я направил луч света на легочник, легко свинтил крышку и снял ее с коробки. Мембрана была разорвана. Точнее, от нее был оторван довольно приличный кусок размером со спичечный коробок. Испугавшись, что я мог нечаянно обронить оторванный кусок резины, я посмотрел вниз, осветил дно, повернул к лицу крышку, проверил пальцем внутри коробки. Обрывка мембраны нигде не было.

У меня заканчивался в баллонах воздух. Надо было принимать какое-то решение, надо было сделать все, что я должен был и мог сделать. Завинтив крышку легочника, я схватился рукой за вентиль редуктора и потащил за собой впряженный в лямки труп. На глубине буксировать утопленницу было несложно, но как только я приблизился к берегу, тело девушки коснулось дна и застряло между донных камней. Пришлось мне выходить на сушу, скидывать акваланг и ласты, и потом делать отвратительную работу – вытаскивать труп на прибрежный песок маленькой бухты.

Я возился с ней не меньше получаса, стараясь не прикоснуться к мертвому телу. Вместе с аквалангом утопленница весила не меньше восьмидесяти килограммов, и я выбился из сил, пока не оттащил труп подальше от воды, под каменный козырек скалы. Только потом я снял с него акваланг и швырнул баллоны на глубину.

«Столько ошибок за один день», – думал я, в темноте, без фонаря, прыгая по камням к пещере, где оставил одежду. Я заметил, что шоковое состояние быстро проходило. Я уже размышлял спокойно, без паники и страха, мысли не путались в голове, и мое будущее представлялось в виде нескольких больших субстанций: клетка, глухой лес и кладбище. «Столько ошибок!» – мысленно повторил я, натягивая на себя джинсы и майку. Конечно, не стоило вытаскивать труп самому, без свидетелей. Порванная мембрана без оторванного куска, который сам по себе никуда не мог деться из легочника, – это уже серьезная улика, это материал для расследования. Здесь даже особенно напрягать мозги не надо, чтобы сделать вывод: после смерти девушки легочник кто-то вскрывал, в результате чего кусок резины оттуда вышел наружу и потерялся.

Я поднялся выше, где было не так сыро и прохладно, сел на песок рядом с зарослями кипарисов и стал обуваться. Затем туго зашнуровал кроссовки и насухо вытер голову майкой.

На меня свалился замечательный повод, чтобы вновь заняться сыском и, не задевая своего самолюбия, не нарушая слова, вернуться к прежнему имиджу, который когда-то покорил сердце Анны. Собственно, подсознательно я все сейчас делал ради нее, и мне казалось, что этот стимул поможет мне с легкостью пережить выпавшее испытание. Я решительно шагнул на тропу, ведущую через лес к поселку, как вдруг совсем рядом услышал:

– Не пора ли раскрыть карты, господин директор?

С ужасом я узнал голос профессора Курахова и медленно повернул голову, глядя в темноту.

Глава 11

– Стойте на месте и не вздумайте бежать, – сказал профессор.

Я по-прежнему не видел его. Казалось, что голос материализуется из темноты. Похоже, что Курахов сидел на корточках за большим кипарисом, черной мечетью вонзившимся в звездное небо.

– Я не знал, что вы любите шпионить, профессор, – произнес я, все еще не придя в себя.

– А ловко я вас раскусил, а?

– Не понимаю, в чем этот раскус заключается? – пожал я плечами, вглядываясь в темноту. Кажется, профессор пришел один.

– Не надо, не валяйте дурака, э-э-э… забыл, как вас зовут.

– Вы что ж, от самого дома за мной следили?

– Представьте себе, да. Правда, вы едва не ушли от меня, когда сели в машину. Но мне повезло с попуткой.

Профессор замолчал. Я не мог понять, что ему от меня нужно. Если он все видел, то пусть думает обо мне что угодно, хуже мне от этого не будет. Если он намерен шантажировать, то это пустой номер.

– Что ж вы молчите? – нетерпеливо спросил профессор.

– Молчу? – искренне удивился я. – А что вы, собственно, хотели бы от меня услышать?

– Объяснений. Отвечайте, что вам от меня надо?

– От вас? Ничего. Честно говоря, я хотел задать вам такой же вопрос.

– Вы все-таки лукавый человек, господин директор! – покачал головой Курахов. – Неужели вы станете отрицать, что погром в моем номере произошел не без вашей помощи?

– Ах, вот о чем вы! – с некоторым облегчением произнес я. – Все о своем. Нет, уважаемый Валерий Петрович, никакого отношения к хулиганству в вашем номере я не имею.

– Это было не хулиганство. Это был самый настоящий обыск, и вам это известно не хуже, чем мне.

– А с чего вы взяли, что я причастен к этому обыску?

Курахов усмехнулся.

– Позвольте лучше вам задать вопрос… Что-то мне никак не удается припомнить вас. Вы заканчивали исторический факультет?

– Нет, педагогический, экстерном.

Профессор вздохнул с таким облегчением, словно с него сняли тяжкое обвинение.

– А я голову ломаю, отчего ваше лицо мне незнакомо. Видите ли, у меня, как у профессионального историка, прекрасная память. Все дело, оказывается, в том, что у педагогов я не читал лекций.

– Все дело в том, – поправил я Курахова, – что я заканчивал не Киевский, а Ленинградский университет.

– Странно, – пробормотал Курахов, после некоторой паузы, словно для него было открытие, что университеты бывают не только в Киеве. – Странно, – повторил он. – Тогда мне совсем непонятно, как вы связались с этими… с этими шарлатанами от науки… Простите, напомните мне ваше имя?

– Кирилл.

– Кирилл? Мгм, странное имя. Это что-то усредненное от скифской и германской ветки… Ну ладно! Так на чем мы остановились?

– На том, что я связался с шарлатанами.

– Да! – щелкнул пальцами профессор. – Я скажу вам честно: вы производите впечатление умного человека.

– Я очень тронут, – сдержанно поблагодарил я и слегка поклонился.

Профессор пропустил мою иронию мимо ушей и продолжил:

– И потому я был горько разочарован, когда понял, что вы заодно с этими вопиющими дилетантами, этими школярами, этими недорослями, возомнившими о себе невесть что!

Я уже смотрел на профессора с любопытством.

– Да будет вам известно, – с жаром продолжал профессор, – что генуэзский дож[1] ни за что, ни под каким предлогом не утвердил бы оправдательного приговора консулу на основании того сомнительного манускрипта, который эти невежды нашли во вшивом частном архиве Мадрида. Посудите сами, милейший, это же конец пятнадцатого – начало шестнадцатого веков! Генуя находилась в состоянии войны с Испанией, и ничто, никакие адвокатские ухищрения не могли бы спасти честное имя консула, уличенного в тайных связях с влиятельной испанкой! Его счастье, что он погиб задолго до этого суда.

– Безусловно! – согласился я, ровным счетом ничего не понимая.

– Вот видите! – обрадовался профессор. – Вы сами, кажется, приходите к правильному выводу… Ну! Смелее!

Опасаясь, как бы профессор в запальчивости не схватил меня за грудки, я на всякий случай отошел от него на шаг.

– Ну-у, – протянул я, лихорадочно стараясь понять, что Курахов от меня хочет. – Вывод, естественно, однозначный… Правильнее было бы сказать, что в этом вопросе все ясно, как днем…

– Правильно! Правильно! – на удивление высоко оценил мои познания в истории профессор. – Все ясно, как днем: никаких сношений у последнего консула Солдайи[2] Христофоро ди Негро с графиней Аргуэльо не было и быть не могло. Все это легенды, лженаучные представления о жизни вельмож генуэзских колоний.

– В самом деле! – пробормотал я.

Профессор оборвал мои потуги выразиться умно, взял меня под руку, прижался к моему плечу и горячо зашептал:

– Так объясните это, милейший, своим подельщикам, этим варварам и двоечникам, в особенности Уварову, неизлечимо страдающему высоким самомнением! Объясните им, что негоже опускаться до того, чтобы копаться в вещах своего учителя. Обещаете?

Я проникся таким благоговейным уважением к профессору и его познаниям, что с огромным трудом посмел огорчить его:

– Я бы с радостью, Валерий Петрович! Но вся беда в том, что я не знаю, о ком вы говорите.

Профессор вмиг оттолкнул меня от себя. В темноте я смог увидеть лишь, как гневно блеснули в свете луны его глаза.

– Что значит, вы не знаете, о ком я говорю? Вы все продолжаете упорствовать? Вы же только что ехали с ними на машине!

– Клянусь, я оказался там случайно, и знать не знаю ваших двоечников, и не имею никакого отношения к обыску в вашем номере!

Профессор помрачнел. Глядя себе под ноги, он неторопливо прошелся по тропе вперед-назад, потом встал напротив меня, смерил долгим взглядом и холодно произнес:

– Но у вас же есть запасной ключ от моего номера!

– Да, есть. Но это еще не говорит о том, что я причастен к обыску.

– А что вы делали у моих дверей во время обеда?

– Искал следы, которые мог оставить преступник.

– Вас кто-нибудь об этом просил? Вы уполномочены вести расследование?

– Меня просила об этом Марина.

– Марина? – удивился профессор, и мне показалось, что упоминание о падчерице было ему неприятно. – Но я, собственно, не просил ее об этой услуге.

– Она мне сказала, что вам угрожали, пытались шантажировать и вы нуждаетесь в защите.

Кажется, профессор не ожидал, что я был настолько осведомлен в его делах. Он надолго замолчал, подобрал с земли сухую веточку и стал нервно постукивать ею себя по ноге.

– Хм-м, Марина, – произнес он, глядя в море. – Она, конечно, девочка хорошая, но иногда проявляет излишнюю активность и инициативу. Вся в мать… Так что она вам сказала?

Он повернулся ко мне. Я понял, что разговор переходит в выгодное мне русло. Кажется, я знал то, о чем профессор предпочитал не распространяться.

– Она мне рассказала, что в Киеве вам угрожали по телефону, – повторил я. – Требовали от вас какие-то исторические документы.

– Болтун – находка для шпиона, – резюмировал Курахов. – А почему она рассказала об этом вам?

– Когда-то я возглавлял частное сыскное агентство.

– Ах, вот оно в чем дело! Значит, вы – сыщик?

– Бывший сыщик, – уточнил я.

– И никаким образом не связаны с этими, так сказать… Впрочем, мне и так уже ясно, – за меня ответил Курахов. – Я вас не разглядел. В истории вы действительно полный ноль.

– Но, может быть, не совсем полный, – чувствуя себя задетым, попытался возразить я.

– Полный, милейший, полный! – заверил меня профессор. – Впрочем, вы должны быть этому только рады, так как ваша неандертальская ограниченность в вопросах истории стала для вас же неопровержимым алиби… Ваши сыскные потуги прошу приостановить, я в них не нуждаюсь. И впредь все вопросы, касающиеся меня, решайте со мной, а не с Мариной.

Он в самом деле намеревался подвести черту под нашим разговором, но я еще не выяснил главного: что он успел увидеть до того, как окликнул меня из-за дерева.

– Извините, Валерий Петрович, – произнес я, – но приостановить свои сыскные потуги, как вы сказали, я не могу.

– Что?! – Курахов вполоборота повернулся ко мне. – Что значит – не можете? Я не желаю, чтобы вы совали нос в мои дела!

– Хочу напомнить, что сегодня пострадал не только ваш номер.

– Правильно! – со злой улыбкой ответил профессор. – Вот и занимайтесь только этим номером! И чтобы я вас не видел под своими дверями!

– Хорошо, – устало ответил я, понимая, что Курахов под угрозой смерти не станет слушать меня. – Я буду говорить только о том, что напрямую касается вас. Мне нужно задать вам несколько вопросов, касающихся вашей падчерицы…

– Стоп, стоп, стоп! – снова перебил меня Курахов. Разговаривать с этим человеком было совершенно невыносимо. – Сколько можно вам повторять: не суйте нос в мою личную жизнь. Оставьте меня и Марину в покое!

От бессильной злобы я стиснул зубы, отвернулся и сел на песок. Черт с тобой, подумал я. Жлоб! Трус! Эгоист! Обойдусь без твоей вшивой помощи.

Большую часть пути мы шли молча.

Глава 12

Гостиничный корпус встретил нас безмолвным сфинксом с пустыми глазницами – почти все постояльцы спали с открытыми настежь окнами. Утомленные дорогой и поздним часом, мы тяжело поднимались по ступеням.

– Постойте-ка, господин директор! – негромко произнес он и, не опуская лица, медленно добавил: – Я снова к вопросу о веселеньких нравах в вашей, так сказать, пятизвездочной ночлежке…

Я остановился, повернулся к нему. Своей неостроумной иронией он несколько притомил меня, и я не был готов снова вступить в очередной бесплодный спор, потому как смертельно хотел спать.

– Потрудитесь приподнять чело и взглянуть на окна моего номера… Да-да, единственные, которые закрыты… Не кажется ли вам, что там мерцает свет?

– Это, должно быть, отблески луны, – ответил я, даже не разглядев как следует профессорские окна.

Курахов мельком взглянул на меня и уничижительным тоном произнес:

– Я в восторге! И вы смеете называть себя частным сыщиком?

Кажется, я в самом деле попал впросак: в черных окнах пятого номера плыли тусклые блики то ли фонаря, то ли свечи, но я настолько устал от череды странных и зловещих событий сегодняшнего дня, что мне уже было наплевать на то, что сейчас происходило в профессорском номере.

– Я уже давно не сыщик, – ответил я равнодушно. – К тому же, это ваши проблемы.

– Что?! – возмутился профессор.

Я мстил ему, и он этого еще не понял.

– Валерий Петрович, я стараюсь не затронуть вашу личную жизнь… Спокойной ночи!

С этими словами я первым дошел до калитки и уже протянул руку, чтобы взяться за ручку, как профессор сильным рывком за плечо остановил меня.

– Стоять!! – сдавленным голосом произнес он. – Что вы, в самом деле?! Позер! Кокет! На вас бутылок не напасешься – вы в каждую намерены влезть.

– Что вы от меня хотите? – спокойно спросил я.

– Чтобы вы убрали с лица эту высокомерную маску! – продолжал шипеть профессор. – Она вам очень не идет. Если вы не в состоянии сейчас помочь мне, то не надо было предлагать свои услуги.

Я мог бы еще поторговаться, набить себе цену, но в этом случае мы бы потеряли драгоценное время и наверняка упустили бы непрошеного гостя. Не раздражая более профессора своим гордым видом, я склонился к его уху и спросил:

– Вы когда-нибудь брали преступника голыми руками?

– М-да, – не сразу ответил он, и это было нечто среднее между «За кого вы меня принимаете?» и «Не хотелось бы получить пулю в живот».

Я кивнул головой, словно был вполне удовлетворен этим ответом, и подтолкнул профессора в тень забора.

– Слушайте меня, – зашептал я. – Сейчас я перекину вас через забор. Запрете снаружи ножкой от стула дверь и будете ждать меня во дворе. А я сам поднимусь наверх по пожарной лестнице.

Профессор полез на забор. Получилось не так тихо, как мне хотелось, – Курахов спрыгнул на молодое абрикосовое дерево, листва зашуршала, вдобавок диким голосом взвыл спавший под деревом кот. Я с укором покачал головой, на что профессор пожал плечами и пробормотал что-то насчет притона для бездомных животных.

Пожарная лестница, точнее, ее символический огрызок, свисающий с крыши в двух метрах от земли, прогнулась под моей тяжестью и скрипнула. Я поморщился, мысленно отругал сам себя за то, что стал неловким и суетным, и полез наверх. Форточка торцевого окна, как всегда, была заперта – в коридоре работали кондиционеры, и мне пришлось брелком от ключей отдирать крепежные рейки и вынимать стекло. Через квадратный проем я уже без проблем открыл оконные замки.

В ночное время коридор освещался лишь одним бра, но этого было достаточно, чтобы я увидел узкую щель между дверью и косяком профессорского номера, и в этой щели плавал слабый желтый свет, словно разогревалась и остывала нить накаливания лампы.

У самой двери я на мгновение остановился, испытывая уже забытое чувство легкого мандража, какое всегда сопровождало близкую встречу с неизвестным и, возможно, очень опасным человеком. Пуля – дура, подумал я, прижимаясь плечом к косяку и с силой ударяя кулаком по двери.

– Стоять! – рявкнул я в темноту и тотчас метнулся к дивану.

Выстрела не последовало, но вместо него раздался грохот падающего стула, и в дверной проем выскочил человек в белой рубашке. Он опередил меня всего на мгновение, и уже в следующую секунду я настиг его в конце коридора и подсек ему ногу.

Падать человек не умел. Вместо того, чтобы выставить руки вперед, он обхватил голову, словно хотел прикрыть ее от сваливающихся сверху кирпичей, и тяжело повалился на пол.

– Не ушибся, малыш? – спросил я. – А почему без очков?

Официант Сашка, исподлобья глянув на меня, сел, обнял руками колени и спрятал в них лицо. Я тяжко вздохнул – настолько живо представил себе реакцию профессора.

– Лучше бы это сделал кто-нибудь другой, – сказал я, приподнимая парня за ворот рубашки.

Глава 13

Профессор продемонстрировал завидную выдержку. Он взглянул на Сашку, ничем не выдал своих чувств, не издал ни одного упрека в адрес «вшивых апартаментов», быстро зашел в свой номер, повсюду зажег свет, прошелся по комнатам, после чего спросил у меня:

– Вы его обыскали?

– Нет.

– Надо бы… Надо бы! – повелевающим тоном повторил он и, не дождавшись от меня решительных действий, близко подошел к официанту и приказал: – Ну-ка, малец, выверни карманы и расстегни рубашку!

Сашка подчинился. На пол выпали дверной ключ, шариковая ручка, огарок свечи и зажигалка. Курахов мельком взглянул на предметы и снова зашел в номер.

– Свои вещи узнаете? – спросил я.

– Не-ет, – едва разжимая зубы, протянул профессор. – Не узнаю… Да не стойте вы там, сейчас разбудите весь свой бомжатник! Заводите отрока сюда!

Я легонько подтолкнул официанта в профессорский номер. Не думаю, что Марина продолжала крепко спать в своем номере после того, как Сашка с лету приземлился на пол, отчего содрогнулась вся гостиница. Но смелости выглянуть в коридор у нее хватило лишь тогда, когда она услышала наши с профессором голоса. Она высунула заспанное лицо из-за двери, испуганно посмотрела по сторонам и шепотом спросила:

– Что происходит? Что здесь упало?

Ее огненные волосы были распущены и упругими волнами лежали на обнаженных плечах. Марина была в ночной рубашке, босая, и я мимоходом заметил, что в неглиже, помятая теплой постелью, она выглядит намного привлекательнее, чем в черной юбке, сиреневой кофточке и с туго заплетенной косой. Такие красивые густые волосы надо показывать, а не вить из них веревку.

Мы с профессором не успели махнуть на нее руками, чтобы она поскорее закрылась, как в коридоре появился озабоченный ночным переполохом отец Агап. Батюшка спал на своем топчане не раздеваясь и потому пришел по всей форме – в брюках и рубашке, причем в движении его было столько решительного порыва, словно батюшка намеревался с ходу вступить в бой с нечистью.

– Что за шум? – женским голосом возвестил он о своем появлении.

– Идите почивать, батюшка! – сдержанно, но твердо попросил профессор, прикрывая за собой дверь номера, где бледный, с дрожащими руками на диване сидел Сашка.

– Мне показалось, – сказал священник, глядя то на меня, то на Курахова, – что здесь происходят не совсем хорошие дела.

Марина переступала с ноги на ногу и ежилась на пороге своего номера. Отец Агап увидел ее и нахмурил брови:

– Ну-ка, немедленно оденься, негодница! Как тебе не совестно в таком виде появляться перед мужчинами!

– Ей не надо одеваться, – вмешался профессор. – Ей надо закрывать двери и ложиться спать. Как, собственно, и вам… Марина, я к тебе обращаюсь!

– Я испугалась, – прошептала Марина, пряча свои роскошные плечи и ночнушку за дверью, и, подняв каштановые глаза, взглянула на номер отчима: – Там кто-то есть.

– Вы можете рассчитывать на мою помощь, – обратился к нам батюшка. – Я чувствую: здесь творятся небогоугодные дела. Десять минут назад кто-то поднялся сюда по пожарной лестнице.

– Это я поднялся, батюшка, – поспешил объясниться я. – Так, знаете ли, быстрее и удобнее добираться до кабинета, особенно если учесть, что Валерий Петрович запер изнутри входную дверь ножкой стула.

Курахов, несколько озадаченный моей откровенностью, отвесил легкий авторский поклон.

– Нет, неправда, – едва слышно отозвалась за моей спиной Марина. – Здесь кого-то били. Я слышала, как кто-то бежал, потом упал. Папочка! – обратилась она к отчиму в весьма неожиданной манере. – С вами все в порядке? Скажите честно, с вами ничего не случилось?

Профессора даже покоробило от такого обращения. Не поворачиваясь к падчерице, он процедил сквозь зубы:

– Марш спать!

– Нет! Нет! – громче запротестовала Марина. – Вы от меня что-то скрываете! Вас били, да? На вас покушались? Папочка, родненький, я боюсь за вас!!

Кажется, еще немного – и у девушки начнется истерика. Отец Агап, уже не замечая непотребного вида своей подопечной, распростер свои объятия, принимая трепетную душу.

– Успокойся, дитя мое! – ласково приговаривал он, гладя девушку по голове. – Мы сейчас во всем разберемся. Помолись богу и ложись спать. Утро вечера мудренее.

Внезапно дверь профессорского номера распахнулась, и на пороге появился Сашка. Лицо его было перекошено судорогой злобы, и без того маленькие и невыразительные глазки превратились в щелочки, белая рубашка со скомканным воротником была расстегнута до пупа. Сашка сжимал кулаки и крутил головой во все стороны, глядя на нас:

– Ну что вы здесь собрались?! Что вы все от меня хотите?! – крикнул он. – Оставьте меня в покое! Я никого не хочу видеть!! Убирайтесь вон!!

Голос его сорвался, слезы хлынули из глаз-щелочек. Он повернулся и снова кинулся в кабинет профессора, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Марина, оторвавшая лицо от груди священника, обалдевшими глазами смотрела на противоположную дверь.

– Иди спать, – тихо сказал ей отец Агап, и Марина послушалась.

– Не судите, да не судимы будете, – произнес отец Агап, глядя то на меня, то на профессора, который уже минуту стоял у двери своего номера, держась за ручку. – Спокойной ночи!

Он поклонился и пошел по коридору. Мы с профессором молча проводили его взглядами.

– Не устаю восторгаться вашими, так сказать, постояльцами, – ехидно произнес Курахов. – Конечно, это очень похвально, что вы не требуете документов, но некоторая осмотрительность, на мой взгляд, не помешала бы… Впрочем, не буду вмешиваться в ваши дела.

Мы вошли в номер. Курахов тотчас закрыл дверь на замок.

– Ну, что, хлопчик? – беззлобно сказал он Сашке, который, сжавшись в комок, сидел на краю дивана. – Придется тебе во всем сознаться. Зачем ко мне в номер лазил?

– Я ничего у вас не украл! – с вызовом ответил Сашка и отвернулся к окну.

– А что ж тогда ты здесь делал?

Сашка не ответил. Профессор, прохаживаясь по комнате взад-вперед, поймал мой взгляд и развел руки в сторону, мол, что я вам говорил – молчит!

– Собственно, мне и так все ясно, – сказал он.

– Я у вас ничего не украл! – повторил Сашка.

– Конечно! – охотно согласился профессор. – Ты не украл лишь по той причине, что не смог найти то, за чем пришел… Имей в виду! – громче сказал профессор и погрозил пальцем. – Нам все про тебя известно. И про твои связи с Владом Уваровым… Ну, как? Дальше будешь упрямиться?

– Я не знаю, о ком вы говорите, – огрызнулся Сашка.

– Упрямится! – вяло возмущался Курахов, поглядывая на меня и явно ожидая поддержки.

Я продолжал молчать.

– Нам все известно! – продолжал Курахов, и это была настолько безобразная игра, что мне стало дурно и захотелось выйти на воздух. – Нам известно, что этот псевдосвященник с фальшивой бородой связан с вами. Так это? Отвечай, голубчик, или завтра утром пойдешь в милицию.

– Ну, все, хватит! – потеряв терпение, сказал я. – Он уже засыпает, как, в общем, и я. Пусть идет к себе!

– Что значит – идет к себе? – нахмурился Валерий Петрович. – Я не вижу следов раскаяния на лице этого молодого человека! Вы посмотрите на него – он чувствует себя героем!

Но я уже поднял Сашку с дивана и подтолкнул к двери.

– Иди к себе, – сказал я и напомнил: – Завтрак должен быть накрыт вовремя.

Я выпроводил Сашку за дверь. В коридоре он поднял на меня глаза. Это был взгляд побитой собаки. Мне совсем некстати стало жалко парня.

Тихо скрипнула дверь напротив. Всего на мгновение из щели на меня глянули широкие, полные ужаса глаза Марины. Дверь захлопнулась, и этот звук показался мне чрезмерно громким, словно это был пистолетный выстрел.

– Ну, куда вы там пропали? – услышал я недовольный голос Курахова.

Я вернулся в комнату. Покачивая ногой, профессор сидел в кресле и играл бокалом с коньяком.

– Вы зря это сделали, – сказал он. – Я почти расколол мальчишку. Еще минута – и он бы во всем признался.

– Сомневаюсь, – ответил я, опускаясь на то место, где только что сидел официант. – На ваши вопросы даже при большом желании тяжело ответить.

– Конечно! – воскликнул профессор. – А что вам еще остается делать, как только критиковать мои вопросы – свои-то вы не задавали.

– Прежде чем о чем-то спрашивать у него, я хотел бы сначала выслушать вас.

– Меня? – удивился профессор, словно я сказал нечто из ряда вон выходящее. – А что вы хотите услышать? Кажется, на берегу я рассказал вам все.

– Вы мне ничего не рассказали. А всякая история начинается с предыстории. Я не знаю сути проблемы: от чего вообще весь сыр-бор начался. Я не знаю элементарного.

– И много ли вы хотите узнать?

– Минимум, Валерий Петрович! Самый минимум! В милиции, да будет вам известно, зададут в десять раз больше вопросов.

Курахов призадумался. Минутное молчание, которое повисло в комнате, дало возможность уловить тихий звук, доносящийся из коридора. Профессор, не придав ему значения, снова плеснул из бутылки в бокал и уже собрался было что-то сказать мне, как я выразительно прижал палец к губам, на цыпочках подошел к входной двери и присел у замочной скважины.

Дверь напротив медленно приоткрылась. Марина, уже одетая в свой скромный наряд, выглянула в коридор, посмотрела по сторонам, затем тихо вышла и прикрыла за собой дверь. Она пошла по коридору в ту сторону, откуда этой ночью пришел я – к пожарной лестнице.

Был пятый час утра.

Глава 14

Курахов плеснул себе в бокал коньяка и встал посреди комнаты.

– Мне очень трудно с Мариной, – начал профессор. – В прошлом году она поехала с группой каких-то чудаков в Израиль и крестилась в Иордане. Вернулась оттуда с совершенно сдвинутыми мозгами. Как раз в это время супруга приболела, и, чтобы обеспечить ей покой, я отдал Марине ключи от своей квартиры. А потом случилось несчастье с ее матерью.

– Что именно?

Профессор ходил по комнате и долго не отвечал.

– Это не относится к делу, – уклончиво ответил он. – Но гибель матери настолько потрясла Марину, что у девушки случилась истерика. Она кинулась мне на шею и стала умолять, чтобы я не оставлял ее одну в опустевшей квартире.

– И Марина осталась жить у вас?

– Да, она прожила со мной еще недели две-три, а потом тихо и незаметно вернулась к себе. Этим летом она увязалась со мной сюда, в Судак, хотя я планировал провести отпуск в одиночестве. Вот, господин сыщик, о себе и Марине, собственно, все… Между прочим, уже светает!

– Да, светает. Но вы еще не рассказали мне о самом главном – о звонках с угрозами.

Профессор вздохнул, словно я предлагал ему поговорить на какую-то мелкую, малоинтересную тему.

– Угроз, собственно, не было… – медленно сказал он, раздумывая над каждым словом. – Было банальное клянченье. Стоны троечников перед зачетом.

– Но Марина сказала…

– Все, что сказала вам Марина, – перебил меня Курахов, – она сказала с моих слов. Лишь однажды она была свидетелем такого звонка. Я прекрасно знаю, кто звонил… Нет, это не угрозы и не шантаж. Поверьте мне, что это малозначимый эпизод.

Я заметил, что у профессора стремительно пропадает охота продолжать разговор.

– Валерий Петрович! – с укором произнес я, понимая, что если профессора не «раскачать», то он замолчит окончательно. – Вы же понимаете, что авторы звонков и вчерашнего обыска в вашем номере – одни и те же. Допрашивая официанта, вы даже назвали фамилию Уварова! Кто он? Почему вы его подозреваете?

Профессор поджал губы и, наверное, мысленно произнес: «Язык мой – враг мой», подошел к бару, взял все ту же бутылку коньяка, повертел ее в руках. Пить ему уже не хотелось, и он снова предложил мне:

– Может, глоточек?

– Почему вы не хотите рассказать мне всю правду? – задал я встречный вопрос.

– Правду, правду! – передразнил профессор. – Эта правда вам может показаться ложью! – Он еще помолчал некоторое время. – Я расскажу вам, как было, а вы судите сами. Моя докторская диссертация сначала задумывалась как коллективный труд. Я взял в помощники самых перспективных аспирантов. А поводом стал один незначительный с виду документ из частного мадридского архива – несколько страниц летописи, повествующей о жизни графского рода Аргуэльо… Впрочем, об этом манускрипте я уже вам говорил на берегу.

– Скажите, а кто привез этот манускрипт из Испании?

– Это не суть важно. Когда речь идет о коллективном труде…

– Профессор, – перебил я Курахова. – Это важно.

– Ну, хорошо, – смирился он. – Протокол привез из Мадрида один из моих научных сотрудников, Владимир Уваров, причем тогда он и понятия не имел, что эти документы имеют какое-то отношению к делу Христофоро ди Негро. Обратите внимание, что именно я, путем долгих научных исследований, пришел к выводу, что никакой связи между консулом и испанской графиней, во что до сих пор верит Уваров, быть не могло.

– Одним словом, вы присвоили себе этот манускрипт, – слишком грубо подытожил я.

– Как вам не стыдно! – возмутился профессор, но мне стало ясно, что я попал в цель. – При чем здесь присвоил? Я пользуюсь им на правах научного руководителя.

– Как бы то ни было, Уваров звонил вам и требовал вернуть манускрипт?

– Да. Он врал, что в мадридском архиве отдал в залог за манускрипт пять тысяч долларов и, дескать, ему надо получить деньги обратно.

– А вы выгнали его из группы…

– И его, и всех остальных. Я глубоко разочаровался в этих недоучках. С ними оказалось невозможно работать. Они не знают, что такое дисциплина и ответственность.

– Но почему вы до сих пор не вернули Уварову манускрипт? – допытывался я.

– Я еще не закончил своих исследований! – быстро ответил профессор. – Через две недели, максимум через месяц, я верну Владу его манускрипт!

– Значит, вы считаете, что в вашем номере похозяйничал Уваров?

– А кто же еще? Если это сотворил ваш официант, то, безусловно, по воле Уварова. Может быть, Владимир хорошо заплатил мальчишке; может быть, припугнул – не знаю.

– Вы сказали, что Уваров придерживается версии о связях консула с графиней Аргуэльо?

Профессор махнул рукой.

– Не забивайте себе голову этой псевдонаучной чепухой!

– И все же?

– Уваров считает, что консул готовился бежать с графиней в Мадрид. Это ересь! Консул погиб при штурме крепости турками в тысяча четыреста семьдесят пятом году, графиню же убили разбойники на Трансильванском тракте.

– Не вижу между этими событиями никакой связи, – признался я.

– И я не вижу! – обрадовался Валерий Петрович.

– Но дыма без огня не бывает! – упорствовал я. – Уверенность Уварова должна же на чем-то основываться!

Курахов вздохнул, поморщился. Ему очень не хотелось развивать эту тему.

– Видите ли… Некий Фредерико Бальдо, служивший под началом консула подкомендантом крепости, писал в своих воспоминаниях, что Христофоро передал графине большое количество золота, жемчугов и бриллиантов из городской казны.

– И эти драгоценности графиня унесла с собой из осажденной крепости?

– Я повторяю: это сказка! Вымысел! Антинаучный бред недалекого студента!

– Эта сказка подробно изложена в манускрипте?

Профессор долго молчал.

– В некоторой степени, – наконец ответил он. – Следуя из Крыма в Испанию, где-то в районе Трансильвании или Валахии,[3] а может быть, на территории современных украинских Карпат, графиня подверглась разбойному нападению и была убита. Чудом выживший слуга позже рассказал графскому летописцу о подробностях последних минут жизни графини.

– Если я правильно понял, манускрипт находится сейчас при вас, здесь?

Профессор взглянул на меня так, словно я его оскорбил.

– Что вы! Зачем мне везти сюда, на курорт, исторические документы? В Киеве у меня есть достаточно надежных мест, где их можно спрятать.

Он замолчал. У меня уже не было ни вопросов, ни желания продолжать разговор. Мне надо было поспать хотя бы три часа перед тем, как пойти в милицию.

Я брел по коридору, уже освещенному солнцем, к себе в кабинет и думал о том, что мне все еще никак не удается связать обыск в номере профессора с трагедией, случившейся вчера под водой. Я лишь интуитивно чувствовал, что это – ветви одного дерева, но интуиция никогда не была для меня аргументом, и я всегда относился к ней с осторожностью, как к капризной женщине, у которой семь пятниц на неделе.

Глава 15

Стук в дверь. Семь ноль-ноль. Все, как всегда.

– Входи!

Я ожидал увидеть Сашку и потому в первое мгновение не узнал Риту. Девочка держала в руках поднос, накрытый салфеткой. Она стояла на пороге, не смея зайти в кабинет. Это была не ее обязанность – приносить мне в кабинет завтрак, и она не знала, можно ли ей войти или же достаточно подать поднос с порога.

– А почему ты? – спросил я и только сейчас заметил, что глаза девочки красные и полны слез.

– Не садите его в милицию, – сглатывая, произнесла Рита.

– Что? – не понял я.

– Не надо на него заявлять, – повторила она.

Поднос в ее руках накренился, из-под салфетки показался носик чайника. Я едва успел подхватить поднос, иначе мой завтрак оказался бы на полу.

– Зайди! – сказал я, ногой захлопывая за спиной Риты дверь. – Сядь!

Она была самым слабым звеном – во всяком случае, так мне показалось. Но то, что звеном – в этом я не сомневался. Рита просила то же, что и Марина, только не настойчиво, словно против своей воли выполняла чью-то просьбу. Это было не просто подозрительно. Это было уже смешно! Все, кто окружал меня в гостинице, участвовали в каком-то заговоре, в какой-то дьявольской игре, а я до сих пор не мог постичь ее правил.

Девочка продолжала стоять. Она испугалась того, что я предложил ей сесть – это предполагало долгий и серьезный разговор. Я накинул на плечи белую рубашку, чтобы не стеснять ее, вплотную подошел к Рите и взял ее за плечи.

– Кто велел тебе просить меня об этом?

Она промолчала. Я, не контролируя себя, крепче сжал ее руки и, кажется, сделал ей больно.

– Почему Сашка не пришел?

– Отпустите меня, – взмолилась она.

– Почему ты боишься милиции? Чего ты боишься?

– Я ничего не боюсь! – всхлипнула Рита. – Сашка ни в чем не виноват!

– Что он делал в номере профессора?

– Не знаю. Не отдавайте его в милицию, пожалуйста, оставьте его в покое!

– Да замолчи ты! – прикрикнул я, отпуская Риту. – Никто не собирается отдавать его в милицию. Я только хочу знать, какого черта он делал в номере профессора?

– Не знаю, не знаю, – бормотала Рита, пятясь к двери.

Я едва сдержался, чтобы не наговорить ей грубости. «Самое слабое звено» оказалось таким же крепким, как и все остальные, и я ничего не смог сделать, чтобы вклиниться, ухватиться за конец цепи и начать ее раскручивать.

Скинув салфетку с подноса, я с ненавистью глянул на два вареных яйца, нарезанный ломтиками сыр и кофейный сервиз. Девочка развернулась и побежала по лестнице вниз, словно опасалась, как бы я не начал в ее присутствии швырять посуду на пол.

Расчесываясь на ходу, я спустился в кафе. Сашка, сидящий у стойки, вскочил при моем появлении, а Рита, ссутулившись и часто перебирая ногами, словно пародируя старушку, нырнула в посудомоечную. Несколько томительных мгновений я и официант смотрели друг другу в глаза. Ему было несложно выдержать мой взгляд – он прятал себя за стеклами черных очков.

– Кирилл Андреевич, – сказал Сашка негромко. – Я бы хотел… Я должен вам сказать…

Он оглянулся, сделав быстрое движение головой, словно водитель на скорости глянул в боковое зеркало. По дворику, растягивая резиновый эспандер, энергично прохаживался Курахов и, кажется, изо всех сил прислушивался к нам.

– Говори, я слушаю, – поторопил я, чувствуя, что мое дело вот-вот тронется с мертвой точки.

– Не сейчас, – еще тише произнес Сашка, каменея, будто короткие взгляды профессора секли его плетью. – Никто не должен знать… Потом…

Глава 16

Я тупо смотрел на пустынный берег и узкую полоску коричневых водорослей, на которые накатывали тихие волны, мгновенно впитываясь в них, как в губку. Санитар, стоящий позади капитана, закурил какую-то зверскую сигарету, испускающую ядовито-зловонный дым.

– Место не перепутали? – спросил капитан, отходя подальше от санитара.

– Нет, – ответил я и, чтобы милиционер не сомневался в моем ответе, поднялся по тропе на край обрыва, откуда хорошо просматривался весь заповедный берег. – Здесь она лежала! – крикнул я сверху. – Ошибка исключена!

Когда я спустился, санитар сидел в тени валуна, а капитан с задумчивым видом ходил по водорослям, глядя под ноги. Водоросли пружинили под ним, словно скрученная в рулон рыболовецкая сеть, из-под ботинок взлетали тучи дрозофилок.

– Когда они утонули? – спросил капитан, когда я подошел к нему.

Протокол нашего разговора никто не вел, но, тем не менее, я не стал отвечать на некорректный вопрос.

– Не знаю, утонули ли они вообще. Я этого не видел и не могу утверждать.

Милиционер усмехнулся:

– Ну, частный сыщик! Такой умный, что меня сейчас икота задушит. Я спрашиваю, когда они нырнули под воду?

– Приблизительно в полдень.

– А почему сразу не сообщил о случившемся?

– Я был уверен, что молодые люди просто дали деру. Они мне задолжали, и у них была причина расстаться со мной не простившись.

Капитан снова пошел по берегу.

– Странно, – произнес он. – Кому она могла понадобиться, правда? А ты уверен, что она была мертва?

– Но я видел ее лицо! – ответил я. – Точнее, то, что от него осталось.

– А если предположить, что это был макияж? Маска?

– Живой человек даже с макияжем должен чем-то дышать под водой.

– Ты же сам сказал, что девушка держала загубник во рту.

– Да, она его держала. Но мембрана легочника была порвана.

– Ну и что? – с несгибаемым упорством ответил капитан. – На вдохе можно закрывать отверстия легочника ладонью, а на выдохе – открывать. И дышать так довольно долго.

Я устал от него. Капитан изо всех сил старался показать мне, что я как частный детектив – ничтожество, что в сравнении с ним я безнадежный тупица, потому как Ольга и Олег вовсе не утонули, а просто разыграли меня, идиота.

– Значит, занимался частным сыском? – спросил он.

– К несчастью, да.

– Не своим делом занимался! Тебе ясно? Где труп? Кто, кроме тебя, его видел? На каком основании я буду возбуждать уголовное дело? Ложный вызов это называется. Умышленное отвлечение сотрудника милиции от своих служебных обязанностей. Ясно, частный детектив?

– Ясно, – ответил я.

– Э-э, командир! – позвал меня санитар, когда милиционер поднялся на обрыв и сел в «уазик». – А кто платить мне будет за ложный вызов? Пушкин?

* * *

Я подошел к дому ровно в девять, к началу завтрака, и потому меня удивило, что Рита сидит за столиком соседнего открытого кафе конкурентов с пластиковым стаканчиком в руке. В это время она обязана была находиться за стойкой бара и готовить «кофе по-восточному». Если девочка уже на второй день после назначения барменшей позволяла себе такие вольности, то что можно было ожидать от нее через неделю?

– Рита! – позвал я ее.

Она отреагировала как-то странно: медленно повернула голову в мою сторону. В лучах солнца блеснули ее карие глаза. Девочка отвернулась и пригубила стакан.

Теперь я по-настоящему пожалел о своем скоропалительном решении назначить ее вместо Анны. Она явно за что-то обиделась на меня. Может быть, проследила, как я ходил в милицию, и решила, что я подал заявление на Сашку?

Первое желание – повернуться и скрыться за стальной калиткой своего хозяйства, а потом отчитать девчонку как следует, быстро пропало, когда я заметил, что стакан в руке Риты дрожит, и дрожь настолько крупная, что на белый пластиковый стол проливается темно-вишневая жидкость. Бедолага была сильно взволнована. Она, наверное, накрутила себя, пока меня не было, и сейчас переживала что-то близкое к аффекту.

Я подошел к ней со спины, глядя на гладко расчесанные темные волосы и крупную заколку-ромашку, посаженную несимметрично, с правого бока головы. Кажется, эту китайскую поделку она купила на свою первую получку. Или Сашка ей подарил?

– В твоем баре вино ничуть не хуже, – сказал я. – К тому же, ты сидишь у наших заклятых конкурентов.

Рита замерла, словно прислушивалась и боялась пропустить очень важные слова. Ее спина выпрямилась, тонкие бретельки от сарафана впились в плечи. В пальцах щелкнул стаканчик.

– Пойдем! – Я коснулся ее локтя, но Рита отреагировала так, будто я ткнул раскаленным паяльником. Молниеносно отдернула руку, повернула искаженное болью лицо ко мне и судорожным толчком кинула стаканчик мне в лицо.

– Ненавижу! – сдавленным голосом произнесла она. – Гадина!!

Теплый портвейн стекал по моим щекам и подбородку. Я провел ладонью по лицу и взглянул на нее. Казалось, что рука окрасилась кровью.

Я кинулся к калитке, ввалился во двор и тотчас увидел запавшие глаза отца Агапа.

– У нас беда, – сипло произнес он. – Сашка повесился…

И стал неистово креститься.

Глава 17

Я едва не снес плечом обитую жестью дверь. От удара содрогнулся каменный забор, отделяющий открытое кафе от хозяйственного дворика. Клумбу с цветами я пропахал, словно трактор, и вылетел к дровяному сараю, рядом с которым, скрытый грязно-желтой ширмой, стоял топчан отца Агапа. Все еще не веря в случившееся, я замер у пожарной лестницы, глядя на Сашку. Официант лежал на бетонном полу, у стены гостиничного корпуса, широко раскинув руки и поджав к животу колени. Его шею стягивала петля; кожа под веревкой сморщилась, словно клапан воздушного шарика под ниткой. Лицо несчастного было отвратительным: из открытого рта вывалился распухший фиолетовый язык, отчего казалось, что Сашка не смог проглотить какую-то гадость и подавился ею.

У меня онемело сердце и в мгновение взмокла спина. Опершись о металлическую перекладину лестницы, я нащупал веревочный узел. Обрывок длиной в несколько сантиметров свисал с перекладины, напоминая крысиный хвост. От злости я двинул кулаком по железу, и лестница загудела, как гигантская струна.

– Батюшка! – нервно крикнул я, все еще не в силах оторвать взгляд от страшного лица мертвого официанта. – Где вы там, отец Агап?!

Священник, опасливо выглядывая из-за угла дома, опять принялся креститься и нашептывать:

– Господи, беда-то какая! Грех-то какой! Руки на себя! Молодой, здоровый…

– Прекратите причитать, – сказал я с раздражением. – Милицию вызвали?

– Я вызвал! – громко сказал Курахов, неожиданно появившийся из-за спины священника и слегка отстраняя его. – Уже прошло десять минут, как я вызвал милицию. Все идет по плану. Все прекрасно, господин директор!

В его тоне сквозило заметное пренебрежение. Сунув руки в карманы шортов, профессор расхаживал по двору, кидая взгляды на труп.

– Довели парня! – декларировал он, стараясь не встречаться со мной взглядом, но я прекрасно понимал, что все слова адресованы мне. – Продали с потрохами!

Наконец-то профессор кинул на меня многозначительный взгляд.

– Вы кого имеете в виду, Валерий Петрович? – спросил я.

– Разве вы не догадываетесь кого? – насмешливо вскинул брови Курахов.

– Давайте подложим ему под голову подушку, – сказал отец Агап и присел рядом с трупом, намереваясь придать ему более «удобную» позу.

Я едва успел оттолкнуть священника.

– Не прикасайтесь к нему!

– Но почему? – искренне удивился священник.

– До прихода милиции ничего не трогать, ничего не поднимать с пола, ничего не переставлять!.. Кто первым обнаружил труп? Вы?

– Нет, что вы! Что вы! – испугался отец Агап. – Его нашла Рита.

– А где вы были до этого?

Священник стал заметно волноваться. Нижняя губа его подергивалась, словно он отхлебывал из железной кружки горячий чай.

– Я был во дворе. Сидел в тени, под зонтом, и читал «Послание к колоссянам» святого апостола Павла. Если не ошибаюсь, была глава вторая: «Чтобы кто не увлек вас философиею и пустым обольщением, по преданию человеческому, по стихиям мира»…

– Хорошо, – прервал я священника. – В котором часу это было?

– За час до начала завтрака. Около восьми часов.

Я повернулся к Курахову:

– А вы, профессор, где были, когда это случилось?

Конечно, я доставил ему удовольствие. Курахов даже взвыл от восторга.

– О-о-о! Наконец-то! Наконец-то вы снизошли и до моей персоны. Но, главное, какой стремительный поворот в следовательской игре! Ваш вопрос был сродни разящему удару кинжала, сколь молниеносному, столь и неожиданному… Где я был? О, черт возьми, я не успел придумать ложного алиби, и теперь мне ничего не остается, как сказать вам правду и только правду, какой бы горькой она ни была. Я был в своем, так сказать, номере… Естественно, вы мне не верите, вы думаете, что в это время я старательно вил веревку на веретене, но в качестве доказательства я подведу вас к своей постели, и вы почувствуете уже слабое, но еще вполне ощутимое тепло, исходящее от смятых, но непорочных простыней…

Я снова повернулся к священнику:

– Он лежал в этой же позе?

– Да! Я не прикасался…

– Позвольте на долю секунды опередить вас и сделать гениальное открытие, – продолжал упражняться в остроумии профессор. – Веревка не выдержала веса тела и порвалась. Правильно? Как вам мои способности дедуктировать факты?

Я мечтал о том, чтобы он помолчал хотя бы пять минут.

– Вы видели его сегодня живым, батюшка? – игнорируя профессора, спросил я.

– Видел, – нервно поглаживая бородку, кивнул священник. – Саша стоял у стойки вместе с Ритой.

– Ничего особенного в его поведении не заметили?

– Он был… – Отец Агап задумался. – Нет, – поправил он свои же мысли, – не то, чтобы взволнован. Он был возбужден, все время двигался, не совсем естественно смеялся…

– А я бы сравнил его поведение с реакцией подсудимого на неожиданно строгий приговор, – уже мрачным голосом добавил профессор. – Наша юная барменша, наверное, видела, куда вы пошли, и сказала об этом мальцу.

Я начал непроизвольно щелкать костяшками пальцев – верный признак того, что степень нервозности достигла критического уровня.

– Бред, – произнес я, но не столько для профессора, сколько для себя. – Не могу поверить, чтобы он повесился от страха перед милицией. Он ничего криминального не совершил! Ничего!! Вы это понимаете, профессор?

– Я хочу прочесть отходную молитву, – сказал отец Агап.

– Позже, батюшка. Идите!

Священник колебался. Он смотрел то на меня, то на покойника.

– В вашем доме завелся дух сатаны, – сказал он негромко, но таким голосом, словно сделал величайшее научное открытие.

– Возможно, вы правы, – кивнул я. – Идите же, прошу вас!

– Я смогу, – бормотал отец Агап, пятясь к выходу со двора. – Мы изгоним его отсюда. Надо прочесть молитвы, побрызгать по углам святой водой, вытряхнуть ковры, дорожки, шторы… Я все сделаю, Кирилл Андреевич, причем только для вас, совершенно бесплатно…

Я закрыл калитку на внутренний засов и подошел к лежащему на бетоне самоубийце. Правая дужка от очков сползла под мочку уха, и один глаз с помутневшей роговицей уставился на меня. Белая рубашка на спине была выпачкана в желтой краске, какой были выкрашены наружные стены гостиницы. Левая щека подпухла и посинела от обширной гематомы – падая, уже мертвый Сашка ударился лицом о бетонный пол.

Я присел рядом с ним на корточки и взял конец веревки. Место обрыва ощетинилось рваными нитками. Крепкий лодочный буксир, он может выдержать нагрузку гораздо большую, чем вес тела. От ветхости оборвался или был надорван?

Я невольно потянулся пальцами к петле и случайно обратил внимание на длину веревки и длину моей руки. Глянул на пожарную лестницу, быстро выпрямился, ошарашенный внезапной догадкой, поднял руку и снова легко достал до металлической перекладины, которая послужила Сашке виселицей.

Не знаю, как он сумел повеситься. Веревка была слишком длинной. Она никак не могла натянуться под тяжестью тела и сдавить петлей шею официанта.

Глава 18

– Сегодня вся милиция района работает на Вацуру, – сказал мне тот же капитан, который рано утром выезжал со мной на берег заповедника. – Что у вас тут творится? То пропадают люди, то вешаются.

Сашку вынесли на носилках, накрытого несвежей простыней. Из-под нее выглядывала рука с оттопыренным указательным пальцем. Рука раскачивалась в такт шагам санитаров, и казалось, что Сашка молча грозит всем нам.

– Есть какие-нибудь версии? – спросил капитан, играя фуражкой, лежащей на столе.

Я пожал плечами и выразительно посмотрел на профессора, стоящего рядом, – мол, слушайте и сопоставляйте с тем, в чем вы меня обвиняли.

– Нервный срыв! – вдруг включился в разговор профессор. – Страх перед будущим, осознание своей никчемности… Такое случается среди подростков.

Капитан повернул голову, с удивлением взглянув на профессора.

– А это кто? – спросил он меня.

Я не успел ответить, как профессор отрекомендовался по полной форме:

– Заслуженный деятель культуры, лауреат премии Адриена Эбрара, доктор исторических наук, профессор Курахов Валерий Петрович!

И поклонился.

Капитана впечатлил список титулов, он удовлетворенно кивнул головой и снова принялся катать по столу фуражку.

Я подал капитану завтрак. Тот в первую очередь взялся за томатный сок, всыпал в стакан полную чайную ложку соли и, отпивая маленькими глотками, часто вздыхал и вытирал платком вспотевший лоб. К овощному салату он не притронулся, зато с куриным окорочком расправился в считаные секунды.

– Ну что? Прикрыть твою частную лавочку? – спросил милиционер, вытерев губы и кинув салфетку поверх тарелки. – Люди пропадают, вешаются. Непорядок!

Он чего-то ждал от меня, а я почему-то никак не хотел понять, чего именно. Курахов не выдержал паузы и поспешил заявить о своих правах:

– Лично я заплатил деньги за проживание в этой, так сказать, гостинице. И потому, уважаемый господин начальник, претворяя в жизнь свои благородные цели, не забудьте побеспокоиться о соблюдении закона о потребительском праве.

– Чего? – поморщился капитан, жуя фильтр сигареты, и, не дождавшись повторения, усмехнулся, покрутил головой и поднес к сигарете зажигалку. – Умные, блин, все стали, о законах говорят так, будто в этом что-то понимают.

Он встал, надвинул на лоб козырек фуражки и, выдыхая дым мне в лицо, процедил:

– Даю три дня. Думай. Но этот бардак я больше не потерплю. Закрою твой притон к едрене фене!

– Мне кажется, что этот облеченный властью гражданин намекал вам про взятку, – сказал профессор, когда калитка за милиционером захлопнулась.

* * *

Марина появилась во дворе перед самым обедом. Она узнала о беде от отца Агапа, расплакалась, но быстро справилась с чувствами, поднялась к себе и переоделась в черную сатиновую рубашку.

– Скажите, господин… – произнес профессор. – Все время забываю, как вас зовут. Скажите, а обед сегодня отменяется или как?

– Неужели вы еще можете думать о еде? – спросил я.

– А вы слишком впечатлительны, – ничуть не смутившись, ответил профессор.

– Я сейчас вам накрою, – ответил я, сделал шаг и, обернувшись, с нехорошим намеком спросил: – А вы не боитесь, профессор?

– Что?! Чего я не боюсь? Чего, по-вашему, я должен бояться?

– Не делайте вид, будто вам невдомек, что все эти неприятные дела тянутся от рукописи графского биографа, – негромко ответил я, нависая над профессорской лысиной и прожигая взглядом его глаза. – Троих уже нет, и я не уверен, что счет жертвам на этом прекратится. Разве вы думаете иначе?

– У вас больное воображение! – воскликнул профессор, отскакивая от меня, как от опасно больного. – С манускриптом я связываю только обыск в своем номере! И больше ничего!.. Где ваш обед, в конце концов?!

Я зашел в кухню, открыл тяжелую дверь холодильной камеры, и только тогда заметил притаившуюся между холодильником и окном Риту. Девочка курила и исподлобья следила за мной. Глаза ее распухли от слез, черные тонкие пряди налипли на лоб.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я, хотя прекрасно видел, что Рита курит и плачет.

– Извините меня, – тихим, охрипшим голосом произнесла девочка, не поднимая глаз. – Я думала, что это вы «настучали»…

Мне вдруг стало ее настолько жалко, что я сам готов был просить у Риты прощения за стакан с портвейном, брошенный мне в лицо. Я осторожно взял из ее губ сигарету и выкинул ее в окно, затем приподнял девочку со стула под локоток.

– Обед есть? – спросил я.

Рита кивнула, шмыгнула носом и стала выставлять из холодильника коробки с мясными полуфабрикатами, яйца, батон вареной колбасы, помидоры, зелень в банке. Я смотрел, как она, склонившись над разделочной доской, режет луковицу, морщится, сдувает с кончика носа слезы, потом высыпает лук на разогретую сковородку, мелко крошит колбасу, смешивает с майонезом и помидорами. Ее руки были заняты, и Рита не могла вытереть глаза. Но слез она не стеснялась, так как ее чувства к Сашке уже не были тайной.

Яичница с овощами подгорела, а «кнорровский» грибной суп получился с комками, но профессор, единственный из обитателей моего дома, не обратил внимания на эти огрехи и, как ни странно, съел все без своего извечного брюзжания.

Мы сидели на кухне и через заваленное грязными тарелками окно, через овальный зал бара смотрели на жующего профессора.

– Он разговаривал с тобой сегодня?

Я угадал ее мысли. Рита думала не о Курахове, а о Сашке.

– Да, – тихо ответила она.

– Сказал, что профессор застал его в своем номере?

– Да.

– Переживал по этому поводу сильно?

– Нет.

Девочка была опустошенной, обессилевшей, и я понимал, что с моей стороны жестоко сейчас продолжать расспросы, но не мог поступить иначе. Она оставалась единственным звеном, связывающим с той тайной, которой были окутаны последние события.

– Он как-нибудь объяснил тебе, зачем он заходил в номер профессора?

На этот раз Рита ответила не сразу:

– Да.

Я терпеливо ждал, что она скажет еще, но Рита, похоже, медленно засыпала.

– Что он там делал? – напомнил я о своем вопросе.

– Искал ручку.

– Какую ручку?

– Шариковую.

Я обнял Риту за плечи и слегка развернул к себе.

– Ты молчишь, тебе не хочется разговаривать со мной. Но ты хранишь тайну не только своего друга, но и того, кто виноват в случившемся.

Рита вскинула глаза, убрала с лица черную прядь, нахмурила брови.

– Что? – тихо спросила она. – О ком вы говорите?

– Сашка повесился не по своей воле. Ему кто-то очень хорошо помог. Точнее сказать, его убили.

Девочка застыла, не сводя с меня глаз. Смысл того, что я ей сказал, медленно доходил до ее уставшего от слез сознания.

– Его убили? – легко и неосознанно повторила она, прислушиваясь к тому, как эта фраза звучит в ее устах.

Мгновение – и ее лицо настолько стремительно изменилось, что я уже был готов схватить ее в охапку, чтобы пригасить истерику. Глаза девочки расширились, словно она стала свидетелем безобразной метаморфозы, при которой я превращался в монстра, дрожащие губы разомкнулись, руки непроизвольно потянулись к голове.

– Боже мой! – сдавленным шепотом произнесла она, хватая себя за волосы. – Почему?.. Почему он не ушел отсюда?.. Я ведь предупреждала…

Она встала со стула и нетвердой походкой прошла к холодильнику, затем к плите, снова к холодильнику. Я не спускал с нее глаз, но Рита владела собой намного лучше, чем я предполагал.

– Я хочу выпить, – сказала она, машинально открывая холодильник, хотя в этом холодильнике спиртное мы никогда не хранили.

Я принес из бара бутылку «Сангрии» и поставил ее на рабочий стол. Рита стала наливать в стакан. Красная жидкость густой струей выплескивалась из горлышка, потом стала переливаться через край стакана, скользить вишневой лентой по рукам и кровянить белый кафельный пол. Я спокойно ждал, когда она придет в себя.

– Это сделал тот, кто его шантажировал, – медленно произнесла она, глядя через мое плечо в оконный проем.

– Кто его шантажировал? – спросил я. – О ком ты говоришь? – повторил я, снова взглянув на Риту.

Она опустила глаза и едва заметно отрицательно покачала головой.

– Я не знаю, кто это. Сашка мне не сказал. Он его очень боялся.

– Почему?

– Не знаю. Сашка мне не говорил. Сказал только, что «засветился».

– А что этот человек хотел?

– Чтобы Сашка молчал.

Я коснулся пальцами подбородка девочки.

– Ты знаешь, кто это, но почему-то не хочешь говорить.

Она отрицательно покачала головой. Мои пальцы скользнули по нежной коже.

– Я не знаю, – повторила она.

– Это он? – я кивнул в сторону оконного проема, в котором проглядывалась фигура профессора.

– Я не знаю! – злее повторила Рита и отвернулась.

– Хорошо! – Я почувствовал, что этот путь – тупиковый: Рита, может быть, в самом деле не знает человека, который шантажировал. – Поясни мне только, что такое «засветился»? Что мог натворить Сашка, чтобы потом бояться кого-то из наших?

Это был вопрос-проверка. Я нарочно упомянул «наших», чтобы проследить за реакцией Риты. Это слово ее не смутило.

– «Засветился» – это значит попался кому-то на глаза, когда лучше было не попадаться, – пояснила она.

– Он без разрешения зашел в профессорский номер? – неожиданно спросил я и сразу почувствовал, что попал в «десятку».

Рита опустила глаза и едва слышно ответила:

– Да.

– Зачем он это сделал?

– Наверное, собирал посуду.

– Но ведь это неправда, Рита! Профессор теперь обедает и ужинает в кафе.

– Там могли остаться кофейные чашки, бокалы, тарелки после завтрака.

– Мне ясно. Этими доводами с тобой объяснялся Сашка. Я же могу возразить, что собрать кофейные чашки можно было в присутствии Курахова.

– Я не знаю, что он там делал! – жестко повторила Рита, схватила наполненный до краев стакан и обмакнула губы.

Девочка с характером, подумал я, глядя на волевой изгиб тонких губ.

– Значит, Сашка «засветился» в номере профессора. И человек, который его «застукал», потребовал от Сашки молчания взамен своего молчания. Так?

– Может быть, – уклончиво ответила Рита и снова пригубила стакан.

– Ты мне говорила про шариковую ручку, которую Сашка искал в номере профессора сегодня ночью, – не давал я Рите передохнуть и собраться с мыслями, чтобы лучше лгать. – Это была неудачная шутка?

– Нет.

– Что это была за ручка?

– Он случайно обронил ее в первый раз, когда «засветился». Потом, когда номер профессора перерыли, испугался, что если придет милиция и найдет ручку, то это будет серьезной уликой против него.

– Значит, к обыску в номере он не имел никакого отношения?

– Никакого. Это правда.

– А почему ты уверена, что это правда?

– Потому что в те часы, когда номер обыскивали, мы были с Сашей вдвоем…

– И сегодня ночью он проник в номер профессора, чтобы найти свою ручку?

– Да.

– Что было сегодня утром?

– Он мне рассказал, что ночью неожиданно пришли вы и профессор и «застукали» его в номере. Но Сашка не переживал сильно. Он даже смеялся, говорил, что никаких серьезных улик нет и в худшем случае его уволят из кафе.

– Курахов о чем-нибудь говорил с ним?

– Я не заметила. У вас есть сигареты?

– Не курю. А отец Агап говорил?

– Да. Я не разобрала, о чем, но слышала их голоса из-за двери хозяйственного двора.

– А что было потом?

– Не знаю. Пришли посетители и заказали шампанское и мороженое.

– Как они выглядели?

– Немолодая пара. Наверное, муж и жена.

– Священник скоро вышел с хозяйственного двора?

– Я не заметила.

– А что в это время делал Курахов?

– Сначала читал газету под зонтом, а потом, скорее всего, поднялся к себе.

– Когда ты нашла… когда ты увидела, что случилось с Сашкой?

– В половине девятого. Пора было накрывать завтрак. Я позвала его, но он не отозвался. Я подумала, что он, наверное, спит на топчане. Пошла во двор и там увидела…

– Кто вызвал милицию?

– Курахов. Ваш кабинет был заперт, и он побежал к ближайшему телефону-автомату.

– А отец Агап что делал?

– Он появился в кафе незадолго до вас. Я даже не обратила внимания, откуда он пришел.

Я задавал вопросы один за другим, заставляя Риту думать и отвечать, не оставляя ей времени на ложь и слезы. Я был уверен, что она говорила мне правду и сказала все, что знала.

Курахов, думал я. Очень, очень может быть. Предположим, профессор неожиданно вернулся в свой номер и застал там Сашку, который рассматривал какие-то важные документы. Курахов пригрозил парню милицией, а Сашка, в свою очередь, пообещал выдать милиции какой-то компромат на Курахова. Они могли заключить договор взаимного молчания. Но Сашка попадается второй раз, причем – уже на моих глазах. Что должно было взволновать профессора? То, что я сдам официанта в отделение, где он тотчас «настучит» на профессора.

Что же было потом? – думал я, глядя на Риту, но не видя ее. На рассвете мы расстались с Кураховым. Я спал час. Завтрак подала Рита. Она упрашивала меня не писать заявление на Сашку. Потом я спустился вниз. Рядом с баром Сашка шепнул мне, что хочет сообщить мне что-то очень важное. Курахов был недалеко от нас. Он делал зарядку и прислушивался к нашему разговору. Услышать, конечно, он не мог ничего, но наверняка решил, что Сашка выболтал или намерен выболтать мне его тайну. Я ушел в милицию. В доме остались четверо: Рита, профессор, священник и Сашка…

Рита снова плакала, глядя в окно, шмыгала носом, растирала ладонью слезы по щекам и мочила губы в «Сангрии». Я ходил по кухне, от плиты к холодильнику, и думал о том, что вывод, который я собираюсь сделать, заведет меня в такие дебри, из которых очень легко никогда не выбраться.

Итак, в доме остались четверо. Профессору не стоило большого труда улучить момент, отозвать Сашку в хозяйственный двор, где задушить петлей, а затем привязать к металлической перекладине обрывок веревки, чтобы ввести следствие в заблуждение.

Все это выглядит очень правдоподобно, думал я, машинально отнимая у Риты стакан и выливая «Сангрию» в раковину. Но куда, к какому боку мне приладить темную историю с испорченными аквалангами? Кто надрезал мембраны? Кто погубил молодую пару? Кто, в конце концов, проделал этот фокус с трупом Ольги? И самое главное – зачем?

– Я вспомнила, – вдруг произнесла Рита и посмотрела на меня так, словно я был прозрачным. – Я вспомнила…

Я ушел далеко в свои мысли и не сразу понял, что Рита собирается мне что-то сказать. Она продолжала смотреть сквозь меня, словно следила за каким-то редким и малоизученным явлением природы.

– Я вспомнила, – снова повторила она. – Та веревка… Отец Агап всегда обвязывал ею свой чемодан, чтобы не развалился. А сегодня утром, когда я несла вам кофе, веревки на чемодане не было.

Глава 19

Лучше бы она ничего не говорила. Я смотрел на Риту, как на врача из анекдота, который отправляет своего пациента в морг, а пациент умоляет отвезти в реанимацию. Неожиданно всплыла еще одна деталь. Конечно, убийца мог воспользоваться веревкой священника, тем более что чемодан всегда стоит на входе в хозяйственный двор, и все же…

Когда я поднялся на второй этаж, ритуал был в самом разгаре. Марина и священник вразноголосицу тянули псалмы и молитвы и обрабатывали святой водой двери номеров. Некоторое время я наблюдал за ними, выжидая паузу в песнопении, и, как только батюшка замолчал, взял его под локоть и сказал:

– Прошу прощения, я должен отвлечь вас на минуту.

Батюшка нахмурился, давая мне понять, что я прерываю исключительно важный процесс и, опустив крест, не очень дружелюбно спросил:

– Что вы хотите?

Я отвел его в противоположный конец коридора. Готов поспорить, но в этот момент священник понял, о чем я хочу его спросить. Он кивнул Марине, чтобы она продолжала петь сама, и взглянул на меня. Его глаза молили о пощаде!

– Батюшка, когда вы увидели труп официанта, ничего не заметили на нем знакомого? Скажем, какой-нибудь предмет, принадлежащий вам?

– Будьте милостивы, Кирилл Андреевич! – взмолился священник шепотом. – Я так боялся, что вы заподозрите меня в тяжком грехе! Богом клянусь, не давал я Сашке эту веревку проклятую, чтоб она провалилась в преисподнюю! Видать, сам отвязал ее от чемодана.

– Успокойтесь, я ни в чем вас не обвиняю, – почти искренне сказал я. – Постарайтесь вспомнить, когда вы заметили, что веревки нет на чемодане?

– Когда заметил? Да тогда и заметил, как Сашка руки на себя наложил, – недолго думая, ответил священник.

– А вчера она была?

– Вчера была. И сегодня утром была. Я бутылочки из-под ладана и мирры вынимал и с ними Марину в церковную лавку отправил, чтоб докупила. Была веревка, будь она неладна! Знал бы, чем дело обернется, – сжег бы!

– Ну, хорошо, – успокоил я священника, опустив ему руку на плечо. – Не терзайте себя. Кто мог знать, что такое случится.

Отец Агап, благодарный мне за доверие, вконец расщедрился:

– Кирилл Андреевич, я хочу вам сказать, что отслужу по полной программе. То, что я сделаю, не сделает ни один священник Крыма. По полной программе, с чтением специальных молитв! Очень действенное средство, поверьте моему опыту!

– Хорошо, хорошо! Спасибо!

Не мешая более отцу Агапу вершить таинство изгнания дьявола, я спустился вниз. В тени зонта, положив ноги на соседний стул, сидел профессор и, делая вид, что читает газету, поверх нее следил за мной. Наши взгляды встретились. Профессор слегка кивнул и тотчас заслонился от меня большой статьей под названием «С солнцем шутки плохи».

* * *

Выставкой-музеем, расположенной в бывшем армянском замке, вот уже лет десять бессменно заведовала и вела в ней экскурсии Александра Лебединская, мать моего приятеля, начальника спасательной станции. Прежде я часто заходил к ней, где в большом прохладном зале можно было отдохнуть от полуденной жары, поболтать и попить зеленого чая. Потом, когда я занялся частным сыском, мне уже было не до музея. В последний раз я виделся с тетей Шурой, когда покупал картины с крымскими пейзажами для своей гостиницы.

Я подъехал к зданию выставки около двенадцати, когда вероятность встретить здесь отдыхающих была очень мала и я мог поговорить с заведующей без свидетелей.

– Здравствуй, Кирилл! – Женщина вышла мне навстречу, как только я открыл тяжелую дверь.

– Вы, как миссис Хадсон, узнаете меня по шагам, тетя Шура? – спросил я.

Заведующая протянула мне руку, здороваясь по-мужски. Ее гладко уложенные седые волосы выглядели на фоне темных полотен картин белым пятном.

– Нет, не по шагам, – усмехнулась она и раскрыла секрет: – По твоей машине. «Опель-Сенатор» в Судаке есть только у тебя.

Ей бы мужиком родиться, подумал я, глядя, как женщина закуривает папиросу и, не вынимая ее изо рта, задувает спичку.

– За картинами приехал? – спросила она. – Ты как обзавелся собственной гостиницей, так стал моим первым и пока единственным покупателем картин.

– Нет, тетя Шура, картины пока не нужны.

– А что нужно? Чаю налить?

– Я историей увлекся.

Лебединская удивленно посмотрела на меня, не понимая, серьезно я говорю или шучу.

– Вот бы не подумала, – сказала она. – Кто сейчас историей увлекается? На истории бизнес не построишь. Это, наверное, причуда, да, Кирилл?

– Наверное, вы правы.

– Так что тебя интересует? – Она встала в середину зала и повела рукой по витринам и стеллажам. – Вот обломки таврской керамики. Вот камень с древнего монастыря горы Ай-Георгий с греческой надписью, посвященной богине Деметре. Тут, под стеклом, позднебоспорские и римские монеты.

– Настоящие? – спросил я.

– Нет, конечно. Латунные копии. Подлинники сделаны из золота и хранятся в другом месте. Что тебя еще интересует?

– Последний консул Солдайи, – ответил я, рассматривая большую, на четверть стены, картину с изображением окаменевшего дракона – черных шипов и пиков потухшего вулкана Кара-Даг.

– Христофоро ди Негро! – с напускным почтением произнесла заведующая и закивала головой. – Да, фигура сколь загадочная, столь и трагическая. Единственный из консулов Солдайи, который не увековечил свое имя в башнях Генуэзской крепости. Все постарались напомнить потомкам о себе: достопочтенный Якобо Торселло, именитый Бернабо ди Франки ди Пагано, отличный Пасквале Джудиче, благородный Лукини де Флиско Лавани. – Женщина прервалась для затяжки и, выпуская дым прямо перед собой так, что ее лицо на мгновение исчезло из моего поля зрения, добавила: – Все эти щедрые эпитеты, между прочим, придумала не я. Скромностью консулы не отличались, так они сами характеризовали себя, и эти слова выбили на плитах, вделанных в стены башен. Ты случайно не владеешь средневековой латынью?

– Нет, случайно не владею, – признался я, чувствуя себя перед этой женщиной страшным невеждой и вообще полным дебилом. – А почему вы считаете, что фигура последнего консула – трагическая?

– У последних, Кирилл, всегда все складывается трагично. Ну, а если говорить более точно, то Христофоро ди Негро, в отличие от своих предшественников, был свидетелем не расцвета, а гибели великой генуэзской колонии и сам погиб в бою с турками. На нем, собственно, и закончилась эпоха властвования итальянцев в Крыму.

– Правда? – делано удивился я. – Кто бы мог подумать… – И без излишнего любопытства, как бы мимоходом, заметил: – По идее, Христофоро ди Негро должен был до последней минуты жизни держать при себе все сокровища генуэзских колоний Крыма.

– По идее – да, – тотчас согласилась Лебединская, гася окурок в большой раковине рапана, приспособленной под пепельницу. – На этот счет есть много домыслов и легенд. Лично я сомневаюсь.

– Куда же подевалась казна?

– Трудно сказать, – пожала она плечами. – У истории много своих тайн. Эту консул унес с собой в могилу, и нам ее никогда не разгадать.

Лебединская прошлась по залу, глядя на витрины, и, как бы успокаивая мое разыгравшееся воображение, добавила:

– А впрочем, сокровища – это громко сказано. Когда турки захватили Константинополь, завладев Босфорским проливом, то связь Генуи с крымскими колониями была прервана. И торговля Солдайи со Средиземным морем почти прекратилась. А казна в основном пополнялась за счет торговли.

Лебединская повернулась ко мне, улыбнулась, мол, рассказ закончен, какие еще есть вопросы?

– А это правда, что на твоем «Опеле Сенатор» автоматическая коробка передач? – неожиданно спросила она. – Дал бы разок прокатиться – никогда на такой тачке не ездила.

Я ей не ответил. Я вообще не понял ее вопроса и, растерянно теребя в руке ключи от машины, пятился к выходу. Мне казалось, что из глубины веков мне в затылок тяжелым взглядом смотрит последний консул древней Солдайи и спину обжигает пламя горящей крепости.

Глава 20

Я подогнал машину к колонке и затормозил, подняв огромную тучу пыли. Когда пыль осела, я с удивлением увидел, что, пользуясь пылевой завесой, какой-то наглец на старой японской «Сузуки Свифт» объехал меня и встал впереди. Высунув руку, он поманил мальчишку-заправщика.

Обычно в подобных ситуациях я проявляю равнодушие к наглецам, стараясь не тратить попусту нервы на чьи-то пороки и недостатки в воспитании. На этот раз, сам не знаю почему, я не выдержал, выскочил из машины, подбежал к японской развалюхе и хлопнул ладонью по лобовому стеклу:

– Эй, парень! Соблюдай очередь!

Я не успел закрыть рот, как узнал и машину, и ее водителя. Поздний вечер, Новосветское шоссе, пьяная компания, ополовиненная бутылка шампанского, плывущая по рукам, и взгляд Анны, сидящей среди незнакомых людей на заднем сиденье…

– А-а, водолаз! – обрадовался водитель, которого, кажется, звали Владом, и, сняв черные очки, слегка пригнул крупную голову, чтобы лучше видеть меня. – Как поплавал? Кислорода хватило?

Мне показалось, что он издевается надо мной. Его широкая улыбка, обнажающая прекрасные крупные зубы, золотая цепочка с кулоном на шее, тяжелые бицепсы словно подчеркивали преимущество надо мной, словно Влад хотел дать понять мне, что Анной он завладел по праву более сильного соперника или что-то в этом роде. Словом, мнительность меня и подвела.

Мальчишка-заправщик уже пристроил «пистолет» в бензобаке «Сузуки», но я аккуратно развернул его лицом к своему «Опелю» и подтолкнул в спину, а сам, уже с трудом разжимая скованные волнением челюсти, снова склонился над окном:

– Встань в очередь, Владик!

– Братишка! – миролюбиво протянул Влад, открывая дверку и выталкивая свое тяжелое тело из тесной «японки». – Это ведь не подводный мир, здесь суетиться надо…

«Во всех моих последних бедах виноват он!» – прожгла мое сознание абсолютно бредовая мысль, но, тем не менее, она стала чем-то вроде выстрела из стартового пистолета. Я сам удивился своей тупой агрессивности, с короткого замаха въезжая кулаком в массивный и хорошо выбритый подбородок Влада. Добавить левой я не смог – Влад на удивление ловко ушел от второго удара, и мой кулак попал в пустоту.

– Черт возьми! – крикнул он, отступая на шаг назад и принимая бойцовскую стойку.

Я зря рассчитывал на то, что Влад скажет что-то еще. За его последним словом внезапно наступил полный вакуум, который заполнили золотая вспышка перед глазами и жуткий треск, идущий откуда-то из глубины моей черепной коробки. Я почувствовал, что ноги оторвались от земли, а вслед за этим покрытая слоем пыли земля встала на дыбы и хлопнула меня по спине.

– Эй, братишка! – крикнул Влад, кидаясь ко мне. – Я не слишком больно тебя прибил?

– Пошел к черту! – морщась, ответил я, привставая на колено. – Ты мне сломал мозги.

– Возьми платок! – Влад, не скрывая самодовольной улыбки, протянул мне какую-то серую тряпочку, которую он назвал платком.

– Спасибо, – буркнул я. – Я бы таким машину побрезговал мыть, не то что к носу прикладывать.

Чувство агрессивности улетучилось в один момент. Садясь в машину, я подумал о том, что таким вспыльчивым типам, вроде меня, для профилактики полезно иногда давать по морде.

Опустошенный и почти флегматичный, я, прижимая к разбитому носу полотенце, провожал глазами белый драндулет и его мускулистого хозяина и думал о том, не этот ли Влад и есть тот недоучка Уваров, который требует у Курахова манускрипт.

– У нас есть лед, – сказал парень, просунув голову внутрь салона. – Принести?

Я отнял полотенце от носа. Кровь уже не шла.

– Нет, – ответил я. – Льда не надо. Лучше заправь машину бензином.

«Он или не он? – думал я, вспоминая Влада. – А как Анна оказалась в его компании? Случайно познакомились? Где она сейчас?»

Я вырулил на Феодосийское шоссе и поехал среди зеленых стен леса. Не успел я набрать скорость, как слева, отчаянно сигналя, обогнала уже хорошо знакомая «Сузуки», встала впереди меня и начала притормаживать. Моему «Опелю» ничего не стоило бы обогнать эту консервную банку, и я уже готов был надавить на педаль акселератора, заставив мощный мотор продемонстрировать свою силу, как вдруг решил не противиться судьбе, притормозил, съехал на обочину и остановился.

Влад, не щадя машины, с силой захлопнул дверцу и, шаркая шлепанцами по гравию, не спеша подошел ко мне. Он оценивающе осмотрел «Опель», провел ладонью по горячему капоту и склонился над окошком.

– А что, если нам выпить по стаканчику? – предложил он.

– Садись, – кивнул я на сиденье рядом с собой.

Он взглянул на свою машину, прикидывая, насколько высока вероятность того, что ее угонят в ближайшие часы, махнул рукой и сел на переднее сиденье.

Плох тот мужик, который не использует даже пустяковую возможность утереть нос своему сопернику. Я не мог упустить такого сладкого случая и, едва дверь захлопнулась, отпустил тормоз, перекинул ногу на педаль акселератора и вдавил ее до самого пола.

Влада отбросило назад и прижало к спинке сиденья с такой силой, словно он находился в самолете, который начал разбег по взлетке.

– Она что – реактивная? – со сдержанным удивлением спросил Влад и, удовлетворившись моим кивком, остановил свой взгляд на мельтешащих электронных цифрах спидометра. Больше он ничего не спрашивал.

«Опель Сенатор» с низким, утробным рокотом набирал скорость и через несколько секунд с легкостью перевалил стокилометровый рубеж. На перевале, дабы машина не взлетела, я убрал ногу с педали, а когда мы покатились вниз по ровной и пустынной трассе, снова вдавил ее в пол. Сто тридцать, сто пятьдесят, сто восемьдесят, двести… Я с каменным лицом смотрел на дорогу, напоминающую поверхность точильного камня, вращающегося на станке. Деревья по обе стороны дороги слились в сплошную зеленую полосу, а бетонные столбики превратились в бесконечный забор. Влад, не пытаясь бороться с перегрузкой, все глубже утопал в сиденье, и оно даже для его массивной фигуры стало большим и просторным.

Когда я съехал на обочину и остановился, Влад, все еще находящийся под впечатлением езды, медленно выбрался из кабины, обошел машину по кругу, рассматривая ее колеса, и скупо заметил:

– Хорошая машина.

Я уже рассматривал бутылки, выставленные на полках за стеклом. Отмщенная душа пела и ликовала. Идиоты мы, мужики, между тем думал я.

– Что будем пить?

Влад подошел ко мне, мельком взглянул на бутылки, вытащил из кармана бумажник и взял безумно дорогой можжевеловый джин «Бифитор».

– Я угощаю, – небрежно предупредил он, послав в мои ворота очередной мяч.

Я пожал плечами, мол, как прикажешь, и, повернувшись к продавцу, в свою очередь заказал:

– И по стакану «Черного доктора»!

Должен признаться, Влад продемонстрировал завидное мужество, глядя на то, как я залпом осушил стакан крепкого вина и вытер усы рукой. Он улыбнулся, кивнул мне, мол, твое здоровье, выпил столь же стремительно и, не снижая скорости, снова послал деньги в окошко:

– Еще по стакану!

Я глянул на храброго самоликвидатора с интересом. Взял второй стакан и, прежде чем выпить, протянул руку:

– Кирилл Вацура.

– Владимир Уваров, – ответил Влад с легким кивком головы.

Я уже сделал первый глоток, когда это имя приволокло в сознание контейнер проблем, и отставил вино. Оно больше не лезло мне в горло. Влад, заметив, что моя реакция на его имя довольно странная, с участливой заботой взглянул сначала на меня, потом на мой стакан.

– Что-нибудь не так? – спросил он.

Сейчас узнаешь, думал я, рассматривая скуластое и бронзовое, как у индейца, лицо Влада.

– Тебе имя профессора Курахова о чем-нибудь говорит? – спросил я.

Лицо Влада просветлело.

– Естественно! Это имя мне говорит о многом! Если ты сейчас скажешь, что он преподавал тебе, то я опровергну теорию вероятностей!

– Не надо опровергать, я никогда не был его учеником. Я его адвокат, – с ходу придумал я.

– Адвокат? – протянул Уваров и закивал. – Ну, да! Понятно. Это даже интереснее, чем я предполагал… А что, разве профессор нуждается в юридической защите?

– Давай выпьем! – предложил я.

– Давай! – согласился Влад.

Мы беззвучно чокнулись пластиковыми стаканчиками.

– Забрать бы мою тачку, – напомнил о своей «Сузуки» Влад.

– Это мы мигом, – пообещал я, сминая стаканчик в кулаке.

Я круто повернулся, и меня качнуло. Влад это заметил, но благоразумия не проявил и покорно сел на переднее сиденье.

– Пристегнись, – посоветовал он мне, но я отрицательно покачал головой.

– На скорости двести пятьдесят кэмэ в час, если во что-нибудь врезаться, ремень безопасности разрезает человека пополам, как гильотина, – соврал я.

– Правда? – уточнил Влад, но тотчас отстегнулся от «гильотины».

«Опель», зашуршав колесами о гравий, рванул с места и, оглашая окрестности жаркого и сонного поселка диким ревом, помчался по шоссе. Мой пассажир демонстрировал завидное мужество, вверив мне свою жизнь; он спокойно сидел в широком кресле, скрестив на груди руки, и смотрел на серую ленту шоссе, стремительной рекой несущегося нам под колеса. Когда же я остановился на обочине рядом с его консервной банкой, он заметно оживился и повеселел оттого, что не только остался жив, но может снова лицезреть свою колымагу.

Хмель медленно выветривался из моей головы, и о водке я думал с отвращением. Жаль, что мы с Владом оказались в одинаковой степени упрямыми и твердолобыми, иначе можно было бы остановиться на выпитом портвейне и не испытывать больше судьбу. Тем не менее, Влад решительно открыл багажник, где среди землекопных инструментов лежал складной столик, вытащил его, разложил на траве и стал выставлять стаканы, консервы и овощи.

Наконец, он разлил по глотку «Бифитора» в стаканы, кивнул мне, выпил, сел на траву и, жуя бутерброд, спросил:

– Так для какой цели понадобился уважаемому Валерию Петровичу адвокат?

– А ты не догадываешься? – спросил я.

– Догадываюсь, – признался Влад. – Но для начала хотелось бы выслушать тебя.

– Он хочет, чтобы ты оставил его в покое, – довольно расплывчато ответил я. – И пока не намерен возвращать тебе манускрипт.

– Для меня это не новость, – усмехнулся Влад. – Но манускрипт ему все равно придется вернуть.

– Ты ему угрожал?

Влад опять развел руками. Влажная, глянцевая грудь блеснула в солнечных лучах.

– Я ему сказал: «У вас будут неприятности». Это можно расценить как угрозу?

– Под неприятностями ты имел в виду обыск в его гостиничном номере? – вырвалось у меня.

– Что?! – поморщился Влад. – Не понял, о каком обыске ты говоришь.

Если играет, то играет хорошо, подумал я, прикидывая, как аккуратнее дать задний ход.

– Видишь ли, в чем дело, – пояснил я. – Профессор живет в частной гостинице. Два дня назад кто-то вломился к нему в номер и перевернул все вверх дном. Курахов подозревает тебя.

– Это его проблемы! – отмахнулся Влад. – Никакого обыска мы у него не проводили. Мне проще было бы взять его за воротник и подвесить на сук вниз головой, чем копаться в белье. А почему ты не пьешь?

– Думаю. Если ты говоришь правду, то кто это мог сделать?

– Не знаю. Но этот обыск мне не нравится.

– Мне тоже. Особенно, если учесть, что все это произошло в моей гостинице.

– А-а-а, – протянул Влад и, закусывая сыром, кивнул. – Теперь понятно. Значит, ты, собственно, такой же адвокат, как и я.

– Собственно, да.

– С этого бы и начал… Я тебе вот что скажу, – запальчиво произнес Влад, стаскивая с голого торса джинсовую безрукавку и кидая ее на капот «Сузуки». – Никакого обыска не было. Курахов его придумал нарочно для того, чтобы навесить на меня всех собак. Но этот фокус у него не пройдет, так можешь ему и передать.

– А если все же допустить, что обыск был?

– Значит, манускриптом заинтересовался кто-то еще.

– Эта рукопись представляет большую ценность?

Влад вздохнул, с отвращением глядя на бутылку с «Бифитором».

– Мне трудно так вот с ходу ответить на твой вопрос, – сказал Влад, тщательно подбирая слова. – Имеет она ценность или нет – покажет время. Я ошибся в самом начале. Надо было обязательно перевести эту рукопись до конца, прежде чем отдавать ее Курахову.

– Как? – изумился я. – Ты ее даже не перевел?

– Это не так просто, как тебе кажется. Чтобы ее перевести, надо в совершенстве владеть средневековой латынью.

– Значит, ты не знаешь, о чем вообще идет речь в манускрипте?

– В общих чертах знаю.

– Зачем он нужен профессору?

– Как тебе сказать… И все-таки меня очень волнует обыск, о котором ты мне сказал.

– При случае расскажи об этом Анне.

Влад нахмурился. Эта реплика ему не понравилась. А мне не понравилась его реакция.

– Ты ее знаешь? – осторожно уточнил он, не поднимая глаз и зачем-то подливая «Бифитора» в стакан, где и без того было достаточно джина.

– Отлично знаю! Уже больше трех лет. Она до недавнего времени работала у меня и вела бухгалтерский учет.

Чем больше я наблюдал за поведением Влада и выражением на его лице, тем меньше сомневался в том, что этот тяжеловесный историк положил на нее глаз.

– Ну, и почему вы… расстались? – с усилием придавая голосу равнодушный тон, полюбопытствовал Влад.

– Она уволилась по собственному желанию… Если не секрет, чем вы занимаетесь?

– Археологическими раскопками.

– А Анюта у тебя на какой должности?

Владу надоел мой тон. Он, наконец, поднял глаза и очень выразительно посмотрел мне в глаза, будто хотел напомнить о своем ударе, повергнувшем меня в нокаут.

– У нас нет должностей, – ответил он. – Она просто живет и работает в нашем лагере.

– Копает ямы? – Я продолжал напрашиваться на грубость.

– Нет, – пока еще сдерживаясь, ответил Влад. – Она не копает. Она ныряет… А почему ты так нервничаешь?

Я не просто шел, я без тормозов летел на новый конфликт, не думая о том, что он снова может закончиться не в мою пользу, но последние слова Влада вдруг встали на моем пути стеной.

– Ныряет? – переспросил я, но, скорее, не у Влада, а у самого себя, желая быстрее выяснить, что меня так насторожило. – Как это – ныряет? – хлопал я глазами. – С трубкой, что ли?

– Нет, не с трубкой. С аквалангами.

– С аквалангами? – переспросил я и невольно опустился на землю.

Влад замолчал, вынул из кармана записную книжку и что-то торопливо написал на чистом листке.

– Тебя не затруднит передать Курахову? – спросил он, складывая листок вчетверо и протягивая мне. – Там нет никакой тайны, можешь прочитать.

Я развернул записку, прошел глазами по тексту, с трудом распознавая мелкие и неимоверно растянутые слова:

«ДОРОГОЙ ВАЛЕРИЙ ПЕТРОВИЧ! МНЕ НАДОЕЛО ЖДАТЬ. ПОСЛЕЗАВТРА ВЫ ДОЛЖНЫ ВЕРНУТЬ МНЕ МАНУСКРИПТ. В ПРОТИВНОМ СЛУЧАЕ Я НЕ ОБЕЩАЮ ВАМ НИЧЕГО ХОРОШЕГО. УВАРОВ».

– Он не вернет тебе рукопись, – сказал я. – Или вернет, когда будет поздно.

Я сам не понял, что сказал.

Глава 21

В безлюдном дворике кафе, каким он всегда бывал в часы полуденной сиесты, расслаблялись за чтением духовной литературы отец Агап и его рыжеволосая ученица. Краем глаза заметив мое появление, священник ближе придвинул Библию к глазам и громче продолжил:

– «Нечестивые обнажают меч и натягивают лук свой, чтобы пронзить идущих прямым путем. Меч их войдет в их же сердце, а луки сокрушатся. Малое у праведника лучше богатства многих нечестивых…» Добрый день, Кирилл Андреевич!

Отец Агап встал, поклонился и, положив Библию на колени Марине, сказал ей:

– Прочитай вслух три псалма до сорокового. Только не торопись, вдумчиво читай.

Марина кивнула и, негромко бормоча себе под нос, углубилась в чтение.

– Милиция приезжала, – сказал отец Агап, беззвучно ступая босыми ногами по бетонному полу. – Вами интересовалась.

Последние слова он произнес шепотом, приблизившись ко мне почти вплотную. Отец Агап, как все бродяги, милицию не любил.

– Сказали, что проводили подводные поиски у берега заповедника и нашли два акваланга, которые, скорее всего, принадлежат вам, – продолжал отец Агап.

– Только акваланги? – коротко спросил я, опираясь на стойку локтями и глядя на свое темное отражение в полированной поверхности. – Или еще что-нибудь нашли?

– Нет, Кирилл Андреевич, речь шла только об аквалангах. Милиционер велел вам прибыть в отделение с паспортами на акваланги. Да еще мной они интересовались, Валерием Петровичем и Мариной.

– Что хотели?

Кола была теплой, наверное, Рита недавно загрузила бутылками холодильник.

– От нас требуются все паспортные данные и – по числам – когда приехали, когда уедем. Это для временной регистрации и взимания особого курортного налога, как мне объяснили. Чем дольше, значит, живешь, тем больше надо будет им заплатить. Это катастрофа, Кирилл Андреевич. Вы же знаете, у меня сейчас временные финансовые трудности.

Временные финансовые трудности у священника уже тянулись с марта по сегодняшний день. Для меня не стало открытием, что ему нечем расплатиться с милицией. Нервно поглаживая бородку, священник смотрел на меня, как госслужащий на бухгалтера в эпоху тотальных невыплат.

– Да не тряситесь вы так! Никто вас отсюда не выгонит, пока здесь хозяин я.

– Кирилл Андреевич! – взволнованно и с пафосом ответил священник. – Я никогда – слышите? – никогда не стану у вас нахлебником. Если хотите, я могу отслужить вам по полной программе каждый церковный праздник, я буду исповедовать и причащать вас и ваших служащих каждое воскресенье…

– Вы вот что, батюшка, – перебил я отца Агапа. – Вы лучше по мне панихиду отслужите, когда меня грохнут. По полной программе. Договорились?

Батюшка глянул на меня, как на юного богохульника, и сокрушенно покачал своей взлохмаченной головой.

– Что вы говорите! Как вам, однако, не стыдно! Грешно так нехорошо шутить.

– Да какие шутки! – отмахнулся я. – Я сначала тоже думал, что кто-то нехорошо шутит. А потом понял, что два утопленника и один повешенный ушли из жизни по чьей-то злой воле.

– Вы… о ком? – шепотом спросил отец Агап.

– О молодоженах и Сашке, – ответил я, снова отпивая и глядя на черную пузырящуюся жидкость на дне бутылки.

Эти слова сразили священника, словно громом. Я даже испугался, как бы ему не стало плохо с сердцем. Он вяло перекрестился, затем его рука замерла у левого плеча, и отец Агап стал оседать на пол. В последнее мгновение я успел подсунуть под него стул.

– Выпейте воды! – крикнул я, вставляя бутылку в руку батюшки. – Что ж вы такой слабонервный? Да пейте же, не то в обморок упадете.

Священник, отрицательно качая головой, отодвинул бутылку от себя. Он не мог воспринимать что-либо иное, кроме меня и моих слов.

– Вы в самом деле так считаете? – слабым голосом спросил он.

– Я в этом не сомневаюсь.

– Но ведь это ужасно! Ужасно, Кирилл Андреевич! Кому, зачем, для какой сатанинской цели понадобилось убивать этих прекрасных молодых людей? Почему здесь? В этом райском уголке, в вашей замечательной гостинице?.. Нет, мой мозг отказывается понимать это!

Я внимательно следил за его лицом. Отец Агап беззвучно шевелил губами, словно обращался к самому себе, пожимал плечами, разводил руками, спорил, недоумевал.

– Она, конечно, еще не знает. Господи, сумеет ли ее хрупкое сердце пережить такой удар?

– Вы о ком? – спросил я, полагая, что священник говорит о матери кого-то из убитых.

Он поднял на меня прозрачный взгляд.

– О ком? – медленно повторил батюшка. – Это, собственно, не имеет большого значения для вас конкретно. Я хочу только сказать, что ни вы, ни я не испытаем такого чудовищного удара, такой нечеловеческой боли, какую еще предстоит испытать этой девочке… Господи! Дай мне силы и мужества донести до нее эту горькую правду.

– Вы говорите о Марине? – в лоб спросил я.

Священник слабо кивнул, и из его переполненных глаз, как из рюмок неопытного официанта, пролились слезы.

– Я не могу понять: почему? – спросил я.

– Это грех, – прошептал он. – Это грех, который я покрывал и искупал вместе с ней. Марина и Олег питали взаимные чувства друг к другу и тайно прелюбодействовали. Вот вам тайна исповеди, Кирилл Андреевич. Но коль случилось такое несчастье, я не могу скрывать этого от вас.

У меня язык не поворачивался сказать священнику, что Марина уже давно все знает и что чудовищный удар и нечеловеческую боль она перенесла на редкость легко.

Глава 22

– Садись, Вацура! – сказал мне долговязый капитан. – Значит, так…

Он небрежно кинул мне размочаленную потными карманами пачку дешевых сигарет.

– Значит, так, – сказал он, прикуривая и делая подряд несколько глубоких затяжек. – Что мне надо: поименный список всех, кто проживал у тебя, включая двух пропавших. Все паспортные данные: когда родился, женился, помер. Затем – выписки из налоговой инспекции, заверенные нотариусом, о среднегодовом доходе за последний год.

– О моем доходе? – уточнил я.

– Я че, неясно выражаюсь? – выпучил глаза капитан. – С твоим доходом мы еще разберемся. Пока меня интересуют доходы твоих жильцов… Далее: справки о том, что никто из жильцов не был ранее судим, а также о том, что полностью рассчитались с налоговой инспекцией за прошлый год. Потом – платежные ведомости с указанием суммы, которую заплатили жильцы за проживание, и все ведомости по зарплате твоих посудомоек и уборщиц… Ты запоминаешь?.. Поехали дальше. Договора с прачечной и поставщиками продуктов с указанием суммы, количества товаров, услуг и тэ пэ. Копии трудовых книжек всех твоих работников. Справки с прежних мест работы с указанием среднемесячного заработка…

Я смотрел на длинный нос капитана и представлял, как бы он расплющился о поверхность стола, как бы присосался ноздрями, словно вантуз на сливном отверстии раковины.

– Что ты хочешь?

Капитан осекся, взглянул на мое лицо, увидел на нем то, что хотел, быстро нацарапал ручкой на календарном листке «30 ШТУК В $», показал мне и молниеносно смял листок в кулаке.

– Я хочу порядка, Вацура, порядка и законности! – громко довершил немую репризу капитан. – Так что, иди и думай! Думай и иди! Сутки сроку даю!

Акваланги я загрузил в багажник. На желтых баллонах с несчастливой цифрой «13», которые достались Олегу, налипли засохшие водоросли. Я снял крышку легочника. Мембраны – целой или порванной – в нем не было.

Я сел в машину. Мне хотелось сосредоточиться, но изобилие разнополярных проблем разбирало сознание на детали. Капитан требует мзду в сумме тридцати тысяч долларов. Аппетит у него, надо сказать, неплохой, но эти деньги он не получит не только по той причине, что я не хочу их отдавать. Семь тысяч я недавно выкинул на строительство бассейна. Еще полторы ушло на закупку продуктов – их хватит еще на неделю. Пятьсот тысяч я отложил на зарплату служащим, которых срочно надо искать и принимать на работу. Еще две «штуки» я заплатил на прошлой неделе охранникам, если, конечно, Серегу с его бандой так можно назвать. Расходов – выше крыши!

То, что мне кинули акваланги, красноречиво говорит о том, что милиция в ближайшее время не будет заниматься утопленниками. Они считают факт гибели двух молодых людей недоказанным и на этом основании уголовное дело не заводят. Может пройти месяц, второй, третий, пока они не объявят розыск.

Значит, скромная и богобоязненная Марина любила Олега и, если верить священнику, далеко не платонической любовью. Их тайная связь продолжалась недолго. Олег и его молодая жена погибли при довольно странных обстоятельствах. Марина, вопреки предположению отца Агапа, вовсе не усохла от горя. Значит, в ее отношении к Олегу были не совсем любовные, а иные чувства?

Кто-то убрал труп Ольги с пляжа. Уничтожение улики? Если да, то этот «кто-то» непосредственно виновен в смерти молодоженов.

Официант Сашка дважды проникал в номер профессора. Причины не ясны. За несколько часов до смерти он хотел сообщить мне что-то важное. Рита предположила, что Сашка хотел рассказать мне о человеке, который «держал его на крючке». Выходит, в его смерти был заинтересован человек, держащий этот «крючок». Но можно ли верить Рите?

У отца Агапа подозрительно часто обнаруживали улики. Он крутился рядом с аквалангами накануне трагического заплыва. На его веревке был повешен Сашка. Может быть, батюшка лишь выдает себя за служителя культа? Бродяга, бомж, уголовник, находящийся в розыске?

Кому верить – профессору или Уварову? Кому принадлежит манускрипт? Трудно представить, чтобы опытный историк, каким является Влад, мог отдать старинную рукопись своему руководителю, даже как следует не ознакомившись с ее содержанием. Если Уваров не причастен к обыску в номере профессора, то кто это сделал? Тот самый человек, который сначала убил молодоженов, а затем и Сашку? Но смысл, смысл трех убийств?!

Как Анна оказалась в компании Влада? Случайно ли, что ее уход совпал с полосой преступлений? А что происходит со мной? Почему я бессилен, как жаба в пересохшем болоте?..

Я уронил голову на руль. Машина завыла дурным голосом. Чернобровый сержант, склонившись у бокового окошка, постучал по стеклу полосатым жезлом.

– Проваливай! Здесь запрещено подавать сигнал!

* * *

Оставив машину на стоянке, я пристроился к группе экскурсантов и вместе с ними прошел по тропе через можжевеловый лес и поднялся на Караул-Обу. Очарованная открывшимся видом на каменный хаос, дикие бухточки и панорамой южного берега, группа надолго застряла на одной из площадок обозрения, а я быстро пошел вниз, к пляжу пионерского лагеря, на краю которого раскинулся пестрый палаточный городок.

Я чувствовал себя так, словно шел на свое первое свидание, а тропа тем временем вела меня к дикому пляжу. На краю невысокого обрыва, поросшего худосочными деревцами, почти не дающими тени, выстроились в ряд палатки. Сверху они напоминали россыпь детских кубиков, покрытых паутиной веревочных растяжек.

Я спустился на территорию лагеря, где были пустые, выцветшие на солнце шезлонги, сложенный из больших камней закопченный очаг, хорошо знакомая мне белая «Сузуки» под рваным тентом, лопаты и кирки с налипшими на них комьями высохшей глины и прочие атрибуты походной жизни. Палатки были пусты, машина – не заперта.

Я сел на водительское сиденье, покрутил руль, потрогал рычаг коробки передач, потарабанил пальцами по запыленной панели.

А вот знакомая вещичка! Я увидел в зеркале золотистый отблеск заколки, лежащей на задней полочке. Черная косичка с вплетенной в нее золотой нитью, и все это затянуто зеленым, под изумруд, ободком.

Я повернулся, взял заколку в руки. Она была мне настолько знакома, что казалась моей собственной, и было странно, что она лежала в этой хулиганской машине. А вот и белый костюмчик Анны, аккуратно сложенный и упакованный в полиэтиленовый пакет. Вот небольшая подушка в цветастой наволочке и скрученная в рулон простыня – оригинальный почерк Анны, она всегда складывала постельное белье, как шинель – в скатку. Значит, Анна спит в машине.

Меня скорее обрадовало, чем огорчило это открытие. Конструкция водительского сиденья была такова, что его спинка не откидывалась назад, и в лежачем положении в салоне машины мог уместиться только один человек.

Конечно, я наглел со страшной силой, так бесцеремонно вламываясь в личную жизнь своей недавней подруги, но ничего не мог с собой поделать, вернее, даже не пытался вести себя корректнее. Изогнувшись в немыслимой позе, я лег на рычаг коробки передач, низко опустил голову, заглядывая в щель между полом и сиденьями. В таком положении запутавшегося в жизни и собственном теле удава меня и застала Анна.

Пока я, раскрасневшийся от напряжения, выбирался из-под сидений, бормоча что-то вроде: «Ума не приложу, как я мог здесь оказаться!», Анна стояла рядом с открытой дверкой и молча смотрела на меня. Ее черный купальник был мокрым, по коже все еще скользили водяные бусинки. В одной руке она держала подводную маску, в другой – крупную раковину рапана. Ее брови, слегка вздернутые кверху по краям, и прекрасные глаза, раскрытые немного шире, чем обычно, придавали ее лицу выражение скрытой скорби и безмолвного упрека. Анна положила на песок ракушку, убрала со лба мокрые волосы, сжала прядь в кулаке, выжимая из нее воду.

– Привет! – сказал я Анне, отряхивая рубашку.

– Здравствуй, – ответила она, оставаясь на том же месте и продолжая выжимать волосы.

– А вы тут что, одними рапанами питаетесь?

На лицо Анны упала тень. Под рваным тентом выросла фигура Влада. Как я ни пытался, не смог рассмотреть на его лице выражение радости от встречи со мной.

– Нюр, – демонстративно переключившись на Анну, произнес Влад и протянул девушке полотенце. – Вытри мне, пожалуйста, спину.

Начинается! Олень-лидер стал демонстрировать мне свои ветвистые рога. Анна не торопилась выполнить эту явно провокационную просьбу, и правильно делала. Я перехватил полотенце, вмиг обмотал им свой кулак на манер боксерской перчатки, и предложил:

– Покатайся спиной по песку!

Владу, кажется, пришелся по душе мой вызывающий юмор. Он сдержанно усмехнулся, поднял с песка два акваланга, с которых еще капала вода, выжал их, как гири, до уровня груди и легко подвесил на сучья акации.

– Вы похожи на мальчишек, – сказала Анна.

– Анна, если ты не возражаешь, я выброшу его в море, – предложил Влад.

– Влад, – глухо произнесла Анна, не глядя на своего бронзового атланта. – Оставь нас, пожалуйста.

Уваров с напускным удивлением посмотрел на Анну, потом перевел взгляд на меня.

Влад засопел, под скулами задвигались желваки. Он молча повернулся и пошел по горячему песку, оставляя за собой неровную колею. Темная косичка налипла к спине между лопаток, словно грива гнедого скакуна.

– Не пора ли домой? – спросил я Анну, присаживаясь на капот машины.

Анна внимательно, словно никогда не видела, рассматривала мое лицо, переводила взгляд со лба на губы, с шеи на глаза.

– Домой? – переспросила она, вскинув брови. – А что я там забыла?

– Тебе здесь больше нравится?

– Да.

– И этот, Влад, он тебе тоже нравится?

Анна не ответила, села на полотенце, постеленное на песке, прижала колени к груди, подставила смуглое лицо легкому бризу и шуму волн.

– Наверное, ты дура, – сказал я сухо, поднимаясь с колена.

– Ну вот, видишь, – усмехнулась Анна. – Ты наконец разобрался во мне.

– Тебе нравится нырять за рапанами?

– Мы ищем клады. Это намного интереснее, чем пресмыкаться перед клиентами по европейскому стандарту.

Я чуть не рассмеялся.

– Значит, ты предлагаешь мне заняться поиском клада? Анютка, последний раз я этим занимался во втором или третьем классе, когда прочитал «Тома Сойера».

– Перечитай еще раз, – серьезно посоветовала она.

– Если я присоединюсь к вам, это не понравится Владу.

– Раньше ты не обращал внимания на конкурентов, а шел ко мне напролом.

– Так! Значит, ты уже считаешь его моим конкурентом? И давно Влад пребывает в этом замечательном качестве?

– С той минуты, как я с ним познакомилась! – ответила Анна с вызовом.

– Может быть, ты уже спала с ним?

– Может быть!! – выкрикнула Анна и запустила мне в лицо горсть песка.

Я, не владея больше своими чувствами, кинулся на нее, как хищник на свою жертву, повалил на песок и распял, удерживая ее руки за запястья.

– Ты же любишь меня! – хрипел я, не зная, как заставить Анну смотреть мне в глаза.

– Тебя? – отчаянно сопротивляясь, крикнула она. – Кто тебе сказал эту глупость? Я тебя терпеть не могу!.. Ой, мне больно, руку сейчас сломаешь!

С души вдруг схлынуло напряжение. Мне все стало безразлично. Я поднялся на ноги, со стыдом осознавая свой поступок. Что со мной? С чего это я вдруг кинулся на Анну, стал с ней бороться? Зачем тянуть ее за собой? Насильно женщину не вернешь, это аксиома.

Я пошел по сыпучему склону вверх. Ноги по щиколотку утопали в острой каменной крошке. Я чувствовал взгляд Влада. Мне казалось, что он смотрит мне в спину и ухмыляется.

– Кирилл! – крикнула Анна.

Я остановился. Она догнала меня, крепко вцепилась пальцами в руку.

– Не уходи!

Это была не просьба, а пожелание, причем из той области, когда родственник у постели умирающего просит: «Не умирай!»

Глава 23

Днем Серега всегда крутился либо у ресторана «Бриз», либо развлекал своего трехлетнего сына на детских аттракционах. Полный, черноволосый, чернобровый, он всегда был самой заметной фигурой, и найти его даже в плотной толпе не представляло особой трудности. Неизменно одетый во все белое, сутулясь и сунув руки в карманы, он, покачиваясь, расхаживал туда-сюда, словно пытался раскачать набережную, и исподлобья смотрел на прохожих. Его широкое, бронзовое от загара лицо было удивительно милым и приветливым. Когда он улыбался, рот его, словно от смущения, становился кукольно-маленьким, а на щеках появлялись ямочки. Внешность Сереги как нельзя лучше подходила для роли клоуна, дрессировщика кошечек и собачек или ведущего передачи «Спокойной ночи, малыши!», от которого дети наверняка были бы без ума. Жаль, что Серега об этом не знал и занимался прозаическим рэкетом.

Мы с ним быстро нашли общий язык, потому как я воспринимал его роль в нашей странной жизни едва ли не обязательной и на рожон не лез. Когда я открыл кафе и принялся за строительство гостиницы, он пришел ко мне, заказал шампанское и, покоряя мое сердце своим обаянием, предложил надежную «крышу», которая не будет протекать даже в самые ненастные дни.

Серегина бригада берегла и лелеяла мое хозяйство, как садовник роскошную клумбу. Неожиданное и наглое вымогательство со стороны милиции могло означать лишь то, что Серегина хорошо отработанная система вдруг дала сбой.

Увидев меня, Серега повеселел, крепко пожал руку, блеснул черными глазами, предложил закурить, выпить шампанского, и я подумал, что Серега вряд ли стал бы разыгрывать передо мной добродушие, будучи автором или провокатором милицейского «наезда».

– С меня требуют деньги, – сказал я ему, сразу переходя к делу.

Серега нахмурил густые черные брови, и его глаза спрятались, как разведчики в кустах.

– Кто требует? – спросил он без тревоги и озабоченности в голосе, словно хотел дать понять, что моя проблема не стоит выеденного яйца, потому как самой проблемы просто быть не может.

Я в двух словах рассказал о разговоре с капитаном милиции. Серега долго молчал, щелкая пальцем по кончику сигареты. Готового ответа у него не было. Он не знал, что можно мне посоветовать.

– Сколько он хочет?

– Тридцать «штук».

Серега покачал головой.

– Завидный аппетит!

Он молчал. Я понял, что разговор можно заканчивать. Повернулся и пошел к машине. Пока запускал двигатель, Серега вразвалку подплыл к моему «Опелю», облокотился о крышу, склонился над открытым окошком.

– Здесь моей вины нет, – сказал он, оправдываясь в той мере, в какой ему позволяла гордость. – На ментов я повлиять не могу. Скорее всего, ты чем-то крепко насолил им. Мой совет: разберись в своих отношениях с ними, а про нас пока забудь.

Я улыбнулся, поднес два пальца к виску, словно козыряя, и рванул с места с такой скоростью, словно машиной выстрелили из гигантской рогатки.

* * *

– Что это? – спросил Курахов, глядя на лист бумаги, который я ему протянул.

– Письмо вам.

– Мне? Письмо? – не сильно удивился профессор, развернул листок и, держа его подальше от глаз, зачитал фрагментами: – «Дорогой… м-м-м… Надоело ждать… должны вернуть мне. Не обещаю ничего хорошего…»

Лучше было бы придержать эту бумажку с вялыми уваровскими угрозами, дождавшись более удобного случая, скажем, когда б вина профессора в присвоении манускрипта была бы доказана.

– Ну и что? – обратился ко мне Курахов с полной уверенностью, что я не только знаком с содержанием письма, но и принимал участие в его сочинении. – Что дальше? Вы хотите получить какой-нибудь ответ?

– Лично я ничего не хочу, – ответил я. – Уваров просил передать, что я и сделал.

– Тогда при случае, – ответил профессор, злобно искривляя рот и разрывая письмо в клочки, – передайте Уварову, что он может клацать зубами сколько угодно. Манускрипт пока принадлежит мне, и я верну его, как только закончу работу над темой.

Профессор не умел говорить тихо. Рита, сервирующая профессорский столик, священник с Мариной, жующие черный хлеб с луком, прекрасно слышали, о чем мы говорили, причем чем тише говорил я, тем громче – профессор.

– Как видите, я даже не стал сохранять эту вшивую писульку! – продолжал распаляться профессор. – У меня нет необходимости собирать компромат на аспиранта с интеллектом неандертальца! Он насквозь порочен! Главный компромат против него – это сам факт существования человекообразной обезьяны с фамилией Уваров!

– Можете так не стараться, – посоветовал я профессору. – Мне безразличен этот человек.

– Ему надоело ждать! – с новой силой продемонстрировал свой гнев Курахов, но уже с набитым ртом. – Послезавтра я должен вернуть ему манускрипт… Вы обратите внимание, какова постановка вопроса – я должен!!! Ему надоело, и я должен!

Я уже не слушал профессора. Выше нас, где-то на уровне второго этажа, с резким звоном разбилось стекло, а затем осколки волной шарахнули об асфальт. Я кинулся ближе к стене, сминая белые розы, растущие под окнами, и посмотрел вверх. Окна в комнате, где когда-то жили молодожены, и в соседствующем с ней номере Марины были выбиты и теперь зияли черными рваными отверстиями.

– Красиво!! – чему-то радовался Валерий Петрович. – Точное попадание в цель! Это как объяснить, уважаемый господин директор? А если бы в это время кто-то находился в комнате?

Я открыл калитку и вышел на улицу. Марина стояла на обочине и смотрела на выбитые окна.

– Разбили, – расстерянно произнесла она.

Я посмотрел по сторонам. Улица была пуста.

– Кто? – спросил я. – Не видела, кто это сделал?

Марина отрицательно покачала головой.

– Не видела. Видела только, как машина отсюда отъезжала.

– Какая машина?

– Милицейская, с синей полосой.

Если бы окна выбила Марина, было бы намного лучше. Мне так хотелось, чтобы это сделала она, что я схватил ее за руки и развернул ладони кверху. Чистые, розовые, немного влажные. Во всяком случае, камни с пыльной обочины она не поднимала.

– Что это вы так смотрите? – удивилась она, и ее щеки вмиг покрылись румянцем.

– Ты прости меня, вот что, – пробормотал я. – Я был не прав тогда. Я был слишком груб.

– Когда – тогда?

– Когда погибли молодожены… Я ведь не знал, что ты любила Олега.

Марина опустила глаза, высвободила руки и поправила волосы.

– Любила – не то слово, – тихо сказала она. – Я его… я его просто… в гробу хотела видеть! Меня тошнит, когда я вспоминаю его липкие руки и мокрый язык. Он облизывал меня, как тарелку из-под варенья…

Она внимательно посмотрела на меня, как визажист на своего клиента. Я молчал. Это было самое умное из того, как можно было бы отреагировать на слова Марины.

– Перепихнулся со мной один раз, а потом стал смотреть на меня, как на унитаз, и трястись от страха, что его курица обо всем догадается. Знаете, это так мерзко – узнать, что отдала себя трусу.

Она повернулась, сделала несколько шагов, остановилась.

– А вы, наверное, очень огорчились, когда посмотрели на мои руки, да?

И побежала по лестнице на набережную.

Я поднялся на второй этаж, взял ключи от номера молодоженов и открыл дверь.

Стеклянные крошки блестками осыпали обе кровати и пол. Сила удара была настолько велика, что несколько осколков размером с мелкую монету вонзились в противоположную от окна стену. У двери в душевую валялась бутылка из-под шампанского. Я поднял ее, держа двумя пальцами за пробку, сунул под кран, смывая стеклянную пыль, потом вытащил пробку и вытряхнул клочок газетной бумаги, скрученный трубочкой.

Заголовок статьи был вырезан таким образом, что от него осталось всего два слова: «УХОДИТ ВРЕМЯ».

Глава 24

Марина сидела за круглым столиком открытого кафе, освещенная гирляндой разноцветных ламп, и ее заплаканное лицо в ритм тяжелого рока меняло цвета с красного на синий, словно девушка примеряла маски. Профессор с безучастным видом рассматривал маслянистый коньяк на дне стакана и что-то говорил Марине. Когда я понял, что в эти минуты они вряд ли нуждаются в моем обществе, уйти незамеченным было уже невозможно.

– Добрый вечер, господин директор! – первым приветствовал меня Курахов, но сесть рядом не предложил. – Я ставлю вас в известность, что вынужден освободить номер раньше срока.

Я пожал плечами, мол, вольному – воля.

– И скоро вы намерены уехать?

– В самое ближайшее время, – неопределенно ответил Курахов.

– Когда сможете сказать конкретнее, я рассчитаюсь с вами за оставшиеся дни.

– Да, желательно, чтобы вы это сделали.

– Мы уедем в один день, – предупредила меня Марина, но эти слова в большей степени предназначались профессору. – Вам придется рассчитать нас обоих сразу.

Курахов спорить не стал. Я заметил, что в присутствии посторонних он очень сдержанно проявлял свои чувства к падчерице. Марина же вела себя так, как хотела. Этические тормоза были ей неведомы.

Марина и профессор терпеливо ждали, когда я уйду. Они слишком явно тяготились моим присутствием, и я не стал прощаться и желать хорошего вечера, повернулся и пошел к своей черноокой гостинице, где впервые с начала курортного сезона не светилось ни одно окно, ни один витраж.

* * *

По-видимому, он хотел изменить голос и для этого поместил трубку в какой-то бак, может быть, даже в унитаз. Голос двоился эхом, фонил, но я все равно без труда узнал капитана.

– Ну что, Вацура, ты уже созрел?

– Не понимаю, о чем вы? Кто со мной говорит?

– Сейчас узнаешь…

Пауза, шорохи, негромкий стук. Не выпуская трубку, я без всякой надежды кинулся к столу, оттуда – к сейфу, пытаясь вспомнить, куда я сунул диктофон. Мой абонент тем временем произвел какие-то манипуляции со своим телефоном, скорее всего, обмотал его туалетной бумагой.

– Ну как, въехал? – прозвучал тот же голос, но уже приглушенный, далекий. – Бабки нашел?

– Бабки? – переспросил я, открывая дверку сейфа и вместе с трубкой радиотелефона засовывая голову внутрь. Диктофона, как назло, не было! Кажется, в последний раз его брала с собой на пляж Анна, используя как плейер.

– Да, да, бабки! И не прикидывайся идиотом, не то меня сейчас икота задушит… Слушай меня! Мы тебе решили сделать подарок. Достаточно двадцати пяти. Пять штук можешь оставить себе… Алло! Слышишь меня?

– Это невозможно, – ответил я, на всякий случай заглядывая в книжный шкаф.

Возникла недолгая пауза. Капитан, конспирируясь, снова залез в унитаз.

– Черт с тобой! Гони двадцатник – и можешь жить спокойно.

– У меня нет таких денег.

– Ты хорошо подумал, таранка сушеная? Ты пошевелил мозгами, прежде чем говорить такие слова?

– Секундочку, я переверну кассету в диктофоне!..

В трубке что-то треснуло, и телефон захлебнулся частыми гудками. Я швырнул трубку на диван, проследил, как она ткнулась короткой антенной в декоративную подушку, отскочила, сделала сальто и шлепнулась на ковер.

Я сплюнул, путано выругался, выскочил в приемную и, приоткрыв дверь, ведущую на лестницу, крикнул:

– Рита! Стекольщик приходил?.. Эй, ты жива там, Рита?

Внизу скрипнула дверь. Девушка поднялась на несколько ступеней вверх, запрокинула голову, глядя на меня.

– Я дважды звонила, но он не пришел.

– А постельное белье отвезла в прачечную?

– Нет.

– Почему?

– Это уже ваши проблемы, – ответила Рита. – Я ухожу.

– В каком смысле?

– В прямом… Надеюсь, никакого заявления писать не надо?

Я молча смотрел вниз, где на ступенях, опираясь локтями о полированные перила, стояла Рита. Настенные бра в виде свечей с медным подсвечником освещали лестничный пролет слабо, и лицо девушки было в плотной тени. В этой позе уставшего человека, тем не менее сохранившей грациозность и застывшую гибкость, что-то напоминало Анну, ее тихое бунтарство и непреклонность, ее замедленный, скрытый взрыв, благородное коварство мстящей самки.

Я сошел к ней, коснулся пальцами подбородка, приподнял голову так, чтобы скудный свет падал на лицо.

– Ты будешь последней, – произнес я. – Последней, кто меня бросил.

Глава 25

Я остановил «Опель» метрах в пятидесяти от «Сузуки», под огромным буком. Сквозь декоративный плетень восточного ресторана я мог разглядеть невысокий подиум, под которым была сложена обувь, словно в школьном гардеробе, карликовые столики и сидящих вокруг них людей, мучающихся из-за отсутствия стульев.

Влад сидел, а точнее, стоял на коленях ко мне спиной. Две девушки, которые были с ним, прислонились друг к дружке спинами, с зеркальной точностью согнув ноги в коленях и обхватив их руками. Анна опиралась локтями о столик и сквозь огонь свечи, как мне казалось, смотрела через плечо Влада в мою сторону. Она не могла меня увидеть, даже если бы я вышел из машины и встал у плетня во весь рост, но страх быть обнаруженным за таким постыдным занятием, как подсматривание, заставил меня вжаться в кресло и опустить голову, едва не доставая носом до кнопки сигнала.

Впрочем, мою засаду очень скоро рассекретила зрелого возраста женщина с черными волнистыми волосами, которые спадали на шелковую красную рубашку с большим остроугольным воротником. Она просунула свою крупную, источающую резкий парфюмерный запах голову в оконный проем и спросила:

– Какие-нибудь проблемы? Могу помочь.

Ей надо было сразу ответить, что я ни в чьей помощи не нуждаюсь, но я зачем-то ввязался в разговор, стал уточнять, чем именно может помочь мне женщина и какие проблемы под силу ей устранить. Этого было достаточно для того, чтобы знойная брюнетка удовлетворенно кивнула, выпрямилась и, щелкнув пальцами, крикнула в темноту:

– Девки, ко мне!

Хорошая порция джина несколько снизила мою способность адекватно оценивать происходящее, но, тем не менее, я поразился армейской вышколенности местных проституток. Из кустов, задворок и темных углов вдруг показались разномастные девчонки. Я подумал, что сейчас они облепят машину, как рой свою пчелиную матку, но девки, выравнивая носки туфель, встали в одну шеренгу, лицами, а точнее, грудями, ко мне. Сутенерша, прохаживаясь перед строем, как взводный перед солдатами, демонстрировала товар и нахваливала его:

– Девочки у меня хорошие. Все как на подбор… Господин предпочитает брюнеток или блондинок? Худеньких или пышечек?

Мне как-то не приходилось пользоваться платными любовными услугами, и эта откровенная торговля живым товаром несколько задела мою пуританскую совесть. Я уже хотел было завести машину и сорваться отсюда без всяких объяснений, но заметил сквозь плетень, как Влад рассчитывается с официантом, а его три подруги и длинноволосый друг, уже спустившись с подиума, отыскивают свои кроссовки и туфли.

Тут мне в голову пришла совершенно бредовая идея. Стыдясь слишком откровенно рассматривать жриц любви – мне казалось, что это обязательно должно унизить их чувство собственного достоинства, – я быстро пробежал глазами по строю и остановил взгляд на невысокой девушке в голубом декольтированном платье. Ее лицо мне показалось знакомым. Кажется, она часто заходила в мое кафе, заказывала мороженое, кофе и подолгу читала «Cosmopolitan». Девушка меня тоже узнала и невольно вышла из «строя».

– Привет! – неизвестно чему радуясь, произнесла она и, как мне показалось (или хотелось, чтобы так было), слегка покраснела. – Рада вас здесь видеть…

Лучше бы она ничего не говорила. Всякие слова в такой ситуации – глупость несусветная.

– Сто пятьдесят баксов, – торопливо предъявила мне счет сутенерша, опасаясь, как бы я не предъявил права на бесплатное пользование девушкой, коль она оказалась моей знакомой. – Море удовольствия всего за сто пятьдесят баксиков.

Я открыл дверцу и протянул жгучей брюнетке две сотенные купюры. Девушка в голубом платье села рядом со мной. Строй проституток стремительно таял, казалось, что девчонки просто растворяются в ночи. Сутенерша раскрыла сумочку и стала нарочито долго искать сдачу. Я завел мотор, сдвинул рычаг вперед. Машина вздрогнула, мощный двигатель зарычал от нетерпения. Влад, словно шахматный конь, углами, между столиков пошел к выходу. Его спутники последовали за ним. Что они там заказали? Бутылку шампанского и пять порций лагмана в расписных зеленых «косушках»? И ради этого стоило оставлять лагерь и ехать в такую даль?

Я понял, что если буду дожидаться сдачи, то мой ночной мотылек успеет состариться и потерять привлекательность, и отпустил педаль тормоза.

– Привет! – весело сказала девушка, словно мы только что впервые встретились. – Меня зовут Лада. У тебя можно курить? А как твоя машина называется? Мне нравятся парни вроде тебя. У тебя такие сексуальные руки!

Девушка начала работу. Давно отработанный текст она произносила с несвежей бодростью. Мой «Опель» поравнялся с «Сузуки», но Влад со своим стадом еще не вышел из-за плетня. Мне пришлось пойти на второй круг, погнав машину мимо пивного бара, по улочке с мусорными баками, по запруженной набережной и на «пятачок», сквозь тень, начиненную дисциплинированными проститутками.

Когда я вторично поравнялся с японской инвалидкой, процесс посадки был в самом разгаре. Моя ночная бабочка поедала меня глазами, выискивая во мне фрагменты тела, которые можно было бы назвать сексуальными. Она не ожидала, что я резко заторможу рядом с «Сузуки», и о чем-то уже начала нежно мурлыкать. Не слушая ее, я вышел из машины и, опираясь о раскрытую дверь, вскинул руку:

– Приветствую, охотники за мифами и призраками!

Я смотрел на Влада и краем глаза видел Анну. Она уже собиралась сесть в машину, занесла ногу, приподняв край и без того короткого платья. Движения ее замедлились. Она застыла, поставив туфлю на порожек кабины.

– Добрый вечер! – наклонившись, поздоровался я с девушками и с длинноволосым, уже сидящими в машине.

Влад молча протянул мне руку. Я чувствовал, что Анна не сводит с меня глаз, дожидаясь, когда же я, наконец, обращу внимание на нее.

– Отдыхаете? – спросил я у Влада.

Уваров сделал неопределенный жест рукой.

– Может быть, заглянете ко мне? На кофе-гляссе с мускатом? – снова спросил я и вроде как только сейчас заметил Анну. – О! Привет, Анюта!

– Привет, – холодно ответила Анна. Продолжая смотреть на меня, она слегка склонила голову набок и убрала ладонью светлую прядь со лба. – Как жизнь?

– Бурлит, Анюта, бурлит! – с оптимизмом сытого кретина ответил я. – Заканчиваю бассейн, строю солярий и тренажерный зал, расчищаю площадку под поле для гольфа, рою винный погреб и сортир с обогревом и музыкальным фонтаном на две тысячи мест… Кстати, познакомься!

Я открыл переднюю дверцу и вытащил за руку свою голубую бабочку.

– Лада, – ничуть не смущаясь, представилась бабочка и протянула Анне руку. Анна руки не подала и ничего не произнесла в ответ.

– Как поживает профессор? – спросил Влад. – Ты не забыл передать ему мое письмо?

– Передал!

– Что ж, прекрасно! – улыбнулся Влад, скользнул взглядом по ногам Лады и снова поднял глаза на меня. – Я рад, что у тебя все так хорошо складывается.

– А я рад, что и у тебя тоже… Черт, чуть не забыл!

Я хлопнул себя по лбу и полез в машину. На заднем сиденье лежал когда-то забытый Анной пакет с пляжными принадлежностями – полотенцем, черными очками, резиновыми тапочками и горстью сердолика, который мы как-то собрали на Кара-Даге. Каждый предмет я протягивал Анне отдельно. Она терпела мою выходку недолго и смогла принять только полотенце и тапочки. Очки вместе с горстью мелких камешков полетели мне в лицо. Сердоликовые горошины градом прошлись по крыше «Опеля». Лада с опозданием вырвала руку из моей ладони и закрыла лицо.

– Поехали! – глухим голосом сказала Анна Владу, села в «Сузуки» и с силой захлопнула дверь.

Ночная бабочка тоже зашевелилась, изобразила что-то вроде крутого поворота на каблуках, и, оказавшись спиной ко мне, села на свое место.

Влад вяло махнул мне и втиснулся в свою инвалидку. Мы разъехались «фонтанчиком» – несколько десятков метров катились рядом, а потом – в разные стороны. Не включая свет фар, я петлял по грязным и темным «нычкам», пока не выскочил на Симферопольское шоссе. Тут я дал волю своим эмоциям и погнал своего зверя с такой скоростью, на какую он был способен. Наверное, я остановился бы только в Симферополе, если бы не гаишники, притаившиеся на своей полосатой «шестерке» на обочине, за кустом.

Сам не знаю, зачем я остановился. На той скорости, на какой я шел, они не только не рассмотрели бы номер машины, но даже не смогли бы сказать определенно, какой предмет с диким ревом промчался мимо них.

Добрых метров сто я тормозил, затем задним ходом подрулил к ним, вышел из машины, без лишних вопросов протянул лейтенанту какую-то валютную мелочь, снова сел за руль, развернулся и тихо покатил обратно.

Мое «море удовольствия» утонуло в глубоком кресле, подняв изящные коленки выше головы. Она курила, часто затягиваясь, и, кажется, смела хмурить напудренную мордашку.

– Что притихла? – сказал я. – Валяй дальше про мою сексуальность!

– А мне понравилась та девушка в черном платье… – начала говорить Лада, глядя на кончик сигареты. – Только зря ты выеживался перед ней. Я тебе что, только для этого и была нужна?

Я ударил ногой по педали тормоза. Лада качнулась вперед, рука с сигаретой ткнулась в лобовое стекло.

– Вот что, путана малоопытная, – произнес я, с трудом размыкая зубы. – Это не твое дело, что я делал и что говорил. Твоя забота – отрабатывать деньги, а не задавать глупые вопросы, тем более – не блеять мне на тему морали. Ты хорошо меня поняла?

– Хорошо, – ответила Лада, отправляя окурок за окно. Затем достала из сумочки платочек, вытерла выпачканные в пепле пальцы и вдруг точным движением влепила мне пощечину.

Несколько секунд у меня в ухе звенело так, словно какой-то джазмен исполнил передо мной соло на саксофоне. Я подумал о том, что за такие приколы подруге следовало бы надавать ремнем по заднице, но вместо того, чтобы наказать ее, вышел из машины в прохладную и темную ночь, сел на осыпанную сухими сосновыми иголками обочину и подставил темечко звездному свету.

«Странный я человек, – думал я. – Все нормальные люди стараются жить так, чтобы им было хорошо, а я же делаю так, чтобы мне было плохо. Как это называется? Мазохизм? Или глупость?»

Я услышал, как за спиной открылась дверца автомобиля. Лада выбралась наружу, тотчас споткнулась и пробормотала что-то про темноту и задницу негра. Зашуршал гравий. Девушка отошла в сторону, через минуту вернулась, встала за моей спиной.

– Эй ты, мужичок! – позвала меня Лада, и я почувствовал ее руки на своих плечах. – Не умирай! У меня есть преимущество перед ней. В отличие от Анюты, я не знаю о тебе ничего плохого. А это, между прочим, очень выгодно для тебя. Поехали! Ночь пролетит – не заметишь.

– А тебе не противно? – спросил я.

– С тобой нет.

– А вообще?

– Слушай, – вздохнув, ответила Лада. – Сделай одолжение, заткнись!

Я заткнулся, и мы поехали.

Глава 26

На центральной прибрежной улице, от которой во все стороны лучами расходились парковые аллеи, огражденные с обеих сторон плотной вязкой из магнолий и пальм, творилось что-то невообразимое. Шквальный ветер, взбесившийся на морских просторах, устроил настоящую вакханалию. На пляже стонали хлипкие черепичные и жестяные крыши соляриев, ходили ходуном переодевалки, неслись над песком обрывки газет, полиэтиленовые пакеты, и хромали, словно карлики-инвалиды, корявые ветки-плавуны. Грохот волн легко забивал музыкальный писк, который пробивался из самых смелых и долгоиграющих кафе; световые гирлянды раскачивались с такой силой, словно это со скакалкой развлекались гиганты; блестящие, мокрые, как швабры, кроны деревьев, словно подражая морю, раскачивались из стороны в сторону, сталкивались, сплетаясь ветками, выбрасывая в воздух фонтаны брызг. Недавние толпы на набережной резко поредели, и теперь по мокрому блестящему, словно зеркало, асфальту короткими перебежками продвигались промокшие одиночки, накрыв головы газетами или пакетами, и с разных сторон, сближаясь и разбрызгивая желтый свет, медленно катились две дежурные милицейские машины.

Моя гостиница вместе с площадкой и хозяйственными пристройками была погружена во мрак, лишь глянцевые от влаги листья виноградника, зеленым ковром закрывающие стену, да черепичная крыша, словно покрытая лаком, отражали огни набережной.

– А ты живешь здесь же, в гостинице? – спросила Лада.

Едва я остановил машину на площадке у калитки, как ветка магнолии, распушив свои жесткие, словно пластиковые, листья, упала сверху на лобовое стекло. Мгновением позже по капоту грохнула мятая жестяная банка из-под пива. Я пожалел машину – в такую погоду оставлять ее под открытым небом было слишком жестоко, и задним ходом отогнал к входу в военный санаторий, где была крытая платная стоянка.

У Лады был совершенно несчастный вид, когда она вышла из теплого и сухого салона «Опеля» под проливной дождь. Я схватил ее за руку и побежал напрямик по лужам и газонам. Господь, свирепея от нашей наглости, сверкал молниями и громыхал громом. Лада часто спотыкалась, останавливалась, пока не догадалась снять свои туфли на высоком каблуке. Промокшее насквозь платье крепко налипло к ее телу и облепило бедра, и девушка смешно семенила, рукой оттягивая подол платья, демонстрируя свои тонкие, символические, сшитые из нескольких веревочек, белые трусики.

Я ударил кулаком в железную дверь, но она оказалась заперта. Я принялся молотить по калитке ногой. Лада, глядя на меня, как на коварного обманщика, мелко дрожала и сдувала с кончика носа капельки дождя.

– Может быть, ты хочешь уйти? – спросил я, с отвращением осознавая, какой же я все-таки бегемот и тупица, раз позволяю себе так издеваться над несчастной, причем выдавая это за благородство.

Лада, обхватив себя руками, кивнула.

– К-к-конечно! – ответила она. – Только знаешь что? Лучше отвези меня куда-нибудь в г-горы или в дремучий лес и там отпусти… Эй, черт вас подери!! – крикнула она и принялась колотить туфлями по двери. – Открывайте немедленно, не то я за себя не отвечаю!! Ах, каблук поломался…

Я уже был готов поднять с земли увесистую дубину и ею крушить калитку, как услышал мелодичный звон колокольчика на двери в кафе и покашливание отца Агапа.

– Это вы, Кирилл Андреевич? – спросил он и клацнул засовом. – Страшная погода, страшная! – сказал он, пропуская меня и Ладу во двор. – И опять нет света. Сидим при свечах.

Ураган хорошо порезвился во дворе. Поваленные зонты сбились в кучу, из рваных дыр вылезли металлические прутья растяжек; пластиковые столы и стулья валялись где попало кверху ножками.

Лада, как беспризорная кошка, инстинктивно почувствовав сухое, защищенное от непогоды место, кинулась к стеклянным дверям, на пороге бросила туфли, вошла в полусферический зал кафе, слабо освещенный свечами, обрамленный вдоль стеклянных стен пальмами в кашпо, и, не сдерживая восторга, пропела:

– Как тут хорошо! Как здорово!

Я зашел следом за ней. Отец Агап торопливо запер за мной калитку и стеклянные двери.

– Добрый вечер, господин директор! – услышал я из темноты голос Курахова. – По случаю дождя и ветра ужин отменяется?

Только сейчас я разглядел профессора и Марину, сидящих за дальним боковым столиком, примыкающим к стойке бара. Валерий Петрович, близко придвинувшись к свече, читал газету, а падчерица, одетая в непривычную для нее ядовито-желтую футболку, штопала кофточку.

– Я пытался разжечь примус, – оправдываясь, сказал батюшка, словно я просил его об этом. – Но у меня ничего не получилось.

– Какое счастье, какое счастье, – бормотал профессор, перелистывая страницу, – что у вас ничего не получилось. Даже если бы вы не сожгли эту, так сказать, гостиницу, то сварганили бы какой-нибудь ведический деликатес вроде вареного лука с сырой репкой и листьями пареной крапивы.

– На кухне я нашел немного помидоров, но нет сметаны, – сказал мне отец Агап. – Если вы позволите…

– Господин директор, у вас появилась новая работница? Это что ж, вместо Риты?.. М-да, по внешнему виду сразу ясно, что эта леди – прекрасный кулинар. И все же, должен заметить, текучка кадров у вас стремительная! Даже не просто текучка, а прямо-таки низвержение!..

Курахов, криво улыбаясь, не скрывал иронии, и я, предвидя, что Лада может ответить Курахову какой-нибудь неприличной фразой, поспешил взять ее под локоть и увести наверх.

– Какой вредный мужичишка, – сказала Лада, входя ко мне в кабинет и сослепу натыкаясь на стулья. – Он твой клиент, да?.. Я тебя понимаю… Послушай, Кирилл Андреевич, у тебя есть какая-нибудь сухая одежонка, я хочу переодеться и помочь тебе приготовить ужин.

Она раздевалась свободно, словно находилась в женской бане, и, что мне понравилось, не стала пошлым голосом просить расстегнуть крючок на платье, что в кино и литературе делает по поводу и без повода всякая приличная и неприличная женщина. Без затруднений расстегнула его сама, скинула мокрую одежду на пол, перешагнула через нее, взяла из моих рук полотенце и стала вытираться, пока я, светя фонариком по полкам шкафа, искал для нее шорты и майку.

– Ты не волнуйся, – сказала она, с трудом расчесывая спутавшиеся волосы. – Я у тебя ничего не украду.

– А я не боюсь, – соврал я.

– Все боятся, – уверенно ответила Лада. – Но ты вообще ни о чем не беспокойся. Ты будешь рад, что познакомился со мной.

– Почему ты так уверена?

– Почему? – Лада приложила к себе бежевые шорты, которые я ей дал. – А черт его знает, почему… Это какой размерчик? Пятьдесят шестой? Надеюсь, это штанишки не твоей Анютки?

– А тебе не все равно? – Мне не понравился ее вопрос, и я не смог скрыть раздражения. – Надевай, что даю.

– Ладно, ладно! – поспешила признать вину Лада. – Не убивай меня, я больше так не буду… Сыр у тебя есть? А майонез? А чеснок?.. Нет, я бы повесилась от такой жизни: каждый день ломать голову над тем, как и чем накормить этих желчных и привередливых клиентов.

– Твоя работа лучше?

Лада отреагировала на мой вопрос так, словно я сказал о ней что-то нехорошее.

– Только не надо! Только не надо судить о том, чего не знаешь!.. Почапали вниз, не то этот больно умный дядечка слопает газету вместе с буквами.

Я придержал Ладу на выходе.

– Постарайся не вмешиваться в наш разговор и не отвечать, что бы этот дядечка тебе ни сказал.

– Ух ты! – обалдела от такой просьбы Лада. – Это уже извращение. Это слишком дорого будет стоить.

Мы пошли по темной лестнице вниз. Лада шла слева от меня, плечом к плечу, наступая на желтый круг света, расплавленным золотом стекающий по ступеням. Я на минуту задумался и чуть было не назвал ее Анной.

– Вам помочь? – спросил отец Агап, когда мы спустились в зал.

– Ну что вы, батюшка! – не отрываясь от газеты, за меня ответил Курахов. – Вы будете только путаться под ногами. У господина директора такая универсальная помощница, а тут вы…

Марина закончила штопать кофточку и надела ее поверх футболки. Я вынес из подсобки примус, поставил его на порог и положил в форсунку таблетку сухого топлива. Профессор негромко мурлыкал, шумно и часто переворачивая страницы газеты.

– «И вновь море принимает жертву!» – зачитал он заголовок. – Кошмар… Кошмар… Таких нельзя подпускать к воде на пушечный выстрел.

– Что там? – заинтересовалась Марина, отгибая край газеты так, чтобы видеть заметку.

– «Вчера вблизи пионерского пляжа поселка Приветное, – стал читать профессор, – обнаружен труп молодого мужчины. Тело утопленника прибоем вынесло на камни, в результате чего у несчастного во многих местах были поломаны кости, а также обезображено лицо. Личность утонувшего пока не установлена. Несчастье, по-видимому, произошло по вине пострадавшего, который не соблюдал правил поведения на воде». Все ясно? – спросил профессор, перелистывая страницу и поднимая глаза на Марину. – Нельзя купаться в шторм, заруби это себе на носу!

Это Олег, понял я; взял пачку салфеток и подошел к столу, за которым сидел профессор. Газетой уже занялась Марина. Она разложила ее перед собой, низко опустила голову и, тарабаня пальцами по столу, перечитывала заметку. Я, наполняя салфетницу, успел из-за ее плеча пробежать глазами по тексту. Вблизи пионерского пляжа поселка Приветное, мысленно повторил я. Ну да, это в двух-трех километрах от заповедника, где мы ныряли в тот день, будь он трижды проклят.

Марина подняла на меня многозначительный взгляд. Я выдержал его и даже сделал вид, что ничего не понял.

Вслед за мной к столу подошла Лада. В одной руке она держала свечу, а во второй – вилки и ножи.

– Вот так, – произнес профессор, сопровождая взглядом руки Лады. – В курортных зонах нет ничего опаснее, чем море и СПИД… Так с каким блюдом вы собираетесь сегодня дебютировать, уважаемая… э-э-э, не знаю вашего, так сказать, имени.

– Вам понравится, – обаятельно улыбнувшись, ответила Лада.

– Понравится? – переспросил профессор и откинулся на спинку стула. – А позвольте поинтересоваться, так сказать, в порядке праздного любопытства. Вот сейчас столько пишут, столько предупреждают… Нет-нет, я не вас имею в виду, я вообще, так сказать, в глобальном масштабе… Допустим, вас принимают на работу в качестве специалиста в области пищевого фронта. А требуют ли при этом какие-нибудь медицинские справки на предмет здоровья? Я имею в виду какие-нибудь кишечные заболевания. Или, к слову, венерические?

Я поморщился. Профессор, конечно, вел себя по-хамски, и не только Лада со своим отсутствием комплексов, но и любая другая девушка вряд ли стерпела бы это молча.

– Конечно! – сияя улыбкой, ответила Лада. – Можете не сомневаться, я регулярно прохожу медицинское обследование. И вообще, я очень щепетильна и осторожна в отношении своего здоровья. Но разговор с вами не напугал меня только потому, что я точно знаю: маразм и стойкая козлиная вонь хоть и неизлечимые, но не заразные заболевания.

– Не совсем пойму, о чем вы говорите, девушка, – озабоченным голосом произнес отец Агап. – Кирилл Андреевич, хлеб какой прикажете подавать? Белый или черный?

– И тот, и другой! – опередила меня Лада и, повернувшись ко мне, хлопнула в ладоши: – У тебя так мило, Кирилл Андреевич! Какие замечательные люди! Просто зайчики!

– М-да, – протянул профессор, с прищуром глядя на Ладу. – Этой лисичке ни палец, ни что иное в рот не клади… Интересно, где вы нашли такой редкостный экземплярчик, господин директор? Сколько лет занимаюсь раскопками, но ничего подобного еще не видел.

Марина зевала. Она не проявляла интереса ни к разговору, ни к Ладе, ни к ужину, который в четыре руки стряпали путана и священник. Я успокоился. Мне стало ровным счетом наплевать, что думает о моей гостье профессор и насколько несдержанной может быть Лада в ответ на грубость Курахова. Завтра или послезавтра Валерий Петрович вместе со своей морально устойчивой падчерицей уедет, и мы, вероятнее всего, расстанемся навсегда. Гостиница опустеет. Отец Агап будет подметать двор и мыть бокалы, а я встану за стойку. По вечерам батюшка будет тайно лакать портвейн, а я тайно выслеживать Анну. И так будет продолжаться до конца сезона. Или вечно.

Глава 27

– Кирилл Андреевич, – очень серьезным тоном сказал священник, стоя передо мной и закатывая рукава. – Завтрак к какому часу приготовить?

Батюшка отчаянно боролся за освободившиеся должности кухарки, посудомойки и официантки. Дармовой хлеб, видимо, встал у него поперек горла. Я дал возможность батюшке уладить отношения со своей совестью.

– Спросите у Валерия Петровича, в котором часу он спустится к завтраку.

Священник повернулся к профессору.

– Знаете что, батюшка, – ответил Курахов. – Завтракайте без меня. Если вас не затруднит, проследите, чтобы Мариша не осталась голодной и поела без всяких там ведических выкрутасов… Пойду-ка я спать! – профессор поднялся. – До свидания, господа! – Он повернулся лицом в сторону темного угла, где сидела Лада. – Доброй вам ночи, милая!..

Лада, покачивая изящной ножкой в моей домашней тапке, салютуя, выкинула вверх руку с сигаретой.

У самого входа на лестницу профессор чиркнул зажигалкой, поднял ее повыше, но вдруг повернулся и посмотрел на меня.

– Господин директор, э-э-э… сделайте одолжение…

– Проводить вас? – догадался я.

– Именно так.

Я включил фонарик и пошел вслед за профессором. Поравнявшись с моим кабинетом, Курахов шепотом предложил:

– Может быть, зайдем на минуту к вам?

Он заинтриговал меня. Я отпер дверь, широко раскрыл ее и жестом пригласил профессора зайти. Он тотчас сел в кресло, стоящее у самого входа, видимо, опасаясь что-нибудь задеть и уронить в незнакомой ему темной комнате. Дождавшись, когда я закрою за собой дверь и зажгу декоративные свечи, похожие на маленькие ледобуры для зимней рыбалки, профессор сказал:

– На вас можно положиться, господин директор?

– Можно, – ответил я.

Он выдержал паузу, показывая мне, как следует вести беседу воспитанным людям, затем, рассматривая ногти, сказал:

– Только между нами: я собираюсь уехать завтра утром. Рано утром, первым автобусом. Вы мне должны, кажется, за четыре или пять дней проживания. Но этого долга может и не быть, если вы окажете мне небольшую услугу.

– Какую?

– Марише очень нежелательно находиться рядом со мной.

– Вы решили уехать, не предупредив об этом Марину? – озвучил я вывод, к которому профессор шел слишком медленно.

– М-м… Да!

– А чем я могу быть вам полезен?

– Мне нужно всего пять дней, от силы – неделя. Затем я вернусь сюда и, думаю, поживу в ваших высококлассных апартаментах еще несколько дней. То есть я хочу сказать, что свой номер я как бы оставляю за собой. Вас это устраивает?

– Вполне.

– Но это не все. Мариша – очень энергичная и рисковая девушка. Она не знает, куда я еду, но может начать какие-то безумные поиски. Прошу вас как мужчина мужчину: проявите благоразумие, постарайтесь ее успокоить, удержать на месте и вместе с батюшкой возьмите ее под свою опеку.

– Вы знаете, Валерий Петрович, – признался я, – опекун из меня никудышный. Мне кажется, что батюшка вполне справится без меня.

– Батюшка, конечно, справится, – несерьезно сказал Курахов и другим тоном добавил: – Меня беспокоит Уваров. Как бы он после моего отъезда не выкинул какой-нибудь финт.

– Напрасно вы воспринимаете Уварова всерьез, – сказал я то, что уже давно хотел сказать профессору. – Это вполне безобидный человек.

– Вы так считаете? Вы всерьез так думаете? – со скрытым возмущением сказал Курахов, но сам же себя приструнил: – Ладно! Сейчас не время для споров.

Он встал с кресла и протянул мне руку.

– Я на вас очень надеюсь, Кирилл Андреевич!

Оказывается, он прекрасно помнил, как меня зовут. Мы вышли в коридор. На цыпочках пройдя мимо двери падчерицы, профессор надолго застрял у своего номера, сначала отыскивая в карманах ключ, а затем – замочную скважину. Я светил ему до тех пор, пока Курахов не махнул мне рукой и не скрылся за дверью номера.

* * *

В зале, когда я в очередной раз туда спустился, затихал какой-то спор.

– …да, женат. У меня шестеро детей, – говорил священник.

– Ого, сколько наплодили! Интересно, как вы их умудряетесь прокормить?

– Не стоит беспокоиться о хлебе насущном, – уклонился батюшка. – Куда важнее собирать богатства не на земле, а на небе.

– Все это так, но кушать все равно хочется. А детишек, коль вы так активно размножились, негоже держать впроголодь.

– Душа грубеет от сытого брюха, – явно проигрывая, все еще отбивался отец Агап, отступая в темноту. – Покойной вам ночи! Покойной ночи, Кирилл Андреевич!

Откланиваясь, батюшка удалился в дальний темный угол зала и там, среди стульев, затих.

– Наконец-то! – вздохнула Лада, отставила бокал и обвила мою шею руками. – Этот батюшка очень милый человек. А Марина хитрая и лживая. А профессор жадный и самовлюбленный.

– Все-то ты знаешь! А я какой?

– Ты невыносимый зануда!.. Мы поднимемся наверх или останемся здесь?

Она мне понравилась, это факт.

Глава 28

Я засыпал, полулежа в кресле, как Лада змеей взвилась в постели.

– Что это? – прошептала она.

– О чем ты? – не понял я.

Она прижала палец к губам и, накинув простыню на плечи, встала с постели и подошла к двери. Теперь уже и я услышал, как где-то внизу прозвенело бьющееся стекло.

– Как мне это все надоело! – сказал я, нехотя расставаясь с креслом. – Выгляни в окно – на улице есть кто-нибудь?

Не успела Лада подойти к витражу и потянуть ручку на себя, как к нам в дверь постучали.

– Кирилл Андреевич! – донесся до меня слабый, с трудом узнаваемый голос священника. – Ради бога, откройте! Ради всех святых, не дайте погибнуть…

– Подождите секунду, я найду свет!

Я кинулся на пол, пошарил руками под диваном – фонарика там не было.

– Лада! – крикнул я. – Найди фонарь, черт бы его подрал!.. Открываю, батюшка, не стоните!

– Ради бога!! – громче завыл священник и стал стучать кулаком в дверь. – Христом богом прошу, Кирилл Андреевич!!

Я щелкнул замком. Из мрака вывалился батюшка и едва не сбил меня с ног. Лада включила фонарь и направила луч на лицо священника. Меня словно ледяной волной окатило. Бледное до синевы лицо отца Агапа было искажено гримасой неописуемого ужаса. Полуоткрытый рот его перекосило судорогой, губы дрожали, глаза с огромными зрачками казались стеклянными протезами. Он, явно не отдавая отчета своим действиям, неистово царапал мои плечи, толкал меня в глубь комнаты, где стояла Лада, словно хотел влезть в фонарик и раствориться в луче света.

– Ради бога, умоляю! – истерично закричал батюшка. – Закройте дверь! Заприте ее на замок!

– Да я уже закрыл! Я закрыл дверь на замок! – попытался я перекричать батюшку и с силой тряхнул его за плечи. – Что с вами? Чего вы так испугались?

– Сатана!! Там сатана!! – на высоких тонах, почти переходящих в визг, кричал батюшка. – Он пришел за мной… Молиться!! – вдруг изменил он тон на властный. – Всем молиться!!

Рухнув на колени, отец Агап воздел руки и стукнулся головой о пол с такой силой, что я на его месте точно бы уже не встал.

– Господи! Не в ярости твоей обличай меня и не во гневе твоем наказывай меня! – скороговоркой произнес батюшка. – Помилуй меня, господи, исцели меня, душа моя сильно потрясена…

– Оставайся здесь, – сказал я Ладе. – Дай ему воды… А лучше портвейна!

Девушка отрицательно покачала головой и стала надевать шорты.

– Нет, это ему не поможет. Пусть молится. Я с тобой. Никогда сатаны не видела.

– О, безумцы, греховодники! – запричитал с новой силой священник. – Падайте на колени и молитесь господу о прощении, ибо пришел час расплаты за содеянное…

– Я закрою вас на замок, – сказал я батюшке. – Ничего не бойтесь.

Мой совет, конечно, был что мертвому припарка. Батюшка, не переставая бормотать молитвы, забился в угол, ближе к окну, и отгородился креслом.

Мы с Ладой вышли в коридор. Батарейки в фонарике доживали свой век, и скудный свет с трудом добирался до противоположного торца.

– Никого, – шепнула Лада и сильнее прижалась ко мне. – Пойдем вниз?

Любопытство в ней не без труда побороло страх, но девушка даже слегка подтолкнула меня вперед. Я взял фонарик в левую руку, на всякий случай готовя к работе правый кулак. Медленно, шаг за шагом, мы спускались по лестнице в зал.

Когда мы спустились вниз и, уловив прохладный влажный сквозняк, увидели, как колышется тюль перед разбитой стеклянной стеной, я понял, что батюшку испугал не белый силикатный кирпич, влетевший в зал кафе из ночной мглы. Батюшка увидел и до смерти испугался того, кто этот кирпич кинул.

– Хулиганы, – голосом, каким говорят о какой-нибудь ерунде, сказала Лада, поднимая с пола, засыпанного хрустящими осколками, кирпич и подавая его мне. – Возьми. Найдешь хозяина и положишь ему на голову…

Я молниеносным движением закрыл ей рот ладонью, и Лада едва не уронила кирпич мне на ногу. Со второго этажа донесся приглушенный женский крик. Застыв, как две скульптуры, мы несколько секунд вслушивались в ночную тишину.

– По-моему, это попик голосил, – прошептала Лада, когда я освободил ей рот.

– А мне показалось, Марина…

Я устремился к лестнице, Лада – за мной. Мы так грохотали, словно по гостинице, в поисках морковки, носилось стадо голодных слонов. В коридоре никого не было, из-за запертых дверей не доносилось ни звука.

Лада открыла ключом мой кабинет. Я толкнул дверь и посветил фонариком.

– Батюшка, вы живы? – спросил я, и от ответной тишины холодок тонким ручьем потек между лопаток. – Ау, отец Агап!

– Это вы, Кирилл Андреевич? – наконец с опаской отозвался священник.

Я присел, покрутил головой по сторонам, освещая все углы, но батюшку не увидел.

– Где же вы, черт вас подери?! То молчите, то прячетесь.

– Здесь я, за аквариумом, вымаливаю у господа нашего прощение за грехи наши.

Только теперь я увидел темную лохматую голову, медленно поднимающуюся над стеклянным кубом.

– Вы слышали крик? – спросил я.

– Крик? – с равнодушием уставшего нервнобольного переспросил батюшка. – Видите ли, я так вдохновенно читал молитвы, что мог не услышать…

– Он чокнулся, – со знанием дела сказала Лада.

– Марина! – выкрикнул я, круто повернулся и выбежал из кабинета.

Дверь номера девушки была заперта. Я постучал сначала тихо, потом громче, потом несколько раз двинул по двери ногой.

– Спать при таком грохоте человек не может, – сказала мудрая Лада. – Надо выламывать.

– Держи фонарь! – крикнул я ей и подскочил к номеру профессора. – Курахов!! – крикнул я, занеся кулак, и уже был готов грохнуть по двери, как отчетливо услышал профессорский голос:

– Что вы кричите? Я не глухой.

– Марина не открывает! Вы слышали ее крик?

– Да, как будто кричал кто-то, – раздалось из-за двери.

– Да отоприте же! Что мы с вами через дверь разговариваем?

– А вы один?

Я машинально глянул на Ладу, будто хотел убедиться, что она стоит со мной рядом.

– Послушайте, – теряя терпение, произнес я. – Какая вам разница, один я или нет? Хотел бы ошибиться, но мне кажется, что с вашей падчерицей что-то случилось.

– Сейчас, сейчас! – словно делая одолжение, прогундосил Курахов. – Что-то с замком случилось…

Он явно тянул время. Замок в его номере был элементарным и безотказным. Профессор чего-то опасался.

– Ну, что там у вас?! – крикнул я и, не сдержавшись, все же стукнул по двери ногой.

– Скажите, господин директор, а что там стряслось с батюшкой? Почему он так громко кричал?

Я повернулся лицом к Ладе. От возмущения не хватало слов.

– Ему приснился плохой сон, будто он спит с женщиной! – за меня ответила Лада. – Вы что, боитесь нам открыть?

– А-а! – радостно отозвался Курахов и щелкнул замком. – И наша очаровательная нимфеточка здесь?

Дверь отворилась, из номера решительно вышел Курахов.

– Что вы здесь столпились? – недовольно буркнул он и тотчас принялся командовать: – Запасной ключ несите! У вас должен быть запасной ключ. Не надо ничего ломать. Ломать – не строить. Отойдите от двери подальше, всякое может произойти…

Он приблизился к номеру Марины, осторожно надавил на дверь двумя пальцами и констатировал:

– В самом деле заперта.

Затем сделал повелевающий жест рукой, который относился ко мне, и изрек:

– Пока вскрывать не будем. Может быть, она не в себе. – И, прислонившись щекой к двери, Курахов голосом волка, переодетого в овечью шкуру, пропел: – Мариша, деточка! Что с тобой, почему не открываешь? У тебя все в порядке?

Мне невыносимо хотелось стукнуть профессора фонариком по лысине. Профессор словно почувствовал это, понимающе посмотрел на меня и поторопил:

– Надо вскрывать! Не тяните резину, иначе будет поздно!

Я быстро отомкнул замок и распахнул дверь. Профессор, однако, зайти внутрь не спешил.

– Ну, давайте, давайте, заходите! – принудил он меня первым выяснить, что случилось с его падчерицей.

Я вошел в комнату, за мной – Курахов и Лада.

– Принесите свечу! – попросил я Курахова. Фонарь угасал намного быстрее, чем мне хотелось, и с нескольких шагов уже трудно было рассмотреть детали комнаты.

– Будьте так любезны, – профессор переадресовал просьбу Ладе. – В моем номере, прямо у входа, на журнальном столике, стоит свеча.

– А зачем вам свеча? – Лада слегка посторонила меня и встала посреди комнаты. – Вы разве не видите, что здесь никого нет?

Я понял это несколькими мгновениями раньше, но мне почему-то стало легче от ее слов.

– Совершенно невозможно о чем-либо попросить, – проворчал профессор. – Мы не слепые, милая, и хорошо видим, что здесь никого нет. – Он повернулся ко мне: – Что это значит, господин директор? Где Мариша?

Я предпочел не вступать в словесную перестрелку с профессором и, насколько позволял тусклый свет, рассмотрел комнату. На стуле были аккуратно развешаны сиреневая кофточка и черная юбка, под ним – пара низких, лишенных каблуков туфель. Прикроватная тумбочка была вплотную придвинута к кровати. Рядом со свечой, закрепленной на банке из-под растворимого кофе, лежал открытый томик Нового Завета. Я коснулся рукой теплого, оплавленного верха свечи и придавил фитиль. Горел еще совсем недавно, парафин не успел застыть.

Профессор был напуган и даже не пытался скрыть этого.

– Куда же она, по-вашему, могла деться? – спрашивал он нас с Ладой, но, понимая, что ответа нет, начинал сыпать версиями: – Может быть, она вообще не ночевала здесь? Но вы же видите – постель смята. Убежала на море в одной ночной рубашке, под дождь и ветер? Бред! Ее кто-то увел отсюда насильно?

Последнюю версию он озвучил с трудом. Голос профессора предательски дрогнул. Я нарочно заострил на ней внимание:

– Как вы сказали? Ее кто-то увел отсюда насильно? И что, вам известны мотивы?

– Не надо! – Профессор едва не сорвался на крик. – Не надо делать вид, что вам уже все известно, что вы обо всем догадались… Но если это дело рук Уварова – то он горько пожалеет о содеянном. Крайне горько!

– Идите сюда! – позвала нас из коридора Лада. Она уже вынесла из номера профессора свечу и теперь стояла с ней у торцевого окна, держа двумя пальцами на уровне лица небольшой лоскуток ткани.

– Что это? – в один голос спросили мы с Кураховым.

– Кружева, – ответила Лада. – Можете не сомневаться – от ночной рубашки.

Профессор выхватил лоскут, поднес его к глазам.

– Надо еще разобраться – от ночной или от дневной, – проворчал он. – Вы слишком торопитесь делать выводы, милая… А окно открыто или как?

Я потянул за ручку оконную раму. Она открылась.

– Вы запираете окна на шпингалеты, господин директор? – ядовитым голосом спросил Курахов.

– Да, окна всегда закрыты. Проветривать нет необходимости – работают кондиционеры.

– Почему же сейчас не заперто?

– Видимо, кому-то было нужно, чтобы снаружи его можно было открыть.

– И что вы этим хотите сказать?

– Ничего! – Я пожал плечами. – То, что я хотел сказать, я сказал. Не надо выискивать в моих словах скрытый смысл.

– Неужели вы думаете, – негромко говорила Лада, словно сама с собой, – что через окно, по пожарной лестнице, можно унести человека?

– В самом деле! – неожиданно поддержал скептицизм Лады профессор. – Человек – это не манускрипт, господин директор. И даже не чемодан.

Я не стал доказывать обратное, молча обхватил Ладу чуть выше колен, приподнял ее и взвалил себе на плечо. Она не успела пискнуть, как я взялся свободной рукой за оконную ручку, встал на подоконник и, пригнувшись, без особого труда достал ногой до ближайшей перекладины пожарной лестницы.

– Вопросы есть? – спросил я, возвращаясь обратно и опуская девушку на ноги.

– Подождите! – воскликнула Лада и подняла палец вверх. – Сатана поднялся сюда по пожарной лестнице и через окно утащил Марину. Зачем же тогда он разбил стекло на первом этаже?

– Какой еще сатана? – встрепенулся Курахов, словно Лада непристойно выразилась. – Что за бред?

Я остановил профессора движением руки и пояснил:

– Батюшка спал внизу, когда кто-то швырнул в стеклянную стену кирпич. Нашему священнику показалось, что это был сатана.

– Понятно! – кивнул профессор. – Шизоидная реакция на религиозно-фанатический психоз.

– И все-таки, – напомнила Лада. – Зачем надо было разбивать стекло?

– Мы занимаемся не своим делом! – покачал головой профессор. – Мы начинаем играть в детективов. А надо принимать срочные меры!

– К примеру, какие? – поинтересовался я. – Может быть, сообщить в милицию?

– Ночью? В милицию? Не смешите меня! Там сейчас все спят.

– О-о-о! – протянула Лада и потупила глазки. – Вам, должно быть, никогда не приходилось иметь дело с милицией ночью.

– Вы отгадали, милая! В отличие от вас – никогда.

Я сел на подоконник так, чтобы видеть одновременно и Ладу, и Курахова.

– Профессор, – сказал я. – Давайте перестанем валять дурака.

– Что? – захлопал Курахов глазами. – Вы о чем?

– О том, что наступило время все называть своими именами. Вы полагаете, что Марину утащил Уваров. Скорее всего, вы правы, ему несложно было это сделать. Вы знаете, для какой цели он это сделал и что потребует в качестве выкупа, и потому не заинтересованы в милиции. Я прав?

– А вам не кажется, что вы слишком торопитесь с выводами? Десять минут вам понадобилось, чтобы все разложить по полочкам. И все-то вы знаете, и все-то вы просчитали! Надо же, какой проницательный! А если все не так?

– А если так?

– Тихо!! – перебила нас Лада. – Телефон у кого-то надрывается!

– Очень кстати, – пробормотал я, срываясь с места. База радиотелефона находилась в моем кабинете, трубка – в номере профессора. Я побежал в кабинет. Лада и Курахов, словно я что-то украл у них, – за мной.

Телефон курлыкал слишком настойчиво для глубокой ночи, словно звонивший был твердо уверен, что в гостинице никто не спит. Я нажал на желтую кнопку спикерфона, и из динамика, как джинн из бутылки, вырвался гул движущегося автомобиля.

– Аллоу! – сквозь треск помех раздался незнакомый голос. – Валерий Петрович?

Курахов, стоящий рядом с телефоном, посмотрел на меня и приложил палец к губам.

– Нет, это не Валерий Петрович, – ответил я. – Кто вам нужен?

Мы втроем, окружив столик с аппаратом, затаили дыхание и слушали голос из динамика.

– Короче, передай Курахову, что его Маруся в надежных руках. И пусть не вздумает обращаться в милицию – сыщики найдут только ее голову где-нибудь на трассе. Следующий сеанс связи – через четыре часа. Пусть он ждет у аппарата…

И короткие гудки. Мы с Ладой взглянули на профессора.

– По сотовому телефону? – зачем-то спросил он у нас. – Ну да, конечно. Они едут на машине в неизвестном направлении. Через четыре часа позвонят с какого-нибудь вшивого отделения связи, затем – снова по сотовому. Короче, их не найдешь.

Он помрачнел. Я впервые видел, чтобы профессор находился в таком удрученном состоянии.

– А что они от вас хотят? – спросила Лада.

Вопрос требовал настолько длинного ответа, что ни я, ни профессор не сказали вообще ничего.

– Черт! – произнес профессор минутой позже. – Это ломает все мои планы. Пойти на такое! Мерзавец! Мерзавец!!

Он принялся ходить по кабинету из угла в угол. Мы с Ладой некоторое время следили за ним, словно за пинг-понговым мячиком, потом нам это надоело.

– Через четыре часа, – бормотал профессор. Это значит, почти в семь утра.

– Ага! – зевнула Лада, обвила рукой мою шею и мечтательно добавила: – Еще целых четыре часа можно поспать!

Курахов стрельнул глазами в ее сторону, затем вопросительно взглянул на меня, будто хотел выяснить, разделяю ли я ее точку зрения. Я разделял, потому что, как ни пытался вызвать в своей душе чувство сострадания к профессору, ничего не получалось. Курахов доигрался, несмотря на многочисленные предупреждения.

Я взял со стола свечу, Лада пустила луч фонаря на дверь кабинета.

– Вы что ж это, собираетесь идти спать? – с негодованием в голосе спросил профессор.

– А что вы можете предложить?

– Как что? Как что? – возмутился профессор. – Из вашей гостиницы похитили постояльца, выбили стекло, и вы при этом так равнодушны, словно вас это ни в какой мере не касается.

– В очень незначительной мере. Стекольщика сейчас все равно не вызвать, а в милицию, в самом деле, лучше не сообщать.

– Ну допросите хотя бы этого бородатого безумца! Сделайте хоть что-нибудь! Вы же частный детектив!

– Не думаю, что священник скажет нам что-либо вразумительное, – ответил я.

– Но вы хотя бы попытайтесь! – настаивал профессор.

– Прошу! – сказал я профессору, показывая рукой на аквариум.

Луч фонаря выхватил из темноты затравленные, потухшие глаза отца Агапа. Он все еще стоял на коленях, но в свете фонаря встал и протянул ко мне руки.

– Мне страшно, Кирилл Андреевич! – тихо произнес он. – Позвольте мне остаться до утра на этаже.

– Минуточку, батюшка, минуточку! – опережая мой ответ, сказал Курахов. – Нам бы хотелось получить кое-какие разъяснения по поводу недавнего происшествия…

Профессор не успел завершить фразу, как отец Агап замахал руками, закрутил головой, а потом прижал ладони к ушам.

– Нет! Нет! Нет! – страшным голосом закричал он. – Ничего я говорить не буду! Ни словом, ни вздохом не обмолвлюсь! И вам не советую, ежели хотите душу от сатаны уберечь! Не впускайте его к себе, не упоминайте имени его проклятого! Выкиньте его из головы! Молитесь богу! До первого луча солнца молитесь, иначе не будет вам спасения!

Профессор, скрестив на груди руки, смотрел на священника, как психиатр на своего пациента.

– Не нравитесь вы мне, батюшка, ой не нравитесь! – произнес профессор. – Что-то вы темните. Может быть, сами стекло грохнули, а?

– Грешно, грешно так говорить, Валерий Петрович!

– Ну-ну! – поджав губы, закивал Курахов. – Пусть будет так. Пусть будет так.

Ничего не сказав более, он быстро вышел из кабинета и хлопнул за собой дверью. Я протянул батюшке ключ.

– Идите в номер молодоженов, – сказал я ему. – Закройтесь на два оборота и ждите рассвета. Простите, больше ничем не могу вам помочь, я с ног валюсь от усталости.

Батюшка некоторое время смотрел на ключ, словно не мог понять, что я ему предлагаю, а затем вдруг резко дернул руками и спрятал их за спиной, будто в ключе ему увиделась ядовитая змея. Пятясь спиной к двери, он крестился, что-то бормотал и тряс головой, потом вывалился в холл и там затих.

Я запер за ним дверь. Лада тотчас забралась в постель, попутно сбрасывая с себя одежду.

– Мне повезло с тобой, – сказала она, натягивая простыню до самых глаз. – Обожаю всякие тайны, ужасы и приключения.

– Мне казалось, что ты прагматик. Но оказывается, что романтик, – ответил я, открывая дверку бара и в раздумье глядя на ряд бутылок. – Я тоже люблю тайны, но лишь до тех пор, пока они тайны, а не наоборот… Пепси-колы налить?

– Очень интересно получается, – сказала Лада, пропустив мимо ушей мой вопрос. – Шпингалеты окон всегда заперты. Но сатана все-таки проник внутрь. Значит, в гостинице был его сообщник, который заблаговременно открыл шпингалеты… А ты можешь перечислить всех, кто сегодня у тебя ночует?

– Ты – это раз! – сказал я.

– Ну, меня можешь не считать, – махнула рукой Лада.

– Почему?

– Потому что я здесь оказалась случайно. Ты же мог выбрать другую девушку.

– Не мог, – ответил я. – Ты сама напросилась ко мне в машину. Разве не так?

Лада пожала плечами, усмехнулась, но на вопрос не ответила.

– А вечером или днем сюда не мог подняться посторонний?

– Посторонний – нет, а вот Рита могла, – ответил я.

– Кто такая Рита?

– Моя официантка. Она днем уволилась.

– Ты ее уволил?

– Нет, сама.

– Почему? У вас был конфликт?

Я вздохнул.

– Скажи, тебе все это надо?

– Я хотела помочь, – после паузы ответила Лада.

– Не надо, – ответил я. – Не надо мне помогать. И сочувствовать не надо. Не трогай мои проблемы, хорошая, и тебе будет спокойнее, и мне легче.

– Как хочешь, – сказала Лада излишне равнодушным голосом и отвернулась лицом к стене. – Наверное, ты прав.

Я сел в глубокое кресло, положил ноги на стул и накрылся пледом. Ночь любви, тайн и ужасов подходила к концу, и пора было все выставлять на свои места: мне вновь становиться закоренелым холостяком, мрачным директором гостиницы, а Ладе – заурядной курортной проституткой, на халяву заработавшей деньги.

Я уже начал погружаться в сон, как меня разбудил негромкий стук в дверь.

– Господин директор! Кирилл Андреевич! – раздался голос Курахова. – Откройте на минуту, будьте так добры!

Я мысленно чертыхнулся, нехотя встал и открыл замок. Профессор держал свечу где-то на уровне пояса, и его лицо, освещенное снизу, казалось страшным и зловещим.

– Кирилл Андреевич, очень хорошо, что вы одеты, – не преминул тотчас заметить он. – Выйдите на минутку в коридор, сделайте милость.

Чего я не умею – так это сразу отказывать людям. Из-за этого, наверное, меня всегда с успехом эксплуатируют наглецы.

– Тут у меня родилась одна хорошая идея, – тихо, заговорщицким тоном произнес Курахов, оглядываясь по сторонам. – Не могли бы вы – разумеется, за вознаграждение! – от моего имени сами вести переговоры с этим мерзавцем, соглашаться на все условия, но тянуть время. Мне надо выиграть дней пять-шесть. А потом я отдам Уварову манускрипт, пусть он им подавится! Скажете ему, что у меня нервный срыв, что я лежу в больнице, но, безусловно, согласен принять его условия…

– А зачем вам пять-шесть дней? – прервал я его.

– Мне надо срочно уехать. Я же вам говорил… В долгу перед вами не останусь, – добавил профессор и очень смешно подмигнул.

– Сожалею, Валерий Петрович, – ответил я. – Найдите кого-нибудь другого, кто бы занимался вашими проблемами. А мне все это уже надоело.

И захлопнул перед ним дверь.

Лада, завернувшись в простыню, стояла у самой двери, прислонившись спиной к стене.

– Правильно сделал, – сказала она.

– Правильно или нет, но я не люблю, когда меня принимают за идиота.

– Мне показалось, что вы оба знаете, кто похитил Марину.

Я промолчал.

– Ушлый мужик, – задумчиво сказала Лада.

– Не ушлый, а наглый. Он мне надоел. Пусть катится со своим манускриптом на все четыре стороны!

– Наверное, манускрипт сейчас стоит больших денег, а через пять-шесть дней за него рубля не получишь, – в задумчивости произнесла она. – Это что – акция? Ценная бумага?

– Так, ерунда, – невнятно ответил я, едва размыкая губы. – Записки биографа испанского рода Аргуэльо, пятнадцатый век…

Лада ничего не ответила. А может быть, я уже ее не услышал. Сон теплой и тяжелой волной накрыл меня.

Глава 29

Утро было мрачным во всех отношениях. Я проснулся в седьмом часу от сильной головной боли. За окном все еще шел дождь, небо заволокло низкими серыми тучами, и море, такое же по цвету, слилось с ним в одну огромную и беспросветную тоску.

Лады не было, вместо нее на подушке лежала пудреница, а сверху нее – две стодолларовые купюры. У меня не было никакого желания ломать больную голову над скрытым смыслом этого знака, и я закинул пудреницу и деньги в сейф. Если забыла – вернется и заберет.

Профессор бродил по коридору с красными от недосыпания глазами, демонстративно не глядя на меня и не здороваясь. Я стал делать вид, что куда-то собираюсь, что никакие телефонные звонки меня не интересуют, но старался все время находиться недалеко от кабинета и украдкой посматривал на часы. Профессор в свою очередь украдкой посматривал на меня и, что было хорошо заметно, мучительно подыскивал повод начать разговор.

Где-то около семи я улучил момент и незаметно от профессора шмыгнул в кабинет, тихо прикрыв за собой дверь. Буквально через минуту телефон закурлыкал. Я дождался, когда профессор в своем номере включит трубку, и только после этого нажал кнопку спикерфона. Теперь я мог подслушать разговор.

– Алло! Это Курахов? – раздался из динамика уже знакомый мне голос с небольшим акцентом на букве «о».

– Да, слушаю вас, – сипло ответил профессор и откашлялся.

– Передаю трубку твоей Марусе. Можешь поговорить…

– Папочка! – в то же мгновение раздался истеричный вопль Марины. – Не слушай их!! Не соглашайся на их условия!! Это воры, это мерзкие люди…

– Теперь, профессор, слушай меня, – вновь раздался голос мужчины. – Диктую адрес: Западная Украина, Карпаты. Поедешь поездом из Львова на Рахов до станции Лазещина. Там стоит маленький заплеванный домик. Зайдешь внутрь, сядешь рядом с кассовым окошком и будешь ждать. Тебе скажут, куда идти дальше.

– Но позвольте… – попытался что-то вставить профессор, но его оборвали:

– Через три дня ты должен привезти манускрипт на станцию Лазещина. Если не можешь сам – отправляй посыльного, его указательный палец на левой руке должен быть перебинтован. Не сделаешь, что я тебе сказал – Марусю больше не увидишь. Позвоню еще в полдень. К этому времени ты должен взять билет на автобус до Симферополя и сказать мне номер рейса…

Я отключил спикерфон, подошел к шкафу, открыл бар, плеснул в бокал вина, снял с полки первую попавшуюся книгу и сел в кресло. В дверь тотчас постучали.

– Войдите! – крикнул я.

Делая над собой невероятное усилие, профессор вытянул губы в улыбке.

– Я не слишком побеспокоил?.. Может быть, вы слышали – мне только что звонили.

– Нет, не слышал. А кто звонил?

– Ну как кто? Разве вы не догадываетесь? Те, кто уже звонил сегодня ночью.

– Что вы говорите! – сыграл я удивление. – И что они от вас хотят?

Профессор промолчал, борясь со своей привычкой разговаривать со мной высокомерно.

– Я, конечно, понимаю, – медленно произнес он, стараясь не смотреть мне в глаза. – При всей вашей занятости и необходимости поддерживать свой, так сказать, интеллектуальный уровень регулярным чтением, я все же смею просить вас о помощи.

Я опустил книгу на колени и отпил из бокала вина, оказавшегося вовсе не вином, а невероятно крепким самогоном, который мне подарил один из моих постояльцев, и хранил я его в качестве незамерзающего омывателя для автомобильных стекол. Не ожидая такого наказания, я уставился на профессора полными слез глазами, силясь выдохнуть убойный сивушный дух. Курахов расценил мое молчание как готовность выслушать и помочь и добавил:

– Я прошу вас отвезти в Карпаты манускрипт. Они обещают взамен отпустить Маришу.

Я сморгнул, и жирная слеза свалилась с ресниц мне на грудь. Профессор проследил за ее полетом и вопросительно посмотрел на меня, словно он хотел выяснить, отчего я плачу. Мое горло постепенно оживало после спазма, но я еще не мог ничего произнести.

– Вас, должно быть, интересует, сколько я вам заплачу?

Я отрицательно покачал головой. Профессору это понравилось.

– Вы правы. Сейчас смешно говорить о деньгах. Деньги в сравнении с бедой, в которую попала Мариша, – бумажки.

Ко мне наконец вернулась способность говорить. С интересом глядя в бокал, я изменившимся до неузнаваемости голосом сказал:

– Прежде чем взяться за дело, о котором вы меня просите, я хотел бы кое-что уточнить.

– Уточнить? – вскинул брови профессор. – Что уточнить?

– Почему вы лично не хотите отвезти манускрипт в Карпаты?

Профессор уставился в пол, стал тереть затылок и встряхивать головой.

– Какое у вас прямо-таки всепроникающее любопытство! Зачем вам все это? – воскликнул он, подняв лицо. – Знаете поговорку: меньше знаешь – лучше спишь?

Я ответил прямо:

– Валерий Петрович, вы хотите выиграть время, чтобы раньше Уварова найти и присвоить нечто ценное, о чем говорится в манускрипте. Если я повезу манускрипт в Карпаты, а там выяснится, что вы опередили Уварова, то мне оторвут голову и уже бесполезный манускрипт воткнут на ее место.

– Уваров хочет получить манускрипт – он его получит! – заморгал Курахов. – Зачем вы забиваете голову всевозможными догадками?

– Значит, ваши намерения чисты? И вы не пытаетесь меня подставить?

– Нет, нет и еще раз нет! – замахал руками Курахов.

Слезы мои высохли. Я смотрел на профессора холодно и жестко. Если передо мной человек, который откровенно лжет мне, то я всегда отношусь к нему, как к врагу. Лжец – почти всегда недоброжелатель.

– Значит, отказываетесь? – спросил он.

– Безусловно, – подтвердил я.

– Что ж, – явно угрожая, прошептал он. – Тогда мне придется обратиться в милицию. Но не думаю, что вам от этого будет лучше.

Профессор блефовал. Он сам боялся милиции как черт ладана и мучительно раздумывал, отыскивая выход из создавшегося положения. Я не знал наверняка, но чувствовал, что выхода у него нет. Ему приходилось жертвовать либо Мариной, либо теми ценностями, путь к которым указывал манускрипт. И чем дольше он не мог сделать выбор в пользу своей падчерицы, тем больше я убеждался, что передо мной – жадный до абсурда человек и что ценности, связанные с именами Христофоро ди Негро и Аргуэльо, весьма велики.

– Вы пожалеете, – послал Курахов последний снаряд, но он прошел мимо цели.

Глава 30

Отец Агап выглядел настолько несчастным и потерянным, словно от него отказался сам господь бог. Он стягивал резиновой трубкой свой ветхий чемодан, пытался защелкнуть разбитые замки и при этом так горестно вздыхал, что у меня защемило сердце.

– Далеко собрались, батюшка? – спросил я, подметая усыпанный стеклянной крошкой пол.

– Далеко, Кирилл Андреевич, – ответил священник и стал кашлять.

– Что ж это вы так неожиданно?

– Не смею больше пользоваться вашей добротой…. А пользы от меня, как видите, никакой нет.

Я ждал, что батюшка спросит о Марине, но он демонстрировал полное безразличие к своей подопечной. Поднял чемодан, затем опустил его, порылся в полиэтиленовом пакете, набитом какими-то тряпками, и, стыдясь снова стать моим должником, тихо попросил:

– Вы не могли бы одолжить мне на время какие-нибудь старые, ненужные ботинки?

Я дождался, когда батюшка, перекрестившись на все четыре стороны, буркнет «С богом!» и выйдет из кафе. Как только калитка за ним закрылась, я не спеша прошел на хозяйственный дворик, плотно закрыл за собой дверь, откинул шторку, за которой стояла батюшкина койка, встал на колено и поднял крышку погреба.

Я спустился в сырую и прохладную яму без света, посмотрел на запыленные и увитые паутиной стеллажи, на которых стояли пузатые банки с солениями урожая прошлого года, на ощупь нашел брезентовый чехол, лежащий поверх картофельной ямы, разгреб деревянной лопаткой в углу и достал шахматную доску, сложенную коробкой. В ней лежал небольшой металлический предмет, завернутый в промасленную тряпку. Не разворачивая, я сунул его за пояс джинсов, прикрыл рубашкой и поднялся наверх.

Запершись в своем кабинете, я под настольной лампой развернул тряпку и долго рассматривал небольшой испанский пистолет «регент», выполненный в стиле «браунинга». Эту штучку, похожую на игрушку, мне привез из Чечни знакомый офицер. Пластмассовые накладки на рукоятке украшали изображения императорских корон. Короткая ствольная коробка отливала светлой, отполированной годами сталью. Предохранитель, расположенный над спусковым крючком, напоминал брошку в виде рифленого жучка. Маленький, изящный, «регент» почти исчез в моей ладони, когда я, чувствуя необъяснимый восторг от легкой тяжести оружия, медленно вытянул руку и прицелился в кнопку выключателя света.

* * *

Я гнал по трассе мимо Долины Роз в Приветное, к пионерскому лагерю, недалеко от которого разбили свой лагерь археологи. Колеса с хрустом накатывали на лужи, выбивая из-под днища тугие плевки; оконные щетки, мотаясь из стороны в сторону, как стрелки метронома, снимали со стекла воду. Я торопился, почти не снижал скорость на поворотах, рискуя, обгонял на подъемах, заставляя встречные и попутные машины испуганно шарахаться в сторону.

Погода играла против меня. Дождь наверняка заставил всю компанию закрыться в палатках, а в какой из них сидел Влад – я не знал. Поскальзываясь на мокрой тропе, пригибаясь, чтобы не маячить на склоне горы, я переходил от скалы к скале, не упуская из виду разноцветные кирпичи палаток.

Девушка в майке старательно чистила кастрюли песком у самой воды и не оборачивалась. Из какой-то палатки доносилась тихая музыка, невнятно бубнили голоса. Осторожно, чтобы не зашуршали камни под ногами, я опустился ниже, к машине, стоящей под дырявым навесом, промокшим насквозь и провисшим под собственной тяжестью. По углам с него стекали мутные струйки. Кирки, ломы и лопаты с налипшими к ним комьями белой глины лежали в луже, словно вилки и ложки, отмокающие в раковине. На ветру тяжело раскачивались и хлопали мокрые разноцветные полотенца, и тонкостволые акации, к которым была привязана веревка, низко кланялись морю.

Я быстро подошел к девушке, моющей посуду.

– Где Влад? – спросил я, придирчиво осматривая не слишком чистые бока кастрюли.

– У себя…

– А разве песком лучше, чем пемоксолью? – спросил я. – В какой он палатке? Что-то я запутался в вашем полотняном городе.

Девушка повернулась, показала рукой на красную «памирку».

– Так я и думал, – сказал я, поднимаясь на ноги и возвращая кастрюлю на место. – Ну, пока!

– Пока, – растерянно ответила девушка, провожая меня взглядом.

Палатка была закрыта на дугообразную молнию, изнутри доносилось тихое потрескивание приемника. Не останавливаясь и не задумываясь о том, как мне лучше действовать, я рванул застежку, и полог сразу затрепетал на ветру. Уваров лежал на животе, ногами к выходу, и просматривал листы с текстом и рисунками. Слева от него, на надувной подушке, лежала трубка сотового телефона, в ногах, в углу палатки, – пирамида из консервных банок и стаканов с сухим супом.

Я согнулся, отодвинул рукой мокрый полог и вошел в палатку.

– Что надо? – не отрываясь от бумаг, спросил Влад.

В одно мгновение я встал коленом ему на спину, схватил рукой за косичку и приставил ствол «регента» к затылку. Влад дернул головой слишком сильно, чего бы я на его месте не сделал, имея столь близкий контакт с оружием. Наверное, он не сразу понял, что в палатку зашел чужой и что твердый предмет, упирающийся в затылок, – пистолет.

Моя рука сдавила пучок волос еще сильнее, а ствол пистолета заставил Влада опустить голову и прижаться щекой к спальному мешку. Он скосил глаза и наконец увидел меня.

– А-а, старый приятель! – произнес он, стараясь не терять самообладания. – Ну и шуточки у тебя!

– Мы оба друг друга стоим, – ответил я и поднес пистолет к глазу Влада, чтобы он смог заглянуть в дуло. – Наверное, ты лучше разбираешься в мортирах и пищалях, чем в современном оружии. Так поясняю: это испанский вариант «браунинга», калибр – шесть-тридцать пять, шесть патронов в магазине. От выстрела в лоб затылочная кость рассыпается в крошки, как ветровое стекло в автомобиле.

– Страшно, – оценил Влад. – Только ты так не напрягайся, а то палец ненароком дрогнет.

Влад поморщился. Коленом я причинял ему боль.

– Послушай, – хрипло произнес он. – Ты хоть бы молнию за собой прикрыл. Если кто из моих ребят увидит, как ты свой испанский вариант мне в глаз пытаешься засунуть, то могут по горбу киркой заехать. Это похуже, чем шесть-тридцать пять.

Он меня не боялся. Во всяком случае, мой «регент» был слабым аргументом. Влад знал, что выстрелить ему в голову способен кто-либо другой, но только не я, и поэтому с таким же успехом можно было приставить к его виску кукиш. Влад терпеливо ждал, когда я выдохнусь.

– Кажется, я тебя здорово достал, раз ты такой воинственный, – сочувствуя, сказал Влад и попытался вытащить из-под щеки примятые листки.

– Не то слово! Я человек терпеливый, но не до такой же степени! Ты, парень, перешел все границы.

Влад вздохнул.

– Се ля ви! Тебе кажется, что я перешел границы, а мне – что все в порядке вещей. – Он поерзал, стараясь лечь удобнее, и добавил: – Зря ты, конечно, так. В этом деле пистолетом ничего не добьешься.

– А чем можно добиться?

– Да ничем! – вспылил Влад. – Я ж тебе ясно дал понять – ты хоть из танка в меня целься…

– Ладно, хватит, – сказал я. – Ты мне надоел. Где Марина?

– Кто? – переспросил он.

Я, невероятным образом сохраняя спокойствие, повторил.

– Сейчас, – сказал Влад и наморщил лоб. – Ты, вообще, загадками не говори больше, хорошо? Я думал, ты за Анютку пришел со мной биться… Значит, Валя есть, Дина есть, Катюша есть…

Пока он бормотал, я отпустил его косичку, дотянулся до телефонной трубки, отщелкнул панель с микрофоном.

– Как выйти на городскую линию?

– Через «восьмерку», дорогой… Послушай, нет у нас здесь никакой Марины. Может, ты имел в виду Дину? Ты ей понравился, и она тебя вчера весь вечер вспоминала.

Я набрал номер гостиницы. Сразу после первого гудка отозвался профессор. Я выключил аппарат и кинул на подушку.

– Хорош молоть языком, Влад! – жестко сказал я и начал фантазировать: – Курахов настроен решительно. Он уже настучал на тебя в милицию. В то время, когда он будет пудрить тебе мозги про билет в Симферополь, менты прослушают ваш разговор и засекут тебя. Я только что звонил в гостиницу. Это был сигнал готовности…

Я заметил в глазах Влада неподдельное замешательство.

– Постой, постой! – сказал он. – Давай по порядку! Про какой билет он должен мне пудрить мозги?

Я не стал повторять.

– Влад, – я чувствовал себя так, словно умирал от бессилия. – Где Марина? Ну не будь идиотом! Всем уже все понятно! Не надо так смотреть на меня и делать вид, что ты не понимаешь, о чем речь.

– Самое забойное, старина, заключается в том, – ответил Влад, почесывая ногтем кончик носа, – что я в самом деле не понимаю, о чем речь.

– Глупо.

– Что – глупо?

– Глупо притворяться.

Если бы Уваров не дал психа, то так бы и лежал до самой ночи, а может быть, до утра. Наш разговор, зашедший в тупик, прервать можно было только каким-нибудь отчаянным поступком, и Влад пошел на него. Он, колоритно матерясь, отбил мою руку с пистолетом, перевернулся на спину, сел и обеими руками выразительно постучал себя по голове.

– Мы о чем говорим?! Мы о чем спорим?! Какая Марина?! Ты что, в аварию попал?! Травма черепа?!

Я никогда не думал, что человек с такой комплекцией может быть в такой степени эмоциональным. Влад размахивал руками настолько сильно, что между нами стал гулять ветер. Я зачем-то продолжал держать в руке пистолет, словно микрофон перед лицом героя интервью, хотя прекрасно понимал, что не выстрелю даже в том случае, если Влад кинется на меня и станет душить.

– Рассказывай, что ты от меня хочешь, – обратился он ко мне. – Только подробно, от начала и до конца!

Мне стоило немало сил, чтобы сказать:

– Сегодня ночью кто-то выбил стекло в гостинице, а затем увел падчерицу профессора.

Глагол, конечно, надо было подобрать другой. Уваров сразу же на нем споткнулся.

– Как? Увел? – поморщившись, переспросил он. – Это как телочку, за поводок?

– Может быть, я неправильно выразился! – огрызнулся я. – Не надо так глупо иронизировать!

– А ты убери свой дурацкий пистолет, если не намерен в меня стрелять! – не менее зло отпарировал Влад.

– А может быть, я намерен!

– Тогда стреляй и не мучай железо, а то заржавеет в твоей ладони!

– Выстрелю, – шепотом повторил я, дурея от ощущения того, что наконец-то ухватил власть за кончик хвоста, что Влад все же испугался, и, слегка надавив на широкий спусковой крючок, похожий на месяц, почувствовал, что какая-то сатанинская сила продолжает давить на мой палец, что еще мгновение…

Палец вывернуло скобой, пистолет в секунду выскользнул из моей руки, и я едва не вскрикнул от боли и неожиданности. Обернулся и увидел прямо перед собой впалый смуглый живот и очень знакомый пупок. Высунув голову из палатки, я поднял глаза. Сверху вниз на меня смотрела Анна. «Регент» она держала обеими руками, подняв его над головой. Убедившись, что я не намереваюсь отбирать у нее оружие, она отсоединила магазин, отвела назад ствольную планку и бросила пистолет мне. «Регент» упал в лужу перед палаткой.

– Присаживайся, – сказал я, отодвигаясь в угол палатки с таким расчетом, чтобы Анна оказалась рядом со мной.

Анна, переступив через мои ноги, села рядом с Владом, накинула на плечи куртку и, улыбаясь мне, как хорошему знакомому, спросила:

– Ну? Как жизнь? Закончил рыть туалет на двести персон?

– Нет, – ответил я, хмуро глядя на тонкую струйку воды, стекающую с брезентового потолка на спину Анны. – Санэпидемстанция наложила запрет. Угроза экологическому балансу Крыма.

– А как поживает твоя очаровательная подруга?

– Она уже беременна от меня!

– Я очень рада! Ты хорошо выглядишь. Легкая небритость придает лицу загадочный вид, а темные круги под глазами оттеняют их голубизну… С чего это ты решил попугать нас пистолетом?

– Он бредит какой-то Мариной, – объяснил Уваров.

– Мариной? – удивилась Анна. – Вчера, если не ошибаюсь, была Лада.

– Лада беременна… – напомнил Влад.

– Ты хорошо знаешь Марину, – ответил я Анне. – Это приемная дочь профессора Курахова.

– Так вот о какой Марине ты говоришь! – разочарованно протянула Анна. – Та рыженькая и набожная девчушка…

– Разве у профессора есть приемная дочь? – спросил Влад.

– Как выяснилось, есть… И вот сегодня утром, точнее, ночью, ее похитили.

– Что?! – в один голос воскликнули Анна и Влад.

– Сначала выбили стеклянную стену в кафе на первом этаже, чтобы отвлечь, а потом выволокли девушку из номера и по пожарной лестнице спустили вниз.

Я сделал паузу, предоставив возможность Анне и Владу, глядя друг на друга, вдоволь похлопать глазами.

– Подожди! – произнес Влад, развернув ладони кверху и глядя на них, словно хиромант. – Подожди! Я не могу понять, а при чем здесь я? При чем, спрашивается, здесь я?!

– Потом мне кто-то позвонил, скорее всего, по сотовому телефону, из автомобиля. – Я покосился на трубку, лежащую на подушке.

– Что? – медленно въезжал в смысл моих слов Влад. – Позвонили по сотовому? – Он взял в руки трубку и посмотрел на нее, как на гранату «эфку». – Ну да, конечно, сотовый есть только у меня. Во всем Крыму только у меня есть автомобиль и сотовый телефон. Железная логика.

Я снова остановил Влада:

– Нет, логика не в этом. Тот, кто звонил, потребовал взамен Марины манускрипт…

Влад замолчал с раскрытым ртом. Анна застыла, держа банку с компотом над пластиковым стаканом.

– Постой, – уже другим тоном произнес Влад. – А вот это очень плохо. Очень плохо. Кому еще известно, что у Курахова есть манускрипт?

Я пожал плечами.

Анна наполнила стаканы. Мы машинально схватили их и принялись цедить густой сливовый компот.

– Профессор согласился? – спросила Анна. – Или заявил в милицию?

– И не согласился, и не заявил. Он предложил мне поехать в Карпаты и передать манускрипт.

– А он сам почему не хочет ехать?

Я с удивлением посмотрел на Уварова и Анну. Ответ казался мне очевидным.

– Потому что он хочет раньше преступников найти то, о чем говорится в манускрипте.

Влад хлопнул себя ладонью по лбу.

– Ну профессор, ну жук! Неужели он все-таки решился искать сокровища консула?! Вот почему он вцепился в рукопись мертвой хваткой!

Влад, покусывая губы, смотрел куда-то сквозь меня. Кажется, он думал о своем.

– И что ты теперь думаешь делать? – спросила меня Анна.

– Я заставлю Курахова немедленно выполнить условия преступников. Откажется – сообщу в милицию.

– Что?! – вскрикнул Уваров, очнувшись от своих мыслей. – В какую милицию?!

– В милицейскую, – пояснил я.

– Не вздумай, псих! – почти заорал Влад. – Анна, повлияй на него!

– Разбирайтесь сами! – отмахнулась Анна.

– Да что ты ухмыляешься, словно скармливаешь отравленную колбасу соседской собаке? – продолжал наезжать на меня Влад. – У тебя заплесневели мозги от стереотипов! Тебе лень даже предположить, что сокровища существуют!

– Что ты от меня хочешь? – устало спросил я.

Уваров решил, что я согласился действовать с ним заодно, и, как о решенном, сказал:

– Ты идешь к профессору и говоришь ему, что согласен отвезти манускрипт. Только не рассказывай о нашей встрече. Пусть он и дальше думает, что это я похитил Марину… Ты, естественно, сразу же несешь манускрипт нам.

– Естественно, сразу же несу! Причем бегом! А Марина?

Влад поморщился и махнул рукой, мол, о ерунде спрашиваешь.

– Мы сначала отыщем клад, а потом отдадим манускрипт преступникам.

– А профессор?

– А что профессор? Он с опозданием пойдет по нашим следам.

– Гениальный план! – Я схватился за голову. – И это говорит человек с ученой степенью! Несметные сокровища и наивные преступники, на уши которым так просто навесить лапшу!

– Да о чем ты его просишь, Влад! – вдруг с необычайной злостью сказала Анна. – Ему надо туалет рыть, а ты со своими сокровищами лезешь.

Я так стиснул кулаки, что хрустнули суставы пальцев.

– Не остроумно, Анна, – сказал я. – Ты же сама не веришь в эти бредни, так ведь? Все правильно, возраст уже не тот, не девочка. Уже давно пора семью иметь и детей растить.

– Что? – глухо переспросила Анна, растерянно провела рукой по лбу и пролила компот на спальник. – Что ты сказал?..

Влад, опустив голову, громко сопел. Я, чувствуя, что добился-таки своего и окончательно изгадил отношения с Анной, ни слова не говоря более, вылез из палатки и поплелся по мокрому сыпучему песку вверх, к тропе.

Что-то стукнуло меня в спину между лопаток. Я обернулся и подобрал с земли магазин с патронами. Мне показалось, что Анна что-то крикнула мне вслед, но штормящее море заглушило ее голос.

Глава 31

Желтый милицейский «УАЗ» выкатился из боковой улицы на красный свет, когда я летел через перекресток со скоростью пятьдесят километров в час. Не думая уступить мне дорогу, что он был обязан сделать, «УАЗ» выехал на мою полосу и подставил свой забрызганный грязью помятый бок. Тормоза не спасли бы от неминуемого удара, если бы я не взял руль круто вправо. «Опель» выскочил на тротуар, чиркнул днищем о бордюр и остановился в сантиметре от бетонной стены.

Я продолжал сидеть в машине, успокаивая нервы и наблюдая за «УАЗом», который на малом ходу прижался к бордюру и остановился. Прошло не меньше минуты, когда дверка открылась и из нее вышел долговязый и сутулый милиционер. Я узнал его по манере носить фуражку, сдвинув козырек на длинный нос.

Капитан, высоко задирая подбородок, чтобы можно было увидеть хотя бы то место, на которое ставить ногу, не спеша обошел свою машину, провел пальцем по мокрому и мятому крылу, растер грязь, внимательно глядя на нее, после чего направился ко мне. Подойдя к «Опелю», он поставил ногу на колесо, оперся локтем о колено и постучал кулаком по капоту.

Я высунул голову из окна. Черт его знает, как он меня разглядел сквозь свой дурацкий козырек!

– А-а-а, старый знакомый! – сказал капитан, растягивая губы в улыбке, отчего его щеки покрылись множеством мелких морщин и стали напоминать печеные яблоки. – Что ж это ты скорость превышаешь, на красный свет проезжаешь?

– Я шел на зеленый, – ответил я. – Убери с колеса ногу.

– Ух ты! – качнул капитан головой. – Такой наглый, что меня сейчас икота задушит. Что, до хрена крутой? Новый, бля, русский?

Я молчал, понимая, что капитан нарочно старается вывести меня из себя.

– Ты нарушил правила, – сказал капитан, с хрюканьем втягивая носом воздух и отхаркиваясь. – Проехал перекресток на красный свет, в результате чего совершил дорожно-транспортное происшествие в виде задевания правого крыла милицейской машины марки «УАЗ».

Он сплюнул на капот, подошел ко мне и, опершись о дверь, склонился над окошком.

– Итого, подсчитаем, – тихо продолжал он. – Штраф за нарушение правил – сто баксов. Рихтовка крыла – сто баксов. Шлифовка, грунтовка и покраска – еще двести. Итого – четыреста. Будешь платить?

– Нет, – ответил я, рванул рычаг на себя и дал задний ход.

Капитан ударил кулаком по крыше кабины. Я остановился, закрыл глаза и сосчитал до десяти. Это мало помогло.

– Я так и знал, что ты откажешься платить, – сказал капитан, снова просовывая свой нос, покрытый козырьком, в окно. – А потому, сука, не обижайся.

Я уже приготовился к тому, что сейчас начнется череда стандартных милицейских мер, вроде привода в участок, составления протокола, изъятия прав, но капитан, к моему удивлению, ничего больше не сказал, повернулся, быстро сел в машину и помчался посреди дороги, беспрерывно подавая сигналы.

Удивленный таким неординарным поведением, я вырулил на дорогу и медленно покатил дальше, замечая, что на меня наваливается смутное предчувствие какой-то беды.

Свернув за санаторием влево, я поехал по узкой грунтовке, опоясывающей коричневые холмы, как лассо шею мустанга, и только отсюда, где открывалась панорама побережья, увидел черный столб дыма, поднимающийся вертикально вверх из-за обломка Сахарной скалы, – оттуда, где стояла моя гостиница.

Я обмер. За очередным поворотом мне открылось ужасное зрелище. Моя гостиница, стоящая на пригорке, страшно чадила, словно паровозная труба.

К ней можно было проехать через набережную, но этот круг отнял бы у меня лишнее время, и я погнал напролом, через территорию пансионата, по ступеням, ведущим к фонтану. С безумными глазами, размахивая руками, прямо под колеса машины ринулись две санитарки в белых халатах, но я уже остановился – дальше все равно не было проезда, выскочил из машины и, не обращая внимания на женщин, побежал по поросшей колючками тропе, через кусты, наверх, к крепости, напротив которой стояла моя несчастная гостиница.

Гостиница полыхала, как посылочный ящик, набитый спичками. Окутанная черным дымом, она стонала и трещала, а беснующиеся языки пламени с ревом вырывались из окон обоих этажей, словно вода из пробитой автоматной очередью канистры. С крыши сыпались искры, отваливались фрагменты черепицы и, подобно болидам, оставляя за собой дымный шлейф, падали вниз. Огромная толпа зевак колыхалась волнами, широким кольцом окружив забор. При каждом всплеске огня, когда с утробным хлопком, брызгая раскаленной пылью, из окон вырывались красные протуберанцы, толпа в едином порыве откатывалась назад, спасаясь от нестерпимого жара, и издавала вздох восторга. Уже начали обваливаться прогоревшие кровельные опоры, и почерневшая от гари черепица пластами проваливалась, как весенний тонкий лед под ногами рыбака.

Оцепеневший от увиденного, я протискивался сквозь толпу восторженно улыбающихся людей, в отчаянии глядя по сторонам, надеясь увидеть пожарные машины, но рядом с гостиницей стояли лишь легковушки зевак, которые наслаждались зрелищем из окон автомобилей.

Калитку заклинило, и я, прикрывая лицо рукой от нестерпимого зноя, несколько раз ударил по ней ногой. Толпа за моей спиной загудела, послышались глупые советы и смешки. Я почувствовал себя на сцене, где разыгрывалось пошлое и циничное шоу.

– Да ты не торопись, парень! Она сейчас сама расплавится! – обронил кто-то за спиной.

– А он попариться хочет. Зачем жару зря пропадать! – добавил второй.

– Может, забыл чего в комнатах? – с проблесками сочувствия сказал третий. – Так поздно уже. Стены горят… Эй, парень, отойди! Сгоришь к едрене фене!

Понимая, что все уже потеряно, что это страшная реальность и пробуждения от сна не будет, я застонал и оперся руками о раскаленную железную дверь, словно хотел разделить участь гостиницы, взять на себя часть боли, которую испытывало это большое безмолвное существо, в создание которого мы с Анной вложили столько средств, столько нервов, столько своей любви! Кто-то вовремя схватил меня за плечи и потянул назад, подальше от калитки, куда уже доставали языки пламени.

– К чему этот вшивый героизм? – услышал я голос Курахова. – Вы что, хотите, чтобы вам на голову упала стена?

Красное и вспотевшее от жара лицо профессора на фоне возбужденной толпы показалось мне едва ли не родным.

– Вы целы, профессор? – спросил я, удивляясь тому, как вяло и безвольно прозвучал мой голос.

– А что со мной может случиться? – демонстрируя хладнокровие, ответил Курахов. – Я был на пляже. Потом увидел дым. А вы как?

Я махнул рукой. Стеклянные стены кафе лопнули, словно аквариум, облитый крутым кипятком. Толпа качнулась назад, увлекая нас с профессором. Какой-то грузный мужчина, пятясь спиной, наступил мне на ноги и едва не повалил на землю.

– Пожарных кто-нибудь вызвал? – равнодушно спросил я у Курахова.

Профессор пожал плечами, посмотрел на факел, в который превратилась гостиница, и в его глазах заплясали красные отблески.

– Милиция вроде здесь крутилась. Они должны были вызвать…

Он дернул головой, и я увидел, что лицо профессора искажено жуткой ухмылкой.

– Он сделал только хуже себе, – произнес Курахов, не отрывая взгляда от огня.

– Кто сделал хуже? – не понял я.

– Уваров. Вы же понимаете, что это его рук дело? Хотел меня запугать и сам же сжег манускрипт.

– Что?! – Я схватил профессора за руку и крепко сжал. – Манускрипт остался там?

– Он лежит за картиной, в спальне, – ответил профессор. – Точнее, лежал.

Под приветственный гул толпы, беспрестанно сигналя, к гостинице медленно подкатила пожарная машина. Двое парней в брезентовых куртках со скучающими лицами посмотрели на огонь, а затем стали неторопливо разматывать шланг.

– М-да, – произнес профессор. – Работнички! Смотрите, смотрите, как он шланг разматывает! Ногой! Просто бесплатная клоунада!

– И что вы теперь будете делать, профессор? – спросил я, прикрывая ладонью глаза от роя искр, который подняла в воздух рухнувшая водосточная труба.

– Не знаю, – честно ответил Курахов. – Просто не имею понятия!

– Поезжайте. Не тяните время, поезжайте в Карпаты!

– Что? – воскликнул профессор и посмотрел на меня так, словно я задел его самолюбие. – Уварову нужен не я, а манускрипт.

– Не лукавьте, Валерий Петрович. Им нужен не столько манускрипт, сколько информация, содержащаяся в нем. А информацией этой вы владеете.

– Информация! – недовольно буркнул Курахов. – Вы так говорите, будто уверены на все сто процентов в существовании клада! Ну, допустим, я приеду в эту проклятую Лазещину, объясню Уварову, что манускрипт сгорел, и поведу бандитов на место. А вдруг там ничего не окажется? Я больше чем уверен, что там ничего не окажется…

Он замолчал, глядя на пожарного, поливающего тугой струей полыхающее окно на первом этаже.

– А если окажется?

– В этом случае Уваров точно меня прикончит. Он слишком погряз в уголовных делах, чтобы оставить в живых такого свидетеля, как я… Смотрите, смотрите, сейчас остатки крыши рухнут!

Мы сделали еще шаг назад. Вода, попадая в горящее нутро гостиницы, мгновенно превращалась в пар, и он, смешавшись с дымом, грязными клубами поднимался в темнеющее небо.

– Пойду-ка я устраиваться в гостиницу «Горизонт», – сказал профессор. – Приму душ, полежу на кровати, подумаю. Может быть, придет в голову интересная идея. – Он тронул меня за руку чуть выше локтя. – Заходите, если что.

Пожарные затаскивали шланг во внутренний дворик. Из окон первого этажа уже не вырывалось пламя, зато валил густой дым, из-за которого большая часть горящего дома оказалась как бы закрыта ширмой. Спасаясь от едкого дыма, зеваки бросились врассыпную. На их месте, на обочине дороги, остались стоять лишь две темные иномарки. Прислонившись к никелированной трубе джипа, поигрывая кулоном на цепочке, стоял Серега. Он увидел меня, оторвал тяжелый зад от машины и, ссутулившись и по-бычьи наклонив голову вперед, не торопясь пошел ко мне.

– Недавно подъехал? – уточнил он, небрежно кидая мне свою мягкую руку. – Знаешь, кто это сделал?

Я кивнул. Серега несколько мгновений внимательно смотрел мне в глаза, словно хотел убедиться, что я не ошибся.

– Я только что видел его на «черепахе», – быстро и негромко сказал он, глядя то себе под ноги, то на пожарных. – «Уазик» стоит наверху, у водокачки, а он сам на пляже. Загорает. Народу никого.

И, ни слова не говоря больше, пошел к своему джипу. Я смотрел на его широкую сутулую спину и нервно теребил пальцами горячую рукоятку «регента», лежащего в кармане куртки.

Глава 32

Я понимал, что так нельзя, что сам делаю свою жизнь невыносимой, но остановиться не мог. Бешенство, которое охватило меня, заглушило голос разума, как грохот прибоя заглушает крик утопающего. Вылетая на каждом повороте на встречную полосу и рискуя столкнуться в лоб с какой-нибудь машиной, я гнал «Опель» по серпантину Новосветского шоссе к насосной станции, под которой на несколько километров протянулись дикие заповедные пляжи, контролируемые егерями.

– Я тебя убью, ублюдок! – бубнил я под нос, от нетерпения и злости ударяя кулаком по рулю и нервно нажимая на педаль акселератора. Послушная машина дергалась, ревела мотором, и цифры тахометра мельтешили, как клубок червей.

– Алиби себе устроил, на пляже отметиться решил! Я тебе устрою алиби! Тебе не жить на этом свете! Таким уродам на земле нет места…

Я проскочил мимо насосной станции, краем глаза заметив среди зарослей можжевельника и хвои желтый кузов «уазика», затормозил у самой скалы, нависшей над шоссе, вышел из машины и перемахнул через ограждение. Вместе с песком и камнями я бежал, а точнее, сыпался вниз, хватаясь за колючие ветки, ломая их и царапая руки.

Я не чувствовал ни усталости, ни боли в ногах; прыгая по склону, словно на трассе слалома, я не замечал, как ветки хлестали меня по лицу, словно пытались привести меня в чувство; я превратился в снаряд, напролом идущий к своей цели, и когда добежал до обрыва и спрыгнул с трехметровой высоты на прибрежную гальку, когда в нескольких десятках метров от себя увидел тощую белую фигуру капитана, на котором не было ничего, кроме трусов и надвинутой на глаза фуражки, то даже удивился своему спокойствию.

Капитан не видел меня и не слышал моих шагов. Он сидел лицом к морю, в нескольких шагах от воды и, подперев голову руками, неподвижно смотрел на горизонт. Его непропорционально длинные и худые ноги по щиколотку увязли в мокрой гальке, и со стороны казалось, что у капитана нет ступней, а вместо них – то ли копыта, то ли культи. Горбатая, рахитичная спина изогнулась вопросительным знаком, и поверх нее выступила цепочка позвонков.

Я приближался к нему, стараясь идти как можно ближе к осыпи обрыва, где была тропа, которая приглушала шаги. Поравнявшись с высохшей и отполированной морем корягой, на которой капитан развесил рубашку и брюки, я откинул ногой лежащую тут же кобуру с пистолетом и, едва капитан вскочил и развернул свою синеватую и впалую грудь, с крутого разворота ударил его под козырек фуражки.

Фуражка сразу слетела, упала мне на руку, а оттуда – под ноги. Я наступил на нее, втаптывая ненавистный козырек в гальку, и, не дожидаясь, когда капитан упадет, добавил ему слева.

Он, шатаясь, сделал несколько шагов назад, замахал худыми руками, словно хотел опереться о воздух, и неуклюже лягнул меня ногой. Меня осыпало мелкими камнями. Капитан попытался снова поднять ногу, но я его опередил и послал кулак в середину впалой груди, следом левой ударил в челюсть, правой – в нос, левой – крюком, в ухо, правой – в подбородок…

Капитан упал на четвереньки, отхаркиваясь и тряся головой.

– Не сметь… – бормотал он, пытаясь подняться на ноги. – Нападение на сотрудника… не сметь… это плохо для тебя…

Я не насытился. Жалкая угроза лишь подлила масла в огонь. Не останавливаясь, я схватил его за волосы, заставил подняться на ноги и прямым ударом в подбородок снова кинул на гальку.

– Не надо… – кашляя и брызгая красной слюной, широко расставив руки и раскачиваясь, словно пьяный, бормотал капитан. С его лица частыми каплями стекала темная и густая кровь. Камни под ним стали пятнистыми, в горошек. – Не нужно так… это преступление… статья сто двадцать… сто шестьдесят прим… не сметь так…

Я снова поднял его и ударил в живот. Капитан согнулся, широко раскрыв рот, он не мог продохнуть, лицо его от напряжения стремительно багровело, а глаза наполнялись ужасом. Он подумал, что я его убиваю, что я не остановлюсь до тех пор, пока он не перестанет дышать, и, словно подтверждая его мысли, я стал бить его коленом в лицо. Хватая воздух обезображенными губами, капитан снова повалился на залитую кровью гальку…

Дикий, пронзительный визг, как гвоздем по стеклу, раздался за моей спиной, и в первое мгновение я не понял, что это человеческий крик, крик ребенка, девочки десяти-двенадцати лет. Худое, несуразное существо в серых полуспущенных колготках, красной юбке и выцветшей нейлоновой кофте, с каким-то дурацким сачком в руке, с перекошенным, залитым слезами и соплями лицом кинулось на кривых тонких ногах к корчившемуся капитану.

– Папочка!! Папуленька!! Миленький!! Что с тобой?! Миленький, родненький, не умирай, папулечка!!

Потрясенный появлением здесь этой девочки, невообразимой глубиной ее горя и страданий, которые я ей причинил, еще сжимая кулаки, я медленно пятился прочь. Девочка, продолжая исступленно кричать, дергала отца за руку, пытаясь поднять его на ноги, упиралась своими худыми кривульками в гальку, падала, пачкая не по размеру большие колготки в крови, и, не закрывая рта, поворачивала в мою сторону болезненное, блеклое, некрасивое лицо.

– Зайчик мой, родненький!! – визжала она, перечисляя, должно быть, те ласковые эпитеты, которыми называли в семье ее. – Котеночек!! Ласточка!! Не умирай, миленький!! Ой-е-ей, не надо!! Ой, встань скорее, папочка дорогой…

Она упала перед ним на колени, прижала его голову к себе и громко заскулила. Капитан, все еще кашляя и тряся головой, что-то тихо бормотал, судорожно, на ощупь, искал ее затылок и гладил растрепанную куцую косичку, на которой болталась пластмассовая божья коровка с обломанными лапками.

Не в силах больше смотреть на все это, я повернулся и кинулся на подъем. Я бежал вверх, уже ненавидя себя, уже до боли жалея этого тупого, бедного и мстительного капитана и его дистрофичную дочь, хрипел и задыхался от усталости, но на шаг не переходил до тех пор, пока, обессилевший, не упал под кипарис, на присыпанные сухими иглами камни.

* * *

От гостиницы остались лишь обугленные стены без крыши с черными оконными проемами. Прожектор, повешенный на столбе электропередачи, освещал дымящиеся руины. Спектакль закончился. Народ, насытившийся зрелищем, медленно расходился. На месте, где стояла пожарная машина, темнела большая лужа.

Так, не отрывая взгляда от пепелища, я долго сидел за рулем. Мне некуда и не к кому было ехать. Моим последним пристанищем стала машина. Друзей я растерял. С капитаном расквитался. Смысла в дальнейшей жизни не было.

Кто-то постучал в боковое стекло. Я повернул голову и не сразу узнал Ладу. Пригибая голову, чтобы я мог ее видеть, она показывала куда-то рукой.

– Привет! – сказала она, когда я опустил стекло.

Хорошо, что Лада не стала говорить банальности, соболезновать, утешать и успокаивать. Ненавижу, когда кто-то сопереживает мне на словах.

– Тебя Володя разыскивает.

– Влад? – равнодушно спросил я. – Он мне не нужен.

Лада торчала в оконном проеме, как портрет в рамке. Она была в том же декольтированном голубом платье, в каком я впервые увидел ее. Девочка вышла на работу.

– Можно я сяду в машину? – спросила она.

– Садись, – пожал я плечами.

Она, цокая каблучками, обошла «Опель», открыла дверцу, села, а затем перенесла свои изящные ножки через порожек.

– Там, это… – сказал я, кивая на то, что осталось от гостиницы, и делая глоток из бутылки. – Ты забыла деньги и пудреницу. Все сгорело.

– Я не забыла, – тихо ответила Лада. – Ты мне ничем не был обязан. А пудреницу я оставила, чтобы был повод зайти еще раз.

– Будем считать, что уже зашла. К сожалению, пригласить в апартаменты не могу – там у меня не совсем убрано, – мрачно пошутил я.

– Давай проедем немного вперед, – предложила Лада. – Влад отлавливает тебя у сквера.

Мы тронулись и медленно поехали сквозь людской поток.

– Что у тебя с руками? – заметила Лада. – Они в крови. Ты тушил огонь?

Не отрывая рук от руля, я мельком взглянул на них. На кистевых костяшках была содрана кожа, между пальцами запеклась кровь. Кожа стала легко ранимой, не то что раньше. Десятка ударов по физиономии не выдержала.

Лада достала из сумочки носовой платок, смочила его водкой. Подстраиваясь под движение моих рук, она оттирала запекшуюся кровь и все время дула на ссадины, думая, что мне больно. Ее внимание ко мне становилось слишком навязчивым, она начинала опекать и уже не скрывала жалости ко мне.

– Может, тебе нужны деньги на первое время? – через минуту спросила она. – Я могу дать в долг.

Я стиснул зубы.

Раздался треск, машину тряхнуло, и по лобовому стеклу хлестнули упругие ветки, словно кусты, в которые мы въехали, дали «Опелю» пощечину за беспардонный визит. Хорошо, что скорость была небольшой, иначе кувыркаться нам, как ежикам с горки. Пропахав клумбу, нашпигованную звонкими и тугими каллами, и застряв одним колесом в кювете, машина замерла в кусте туи.

Лада, сунув сумочку под мышку, бросила бутылку с водкой мне на колени, открыла дверь и выпорхнула наружу. Я посигналил ей, а потом «поморгал» дальним светом фар. Она не обернулась и, блеснув напоследок люминесцентным изумрудом платья, смешалась с толпой.

Чертыхаясь, я попытался выехать из кювета задним ходом, но ничего не вышло – машина застряла серьезно. Пришлось заглушить двигатель, навесить на руль противоугонный «костыль» и пойти к скверу пешком.

Влад, к счастью, был один. Он сидел на бордюре с чашкой горячего кофе в руке и через дымок наблюдал за прохожими. Увидев меня, он тотчас вскочил, поставил чашку на асфальт и устремился мне навстречу. Удобные для толпы рост и масса тела – перед ним все расступались, и Влад шел по многолюдной улице так, словно по чистому полю.

Поравнявшись со мной, он крепко пожал мне руку и даже обнял за плечи. Признаюсь, я просто обалдел от этого. Приветливость в этом человеке, должно быть, была заложена на генетическом уровне. После такого искреннего и дружелюбного реверанса я стал мучительно вспоминать, как мы расстались в последний раз, не клялись ли в дружбе и не пили ли на брудершафт.

– Я встретил Ладу, – начал было Влад, но я его перебил:

– Я знаю. Если ты беспокоился о Курахове, то напрасно. Он жив и здоров. Неприятность в другом.

– Кофе хочешь? – спросил Влад. Кажется, мой стремительный переход к делу историк был не в состоянии усвоить, и он нарочно удлинял паузы в диалоге. – Сейчас закажу. Все стулья липкие от вина, так что лучше садись на бордюр… Что у тебя с руками?

Неужели это так заметно? – подумал я, невольно засовывая руки в карманы и озираясь по сторонам – нет ли поблизости милиции.

Влад принес кофе. Чашечка в его огромной ладони потерялась, он едва смог опустить ее на асфальт.

– Ну? – спросил он и, стараясь не показывать своего волнения, сделал глоток, задержал кофе во рту, словно смакуя.

– Манускрипт сгорел, – ответил я.

Видимо, Влад был готов услышать эту новость и воспринял ее внешне спокойно. Но пауза затянулась. Он маленькими глотками долго пил кофе. Потом стал отламывать веточки кипариса и грызть их.

– Это Курахов сказал, что сгорел?

– Да. Но вполне может блефовать.

– А смысл?

– Чтобы ты отцепился, – ответил я и тотчас понял, что говорю ерунду.

– По логике, теперь я должен вцепиться ему в горло. А где он сейчас?

– В «Горизонте».

– Что думает делать?

– Не знаю.

– Черт возьми! – наконец выругался Влад и выплюнул кусочек хвойной ветки.

Он опять надолго замолчал. Меня подмывало спросить его об Анне – знает ли она о том, что наша гостиница сгорела? Но чем дольше я готовил этот вопрос, тем труднее мне было его задать.

– Теперь тебе нужны большие деньги, чтобы отремонтировать гостиницу, – сказал Влад.

Мы переглянулись. Мне показалось, что мы одновременно подходим к одной и той же идее.

– Ее не ремонтировать надо, а строить заново… Ты мне поможешь вытащить тачку из кустов?

Мы пошли по аллее вниз. Влад, нахмурив лоб, о чем-то думал. С ним было удобно идти навстречу потоку людей – не надо было лавировать, люди заблаговременно уступали нам дорогу.

Я свернул с аллеи на цветник, где в кустах темнел мой «Опель». Влад, продираясь сквозь заросли, трещал ветками не слабее, чем это делала машина.

– Хорошую ты нашел стоянку, – сказал он, обходя «Опель» и заглядывая под днище. – Сидит на брюхе. Колеса увязли. Как это тебя угораздило?

– С девушкой заговорился, – пояснил я, открывая дверь и садясь за руль.

Влад встал у передка. Я включил зажигание. Свет фар выхватил его фигуру из темноты. Он прицелился, потоптался по клумбе, но руки на капот не опустил. Уставившись на эмблему «Опеля», Влад застыл, словно превратился в гипсовое изваяние.

Я газанул. Мой помощник не шелохнулся.

– Что ты там увидел? – спросил я, высунув голову из окна.

– Знаешь, что я тебе скажу, – медленно произнес Влад, – это очень хорошо, что Курахов думает на меня. Если сделать рокировку и поменяться местами с преступниками, то из профессора можно будет вытряхнуть всю информацию о сокровищах… Ну-ка, давай!

Я едва прикоснулся ногой к педали акселератора. Влад, этот бизон, обхватил руками передок и, издавая ужасный стон, за несколько секунд вытолкал машину на асфальт.

– Поехали-ка к морю, надо туфли помыть, – сказал он, садясь в машину. – И я тебе кое-что предложу. Тебе моя идея понравится! – И добавил, смягчая собственную самоуверенность: – Во всяком случае, тебе больше ничего не останется, как принять мое предложение.

Глава 33

Дурной тон – наносить людям визиты в десятом часу вечера, но Лебединская, по-моему, только обрадовалась моему приходу. Она ничего не знала о пожаре, а значит, мы экономили время на лишних разговорах.

– Иду! – отозвалась женщина из квартиры, щелкнула замком и настежь распахнула дверь. – Так и знала – Кирилл Вацура! Больше некому. Прошу!

Она сделала рукой широкий жест, и папироса в ее пальцах оставила дымный шлейф.

– Обувь не снимайте, – распорядилась Лебединская. – Будьте как в музее.

– Познакомьтесь, тетя Шура, – представил я Влада. – Владимир Уваров. Он тоже историк.

– Очень приятно, – ответила Лебединская, не глядя на Влада и вообще не проявляя к нему никакого интереса. Похоже, она его сразу невзлюбила. – Внимание, господа историки! Зеленый чай будете?

– Нет, – отказался я. – У нас к вам срочное дело.

– Зря, – покачала головой Лебединская, затягиваясь своей крутой папиросой. – От тебя пахнет водочкой, а зеленый чай тонизирует. Ты зачем за рулем пьешь, Кирилл? Это добром не кончится!

Влад, занимая слишком много места в маленькой квартирке заведующей музеем, чувствовал себя неловко и переминался с ноги на ногу.

– Что ж, выкладывай свое срочное дело! – сказала Лебединская, закуривая вторую папиросу подряд.

Просьба была настолько наглой, что я с трудом сумел подобрать нужные слова.

– Помните, мы с вами говорили о последнем консуле Солдайи? – спросил я.

– Конечно! Конечно! И после того, как тебя увлекла тайна Христофоро ди Негро, ты отдал предпочтение друзьям-историкам.

– Вы мне показывали боспорские и римские монеты, – замедляя речь и все более растягивая слова, приближался я к апофеозу наглости. – Точнее, их латунные копии.

– Ясно! – кивнула Лебединская. – Суть просьбы ясна. Тебе или, скорее всего, твоему другу нужна такая монета для нумизматической коллекции. Я права?

Я почувствовал, как вдруг пересохло в горле.

– Не совсем. Точнее, вы правы отчасти. Нам нужно много таких монет. А кроме того, кинжалы, украшения, культовая утварь – словом, все, что есть ценного у вас в музее.

– Что? – не поняла Лебединская. – В каком смысле – вам нужно?

– В прямом. Мы хотим взять эти предметы на некоторое время.

– Взять? – Женщина поморщилась. – Простите, но вы, по-моему, не совсем понимаете, у кого просите. У меня не пункт проката. И даже не магазин. Я заведую музеем. А из музея никому ничего не выдается.

– Нам очень надо, – чувствуя, что начинаю проигрывать, поторопился я объяснить и добавил: – Вопрос жизни и смерти.

– Да ты с ума сошел, Кирилл! – не на шутку возмутилась Лебединская. – Как я могу отдать тебе экспонаты! А что я покажу людям, которые придут ко мне? Они будут любоваться пустыми витринами?

– Но у вас же есть хранилище, – настаивал я. – А в нем десятки экспонатов, которые вы еще ни разу не выставляли.

– Ну, знаешь ли! Я не уполномочена решать, какие экспонаты можно выставлять, а какие – нет. Я не могу сделать того, что ты просишь, Кирилл!

Я уже не просто проигрывал, я отступал по всему фронту.

– Да нам надо-то немного! – сделал я отчаянную попытку вернуться хотя бы на прежние рубежи. – На посылочный ящик.

Лебединская ахнула.

– Что?! На посылочный ящик? Это такая у тебя мера для определения количества исторических ценностей?

Лучше бы мы поехали в Москву, на Монетный двор, подумал я, и заказали бы там кучу денег с боспорским гербом.

Молчавший все это время Влад неожиданно ринулся спасать положение.

– Кирилл не совсем точно объяснил вам суть проблемы, – сказал он хорошо поставленным, но чрезмерно слащавым голосом. – Дело в том, что я вышел на след сокровищ Христофоро ди Негро, которые вывезла из осажденного города испанская графиня Аргуэльо.

– Кто?! – спросила Лебединская, слегка наклонив голову вперед, как боксер, приготовившийся к атаке.

– К сожалению, нашлись недоброжелатели, которые хотят завладеть сокровищами, – продолжал Влад, не замечая надвигающейся опасности. – Монеты и прочая старинная мелочовка нам нужны для того, чтобы направить недоброжелателей на ложный путь. Проще говоря, вместо сокровищ мы подсунем им «куклу».

– Что? – еще сильнее втягивая голову в плечи и наклоняя туловище вперед, уточнила Лебединская.

– Вам, конечно, знакомо имя профессора Курахова – одного из светил современной археологии? Мы с ним работаем в паре, – входил в ораторский раж Влад, забыв о предосторожности. – Когда мы завладеем сокровищами, то вы можете рассчитывать на то, что в вашем музее появятся золотые подлинники генуэзских монет пятнадцатого века. Вы наравне с нами станете первооткрывателем самой волнующей тайны последнего консула Солдайи!

Нервным движением затушив окурок, Лебединская с грохотом опустила тяжелую пепельницу на стол, подбоченила руки и, медленно надвигаясь на Влада, угрожающе произнесла:

– Никогда и нигде я не слышала более величайшей глупости! Ваш антинаучный бред свидетельствует только о том, что вы вопиюще безграмотны в вопросах истории Средних веков. И я весьма сожалею о том, что мой давний приятель Кирилл Вацура связался с таким слабоумным типом, как вы.

Я даже глаза закрыл и мысленно проклял себя за то, что зашел к Лебединской с Владом. Мой оскорбленный приятель шумно вздохнул, мужественно перенося убийственную критику, и, понимая, что дальнейший разговор бессмыслен, повернулся и пошел к выходу. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Лебединская, удовлетворенно чиркая спичкой и прикуривая очередную папиросу, проводила нас до двери, но, едва Влад переступил порог, сказала:

– Кирилл, задержись на минуту!

Она закрыла дверь, оставив Влада одного на темной лестничной площадке, и вполголоса сказала:

– Ты не сердись на меня.

Я пожал плечами, что могло означать одно: сердись – не сердись, а проблема не решена.

– Скажи, экспонаты нужны тебе или ему?

– Мне, тетя Шура.

– Это правда?

– Правда.

– Ты не думай, что я склочная и злая старуха, – сказала она, помолчав. – Просто я очень люблю историю и бережно к ней отношусь. А всякие проходимцы и болтуны, которые смеют называть себя историками, выводят меня из равновесия… Подумать только – казну Солдайи увезла какая-то испанская графиня. При чем здесь, спрашивается, графиня? Откуда он ее взял? Сам придумал? Умереть можно от такого вопиющего невежества… Надеюсь, Кирилл, ты не веришь в эту ерунду? – спросила Лебединская и пытливо заглянула мне в глаза.

– Что вы! Конечно, нет, – ответил я и вдруг понял, что сказал неправду.

Мы спускались по лестнице. Лебединская держала меня под руку и, осторожно ступая, наговаривала:

– Запомни, Кирилл! Копии монет – это ерунда, их можно будет еще заказать. А вот если ты потеряешь что-нибудь из культовой утвари или какую-нибудь брошь, пряжку, то меня уволят с работы и вдобавок припишут хищение.

– Все ясно без слов, – отвечал я, ужасаясь тому, на что толкаю женщину.

Вскоре мы с Лебединской открыли большой замок на дверях и тихо шмыгнули внутрь музея. Потом, в течение получаса, я упаковывал в большую спортивную сумку коробочки с экспонатами, а заведующая, склонившись с папиросой в зубах над свечой, составляла опись.

Когда мы вышли и навесили на двери замок, мои часы просигналили одиннадцать вечера.

Я вернулся к машине и закинул сумку на заднее сиденье. Влад с кем-то разговаривал по сотовому телефону. Он приложил палец к губам, предупреждая, чтобы я соблюдал тишину.

– Хорошо, – говорил он в трубку каким-то приглушенным голосом. – Даю вам еще сутки. И это наш с вами последний разговор. До встречи!

Влад защелкнул крышку микрофона, утопил антенну и сунул трубку в нагрудный карман.

– Ты с кем говорил? – спросил я.

– С Кураховым… Ну, показывай, что принес!

Я раскрыл сумку и достал первую попавшуюся коробочку. Влад открыл ее, высыпал в ладонь горсть монет с изображением всадника с копьем, сжал кулак и, не сдерживая эмоций, стукнул меня в плечо.

– Ну, Кирилл, мы теперь этих похитителей ткнем мордами в дерьмо!

– Главное, до этого не попасть в руки ментов, – предупредил я, пряча коробочку в сумку. – Иначе придется нам с тобой долго сидеть на нарах за ограбление музея… Так что ты сказал Курахову?

– Я перенес время нашей встречи на сутки вперед.

Он вышел из машины и закинул сумку на плечо.

– Может, тебя все-таки подвезти? – спросил я, представляя, как Влад потащит пешком, по ночному заповеднику, тяжелую сумку с антиквариатом.

– Не надо. У тебя сейчас своих дел полно. А мы сейчас быстро загрузимся и не позже часа ночи выедем.

– Мы? – Мне показалось, что я ослышался. – Кто это – мы?

Влад не ожидал, что я так отреагирую. Он думал, что я уже воспринимаю его союз с Анной как само собой разумеющееся.

– Мы – это я и Анна, – ответил он. – А чему ты удивляешься?

– Уже ничему, – ответил я и, морщась от боли, ножом пронзившей душу, вдавил педаль акселератора в пол.

Глава 34

Есть спрос – будет и предложение. Правило железное. Едва я остановился под огромным буком, листья которого елочной мишурой блестели в свете фонарей, как, материализовавшись из темноты, перед машиной появилась фигура черноволосой женщины в красной шелковой рубашке с остроугольным воротником.

Я включил лампочку на панели и сфокусировал свет на своем лице. Сутенерша сразу узнала меня.

– Где Лада? – спросил я.

– К сожалению, ее сегодня не будет. Она немного приболела.

– Адрес!

– Ей-богу, не знаю!

– Кажется, ты мне должна пятьдесят долларов!

Сутенерша сразу же «вспомнила»:

– По-моему, если не ошибаюсь, улица Гагарина, – произнесла она, закатывая вверх глаза, прикрытые, как зонтом, гигантскими накладными ресницами, – дом два, квартира восемнадцать…

По дороге я заскочил в магазин, торгующий круглосуточно, купил меда и ананас и попросил продавщицу уложить все это в пакет с претенциозной надписью «Севастополь – город русских моряков».

Ненавижу квартиры, у которых не работает или отсутствует дверной звонок. Стучаться – то же самое, что обращаться к человеку, стукнув его в спину. К тому же, по стуку можно догадаться о настроении человека и его отношении к обитателю квартиры. Звонок же уравнивает всех, звучит ровно, единообразно и четко, как строевой шаг парадных «коробок». В квартире номер восемнадцать кнопка звонка отсутствовала.

Я стукнул в дверь один раз кулаком, словно прибил таракана, и этот стук в моем понимании означал приблизительно следующее: «Возможно, я был немного не прав, но и ты должна была меня понять – после случившегося у меня стали шалить нервы, но вместо того, чтобы спокойно воспринимать мои эмоции, ты сама дала «психа», что лучше было бы не делать».

Не интересуясь, кто к ней ломится, Лада приоткрыла дверь и равнодушно посмотрела на меня. Без макияжа, в домашнем халате, с заспанным лицом, она была совсем другой, чем на панели. Я бы сказал, она была проще, но красивее.

– Я тебе мед купил, – сказал я, протягивая Ладе пакет. – Мне сказали, что ты заболела гриппом.

– Они соврали. Просто я «завязала».

Лада открыла дверь шире, отошла в сторону, пропуская меня. Мне сразу понравилась однокомнатная квартира, которую она снимала. Хозяева, видимо, опасаясь за сохранность мебели, вывезли все, что было можно. Кроме широкого гостиничного матраца с подушкой и простынями да платяного шкафа, в комнате ничего не было.

– Хорошо у тебя, – сказал я. – Легко дышится. Мебель не давит на мозги.

Лада села на матрац, по-турецки скрестив ноги, и со скучающим видом посмотрела на меня, мол, шутка неудачна, валяй дальше.

– У тебя что-нибудь покушать есть? – спросил я, выглядывая в окно. Пейзаж – ни к черту!

– Йогурт.

– А мясо есть?

Лада отрицательно покачала головой.

– Плохо, – загрустил я. – Тогда, может быть, поужинаем в «Бризе»?

Чем мне Лада нравилась, так это тем, что не ломалась и не заставляла долго себя уговаривать. Молча подошла к шкафу, развязала пояс халата, сбросила его к ногам, оставшись в чем мать родила. Она вела себя естественно, без стыдливости и кокетства, словно мы были мужем и женой с многолетним стажем. Мне нравилась эта манера поведения, и, пользуясь случаем, я откровенно рассматривал ее.

– Как ты думаешь, это платье надеть или черное? А могу красный костюм.

– Лучше джинсы, – ответил я. – И куртку. И прихвати с собой на всякий случай зубную щетку.

Не знаю, как она догадалась, что это уже не шутка. Не переспрашивая, она оделась так, как я посоветовал: получился походный и вполне приличный прикид – джинсовый костюм, кроссовки и спортивная сумка на плече.

* * *

Когда мы с Ладой спустились в ночной бар «Бриза», то несколько секунд, ослепшие, стояли на входе, с трудом различая лишь сумрачные тени игроков, колдовавших над бильярдным столом. Я взял Ладу за руку и повел к барной стойке, освещенной красными светильниками, словно фотолаборатория. Мне показалось, что Сереги здесь нет, и я хотел выяснить у бармена, был ли он и будет ли. Но, обойдя бильярдный стол, тотчас заметил в дальнем углу группу парней, потягивающих баночное пиво, и Серегу среди них. Он помахал мне рукой, поднялся из-за стола, заслонив его вместе с братками, и подошел ко мне.

– Здорово, – сказал он, подавая мне мягкую руку, потом кивнул Ладе.

Я тронул Ладу за кончик уха и шепнул:

– Посиди пока за стойкой.

Как только Лада отошла, Серега, попыхивая сигаретой, негромко сказал:

– Короче, тебе надо сматываться отсюда на время. Капитан слюной брызжет, ищет тебя. Если поймает – посадит.

– Я скоро уеду, – ответил я.

– Правильно. А куда, если не секрет?

– В Карпаты.

Серега вскинул свои черные брови.

– Я хорошо знаю Карпаты. Могу дать адреса надежных ребят. Скажешь, что от меня – приютят… А куда именно ты намылился?

– В Лазещину.

Серега кивнул, мол, есть такое место, вынул из кармана пачку сигарет, оторвал от нее кусочек картона и ручкой написал адрес в поселке Ворохта.

– Возьми, пригодится. Это недалеко от Лазещины.

Я спрятал картонку в бумажник. По моему взгляду Серега понял, что я пришел сюда не за этим.

– Мне нужна пара гранат, – сказал я.

От такой просьбы Серегу аж передернуло. Он опустил голову, посмотрел на ботинки, потом – по сторонам. Он напоминал совестливого ученика, которого пристыдил учитель. Наконец Серега с укором взглянул на меня, мол, кто ж говорит о таких вещах прямым текстом? Кивнув, пошел за барную стойку, через складское помещение, заставленное картонными коробками, в тесную подсобку. Когда я зашел следом за ним, он закрыл за мной дверь и сказал:

– Ты что, надумал кого-то бомбить?

Если начал интересоваться просьбой, значит, готов помочь в принципе.

– Опасная игрушка, – тянул Серега. Он, как и должно быть, не совсем доверял мне и прощупывал издалека. Эта «прощупка» могла продолжаться слишком долго. Меня это не устраивало.

– Я к тебе часто с просьбами обращаюсь?

– Да я понимаю… – махнул рукой Серега и замолчал. А после паузы: – Симпатичная у тебя девочка. А Анна где? Я давно ее не видел.

– С Анной мы поругались.

– Понятно… Так что вам заказать? Пожрать, выпить хотите?

Он круто перешел на другую тему, оборвав разговор о гранатах, но я понял, что он мне поможет. Профессиональная привычка не произносить вслух явный компромат, не обещать ничего криминального – даже если есть полная уверенность, что я не «пишу» его на диктофон или скрытую камеру.

Мы вернулись в бар. Лада скучала за стойкой, уставившись на стакан с томатным соком. Серега в двух словах и при помощи пальцев объяснил бармену, чего и сколько нам подать в тарелках и налить сейчас, сколько жареных кур и гамбургеров упаковать в фольгу. Я сделал вид, что не заметил, как он склонился над головой одного из своих братков, что-то шепнул, и браток тотчас вышел из бара.

Мы с Ладой съели по две порции шашлыка из осетрины, навернули большую тарелку салата из помидоров и огурцов, выпили неимоверное количество кофе, а Серега все не подходил к нам, не подавал никаких сигналов. Шел третий час ночи. Лада, не понимая, в чем смысл явно затянувшегося ужина, моих разговоров с толстым и смешным парнем, похожим на детского клоуна, и зубной щетки, которую я посоветовал прихватить с собой, со скучающим видом смотрела на телевизор, по которому крутили музыкальные клипы, но ни о чем не спрашивала и не канючила.

Когда я уже собрался заказать по пятой порции кофе, к нам наконец подошел Серега.

– Все в порядке, – сказал он. – В твоей машине.

Я удивился, потому как на «Опеле» стояла совершенно зверская сигнализация и открыть двери, не наделав много шума, было невозможно.

Лада, опережая меня, вышла на воздух и только там призналась:

– Если бы ты знал, как я ненавижу бары!

– Пойдем спать, – предложил я. – Здесь есть отличная комната!

Глава 35

Открывая двери машины, я с любопытством смотрел на нее. Когда ее терпение лопнет? Когда прорвется поток вопросов, смешанных с раздражением? Мы сели, я открыл крышку «бардачка». Лада демонстративно отвернулась, словно хотела сказать, что научена уроком и не желает совать свой нос в чужие дела. Мне же хотелось, чтобы она увидела Серегин «подарок» и поняла, что я пригласил ее в опасное путешествие.

Две черные, овальные «эргэдэшки» были несколько раз обернуты газетой и перетянуты веревкой, а запалы к ним, похожие то ли на открывалки для бутылок, то ли на брелки для ключей, лежали в зеленой коробочке из-под духов.

– Подержи-ка, – сказал я Ладе, привлекая ее внимание, и протянул ей одну гранату. В другую я стал ввинчивать запал. Лада, глядя то на мои руки, то на свои, по-прежнему проявляла мужественное равнодушие. Меня это, в конце концов, развеселило.

– Послушай, ты хоть бы ради любопытства поинтересовалась, куда мы поедем, – сказал я, расстегивая замок-молнию на чехле сиденья и заталкивая гранату под поролон.

– Мне все равно, – ответила она. – Я тебе доверяю.

– Но почему? С какой стати ты доверяешь малознакомому человеку?

– А с какой стати ты доверяешь мне, хвастаешь передо мной этими штучками? Почему не спрашиваешь, кто я такая, откуда сюда приехала, с кем поддерживаю отношения?

– Меня это не интересует. Я тоже тебе доверяю, – отблагодарил я Ладу тем же комплиментом.

– Ну и прекрасно! – удовлетворенно кивнула она. – Будем считать, что мы признались друг другу в любви.

Ах, вот в какую сторону тебя заносит! Ты заговорила о любви! – подумал я и скорее машинально, чем осмысленно, глянул на себя в зеркало. Рожа, конечно, немного небрита, критически оценил я себя, но еще вполне привлекательна.

Вторую гранату я затолкал в сиденье, на котором полулежала Лада, и помчался к «Горизонту».

– Поскучай немного в машине, – сказал я Ладе, остановившись перед входом в гостиницу. – Я мигом.

Миг затянулся на полчаса. Профессор, как я и предполагал, еще не спал. Едва я постучался к нему в номер, как он тотчас распахнул дверь и с порога схватил меня за руки, словно я намеревался убежать.

– Я вас жду с вечера! – зашептал профессор, затаскивая меня внутрь и закрывая за мной дверь. – Уваров звонил! Он потребовал, чтобы я приехал на место встречи лично.

– Это естественно. Раз манускрипт уже недоступен, вы сами покажете место захоронения клада.

Профессор ходил из угла в угол. Я никогда не видел его в таком взволнованном состоянии.

– Но что же делать? – спрашивал он то ли себя, то ли меня. – Неужели ситуация безвыходная? Неужели нельзя что-нибудь придумать, чтобы освободить Маришу?

– А зачем что-то придумывать, профессор? – пожал я плечами. – Уваров уже все придумал, все подробно вам расписал – когда и где вы должны быть. Приедете в Лазещину, покажете место, куда графиня закопала сокровища, и получите свою Маришу живой и невредимой.

Курахов остановился и недобрым взглядом посмотрел на меня.

– Надо же, какой вы, однако, остроумный! Приеду, покажу, получу… А известно ли вам, господин, так сказать, директор, сколько лет я потратил на этого Христофоро ди Негро? Сколько здоровья ушло на командировки и экспедиции? Почему я должен ради какого-то безумца и авантюриста жертвовать делом всей свой жизни?

– Значит, вы не хотите делиться? – подытожил я.

– Делиться! – снова передразнил меня Курахов. – Он же отберет у меня все! Он не оставит мне даже медной монетки!

Я как бы невзначай достал из кармана куртки «регент», извлек из рукоятки магазин, поднес его ко рту, сдувая мнимую пыль, и загнал его на место.

– Хорошие, однако, игрушки вы носите с собой, – произнес Курахов, не сводя взгляда с оружия. – Это что же – необходимый атрибут для выживания?

Я кивнул.

– На ремонт вашей гостиницы потребуется очень много денег, – Курахов сделал заход с другой стороны. – У меня есть к вам деловое предложение… Вы хотите заработать?

– Сколько?

– Сколько! – взмахнул руками Курахов. – Если бы я знал сколько.

– На какую долю сокровищ я могу претендовать?

Профессор замялся.

– Видите ли, ни вы, ни я этих сокровищ в глаза не видели. Может быть, они вообще не стоят ничего. Так, какие-нибудь казначейские бумаги, любовные письма и недорогие украшения – что еще может оказаться в ларце графини, в спешке покидающей осажденный город? Так что мне трудно…

– Валерий Петрович, – остановил я профессора. – Речь идет не о том, что именно мы найдем. А о доле, которую вы дадите мне в качестве гонорара за оказанную вам услугу.

Профессор снова призадумался. Я задал самый страшный, тяжелый и мучительный вопрос для скупого человека.

– Ну-у… Скажем, процентов эдак… Скажем, четверть вас устроит?

– Две трети от суммы, которую определит профессиональный антиквар за все то, что мы найдем, – жестко сказал я.

– Что?! – изумился профессор. – Две трети? Да это просто смешно, молодой человек! На две трети я могу договориться с Уваровым и тем самым обойтись без вас.

– В таком случае, желаю удачи, – ответил я и решительно направился к двери.

Курахов остановил меня, когда я уже дошел до холла и свернул к лестнице.

– Кирилл Андреевич! – негромко позвал он, выйдя в коридор. – Если вас не затруднит, вернитесь на минуточку…

– Да или нет? – настаивал я на ответе.

– Две трети – это беспредел! – забыв про конспирацию, возмущался профессор. – Одна треть – еще куда ни шло.

– Вы напрасно со мной торгуетесь. Время играет против вас! – напомнил я.

Вдруг с треском распахнулась дверь номера, расположенного между мной и Кураховым, и оттуда показалось белое, как луна, лицо женщины.

– Имейте совесть! – ядовито зашипела она. – Четвертый час ночи! Совсем обнаглели. Устроили аукцион. Я сейчас каждому отвешаю по половине, будете знать у меня! Если не наведете тишину, то вызову милицию!

Профессор, услышав про милицию, прижал руки к груди и медленно пошел к женщине, готовясь всеми способами гасить конфликт, но луноликая исчезла в проеме и с такой силой хлопнула дверью, что наверняка проснулись не только обитатели гостиницы, но и жители близлежащих домов. Профессор не стал останавливаться на полпути и приблизился ко мне.

– Бог с вами! – шепнул он, на удивление быстро принимая мое условие. – Мне дороже обойдется какой-нибудь глупый скандал. Я согласен!

Мы пожали друг другу руки.

– Мы поедем на моей машине, – сказал я. – Это быстрее и надежнее. Собирайтесь, я буду ждать вас внизу.

Лада спала на заднем сиденье, подложив под голову спортивную сумку. Я вынул из багажника плед и накрыл им девушку. Ночь была прохладная и ветреная. Словно морские волны, накатами, шумели тополя, матово сверкая дрожащими листьями. По всему поселку разносились крики петухов и лай собак. Мне стало неуютно от той мысли, что сейчас придется мчаться куда-то очертя голову, везти с собой спящую под пледом девчонку, так безрассудно доверившуюся мне, подвергать ее риску и, говоря словами профессора, серьезным испытаниям. Зачем я взял ее с собой? Что я хочу доказать Анне? Что в моей жизни Анна была всего лишь эпизодом, второстепенной фигурой, которую совсем нетрудно заменить какой-нибудь другой девушкой? Но ведь это неправда. И Анна знает, что это неправда. Тогда для чего все эти неестественные выкрутасы?

Курахов вышел из гостиницы с большим кейсом и пакетом в руках. Он был в костюме, при галстуке, и его вид никак не подходил для предстоящего путешествия. Должно быть, профессор полагал, что в пиджаке он будет выглядеть более солидно, чем в спортивном костюме, как и подобает выглядеть учителю перед учеником. А может быть, ему не хотелось упаковывать костюм в кейс. Я сказал, что его вид не вполне соответствует имиджу кладоискателя, на что Курахов ответил:

– Уж не думаете ли вы, что я буду копать землю?

Я напомнил, что еще совсем недавно он намеревался снять клад в одиночку, но на это замечание профессор не отреагировал. Придирчиво осмотрев переднее сиденье, он сел в машину, предоставив мне возможность уложить кейс и пакет в багажник. Едва я сел за руль, профессор властно махнул рукой и скомандовал:

– Вперед! – И через несколько секунд: – Вы с ума сошли! У вас же машина, а не самолет!

Тут некстати проснулась Лада. Она откинула с себя плед, села и, поправляя взлохмаченные волосы, сонным голосом спросила:

– А мы уже где?

– Фу ты! – выдохнул профессор. – Что ж вы, девушка, сердце мое гробите? Откуда вы тут взялись?

– Я здесь спала, – ответила Лада, зевая.

– Правда? – Курахов искоса взглянул на меня. – Интересно бы знать, с какой целью вы пригласили эту юную деву с собой?

Я молча вернулся за руль и вырулил на центральную улицу.

– Мне кажется, – заметил профессор, – что очень скоро вы глубоко пожалеете о том, что сделали.

– Кому бутерброд с сыром? – спросила Лада, шурша фольгой за нашими спинами. – У меня еще и кофе в термосе есть.

Я молчал. Дальний свет фар выхватывал из темноты фрагменты леса, белую линию разметки и дорожные знаки, стремительно наплывающие на нас.

– А куда, интересно, вы сплавите девочку, когда мы с вами начнем… когда займемся делом? Или же вы полагаете, что она будет присутствовать? – не унимался профессор.

Я прибавил скорости. Чем быстрее неслась машина, тем скованнее и немногословнее становился Курахов.

– Значит, никто бутербродов не хочет? – в последний раз уточнила Лада и принялась за еду.

Мы проехали поворот, за которым показался светящийся «аквариум» поста ГАИ. По проезжей части, суженной оградительными барьерами, бодренько прохаживались два милиционера с жезлами в руках. Профессор что-то забормотал и стал ерзать.

– Как вы думаете, они нас остановят? – спросил профессор.

Я не успел ничего ответить – один из постовых поднял палку и махнул ею, приказывая остановиться.

– Вляпались! – сквозь зубы процедил Курахов. – Я так и знал!

– А что случилось? – отозвалась за нашими спинами Лада.

Я взял правее и остановился. Формально придраться к нам было не за что. Скорость в зоне радара, если таковой был на посту, я не превысил, запах спиртного давно улетучился, документы на машину и права – в порядке.

Гаишник, не торопясь подойдя к машине, встал напротив двери с опущенным стеклом, вяло козырнул:

– Документы, пожалуйста.

Я протянул ему права – маленькую ламинированную пластинку. Сержант взял ее, кашлянул, переступил с ноги на ногу, сдвинул фуражку повыше, чтобы не мешал козырек, и стал рассматривать фото и читать фамилию. И тогда, по едва уловимому движению глаз, по дрогнувшему излому губ я понял, что моя фамилия ему известна, что он ждал именно меня.

Пластинка исчезла в его ладони. Сержант не торопился, сохраняя выдержку. Он искал повод, чтобы задержать машину.

– Оружие? Наркотики? – усталым тоном произнес сержант.

Профессор окаменел. Лада, как ни в чем не бывало, продолжала жевать бутерброд.

– Откройте капот, – попросил сержант.

Я потянул на себя рычаг. Щелкнул замок. Сержант ждал, когда я выйду из машины и сам подниму крышку.

– Расслабьтесь, – одними губами прошептал я профессору. – На вас смотреть страшно.

Я вышел, поднял крышку капота. Сержант склонился над горячим двигателем, слабо освещенным лампочкой. Нет, подумал я, так просто он от меня не отвяжется. Наверняка это длинноносый капитан постарался, чтобы я не уехал из города. Заводить на меня уголовное дело по поводу мордобоя побоится, но с удовольствием расквитается где-нибудь в лесу, без свидетелей.

– Багажник откройте! Вещи – к досмотру!

Я закрыл капот и обошел машину. В багажнике лежали инструменты, кейс да пакет профессора.

– На СО проверяли? – спросил сержант, но ответа не стал дожидаться. – Надо еще на угон проверить…

Сержант медленно пошел вокруг машины, глядя через распахнутые двери в салон. Его взгляд скользнул по сиденьям, панели приборов, потом он уставился на жующую Ладу.

– Сумка ваша? – спросил он у девушки.

– Эта? – уточнила Лада, приподнимая за ручки свою сумку.

Дальше произошло то, во что трудно было поверить. Лада вдруг распахнула дверь с противоположной стороны, молниеносно выскочила наружу и, прихватив с собой сумку, кинулась через дорожное полотно к лесу.

Глава 36

Мы все рты разинули. Сержант, у которого по долгу службы должна быть мгновенная реакция, зачем-то тронул ремень, на котором висел «калашников», потом потянулся рукой к бедру, где болтался футляр с радиостанцией, но в итоге лишь пронзительно засвистел в свисток.

На фоне темного ряда деревьев в последний раз мелькнула фигурка Лады и исчезла. Сержант, удивленно взглянул на нас и спросил:

– Что это с ней?

Я пожал плечами. Профессор, сунув руки в карманы и глядя под ноги, расслабленно прохаживался рядом с машиной.

– Мы ее не знаем, – сказал он. – Попутчица. Попросила подкинуть до Симферополя.

Я не ожидал от профессора такого точного и уверенного вранья. Он вовремя понял, что от Лады, раз она повела себя нестандартно и вынудила стража правопорядка засвистеть, надо срочно откреститься.

– Испугалась девчонка, – по-своему объяснил я ситуацию.

– А чего меня пугаться? Я не кусаюсь, рога у меня не растут… Пойдемте, проверим машину на угон, – сказал сержант и пошел к «аквариуму».

Я вдруг понял, что оттуда не выйду, что наступил самый удобный момент схватиться за ускользающую свободу и довести начатое дело до конца, повторив прецедент, созданный ловкой Ладой. Уверенный в том, что я покорно следую за ним, сержант, не оборачиваясь, брел на пост. Развернувшись, я молча подтолкнул профессора в машину, сел за руль и, не дожидаясь, когда Курахов захлопнет дверь, сорвался с места. Светящийся куб поста в зеркале заднего вида задрожал и стал стремительно уменьшаться в размерах. На большой скорости я погнал «Опель» по крутому виражу, и визг покрышек, цепляющихся за асфальт, заглушил рев двигателя.

– Осторожнее!! – закричал профессор.

Едва закончился поворот, в свете фар показалась фигура человека. Мгновение – и я узнал в ней Ладу. Девчонка стояла на обочине и преспокойно голосовала, словно уставшая от странствий «дальнобойщица».

– Ну ее к черту! – снова крикнул Курахов. Он был напуган, голос его срывался.

Я притормозил и взял левее, выскочив на встречную полосу, но Лада, как ненормальная, прыгнула на середину дороги и, кинув сумку рядом с собой, широко расставила руки.

Я ударил по тормозам. Профессор так путанно выругался, что многих ругательных слов я не разобрал, словно он разбавил устаревший жаргон таганской шпаны средневековой латынью. Мертво схваченные тормозными колодками колеса наполнили пронзительным визгом ночной лес. Машину немного развернуло левым боком вперед, и, спасая Ладу от неминуемого удара, я отпустил тормоза, позволяя «Опелю» свернуть на обочину, где он, подняв тучу пыли, наконец остановился.

Наполненный шоком и гневом, профессор в ярости ударил ладонью по панели.

– Ненормальная! Идиотка! – кричал он. – Вы чуть не сбили ее!

Не в меньшей степени взбешенный выходкой Лады, я выскочил из машины и в позе, которая не предвещала ничего хорошего, стал поджидать девушку, которая бодренько шла к нам, помахивая сумкой.

– Привет! – как ни в чем не бывало сказала она, почти вплотную подойдя ко мне. – И вы тоже удрали? Молодцы! Здорово мы этого сержанта провели, правда?

Еще секунду назад я думал, что способен отвесить ей крепкую пощечину. Оказывается, я всего лишь полагал, что способен на это. Злость выходила из меня столь же стремительно, как воздух из воздушного шарика, и уже через мгновение я с ужасом понял, что мне нечего сказать Ладе в ответ.

Намного разумнее было убраться отсюда как можно скорее, чем мучительно подбирать ругательства, и я, не произнеся ни слова, повернулся и сел за руль. Лада закинула сумку на заднее сиденье, нырнула в салон вслед за ней и, покачавшись на мягком диване, промурлыкала:

– Обожаю приключения!

Резкий старт прижал любительницу приключений к спинке сиденья и на некоторое время лишил возможности рассказывать нам о своих увлечениях и пристрастиях. Крепко недовольный мною профессор демонстративно отвернулся, глядя на серую полосу леса, текущую за окном. Я мысленно выстраивал в ряд новые неприятности, свалившиеся на меня после инцидента на посту. Во-первых, у сержанта остались мои права. Это очень плохо, так как без прав на очередном посту ГАИ лучше не появляться. Во-вторых, там не следует появляться и по той причине, что информация о происшествии наверняка передана всем постам, где меня встретят уже как бешеного волка. Ничего не оставалось, как добираться до Симферополя, объезжая посты по «нычкам», а там бросить машину на стоянке и добираться до Львова поездом.

Некоторое время мы ехали молча. Профессор по-прежнему смотрел в окно, Лада опять принялась за бутерброды. Меня ошарашила ее невозмутимость. Либо это был человек без нервов, либо девушка по недоумию не осознавала той опасности, которой мы все в равной степени подвергались.

Светало. Контрольная лампа датчика уровня топлива все чаще вспыхивала красным светом, и за Белогорском я уже стал лихорадочно вспоминать место нахождения ближайшей заправочной станции. Две запыленные колонки под хрупким рубероидным навесом я увидел на краю скошенного ржаного поля, когда стрелка датчика обессиленно упала на ноль, и двигатель мог заглохнуть в любую минуту.

Дождавшись, пока осядет пыль и напротив нас проступят контуры будки с кассовым окошком, я вышел из душного салона. Утро, как и ночь, было ветреным, небо заволокло тучами, и в воздухе пахло мокрой пылью.

За моей спиной хлопнула дверь – следом вышел Курахов. Он быстро зашел за будку, через минуту вышел обратно, застегивая пуговицы пиджака. Я заплатил за восемьдесят литров – полный бак. Сонная девушка, сидящая на кассе, выдала мне вместе со сдачей чек, который Курахов зачем-то сунул во внутренний карман пиджака.

– Послушайте, Кирилл, – негромко сказал он мне, когда я свинтил крышку бензобака и сунул туда горловину «пистолета». – Вам не кажется, что поведение этой молодой особы, мягко говоря, подозрительно?

К этому выводу я пришел еще перед отъездом из Судака, но мне было интересно послушать версию профессора, и я пожал плечами:

– Нет, не заметил. А что вам показалось подозрительным?

– Не говорите так громко! – зашептал он, низко опустив голову. – Она сейчас опять что-то жует и подсматривает за нами. Вполне может быть, что читает по губам… Как вы думаете, чего она так испугалась, когда сержант обратил внимание на ее сумку?

– Не знаю.

– А вы подумайте! – принуждал меня к умственной работе профессор. – Вам не кажется это весьма странным?

– В данный момент, – пробормотал я, вынимая «пистолет» из бака и укладывая его в гнездо в колонке, – странным мне кажется то, что после заправки полного бака еще осталось место как минимум на ведро бензина… Так что вы говорите?

Профессору не понравилось, что я так невнимательно его слушаю.

– Да оставьте вы свою бензоколонку! – зашипел Курахов, оттаскивая меня за руку подальше от машины. – Слушайте сюда! Девчонку надо гнать отсюда в три шеи! Мы с ней вляпаемся в очень дурную историю и завалим свое дело.

– С чего вы так решили?

– Она контрабандистка! Я уверен, что она таскает в своей сумке наркотики. Прогоните ее!

Я сначала посмотрел на профессора с недоверием. Потом мне показалось, что в его словах есть резон.

– Хорошо, я попробую, – согласился я.

– Будьте так любезны.

Мы вернулись к машине. Лада смотрела на нас из-за приоткрытого окна и стреляла косточками черешни. Курахов тяжело вошел в сиденье, отчего машина качнулась на рессорах. Я поманил Ладу пальцем:

– Выйди на минутку!

Девушка выскочила из машины, словно только этого и ждала. Мне показалось, что она мгновение колебалась: брать с собой сумку или нет, но все-таки оставила ее в салоне, а дверь за собой не прикрыла.

Я отвел Ладу на несколько шагов от машины.

– Ты меня, конечно, извини, – сказал я, глядя по сторонам, чтобы нечаянно не встретиться с ней глазами, – но будет лучше, если ты вернешься в Судак.

– Понятно. Это не ты придумал. Это тебе внушил наш занудистый профессоришка. Я ему не нравлюсь. Я оскорбляю его нравственность, да?

– Ты глупая девчонка! У меня отобрали права. На ближайшем посту ГАИ машину остановят и поставят на штрафную площадку. А дальше все будет очень скучно и прозаично: мы поедем на поезде, скорее всего, в душном и грязном плацкартном вагоне.

Лада, прикрыв глаза, отрицательно покачала головой.

– Твою машину не остановят и не поставят на штрафную площадку. Потому что ее поведу я.

– Что? – поморщился я. – Ты хотя бы велосипед когда-нибудь в жизни водила?

Лада решила сразить меня наповал. Она достала из нагрудного кармана пластиковую карточку международных прав на все категории транспортных средств и показала мне. Я плоско пошутил:

– Это тебе положено иметь по долгу службы?

– Отгадал!

– Купленные?

Не отвечая, Лада круто повернулась и быстро пошла к машине. Не сомневаясь в ее намерениях, я крикнул:

– Эй, пожалей тачку!

Лада быстро села за руль, захлопнула дверь, и в то же мгновение «Опель», выбросив из-под колес фонтан гравия, сорвался с места. Несколько секунд он набирал скорость, напоминая снаряд, летящий над самой землей, затем, подняв тучу пыли, волчком развернулся на месте и с победным визгом кинулся в обратную сторону. Я едва успел отскочить в сторону, как машина промчалась мимо меня, обдав горячим ветром и пылью. Не снижая скорости, она слетела с дорожного полотна, проскочила между колонок, снова развернулась на месте и закончила бешеную скачку, замерев передо мной в нескольких сантиметрах.

Профессор вывалился из машины первым. Ничто так не деформировало его лицо, как страх. Вытирая лоб платком, он быстро подошел ко мне, словно искал защиты, повернулся к машине и скомканно произнес:

– Как вы могли! Вы видели, что она… Вы соображаете?..

– Педаль тормоза немного проваливается, – сказала Лада, выходя из машины и поигрывая ключами.

– Я знаю, – ответил я и прокашлялся. – Ты где научилась самоликвидации, авантюристка?

– В школе-студии каскадеров «Синема-трюк».

– Лучше бы нормально училась в средней общеобразовательной школе, – проворчал профессор, заталкивая платок в задний карман брюк.

– Машину поведет Лада, – твердо решил я. Не было смысла объяснять профессору, что намного проще оформить доверенность на имя Лады, чем бросать машину и ехать поездом.

– Вы поставили меня в безвыходное положение, – сказал он. – И, к сожалению, мне ничего другого не остается, как терпеть ваши выходки.

Лада нормально вела машину, у меня претензий к ней не было. Но объезжать по деревенским «нычкам» пост ГАИ, который находился на въезде в Симферополь, она отказалась наотрез, убеждая нас, что все обойдется.

По закону подлости нас тормознули тотчас же, как мы поравнялись с постом. Мы с профессором одновременно и невнятно выругались. Девушка послушно включила поворотник и съехала на обочину.

– Сиди и не дергайся, – посоветовал я, положив руку на колено девушке, но Лада, не обратив внимания на мои слова, словно находилась в машине одна, заглушила мотор, вытащила ключи и выскочила из машины. Не успел я раскрыть рта, как она схватила с заднего сиденья свою сумку, закинула на плечо лямки и пошла к милиционеру.

– По-моему, нас ожидают крупные неприятности, – сказал профессор, наблюдая через заднее стекло за нашим чрезмерно экспансивным водителем. – Почему вы позволили ей забрать ключи?

– Вы разве не видели, что я не успел схватить ее за руку! – огрызнулся я, понимая, что буду кругом виноват, если сбудется предсказание Курахова.

Милиционер и Лада шли к будке поста. Наша дама первой поднялась по лестнице и зашла внутрь. Серое небо отражалось в больших запыленных окнах поста, и сквозь блики мы не видели, что там происходило.

– Я думаю, – мрачным тоном произнес Курахов, – что ее сейчас обыскивают.

– Странно, что ее, а не меня.

– Дойдет и до вас очередь, – заверил профессор и, то ли шутя, то ли серьезно, добавил: – Может быть, пока не поздно, дать деру через поле в лес?

Прошло три минуты. Лада не выходила.

– А сумку она взяла с собой, – сказал профессор, криво ухмыляясь и поглаживая то место, где сумка лежала. – Не доверяет.

– Если она действительно носит с собой наркоту, – вслух подумал я, – то вряд ли оттуда выйдет.

Не успел я закрыть рот, как открылась дверь поста и на ступени вышла Лада. Без конвоя и с сумкой. Она спустилась вниз, подошла к машине, кинула сумку на колени профессору и, как ни в чем не бывало, села за руль. Звякнули ключи в ее руке. Машина вздрогнула, и пост ГАИ вместе со всеми недавними проблемами утонул в облаке пыли.

Мы с Кураховым переглянулись.

– Они не сказали, что машина в розыске?

– Нет, не сказали.

Я, несколько сбитый с толку, откинулся на спинку и уставился на серую ленту дороги, несущуюся под колеса.

– Здесь что-то не то, – резюмировал профессор. – Так просто милиция не отпустит. Может быть, вы им заплатили? Или, скажем, оказали всему посту услугу интимного характера?

Я не ожидал, что Лада так резко затормозит, и едва не припечатался носом к ветровому стеклу. Машина, словно наткнувшись на невидимое препятствие, замерла посреди дороги. С диким воем, слева и справа, нас обгоняли автомобили. Почуявший неладное, профессор заволновался.

– А что такое? – спросил он меня. – Что случилось? Почему стоим?

Лада вышла из машины, открыла заднюю дверь и сказала:

– Выйдите, пожалуйста.

– Почему? – развел руками Курахов. – Почему я должен выходить?

Профессор выставил ноги наружу и привстал с сиденья. Мгновением раньше я понял, что произойдет. Лада залепила профессору такую звонкую пощечину, что даже мне стало больно. Отшатнувшись, Курахов схватился за лицо, потом сделал несколько шагов к обочине, словно намеревался уйти, но тотчас вернулся обратно и молча сел в машину.

«Все, – с удовлетворением подумал я, – больше ничего подобного он Ладе не скажет».

Мы поехали дальше, без всяких остановок и приключений миновав Симферополь и Джанкой, и за эти несколько часов никто из нас не проронил ни слова. Я полудремал на своем сиденье, сквозь щелочки век следя за дорогой, и совсем некстати вспоминал отца Агапа, который так хорошо сглаживал все конфликты, что изредка вспыхивали в нашем гостиничном дворе.

Тогда я еще не знал, что отец Агап, одержимый желанием спасти свою подопечную, почти сутки назад приехал в Лазещину и, замотав указательный палец на левой руке бинтом, весь минувший день слонялся по крохотному станционному залу, стремясь во что бы то ни стало привлечь внимание преступников, всеми правдами и неправдами увидеть Марину и разделить с ней ее тяжкую участь заложницы.

Если бы я знал, что случится в Лазещине с ним, с Уваровым и Анной, то вся эта нехорошая история закончилась бы намного быстрее.

Глава 37

По своей наивности отец Агап долго искал камеру хранения, несколько раз обойдя вокруг станционного домика, потом поднялся по скрипучей и скользкой от слизняков и мха деревянной лестнице на второй этаж, но трухлявая дверь была заперта, и насквозь проржавевший замок убедительно свидетельствовал о том, что эту дверь не открывали уже много лет подряд.

Он снова взялся за ручку своего нелегкого чемодана и вернулся в зал ожидания, в эту маленькую комнату с бетонным полом, закопченным потолком, разрисованными стенами и несколькими стульями, сваренными попарно, как в кинотеатре.

Сквозь мутное от грязи и наглухо зашторенное изнутри кассовое окошко пробивался тусклый свет, и отец Агап в который раз робко постучал в него перевязанным бинтом пальцем. Шторка распахнулась не сразу, но нервно. Поезда днем через Лазещину не проходили, пассажиров в это время здесь никогда не было, и потому длинноволосый, бородатый человек, смахивающий на бродягу, раздражал частым стуком в окошко и вопросами на русском языке.

– Скажите, – робко произнес священник, пытаясь приподнять тяжелый чемодан с утварью так, чтобы его смогла увидеть кассирша. – Где здесь имеется камера хранения?

– Шо ви кажете? – поморщившись, спросила женщина.

– Я хотел бы сдать на хранение чемодан…

– Нема нiякоi камери. Своi речi ховайте сами.[4]

Отец Агап не совсем понял кассиршу. Он решил, что ей не понравилась его речь, то есть его русский, который здесь, в Закарпатье, на удивление быстро забыли и почти не понимали. Стыдясь того, что выглядит в глазах женщины неандертальцем, неспособным нормально объясниться, он вышел из зала ожидания на улицу.

Сыпал мелкий дождь, и от рельсов, покрытых, словно жирная сковородка, крупными каплями влаги, шел крепкий запах мазута. Горы с мягкими очертаниями, покрытые лесом, словно гигантские кочки мхом, которыми священник так любовался утром, теперь скрылись в низкой облачности. Сквозь матовую завесу дождя проглядывались лишь черные столбы с сигнальными железнодорожными фонарями да расплывчатые, как грязевые потеки на стекле, силуэты тополей.

Батюшка положил на мокрую траву чемодан, открыл его, взял уже прихваченный ломкой корочкой кусочек хлеба, лежащий поверх кадила и, отщипнув немного, положил в рот. Перебинтованный палец мешал ему, нитки попадали в рот, цеплялись к бороде, и батюшка без колебаний ухватил зубами узелок и стал разматывать бинт.

Он не услышал, как по разбитой, затопленной дождями дороге к станции подъехал старый «Фольксваген» и остановился, окунувшись передними колесами в лужу. Молодой человек с впалыми, темными щеками и большими, неряшливыми усами, которые словно под собственной тяжестью свисали, доставая до подбородка, вышел из машины и, сунув руки в карманы черной куртки из кожзаменителя, пошел к двери зала ожидания. Он кинул беглый взгляд на спину сидящего на корточках священника, обернулся и жестом что-то показал водителю «Фольксвагена».

Открыв двери зала, усатый внутрь не зашел, а лишь просунул в проем голову, убедился, что там никого нет, и осторожно приблизился к батюшке.

– Добри день! – сказал он, стоя над ним.

Отец Агап не был готов так близко от себя увидеть человека, вздрогнул, обернулся и, медленно выпрямляя ноги, торопливо дожевал хлеб.

Усатый быстро посмотрел по сторонам и снова встретился карими глазами с испуганным ликом батюшки.

– Що з пальцем трапилось?[5] – спросил незнакомец.

– Простите? – не понял батюшка.

– Бинт ваш? – по-русски переспросил незнакомец, кивая головой на некогда белую марлевую полоску, валяющуюся в траве.

– Мой, – кивнул батюшка.

Батюшка, уставший за весь день от ожидания встречи с бандитами, похитившими Марину, вдруг растерялся и с ужасом осознал, что в такой ответственный момент может плохо, неубедительно соврать, из-за чего лишь усугубит положение Марины и сам попадет в беду.

– Все привезли? – тихо спросил незнакомец, глядя на чемодан, который батюшка туго стягивал резиновой трубкой.

– Все привез, – кивал отец Агап, боясь поднять голову и взглянуть в жестокие, пьяноватые глаза бандита.

– Ну, тоди пiшли в машину.

– А Марина? Марина здесь?

– Пiшли, пiшли! – ушел от ответа усатый и несильно подтолкнул священника в спину.

Батюшка согнул ноги в коленях и ухватился за чемодан, как за железнодорожный столб.

– Нет, мы так не договаривались, – забормотал он. – Вы сначала покажите мне Марину, а уж потом будем разговаривать.

– Да iди ти! – небрежно произнес усатый и ударил священника сильнее. – Твоя Марина жива-здорова, тебе чекае. Зараз побачишь. Зараз усе побачишь.

– Если вы меня обманываете… – беспомощно пригрозил батюшка, ковыляя со своим чемоданом по раскисшей тропинке, но больше ничего не добавил, так как не знал, как он накажет обманщика.

– Давай сюди свiй саквояж! – сказал усатый и без усилий выдернул чемодан из руки батюшки. – О, якiй тяжкий! Що там, рукопис, так?

Отец Агап ничего не ответил. Он с ужасом понял, что этот усатый, скверно пахнущий давно не мытым телом и водкой человек может сделать с ним все, что ему захочется, и условия, которые будет диктовать батюшка, будут вызывать у этого хронического грешника лишь хохот. И потому, подойдя к машине на слабеющих ногах, батюшка уже без вопросов и капризов послушно сел на заднее сиденье, лоснящееся от жира, заваленное тряпками и садово-огородным инструментом. Батюшка поморщился от боли, когда ему в спину уперлось ребро отполированного, в комьях свежей земли штыка лопаты. Усатый, чрезмерно двигая локтями и раскачивая автомобиль, сел с батюшкой рядом, а чемодан положил себе на колени.

– Яка приемна несподiванка![6] – воскликнул водитель, такой же небритый и такой же усатый, как и его подельник, но одетый куда более нелепо – в серую телогрейку и шляпу, украшенную гусиным пером и вместо кокарды значком в виде американского флага. – Ви хто – поп але дiакон?

– Вiдчипись вiд нього, вiн нiчого не розумiе! Поiхали, нема часу![7] – сказал второй и принялся развязывать резинку на чемодане.

Батюшка старался держаться хладнокровно, и, возможно, внешне это у него получалось, но мысли путались, а ближайшая перспектива проявлялась в виде апокалипсиса. Там, в Судаке, когда ему пришла в голову идея помочь Марине, все представлялось намного проще. Тогда ему казалось, что достаточно ему будет появиться на станции Лазещина с перевязанным пальцем и встретиться с бандитами, чтобы его душа, преисполненная высоким стремлением сеять добро, сама подсказала смелый и верный ход, который, безусловно, вынудит разбойников раскаяться в содеянном.

Крепко держась обеими руками за сиденье, отец Агап крутил головой во все стороны, глядя то на заборы, сады и хаты, мимо которых, переваливаясь с боку на бок, проезжала машина, то на руки усатого, перебирающего утварь.

– Диви, Микол, – грубым тоном, словно разбавляя отрывистыми согласными долгое, бесконечное «ы-ы-ы», сказал усатый, протягивая водителю деревянный, в серебряной оправе крест.

Водитель одной рукой отбивался от креста, которым усатый тыкал ему в лицо, намереваясь попасть в губы. Усатый, хмелея прямо на глазах, матерился, хихикал, бросал короткие, нечленораздельные слова, похожие на сдавленные междометия, и, все больше демонстрируя пренебрежение к вещам священника, рылся в чемодане уже двумя руками, роняя тонкие свечи, пузырьки и маленькие картонные иконки под ноги.

– Нема рукопису, Микол! – наконец понял он и, подняв плывущий взгляд на отца Агапа, выдохнул сквозь усы: – Де рукопис?

– Я его спрятал, – ответил священник, набрав полную грудь воздуха. – В надежное место. Сначала покажите Марину…

Он не договорил. Усатый с замаха ударил батюшку крестом по переносице.

– Да я тобi, москаль поганий, зараз всуну цей лiтак до рота!

Вскоре село осталось позади, мучители батюшки притихли. Водитель, не оборачиваясь, сквозь зубы процедил:

– Вяжи йому очi!

Усатый хлопнул себя по лбу, что-то пробормотал и вытащил из заднего кармана штанов оборванный фрагмент растянутого черно-синего носка. Отец Агап почему-то решил, что сейчас его будут усыплять при помощи эфира, и ожидание приближающегося беспамятства, которое, сродни смерти, превратит его в безвольное и бесчувственное тело, окатило его волной неописуемого ужаса.

– Тогда вы… – задыхаясь, произнес он, отчаянно дергая за дверную ручку. – Тогда вы ничего не получите… Я вам обещаю… Вы пожалеете! Да увидит бог ваши прегрешения!

– И рота йому закрий, – добавил водитель, – бо в мене ушi в’януть вiд цiеi москальскоi мови.

Прощаясь с жизнью, батюшка застонал, уже не сопротивляясь, покорно позволяя усатому натянуть на свои глаза, как спортивную шапочку, кусок носка. Мир для отца Агапа погрузился во мрак.

Прошло не меньше получаса, пока наконец машина не остановилась. Щелкнули дверные замки. Машина качнулась на рессорах, и батюшка услышал ровный и сильный шум. Сначала ему показалось, что это шумит ветер по верхушкам сосен, но потом он догадался, что где-то недалеко протекает бурная горная река.

Его крепко взяли под локоть и потянули наружу.

Прошло несколько минут – ему показалось, что достаточно много, – как совсем рядом с ним раздался голос – не усатого и не водителя:

– Я його знаю.

Через минуту тот же голос:

– Тут щось не так. Шпигун! В пiдпiл курву![8]

Священника подтолкнули в спину. Вытянув руки вперед, он пошел, стараясь не поднимать ноги, чтобы не пропустить яму или порог, затем почувствовал под ногами ступени, очень долго преодолевал их, боясь снова упасть. Потом уловил запах жилья: дерева, керосина, печи, табака. Под ним гулко отзывались дощатые полы, позвякивала посуда. Затем скрипнули двери, батюшка миновал еще какое-то замкнутое пространство, потом опять пошел по ступеням, но на этот раз вниз, под ногами зашуршал гравий, заскрипели тяжелые ворота, запахло бензином и машинным маслом…

Носок с его головы сорвали неожиданно, отчего отец Агап зажмурился – полусумрачный свет показался ему ослепительным. Лязгнула металлическая дверь, затем, похоже, навесной замок. И все стихло.

Чувствуя, что нервы его на пределе, отец Агап опустился на холодный бетонный пол и с трудом трижды перекрестился. Во рту его так пересохло, что он, даже не замечая, где находится, машинально посмотрел вокруг в поисках источника воды.

Вероятно, это был подземный гараж или погреб. Стены представляли собой сырую кирпичную кладку, потолок – бетонные плиты, между которых были проложены черные от пропитки шпалы. В углах в беспорядке лежали тряпки, канистры, ржавые болты и гайки, железнодорожные костыли и что-то похожее на электромоторы.

– Господи, господи! – бормотал священник, глядя на стены и потолок. – Прости меня, неразумного! Не внемлил я гласу твоего, ослушался…

Вскоре он успокоился. Подвал, в который не проникало ни звука, уже не казался отцу Агапу зловещим. Напротив, в нем было спокойно, как в келье, и мощные стены надежно защищали от внешнего мира. Единственное, что причиняло страдания – это убийственная мысль о том, что он, праведный и богопослушный человек, не смог противостоять злу и спасти Марину.

Священник облизал губы и машинально пошарил рукой в углу. Барабаном загудела канистра. Батюшка придвинул ее к себе, открыл крышку на горловине и, опустив голову, втянул носом воздух. Пахло ржавой водой, но его это не остановило. Он сделал несколько жадных глотков. Вода, выплескиваясь из канистры толчками, облила его шею, затекла за ворот рубашки.

Он заметил, что хоть и пытается детально вспомнить то, чем занимались бандиты в дороге, все же не может избавиться от навязчивой и преждевременной мысли о странном мужском голосе: «Я його знаю… Шпигун!» «Да что ж это такое! – волнуясь все больше, подумал батюшка и снова взялся за канистру. – Неужели я боюсь признаться, что этот голос мне знаком… Нет, более того! Я боюсь признаться, что твердо знаю, чей это голос…»

Новый порыв к страстной молитве батюшка преодолел с трудом. Он вскочил на ноги и, сотрясая бетонный пол толстыми подошвами ботинок «Трек», стал быстро ходить из угла в угол.

«Надо успокоиться и привести свои мысли в порядок! – мысленно призвал себя к мужеству батюшка. – Даже если я не ошибся. Даже если этот голос в самом деле принадлежит…»

Он остановился и застыл, словно услышал за спиной глас божий. «А чему ты удивляешься?» – подумал батюшка и даже повел руками. Ему казалось, что рядом с ним стоит его двойник, его материализованное «я», и обращался к нему, как к живому. Если в ту ночь, перед тем как Марину похитили, ты видел его, ты видел, как он швырнул кирпич в стекло, то нет ничего странного, что он находится здесь. Слуга сатаны, поднявший руку на юное и безгрешное дитя! Змей-искуситель, развратник и греховодник!

Дав волю своим чувствам, батюшка сполна навешал эпитетов на подлого похитителя Марины, показав господу свою праведную ненависть к падшему человеку. Потом он призадумался: а как давно началось это падение? И чем больше думал, тем все более страшные картины рисовало воображение.

Глава 38

Вдруг лязгнул замок, отворилась узкая дверь в металлических воротах. Отец Агап не поверил своим глазам. Проем залила бархатная чернота ночного неба, усыпанная серебряными опилками звезд. Но не это заставило батюшку вскрикнуть и кинуться к двери. В подвал зашла Марина.

– Девочка моя! – закричал священник, почувствовав, как в одно мгновение с его души свалился камень.

Он неловко облапил ее, безмолвную, хрупкую, в чужой, не по размеру большой кожаной куртке, передавшей ему холод и свежесть ночи, и, часто гладя по рыжим волосам, заплетающимся от волнения языком бормотал:

– Уже ничего не бойся. Все уже позади. Я с тобой. Господь бог услышал наши молитвы. Нас уже ничто не разлучит. Они уже не посмеют тебя обидеть…

Марина молчала. Отец Агап подумал, что девушка плачет, и провел ладонью по ее щекам, чтобы вытереть слезы, но щеки были сухими. Он слегка отстранил ее от себя и посмотрел на ее спокойное, сосредоточенное лицо.

– Тебя… били? – осторожно, боясь этим вопросом причинить подопечной боль, спросил он. – Эти негодяи издевались над тобой?

Марина молчала, и священник воспринял молчание как знак согласия и мужества.

– Ты молилась? – тише спросил он и, не дожидаясь ответа, взял за руку и повел в угол, на тряпичную кучу. – Я нашел воду! – восторженно добавил он. – Наверное, они забыли, что в канистре осталась вода! Ты, наверное, умираешь от жажды?

Он торопливо встал на колено у канистры, открыл крышку, бережно налил в ладонь и медленно поднес ее к губам Марины. Девушка так же медленно отвела ладонь батюшки в сторону и повернулась к нему спиной.

– Что с тобой? – прошептал отец Агап. Сквозь его пальцы просачивалась ржавая вода, и капли, как часы, ритмично цокали по бетону. – Ты не узнаешь меня?

Марина круто повернулась, глубоко вздохнула и, плотнее запахивая на груди полы куртки, прикрыла глаза.

– Простите, батюшка, – слабым голосом произнесла она. – Я только сейчас… только сейчас стала понимать, что… Ох, прижмите меня к себе, прижмите крепко!

Отец Агап, умирая от жалости к девушке, принял ее в свои объятия. Марина долго не могла оторваться от его груди. Потом она глухим голосом сказала:

– Меня кололи психотропными препаратами. И я все забыла!

– Негодяи!! – вскричал батюшка, дрожа от ненависти. – Антихристы!! Нелюди!!

– Не надо, – поморщившись, попросила Марина. – Это бесполезно. Здесь хоть из пушки стреляй – снаружи никто ничего не услышит.

– Но ты же видела?! – гневался батюшка, крепко сжимая плечи Марины. – Ты видела его, этого бессовестного разбойника?! Я узнал голос! Это же он! Он!

Марина, закрыв глаза, отрицательно качала головой.

– Нет, батюшка, нет! Я ничего не видела! Меня усыпили клофелином. Но мы не о том говорим. У нас мало времени. Меня скоро уведут отсюда.

– Как? – отшатнулся батюшка и опять крепко схватил Марину за плечи. Наверное, он причинял ей боль, и Марина морщилась. – Тебя уведут? Разве нас снова разлучат?

– Да, – жестко ответила Марина. – Меня впустили к вам только для того, чтобы вы убедились, что я жива и здорова. Не тратьте понапрасну время. Отдайте им манускрипт! Чем быстрее вы это сделаете, тем быстрее нас с вами отпустят на волю.

Батюшка выдержал паузу. Ему неимоверно трудно было смотреть в молящие глаза девушки.

– Присядь, – тихо и с достоинством сказал он. – Выслушай меня и постарайся понять.

Он сел сам. Марина, закутавшись в куртку, продолжала стоять.

– У меня манускрипта нет, – произнес батюшка.

– Как? – Марине, должно быть, показалось, что она ослышалась.

– У меня его никогда и не было.

– Но как же?! – с безумной улыбкой произнесла Марина. – Как же не было? А почему же вы здесь? Зачем вы приехали сюда?

– Чтобы разделить с тобой твою горькую судьбу.

– Чтобы разделить? – ужаснулась Марина и вдруг нервно рассмеялась и почти криком: – Да зачем мне нужен этот дележ? На кой черт мне твое сострадание? Мне манускрипт нужен! Без него мне ни свободы, ни жизни не видать! Ты понимаешь это, болван?

Отец Агап помертвел. Его взгляд, устремленный в глаза Марины, превратился в немой крик. Он не мог поверить своим ушам. Его хрупкий цветок, над которым он столько времени так старательно и бережно колдовал, стремясь наполнить душу девушки любовью к богу, вдруг на глазах порос ядовитыми шипами.

– Что ты, Марина! – едва смог произнести он. – Побойся бога, девочка моя! Что ты говоришь!

Марина дернула головой, схватилась руками за виски, потом машинально вытащила из кармана куртки сигарету, чиркнула зажигалкой и, выдыхая дым, негромко сказала:

– Простите меня, батюшка. Я не в своем уме. Это все наркотики… У меня нервы уже ни к черту!

– Ты разве… куришь? – растерянно спросил батюшка. Ему казалось, что сердце его не выдержит такой страшной метаморфозы.

– Тут не только закуришь! – буркнула Марина и, не вынимая сигареты изо рта, качнула головой, кидая косичку на грудь, сняла с нее резинку, расплела и распушила рыжие волосы. Казалось, что на ее голове вспыхнул факел. – Все! Все! – добавила она, сжимая кулаки. – Давайте оба успокоимся, возьмем себя в руки. Иначе по глупости испортим все хорошее, что между нами было… Рассказывайте, батюшка, не молчите! Сейчас нельзя молчать. Нам надо выговориться и облегчить душу. Вы же сами учили меня этому.

Отец Агап медленно приходил в себя. Она, наверное, права, думал он. Обстоятельства меняют человека против его воли. Марина стала другой, но только внешне. Внешне! Ее душа по-прежнему чиста и светла, я чувствую это, мою интуицию трудно обмануть.

Он с трудом сдержал в себе желание вновь кинуться к ней и прижать ее к себе. «Как я мог! – упрекал себя священник. – Как я мог позволить своим чувствам даже на мгновение отторгнуть ее от себя? Она же святая! Она столько перенесла и не сломалась!»

– Ну! – крикнула Марина. – Не молчите же! Что с моим отчимом? Где он? Кто вас сюда прислал? Где манускрипт?

– С твоим отчимом все в порядке, – торопливо ответил священник, хватая воздух губами. – Не знаю, к какому решению они пришли…

– Кто – они? – перебила Марина.

– Твой отец и Кирилл Андреевич. Я слышал, как они ругались. Точнее, не столько ругались, сколько говорили на повышенных тонах. Валерий Петрович просил Кирилла Андреевича отвезти манускрипт, а тот отказывался.

– А что Курахов? Профессор что? – нетерпеливо уточнила Марина.

– Он что-то говорил про милицию, немного угрожал… Я не все разобрал, о чем они говорили.

– Так кто все-таки привезет манускрипт? Сколько мне еще сидеть в этой дыре?

Батюшка виновато пожал плечами.

– Наверное, твой отчим. Или Кирилл Андреевич. Если, конечно, Валерий Петрович сможет его уговорить… Ах, бес меня попутал! Надо было мне предложить Валерию Петровичу свои услуги.

– Надо было! – едко повторила Марина. – Почему умные мысли всегда приходят с опозданием?.. Кто еще был в гостинице? Кто еще мог подслушать телефонный разговор?

Она сказала «еще подслушать», и это, безусловно, точное определение больно резануло батюшке слух.

– Никто, – покачал он головой. – Никого в гостинице, кроме меня, Кирилла Андреевича и твоего отчима, не было.

– А если все-таки Вацура? – Марина размышляла и спрашивала одновременно. – То на чем он поедет? На поезде или на своей машине?

– Боюсь ввести тебя в заблуждение… – начал было отец Агап, но Марина его не дослушала.

– Ладно, – сказала она. – Завтра истекает срок. Если манускрипта не будет, то я не знаю, что они с нами сделают.

– Нет, девочка моя! – с жаром заговорил батюшка. – Я не позволю им…

– Будет вам! Прыгаете, как петушок, – усмехнулась Марина, кинула окурок на пол и раздавила его ногой. – Прощайте, батюшка. Наше время истекло.

– Не забывай о молитвах! – посоветовал напоследок отец Агап. – Господь обязательно услышит и придаст сил. Мы выдержим. Наш дух не сломать…

Марина толкнула железную дверь и вышла под черный бархат звездного неба. Дверь за ней закрылась. Лязгнул замок.

Обессиленный, опустошенный, отец Агап лег на холодный бетонный пол, подложил под голову канистру, накрылся сверху куском драной мешковины и прикрыл глаза. Самое страшное не в том, вовремя подвезут манускрипт или нет, подумал он. Самое страшное случится тогда, когда я узнаю, что она все еще любит слугу сатаны.

Глава 39

Труднее всего было найти тару. Не отходя от исторических штампов, Влад решил использовать что-то вроде прогнившего деревянного ящика. Но найти такой ящик, который при наличии бурной фантазии можно было бы принять за средневековый ларец, оказалось делом весьма непростым.

К вечеру они доехали до туристского поселка Яремча, от которого до Лазещины оставалось совсем ничего, и, на малом ходу проезжая мимо дворов, свалок, заброшенных хозяйственных построек, выискивали подходящий ящик.

– Это все не то, – говорила Анна, вытряхивая из фанерной коробки угольные крошки и рассматривая ее со всех сторон. – Такие штуки выпускают на соседней картонной фабрике, и любой лох сразу поймет, что его надувают.

– Может быть, завернуть все в тряпку? – вслух думал Влад.

– Тряпка не может пролежать в земле пять веков, – возразила Анна, кидая коробку на кучу угля. – Нужен маленький сундучок из дорогих сортов дерева, обитый золотыми или серебряными уголками, с инкрустированным бриллиантами замочком, украшенной дорогими камнями ручкой. Причем все должно быть тусклым от сырости и времени, а деревянная основа – трухлявой.

Влад в сердцах откинул в сторону оцинкованное ведро без днища и отряхнул куртку от черной пыли.

– В общем, с этого маленького сундучка и надо было начинать, а не с монет, – сказал он расстроенным голосом.

– Послушай, а что мы с тобой голову ломаем? – сказала Анна, растягивая слова. – Глиняный кувшин! Ты же мне сам говорил, что черепица хранится практически вечно!

В ближайшей деревне они купили десяток яиц, молока, творога и замечательный кувшин с широким горлышком, который как две капли воды был похож на склеенные экспонаты, выставленные в судакском краеведческом музее. Хозяин, с которым Анна, во избежание припадка национализма, изъяснялась на английском, усиленном мимикой и жестами, был очень удивлен тем обстоятельством, что покупатели просили кувшин похуже и постарее.

Когда начали сгущаться сумерки, они приехали в поселок Ясыня, зажатый со всех сторон мохнатыми горами, застроенный деревянными приютами и гостиницами с высокими, остроугольными крышами, покрытыми красной черепицей, похожей на рыбью чешую, где вечерний прохладный воздух был напоен пряным запахом печного дыма, скота, прелого сена и шашлыков.

Машину они оставили на стоянке, а сами поселились в трейлере, которые в качестве жилых домиков использовались на туристской базе «Эдельвейс». Это было милое и живописное местечко, где ни на минуту не утихала музыка, истошные крики отдыхающих, грубо акцентированный мат гуцулов, смешанный со звоном бьющихся о речную гальку пустых бутылок.

Свет в трейлере не вовремя отключили, и Анне пришлось готовить ужин при свече. Пока она резала кубиками и поджаривала на походной газовой горелке великолепные белые грибы, купленные у железнодорожной станции, Влад, расположившись на полу, «красил» монеты соляной кислотой, смазывая их кисточкой с обеих сторон. На глазах монеты темнели, превращаясь из латунных подделок в древние, потускневшие от времени «подлинники». Высохшие монеты он аккуратно опускал в кувшин.

– Посмотри! – сказал он Анне, протягивая ей потяжелевший «клад».

Анна взяла кувшин двумя руками, просунула внутрь руку, зачерпнула горсть монет, рассмотрела их в слабом свете горящего фитиля.

– Похоже, – сказала она. – Если бы я откопала такую штуку на своей даче, то стопроцентно была бы уверена, что это настоящий клад. И все же мы должны привезти их на место в сумерках.

Они наскоро поужинали и легли спать. Влад расположился на нижней полке у тамбура, а Анна – в центральном отсеке. Двери между ними не было, и Влад, ворочаясь, попытался вовлечь Анну в разговор о парадоксах истории, но Анна, повернувшись к стене, на вопросы не отвечала. Тогда он встал, подошел к ее полке, присел рядом и коснулся ее плеча губами.

Анна, словно ждала этого, сразу же повернулась лицом к Владу, взяла его руку, крепко сжала и попросила:

– Будь другом, иди спать.

И в эту ночь, как и во все предыдущие, Влад остался другом.

* * *

Они встали рано, когда горы еще были покрыты паутиной сырого тумана, а пастухи только-только начали выгонять из овчарен стада, и еще не на всех домах закурились печные трубы, и еще не все туристы «Эдельвейса» утихли в своих трейлерах и упали в постели.

Из-за плохой видимости семь километров они ехали четверть часа, благо что шоссе в это время было пустынным, и лишь раз проезжую часть пересекло стадо полусонных коров, которые, приглушенно позвякивая колокольчиками, медленно растворялись в тумане.

Влад съехал с шоссе на мокрую от росы полянку, прижал машину к зарослям молодого боярышника, чтобы она не слишком бросалась в глаза со стороны дороги, и выложил из багажника на траву два небольших рюкзачка с притороченной к одному из них саперной лопаткой с коротким черенком.

Слева от полянки шумела мелкая, глинистого цвета река. Она волокла за собой гальку, щепки и ветки. Во многих местах из воды обнажались гладкие спины больших булыжников. В разные стороны от них расходились упругие струи, и казалось, что камни медленно плывут против течения.

– Глазу не за что зацепиться. А нужен какой-нибудь хорошо заметный ориентир, – сказала Анна.

Влад не ответил и молча пошел по лугу вверх. С началом леса подъем стал круче, вдобавок дорогу постоянно преграждали поваленные ели, поросшие цепкими ветками дикой малины и ежевики, труднопреодолимые, как противотанковые ежи. Под сенью вековых елей стало еще более сыро. Влад и Анна невольно перешли на шепот. Треснувшая под подошвой ветка тотчас отозвалась эхом. Где-то далеко изображала часы кукушка. Кроны тихо шумели, и сверху сыпались капли вперемешку с хвойными иглами.

Стена леса неожиданно расступилась перед ними, и путь преградила глубокая промоина, которую весной пробили потоки талого снега. Анна и Влад молча переглянулись и скинули рюкзаки на траву. Влад оживился. Он не спешил открыто ликовать, но обрывистый берег высохшего русла очень был похож на то, что они с Анной искали.

– Брось-ка мне лопату! – попросил он, снял с затылка кожаную ленту, стягивающую волосы, тряхнул головой, повязал ленту на лоб и стал похож на индейца, какими их показывали в югославских фильмах.

Ветер, волнами проходящий по верхушкам елей, срывал с них дождевые капли. Они веером секли крепкий торс Влада. От утренней сырости стало зябко, но Влад не стал надевать куртку. Ему нравилось позировать перед Анной, и, украдкой поглядывая на нее, он не совсем естественными, но красивыми, как в балете, движениями вгонял лопатку в сыпучий склон, выкапывая горизонтальную нору.

Вскоре ему пришлось встать на колени, а потом с головой влезть в нору. Копать становилось все труднее, места для маневра оставалось все меньше.

– Хватит! – сказал Влад сам себе, вылезая из норы и отряхивая джинсы. – Метра два будет, не меньше.

Он в нерешительности крутил кувшин в руках, раздумывая, как его разместить в земле – стоя или лежа. Широкая и толстая пробка из обыкновенной речной глины успела высохнуть и слегка растрескалась, что придавало ей потрепанный веками вид.

– На бочок, – посоветовала Анна и стала мерить шагами расстояние до ближайшей ели.

Влад затолкал в нору кувшин, перекрестил его и стал закапывать хранилище. Выползая из норы, он обрушил широкие пласты песка вперемешку с камнями, потом разгладил свои следы на склоне и выбрался наверх. Дело было сделано. Теперь кувшин был скрыт под толстым слоем нетронутой земли и крепким сплетением корней, и тот, кто станет откапывать его с поляны, вгонит лопату в спрессованный веками грунт.

Они спустились вниз по тропе, которая вывела их к старым, заброшенным овчарням, без крыш, с прогнившим полом и неприятным застоявшимся запахом внутри. Оттуда они без труда добрались до шоссе, где и расстались.

Глава 40

Зайдя в зал ожидания, Влад сначала некоторое время мерил его шагами – от большой печи, похожей на античную колонну, до окна без стекла, наполовину прикрытого фанерным листом. Потом склонился над кассовым окошком.

– А когда ближайший поезд на Сан-Франциско? – спросил он.

Кассирша юмора не поняла.

– Шо? – выстрелила она встречным вопросом из окошка. – Немае нiяких поiздов i до ночi не буде.

– А самолеты из этого города летают?

– Шо? Самольоты? – шизея от наивности симпатичного москаля, снова хрюкнула кассирша. – Немае! Тiльки космiчнi кораблi!

Увлекшись, Влад не сразу заметил, как в зал ожидания вошел и почти тотчас вышел невысокий мужчина с черными усами, свисающими, как угорь со скамейки.

– А где можно переночевать? – продолжал острить Влад. – Надеюсь, в пятизвездочных отелях удастся найти место?

Хихикая и прикрывая золотоносный рот, опуская лукавые, дико накрашенные косые глаза, кассирша ответила:

– Хiба що тiльки у мене в хатi. Одне мiсце, мабуть, я знайду…

Усатый снова появился в зале ожидания. Он поправил на голове синюю шляпу, застегнул верхнюю пуговицу очень несвежей белой рубашки и поправил на плечах пиджак. Влад его не замечал. Усатый открыл скрипучую дверь и с силой захлопнул ее. Ноль эмоций!

– В вашей хате? – не поверил своим ушам Влад. – Да с такой красивой дивчиной я и в сарае переночевал бы!

Кассирша хрюкала уже безостановочно. Золото у нее во рту сверкало, как тысяча солнц. Усатый, уставившись на конец бинта, которым был замотан палец Влада, морщил лоб и по-бараньи таращил хмельные глаза.

– Так в котором часу вы заканчиваете работу? – вкрадчиво поинтересовался Влад.

– Хi-хi-хi!! – заходилась кассирша. – Мабуть, у сьомiй годинi… Ой, да не питайте мене бiльше, менi працювати потрiбно!

Усатый топтался за спиной Влада, словно хотел по малой нужде, но стеснялся спросить, где туалет. Он уже раз десять сдвигал шляпу на затылок и возвращал ее на лоб, расстегивал и застегивал ворот рубашки, словом, делал массу движений, привлекая к себе внимание.

– Ну, будь здорова, красивая! – попрощался Влад, выпрямился и, все еще не сводя с окошка медового взгляда, легко поймал за ворот усатого и придавил его своей ручищей к стене. Кассирша, вытирая слезы и млея от фантазий, ничего не заметила.

Едва Влад оказался вне зоны видимости, лицо его приняло достаточно негуманный вид. Опасаясь, как бы усатый не заголосил от безрадостных перспектив, он приложил палец к губам, передвинул злоумышленника к окну и осторожно выглянул в проем между фанерой и рамой. Недалеко от дровяного сарая стоял разбитый донельзя «Фольксваген».

– Маринка где? – негромко спросил Влад, отстраняясь от окна.

Усатый не был готов к столь неожиданной смене ролей. Он сам намеревался задавать вопросы и примерно в том же тоне, но гора мышц, какую представлял из себя Влад, выбила из его рук инициативу, тем более что вслед за первым вопросом тотчас последовал второй:

– Твоя машина?

– Да, – охотно ответил вислоусый, так как над ответом не надо было особенно задумываться.

– Марина там?

– Не, Марина не там. А вы привезли…

– Все привез, все, что нужно, – перебил его Влад и подтолкнул к дверям. – Давай, приятель, дуй к своим хлопцам и скажи, пусть срочно привозят Марину. Иначе разговора не получится. И передай им, чтобы не вздумали делать глупостей – у меня оружия столько, что я всю вашу Лазещину на воздух подниму. Я жду в комнате кассирши. Ты все понял, ярый националист?

Усатый сдвинул шляпу набок и почесал ухо. Те, кто сидел в машине, ждали от него другого. Усатый должен был привести и посадить на заднее сиденье этого лихого посланца с забинтованным пальцем, как вчера посадил священника. Но ослушаться Влада он не посмел – уж слишком крут был этот великан с косичкой, к тому же он недвусмысленно сунул правую руку в карман куртки.

– Добре, – сказал вислоусый, пятясь к двери. – Сделаем. Сейчас привезем…

«Сейчас» растянулось минимум на полтора часа. Влад устал от собственного красноречия, а кассирша уже не могла смеяться, лишь изредка всхлипывала да шумно прихлебывала остывший чай. Наконец телефон сипло затарахтел, кассирша взяла трубку и, быстро меняясь в лице, протянула ее Владу.

– Це, напевно, вас…

Влад взял трубку и гаркнул в нее:

– Военный комендант станции Лазещина старший прапорщик Бодуняк-Закарпатский слушает!

– Ну, ладно, остряк, – прозвучал в ответ на чистейшем русском мужской голос. – Считай, что рассмешил. А теперь по делу: выйдешь со станции, пройдешь направо метров двести, увидишь на перекрестке дорог красную «шестерку» и «Фольксваген». В «Фольксвагене» будет сидеть твоя девчонка, в «шестерку» сядешь сам. Передашь хлопцам рукопись и заберешь девчонку. Все понял?

– Заберу девчонку, а потом передам рукопись, – уточнил Влад.

Возникла минутная пауза. После чего голос ответил:

– Черт с тобой!

И связь прервалась. Влад виновато развел руками и протянул трубку кассирше, у которой так быстро потухало выражение счастья на лице, что на него невозможно было смотреть без слез.

– Ну вот, срочно вызывают на консилиум писателей, немедленно требуют представить рукопись. Вынужден уйти.

С этими словами Влад откланялся. К перекрестку он пошел не напрямик, а по кругу, обойдя несколько дворов. Попил воды из колодца, снял куртку и перекинул ее через руку – пусть думают, что там спрятана граната.

Две машины он заметил сразу, как только вышел из проулка между дворами на дорогу. Заляпанная «шестерка» мигнула фарами. Влад, подняв руки над головой, сорвал с пальца бинт и изобразил рукопожатие. Он не знал, что люди, сидящие в машинах, вчера встретили отца Агапа с перевязанным пальцем, и сейчас смотрят на клоунаду с бинтом и рукопожатием, как на второй дубль неудачной сцены.

– Всем привет! – громко сказал Влад, хлопая ладонью по капоту и, пригнувшись, заглянул сквозь стекло в кабину. Четверо мужчин. Настороженные взгляды. Темные глаза, темные щеки, черные усы.

– Мне дальше, – словно разговаривая сам с собой, произнес Влад и пошел к «Фольксвагену». Когда до машины оставалось не больше пяти шагов, задняя дверь приветливо распахнулась. Влад поправил на руке куртку и заглянул в салон.

Марину он никогда раньше не видел, но сразу догадался, что рыжая девушка в кожаной куртке, сидящая на заднем сиденье со связанными руками – именно она. Неопрятного вида вахлак в телогрейке с круглой, лоснящейся физиономией, чему-то радуясь, крепко держал Марину под руку. Водителя Влад вообще не заметил. Главной же фигурой в машине, о чем он догадался интуитивно, был молодой блондин в спортивном костюме, сидящий рядом с водителем.

– Садись, – сказал блондин, не оборачиваясь. – В ногах правды нет.

Влад сел рядом с Мариной, которая мельком взглянула на него и нервным движением выдернула из-под тяжелого зада Влада край своей куртки. Блондин обернулся и посмотрел на Влада светлыми, водянистыми глазами. Его лоб казался непропорционально огромным из-за обширной лысины, на гладко выбритых щеках сидели два румяных пятна. Блондин опустил руку на спинку сиденья, и на его пальцах матово сверкнули два тяжелых золотых перстня.

– Марину увидел? – спросил он.

Влад взглянул на девушку, как покупатель на товар.

– Здорова? – участливо спросил он. – С тобой обходились нормально?

– Я вас не знаю, – глухо ответила Марина. Ей стало тесно. Влад занимал слишком много места.

– Она тебя не знает, – настороженно повторил блондин, отчужденно глядя на Влада.

– Естественно, мы никогда не встречались.

Раздался сухой щелчок. Блондин вскинул руку и приставил ко лбу Влада ствол револьвера.

– Если ты мент, то жить тебе осталось совсем немного.

Вахлак выскочил из машины, облетел ее и качнул головой, приказывая Владу выйти наружу. Обыскивал он его профессионально, как это мог сделать человек, проработавший несколько лет в органах правопорядка: заставил Влада встать лицом к машине, а руки положить на капот, сверху вниз прощупал одежду, проверил карманы, пробежал пальцами по швам куртки, пуговицам, затем приказал снять кроссовки и, отодрав стельки, убедился, что там ничего не спрятано.

– Немае нiчого, – сказал он блондину.

– Зачем пожаловал? – спросил блондин, когда Влад снова сел в машину.

– За Мариной.

– А где манускрипт?

– Он сгорел.

Влад не ожидал, что это известие может сделать человека таким агрессивным. Блондин вдруг взмахнул рукой с пистолетом и с силой двинул тяжелой рукояткой по лбу Влада.

– Я не советую тебе так шутить, – сказал блондин.

Влад с трудом его услышал. Ему показалось, что от удара череп треснул, как орех. Прижимая ладонь к брови, из которой хлестала кровь, он понял, что блондин нетерпелив и не любит плохих новостей.

– Я не шучу, – сказал Влад, промокнув рукавом кровь. – Манускрипт сгорел вместе с гостиницей, в которой жил профессор. Но это не так важно. Курахов рассказал мне о его содержании. Я знаю место.

Блондин смотрел на кровоточащую ссадину своими светлыми змеиными глазами, и Владу казалось, что он расковыривает ее чем-то острым.

– Перевяжи ему лоб, – сказал он вахлаку. – Пусть еще поживет.

Вахлак радостно, словно ему было жалко чужой крови, разворошил аптечку, вынул оттуда бинт и стал прицеливаться к голове Влада.

– Не надо, – попросил Влад, сомневаясь в том, что вахлак умеет накладывать повязки так же хорошо, как и обыскивать. Взял у него бинт и прижал его к ссадине.

– И где это место? – мягким голосом поинтересовался блондин.

– Недалеко отсюда. Километров восемь-десять.

– Всего-то? – вскинул белесые брови блондин. – Так близко! Пешком можно за пару часов дойти. Неужели ты там еще не был?

– Не был, – ответил Влад, чувствуя, что лжет очень неубедительно.

– Да ти подивись на його шкари?[9] – сказал вахлак.

Не опуская головы, блондин скользнул взглядом вниз.

– Почему кроссовки в песке?

– А у вас тут всюду асфальт?

– Почему профессор доверил тебе приехать сюда? Кто ты?

– Он был моим преподавателем и научным руководителем.

– Значит, ты – историк?

– Историк.

Блондин не верил Владу. Интуиция подсказывала ему, что идет тонкая игра, и он боялся сделать неверный ход.

– Ты один приехал?

– Один.

Губы блондина дрогнули.

– Ты знаешь, что я с тобой сделаю, если ты меня обманываешь?

– Догадываюсь, – безрадостным голосом ответил Влад.

Блондин отрицательно покачал головой.

– Нет, даже не догадываешься. Я с тебя сниму «рубашку», а твоими внутренностями накормлю крыс… Ну, так что? Поедем?

– А что тебе помешает сделать это, когда я приведу тебя на место и ты откопаешь сокровища консула? – спросил Влад и почувствовал, что язык во рту стал неповоротливым, словно увеличился в размерах.

– Ты думаешь, что у тебя есть выбор?

Глава 41

Машина выехала на шоссе. Блондин вынул из «бардачка» сотовый телефон, выдвинул антенну, набрал номер и сказал в микрофон:

– Швидко зроби дзвiнок у Судак Нiкiфору и спитай, чи була яка пожежа у готелi.[10]

Он отключил аппарат, вернул его на место.

«Шестерка», не отрываясь, следовала за «Фольксвагеном». Проскочили Ясыню, турбазу «Эдельвейс». Вахлака укачало, и он стал клевать носом. Блондин снова набрал номер на телефоне.

– Ну, що там? – Он недолго слушал, часто затягиваясь и выпуская дым в ветровое стекло, затем буркнул «Добре!», отключил телефон и почесал антенной голову. Видимо, ему подтвердили про пожар.

Влад искоса рассматривал Марину. Стервозная девочка, подумал он. По-моему, они расстанутся с ней с превеликой радостью. Держится молодцом, ни слез, ни истерики.

«Фольксваген» проскочил мимо полянки, где в кустах была замаскирована «Сузуки». Влад не смотрел в ее сторону, чтобы не привлекать внимания.

– Притормози, – сказал он водителю.

Вахлак достал из багажника лопату и мешок. Блондин велел Марине выйти из машины. Девушке стало жарко. Она сняла куртку и повесила ее на дерево рядом с «шестеркой».

Влад стал разуваться. Вахлак пошел через реку в ботинках. Блондин последовал его примеру. Марина, хмуро глядя, как течение облизывает овальные камни, стояла у воды.

– Отпусти девушку, – попросил Влад. – Какой смысл тащить ее собой?

– Она пойдет с нами, – ответил блондин.

Влад повел их по лугу к лесу – тем же путем, каким шел он с Анной. Блондин стал проявлять беспокойство. Он вынул из-за пояса револьвер, стал крутить головой и дышать в затылок Владу. Он опасался, что Влад может вывести их на засаду, и на всякий случай взвел курок.

– Надеюсь, ты понимаешь, историк, – сказал он, – что если приведешь нас к ментам, то я успею выстрелить и не промахнусь?

Они вошли в лес. Блондин успокоился. Марина отставала и часто останавливалась. Вахлак, идущий за ней, не подгонял и терпеливо дожидался, когда девушка отдохнет и пойдет дальше. Влад сдерживал себя, чтобы не было заметно, что он идет знакомым маршрутом. Менял направление, выискивал затерявшееся в кронах солнце, на ощупь определял, с какой стороны растет мох на пнях. Блондин и вахлак наблюдали за его игрой с серьезными физиономиями.

Когда они вышли на поляну, солнце уже закатилось за синюю гору и над рекой сгущался туман. Влад готовился к финалу, с задумчивым видом бродил по поляне, переступая через коровьи лепешки, которых утром не было.

– Что дальше, историк? – не выдержал затянувшегося бездействия блондин.

Влад мерил поляну шагами, как это делала Анна. На том самом месте, где надо было копать, лежала черная лепешка. Он кивнул на нее.

– Здесь!

Вахлак вопросительно посмотрел на блондина. Тот – на Влада.

– У меня тоже все в порядке с чувством юмора, – сказал блондин. – Ты уверен, что здесь? На метр-другой не ошибся? Как было сказано в манускрипте?

– «Копать в том месте, где нагадила корова», – сказал Влад.

Вахлак подскочил к нему, замахнулся, но блондин остановил:

– Не надо!.. Копай!

Вахлак поддел лопатой лепешку, отшвырнул ее в сторону и вогнал штык в грунт. Блондин, заложив руки за спину, ходил по краю обрыва и время от времени кидал взгляды на вахлака. Марина подняла свою куртку с травы и накинула ее на плечи. Вахлак расширял яму, обрезая ее края. Блондин ходил все быстрее, подстегивая себя прутом, движения его становились все более нервными. Наконец он остановился за спиной Влада, схватил его за волосы и поднял лицо кверху.

– Ну ведь пристрелю тебя, ты веришь?! – крикнул он. – Весь барабан на тебя переведу, не пожалею! Эта яма твоей могилой станет! Понял меня?

– Понял, – ответил Влад.

Блондин отпустил его, подошел к вахлаку, который рыл все медленнее, все ленивее выкидывал землю на бруствер, и встал у него над душой. Какой-то жуткий смех стал душить блондина. Он тряс головой, тер ладонями лицо и бормотал:

– Дурак, дурак! Какой же ты дурак!

Влад не знал, кого он имел в виду. Марина закурила. Ее нервы оказались более крепкими, чем у блондина. Ее судьба полностью зависела от кувшина с монетами. Только она не знала, найдет ли его вахлак, а Влад знал наверняка, что найдет, но не мог сказать ей об этом.

– Немае нiчого, – сказал вахлак, вытирая пот со лба. Он вкопал себя уже почти по пояс и чувствовал, что кровавая развязка стремительно приближается.

– Соврал? – как-то доверительно, как поп на исповеди, спросил Влада блондин. – Ну, признайся, что соврал. И я не больно убью тебя. Двумя контрольными выстрелами в голову. Ну, признайся! Облегчи душу перед смертью!

Влад отрицательно покачал головой. Марина, докурив одну сигарету, взялась за другую. Вот это выдержка! – оценил Влад.

Блондин прокатился барабаном револьвера по ладони. Еще раз, еще. Револьвер трещал, как футбольная трещотка.

– Видишь ли, – произнес Влад, – в манускрипте точных, до метра, координат не указывалось.

– Так что ты мне прикажешь – всю поляну перекопать? – крикнул блондин и сплюнул.

– Пусть расширит яму хотя бы на полметра, – посоветовал Влад.

Вахлак нерешительно поглядывал то на яму, то на своего шефа.

– Расширяй! – коротко приказал блондин.

Вахлак вздохнул и пару раз тюкнул лопатой о спрессованный грунт. Блондин снова начал ходить по краю обрыва, но от этого атмосфера становилась еще более нервной, и он остановился в двух шагах от Влада, широко расставив ноги и повернувшись к нему левым боком, как стрелок на огневом рубеже.

Влад услышал, как под штыком лопаты глухо лопнул кувшин. Марина вскинула голову и посмотрела на вахлака, который растерянно ковырял под собой лопатой. Блондин не сделал ни одного движения, но, похоже, перестал дышать.

– Боже мiй, – прошептал вахлак, не в силах поднять головы. – О це дiво!

Блондин подскочил к яме, оттолкнул вахлака, спрыгнул вниз и присел. Он с головой ушел в яму и как будто исчез посреди поляны.

– Историк!! – хрипло позвал блондин из ямы. – Иди сюда!

Он держал на ладони несколько монет. Влад с трудом заставил себя сыграть восторг.

– Невероятно! – произнес он, с деланым любопытством разглядывая монету. – Позднебоспорский период. Пятнадцатый век…

– Да ты не о том говоришь! Черт с ними, с периодами и веками! – перебил его заметно повеселевший блондин. – Ты мне скажи, из чего она сделана?

– Из чего! – усмехнулся Влад. – Ясно дело, из чего. Из золота, конечно.

Блондин двинул кулаком в плечо Влада.

– Ну, историк, молоток!

Беззвучно подошла Марина. Не бросая сигареты, взяла с ладони блондина монету, поднесла ее к глазам и с тем же каменным лицом положила ее на место.

Блондин ухватился за руку вахлака и вылез из ямы.

– Собери все, – сказал он ему, поднял глаза на Влада и показал стволом пистолета: – А ты становись на край обрыва.

– На край обрыва? – переспросил Влад, пытаясь говорить шутливым тоном. – Ты что ж, решил меня расстрелять?

Блондин медлил с ответом.

– Вообще-то ты мне не нужен, – произнес он, играя барабаном револьвера. – И она мне больше не нужна, – кивнул он на Марину.

– Но наша смерть ничего тебе не даст, – стараясь не терять достоинства, сказал Влад. Он с ужасом понял, что блондину, в самом деле, ничего не стоит убить их обоих, и от этой мысли у него взмокла спина.

– Зачем мне свидетели? – пожал плечами блондин.

Марина, похоже, не понимала, что происходит, утратив чувство реальности. Она сидела на траве недалеко от края обрыва, завернувшись в куртку, глядя перед собой ничего не выражающим взглядом. Состояние приговоренного к смерти перед казнью.

– Не дури, – сказал Влад, замечая, как слабеет его голос, и это испугало его больше, чем револьвер.

– Прости, историк, – цвиркнул губами блондин и стал пятиться спиной к яме, в которой вахлак старательно просеивал песок через пальцы.

Человек в силу своей врожденной жажды жизни никогда не поверит в неотвратимое приближение смерти. Все происходило слишком быстро. Влад был готов к любому развитию событий, но не мог вычеркнуть из них себя. Черт возьми, подумал он, ощущая спиной пустоту обрыва, а ведь этот идиот в самом деле может выстрелить.

Блондин поравнялся с ямой. Под его ногой хрустнули монеты, лежащие кучкой на расстеленном мешке. Он опустил голову, и в это мгновение Влад понял, что более удобного случая уже может не быть.

Он прыгнул в сторону, вытянув руки, как вратарь за мячом, зацепил Марину и, свалив ее с обрыва, кубарем покатился по песчаному откосу. Он потерял ориентацию, песчаный склон вращался вокруг него, как барабан с лотерейными билетами, подхлестывая ветками, ударяя камнями по спине и голове. В уши, рот и нос набилась омерзительная холодная каша, и, отплевываясь, кое-как прикрывая от ударов голову, Влад в конце концов налетел на полусгнивший, пустой внутри и упругий, как боксерская груша, ствол сосны. Он поднял голову и, тотчас потеряв равновесие, упал навзничь в шипованные, как колючая проволока, заросли ежевики. Склон, с которого он свалился, плыл перед глазами, кружился, и все же Влад сумел рассмотреть бегущую по песку Марину. Она делала огромные прыжки, ноги ее увязали в песчаных струях, она падала, вставала и опять бежала вниз.

Охая, вскрикивая, ломая ногами сушняк, она нырнула в спасительную плоть леса, где пули блондина уже не могли достать ее, и, прорвавшись через липкую паутину вьюна, упала на руки Владу.

Он тотчас закрыл ее рот ладонью и прижал к себе. Казалось, что два бешено стучащих сердца кинулись друг к другу, пытаясь прорвать тонкую перегородку.

В лесу было тихо. Сырой туман, наполняя до краев овраги, медленно выплескивался наружу. Эхо, пробиваясь сквозь фон чащи, донесло пронзительный крик птицы. Вверху, между тяжелых еловых лап, захлопал крыльями черный ворон, хрипло каркнул, и у ног Влада и Марины шлепнулась увесистая шишка, словно птица держала ее в своем клюве и выронила.

Марина пришла в себя, оттолкнула Влада и, раскрыв рот, прислушалась.

– Тихо, – негромко сказала она, но Влад сделал страшные глаза и снова закрыл ей рот.

Эта своенравная девчонка, утратившая в плену чувство реальности, вела себя ужасно. Она вдруг укусила Влада за палец, увернулась от его руки и, кошкой отскочив назад, крикнула:

– Да что вы мне все время рот закрываете! Где отец? – спросила Марина, не придав значения словам Влада. – С ним все в порядке? Он жив?

– И жив, и здоров. Ты его скоро увидишь… Возможно, уже завтра утром.

– Завтра утром? – машинально повторила Марина, словно с первого раза смысл этих слов не дошел до нее. – Значит, он приедет за мной?

Темнело намного быстрее, чем хотелось. Круг, по которому пошел Влад, чтобы случайно не наткнуться на бандитов, добавил лишний десяток километров. Влад взял обессилевшую Марину на руки, но вскоре пожалел об этом. Он уже плохо видел тропу и боялся споткнуться и грохнуться на землю вместе с девушкой, но чувство гордости не позволяло ему стряхнуть с себя ношу.

– Ты еще не устал? – кинула спасительный круг Марина, но Влад, мысленно проклиная свои непобедимые принципы, отрицательно покачал головой.

– А я устала! – сказала Марина, от чего Влад едва не издал восторженный вопль. – Нога затекла.

Он опустил ее на траву. Марина села, согнула ноги в коленях и обняла их.

– А как тебя зовут? – спросила она.

– Володя. Можно Влад.

– Влад? – подняла голову Марина. – Влад Уваров?

– Точно! – удивился Влад. – А откуда ты меня знаешь?

– Отец рассказывал, – коротко ответила девушка и попросила: – Разожги костер, я замерзла.

– Но… – развел Влад руками. – Но у нас не так много времени. Уже темно…

– Разожги костер! – капризно повторила Марина. – Мне холодно!

Он подчинился. Он не мог понять, почему от этой рыжей девушки исходит такая власть и, списывая это на те ценности, которые можно было выменять на Марину у ее отчима, принялся собирать хворост.

Первые языки пламени утвердили ночь в лесу окончательно. Ослепленный огнем, Влад не видел вокруг уже ничего, кроме черной стены леса. Где-то глубоко в душе он чувствовал слабое угрызение совести, что не настоял на своем, не поторопил Марину, и в эти минуты, где-то далеко внизу, в машине, спрятанной в кустах, сходит с ума от неизвестности и одиночества Анна.

– Иди сюда! – позвала Марина, скинула куртку с плеч и легла на нее. Влад, мучаясь от того, правильно ли он понял девушку, и тайно надеясь на ее смелость и опытность, подошел, нервно ломая и кидая под ноги хворост.

Марина ухватила его за ремень и заставила встать над ней на колени. Молния не расстегивалась, и она разорвала ее.

– Ты сильный, – шептала она, заваливая его на себя. – У тебя каменные мускулы… Ты такой большой, крепкий. Ну же, ну!.. Разорви эту дурацкую кофту, что ты возишься… Сделай мне больно! Ударь меня! Кусай! До крови!..

Он не совсем понимал, что она от него хочет.

Глава 42

– Ничего не понимаю! – пробормотал Влад, обойдя вокруг «Сузуки» и убедившись, что Анны нет ни в машине, ни рядом. – Ключи здесь, а куда же она подевалась?

– Она? – уточнила Марина, садясь на переднее сиденье. – Значит, с тобой была женщина?

Влад не поддержал этот смелый вывод. Нахмурившись, он тарабанил пальцами по крыше кабины, потом склонился к рулю и протяжно посигналил. В ответ ничего, кроме шума реки.

– Черт возьми, – вслух подумал он. – Кажется, ей надоело ждать и она вернулась на турбазу.

Влад завел машину и вырулил на шоссе. Шел уже первый час ночи. В свете фар мельтешили ограничительные столбики. Из глубины мрака, как планеты, выплывали яркие дорожные знаки.

– Что это они там копали? – спросила Марина.

– Кувшин с монетами, – усмехнулся Влад, не очень настроенный рассказывать обо всем подробно.

– Они в самом деле были золотые?

– Что ты, милая! – покачал головой Влад. – Подделка! Настоящее золото – это ты.

Получилось двусмысленно и образно. Марина долго раздумывала.

– А манускрипт, который эти негодяи хотели получить, в самом деле сгорел?

– Увы! – кивнул Влад.

– Ловко ты их! – оценила Марина, закуривая сигарету и со вздохом глубоко затягиваясь. – Значит, вместо того, чтобы привести их к настоящему кладу, ты привел к фальшивому?

– Ага!

– А где же находится настоящий?

– Настоящий? – Влад сделал паузу. – А кто тебе сказал, что он вообще существует? Это белобрысый придумал, что в манускрипте указано место захоронения клада. Но на самом деле никакого клада нет и не было.

Уже с подвесного моста, переброшенного через реку, Влад заметил, что в окнах трейлера нет света. Мост горбатился, прогонял через себя волны, скрипел ржавым тросом и подгнившим настилом. Марина шла по нему, приплясывая, ничуть не боясь высоты и неустойчивости под ногами. У Влада на душе скребли кошки. «Может быть, она легла спать? – думал он. – Нет, это маловероятно. Я мало знаю Анну, но она не легла бы спать, не дождавшись меня».

Ключи от трейлера лежали под крылом, на амортизаторе – там, где они их оставили утром. Влад открыл дверь, зашел внутрь и включил свет. Анна не приходила.

– Черт возьми! – нахмурился он. – Куда же она пропала?

– Хороший вагончик! – приятно удивившись, сказала Марина, рассматривая полки, шкафчики и косметику, расставленную на полочке под зеркалом.

– Вот что, – хлопнув кулаком по ладони, сказал Влад. – Ты здесь располагайся, ужинай и спи, а я поеду ее искать.

– Искать? – хмыкнула Марина, поднося к носу флакон с духами Анны. – Вот еще глупость какая! Она что – ребенок? Найдет дорогу. Это не Москва, здесь можно спокойно гулять по ночам.

– Нет, – покачал головой Влад. – Я должен поехать.

– Ничего никому ты не должен, – промяукала Марина и ухватилась за шею Влада. – Таким могучим мужчинам, как ты, не идет сентиментальность. Ты должен быть грубым и настойчивым, как тигр.

– Да я понимаю…

– Ничего ты не понимаешь! – оборвала его Марина, стянула с себя порванную кофту и повернулась к Владу спиной. – Сделай одолжение, разгрызи зубами!

– Что?!

– Бретельки разгрызи зубами! – повторила Марина. – И поцарапай мне спину!.. Сильнее! Не бойся, царапай! Еще! Еще!..

Она уткнулась головой в подушку Анны, еще хранящую запах ее духов.

– Ну! Давай! – кричала Марина и скрипела зубами от нетерпения и наслаждения. – Дай мне по заднице! Отхлещи, как следует, чтоб полыхала… Ну, еще больнее! Ремнем, пожалуйста, ремнем! Я твоя раба, делай со мной, что хочешь!..

Потом Влад сидел на столе, отхлебывал маленькими глотками коньяк и тяжелыми от недосыпа глазами смотрел на красные, пылающие закатом ягодицы Марины. Девушка открыла дверь настежь, потянулась и голая вышла на улицу. Он видел через окно, как она, размахивая руками, бродит по асфальтовой дорожке у административного корпуса, как срывает на клумбе цветы и подкидывает их над головой, как скачет на одной ноге, и почему-то вместо нее умирал от стыда.

* * *

В пятом часу утра начал светиться туман. Стекла изнутри запотели, и казалось, что на улице идет тихий осенний дождь. Тишина вокруг стояла мертвая, словно турбазу накрыло толстым слоем ваты, и потому негромкий стук в дверь показался Владу невыносимым. Он резко вскочил с постели, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце, ничего не спрашивая, сдвинул шпингалет и толкнул дверь с такой силой, словно хотел убить того, кто стучал.

На пороге стояла Анна. Мокрая с головы до ног, словно она только что выкупалась в реке одетой, смертельно бледная, с налипшими на лицо нитями волос, с синяками под глазами, она вымученно улыбнулась и едва не упала на руки Владу.

– Как хорошо, что ты здесь, – прошептала она. – Значит, напрасно я ходила в лес…

Она села на угловую скамью, глянула на Марину, которая спала на ее полке, потом опустила взгляд на пол, где кучкой валялись ее джинсы, кроссовки, рваные кофта и бюстгальтер. Влад все еще не мог прийти в себя. Он боролся с желанием снова упасть в постель и зарыться под одеяло, и это желание забивало все остальные чувства.

– Налей мне коньяка, – попросила Анна, кивнув на бутылку, стоящую на столе.

Влад плеснул ей в стакан. Анна выпила залпом и поморщилась, как от горького лекарства.

– Я видела, как с горы спустились эти… с лопатой, – сказала она. – Подождала час, потом пошла вас искать. Я подумала, что тебя и Марину убили… Вот же я дура!

– Они хотели нас расстрелять, но мы сбежали. Я волновался за тебя, – сонным голосом произнес Влад, удивляясь, какой качественной сволочью он может быть.

– Прости, – ответила Анна и опустила голову на плечо Влада. – Устроила я тебе веселенькую ночку! Я так долго ходила потому, что заблудилась и попала в болото. В общем, полный топографический кретинизм…

Она быстро хмелела. Глаза ее слипались. Делая над собой неимоверное усилие, Анна шепнула Владу на ухо:

– Она ничего не знает?

– Нет! – не задумываясь, солгал Влад.

– Кирилл не звонил?

– Рано! – махнул рукой Влад. – Я думаю, что они не добрались еще до Ивано-Франковска.

Анна задремала, и Влад уже был готов перенести ее на полку, как Марина резко повернулась и громко стукнула локтем о перегородку. Анна вздрогнула и подняла голову. Тотчас и Марина выпростала из-под простыни руку и взглянула на часы, затем оторвала голову от подушки и, наконец, заметила Анну.

– Привет! – ответила она, жмурясь, как сытая кошка.

– Привет! – ответила Анна. – Мы тебя разбудили?

– Не-а, – ответила Марина, тряхнула головой, и волосы закрыли ее лицо. – Я сама проснулась. В туалет хочу.

Она вела себя так, словно в трейлере была одна. Откинула простыню, опустила ноги на пол, громко зевнула, почесала грудь под соском. Влад отвернулся и уставился в мутное окно. Анна с удивлением смотрела, как Марина вялыми движениями перебирает одежду, сваленную на пол, крутит в руках порванный лифчик и пытается надеть на себя кофту с разорванным воротом.

– Что это? – спросила Анна.

– А? – захлопала глазками Марина. – Это? Это все, что осталось от моей кофты. Красивая была кофточка, все изорвали, изверги! Измывались…

– Подожди, – сказала Анна, поднялась, открыла дверку шкафа и стала рыться в своей сумке. – У меня есть спортивная курточка. Накинь ее пока, а потом мы что-нибудь придумаем.

– Давай! – согласилась Марина.

Она оделась, оставив на полу порванные вещи, зашнуровала кроссовки и, напевая песенку, вышла из трейлера.

Анна с удивлением взглянула на Влада.

– Я с трудом верю, что это наша набожная Марина, – прошептала Анна. – Она что же, и раздевалась перед тобой?

– Что ты! – с деланым возмущением ответил Влад. С каждым разом лгать становилось все проще. – Я выходил… А почему ты задаешь такие вопросы? Я разве должен оправдываться перед тобой?

– Ничего ты не должен, – устало ответила Анна, опуская голову на подушку.

Она уснула почти мгновенно, и Влад, с облегчением вздохнув, вернулся на свое место, накрылся простыней с головой и некоторое время безуспешно боролся со своей совестью. В конце концов, он нашел спасительную формулу. «А чего я, собственно, терзаю себя? – подумал он. – Кто она мне? Что, в самом деле, я ей должен?»

Ему показалось, что он поспал всего несколько минут. Его растолкала Анна.

– Марина не вернулась, – сказала она, когда лицо Влада приобрело осмысленное выражение.

Глава 43

Все это происходило незадолго до того, как мы благополучно доехали до Яремчи. Лада, проведя полночи за рулем, выглядела намного лучше, чем профессор. Валерия Петровича укачало настолько, что, когда Лада поставила машину на заправку, он едва смог вылезти наружу и, шатаясь, пошел по шоссе, причем никак не реагировал на мои окрики.

– Ладно, – сказал я. – Идите, дышите воздухом. Только никуда не сворачивайте. Мы заскочим на рынок, а потом подберем вас.

Я прибавил скорости, и мы понеслись по улице, глядя по сторонам в поисках отделения связи.

– Вот почта! – сказала Лада, показывая пальцем на голубую табличку с трезубцем.

Женщина-операционист с трудом поняла, что я от нее хочу, а я, в свою очередь, не сразу разобрал, что она толкует мне о зонах уверенной и маловероятной связи, об особенностях карпатского рельефа и дороговизне услуги. Тем не менее, когда я набрал код и номер телефона Влада, пошли гудки, а затем, сквозь шум и треск помех, я услышал его голос:

– Да! Говорите! Кирилл, это ты?

– Я, Влад! Мы в Яремче. У тебя все в порядке?.. Алло! Ты почему молчишь?

– В принципе, все в порядке, – странным тоном ответил Влад.

– Марина с вами?

– Ну, можно так сказать… Мне трудно говорить по телефону. Давай встретимся через час в Лазещине. Это будет ровно в девять. Поставь машину недалеко от станции и жди, я сам к вам подойду.

Меня так и подмывало спросить про Анну, но этот вопрос сейчас прозвучал бы нелепо, и я, наскоро распрощавшись, опустил трубку на рычаги и вышел из кабины.

Лады в машине не оказалось. Присев на капот, я ждал ее и смотрел на двери почты. Лада, как ни странно, вышла именно оттуда. И как я ее там не заметил?

– Ну, поговорил? – спросила Лада, когда я сел за руль.

– Поговорил, – ответил я таким тоном, словно мне сообщили похоронную новость. – А ты что на почте делала?

– Все живы-здоровы? – вяло любопытствовала Лада, не ответив на мой вопрос, и, обернувшись, радостно воскликнула: – Светило науки шпарит на всех парах!

Похоже, что профессор полностью восстановил былую форму. Он быстро шел вдоль дороги по направлению к машине, энергично размахивая руками. Расстегнутый пиджак трепыхался, красный галстук длинным языком лежал на плече.

– Вы ничего не заметили? – спросил он нас, когда сел в машину.

– А что мы должны были заметить? – спросила Лада.

– Красная машина. «Жигули», – отрывисто говорил он, плохо проговаривая слова.

– Чего вы так волнуетесь? – спросил я.

– Да бес его знает! – ответил профессор, машинально ослабляя узел галстука, словно ему стало трудно дышать. – Может, показалось… Вроде там ехала Марина…

– Не может быть, – ответил я, но мой голос прозвучал не совсем уверенно.

– А за рулем какой-то парень в спортивном костюме… Я сам понимаю, что этого не может быть. Показалось, наверное.

– Почему этого не может быть? – возразила Лада. – А если она была связана и ее перевозили…

Профессор отрицательно покачал головой.

– Она не была связана. Она держала руку в окне. Вот так! – Профессор опустил стекло и положил локоть на раму. – А в другой руке она держала сигарету… Нет, не она. Марина никогда не курила.

Я раздраженно двинул вперед рычаг и излишне резко сорвался с места. Мы выехали из поселка и погнали в сторону Лазещины. До встречи с Владом оставалось минут сорок. Я начал инструктировать Курахова.

– Уваров ждет нас на станции ровно в девять. Соглашайтесь на все его условия. Единственное, на чем стойте насмерть – требуйте, чтобы вместе с вами пошел и я.

– Это понятно, – вздохнул Курахов. Лицо его становилось все более безрадостным. – А как вы думаете, он придет с Мариной?

– Думаю, что нет. К Марине он вас приведет тогда, когда в его руках будет клад.

Мы ехали медленнее с каждой минутой – лесная дорога была разбита так, словно в этом районе недавно шли бои с применением тяжелой артиллерии, и мне приходилось петлять между колдобин.

Я проехал крутой поворот, и тотчас увидел стоящего на обочине крепко сбитого гаишника в серой жилетке с люминесцентной надписью «ДАI», в белых перчатках с широкими отворотами, в больших темных очках и с пышными черными усами. Не успел я натянуть на себя ремень безопасности, как он поднял палку, приказывая съехать на обочину и остановиться.

– Надо было мне оставаться за рулем, – сказала Лада и добавила: – Если потребует права, скажи, что ты ученик, а я твой инструктор. И не выходи из машины…

Я объехал гаишника и остановился. Шаркая по гравию, гаишник неторопливо подошел к машине и, просунув палку в окно, постучал по раме.

– Вiдкрийте капот!

Я потянул на себя рычаг замка, подмигнул Ладе и открыл дверь, выходя наружу. Кажется, она пыталась схватить меня за куртку.

– Смотрите! – услышал я за своей спиной сдавленный шепот профессора. – «Жигули»!.. Да нет, не там…

Я хлопнул дверью и прошел к капоту, искоса глядя то влево, то вправо. Что он заметил? Красные «Жигули», в которых ехала Марина?

Дорога была пуста, но крутить головой и присматриваться к придорожным кустам я не мог – гаишники не любят неординарного поведения. Я встал перед дышащим огнем радиатором, отвел в сторону крюк и поднял крышку капота. Она закрыла собой ветровое стекло, и я не понял, что там, за крышкой, произошло – щелчок (то ли пистолетного затвора, то ли замка двери), шорох гравия под подошвой и короткое слово, которое я не успел разобрать. Тотчас сильный удар обрушился мне на голову, перед глазами словно вспыхнула молния, обочина вместе с милицейскими сапогами встала на дыбы и с размаху впечаталась мне в лицо.

Что-то еще происходило рядом со мной, но я частично находился в другом измерении и принять активное участие в развитии событий не мог. Что я услышал отчетливо – так это нарастающий визг колес и шуршание гравия под ними. Затем один за другим прозвучали два выстрела. Руку, чуть выше локтя, обожгла тупая боль, я закричал – приглушенно и тихо, словно уткнулся лицом в подушку.

Я с трудом открыл глаза и увидел прямо перед собой мутное бордовое пятно. Сфокусировать зрение не удалось, и я дернул рукой, пытаясь убрать с глаз долой эту пелену. Оказалось, это спортивная сумка Лады.

Голова раскалывалась от боли, и из моей груди вырвался стон. Упираясь ладонями в землю и тряся головой, я пытался подняться на ноги и со стороны, должно быть, напоминал новорожденного слоненка, который намеревается сделать первые шаги. Камни подо мной щедро окропились вишневыми каплями. Они срывались с локтя, промочив насквозь ткань рукава.

Со спины ко мне кто-то подбежал. Я с трудом повернул свою неподъемную голову и увидел светлые джинсы Лады с налипшей на них веткой вьюнка.

– Живой? – крикнула она, хватая меня за руки.

– Не так сильно! – простонал я. Пальцами она сдавила простреленную руку. – Посмотри, что у меня там с башкой… Мозги не вывалились?

Она помогла мне сесть и стала осматривать мою голову. Я чувствовал, как ее пальцы касаются моих волос. Она молчала. Молчат в двух случаях: либо там какой-то пустяк, либо головы как таковой нет вообще. Лес плыл перед моими глазами, полоса шоссе двоилась, троилась, напоминая веер.

– Послушай, что тут вообще случилось? Кто стрелял?

Я стремительно возвращался в действительность. Лучше бы я этого не делал.

– С головой у тебя все в порядке. А вот руку надо перевязать, – сказала Лада.

Она открыла сумку, вынула оттуда полиэтиленовый пакет с ватой и стала прилаживать на моем предплечье повязку.

– Встать можешь? – спросила Лада.

Я заорал раненым бизоном, когда девушка попыталась приподнять меня под мышки. Мой голос отозвался эхом из чащи. Лада оставила меня в покое, серьезно посмотрела на мое страдающее лицо и произнесла:

– Вот же вляпались мы с тобой!

Боль медленно отпускала. Лада помогла мне сползти с обочины на траву, а сама, продираясь сквозь плотные заросли, пошла в чащу, к едва заметной среди кустов красной машине. Через пару минут я услышал ее голос:

– Свинтили свечи! И сняли высоковольтные провода!

Грохнула крышка капота. Отряхивая куртку от иголок и ломаных веток, Лада вышла из зарослей и с тоской посмотрела на меня.

– Что теперь с тобой делать?

– Пристрелить, – предложил я.

– Вот-вот, – кивнула Лада. – Только и остается. Ты сможешь идти? Хочешь, обопрись о мое плечо.

– Опираясь на плечо, я бежать смогу, – ответил я.

– У тебя сильное кровотечение, – думала вслух Лада. – С такой дыркой надо срочно везти в больницу. Но когда тебя осмотрят, то врачам сразу станет ясно, что это огнестрельное ранение. А значит – милиция, допрос, протокол.

Лада терпела мою тяжесть, помогая мне встать, со стоицизмом медсестры, выносящей бойца с поля боя. Одно ее плечо отягощала спортивная сумка, второе – я, и бедолага покусывала губы от напряжения и жалости ко мне.

– Когда ты вышел, – медленно говорила Лада, стараясь не упустить ни одной детали, – профессор заметил в кустах красную машину. Я хотела выйти, но тут раздался звук удара… Ах, эта проклятая сумка! Лямка зацепилась за рычаг, и я потеряла несколько секунд. И она успела, как ты говоришь, приставить к моей голове ствол.

– Кто – она? – не поверил я своим ушам.

Мне показалось, что Лада удивилась моему удивлению.

– Ты разве не заметил? Это же была Марина!

– Что?! – заорал я и с такой силой навалился на Ладу, что у нее подкосились ноги. – Марина?! А ты не ошиблась? Она была по-настоящему рыжая? И она направила на тебя пистолет?!

– Да, – опасаясь рецидива моей бурной реакции, осторожно ответила Лада. – А почему ты так…

– Что ж это получается? – пробормотал я, снова чувствуя слабость и боль во всем теле. – Значит, она не была заложницей? Но как же теперь нам быть? Ты понимаешь, что все рушится? Я запутался! У меня мозги перевернулись!

– Это не ново, – ответила Лада мрачным голосом. – Все это уже было – дочь звонит отцу и говорит, что ее взяли в заложницы и требует деньги.

– Стреляла она?

– Да. Гаишник сел за руль, а Марина – рядом с профессором, и из окна выстрелила по тебе, а потом – по мне. К счастью, второй раз промахнулась.

Мы не заметили, как остановились, потом сошли с обочины и сели на ствол поваленного бука. Лада принялась поправлять повязку на моей руке, а я нарвал каких-то широких листьев с бархатистой поверхностью и приложил их ко лбу. Каждый из нас невольно тянул время. Мы хотели собраться с мыслями и хотя бы в общих чертах понять, что произошло.

Все менялось кардинально. Торопиться на «стрелку» с Уваровым уже было бессмысленно – Марина и человек в форме гаишника увезли Курахова в неизвестном направлении. Может быть, профессор был с ними заодно? Тогда можно объяснить его внезапное желание пройтись пешком и побыть одному – пока я звонил, он мог встретиться и оговорить детали захвата машины с «гаишником» и падчерицей.

А что случилось с Уваровым и Анной? Почему Влад так странно говорил со мной по телефону: «Марина с вами?» – «Ну, можно так сказать…»

Тут я почувствовал, как меня прошиб холодный пот. Чем больше я вспоминал лицо «гаишника», тем больше он напоминал мне кого-то очень знакомого. Я не мог ухватиться за образ, но он навязчиво крутился в памяти, словно спутник по орбите.

– Я думаю, что Курахов, Марина и Уваров действуют заодно, – сказал я. – Они все сговорились и попросту «кинули» нас с тобой.

Лада молчала, теребя в руке лямку сумки.

– Я тебе скажу одну вещь, – произнесла она, делая большие паузы между словами. – Только ты не спрашивай, откуда мне это известно. Так вот, Марина не может быть заодно с профессором. Ни при каких обстоятельствах. Потому что она его ненавидит – она спит и видит его в гробу.

Глава 44

Мы прошли еще километр или два, и мне стало совсем хреново. К ужасной головной боли и рези в руке добавилась тошнота. Я все чаще останавливался и садился на землю, чтобы перевести дух. В глазах плыли темные круги, в ушах стоял шум прибоя, а сердце колотилось с такой страшной силой, словно оно торопилось до моей смерти отбить необходимое количество ударов.

– Вот что, друг мой хороший, – не выдержала Лада. – Хочешь ты или не хочешь, но я отвезу тебя в больницу.

И тут меня словно ледяной водой окатили. Мне показалось, что я понял что-то очень важное. Остановившись как вкопанный, я тщательно сложил фигуру из трех пальцев и направил кукиш, как пистолет, в Ладу.

– Хочешь вывести меня из игры? – спросил я, глядя на Ладу, как на очень наивного ребенка. – Напрасно. Ничего у тебя не выйдет. Я все понял. Не придумывай больше ничего, ладно?

Черт знает, какое чаще всего бывает выражение лица у женщины, которую разоблачили. На лице Лады всплыло сострадание.

– Совсем плох стал, – ответила она.

– Не притворяйся! – рявкнул я. – Ты нарочно хочешь сплавить меня в больницу, чтобы развязать себе руки!

– Кирилл, у тебя травма мозга! Успокойся, прошу тебя! – взмолилась Лада.

Я уже не мог остановиться. Я выходил из себя.

– А кто ты, в самом деле, такая? – прищурив глаз, нанес я удар с другой стороны. – Как ты умудрилась через все посты ГАИ пройти? И как это так получилось, что в тебя дважды стреляли, но ни разу не попали?

– Ты хотел, чтобы попали?

– А что ты носишь в своей сумке? – под этим вопросом я как бы подразумевал третий удар – слева. – Наркотики, оружие?

Лада уже не реагировала на мои вопросы. Скрестив на груди руки, она спокойно смотрела мне в глаза.

– Молчишь? Сказать нечего? – по-своему расценил я молчание Лады. – Кто ты? Какого черта ко мне прицепилась?

– Тебе надо обязательно показаться врачу, балда! – уже с нежностью ругала меня Лада. – У тебя может развиться гематома, а потом и гангрена.

– Не пугай! – ответил я, хотя девушка в какой-то степени была права. – Сделаем вот как. У меня есть адрес одного надежного человека. Остановимся у него, а потом можно будет и врача на дом вызвать.

– Откуда здесь надежные люди? – не поверила Лада.

Нам с трудом удалось поймать попутку – водителей, по всей видимости, отпугивал мой внешний вид. Лишь пожилой владелец изрядно потрепанной «копейки», безразличным взглядом скользнул по моему рукаву и кивнул.

Через пятнадцать минут мы дотряслись до маленького, вытянутого вдоль горной реки поселка, темного от обступивших его со всех сторон гор. Крутые склоны были равномерно утыканы черными стволами елей, и они напоминали коротко постриженные затылки новобранцев. Солнце освещало лишь половину ущелья, и асимметрия в окрасе леса придавало поселку экзотический вид.

– Адреса яка? – спросил водитель.

Я вынул из бумажника обрывок сигаретной пачки, на котором Серега написал адрес, и протянул его водителю. Тот глянул, кивнул и вскоре остановился у двухэтажного дома, оштукатуренного побеленной глиной. За ним, в глубине двора, виднелась часть фундамента, пирамиды кирпичей и штабеля строительного материала. Десяток рабочих с оголенными загорелыми торсами копошились на площадке. На въезде во двор блестело на солнце несколько иномарок.

– Как этого надежного человека зовут? – спросила Лада.

– Игор. Без мягкого знака.

– Без мягкого так без мягкого, – ответила Лада, закидывая сумку на плечо. – Ты постой здесь, не пугай народ своим видом, а я поищу этого Игоря.

Лада отворила калитку, прошла между машин на строительную площадку. Русскоговорящая смазливая девчонка произвела фурор среди строителей. Работа остановилась как по команде. Мужики с лопатами быстро окружили Ладу, будто намеревались закопать ее заживо. Я не слышал, как она построила свой вопрос, но лопаты вдруг дружно поднялись в воздух и как стрелки флюгеров повернулись штыками в сторону двухэтажного дома.

Когда мы поднялись на освещенную солнцем мансарду и зашли в небольшую, обшитую некрашеной вагонкой комнату, где одна стена одновременно служила потолком, несколько парней, сидящих за столом, прервали разговор и выжидающе посмотрели на нас.

– Я Игор, – представился один из парней – высокий, сутулый, с овальным лицом, редкими пепельными волосами. Он смотрел на меня подслеповатыми глазами из-за толстых стекол очков. – А что вы хотите?

Он говорил по-русски с приятным мягким акцентом, который сразу выдавал в нем жителя западных областей Украины.

– Мы от Сереги, – ответила Лада.

– От какого Сереги?

Игорь сразу понял, какого именно Серегу мы имеем в виду, но не торопился признаться, проверял.

– Из Судака, – пояснил я.

Игорь наигранно поморщился, делая вид, что пытается вспомнить Серегу из Судака, но никак не может. Его дружки сосредоточенно курили, глядя в стол.

– А как его… ну, как друзья его называют?

Он имел в виду кличку.

– Худой, – ответил я.

Игорь кивнул, махнул рукой, мол, вспомнил, кто ж Худого не знает!

– А твое имя… напомни?..

– Кирилл.

– Правильно, Кирилл! – «вспомнил» Игорь. – Серега звонил вчера, предупреждал.

Дружки подняли головы и вполголоса продолжили разговор между собой. Игорь поднялся с кресла и кивком пригласил следовать за собой.

– Вы на тачке? – спросил он, выйдя в коридор.

Мы с Ладой переглянулись.

– Уже нет, – ответил я.

– В каком смысле – уже? – насторожился Игорь. Он напоминал служебного пса, почуявшего угрозу своему хозяину и уже оскалившего зубы.

Лада незаметно ущипнула меня в поясницу.

– У нее карбюратор полетел, – пояснила она, – и мы бросили ее во Львове.

Я с опозданием прикусил язык. Этому парню только скажи, что два часа назад нас выкинули из «Опеля» – всех своих хлопцев под ружье поставит и машину найдет. Но зато так натопчут, так запутают и порубят клубок, что потом ни одной целой ниточки не найдешь.

Хозяин дома отвел нас на первый этаж, открыл дверь в просторную комнату, значительную часть которой занимали две широкие кровати. Поверх них, по деревенскому обычаю, пирамидками стояли взбитые подушки под кружевными накидками. На стенах, у кроватей, были привешены бархатные желтые коврики с изображениями оленей. Свежевыкрашенный дощатый пол источал слабый запах олифы. С потолка свисала лампа в матерчатом, с бахромой, абажуре. Из углов, из-за лампадок, обрамленные накрахмаленными рушниками, строго взирали святые.

– Располагайтесь, – сказал Игорь. – Если хотите помыться – во дворе есть летний душ. – Он скользнул взглядом по моей руке. – Если нужен врач, я приглашу.

– Мы сами вызовем, – ответила Лада.

Игорь почувствовал, что его не поняли. Обычно гостями от Сереги Худого были люди, играющие в опасные игры, и пропитанный кровью рукав почти стопроцентно мог означать огнестрельное ранение. Участковый врач для этого случая не годился.

– Я хотел сказать, – объяснил Игорь, – что у меня есть свой врач. Если вы сами вызовете врача, не будет ли у вас проблем?

– Однако надо принять душ и ехать, – сказала Лада, когда мы остались одни.

– Куда? – удивился я.

– В Лазещину.

– Не делай глупости, – попросил я, намереваясь выпустить Ладу из комнаты только через свой труп. – Я ему лучше позвоню.

– Отсюда не дозвонишься, – парировала Лада.

– Ответь мне, что ты хочешь там найти? – настаивал я. – Все лучшее уже свершилось! Курахов заполучил свою падчерицу, падчерица – отчима, конфликт исчерпан, и все остальные, в том числе и мы с тобой, могут тушить свечи.

Лада вздохнула.

– Я должна убедиться, что Уваров нас не ждет. Для очистки совести, – пояснила она, стягивая со спинки кровати свежее полотенце, разворачивая его и любуясь изображением оленя. – Послушай, а почему здесь кругом олени?

На меня вдруг свалилась такая слабость, что я едва не сел на пол перед дверью. Да катись ты куда хочешь, подумал я, с трудом дотягиваясь рукой до спинки кровати и опираясь на нее.

– Я быстро, – пообещала Лада. Голос ее дрогнул. Она почувствовала, что я не только беспокоюсь за нее, но и нуждаюсь в ее помощи. – Одна нога там, другая – здесь. Хорошо?

Я упал спиной на пирамиду подушек. Рука пылала огнем, и малейшее шевеление сразу отзывалось острой болью. Я прикрыл глаза, и тотчас голова закружилась, словно я стал падать в бездну.

Было слышно, как Лада расстегнула замок-молнию на сумке, пошуршала вещами. Я почувствовал запах шампуня. Затем на минуту все стихло. Я хотел, но не мог открыть глаза. Моего лба коснулся легкий ветерок от дыхания с запахом губной помады. Лада вблизи рассматривала мое лицо. Потом тихо скрипнула дверь, и все стихло.

Еще некоторое время я неподвижно лежал, находясь в пограничном состоянии между сном и бодрствованием. Больших усилий стоило мне заставить себя открыть глаза и сесть.

Я слышал, как за окном Лада спросила про душевую. Строители что-то ответили ей. Раздался дружный смех. Я смотрел на бордовую сумку, лежащую на полу под кроватью Лады. Поднялся на ноги, подошел к кровати и присел рядом.

Стараясь не сдвигать сумку с места, я осторожно ощупал ее бока. Четыре накладных кармана и двойное дно были тугими от вещей. Внутренность же сумки была заполнена наполовину, и очерченный молнией верх просел, как седло.

Я открыл замок первого попавшегося накладного кармана и сразу увидел изумрудный краешек платья, в которое была одета Лада в первый вечер нашего знакомства. Карман был попросту туго набит этим платьем.

Во втором кармане так же туго сидела толстая книга. Я увидел лишь плотную стопку желтых листков в переплете, так и не выяснив, что любит почитать на досуге проститутка.

Третий карман, как и первый, был набит нательным бельем и упаковкой с прокладками. Четвертый был открыт и пуст наполовину. В нем лежала зубная щетка, тюбик с пастой, эпилятор в чехле и коробка с косметикой.

Я ковырялся с сумкой уже слишком долго, но ничего нового о Ладе не узнал, и это казалось странным. Профессор подметил верно: девушка слишком явно дорожила сумкой, стараясь ни при каких обстоятельствах с ней не расставаться. Это было почти невероятно: Лада под прицелом пистолета вышла из машины, но при этом не забыла прихватить сумку с собой. Обычно в такие мгновения забываешь о многом.

Не отрывая сумки от пола, я просунул под нее ладонь и попытался прощупать двойное дно. Каких-нибудь больших пакетов или тяжелых предметов там не было точно, и я решил не тратить на эту секцию времени.

То, что оказалось внутри сумки, повергло меня в уныние. Точнее, там не оказалось того, что я интуитивно ожидал увидеть. Пара белых туфель на «шпильках», нежно-голубой зонтик-автомат, электрофен, маникюрный набор в футляре и прочие приспособления и предметы, без которых не может обойтись в дальней дороге молодая женщина.

Я закрыл верхнюю «молнию» и в сердцах врезал кулаком по тугому и податливому боку кровати. Если она и перевозит наркотики, то немного – сколько граммов можно спрятать в белье? А почему я думаю только про наркотики? Это Курахов выдал – ему что на ум взбредет, то он и говорит. Но то, что у девушки в этой поездке есть свои интересы – истина.

Я снова склонился над сумкой, уже готовый рвать, резать ее на куски, но найти хоть какую-нибудь ничтожную вещицу, способную пролить свет на потемки, в виде которых представлялась мне душа Лады. Я дернул молнию кармана, в котором лежала книга, и ухватился за нее. Чтобы вместе с книгой не оторвать сумку от пола, мне пришлось придерживать ее больной рукой. Это доставляло мне сильную боль, и я начал стонать – и от боли, и от нетерпения. Книга шла тяжело, как из книжной полки коллекционера, где тома прижаты друг к другу, как в тисках, и когда наконец я выдернул ее из кармана, то сразу почувствовал, что она подозрительно тяжела.

Я открыл глянцевую обложку и несколько секунд, не веря своим глазам, смотрел на врезанный в страницы пистолет Макарова. Потом вытряхнул его на ладонь, вынул магазин, посмотрел на ряд желтых пуль и вогнал его обратно в рукоять.

Неплохо, однако, вооружены современные путаны, подумал я, укладывая пистолет на место и заталкивая книгу в карман. Просто так, «на всякий случай», такие штучки не приобретают. Пистолет Ладе нужен для вполне конкретной цели.

Я закрыл замок, слегка придавил верх сумки, чтобы она приобрела прежний вид, и вернулся на свою кровать.

Глава 45

Я полуспал-полубредил, иногда теряя ориентацию и во времени, и в пространстве. Я приоткрывал глаза, глядя на белый потолок и темный лик святого, смотрящего на меня из угла, и не мог сразу вспомнить, где я нахожусь, что со мной, где мои друзья, и тогда ужас охватывал меня, и я пытался сорвать с себя одеяло и вскочить, но боль вновь заставляла со стоном упасть на влажные от пота подушки.

В сумеречной комнате, в двух шагах от меня, стоял батюшка. Опасаясь за свой рассудок, я приподнялся, упираясь локтем в край кровати, и пошарил по стене в поисках включателя света. Включатель под руку не попался, но свет все же вспыхнул – на столе загорелась маленькая лампочка с зеленым абажуром, и я отчетливо увидел еще малознакомые мне очертания комнаты, Ладу, сидящую на стуле в усталой позе кучера, и батюшку, который склонился надо мной.

– Это что ж? – слабым голосом простонал я. – Мои дела так хреновы, что уже впору священника вызывать?

– Что вы! Что вы! – перепугался батюшка и перекрестился. – И не думайте об этом! Врач сказал, что рана ваша пустяковая, только нужен покой и стерильность…

– Ты где его откопала? – спросил я у Лады.

Больше всего меня выводила из себя неспособность быстро понять суть происходящего. Лада, как назло, стала тянуть:

– На станции… Пусть лучше он расскажет.

– Откуда вы там взялись? – зашипел я. – Откуда вы вообще здесь? Мы же с вами расстались в Судаке! Вы что, следили за нами?

– Простите меня, бога ради! Я подслушал ваш телефонный разговор с этим… с этим нелюдем. Я обманул вас, утаив свой замысел, Кирилл Андреевич, и поехал сюда, чтобы быть с Мариной рядом.

– Вы безумец, батюшка!.. Почему вы такой грязный?

– Я провел двое безрадостных суток в подвале у бандитов.

Батюшка весьма подробно, часто сворачивая на лирику, рассказал о том, как он сидел в наглухо закрытом гараже, молился богу, призывая его примерно наказать сатану и его слуг, как встретился с Мариной и был потрясен ее странным поведением, вызванным наркотическими веществами, которыми его подопечную безжалостно пичкали.

Мы с Ладой переглянулись.

– А сегодня утром я услышал выстрелы. Я пытался что-нибудь высмотреть через дверные щели, но они были слишком малы.

– И что вы подумали? – уточнил я.

– Что это стреляли в нее… И вдруг открывается железная дверь, и я вижу того самого гражданина с усами, который встретил меня на станции.

Отец Агап сделал паузу и вытер рукавом взмокший лоб.

– Вывели меня во двор. Этот усатый меня в спину толкает и говорит, иди, мол, батюшка, покуда цел. Я на ватных ногах выхожу со двора, иду по лесной дороге вниз, и меня никто не останавливает и никто не стреляет в спину! Видимо, этот сатана так распорядился…

– Постойте! – поморщился я. – Какой сатана? Вы о ком говорите?

– Как? – изумленно глянул на меня батюшка. – Вы разве не поняли? Я ведь узнал его по голосу, когда меня с повязкой на глазах в гараж вели.

– Кого его?! – теряя терпение, крикнул я. – Вы прямо сказать можете?!

Батюшка привстал, словно опасался, что известие, которое он готовился мне преподнести, выплеснется из меня сатанинской силой.

– Это он, – шепотом произнес батюшка, не сводя с меня своих широко раскрытых глаз, и я почувствовал, как от приближающегося ужаса мурашки побежали по спине. – Тот, кто принял образ живого, хоть от него разило мертвечиной… Кто в ту ночь разбил стеклянную стену, а потом похитил Марину. Растлитель, антихрист, нелюдь, вышедший на белый свет утопленник… Олег Ковальский его зовут.

Глава 46

Лада растворила в стакане с водой две таблетки шипучего аспирина и дала мне выпить. Батюшка поменял на моем лбу компресс. Ничего не помогало. Мозги продолжали закручиваться в спираль.

– Лучше бы он меня пристрелил, – простонал я. – Усы наклеил, ментовскую форму надел… А я мучился, вспомнить не мог его рожу!

– Я так виноват перед вами, Кирилл Андреевич! – покаялся батюшка.

– Да идите вы со своей виной! – крикнул я, срывая со лба компресс и зашвыривая его в угол комнаты. – Вы жертва религиозного фанатизма! Вы утопили истину в своей безудержной вере в спасителя!

– Не богохульствуйте, Кирилл Андреевич, – виноватым голосом произнес батюшка.

– Да ладно вам! Нашли хулителя в моем лице! Да если бы вы в ту ночь рассказали нам, что стекло выбил Олег Ковальский, все сложилось бы по-иному! Это была редчайшая удача, что именно в ту ночь вы пошли спать в бар! И преступник этого не знал! Он разбивал стекло с полной уверенностью, что никто его не увидит! А вы, как набожная бабка, заладили одно и то же: «Сатана! Сатана!»

– Простите, бога ради…

– Да не прощу я вас! – метал я гром и молнии. – Почему вы мне не рассказали, что Олег изменял своей жене, что он прелюбодействовал с Мариной? А? Я вас спрашиваю!

– Я вам говорил, что девушка по незнанию законов божьих питает к Олегу чувства, – испуганным голосом прошептал батюшка. – Я выдал вам тайну ее исповели…

– Да какие чувства! Какая, к чертовой матери, исповедь! Это лапша на уши, а не исповедь! – заорал я, скривив лицо. – Эта была обыкновенная плотская, сексуальная связь двух заговорщиков, а вы подали мне ее как маленькое заблуждение безгрешной овечки! Вы же не раз видели, как Олег выходил из номера Марины! Неужели вы думали, что они взаперти псалмы читали?!

– Ох, Кирилл Андреевич!..

– Кирилл Андреевич, Кирилл Андреевич! – жутким голосом передразнил я. – Укрывали преступников, а они, пользуясь божьей ширмой, творили свои черные дела!

– Бог здесь вовсе ни при чем, – заметил батюшка.

Кажется, я сорвался с цепи. Лада встала со стула, подошла ко мне и взяла за руку, словно хотела сосчитать пульс, но на самом деле она безмолвно просила меня успокоиться. Я метался по кровати. На чистой повязке проступило красное пятнышко.

– Марина не могла, – бормотал батюшка. – Она светлый и добрый человек…

– Да ладно вам! – перебил я его. – Ваш светлый и добрый человек всадил мне пулю в руку. Метила скорее всего в голову, но, к счастью, промахнулась.

– Марину одурманили сатанинским зельем, – упрямо гнул свое отец Агап. – Но господь отвел от вас беду.

Я уже раскрыл рот, чтобы преподать батюшке урок научного атеизма, как Лада снова крепко сжала мне запястье.

– Хватит ссориться, – сказала она. – Возможно, батюшка прав. Откуда нам известно, что Олег делал с Мариной, когда она попала в его руки?

– Да-да, ведь мы ничего не знаем, – поддакнул отец Агап, почуяв в Ладе своего союзника.

– Черт с вами! – устало махнул я рукой. – Пусть будет по-вашему. Это ж какой хитрый гад! – снова подумал я об Олеге. – Обвел нас вокруг пальца. Что ж получается? Его жена захлебнулась, а он выплыл? А не сам ли он придушил ее под водой?

– Не надо гадать, – посоветовала Лада. – Лучше давайте думать о том, как нам вырвать Курахова из его лап.

– Нет худа без добра, батюшка, – сказал я умиротворенно. – Вы хоть и мутили воду, но зато выяснили, где находится логово этого оборотня.

– Это верно! – с жаром заговорил батюшка, преисполненный великой благодарности за то, что я сменил гнев на милость и разглядел его достоинства. – Я помню каждую тропку, каждое дерево! Я доведу вас туда с закрытыми глазами!

Безмолвная старушка принесла нам ужин – кастрюлю борща и рагу из свинины. Когда Лада расставляла тарелки на столе и нарезала хлеб, я признался, что голоден. Отец Агап не преминул заметить, что это очень хорошо, потому как чувство голода сопутствует выздоровлению.

Не успели мы сесть за стол, как в дверь постучались, и в комнату вошел Игорь с литровым штофом в руках.

– Приятного аппетита! – сказал он и поставил штоф на стол. – Я хочу угостить вас нашей украинской горилкой с перцем.

Что ж, это подмечено давно – бизнес и преступность не терпят национализма. В общем, когда я выпил добротной самогонки и закусил, то понял, что все складывается не так плохо, и если мой организм быстро справится с ранением, то я расшибусь в лепешку, чтобы поймать Ковальского и пригвоздить его ухо к двери прокурора.

Отцу Агапу предложили отдельную комнату, а Лада, не разбирая свою постель, влезла ко мне под одеяло.

То, что случилось сегодня с Уваровым и Анной, мы узнали намного позже. Был бы ясновидящим – избавил бы их от мук, которые испытывают люди, познавшие предательство.

Глава 47

– Не знаю, что ты теперь ему скажешь, – произнесла Анна.

Кончик сигареты в ее руке подрагивал. Она не затягивалась, но со странным упорством прикурила третью сигарету подряд. Тонкая лента дыма поднималась к потолку кабины и вытекала наружу через открытое окно.

Влад хмурился, и на его переносице надолго обосновались две вертикальные складки. Он монотонно мял зубами жвачку, тарабанил по панели и исподлобья смотрел сквозь ветровое стекло на дорогу. Было без четверти девять. До встречи оставалось пятнадцать минут.

– Надо было сказать Кириллу всю правду про Марину, – сказала Анна.

– Правду, правду! – повторил Влад. – А где гарантия, что рядом с ним в тот момент не стоял профессор? Курахов бы напрочь отказался разговаривать со мной, узнав, что Марина сбежала!

Наконец в конце улицы показался черный «Опель Сенатор».

– Они! – сказала Анна и заметно заволновалась.

Машина сбавила ход и, мигнув фарами, стала медленно приближаться. Влад тоже послал ответный световой сигнал, открыл дверь, высунул наружу голову и одной ногой ступил на землю. Затемненные стекла «Опеля» отражали солнечный свет, как зеркала. Кирилл за рулем, предполагала Анна, его потаскушка наверняка рядом, а Курахов – сзади. Как он поведет себя, когда увидит, что Марины в нашей машине нет? Откажется выйти? Или все же выйдет? А вдруг испугается и предложит Владу сесть в «Опель»?..

Но произошло то, чего ни Влад, ни Анна не могли принять даже в качестве крайнего варианта. «Опель» вдруг резко сорвался с места и на огромной скорости вышел в лоб на «Сузуки». Опешивший Влад несколько мгновений не мог двинуться с места. Ухнув передними колесами в глубокую лужу, машина выплеснула на Влада грязную волну. Мокрый, ослепший, он с опозданием закрыл лицо ладонями, машинально сваливаясь на сиденье, под прикрытие двери. Вслед за этим, один за другим, из «Опеля» раздалось несколько выстрелов. Боковое стекло «Сузуки» осыпалось, как талый фирн. Анна коротко вскрикнула и схватилась за голову. «Опель», подскакивая на ухабах, с диким ревом умчался в конец улицы, круто свернул в проулок и скрылся за домами.

– Ты… – задыхаясь от волнения и растирая по лицу грязь, выкрикнул Влад. – Ты что-нибудь понимаешь?

Анна провела ладонью чуть выше виска. Ее пальцы окрасились кровью.

– Посмотри, что у меня там? – попросила она, бледнея прямо на глазах.

– Они что – с ума сошли?! Они взбесились, твои друзья хреновы?! Ты погляди на меня – как дерьмом окатили!!

Влад был настолько занят собой, что Анна не стала повторять просьбу. Она опустила солнцезащитный щиток, в который было вмонтировано зеркало, зачесала волосы наверх и нашла красную полоску. Пуля слегка задела кожу над ухом.

– Нет, я этого так не оставлю! – стремительно наполнялся гневом Влад. – Я этого Вацуру самого заставлю в дерьмо нырять! Ну, блин, дружки! Ну, говнюки!

Он захлопнул дверь, ударил локтем по остатку стекла, покрытого сетью трещинок, завел мотор, с места круто развернулся и, вдавив педаль акселератора в пол, погнал машину вслед «Опелю». Анна, глядя в зеркало, спокойно вытирала с ссадины кровь кусочком ваты, словно пудрилась. Влад, близко придвинувшись к ветровому стеклу, скрипел зубами от жажды мести.

– Они нас «кинули»! – орал он. – Ты поняла, что эти гиены нас предали?! С потрохами! Как двух кретинов! Как двух ишаков! Они раскололи Курахова, и он пообещал отвести их на место! А мы – в задницу! Мы им уже не нужны! И Марина им не нужна!

Он бил кулаками по рулю, крутил головой, и с губ его срывались угрозы и проклятия. Дорога поднималась вверх, вонзаясь в лес. Она, словно резьба на шурупе, карнизом расчерчивала почти отвесные склоны, терялась в толпе деревьев и белым червем выскакивала где-нибудь в совсем неожиданном месте.

Влад нагонял «Опель». Уступающая в скорости на трассах, «Сузуки» была более проходимой и юркой на грунтовых дорогах. Расстояние между машинами стремительно уменьшалось. Рев двух двигателей разносился эхом по лесной чаще. Тугой поток прохладного и сырого воздуха врывался через окно в кабину, выдувая из рамы оставшиеся крошки стекла. Влад настолько подался вперед, словно пытался затолкать руль себе в живот.

– Сейчас они у меня попляшут! – говорил он, приободряя самого себя, так как ситуация с каждым мгновением становилась все страшнее. – Я их научу родину любить…

Не уточняя, что он подразумевает под этими словами, Анна опустила боковое стекло. «Опель» притормозил, обе машины встали вровень, и когда Влад понял, что произойдет дальше, было уже поздно. «Опель» круто взял вправо, тяжелой кувалдой налетев на «Сузуки». Раздался глухой удар. Вмиг разлетелось брызгами ветровое стекло. Влад, вскрикнув одновременно с Анной, машинально бросил руль и закрыл лицо руками. Правые колеса «Сузуки» зашуршали по гравию.

– Пригнись!! – закричал Влад, ударяя ногой по педали акселератора. Он попытался уйти вперед, но «Опель» вновь поравнялся с ним и второй раз пошел на таран. Чтобы не свалиться с обрыва и как-то противодействовать накату тяжелого «Опеля», Влад рванул руль влево, посылая машину на встречный удар.

Грохнула, заскрежетала гнущаяся и рвущаяся жесть, брызнули во все стороны осколки пластиковых фар. Машины прижались друг к другу крыльями, как два разъяренных быка рогами. Влад хотел притормозить, а затем попытаться развернуться и уйти в обратную сторону, но заднее правое колесо уже грызло кромку обрыва; прекратив сопротивляться ста пятидесяти лошадиным силам, Влад неминуемо опрокинул бы свою «Сузуки» с обрыва, и потому ему ничего не оставалось, как мчаться вперед в жесткой сцепке с «Опелем», налегая всей грудью на руль и не давая ему раскрутиться в обратную сторону.

– Прыгай!! – крикнул Влад Анне, чувствуя, что машина уже шлифует днищем край обрыва, но этот приказ был нелеп, так как Анна при всем своем желании не могла бы открыть дверь, и не только потому, что она была деформирована и наверняка заклинила, а потому, что снаружи ее крепко подпирал черный бок «Опеля». Ее волосы трепыхались на ураганном ветру, хлестали по лицу Влада, и тот крутил головой, плевался, что-то орал, и глаза его стремительно наполнялись ужасом, и когда «Сузуки» на полном ходу въехала в глубокую промоину, мячом выскочила оттуда и, на мгновение став невесомой, задрала левые колеса вверх, сдавленно произнес какое-то матерное слово.

«Опель» тяжелым ударом скинул «Сузуки» с обрыва. Машина вылетела с дорожного полотна и, распарывая передними колесами зеленую поросль склона, покатилась вниз, затем уткнулась передком в складку, перевернулась, задрав измученные колеса кверху и бесстыдно подставив солнцу днище с патрубками и приводами, заскользила санками, с треском ломая тонкие деревья, ветки, разрывая сети колючих кустов, переплетенных вьюнком; через полсотни метров машина ударилась о толстый ствол ели, развернулась волчком и, перевалившись набок, замерла в валежнике.

Анна лежала сверху Влада. Ее локоть упирался ему в лицо. Влад, еще не веря в то, что он по-прежнему в сознании и способен пошевелиться, приподнял голову, сплюнул землю, набившуюся в рот, оперся рукой в мягкий мох, который заполнял все пространство окна, и попытался подтянуть к животу ноги.

Анна пришла в себя без стона, тряхнула головой, подняла лицо, посеченное осколками стекла, и прошептала:

– Надеюсь, это все? Больше не едем?..

Она мешала Владу сесть и дотянуться до левой двери. Вылезти через выбитое ветровое окно было невозможно: сплющенная крыша машины сузила отверстие.

– Ты можешь что-нибудь сделать? – с раздражением спросил Влад.

Анна, морщась от острой боли, ухватилась за край рамы и подтянулась.

Влад не поверил своим ушам: Анна заплакала навзрыд, и ее голос стоном раненой волчицы разлетался по лесу. Он торопливо вылез из машины и, прихрамывая, кинулся за ней.

Он догнал ее, схватил за руку и попытался прижать к себе, но Анна вдруг с яростной силой оттолкнула Влада и с размаху влепила ему пощечину.

– Убирайся! – закричала она. – Я тебя ненавижу! Я вас всех ненавижу! Подонки! Подонки!! Я не хочу никого видеть!! Я хочу умереть…

Она упала на траву лицом вниз. Рыдания сотрясали ее тело. Влад, кусая губы, стоял над ней. Это хорошо, думал он. Пусть проплачется. Ей станет легче. С любовью расстаешься всегда с кровью и болью. Поболит – и перестанет. Зато она уже навсегда выкинула Вацуру из сердца и похоронила его имя.

Глава 48

Батюшка в самом деле прекрасно ориентировался на местности. Профессиональный бродяга и благодетель шел в гору по лесной тропе столь решительным и уверенным шагом, словно этот маршрут он преодолевал ежедневно много лет подряд. Я, со всей своей стайерской закалкой, едва поспевал за ним. Лада шла со мной вровень и виду не показывала, что устала, хотя это было заметно по румянцу на ее щеках и лихорадочному блеску глаз.

– Уже близко, – сказал отец Агап, когда мы вышли на полянку, изрытую оврагами.

Мы остановились на очередной привал. Лада попросила не оглядываться и отошла в сторону. Когда она вернулась, я заметил, что молния на кармане сумки, в котором лежала книга с пистолетом, наполовину раскрыта, чего до этого не было. Она достала оружие и пристроила его где-нибудь за поясом или в нагрудном кармане.

У нас с Ладой еще не было четкого плана. Мы действовали по принципу: главное – ввязаться в драку, а там посмотрим.

Занятый своими не слишком стройными мыслями, я не заметил, как островок леса посреди обширного альпийского луга стал редеть и между стволов деревьев показались красные кирпичные стены. Батюшка сбавил темп и безмолвно махнул рукой, предупреждая нас об осторожности.

Лада пошла вперед, раздвигая перед собой ветки. Я взял чуть правее, чтобы подойти к дому с торца. Мы не знали, где расположен вход, какая сторона меньше всего просматривается из окон, и шли наобум, крепко рискуя. Лес редел, мы уже видели черные оконные рамы и тонированные стекла, большую террасу с чугунной оградой и белыми столиком и стульями, мраморную лестницу и массивные двери с тяжелой золоченой ручкой. Площадка перед входом была замусорена стройматериалом: под листом рубероида лежали мешки с цементом, рядом – пирамида кирпичей, штабель вагонки.

Лада щелкнула пальцами, привлекая мое внимание, и показала рукой на угол дома. Там, под окнами, стоял мой «Опель». Я сразу заметил, что обе правые двери изуродованы вмятинами и глубокими продольными царапинами. Кто бы знал, какие нежные чувства испытывает настоящий автомобилист к своему детищу!

– Ну, воскресший утопленник, – пробормотал я. – За машину ты ответишь отдельно!

Злость придала сил и подавила страх. Я уже нес пистолет открыто, держа его на уровне пояса. Деревья остались за нами. Дом, кидая огромную тень, нависал над головой.

Лада первой добралась до входной двери, встала к ней спиной, нервно глядя по сторонам, как телохранитель политика на митинге. Мы с батюшкой тоже добежали до двери, встали рядом с Ладой и отдышались.

Лада осторожно нажала на ручку. Как ни странно, дверь поддалась и безвучно разинула пасть. Я бы с удовольствием подыскал какое-нибудь иное сравнение, но в голову навязчиво лезло только одно: поднялась планка мышеловки, напряглась пружина, показалась аппетитная приманка…

Я схватил Ладу за плечо. Она почувствовала мою нерешительность и, оттолкнув меня, юркнула внутрь. Толкаясь, словно в магазине за дефицитом, следом за ней пролезли и мы с батюшкой. Мышеловка не захлопнулась. Сильная пружина всего лишь мягко прикрыла за нами дверь.

Мы стояли у белой лестницы, облицованной мраморной плиткой. Дом молчал. Лада стала медленно подниматься по ступеням. Она предпочитала идти в неизвестность с пустыми руками, чем показать, что у нее есть «макаров». Я остановился перед дверью, ведущей в комнаты первого этажа, но Лада отрицательно покачала головой и показала пальцем наверх, предлагая начать «осмотр экспозиций» с третьего этажа. Соображает! – мысленно оценил я ее способность к логике.

На третьем и втором этажах ремонт только начался. Там не было ни паркета, ни плинтусов, ни дверей, и мы беспрепятственно бродили по пустым комнатам.

В одной из комнат мы увидели кровать. Лада заглянула под нее и достала оттуда наручники, плеть, кожаные шипованные браслеты, какие-то дурацкие кожаные трусы или плавки и обрывки веревок. Подняв плеть двумя пальцами до уровня глаз, она покачала головой и вопросительно взглянула на меня.

– Хозяин, по-моему, страдает садизмом, – негромко сказала она.

Я отвернулся, пряча недобрую улыбку. Профессионализм, как шило в мешке, не утаишь. Лада в первую очередь обратила внимание на те вещи, с которыми ей, прямо или косвенно, приходилось иметь дело по долгу службы. Садист так садист, от этого вывода нам ни жарко, ни холодно.

– В доме никого, – подытожила Лада перед тем, как потянуть на себя тяжелую входную дверь.

Я пожал плечами, мол, этого следовало ожидать. Вполне возможно, что Олег увел отсюда Марину и Курахова еще вчера. Может быть, они уже выкопали с десяток ям где-нибудь в карпатской глубинке, может быть, даже нашли несколько гнилых шишек. Так или иначе, здесь следы Ковальского обрывались.

Мы вышли из дома во двор. Напряжение спало. Я вновь почувствовал слабость. Рана напомнила о себе. Я коснулся предплечья и почувствовал, что рукав куртки вымок. Значит, кровотечение опять открылось.

Лада заметила перемену в моем настроении. Она проследила взглядом за моей ладонью, которой я поглаживал ноющий бицепс.

– Надо перебинтовать, – сказала она, с досадой посмотрела вокруг, словно бинты росли на деревьях, и решительно добавила: – Я сейчас!

Она исчезла за дверями дома. Я побрел к своему раненому «Опелю». Нас с машиной постигла одна участь. Она страдала, как и я.

– Как вы думаете, – дрожащим голосом произнес батюшка за моей спиной. – Есть шансы, что Марина еще жива?

Я машинально кивнул, даже до конца не расслышав вопроса, открыл переднюю дверь и сел за руль, втягивая носом знакомый до боли запах нового автомобильного салона. Провел рукой по грязной панели – стряхивали пепел, мерзавцы! Открыл крышку «бардачка». Там по-прежнему лежали мои вещи – пластиковые стаканы, предохранители, щетка для мойки стекол.

Я пошарил рукой под рулем – ключа зажигания, естественно, не было. Опустил голову, глядя под ноги – может быть, упал?

– Нэ рыпайся, бо пальну! – услышал я за своей спиной незнакомый голос и почувствовал, как холодный металл ткнулся мне в затылок.

Глава 49

«Вот это вляпался!» – подумал я, поднимая глаза на зеркало заднего вида, и внутренне содрогнулся, увидев незнакомое лицо небритого парня с впалыми щеками и неряшливыми усами, загнутыми книзу.

– Руки до гори! – тихо добавил он.

– Что? – не понял я.

– От же москаль неграмотный! – шепнул усатый и сделал одолжение – повторил на неграмотном русском: – Руки наверх!

– Не могу, – сказал я, следя за батюшкой, который не видел нас через затемненные стекла и бродил вокруг машины, разглядывая ее борта. – У меня рука ранена.

– Ну, как хочешь. Будет ранена и другая.

Он хорошо собой владел и даже пытался острить. Этот человек с оружием обращается давно и если захочет выстрелить, то без усилий сделает это, понял я и, не двигая рукой, одними лишь пальцами нащупал замок «молнии» на сиденье.

Усатый шумно дышал мне в затылок. Кожа под стволом занемела, и мне очень хотелось дотянуться до пистолета рукой и сдвинуть его чуть выше или ниже.

Из дома вышла Лада с куском белой материи. Она поискала меня глазами и о чем-то спросила батюшку. Отец Агап кивнул на машину.

Замок «молнии» сдвигался очень туго. Лада шла к машине, на ходу разглядывая материю со всех сторон. Краем глаза я заметил руку усатого. Он дотянулся до кнопки переднего стеклоподъемника. С тихим свистом боковое стекло заскользило вниз. Лада успела мне улыбнуться до того, как увидела приложение к моему затылку. Шаги ее замедлились. Она опустила руки, и край материи коснулся травы.

– Эй! – крикнул усатый из-за моей спины. – Стой на месте! Руки наверх! Не то твоему дружку зроблю дырку.

– Ты не волнуйся, – сказал я ему. – И не дави слишком на крючок…

– Мовчать! – Несильный удар стволом в затылок.

Лада остановилась метрах в трех от машины. Черт возьми, мне было жалко ее больше, чем себя. На лице девушки было столько недоумения, досады и отчаяния, что мне казалось – она вот-вот расплачется.

– Скажи тому… диакону, – приказал усатый Ладе. – Пусть станет с тобой рядом.

Ладе не было необходимости что-либо говорить. Батюшка на слабых ногах подошел к ней и, неимоверно сострадая мне, словно пуля уже летела по стволу пистолета, пробормотал:

– Кирилл Андреевич, как же так… Вот же беда какая…

– Мовчать! – оборвал его стенания усатый. Каждое его «мовчать» отзывалось болью в моем затылке. – Дивчонка! Знимай куртку!

Я интуитивно почувствовал, как напрягся его палец на спусковом крючке. Лучше бы Лада послушно отдала усатому свой пистолет, чем попыталась бы им воспользоваться. К счастью, так оно и вышло, здравого разума у Лады было больше, чем авантюризма. Понимая, что незнакомец требует от нее отнюдь не стриптиз, она сняла куртку, кинула ее под ноги, а затем медленным движением извлекла из-за спины «макаров» и, удерживая его в двух пальцах, как предмет нательного белья, вытянула руку вперед.

– Кидай за машину!

Пистолет перелетел через «Опель» и упал в куст смородины. Лада вопросительно смотрела на меня, как будто хотела убедиться, что я не осуждаю ее за то, что она скрывала от меня «макаров». Но вряд ли она могла что-либо прочесть на моем лице, окаменевшем от напряжения. Я уже наполовину расстегнул «молнию», и теперь внутрь сиденья можно было спокойно просунуть руку.

– Теперь диакон! – сказал усатый и толкнул мою голову пистолетом, словно эти слова относились ко мне. – Знимай сорочку!

Батюшка, все еще сокрушенно качая головой, расстегнул пуговицы и стащил с себя рубашку, оголив загорелое худое тело.

Я уже просунул в тайник всю ладонь, и лихорадочно мял пальцами поролон.

– Открывай ворота гаража! – приказал усатый батюшке.

Отец Агап потоптался на месте, будто надеялся, что усатый сейчас одумается, и медленно побрел к воротам своей недавней тюрьмы. Со скрипом открыл тяжелую створку и, повернувшись лицом к машине, встал на пороге. Лада не стала дожидаться приказа, подняла с травы свою куртку и рубашку батюшки и независимой походкой пошла к гаражу.

– Надо ж, какая она дисциплинированная! – усмехнулся усатый.

– Дело не в дисциплинированности, – ответил я. – Просто она отходит подальше от опасного места.

– Что? – возмутился от моей фривольности усатый. – Какого опасного места? Ты что там бормочешь?

Не оборачиваясь, я кинул в него кольцо с болтающейся на нем предохранительной чекой.

– Поймал? – спросил я, поднимая над головой кулак, в котором сжимал гранату. – Теперь лови остальное…

Усатый не успел понять, что я всего лишь нехорошо шучу и прощаться с жизнью не намерен. Он сдавленно крикнул, словно получил удар в солнечное сплетение, и машинально прикрыл лицо руками. Ствол его пистолета теперь смотрел в потолок машины, и мне ничто не помешало с разворота врезать ему кулаком в переносицу, используя гранату как кастет. Я, конечно, здорово рисковал, граната от удара могла выпасть из ладони, и тогда мы оба взлетели бы на воздух, но зато усатый стал дисциплинированным и, не сопротивляясь, тотчас отдал мне пистолет.

Я выскочил из машины, сжимая в одной руке гранату, а в другой пистолет, и, думая только о том, как бы поставить чеку на прежнее место и разжать немеющие пальцы, нетерпеливо постучал ногой по заднему колесу:

– Вылезай! Чего притих?

Лада уже ломала кусты смородины, отыскивая свой «макаров». Батюшка, вооружившись молотком, спешил ко мне. Усатый приоткрыл дверь и с опаской посмотрел на меня.

Лада подбежала к нам, нашла под сиденьем чеку от гранаты и подошла ко мне.

– Вставляю, – сказала она, продевая «усики» в отверстие, как нитку в иголку. Затем загнула концы и похлопала меня по побелевшим пальцам: – Все, расслабляйся! Отдай мне эту штучку.

Я не без труда разжал пальцы. Лада взяла гранату, свинтила запал и рассовала детали по разным карманам куртки.

Мы обступили усатого. Я вернул ему пистолет, предварительно вытащив из него магазин с патронами. Усатый воспринял этот жест как проявление доброй воли, и с его лица сошло выражение затравленного зверя.

– Где твой хозяин? – спросил я.

– Нема у меня никакого хозяина, – ответил усатый таким тоном, словно я задел его достоинство.

– Я имею в виду твоего дружка Олега, – уточнил я.

– В гробу я видал такого дружка! Этот скот держит нас за баранов! – ответил он и со злостью добавил: – Предложил хорошо заработать, а расплатился медяками.

И он вытащил из кармана латунную копию из судакского музея и кинул ее мне.

Я поднял монетку.

– Красивая штучка. Похожа на золотую.

Усатый усмехнулся.

– Подделка! Этим золотом хлопцы поклялись набить его рот. Настоящее золото зарыто в другом месте. И копать Олег пошел со своей бабой. А нас «кинул». Мы такое не прощаем. Кровью харкать будет.

– А куда он пошел? Ты знаешь, где это место?

Усатый отрицательно покачал головой.

– Если б знал, то давно б выловил.

– И что ты здесь один делаешь?

– Дом стерегу. А хлопцы лес прочесывают… Только безнадежное это дело.

Я взглянул на батюшку. Его лицо, обрамленное седыми протуберанцами волос, помертвело. Я подумал, что если так остро воспринимать случившееся, то к утру обрастут волосами лоб, нос и щеки, и тогда голова батюшки будет напоминать кокосовый орех. Лада, поджав губы, постукивала ногой по колесу машины. В отличие от священника, который совсем упал духом, она была переполнена злостью, и мне казалось, что она вот-вот кинется на усатого и вцепится ему в глаза.

Я хлопнул по плечу усатого.

– Давай ключи от машины!

Тот без пререкательств полез в карман и кинул мне брелок с ключами. Я сел в кабину, завел в мотор и, с трудом сдерживаясь, чтобы не начать ругаться матом, вдавил кулаком кнопку сигнала. По лесу покатился пронзительный вой сирены.

– Поехали! – крикнул я Ладе и батюшке. – Тошно смотреть на ваши лица!

Глава 50

Потемнело так, словно внезапно началось затмение солнца. По дороге потекли грязные ручьи. Где-то над верхушками елей оглушительно шарахнула молния. Я сбавил скорость и включил фонари. Переваливаясь с боку на бок, «Опель» медленно катился по разбитой грунтовке.

Батюшка, сидя за мной, безотрывно смотрел в окно, запотевшее от его дыхания. Лада, откинувшись на спинку сиденья, делала вид, что спит. Я протянул к ее щеке руку и коснулся нежной кожи.

– Откуда у тебя пистолет, ягодка? – спросил я.

– От верблюда, – ответила ягодка, не открывая глаз.

– А для чего он тебе?

Лада покосилась на меня и опять вздохнула.

– Орехи колоть! Для чего же еще!..

Лада молчала. Батюшка стал скрипеть пальцем, протирая им запотевшее стекло. На машину обрушился настоящий водопад.

– Как вы думаете, Кирилл Андреевич, – подал голос батюшка, – Марина еще жива?

– Думаю, что да, – ответил я.

– А чем мы можем ей помочь?

Я скрипнул зубами. У меня не было ответа. У меня не было даже какой-нибудь фантастической идеи. Олег, Марина и профессор уже больше суток шли по Карпатам, и поиск их был равнозначен поиску монеты, выброшенной с корабля в море, и ничто так не раздражало меня, как вопросы, на которые я не мог ответить.

Дождь не утихал, и дорога превратилась в сплошной грязевой поток. Электронный спидометр высветил цифру «10», но даже на такой черепашьей скорости мы рисковали свалиться с обрыва, по краю которого проходила дорога.

Лада снова откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Лицо ее было спокойным и неподвижным, словно она в самом деле спала. Я изредка кидал косые взгляды на ее профиль.

Сквозь белые полосы ливня в свете фар проступили контуры деревянного моста. Водопад, низвергающийся с отвесной стены, пробил в дороге широкую поперечную канаву. Через нее был перекинут мост. Мощные потоки горной реки, усиленные ливнем, неслись под ним с огромной скоростью, увлекая за собой ветки и тонкостволые деревья. Уровень воды был так высок, что едва не заливал дощатый настил.

Едва я въехал на мост, как сразу заметил, что посреди настила зияет дыра, в которой, словно в гигантской стиральной машине, бурлит водоворот. Похоже, что водяным потоком выкорчевало несколько досок. Я выругался – меньше всего мне сейчас хотелось выходить из машины под ливень.

Натянув куртку на голову, я выскочил наружу и, шлепая кроссовками по мокрому настилу, подбежал к дыре. Я смотрел на закрученные в спираль водовороты под собой, коричневые ревущие буруны, на бревенчатые шпалы с аккуратными дырками от гвоздей, которыми к ним когда-то были прибиты толстые половые доски.

Настил посреди моста не сорвало потоком, как я думал. Его аккуратно разобрали. Я выпрямился и посмотрел по сторонам. Свет фар слепил глаза, и я ничего не увидел вокруг себя, кроме черной стены леса, движущейся, раскачивающейся, словно театральный занавес.

– Не нравится мне это, – вслух подумал я, перегнулся через перила, всматриваясь в тень под мостом. Мне показалось, что там желтеют сложенные стопкой доски.

– Батюшка! – позвал я, повернувшись к машине и прикрыв глаза ладонью. – Михаил Иннокентьевич! Нужна ваша помощь!

Я спрыгнул с моста на завал крупных камней и обломков деревьев и веток, пригнувшись, зашел под него, где дождь пробивался сквозь щели в настиле тонкими струйками, и, присев на корточки, стал водить рукой, пытаясь на ощупь найти доски. Я услышал, как за моей спиной зашуршала галька и, не оборачиваясь, сказал:

– Идите сюда! Кажется, доски лежат здесь.

Сила, от которой затрещала по швам мокрая куртка, подняла меня на ноги и развернула спиной к мосту. Я почувствовал, что моя больная рука попала в тиски, и не смог сдержать крик, вырвавшийся из моей груди. Казалось, что от удара в лицо рядом со мной разорвалась молния. Я мешком повалился на мокрый песок, и запоздалый испуг, наполнивший руки и ноги свинцовой тяжестью, не позволил мне сразу же вскочить на ноги или откатиться в сторону. Тень рослого человека тепловозом наехала на меня, и мне на голову обрушился еще один удар.

Осознание того, что меня попросту убивают, врубило инстинкт самосохранения на полную мощь. Не в состоянии подняться на ноги, превозмогая острую боль в руке и сплевывая кровь, я стал хватать камни, которые попадались мне под руку и кидать их в человека. На третий или четвертый раз я попал ему в лицо, и человек отшатнулся от меня и закрылся руками. Только тогда я хорошо разглядел его. Не веря своим глазам, я узнал в нем Влада.

Глава 51

– Черт возьми, Влад!! – закричал я, все еще сплевывая солоноватую густую слюну. – Неужели это ты?! Кажется, мы здорово разукрасили друг другу морды!

Напряжение сразу спало, и я, не замечая боли, счастливый, что этот слепой поединок так хорошо закончился, встал с камней и кинулся к Владу. Мне казалось, он сейчас раскроет объятия, и мы, вымокшие до нитки, кинемся друг к другу. Но Влад повел себя странно, как сумасшедший.

– Пошел вон!! – заорал он дурным голосом. – Убью, скотина!!

Я стоял по щиколотку в луже с расставленными в сторону руками, как распятый Христос, и не понимал, что происходит.

– Влад, ты меня не узнал? – спросил я. – Это же я, Кирилл! А почему ты один? Где Анна?

– Я тебя очень хорошо узнал, дерьмо собачье! – разъяренным зверем зарычал Влад, что окончательно развеяло мои сомнения относительно тяжелой болезни его мозга. – Не принимай меня за идиота, подонок! Сейчас я с тобой расквитаюсь!

Я не успел отскочить назад, как он снова кинулся на меня, схватил за воротник куртки. Мы повалились в реку, и холодный поток тотчас накрыл нас с головой. Но и под водой мы не прекратили борьбу, продолжая мять и тузить друг друга. Я уже не сомневался, что имею дело с безумцем, и, даже явно проигрывая ему, старался не столько кидать свои кулаки ему в лицо, сколько уклоняться от его ударов.

Течением нас волокло к обрыву. Черная корявая ветка, каким-то образом прицепившаяся к нам, вонзила свои одеревеневшие щупальца мне в живот. Владу пришлось еще хуже: острая рогулька обхватила его шею, как анаконду, и он одной рукой пытался оторвать ее от горла, а второй – придушить меня. Нас тащило течением по природному мусору, заваливало камнями, заливало водой, но мы, заведенные дракой, не замечали этого дискомфорта. И только когда скорость нашего движения вдруг стала резко возрастать и мы вместе с грязевым потоком полетели куда-то вниз, в черную преисподню, ломая на своем пути кусты, увлекая за собой «живые» камни и одновременно издавая дикий вопль, только тогда мы отпустили друг друга и освободили нашу корягу.

По отполированному водостоку нас вынесло на дно глубокого оврага и швырнуло в бурлящее озерцо. Оно оказалось достаточно глубоким, и, спасаясь от падающей сверху воды с камнями, мы поплыли на сушу, с трудом выползли на мшистые кочки и повалились на траву.

– Ну ты и дурак! – высказался я, сморкаясь и выковыривая из ушей песок. – Образина! Реактивный шизоид!

– Сейчас я передохну и зашибу тебя одним ударом, – пообещал Влад, лежа ничком на траве.

Я похлопал себя по карманам, провел ладонями по груди, убедившись, что лихой водопад вырвал с корнем все пуговицы и вытащил из нагрудного кармана «регент».

– Чудовище! – послал я ответный мяч. – На тебя, как на бешеного зверя, надо ходить с топором и пистолетом… Да вот только свой «регент» никак не найду.

– Жаль, – проворчал Влад. – Нечем будет произвести прощальный салют над твоей поганой могилой.

Покачиваясь, я отошел от Влада подальше и на всякий случай поднял с земли увесистую дубинку. Может быть, огреть его, чтобы привести в чувство? Что с ним случилось? С какой цепи он сорвался?

– Послушай, – сказал я. – Это уже не смешно. Твоя глупая шутка затянулась. Какого черта ты накинулся на меня, как дебил?

– Сейчас узнаешь, – недвусмысленно предупредил Влад и добавил: – Иуда! За сколько ты продался?

Эта добавочка меня озадачила. Я начал подозревать, что Влад в чем-то очень сильно заблуждается, но выяснить это было весьма не просто по той причине, что он, ослепленный яростью, совершенно не воспринимал мои слова. Всякая моя попытка что-либо выяснить у него выглядела бы в его глазах как нелепое продолжение давно проигранной игры. Я решил разорвать порочный круг хитростью.

– Прости меня, – сказал я. – Так получилось. Я не хотел.

– Что?! – взревел Влад, медленно поднимаясь на корточки, как упавший с койки клиент вытрезвителя. – Не хотел?! Значит, вот так, нехотя, ты стрелял в нас? А потом нехотя свалил с обрыва?!

Я начал кое-что понимать.

– Это не я стрелял, – пятясь назад и выразительно поигрывая дубинкой, ответил я.

– А кто? Твоя стервоза? Или, может быть, Курахов?

– Вообще никто из нас по тебе не стрелял. Потому что мы как простились в Судаке, так больше тебя не видели.

– Что?! – раненым зверем ревел Влад. – Не видели? Значит, вы все ослепли? Или черные стекла в твоей машине не просвечиваются наружу?

Он был ужасен в этот момент. Струи грязной воды стекали по его лицу, косичка черной змеей налипла на шею. Расстегнутая безрукавка оголяла крепкую грудь, на которой маслянисто поблескивали кровоточащие царапины. Сжимая огромные кулаки, Влад неудержимо наступал на меня.

– Не ори, Кинг-Конг! – спокойно сказал я. – Объясни лучше, что с Анной? Она цела? С ней все в порядке?

– Забеспокоился за Анну, предатель? Не надо, не тереби свою душу! Что может случиться плохого с девушкой после того, как она свалилась в машине с обрыва?

Теперь я уже почти точно знал, что так сильно повлияло на его рассудок. Пора было переходить в наступление.

– Послушай, рефрижератор с руганью, от твоего вопля у меня разболелась рана. Ты способен понять своими мозгами, что мне прострелили руку те же люди, которые потом стреляли в вас?

– Не надо! – продолжая надвигаться на меня, произнес Влад, но уже не столь агрессивно.

– После нашего телефонного разговора нас остановил гаишник, – начал я торопливо объяснять, не давая Владу раскрывать пасть и рычать. – Нас с Ладой выкинули из машины, меня ранили. А этот переодетый вместе с Мариной сел в «Опель» и погнал в сторону Лазещины. Ты понимаешь, о чем я тебе говорю?

– Врешь! – уже совсем неуверенно произнес Влад, но, тем не менее, продолжал наступать на меня. Наверное, он был очень инерционным человеком. Озабоченный тем, какие неопровержимые доказательства найти для этого твердолобого субъекта, я не заметил, как между нами появилась Анна.

– Это не он, – сказала она Владу.

На мою бывшую подругу тяжело было смотреть. Насквозь вымокшая, покрытая, как плащом, каким-то автомобильным чехлом, осунувшаяся, с темными кругами под глазами, она напоминала беженку из палестинского лагеря.

– Привет, Анюта, – поздоровался я, но девушка не ответила, даже не повернулась ко мне и, медленно продвигаясь куда-то сквозь кусты, растворялась в темноте.

– А кто же?! – не желая сдаваться, раздраженно спросил Влад.

– Это не он!! – отчаянно крикнула Анна. – Я ему верю!!

– А я нет! – упорно стоял на своем Влад.

– И напрасно! – вдруг откуда-то сверху раздался знакомый голос.

Мы с Владом задрали вверх головы. На стволе большой ели, перекладиной перекинувшейся с одной стены оврага на другую, верхом сидела Лада и постукивала по дереву стволом «макарова».

– О! Еще одна правозащитница! – проворчал Влад.

– Стреляла Марина, ты понял, амбал? – жестко сказала Лада. Она явилась неожиданно, откуда-то сверху, как богиня дождя. И слова ее для Влада звучали как откровение. – А за рулем «Опеля» был Олег. Тот самый, кто ее якобы похитил. Ребята все ловко провернули. Мы попали в их сети: потеряли Курахова и передрались между собой… Хватит, опускай кулаки. Сейчас все выходим отсюда и возвращаемся в Ворохту!

– А вы, девушка, сидящая на ветке, не командуйте, пожалуйста, – холодно ответила Анна, под полой накидки открывая коробочку автомобильной аптечки и вынимая оттуда бинт. – Мы сами разберемся, куда и когда нам возвращаться. А пистолет свой уже можете спрятать. Мы все увидели, что он у вас есть.

– Вы напрасно так со мной разговариваете, Анна, – чувствуя себя ущемленной, ответила Лада и перевела взгляд на меня. – Кирилл, она может совершить необдуманный поступок. У нее истощена нервная система! Скажи ей что-нибудь!

– Анна не может совершить необдуманный поступок, – возразил я, приподнимая руку, чтобы Анне было легче накладывать повязку на мое предплечье. – В отличие от тебя, я знаю ее много лет.

– Ну, хватит! – сердито прикрикнула Лада. – Произошла ошибка, мы все немного понервничали и поругались. А теперь надо быстро уходить отсюда! У Кирилла открылось кровотечение в руке, бензин на исходе. Чего вы тянете?

– А что вас больше волнует? – невозмутимо уточнила Анна. – Кровотечение у Кирилла или малое количество бензина?

И, пригнувшись, она исчезла в темноте. То, что я принял за плотные заросли кустов, оказалось сложенным из широких веток ели шалашом. Анна с Владом перенесли в него все ценное, что можно было взять из упавшей в овраг машины – две сумки с личными вещами, примус, консервы, одеяла. Значит, понял я, они больше суток находились здесь, в засаде, ожидая, когда «Опель» поедет назад, мучаясь от нестерпимого желания стереть нас в порошок.

Когда я представил Анну сжавшейся от холода под тонким одеялом в сыром шалаше, сердце мое затрепетало от жалости к ней. Я невольно обнял ее и прижал к себе, ощущая запах бензина и моторного масла, идущий от накидки. Анна замерла в моих объятиях, но очень скоро произнесла:

– Мне тяжело держать сумки.

Я отпустил ее. Лада, все так же постукивая стволом пистолета по дереву, сидела на поваленной ели и делала вид, что не смотрит на нас. Балансируя, Влад шел к ней. Ствол дерева пружинил, и ему приходилось широко расставлять руки в стороны.

– А-а-ап! – крикнул он, когда ствол дерева хлыстом пошел вверх и, ухватившись одной рукой за ветку, другой ловко выдернул из руки Лады «макаров». – Спокойно, девушка! – крикнул он, заталкивая пистолет себе за пояс и крепко сжимая запястье Лады. – Не надо делать резких движений. Эта игрушка вам ни к чему. Она вам не к лицу, поверьте мне.

Я нагрузился вещами Анны, сколько мог поднять, но на середине подъема почувствовал, что идти дальше не могу. Влад, прыгая, как большая обезьяна, легко взобрался на подъем, но не догадался помочь нам и нырнул в машину. Я представил, как он сейчас удивится, увидев в салоне отца Агапа.

Когда мы поднялись к машине, сил у меня оставалось ровно столько, чтобы открыть заднюю дверь и грохнуться на сиденье рядом с Ладой, которую с другой стороны подпирал, как всегда, перепуганный до смерти батюшка.

– Включи печку, – едва слышно сказал я Владу, который предусмотрительно сел за руль. Меня бил озноб.

– Значит, и батюшка здесь?..– произнес Влад. – Это очень-очень любопытно. Ваше внезапное появление среди нас равносильно глотку воды в знойной пустыне… М-да, религия не приостанавливает духовное воздействие на человека даже в смертельно опасные мгновения…

– Чего сидишь? – перебила его Анна. – Надо укладывать на мост доски и ехать.

Влад ответил не сразу.

– Прежде, – не оборачиваясь, произнес он, – я хотел бы выяснить, по чьей вине провалилось то, что мы задумали.

В салоне повисла тишина, лишь тихо гудел двигатель на холостых оборотах да жужжал вентилятор обогрева. Я скорее почувствовал, чем увидел, как втянул голову в плечи батюшка и, кажется, даже дышать перестал. Анна закурила; дым, закручиваясь спиралью, подплывал к жалюзи, и горячий воздух, вырываясь оттуда, подхватывал его, разнося по салону легкий запах ментола. Лада продолжала возиться с моей рукой и, обработав рану йодом, накладывала на оголенную руку новую сухую повязку.

Влад снова перенес огонь атаки на батюшку:

– Вот вы, святой отец! Чем здесь занимались до нашего приезда? Надеюсь, читали проповеди и искупали грехи?

Он перегнул палку. По-моему, всем стало противно.

– Послушайте, Володя, – попросил батюшка. – Не называйте меня святым отцом. Я всего лишь архиерей…

– Ладно, ладно! – остановил его взмахом руки Влад. – Меня не интересуют ваши титулы. Отвечайте прямо: что вы здесь делали?

– Я вам уже говорил – я искал встречи с Мариной, чтобы духовно поддержать ее.

Влад зло усмехнулся.

– Ваша духовная поддержка для нее – как мертвому припарка. Лучше бы поддержали ее материально, это бы она оценила! – И без перехода он снова переключился на Ладу: – Скажите, а вы раньше не встречались с этим типом… Олег, кажется, его зовут?.. М-да, молчание. Отвечать не хотите. Тогда, может быть, объясните нам, чем Кирилл Андреевич так покорил ваше сердце, что вы пиявкой присосались к нему? Может быть, это вопрос интимного характера, но мы…

– Заткнись! – попросила его Анна.

Я уже начинал серьезно опасаться за жизнь и здоровье Влада. Он переходил все границы, до которых Лада могла вытерпеть хамство. В ее напряженной позе и молчании было что-то угрожающее, что-то очень взрывоопасное, вроде смеси водорода с кислородом.

– Тогда позвольте… – Влад вдруг резко наклонился к нам, дотянулся рукой до задней полочки, на которой были установлены аудиоколонки и отсек для аптечки, и стянул оттуда сумку Лады. – Тогда позвольте полюбопытствовать, что вы с собой все время таскаете?

Влад хоть и в более грубой форме, но собирался сделать то же, что недавно проделал я, и все же мне стало нестерпимо стыдно.

– Оставь сумку, – попросил я. – Это уже лишнее.

Я думал, что Анна присоединится ко мне, но она не проронила ни слова, лишь нервно прикурила вторую сигарету.

– Простите, – сказал Влад, медленно расстегивая молнию на сумке, словно на платье женщины, принадлежащей другому мужчине. – Мне нелегко будет это сделать, но я очень хочу знать правду.

Первой он вытащил книгу, раскрыл ее и поднял над головой.

– Всем видно?

– Послушай, амбал! – едва сдерживаясь, произнесла Лада. – Не превращайся в клоуна.

– Обязательно учту ваше пожелание! – ответил Влад и вытянул из второго накладного кармана голубое платье. Почему-то при его виде у меня вдруг заныло под сердцем, словно мне показывали вещи умершего близкого человека.

Я думал, Анна взорвется, но она продолжала нервно курить.

Влад перебирал зубную щетку, тюбик с пастой, мыльницу, коробочку с косметикой, затем открыл замок основного отделения. Он уже не демонстрировал вещи, а молча выкладывал их на колени Анне: туфли, зонтик, фен для сушки волос. Когда сумка опустела, он перевернул ее, постучал по днищу костяшками пальцев, взялся за замок двойного дна и просунул туда руку. По-моему, этот обыск всем опротивел. Даже Лада расслабилась и уже не следила за руками Влада.

Влад аккуратно вытащил две выглаженные рубашки, упакованные в полиэтиленовые мешки, несколько журналов «Cosmopolitain» и потертую по углам папку на веревочках. С Ладой вдруг что-то случилось. Она приподняла голову, с удивлением глядя на папку, и чуть подалась вперед.

Анна пролистала журналы и вслед за рубашками вернула их Владу, который старательно укладывал вещи на прежнее место. Потом она развязала тесемки, раскрыла папку, взглянула на бумаги, приблизила папку к глазам, снова отдалила и, тряхнув головой, спросила:

– Что это?

Влад небрежно притянул папку к себе, опустил голову и вдруг окаменел. Я видел, как он раскрыл рот и, силясь что-то сказать, промычал:

– Э-э-э… Это что?.. Это откуда?.. Это… ты понимаешь, что…

Мы с Ладой просунули головы между плечами Влада и Анны. Влад трясущимися руками перебирал бледные, цвета старой извести, листочки, покрытые корявыми вензелями.

– Это же манускрипт, – произнес он таким голосом, что у меня мурашки побежали по коже. – Дневник личного летописца графского рода Аргуэльо.

Глава 52

Шок, который я испытал в эту минуту, сравним разве что с состоянием человека, увидевшего рядом с собой НЛО. Несколько секунд в машине стояла напряженная тишина, слегка разбавленная нашим общим протяжным вздохом изумления. Влад первый пришел в себя и, склонившись над маломощной подсветкой на приборной панели, стал бережно, но быстро листать манускрипт, вчитываясь в старолатинские слова.

– Значит, не сгорел, не сгорел, – нараспев произнес Влад. – Где взяла? – отрывисто спросил он, и поначалу никто из нас не понял, кого он спрашивает. – Где ты его взяла, спрашиваю? – повысил он голос.

– Не знаю, – растерянно ответила Лада. – Этого раньше у меня не было.

– Ну хватит врать, да?

– Да не вру я, – пожала плечами Лада.

– Ты вниз спускалась без сумки, так ведь? – спросил я.

– Без сумки, – кивнула Лада.

Я невольно покосился на отца Агапа. Он не мог этого не заметить.

– Бог с вами, Кирилл Андреевич! – прошептал он. – Неужто вы на меня думаете? Откуда бы я взял этот проклятый манускрипт?

– Э-э-э, святой отец! – протянул Влад, снова склоняясь над листочками. – Он не проклятый… Совсем даже не проклятый… Невероятно! Все цело. И даже… даже описание места.

– Действительно, невероятно, – сдержанно ответила Анна, продолжая курить. – Такое ощущение, что над нами кто-то издевается… Если не ошибаюсь, профессор обещал тебе вернуть этот манускрипт, – сказала она, глядя на Влада. – Ну, и вот…

– Ты что! – вскинул голову Влад. – Ты хочешь сказать, что Курахов уже нашел… Нет! Не верю! Это невозможно! Физически невозможно! – крикнул он.

Анна повернула голову ко мне.

– В котором часу вас выкинули из машины?

– Около девяти. Без четверти девять, – ответил я.

– В девять тридцать нас скинули с обрыва. В девять пятьдесят – от силы в десять «Опель» с Олегом, Мариной и профессором подъехали к кирпичному особняку. В одиннадцать туда пришли хлопцы, но никого, кроме батюшки, там уже не было. Значит, между десятью и одиннадцатью часами профессор с Мариной и Олегом вышли к месту. Вот теперь считайте – прошли сутки и десять часов. Разве мало для того, чтобы выкопать клад, приехать, скажем, в Ворохту и сунуть манускрипт в сумку девушки?

– В Ворохте это сделать было невозможно, – зачем-то сказал я то, что тотчас мысленно опроверг.

– Разве ты все время был в сознании? – с сомнением спросила Лада. – Когда мы с батюшкой пришли, ты крепко спал.

– А можно поинтересоваться, куда вы ходили? – спросила Анна.

– Я ездила на станцию Лазещина, чтобы встретиться с вами.

– Нас там, конечно, не было, – кивнула Анна, – и быть не могло. Мы в это время отдыхали на дне оврага. Скажите, отец Агап, а в котором часу вы встретились на станции с этой девушкой?

Я никогда не видел, чтобы Анна так жестко и целеустремленно загоняла Ладу в угол.

– Если не ошибаюсь… Дай бог памяти… Около шести вечера. Точно, было без двадцати шесть.

– А в котором часу Лада оставила тебя? – спросила Анна меня.

– Незадолго до прихода врача. В два часа дня. Без пяти два, – поправился я.

– Значит, – подытожила Анна вкрадчивым голосом хитрого и коварного следователя, – для того, чтобы добраться от Ворохты до Лазещины и обнаружить там вместо нас батюшку, а затем вернуться обратно, вам понадобилось почти четыре часа! Не много ли, если машина пролетает это расстояние за пятнадцать минут?

– Стоп! Стоп!! – вдруг закричал Влад, который все это время сосредоточенно читал манускрипт. – Мы не о том спорим! Мы выясняем какие-то глупые вопросы! Мы тратим драгоценное время! Вот он, манускрипт! Он в наших руках, олухи!

– Мы хотим выяснить, – сказала Анна, – есть ли смысл шататься ночью по лесу, отыскивая клад, или же все уже давно выкопано.

Влад хлопнул себя по лбу. До него дошло.

– А вы меня спросили? – возбужденно сказал он. – Вы у меня уточнили, где это место находится?.. Атлас сюда! Где атлас Закарпатья?

Я кивнул на солнцезащитный щиток. Влад достал брошюрованный атлас, послюнявил палец и быстро нашел нужную страницу.

– Вот! – обвел он пальцем овальное зеленое пятно, нанизанное, как рыбина на шампур, на голубую полоску реки. – Вот где это находится! Национальный заповедник «Медвежье ущелье»! Отсюда по прямой – сто восемьдесят километров! А если учесть рельеф, то все триста наберется. Автомобильных дорог нет, только тропы. И вы думаете, что этот маршрут можно пройти за сутки и десять часов!

– И все-таки очень интересно, – произнесла Анна. – Кто вынес манускрипт из гостиницы?

– Я ничуть не сомневаюсь в том, что это сделал сам профессор, – сказал я. – На его месте так бы поступил любой мошенник.

– Это если говорить о том, что наиболее вероятно, – согласилась Анна. – А в принципе, вынести его мог любой из нас, кроме Влада, который в гостиницу никогда не заходил.

– Не знаю, кому надо было столько времени скрывать манускрипт, а потом подкидывать его таким странным способом, – с сомнением покачал головой Влад.

– Это надо было тому, – пояснила Анна, – кто понял, что самостоятельно, без посторонней помощи, уже не сможет дойти до места и, тем более, выкопать и вынести клад из «Медвежьего ущелья». Это может быть слабая женщина или мужчина, если он, к примеру, ранен.

Ого, куда Анна нацелила свой удар! Я усмехнулся, потому что это призрачное обвинение показалось мне смешным. Но только мне. Влад, состроив гримасу недоумения, повернул ко мне свое широкое лицо, сильно напоминающее мишень. Отец Агап нахмурил брови, но не посмел поднять глаза и взглянуть на меня. Лада хмыкнула и качнула головой, но я не понял, что ее впечатлило: или явная нелепость этого вывода, или его смелость и оригинальность.

– Знаете что, – после минутной паузы произнес Влад. – Я не могу ответить наверняка, откуда, с какой планеты, свалился этот манускрипт. Но я уверен, что нам выпал уникальный шанс найти клад, к которому уже на всех парах летят профессор со своей криминальной парочкой. Если мы сейчас не прекратим взаимные обвинения и не снимем все подозрения, то останемся с носом.

Это было самое умное и трезвое заявление, какое я когда-либо слышал из уст Влада. Не дожидаясь какого-либо одобрения и не ставя это предложение на голосование, он вышел из машины и за несколько минут восстановил разобранный им же настил.

Уже была ночь, когда мы вернулись в Лазещину. Ни с кем ни советуясь, Влад взял все бразды правления в свои руки и повернул на Ясыню, на турбазу «Эдельвейс». Все, что он делал, мало интересовало меня, и я даже был рад тому, что он ни о чем не спрашивает меня и не взваливает на меня обязанность о чем-то думать и что-либо решать. Больше всего сейчас меня беспокоила моя рана. Мне казалось, что из нее улетучивается энергия, благодаря которой я раньше не знал ни страха, ни боли, ни усталости.

Глава 53

Чтобы догнать и перегнать наших конкурентов, которые, по твердому убеждению Влада, передвигались только пешком и никак иначе, он решил сплавиться на байдарках по реке до горы Капош, затем перекинуть через нее наши плавсредства, дойти до реки Дибров, по которой спуститься прямиком до «Медвежьего ущелья».

Светало очень медленно и трудно. Сначала из темноты стали проступать неясные контуры валежника, кустов, рельефа берегового обрыва, затем стал как бы подсвечиваться изнутри плотный туман, повисший над рекой. Лес, пропитанный до предела влагой, едва удерживал в своем пористом теле дождевую воду; достаточно было тяжелому ворону взмахнуть крыльями, спрыгивая с ветки, как на траву и заросли папоротника дробью сыпалась роса. От меня, как от бегового коня, валил пар, хотя я работал только левой рукой, а правой лишь придерживал конец весла. Анна, кажется, задремала. У нее не было необходимости помогать мне, так как я без усилий удерживался за байдаркой Влада. Тишина предутреннего леса невольно заставляла говорить шепотом, а то и вовсе молчать и грести так, чтобы не было всплесков.

Мы довольно долго плыли в этом онемевшем, бескрасочном мире, по зеркальной поверхности реки, очарованные величественной несуетностью карпатских дебрей.

Перед рассветом мы встали на привал.

Я не представлял, как мы сложим костер из насквозь промокших еловых веток, как мы приготовим кофе и высушим одежду. Я страдал от боли в руке и крайней, труднопреодолимой формы пессимизма. И причиной тому было не только мое ранение, но и осознание, что в этой опасной игре меня окружают не верные друзья, а люди, с которыми меня объединяют лишь сожженные мосты да взаимное подозрение.

Пребывая в таком угнетенном состоянии, не в силах смотреть на промокшую насквозь, согнутую холодом и усталостью Анну, я побрел через увешанные водяными шариками кусты к худой, высохшей ели, схватился за покрытую шишечками упругую ветвь и потянул в сторону. Что-то треснуло где-то недалеко от меня, и я подумал, что Влад тоже занялся добычей хвороста, но, посмотрев на берег, я увидел, как Влад и его спутники все еще вытаскивают байдарку на берег. И опять эхо, пробиваясь сквозь ватный туман, донесло до меня короткий щелчок.

Отпустив ветку, я замер, прислушиваясь к тишине. Анна тоже обратила внимание на эти звуки, уж слишком подозрительно смахивающие на пистолетные выстрелы. Она подошла ко мне, встала рядом, вопросительно взглянув мне в глаза. Я пожал плечами.

– Откуда стреляли, запомнил?

Я кивнул в сторону старых, привалившихся друг к другу елей, изображающих букву «X».

– По-моему, оттуда.

– Это далеко от нас. В лесу за километр все слышно.

Я отрицательно покачал головой.

– Туман приглушает звуки. Это ближе. Метров семьсот.

– Может быть, охотники? – предположила Анна, но она сама не верила, что явно пистолетный выстрел мог принадлежать охотничьему стволу.

– Сходи, предупреди Влада, чтобы не орали пока, – сказал я.

Анна кивнула и пошла на берег. Не знаю, что меня толкнуло в лесные дебри. Осторожно ступая по пружинистому зеленому ковру, я пошел к скрещенным, как шпаги дуэлянтов, елям, часто останавливаясь и прислушиваясь к лесному шуму. Вскоре я потерял из виду сверкающую поверхность реки и берег. Лес становился все более густым и труднопроходимым. Поросшие мхом могучие стволы теснили друг друга, мои ноги крепко оплела колючка ежевики. Стараясь не шуршать листьями, я высоко поднимал ноги и все ниже пригибал голову.

Вскоре я уловил запах костра, но не мог различить стелющегося над землей дымка – если он был, его поглотило покрывало тумана. Лес пошел под уклон вниз, в овраг, и, опасаясь быть замеченным, я стал передвигаться от ствола к стволу, прячась за каждым и осматриваясь вокруг.

Поднявшись по более крутому склону оврага, я неожиданно вышел на маленькую полянку, точнее, проплешину в лесной ткани, поросшую тонкостволыми кустами каких-то волчьих ягод. Посреди нее тлел маленький костерок, а рядом с ним, разбросав ноги в стороны, ничком лежал человек.

Прижимаясь щекой к бархатистому стволу дерева, я успокаивал дыхание и, как хамелеон, вращал глазами во все стороны. Мокрая трава была примята полосой, которая тянулась от костра в дебри, в противоположную от реки сторону. Прошло минут пять, пока я решился выйти из своей засады и подойти к костру.

Человек был мертв. Две пули, вошедшие ему в затылок, превратили лобные кости в крошку. Черная кожаная куртка на спине была выпачкана в глине, и на уровне поясницы отчетливо отпечатался след обуви. Спортивные брюки, мокрые насквозь, плотно прилипли к телу, одна брючина была задрана почти до колена, обнажив белую, лишенную волос ногу.

Я согнулся над трупом и, ухватившись за рукав, перевернул его на спину.

Это был Олег.

Глава 54

– Значит, их осталось двое, – думала вслух Анна. – Курахов и Марина. Хоть наказал Олега бог, но выстрел все-таки произвел человек. Не хлопцы ли догнали их и расправились с Олегом?

– Это сделал кто-то из двоих: либо Марина, либо Курахов, – уверенно сказала Лада, снимая с огня свою кружку. – И, боюсь, это не последнее убийство. Очень взрывоопасная парочка.

Мы закончили свой скудный завтрак глотком коньяка, который, к счастью, уцелел в багажнике «Опеля» и который прихватили с собой. Влад с помощью Лады принялся разбирать байдарку, с увлечением рассказывая девушке историю братьев Гуаско, итальянских колонизаторов, которые в пятнадцатом веке держали в страхе крымское побережье от Приветного до Судака, занимаясь тем, что сегодня называется рэкетом. Анна, с трудом скрывая ревность и выплескивая раздражение на меня, стягивала чехол с каркаса нашей байдарки, раскидывая трубки и соединительные узлы во все стороны.

Четыре часа кряду, пробивая собой лесные заросли, проклиная озверевших от голода комаров, холодный июнь, крутизну горы Капош и консула Христофоро ди Негро с его дурацким кладом, мы ползли на хребет, разделяющий реки. Две байдарки, уместившиеся в четырех увесистых тюках, один рюкзак и две спортивные сумки составляли наш багаж. Сказать, что я умирал на подъеме – значит, не сказать ничего.

К обеду мы перевалили хребет и спустились к реке Дибров. Она была более узкой, чем первая, более запружена круглыми, как апельсины, камнями и поваленными гниющими деревьями. По ней мы доплыли до самого места.

Сойдя на берег, мы обступили нашу ученую обезьяну. Влад развязал тесемки на папке, бережно вытащил чудом не промокший манускрипт, перелистнул несколько страниц и, с ходу переводя, медленно зачитал:

– «…После чего графиня позвала слугу и велела ему вынести из кареты ее дорожные вещи, а также взять с собой лопату и следовать за ней. Она привела его к тому месту, где стены ущелья наиболее смыкались, закрывая светило, отчего там даже в полдень июня было сумрачно и холодно. Поднявшись выше ручья, к большому камню, который по форме напоминал наполовину врытый в землю турецкий щит, графиня приказала слуге рыть глубокую яму, и он отрыл ее в том месте, где покоилась тень от камня, когда миновало три часа после полудня. Выполнив работу, слуга удалился вниз, оставив графиню одну. Вернувшись к лошадям, графиня тотчас велела трогаться в путь…»

Влад замолчал и поднял голову.

– А где же камень? – спросил батюшка.

– Пусть Влад объяснит, как выглядел турецкий щит? – сказал я.

– Что-то вроде миски, – ответил Влад.

– Значит, камень дожен иметь форму полусферы! – сказала Анна.

Мы пожирали глазами стремительно темнеющие стены. Я представлял себе что-то вроде тарелки гигантского радиотелескопа, наполовину врытого в землю, но вокруг нас ничего подобного не было. Пар выходил впустую. Апогей не наступал. Кружась на месте, мы по десятому разу просмотрели склоны. Камня не было. Физиономии наши вытягивались под тяжестью досады.

– Черт возьми, – пробормотал Влад, чувствуя, что его час пик ушел безвозвратно. – Темнеет. Как бы не пришлось отложить поиски до завтра.

– До завтра нам придется отложить уже не поиски, а перестрелку, – мрачным голосом заметил я. – Того и гляди сюда сейчас заявится конкурирующая фирма.

– Стоп! – поморщившись, сказал Влад. – Ерунда какая-то получается. Там написано, что от камня падала тень, а время было – «три часа после полудня», значит, час или два часа дня. А вы посмотрите на эти скалы! Здесь солнце можно увидеть только тогда, когда оно в зените. Через полчаса оно уже скроется за скалой, и никаких теней здесь не будет!

Мы снова задрали головы вверх. Слуга графини загадал нам ребус. Пятьсот лет спустя мы решили его разгадать.

– Значит, камень находится не здесь, – подытожил я.

– А где? – спросил батюшка.

– В том месте, куда в три часа дня еще проникают солнечные лучи.

Я бродил по берегу, старательно обходя большие кучи помета, оставленные каким-то крупным зверем, и посматривал наверх, следя за кромкой скал. Она не везде была ровной, и я вскоре нашел место, где верхний срез западной стены имел широкую трещину, напоминающую гигантский след топора. Через эту трещину солнце могло бросать узкий пучок света на дно ущелья еще несколько часов.

Я круто развернулся, посмотрел на противоположный берег и сразу увидел тот самый камень.

Трудно передать, какое чувство я испытал. Не в силах сдержать себя, я подбежал к рюкзаку, вытащил притороченную к нему лопату и кинулся через ручей на другую сторону.

Вблизи камень напоминал, скорее, ухо закопанного в землю великана. Он стоял под углом к реке, так, что каменный мусор, частично задерживаясь в его ковше, по мере переполнения скатывался в реку, и бурные весенние потоки растаскивали его по всему берегу до озера.

Тени не было, но куда она должна была падать в три часа пополудни, догадаться было нетрудно. Я обошел камень, встал со стороны, обращенной к скале, и вонзил лопату в каменную крошку.

Никогда я не трудился с таким удовольствием, как в этот раз. Даже рана, почувствовав торжественность момента, притихла и не давала о себе знать. Я швырял куски крепкой белой глины, смешанной с камнями, как землеройная машина, – далеко от себя, не прерываясь, не разгибая спину и даже не вытирая со лба пот. Только углубившись по колено в землю, я обратил внимание, что яму окружили четыре пары ног.

Я настолько накрутил себя, что уже не мог определить точно – показалось мне или же в самом деле звук от ударов лопатой изменился, стал более глухим, какой бывает при наличии пустот. У меня не хватило духу продолжать работу. Не знаю, как бы я расстроился, если бы это оказалось лишь плодом моего воображения.

Выпрямившись под недоуменными взглядами своих спутников, я протянул лопату батюшке.

– Я суеверный, отец Агап. Попробуйте вы, может, у вас получится.

Батюшка, взволнованный от избытка внимания к своей персоне и величайшей ответственности, осторожно сполз в яму, уже достигшую глубины не менее полутора метров, и несколько раз тюкнул лопатой по дну ямы.

Мы все одновременно издали вопль восторга. Штык лопаты вонзился в дерево. Не без усилий выдернув его, батюшка опустился на колени и принялся расчищать глиняные крошки руками, проявляя изображение крышки черного сундучка, обитого по углам и по диагонали металлическими уголками и лентами.

Глава 55

Как в сказке! Как в кино! О вечный, неистребимый, незаменимый, уникальный штамп – клады бывают только в сундучках, и мы впятером в этом воочию убедились. Батюшка, прослезившийся от избытка чувств, не знал, молиться ему или пожимать нам руки. В итоге он не сделал ни того, ни другого, и про него все в мгновение забыли. Заключительную сцену блестящего хеппи-энда взял на себя Влад. Он спрыгнул в яму, приземлившись на все четыре конечности, и стал руками освобождать сундучок от глины и камней.

Влад поставил сундучок на край ямы. Мы все встали вокруг него на колени. Не мучая народ растягиванием торжественного момента, Влад резко и грубо вонзил штык лопаты в заросшую щель под крышкой и без труда сорвал крышку.

Ни вздоха, ни аха – ничего. Мы просто онемели. Сундучок на две трети был заполнен монетами, перемешанными с разноцветными гранеными камнями в оправах. Монеты были очень похожи на те, которые мы взяли в судакском музее, но отличались они в главном: они не были окислены. Они горели ярким желтым светом, каким может гореть только золото высокой пробы.

Осознание богатства очень быстро сменилось чувством опасности.

– Тихо! – произнес Влад, прижимая палец к губам и вытаскивая пистолет из-за пояса.

Минуту мы прислушивались к тишине, разинув рты. И тут по дну ущелья до нас докатилось низкое и злобное рычание. Мне показалось, что у батюшки, затаившего дыхание рядом со мной, зашевелились на голове волосы.

– Это медведь, – тихо сказал Влад, стараясь придать своему голосу храбрый оттенок.

– Чур меня! – прошептал батюшка. – Не оборотень ли это? Может быть, слуга сатаны принял образ медведя и идет по нашим следам?

Лучше бы батюшка не лез со своими религиозными предрассудками! И без его гипотез было невесело.

– Его кто-то спугнул, – сказала Лада и обратилась к Владу: – Послушайте, Володя, раз так все хорошо закончилось, не могли бы вы вернуть мне мой пистолет?

– Нет, не мог бы, – ответил Влад. – Мне он и самому еще пригодится… Все! Сваливаем отсюда!

Он быстро отстегнул клапан на рюкзаке, развязал тесемки, стягивающие горловину, вытряхнул из него несколько банок консервов и пачек галет и затолкал в рюкзак сундучок. Затянув тесемки, он закинул лямки на плечи и первым пошел вниз.

Когда мы спустились к реке, стемнело уже настолько, что мы едва смогли различить темные контуры байдарок, лежащих посреди песчаного островка. Мы с Владом столкнули их в воду. Слабое течение сразу же подхватило байдарки и понесло в сторону озера. Они беззвучно удалялись от нас в темноту, постепенно сливаясь с ней.

Влад командовал жестами. У всех пропала охота говорить. Мы разобрали вещи и едва ступили в воду, чтобы выйти на противоположный берег, как вновь услышали этот леденящий кровь звериный рев. На этот раз он прозвучал намного отчетливее и сильнее. Лада невольно прижалась ко мне. Я зачем-то провел ладонью по своим карманам, словно еще надеялся отыскать «регент». Анна подобрала с песка палку, а батюшка достал из-за пазухи нательный крестик и зажал его в кулаке.

Мы вышли на берег и вновь замерли, прислушиваясь. Внезапно совсем рядом с нами раздалось жуткое рычание. Стая ворон, шумно хлопая крыльями, взметнулась в ночное небо, оглашая ущелье истерическим карканьем. Нам на головы посыпалась известковая крошка. Рев повторился, не оставляя нам никаких сомнений в намерениях медведя. Это был воинственный рев хищника, идущего убивать.

Влад, как по команде «старт», кинулся к скале и весьма ловко стал подниматься наверх. Я подтолкнул Анну с Ладой, подсадил их, отправляя вслед за Владом. Батюшка обошелся без моей помощи и достаточно ловко добрался до первого карниза.

Мы поднимались на ощупь, но скала была вполне преодолимой, тем более что многочисленные деревья прекрасно справлялись с ролью перил. Мы сваливали на головы медведям, если эти ночные убийцы надумали преследовать нас, камни и сухие ветки. Грохот стоял неимоверный. Влад, почувствовав себя в безопасности, вспомнил о девушках и, взяв их за руки, быстро затащил на верхний балкон, нависающий над ущельем, как гриб на стволе дерева.

Взобравшись на балкон, мы скинули вещи и упали на мягкую подстилку, свесив головы над краем. Из-за туч изредка выглядывала луна, и тогда мы видели белую ленту реки, разрезанную многочисленными отмелями, изогнутую языками оползней и камнепадов.

Я отчетливо слышал голоса. Звонкий женский голос, дробясь эхом и превращаясь в нестройный хор, обрываясь, притихая и усиливаясь вновь, тянул песню. Мужской голос вплетался отрывистыми и сердитыми фразами, короткими окриками. Голоса приближались, и вскоре я различил две фигуры, движущиеся по кромке берега. Это были Марина и Курахов.

Поведение их было каким-то странным. Марина, как сумасшедшая, как привидение в мертвенных лучах луны, приплясывала, кружилась, подскакивала и, напевая, постепенно удалялась от профессора. А Курахов, отставая от падчерицы, шел медленно, настороженно и время от времени приглушенно выкрикивал:

– Ты напрасно это делаешь!.. Это очень опасно!.. Ты сошла с ума, Мариша!.. Не ходи дальше, мы уже пришли…

На падчерицу эти слова не производили впечатления, и она продолжала пританцовывать, размахивая вокруг себя палкой, пинать ногами камни и оглашать ущелье своим пронзительным криком. Профессор, остановившись рядом с тем местом, где час назад стояли наши байдарки, скинул с плеч рюкзак и сел на него верхом.

Страшный рев разорвал тишину ночи и заглушил голос Марины. Мы с Владом вскочили на ноги. До нас долетел истошный визг девушки, а следом за ним – ее же дикий хохот. Мы увидели, как рядом с ней выросла гигантская фигура мохнатого чудовища, вставшего на задние лапы. Марина чем-то замахнулась – палкой или камнем – и, продолжая безумно хохотать, побежала к профессору, увлекая чудовище за собой.

Мы с Владом кинулись вниз, съезжая по каменистой тропе то на заднице, то на руках, ломая ветки и скидывая сотни камней. У реки щелкнул выстрел, еще один, а вслед за ним раздался нечеловеческий, ужасный вопль профессора, прерываемый омерзительным хрустом, чавканьем и ревом.

– Быстрее! – кричал я, подталкивая Влада, который запутался в куртке и никак не мог достать пистолет из-за пояса джинсов. Луна вновь скрылась за тучами, и мы, хлюпая по мелководью ручья, бежали уже наугад, в черноту, готовясь в любой момент к атаке мохнатого людоеда. Выйдя на песок, мы остановились и, стараясь сдержать рвущееся из груди шумное дыхание, прислушались. Где-то на другом берегу реки щелкали камни и раздавалось тяжелое уханье зверя. Влад схватил меня за плечо и куда-то махнул рукой.

– Вот он! Вот он!

И наугад выстрелил в темноту. Потом еще раз. Открыв рты, мы слушали, как тихо журчит река.

– Ушел, – со скрытой радостью произнес Влад. – Жаль, мы его не прикончили.

До нас донесся тихий стон. Мы бросились на верхнюю оконечность песчаной отмели, поросшую кустами, рядом с которыми в последний раз видели профессора, и сразу же наткнулись на рюкзак. Рядом с ним, лежа на боку, корчилась Марина.

Влад чиркнул зажигалкой, и нам представилось ужасное зрелище. Ударом медвежьей лапы у несчастной девушки был так разворочен бок, что сквозь ребра было видно, как сокращается легкое.

Потрясенный страданием девушки, не зная, что делать, я стащил с себя куртку, смял ее и подсунул под голову Марины.

– У тебя есть бинт? – орал Влад. – Нужен бинт! Бегом за ним!

Я уже был готов выполнить приказ, как Марина липкой от крови рукой взяла меня за локоть.

– Не надо, – слабым шепотом произнесла она. – Мне хорошо… Мне приятно… Это ни к чему…

За нашими спинами зашуршала галька. Тяжело дыша, перед Мариной упал на колени батюшка и схватил ее голову в ладони.

– Что?! Что?! – отрывисто спрашивал он, рассматривая ее лицо, гладя по волосам и щекам. Он еще не видел раны. – Где болит?! Где больно?!

– Батюшка! – силясь улыбнуться, прошептала Марина. – Как хорошо, что вы здесь! Поцелуйте меня скорее…

Я отошел. Мне стало муторно. Посвечивая перед собой фонариком, ко мне приблизилась Лада.

– Там, у воды, – сказала она убийственно-спокойным голосом, – лежит Курахов.

– Что с ним? – спросил я равнодушно.

– Он мертв. Медведь разорвал его на части. – Она подняла руку, показывая мне пистолет. – Он дважды выстрелил в медведя, но, видимо, только ранил.

Мы услышали, как простонал батюшка, как он крикнул в небо:

– Господи, что ты делаешь, господи?! Скажи, в чем она провинилась перед тобой?!

К нам подошли Влад с Анной.

– Ужасная смерть, – вздохнул Влад.

– Умерла? – спросил я.

Влад кивнул:

– Успела исповедаться батюшке. Сказала, что умирает спокойно, потому что отомстила за мать. Еще сказала, что Курахов пристрелил Олега. Еще хотела что-то сказать про Ольгу, жену его, но не успела…

Батюшка взял себя в руки. Он уже не скулил, глядя на луну. Он выполнял свой последний долг, и мы слышали его ровное и спокойное бормотание и видели, как он склонял голову к телу Марины и крестился.

– Нельзя здесь его оставлять, – сказал Влад. – Медведь в самом деле может вернуться.

– Идите, – сказал я. – Я побуду здесь.

Влад колебался мгновение, затем протянул мне «макаров».

Лада оставалась со мной всю эту тяжелую и холодную ночь.

Глава 56

Я исчерпал лимит последних сил, которые смог выплеснуть мой организм в критические минуты на дне ущелья. Ранение пошло в наступление. Лада, осматривая утром мою руку, морщила лоб и качала головой.

– Пятна какие-то нехорошие пошли по всей руке, – сказал она. – И гематома разрослась.

В аптечке, которую мы прихватили с собой, закончился бинт, и перевязывать пришлось старым бинтом, влажным и в бурых пятнах крови.

Избавившись от байдарок, мы избавились от четырех тяжелых тюков, и все же вещей еще оставалось много. Влад единолично нес рюкзак с сокровищами, Лада – свою сумку, Анна – свою, а батюшка помогал идти мне.

Когда мы выбрались из ущелья, я едва переставлял ноги. Кажется, у меня начался жар, и в этой ситуации, может быть, стоило бы сказать правду о своем состоянии, но я же на все вопросы о своем самочувствии отвечал одно: не знаю, вскрытие покажет.

Через лес мы добрались до шоссе, ведущего в Межгорье. Влад предлагал не «светиться» на трассе и пойти через лес пешком, но Анна, догадываясь о моем состоянии, убедила его, что время играет против нас и разумнее добраться до Ворохты на попутке. Она вместе с Ладой принялась голосовать, а мы легли в траву, наблюдая за девушками из-за кустов.

– Стоять!! – услышали мы за своей спиной окрик, а вслед за этим металлический лязг пистолетного затвора. – Руки наверх!

Влад издал какой-то звук, отдаленно напоминающий матерное слово. Мы медленно подняли руки над головой, еще не понимая, насколько серьезна ситуация. Батюшка не успел встать и, сидя на земле, руки не поднял, а прикрыл ими голову, словно сверху на него начали сбрасывать шишки. Краем глаза я заметил, как обыскали Влада и вытащили из-за пояса «макаров». Затем те же руки прошлись по моему телу и сильно сдавили перебинтованное предплечье. Я взвыл от боли.

– Кругом!! – скомандовал голос.

Мы повернулись. Перед нами стояли два мужика, направив стволы пистолетов нам в глаза. Одного из них я сразу узнал – тот самый усатый, с которым мы встречались в особняке Олега. То, что этот человек был мне знаком, почему-то меня обрадовало, хотя радоваться, собственно, было нечему.

– Здорово! – приветливо сказал я. – Ты чего нас так пугаешь?

– Здоровеньки булы! – ответил усатый тоже вполне доброжелательно. – Да я вас не пугаю! Просто до нас дошли неприятные сведения, что вы расхищаете народное достояние незалежной Украины. Наверное, брешут, так?

Его глазки лукаво блестели. Он косился на рюкзак Влада.

– Что у вас тут? Грибы-ягоды?

– Золото и алмазы, – ответил Влад. Лицо его напоминало печеное яблоко. Он взглянул на меня и признался со вздохом: – Какие же мы с тобой козлы!

Нас подвели к обрыву, приставили спинами к соснам и связали руки так, что сбежать мы могли только вместе с соснами. Усатый опустил рюкзак, развязал горловину и, просунув руку внутрь, долго ковырялся там. Затем, выудив горсть монет, поднес ладонь к лицу. Зрачки его вспыхнули желтым огнем. Его напарник, ошалев от увиденного, перестал хихикать и схватился за голову.

– Цэ що?.. Цэ що, Микол?.. Да стiльки грошiв менi на все останне життя досить…[11]

– Так и знал, – сказал усатый. Ему уже было нелегко шутить. Он высыпал монеты в сундучок. Заводя себя, краснея прямо на глазах, он произнес: – Пытались похитить национальное достояние незалежной Украины. Знаете, что вам за это полагается? Высшая мера. Расстрел на месте.

Я увидел между деревьев людей. Еще надеясь на что-то, я молил бога, чтобы усатый с напарником не обернулись. Но это оказались их сообщники. Еще одна пара незнакомых мужиков привела к нам под конвоем Ладу и Анну. Руки девушек были связаны то ли полотенцами, то ли обрывками одежды. Одна щека Лады неестественно пылала, похоже, ей успели влепить пощечину. Девушек связали между собой и заставили опуститься на колени спиной друг к другу. В этой лесной глуши не было никого, кто бы мог нам помочь. Наша песенка была спета.

Влад заерзал, задвигал руками, словно пытался перетереть веревку о кору дерева. У него сдавали нервы.

Влад с отчаянием взглянул на меня. Мне было наплевать на его чувства. Я проклинал себя за то, что ввязался в эту историю и взял с собой Ладу. Рука полыхала огнем, и я был лишен возможности даже поменять положение.

– Один из нас ранен, – сказала Лада, не поднимая головы. – Отпустите хотя бы раненого.

Мы думали друг о друге одновременно.

– Так сейчас вы все будете раненые! – прижимая ладони к груди, ответил усатый. – Всех, что ли, из-за этого отпускать?

– Тогда батюшку! – крикнула Лада. – Отпустите священника! Какого черта он вам нужен?!

Клянусь, был бы я последним мерзавцем, но после такого душераздирающего крика непременно отпустил бы батюшку, да еще отсыпал бы ему золота. Усатый лишь нервно сплюнул под ноги и, словно оправдываясь, тоже в повышенном тоне ответил.

– Видите ли, – произнес он, прохаживаясь вдоль сосен, как палач перед виселицами. – Я бы оставил вас здесь, выпутывайтесь, как хотите. Я бы подарил вам жизнь. Но дело в том… – Он вдруг вскинул голову, пристально посмотрел на Влада, потом на меня, скользнул взглядом по батюшке и девушкам. – Дело в том, что я вас боюсь. Если вы сумели обыграть самого Ковальского, то меня вы уж точно из-под земли достанете. А я хочу жить богато и счастливо.

– Отпусти!! – завопил Влад. Он так раскачивал сосну, что сверху стали сыпаться шишки. – Не бери грех на душу!! Отпусти нас!!

Я даже не испытывал жалости к Ладе, Анне и батюшке. Мне было ровным счетом наплевать, как скоро нас пристрелит эта замусоленная местная мафия, которую когда-то при жизни так сильно напугал Ковальский. И когда вдруг тишина лесной чащи взорвалась от оглушительного треска оружия, я даже не вздрогнул, даже не пожалел о том, что моя непутевая жизнь заканчивается так резко, так глупо, и даже почувствовал облегчение, что сейчас, через мгновение, в мое тело вонзятся пули, и эти сосны, этот крутой берег, это синее небо, которое подпирают величественные кроны, станут уже иным миром, в котором меня уже нет и никогда не будет… Но проходило мгновение, второе, третье, а я продолжал слышать автоматную дробь, короткие щелчки выстрелов, визг пуль, которые рвали в щепки смоляные стволы сосен и рикошетом уходили в сторону, и сердце мое продолжало биться, и я дышал, и мыслил, а значит, существовал в этом мире.

Когда же наконец все стихло и я, оглушенный стрельбой, поднял голову, то, не веря своим глазам, увидел, что трое хлопцев во главе с усатым смирно лежат на траве лицом вниз, сцепив руки замком на затылке, а над ними, широко расставив ноги, стоят аккуратно стриженные парни в черных майках и кожаных куртках. Двое из них держали в руках автоматы Калашникова, еще четверо или пятеро были при пистолетах и револьверах. Все эти хорошо вооруженные люди, неизвестно откуда здесь взявшиеся, с профессиональным спокойствием перешагивали через поверженных на землю хлопцев, и я сначала принял их за какой-нибудь карпатский спецназ, очень вовремя подоспевший к месту казни, а потом решил, что это, скорее всего, неожиданно «наехали» конкуренты.

Оказалось, это ни те ни другие.

Передо мной выросла тяжеловесная, немного сутулая фигура, и смуглое приятное лицо с ямочками на щеках, похожее на физиономию мультипликационного медвежонка, закрыло весь этот враждебный и глупый мир. Улыбаясь, на меня смотрел Серега.

Глава 57

– Здорово! – сказал он, как-то неуловимо поглядывая на меня лукавыми черными глазами из-под мохнатых ресниц.

– Ты мне бредишься? – спросил я.

Кто-то очень хороший разрезал ножом веревку, и я смог опустить руки и отклеиться от липкого ствола сосны. Глядя на меня полусумасшедшими глазами, едва передвигая ноги, ко мне шел Влад. Освобожденные девушки продолжали сидеть спиной к спине, как ни в чем не бывало, только Анна курила, часто-часто затягиваясь. Батюшка, все еще подпирая спиной сосну, с удивлением рассматривал свои опухшие от веревок руки и сковыривал прилипшие к ладоням кусочки коры.

– Объясни мне что-нибудь, – попросил я Серегу. – Нельзя же так… Голова кругом…

– Да что тут объяснять? Долго объяснять.

Лада о чем-то говорила с парнем, стоящим над одним из хлопцев. Тот выслушал и отдал ей «макаров». Потом она еще о чем-то его попросила, и они оба пошли к шоссе. Странно, что она первым делом вспомнила об оружии. Самое дорогое, что у нее есть? К нам приплелся батюшка. Поднял свои светлые глаза на Серегу и спросил:

– Вы, наверное, из милиции?

– В некотором роде, папаша, – ответил Серега.

– Дай бог вам здоровья!

Влад производил какие-то манипуляции с рюкзаком. То затягивал его горловину, то снова распускал. Потом взял его за лямки и отволок в сторону. Парни пинками поднимали на ноги хлопцев. Я им уже сочувствовал и не хотел, чтобы с ними обращались жестоко. Анна пошла с Серегой на шоссе, а вернулась с аптечкой. Села рядом со мной и занялась моей рукой.

– Ты помнишь, – сказал я, – что-то похожее у нас с тобой уже было.

– Я тебя ненавижу, – ответила она голосом компьютерной звуковой платы.

– За что?

– За то, что заставил меня уйти к Владу.

– Тогда это получается почти как признание в любви ко мне.

– Ненавижу тебя, – повторила она и туго затянула на моем предплечье бинт.

Я смотрел на ее глаза и не мог вспомнить, плакала она когда-нибудь раньше?

* * *

Темнело. Шумела река. Комары зверствовали. Владу никак не удавалось поджечь сырой хворост. Дым шел, а огня не было. Сундучок с сокровищами стоял рядом, словно Влад намеревался пустить его на дрова.

Лада настороженной пумой, бесшумно и мягко, со скрытой гибкой силой, ходила передо мной взад-вперед и ежеминутно смотрела на часы, вскидывая руку. Анна сидела на противоположной стороне полянки, и если Владу удастся все же разжечь костер, то пламя закроет от меня ее лицо. Батюшка накрыл меня одеялом и пристроился где-то за моей спиной. Серега, сунув руки в карманы, а сигарету в зубы, стоял на пеньке, словно намеревался почитать нам стихи. Его братва была недалеко; рассевшись в джипах, парни играли в карты. Хлопцев отвезли на «Фольксвагене» в какие-то дебри, бросили там и расстреляли колеса автомобиля, а «шестерку» столкнули с обрыва.

Все заняли свои места согласно сложившейся позиции. Сундучок с золотом стоял посредине.

Наконец вспыхнула еловая ветка, затрещало пламя, жадно борясь за свое существование. Красные отблески заплясали по стволам деревьев. Темнота отпрыгнула от костра и встала за нашими спинами.

– Надо делиться! – наконец перешел к делу Влад. – Каждому, так сказать, по заслугам, включая, разумеется, интересы Сергея и его друзей.

И он, как артист на сцене, сделал жест рукой в сторону маэстро.

– Погоди! – махнул рукой Серега и сошел с пенька. Он не любил долгих разговоров. – Все не так. Со мной рассчитается Кирилл. Вернее, мы с ним рассчитаемся. Я у него в долгу за гостиницу, которую обязан был уберечь, но не смог этого сделать. А он у меня в долгу за то, что я помешал хлопцам сделать ему плохо. В общем, где-то по нулям. Пусть оплатит командировочные моей братве – и мы в расчете.

– Нет, нет! – начал лебезить перед силой Влад. – Ты с нами на равных.

– Слушай меня, парень! – остановил его Серега. – Я в ваши дела не вмешиваюсь. Делай, как считаешь нужным, а свое я всегда возьму.

За моей спиной вдруг подал голос батюшка.

– Прошу прощения, – откашливаясь, сказал он. – Что касается меня, то я не претендую на свою долю.

Серега заморгал длинными ресницами.

– Первый раз вижу человека, который отказывается от бабок! – воскликнул он. – Насиловать не вправе! Кто еще считает, что это грешно?

– Извините меня, – произнес Влад, – но я не отказываюсь.

– Я тоже не отказываюсь! – раздался из-за пламени голос Анны.

– А ты, Кирилл, отказываешься? – спросил Серега.

Я отрицательно покачал головой.

– Ну все!! – вдруг крикнула Лада. Она продолжала быстро ходить по поляне. Ее шаги становились все более быстрыми и нервными. – Прекратите этот дележ!! Все будет по-другому!!

По-моему, никто из нас сразу не понял, что за истерика приключилась с девушкой. Влад, ковыряясь палкой в костре, поднял недоумевающий взгляд на Ладу. Серега, словно не расслышал, повернулся к Анне и спросил:

– Что? Что она сказала?

– Я сказала, – жестко повторила Лада, – что все будет по-другому!

– Кто она такая? – спросил меня Серега.

Меня вдруг бросило в жар. На этот вопрос, который стоял едва ли не с первого дня нашего знакомства с Ладой, надо было ответить давно. Я пожал одним плечом. Второе онемело.

– Извините, не представилась, – произнесла Лада низким и немного хриплым от волнения голосом. – Старший оперуполномоченный отдела по борьбе с экономическими преступлениями Лада Кедрова. Вот мое удостоверение.

Глава 58

Я почувствовал на себе вопросительные взгляды Сереги и Влада: мол, кого ты к нам привел? Я тупо смотрел на Ладу и никак не мог осознать того, что она сказала.

– Простите, – поморщился Серега. – Надеюсь, вы просто нехорошо пошутили? Вы мне так сердце посадите!

– Предупреждаю всех! – Лада повысила голос. – Я воспользовалась сотовой связью и вызвала из Яремчи оперативную бригаду из уголовного розыска. Очень скоро она будет здесь.

– Послушайте, девушка… – Кажется, Серега начал волноваться. – Если это правда… Зачем так делать? Разве мы вас чем-то обидели?

Я увидел, как вскочила на ноги Анна. Ее лицо, бронзовое от отблеска костра, было жестоким.

– Да она нас просто разыгрывает! Она блефует. Надо разобраться, на кого она работает и кто сюда на самом деле должен приехать…

– Стоять! – крикнула Лада и вдруг выхватила из-за пояса «макаров». – Не советую делать вам резких и необдуманных движений. Имейте в виду, что мне предоставлены большие полномочия.

Серега переглянулся со мной. Я смотрел на него честными глазами кретина.

– Ну, блин, дела, – произнес он и попытался пошутить: – Может быть, батюшка работает на Интерпол?

– Не устраивайте клоунаду, молодой человек! – сказала Лада. – Кстати, вас и ваших дружков я не задерживаю. В благодарность за то, что вы нам помогли, я закрываю глаза на ваше оружие.

Влад с лицом двоечника, которому задали сложный вопрос, ходил по поляне и всем заглядывал в глаза.

– Я тащусь! Я шизею! Я вообще умер! У меня мозги как на дрожжах распухают! Кто это все подстроил? Кто, черт подери, привел сюда ментовку?

Анна повернулась ко мне и показала на меня пальцем.

– Кирилл взял ее с собой!

– Прекратите! – сказала Лада. – Я не хочу, чтобы вы устроили здесь глупые разборки. У вас счастливый день, я вас от души поздравляю. Двадцать пять процентов от общей суммы по государственной расценке получат Влад, Кирилл и… – она повернулась к Анне, – и, к сожалению, вы, девушка.

Анна усмехнулась:

– А оставшиеся семьдесят пять – вы?

– Семьдесят пять перейдут государству.

– Какому еще такому государству? – сунув руки в карманы и выпятив живот, уточнил Серега.

– Украине.

– А-а-а, тому самому государству, которое до сих пор не выплатило деньги по вкладам моим родителям, моей бабке, всем моим родственникам? Которое полгода не выплачивает зарплату моей старой учительнице?

– Это не моя вина, – ответила Лада. – Но все будет по закону.

Серега повернулся к Владу.

– Надо отстегнуть старшему оперуполномоченному, – деловито сказал он. – Эта «крыша» покруче моей.

– Отстегнем, – с готовностью кивнул Влад.

– Не советую вам больше делать мне такие предложения, – предупредила Лада.

Серега смотрел на Ладу уже с любопытством. Он сел на свой пенек, подставил кулаки под подбородок и сказал:

– Тогда я умываю руки.

Теперь уже Анна ходила взад-вперед у костра.

– Замечательно! Превосходно! – говорила она и обнимала себя за плечи, словно ее знобило. – Вы что ж, извините, и… э-э-э… на панели тоже работали по служебной необходимости?

– Успокойтесь, Анна, – улыбнулась Лада. – Я не работала. Я лишь играла роль проститутки.

– Но зачем?

– Чтобы без подозрений проникнуть в гостиницу Кирилла и узнать то, что мне было нужно.

– Значит, уже тогда вы знали про клад?

Лада смотрела на огонь. Мы все молчали. Мы переживали величайшее потрясение. Каждое ее слово становилось бомбой. С человеком, обладающим такой силой воздействия, я не встречался еще никогда.

– Все началось намного раньше. Мне поручили дело «черного антиквара» Курахова.

– «Черный антиквар» – это тот, кто скупает и перепродает антиквариат? – уточнил Серега.

– Да, это тот, кто скупает и перепродает предметы старины без лицензии. Курахов был очень осторожным и хитрым, и взять его с поличным не удавалось. Затем к его махинациям с антиквариатом добавилось подозрение в убийстве жены, Екатерины Дорошенко, матери Марины. Но доказать его причастность было трудно. Женщина умерла от многочисленных ран, которые ей нанес ротвейлер профессора. Самого Курахова в тот момент дома не было. Железное алиби.

– История с кладом консула – вершина мастерства Курахова, игра по-крупному, ва-банк, – сказала Лада, покачивая в руке кружку и рассматривая ее дно. – Я продолжала следить за ним, когда он приехал вместе с падчерицей в Судак. Марина, во многом посвященная в дела отчима, оказалась лакомым кусочком для Олега Ковальского. По роковой случайности он тоже отдыхал в гостинице Кирилла со своей женой Ольгой. Сначала Олега и Марину связывали только тайные сексуальные отношения. Это была классическая садомазохистская пара… Но в один прекрасный день Марина рассказала Олегу про манускрипт отчима. Ковальский, прекрасно знающий Закарпатье и «Медвежье озеро», предложил Марине сымитировать ее похищение, с тем чтобы получить от Курахова в качестве выкупа манускрипт.

Лада ненадолго замолчала, отпила глоток.

– Руки у Ковальского были развязаны, – согласилась Лада. – Мешал только один человек.

– Его жена Ольга, – подсказал я.

– Да, Ольга. Несчастная женщина даже не догадывалась, что муж изменяет ей и готовит страшную казнь. Марина надрезала мембраны в легочниках аквалангов. Но не думаю, что это послужило причиной гибели Ольги. Скорее всего Ковальский попросту задушил жену под водой, а труп спрятал под донный камень.

– Жестокие вы люди, – вздохнув, сказал Серега.

– У Ковальского появилось прекрасное алиби, – продолжала Лада. – Все были уверены, что он утонул. Пользуясь этим, Ковальский задушил веревкой официанта Сашку.

– Но зачем он это сделал? – спросила Анна.

– Мы с Кураховым застали Сашку в номере профессора, – ответил я. – Я пожалел парня и отпустил его, пообещав, что все будет хорошо. Эти слова могла слышать Марина. Она решила, что Сашка проболтался мне о ее любовных связях с Ковальским. Рано утром она незаметно ушла из гостиницы, встретилась с Ковальским и рассказала о том, что случилось. Олег утром того же дня задушил Сашку веревкой от чемодана батюшки.

– Удивительно, что ты ни разу не заподозрил во всех этих делах Ковальского, – задумчиво сказала Лада.

– То, что я не нашел его труп под водой, уже было подозрительно, – ответил я. – Но меня сбила с толку заметка в местной курортной газете, в которой сообщалось о найденном утопленнике.

– Так где, где этот негодный Ковальский? – воскликнул Серега, который любил делать вид, что ничего не понимает. – Вызвать его на круг, сейчас биться с ним буду!

– Ковальского застрелил профессор, – мрачным голосом ответил Влад. – И после этого Марина приговорила отчима к смерти.

– Все ясно? – спросила Лада, оглядывая всех присутствующих. – За этими сокровищами, – кивнула она на сундучок, – тянется слишком длинный кровавый след, чтобы я могла оставить его вам.

Влад, с состраданием глядя на сундучок, тихо сказал:

– Наверное, только один из нас прав – отец Агап. Эти сокровища принадлежат Христофоро ди Негро и истории. Но не нам и не государству. И надо восстановить справедливость…

Никто из нас не ожидал, что Влад совершит такой безумный поступок. Схватив сундучок, он кинулся к обрыву и с силой метнул его в реку. Общий возглас пронзил ночную темноту. Превозмогая боль, я вскочил на ноги, подбежал к обрыву, успев увидеть, как сундучок упал на середину серебряной реки, с треском ударился о донные камни, подняв тучу брызг, сверкающих брильянтами, развалился на дощечки, которые тотчас подхватило и понесло сильное течение.

Пять человек застыли на берегу обрыва. Потрясенные, никто из нас не мог произнести ни слова, лишь Лада сквозь зубы произнесла:

– Тебя за это будут судить.

– Не будут, – спокойным голосом ответил Влад. – Где взял, туда и вернул. Пусть теперь твое любимое государство ищет.

– Влад, – прошептал я, едва не теряя сознание, и, чтобы не упасть, схватился рукой за дерево. – Что же ты сделал? Столько людей полегло…

– Да все нормально! – легкомысленно отозвался с другой стороны Серега. – Пустим слух, и сюда со всех окрестностей ломанется народ с тазами, золото мыть. Клондайк! Представляете, что здесь будет твориться?! Об этой реке узнает весь мир! – Он помолчал и добавил уже другим тоном: – А вообще-то, Влад, ты козел, и тебя следовало бы отправить вслед за сундучком. Хоть бы горстяшку Кириллу оставил на ремонт гостиницы.

Лада присела возле меня на корточки, провела ладонью по моей щеке.

– Пойду встречать машины, – сказала она. – Я ненадолго тебя оставлю. Потерпишь?

Я кивнул, хотя уже с трудом разбирал слова. В голове шумело, мысли путались. Мне трудно было сфокусировать зрение – фигура Лады двоилась, плыла, словно девушка летела над кустами.

Анна села рядом со мной.

– Стерва, – сказала она мстительно, провожая взглядом Ладу. – Так тебе и надо. И носи теперь эту лапшу до конца своей жизни.

– О чем ты? – прошептал я.

– Сейчас Влад тебе все скажет.

Влад грохнулся перед нами на колени, обнял нас, и мы втроем стукнулись лбами.

– Кирюха, дружище, – возбужденно зашептал он. – Неужели ты в самом деле подумал, что я козел? А? Подумал ведь, признайся!

Мне трудно было понять, думал я о нем так или нет, и лишь негромко простонал в ответ.

– А я не козел! – шептал он мне в лицо. – Не для того я искал эти сокровища, чтобы вот так взять и выкинуть их в реку. Швырнул-то я всего лишь гнилой сундучок, набитый землей. А монетки с камешками до этого пересыпал в рюкзак. Как твой дружок нас от деревьев отвязал, так я сразу и пересыпал… Ну ты понял, что я тебе сказал? Поделимся на троих, всем поровну – тебе, Анне и мне, да Лебединской горсточку отсыпем…

Хорошую новость надо сообщать вовремя. Я терял сознание, и два санитара, бегущих с носилками к нам, представлялись мне лодочником Хароном, который должен перевезти меня с берега жизни на берег смерти.

Глава 59

Я умирал и метался на носилках, вырывая из рук иглы, пронзившие мои вены, как гвозди. Меня качало из стороны в сторону, кто-то пытался удержать меня, и холодные руки давили мне на грудь. В ушах стоял невыносимый вой сирены, и мне казалось, что ко мне все еще мчится «Скорая», но никак не может доехать. Пучки рассеянного света время от времени пробивались через матовые окна, освещали потолок кабины с крюками для подвески, стояки капельниц и незнакомое лицо женщины в белой шапочке.

– Анна! Анна! – звал я, и, как ни странно, эта женщина склонялась надо мной, поправляла подушку и что-то говорила, но я не мог понять ни слова, и, чувствуя, что меня жестоко обманывают, я снова начинал звать Анну, но слышал совсем иное:

– Лада! Лада!..

Глава 60

Очнулся я в больничной палате и долго лежал без мыслей и желаний, глядя на древнюю ель за окном, раскачивающую тяжелыми лапами. На ней сидел туманный голубь, утробно булькал, топтался по ветке и толкал плечом безразличную ко всему самочку.

Потом пришла высокая и крепкая, как баскетболистка, медсестра и сняла с моей забинтованной от плеча до пальцев руки круглую грелку, холодную, как лед, и молча унесла ее с собой. Я почувствовал себя виноватым, словно сам мог давно догадаться, что не я один нуждаюсь в этой штуковине.

Потом жизнерадостная старушка привезла на тележке сваренную на воде жидкую пшенную кашу, покрытую тонкой подсохшей слизью, поставила тарелку на тумбочку, сунула мне в руку ложку и сказала что-то на непонятном языке. Я на всякий случай ответил: «Спасибо!» Когда старушка ушла, я тронул поверхность каши ложкой. Липкая, как изолента, каша мгновенно приклеилась к донышку ложки и легко отцепилась от тарелки. Я раскачивал над открытым ртом эту подрагивающую желто-серую субстанцию, напоминающую медузу, прикидывая, с какого края ее лучше откусить, но не успел этого сделать. Медуза шмякнулась мне на лицо, и я тотчас вспомнил ощущение, как когда-то давно брадобрей прикладывал мне к лицу горячий компресс.

После обеда медсестра принесла мне вместе с градусником маленький картонный квадратик. На одной его стороне было отпечатано: «КЕДРОВА Лада Анатольевна. Сотрудник МВД, старший лейтенант». И ниже – несколько киевских телефонов. На другой стороне от руки было написано всего одного слово: «ПОЗВОНИ!!!», обрамленное отпечатком вымазанных в губной помаде губ.

Не помню, куда я сунул эту визитку.

Ночью я спал плохо и думал о судьбе черноморских крабов и мидий, которых безжалостно поедают оголодавшие за зиму курортники.

А утром ко мне пришел Влад. Он зачем-то приволок букет цветов и большой пакет с моим любимым джином и литровым пакетом молока. Я обрадовался его приходу, потому что появилась возможность немного послушать родную речь.

– Тебе большой привет от Сереги! – сказал Влад, присаживаясь на край койки. – Он просил передать, что Небородько сидит в СИЗО.

– Кто такой Небородько? – не смог вспомнить я.

– Это капитан милиции, который «наезжал» на тебя.

– И за что этого несчастного посадили?

– За взятку.

– Хорошая новость, – кивнул я.

– А у меня сегодня три новости, и все хорошие! – похвастал Влад.

– Тогда давай вторую.

Влад движениями фокусника полез во внутренний нагрудный карман, вытащил оттуда зеленую «корочку» и два ключика в связке.

– Что это?

– Отгадай!

– Ключи от «шестисотого» «Мерседеса» и удостоверение героя незалежной Украины.

– Неправильно! – огорчился Влад. – Ты очень примитивно и мелко мыслишь. Это пропуск в московский «Элекс-банк», бункер сейфовых ячеек. А это ключики от ячейки номер восемнадцать-сорок шесть… Там стоит черный кожаный кейс. А что в нем, ты, надеюсь, сам догадываешься.

– Догадываюсь, – ответил я. – Валяй третью новость!

Физиономия Влада расплылась в широченной улыбке.

– У нас с Анной будет ребенок.

Въезжая в эти слова, я слишком долго сверлил взглядом неестественно высокий лоб Влада, отчего он, должно быть, почувствовал боль и стал медленно отодвигаться от меня. Потом привстал с койки и, пятясь к двери, забормотал:

– Ты что, Кирилл?.. Да что с тобой?.. Что ты так на меня смотришь?..

Не знаю, с каким выражением я смотрел на него. Но я знал то, чего никогда не мог знать Влад: после ранения в банке Милосердова Анна не могла иметь детей. Значит, он соврал для того, чтобы сжечь все мосты между нами, поставить точку в нашей затянувшейся размолвке. Ведь Анна была уже не просто молодой и красивой женщиной. Она стала очень богатой невестой.

– Пошел вон, – сказал я, привставая с подушки и, как гранату, вытащил из пакета бутылку с джином.

– Да ты что, дружище?! – опешил Влад. – Ты что, приревновал?

Он пытался улыбаться, но страх скривил его губы.

– Вон!! – заорал я.

Влад едва успел пригнуться. Бутылка ударилась в стену и разорвалась, как бомба с отравляющим веществом.

Он больше не приезжал и правильно делал. Анна тоже не приезжала – ни в больницу, где я провалялся целый месяц, ни в Судак, куда я вернулся в первых числах августа. Может, Влад ей что-то наврал про меня? Или она поняла, что наши отношения безнадежно испорчены, и нашла в себе мужество похоронить меня в своем сердце и все, что когда-то так крепко связывало нас двоих.

Примечания

1

Дож – в XIV–XVIII вв. глава Генуэзской республики, который избирался пожизненно.

2

Так в XV веке назывался город Судак.

3

Трансильвания – в конце XV века княжество, подчинявшееся Венгерскому королевству; Валахия – феодальное государство, образовавшееся на территории современной Румынии в XIV веке.

4

Нет никакой камеры. Свои вещи прячьте сами (укр.).

5

Что с пальцем случилось?

6

Какой приятный сюрприз!

7

Отстань от него, он ничего не понимает. Поехали, мало времени!

8

Тут что-то не так. Шпион! В подвал!

9

Посмотри на его обувь!

10

Быстро сделай звонок в Судак Никифору и спроси, был ли какой-нибудь пожар в гостинице.

11

Это что?.. Да столько денег мне хватит на всю оставшуюся жизнь!

Content

Андрей Дышев
Миллион в кармане

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Примечания