Андрей Дышев

Моя любимая дура

Глава 1

НЕЗАМЕНИМЫЙ ПЛЕЙБОЙ

– Хватит врать, нет у тебя никакой жены, – сказала она, внимательно рассматривая книжные полки, безделушки и бутылки в стеклянном шкафу.

Я стоял посреди комнаты в халате, не успев как следует вытереться. Под ногами на ламинированном паркете растекалась лужица. Лучи заходящего солнца, нанизавшие на себя окно, отражались в ней. Она меня раскусила. Обычно бывает наоборот. Мужики, желая пофлиртовать, снимают обручальные кольца и божатся, что холостые. Глупость несусветная! Зачем давать женщине пустую надежду? Я, чтобы не брать грех на душу, всегда вру, что женат, что у меня куча детей и брак мой незыблем, как пирамида Хеопса.

– Зачем обманывал? – Она повернулась ко мне и чуть склонила голову набок. Пучок желтых волос прикрыл оголенное, с веснушками, плечо.

– Слушай, что ты от меня хочешь? – спросил я, плюхнулся на диван и положил ноги – крепкие волосатые ноги – на журнальный столик, на котором стояли бутылка коньяка, два бокала и тарелка с виноградом.

– Замуж, – ответила она и поджала и без того узкие губы. – А ты думал, что мне переспать не с кем? Что ты вот такой единственный и незаменимый плейбой?

Я с пониманием кивнул и потянулся за бутылкой.

– Тогда ты не по адресу.

И где были мои глаза, когда я от скуки решил немного поболтать с ней? Ведь страшненькая, никакого эстетического удовольствия смотреть на нее! Мы летели из Владикавказа, и наши кресла были рядом. Когда приземлились и получили в багажном отделении сумки, я пригласил ее к себе поужинать. «Сегодня не могу, завтра», – с многообещающим кокетством ответила она. «Нет, завтра не получится, – ответил я. – Завтра жена из отпуска возвращается».

Мы приехали ко мне, но интерес к попутчице почему-то стал стремительно угасать. Она была напряжена, скованна, а ее быстрые мышиные глазки с завидной скоростью осматривали аскетическое убранство моей холостяцкой берлоги. Я попросил ее постелить на диване и пошел в душ. И вот чем она занималась, пока я блаженствовал под холодными струями воды, – вынюхивала, женат я или нет!

– Ты наглый, хорошо откормленный кот, – охарактеризовала она меня и с гордым видом устремилась в прихожую.

И надо же было – именно в этот момент позвонил телефон! Моя гостья меня опередила, схватила с подоконника трубку и тоном хозяйки, которую отвлекли от важных домашних дел, произнесла:

– Аллеу! Вам кого?

– Дай сюда! – потребовал я и протянул руку, но конопатая стервоза, не выпуская трубки, попятилась в прихожую.

– Кирилла? – с деланым возмущением вопросила она, словно хотела выяснить, что за наглец смеет водить конфиденциальные дела с ее законной собственностью. – А он в ванной. Ненадолго – мыть-то особенно нечего. Перезвоните через пару минут.

Она опустилась на корточки, затолкала трубку в мой ботинок, подхватила свою дорожную сумку и вышла из квартиры. От грохота захлопнувшейся двери задрожали стекла в окнах.

Я с облегчением вздохнул, вытянулся на диване во весь рост и подложил под голову кожаную подушечку. Какое блаженство быть одному! Какое счастье таит в себе одиночество! Если бы не тягостные воспоминания о поездке на Кавказ, то я чувствовал бы себя на вершине блаженства, когда и тело, и дух расслаблены, спокойны и умиротворенны.

Я человек впечатлительный, несмотря на то, что жизнь меня изрядно потрепала и я не раз чувствовал леденящее дыхание смерти. Во всем виновато мое излишне богатое воображение. В любой драме мне всегда видятся нечеловеческие муки и страдания. Потому, наверное, я возвращался с Кавказа совершенно разбитым, выжатым, опустошенным и бездумно приклеился к первой попавшейся дамочке. В другом случае на подобную глупость меня бы не потянуло. Целый месяц с группой добровольцев я вел поисковые работы на леднике Джанлак, который нежданно-негаданно сорвался со своего вечного пристанища. Никто до сих пор не знал точно, сколько людей было погребено заживо, сколько автомобилей покорежил и расплющил чудовищный горный каток, но мое богатое воображение нарисовало страшную картину и старательно отобразило детали трагедии. Я словно наяву видел, как с невыносимым грохотом ледяные глыбы падают на дорогу, сминая легковушки и автобусы, заглушая вопли людей, как летят в пропасть тяжелые машины, словно игрушки, и кто-то погибает сразу, под многотонным прессом превратившись в кровоточащую лепешку, а кто-то, заваленный многометровой толщей битого льда, продолжает жить. Погруженные в полный мрак и звенящую тишину, они истошно кричат из глубоких холодных недр и постепенно сходят с ума…

Но надо возвращаться к реальной жизни, надо входить в курс дел и снова осознать себя директором частного детективного агентства. Я вышел в прихожую и вытряхнул из ботинка телефонную трубку. Хорошо, не отправила ее в унитаз.

Я проверил последний входящий номер. Звонок, на который ответила конопатая, был от Ирины. Она звонила с работы. Как не вовремя! Интересно, что Ириша подумала? Надо немедленно с ней связаться, что-то сказать… Однако сделать это сию же минуту мне помешало какое-то странное чувство. Детское, неразвитое чувство, словно я в чужом доме нечаянно разбил вазу, но признаться в этом не спешил. Набрал номер Никулина, который оставался за меня в агентстве, пока я долбил лед на Кавказе.

– Болею, – ответил Никулин гнусавым голосом и громко закашлялся. – Температура, сопли.

– Я пришлю тебе дагестанского коньяка, – пообещал я. – Будешь натирать им пятки.

– Шутишь? – прохрипел Никулин. – Это тебе пора уже и пятки, и еще кое-что натереть. Ирина целый месяц с ума сходила, ждала от тебя звонка. Металась по конторе как полоумная, слез не скрывала: «Где он? Почему не звонит? А вдруг его завалило?» Трудно было позвонить, чудовище?

Я неудачно сострил в ответ, что, мол, каждый день отправлял ей письма, но почта, наверное, запаздывает.

– В агентстве как? – сменил я тему, но Никулин по крутой дуге снова перешел на прежний курс:

– В агентстве как обычно. Преступники падают в обморок при виде нашей таблички. Мыши со всех сторон обгрызли мышеловку. Мухи сошли с ума, массово кидаются на окно и кончают жизнь самоубийством. Дело о вымогателе буксует… А вот нервы у Ирины ни к черту. Ты хоть бы пожалел девчонку. Никто ж не просит тебя в любви ей изъясняться, мог бы хотя бы парочку «сэмээсок» отправить: жив, здоров, дою коров…

– Пожалуй, я пришлю тебе не коньяк, а «Момент», – не вытерпел я. – Заклеишь себе рот и сразу перестанешь кашлять.

Мы с Никулиным привыкли к подобной манере общения, но еще ни разу я не кидал трубку, не попрощавшись. Достала меня эта Ирина! Ну в чем, в чем я виноват перед ней? Обещал позвонить? Да, обещал, но на леднике я работал, как раб, и мне было не до звонков. У меня из головы не выходили несчастные люди, чья жизнь оборвалась так страшно и трагически. А Ирина, подумаешь, волновалась за меня! Это ее проблемы. Я же не виноват, что у нее нервы ни к черту.

Я ходил вокруг телефонной трубки, как сапер вокруг мины неизвестного производства. Браться за нее или не стоит? Или все-таки рискнуть?

– Я сегодня не приеду, – сказал я Ирине, как только услышал ее тихий, бессильный, не отражающий никаких чувств голос.

– Правильно! – вдруг с неожиданной твердостью ответила Ирина. – И не надо! Отдыхай. Что тебе здесь делать?

– Понимаешь, я неважно себя чувствую.

– Я так и поняла!

Я знал, что, если в нашем разговоре возникнет хотя бы короткая пауза, Ирина немедленно положит трубку.

– Работа была адская, – сказал я, надеясь пробудить в Ирине сострадание, заложенное в каждой женщине генетически. Прижав трубку к уху плечом, я потянулся к бутылке, плеснул себе в бокал. – Но откопали только пару обломков машины да несколько стволов деревьев… Алло, ты слушаешь меня?

– Слушаю.

– Пробурили три шахты, но резко потеплело, и в двух обрушились стены. Потом приехали спецы из «эмчеэса» и запретили продолжать поиски до следующей осени. Я чувствую себя выжатым, как лимон. Сил никаких.

– Естественно. Тебе надо обязательно сходить в поликлинику.

Раньше она бы сказала: «Хочешь, я приеду к тебе и побуду с тобой?» Сейчас же старательно показывала, как холод безразличия сковывает ее душу. Голос выдержанный, ровный, в нем сквозит насмешка. Нет, не насмешка. Скорее презрение. Но ведь я не слепой, я вижу ее насквозь, я знаю, что она очень соскучилась по мне. Конечно, нехорошо получилось с этой конопатой. Бес попутал пригласить ее к себе. Невероятно глупый поступок! Это первый показатель того, что я устал, что моя психика молит о пощаде. В самом деле, почему я не позвонил Ирине с ледника? Потому что не было ни повода, ни желания, а какими бы то ни было обязательствами я с Ириной не связан. Все до банальности просто.

Я положил трубку и выпил коньяк. Может, в самом деле сходить к психиатру? Мой измочаленный испытаниями организм требует релаксации по полной программе. Надо гнать из головы поганой метлой всякие мысли о погребенных заживо людях, про их долгую и мучительную смерть. Я не могу сострадать всему человечеству, принимать близко к сердцу чужие драмы и трагедии. Меня на всех попросту не хватит. Чужая боль разъест мою душу, словно серная кислота лист бумаги. Я налил еще рюмку. Родственники пропавших без вести людей отправили нам с вертолетом несколько пластиковых канистр дагестанского коньяка. Мы и пили его, и растирали им онемевшие от холода руки и ноги, и все равно еще литров десять я увез с собой. Может, взять канистру и поехать к друзьям? Но эта поездка закончится банальной и неудержимой пьянкой. Лучше уж позвонить старым, проверенным подругам, у которых уже давно не осталось никаких иллюзий относительно меня. Например, тихой и сонливой, как стареющая кошка, Катюше. Или хитрой и изворотливой Маринке, которая уже много лет подряд с профессиональным мастерством наставляет своему мужу рога…

Так Катюше или Маринке? Или, может быть, Марго? Мы с ней не виделись с тех пор, как закончили свою миссию в Игре на выживание. Может, уже замуж выскочила? Богатая невеста, папа круче Эльбруса. Я остановился у большой карты региона, на зеленом фоне которой, словно пятна кефира, значились горные вершины и ледники. Вот он, ледник Джанлак, по форме похожий на каплю. Миллионы тонн голубого льда, крепкого, как гранит, чистого, как стерильный высотный воздух. Столетиями восседал он на склоне горы, словно на троне, и вдруг… На дороге, которую он пропорол, выкорчевывая деревья, мощные пласты земли, с легкостью вскрывая асфальт, до сих пор не восстановлено движение. И в обозримом будущем не восстановят.

Решено, звоню Маринке. Чем она мне нравится – ей не надо ничего объяснять. Все понимает с полуслова. И поет хорошо, если голосовые связки не сорваны, всегда берет в руки гитару, стоит мне только попросить. Я сел в кресло у телефона, запахнул полы халата. Прочь, прочь, дурные мысли! Ударная волна была столь сильна, что сдула машины и людей с дорожного полотна в одно мгновение. А там ущелье глубиной в пятьдесят метров. Несколько секунд падения, и все… Нет, никто не мог уцелеть. Люди наверняка погибли быстро, даже не осознав, что случилось. Ирина тоже успокоится и перестанет страдать. Она, как это было не раз, быстро поймет и простит меня. И опять, как прежде, будет тихо любить меня, а я по-прежнему буду терзать ей душу.

Я взял трубку, но она вдруг пронзительно запищала в моих руках. Глянул на дисплей, где высветился номер. Опять Ирина! Не дай бог скажет: «Хочешь, я приеду к тебе и побуду с тобой?»

– Я совсем забыла, – произнесла она тем же подчеркнуто холодным тоном – значит, можно вздохнуть с облегчением, она вовсе не собирается приехать. – Звонил какой-то мужчина, спрашивал тебя…

Мурашки по коже от такого голоса! Словно электронная подсказка в боевых самолетах: «Убери шасси!», «Аварийный остаток топлива!» Раньше Ирина говорила со мной другим голосом. Ей запросто можно было работать на киностудии и озвучивать красавиц в постельных сценах. Мне все время казалось, что Ирина нарочно разговаривает со мной неким особым, волнующим тоном, разбавляя слова томным дыханием, делая головокружительные паузы между фразами. О, именно эти паузы впечатляли меня больше всего! Это ж надо уметь так молчать!

– И что этому мужчине надо было? – спросил я, пытаясь догадаться, зачем она мне позвонила.

– Он не сказал, но очень настойчиво просил твой домашний адрес и номер мобильного телефона. Если он еще раз позвонит, дать?

– Не надо! Предложи ему свою помощь. Скажи, что ты такой же частный детектив, как и я…

– Нет, ему нужен только ты. К тому же я больше не частный детектив.

– То есть? Как это понимать? А кто же ты?

– Я ухожу.

– Куда, Ириша?

Она ответила не без удовольствия:

– На руководящую и более высокооплачиваемую должность.

Вот это номер! Такого поворота событий я не ожидал. Видимо, Ирина крепко обиделась на меня.

– Поздравляю, – сдержанно ответил я, стараясь ни словом, ни тоном не потревожить ледяной карниз, уже давший трещину и готовый вот-вот обломиться. – А ты не поторопилась с таким решением?

– Напротив, я слишком затянула с этим решением.

Только не делай резких движений! – сказал я сам себе. Не надо говорить ей то, что уже висит на кончике языка: скатертью дорога! Пусть все идет своим чередом. Пусть почувствует, что я спокоен, что не рву на себе волосы, не мечусь в отчаянии. Спокойствие, как зараза, передается другим. Я посмотрел на часы. Без четверти шесть. Маринка освободится, когда заберут последнего малыша, а это не раньше семи вечера. Она работает воспитательницей в детском саду. Считай, в сумасшедшем доме. Ей тоже нужна релаксация. В этом смысле у нас с ней одни проблемы и единые цели. Но ждать до семи тоскливо. Коньяк закончится, и что потом? Надо звонить Катюше. Она пашет в супермаркете и сдает кассу ровно в шесть. В полседьмого она уже будет стоять под душем в моей ванной.

– Что ж, это твое право, – ответил я. – Хотя такие решения нельзя принимать сгоряча…

– Только, пожалуйста, не надо давать мне советы, – оборвала меня Ирина. – Мое дело предупредить тебя.

– О чем предупредить, Ириша?

– Второй день под окнами офиса стоит машина. Черная «девятка» с тонированными стеклами. Скорее всего, из нее следят за твоим агентством.

«Твоим агентством»… Детский сад какой-то! Отдавай мои игрушки и не писай в мой горшок.

– Может, тебе показалось? – спросил я.

– Может, и показалось, но этот вопрос меня уже меньше всего волнует. Я сказала тебе все, что посчитала нужным, и теперь ухожу с чистой совестью.

У Иришки от обиды уже крыша поехала! Я сам иногда замечаю, что мною овладевают навязчивые подозрения: то кажется, что кто-то прослушивает наши телефоны, или в кабинете пахнет синильной кислотой, или же за окнами мелькают злобные физиономии наемных убийц. А чему удивляться? Пять лет возглавлять частное детективное агентство – это не шоколадный цех кондитерской фабрики. От нескончаемых криминальных ребусов и кроссвордов запросто можно двинуться мозгами и заполучить синдром навязчивых идей…

Наш разговор закончился. Ирина предоставила мне возможность послушать короткие гудки. Я зачем-то потряс трубку, словно хотел выудить из нее еще какие-нибудь слова, и воткнул ее в гнездо. Буженина из свиного окорока, который я, следуя старинному рецепту, натер солью, перцем и базиликом, подгорела в духовом шкафу. Я выставил дымящийся противень на подоконник и распахнул окно. Поддел вилкой черную шипящую корочку и отпилил ее ножом. Хрустит на зубах и горчит изрядно. Если запивать красным вином, то ничего, сойдет. Маринка в восторге от того, как я готовлю. Она в своем детском саду ничего другого не видела, кроме молочной каши и овощного супчика.

– Мариш, – сказал я в трубку. – Ты что предпочитаешь – «Каберне» или «Мерло»?

В ухо ворвались жизнерадостные звуки средней группы: детский визг, крики, мелодичные перепевы игрушек, беспорядочный барабанный бой, плач и смех. И на этом пестром фоне отдаленный голос Марины: «Я кому сказала – в одну шеренгу! Становись! Выровнять носочки!»

– Алло! – громко ответила она. – Кто это? Я не слышу… – И снова детям: – Тихо всем! Раз, два! Маршируем, маршируем!

– Марина, это Кирилл…

– Не слышно! Говорите громче!.. Маршируем! Ножки выше!

Я надавил кнопку отбоя и тотчас набрал номер мобильника Катюши. Она тотчас ответила:

– Кирюша, позвони позже! Я зашиваюсь! Народа как на вокзале! И у всех полные тележки…

Снова отбой. Я сидел на подоконнике, смотрел на сгоревшую буженину и чувствовал себя бездельником. Девушки заняты, зашиваются, одна надрывает горло с детьми, другая пробивает чеки, проклиная в уме прожорливость населения. Только я тоскую под гнетом впечатлений от поездки в горы и глупого разговора с влюбленной в меня сотрудницей. Все будет хорошо. Все вернется в прежнее русло. Никуда Ирина не уйдет. Потому что не может жить без меня, этакого единственного и незаменимого плейбоя.

Глава 2

ВЫСШАЯ СТЕПЕНЬ СВОБОДЫ

Я завернул буженину в пергаментную бумагу. Утром отнесу Бесте, сторожевой овчарке на автостоянке. Такой лакомый кусочек она проглотит не жуя. А сейчас приму душ, выпью чаю с медом и лягу спать. И проснусь прежним человеком. У меня много работы. Во-первых, надо довести до ума все наши наработки по делу о вымогателе и передать их следователю. Во-вторых, надо договориться с местной газетой о рекламе. И, в-третьих…

Завершить создание плана действий на ближайшее время не удалось. Проклятый телефонный звонок! Неужели снова Ирина? Какую бяку она еще хочет подложить мне? Я выплюнул недожеванный кусок мяса в окно и, вытирая на ходу руки полотенцем, вернулся в комнату. Прежде чем ответить, по привычке глянул на дисплей. На этот раз номер был мне незнаком.

– Кирилл Андреевич? – спросил меня мужской голос. – Я старший оперативной группы вневедомственной охраны. Вы не могли бы подъехать сейчас к вашему офису?

Никогда прежде мне не звонили из вневедомственной охраны. Я даже предположить не мог, зачем понадобился старшему оперативной группы. Может быть, Ирина что-нибудь в сердцах начудила? К примеру, разбила тонированное стекло в черном «жигуле»…

– А что случилось?

Могло показаться, что этот вопрос оказался для моего собеседника сложным. Он начал мычать, покашливать, затем нехотя сказал:

– Видите ли, на пульте сработала сигнализация, мы приехали на объект очень быстро, но никого не застали. Скорее всего, несанкционированного проникновения в помещение не было. Может, вы забыли запереть окно на замки и его открыло сквозняком?

«Ирина!» – мстительно подумал я. Она ушла с чистой совестью, а вот закрыть окна забыла. Или нарочно не сделала этого.

Пришлось срочно ехать в офис. У входа в агентство стояла милицейская машина, рядом с ней скучали два парня в форме и с автоматами наперевес. По их виду можно было судить о том, как много приходилось им выезжать по ложным вызовам и как это занятие им надоело. У меня проверили документы.

– Входная дверь и все замки целы, – начал вводить меня в оперативную обстановку рыжеволосый сержант. Он шел рядом со мной, и ствол его короткого автомата все время упирался мне под ребро. – А вот окно – полюбуйтесь – приоткрыто. Я постою здесь, а вы с моим коллегой зайдите внутрь через дверь.

Мы зашли в подъезд и приблизились к металлической двери агентства. Я открыл замок. Милиционер вежливо отстранил меня и зашел в офис первым. Для воришек наше агентство не представляло никакой ценности, поживиться у нас им было нечем, и потому я был спокоен, как слон.

– Ничего не пропало? – спросил милиционер, когда мы обошли один за другим все кабинеты и заглянули в уборную.

В агентстве царил привычный порядок. Из кабинета Ирины еще не успел выветриться запах духов. Я для проформы заглянул в ящик своего стола, а затем в холодильник. Вынул ополовиненную бутылку водки и разлил ее по пластиковым стаканчикам. Водка простояла в холодильнике целый месяц, но, похоже, не выдохлась. К нам присоединился второй милиционер. Мы выпили под тост: «За бдительность вневедомственной охраны!» Рыжий стал закрывать окно, изо всех сил надавливая на раму. Окно скрипело и пищало. Каждое лето, когда переставали топить, оконные рамы разбухали от сырости. Закрыть и тем более открыть окно становилось непросто, и потому версию со сквозняком я сразу отмел. Пожалуй, это были проделки Ирины. Желая отомстить, она решила испортить мне романтический вечер. Поставила офис на сигнализацию, вышла на улицу и толкнула раму. В милиции сработала сигнализация, и в итоге меня вытащили из дома.

– Водка так себе, – сказал рыжий.

Я понял намек и полез за кошельком. Милиционеры закусили конфеткой, которую нашли на столе Ирины, пожелали мне впредь быть повнимательнее и удалились.

За окнами стемнело. Багряный отблеск заката налип на стену. Я сидел за столом Ирины. Она забрала все свои вещи, которые прежде были здесь всегда, – маленькое зеркальце, малахитового кота, шариковую ручку, похожую на гусиное перо. Как тяжело на душе! Будто Ирина умерла. Мне ее было жалко, ее осиротевший стол источал добрую, теплую память.

Я придвинул к себе телефон и набрал номер ее мобильника. Я помнил его наизусть.

– Послушай, не звони мне больше, – ответила Ирина. Я слышал приглушенную музыку и гул автомобильного мотора.

– Ты забыла закрыть окно, – сказал я с легким укором. Я пытался вести себя так, будто ничего не случилось: я начальник, она моя подчиненная, лучшая подчиненная, самая лучшая, на которую я никогда не повышал голос, а за мелкие огрехи лишь ласково журил.

– Я все закрыла! И мне по барабану твои проблемы!

Она отключила связь. В одной руке я продолжал держать трубку, другой стал массировать грудь. Я не ожидал, что наш разговор будет таким коротким. Я хотел ей предложить встретиться и спокойно обсудить все наши проблемы. Не успел. Ну и пусть проваливает. Мне надоели ее капризы. Звонить ей больше не буду. На лбу себе напишу: Ирине не звонить!

Я встал из-за стола, взялся за него и развернул. Новый сотрудник будет сидеть лицом к двери, а не спиной, как это делала Ирина. И это будет мужчина. Никаких женщин в моем агентстве!

За перегородкой зазвонил телефон. Кому это нечего делать, кроме как названивать поздним вечером в частную детективную контору?

– Слушаю!

Я пытался обмануть себя, сделать вид, что не замечаю хлынувшей на меня надежды – а вдруг это Ирина? Вдруг опомнилась, успокоилась и сейчас скажет: «Ладно, Кирилл! Давай мириться!»

В трубке – тихий шорох, сдержанное дыхание.

– Если вы хотите, чтобы я вас услышал, говорите громче, – попросил я.

Короткие гудки. Нет, это не Ирина. Она не позвонит. А если позвонит, то молчать не станет. Это не в ее духе. Ее поступки всегда цельны, имеют начало и исчерпывающее завершение. Если она идет со мной в ресторан, то гуляет там до закрытия, и мне иногда приходится выносить ее на руках. Если увязывается за мной в горы, то умирает, но добирается до вершины. Если уходит, то уже не возвращается. А уж ежели кого-то возненавидит, то этому человеку лучше сразу удавиться…

Никогда еще моя контора не вызывала во мне такого гнетущего чувства. Призрак Ирины витал между стен. Ее стол, шкаф для одежды, листочки перекидного календаря, исписанные ее рукой, и легкий, едва уловимый запах ее духов оставались последним связующим звеном с той, живой, настоящей, но уже недоступной женщиной. Мне трудно было представить, что завтра я приду в агентство и не увижу ее на своем рабочем месте, и Никулин уже не скажет мне с язвительной усмешкой: «Зайди к Ирише, чудовище, она приготовила тебе кофе».

Я вздрогнул от телефонного звонка. Гнусное изобретение – телефон. Кто-то навязывает мне свою волю, врывается в мой мир, нагло заявляет о себе, требует к себе внимания. А я не хочу ни с кем говорить, не хочу даже знать о том, что кому-то нужен. Я смотрел на желтый аппарат, подрагивающий от звонков. Казалось, там сидит маленький злобный человечек, который требует, чтобы его выпустили. Сколько раз за сегодняшний вечер в мою жизнь вмешивался телефонный звонок. И к чему это в конце концов привело? Я чувствую себя почти несчастным. Люди должны разговаривать, глядя друг другу в глаза, чувствуя дыхание друг друга, видя мимику, жесты – все это несет несравнимо больше информации, чем просто слова. Разве Ирина, стоя передо мной, позволила бы сказать: «Мне по барабану твои проблемы!»

Я поднял трубку. Тишина.

– Что вам от меня надо? – спросил я.

И опять короткие гудки. Я взялся за провод и выдернул вилку из розетки. Так-то лучше. А теперь домой! Чай с медом – и спать! И надо будет в ближайшие дни сделать в офисе ремонт. Причем начать с кабинета Ирины. Сорвать старые обои, выкинуть столы, стулья, цветы с горшками, дурацкие календари с котятами. Все на мусорную свалку! Ирина гордая, и я тоже гордый. Рубить так рубить…

На пульт охраны позвонил уже с улицы. Какой теплый и душный вечер! Быть грозе. Да вот и всполохи на темном небе видны. Пока беззвучные, немые, словно отблески сварочного аппарата. Но пройдет час или два, и над Побережьем начнет буйствовать стихия. Потоки воды низвергнутся на город, потекут по теплому асфальту ручьи, и кинется народ в кафе, под карнизы домов, накрывая головы то сумочками, то полиэтиленовыми пакетами, то газетами, и заблестят серебром в лучах фонарей мокрые листья деревьев, и раскаты грома заглушат музыку, доносящуюся с набережной.

Не дошел я еще до своей машины, как вспомнил про злосчастное окно. Так закрыл я его или нет? Сначала один милиционер баловался с ним, давил на раму, дергал за ручки, потом другой. Может быть, я благополучно забыл о нем и оставил приоткрытым? Пришлось развернуться и обойти дом, глядя на окна первого этажа, занятого моим агентством. Двор у нас тихий, темный. Оставь канализационный люк открытым – ни за что не заметишь. Нормальные люди стараются в сумерках обходить это место стороной. Даже вездесущие бомжи не обжили плотные кусты. И уж, конечно, никакой водитель не оставит здесь на ночь свою тачку, а если сделает это, то имеет много шансов утром найти ее «раздетой». Потому-то я с удивлением заметил в плотном мраке прижавшуюся к кустам «девятку». Она была черной, как смола, плюс к этому тонированные стекла. Словом, черная кошка в темной комнате. Мне показалось, что боковое стекло, которое рядом с водителем, слегка опущено и где-то в непроглядной утробе машины, словно Марс на ночном небе, мерцает кровавый огонек сигареты.

Впрочем, я сразу забыл об этой машине. Проверив окна и убедившись, что они заперты, я вернулся к своему «Опелю». Сел за руль, запустил мотор, но некоторое время не трогался с места. Мне нравится сидеть в темном салоне машины и смотреть на светящиеся призрачным зеленоватым светом приборы. Уютно и покойно. Наверное, это напоминало далекое детство. В моей спальне стоял громоздкий старомодный приемник с широкой, обитой материей панелью. И на ней зеленым светом горел индикатор настройки. Если волна уходила, на индикаторе, словно павлиний хвост, распускался зеленый луч. Мама включала приемник по вечерам и находила тихую музыку. И я, прежде чем заснуть, подолгу смотрел на светящийся в темноте зеленый глаз, как он меняется, переливается, словно подмигивает мне.

Я медленно тронулся с места. Мне так сильно не хотелось домой, что даже силой воли я не мог заставить себя давить на педаль акселератора сильнее. Придумал повод поехать на другой конец города, на хлебопекарный завод, где можно было купить горячий лаваш. Я катился по набережной Дерекойки в правом ряду со скоростью похоронной процессии. Меня обгоняли даже старые полуживые «Запорожцы». На ветровом стекле появились отметины первых дождевых капель. Я включил магнитолу и поставил кассету Вивальди. Ирине очень нравились его концерты, особенно «Времена года». Когда звучали минорные тона осени, на ее глаза накатывали слезы. Тонкая, ранимая натура.

На площади автовокзала я развернулся и покатил в сторону набережной. У закрытых ворот центрального рынка, словно тени, бродили не то уборщики, не то бомжи. Они собирали картонные коробки, сплющивали их и складывали в стопку. Неопрятный сутулый мужчина кинул картонку под куст, опустился на колени, затем повалился на бок, скрутился калачиком, как озябшая собака, и стал неподвижен. Две девушки голосовали проходящим мимо машинам, выйдя едва ли не на середину дороги. Легковушки притормаживали, аккуратно объезжали их. Девушки прыгали от нетерпения, курили, отхлебывали из жестяных баночек.

– Эй, мужчина! – громко крикнула одна из них и пригнулась, чтобы лучше рассмотреть меня через ветровое стекло. – Жизнь слишком коротка, чтобы отказывать себе в маленьких радостях…

Я часто подвозил Ирину домой после работы. Ослепленные фарами проститутки не сразу замечали рядом со мной девушку и кидались к машине, предлагая мне свои услуги. Ирина реагировала на это со святостью и чистотой взращенного в монастыре ребенка. Она дико смущалась, и выступивший на ее щеках румянец был заметен даже в сумерках. В ее молчании угадывалось необъяснимое чувство вины передо мной, будто она хотела сказать: наверное, я помешала тебе? Наверное, ты хотел бы пригласить их в машину?

Я чуть не отдавил колесом смело выставленную ножку и, проехав мимо жриц любви, невольно посмотрел в зеркало заднего вида. Девушки кинулись на идущую следом машину, и только сейчас я увидел, что это была та же черная «девятка» с тонированными стеклами. Во всяком случае, как две капли воды похожая на ту, что стояла в нашем дворе. В ответ на предложение девушек из окна «девятки» вылетел окурок и, прочертив малиновую дугу, разбился в искры об асфальт.

Может, это та самая машина, о которой говорила Ирина? Я не слишком вник в ее слова, когда она упомянула о какой-то «девятке»; я больше прислушивался к интонации, а само предупреждение о слежке воспринял лишь как желание Ирины испортить мне настроение. Меня покоробили слова «твое агентство», и ни о чем другом я уже думать не мог.

Я прижал машину к обочине и остановился. «Девятка» проехала мимо, свернула в какой-то проулок и исчезла за углом дома. Нет, никто за мной не следит. Никому я не нужен. Что я собой представляю, чтобы за мной следить? Я не политик, не банкир, у меня нет с собой чемоданчика, набитого баксами. Я руководитель частного детективного агентства, которое по своей сути является нелегальным филиалом местного ОВД. В год у нас бывает не больше тридцати заказов, что приносит нам весьма скромную прибыль, но зато большие неприятности, где конфликты с милицией – самое обычное дело.

За строем пальм светилась витрина продуктового магазина. Надо что-то взять к ужину. Когда на душе тяжко, надо отягощать желудок. Для равновесия, чтобы к утру не перекособочило. Устрою-ка я себе развратный ужин. Возьму баночку маслин, маринованные грибы, нарезку сырокопченой колбасы, граммов сто осетрины, икорки, корейской морковки и водочки. И отпраздную свое одиночество. Одиночество – это высшая степень свободы. Бледная продавщица, одуревшая от духоты, посмотрела на меня с плохо скрытой ненавистью.

– Мужчина, – растягивая гласные, звонко сказала она, – мы водку в морозильнике не держим. Вся винно-водочная продукция на прилавке.

Бог с ней, пусть будет теплая. Пока накрою стол, бутылка успеет покрыться инеем в морозильнике. Только сейчас я почувствовал, что голоден. Завтракал я в аэропорту Беслана перед посадкой в самолет – чашечка кофе и тонкий хлебец с сыром. И больше ничего за весь день. Увесистый пакет пришлось нести двумя руками. Я уже приготовился толкнуть ногой стеклянную дверь, чтобы выйти из магазина, как высокая тоненькая девушка в кроваво-красной юбке услужливо распахнула ее передо мной. Оказывается, есть еще добрые люди на свете! Я поблагодарил девушку за порыв альтруизма и вышел из магазина. Девушка, словно голодная кошка, которая угадала в пакете сосиски, снова оказалась рядом со мной. С мольбой заглядывая мне в глаза, она пролепетала:

– Простите, пожалуйста! Мне надо срочно позвонить подруге и сказать, что я не смогу к ней приехать. Вы не могли бы дать мне на секундочку свой мобильник? Я скажу всего лишь два слова.

Глава 3

ДЕВУШКА С ЛИЦОМ ПУДЕЛЯ

Я остановился. Хорошее у нее личико, безвинное, смуглое, мелкое. Носик и верхняя губа чуть вытянуты вперед, отчего девушка чуть-чуть напоминала пуделя. Черные волосики растрепались, влажные от купания пряди налипли на лобик. Ну как можно отказать такому милому созданию?

Я сначала хотел передать девушке пакет, чтобы освободить руки, но решил, что она его не удержит и выронит, а бутылка водки обязательно разобьется об асфальт. Прижав покрепче набор деликатесов к груди, я встал так, чтобы ей было удобнее.

– Вытаскивайте его из чехла… Хватайте за антенну и тащите! Да что вы на меня смотрите, будто я что-то не то сказал…

Она потянулась к моему ремню неловко, ужасно стыдясь, словно ей предстояло расстегнуть пряжку и совершить какие-то манипуляции с моими джинсами, раскрыла чехол и вынула трубку. Мы стояли перед входом и мешали людям. Почему-то в этот поздний час не только у меня проснулся зверский аппетит. Я стал смотреть на звезды, чтобы не смущать молодую особу. Поглядывая на обрывок бумажки, она набрала номер. Прижала трубку к уху, ненадолго замерла, потом покачала головой.

– Не подходит. Наверное, уже ушла…

Она отключила трубку. Упрощая девушке задачу, я подставил пакет.

– Кидайте его сюда!

Мобильник цокнул о бутылку. Девушка немедленно повернулась и быстро зашагала по улице вдоль строя пальм, весело размахивая белой сумочкой. Я вернулся к машине, опустил пакет на переднее сиденье, достал оттуда трубку и мельком осмотрел ее. Девушка вела себя так, словно совершала какой-то нехороший поступок. Ей было стыдно, что пришлось просить незнакомого мужчину о таком пустяке. Только я взялся за ключ зажигания, как мобильник завибрировал и запищал. Я глянул на дисплей. Номер звонившего не определился. Я даже застонал, словно от боли. Как мне надоел этот овечий колокольчик! Надо отключить его. А еще лучше сломать. Шваркнуть разок о пол, и сразу отпадут многие проблемы.

– Ну? – произнес я в трубку таким тоном, чтобы сразу дать понять: я оказал величайшую милость позвонившему мне человеку уже только тем, что соизволил ответить на звонок.

– Отныне ты должен делать то, что я буду тебе приказывать, – услышал я низкий мужской голос, причем мне показался он неестественным, умышленно искаженным.

– Кто ты? – перебил я мужчину. Терпеть не могу разговаривать с бесплотными тенями, которые не называют себя.

– Тебя это не касается. Слушай меня и не перебивай!

– По-моему, у тебя непомерно раздутые запросы, – усмехнулся я. Конечно, получилось не очень вежливо, но как еще ответить на столь бесцеремонное заявление?

– Не в твоих интересах спорить со мной. Придержи свой язык, пока я не начну задавать вопросы.

Кажется, незнакомец начал мне угрожать. Нередко мои клиенты, став жертвой преступления, теряли от страха голову, кричали в трубку, плакали, рта не давали мне раскрыть, путано излагая события. Но этот тип вовсе не казался испуганным. Напротив, говорил вызывающе нагло. Может, он был пьян?

– У меня закончился рабочий день, – сказал я. – Позвони мне завтра в частное детективное агентство, телефон которого найдешь в любом информационном справочнике.

Я едва не отключил трубку. Незнакомец вдруг воскликнул неожиданно высоким, почти писклявым голосом:

– Подожди, торопыга! Ты даже не представляешь, чем рискуешь, разговаривая со мной таким тоном! У тебя нет выбора! Или ты безоговорочно принимаешь все мои условия, или же…

– Ну? Что? – насмешливо спросил я.

– …или же готовься в ближайшие дни похоронить свою любимую Ирину.

Вот как! Он знает Ирину и грозит расправой с ней. Как бы выяснить, кто этот человек? Глупец или идиот? Я был уверен, что разговариваю либо с глупцом, либо с идиотом. Убийца с серьезными намерениями редко когда обмолвится о своих планах в первую же минуту разговора. Это козырная карта, которой настоящий хищник не станет бравировать.

– Во-первых, Ирина для меня не самая любимая, – сказал я.

– Это не имеет значения! – заметно нервничая, произнес незнакомец. – Я отправляю ее на тот свет, и рука моя не дрогнет.

– А ты уверен, что я смогу выполнить твои приказы? – Я постарался передать ему свой спокойный тон, чтобы понапрасну не нервировать.

– Да! Только ты сможешь это сделать! И не вздумай отбрыкиваться, скотина!

– Давай сразу договоримся: больше ни одного оскорбления, иначе я пошлю тебя на хер! Давай сейчас встретимся и спокойно обо всем поговорим. Я могу подъехать к тебе…

– Нет! Никаких встреч не будет!

– Как же я узнаю, что ты от меня хочешь?

– Я буду звонить и приказывать!

Наглость людей иногда способна в одно мгновение вывести меня из себя. В такие минуты я не слежу за своей речью, не скуплюсь на крепкие выражения. Но мои утомленные нервы еще стонали под тяжестью пережитого на леднике Джанлак и размолвки с Ириной. Поэтому эмоции были придавлены, невыразительны. А чего нервничать, волноваться и считать частоту сердечных сокращений? Наверняка это не совсем нормальный человек, у которого под воздействием телепередач началось обострение, и потому не стоит излишне серьезно относиться к его угрозе. Пожертвовать роскошным ужином и попытаться разыскать его прямо сейчас, чтобы эту глупую проблему не переносить на завтрашний день?

Я вырубил телефон. Теперь на счету была каждая секунда. Я осмотрелся по сторонам. Очень часто злодеи, ведущие переговоры по телефону со своими потенциальными жертвами, находятся рядом. Они любят наблюдать, как их жертва суетится, волнуется, спотыкается… Горячие следы еще не остыли. Если найти хотя бы малейшую зацепку да вцепиться в нее мертвой хваткой… А впрочем, она уже есть…

Я запустил мотор, объехал стоящий впереди меня «жигуль» и до пола придавил педаль акселератора. Сколько я говорил по телефону с незнакомцем? Минуты три? Мелькнул продуктовый магазин. Свет фар начал перебирать стоящие в длинном ряду стволы пальм. Я сбросил скорость и покатился посреди улицы, глядя по сторонам. Людей много, целые потоки людей, как если бы где-то рядом был стадион и там только что закончился футбольный матч. Группа парней в светлых майках. Рыщут хищными взглядами по сторонам, ищут девчонок… А вот явно подвыпившая парочка, идут в обнимку, где-то между ними затерся малыш с надувным кругом, который он держит, словно не по размеру широкие штаны… Вот шаркают крутыми фирменными кроссовками две до белизны седые старушки, обе в шортах, кудрявые, с тщательно постриженными затылками, у каждой на шее болтается фотоаппарат… А вот и моя милая обманщица в кроваво-красной юбке и белой майке, похожей на бюстгальтер. Идет неторопливо, размахивая сумочкой, как батюшка кадилом. Явно старается произвести впечатление на мужчин. Голодные парни свистнули ей с противоположной стороны улицы, но она не отреагировала, ей нужны личности с наличностью, а не мелкая шушера, у которой одна бутылка пива на троих. Я обогнал ее, прижался к бордюру и остановился. Коротко посигналил. Девушка, не замедлив шага, искоса посмотрела на мою машину. Нет, она еще не уверена, что я сигналил именно ей, она невозмутима и старательно подчеркивает свою независимость. Я еще раз шлепнул ладонью по кнопке сигнала. Вот теперь она остановилась и, оценивая, стала рассматривать машину. Есть девицы, которые в машинах разбираются лучше, чем некоторые работники автосервисов. В смысле стоимости и престижности авто.

Подошла, вглядывается в боковое окно. Меня она пока не видит. Я весь в темноте, нарочно откинувшись на спинку, чтобы свет фонаря не освещал мое лицо. Гостеприимно приоткрыл дверь. Девушка оперлась на нее локтем, чуть склонила голову и заглянула в салон.

– Ну? Ты что-то хотел спросить?

Вот наконец она меня узнала. Игривая маска мгновенно слетела с ее лица. Губы надломились в презрительной усмешке. Под глазами проступили тени хронической усталости – наверное, девушка забыла, когда вволю высыпалась. Она попыталась отойти на шаг, но я крепко схватил ее за запястье.

– Руку поломаешь, бизон! – звонко крикнула она. – Мне что, милицию позвать?

– Сядь, поговорим, – спокойно сказал я.

– Я не в разговорном жанре работаю. Отпусти, пока по глобусу не врезала!

Где же та прежняя наивность и чистота в глазах? Где робкий, заискивающий голосок? Она была уверена, что я испугаюсь ее искрометной агрессии, испугаюсь внимания, которое мы начали привлекать, и уже навострили уши молодые жеребцы в белых майках, уже напрягли свои юношеские бицепсы, уже сжали кулачки, готовые всей стаей сорваться на помощь несчастной девушке. Я резко потянул ее за руку. Если бы она вовремя не уперлась коленом в сиденье, то наверняка упала бы у порожка, и мне пришлось бы втащить ее в салон волоком. Я сбросил сцепление и поддал газку. Дверь захлопнулась, как форточка от сквозняка. Девчонка стояла передо мной на четвереньках, как собака, привыкшая к машине. От резкого старта ее откинуло на спинку, сумочка просвистела у моего уха и шлепнула меня по затылку.

– Ты что делаешь?.. Останови… Останови быстро…

Вот теперь она уже боится меня. Испугалась, что события разворачиваются стремительно и без каких-либо слов. Уперлась двумя руками в панель, попыталась одну ногу опустить на коврик, чтобы потом сесть на сиденье и поправить юбку, которая уже никаких функций не выполняла, а лишь мешала, как детский надувной круг, но я, не снижая скорости, резко свернул на Войкова. Девушка спикировала на меня, вымазала мне колено губной помадой. Одной рукой вцепилась мне в волосы, второй схватилась за руль – машинально, лишь бы за что-то схватиться. Красная юбка теперь семафорила где-то на уровне моей головы, тонкий каблук уткнулся в потолок кабины. Презабавное зрелище! Я для верности сделал еще один вираж и остановился под сенью влажных деревьев городского сада.

– А здорово мы с тобой прокатились, да? – поделился я впечатлениями, бережно убирая со своего плеча загорелую ножку.

– Урод! – пискнула моя пассажирка, выкарабкавшись из-под панели, и попыталась влепить мне пощечину, но я пригнулся, и она попала в подголовник.

Двери были заблокированы, она не могла выскочить из машины, знала об этом, но, как мне показалось, вовсе не стремилась на волю. Я сломал ее имидж – куколки Барби с высоко поднятой головой, безупречной осанкой и надменным взглядом, заставив ползать где-то между педалями управления, и за это унижение ей хотелось мести. Я снова взялся за рычаг скоростей, и девушка, не желая снова раскорячиваться передо мной, замолчала, поспешно устроилась на сиденье и накрепко схватилась за ручку над окном. Теперь она больше походила на летчика-истребителя перед катапультированием. Мне было весело. Девушка мне нравилась, особенно в своем искреннем испуге и гневе.

– Чего сияешь? – проворчала она. – Я чуть лоб себе не расшибла.

– Кому звонила? – спросил я и, протянув руку, осторожно потрепал девушку по щеке, словно погладил загнанную в угол, готовую царапаться и кусаться кошку.

– А почему я должна перед тобой отчитываться?

– Вот же какая глупая! – вздохнул я и тряхнул головой, как бы желая стряхнуть с себя мысли о тяжких последствиях звонка. – Ты в самом деле ничего не знаешь или только прикидываешься?

– Это ты прикидываешься! – фыркнула девушка и, пытаясь вернуть себе утраченное самообладание, открыла сумочку и достала оттуда зеркальце. – Заплатить тебе за пользование телефоном? Стольника хватит?

Она помахала перед моим лицом купюрой. Я выхватил ее, смял в кулаке и кинул ей в лицо.

– Дура! Думаешь, я с тобой в игрушки играю? Весь уголовный розыск города поднят на уши, и отрабатывается каждый звонок на этот проклятый номер! Не надо таращить на меня глазенки и делать вид, что ты звонила подруге! Думала, что я, как лопух, тебе поверю! Не ожидала ведь, что на мента нарвешься, да?!

Наверное, я складно врал, и недоумение на лице девушки быстро сменилось тревогой. Она поправила упавшую на глаза челку и, часто моргая, залепетала:

– Чего вы на меня кричите? Это разве такой большой грех – попросить позвонить?

Я схватил ее за плечо.

– Грех не в том, чтобы позвонить, – зашептал я, едва не касаясь губами ее глаз. – А в том, куда позвонить. Что ты овечкой притворяешься? Разве не знаешь, что на этом номере висит подпольная секта сатанистов, на счету которых уже тридцать четыре ритуальных трупа! Зачем ты им звонила? Хотела предупредить об опасности? Или дать координаты очередной жертвы?

– Вы что?! – ахнула девушка и проговорила скороговоркой: – Да я понятия не имела, что это за номер! Я совершенно случайно его набрала! Да если бы я знала, кому звоню, сразу бы от страха умерла! У меня и в мыслях не было…

– Не врать! – рявкнул я. – Или колись, или сейчас же едем в отделение, и о своих связях с сатанистами будешь рассказывать под протокол!

Еще раз убеждаюсь, какие у нас люди легковерные и какой магической силой обладают слова «отделение» и «протокол». Она даже не подумала о том, что для начала надо спросить у меня удостоверение сотрудника милиции. В глазах – отчаяние и слезы.

– Пожалуйста, не надо в отделение, – сказала она, прижимая руки к груди. – Нет у меня с ними никакой связи! У меня и в мыслях ничего дурного не было. Подозвал меня какой-то мужик…

– Какой мужик? – прервал я. – Подробно о нем!

– В темных очках. Худощавый такой, лет тридцати пяти. Лицо узкое, будто он всю жизнь голову между прутьями ограды просовывал.

– А рост?

– Рост я не могла определить, он из машины меня позвал. Машина посигналила, я подошла…

– Модель?

– «Жигули», – глотая растерянность и страх, отвечала девушка. – Кажется, девятая модель.

– Цвет?

– Темный. То ли темно-синий, то ли черный…

– Дальше!

– Я подошла, а он сразу протянул мне деньги из окна.

– Сколько?

– Ну-у… Я не разглядела, в сумочку кинула…

– Сколько?!

– Сто баксов.

– И ты уже была готова сесть в машину, – подсказывал я.

Она заламывала пальцы.

– Он дал мне бумажку с номером телефона и показал на вас. Через витрину все было хорошо видно. Вы стояли у прилавка и что-то покупали… Он говорит: попроси у этого человека мобильник и набери номер, который я тебе дал.

– И все?

– Да, все. Я сама удивилась. Машина сразу отъехала, а я пошла в магазин.

– Куда машина поехала?

– Я не обратила внимания, потому что все время смотрела на вас, чтобы не потерять из виду. Но вы такой рослый, заметный, красивый, что я вас даже в самой большой толпе нашла бы.

Девушка немного успокоилась и начала осторожно вставлять комплименты, намереваясь вызвать во мне чувство симпатии к ней, а значит, жалость и сострадание. Я порылся в пакете со снедью, вынул запаянные в вакуумную упаковку кружочки копченой колбасы и протянул ей.

– Зачем? – растерянно произнесла она и через силу улыбнулась: фиг его знает, как воспринять этот ментовский юмор? Может, я собираюсь отправить ее в следственный изолятор, где ужин уже закончился.

– Она с чесноком, – пояснил я, снимая блокировку дверей. – Сатанисты и прочая нечисть этот запах на дух не переносят.

Девушка вышла из машины на ватных ногах, пытаясь затолкать упаковку с колбасой в сумочку. Я смотрел на нее с той жалостью, с какой мы смотрим на беспомощных и жалких животных, приютить которых не позволяет разве что брезгливость. До обидного не хватало мне святости и авантюрной добродетели, ибо стоило, если все делать по совести, привезти эту девчонку к себе, успокоить, накормить и дать ей вволю выспаться. Но моя совесть тиха, скромна, локтями работать не умеет и вот уже уступает куда более заметной страсти к работе, к поиску, к тайнам. Девчонку я раскусил в два счета. Незнакомец, угрожавший мне, узнал номер моего мобильника с оскорбляющей мое самолюбие легкостью. Девушка, подосланная им, позвонила с моего телефона ему, и мой номер тотчас высветился на дисплее наглеца. Теперь мне известно, что сидит он в черной «девятке», которая вот уже второй день пасется около агентства и о которой предупреждала меня Ирина.

Я взглянул на часы. Всего-то без четверти десять. Может быть, праздник плоти еще состоится? Я невольно запустил руку в пакет с продуктами, пощупал шелестящие, податливые упаковки и сглотнул. Голод – прекрасный индикатор для оценки ситуации. Если бы мне грозила смертельная опасность, если бы я гнался по пятам опасного преступника, то думал бы о чем угодно, но только не о еде. Как-то, болтаясь по влажным лесам Индии, кишащим тиграми, ядовитыми змеями и крокодилами, я не ел трое суток. За что ж я себя сейчас так мучаю?

Этого риторического вопроса оказалось достаточно, и я тотчас вынул из пакета банку испанских маслин, вскрыл ее, вылил за окно рассол и отправил в рот целую пригоршню черных ароматных ягод. Выплевывая косточки под колеса встречных машин, я помчался в обратном направлении. «Девятка», по-видимому, потеряла меня в те минуты, когда я учил девушку вежливости, как сумасшедший гоняя по ночным улицам. Теперь придется поменяться ролями, найти черную машину с тонированными стеклами, а потом, как выразилась моя недавняя пассажирка, надавать водителю по глобусу да выяснить, что ему от меня надо.

Проехал продуктовый магазин, затем мост, оттуда свернул на узкую улочку, граничащую с вещевым рынком. Днем здесь полным-полно старьевщиков, и при желании можно купить кусочек истории. Однажды мне приглянулась медная корабельная рында. Она позеленела, будто покрылась мхом, надпись на ее обгрызенной кайме почти стерлась, но все-таки еще можно было прочесть имя судна – «Отважный». Я хотел купить ее и повесить в агентстве, чтобы колокольным звоном объявлять об окончании рабочего дня. Ждал, ждал продавца часа два, но так и не дождался. Потом мне сказали, что он пошел на обед и умер. Проехав по кругу мимо пельменной и ресторана «Хуторок», я опять свернул на набережную реки. Машин повсюду полно, сверкают стеклами и лакированными бортами, но черная «девятка» как в воду канула.

Я взялся за мобильник, главную игрушку в вяло развивающихся событиях сегодняшнего вечера, нашел сохранившийся в памяти номер, который набирала девушка, и надавил кнопку вызова. Мой клиент, если наглого незнакомца можно было так назвать, долго не отвечал. Наверное, гадал, что я могу ему сказать и что ему следует ответить. Я начинал брать инициативу в свои руки, и это ему не понравилось.

– Я не просил тебя звонить мне! – сказал он сердито. – Когда будет надо, я сам позвоню.

– А у меня сегодня свободный вечер, – сказал я. – Если у тебя срочное дело, то зачем тянуть?

– Не твое собачье дело! – вновь сорвался на визг незнакомец.

Продолжая разговаривать, я свернул на Киевскую и покатил в сторону набережной. И тут я увидел черную «девятку». Машина стояла на светофоре, в правом ряду, дожидаясь зеленой стрелки.

– Я же ради тебя стараюсь, – сказал я, затягивая разговор, и со значением выдал пришедший мне в голову афоризм: – У кого в избытке время, у того неоспоримое преимущество.

– Твои услуги понадобятся мне завтра утром! – проворчал незнакомец. – А сейчас ты мне мешаешь!

Я тотчас обогнал идущую впереди меня маршрутку и встал впереди «девятки». Загорелась стрелка. Я продолжал стоять и нести в трубку какую-то ахинею про гражданский долг и богатый опыт, которые толкают меня на ненормированный рабочий день, и не сразу заметил, что мой собеседник отключил связь и я разговариваю с пустотой. «Девятка» едва ли не вплотную подъехала к моей машине и нервно посигналила, требуя, чтобы я начал движение или же уступил ей дорогу. Я ткнул пальцем в кнопку аварийной сигнализации и помахал из окна рукой: мол, извини, приятель, заглох. Пусть теперь матерится, плюется и дает задний ход, чтобы выбраться из пробки. Но сдать назад ему тоже будет не так-то просто, придется пятиться очень медленно и осторожно, сантиметр за сантиметром, чтобы не задеть идущие навстречу машины. И все это время водитель вынужден будет смотреть только назад. Это хорошо. Значит, он не увидит, как я выйду из машины.

Я наклонился и вынул из-под сиденья гаечный ключ для ремонта разводных мостов. Полезная штуковина. Мне прислали ее наладчики из Питера, которые летом отдыхали на Побережье, и их немного пошерстили местные воришки. Воришек мы с Ириной вычислили за день, и уже через два дня питерцы получили назад свои деньги плюс ящик голицынского шампанского в качестве штрафных санкций. Этот ключ я иногда использую как дополнительный аргумент, если приходится кого-нибудь убеждать в своей правоте.

А теперь делаем все быстро. Я вышел из машины. «Девятка», как ни странно, вовсе не пятилась назад, а стояла на прежнем месте, уткнувшись своим передком в задок моей машины – ни дать ни взять две собачки знакомятся! И у нее тоже включена аварийная сигнализация. Водители других авто, полагая, что здесь произошла авария, аккуратно маневрировали, объезжали нас на малом ходу. Кидая сочувствующие взгляды, они сокрушенно качали головами, хотя не было ни битого стекла, ни покореженных бортов, ни тем более крови и распростертых на асфальте тел. Но посочувствовать – для автомобилистов святое дело. Я не мог знать, смотрит на меня мой злодей из-за тонированного стекла, а если смотрит, то видит ли он в моей руке увесистый аргумент. Странно, что он не делал попыток улизнуть отсюда и сохранить свое инкогнито, да еще аварийку включил, будто бы демонстрировал желание познакомиться со мной воочию. А вдруг там кодла с пистолетами затаилась? И сейчас они поубавят во мне оптимизма, невзирая на мой аргумент.

Но отступать было поздно. Я подошел к «девятке» со стороны пассажирского сиденья и увидел, что задняя дверь приоткрыта. Разумеется, приоткрыта она была для меня, и этот знак не мог означать ничего иного, кроме желания незнакомца увидеть меня внутри своей машины. С чего это он вдруг изменил своим планам? Ведь хотел же позвонить мне завтра утром. Может, его одолела моя настырность и я, сам того не желая, убедил его в необходимости беречь время? Что ж, это к лучшему. Сейчас мы все выясним, во всем разберемся. Надеюсь, теперь наш разговор будет более спокойным. Может статься, эта проблема яйца выеденного не стоит и он приплел Ирину просто сгоряча.

Я решительно распахнул дверцу. Заднее сиденье оказалось свободным, и я сел посередине, чтобы можно было развернуть плечи, и положил на колени ключ. Собственно, свободным было и переднее сиденье. В машине не было никого, кроме водителя. Одетый в клетчатую рубашку с засаленным воротником, он сидел в какой-то трагической позе, упираясь лбом в рулевое колесо. Я мог бы подумать, что он плачет, склонив голову от неутешного горя и отчаяния. Но мой грубиян не проронил ни слова при моем появлении и не пошевелился, лишь только его правая рука, обхватившая руль, скользнула к рычагу передач, как будто он намеревался тронуться с места.

Я не сразу понял, что за рулем сидит мертвец.

Глава 4

КАТАФАЛК НА БУКСИРЕ

Моей первой мыслью было, что несчастный так и не успел воспользоваться моими услугами, он не внял моему совету беречь время и решить проблему немедленно. Я не стал зажигать плафон на потолке кабины, достаточно было света фар проезжающих мимо машин. Моему неудачливому клиенту выстрелили в затылок. Я отчетливо видел входное отверстие под редкими слипшимися волосами, почти бескровное, зияющее чернотой. Пуля хоть и прошла навылет, но ветровое стекло уцелело, кровяные сгустки, смешанные с костной крошкой, заляпали часть стекла над вентиляционной щелью панели.

Кто-то постучал в окно, и от этого звука я вздрогнул, и мне показалось, что мои нервы со звоном лопнули, разрывая своими острыми кончиками внутренности.

– Мужики! – громко говорил кто-то, склонившись перед тонированным стеклом. – Составили бы схему и съехали бы на обочину! Пробку устроили из-за пустяка!

Скверная ситуация, очень скверная! Я сижу в салоне чужой машины рядом с трупом; убийство произошло только что, буквально за две или три минуты до того, как я здесь оказался. По стеклу еще медленно ползут маслянистые отвратительные комки, похожие на огромных, ленивых, напившихся крови клопов, еще сочится из вскрытого лба мертвеца сукровица, стекает по сигнальной кнопке руля, капает на коврик, и я слышу этот ритмичный звук: клок, клок, клок…

Я бездумно, как загнанный в западню зверь, качнулся к двери, чтобы немедленно выйти, вернуться в свою машину и как можно быстрее свалить отсюда. Домой, домой! Закрыться на все замки, выпить и постараться забыть всю эту странную цепочку событий, как дурной сон. Так бы оно и было, если бы я, тупица, не искал приключений на свою голову, если бы не разыскивал черную «девятку», не играл бы с ней перед светофором. А как теперь уехать незамеченным, когда вокруг такое столпотворение, и все водилы и прохожие уверены, что случилось дорожно-транспортное происшествие? Покинуть место ДТП, выражаясь протокольным языком, тяжкая провинность. На наши машины смотрят десятки глаз. Стоит мне только пересесть на свой «Опель» да тронуться с места, как толпа свидетелей начнет старательно записывать на асфальте мой номер. Тогда, может быть, лучше остаться? Дождаться ГАИ, которая будет здесь с минуты на минуту… Но стоило мне представить себя, растерянного, бледного, сидящего в салоне вместе с трупом, как холодный пот выступил у меня на лбу. Что я скажу милиции? Как они воспримут мой лепет про девушку в красной юбке, про анонимный звонок, угрозу и о моих благих намерениях, когда я с гаечным ключом шестьдесят восьмого калибра забрался в чужую машину!

Что же прикажете делать? Сбежать нельзя. Оставаться здесь – тем более. У меня не хватит денег на адвокатов, чтобы доказать свою невиновность. Даже если я сдам в долгосрочную аренду офис, продам квартиру, машину, а себя продам в рабство. Все факты против меня. Следователю достаточно будет изучить входящие звонки на мобильник покойника: за час до убийства, и за полчаса, и за минуту до смерти несчастный водитель разговаривал со мной. «Гражданин Вацура, – спросит следователь, пуская дым сигареты мне в лицо, – а о чем вы разговаривали с пострадавшим незадолго до его трагической кончины?» – «Он грозился убить мою подчиненную, гражданин начальник, – отвечу я совершенно честно, – а я предлагал ему встретиться и обсудить все проблемы». – «Значит, он вам угрожал? Он пытался вас запугать? И потому вы стали его преследовать? Свидетели утверждают, что вы умышленно перегородили ему проезд на перекрестке, а потом подсели к нему в машину, держа в руках огромный гаечный ключ!» – «Я не преследовал его, гражданин начальник. Я хотел всего лишь поговорить с ним, чтобы не откладывать это дело на завтрашний день». После долгой и многозначительной паузы следователь как бы невзначай спросит: «Вы знали раньше убитого?» – «Нет, – начну заверять я, еще не ведая, что уже стою на краю ямы. – Не знал и никогда раньше не видел его!» – «А как же получилось, что вы первый позвонили ему, этому совершенно незнакомому вам человеку?» – усмехнувшись, спросит следователь и сильным движением раздавит окурок о дно пепельницы. Мои неубедительные объяснения, что звонил вовсе не я, а незнакомка в красной юбке, он уже и слушать не станет.

Этот разговор мое богатое воображение прописало в мельчайших деталях. Я даже мог разглядеть марку сигарет, которые будет курить следователь, и он непременно окажется лысым, с хитрыми подвижными глазками. Но к черту воображение! Что будет, того не миновать. Надо попытаться облегчить свою участь. Например, уничтожить улики, которые могут сыграть против меня… Где же мобильник, по которому он разговаривал со мной? Осторожно, чтобы не выпачкаться в крови, я ощупал накладные карманы на его рубашке. В них были только мятые мелкие купюры и водительские права. Вергелис Леонид Анатольевич, год рождения – тысяча девятьсот шестьдесят восьмой… Теперь карманы брюк. И здесь нет телефона… Я перегнулся через спинку переднего сиденья и открыл бардачок. Дорожный атлас, сервисная книжка, промасленная тряпка, две разнокалиберные отвертки… Нет мобильника, никаких намеков на его существование!

Да что ж я, в самом деле! Частный детектив или лох, окруженный на рынке милыми мошенниками? Конечно же, мобильник умыкнул убийца. Он тоже смекнул, что сотовый телефон – серьезная улика против меня, и теперь постарается подкинуть трубку следователю, который будет заниматься этим делом… Проклятье! Я сжимал в руках гаечный ключ, и он норовил выскользнуть, словно увесистая свежая рыбина. Ладони необыкновенно влажные, пот ручьями течет между лопаток. Как душно и жарко! Вот-вот начнется гроза… Серебристый джип «Мицубиси», объезжая «девятку» по обочине, пронзительно посигналил. Из окна высунулось злобное лицо молодого человека.

– Убирайте, на хрен, свой металлолом! – крикнул он. – Из-за какой-то дерьмовой царапины перегородили весь проезд! – И добавил уже для своей дамы, сидящей рядом: – Попадутся же два кретина, из-за которых сто человек будут страдать!

Водители, следующие за ним, осмелели. Они выяснили, что виновников затора можно безнаказанно хаять, хулить и обливать грязью, и начали кто как умеет срывать злость. Теперь каждый водила, проезжая мимо, считал своим долгом протяжно посигналить, а самые нервные – выкрикнуть ругательство. Чего я только не наслышался в свой адрес! Убитому в этом отношении повезло больше, ему не пришлось краснеть в ответ на «дегенерата», «придурка», «олуха» и «козла вонючего». Протяжный и многоголосый вой машин слышал, наверное, весь город. Я сидел как на бочке с порохом, к которой по фитилю бежал огонь, но не знал, что нужно делать. Жуткое оцепенение охватило меня. Никогда раньше я не чувствовал себя столь беспомощным и растерянным.

– Мужики! – на удивление ласково сказал водитель «Газели» с голым потным торсом. – Да отъедьте вы немного вперед и там разбирайтесь!

И тут меня осенило. Я понял, что надо делать. Идея была, безусловно, глупой, неразумной, я усложнял и без того аховое положение, но у меня появлялся шанс уйти отсюда до прибытия милиции, да еще и не вызвать подозрений у водителей. Не думая о том, чем этот сомнительный шаг обернется для меня в ближайшем будущем, я выдернул из-под руки мертвеца ключи зажигания, повернул руль, блокируя его и выравнивая колеса, и выбрался на улицу. Вокруг урчали машины, клубился дым выхлопов, слепил глаза свет фар. Увидев меня (рост 182 сантиметра, вес мышечной массы – 95 килограммов), водители попридержали языки. Стараясь не напоминать пассажира тонущего судна, я расслабленной походкой, без суеты и дрожи, подошел к своему «Опелю» и достал из багажника буксировочный трос. Один его конец я прицепил к своей машине, другой – к «девятке» мертвеца. Она, к счастью, стояла почти параллельно линиям дорожной разметки. За перекрестком, если ехать прямо, тянулась пустынная и темная улица, но, самое главное, она была прямой, как взлетная полоса, и я мог буксировать по ней неуправляемую, способную двигаться только вперед «девятку» уж никак не меньше километра.

Беда вот в чем, подумал я, когда уже был готов сесть за руль своей машины. Мертвец не сможет затормозить, когда мне надо будет остановиться. Как мне сейчас не хватало друга! Верного, надежного друга, который бы без лишних вопросов примчался сюда и, не паникуя, не восклицая, не ахая, помог бы мне скинуть с себя эту жуткую проблему. Таким другом до недавнего времени была Ирина. Теперь ее нет. «Не звони мне больше!» Может, позвонить Никулину?

Я опять забрался в салон «девятки», не без отвращения отодвинул в сторону безжизненную руку водителя и слегка затянул стояночный тормоз. Конечно, колодки будут нагреваться, скрежетать, зато, если не разгонять машину сильно, она при необходимости остановится почти что сразу.

Наконец я в своей машине. Захлопнул дверь, поднял все стекла. Как здесь хорошо! Все привычно, знакомо, как в доме. Но чувство безопасности обманчиво. За мной, в одной связке, такая тележка, какую врагу не пожелаешь. Мотор натужно загудел, автомобиль дрогнул, но не сдвинулся с места. Только не это! Неужели я слишком затянул ручник? Неужели моя дорогая, родная машина со своей сотней «лошадок» не может сдвинуть с места проклятую «девятку»?.. Я надавил на газ сильнее. Мотор завыл, выхлопной дым заклубился вокруг туманом. «Давай, давай!» – подзадоривали проезжающие мимо водители…

Наконец «Опель» тронулся с места. Поехали. Я с облегчением вздохнул и взглянул в зеркало заднего вида. Черный катафалк, эта моргающая аварийными огнями труповозка, следовал за мной. На черепашьей скорости мы пересекли перекресток. Я ехал по темной улице, стараясь придерживаться ее середины. Здесь мало фонарей. Темнота, как было уже много раз, опять стала моим союзником. Разве это нормально? Человек должен стремиться к свету, к солнцу, которому обязано все живое на земле, но я до сих пор оставался жив лишь благодаря мраку.

«Девятка» постепенно сдвигалась влево. Она была вроде детской игрушки, пущенной ребенком по доске: доедет до конца или свалится на середине? Я не знал, куда волоку свой страшный прицеп, но почему-то желал оттащить его как можно дальше от рокового перекрестка, в самую глухую часть города, где никто нас не увидит и две машины на сцепке ни у кого не вызовут подозрений… Мы двигались с черепашьей скоростью. Редкие прохожие не обращали на нас внимания. Никому не было никакого дела до двух машин с включенными аварийными огнями, но меня терзало такое чувство, будто люди догадываются о том, что я волочу за собой. По-моему, эта молодая парочка слишком пристально смотрит на «девятку». А парень, кажется, показывает на нее рукой… Может быть, я плохо закрыл дверь? Или машинально опустил стекло и они увидели сидящий за рулем окровавленный труп?

Я продолжал ехать с навязчивым желанием проверить, хорошо ли заперта дверь у «девятки». Я уже не мог думать ни о чем другом, кроме как о незапертой двери. А вдруг она распахнется и труп вывалится на мостовую? Нет, нет, такого быть не может! Я отчетливо помнил, как захлопнул – до привычного щелчка – дверь. Да еще заблокировал ее кнопкой…

«Девятку» все сильнее уводило в сторону. Ее можно было тащить за собой до тех пор, пока колеса не притрутся к бордюру. Где это произойдет, там я ее и брошу. Еще метров пятьсот, не больше… Быстрее бы освободиться от этого ужасного груза, очиститься от него, забыть его! Хорошая улица, почти совсем нет фонарей. Люди ищут здесь уединения, чтобы посидеть под кипарисами, насладиться головокружительным запахом ночных фиалок. А я волоку сюда жестяной гроб. Я намереваюсь подложить влюбленным, романтикам и любителям укромных уголков омерзительную свинью. Простите меня, люди, но что я могу поделать?.. Еще немного, еще пару сотен метров…

И тут откуда-то из темноты прямо под колеса моей машины быстрым шагом вышел милиционер. Я увидел, что это милиционер, лишь только благодаря скудному свету, падающему из окон первого этажа жилого дома. Он взмахнул разукрашенной под зебру палочкой, приказывая мне остановиться. Я замер. Вот и все, приехали… Сам не помню, как надавил на тормоз, и даже не посмотрел, сколько еще проехала по инерции «девятка». Что же мне ему сказать? Сейчас он проверит у меня документы, затем неторопливо, вразвалочку направится ко второй машине. Остановится у водительской двери, нахмурит брови – с чего это вдруг водитель так медлит, не демонстрирует представителю власти своего уважения? Потом постучит палочкой по стеклу. «Он что там, уснул?» – с кривой улыбкой спросит меня милиционер, даже не догадываясь о том, насколько близок к истине. И что мне на это ответить? Что нашел на обочине машину с трупом и решил доставить ее в отделение милиции? Бред! Или сыграть удивление, мол, хрен его знает, почему за рулем сидит труп? Двадцать минут назад сидел живой человек. Просил подвезти до автосервиса. И я повез. А то, что он уже труп, для меня самого невиданная новость… О господи, да что бы я ни сказал милиционеру, все это будет чудовищная ахинея, лопотание психически ненормального человека, дебила.

Я с трудом нащупал кнопку, опускающую стекло. Милиционер приближался, как палач, готовый затянуть на моей шее виселичную петлю. Надо взять себя в руки. Ведь я невиновен, невиновен! И буду с остервенением доказывать это, сколько бы времени, сил и здоровья на это ни понадобилось!.. Он приблизился. Не разглядеть выражения его лица в сумерках. Нет, не станет он спрашивать у меня документы. Он уже все знает. Операция «Перехват» или какой-нибудь там «Бросок кобры». Сейчас он попросит вытянуть руки и защелкнет на запястьях наручники.

– Фары, – сказал милиционер.

– Что? – Я не понял, о чем он, и подумал, что ослышался.

– Фары включать надо, когда буксируешь автомобиль! – громче потребовал он. – Подзабыл ведь правила, дружочек, а обязан знать их назубок. Ибо кровью они писаны, понял? Человеческой кровью!

И он сразу забыл обо мне. Повернулся ко мне спиной, снял с головы шлем, промокнул платком лоб и не торопясь пошел в темноту.

Я не мог поверить, что мое стремительное падение в бездну внезапно прекратилось и я будто обрел крылья… Что он сказал про человеческую кровь? Он заметил на «девятке» кровь?

Я сильно ткнул пальцем в клавишу, врубающую свет фар. Для надежности выключил и тотчас включил снова. Горит, светит, лупит так, что из темноты выперли стоящие на обочине дороги кусты и деревья, мелкий мусор, пластиковые бутылки и даже чьи-то оголенные ноги в зарослях самшита. Фу-ты ну-ты! Нельзя же прокалываться на таких мелочах! В самом деле, что ли, подучить правила? Взялся за рычаг и заметил, что рука дрожит.

Через двести метров дорога закончилась тупиком. Темный, мрачный тупик, заставленный мусорными баками. Лучшего места не придумаешь! Ах, думал я, выходя из машины и торопливо сматывая буксировочный трос, что со мной сотворила судьба-злодейка! Я, словно крыса, с упоением воспринимаю этот вонючий темный тупик. Мне здесь комфортно и спокойно. Здесь я чувствую себя в безопасности. Нервы отдыхают. Родней дома стала эта клоака.

Скованными движениями я открыл заднюю дверцу «девятки». Мертвый водитель пребывал в той же позе, только голова чуть завалилась вбок, и его нос уткнулся в вентиляционную решетку панели. Я принялся протирать платком все, к чему мог прикоснуться, – ручки дверей, бардачок, руль и даже стекла. Невольно я помогал убийце замести следы и тем самым усложнял работу криминалистов. Уму непостижимо – я делал благое дело какому-то негодяю, мокрушнику! Как порой жизнь выворачивает извечные понятия наизнанку… Под ногой я почувствовал какой-то маленький, перекатывающийся предмет, вроде крупной горошины. Наклонился, поднял гильзу от пистолета. Такой раньше я никогда не видел. Совсем крохотная, по высоте не больше сантиметра. Я хотел было протереть ее и положить на коврик, на естественное место, но неосознанное побуждение заставило меня сунуть ее себе в карман. Может быть, я расхотел выпускать из рук эту тоненькую ниточку, связывающую меня и убийцу?

Я оставил «девятку» в том же состоянии, в каком она была, когда первый раз забрался в салон. Не забыл оставить в гнезде ключи зажигания и чуть приоткрыть заднюю дверцу. Теперь уголовному розыску придется поломать голову… Хотя еще неизвестно, кому больше придется ломать голову – милиции или мне.

Возвращался домой я по самым узким и темным улочкам, причем кружил по ним по нескольку раз, проверяя, нет ли за мной «хвоста». С каждой минутой я все дальше и дальше удалялся от черной машины, в которой, прижавшись лицом к рулю, сидел мертвец. Но даже тогда, когда я оказался дома, запер дверь на все замки и накатил стакан теплой водки, облегчения не наступило.

Глава 5

МОЛЧИТЕ, БАРАНЫ!

Сомнамбулистическое состояние, в котором я провел остаток ночи, трудно было назвать сном. Я не мог сказать точно, как поздно перестал думать о «девятке» и убитом водителе и в котором часу утра снова начал перетирать в уме эту тему. Мысль моя работала почти беспрерывно. Когда моим размышлениям стали мешать вопли кошек, доносящиеся через распахнутую настежь балконную дверь, я понял, что наступило утро и бесполезно изображать спящего.

Нетрудно представить мое состояние. Я даже опустил глаза, войдя в ванную, чтобы не увидеть отражение своей физиономии в зеркале и тем самым окончательно не испортить себе настроения. Голова гудела, в глазах – песок, в горле – комок. Стоя под душем и изо всех сил массируя темечко и затылок, я думал о том, как теперь распорядиться внезапно свалившейся мне на голову проблемой. Идти в милицию в качестве свидетеля спешить не стоило. Вовсе не для этого я потел вчера вечером рядом с трупом, отыскивая выход из ситуации. Но делать вид, будто ничего не произошло, жить и работать в привычном русле – тоже негоже. Мое безмятежное существование может оборваться в любое мгновение. Невозможно предвидеть, по какому пути пойдет следствие, насколько умными окажутся сотрудники уголовного розыска. Если они кинутся по моим следам, то следственный изолятор в самое ближайшее время мне гарантирован. А потому завоеванную такими трудами и нервами свободу я должен использовать только на то, чтобы найти себе безупречное алиби. Иными словами, к моменту встречи с милицией я должен иметь на руках веские аргументы.

Щетина на щеках от горячей воды стала мягкой и податливой. Я с удовольствием намылил ее пенкой и провел новеньким станком с двойным лезвием. Бритье – удовольствие для тех, кто любит чистоту, а чистота человека начинается с лица… Где ж мне взять веские аргументы? На этот момент я располагал гильзой от небольшого, наверняка карманного пистолета, фамилией убитого да номером его мобильного телефона, наверняка похищенного убийцей. Немного.

Я смыл пену, тщательно вытерся жестким полотенцем и вооружился феном. Зеркало запотело, я видел себя словно в тумане. Но по мере того, как горячий воздух сушил поверхность зеркала, мой абрис проступал все четче. Дай бог, чтобы личность убийцы в ближайшее время тоже обрела видимые черты. Но откуда эта неуверенность, что я смогу разобраться в сути произошедшего? Ведь далеко не в первый раз я берусь за расследование криминала. Быть может, уже в тридцать первый раз! И почти всегда я распутывал накрученные преступниками узлы.

Минут десять я гонял под струей горячего воздуха короткие волосы, зачесывая их то на левую сторону, то на правую, в результате чего они встали дыбом. Полюбовавшись собой, я решил ничего не менять. Каково самочувствие, такова и прическа. В человеке все должно быть гармонично… «Врешь ты, нет у тебя жены!» – вспомнил я обличительную реплику фифочки, с которой познакомился в самолете. Интересно, а как она догадалась? Ведь в ванную, где отсутствие женщины особенно заметно, она не заходила.

На завтрак – два ломтика поджаренного в тостере белого хлеба, стакан зеленого чая без сахара и сваренное вкрутую яйцо. Чай я допивал, уже сидя перед экраном ноутбука. Загнал диск с базой данных, открыл папку с жителями республики. Пальцы забегали по клавиатуре. М-да, чувствуется нервное перенапряжение, в фамилию «Вергелис» влепил ненужную «о», а в имя «Леонид» – лишнюю «н»… Мгновение – и машина выдала мне адрес: улица Свердлова, дом двадцать четыре, квартира два. Записывать адрес я не стал, несколько раз прочитал вслух и запомнил. Никаких лишних бумажек с названиями улиц и номерами домов в карманах носить не люблю. Случись что, потом долго придется объяснять милиционеру, для какой цели у меня с собой адрес убитого водителя.

– Как здоровье? – спросил я Никулина, когда тот поднял трубку на другом конце провода и громко высморкался вместо приветствия.

– Превосходно, – мрачным голосом прогундосил он. – Стиральная машина сломалась от избытка носовых платков. Вызвал сантехника, так этот подонок забыл закрыть клапан и затопил моих соседей. Вот сейчас сижу и пью с ними водку.

– Ты у нас специалист по оружию, так ведь?

– Жаль, что сантехник об этом не знал, когда ко мне шел.

– Мне тут один знакомый коллекционер принес гильзу, – с ходу придумал я. – Малюсенькая, я таких раньше не видел. Можешь определить, к какому оружию она подходит?

– Что, совсем малюсенькая? Как вошь? Размеры скажи.

Пока я бродил по комнате в поисках линейки, прижав трубку к уху, то слышал, как Никулин скомандовал кому-то: «Хватит рыдать! Ни хрена с твоими говенными обоями не сделается! Наливай!» Я тщательно измерил гильзу. Высотой она была двенадцать миллиметров, а калибр такой же, как у старого «калашникова», семь – шестьдесят пять.

– Возможно, эта гильза от патрона для карманного «рот-зауэра», – пояснил Никулин, сочно и громко жуя. – Это довольно старенькая немецкая модель, но иногда встречается у наших бизнесменов, которые любят антиквариат… Только ты не свисти мне про коллекционера. Ведь нашел где-то и уже сломя голову мчишься по следу преступника? Так ведь?

Я ушел от ответа и послал вдогон еще один вопрос:

– А глушитель на него можно пристроить?

– При желании глушитель можно пристроить даже на анус, – дал исчерпывающий ответ Никулин. – Как дела в конторе? Смачный поцелуй от меня Ирине!

Я лишь мгновение колебался и решил сказать все начистоту:

– Ирина уволилась. Она нашла себе другую работу.

– Что?! – взревел Никулин и закашлялся. – Ты, чудовище, все-таки извел ее? Вот именно это настоящее преступление, а не та хренотень, которой ты занимаешься!

Он кинул трубку. Я понял, что, если дело пойдет так дальше, я потеряю и Никулина. Тяжелые напольные часы пробили девять раз. Одеться надо непривлекательно. Сойдут свободного покроя джинсы и кроссовки, в которых я был вчера. А вот футболку… Я перебирал свой гардероб. Красная не пойдет, в ней меня за три версты будет видно. А вот темно-синяя в самый раз! Правда, палящее солнце нагреет ее, как просмоленную бочку для дачного душа… Да, яйцо забыл съесть! Оно уже остыло, скорлупа отрывалась вместе с белком. Ненавижу яйца, которые плохо очищаются! С полным ртом снова взялся за трубку телефона. Для очистки совести надо послушать милый голосок Ирины. Утро вечера мудренее, может, моя красавица сменила гнев на милость?

– Вот что, Вацура! – тщательно выговаривая каждый звук, как логопед на занятии, произнесла Ирина. Дальним фоном отзывался звук падающей воды. Наверное, Ирина находилась в ванной. – Последний раз предупреждаю тебя, что на твои звонки я больше отвечать не буду!

– Я всего лишь хочу тебя предупредить… – начал было я, но вместо Ирины со мной уже общались торжествующие гудки, словно улюлюкающие лягушки.

Я носился по квартире, словно начался пожар. Когда спешишь, торопишься, то цель кажется более значимой и начисто улетучивается нерешительность. Ключи от машины. Документы. Деньги. Много денег, и желательно в твердой валюте. Аргументы, будь они прокляты! Дорогой товар.

Уже у дверей я вспомнил про мобильный телефон, смахнул его с полочки, глянул на дисплей. Телефон был отключен – с того момента, как я перегородил «девятке» дорогу у светофора. Включить его или пока не стоит? Я не мог объяснить самому себе, что меня удерживает. С мобильником теперь были связаны не лучшие воспоминания, по нему я разговаривал с человеком, которому оставалось жить считаные минуты. Может, потому маленькая серебристая трубочка, без которой в своей работе я был как без рук, теперь казалась мне этаким троянским конем, симпатичным предателем?

Этажом ниже в кабину лифта затолкался сосед с двумя бульдогами. От собак тянуло псиной. Один из псов наступил мне лапой на ногу.

– Не бойся, не бойся, – приговаривал сосед и ласково трепал зверя за ухом. Я все прокручивал в уме последнюю фразу Ирины. Слава богу, она жива, невредима и, кажется, озабочена только моим ненавистным звонком. Эть, как я достал девчонку своим скверным характером и бессовестным поведением! До сих пор успокоиться не может, разговаривает со мной, как бульдог без намордника. Но только меня не надо пытаться вводить в заблуждение. Ирина по-прежнему любит меня. Она без ума от меня. Сейчас она всего лишь под гнетом паршивого настроения. Ревность – как болезнь. Сначала острая форма, человека лихорадит, у него повышается температура; затем наступает период депрессии, слабости, безволия, когда много слез и отсутствие желания жить. А за этим уже следует выздоровление, и больной с оптимизмом говорит себе: и стоило мне так печалиться, когда все прошло бесследно?..

Я представил Ирину в ванной: она почти обнажена, обернута большим банным полотенцем, подобно дорийскому хитону, которое связано узлом над грудью. Волосы зачесаны назад, чтобы не мешать макияжу, в зеркале отражается высокий лоб, чуть округлый, идеально чистый, без единой морщинки и прыщика. Можно подумать, что она, следуя моде позднего Средневековья, нарочно удалила волосы со лба ради «благородного овала». Но этим овалом Ирину наградила природа. Носик маленький, слегка вздернутый кверху – необыкновенно точное дополнение к упрямому характеру Ирины. Брови тонкие, волосок к волоску, но не кокетливо выгнуты дугой, что выражало бы неугасающее удивление, а ровные. Оттого, может быть, ее лицо кажется безэмоциональным, выдержанным, и весь ее внутренний мир подчинен законам жесткой дисциплины. Ни дать ни взять – референт военного министра. Но это обманчивое впечатление, и наши клиенты, которые при виде Ирины теряли дар речи, не знали, сколько нежности и душевного тепла скрывает холодный блеск ее серых глаз! «Ну, посмотри на себя в зеркало! – говорил я ей. – Какой из тебя сыщик? С тебя греческих богинь лепить!»

Двери лифта распахнулись, первый пес рванул к выходу, к своей любимой ступеньке у подъезда, на которой даже в самые жаркие летние месяцы не просыхала желтая лужица. А второй бульдог вдруг повел себя странно. Он повернулся ко мне, опустил свою сочную морду, напоминающую раскисший от дождей перезрелый гриб, ткнулся в мои кроссовки и утробно зарычал.

– Фу, Грэй! Фу! – забеспокоился хозяин, вывалился из кабины и с силой потянул поводок.

У меня никогда не было собаки, и потому я не понимал психологию людей, решившихся содержать в своем малогабаритном бетонно-кирпичном сарае животное, которому природой определено либо помогать человеку в добывании пищи, либо охранять его жилище снаружи, либо волочить по снегу сани. Что в переводе на русский значит «фу, Грэй!»? Хозяин беспокоится за собаку или за меня?

Пес сопротивлялся, но соседу все-таки удалось отволочить его на улицу. Интересно, чем бульдогу не понравились мои кроссовки? Среди собак тоже встречаются чудаки, поведение которых не поддается объяснению. Бывает, что им ни с того ни с сего приспичит продемонстрировать свою преданность хозяину, и способы проявления этой преданности могут быть непредсказуемыми.

Я вырулил на улицу Кирова, встал за троллейбусом и неторопливо покатил за ним в центр. Салон моей машины сейчас почему-то напоминал место проведения какой-то гнусной акции – то ли камеру пыток, то ли газовую камеру. События вчерашней ночи тем не менее казались необыкновенно далекими и даже нереальными, словно я в изрядном подпитии смотрел жестокий фильм, а сейчас многие эпизоды почти стерлись из памяти…

Проехал под канатной дорогой. Из подвесной люльки кто-то кинул вниз пустую пивную бутылку. Хорошо, над дорогой натянули сетку, и бутылка не пробила мне ветровое стекло.

На пересечении с Киевской я мельком глянул на злополучный светофор. Почему всегда кажется, что место преступления, даже если там не было никаких следов, отмечено черной печатью? Перекресток как перекресток, в городе таких десятки, но мне увиделась на нем машина-призрак с покойником за рулем и следы крови на разогретом асфальте. Вот уже будто прохожие искоса, чтобы не выдать злорадства, поглядывают на меня, лица их злобные и мстительные: «А, убийца едет! Не выдержал, вернулся на место преступления? Все так поступают, и Родион Раскольников так делал…»

Я притормозил у телефона-автомата. Сейчас у всех телефоны с определителем, а уж в милиции – подавно. На тот случай, когда мне хотелось сохранить инкогнито, я пользовался таксофоном. Прежде чем взяться за трубку, я обмотал ладонь носовым платком. От такой предосторожности мне самому стало противно, и я в сердцах сплюнул под ноги.

Мне ответил дежурный по управлению. Я тотчас вспомнил, каким голосом говорил со мной Никулин.

– Простите, что вас беспокою, – произнес я, зажав нос пальцами, – но на улице Гувинской рядом с мусорными баками стоит легковая машина с открытой задней дверью…

– Знаем, бабуся, – ответил дежурный. – Уже были звонки… Спасибо за бдительность.

Перестарался, подумал я и, повесив трубку, ударился о козырек таксофона темечком. Ни фига себе бабуся! Я вернулся в машину и глянул на свое отражение в зеркале: не произошла ли страшная метаморфоза? Вроде нет, только лицо немного бледное и под глазами синяки. Если как следует выспаться, то все пройдет.

Я развернулся и поехал в обратную сторону. Если за моей машиной наблюдать с вертолета, то решительно невозможно будет понять, чего я добиваюсь. Перед поворотом на Гувинскую я сбавил скорость настолько, что идущие в том же направлении пешеходы стали меня обгонять. Свернуть или нет? А почему, в самом деле, преступника всегда тянет на место преступления?.. Ва-а-а, договорился! Какой же я преступник? Что ж я чужой грех на свою светлую душу беру?

И свернул. Руки сами стали крутить руль влево. Чем ближе я подкатывал к зловещему тупику, тем сильнее холодело внутри. А что, собственно, я хочу там увидеть? Толпу милиционеров, окруживших «девятку», экспертов, машину «Скорой», носилки с телом Вергелиса, накрытым простыней? Когда впереди показались мусорные баки, я даже дышать перестал. Остановился, испугав добрый десяток разношерстных котов, которые копались в грязи вместе с двумя бомжами. Развернулся в два приема, чтобы не задеть строй пустых бутылок, бережно выставленных у бордюра, и покатил обратно. «Девятки» не было. И вообще ничего не было, что бы напоминало вчерашние события. Не перепутал ли я улицу? Нет, не перепутал – Гувинская. Хотя ночью все здесь выглядело по-другому. Более масштабно и мрачно. Быстро, однако, сработала милиция!

Напротив того места, где я оставил «девятку», толкались, размахивали руками и очень звонко кричали мальчишки. Один был высокий и худой, второй чуть пониже, третий – совсем мелкий, как пенек. Мальчишки напоминали трубы церковного органа в момент исполнения мажорной фуги. Высокий периодически отвешивал подзатыльники среднему, а средний в свою очередь пинал по тощему заду самого маленького. Зато маленький громче всех кричал:

– Да ты че? С дуба рухнул? У него на затылке была рана! Его монтировкой долбанули!

– Вот козел! – пытался перекричать оппонента высокий мальчик. – Если не видел, так молчи! У него все лицо было в крови, он в лобовое стекло впечатался!

– В него из пистолета пальнули! – яростно перекрикивал обоих сразу средний мальчик. – Мне Сашка из восьмого дома сказал! У него в милиции братан работает, он все знает!

– Да молчите, бараны! – с высоты своего роста вещал самый длинный и в качестве дополнительных аргументов принялся раздавать оплеухи.

Я прибавил скорости. Наверняка нашлись свидетели, которые видели, что «девятку» приволокла сюда на буксире легковая машина. Номер в темноте вряд ли кто разглядел, но вот модель и цвет могли запомнить. Не исключено, что мой зеленый «Опель» уже в розыске. Одно утешение, что подобных машин в городе немало, да плюс еще целая армия отдыхающих на своих авто. Ищите!

На улицу Руданского въезд был закрыт «кирпичом», и я свернул к морвокзалу, чтобы оттуда попасть в начало улицы Свердлова. Теперь я снова не мог думать ни о чем другом, кроме убийства водителя. Я постарался представить события, которые произошли в черной «девятке». Почти два дня подряд Вергелис следил из своей машины за агентством, желая то ли встретиться со мной, то ли выяснить, как я выгляжу. Затем он позвонил Ирине и попросил у нее мой домашний адрес и номер мобильного телефона. Ирина не дала. Тогда Вергелис сел мне на хвост и кружился за мной по всему городу. Когда я зашел в магазин за продуктами, он подослал ко мне девицу в красной юбке и с внешностью пуделя и с ее помощью определил номер моего мобильника. Тотчас позвонил мне и стал требовать, чтобы я ему помог, да еще угрожал, что в случае отказа расправится с Ириной…

Я резко затормозил перед фотоателье: две девушки переходили дорогу, рассматривая на ходу свеженькие фотографии. Они хихикали, тыкали в снимки пальчиками и ничего более не замечали, в том числе и проносящиеся по улице машины. У одной, рыженькой, были обожжены предплечья, и кожа сходила клоками, похожими на тонкую пищевую пленку… Что делал и как себя вел Вергелис до того, как я перегородил ему путь на светофоре, я мог представить более или менее ясно. Но что произошло потом? К нему в салон ворвался злоумышленник и выстрелил в затылок? Интересно, откуда убийца мог знать, что именно в эту минуту, именно на этом светофоре я перекрою «девятке» дорогу? Нет, это шито белыми нитками. Преступник находился в машине еще задолго до того, как «девятка» остановилась.

Улица Свердлова… Я сбросил скорость, глядя на нумерацию домов. Красивые здесь дома. Мне нравилась эта улица, полого поднимавшаяся в старую часть города. Что ни дом, то антиквариат. Из каждого подъезда веет историей, сырой прохладой и запахом кошек. Окошки маленькие, прищуренные, но, словно глазки модниц, подведены яркими подвесными клумбами в продольных ящиках. Длинноволосый юноша, разложив на парапете тюбики с красками, кисти, баночки с растворителями, стоял перед членистоногим этюдником и рисовал на холсте терракотовые крыши. Хаос четырех– и треугольников, перечеркнутых нитями электрических проводов; и кое-где из этой геометрической свалки вырываются к запаренному небу остроконечные кипарисы, похожие то ли на художественные кисти, то ли на минареты, и в этой картине, где часть деталей как бы стелется по земле, а другая – устремляется в небо, есть какая-то удивительная красота и логика. Так выглядит сверху мой город. Наверное, чайки счастливее нас, людей, они видят город так, как пытается запечатлеть его на холсте молодое дарование, и не ведают, что иногда творится под этими терракотовыми крышами.

Преступник подсел в машину к Вергелису вовсе не на светофоре. Вергелис громко разговаривал со мной, требовал, угрожал убийством, а человек, находившийся на заднем сиденье, разумеется, все слышал. И Вергелис не мог этого не знать. Значит ли сие, что водитель не просто доверял пассажиру, а являлся его единомышленником? Кстати, а почему я не нашел в салоне «девятки» черные очки, о которых упоминала девушка в красной юбке? Может, они упали водителю под ноги?

Глава 6

ЧТО, ВЛЯПАЛСЯ?

Я припарковался у дома номер восемнадцать и оставшуюся часть пути прошел пешком. Вот дом двадцать четыре. Кованая чугунная ограда под каменной аркой. Кладка старая, потемневшая от времени и влаги. Ступенька отполирована до блеска. Я зашел в узкий дворик, погруженный в тень. Над головой сплелись виноградные лозы. Гроздья еще зеленого, дымчатого винограда походили на замысловатые светильники. Тяжелая, обитая снизу латунной пластиной дверь скрипнула, ржавые пружины загудели, как струны музыкального инструмента. Широкие ступени по спирали поднимались вверх. Вот вторая квартира. Дверь уже потеряла былой рельеф из-за немыслимого количества слоев краски. Звонок не работал. В старых домах, где живут не слишком обеспеченные люди, звонки обычно не работают. Жильцы экономят на электричестве. Зачем тратить ток, когда можно просто постучать?

Я так и поступил. Ударял несильно, с большими паузами. В семье – несчастье, громкие и требовательные звуки сейчас неуместны. Однако никто не открыл, и я постучал еще раз. Тут снизу раздался скрип входной двери, и по лестнице стала медленно подниматься мелкая невзрачная женщина. Узкое, бледное лицо, нос тонкий и длинный, как у мыши.

– Здесь я, здесь, – произнесла она с одышкой. – Сил никаких… Вы ведь из милиции, я не ошиблась? Голова кругом идет. – Она достала из матерчатой сумки ключ – большой «лепесток», похожий на те, какие в старину носили тюремщики. – Этот эксперт совсем ненормальный. «По каким признакам вы его опознали?» – спрашивает. А у меня на глазах слезы, я хватаю ртом воздух. «Вы, – говорю я, – женаты?» – «Нет», – отвечает… Все ясно. У меня больше вопросов не было.

Она открыла дверь, зашла первой в темную прихожую, где рассохшиеся паркетины ходили ходуном независимо друг от друга, как кости домино, рассыпанные по полу. Кинула в угол сумку, побрела куда-то в мрачную утробу квартиры.

– Не разувайтесь, вы не первый и не последний. Соберу всю вашу грязь, а уж потом приберусь.

Я, стараясь производить как можно меньше шума, на цыпочках двинулся за хозяйкой квартиры. Комната, куда мы зашли, была темной, плотные шторы, закрывающие окна, не пропускали и без того скудный дворовый свет. Женщина раздвинула шторы, села на потертый диван рядом с круглым одноногим столом и застыла в скорбящей позе. Я только раскрыл рот, чтобы осторожно спросить о муже, но она меня опередила.

– Две недели назад я похоронила брата, – произнесла она со сдержанным возмущением. – Ездили мы на похороны в Симферополь. А теперь вот я и мужа лишилась… Что происходит, вы можете мне сказать?.. Ой, только не надо меня успокаивать! Я и так веду себя как сытый ламантин. Муж как накаркал на самого себя! Когда мы брата хоронили, его жена так убивалась, так голосила, так билась головой о гроб! Ужасное, ужасное зрелище! И когда мы уже назад ехали, муж говорит: «Когда ты будешь меня хоронить, пожалуйста, не кричи таким ужасным голосом. И вообще не кричи. Стой себе молча и не позорься». Вот, получается, я выполняю его последнюю просьбу… Хотите кофе? Только сами приготовьте, а то у меня никаких сил нет… И спрашивайте, спрашивайте, не молчите. Я ж теперь как «черный ящик» от разбившегося самолета – все последние дни Лени по часам пересказала: что он ел, что пил, кому звонил, куда ходил.

– К сожалению, мне придется задать похожие вопросы, – наконец произнес я.

– Ну что? Пересказать нашу жизнь? Меня уже и на магнитофон записали ваши коллеги… Никаких врагов у него не было, и никому его смерть была не нужна. Я думаю, его просто хотели ограбить. Я ж ему сто раз повторяла: смотри на людей, прежде чем впускать их в машину, не гонись за большими деньгами… Эх, что теперь изменишь?

– Он занимался частным извозом?

– Частный извоз! – усмехнулась женщина. – Как красиво звучит… Ну да, работал извозчиком. Днем около рынка находил клиентов, вечером – у набережной. И пьяных возил, и трезвых. Полгорода уже, наверное, перевез.

– Вы не замечали, в последние дни ваш муж не был чем-то озабочен? Его ничто не угнетало?

– В последние дни как раз он был в очень хорошем настроении.

– Он звонил вам вчера вечером?

– Как он мог позвонить, голубчик? Он из машины часами не выходит. Даже чай перед выходом из дома не пьет, чтобы лишний раз не останавливаться.

– Но ведь он мог позвонить вам из машины, с мобильного.

– С мобильного? – удивилась женщина и развела руками. – А мобильного у него отродясь не было. Эта штучка дорогая и нам не по карману. Да и о чем нам с ним говорить после двадцати лет совместной жизни?

– Странно, – произнес я.

– А с чего вы взяли, что у него должен быть мобильный? – в свою очередь удивилась женщина и, как мне показалось, насторожилась.

– Я просто предположил. Сейчас почти у всех есть мобильные телефоны.

На некоторое время в комнате повисла гнетущая тишина.

– Вы сказали, что в последние дни у вашего мужа было хорошее настроение, – продолжал я. – Были приятные новости?

– Он нашел богатого клиента, – ответила женщина, цепким и внимательным взглядом рассматривая мои руки. – Муж возил его с утра до вечера два дня подряд.

– И вчера?

– И вчера, по-моему, тоже, – кивнула женщина. – Ваши коллеги меня замучили, расспрашивая об этом человеке. И потому я вас сразу предупреждаю: я ничего о нем не знаю. Ни-че-го. Единственное – это то, что клиент очень хорошо платил. Дважды муж приносил домой по сто долларов.

– И вы даже не знаете, по какому маршруту ваш муж возил клиента?

– Я же вам сказала: я ничего о нем не знаю.

– Он расплачивался с вашим мужем после рабочего дня?

– Да. Муж два дня подряд уезжал куда-то к семи утра, а возвращался около десяти вечера. Я еще предупреждала: смотри, мол, не опоздай к своему благодетелю, а то он найдет себе другого водителя. Сегодня он тоже поехал к семи.

– Много бензина потратил за эти три дня?

– Муж обычно собирает и хранит в бардачке квитанции с бензоколонок. Следователь просмотрел их и сказал, что последний раз муж заправлялся четыре дня назад.

– Выходит, в эти дни он на большие расстояния не ездил?

– Выходит, что так…

– Никаких подозрительных предметов в карманах вашего мужа не нашли? – потеряв бдительность, спросил я и с опозданием прикусил себе язык.

Женщина сразу обратила внимание на то, что вопрос нелепый. Она скрестила руки на груди, откинулась на спинку дивана и, не сводя с меня глаз, произнесла:

– Странно, что вы, работник милиции, меня об этом спрашиваете. Это я вас об этом должна была спросить. Это ведь вы вместе со своими коллегами обыскивали карманы Лени! Или я ошибаюсь?

– Видите ли, – начал я выкручиваться, – меня только что подключили к оперативной группе.

– Нет, ничего не нашли, – ответила женщина, кидая на меня пытливые взгляды, и я заметил в них хорошо спрятанное недоверие. – А его права, записная книжка и паспорт были так залиты кровью, что уже не все там разберешь… Господи, сколько крови! Я чуть в обморок не упала, когда мне машину показали. Это не машина, а какой-то цех по свежеванию…

И тут я заметил, что женщина смотрит вниз, на мои ноги, и лицо ее быстро меняется: глаза расширяются, губы размыкаются, словно ей хочется крикнуть. Я невольно кинул взгляд на свои кроссовки.

– А в чем это они у вас выпачканы? – тихо произнесла она.

И тут, к своему ужасу, я увидел отчетливые бурые пятна крови на кайме подошв.

– Сам не знаю, – пробормотал я и убрал ноги под стул. – Может, кирпичная пыль? Я вчера на стройке рабочих опрашивал.

– Ну да, – произнесла женщина. Губы ее были напряжены. – Очень похоже на кирпичную пыль. Просто поразительное сходство…

Я встал, чувствуя, как начинает полыхать мое лицо.

– Больше не буду вас мучить своими вопросами, – пробормотал я, пятясь к выходу. Мною овладело жуткое желание снять с себя кроссовки и вышвырнуть их из квартиры.

– Я вас не провожаю, – произнесла женщина и прикрыла глаза.

Я быстро вышел из квартиры, закрыл за собой дверь, спустился вниз и там, у окна, внимательно осмотрел подошвы кроссовок. Проклятье! Это, конечно, кровь. И вдова это поняла сразу. Теперь мне остается только гадать, что она обо мне подумала и как скоро позвонит в милицию. Выходит, это я вчера выпачкался и до сих пор не обратил на это внимания. Позор мне! Такое головотяпство!

Я вышел на улицу, пересек проезжую часть и по ступенькам спустился в сквер Руданского. Газоны были влажными – всю ночь работали поливальные системы. Я пошел по траве, подошвы кроссовок со свистом скользили по ней. У неработающего фонтана, бордюр которого служил бомжам и нарами и столом, я остановился и еще раз осмотрел свою обувь. Вроде чисто. Но дотошная экспертиза может найти мельчайшие частички засохшей крови.

– Что, вляпался? – алчно спросил меня пузатый мужик в светлой рубашке с одутловатым нездоровым лицом. Готов был поспорить, что его заплывшие глаза излучали необыкновенное удовольствие. – Вот и я так же на прошлой неделе. И все из-за этих бомжей. Весь сквер загадили. Надо согнать их в железный фургон, отвезти на мусорную свалку, облить бензином и сжечь. А потом залить пепелище концентрированной серной кислотой.

Мужик еще излагал мне свой план по очищению города, но я его не слушал и быстро спускался к рынку.

Почему же я чувствую себя виноватым перед несчастной женщиной, потерявшей своего мужа? Почему не дают покоя ее глаза, тяжелые от немого укора? Что я за человек такой, готовый взвалить на себя чужие грехи и сострадать совсем незнакомым мне людям! Мне еще никогда не доводилось терять близких, но как я хорошо понимаю вдову, замкнувшуюся в пустой темной квартире! Нет, не стены, не предметы обихода составляют нашу сферу обитания и даже не природа во всем своем разнообразии, а именно те незримые флюиды, исходящие от других людей, которые мы воспринимаем как окружающий нас мир. Они подобны теплому, наполняющему душу сиянию – уйдет навсегда человек, и вместе с ним погаснут его флюиды, и мы вдруг перестанем узнавать привычные нам вещи, даже тесная квартира покажется нам пустой и слишком просторной, парк скучным, прохожие легкомысленными, солнце – тусклым… И придется привыкать к этому новому миру, учиться видеть его иным и как бы исследовать заново. Это тоскливая и утомительная работа. И, главное, бессмысленная. Ничто на земле не способно так многогранно и сложно заполнить собою мир, как человек. Даже если это бомж, бродяга, пьяница, лентяй, глупец, гуляка, хитрец или трус. «Отвезти на мусорную свалку, облить бензином и сжечь…» Кто это сказал? Перезрелая, тяжелая, упругая, оплывшая жиром липома на теле земли.

– Какой размер нужен? – спросил меня торговец обуви. – Сорок второй? Но носим сорок третий? Тогда возьми этот сорок первый, как раз будет.

Как ни странно, торговец совершенно точно определил размер моей ноги. Я примерил предложенные им кроссовки – почти такие же, как и мои, только с серыми вставками, – и ноги почувствовали комфорт. Старые я положил в пакет и по пути на пункт приема платежей отправил в мусорный бак. Еще раз мысленно «просмотрел» все свои карманы, затем одежду и закончил прической. На мне не должно быть ни одной улики, ни одного предмета, которые могли бы вызвать двусмысленное толкование. Я должен олицетворять собой простоту и прозрачность. Этакая ледяная скульптура, внутри которой при желании можно рассмотреть застывшие пузырьки воздуха. Уже дан старт делу и начался мой поединок с милицией. Мы еще не вышли на ринг, нам еще далеко до клинча, следователь, дай бог, еще не знает о моем существовании, но борьба уже началась. Я просчитываю его возможные удары и ставлю блоки защиты.

Я зашел в офис, где принимали оплату за мобильные телефоны. На двери висело воззвание: «Закрывайте дверь, в зале работает кондиционер!» Однако, судя по невыносимой духоте и жаре, в зале работал не кондиционер, а нагреватель для финской сауны. Я встал у бронированного стекла, за которым сидела оператор. Выдвинулся лоток для денег, словно загребущая ладонь попрошайки.

– Говорите номер, – сказала женщина через динамик.

Я по памяти назвал номер, который набрала на моем мобильнике девушка в красной юбке и который, по моему недавнему заблуждению, принадлежал убитому водителю «девятки» Вергелису. Оператор защелкала по клавиатуре компьютера, глянула на экран и уточнила:

– Зинчук Олег Иванович?

– Ага, – кивнул я.

Оператору что-то не понравилось, она нахмурила выщипанные донельзя ниточные брови, еще пару раз щелкнула по клавиатуре и сказала:

– Ваш телефон временно заблокирован. Обратитесь в отдел финансового контроля.

Я сразу забыл про оператора, про финансовый контроль и вышел на улицу. Наконец-то туман немного развеялся и прояснились робкие контуры истины. Я заполучил ФИО преступника, щедрого клиента Вергелиса, который два дня катался в его машине по городу, а на третий день влепил бедному водителю пулю в затылок. Этот человек, Зинчук, следил за агентством, требовал от Ирины номер моего телефона, подослал ко мне пуделя, а позже звонил мне, выдвигая свои требования. В тот момент, когда я перегородил «девятке» путь, Зинчук, испугавшись, что сейчас будет разоблачен, убил водителя и незаметно выбрался из машины. По злому умыслу или случайно, но тем самым он решил две задачи: убрал свидетеля и кинул на меня тень.

Вынув из чехла мобильник, я сжал его в ладони, словно гранату, которую собирался метнуть. История с наглецом, который пытался меня запугать, не закончилась. Она продолжается и уже оставила первые кровавые следы. Я включил телефон. Он быстро загрузился и пискнул, известив о приходе электронного письма. Латинскими буквами, но по-русски на дисплее было написано: «Ty zrja pytaeshsja sprjatat`sja ot menja. Ne delai sebe huzhe!» И второе сообщение: «Posmotri pochtu na Internete!» Вот же подонок! Он продолжает запугивать меня! Я остановился и прикусил кончик антенны. Оба сообщения были отправлены сегодня утром. Наверняка убийца позвонил мне, но телефон был отключен.

Самое скверное в этой истории то, что негодяй Зинчук может расправиться с Ириной, как с легкостью поступил с водителем. Я немедленно позвонил ей домой и прослушал ровно десять длинных гудков. Ее нет дома, или же не поднимает трубку. Вот же упрямая у меня сотрудница! Я позвонил Никулину.

– Опять с соседями пьянствуешь? – строго спросил я.

– Да брось ты! – охрипшим голосом ответил Никулин. – Все расползлись. Боятся заразиться вирусом. Моя квартира напоминает им секретную биологическую лабораторию по созданию смертельных штаммов.

– Ты где слов таких нахватался? – усмехнулся я.

Каждое мгновение бездействия угнетало меня, как и пустой разговор с больным сотрудником, но я не хотел демонстрировать Никулину своей озабоченности. Нечего пока поднимать панику, вызывать на себя шквал упреков и незаслуженных обвинений: «Ты чудовище! Ты же угробил девчонку!»

– Просьба к тебе, – нейтральным голосом произнес я. – Позвони Ирине, попроси ее срочно связаться со мной.

– А почему ты сам ей не позвонишь?

– Она определяет мой номер и не снимает трубку.

– А я, значит, должен исполнить роль троянского коня?

– Не самая ведь тяжелая роль, верно? И не часто я обращаюсь к тебе с просьбами.

– Никак не пойму, что между вами происходит? – проворчал Никулин, но я понял: он сделает, что я попросил.

Глава 7

СТЕРИЛЬНО ЧИСТО

Я должен был убедиться, что Ирина в безопасности. Надо попытаться вразумить ее, объяснить, что к угрозам человека, застрелившего водителя, надо относиться серьезно. Она начнет фыркать, говорить с нарочитым скептицизмом, что я слишком много воображаю. Она может даже подумать, что таким странным способом я пытаюсь замять наш конфликт и вернуть нормальные отношения. Пусть думает что угодно. Мне наплевать на ее отношение ко мне, главное, чтобы не случилась беда. Но что я могу предложить ей? Бросить все и на некоторое время уехать из города? Знаю, что она на это ответит: «Ты с ума сошел! Я только устроилась на новую работу. Идет испытательный срок. Как я могу все бросить и уехать?» Если будет упрямиться, придется мне все бросить и быть при Ирине неотлучным телохранителем. И надо будет как-то исхитриться продолжать расследование.

Я прихлебывал кофе в прибрежном кафе и не замечал его ужасного вкуса. Я раздвоился на ипостаси. Первая представляла собой рослого молодого мужчину в темно-синей футболке, потертых джинсах и новых кроссовках, с дурноватым блеском в глазах, взъерошенной прической, с тугим кошельком, выпирающим из заднего кармана, в движениях которого угадывалась нервозность, суетность и кажущаяся бессмысленность. Вторая витала в виртуальном мире, представляя собой комок нервов и безумных идей, лавировала между препятствиями и обстоятельствами, просчитывала свои и чужие ходы, рождала субстанции, похожие на мыльные пузыри с бирками: Ирина, Вергелис, Никулин, вдова, Зинчук, следователь… Они летали вокруг меня, я ловил их, менял порядок их движения, и все равно получался хаос.

– Не отвечает Ирина, – сказал Никулин, когда я допил кофе и заказал салат из соленых огурцов с репчатым луком. Официант подумал, что ослышался, и переспросил, чего мне угодно. – Не отвечает ни по домашнему телефону, ни по мобильному.

Это плохо. Очень плохо.

– Мобильный отключен или не отвечает? – уточнил я.

– Не отвечает.

Предположить, что Ирина необыкновенно хитра и упряма? Что она определила номер Никулина и догадалась, что тот звонит ей по моей просьбе? Если так, то это, наверное, даже не хитрость и упрямство. Это дурость. Удавлюсь – не покорюсь! Неужели Ирина может быть непоколебимой, монументальной в своей мести? Английский Стоунхендж, а не девушка!

Опять заиграли нервы. Чувство, которое я не переношу даже в малых дозах, которое вызывает у меня чувство тревоги, – это ощущение неумолимого движения времени. Отсюда и мое вольное или невольное бездействие, и тяжесть бесконечной череды дел, требующих немедленного разбирательства.

– Ваши огурцы! – сказал официант и поставил передо мной тарелку с темно-зелеными кружочками.

– Что?

– Соленые огурцы. Вы же заказывали.

– Я заказывал?!

Где-то здесь должен быть телефон. Ирина, будь она семи пядей во лбу, будь она ясновидящей, будь она шахматным гением, не сможет догадаться, что из прибрежного кафе звоню именно я. Вот на стойке аппарат. Я схватил трубку и принялся набирать номер Ирины. Официант встал рядом, не зная, что теперь делать с огурцами. Сейчас я ей скажу: «Ты дура! Надо знать, до каких пределов можно демонстрировать мне свой норов!» Но Ирина не отвечает. Гудки, гудки, гудки! Я набрал номер ее мобильного. Сердце замерло в груди. Опять гудки! Проклятый звук! Что с Ириной? Почему она молчит?

Я кинул на стойку какую-то купюру и выбежал на улицу. Попытался призвать себя к спокойствию, но ничего не получилось. Какое, к черту, спокойствие! Мне уже казалось, что не Ирине грозит опасность, а меня режут живьем, и я уже истекаю кровью, слабею с каждым мгновением, и надо как-то защищаться, но я не знаю, как это сделать, и пропускаю все новые и новые удары. Быстрым шагом, чтобы не слишком привлекать к себе внимание, дошел до машины.

К Ирине домой, как можно быстрее! Ее дом на улице Халтурина, рядом со сквером. С ее балкона, если чуть сдвинуть в сторону, как жалюзи, разросшийся виноград, видна полоска моря и корабли, похожие на расставленные по игровому полю фишки. В прошлом году, Восьмого марта, мы с Никулиным приволокли к ней мангал, поставили его на балконе и стали жарить шашлыки. Пили «Киндзмараули», танцевали с Ириной по очереди. У нее был старомодный проигрыватель для виниловых пластинок. Тихий танец он еще выдерживал, но, когда мы с Никулиным стали скакать, как козлы, лапка звукоснимателя тоже начала подпрыгивать. Никулин, словно приличный семьянин, ровно в шесть вечера стал собираться домой. Ирина тихо шепнула мне: «Иди с ним, пожалуйста!» Она всегда умела на полшажка опережать мои желания. Мангал так и остался стоять на ее балконе, но подобного праздника у нее дома больше не было.

Я звонил и стучался в дверь ее квартиры. Потом стал звать ее, прикоснувшись губами к замочной скважине. Эхо металось по этажам. Открылась дверь напротив. На пороге появился худой парень в кухонном фартуке, надетом на голый торс. Руки у него крупные, угловатые, красные. Вместе с ним на лестничную площадку выплыл тяжелый запах жилья, насыщенный букет стирки, детских несвежих ползунков, подгоревшей молочной каши и еще какого-то варева – порошкового супа, что ли?

– Иришка, что ли, нужна? – спросил он, вытирая руки липкой от жира тряпкой.

Никогда не привыкну, что у Ирины есть своя личная жизнь, свои соседи, друзья, которых я никогда не видел и возможность существования которых даже не предполагал. Мне не только странно было слышать слово «Иришка» из уст незнакомого мне человека. Мне показалось кощунственным, до наглости фамильярным, что этот пропахший вареными помоями и пеленками типчик смеет называть так девушку, которая стоит на недосягаемой для него высоте. Какая она ему Иришка? Ирина Юрьевна в лучшем случае! А еще лучше – госпожа Гусарова.

– Где она может быть? – спросил я.

Соседу было приятно оттого, что сейчас его слова будут внимательно выслушаны, что они имеют большое значение для меня. Счастье для дурака – обладать информацией, которой ни у кого нет. Смакуя мгновение, он начал тянуть время, нарочито почесываться, морщить узкий лоб.

– Так, – сказал он и посмотрел на потолок. – Где может быть Иришка? Будем рассуждать логически…

Я подумал, что запросто могу убить его. Пока он загибал пальцы и мычал, строя догадки про магазин или работу, работу или магазин, я еще пару раз ударил по двери кулаком – уже в полную силу, вкладывая в удары раздражение.

– Ваши балконы рядом? – оборвал я его глубокомысленный вывод о том, что, скорее всего, Иришка на работе.

– Чьи балконы?

Он был не в состоянии так быстро менять темы, и я, оттолкнув его в сторону, зашел в дурно пахнущую квартиру. Заглянул на кухню, где на веревках сохли какие-то тряпки, а на залитой бурой жижей плите испускал зловонный пар облупленный бак; прошел в комнату, не менее омерзительную, прошелся по разбросанным по полу трусам, носкам, лифчикам, газетам, соскам и погремушкам к балконной двери и распахнул ее. Там – такой же ужас. Балкон был завален совершенно ни к чему не пригодным хламом: ржавым, гнутым, сломанным, пробитым, испачканным. Мне некуда было поставить ногу, и я с порога потянулся к перилам.

– Помочь чем-нибудь? – участливо спросил меня хозяин.

И как он еще не удавился от самоуничижительного позора? Как мужчина может позволить себе заводить детей на этой гнилостной свалке? Их, ни в чем не виноватых малышей, жалко. Эта квартира станет для них нулевой отметкой, стереотипом окружающего мира, эталоном, на который они станут надстраивать все человеческие понятия о красивом и уродливом. Я встал ногами на перила, перебрался через перемычку и оказался на балконе Ирины. Чтобы сойти на него, пришлось оторвать несколько лоз.

И вот я в совершенно другом мире! Чисто. Стерильно чисто! Под ногами коврик из вьетнамской соломки. У перегородки – кресло. Рядом с ним столик с дубовой столешницей и кручеными можжевеловыми ножками. Ирина любит красивое. У нее замечательный вкус. В мебели, еде, литературе, машинах, одежде, макияже она знает толк, знает меру и этой изысканной избирательностью выделяется среди толпы… Вот только одна штучка портила вид балкона – местами поржавевший мангал. Тот самый, который приволокли на Восьмое марта мы с Никулиным. Могла бы выбросить или подарить соседу. Нет, оставила, хотя прошло уже больше года. Тихая память о шумном празднике.

Через форточку я открыл запор балконной двери и зашел в комнату. Гнездышко одинокой романтической женщины. Вещей мало, но каждая из них – красива. И ворсистый овальный ковер с греческим рисунком, и деревянные резные стулья из темно-красного дерева, и африканские маски на стенах, и керамические сосуды-портреты моче, и картины: море, скалы, сосны и чайки. Я зашел в спальню. И здесь безупречный порядок. Если бы я не знал Ирину, то можно было подумать, что хозяйка нарочно навела марафет, зная, что к ней сегодня припрется мужчина с обыском. Холл, кухня, ванная – все в идеальном сочетании, без громоздких излишеств, поистине аскетический интерьер, в котором улавливается спокойное, терпеливое ожидание счастья. Нечто подобное я видел в дорогих журналах о дизайне и искусстве оформления жилища.

Я снова пошел по квартире, на этот раз пытаясь найти хоть какую-нибудь деталь, по которой можно было бы судить о том, в каком душевном настроении она вышла из дома. Ванная. Щетинка зубной щетки влажная. Дно раковины покрыто капельками воды. Мыло еще не высохло… Теперь снова на кухню. Холодильник. На верхней полке размораживается кусочек розовой телятины. В прозрачном пакете прохлаждается кудрявый зеленый салат. В масленке – масло и сыр. В пластиковых коробочках всего понемножку: ломтик ветчины, несколько долек апельсина, морковь по-корейски, соленые каперсы… Чем-то это похоже на тот набор, который я купил в ночном магазине. Чайник еще теплый.

Я вернулся в комнату и сел в кресло рядом с телефонным аппаратом. Придвинул к себе коробочку с листочками для записей. Листочки чистые, но на верхнем отчетливо видны вмятины от шариковой ручки. Ирина что-то торопливо писала, по своему обыкновению сильно нажимая на ручку. Возможно, взяла листочек с текстом с собой, возможно – выбросила. Но если очень постараться, то по вмятому следу можно прочесть… Я поднял коробочку с листочками и, покачивая ее на ладони, стал выбирать ракурс, чтобы тень была наиболее выражена… Так, вижу: «Гор. больн. № 1». На следующей строке: «4 отд. 12 палата». Что это может значить? Координаты больничной палаты. Кто-то передал их по телефону?

Телефонный аппарат поближе. Давай, родной, выдавай информацию! Определитель номера и память входящих звонков – гениальное изобретение. Я стал нажимать на клавиши, выясняя, от кого поступали сюда звонки. Самый последний – в десять часов тридцать минут. Номер неизвестный, но, скорее всего, это я звонил из кафе. Минутой раньше я звонил с мобильного… А вот еще один входящий – в десять часов десять минут, но определитель его не распознал, на дисплее значатся одни прочерки. Может, это звонил Зинчук? Вот же негодяй! Похоже, мокрушник добрался до нее! Что он ей говорил? Угрожал? Или же пытался хитростью выманить из квартиры?

Я снова взглянул на листочек бумаги с вмятиной от шариковой ручки. Кажется, все складывается. Зинчук позвонил Ирине и что-то сказал ей про Первую горбольницу. Может, солгал, что со мной стряслась какая-то беда. Ирина быстро собралась и поехала.

Я вскочил на ноги. Необыкновенно сильное волнение охватило меня. О-е-ей, не опоздал ли я? Не слишком ли я долго испытывал терпение Зинчука? Ирина, где ты? Что с тобой? Уже без всякой надежды услышать ее голос я позвонил ей на мобильный. На этот раз оператор ответила, что «абонент недоступен». Это может означать, что телефон отключен, или у него разряжена батарея, или он испорчен, разбит вдребезги, расплющен под колесами…

Прочь, прочь, дурные мысли! Я взглянул на часы. Одиннадцать десять. Прошел уже час, как Ирине позвонил Зинчук. Целый час, как Ирина перешагнула грань, за которой властвовала беда.

– Справочная? – громко говорил я, нервно расхаживая с трубкой по комнате. – Дайте мне телефон Первой горбольницы!

Четвертое отделение долго не отвечало. «Ну, давай же, давай!» – мысленно подгонял я то ли дежурную медсестру, которая отлучилась со своего поста, то ли врача из ординаторской. Наконец кто-то ответил: старческий, немощный голос.

– Пожалуйста! – взмолился я. – Позовите кого-нибудь из двенадцатой палаты.

– Из какой?

– Из двенадцатой!

– Из пятой?

Господи, господи! Вознагради его острым слухом и крепкими ногами хотя бы за счет моего здоровья!

– Из двенадцатой!! – рявкнул я с такой силой, что тонким мелодичным пением отозвались из бара хрустальные бокалы.

– Из двенадцатой! – протянул старичок. – А где ж у нас двенадцатая?.. Да нет у нас такой. У нас всего десять палат в отделении, молодой человек. Хотите, из десятой позову кого-нибудь?

Я кинул трубку в гнездо и схватился за голову. Худшие опасения сбылись. Гнус Зинчук выманил Ирину из дома. Наверняка он перехватил ее где-то на полпути к больнице… Я принялся набирать номер его мобильника. Пусть ставит мне любые условия! Пусть потребует жрать гвозди, битое стекло и пить бензин. Я априори согласен на все, лишь бы он оставил Ирину в покое… Но – проклятье! «Абонент заблокирован». Исчез Зинчук. Спрятался. Зарылся в землю на недосягаемую глубину!

Кто-то позвонил в дверь. Мое сердце встрепенулось с робкой надеждой, и я кинулся в прихожую. Может, это она. Из магазина. С увесистыми пакетами. Нахмурится, увидев меня, скажет, что в гости меня не ждала и что негоже без спросу шарить по ее квартире. Я возьму из ее рук пакеты. Она скинет туфли, босиком пройдет на кухню, устало опустится на плетеный стульчик и станет выкладывать продукты на стол. Зеленый салат, ветчину, сыр, хлебную нарезку для тостера. Мы будем молчать, и слезы выступят у меня на глазах, и оттого будет казаться, что я смотрю на Ирину через запотевшие очки…

Я распахнул дверь. На пороге стоял сосед.

Глава 8

НЕ ГОРЮЙ!

– Вы так кричите, – заявил он, что-то жуя, – что я не слышу телевизора!

Я захлопнул дверь перед его носом, чтобы его образ не осквернял квартиру Ирины. Чуда не произошло, и слезы на моих глазах – разве что от бессилия.

– Справочная! Мне нужен домашний адрес Зинчука Олега Ивановича!

Женщина, принявшая мой заказ, пригрозила, что эта услуга платная, затем пообещала перезвонить. Я лупил кулаком по ладони, ожидая звонка. Фигурки воинов на копии урского штандарта, висящей на стене, мельтешили у меня в глазах. Мозаика из раковин, красного известняка и лазурита напоминала узкую бойницу, закрытую голубым стеклом. И я как бы метался за крепостной стеной, отчаявшись ждать появления врага, которого люто ненавидел и давно мечтал свести с ним счеты. А он дразнил меня, время от времени показывая из-за далеких холмов то наконечник пики, то катапульту, то разводя дымные костры.

Звонок! Монотонный голос продиктовал мне адрес: Зинчук Олег Иванович живет на улице Гоголя. Это в двух шагах от стадиона «Авангард». И в трех шагах от дома, где я живу!

Я вышел из квартиры Ирины через дверь. Сосед подглядывал за мной через узкую щель. Я толкнул его дверь ногой, захлопывая, чтобы не отравлял запахами лестничную площадку, по которой всего час назад ходила Ирина. Понесся вниз, перепрыгивая через ступени. Где сейчас негодяй Зинчук? Вряд ли он дома. Как гад ползучий, затаился где-нибудь в темноте, у земли. Я мчался по улицам, не обращая внимания на красные сигналы светофоров. Неслись дома, деревья, скверы, площадки. Похоже, что я стоял на месте, лишь мотор надрывно рычал, а город летел мимо меня, подобно декорациям на круговой театральной сцене… Кто-то сравнивал жизнь с театром. Но почему же это действо так жестоко рвет душу, распиливает острым ножом нервы? Кто сценарист и режиссер, сатанинскому таланту которых не аплодировать надо, а закрывать глаза и уши и бежать, бежать куда-то прочь из душного зала, разбивая в щепки кресла, срывая портьеры, кулисы и безжалостно мутузя напудренных актеров в сладко пахнущих гримерных?

Вот и улица Гоголя. Я промахнулся и проехал жилой квартал. Не стал разворачиваться и дал задний ход. Водители, завидев летящий им навстречу автомобиль, съезжали либо на встречную полосу, либо на тротуар. Я въехал в клумбу, заглушил мотор и выскочил из машины. Воображение уже принялось подкидывать мне варианты внешности Зинчука. Ох, примитивное у меня воображение! Если злодей, то это обязательно мрачного вида мужлан; у него – низкий лоб, выпирающие надбровные дуги, жестокий взгляд, горбатый нос, узкие губы и усыпанный золотыми коронками рот. Но сколько раз в жизни мне встречались милейшие люди с привлекательной внешностью, которые оказывались настоящими чудовищами, выпачканными с ног до головы в человеческой крови!

Я пробежался вдоль ряда двухэтажных особняков, крыши которых служили полом для новых надстроек, а на те, в свою очередь, налипали следующие строения. Металлические сварные лестницы с неожиданными поворотами и изгибами соединяли жилища верхних ярусов с землей. На головокружительной высоте между лоджиями были натянуты веревки, на которых трепыхалось выстиранное белье. Нумерации не было никакой. Я спрашивал адрес у старушек, сидящих на лавочке в тени деревьев. Все показывали в разные стороны. Тогда я назвал фамилию.

– С этого бы и начали, – стала учить меня маленькая, полупрозрачная женщина с водянисто-зелеными глазками и лицом, щедро усыпанным веснушками. – Нумерация домов у нас ни о чем не говорит. Каждый расширяется и пристраивается как хочет. Лет десять назад вот этот дом был под номером семнадцать. Потом его верхнюю часть снесли, и на ней отстроился другой хозяин, у которого уже есть свой дом, но под номером тринадцать. Теперь эта верхняя часть тоже как бы номер тринадцать. А нижняя часть уже нежилая, здесь угольный склад – вообще без всякого номера. Уразумели? Вот потому ваш номер двадцать три есть и наверху, и вот там, слева, и вот там, справа. Но живет Зинчук наверху, а те две пристройки он давно продал.

Я поднялся по красной от ржавчины лестнице к самой верхней надстройке. Перед тем как постучаться в дверь, огляделся: много ли будет свидетелей того, что сейчас произойдет? Старушек вместе со скамейкой надежно прикрывала крона дерева. Окна соседних построек, облепивших склон, словно осиные гнезда, были наглухо завешаны шторами и занавесками – южная сторона, солнца здесь в избытке даже зимой. Хорошо бы теперь в общих чертах прикинуть, что я собираюсь сказать убийце. Вот же нехорошая у меня привычка: ввязываться в драку, не думая о том, как из нее затем придется выпутываться. Да что ж это я? О какой драке речь? Я иду сдаваться. У меня руки подняты, карманы вывернуты и взгляд потухший. «Я готов принять все твои условия». Я произнесу эти слова с порога. А уже потом можно будет предупредить, что если с головы Ирины хоть волосок упадет, то я превращусь в бешеного зверя и Зинчуку уже не жить на этом свете.

Постучал. Затаив дыхание, прислушался. Вряд ли он дома. Это безрассудно. Он спрятался, затаился… Но нет, шаги. Явно мужские шаги, широкая, твердая поступь. Распахнулась дверь. Я увидел подростка в широких шортах и майке. Слова, которые я приготовил, застряли у меня в горле. Чернявый парень с короткой стрижкой, с глазами, как маслины, без удивления и даже приветливо смотрел на меня.

– Ты Зинчук? – спросил я.

– Я.

– Э-э-э… Олег Иванович?

Парень кивнул, подцепил ногами шлепанцы, надел их и вышел ко мне, на хлипкую площадку из листового железа.

– Это мой батя. Он внизу, в гараже, ждет вас.

– Ждет?

– Ну да, он предупредил, что вы придете, и чтобы я вас проводил к нему. Идемте! – Парень стал спускаться. – Тут осторожней, пожалуйста, можно здорово навернуться. Нога попадет между прутьями арматуры, и готово. Я уже как-то раз спикировал…

Я не был уверен, что Зинчук ждал именно меня – это было уже слишком, почти что мистика, и все же покорно пошел за мальчиком. Вот еще одно доказательство того, что образы преступников далеко не всегда вписываются в наше представление о них. У Зинчука есть сын, его знают соседи, внизу у него гараж. А знает ли приветливый пацан, что сотворил вчера вечером его папаша?

Мы спустились вниз. Старушки замолчали и уставились на нас. Теперь весь двор будет знать, что в полдень к Зинчуку приходил гражданин в джинсах и темно-синей футболке. Может, таким простым способом Зинчук на всякий случай обезопасил себя? Вдруг я иду к нему с одной конкретной целью – прибить ударом молотка по голове? Парень обошел кучу угля и приоткрыл створку гаражных ворот.

– Па! – сказал он в сумеречную утробу гаража. – Тут к тебе! – И жестом пригласил меня зайти.

Проем оказался слишком узким для моих плеч, и я сдвинул створку сильнее. Горячий солнечный луч нырнул в глубь гаража вперед меня. В нос шибанул запах бензина, смазки, резины и чего-то еще, с чем у меня стойко ассоциируется старый добрый шлягер: «Я люблю дороги, ветер и шум мотора». Посреди гаража темнела груда железа, отдаленно напоминающая автомобиль. На многочисленных полках и крючках лежали и висели инструменты, шланги, измерительные приборы, бутылки с темной маслянистой жидкостью, зубчатые ремни, старые, почерневшие от пыли фильтры, спущенные камеры, облысевшие покрышки и великое множество разнообразных колпаков для колес. Центральное место на торцевой стене занимала большая глянцевая фотография Михаэля Шумахера в морковно-красном комбезе и бейсболке. Среди всего этого царства трудолюбивого и сильного металла я не сразу заметил рослого мужчину с темной жесткой бородкой, похожей на мочалку для чистки сковородок. Он был в комбинезоне на лямках, накинутых на голые плечи. Увидев меня, он осторожно извлек руки из плотного сплетения патрубков и шлангов, напоминающих спаривающихся удавов, и, как давнему приятелю, кинул:

– А, здорово! Проходи!

Переступив через лоток, доверху наполненный отработанным маслом, он протянул мне черный от грязи кулак, подставляя для пожатия относительно чистое запястье. Слесари на автосервисе здороваются только так.

– Видел мою коллекцию? – спросил он тотчас, не дав мне раскрыть рта, и кивнул на стену, где висели колпаки для колес. – Сорок две модели из двадцати стран мира! И что самое интересное – все это я собрал на обочинах и мусорках нашего города. А теперь люди ко мне приходят и просят: Иваныч, продай колпак, я свой где-то потерял… Впечатляет, да?.. А как тебе вот это? – Он обошел раскуроченный автомобильный агрегат, сорвал промасленную тряпку и, с гордостью подбоченившись, кивнул на огромный зеленый мотоцикл без заднего колеса. – Ты на фирму, на фирму смотри! Настоящий «Хаммер», между прочим! Хочешь посидеть?

– Нет, не хочу, – признался я, не в силах привести в порядок мысли.

– Напрасно, – без особого сожаления ответил хозяин гаража. – Такой шанс я бы не упустил. Ну а твоя тачка где?

– Там, у клумбы, – ответил я.

– А чего не подгоняешь? Я что, у клумбы ее делать буду?

И тут я понял, что ошибся. Либо это был не Зинчук, либо Зинчук, да не тот, который мне нужен. Я сник. Бородатый заметил это и уточнил:

– Какой-то ты вареный… Или это не ты? – Он отступил на шаг и склонил голову, глядя на меня под другим ракурсом. – Это с тобой мы договаривались насчет промывки инжектора у «десятки»?

Я отрицательно покачал головой.

– Так чего молчишь? – с недоумением произнес он. – Машина у тебя какая? Что с ней?

– С машиной у меня все в порядке, – ответил я, вынимая из чехла мобильник и выводя на дисплей номер убийцы. – Я к вам по другому поводу. Посмотрите, этот номер вам знаком?

Бородатый пригнул голову, глядя на дисплей, и обрадованно протянул:

– У-у-у! Да это ж мой номер! Точнее, бывший мой номер. Посеял я свою мобилу на пляже. Или сперли у меня ее, не знаю. Да я уже себе новую купил! А ты ее нашел, что ли?

– Нет, не нашел, – упавшим голосом ответил я. Зинчук меня уже не интересовал. Я слишком много поставил на него, и проигрыш оказался катастрофическим. Опять я никак не мог повлиять на судьбу Ирины, а время шло, и я ничего не знал о ней и не располагал ни единой, даже самой пустяковой зацепкой. Убийца по-прежнему был недосягаем.

– А откуда ж у тебя этот номер? – спросил Зинчук, но, как мне показалось, без всякого интереса. Он посмотрел на полку, где стоял ряд бутылок с маслами, тормозной жидкостью, тосолом, омывателем, выдернул из строя одну из них, ополовиненную, с прозрачной бесцветной жидкостью, и поставил на столярный стол.

– Вчера вечером мне позвонили с этого телефона, – рассеянно ответил я, раздумывая, куда мне теперь мчаться, кому звонить, кому бить морду.

– Вот же подлюка где-то ходит! – покачал головой Зинчук и налил из бутылки в пластиковые стаканчики. – Украл, так еще и названивает всем подряд… Ну, давай, бери! Спасибо, что побеспокоился. А я уже себе новый телефон купил. Классная модель, в ладонь умещается. А тот заблокировал. Хрен воришка теперь моей карточкой воспользуется!

Я держал в руке пластиковый стаканчик. Мне еще ни разу не доводилось пить техническую жидкость, но я уже был морально готов сделать это. От тоски еще не то выпьешь.

– И давно украли?

– Да дня три уже прошло, – ответил Зинчук, ловко вытряхнул из залапанной пачки сигарету, поймал ее губами и прикурил от зажигалки. – Да, точно, три дня назад. Во вторник. И чего меня на пляж понесло? Я на море как-то не очень люблю ходить. Там же раздеваться надо. А я, когда был молодой да глупый, сделал себе такую татуировку на груди, что сейчас даже сам без стыда смотреть на нее не могу. Поверишь – увижу себя в зеркале и краснею. А тут думаю: дай схожу искупнусь, приезжие за это удовольствие бешеные деньги тратят, а мне как бы на халяву достается. Телефон, дурила, в штанах оставил и пошел в воду. И только дома заметил, что мобильник – ку-ку… Да ты пей, не горюй!

– Это что, тормозная жидкость?

– Вряд ли, – ответил Зинчук с самым серьезным видом, но при этом все же пожал плечами.

Вряд ли так вряд ли. Я выпил залпом, даже не почувствовав вкуса жидкости, и молча вышел из гаража.

Глава 9

ЧЕЛОВЕК

Время шло. О судьбе Ирины мне по-прежнему ничего не было известно. И об убийце я не знал ровным счетом ничего. К центру я катил в полной прострации, с упертой настойчивостью названивая Ирине то домой, то на мобильный. Результат был все тот же: она не отвечала. Мое положение чем-то напоминало сборку детской мозаики из кусочков витиевато нарезанного картона. Я уже собрал половину, уже начал прорисовываться рисунок, уже можно было отгадать многие его детали, как вдруг мне стало известно, что я собирал вовсе не ту мозаику, а отгадка тайны – в другой. И я сметаю со стола ставшие ненужными детальки и начинаю по крупицам собирать другой рисунок.

Беда только в том, что у меня не было даже этих разрозненных крупиц.

Я проехал мимо троллейбусной остановки. Наверное, на линии произошла авария, и троллейбуса давно не было. Под козырьком, который давал тень, собралась целая толпа. Кто с сумками, кто с пакетами, кто с рюкзаками. Люди замерли, как восковые фигуры, все лица были обращены в ту сторону, откуда должен был появиться троллейбус. Люди вглядывались в даль с таким напряженным вниманием, будто там, перед изгибом дороги, происходило что-то необыкновенное, и зрелище было и завораживающим, и немного страшным. Хоть бы кто-нибудь махнул мне рукой! Остановлюсь сразу же и отвезу бесплатно хоть к черту на кулички. От безысходности и одиночества у меня всегда обостряется тяга к добродетели. Когда плохо, то бескорыстное благое дело приносит такое же облегчение, как и утренняя рюмка водки страдающему от похмелья пьянчужке… Нет, никто не махнул, никому я не нужен. На ветровом стекле ведь не написано, что я готов сделать доброе дело бескорыстно. Значит, надо самому остановиться и предложить помощь.

Я проехал еще немного и притормозил рядом с женщиной средних лет, которая стояла на обочине и кидала вопросительные взгляды на машины. Она, будто зная о моих возвышенных намерениях, немедленно подошла к машине, поставила локти на опущенное стекло и очень мило улыбнулась.

– Хотите отдохнуть?

Да что ж я такой простофиля! Не могу отличить сутенершу от приличной женщины. Кому-кому, а ей мой альтруизм что собаке попона. Я взялся за рычаг скоростей, но женщина тотчас начала рекламировать товар.

– У меня все девочки как кошечки: и симпатичные, и ласковые, и нежные…

– И приучены к лотку, – добавил я.

– Что? – не расслышала сутенерша. – Как вы хотите?

И тут меня осенила мысль. А что, если попытаться разыскать ту худенькую девушку в красной юбке, которую убийца подослал ко мне? Ведь она – единственная, кого я знаю и кто видел преступника так же близко, как я видел сейчас продавщицу любви. Может, девушка вспомнит еще какие-нибудь детали портрета, кроме узкого лица.

Я кивнул, приглашая женщину в машину. Торопясь, чтобы я не передумал, она села рядом.

– Для такого видного мужчины я подберу самую-самую, – пообещала она, глядя на меня, как голодный на бифштекс. – Вы предпочитаете блондинок или брюнеток?

– Подождите, – остановил я ее красноречие взмахом руки. – Спокойно… Мне очень понравилась одна ваша девочка…

– Так, – кивнула женщина, уже мысленно прикидывая, сколько с меня можно будет содрать, ежели девочка «очень понравилась».

– Как зовут – не знаю. Высокая, метр семьдесят пять как минимум, – стал обрисовывать я портрет путаны. – Тоненькая, как карандаш. Волосы прямые, черные, до плеч. На ушах серьги в виде тонких золотых колец. Была в красной юбке и маечке-боди. У нее белая сумочка с золотым замочком…

Я шпарил как по писаному. Сутенерша слушала меня очень внимательно, от старания даже наморщила лоб. Ей очень хотелось помочь мне разыскать эту девушку, и все же она отрицательно покачала головой.

– Что-то я не припомню тонкой, как карандаш, девушки в красной юбке, – пробормотала она. – У меня девчата все как на подбор, что спереди, что сзади – весь рельеф в наличии. Сейчас мужчинам нравятся рельефные девушки, а не тонкие. Может, вы ошиблись?

Нет, я не ошибся. Я закрывал глаза и видел ее вытянутое личико как наяву.

– А когда вы с ней познакомились? – отчаянно пыталась спасти положение сутенерша.

– Вчера вечером. У гастронома.

– Ну да, – с удивлением произнесла женщина. – Это наша территория. Но такая девушка у меня не работает… А вы что ж, не хотите других посмотреть? Уверяю, они вам понравятся. Фотомодели! Элита!

Я развел руками.

– Нет, спасибо. Ничего не попишешь – любовь!

Сутенерша презрительно фыркнула и потеряла ко мне интерес. Она вышла, заняла прежнюю позицию на обочине и стала провожать долгим взглядом каждую проезжающую мимо машину.

Опять облом. Облом по всем фронтам! Мне никак не удавалось выяснить личность убийцы, незаметно приблизиться к нему и навязать ему свои правила игры. Слишком рискованно было испытывать его терпение, и мне ничего не оставалось, как смириться и делать то, что он мне приказывал. Текстовые сообщения, которые он прислал мне утром, остались в памяти мобильника, и я снова прочитал их. «Ты зря пытаешься спрятаться от меня. Не делай себе хуже!» И второе: «Посмотри почту на Интернете!» Коль краденый телефон Зинчука был уже заблокирован, то, по-видимому, убийца решил присылать мне инструкции по электронной почте.

Я должен посмотреть почту. Отсюда мне было ближе до дома, чем до офиса, и я повернул домой. Чувство тревоги и надвигающейся беды словно липкой паутиной связывало мою волю. Надо держать себя в руках! Надо убедить себя, что с Ириной ничего страшного не произошло. Если не вымести из души гнетущее чувство, в голове не будет места для холодных и ясных мыслей. Убийце нет резона убивать Ирину, ибо он понимает, что только она – аркан для меня. Как еще можно заставить меня плясать под чужую дудку?

Успокаивая себя такими мыслями, я поднимался вверх по улице Кирова и уже на пересечении с улицей Маршака почувствовал, что тревога, как болезнь, отпускает, и словно отходит наркоз, и я начинаю чувствовать свое тело. Я с оптимизмом отметил, что испытываю голод, что слегка ноет локоть, ушибленный во время спасательных работ на леднике, и несколько раз машинально оглянулся на красивых женщин. Молчи, воображение, молчи! Не живописуй страсти, которых нет! Ведь я до сих пор не знаю, что хочет от меня убийца. А что можно от меня хотеть? Что я могу сделать, чего не сделает никто другой? Разгадать криминальную загадку? Пожалуйста. Только зачем клиенту надо было производить столько опасных маневров, зачем надо было проливать кровь Вергелиса? Да приди он ко мне с тремя сотнями баксов, которые потратил на Вергелиса и девчонку в красной юбке, и я немедленно взялся бы за расследование. Значит, этот неуловимый клиент хочет толкнуть меня на нечто запретное, преступное или омерзительное.

Я был недоволен собой. При первом же разговоре с незнакомцем я повел себя неправильно. Не надо было прерывать с ним разговор, не следовало грубить ему. И уж конечно, бес дернул меня играть с ним в догонялки и запирать его на светофоре! Вся моя сущность протестовала против жуткого вывода, и все же я каялся, каялся: это я спровоцировал негодяя на убийство Вергелиса.

Я уже не катился в общем потоке, как бревно-плавун по реке, я подгонял машину, ударяя по педали акселератора, словно пришпоривая коня, обходил одну машину за другой, рискованно вписывался в повороты. Мне не терпелось узнать, какое послание отправил мне убийца по «мылу». Я спустил с поводка воображение, но даже приблизительно не мог представить, что от меня потребует незнакомец.

Голод все-таки заставил меня подъехать к кулинарному магазину. Я взял копченую курицу и килограмм помидоров – мой стандартный обед в дни тяжелых физических или психологических нагрузок. Пока продавщица заворачивала курицу в фольгу и пробивала чек, я смотрел в окно. Милицейская машина сдавала назад по узкой пешеходной дорожке, и люди вынуждены были сходить на газон. Дебелая мамаша, сделав безуспешную попытку выкатить коляску с дорожки, стала почем свет ругать милиционеров. К ней присоединился пенсионер в белой кепке. Машина остановилась. Из нее вышел милиционер. Не обращая внимания на шумных граждан, он поправил головной убор, дернул плечом, на котором висел автомат, и пошел прямиком к моему дому.

– Мужчина! – крикнула мне вдогон продавщица. – А курица?

Я выскочил из магазина, обежал его вокруг и через палисадник подкрался к своему подъезду. Милиционер шел неторопливо. Остановившись на детской площадке, он полез в карман, вынул оттуда клочок бумажки, сверился с номером дома и зашагал к моему подъезду. Нет, это не совпадение. Блюститель порядка идет по мою душу. Или вдова Вергелиса пустила милицию по моим следам, или тот гаишник, который напомнил мне про фары, с опозданием поднял тревогу. Для начала меня пригласят в отделение милиции для дачи показаний: какую машину я тащил на буксире вчера вечером? Где я ее подобрал? А кто был за рулем? Простейшим вопросом можно сразу припереть меня к стене. Я увязну в нагромождении необъяснимых фактов, доказывая свое алиби, и вряд ли отделаюсь подпиской о невыезде. И тогда Ирину ждет печальная участь.

Кто-то с балкона вылил на меня ведро воды – в отместку за то, что я забрался в палисадник. Наверняка это соседка снизу. Она безнадежно одинока, не совсем здорова, и потому у нее патологическая ненависть ко мне, как, собственно, ко всякому мужчине, который не принадлежит ей. Иногда это меня забавляет. Например, своего невменяемого сына она науськала на то, чтобы тот подводил собачку к моей двери для отправления малой нужды. Я стараюсь не обращать внимания на болезненные проявления обиженной богом женщины. Но если милиционер станет обзванивать соседей, она с радостью, брызгая слюной, расскажет, что я прячусь под окнами в палисаднике.

Пришлось уносить ноги через чужие дворы. Машиной пользоваться слишком рискованно. Это клейменый объект, в ней я как ряженый, которого увидишь за версту и в любой толпе найдешь. Теперь я должен ходить как кот: сам по себе. Должен мимикрировать, смешаться с копченой толпой курортников, перенять их повадки, манеры и пристрастия. Лишь тогда я смогу оставаться невидимым, а значит, свободным… Полуденные дворы сонные, тихие, какими они бывают глубокой ночью. И все же сколько глаз обращено на меня! Когда живешь обыкновенной жизнью, не таишься, то не замечаешь эти парные фотокамеры. А теперь кажется, будто на мне висит огромный щит, подобный рекламному, и на нем надпись крупными буквами: «МЕНЯ РАЗЫСКИВАЕТ МИЛИЦИЯ!» И все смотрят, фиксируют каждый мой шаг. Вот двое пожилых мужчин, используя ящик из-под персиков в качестве стола, играют в шахматы. Один из них приподнял черного слона за макушку, словно кильку выудил из банки, призадумался и кинул быстрый взгляд на меня. Щелк! Кадр есть. Два тонконогих пацана в шортах кидаются сосновыми шишками, как гранатами. Война в самом разгаре, отвлекаться нельзя ни на мгновение, иначе можно схлопотать ребристым снарядом в лоб. И все же один из пацанов, замахнувшись, неожиданно оглядывается на меня. На долю секунды мы встречаемся взглядами. Щелк! Второй кадр… Нет, так нельзя. Взгляды прожигают меня, и это не просто дискомфорт, это пытка. Надо немедленно сменить одежду, изменить прическу, наклеить усы и бороду.

Да что ж это я такой мнительный! Никому нет никакого дела до меня. Просто у меня излишне напряжены нервы. Расслабься, Вацура, иди спокойно, неторопливо, разверни грудь, приподними голову. Обрати внимание: молодые женщины смотрят на тебя не как на криминальную личность, которую разыскивает милиция, а как на привлекательного мужчину с завидной фигурой и мужественным лицом. Ну да, конечно, именно так. К черту ложную скромность! Я воплощаю материализованную уверенность. В моем лице она обрела плоть и дух и вот теперь вышагивает по улицам города.

Едва я махнул рукой, как рядом тотчас остановилось такси. Сел на переднее сиденье. Нет, не сел, а воссел. Машина качнулась на рессорах.

– Прямо езжай!

Адрес агентства не стал называть. Таксисты слабо запоминают внешность клиента. Зато адрес, куда его надо везти, остается у них в голове надолго. Адрес – это трансформированные деньги, коммерческий интерес. Такие вещи не забываются. Потому лучше гонять его по городу «вслепую».

– Теперь правее… За светофором налево…

Водитель уже думает не о конечной цели, где произойдет расчет, а о том, чтобы не нарушить правила, выполняя прихоти клиента. По себе знаю, как это раздражает.

– Направо… Еще раз направо…

Мы проехали мимо агентства. Окна закрыты, шторы задернуты, у подъезда не видно ни машин, ни людей. Проехали еще квартал. Я попросил остановиться и рассчитался. Водитель остался доволен, и я тоже: если вдруг его станут допрашивать, он не сможет внятно объяснить, какая улица мне была нужна. К агентству я шел не самым коротким путем, словно Сталкер из фильма Тарковского: кратчайший путь, движение напрямик смертельно опасны. Я пошел через сквер, подковой обхватывающий дом, в котором размещался мой офис. Помог женщине поднять коляску по ступеням. Ее лицо было мне знакомо. Она гуляла здесь почти каждый день, и всякий раз ей приходилось просить мужчин поднять коляску по ступеням. Малыш спал, щеки его были красными, будто распаренными, – жарко. Вырастет, будет ходить по этому скверу, по ступеням, мимо постаревших мужчин, которые когда-то заносили его на руках.

Я присел у бордюра, делая вид, что перешнуровываю кроссовки. Дверь в агентство закрыта, на наличнике, словно капелька крови, алеет лампочка сигнализации. Но, может, это приманка? Не ждут ли меня внутри агентства бравые парни, лениво развалившись в креслах и без интереса перебирая бумаги?

А вот и надежный информатор! У входа в агентство, вытянув пыльные лапы, развалился пес Байкал. Млеет на солнце, греет тощие ребра. Я прикормил его, и с тех пор барбос с усердием изображает службу: когда в агентстве никого нет, он его «сторожит». Стоит только зайти в офис, как пес «сдает дежурство» и уходит по своим делам. Если бы внутри сидели гости, Байкал не лежал бы сейчас у порога.

Я доверился мохнатому бродяге и направился к двери. Услышав шаги, Байкал открыл глаза, пошевелил бровями, будто настраивал резкость, и, не вставая, стал шлепать хвостом по асфальту. Я открыл ключом дверь, отключил сигнализацию. Байкал лениво поднялся на лапы и тотчас принялся неистово чесать за ухом. Я позвонил на пульт и сказал пароль. Байкал глянул на меня, мол, ты ничего не забыл мне дать? – и побрел в сторону мусорных баков… Я зашел к себе, сел перед компьютером и придвинул клавиатуру. Чудак я, однако. Моя непредсказуемость и парадоксальная непоследовательность иногда меня же и пугают. Насколько я был осторожен в такси, насколько осмотрительно приближался к двери агентства, настолько сейчас был шелопутным. Самолично доложил оператору вневедомственной охраны, что, мол, я, Кирилл Вацура, только что открыл дверь своего агентства и зашел внутрь. Приезжайте, берите меня, тепленького. Почему же я спокоен? Полагаюсь на интуицию?

Впрочем, у меня не было времени исследовать странности своей души. Компьютер загружался, урчал электронными мозгами, булькал, словно закипающий чайник. Как долго! Быстрее же, быстрее! Сейчас многое прояснится. Сейчас я получу хоть какую-то информацию! Даже самая скверная новость станет для меня как глоток свежего воздуха для задыхающегося под водой аквалангиста. Информация, контакт, взаимодействие – вот что оживляет человека, вынуждает его жить, двигаться, к чему-то стремиться, добиваться какой-нибудь цели. Тот, кто лишен этого, напоминает парусник посреди океана, у которого вышла из строя навигационная аппаратура, нет связи, нет компаса, и даже ветра нет, и капитан, одуревший от одиночества и статичности, ждет хотя бы чего-нибудь, любого события: пусть будет шторм, пусть будет дождь, пусть пираты возьмут его на абордаж. Пусть хоть что-нибудь произойдет!

И произошло. Компьютер издал звук, похожий на тот, с каким пачка газет падает на пол. Пришло электронное письмо. В графе «От кого» значилось «ComClub4». Тема – «Привет, дружище!». Отправлено сегодня утром в десять часов три минуты. Я открыл послание. «Кирилл! Я не намерен доставлять Ирине излишние страдания. Я буду вести себя с ней обходительно, гарантируя ей комфорт, тепло и сытость, насколько это возможно в моих условиях. Я заинтересован в том, чтобы поскорее закончить все свои дела, отпустить Ирину и оставить в покое тебя. Все, абсолютно все зависит от тебя. Твое упрямство, или малейшее проявление гордыни, или нерасторопность, или промедление немедленно скажутся на состоянии Ирины. Наверное, излишне напоминать тебе, что ты ни под каким предлогом, ни в какой форме не должен обращаться в милицию – это немедленно и неотвратимо приведет к тяжелым для Ирины последствиям… А теперь перейдем к делу. Сегодня ночью ты должен быть в Минеральных Водах. Вылетай вечерним рейсом. Дальнейшие указания получишь по электронной почте. Человек».

Впервые тип, шантажировавший меня, представился. Пусть имя вымышленное, неудачное, но все-таки это было лучше, чем пустота в конце текста. Значит, это ЧЕЛОВЕК.

Ну вот, свершилось. Я чувствовал едва ли не облегчение, будто самое страшное уже пережил. Ирина жива, и ее состояние, если верить автору письма, пока не должно вызывать серьезных опасений. Итак, сегодня ночью, двадцать четвертого мая, я должен быть в Минеральных Водах. Поближе ничего не было?

Я откинулся на спинку кресла и стал вспоминать, что меня связывало с Минеральными Водами. В прошлом году мы с Ириной отдыхали недалеко от этого города – на склонах Эльбруса. Там же я познакомился с Кротом Лобским, продюсером Игры на выживание. Неужели я имею дело с отголосками той мрачной истории? Но для чего я должен куда-то ехать? Если Человеку нужна некая информация, которой обладаю только я, то проще было бы припереть меня к какой-нибудь близстоящей стене, допустим, к стене моего кабинета. Или к стене уборной. И все дела! А тут – Минводы!

Там я должен быть сегодня ночью. Я уже хотел было взяться за трубку телефона, чтобы узнать в справочной расписание самолетов, как на входе замурлыкал звонок. А вот и гости! Эх, интуиция, что ж ты так меня подводишь?

Глава 10

НРАВСТВЕННЫЙ АСТЕНИЗМ

На некоторое мгновение я оцепенел. Потом машинально кинул взгляд на окно – успею ли незаметно выбраться? В дверь снова позвонили. Если не открою, начнут ломиться. На экране монитора висело письмо от Человека. Не буду выключать компьютер, пусть милиция посмотрит на творчество преступника. Пусть прочитает это ультимативное письмо… Но что же я?! О чем думаю?! О своем алиби? Но что будет с Ириной? Меня же предупредили, чтобы я не обращался в милицию!

Я немедленно запустил программу форматирования диска. Один щелчок по клавише – и все данные, записанные на компьютер, начали стираться. Металлический ящик системного блока дрожал, избавляясь от миллионов байтов информации. Хорошая процедура! Жаль, что я тоже не могу ее пройти. А то бы – ррраз! – и вся информационная грязь, накопленная за жизнь, потекла бы из моих мозгов черным ручьем, и стал бы мой разум чистым и прозрачным, как промытое дождями весеннее небо.

Я подошел к двери, пытаясь убедить себя, что еще рано сдаваться. Оттянул задвижку замка. На пороге стоял молодой человек в темном костюме, галстуке, идеально причесанный. В общем, почти что жених. На оперативную работу уже пацанов берут, подумал я. Двадцать два ему хоть стукнуло?

– Здравствуйте! – поздоровался молодой человек, кивая.

Я переступил через порог и заглянул за дверь, где, по моему представлению, должна была спрятаться оперативная группа. Никого. Это уже лучше. Может быть, молодой опер ограничится коротким допросом?

– Я не ошибаюсь, вы Кирилл Вацура?

– Заходите, – ответил я и вернулся в кабинет.

Компьютер уже облегчился, и на его темном экране мерцала космическая пустота. Я выключил его и сел за стол. Молодой человек мялся в дверях, не решаясь зайти в кабинет без специального на то приглашения. Зеленый еще, совестливый, робкий. Пройдет пара лет, и начнет всех подряд без разбору мордой на асфальт класть. Хватка будет как у бульдога. А пока он – ласковый щенок. Впрочем, такой щенок, из головы которого еще не выветрились аксиомы криминальной науки, может быть настолько дотошным и педантичным, что взвоешь.

– Приступайте, – поторопил я его.

– Можно сесть?

Я пожал плечами. Перебор, молодой человек, перебор! Или это такая тактика? Он сел напротив меня, не сводя с меня глаз.

– Я вас немножко другим представлял, – произнес он.

Я насторожился. Что-то на мента он не очень похож.

– А где вы раньше обо мне слышали?

– Я вас видел по телевизору. Но вы стояли на заднем плане, и создавалось впечатление, что вы ниже ростом, чем есть на самом деле.

Вот оно в чем дело! Он видел меня по телевизору. Да, могло быть такое. Как-то к нам на ледник прилетела съемочная бригада. Нахальная девчонка с микрофоном принялась командовать измученными работой спасателями и выстраивать их, словно детей на школьной линейке. Потом крикнула «В кадре!» и принялась врать перед камерой, что мы прокопали штольню длиной в три километра, откуда по ночам доносятся звуки, очень похожие на стоны. Ничего подобного не было. Но мы не успели возразить, как репортерша запрыгнула в вертолет, а следом за ней и оператор. Они даже водкой и сигаретами нас не угостили.

– Да, – кивнул я. – В сравнении с глыбами льда люди кажутся маленькими, как насекомые.

Неужели этот молодой человек пришел только для того, чтобы сказать, что видел меня по телевизору?

– А что, вы действительно слышали стоны?

– Вранье, – ответил я.

– Я так и подумал. Ведь прошло уже столько времени, как сошел ледник. И вообще – такая масса! Людей, наверное, размазало, как масло по хлебу.

Это сравнение мне не очень понравилось. Я нахмурился и стал барабанить пальцами по столу. Молодой человек откашлялся, скрипнул стулом и неуверенным движением запустил руку в нагрудный карман пиджака.

– Я потом просмотрел этот же репортаж по Интернету, – сказал он, теребя пальцами белый почтовый конверт, будто намеревался дать мне взятку. – Для верности, чтобы исключить ошибку. И распечатал этот кадр. Посмотрите, пожалуйста.

Он протянул мне конверт. Заинтриговал! Никак не пойму, чего он от меня хочет. В конверте оказался мутный снимок: на ледяной глыбе стою я и держу в руке погнутый автомобильный номерной знак; за моей спиной возвышается исполинская гора Крумкол с белоснежной вершиной; слева от меня – локоть кого-то из спасателей.

– Пришлось его немного увеличить и усилить контраст, – пояснил молодой человек. – Зато теперь номер можно разобрать.

Я включил настольную лампу и поднес снимок к свету. Цифры «007» на автомобильном номере можно прочесть без труда. А вот буквы сильно смазаны.

– Первая вроде «Д», – сказал я, склонившись над снимком.

– Правильно, – подтвердил молодой человек. – А дальше?

– Потом, кажется, А…

– Нет, это тоже Д. ДДТ.

– Название музыкальной группы получается.

– Согласитесь, что такой номер забыть невозможно, – оживился молодой человек. – Два ноля семь – это Джеймс Бонд. И «ДДТ» – группа Шевчука.

Я вздохнул, сунул снимок в конверт и выразительно посмотрел молодому человеку в глаза.

– Ну, и что дальше? Что вы от меня хотите?

Молодой человек слегка смутился и порозовел. Он спрятал конверт со снимком в карман и стал машинально проверять пуговицы на пиджаке – все ли застегнуты?

– Видите ли, – произнес он, мучительно подбирая слова. – На этой машине… это десятая модель «ВАЗа», с инжектором – знаете такую?.. В общем, это машина моего отца, и в тот день, когда сошел Джанлак, он проезжал по той роковой дороге.

Мне стало совестно оттого, что я проявлял нетерпение и скрытое раздражение. Парень потерял отца. Теперь он по крупицам собирает любую информацию о нем. Спасатели, которые работали на леднике, стали для него почти что родными. И он пришел ко мне, чтобы через общение со мной прикоснуться к памяти самого близкого ему человека.

– Понимаю, – произнес я. – Кофе хотите?

– Нет, спасибо. Я уже с самого утра кручусь около вашего агентства. От волнения раз пять заходил в кафе и каждый раз заказывал кофе. Теперь сердце выпрыгивает из груди… А этот номерной знак лично вы нашли?

– Да. Мы пробурили несколько вертикальных шурфов, где электроакустики показали наличие крупных предметов, но обнаружили только сломанные стволы деревьев. А этот знак я нашел чудом: в подводном снаряжении забрался в горизонтальную штольню и ударился об него головой. Чуть стекло в маске не разбил… Напомните-ка мне вашу фамилию?

– Мураш, – ответил молодой человек, производя при этом странное движение головой, словно он горько сожалел, что у него такая фамилия. – Антон Мураш.

Полагая, что пришло время ближе познакомиться, он вскочил со стула и через стол протянул мне руку. Стол оказался слишком длинным, и мне не удалось дотянуться до руки Мураша, несмотря на то что тоже встал. Мураш густо покраснел, сдавленно хихикнул, но с упрямой настойчивостью продолжал тянуться ко мне и даже язык от усердия высунул. Я понял, что это бесполезно – чтобы пожать друг другу руки, нам как минимум надо взобраться на стол с ногами. Я обошел стол, приблизился к Мурашу, и мы наконец по-человечески обменялись рукопожатиями.

– Что-то я не припомню этой фамилии, – сказал я.

В службу спасения обратилось всего человек семь, родственники которых пропали без вести в районе схода ледника. Фамилии Мураш среди них не было точно.

– Дело в том, – стал объяснять Мураш, не смея сесть, пока я стоял, – что отец много лет назад ушел из нашей семьи, и я взял себе фамилию матери. Несмотря на это, у нас с ним сохранились очень теплые отношения. Все каникулы я проводил у него. Мы рыбачили, ходили по горам. Он у меня был поэтом и романтиком…

– Да, это замечательно, – согласился я, вежливо перебив Мураша. – А фамилия вашего отца?

– Семен Боциев.

– Семен Боциев, – повторил я, копаясь в памяти. – Но и этой фамилии среди пропавших без вести не было.

– Разумеется, и в этом нет ничего удивительного, – стал объяснять Мураш. – Последние годы отец жил в одиночестве. Новой семьей он не обзавелся, детей у него больше не было. Кто мог забить тревогу, когда он пропал? Я бы и сам никогда не узнал о его трагической гибели под ледником, если бы случайно не увидел репортаж по телевизору.

– А вы уверены, что за рулем этой машины был именно ваш отец?

– Конечно! Конечно! – с волнением произнес Мураш. – Он никому не доверял свою машину. К тому же он часто ездил по этой горной дороге. И меня по ней катал. «Смотри, Антон, – говорил он, – какие величественные ледники нависают над нами! Они похожи на небо, которое превратилось в лед!» Знаете, у него была такая поэтическая душа! Он очень часто стихи писал. Например:

Ледники вы мои, ледники,

Я теперь не познаю покоя

И считаю, считаю деньки,

Глядя в небо, как лед, голубое…

Сильно сказано, правда?

Я с умным видом кивнул, хотя в поэзии мало что понимал.

– Печально, когда погибают такие одаренные люди, – сказал я и в этот момент был искренним. Мне жаль было этого робкого парня, который ежеминутно краснел, по поводу и без. – Но что мы теперь можем поделать? Надо смириться и пережить эту боль.

– Да, конечно, конечно, – кивнул Мураш. – Но вы знаете, как это трудно – все время быть в напряжении, все время сдерживаться, чтобы не расплакаться! Ведь у меня не осталось никакой памяти об отце! Даже фотографии нет. Только несколько стихотворений. «Ледники» и еще про скалы.

Скалы, скалы, вы вокруг,

Кто мне враг, а кто мне друг?..

Ну, и так далее… Кстати, а этот номер, который вы нашли, он где?

– Все, что мы нашли, передали в местный спасательный отряд.

– Да, понимаю. Для отчета… Как бы мне хотелось побывать на том месте, где покоится тело моего отца!

Кажется, я начал догадываться, в какую сторону он клонит.

– Думаю, что это пока невозможно, – сказал я, стараясь вложить в интонацию как можно больше убежденности. – Ледник тает, он все время движется, и там не то что проводить спасательные работы, даже находиться смертельно опасно.

Лицо Мураша приобрело одухотворенное выражение. Глядя сквозь меня просветленными глазами, он дрогнувшим голосом произнес:

– Я не боюсь смерти. Она единственная, кому по силам соединить нас с отцом, – прошептал он и тотчас поднял лицо к потолку и часто заморгал. – Бедный папа! Я не могу даже положить на твою могилу букетик цветов. Какая душевная пытка! Какой нравственный астенизм!

Наверное, он тоже поэт, подумал я. Это наследственное. Но, увы, я ничем, ничем ему помочь не могу. Надо как-то выпроводить его из агентства. Я уже слишком долго торчу здесь. Печенкой чую, скоро сюда нагрянет милиция. Но как указать Мурашу на дверь, чтобы он не обиделся?

Пользуясь тем, что молодой человек все еще смотрит в потолок и страдает от нравственного астенизма, я незаметно набрал на мобильнике номер телефона, который стоял на моем рабочем столе, иначе говоря, позвонил сам себе. Телефон зазвонил. Я поднял трубку.

– Слушаю!.. Что, прямо сейчас? Так срочно? – бесстыдно говорил я несуществующему абоненту. – Понял, шеф! Выезжаю.

Я положил трубку, встал из-за стола и с сожалением взглянул на Мураша, мол, извини, друг, но мне пора.

– Вы хотите уйти? – встрепенулся Мураш, и его лицо приняло такое выражение, будто я намеревался совершить нечто из ряда выходящее, какой-то бесчеловечный поступок.

– Срочный вызов, – ответил я и развел руками.

– Это просто катастрофа! – пробормотал Мураш. – У меня безвыходная ситуация!

Он расстегнул пиджак, извлек из внутреннего кармана миниатюрный и дорогой мобильник и стал тыкать в клавиши.

– Сейчас я все устрою! – пробормотал он.

Тут на моем столе зазвонил телефон. Кто? Никулин? Или Человек с новым ультиматумом? А вдруг каким-то чудом смогла позвонить Ирина? Я схватил трубку, но не успел донести ее до уха, как понял, что попался на крючок. Ай, простофиля! Останавливаться было поздно. Зная, что сейчас услышу, я все же прижал трубку к уху.

– Срочный вызов отменяется, – сказал Мураш в свой мобильник, и его голос прозвучал в моей трубке.

Мне ничего не оставалось, как рассмеяться. Этот простоватый с виду парень разыграл меня тем же способом, что и я его.

– Ладно, мы квиты, – примирительно сказал я, опуская трубку в гнездо аппарата. – Так что ты от меня хочешь, Антон Мураш?

– Я прошу вас показать мне то место, где покоится тело моего отца.

– Ну как, как я покажу тебе это место?

– Я принесу подробную карту.

– Даже самая подробная карта тех мест уже безнадежно устарела, – ответил я, но садиться за стол не стал, а принялся ходить по кабинету, тем самым давая Мурашу понять, что наш разговор будет коротким. – Дороги, по которой ехал твой отец, уже не существует. До неузнаваемости изменился ландшафт. Где было ущелье, теперь талый и беспрерывно движущийся ледник. Где был ручей, теперь полноводная река. Я не смогу сориентировать тебя по карте, понимаешь?

– Тогда отведите меня на то место!

Крепко же этот Мураш вцепился в меня!

– Отведите! – хмыкнул я. – Да, сейчас возьму тебя за ручку и отведу. По-твоему, это увлекательная прогулочка по экзотическим местам? Да пока я в здравом уме, я и сам не пойду, и другим не посоветую соваться на ледник. Это самоубийство.

– Не сгущайте краски! Меня все равно ничто не остановит! И трудностей я не боюсь!

– Я не сгущаю краски, дружище! Тебе когда-нибудь приходилось переходить озеро или реку по талому льду? А ледник Джанлак сейчас представляет собой тонны рыхлого льда! Гигантские обломки все время обрушиваются, появляются трещины, провалы. Это чудовищные жернова, где человеку не выжить.

– Я вам хорошо заплачу.

– Антон, все! Разговор закончен. Я тебе русским языком сказал – не могу! К тому же меня ждет срочная работа. Я завтра должен быть в Минеральных Водах.

Мураш вдруг насторожился.

– В Минеральных Водах? – переспросил он. – А что вы там будете делать?

Я сложил руки на груди и в упор посмотрел на Мураша.

– У тебя еще много вопросов? Возьми лист бумаги и запиши их. Когда вернусь – постараюсь ответить.

Я погасил настольную лампу и повернулся к двери. Мураш вдруг схватил меня за руку.

– Постойте! Дайте сказать! – с волнением произнес он. – Я вам заплачу… Я продам квартиру и заплачу. Хотите тридцать тысяч долларов?

У парня точно поехала крыша от горя. Мне снова стало его жалко. Когда человек впадает в крайность, значит, у него закончились здравые аргументы, и теперь он готов ломать дрова. Я повернулся к нему, посмотрел в его молящие глаза.

– Если бы оставался хотя бы один шанс, что твой отец жив, то ради его спасения был бы смысл рисковать. Но сейчас ему ничем не поможешь. Его уже нет. Зачем усугублять несчастье и приносить леднику новые жертвы?

Мураш скривился, как от боли, стиснул кулаки и выкрикнул:

– Какой же вы… какой же вы непрошибаемый! А за пятьдесят тысяч пойдете? Разве за такие деньги не стоит рискнуть? Да за такие деньги люди на все готовы – и друзей продадут, и невиновного убьют, и позволят о себя ноги вытереть! Что? Разве не так?

Мураш уже был достаточно взрослым, чтобы страдать юношеским максимализмом, и еще слишком молодым, чтобы скрипеть от застарелого цинизма. Потому я почувствовал себя обиженным и скомкал в кулаке его галстук.

– Запомни, Антон! Я рискую и убиваю вовсе не за деньги. А продажей друзей вообще не занимаюсь.

Мураш успокоился, но его щеки все еще полыхали румянцем, и я даже почувствовал тепло, идущее от них.

– Когда так уверенно, без тени сомнения говорят об этом, – произнес он, скривив рот и покусывая уголок губ, – мне сразу приходит на ум мысль… что этому человеку еще никогда… еще никогда не предлагали больших денег… Очень больших денег… Вы говорите искренне, но все равно заблуждаетесь… Отпустите меня!

Я разжал руку. Мураш поправил галстук и, ни слова не говоря больше, устремился к двери. Открыл он ее ударом ноги, оставив овальный пыльный след на дерматиновой обшивке.

Глава 11

КОРМИТЕ СОБАК!

Не успел я подойти к двери, чтобы запереть ее на замок, как услышал окрик: «Стоять!» Припал к «глазку». Мураш, оцепеневший от испуга, стоял посреди двора, а к нему с двух сторон приближались милиционеры. Лица у защитников правопорядка были мужественные и грозные. Тот, который надвигался на Мураша справа, как бы ненароком поправил лямку автомата, и ствол «калаша» как бы сам собой нацелился точно в живот моему нервному посетителю. Второй милиционер не спешил, предоставляя возможность своему коллеге первому приблизиться к объекту. Мураш растерялся, не зная, какую позу ему лучше принять, чтобы не дать повода думать о себе как о человеке, оказывающем сопротивление, и тем самым не спровоцировать применение оружия. Благоразумие подсказало ему, что лучше замереть в той позе, в какой его застала команда «Стоять!», и теперь Мураш напоминал большую фотографию молодого человека, снятого в тот момент, когда он собирался высоко подпрыгнуть: колени его были слегка согнуты, а руки расставлены в стороны, подобно крыльям.

Я, конечно, зря лелеял надежду, что милиционерам нужен именно Мураш, а не я. Теряя драгоценное время, я продолжал наблюдать за развитием событий, вместо того чтобы незаметно выбраться наружу через окно. Милиционеры подошли к Мурашу и, ни слова не говоря, стали бесцеремонно копаться в его карманах. Со стороны можно было подумать, что два дотошных покупателя заинтересовались костюмом, в который был одет манекен, и вот они щупают ткань, пересчитывают пуговицы, проверяют наличие карманов и все никак не могут найти ценник. Наконец они выудили паспорт, полистали его, воткнули на место и сразу потеряли интерес к Мурашу, как если бы покупатели охладели к костюму из-за его непомерно высокой цены.

Лишь после того, как милиционеры повернулись в сторону агентства и в предстартовой паузе подали плечи вперед, я начал действовать. Быстро вернулся в кабинет, влез на подоконник и приоткрыл окно. Прыгать с первого этажа на пружинистые кусты самшита – одно удовольствие. Но удовольствие быстро закончилось, когда рядом со мной выросла фигура милиционера. Ума не приложу, как я его не заметил. Не успел я отряхнуться от листьев, как он подскочил ко мне и нацелил мне в голову ствол автомата, словно кий в бильярдный шар.

– Не ушибся, пупок с ушами? – спросил он, глядя на меня одним глазом через прорезь прицельной планки.

Мне часто приходилось иметь дела с милицией, я привык работать с операми и следователями в той же степени, как и убегать от них. Но сейчас общение с ними было слишком дорогим удовольствием. Если бы мне не лететь срочно в Минводы, я бы, пожалуй, с удовольствием посидел бы в следственном изоляторе. Нигде и никогда я не спал по восемнадцать часов в сутки, только в поездах дальнего следования и на нарах СИЗО. Это роскошь, это удел счастливых людей – располагать временем, которое некуда деть. И еще СИЗО привлекал меня тем, что, пока я там отдыхал, мою работу кто-то делал за меня. В какой профессии еще можно найти такую халяву?

– Не дергаться! – предупредил милиционер. Мне казалось, что он хочет засунуть ствол автомата мне в рот. – Смотреть на дуло! Осознавать всю безнадежность своего состояния! Мысленно раскаиваться!

Он заставил меня повернуться и медленно («походочкой, аки жених и невеста к алтарю крадутся!») идти к входной двери, об которую в это время с остервенением бился второй милиционер. Положение мое было аховым. Интуиция, которой я так доверял, оказалась полной дурой, набитой соломой. Разве можно было так долго торчать в агентстве, если я знал, что меня разыскивает милиция? Я даже не стал утруждать свою голову мыслями о побеге. От автоматной пули, летящей со скоростью семьсот метров в секунду, убежать проблематично. Я уже думал о предстоящей беседе со следователем. Единственным оправданием моему нестандартному поведению за прошедшие сутки была беда, случившаяся с Ириной. И мое спасение было в том, чтобы рассказать милиции все. Но рисковать жизнью Ирины ради того, чтобы оправдать себя?

– Активное содействие органам правопорядка в раскрытии преступления не только облегчит твою душу, – бормотал за моей спиной словоохотливый милиционер, – но и станет смягчающим вину обстоятельством…

– Урою! – прорычал другой милиционер, увидев меня. Он перестал кидаться на железную дверь, но служебное рвение все еще клокотало в нем, и он лягнул Байкала, не вовремя оказавшегося рядом. Пес, отличавшийся необыкновенно добрым нравом, мужественно выдержал пинок и непременно простил бы милиционеру эту грубость, если бы меня не было рядом. Желая доказать мне, что не зря ест свой хлеб, Байкал молча вцепился зубами в резиновый каблук милицейского ботинка.

– Ах ты, собака! – взвыл милиционер, прыгая на одной ноге и пытаясь дотянуться до нагрудного кармана, в котором у него лежал свисток. – Урою!!

– Что люди недисциплинированные, что собаки, – сделал умозаключение второй милиционер. – Обширный упадок массовой нравственности… Надо плюнуть ему в глаз – сразу отцепится!

Убегать я не собирался, но выпал настолько удачный момент, что не воспользоваться им было грешно: оба милиционера, позабыв про меня, стали плеваться в Байкала: один стрелял слюной редко и обильно, а второй часто и мелко. И я уже был готов сорваться с места и исчезнуть в ближайших кустах, как на дворовый пятачок, где разыгралась никем доселе не виданная здесь драма, беззвучно выкатилась старенькая, но ухоженная и до блеска вымытая «Ауди». Передняя дверь раскрылась на ходу, и я увидел сидящего за рулем Мураша. Он смотрел на меня, скалил зубы, дергал головой и махал рукой, бессловесно приглашая меня в машину, что я тотчас и сделал. Уже потом, когда я оказался в салоне и Мураш на приличной скорости принялся кружить по дворам, с визгом закладывая виражи, я понял, что все же не следовало становиться должником этого человека, заведомо зная, что не смогу рассчитаться с ним.

– Не боишься, что они запомнили номер твоей машины и легко тебя найдут? – спросил я, когда Мураш заехал на территорию оптового строительного склада и задним ходом загнал машину под навес.

– А она не моя, – ответил он, выходя из машины. Ключи зажигания остались торчать в замке.

– Угнал?

– Нет, друг дал покататься.

– Значит, друга привлекут.

– Да и хрен с ним…

Мы стояли между штабелей блоков, напиленных из ракушечника, и отряхивались.

– За что это они к вам прицепились? – спросил Мураш.

– Подозревают в убийстве, совершенном с особой жестокостью, – ответил я, заправляя майку в джинсы.

– Это серьезно, – покачал головой Мураш. – Надолго бы упекли за решетку, если бы не я. И не видать вам Минеральных Вод во всем обозримом будущем.

Окольными путями Мураш опять начал выкатывать прежнюю тему.

– Все равно не могу, – отрезал я. – Разве что попозже. Вот слетаю в Минводы, решу там все свои проблемы, вернусь, и тогда поговорим про Джанлак.

– Не пойдет, – возразил Мураш. – Потом поздно будет.

– Почему поздно? Несколько дней ничего не решают.

– Они решают все, – упрямо стоял на своем Мураш. Подумав, он уточнил: – У меня отпуск закончится. И вообще…

Я молча протянул ему руку. Мураш выждал паузу, глядя на мою ладонь так, как смотрит покупатель на некачественный товар. Наконец он ответил на рукопожатие – с неохотой, как бы делая одолжение, потому как этот жест означал примирение, отказ от дальнейших попыток уговорить меня.

– Будьте осторожны, – сквозь зубы процедил он. – У вас запоминающаяся внешность, и милиция может сцапать вас в аэропорту.

– Спасибо. Но я никогда не думал, что у меня запоминающаяся внешность. И чем же она, интересно, запомнилась тебе?

– Вы ведете себя… – начал объяснять Мураш и замолк, подыскивая точные слова. – В толпе или там, где многолюдно, вы ходите, как манекенщик на подиуме. Будто вокруг никого нет.

– Что ж, теперь буду ходить, как лазутчик в тылу врага.

По блокам, как по ступеням, я поднялся на штабель; выпрямившись во весь рост, подпрыгнул, ухватился за край навеса, сделал переворот и оказался на крыше. Мурашу понравилось, ему захотелось повторить этот трюк, и он решительно ступил на блок. Однако, почувствовав, как тот шатается под его ногой, поспешил сойти на землю.

– Я вас найду! – пообещал он мне и, поправив галстук, пошел к выходу, как делали все нормальные люди.

Глава 12

ПОДЪЕМ НА КУДЫКИНУ ГОРУ

Я действительно стал чувствовать себя как лазутчик в тылу врага. Пройтись по оживленной улице с высоко поднятой головой, как я делал это до недавнего времени, теперь было слишком рискованно. Не знаю, насколько велико было желание милиции надеть на меня наручники, все же не стоило испытывать судьбу. В ближайшем магазине одежды я купил бежевые слаксы и грубую льняную рубашку такого же цвета да еще скрепя сердце нахлобучил на голову совершенно идиотскую бейсболку с огромным, как клюв пеликана, козырьком.

– Вам все это так идет, так к лицу! – сказала продавщица с таким видом, словно едва сдерживала слезы, чтобы не расплакаться.

Я глянул на себя в зеркало и пришел к диаметрально противоположному выводу. Нечто похожее я видел в цирке, где показывали дрессированную гориллу, одетую в бежевый костюмчик и бейсболку: переваливаясь с боку на бок, она убегала от клоуна в милицейской форме и попутно прихлебывала пиво из бутылки. Помню, детишкам этот номер очень понравился. Они долго аплодировали, и горилла снова начинала кружить по арене, а клоун свистел в свисток, спотыкался и поправлял сваливающиеся с него штаны. Народ хохотал до слез… И сейчас я тоже хохотал, глядя на себя в зеркало. Продолжая смеяться, вышел из магазина и выбросил в мусорный бак пакет со старой одеждой, который тотчас распатронили бомжи.

В летнем кафе у вялотекущего фонтанчика я заказал тарелку пельменей и несколько раз уточнил у официанта, не подмешана ли в фарш соя. Ненавижу суррогаты, добавки, эмульгаторы, загустители и прочую дрянь. Торговая ложь и хитрость всегда отзывается у меня болями в желудке. В кулинарии я консерватор и привереда одновременно. Признаю только натуральные продукты и приставку «как бы» на дух не переношу. Собственно, и в жизни я придерживаюсь тех же принципов. Если драться, то драться. Если любить, то любить. Почти как в песне у Розенбаума.

– Ты что жуешь? – спросил Никулин, ответивший на мой звонок.

– Пельмени.

– «Сибирские»?

– Нет, «Молодежные».

– Чудовище! – остался верен своей манере общения Никулин. – Ты должен есть пельмени «Сибирские», пить водку «Колымскую» и курить папиросы «Лесоповал». Ты что с Ириной сделал?

Я чуть не подавился, усилием воли сохранил самообладание и переспросил с деланым равнодушием:

– А что я с ней сделал?

– Куда она запропастилась? Я не могу ей дозвониться!

Это был шанс во всем признаться Никулину, но я, сам не знаю почему, солгал:

– Устраивается на новую работу, должно быть. Сейчас ей не до нас.

– Не представляю, как ты управишься без нее! – Он громко высморкался. – Хочешь, я завтра выйду?

Я сделал паузу, будто размышлял об этом предложении, и тем временем налил из графинчика водки. Водка была первоклассной, ледяной, правда, мне показалось, что она отдает таежной хвоей. Может, в самом деле называется «Колымская»?

– Не надо, – ответил я, закинув в рот скользкую, как маринованный грибок, пельмешку. – Дрессируй свои вирусы у себя дома, в агентстве и без них душно.

– А тебе не будет трудно одному?

С чего бы это Никулин так беспокоился обо мне? Не знаю, как он ведет себя с друзьями и соседями по дому, но на работе в носу не поковыряется без приказа. Как бы я ни зашивался, он никогда не предлагал свою помощь, считая, что услуги детектива Никулина он не вправе мне навязывать – я должен сам востребовать их, а затем оплатить.

– Трудно, – признался я. – А ты хочешь мне помочь?

– Что за вопрос, чудовище! – прогундосил Никулин. – Когда это я не хотел тебе помочь? Скажи, был ли в твоей ущербной жизни хоть один день, когда я бы не донимал тебя предложением помочь тебе?

За Никулиным числится один грешок: на него часто нападали приступы неудержимой болтовни. По-моему, именно из-за этой особенности органы внутренних дел в один прекрасный день от него избавились. Полгода спустя я подобрал безработного Никулина, и с той поры на меня низвергается нескончаемый поток пустословия.

– Хватит болтать, – мягко приструнил я коллегу. – Бери ручку, бумажку и записывай!

– Да где я тебе бумажку возьму? У меня тут вокруг одни рецепты и клизмы. Говори, запомню.

– Я получил электронное письмо с обратным адресом «ComClub4». Диктую по буквам – «си», «оу», «эм»…

– Не надо, – прервал меня Никулин. – Я знаю, как это пишется. И что тебя интересует?

– Как узнать, с какого компьютера было отправлено письмо?

– Скажу сразу, – перешел на менторский тон Никулин. – Задача почти неразрешимая. Но если мне не изменяет память, я тоже как-то получал письмо от этого адресата.

– Да ты что! – воскликнул я от столь неожиданного заявления. Неужели Никулина тоже пытались шантажировать, но он, по своему обыкновению, всех послал и даже мне ничего об этом не сказал? – Что было в этом письме? Вспомни, это очень важно!

Никулину понравилось, что информация, которой он обладал, оказалась очень важной для меня. Я хорошо представлял, как его сейчас распирает от гордости.

– Погоди, дай в мозгах поковыряться, – произнес он, растягивая удовольствие. – А чего ты так всполошился? Твое-то письмо о чем? Ты скажи, может, я быстрее вспомню.

Нет, письмо с угрозами он вряд ли бы забыл. Никулину просто интересно, чем я сейчас занимаюсь, и вот он пытается обменяться информацией.

– Ты меня за горло не бери, – сказал я жестко, интонацией напоминая Никулину, что я его начальник. – Что могу сказать по телефону, я уже сказал.

– Все, все, все! – сразу пошел на попятную Никулин. – Я мальчик понятливый… Сейчас ноутбук загружу и пороюсь в пришедшей почте… Айн момент… Ага, вот оно! Пришло четырнадцатого февраля. Только у него обратный адрес не «ComClub4», а «ComClub2»…

– Открывай! – поторопил я.

Официант принес счет и, чтобы его не сдуло ветром, поставил на него мою рюмку. Я кивнул и знаком показал, чтобы он заодно наполнил ее.

– Читаю, – торжественно начал Никулин и тут издал звук, похожий на тот, с которым сдувается автомобильная шина. – У-у-у, а это всего лишь реклама. «Компьютерный клуб «Интеллект» поздравляет всех пользователей Интернета с Днем влюбленных и приглашает приятно и с пользой провести вечер…»

– Все? – с недоумением спросил я.

Официант подумал, что я спрашиваю у него, взглянул на пустой графинчик и с сожалением кивнул.

– Могу принести еще, – тотчас предложил он.

– А чего ты ждал? – спросил Никулин, недовольный тем, что я не оценил его сыщицких способностей. – Ты получил письмо, отправленное из компьютерного клуба «Интеллект». По-моему, на твой вопрос я дал исчерпывающий ответ.

– Где этот клуб находится? В рекламе есть адрес?

– Южнобережное шоссе, дом двести тридцать.

– Хорошо. И еще одно задание. Мне надо как можно больше узнать о человеке, которого зовут Антон Мураш.

– Это сразу не получится.

– А я и не прошу, чтобы сразу, – ответил я. – Но не затягивай.

– Придется обращаться к моим бывшим коллегам, к паспортистам, – вкратце обрисовал проблему Никулин. – А на это нужны деньги. Ты же знаешь – менты бесплатно не работают.

– Я оплачу все твои расходы, когда вернусь, – ответил я, с опозданием заметив, что проболтался.

– А куда это ты намылился? – не преминул полюбопытствовать Никулин.

– На кудыкину гору! – ответил я и тотчас отключил телефон. М-да, Никулин, конечно, не подарок. Впрочем, идеальных подчиненных, как и начальников, не бывает, но Ирина в этом отношении запросто давала Никулину фору. Во всяком случае, она никогда не совала свой нос в мои дела и терпеливо ждала, когда наступит особый случай, и я выпью на работе, и приглашу ее к себе на кофе, и меня потянет на откровенные разговоры, и все, что я доселе хранил от Ирины, выложу ей в виде душещипательной истории.

Официант, свин, внес коррективы в счет, вписав туда бутылку водки, которую я не заказывал. Пришлось прихватить ее с собой, завернув в газету. Не пойму, кто это первый придумал – плотно оборачивать бутылку газетой? Ведь все равно все знают, что это бутылка, она угадывается с той же легкостью, что и человек, загипсованный и забинтованный с ног до головы.

Дом двести тридцатый на Южнобережном шоссе находился слишком далеко, чтобы идти до него пешком, и мне пришлось взять такси.

– Отдыхаем? – радостно спросил водитель, заметив в моей руке газетный сверток.

С первого раза я в салон такси не попал – задел козырьком своей идиотской бейсболки верхнюю кромку дверного проема. Водителя это позабавило. Он громко, несколько противоестественно рассмеялся и выдал анекдот на тему «Таксист и клиент». Я еще не знал, что хочу узнать, посетив компьютерный клуб. Я плохо понимал сущность электронной почты и не разбирался в замысловатой паутине, которой она опутала планету. Но рефлекс сыщика гнал меня в то место, где еще сегодня утром был преступник – неуловимый, неосязаемый, как тень, как мрак. Зачем? Может, для того, чтобы его глазами посмотреть на стены клуба, ощутить воздух, которым он дышал, прикоснуться к предметам, к которым прикасался он, и понять что-то очень важное?

– Эх, как я вам завидую! – сокрушался водитель. – Вам, приезжим, здесь нравится, вы расслабляетесь, греетесь, купаетесь. А вот что делать нам, местным аборигенам? В этом смысле мы ущербные. Мы не можем поехать на юг, к морю, как это делаете вы. Мы тут живем, для нас это не юг, и море не радует, и водка не по карману.

Я давно заметил: словоохотливые таксисты считают справедливым увеличить стоимость проезда, присовокупив к ней – как дополнительную услугу – свою болтовню. Так и получилось. Когда мы подъехали к компьютерному клубу, он запросил такую сумму, что даже я, человек с неплохим достатком, почувствовал себя лихим транжирой и пьяницей, который позволил себе запредельную роскошь и промотал все состояние.

– По-моему, твоя машина столько не стоит, – предположил я.

Водитель не стал дискутировать на эту тему, но сумму сразу урезал вдвое. Маску доброжелательности он тотчас снял, чтобы я не смотрел на его радостное лицо бесплатно, и стал тем, кем был на самом деле: злобным дядькой с нездоровым желчным лицом и маленькими пустыми глазками. Вот же бывают чудаки на свете! Он думает, что его приветливость и доброжелательность нужны только мне. А вот медики уже повторять устали, что обладатели доброго и веселого нрава живут дольше и болеют меньше. Выходит, доброе отношение к окружающим выгодно в первую очередь самому себе.

– Здра-а-авствуйте! – протяжно приветствовала меня сотрудница клуба – полненькая девушка с мясистым, усыпанным угрями носом и короткой, под мальчика, прической. Она смотрела на меня со статичным выражением некоторого веселого изумления, словно я был в клоунском колпаке или с накрашенными губами.

Я оглядел небольшой зал, вдоль стен которого стояли выгнутые, как бумеранги, столы с компьютерами. Почти все станции были заняты подростками; скучковавшись по три-четыре человека у монитора, они смотрели на мерцающие экраны столь жадно и алчно, будто бы это были кассовые окошки, из которых всем подряд раздавали деньги. Из многочисленных динамиков раздавалась стрельба, выли мощные двигатели гоночных машин, что-то булькало, клацало, шлепало, словом, виртуальная жизнь бурлила, как пена в бокале с шампанским.

Полагая, что у девушки, которая встретила меня на пороге, мозг устроен по типу компьютерного процессора и работает столь же стремительно и четко, я с ходу объяснил ей суть моей проблемы:

– Сегодня утром, в десять часов, отсюда было отправлено электронное письмо на мой адрес, и я бы хотел узнать, запомнил ли кто-нибудь человека, который отправил это письмо, как он выглядел, как был одет, на чем приехал и в какую сторону потом поехал.

Девушка, ставшая необыкновенно похожей на удивленного ослика, некоторое время пялилась мне прямо в глаза, и губы ее были разомкнуты, и весь ее вид красноречиво говорил о бешеной работе мысли. И я уже был готов принять обвал исчерпывающей информации об убийце, как она медленно, как бы с трудом подбирая слова, уточнила:

– Простите, я не поняла… Вы хотите… Вы будете играть или только отправите электронную почту?

– Я хочу узнать, кто мне отправил письмо, – стараясь соблюдать качественную артикуляцию, сказал я. Наверное, девушка не разобрала мою невнятную речь.

– Вам письмо? – эхом отозвалась она и надолго замолчала, продолжая рассматривать мое глазное дно. Кажется, ее переклинило от моих вопросов. Нет, ее мозг совсем не был похож на процессор. Разве что на маломощную и к тому же испорченную бетономешалку.

Я начал излагать суть своей проблемы заново, на этот раз частями, медленно, помогая жестами и в адаптированном, как для детей, виде. Мое долгое и терпеливое разъяснение наконец принесло свои плоды. Девушка обрадованно воскликнула:

– Ага, понимаю, не дура… Сегодня утром? В десять часов?

И она снова задумалась. Я посмотрел по сторонам в надежде найти другого сотрудника, но в зале были только подростки, занятые играми. Пришлось мне свести информационный объем вопроса до минимума:

– А какая из этих станций имеет имя «ComClub4»?

Девушка снова обрадовалась, уловив в моем вопросе знакомые и понятные ей слова.

– Вот та, в углу. Кстати, она сейчас свободна. Идите и играйте, я ж давно вас приглашаю! А вы все никак решиться не можете!

Я с облегчением улыбнулся. Хорошо, что мы все-таки нашли общий язык. Очень сообразительная девушка! Вот бы посмотреть, как она в школе у доски рассказывала о законах валентности и сути алгоритмов. Я сел за монитор и открыл программу почтовых сообщений. Сразу проверил папку «Отправленные»… Увы, никаких писем на мой адрес здесь не значилось. Не будь дураком, убийца удалил копию. Ради очистки совести я открыл папку «Удаленные» и сразу увидел свой адрес и тему письма: «Привет, дружище!» Ага, все-таки лоханулся мой неприятель! Забыл выцарапать копию своего письма из «мусорной корзины». Я открыл письмо. Все сходилось – и текст, и дата отправления. Теперь уже можно было с полным основанием утверждать, что убийца отправил мне письмо именно с этого компьютера. Время отправления – десять часов три минуты. Компьютерный клуб открывается в девять. Даже если здесь было уже много посетителей, сотрудники клуба вряд ли бы не запомнили в толпе подростков взрослого мужчину лет тридцати пяти.

Я встал из-за стола и подошел к сообразительной хозяйке, которая стояла в дверях и курила тоненькую, не в пример себе, сигарету.

– Мне нужно поговорить с кем-нибудь из сотрудников клуба.

– Я сотрудник клуба! – радостно сообщила девушка.

– А кроме вас, еще кто-нибудь есть?

– Кроме меня? В каком смысле?

– Вот вы – сотрудник. Правильно? – волей обуздав свои нервы, стал я разъяснять. – А вот если вас не принимать во внимание, то еще есть сотрудники? В этом клубе? Сейчас? Живые люди есть?

– В каком смысле живые? – произнесла девушка и глубоко задумалась. Я понял, что ее снова переклинило.

Мне захотелось плакать от досады и сострадания к девушке. Я обвел взглядом зал. Пацаны, прилипшие к экранам мониторов, громко и одновременно кричали:

– Да куда ты лупишь, козел!

– Наводи курсор на голову, а не на яйца, чудило!

– Да подвинься, тритон гребаный! Моя очередь!

– У-у-у, мазила!

Видимо, наступила кульминация виртуальной войны. В этот ответственный и напряженный момент бессмысленно пытаться поговорить с парнями. Даже если рядом с ними взорвется бомба, они вряд ли обратят на это внимание.

Глава 13

В ЖИЗНИ БЫ ТАК!

Я подошел к самой шумной команде и встал за спинами ребят. На мониторе был изображен двор, окруженный руинами. Посреди двора в лужах крови лежало несколько трупов. Три бойца (судя по амуниции и вооружению – российский спецназ) залегли под прикрытием разрушенной стены. В верхней части экрана в обратном отсчете бежали секунды. До конца игры оставалось меньше пяти минут.

– Дай я, лопух вяленый! – звонко закричал белесый пацан, при помощи локтей проталкиваясь ближе к экрану. – Я знаю, как надо!

Он завоевал место у клавиатуры, торопливо, чтобы никто не отобрал, накрыл мышку ладонью и затаил дыхание, подводя мигающий курсор к одному из бойцов. Все члены команды замерли. Белесый, почувствовав груз ответственности, заерзал на стуле, шмыгнул носом и, вдохновляя себя на удачу, пробормотал:

– Пересечь двор надо очень быстро, не отстреливаясь и не останавливаясь… А еще лучше бежать зигзагами… Сейчас… Дайте сосредоточиться!

– Четыре минуты осталось! – предупредил его товарищ справа.

– Закрой бачок! – сквозь зубы процедил белесый. – Сам знаю.

Он начал работать мышкой, часто щелкая пальцем по кнопке. Виртуальный спецназовец резко вскочил на ноги, перепрыгнул через разрушенный забор и, громыхая ботинками, побежал по двору. Из динамиков неслось его хриплое дыхание. Пацаны, следящие за игрой, от страха и волнения скривили рты. Один из них даже прикусил кулак – наверное, чтобы не закричать от избытка эмоций.

– Давай, Санек, давай! – сдавленно прошептал долговязый мальчик в очках, приплясывая, словно хотел в туалет.

Спецназовец уже пересек половину двора, до укрытия ему осталось всего ничего, и вдруг прозвучал сухой щелчок, боец вскрикнул и упал рядом с трупами.

На какое-то мгновение у монитора повисла гробовая тишина. Пацаны как по команде схватились за головы и застыли.

– Бли-и-ин! – наконец вырвалось у белесого, и он в сердцах отшвырнул от себя мышку. – Эта долбаная игра… Да это невыполнимая миссия! Дайте мне молоток, я сейчас расхерачу здесь все вокруг!

– Я сейчас расхерачу кому-то! – грозным голосом отозвалась хозяйка клуба.

– Все, – гробовым голосом констатировал долговязый, снимая запотевшие очки. – Мы продули. Осталось три минуты.

– Ребята, ну что делать? Надо что-то делать! Может, попытаться как-то в обход? – едва не плача, заговорил мелкий мальчик с веснушчатым носом.

Я решил сыграть ва-банк. Если сумею помочь ребятам, они потом мне на любые вопросы ответят.

– А в чем суть игры? – спросил я.

Никто не обернулся. Парни продолжали пялиться на экран, словно пытались гипнозом оживить погибших бойцов да остановить время.

– Где-то в руинах снайпер террористов засел, – скучным голосом отозвался белесый. – А нам надо перебежать через двор и зайти в ту дверь. Там чемоданчик с ядерным зарядом. Если не успеем, то террористы взорвут его.

– И всей стране – кранты, – резюмировал долговязый.

– Какая винтовка у снайпера, известно? – спросил я, вежливо протискиваясь к экрану.

– «СВД», – прочитал с экрана белесый. – А что это такое, фиг его знает.

– Это снайперская винтовка Драгунова, – пояснил я. – Калибр семь шестьдесят два, магазин на десять патронов. Сколько раз он уже выстрелил?

Пацаны подозрительно покосились на меня.

– Восемь раз. Восемь трупов. А какая разница?

– Еще два выстрела, и ему придется менять магазин, – пояснил я. – А на это нужно дополнительное время… Дайте-ка я сяду!

Парни расступились, освобождая место у монитора. Им нечего было терять, до конца игры оставалось всего полторы минуты. А я вроде как давал им шанс. Я поднял спецназовца, заставил его перепрыгнуть через забор, но тотчас повернул его в обратную сторону и снова упрятал за забором. С опозданием щелкнул выстрел снайпера.

– Ух ты! – Парни обалдели от такой военной хитрости. – А как это вы так?

– У снайпера запрограммировано одно и то же время для прицеливания и выстрела, – ответил я и, дабы избежать конфуза, сделал глубокий вздох и сосредоточился. Не хотелось опозориться.

– Не успеем, не успеем, – начал подвывать долговязый.

– Да заткнись ты! – оборвал его белесый.

Я еще раз проделал тот же фокус, и снайпер снова выстрелил с опозданием.

– А вот теперь бежим без оглядки! – с азартом выкрикнул я, невольно увлекшись игрой. Мой боец выскочил из-за своего укрытия и побежал через двор к заветной двери. У парней началась тихая паника. Тот, что был с веснушками, отвернулся от экрана и даже молиться начал.

– Ну! Ну! Ну! – во весь голос орали его товарищи.

Я благополучно довел бойца до противоположной стороны двора и затолкал его в дверной проем. На экран под звуки торжественного марша выплыла надпись: «Миссия выполнена! Вы победили!»

Парни хором взревели, как на футбольном матче, стали прыгать и размахивать руками. Я вскочил со стула и тоже подпрыгнул от избытка эмоций. Вот бы в реальной жизни так! Но в игре все просто и ясно – это враг, а это друг, и вот такая у нас цель. А кто в жизни мой враг? Где он? Почему он мой враг? Чего он от меня добивается?

Я подождал юных борцов с терроризмом на улице. Они вывалились из дверей гурьбой – красные, вспотевшие, все еще возбужденные, все еще переживающие самые драматические эпизоды боя.

– А где вы научились так классно играть? – спросил меня долговязый.

– В Афганистане, – ответил я.

– А там у вас был компьютер или Плэй Стэйшн?

– Можно теперь я вас кое о чем спрошу? – ушел я от ответа.

Парни были обязаны мне победой, в их глазах я стал настоящим героем, и они тотчас обступили меня, вопросительно заглядывая мне в глаза.

– Вы давно сюда пришли?

– А как клуб открылся, так и пришли, – ответил белесый. – Мы по субботам всегда в сетевой игре мочимся.

– В углу, рядом с вами, стоит компьютер. Я хотел бы узнать, кто за ним сидел в десять часов?

– В десять?

Парни задумались, стали переглядываться.

– Мы когда играем, то на часы как-то не очень смотрим, – ответил долговязый.

– Там сначала два парня в футбол резались, – уверенно сказал мелкий, с веснушками. – А потом девушка ненадолго засела. И все. Кроме вас, там больше никого не было.

– Девушка? – переспросил я с сомнением. – Может, там еще был худощавый мужчина лет тридцати пяти?

– Нет, – покрутил головой мелкий. – Мужчины точно не было. Два парня, а потом девушка. Я на нее еще внимание обратил. Фигурка – высший класс!

Приятели моего собеседника тотчас дружно заржали и принялись со всех сторон отвешивать своему малорослому другу тычки.

– Фигурка! Какая тебе фигурка, глист ты голодающий! Тебе только на обертку от шоколада «Аленка» смотреть можно! Да и то в присутствии родителей!

– Точно, точно, – заверил меня парень, не обращая внимания на издевки друзей. – Брюнеточка. Вся такая изящная. Как Барби.

– Изящная, как Шварценеггер в юбке! – пуще прежнего заржали парни.

– Да не слушайте вы их! – улыбнулся мой собеседник, вовсе не обижаясь на друзей.

Лучше бы он вспомнил только ребят, играющих в футбол! И что мне теперь делать с этой изящной девушкой? Как теперь отвязаться от нелепой, но навязчивой мысли, что это была та самая куколка в красной юбке с физиономией пуделя, которая вежливо и робко попросила у меня мобильник, за сто баксов выполняя поручение убийцы?

– Она была в красной юбке?

– Нет. В джинсах. И в голубой футболке.

– В одних трусах и противогазе! – дружно скандировали развеселившиеся пацаны.

Не помню, как я с ними расстался. Погруженный в раздумья, я долго брел по обочине шоссе, пытаясь сложить в логический ряд ту скудную и противоречивую информацию, которой владел. Но ничего путного у меня не выходило. Личность убийцы оставалась для меня темным пятном. Я даже приблизительно не мог определить, зачем я понадобился Человеку и к чему мне надо готовиться в самое ближайшее время.

В реальность меня вернул звонок. Я с некоторым опасением вынул из чехла мобильник и с облегчением увидел на дисплее имя Никулина.

– Докладываю, дорогой мой Шерлок! – сказал он. – Твой Антон Мураш вообще не здешний. Он прописан в городе Нальчике, неженатый, двадцать пять лет. Работает сотрудником банка «Капитал Кавказа», а в настоящее время находится в отпуске по семейным обстоятельствам.

– Все? – спросил я, когда Никулин замолчал.

– А что ты хотел узнать еще? Размер его ноги? Или любимое блюдо?

Я сам не знал, что хотел бы еще узнать про Мураша. А на кой ляд он мне вообще сдался? Эпизодическая фигура, о которой надо немедленно забыть, чтобы высвободить свободное место в памяти для полезной информации. Например, о том, что мне надо срочно лететь в Минеральные Воды, а я пылю по обочине и сосредоточенно смотрю себе под ноги, словно баран, выискивающий клочок свежей травы.

Глава 14

РЕБЯТА, Я ЗДЕСЬ!

Мне трудно было объективно оценить значимость своей фигуры для милиции. Кто я для нее – малоинтересная личность, у которой можно на всякий случай проверить документы, или обвешанный уликами «подозреваемый номер один»? «Накапала» ли на меня вдова Вергелиса? Если да, то какими красками она нарисовала мой портрет? Может, от горя ей показалось, что я весь, с головы до ног, был вымазан в крови ее мужа и из моих карманов торчали рукоятки ножей и пистолетов. А если я раздуваю из мухи слона и вдова позабыла обо мне тотчас, как я распрощался с ней? И милиционер, который зашел в мой подъезд, направлялся вовсе не ко мне, а к пьянице и дебоширу дяде Васе, который живет на первом этаже? И мое агентство милицейский наряд обложил только по той причине, что снова сработала охранная сигнализация – замкнуло где-то от ветра или сырости. Ведь могло быть так? Могло. И не исключено, что я на фиг не нужен органам правопорядка и никто не вводил в городе план «Перехват» и не составлял мой фоторобот.

Эти размышления несколько успокоили меня, и все-таки в здание аэропорта я вступил, как на территорию кенийского заповедника, кишащего проголодавшимися львами. Сначала я дважды обошел зал, приглядываясь к пассажирам и пытаясь определить, не следит ли кто за мной. Потом приблизился к билетной кассе и спросил, есть ли свободные места на рейс до Минеральных Вод. Свободные места были, но я решил не торопиться и проторчал у газетного киоска до тех пор, пока не объявили о том, что регистрация пассажиров на рейс до Минеральных Вод заканчивается. Тогда я купил билет и через стойку контроля сразу пошел на посадку. Ничего непредвиденного не произошло. Никто меня не задержал, даже не кинул косого взгляда. Лишь женщина в голубой униформе, стоящая на выходе из «отстойника», поторопила:

– Быстрее, гражданин! Что ж вы так плететесь, будто с жизнью прощаетесь?

Наверное, это было проявлением своеобразного авиационного юмора. Я улыбнулся женщине и пошел к самолету, уже свистевшему двигателями, распространяя вокруг себя волнующий запах горелого авиационного топлива, и уже дрожал разогретый в турбинах воздух, и двигались похожие на рыбьи плавники хвостовые рули, и покачивались, отражая солнце, элероны. Создавалось впечатление, что это живое могучее существо, которое играет мышцами, готовое оторваться от земли и взмыть в небо.

В салоне тем не менее еще не воцарилась атмосфера смиренного ожидания, какая охватывает кинозал в момент медленного угасания света. Пассажиры еще суетились и теснились в проходе, заталкивали сумки в багажные ящики, устраивались в креслах, опускали и поднимали спинки. Где-то громко разревелся малыш, требуя, чтобы ему позволили «сесть на окошко». Мамаша, густо краснея, стала шипеть на него, выдавая отрывистые фразы, в которых ключевыми словами были «прибью», «дрянь такая» и «все нервы мне измотал». На малыша угрозы не подействовали, он стал кричать еще пронзительнее, изображать удушье и захлебывающийся кашель и наконец повалился на пол посреди прохода, симулируя приближение смерти. В воспитательный процесс вмешались другие пассажиры. Какой-то отечный дядька стал громко стыдить малыша, убеждая, что таких капризных детей не берут в космонавты; пожилая женщина с мясистым и красным, будто распаренным, лицом неимоверно искаженным голосом стала напевать: «У-тю-тюшки, тру-лю-люшки!» – и дразнить малолетнего хулигана конфеткой в замусоленном фантике.

Я не без труда протиснулся к своему месту, сел в кресло и сразу пристегнулся ремнем. Как раз в этот момент поединок мамаши и ее отпрыска достиг апогея. Я не видел, что именно происходило в проходе, но зато отчетливо услышал серию громких хлопков, какие происходят при взбивании подушек, а вслед за этим салон пронзил вопль малыша – нота, которую он тянул, была столь высока и проникновенна, что я сначала подумал, что пилоты запустили двигатели в форсажном режиме. Кажется, многим пассажирам стало дурно, и я увидел, как десятки рук потянулись к кнопкам вентиляторов.

Неожиданно крик ребенка резко оборвался, как будто его маленький ротик заткнули глыбой кускового шоколада, или же пилоты, спасая нервы пассажиров, позволили малышу сесть за штурвал управления. Как бы то ни было, салон с облегчением вздохнул. Я выудил из кармана сиденья рекламный буклет, повествующий о незабываемом удовольствии, которое доставляет полет на самолетах авиакомпании, но не успел раскрыть его – до моего плеча кто-то дотронулся. Эта была та самая женщина, чей ребенок только что поставил под сомнение силу голоса непревзойденного Робертино Лоретти.

– Будьте добры, поменяйтесь со мной местом, – жалостливо попросила она, сдувая влажную спиральку волос, упавшую ей на глаза.

Во мне изначально заложена готовность отозваться на любую просьбу; я сначала помогаю людям, а только потом задумываюсь, чем обернется мне моя доброта. Я кивнул, тотчас отстегнул ремень, встал и с опозданием подумал, что мамаша, по-видимому, предлагает мне сесть рядом с ее деточкой, чтобы я своим внушительным видом сдерживал устремления малыша пробиться к иллюминатору. Но я не подал виду, что опечалился, и выбрался в проход.

– Вот там, крайнее, в четырнадцатом ряду, – сказала мамаша, показывая на свободное сиденье.

Зря я плохо подумал о женщине, она вовсе не собиралась подложить мне свинью в виде своего шаловливого сыночка. Моим соседом оказался грузный мужчина, который не знаю как впихнул свое обширное тело в кресло и сейчас помахивал буклетом перед влажным и раскрасневшимся лицом. Я сел рядом и пристегнулся. Теперь можно закрыть глаза, расслабиться и погрузиться в размышления. Моей голове есть над чем поработать. Завидую иным людям, которых вынужденное безделье в транспорте подталкивает к чтению рекламы, решению кроссвордов или к неторопливому и дотошному изучению содержимого собственных карманов – словом, к тому, чем в обычной обстановке они не стали бы заниматься.

Только я начал выстраивать в хронологической последовательности цепочку событий, которые привели меня в самолет и посадили в это кресло, как мамаша снова появилась рядом со мной. Глаза мои были закрыты, но я угадал ее присутствие по приторно-сладкому запаху духов.

– Вы не могли бы поменяться со мной местом? – с мольбой в голосе обратилась она теперь уже к моему соседу.

Мужчина скривился от перспективы вытаскивать свое тяжелое и неповоротливое естество и переносить его в другую часть самолета. Чувствуя, что сейчас получит мотивированный отказ, женщина принялась уговаривать:

– Вам там будет удобнее! Там вентиляция лучше и спинку можно откинуть!

– Скорее я ноги откину, – пробормотал мужчина и, хотя он был наполнен ненавистью к женщине и злился на себя, все же принялся выбираться из кресла. Я встал, пропуская его. И чего мамаше все неймется? К чему эти рокировки?

Женщина села на освободившееся рядом со мной место, перекрестилась и полезла в сумочку за пудреницей. Грузный мужчина не без труда протискивался по узкому проходу, наступал кому-то на ноги, задевал руками головы, причиняя беспокойство всем, кто оказывался на его пути. Но он не извинялся, не пытался передвигаться аккуратнее, и его нездоровое лицо вовсе не выражало чувства неловкости; скорее он испытывал некоторое мстительное удовольствие, будто пассажиры были виноваты в том, что их среда выдавила из себя столь бесцеремонную и наглую гражданку. Наконец он занял место, которое по билету принадлежало мне, и еще долго устраивался в кресле, испортив настроение своим соседям с четырех сторон.

Я снова закрыл глаза. Если мамаша надеется найти в моем лице собеседника, то придется ее разочаровать. Я буду вести себя так, чтобы к концу полета в ее душу закралось подозрение, что я – труп. Я не открывал глаза и не подавал признаков жизни до тех пор, пока самолет не взлетел. Моя соседка не оправдала моих худших опасений. Она не проявляла ко мне никакого интереса и читала помятую книжку, страницы которой лежали в мягкой обложке, как денежные купюры в портмоне. Через час стали разносить еду. Пассажиры поедали холодный рис с куриными косточками с таким аппетитом, будто голодали несколько дней кряду. Моя соседка, поднявшись на ноги, высмотрела своего сыночка и громко спросила у него:

– Ты все скушенькал, зайчишка? Все?.. Ешь все, я тебе сказала! И кашу тоже! Хватит в окошко смотреть, уже нос себе отморозил! Если не съешь кашу, я тебе, паразит, устрою, когда прилетим! Про качели можешь забыть сразу, дрянь такая!

Кто-то подавился. В иллюминаторах, покрывшихся узором из кристалликов льда, темнело. Стюардессы повезли по проходу тележку, собирая использованные пластиковые тарелки и вилки. Многим пассажирам приперло в туалет, и в проходе выстроилась длинная колонна, разделенная пополам тележкой. С одной стороны стояли те, кто уже посетил туалет и хотел вернуться на свои места, а с другой – те, кто еще не облегчился. Кое у кого терпение подходило к концу. Об этом можно было догадаться по своеобразной позе, выражающей скрытое страдание и напряжение.

Самолет пошел на снижение. Защелкали пряжки привязных ремней. Я думал о том, что слишком перестраховался и создал запас времени, который мне оказался не нужен и от которого придется как-то избавляться. Пока выйду из самолета, возьму такси, найду гостиницу и устроюсь в ней, пройдет пара часов. Поужинаю – еще час. А чем занять себя в чужом незнакомом городе в этот тоскливый вечер? Одиночество и неопределенность угнетали меня. Грустно, когда рядом нет надежного друга, нет человека, с которым, как в спортивной команде, прешь к конечной цели. Когда-то таким другом была для меня Ирина. Именно другом – ни больше ни меньше. Я не видел в ней женщины, точнее, не хотел видеть. Так мне было удобнее.

Самолет коснулся колесами посадочной полосы, задрожал, завыл тормозным реверсом. Пассажиры поблагодарили экипаж жиденькими аплодисментами. Стюардесса, вооружившись микрофоном громкоговорящей связи, стала убеждать всех оставаться на своих местах до полной остановки двигателей. Ей подчинились, но ненадолго. Стоило какому-то нетерпеливому пассажиру подняться с кресла, как, следуя его примеру, вставали другие – начиналась цепная реакция. Голос стюардессы, несмотря на усилитель, потонул в галдеже, захлопали крышки багажных ящиков, над рядами кресел замелькали сумки, куртки и кейсы, замерцала искорками пыль.

У меня времени было в избытке, я не торопился и продолжал сидеть. Стюардесса стояла в проеме, завешенном тканевой шторкой, с микрофоном в руке и здорово напоминала театрального конферансье. Уже невозможно было разобрать, что она говорила. Здесь, на земле, после удачной посадки, власть экипажа заканчивалась. Летчикам уже не дано повлиять на судьбы людей. Они сами распоряжались своими жизнями. Я думал, что толпа пассажиров ринется в проем и сметет хрупкую стюардессу, но тут вдруг в салон ворвался один из пилотов. Что это пилот, я понял по его синему кителю с погонами и золотистыми шевронами. Он выхватил из руки стюардессы микрофон и с неожиданной злостью рявкнул:

– А ну сели все на свои места! Я кому сказал?! Подчиняться мне, командиру самолета! Пока не дам команды идти на выход, с кресел не вставать! Вещи не брать! Сидеть молча на своих местах! Кто не подчинится, будет иметь бледный вид!

Я часто летал, но мне еще ни разу не приходилось быть свидетелем такого милого общения командира самолета с пассажирами. Вот ведь как допекли экипаж, что даже пилот на крик сорвался! Противиться авторитету самого главного человека на борту никто не стал. Люди вернулись на свои места. Проход освободился. В салоне стихло.

– Вот так, – добавил пилот, убедившись, что его приказ выполнен. Он вышел, плотно задернув за собой шторки. Стюардесса, словно надсмотрщица в женской колонии, встала в проходе, широко расставив ноги и заведя руки за спину.

По рядам прошелся шепоток недоумения. Люди крутили головами, пытаясь понять, что происходит. Самолет давно остановился, двигатели стихли, в темных стеклах иллюминаторов мерцали блики неоновой вывески, которая возвышалась над зданием аэропорта, как корона: «Минеральные Воды». Подали трап. Было отчетливо слышно, как передвижная лестница мягко стукнулась о борт самолета. Мне почему-то стало не по себе. Я посмотрел на иллюминатор, но сквозь мутное стекло не было видно ничего, кроме нескольких оранжевых и синих огней. Происходило какое-то странное действо, не совпадающее с рабочим сценарием авиакомпании. Не думаю, что командир самолета по своей инициативе навел порядок в пассажирском салоне. Он явно выполнял приказ, поступивший сверху, откуда-то из властных структур, и для какой-то цели задержал выход пассажиров.

Мне не хотелось думать о том, что уже навязчиво кружилось в мыслях, не желая видеть в себе причину происходящего. И напрасно ждал, когда шторки раскроются и стюардесса пригласит всех на выход. Шторки распахнулись, но вместо стюардессы в салон вошли трое молодых людей. Я только взглянул на них, на их подвижные глаза, на аккуратные прически и сразу понял, что они пришли за мной…

От напряжения у меня онемели кончики пальцев. Сбылись худшие опасения. Все-таки меня разыскивали, за мной гнались. Кто поднял тревогу? Вдова или гаишник, который был свидетелем, как я буксирую автомобиль с трупом? Да какая разница! Это уже не имеет значения… Ох, как все плохо! Жизнь Ирины висит на волоске, помочь ей могу только я. Я! Бесценный и уникальный человек! Я обязан донести себя в целостности и сохранности до того места, которое определит убийца. Обязан! Не попасть под машину, не утонуть в озере, не отравиться грибами и не впутаться в случайную пьяную драку. Я слишком дорого стою…

Но вот же какая досада! Милиция даже не догадывается о моей уникальности. Для них я заурядный объект оперативной разработки. И когда я попаду к ним, они станут долго и обстоятельно разбираться в том, что я делал. Какие при этом были мотивы, какие я испытывал чувства… И все будет происходить именно тогда, когда надо предельно внимательно и аккуратно обращаться со временем!

Может, вскочить с кресла и кинуться к выходу, сбивая молодых людей, как кегли в кегельбане? Стрелять они не станут – в салоне слишком много людей. Но где гарантия, что у подножия трапа нет никого? Что там не застыли в предельной готовности мускулистые парни? Наверняка стоят. Это красивая процедура, в которой оперативники всегда хотят принимать участие – встречать преступника у трапа самолета. Сколько раз эту сцену смаковали кинематографисты! Я мог в деталях представить, как будет проходить мое задержание. Цепкие руки оперов, наручники, удостоверение сотрудника уголовного розыска, черная «Волга» и скудный стандартный ответ на мой вопросительный взгляд: «В управлении вам все объяснят».

Готовность сопротивляться, драться, взбивать, как в миксере, всех подряд, кто встанет на моем пути, была столь высока, что я даже глаза закрыл, чтобы оперативники не догадались о моих намерениях по моему искрометному взгляду. Я слышал их шаги. Оперативники гнали по коридору воздух, легкий сквознячок с запахом дешевого одеколона с китайского рынка, несвежей рубашки и новых кожаных туфель. Я знал, что буду делать, когда они попросят меня встать и пойти на выход: послушно встану и выйду. Потом шагну на трап. С него будет хорошо видно, сколько человек меня встречает. Покорно, ничем не выдавая своих намерений, стану спускаться. И вот когда мне останется пройти пять или шесть ступеней, я перепрыгну через перила. А там уже дам волю своим ногам. Двухкилометровую дистанцию я с легкостью пробегаю за семь минут. Пусть попробуют угнаться. И пусть попробуют открыть огонь – я буду зайцем петлять между оранжевых заправочных цистерн. Мы еще поборемся, Ирина. Моя глупая, моя взбалмошная, моя нелюбимая Ирина…

Оперативники поравнялись со мной. Я не открывал глаза, но почувствовал, как кто-то из них задел мое плечо. Запахи, слабое движение воздуха и теней, которые можно различить даже сквозь веки… Но шаги стали удаляться. Оперативники прошли мимо меня, не остановившись. Я открыл глаза и обернулся. Они продолжали идти по проходу – целеустремленно, наступательно, в ногу. Красавцы! Но почему они обделили меня своим вниманием? Я даже почувствовал что-то вроде досады: такой масштаб событий – и не ради меня? Хоть вскакивай с кресла и кричи вдогонку: «Эй, ребята! Я здесь!»

Глава 15

С ПРИБЫТИЕМ!

Напряжение спадало лавиной. За две или три секунды с моих плеч сорвались тонны груза. Я ошибся! Никому я не нужен!.. И тотчас – новый шок, ледяной душ на расслабляющееся тело. Оперативники остановились напротив того кресла, в котором должен был сидеть я! Грузный мужчина намного более тяжело переживал ожидание, чем другие пассажиры; он был уже без галстука, и рубашка была расстегнута как минимум на три пуговицы, а по его отечному лицу скатывались капельки пота. Я не слышал, что ему сказали молодые люди, но физиономия толстяка стала оттягиваться книзу, будто была слеплена из мягкого теста, и того гляди подбородок коснется живота и станет по нему растекаться…

Молодые люди взяли его под руки. Толстяк не сопротивлялся, не шумел. Может, он так страдал от одышки и давления, что посчитал счастьем первым из пассажиров выйти на свежий воздух. На воздух, в ночную прохладу! А там уж разберется, что эти милые юноши от него хотят… Пассажиры провожали толстяка и оперативников в гробовой тишине. Мне было его жаль. Он волнуется, он в недоумении, ему предстоит пережить несколько не самых приятных минут – и все из-за меня. Молодые люди работали быстро и уже выводили грузного мужчину из салона. Полы его пиджака шлепали по спинкам кресел. На уровне поясницы темнело мокрое пятно. Засаленный воротник. Редкие, слипшиеся волосы на затылке, сквозь которые просвечивалась бледная лысина. Я слышал, как он тяжело дышит. Больной человек, для которого в жизни уже не осталось ничего радостного. Его существование отравлено непреходящей слабостью, одышкой, сердцебиением, помутнением в глазах. И зачем мучается человек?

Впрочем, я мучился вряд ли меньше его. Только ради Ирины! Только ради ее спасения! Так я увещевал свою совесть. Ну не станут же они его бить! И руки не будут заламывать. Видят же, что персонаж совершенно беззащитный и не представляет никакой угрозы. Отвезут на черной «Волге» в отделение транспортной милиции, где работают кондиционеры, посадят за стол, дадут отдышаться, нальют стакан воды, чтобы он запил нитроглицерин, а потом проверят паспорт и поймут, что ошиблись. Этому мужчине даже лучше – не будет толкаться в узком проходе, идти пешком до зала прибытия.

Его вывели. Салон начал медленно оживать. Пассажирам стало интересно: что же произошло и за какие заслуги толстяка так необыкновенно встретили? Я пока не задумывался о том, можно ли расценивать случившееся как редчайшее везение. Или же это какое-то необъяснимое, глубинное «или», в котором кроется чей-то удачный замысел. Я покосился на свою соседку. Она не обращала на меня внимания. Ее встревоженное лицо было обращено в конец салона, где рядом с иллюминатором сидел ее сын.

– Зайчишка! Котенька! Не вставай пока… Не вставай, я тебе сказала! Сядь, поганка! Вот только выйдем, я тебе все уши, как ботву, оборву! Всю душу мне вымотал, засранец!

Они могут проверить у него документы еще до того, как предложат сесть в машину, думал я, с тревогой поглядывая на шторки. Тогда события за этими кулисами развернутся не в мою пользу: оперативники ринутся назад. Если пассажиры уже начнут спускаться по трапу, в самолет их ничем не загонишь. Я решительно поднялся с кресла. Моему примеру тотчас последовали сначала наиболее нетерпеливые граждане, а потом все сразу, включая «зайчишку» с пока не оборванными ушами. Я вышел к трапу в числе первых и успел увидеть красные габаритные огни удаляющейся машины. Внизу нас встречала только сотрудница аэропорта. Вид у нее был растерянный, будто милиционеры пригрозили ей увольнением за халатное выполнение профессиональных обязанностей. Несколько пассажиров, не обращая внимания на ее жалостливые просьбы, ринулись через парковку к зданию аэропорта. Мне очень хотелось поступить так же, но я нашел в себе силы сдержаться. Лучше зайти в аэропорт с толпой, отягощенной сумками и массовым раздражением. А уж мамаша, обрывающая уши своему ребенку, притянет к себе внимание встречающих как магнитом. На ее фоне я буду выглядеть как облачко пыли.

Дисциплинированных пассажиров, в среде которых я хотел спрятаться, оказалось не так уж много. Толпой нас никак нельзя было назвать. Так, горстка индифферентных и полусонных личностей, трое из которых были в сильном подпитии и еле передвигали ноги. Мы зашли в здание аэровокзала и тотчас ощутили приливной удар встречной волны. Встречающие поглотили нас, перемешали с цветами, радостными возгласами, чмоканьем поцелуев, мазками губной помады, звяканьем автомобильных ключей, запахом водительских кожанок и навязчивым предложением «подвезти куда хочешь». Некоторое время я плыл в этом течении, но посреди зала остановился. Не стоило сразу выходить на площадь перед аэропортом. Оперативники, проверив документы у толстяка, ринутся именно туда, где уже начинают выстраиваться очереди на автобус, а таксисты гроздьями цепляются к пассажирам, которые еще не определились, на чем ехать.

Я свернул к кафетерию, заказал бокал разливного пива и, окунув губы в пену, стал оглядывать зал. Обыкновенная суета, которая периодически возникает в любом аэропорту после прибытия самолета. Прилетевших нетрудно было различить в толпе. Они отличались от тех, кому полет еще только предстоял, экспрессивностью, шумливостью, необузданной жестикуляцией, громкими голосами. Те же, кто стоял у стойки регистрации, казались удрученными и подавленными, будто им предстояла встреча с всевышним, а неискупленных грехов было выше крыши. Милиции не видно. Никто не обращал на меня внимания, если не считать двух потрепанных девушек с безобразно накрашенными глазами и выжженными перекисью волосами, которые стояли у соседнего столика, по очереди отхлебывая из жестяной баночки.

Я принялся рассматривать второй этаж, большей частью состоящий из кафе и игровых комнат, и сразу обратил внимание на вывеску с изображением земного шара, вокруг которого, словно искусственный спутник, летал почтовый конверт. Электронная почта. Проверить, не пришло ли мне очередное письмо от Человека?

Потасканные девицы сразу же переместились за мой столик, как только я его освободил, и не побрезговали не допитым мною пивом. Я поднялся на второй этаж, постоял у перил, глядя на людской муравейник, и незаметно, как мне казалось, просочился за дверь. Оказалось, это было кафе, только необычность его состояла в том, что на каждом столике стоял компьютер. Мне сразу бросилось в глаза предостережение: «Уважаемые пользователи Глобальной Сети! Убедительная просьба пиво и другие напитки на клавиатуру не лить и окурки не гасить мышкой!» Наверное, эта надпись не только насаждала высокую культуру в среде пользователей, но и демонстрировала чувство юмора, коим обладал хозяин. Из-за тяжеловесных, мерно гудящих мониторов торчали макушки голов. Призрачный зеленоватый свет придавал им некоторое сходство с болотными кочками. Было крепко накурено, и сквозь густой дым не представлялось возможным увидеть, что это помещение представляет собой в перспективе, за барной стойкой. Наверное, мне пришлось долго блуждать по этому лабиринту, натыкаясь на трупно-зеленых пользователей, приникших к экранам, если бы не тщедушный очкарик, который материализовался из дыма прямо передо мной.

Я сказал ему, что хочу проверить электронную почту. Очкарик кивнул и повел меня к свободному столику, по пути задавая оскорбительно-непонятные вопросы о том, какой ориентировочный объем в килобайтах я намерен скачать и ожидаются ли вложения с джей-пи-джийным форматом. Ответить по существу заданных вопросов я не решился и вместо ответа попросил юношу приготовить мне амстердамский абсент с наполнителем из замороженного сока галапагосского Porphira Umbilicus. Некоторое время мы, окутанные клубами дыма, стояли друг против друга, глядя глаза в глаза, точнее, очки в глаза, и наконец юноша предложил мне вместо абсента заказать жигулевского пива, а я попросил его не задавать мне больше никаких вопросов.

Расположившись перед монитором, я набрал на клавиатуре необходимые данные и с тревогой стал ожидать результатов. На мое имя пришло два письма. Тема у обоих та же: «Привет, дружище!» Я открыл первое, которое было отправлено два часа назад. Письмо оказалось до обидного коротким: «С прилетом! Ночуешь в гостинице «Баксан», номер забронирован. Утром посмотришь почту. Человек». Второе письмо оказалось совсем «свежим»: оно было отправлено каких-нибудь десять минут назад. «Вацура! Тебе не кажется, что за тобой плетется «хвост»? Не делай необдуманных шагов, помни про Ирину».

Я еще раз перечитал оба сообщения. Если в первом письме, несмотря на лаконичность, мне было все понятно, то второе сразу вызвало кучу вопросов. Что значит – за мной плетется «хвост»? Как я должен реагировать на этот вопрос? Если Человеку стало известно, что за мной следит милиция, то что я должен предпринять? И что значит «не делай необдуманных шагов»?

Я выругался вполголоса и чуть не опрокинул на клавиатуру кружку с пивом, которую очкарик любезно подставил под мой правый локоть. Мне так хотелось увидеть Человека воочию, так хотелось схватить его за воротник, намотать его чубчик себе на кулак и, выразительно глянув в его глаза, спросить: «Ты что имел в виду, лапландский окорок глубокой заморозки?» И вместо того чтобы выйти из почтовой программы да поехать в гостиницу «Баксан», я ткнул курсором в кнопку «Ответить адресату» и быстро набрал текст: «Дорогой Человечище! Если ты хочешь, чтобы я был тебе полезен и смог помочь тебе, то впредь выражайся яснее. В нынешней ситуации краткость не всегда определяет талант. Потрудись дать мне исчерпывающий ответ, что ты имел в виду под словом «хвост». Какой он длины и пушистости, какого окраса? И будь добр расшифровать твое глубокомысленное предупреждение про необдуманные шаги. К.В.».

Перечитав письмо, я исправил пару ошибок, которые была способна выудить моя грамотность, и с замахом шлепнул по клавише, отправляя сообщение – будто скакового коня огрел плетью по крупу. Но это было баловство, игра с самим собой. Ведь письмо принципиально ничего не решало. Скорее всего, Человек его не прочитает, потому что, судя по обратным адресам, он не возвращался туда, откуда отправлял мне послания.

Я отпил глоток пива, которое оказалось на редкость гадким, и уже хотел встать из-за стола, но тут компьютер издал тонкий мелодичный звук. Оказывается, я забыл закрыть свой почтовый ящик, и он запищал, извещая меня о приходе нового почтового сообщения. Каково ж было мое удивление, когда я увидел тему нового письма: «Привет, дружище!» Неужели Человек не только прочитал мое письмо, но и успел отправить мне ответ?

«Разъясняю для особо сообразительных, – писал он. – С того момента, как ты зашел в здание аэропорта, тебя стал пасти некий тип в черной бандане и солнцезащитных очках. Пока ты хлебал пиво в кафетерии, он торчал у газетного киоска и не сводил с тебя глаз. Сейчас его можно заметить у камеры хранения. Я далек от мысли, что ты прихватил с собой своего дружка, но ежели это так, то тебя ждут неприятности».

За мной следит какой-то тип в бандане? Я пялился в экран, стараясь ухватить, как птицу за хвост, некий важный вывод, который кружился где-то в поверхностных слоях моего сознания. Нет, не бандана должна сейчас волновать меня. Я хочу понять, откуда Человеку стало известно, что за мной кто-то следит? Значит ли это, что он сам следит за мной? Вот эти слова – «сейчас его можно заметить…» – выдают его с головой. Человек видит незнакомца в бандане сейчас, в эту минуту! Выходит, он где-то рядом. Может быть, совсем рядом, в этом Интернет-кафе…

Меня охватило волнение, какое я всегда испытываю, завершая расследование. Финиш, разгадка показались мне настолько близкими и ощутимыми, что я оторвал взгляд от экрана и огляделся в полной уверенности, что сейчас увижу некую злобную личность с узким, как у рыбы, лицом, который сидит за компьютером и шлепает по клавиатуре, сочиняя свои гнусные письма; и я кинусь к нему, схвачу его за уши и начну методично опускать его голову на клавиатуру, и его нос будет выбивать текст: «Я, мерзавец и негодяй, горько раскаиваюсь в содеянном…» Но вокруг меня лишь покачивались клубы табачного дыма да торчали зеленые макушки поверх мониторов.

Торопясь и шлепая мимо клавиш, я отбил ответ: «Никаких дружков я с собой не брал. Благодарю за предостережение. Может быть, ты проводишь меня до гостиницы? К.В.». Дал команду отправить. Сейчас он получит это письмо, станет читать, потом напишет сердитый ответ. Нашлепает что-то вроде: «Может, тебе еще лимузин с эскортом заказать? Сам доберешься!» У меня есть минуты две или три. Если он здесь – а больше ему негде быть, – то я его вычислю. И будет так, как я вообразил: очередное письмо этот негодяй напишет собственным носом.

Я встал из-за стола, вылил содержимое пивной кружки под стул и медленно пошел с ней к барной стойке – как бы за добавкой. Словно пчелиные рои, гудели системные блоки, мерцали лампочки внутри мониторов, пахло электроникой и мегабайтами. Я плыл в табачных облаках, насыщенных ионами, беззвучно, незаметно, как виртуальный герой какой-то «бродилки», вышедший из экрана. По обе стороны от прохода застыли в статичных позах зеленоликие люди. На глянцевых щеках, лбах и носах проступали фиолетовые сосуды и капилляры, несущие зеленую кровь. Кто-то беззвучно шевелил баклажанными губами, кто-то курил, глядя сквозь дым глазами, наполненными купоросными слезами, чьи-то сизые пальцы с распухшими суставами быстро бегали по клавишам, и этот звук напоминал шум дождя, когда сидишь на чердаке сельского дома. Экраны переливались, как хамелеоны, меняли окраску, притухали и вспыхивали с новой силой, хаотичная смена изображений отражалась в глазах и очках пользователей, и казалось, что я попал в царство роботов, у которых вместо глаз – маленькие мониторы… Я не думал о том, по каким признакам отделю убийцу от остальных пользователей; это должно будет произойти само собой, без моего волевого участия; организм сам, на уровне интуиции, подскажет мне: вот он! Надо только обязательно встретиться с ним взглядом – тем взглядом, который, подобно инфракрасному лучу, несет больше информации, чем слова или жесты… Я уже дошел до середины зала. Мне осталось проверить не больше дюжины компьютеров. Он где-то здесь. Я чувствую приближение к нему. Я уже слышу стук клавиш и ощущаю отражающийся в его глазах текст письма, адресованного мне…

Вдруг громко хлопнула входная дверь. Я обернулся и успел заметить, как кто-то рослый в длинном темном плаще с поднятым воротником вышел из кафе. Назад! Я поставил кружку на барную стойку, не глядя, кинул несколько смятых купюр и рванул к выходу. Зал длинный, очень длинный! В проходе я едва не сбил с ног молодого человека с короткими, стоящими торчком зелеными волосами и множеством сережек, нанизанных на мочку уха. Он успел уступить мне дорогу, но невольно сел на чью-то клавиатуру. «Программа!» – сдавленным голосом ахнул кто-то. Я распахнул дверь. Лампы главного зала казались ослепительными, словно прожекторы на футбольном поле, и я на мгновение зажмурился. Какой здесь чистый, стерильный воздух, словно вода тающих ледников! Человек в темном плаще быстро шел по балкону к лестнице, ведущей вниз. Да это женщина! Рослая, средних лет женщина с короткой спортивной стрижкой, в туфлях на низком каблуке.

Она стала спускаться. Мне пришлось пробежать несколько метров, чтобы не потерять ее из виду. Она сошла с лестницы и смешалась с толпой. Только бы не потерять! Она торопится, идет все быстрее. Полы плаща колышутся, как крылья ворона. Широкие плечи движутся в ритм шагов. Люди, идущие ей навстречу, загодя расступаются, освобождая ей дорогу, но за ней, как пылевые завихрения за машиной, тотчас смыкаются в плотный строй. Я маневрирую, насколько могу это делать, но все равно задеваю сумки, плечи, и мне в спину летят ругательства… Она идет все быстрее, с каждым мгновением увеличивает скорость, как самолет на взлете. Она не оборачивается, но наверняка чувствует, что я ее преследую… И вот она побежала. Шаги широкие, стук каблуков по всему залу. Я тоже срываюсь на бег, приближаюсь к ней и уже улавливаю запах ее духов, уже различаю на пальцах рук тяжелые перстни и кольца… Я уже готов схватить ее за руку, рвануть на себя, как вдруг женщина резко приседает, словно хочет на ходу проскочить под опущенным шлагбаумом, вытягивает вперед руки и… и через мгновение в ее объятия попадает маленькая девочка в длинном розовом платьице с большим бантом на пояснице. Женщина вскидывает девочку выше своей головы; ребенок заливается от смеха, кричит: «Мамулечка! Мамулечка!»; не успев остановиться, я неловко толкаю женщину. Она наверняка бы упала, если бы ее тотчас не поддержал высокий сухощавый мужчина с аккуратной «геологической» бородкой.

– В чем дело? – насупив брови, спрашивает меня мужчина.

Я извиняюсь и делаю шаг назад. Сердце колотится в моей груди с такой силой, что мне не хватает воздуха, и я тяжело дышу широко раскрытым ртом. Женщина кидает на меня мимолетный взгляд, и я успеваю заметить породистый профиль и надменный взгляд.

– Пьяный, наверное, – говорит она и мгновенно забывает обо мне, снова переключается на мужчину и девочку: – Ну, как долетели? Намаялись, родные мои? Этот рейс всегда опаздывает… Ой, а загорели-то как!

Я поскорее смешался с толпой. Ошибочка вышла. Стыдно-то как! Подошел к лестнице, ведущей на второй этаж, но тотчас свернул к камере хранения. Уже нет смысла подниматься в Интернет-кафе. Если убийца и был там, то сейчас его и след простыл. Какая досада! Я был так близко от него! Если бы эта женщина не сбила меня с толку!

Еще минут пятнадцать я бесцельно крутился по залу, разглядывая пассажиров. Ни подозрительного типа в бандане, ни убийцы с узким лицом. Я почувствовал себя уставшим. Всему есть предел. И моим силам тоже. Особенно если уже более суток меня преследуют неудачи. От обилия информации, которую я добыл, распухла голова, но вся эта информация, по большому счету, малополезный мусор. Я до сих пор не знаю, что собой представляет убийца и какова моя роль в освобождении Ирины. Со мной играют втемную, стараясь удержать повязку на моих глазах как можно дольше. Слепой, я оставался послушным и безропотным: когда ничего не видишь и ничего не знаешь, то остается делать только то, что тебе говорят.

Глава 16

ЗА ВСЕ ЗАПЛАЧЕНО

Убийца, коль я ему был так нужен, мог бы позаботиться о моей безопасности. Но он либо не знал, что меня разыскивает милиция, либо был недальновиден и беспечен, считая, что спасение утопающего – дело рук самого утопающего. Я сел в такси, назвал гостиницу «Баксан» и только тогда пришел к окончательному выводу, что милиция, не поленившаяся подъехать к трапу моего самолета, проверила фамилии проживающих в гостиницах. Разумнее переночевать там, где не спрашивают паспорт и не предлагают заполнить анкету гостя.

– Я передумал, – сказал я водителю. – В «Баксан» не поедем.

Водитель немедленно надавил на тормоз и, повернув ко мне хмурое, наполовину прикрытое кепкой лицо, проворчал:

– А куда поедем?

Я, как мог, объяснил водителю, что мне было нужно:

– Мне нужна частная, маленькая, неприметная гостиница. Понимаешь? Чтобы на дверях не стоял метрдотель, чтобы никто не требовал паспорта и чтобы утром я не сдавал простыни дежурной по этажу.

Лицо водителя сразу приобрело жизнерадостное и вместе с тем лукавое выражение.

– Так бы и сказали! – вальяжно протянул он. – Конечно, в «Баксане» скучно. Большой, неуютный… Есть одно хорошее место. Всю жизнь потом меня благодарить будешь!

Он круто развернулся и поехал в другую сторону. Вскоре мы свернули с шоссе на узкую, неосвещенную дорогу. Проехав несколько кварталов, такси остановилось у какого-то многоэтажного учреждения, огромные окна которого чернели в темноте, как очки слепого. С торца первый этаж представлял собой глухую монолитную стену без каких-либо элементов, если не принимать во внимание малоприметную металлическую дверь. Ни табличек, ни рекламных щитов я найти не смог.

– Приехали, – сказал водитель. – Над дверью найдешь звоночек. Нажми три раза: дзинь-дзинь-дзинь, и останешься доволен.

Я слишком устал, чтобы размышлять о нестандартном оформлении фасада гостиницы, подошел к двери и, как велел водитель, позвонил. Прошло немного времени, и где-то сверху вспыхнула замаскированная лампочка, освещая меня с головы до ног, а затем раздался щелчок электрического замка. Я зашел внутрь и оказался в узком коридоре с арочным потолком. Под ногами пружинил ворсистый ковер. На стенах висели макраме с искусственными цветами и овальные картины с изображением обнаженных натур, выполненные в стиле раннего кубизма. Навстречу мне из ярко освещенного холла вышла увядающая женщина, на лице которой при некотором воображении можно было угадать былую красоту.

– Добрый вечер, – очень приятным голосом произнесла она, остановившись передо мной ближе, чем следовало бы сделать трезвой женщине перед незнакомым мужчиной. – Я очень рада, что ты выбрал для отдыха наше уютное гнездышко. Проходи, чувствуй себя как дома.

Женщина отошла к стене, освобождая проход, и я прошествовал в холл. Он был обставлен со вкусом и дорого. Глаз радовали кожаный диван, фонтанчик с вращающейся мельницей, аквариум с золотыми рыбками и четыре девушки в предельно коротких юбках, которые улыбались мне, как старому знакомому. Их тонкие ножки в туфельках каким-то образом занимали все свободное пространство холла, и от такого количества оголенных конечностей у меня даже зарябило в глазах, будто бы я оказался на складе галантерейного магазина, заваленного гипсовыми ногами в чулках. Все красотки поздоровались со мной мяукающими, как у вьетнамцев, голосами; одна из них, с широким, как у лягушонка, ротиком, тотчас сняла с моей головы бейсболку, а другая, едва не наступив мне каблуком на ногу, предложила немедленно выпить с ней на брудершафт шампанского.

Я с опозданием понял, что я и девушки по-разному понимаем слова «спать» и «отдыхать», и в эту гостиницу мужчины приезжают вовсе не для того, чтобы как следует выспаться. Но отступать было поздно и, главное, некуда.

– У нас все номера по сто долларов, – сказала хозяйка гостиницы. – Остальные услуги оплачиваются дополнительно.

Последнюю фразу она произнесла тихим и томным шепотом и при этом сладко зажмурилась, как сытая кошка, которую погладили по голове. Я кивнул и полез в карман за бумажником. Сейчас зайду в номер, мечтал я, закроюсь на замок, приму душ и лягу спать. И попрошу не беспокоить. В конце концов, никто меня здесь насиловать не станет.

– Ты в сауну сразу пойдешь или после шампанского? – спросила хозяйка, приняв деньги. Она как-то странно взяла стодолларовую купюру: за оба уголка, приподняв до уровня своего подбородка. Получалось, что на меня смотрит и американский президент, будто хочет приободрить: мол, дуй в сауну, чувак, не робей, там тебе на сто пудов понравится!

– А разве в номере нет душа? – удивился я.

– Душ, конечно, есть, – в свою очередь удивилась хозяйка. – Но-о-о-о…

Она не успела ничего добавить, так как я решительно повернулся и пошел по коридору к номеру, громко объявляя:

– Мне ничего не надо. Я хочу спать. До утра меня не беспокоить! – И повторил сакраментальную фразу на трех языках, чтобы девочкам было понятнее: – Ноу дистарб! Нихт цу бойнрухиген! Не па деранже!

Мысли об Ирине не выходили из моей головы, и осознание страданий близкого мне человека начисто вышибло из моего тела тягу к плотским удовольствиям. Даже самые милые и красивые девушки способны были сейчас вызвать во мне только раздражение и обиду на несправедливость: Ирина тоже красивая и милая, но страдает неизвестно за что, а они щеголяют передо мной, демонстрируя свои длинные ноги, и думают о деньгах.

Номер был средней паршивости с узкой эксплуатационной направленностью. Душ, туалет и крохотная комнатушка, от стены до стены занятая двуспальной кроватью. Ни тумбочек, ни шкафов, ни телевизора. Впрочем, меня все устраивало и, стоя под тугими струями душа, я чувствовал себя едва ли не на вершине счастья. Засыпать я начал, когда вытирался, и плохо помню, как добрался до кровати.

…Выползание из глубокого сна было мучительным, сродни тому дискомфорту, как если бы нас из теплого дома нагишом выгоняли на мороз. Я еще кувыркался в синем небе на головокружительной высоте среди облаков, похожих на воздушные шары, но уже слышал доносящийся откуда-то извне стук, и он отвлекал меня от воздушных пируэтов, заставлял прислушиваться, думать о нем. В конце концов я ощутил себя лежащим на кровати под одеялом и в полной темноте.

Ага, я в гостинице. Ночь. Утром я должен проверить почту… В дверь кто-то негромко скребся.

– Миленький, открой одинокой кошечке, пожалуйста, – донесся до меня тоненький голосок, настолько тоненький, что он без труда пролетел сквозь замочную скважину.

Я рывком сел на кровати, пытаясь привести в порядок мысли. Ну, разве можно так быстро выходить из глубокого сна? Мысли растрепаны, сон и явь перемешаны. До дверного замка можно было дотянуться, не вставая с кровати. Из слабо освещенного коридора мне в номер хлынул приглушенный розовый свет. Треугольный луч тотчас разлегся на полу, словно малиновая собака, которую впустили в дом. На пороге стояла девица с ротиком, как у лягушонка. Она прижимала к груди крохотный, расшитый золотыми нитками ридикюльчик и часто моргала глазками.

– Ну? – спросил я не очень вежливо, зевая и почесывая растительность на груди.

– Мне очень холодно, – промяукал лягушонок, впиваясь безгрешным взглядом мне в глаза.

– И мне тоже, – добавила еще одна девица, выглядывая из-за дверного косяка, и качнула головой, показывая, какие у нее красивые кудри.

– Что, сразу обеим? – уточнил я.

– Ага, – хором кивнули девицы.

– Попросите у хозяйки теплые одеяла, – посоветовал я и бережно, чтобы не сломать ножки девицам, закрыл дверь.

Не успел я прилечь, стук раздался снова.

– Эй, подруги! – прикрикнул я, подтягивая край одеяла к подбородку. – Кончай стучать! Вы все мне очень нравитесь, но завтра у меня тяжелый день.

Зря я вступил с ними в переговоры!

– А мы недолго, – пообещали девушки какими-то сдавленными голосами. Наверное, они прижимались губами к щели между дверью и косяком. – Мы немножечко с тобой погреемся и уйдем. Неужели у тебя сердечко не дрогнет и ты не впустишь нас к себе?

Я лег на бок и положил на голову вторую подушку. Сон одолевал меня. Глаза закрывались сами собой. Мое дыхание становилось ровным и спокойным. Вокруг меня уже начали прорисовываться облака, плывущие по лазурному небу, как все вдруг в одночасье куда-то рухнуло и нервы завибрировали от громкого и требовательного стука. Я метнулся к двери и распахнул ее. На пороге стояли уже три девицы. Третья, только что пришедшая на помощь, со свежим напором шагнула ко мне.

– Какой мужчинка! – певучим голосом произнесла она и протянула к моей щеке свою узкую ладошку с необыкновенно длинными, разрисованными цветочками ногтями. Я схватил ее за запястье.

– Вот что, девчонки, – сказал я сердито. – Оставьте меня в покое. Я ничего не хочу, понимаете?

– Это тебе только так кажется, – уверенно возразил лягушонок. – Очень даже захочешь. Давай поспорим?

– Вам дать денег, чтобы вы оставили меня в покое?

Свежая девица ахнула, прищурила глазки и покачала головой:

– Ты просто лапочка! Но покой стоит в три раза дороже.

– Я умру, если не поглажу его грудь! – страдальчески произнесла кудрявая.

– Умрешь, – подтвердил я. – Потому что женщина должна приносить мужчине радость. А вы меня сейчас только раздражаете! – Я подумал и добавил фразу, которая, по моему мнению, должна была их здорово напугать: – Если вы не отвяжетесь, то потеряете меня навсегда как стабильного клиента.

Я сам не знал, что имел в виду под термином «стабильный клиент». Наверное, со стороны эти ночные разборки выглядели комично. Голый детина держал оборону, подпирая плечом дверь, а к нему в номер ломились три путаны. Можно было бы, конечно, отдать себя им на растерзание, чтобы отработали и быстрее отвалили, но я был по натуре человеком упрямым, к тому же привык слов на ветер не бросать. Если отказал – то баста! Умру, но буду до конца стоять на своем. К тому же я считал полезным время от времени проверять свою стойкость перед сильнейшим человеческим искушением. В этом плане мы с Ириной были очень похожи.

Воспоминание об Ирине придало мне решительности, и я закрыл дверь. Природа не схалтурила, постаралась, вылепливая этих девиц, думал я, снова погружаясь в сон. С таким качественным генофондом надо безостановочно плодить красивых и здоровых детей. А они уже посинели от противозачаточных таблеток. Это все равно что плодородный чернозем закатывать асфальтом. А во всем мы, мужики, виноваты. Делаем спрос, а предложение за ним – как эхо, не заставляет себя долго ждать.

Не успел я мысленно раскаяться за вину мужской половины человечества, как этажом выше, прямо надо мной, начало что-то ритмично скрипеть. Минутой позже в резонанс вошел мой потолок с люстрой, и вся комната стала содрогаться и гулко стонать. Не помогла подушка, которой я накрыл голову. Минуты три или пять, думал я, набираясь терпения. Если, конечно, он трезвый.

Оказалось, ни три, ни пять, ни двадцать пять. Все содрогалось и ходило ходуном уже полчаса. Сон у меня как рукой сняло. Я поднял с пола свои кроссовки и запустил их в потолок. Жаль, не оказалось рядом гранатомета «муха». Завернувшись в простыню, я стоял посреди кровати, отягощенный мрачными мыслями, словно Юлий Цезарь в белой тоге. Тут жрицы любви опять стали скрестись и стучаться в дверь. Я обратил внимание на узкую щель между ее нижним краем и полом: из нее, как из принтера, выползали цветные фотографии с изображением моих милых дев, раздетых до упора: лягушонок сидел на кресле, закинув ногу за ногу, и ее тело по цвету и фактуре напоминало эдамский сыр; кудрявенькая повернулась к объективу задней филейной частью и опустилась на четвереньки, словно хотела поиграть в лошадку; третья девица лежала на смятой постели, воссоздавая образ рембрандтовской Данаи, правда, зачем-то держала в руке сигарету.

– Котик, пусти своих кошечек к себе под одеяло, – доносились сдавленные голоса из всех дверных щелей. – И мы подарим тебе незабываемые минуты блаженства…

Я представил, как ко мне под одеяло заползают три уличные кошки, как обнюхивают мои ноги, руки, живот, как щекочут жесткими усиками, касаются меня хвостами со свалявшейся шерстью, и с отвращением спрыгнул с кровати. Потолок продолжал содрогаться. Из-под двери в номер заползали все новые и новые фотографии. Из замочной скважины доносилось нежное воркованье. Дурдом какой-то! Моему терпению пришел конец! Сейчас кошки будут летать по коридору!

Я резко распахнул дверь, схватил за руку лягушонка, который оказался ко мне ближе всего, втянул в комнату и захлопнул дверь.

– Сейчас тебе не поздоровится, – пообещал я, подталкивая девицу к стене. – Долго ты еще собираешься втираться в дверь, как мастика?

– До победного конца, – со стоическим упрямством промяукала она и погладила меня по щеке. Я прихлопнул ее ладонь, как комара.

– Перебор, – огрызнулся я. – Теперь мне хочется только выкинуть вас всех в окно.

– Ну и напрасно, – ответил лягушонок и так светло улыбнулся, что по содрогающемуся потолку заскользили блики. – Мы ведь не будем тебе ничего стоить. Зачем упрямиться? Лучше смирись… Вот потрогай, какая у меня кожа на руке… Правда, гладкая? Везде такая.

– А почему это вы не будете мне ничего стоить? – удивился я. – У вас сегодня что, рекламная акция с бесплатной раздачей продукции?

– Можно сказать, что так… Ну что? Созрел?

– Созрел, – сказал я и стал одеваться. Нырнул в рубашку, натянул слаксы, сунул ноги в кроссовки. Поясной ремень затянул уже стоя на пороге.

– Что-то я юмора не поняла, – растерянно произнесла кудрявенькая и недоуменно взглянула на лягушонка. Лягушонок пожала плечами. Третья девица недовольно фыркнула, села на диван, закинула ногу на ногу и сказала подругам:

– Деньги я фиг отдам! За так, что ли, я полночи язык в замочную скважину совала? Ага!

Девчонки прыснули от смеха. Я пожелал им неувядающей молодости и направился к выходу.

– Вы уж на нас не сердитесь, – сказали они мне вслед.

Щелкнул замок. Я вышел в прохладную тихую безгрешную ночь.

Глава 17

ОДЕССА ИЗВИНЯЕТСЯ

Зимой мне пришлось бы коротать остаток ночи в аэропорту или на вокзале. Сейчас же было достаточно зарослей кустов с чистой травкой или скамейки в лесопарке. Когда умираешь от желания спать, то проблемы людей, страдающих бессонницей, кажутся надуманными. В прошлом году, когда мы с Ириной раскрутили дело об учителе химии из Кажмы, я почти целый месяц мучился от бессонницы. Все перетирал в мыслях каждый наш шаг, терзая себя вечным вопросом: правильно ли мы поступили? Ворочался в кровати до четырех или пяти утра, потом вставал, когда нервы были уже на пределе, пил водку, сидя за рабочим столом под настольной лампой, снова ложился и снова ворочался. Днем чувствовал себя разбитым, больным. Ирина советовала лечь в больницу на обследование. А я вместо этого, в очередной раз отмучившись в кровати полночи, сел за руль и почти без остановки (не считая заправок) доехал до Питера. Двадцать восемь часов за рулем. Заглушил машину у Казанского собора в пять часов утра. Потом сутки отсыпался в гостинице. И бессонницу как рукой сняло.

К чему это я? А к тому, что сейчас для меня скамейка или газон были круче, чем двуспальная кровать в гостинице. Каждому часу – свое кушанье. Только я зашел в кусты, ломая ветви, как услышал звук автомобильного мотора. Любопытство заставило меня обернуться. У железной двери остановилась машина. Свет ее фар слепил мне глаза и не позволял рассмотреть, что за экипаж причалил к борделю. Но как только фары погасли, я с чувством рискованно испытанной судьбы увидел милицейский «уазик», ставший для меня в последнее время неким пугалом. Из машины вышел человек в форме, приблизился к двери и трижды надавил на кнопку звонка. Вспыхнула скрытая лампа, щелкнул электрозамок. Но милиционер не спешил зайти внутрь. Дверь открылась, на порог вышла хозяйка. Зябко поеживаясь, она поправила на плечах спортивную курточку. Я услышал тихую речь:

– Привет, Юрок. Заходи! Давно тебя не видела.

– Клиенты есть?

– Всего один. Нет работы сегодня.

– Что за рожа?

– Да вроде нормальный мальчик.

– Нормальные мальчики спят в своих кроватках, а не в чужих. Веди, проверим…

Они скрылись за дверью. Я застыл, как столб с табличкой «Кабель высокого напряжения». Хотелось встать на четвереньки перед вырытой ямкой и долго трясти над ней головой, чтобы очистить мозги от наваждения. Я мог найти в себе силы поверить в то, что опять по счастливой случайности избежал встречи с милицией. Но вот только никому, ни одному человеку на земле, не расскажу об этом, иначе непременно стану в его глазах отъявленным лжецом. Судьба оберегает меня? Или…

Опять это «или»! Я боялся задумываться о том, что у заботливой судьбы могла быть альтернатива. Кто он, мой ангел-хранитель? Воображение бездействовало. Оно не хотело серьезно работать над этой проблемой и подсовывало мне, чтобы я поскорее отцепился, то мраморно-белую фигуру юноши с крыльями, то бронзоволикого капитана Немо, который незаметно, не выдавая своего присутствия, помогает попавшим в беду людям. Я даже повеселел и с удвоенной энергией стал ломать кусты, проделывая себе путь в какие-то глухие парковые дебри. Так жить можно, когда чувствуешь на правом плече легкую тяжесть всемогущего защитника и прикосновение нежного крыла к своей щеке. Но сколько еще можно пользоваться его покровительством и безгранично ли оно? Прийти ради хохмы в милицию и заявить: вот он я, Кирилл Вацура, берите меня, допрашивайте, протоколируйте. И не успеют заковать меня в наручники, как обрушится потолок и всех, кроме меня, придавит бетонной плитой.

Я был озадачен. Мысленно повторяя: «Здесь что-то нечисто», я выбрался на маленький асфальтовый пятачок, похожий на площадку для метания молота. Посреди нее стоял голубой ларек, наглухо закрытый железными щитами, будто бронетранспортер или дзот. Рядом с ним возвышалась горка пустых картонных коробок. Очень кстати! Я выбрал несколько коробок – почище и посуше, расплющил их и разложил на траве в зарослях кустов. Если бы эту идею не подсказали бомжи, которые из картона делают не только ложе, но и домики, никогда бы сам до нее не додумался. Все гениальное просто, еще раз убедился я, с удовольствием опускаясь на картонную кровать. Лег на спину, подложил руки под голову и послал свой взгляд в звездную бесконечность. Как хорошо! Какое блаженство! Никто не ломится ко мне, не навязывает услуги, не скачет по потолку. Все сейчас хорошо, насколько может быть хорошо в моем и Ирины положении.

Тихо зашелестели листья. Я приподнял голову и увидел темный силуэт собаки. Бездомный пес осторожно приблизился ко мне, понюхал мои кроссовки, повилял хвостом и лег у моих ног. Жаль, мне нечем тебя угостить, барбос! Если до утра не уйдешь, то куплю тебе сарделек. Порадуешься… Меня тоже хотели порадовать, да я отказался. Какая тут может быть любовь, когда кошки на душе скребут. Да, барбос? Ты знаешь, как кошки на душе скребут?..

И все-таки странно, почему лягушонок сказал, что платить не надо? И какие деньги не собиралась отдавать одна из девиц? Кому не отдавать? Можно подумать, что… Впрочем, не стоит забивать себе голову ерундой. От ночи остался гулькин нос.

Я так устал, что мой заторможенный мозг в оставшиеся до рассвета часы не смог прокрутить мне ни одного сна. Мне казалось, что я закрыл и тотчас открыл глаза. Сияло солнце. На ветках деревьев дрались воробьи. Барбос ушел, у дворняжек рабочий день начинается рано. Я покрутил головой по сторонам. М-да, такое впечатление, что я лежу посреди центральной площади. Со всех сторон лучами пересекаются пешеходные дорожки, по ним туда-сюда перемещаются люди. На меня внимания никто не обращает. А ночью мне казалось, что я забрался в самые дебри.

Встал, стряхнул с головы можжевеловые иголки, взглянул на свои помятые слаксы, нащупал бумажник в кармане. Порядок! Готов к труду и обороне. Сполоснуть бы лицо в фонтане да выпить чашечку кофе с бутербродом. Тогда я буду совсем как огурчик. Я вышел на тротуар и свернул туда, куда направлялась основная масса людей. Утром люди всегда идут туда, где бурлит жизнь. Через несколько минут я оказался на остановке автобуса. Под пластиковым навесом смуглолицый юноша точил друг о друга огромные ножи. Рядом раскалилась до малинового цвета спираль гриля. На шампуре пузырились и обливались жиром бронзовые кусочки мяса.

Я очень быстро проглотил эти кусочки вприкуску с пружинистой ноздреватой лепешкой. Подошел автобус, издающий звонкие булькающие звуки, будто это была подводная лодка, только что вынырнувшая из морских глубин. Народ ринулся штурмовать двери, которые открылись лишь после нескольких ударов ногами. К остановке подбежала девушка в бежевом костюме, наивно полагая, что сможет уехать этим автобусом. Да это же лягушонок! Бедолага с опаской приблизилась к двери, из проема которой торчали спины и задницы людей, нерешительно поставила изящную туфельку на нижнюю ступеньку, но правильно оценила свои силы и отступила.

Я не мог отказать себе в удовольствии поболтать с ней.

– Привет, – сказал я, отправляя в рот самый жирный кусочек свинины. – Не влезла? Может, дать денег на такси?

Лягушонок, убедительно делая вид, что не узнала меня, сделала глазки круглыми, отступила на шаг и с гордым видом отвернулась. Я обошел девушку и снова очутился в поле ее зрения.

– Слушай, умираю от любопытства! А почему без денег-то? Это только сегодня ночью или всегда?

– Что вам надо? – строго спросила девушка, стараясь выдавить из своих глаз молнии. – Я вас не знаю!

– Первый раз встречаюсь с проявлением такого выразительного бескорыстия, – признался я.

Разговора у нас не получилось. Полный диссонанс! Ночью лягушонок атаковал меня своим вниманием, а я держал глухую оборону, сейчас все наоборот. Остановив проходящую легковушку взмахом руки, девушка села в машину и отчалила. Я помахал ей рукой. Бывают же чудеса на свете!

По мере того как я приближался к аэропорту, мысли о судьбе моей непутевой Ирины вытесняли все остальные. Какие я получу распоряжения? Куда мне будет приказано приехать? Почему-то я был уверен, что по электронной почте придет адрес какого-то загородного гаражного кооператива или заброшенного завода. Может быть, до встречи с убийцей остался час или того меньше. Очень скоро отпадут многие вопросы, и мне ясно скажут, что я должен сделать, чтобы спасти Ирину. Когда я поднимался на второй этаж аэропорта, то был пропитан тревогой и волнением, как грозовая туча электричеством.

Кафе пустовало, и воздух в нем был настолько прозрачным, что от дверей я без труда видел дальнюю торцевую стену. Бармен с внешностью водопроводчика провел меня к компьютеру. Я волновался и два раза подряд ввел неправильный пароль. Наконец на экран выгрузилось новое сообщение от Человека: «Через Пятигорск поедешь до Нальчика, оттуда на Беслан. Как только проедешь реку Черек, сворачивай в сторону заповедника и гони до поселка Эден. В почтовом отделении попросишь соединить с телефоном 8-10-380-48-97-44-52 и скажешь: «Я на месте». Свой телефон не отключай, будь все время на связи. Большой тебе привет от Ирины! Человек».

Я долго буравил экран глазами. Вот тебе и гаражный кооператив на краю Минвод! Надо ехать в Нальчик, а оттуда в сторону Беслана, а потом еще до поселка Эден. Похоже, что и это еще не конечный пункт. Ни хрена себе ближний свет!.. Беслан, Беслан… Что-то очень знакомое… Ах да! Там же находится аэропорт Владикавказа, из которого я вылетал каких-то три дня назад! Вот же какое совпадение – убийца заманивает меня в те же места, где я совсем недавно был. И опять я начинаю задумываться о том, случайное ли это совпадение?

– Распечатайте, пожалуйста, письмо, – попросил я водопроводчика.

На память лучше не полагаться. Если маршрут запомнить легко, то номер телефона лучше записать. И еще: надо срочно купить подробную карту региона. Река Черек. Поселок Эден… Нет, не слышал я о такой реке и таком поселке. Водопроводчик принес мне лист с напечатанным на нем текстом и счет. Я еще раз пробежался глазами по посланию убийцы. На экране монитора слова всегда выглядят не так, как на бумаге. Кажется, что экран выхолащивает из слов их глубинную сущность и они не передают настроения автора. А вот на бумаге письмо убийцы кажется более жестким; его стиль лаконичен, в нем мне привиделись скрытая агрессия и раздражение. Может быть, у него что-то не получается? Может, Ирина сбежала?.. Я замер на лестнице, вглядываясь в мелкие черные буковки, будто вытягивал из них некую закодированную, скрытую информацию. А почему бы и нет? Почему я до сих пор уверен, что Ирина по-прежнему в заложницах у негодяя? Когда я позвоню по номеру, который он мне указал, я скажу не только что прибыл на место, я потребую убедительных доказательств, что Ирина по-прежнему с ним, что она жива и невредима.

Продавщица газетного киоска кинула мне колоду игральных карт.

– Вы меня не поняли, – сказал я. – Мне нужна географическая карта.

– Так выражайтесь яснее!

Я был рассеян. Забыл взять сдачу, несмотря на то, что мне вслед кричали и продавщица, и покупатели. Вышел из аэропорта, перепрыгнул через барьер кустов, огораживающих сквер, сел на свободную скамейку и развернул карту Центрального Кавказа. Вот река Черек, вот дорога в заповедник. А вот и поселок Эден… А это что?

Мой палец замер на витиеватых контурах ледников и горных хребтов. Мать честная! Хребет Крумкол! А на его южном склоне голубой каплей обозначен ледник Джанлак, на котором я совсем недавно работал. Если бы не хребет, то от поселка Эден до места трагедии – рукой подать. Уж не к Джанлаку ли притягивает меня убийца?

Это открытие заставило меня крепко задуматься. Кажется, впереди забрезжил свет. Во мне укреплялась уверенность в том, что взятие Ирины в заложницы – это отголосок джанлакского эха, моей работы на леднике. Но чем я могу быть полезен убийце в месте, похожем на ад? В том месте, где с чудовищным треском трутся друг о друга гигантские ледяные глыбы, где в одночасье образуются бездонные трещины, и вырастают сахарные скалы, и беспрерывное движение многотонных масс мокрого снега и колотого льда не оставляют никаких шансов на жизнь тому безумцу, который попытается оседлать это мерзлое чудовище!

Стремительными шагами ко мне подошел мужик, представился Санькой и попросил у меня рубль. Я насыпал в его ладонь мелочь, которая отягощала карманы и мешала мне быстро бегать… И еще этот Антон Мураш! Тоже пытался затащить меня на Джанлак. Что за навязчивая идея овладела совершенно разными людьми в одно и то же время? Ладно, Мураш хотел побывать на месте гибели отца. А что нужно убийце? Здесь что-то нечисто, мысленно повторил я фразу, уже настолько затертую, затасканную, десятки раз передуманную, что пора было заменить ее чем-то свеженьким. Но где, черт возьми, взять свеженькую мысль?

Кто бы знал, с каким усердием пожирало меня любопытство! Санька вернулся с бутылкой пива и отдал мне лишнюю мелочь. Честный алкаш.

– Как в Нальчик проехать? – спросил я его.

– Хочешь – поездом, – ответил Санька, оторвавшись от горлышка бутылки и переведя дух. – Хочешь – автобусом. Но поездом дешевле.

Я совершал поистине титанические усилия, выдавливая из своего мозга крупицы воспоминаний о спасательных работах на леднике. Не совершил ли я там какого-нибудь грешка, за который теперь буду расплачиваться? Не произошло ли там некоего странного и двусмысленного случая, последствием которого и стали последние события?

Нет, ничего подобного память моя не выдала. Я и мои товарищи, работавшие на леднике, подчинялись только совести. Она была нашим начальником. Мы спали в продуваемых всеми ветрами палатках и ветхих приютах, скрючившись в сырых спальниках. Еду готовили на костре. Работали от рассвета до заката, до изнеможения махали лопатами, ломами и кирками, дробя и перетаскивая тонны льда и снега. Лелеяли робкую надежду на то, что кто-то еще остался жив, кто-то сумел спастись в скальной нише или пещере. Так что хочет от меня убийца, присылающий мне электронные письма?

Никакой спасительной идеи не пришло мне в голову, и я вынужден был отступить и поставить под сомнение то, что казалось почти очевидным. А вдруг Человек заманивает меня вовсе не на Джанлак? Разве свет клином сошелся на этом леднике? Кавказский хребет огромен. Мои следы остались не только на Джанлаке, но и на склонах Эльбруса, Чегета, Аибги и других очаровательных вершин. В конце концов, зачем я раньше времени пытаюсь проводить какие-то параллели? Надо набраться терпения. До момента истины осталось совсем немного.

Уж кому-кому, а самому себе я всегда верил. И потому без труда убедил себя в том, что спасательные работы на леднике и скверная история с Ириной ничем не связаны. Надо занять себя более благодарным и продуктивным трудом: попытаться выяснить то, что еще можно было выяснить. Я только сейчас подумал о том, что убийца, оставив мне номер телефона, допустил непростительную оплошность. Судя по всему, это был не мобильный телефон, а стационарный, установленный или в квартире, или в каком-нибудь учреждении. И коль я должен сообщить о своем прибытии в поселок Эден из Эдена, то можно было предположить, что телефон тоже находится в Эдене.

«А чего тянуть осла за уши?» – подумал я и снова направился в здание аэропорта. Сейчас я выясню, в каком населенном пункте дожидается моего звонка убийца, а потом останется приехать туда, узнать адрес дома и номер квартиры.

Неужели он все-таки прокололся? Неужели он потерял осторожность и допустил ошибку, которая позволит мне застать его врасплох? Я переписал номер телефона на бумажку и протянул ее телефонистке:

– Соедините, пожалуйста!

Телефонистка приняла заказ и через минуту пригласила зайти в кабинку. Я мысленно перекрестился, прежде чем поднять трубку. Что сказать? Попросить позвать… ну, скажем, Петра Петровича. Сделать вид, что ошибся номером. Я хочу услышать голос убийцы.

Длинные гудки. Один, второй, третий… Щелчок, шорох – и монотонный неживой женский голос:

– Выбачаюсь, але я зараз не можу розмовляты з вами…

Это автоответчик! Я опустил трубку и вышел из кабины. Почему на украинском языке? Здесь, на Кавказе, логичнее было бы оставить сообщение на осетинском, кабардинском или балкарском языках.

– Скажите, а в какой город я позвонил? – спросил я, склонившись перед окошком телефонистки.

Женщина оторвала взгляд от дисплея и посмотрела на меня так, будто я выразился нецензурными словами.

– Вы куда-то звоните и не знаете, в какой именно город! В Одессу вы звонили, молодой человек! – мягче добавила она, испугавшись выражения моего лица. – Знаете хоть такой город?

Такой город я знаю. И еще, к сожалению, я знаю о том, что убийца вовсе не прокололся. Он все-таки калач тертый, и на мякине его не проведешь. Придумал ловко. Многие современные телефоны оборудованы функцией дистанционного опроса. Включаешь автоответчик на своем телефоне и уезжаешь хоть на край света. Оттуда звонишь себе домой и прослушиваешь все записанные на автоответчик сообщения. И совсем необязательно, что этот автоответчик должен принадлежать убийце. Дальнему родственнику, знакомому, другу детства – да мало ли!

Недосягаем пока убийца! Никак мне не схватить его за ухо!

Я вышел из аэропорта, нервно распахнув перед собой стеклянную дверь. Остановил такси, плюхнулся на сиденье рядом с водителем и крепко захлопнул дверь.

– На автовокзал! – сквозь зубы процедил я.

Глава 18

ХРУПКИЙ МАТЕРИАЛ

Последнее письмо отличалось от прежнего одной немаловажной деталью: в нем не было указано срока, к которому я должен приехать в Эден. Но я собирался примчаться туда как можно быстрее и сразу же доложить одесскому автоответчику, что прибыл на место. Невыносимо было осознавать, что каждый час, потраченный мною впустую, доставляет лишние мучения Ирине.

Добравшись до автовокзала, я узнал, что ближайший автобус в Нальчик отправляется лишь в половине шестого вечера. Выкинуть почти весь день коту под хвост я не мог. Проблему готовы были решить таксисты, которые, играя ключами, настойчиво донимали каждого человека, который имел неосторожность проявить интерес к расписанию движения автобусов. Отбив несколько атак, я уединился на скамейке у киоска, пропитанного горячим жиром чебуреков, и подсчитал имеющуюся наличность. У меня еще оставалась вполне приличная сумма, но нелишне было подумать об экономии, ибо еще несколько ночевок, подобных минувшей, – и мне гарантирована космическая пустота внутри бумажника.

После недолгого торга один из таксистов согласился отправиться в Эден. Мы помчались по трассе, минуя знаменитые курорты, когда-то в лучших красках описанные Лермонтовым, и я, прислонившись лбом к окну, смотрел на сменяющие друг друга живописные долины и горы.

– А почему ты только до Эдена? – спросил водитель, кончиком пальца утапливая мундштук прикуривателя в гнездо.

Я не пошевелился. Мерный гул мотора и мягкое покачивание убаюкивали меня, и мне было лень отвечать на дежурный вопрос. Я лишь скосил глаза в сторону шофера, тем самым давая понять, что жив, и услышал его вопрос.

– Обычно все едут дальше, до Адиша, – продолжал водитель. Он прикурил от раскаленной спиральки, делая сильные и глубокие затяжки. – Никогда не был в Адише?.. (Я в ответ шевельнул краем губ). Напрасно. Для тех, кто увлекается горными лыжами, там настоящий рай. Очень хорошие трассы! На горных лыжах катаешься? (Я прикрыл веки и снова открыл.) Сейчас это модно. А в Адише и прокат, и гостиницы, и инструкторы, если надо. С хорошими деньгами там можно здорово провести время. Мой сын туда дважды ездил. Возвращался загорелый, как негр. На море так никогда не загоришь. В горах загар особенный, темно-коричневый… Будет время, обязательно съезди на пару дней в Адиш.

Голос водителя сломил меня окончательно, и на некоторое время я отключился. В чувство меня привела приборная панель, о которую я стукнулся лбом. Машина плавно притормаживала и съезжала на обочину.

– Заснул? – спросил водитель. – Давай сделаем остановочку, ноги разомнем. Заодно коллеге поможем.

Впереди с мигающими аварийными огнями стояла желтая «Волга», разрисованная разнокалиберными шашечками. У нее был пробит задний баллон, и водитель, махая нам рукой, стучал ногой по спущенному колесу. Мы проехали немного вперед и остановились. Я вышел на свежий воздух, потер лицо, прогоняя остатки сна, и пристроился на обочине. Мой водитель по-матросски вразвалку, широко ставя ноги, пошел к «Волге».

– Давно загораешь, коллега? – спросил он. – Домкрата нет?

Разминая спину, я сделал несколько наклонов вперед, а потом помахал руками. Над дорогой нависала кирпичного цвета скала с мраморными полосами, напоминающими прожилки на мясном срезе. Метрах в тридцати над землей торчал выступ, на котором стоял высеченный из камня орел с расправленными могучими крыльями. Я залюбовался этим шедевром наскального искусства и не сразу услышал удивленный голос моего водителя:

– Ты чего, братишка? Хватит шутить, открывай дверь… Не пойму, тебе помогать или нет?

Я обернулся. Мой водитель стоял перед «Волгой» и безрезультатно дергал дверную ручку. Дверь была заперта изнутри. Через ветровое стекло, отбрасывающее солнечные блики, можно было с трудом разглядеть сидящего за рулем таксиста, который размахивал руками, будто ловил летающих по салону мух.

– Бывают же чудаки на свете! – сказал водитель, вернувшись в машину и запустив мотор. – Заперся и не выходит… А зачем тогда голосовал, просил домкрат?

– Может, он принял нас за грабителей? – предположил я и, обернувшись, посмотрел на «Волгу», которая по-прежнему стояла на обочине с закрытыми дверями и работающей аварийной сигнализацией.

– Да знает он меня как облупленного! – ответил водитель и все-таки пожал плечами. – Мы пару раз в неделю встречаемся на бензозаправке, где талоны отовариваем. У нас город не такой уж большой, и таксисты знают друг друга… Я, значит, пытаюсь открыть дверь, а он руками машет и орет: «Ничего не надо! Поезжай! Поезжай!» Вот чудак! Может, у меня с лицом что-то случилось? От такой работы скоро морда позеленеет, как у вампира…

Так он перешел на новую, практически неисчерпаемую тему о неблагодарном труде водителей, которым несправедливо приписывают стяжательство, а ведь никто не знает, сколько денег уходит на текущий ремонт, на техосмотры, на взятки милиции, на продление лицензии, а сколько раз бывало, что клиенты отказывались платить, и уже известны случаи ограбления таксистов, и убить ведь могут – никогда не знаешь, что за человек садится рядом с тобой и просит отвезти в темный закоулок…

Так он жаловался мне на свою жизнь, и дорога до Эдена не показалась мне долгой и утомительной. Зато вид поселка производил удручающее впечатление. Маленький, неряшливый, с ветхими, почерневшими от сырости домишками, притулившимися на пологой горе, словно клещи на брюхе спящей собаки.

Машина остановилась у почтового отделения. Я расплатился и вышел. Если бы не мутная табличка при входе, я бы принял этот заплесневелый домик за дровяной склад. Разумеется, на двери висел большой амбарный замок, по которому я не преминул врезать ногой. К почерневшему от сырости дверному наличнику был приколочен лючок от бензобака. Блеклой краской на нем было выведено: «Отделение связи работает ежедневно, кроме ср., пт., сб., вскр. С 8.00 до 12.00 без обеда и выходных». Очень остроумно. Работает всего три дня в неделю, зато без выходных! Сегодня вторник, почта свое уже отработала. Значит, позвонить я смогу только утром в четверг. Зря торопился! Придется еще один полный день и две ночи умирать от тоски. Бедная, бедная Ирина! Тот момент, когда ты снова обретешь свободу, отдаляется. Но до чего же туп этот Человек, этот позор рода гомо сапиенс! Где были его мозги, когда ему взбрела в голову идея назначить мне в качестве пункта связи этот богом забытый поселок! Можно было предположить, что у Эденского узла связи, будь он неладен, крайне напряженный трудовой график!

Я двинул кулаком по двери УС – для профилактики нервно-психического срыва. Такси задним ходом развернулось, примяв серые кусты. Я махнул водителю рукой.

– Чего тебе? – спросил он, высунувшись из окна.

– Где тут у них гостиница? Или ночлежка какая-нибудь?

– Гостиницы у них тут отродясь не было, – ответил водитель, осторожно въезжая передними колесами в огромную лужу посреди дороги, похожую на воронку от авиационной бомбы. – Как пошла мода на горные лыжи и Адиш стал популярным курортом, так Эден начал хиреть. Кто теперь будет строить здесь гостиницы или дороги? Вот Адиш – другое дело. Туда едут люди с толстыми кошельками. А в Эдене скоро вымрут последние старухи, и поселка не станет.

– И далеко этот Адиш?

– Километров пятнадцать. Или двадцать… – Он понял, о чем я хочу его попросить, и сразу дал мне отлуп: – Я бы тебя подкинул, братан, но мне до темноты надо в Минводы успеть. Кровь из носу надо успеть!

– Я хорошо заплачу, – пообещал я.

– Не могу, братан! – покрутил головой водитель и тронул рычаг передач. – Не сердись. Гадом буду, не могу! Ты вот через этот бурелом выйди на трассу. По ней часто ходят автобусы до самого Адиша. Тут близко. А мне надо торопиться обратно…

Последние слова он произнес уже на ходу, поднимая стекло. Преодолев лужу, такси зарычало и быстро скрылось из виду.

Я остался один. Где-то недалеко шумела горная река. Почти отвесные скалы и осыпи были утыканы стволами деревьев. Лес восходил к небу; там, вверху, у самой макушки, подобно старинному одежному воротнику «мельничные жернова», застыло кольцо из облаков. Нигде не было видно ни души. Дома из могучих срубов казались нежилыми, давно брошенными своими хозяевами и издали напоминали лесные валежники.

Мне все еще не хотелось сдаваться. Я слишком быстро двигался к конечной цели, слишком разогнался, чтобы вот так неожиданно и резко затормозить. Подошел к окошку узла связи, приблизил к нему лицо, приложил ладони, чтобы в мутном стекле не отражался солнечный свет. Ничего не видно. Может, аккуратно выставить стекло, забраться внутрь и позвонить? Я бы так и сделал, если бы у меня была твердая уверенность в том, что внутри этого сарая есть телефон, что линия работает и что есть возможность соединиться с далеким одесским автоответчиком через восьмерку по коду.

Но коль такой уверенности нет, то нечего испытывать судьбу, выводить из затянувшейся спячки местного участкового, заставлять его надевать мятую, побитую молью форму, бежать на место происшествия, страдая от одышки, чтобы попытаться скрутить мне руки, угрожая пустой кабурой.

Через бурелом я вышел на шоссе. Наверное, эта узкая асфальтовая полоска была самым шумным и оживленным местом в поселке. Не прошло и получаса, как я услышал гул мотора и увидел, как поселковые колдобины и ямы аккуратно объезжает яркий туристический автобус с большими тонированными окнами, с размалеванными пестрыми бортами, похожий на толстую детскую книжку, поставленную на корешок. Нет, такой вряд ли остановится. Этот «сникерс на колесах» наверняка везет каких-нибудь VIP-гостей в элитный горный отель.

Я отошел от края дороги, чтобы автобус, въехав колесом в яму, не облил меня водой. Как ни странно, пышущая жаром махина остановилась рядом, зашипел пневматический механизм, открывающий дверь, и передо мной приветливо разверзся проем. Наверное, хотят спросить, как проехать в Адиш.

– В Адиш? – громко спросил похожий на диск-жокея водитель, перекрикивая музыку. Утопая в уютном кресле, он ритмично жевал жвачку и постукивал пальцами в такт музыке по обтянутому кожей рулевому колесу. Огромная приборная панель мерцала и светилась разноцветными огнями. Над головой водителя покачивались треугольные вымпелы и цветные тряпочки с приколотыми к ним значками.

Я кивнул.

– Запрыгивай! – пригласил водитель. Он был явно в хорошем настроении и проявлял усиленное уважение к туристам и горнолыжникам, которые не позволяли ему стать безработным.

Я зашел и поднялся по ступенькам в салон. Автобус тронулся с места плавно и беззвучно. Пассажиров было немного, но все равно рябило в глазах от ярких, как светофоры, комбинезонов, шапочек, оправ, поясных сумочек и чехлов для мобильников. Над спинками кресел покачивались розовые черепа, покрытые редкими седыми волосиками, похожими на комочки пены для бритья. Несколько пар выцветших серо-голубых глаз обратили на меня свое вялое внимание. Я уловил какие-то фразы на немецком. Мелкая, сухонькая, постриженная, как солдат, фрау вытянула хилую до прозрачности руку, указала на мои слаксы и от веселья сверкнула вставным фарфором. Наверное, ее рассмешило, что я был слишком легко одет для гор.

В дальнем конце салона оказалось немало свободных мест. Я занял кресло у окна и расслабился. Автобус по серпантину поднимался в горы. Можно было заметить, как постепенно меняется ландшафт. Лес редел, его сменяли кустарники и обширные альпийские луга. Среди пожухлой прошлогодней травы торчали серые спины валунов, напоминающие позвонки древних ящеров. Прошло еще немного времени, и на обочине дороги появились пятна грязного снега, которые постепенно разрастались, распухали, покрывая белым ковром все видимое пространство. Оживленная немецкая речь стала затихать. Очарованные открывшейся панорамой заснеженных гор и ледников, туристы прильнули к окнам. Автобус сбросил скорость и медленно покатился по сузившейся донельзя дороге, где вряд ли бы смогли разъехаться даже легковые автомобили. Теперь шоссе с одной стороны подпирала отвесная базальтовая стена с ледяными подтеками, местами нависающая как козырек, а с другой стороны не было ничего. Край земли, головокружительный обрыв, с которого можно было зримо прочувствовать голубизну и плотность воздуха. Там непривычно низко висели облака, и ослепительно белые пики, прорвав их мучнистые тела, подпирали собой небо.

Эта высокогорная экзотика настолько разнилась с серой, захламленной природой Эдена, что казалось невероятным добраться оттуда за каких-нибудь тридцать минут. Складывалось обманчивое ощущение, что с того момента, как я вышел через бурелом на шоссе, прошел как минимум день. Дорога стала шире, затяжной подъем закончился, и автобус покатился резвее. Повсюду, куда ни кинь взгляд, словно сахарная помадка на пирожном, лежали ослепительные снега, идеально гладкие, вылизанные ветрами, оплавленные солнцем. В салоне стало необыкновенно светло, как в операционной. Немцы ожили после гнетущего мрака скальных ущелий, загалдели все одновременно, восторгаясь величественной красотой.

Несмотря на тонированное стекло, я стал мечтать о солнцезащитных очках. Впрочем, ярило уже скользило вниз, за горы, и автобус все чаще въезжал в густую, отливающую синевой тень. Немцы дисциплинированно взялись за ужин. Они вынули из сумок одинаковые пластиковые коробочки и стали пристраивать их у себя на коленях. Внутри, в ячейках, находились тонкий ломтик хлеба, вареное яйцо, несколько колечек копченой колбаски, крохотные, как наперстки, упаковки с красной икрой и маслом и прочие походные кушанья. Белый старичок с сухой, как пергамент, кожей, крупным орлиным носом и мясистыми губами протянул мне коробку. Я начал вспоминать, как будет по-немецки: «Спасибо, я не голоден», но так и не вспомнил, и пришлось приобщиться к коллективному ужину.

Автобус скользил вдоль подножия горы, скалисто-ледовой, мощной и крепкой, как памятник какому-нибудь монарху. Над дорогой нависали снежные карнизы, похожие на замерзшие в одно мгновение молочные волны. Мы едва ли не впритирку разминулись с карьерным экскаватором. Несколько рабочих в оранжевых спецовках укрепляли край дорожного полотна, пробивая отбойными молотками поперечные канавки, в которых бетонным раствором закрепляли металлические конструкции. Я съел несколько кружочков колбасы. На большее аппетита не хватило. Старушка, сидящая впереди меня, пластмассовым ножиком крошила салат: мелко порубила яйцо, добавила туда икру, масло, выдавила из крохотного тюбика майонез, из другого – горчицу, высыпала в общую массу содержимое пакетиков с надписями «Salz», «Zucker», «Pfeffer», затем приправила мешанину несколькими каплями лимона и все тщательно перемешала. Для меня, гурмана и ценителя экзотической кухни, это было что-то новое, и я с любопытством следил за старушкой, ожидая, какое выражение появится на ее лице, когда она попробует свой салатик.

Старушка поддела вилкой пищевую субстанцию подозрительного цвета, поднесла ее к рыхлому, любовно напудренному носу, понюхала и восторженно произнесла неправдоподобно низким, почти мужским басом: «Das schmeckt schõn!» [1] Она уже открыла рот, чтобы попробовать свой «шён», как вдруг снаружи раздался какой-то неприятный гул, и автобус сильно тряхнуло, словно он на скорости ударился колесом о снежный заструг. Я успел поймать яйцо, выскочившее из своей лунки, словно мячик для гольфа, нацеленно летевшее прямо в голову лысому бюргеру. Но остальные пассажиры, проявив непростительное доверие к нашим дорогам, оказались не готовыми к такому форсмажору. Так и не испробованный старушкой экзотический салат вместе с коробочкой полетел над креслами, липкими брызгами орошая головы туристов. Подобно ему посыпались на пушистые головы вилки, колбаски, тюбики с приправами и все остальные компоненты коллективного ужина. Кто сидел впереди, пострадали больше тех, кто был сзади. Я понял, что поступил очень правильно, когда занял место на галерке.

Раздался всеобщий вздох, а может быть, сдавленный возглас, и тут автобус резко остановился. Окна в одно мгновение залепило снегом, и в салоне сразу стало темно. Грохот, который лишь отчасти приглушили толстые, звукоизоляционные перегородки автобуса, уже напоминал грозовые раскаты, и от него многотонный автобус содрогался, как картонный домик бомжей, который злые мальчишки обстреливают каштанами. Пассажиры завыли от страха. Кто-то вскочил с кресла и кинулся в проход, кто-то накрыл голову сумкой, кто-то полез подбирать раскиданные по полу продукты. Я в отличие от немцев ничего не делал, поскольку еще не понял, что произошло, и продолжал сидеть на своем месте, на всякий случай прикрывая ладонью яйцо.

В конце салона показалось побледневшее лицо водителя. Он уже не был похож на диск-жокея и не жевал жвачку – проглотил от испуга, наверное.

– Вот же черви мороженые! – произнес он. – Все целы? Никто не зашибся?

К нему подскочила женщина в длинной вязаной кофточке с пояском, которая сидела на самом первом сиденье, расставила руки, закрывая собою проход, как курица цыплят, и закричала:

– Ты что ж тормозишь так, Коля?! Совесть поимей! Люди чуть с кресел не попадали! Уснул, что ли? Ты ж не русских везешь! У меня материал хрупкий! Цартес Дойчланд!

Должно быть, это была гидесса, головой отвечающая за пассажиров.

– Какое уснул, Изабелла Федоровна! – в том же тоне ответил водитель, отстаивая свою профессиональную честь. – Вы хоть видели, что произошло? Да прямо перед нами лавина сошла! Если бы я вовремя не затормозил, то засыпало бы нас к чертовой матери! Вот, полюбуйтесь, всю дорогу завалило! Я в последнюю секунду успел затормозить!

– Тихо, тихо! – резко убавила громкость гидесса. – Не кричи так, а то людей напугаешь. Иди за руль, делай что-нибудь… – Она легонько толкнула водителя в грудь, повернулась лицом к салону и так широко и счастливо улыбнулась, будто только что выиграла тысячу баксов в «Русское лото». Что она говорила немцам, я не понял, но пассажиры, как малые дети, сразу расслабились, дружно рассмеялись и захлопали в ладоши.

С лавинами мне приходилось иметь дело, и я посчитал своим долгом предложить водителю свою помощь. Щетки, поелозив по ветровому стеклу, сняли с него мелкий, как мука, снег, и через образовавшийся прозрачный конус стал виден белый свет. Он был белым в прямом смысле этого слова. Прямо перед автобусом, где минуту назад чернела лента шоссе, покоилась снежная гора. Лавина, съехав откуда-то сверху, разлеглась поперек шоссе, словно сытый и наглый тигр-альбинос, и проезжая часть оказалась полностью перекрыта.

– Задний ход можешь дать? – спросил я у водителя, с недоверием глядя на тонны снега, которые каким-то чудом задержались на скальных выступах и теперь нависали над нами. Если они сорвутся, то с легкостью расплющат автобус, как гусеница танка консервную банку.

Водитель, от испуга потерявший способность самостоятельно принимать решение, покорно последовал моему совету. Боковые стекла, как и наружные зеркала, были залеплены снегом, и ему пришлось открыть форточку и очистить снег рукой. Автобус тихо выл, с трудом пятясь назад. Мощные колеса со скрипом придавливали рыхлую кашу.

– В рубашке родились, – бормотал он, выворачивая руль. – Можешь поверить: навалило за одну секунду и прямо передо мной. Белая пыль, грохот, земля дрожит. И все, что было впереди, как отрезало… Первый раз в жизни вижу, как лавина сходит…

– Лучше вернуться и подыскать безопасное место, – вслух подумал я, поглядывая наверх. – Это может быть не последняя…

Не успел я произнести эти слова, как снова раздался протяжный грохот, и автобус мелко задрожал. Водитель ударил по тормозам. Немцы дружно загалдели. Несколько мгновений, пока все вокруг гремело и дрожало, мы с водителем пребывали в состоянии оцепенения, ожидая чудовищного удара. Но судьба снова сжалилась, и не произошло ничего страшного, крыша не продавилась, даже стекла не вылетели.

Когда все затихло, водитель, не рискуя прикасаться к рулю, рычагу передач или еще к чему-либо, медленно повернул голову в мою сторону и процедил:

– Накаркал, блин…

– Открой дверь! – прикрикнул я.

Створка сдвинулась сначала вниз, потом вперед, потом в сторону. Я опустился на нижнюю ступеньку, высунулся наружу и посмотрел по сторонам. Мы действительно родились в рубашке. Только что сошла вторая лавина – чуть меньше по размеру, чем первая, но такая же коварная. Она перегородила дорогу позади нас. Автобус был заперт двумя внушительными кучами снега на стометровом отрезке шоссе. Снег сыграл с нами злую шутку и загнал в западню.

– Можешь убрать ноги с педалей, – сказал я водителю, стряхивая со своей головы комок снега. – Ехать некуда. Но мотор не глуши. Неизвестно, сколько нам тут торчать придется, а материал у тебя хрупкий.

Тут к нам спустилась гидесса.

– Что?! Что такое?! – закудахтала она и попыталась оттеснить меня и выйти из автобуса. – Почему стоим?! Мы же опоздаем на ужин!

– Некуда ехать, – мрачным голосом ответил водитель. – Дорога снегом завалена.

– Что значит завалена? – начала не на шутку заводиться гидесса. – Ищи объездные пути! Ты понимаешь, что у нас будут большие неприятности, если мы опоздаем на ужин!

– Далеко осталось до Адиша? – спросил я у водителя.

– Не очень. Километров семь.

Лично я на ужин не опаздывал, и меня не слишком беспокоил снежный плен. При большом желании я мог перебраться через лавинный язык и дойти до Адиша пешком, но совестно было доверять судьбу столь хрупкого материала испуганному водителю и суетливой гидессе.

– Не сиди! Делай что-нибудь! – нервно взвизгнула гидесса и даже ущипнула водителя, дабы вывести из оцепенения. – Возьми лопату, раскидай снег! Ну же! Давай!

Мне стало жалко парня, и я хотел объяснить гидессе, что для расчистки дороги потребуется не Коля с лопатой, а как минимум пять бульдозеров, и тут вдруг отчетливо услышал, как скрипит снег под чьими-то ногами. Гидесса замолчала, и мы все уставились в дверной проем. Пролетела секунда и… И мне показалось, что я потихоньку, но верным курсом схожу с ума. Проваливаясь по колени в рыхлый снег, к нам приближались два Деда Мороза с красными мешками за плечами.

Глава 19

ПОСЛЕДНИЙ В ОЧЕРЕДИ

Все произошло так быстро, что я не успел дать сколь-нибудь внятного объяснения относительно появления здесь двух ряженых. Дед Мороз, идущий первым, коротким движением сунул руку за пазуху, вынул пистолет и нацелил его на нас.

– По местам! Всем сидеть! По местам! – ненастоящим, кукольным голосом проговорил он и тотчас выстрелил. Со звоном разбилось наружное зеркало. Гидесса взвизгнула и, расставив руки, кинулась по лестнице в салон.

– По местам! Всем сидеть! По местам! – без умолку повторял Дед Мороз, размахивая пистолетом и глядя на нас через узкие прорези в маске. Я попятился следом за гидессой. Водитель, не отошедший еще от первого шока после схода лавин, новый шок переносил крайне плохо. Он прижался спиной к боковой двери и попытался закрыть лицо руками. Я подозревал, что он находится на грани потери сознания. Гидесса, добравшаяся на ватных ногах до салона, безвольно опустилась на свое сиденье. Пассажиры притихли, лишь только вытянули тонкие шеи и стали похожи на чупа-чупсы, выставленные на витрине магазина. Второй Дед Мороз, ростом чуть пониже первого и намного худосочнее, встал ногами на свободное место рядом с гидессой и, сжимая рукоятку пистолета двумя руками, начал размахивать оружием, целясь то в одного, то в другого, то в третьего пассажира.

Я не пытался что-либо предпринять. Размышлять о сложившейся ситуации и тем более пытаться найти из нее выход было так же нелепо, как дать человеку незнакомый ему роман, открыть на первой попавшейся странице, позволить прочитать одно предложение и сразу же засыпать его вопросами: а что он думает о главном герое? а какой персонаж его более всего раздражает? а чем вся эта хренотень закончится?

Я спокойно, насколько это было возможно в данной ситуации, сидел на самом последнем месте и теперь уже внимательно рассматривал нежданных гостей. Собственно, рассмотреть можно было только матерчатые хирургические бахилы, натянутые на ноги, красные халаты с ватными воротниками из дешевой ткани, белые строительные перчатки, кудрявые синтетические бороды, наклеенные на румяные маски, да красные платки, повязанные как банданы.

– По местам! Всем сидеть! По местам! – не замолкая ни на мгновение, продолжал пищать смешным голоском более крепкий Дед Мороз, и я только сейчас понял, что это закольцованная магнитофонная запись, запущенная в ускоренном режиме. Таким способом иногда озвучивают мультфильмы. Он медленно шел по проходу, показывая каждому пассажиру черное пистолетное дуло, одновременно с этим свободной рукой выгребал из карманов и сумочек кошельки, бумажники и мобильные телефоны. Трофеи он опускал в мешок для подарков. Немцы окаменели от страха, не делая никакой попытки сопротивляться или хотя бы возмутиться. Пожилая дама, голова которой здорово напоминала голову страуса, украшенную бриллиантами, стала проявлять инициативу. Едва Дед Мороз приблизился к ней, она раскрыла свою сумочку и стала торопливо выгребать не только купюры, но и украшения, при этом она часто кивала и повторяла: «Йа, йа… Гевисс… Битте…» Считая своим долгом отдать грабителю все ценное, что было сейчас при ней, фрау потянулась к своей отвислой мочке, на которой висел веселенький брюлик в золотой оправе, но Дед Мороз проявил неожиданное благородство и под несмолкаемые вопли: «По местам! Всем сидеть!» – отрицательно покрутил головой и галантно пожал даме хрупкую руку. Зашвырнув в мешок ее мобильный телефон в розовом футлярчике, он двинулся дальше.

Я мысленно прощался с тем, что подлежало конфискации. Бумажник лежал в левом нагрудном кармане. Не заметить его было невозможно, он выпирал так, будто в кармане я носил яблоко. Значит, я останусь без денег. Да бог с ними, Никулин выручит меня и переведет любую сумму на отделение Сбербанка Адиша. Но вот мобильник отдавать никак нельзя. Убийца может связаться со мной только по этому номеру, в противном случае мы с ним потеряем связь, и я не смогу помочь Ирине. Телефон в чехле, на поясном ремне. Попытаться незаметно вытащить из него кодовую карту?

Но едва я шевельнул рукой, пытаясь дотянуться до ремня, как Дед Мороз, который стоял на сиденье и контролировал салон, моментально взял меня на прицел. Мне пришлось замереть. Ничего не получается… Мобильника я лишусь. Придется купить новый и оставить на одесском автоответчике сообщение о том, что у меня изменился номер телефона.

Это усложняло и без того непростую ситуацию. Два грабителя никак не вписывались в мои планы. Как они оказались здесь? Случайно или по их воле сошли лавины, перекрывшие автобусу все пути? И черт подери, для чего этот нелепый маскарад? Я пытался отыскать в своей душе хоть крупицу страха, который иной раз просто необходим для спасения жизни, но два переодетых грабителя с детскими голосами вызывали у меня едва ли не смех. Как только Дед Мороз поравнялся со мной, давая понять, что пришла моя очередь быть ограбленным, я возьми да и ляпни:

– Привет!

Да еще руку вскинул, показывая раскрытую ладонь. Мол, признаю наличие чувства юмора! Но Деду Морозу моя фамильярность пришлась не по душе, и он немедленно приставил ствол пистолета к моему лбу.

Видать, я зря расслабился, этот Дед Мороз на юмор скуп. Рука в белой перчатке влезла в мой карман, словно удав в птичье гнездо. Унизительная процедура, когда у тебя изымают деньги без твоего на то согласия! Я пытался рассмотреть глаза человека, глубоко спрятанные в прорезях маски. Если бы не кустистые пеньковые брови, наполовину закрывающие прорези, я бы смог определить, какого цвета у него глаза. Грабитель выудил мой тощий бумажник, раскрыл его, глянул на наличность и неожиданно побрезговал ею. Кинув бумажник мне на колени, он обыскал мой второй карман, в котором, к счастью, ничего не было, потом провел рукой по моей груди, животу, заставил нагнуться и похлопал меня по пояснице. По-моему, таким способом ищут не деньги, а пистолет. Снова прижав меня к спинке кресла, Дед Мороз еще раз посмотрел на меня, как скульптор смотрит на только что завершенный шедевр, поправил на плече мешок и пошел на выход.

Он не заметил мобильника! Это было просто невероятно, потому как черный чехол выделялся на фоне моей светлой рубашки, как бельмо на глазу. Кого, как не бога, благодарить за такое везение! Широкая спина Деда Мороза закрывала проход и стоящего на сиденье сообщника, и я немедленно вытащил телефон из чехла и сунул его в карман – на тот случай, если грабитель вдруг вернется обратно.

Но он уже дошел до начала салона, повернулся к пассажирам лицом (то есть маской), приложил руку к сердцу и низко, в пояс поклонился. Он кривлялся, изображая артиста, который завершил трудную, потребовавшую полной самоотдачи концертную программу. На помертвевших лицах немцев застыли страх и отвращение. Дед Мороз выхватил откуда-то из-под полы балахона маленький, с пачку масла, магнитофон, который продолжал взахлеб стращать нас голоском пьяного и злого телепузика, бережно поставил его на пол и вышел из автобуса. Его сообщник, продолжая целиться во все стороны пистолетом, попятился за ним следом и вскоре тоже покинул автобус.

Никто в салоне не пошевелился. Ограбленные пассажиры все еще пребывали в глубоком оцепенении. Взгляды несчастных немцев были прикованы к магнитофону, стоящему посреди прохода. Черная коробочка с клавишами представлялась третьим, самым мерзким сообщником грабителей, каким-то гадким карликом и уродом, который все никак не уходил и продолжал наслаждаться своей властью над людьми:

– По местам! Всем сидеть! По местам! Всем сидеть!

Видимо, кроме меня, никто не в силах был справиться с ним. Я решительно вскочил, отчего несчастные немцы вздрогнули, подошел к магнитофону и выключил его. В салоне воцарилась гробовая тишина. Теперь надо срочно связаться со службой спасения! Я вытащил из кармана мобильник, набрал номер, но тотчас прервал вызов… Что ж я делаю, осел в слаксах?! Я же собственными руками убиваю Ирину и сажаю себя за решетку! Какая может быть служба спасения? Вместе со спасателями сюда примчится целая бригада милиционеров. Вот они рады будут увидеть меня здесь!.. Мне надо уйти отсюда как можно скорее. С немцами ничего не случится. Рано или поздно пропавший автобус станут искать.

Мобильник – снова в карман. Ах, эти внимательные, выцветшие глаза! Они смотрят на мою руку, заталкивающую мобильник в карман. В салоне повисло немое недоумение. Немцы не понимают, почему я так поступаю. Немцы ничего не понимают. Они в трансе, их окружает враждебный мир. Они не верят никому, кроме как самим себе, и потому не кидаются ко мне с просьбами о помощи.

– Что же вы? – наконец опомнилась гидесса. – Звоните в милицию! Какой ужас! Нас ограбили! Я этого не переживу… Кто теперь сюда приедет? Это же катастрофа, понимаете! Гарантированное банкротство! Что ж вы не звоните?

– Занято пока, – ответил я и выпрыгнул из автобуса в снег.

Сколько белизны, сколько света! Я крутил головой, глядя по сторонам. Вверху, внизу, вокруг меня – только снег. Автобус напоминал вырезанную из журнала и наклеенную на белый потолок цветную картинку. Где же они? Красные балахоны должны быть видны за километр! Они не могли уйти далеко – повсюду сугробы по колено… Я обежал автобус, несколько раз упав лицом в снег. Пусто! Словно испарились или же зарылись в сугроб, как медведи в берлогу.

– Э-э-гей! – крикнул я, удивляясь самому себе. Кому кричу? Чего добиваюсь? Надеюсь, что мне удастся задержать грабителей?

Мой вопль вернулся приглушенным эхом. Я еще прошелся по снежным завалам – от скалы до края шоссе. Посмотрел вниз, где ледяной карниз выпирал балконом, а под ним колыхалась нежно-голубая бездна. Зря я мечусь. Где же их следы? Они же не из снега материализовались? Они откуда-то пришли и куда-то ушли. Спрыгнули с обрыва вниз? Но это все равно что лечь под поезд. Склон почти отвесный, покрытый снегом и льдом. Слишком долго придется падать и слишком больно приземляться. Костей не соберешь.

Рядом со мной, часто дыша, как собака, появился водитель.

– Милицию вызвал? – спросил он.

Я кивнул.

– Куда они убежали?

Я пожал плечами.

– Вот же гады… А почему у тебя мобилу не отобрали?

Я повернул голову и посмотрел на подвижные и трусливые Колины глазки, в которых светилось паскудное любопытство.

– Ты зачем мотор заглушил? – спросил я. – Бензин экономишь? Прогревай салон. Может быть, нам здесь ночевать придется.

Вот и гидесса вылезла. Кутается в шаль, лицо скривилось, готовое вот-вот выплеснуть слезы.

– Дозвонились до милиции? Ах, беда какая! Они расторгают договор, требуют возмещения ущерба… Откуда здесь бандиты? Тут всегда мирно и спокойно было… Когда милиция обещала подъехать? Хоть бы нашли этих подлецов! А не их, так хотя бы мешок их поганый! Вот чуяло мое сердце, не стоило на ночь глядя ехать!

Она подошла к нам, встала рядом и уставилась вниз.

– Думаете, они туда умотали? О-е-ей, как же теперь за ними угнаться?.. – И тут гидесса обратила весь свой гнев на нас: – Что ж вы, мужчины, не смогли справиться с двумя наглецами, а?! Вы ж такие здоровые, на вас пахать можно, а позволили безнаказанно ободрать беззащитных старичков! Как вы могли позволить им отбирать у людей последнее? И это называется защитники, воины, наша надежда и опора?

– Да я вообще все время за рулем сидел и не видел, что они в салоне делают, – стал оправдываться Коля.

Сколько уже прошло? Минут пятнадцать? Или больше? Мне пора уходить.

– Может, еще разочек позвонить? – произнесла гидесса и как-то нехорошо покосилась на меня. – А вы куда звонили – в милицию или службу спасения? А можно, я сама позвоню?

Я в самом деле выглядел подозрительно, и гидесса наверняка подметила, что я не горю желанием вызывать милицию. Потом, на допросе, она может шепнуть об этом следователю.

– Что-то вы темните, – сказала гидесса, отступив от меня на шаг. – Может, вы вовсе никуда не звонили? Дайте мне ваш телефон! Немедленно дайте мне телефон!!

У нее начиналась истерика. Я тотчас набрал номер службы спасения и рассказал дежурному обо всем, что случилось. Он спросил, есть ли пострадавшие. Я ответил, что все живы и здоровы. Дежурный пообещал выслать за нами вертолет, если керосин будет.

– Ага, значит, вы только сейчас позвонили! – выпучив глаза, выкрикнула гидесса и двинулась на меня с таким видом, словно намеревалась сбросить с обрыва. – Вы обязаны были сделать это сразу, как бандиты ушли!

– А еще лучше, когда они только ворвались в автобус, – вставил Коля.

– И почему вы разговаривали со спасателями таким вялым тоном?! – продолжала атаковать меня гидесса. – Кто дал вам право говорить, что все живы и здоровы?! Да вы знаете, в каком состоянии находятся пассажиры?! Они горстями едят валидол и нитроглицерин! А вы даже пальцем не пошевелили, чтобы им помочь!! По какому праву вы умышленно ввели в заблуждение спасателей?! Да вы отдаете себе отчет, какие могут быть последствия?! Да вы же… вы же такой же преступник!

– Замолчи! – рявкнул я, когда моя нервная система достигла критического напряжения. – Иди к своим подопечным и выполняй свои обязанности! Расскажи им про красоту и величие Кавказских гор! А меня оставь в покое!! Я сам знаю, что нужно делать!

Гидесса, не ожидавшая такого сокрушительного ответного удара, лишь раскрыла рот и захлопала глазами. Коля, опасаясь, что и ему достанется, попытался смягчить ситуацию вдохновенным пафосом:

– Не надо ругаться! В эту трудную минуту нам, наоборот, сплотиться надо. Я считаю, что каждый из нас поступил мужественно и перед лицом опасности не смалодушничал.

Немцы, смелея прямо на глазах, стали выбираться из автобуса. Издали они напоминали ощипанных и приготовленных для быстрой заморозки кур. Не меньше десяти особей мужского пола дружно окружили заднее колесо автобуса, после чего замерли, сосредоточенно глядя себе под ноги. Эть как их выдувало с перепугу!

Гидесса отвернулась, дабы не ущемлять мужское достоинство, и без того ущемленное донельзя. Я пошел к лавинному конусу, преградившему нам путь в Адиш, взобрался на него, по пояс проваливаясь в снег, и несколько минут смотрел на шоссе, вьющееся черной змейкой. Когда обернулся, то увидел, что по спине второго конуса бродят люди, и их число с каждой минутой растет. Толпа, издали похожая на колонию муравьев, начала спускаться в нашу снежную ловушку, и до меня донеслись оживленные голоса… Я подумал, что если уйду сейчас, покинув место преступления, то навлеку на себя значительно больше проблем, ежели останусь. Не вся же милиция повально разыскивает меня! Сюда прибудет местная оперативная группа, которая слыхом не слыхивала обо мне. Сыщики будут озабочены только ограблением автобуса, и я облачусь в спасительную для меня категорию пострадавшего.

Пока я гулял, дух туризма и романтики выветрился из салона автобуса окончательно, и теперь там случилась тягостная атмосфера реанимационного автомобиля. Спинки сидений были низко опущены, и немцы лежали на них в таких страдальческих позах, словно их только что вынесли из сталинградских окопов. У многих были расстегнуты воротники курток и рубашек, кто-то закрыл глаза, почти все стонали. Гидесса подходила к каждому и опрашивала, сколько денег было изъято грабителями, какие драгоценности умыкнули негодяи и сколько стоил мобильный телефон. Все эти данные она записывала на отдельном листе бумаги, который был аккуратно расчерчен на строки и столбцы.

А вот Коля поразил меня в самое сердце и едва не вызвал чувство глубокого уважения и даже трепетного благоговения. Присев на корточки, он со стоическим усердием растирал босые зеленоватые ноги той самой старушки, которая пыталась всучить Деду Морозу свои бриллиантовые сережки. Старушка закатывала глаза, наверное, собираясь в самое ближайшее время преставиться от тоски и жалости к себе, но при этом все же тихонечко покряхтывала от удовольствия и слабым шепотом подгоняла Колю: «Йа, йа… Гут, гут!» Коля работал руками так споро, словно неандерталец, добывающий огонь накануне ледникового периода. Он вспотел, мутная капелька повисла у него на кончике носа, но он не позволял себе халтурить и был полон решимости убедить всех в своей доблести.

Едва я занял свое место, как снаружи зазвучал рокот вертолета. Гидесса и Коля ринулись наружу. Немцы перестали умирать, оживились и хором загалдели. Старушка с бриллиантами, блаженно улыбаясь, натянула на ноги шерстяные носки. Я тоже вышел из автобуса. Оранжевый вертолет барражировал над нами, заглушая восторженные крики людей. Замедлив ход, он завис над засыпанной снегом дорогой, начал осторожно снижаться, но, решив не рисковать, снова взмыл ввысь.

– Эй! Куда? Куда? – закричала гидесса, глядя на вертолет и потрясая кулаком.

Она досадовала и сердилась, потому что еще не видела бегущих к нам милиционеров и спасателей в оранжевых жилетках. Я сел на снег, попросил у кого-то сигарету и стал ждать, чем вся эта фигня закончится. Запах табачного дыма был отвратителен, и после нескольких затяжек я набил рот чистым снегом.

Глава 20

ДЕВУШКИ ЛЮБЯТ ЧИСТЫЕ РУКИ

Я запутался в своих догадках, я устал строить гипотезы. Мне надоела эта игра в казаки-разбойники, где надо идти по стрелочкам, нарисованным на асфальте. Я хочу знать, где Ирина, что с ней, как она себя чувствует. Нервы уже ни к черту. Ожидание развязки, если длится слишком долго, может превратить меня в безумную тупую машину, готовую без разбору крушить все и вся.

Жалобно пискнул мобильник, словно я нечаянно сел на мышь. Пришло электронное письмо. Невидимый и неуловимый злодей дергает леску, желая проверить, крепко ли я сижу на крючке, и снова начинает осторожно подтягивать меня к себе. Я глянул на дисплей. В уголке мерцало изображение почтового конвертика. Пройдет еще пару десятков лет, и люди окончательно перестанут отправлять друг другу письма в почтовых конвертах. И наши потомки будут недоумевать: почему электронное сообщение обозначается таким странным символом в виде прямоугольника с двумя линиями, пересекающимися в середине?

Русские слова, набранные латинскими буквами, выглядят по-идиотски. Никогда прежде я об этом не задумывался, а вот сейчас это стало меня раздражать. Когда читаешь такую «сэмээску», то невольно хочется произносить слова с сильным американским акцентом. «Ты должен из Эдена доехать до поселка Мижарги и оттуда пойти пешком по ущелью в сторону ледника Джанлак. Пройдешь 5–6 км, и тебя встретят. Человек».

Вот и все. Наконец ситуация прояснилась окончательно. Интуиция меня не подвела, и убийца действительно заманивает меня туда, откуда я недавно вернулся. Значит, все-таки ледник Джанлак. И надо было убийце разводить такую сложную конспирацию, перегонять меня от одного пункта к другому? Сразу бы написал: такого-то числа ты должен быть на месте проведения спасательных работ. И точка. Опасался раньше времени раскрыть карты?

Я поднял голову и глянул на автобус. Спасатели выводили немцев под руки – на каждого туриста по два спасателя. Хрупкий материал симулировал на полную катушку. Кто-то едва передвигал ноги, кто-то делал вид, что ему сломали позвоночник. Даму с бриллиантами вообще вынесли на носилках. Рядом с гидессой и Колей стояли два милиционера. Они о чем-то говорили, и гидесса несколько раз показала на меня рукой.

Я испытывал удивительное чувство просветления в мозгах. Как будто мой мозг был чем-то вроде лотка, наполненного песком со дна золотоносного Клондайка, и вот после долгой и утомительной работы песок и глину смыло, и остались лишь солнечные крупицы золота. Ледник Джанлак. Ирина там, она ждет меня, считает часы и минуты, с надеждой всматривается в глаза своего мучителя, стараясь догадаться, как близко я нахожусь. Где же ее там держат? На склонах ущелья сохранилось много каменных руин каких-то древних поселений. Туристы и альпинисты восстановили несколько хижин, в пустые проемы вставили оконные рамы, двери, соорудили стропила и настелили рубероидные крыши. В этих приютах жили наши спасатели, которым не хватило места в палатках. Может быть, Ирину держат в одном из этих приютов?

Но что же все-таки надо от меня убийце? Чтобы я продолжил поисковые работы?.. Милиционеры зашли в салон автобуса. К ним присоединились еще два человека в спортивных брюках и ветровках. Эксперты? Или сотрудники прокуратуры? Спасатели перетаскивали немцев через лавинный конус в сторону Адиша. Я думал, что туристы потребуют, чтобы их немедленно отправили назад, на родину, но им, должно быть, понравились приключения, и они захотели продолжения. Один из них, осознав уникальность момента, оттолкнул от себя спасателей, резво взбежал на спину снежной горы и оттуда стал снимать на видеокамеру своих соплеменников.

Так о чем я думал? О тайне, которая ждет меня на леднике Джанлак? Или же о том позоре, который я все никак не хочу признавать? Себя-то не надо обманывать, Кирилл Вацура. Ты ведь хорошо знаешь, что эта мысль уже давно отравляет тебе сознание, несмотря на то что ты старательно отмахиваешься от нее, как от надоедливой мухи, и даже скафандр надел на голову и закрылся солнцезащитной шторкой, но поганая мыслишка все же нашла лазейку и пролезла к твоей голове, и вот уже буравит череп, и алчно рвется к сознанию. Стыдно, стыдно! Ведь опытный человек, ведь так горжусь своей интуицией! Что же случилось тогда, в тот проклятый день, когда в мой кабинет зашел Мураш? Почему никакое чувство не шевельнулось у меня в груди? Почему интуиция не шепнула: «А ведь это он – тот самый человек, который убил Вергелиса и похитил Ирину!» Мураш ведь предлагал мне… Нет, он просил, умолял, требовал, чтобы я повел его на ледник Джанлак, а я, дурила с Нижнего Тагила, отказался. И чего я добился? Все равно я выполняю волю Мураша. И незачем было совершать столько ненужных телодвижений! Эх, как горько осознавать, что я мудр лишь задним умом. Отец там у него погиб…

Подошел Коля. Взгляд – в снег. Он напоминал мне овечку, бегущую за стадом.

– Вас следователь просит.

Плохи твои дела, Кирилл Вацура. Потому что интуицию надо гнать в шею, потому что она, дрянь такая, совсем работать перестала. Уволить без выходного пособия!

Я медленно брел по сугробам к автобусу и думал, что ограбление туристов – событие случайное, лишнее, и для меня оно все равно что капкан волку, который гонится за добычей. Хорошо, если отделаюсь только свидетельским показанием, поставлю подпись под протоколом – и гуд бай! А если не отделаюсь? На душе кошки скребут. Что-то гидесса, эта дыня червивая, часто на меня рукой показывала, когда давала показания… Вот она стоит у двери, старательно делая вид, что меня не замечает. И, как Коля, внимательно разглядывает снег. Не понравился я бабе, вот в чем беда! Не замечал я ее, пока ехали по серпантину, не флиртовал я с ней, не совершил я ради нее подвиг. Теперь пришел час расплаты, ибо невостребованная женщина – это атомная бомба.

Я поднялся по ступенькам в салон. Милиционеры и люди в штатском при моем появлении замолчали. Коренастый мужчина лет шестидесяти с седым ежиком и такими же усами предложил мне сесть на свободное сиденье. Некоторое время вся команда пристально разглядывала мою физиономию. Хороший, обязательный прием перед допросом. Я тоже так часто делаю. Гнетущее молчание подавляет волю человека, совесть которого нечиста.

Первый вопрос оказался неожиданным. На месте следователя я бы задал его в конце допроса. Но у каждого сыщика своя тактика.

– Все ли вещи, которые находятся при вас, принадлежат вам?

Я ответил утвердительно.

– Будьте добры, выложите их рядом с собой.

Вещей осталось немного: мобильник, паспорт, голодный бумажник и смятая топографическая карта региона. Следователь раскрыл паспорт, глянул на фамилию, на фото, потом на меня и передал документ одному из милиционеров.

– Вы подсели в этот автобус в поселке Эден?

– Да, в Эдене.

– А как вы оказались в Эдене?

Лгать надо быстро, легко и убедительно. На этот счет у меня был отработан свой метод. Я мгновенно представлял себе какого-то человека, похожего на меня, но со своей судьбой и своими интересами. Представить этого виртуального человека надо было очень детально и ярко.

– Я приехал туда на такси. Вообще-то мне нужно было в Адиш, но таксист отказался везти меня дальше, сославшись на то, что ему надо до темноты вернуться в Минеральные Воды.

– Номер такси запомнили?

Номер такси я запомнил, как привык запоминать любые числа, с которыми мне приходилось сталкиваться во время расследований. И здесь у меня тоже была своя система – ассоциативная. Многие люди пользуются ею. Мураш, кстати, тоже. Когда речь шла о машине, раздавленной ледником, Мураш назвал ее номер и объяснил, почему он его запомнил: два ноля семь – это Джеймс Бонд. И литеры «ДДТ» – группа Шевчука… Я выдал следователю номер такси, но предупредил, что наверняка ошибаюсь, хотя назвал номер совершенно точно. Пусть найдут таксиста и спросят, так ли все было, как я рассказал.

– А для чего вам нужно в Адиш?

– Покататься на лыжах.

Следователь замолчал. Мое поведение во время ограбления было безупречным. Ну, скажем, почти безупречным.

– Скажите, Кирилл Андреевич, а как так получилось, что вы оказались единственным пассажиром, у которого бандиты не забрали мобильный телефон?

– А это надо у бандитов спросить. Они вам точно скажут.

– После того, как бандиты ушли, вы позвонили в службу спасения, так?

Я кивнул. Знаю, о чем он сейчас спросит.

– Сразу позвонили?

– Сразу. Но было занято.

– Так не бывает, – на удивление приятно улыбнулся следователь.

– А у меня было, – гнул я свое.

Кто-то из милиционеров взял мой мобильник, покрутил его в руках и стал нажимать на кнопки. Наверняка решил проверить исходящие вызовы.

– А в памяти остался только один вызов на службу спасения, – сказал он голосом, полным надежды на повышение по службе.

– Остальные вызовы я стер.

– Зачем? – спросил следователь.

Меня атаковали уже с двух сторон.

– Нечаянно, – ответил я. – А это разве запрещено?

Человек в штатском передал следователю карту Кавказа, молча ткнув в нее пальцем. Следователь глянул, вскинул вверх седые брови.

– Зачем вы обвели поселок Эден кружочком? Вы же не собирались там останавливаться. Чем вас этот поселок заинтересовал?

Вот же невезуха! Я и забыл о том, что пометил Эден. Вопрос удачный. С ходу и не соврешь.

– Ну, так что? – спросил следователь, вынул из кармана пачку сигарет, закурил.

– Это не кружочек, – ответил я, почесывая щетину на щеке. – Это буква О. Я с одной девчонкой на автобусной остановке в Минводах познакомился, ее Оксаной звали; хотел у нее номер телефона выпытать и на карте его записать, так как другой бумажки под рукой не оказалось, а она в такси – прыг! – и укатила. А я так с карандашом в руке и застыл… Я там еще шашлык покупал, можете спросить шашлычника, он подтвердит.

Следователь чувствовал, что я вру, но доказать это не мог.

– А ведь и спросим, – со скрытой угрозой пообещал он.

– Спросите, спросите! Смуглый такой парнишка с огромными ножами. У него свинина была очень жирная. Я все руки в жире испачкал.

– Да? – оживился следователь, поднял карту и посмотрел на свет. – А жирных пятен-то не видно.

– Так я руки вытер перед тем, как с девушкой знакомиться, – не моргнув глазом выдал я. – Разве это не естественно? Вы бы стали знакомиться с девушкой с грязными руками?

Разговор перестал нравиться следователю. Его раздражала моя самоуверенность.

– Ладно, – прервал он, нахмурившись. – Подождите пока у автобуса, мы вас еще пригласим.

– А вещи свои можно забрать?

– Потом заберете… И позовите, пожалуйста, Изабеллу Федоровну.

Я пошел по ступенькам вниз. Не отпустят они меня, это ясно как божий день. Они намерены пришить мне соучастие в ограблении – а ведь в самом деле похоже, что я выступал в роли наводчика и постоянно держал Дедов Морозов в курсе того, что происходит в салоне. Промурыжат меня пару дней в «обезьяннике» и за это время узнают, что меня уже несколько дней кряду разыскивает милиция. И мне предстоит пережить нечто похожее на сход лавины: долго и мучительно придется выкапываться из завалов обвинений и улик.

Я остановился у водительского сиденья и обернулся. Сыщиков отсюда не видно, только слышны их приглушенные голоса: бу-бу-бу. Через дверной проем можно было полюбоваться на гидессу, завернутую в розовую шаль. Она стояла ко мне спиной, нервно топтала снег и курила.

Я кинул взгляд на сиденье. На спинке висит Колина куртка – поношенная, с лоснящимися рукавами аляска. Сойдет! А если вывернуть наизнанку, то вообще станет примером непостижимой западной моды для пенсионеров. Что еще пригодится? Вымпелы городов! Роскошная коллекция! Есть и Лейпциг, есть и Франкфурт… Извини, Коля! Если выкарабкаюсь, в долгу не останусь… Я замотал вымпелы в куртку, сунул ее под мышку и незаметно вышел из автобуса. Хорошо, что стекла по-прежнему запорошены снегом. Никто не видел, как я вывернул аляску наизнанку, напялил ее на себя и навесил на шею вымпелы. Идиот идиотом! Теперь как можно быстрее уйти отсюда! Прочь! Но бегом нельзя, сразу привлеку к себе внимание… Снег скрипит, хрустит под ногами. Как хочется обернуться и посмотреть на автобус – не подняла ли Изабелла Федоровна, эта российская килька бранденбургского посола, тревогу? Я уже почти дошел до лавинного конуса. Немцы все еще штурмуют его. Тяжелее всего двум спасателям с носилками. На меня оглядываются. Я оступаюсь и падаю в снег. Парень в оранжевом жилете, почти мальчишка, большими прыжками спускается ко мне. Вот он рядом. Какие участливые глаза! Как он тяжело дышит! Я делаю вид, что едва ворочаю языком и выдаю нечто, отдаленно похожее на немецкую речь:

– Гутен таг, дер ханд нах ахтунг, ди шлахт аусвайс, бир гессен нихт шиссен…

У меня получается здорово. Спасатель верит, что я забытый всеми немецкий турист.

– Ни хрена не понимаю, что ты там лопочешь, – бормочет он, хватая меня под руку и помогая подняться на ноги. – Давай передвигай костылями!

– Йа, йа, гут, гут, – тяжким голосом говорю я.

– Ага, тебе гут, а мне до ночи с тобой трахаться, – тихо ворчит парень, но при этом с состраданием и любовью смотрит на меня.

Вот это по-нашему, по-русски – всегда поможем, но матом обложим… Мы стали подниматься на снежную гору, догоняя группу. Я обернулся, сделав вид, что хочу вправить вывихнутые шейные позвонки. Никто на нас не смотрел, никто за нами не гнался. Спасибо тебе, мой ангел-хранитель, за твое долготерпение! Не повезло тебе с подопечным. Такого балбеса, как я, еще поискать надо. Сам себя загоняю в ловушку и сам же потом из нее выбираюсь. Очень интересное занятие!

Глава 21

КАК ЗАРАБОТАТЬ СТО БАКСОВ

Я обогнал группу и первым взобрался на гребень снежной горы. Там остановился, крепко пожал руку спасателю, с чувством выдав несколько немецких слов, которые намыли в памяти фильмы о войне, и поскакал вниз, на шоссе. Вымпелы – долой! Аляску – долой! Я скинул ее с себя и втоптал в снег… Какая легкость в теле и душе! Какое облачное чувство свободы! Завтра утром, когда расчистят шоссе, я поеду через Эден в Мижарги. Оттуда пойду пешком в сторону ледника. И до встречи с Ириной останется совсем немного…

Но о чем я думаю? Эден, Мижарги… Я машинально хлопнул ладонью по пустому чехлу от мобильника. Какая скверная штука! Телефон-то остался у милиции. А они обязательно просмотрят список телефонных номеров. И, самое главное, прочитают последнее сообщение, которое я не успел стереть. Там все расписано, куда и каким маршрутом я пойду. Надо быть ослом, чтобы не выставить на пути к леднику милицейский наряд. Значит, надо искать другой путь к леднику. Надо пойти в обход…

Я начал замерзать. Немудрено – рубашка-то с короткими рукавами, да и слаксы не предназначены для прогулок в заснеженных горах. Сделал глубокий вдох и побежал. Восемь километров до Адиша – какая, право, чепуха. Особенно когда хочешь согреться, когда тебя преследует милиция, когда на горы опускаются сумерки, а ты понятия не имеешь, где будешь ночевать, и лишь Адиш дает слабую надежду, что не придется рыть себе снежную берлогу, и когда в карманах нет почти ни гроша, и когда желудок урчит от пустоты, и когда от тебя зависит судьба несчастной, одинокой, запутавшейся в жизни женщины; поверьте, очень, очень тогда легко пробежать восемь километров.

Я преодолевал подъемы, спуски, повороты, на бегу хватал пригоршни снега с обочины и прижимал его к разгоряченному лбу, взмахом руки отвечал на приветствие водителей авто, которые протяжно сигналили и что-то кричали мне, должно быть, принимая меня за спортсмена-экстремала. Наконец, когда я согрелся настолько, что от меня уже начал валить пар, я увидел впереди огоньки поселка, и застывшие над верхушками сосен и крышами домов тросы канатной дороги, и пустые кресла со страховочными цепочками и уловил запах жилья, овечьего помета и печного дыма. Откуда-то доносилась музыка. Сначала я слышал только низкие ритмичные удары: бум-бум-бум, но чем ближе я подходил к источнику, тем отчетливее различал вплетенные переливы гитары и синтезатора… Я опять начал замерзать. Рубашка промокла насквозь и не только не согревала меня, но даже доставляла мне больше страданий, чем если бы я был вообще голым по пояс… От дороги вправо поднимались ступени. Музыка доносилась из-за стволов сосен, по которым прыгали разноцветные блики. Бар или ночной клуб… У меня дрожал подбородок, а влажную прядь волос уже прихватило морозом. Я шел на звуки музыки, как голодный пес на запах колбасного магазина. Вот она, стеклянная коробка, наполненная тяжелыми басами рока и разноцветными вспышками. Окна наглухо закрыты шторами, и на них корчатся, выгибаются и извиваются тени. Силуэты рук, плеч, голов неправдоподобно увеличены и искажены. Пляски черных уродов!

Я стащил с себя рубашку и развесил ее на ветке сосны. Вперед, туда, где тепло! Потом я буду думать, как бы раздобыть денег и где переночевать. А сейчас надо только согреться. Я распахнул дверь. В тамбуре стояли два привратника в пятнистых комбезах. Интересно, зачем охранникам ночного клуба маскировочный камуфляж? Они что, под столами засады устраивают? Преградили мне дорогу. По тупым лицам скользят отблески красной лампы.

– Привет! – сказал я, отталкивая руку охранника, как турникет. – Мой номер еще не объявили?

Пока они переваривали этот вопрос и тужились над ответом, я смешался с толпой танцующих. Вокруг лица – красивые и не очень, смуглые и обгорелые до цвета спелой малины; уши с серьгами и без; губы накрашенные и обветренные; носы, носики и шнобели, шелушащиеся, напудренные; и улыбки – ослепительные, ироничные, удивленные: парень по пояс голый! Я оказался в кругу восторженных девушек. Они кричали, пищали и в такт музыке топали. Грохот стоял такой, что на моей голове шевелились волосы. Я тоже начал танцевать – нечто дикарское, шаманское, жуткое, извиваясь, как пламя, приседая и вытягиваясь к черному потолку, по которому в бешеном круговороте вращались звезды. Круг расширялся, вовлекая в себя все больше и больше девушек. Я сделал сальто назад, потом сел в шпагат, но толпе этого было мало, меня подзадоривали все дружней, аплодируя и вопя. Парни, стоящие позади своих девчонок, смотрели на меня недружелюбно, я запросто притянул к себе внимание их подруг, которых они, должно быть, обрабатывали уже не один час… Я кружился как белка в колесе. Встал на руки, прошелся по кругу, словно циркач, под аплодисменты, сделал еще одно сальто, прыгнул вверх. Моему примеру последовал долговязый парень с оранжевыми волосами, он стащил с себя пуловер, обнажив покрытую веснушками грудь, но украденное у меня ноу-хау в его исполнении осталось невостребованным. Девчонки заводились все сильнее, и круг, который они отвоевали для меня, занимал уже едва ли не четверть зала. Я начал выдыхаться и на остатках сил сел в шпагат, уперся ладонями в пол, локти – в живот и медленно оторвал ноги от пола. Свист, аплодисменты! Я прыжком вернулся в нормальное положение, поклонился публике и пошел по кругу с протянутой рукой. Посыпалась мелочь, кто-то сунул мне бутылку пива, кто-то угостил шоколадкой, потом легла пятидесятирублевая бумажка (ого, это уже что-то), потом… Шутка, что ли? Сто баксов!

Я поднял глаза, чтобы лицезреть столь щедрое создание и остолбенел. Она… То есть, конечно, она, но не помню, кто она есть, где и когда мы встречались. Очень знакомое, до боли знакомое лицо! Где же, где же? Актриса? Продавщица? Стоматолог? Не знаю, как ее зовут. Собственно, и не знал никогда. Вот же голова пустая! Стоит передо мной, улыбается краешком губ. Платье до колен, плотно облегающее фигуру. Покрыто блестками, словно чешуйками. Личико хитрое, чуть вытянутое вперед, что отдаленно напоминает милую собачью мордочку…

Я врезал себя по лбу свободной рукой, и мысли тотчас пришли в порядок. Ага! Девушка в красной юбке! Та самая! Конечно, конечно. И она меня узнала.

– Ты? – задал я идиотский вопрос.

Круг смыкался. Начался новый танец, и пары затоптали мою арену. Какой-то парень сильно толкнул меня плечом, взял щедрую поклонницу моего таланта за руку и потянул к себе.

– Потанцуем?

– Я не танцую! – ответила она.

Мы всем мешали. Я соображал намного медленнее, чем мне бы хотелось. Откуда она здесь? Я взял ее под локоть и стал вместе с ней протискиваться сквозь танцующую толпу к столикам, где было немного свободного места. Парень, которого моя знакомая только что отшила, оказался перед моими глазами, словно осенний лист, налипший на ветровое стекло машины. У него было такое лицо, словно ему сильно наступили на ногу, но он сдержался и не закричал.

– Эй, чувак, – сказал он мне и сложил на груди руки, чтобы испугать меня своими бицепсами. – Это моя девушка. Внял?

В этом принципиальном вопросе следовало разобраться, и я спросил:

– Ты его девушка?

Моя знакомая отрицательно покрутила головой.

– Тогда иди и закажи себе стакан кефира, – посоветовал я парню. – Я потом оплачу.

– Понял, – криво ухмыльнулся парень и плюнул мне под ноги. – Так и сделаю.

Он испарился. Мы подошли к стойке бара.

– Послушай, – сказал я, – совсем из головы вылетело, как тебя зовут?

– Лера… Ты так здорово танцевал! А я смотрю – ты или не ты?

– Это я, Лера. Я… Очень хорошо…

Я пожирал ее глазами, пытаясь постичь тайну, которую эта девушка носила в себе. Или, может быть, не было никакой тайны, я сам придумал ее?

– Ты здесь какими судьбами, Лера?

– Да вот со своим парнем на райдерский тус прикатила… Слушай, а тебе не холодно? У тебя что-нибудь есть надеть?

– А что такое райдерский тус? – спросил я и заказал джин и шампанское.

– Ну, это значит, компашка бордеров и прочих безбашенных элементов… На досках катаемся, ты что, не врубаешься?

Ее веселила моя непросвещенность.

– На каких досках, Лера? На гладильных? Или на стиральных?

Она заливисто рассмеялась, высоко подняв подбородок.

– На сноубордах!

– Теперь понял. Это такая одиночная широкая лыжа. У моего прадеда была такая. Ему в уссурийской тайге тигр ногу откусил, и с тех пор старикан на охоту на одной лыже ездил… А где твой парень?

– А он продрог сегодня на вышке, как цуцик, и в номере отогревается. А мне стало скучно, и я сюда пришла.

Мы выпили. Джин продрал мне горло так, будто я выпил сок жгучего перца. Лера долго не отрывала бокала от губ и смотрела на меня так же, как и я на нее, – вроде бы весело и в то же время напряженно, будто мы поспорили, кто кого быстрее рассмешит, причем поспорили на очень, очень большие деньги.

– Сто долларов я тебе обязательно верну, – пообещал я.

– Не беспокойся. Ты их честно заработал. А где твоя одежда?

– Понимаешь, меня сегодня ограбили, – пояснил я.

– Правда, что ли? – недоверчиво спросила Лера.

– Чистая правда.

Лера улыбнулась и снова пригубила бокал.

– Какой ты болтун… А как же голый пойдешь на улицу?

– А я не пойду. Я тут останусь. Предложу себя бармену в качестве уборщика. – Я повернулся к стойке. – Эй, бармен! Вам ночной уборщик требуется?

Бармен вытаращил на меня глаза, не зная, что ответить. Раз не отказал, значит, требуется. С ночлегом вопрос решен. Лера поставила бокал на стойку, спустила бретельку платья с плеча и ближе подошла ко мне.

– Вот посмотри, – сказала она, глазами показывая на плечо. – Как тебе это нравится?

– Хорошее плечо, – оценил я. – Плавно переходит на предплечье, а спереди перетекает в грудь и выгодно подчеркивает ее округлость, объем и упругость…

– Какая упругость! – воскликнула Лера, немедленно возвращая бретельку на место. – Я тебе синяк показываю! Это я у тебя в машине его заработала, когда под сиденье свалилась. Здорово ты меня тогда покатал!

– Я сразу понял, что ты любишь экстрим.

– Экстрим люблю, а когда меня дурят – нет. Я уже потом поняла, что никакой ты не милиционер, а всего лишь на пушку меня брал. «Сатанисты… Тридцать четыре ритуальных трупа… Уголовный розыск на ушах…» Ты здорово врать умеешь.

– Спасибо, – ответил я, прикладывая ладонь к груди. – Спасибо за скромную оценку моих выдающихся достоинств.

Нет, она здесь неспроста. Второй раз оказаться в самом эпицентре событий – это уже не случайность. Закономерность! Но Лера вовсе не кажется испуганной. Несколько напряжена – это да. И улыбка! Какая милая, какая насыщенная улыбка, будто девушка с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

– А хочешь, я дам тебе мой свитер? – обрадованно воскликнула она и легонько шлепнула меня по груди. – Я его в гардеробе оставила. А мне и пуховика будет достаточно.

– А разве ты уже уходишь?

– Я не могу надолго оставлять своего замерзшего друга, – ответила Лера и, словно прося у меня прощения, вздохнула. – Вот смотрю, как ты мурашками покрылся, и так жалко его становится, что скулить хочется… Пошли в гардероб!

Я позволил ей делать со мной то, что она хотела делать. Чем больше она проявит инициативы, тем быстрее раскроется. Лера стал решительно пробиваться к гардеробу. Я смотрел на ее плечи, пытаясь найти синяк. Вся эта гнусная история началась с нее. Она попросила у меня мобильник. Она выполнила волю человека, которого я до сих пор не могу ни увидеть, ни понять. Мужчина в темных очках, с узким лицом, заплативший ей сто баксов за пустяковую, в сущности, услугу. Там, у дверей ночного магазина, я позволил ей прикоснуться к моему мобильнику – и понеслась катавасия! Словно она защелкнула на моем запястье наручники.

Глава 22

УЖИН С ХОЛОДНОЙ БАРАНИНОЙ

Мы пробились к гардеробу, словно сквозь могучий морской прибой к спасительному берегу. С голой грудью мне было легче проталкивать себя сквозь потно-пьяную толпу танцующих, чем Лере. Обе лямки от платья висели у нее на локтях, а черные бархатные туфли были покрыты пыльными отпечатками протекторов спортивной обуви. Она кинула на прилавок номерок и стала обмахивать румяное лицо ладонями. У меня слезились глаза от табачного дыма.

– Может, тебя проводить? – спросил я.

– Не надо. Здесь недалеко… На, надевай!

Она протянула мне свой свитер – цвета морковки, с большим воротником. От свитера пахло духами и еще чем-то приятным и волнующим.

– Ты уверена, что он подойдет мне по размеру?

– Он растягивается.

Она накинула поверх платья ярко-красный пуховик. Я вспомнил ее юбочку, в которой она щеголяла по набережной. Точно такой же цвет. Нравится девушке красное… Если свитер и растягивался, то до разумных пределов. Мне удалось с превеликим трудом просунуть сквозь воротник голову и воткнуть руки в рукава, которые едва достали мне до локтей. Дальше дело пошло хуже. На мою грудь (в обхвате метр двадцать пять) свитер решительно не хотел наползать и собрался складками под подбородком. Лера пришла мне на помощь.

– Ты его не тяни! Раскатывай, как это… Ну, в общем, надо раскатывать…

Свитер трещал, но не рвался. Я выдохнул из груди воздух и поднял руки вверх.

– Самое интересное, как я буду его снимать.

– А ты не снимай. Спи в нем. А завтра мы встретимся, и я тебе помогу.

– Дышать тяжело, – признался я.

– Зато знаешь какой он теплый!

Я заметил, как один из охранников метнулся в толпу. Второй с недвусмысленными намерениями встал перед дверью, заслонив ее собой.

– Может, намазать тело машинным маслом? – предложил я. – Легче будет.

– Но где я тебе сейчас возьму машинное масло?.. Ой, кажется, немножко по шву разошлось…

Я кинул взгляд на дверь. Охранник вернулся вместе с парнем, с которым Лера отказалась танцевать. Обиженный соперник косился на меня, как лев на кота, случайно забравшегося в вольер. Может быть, в женском свитере я стал выглядеть маленьким и безобидным?

– Все-таки я тебя провожу, – решил я.

Лера начала было возражать, но я устремился к двери, раздумывая о том, как бы избежать лишнего шума. Во что бы то ни стало надо выбраться на улицу, иначе грохот бьющихся зеркал, треск мебели и взрывы музыкальной электроники заглушат музыку, и ни в чем не виноватые люди не смогут больше танцевать.

Помахивая рукой над головой, как звезда эстрады, покидающая сцену после десятого выхода на «бис», я шагнул к двери, но обиженный тотчас преградил мне дорогу.

– Так что ты там про кефир говорил? – спросил он.

– Давай выйдем, и я тебе объясню, – пообещал я.

– Пошел вон, а то схлопочешь по глобусу! – добавила Лера из-за моей спины.

Парень ухмыльнулся и сделал шаг в сторону, пропуская меня. Свитер здорово сковывал мои движения, и я сомневался в том, что мне удастся успокоить соперника одним ударом. Мы вышли под звездное небо. Полная луна сияла над горами, освещая ледники голубоватым светом. От легкого морозца поскрипывал снег. В свете фонарей затаились роскошные ели. Казалось, деревья спят, как лошади, стоя.

Лера подобрала обломок лыжной палки, намереваясь принять активное участие в споре про кефир. Я отошел подальше от дверей клуба, чтобы не нанести заведению крупный ущерб. Парень, следующий за мной, притих. Возможно, он уже пожалел, что позволил мне выйти на улицу, и чувствовал себя здесь беззащитным. Но замять конфликт ему мешала то ли гордость, то ли еще какая-нибудь химера, от которых часто страдают вспыльчивые и глупые парни.

Я остановился у замерзшего фонтана с медным лебедем, из клюва которого летом должна вытекать вода, и повернулся к обиженному. Лера встала поодаль, воинственно приподняв обломок палки. Парень замедлил шаг, сжал кулаки и, распаляя себя самого, нервно закричал.

– Ты здесь новичок и должен вести себя тихо! – высказал он спорную мысль.

– Только притронься к нему пальцем! – пискнула Лера, потрясая обломком. Наверное, она думала, что выглядит очень воинственно. Мне нравится смотреть, как прозрачные девчонки, напоминающие ухоженных домашних котят, угрожают гориллоподобным мужикам. В этом есть нечто, вызывающее во мне умиление и безудержную щедрость. Я смотрел на парня, у которого чесались кулаки, на его оттопыренную мясистую нижнюю губу и думал, что с такой губой кулачных боев лучше избегать.

– Ты меня понял? Ты внял? – продолжал распаляться он, приближаясь ко мне.

Опасаясь, как бы Лера не кинулась на него со своей палкой, я попятился в сторону, тем самым перенося место выяснения отношений подальше от девушки. Все произошло очень быстро. Парень неуправляемым снарядом ринулся на меня и тотчас налетел на мой кулак. Я на всякий случай влепил ему еще пощечину и сразу понял, что имею дело с редкостным экземпляром агрессивного придурка, который почти невосприимчив к боли. Это очень опасное для него качество! Боль – это врачеватель, она необыкновенно точно, как ничто другое, дозирует степень агрессивности в человеке. Так вот почему он такой смелый!

Ответный удар я пропустил и прочувствовал челюстью его горячую энергетику.

– Ах, так?! Ах, так?! – зашлась в праведном гневе моя заботливая девочка и принялась колотить палкой по спине моего недруга. Но тот, как я и предвидел, не замечал, как старается объект его ревности, и снова подставил под мой кулак свое свирепое лицо. Я достал его двумя ударами – прямым и боковым, и мокро чмокнули губы парня, и спружинило под моим кулаком его ухо, и треснул на моей спине свитер. Он отшатнулся, зверея, и принялся молотить как ветряная мельница; я присел, ушел в сторону и хорошо припечатал его в челюсть. Тут он поскользнулся, тяжело упал на спину, и мне перепало несколько свободных мгновений, чтобы оттащить от него необыкновенно развеселившуюся Леру.

– Милиция! – вдруг неистово завопил парень. – Позовите милицию! Убивают!

Такой подлости я не ожидал. Парень понял, что не испортит мне настроения кулаками, и решил нагадить другим способом. Голос у него был звонкий, сильный, от которого аж мурашки побежали по спине, и я увидел, как в свете фонарей замерли какие-то люди, как из дверей клуба выбежали охранники… И что это мне так везет в последнее время на милицию? От судьбы не уйдешь? Нет уж, дудки!

Я схватил Леру за руку и кинулся в темноту парка. Мы неслись не разбирая дороги, как ошпаренные. Лера забыла выбросить свое грозное оружие и опасно размахивала им перед моим лицом. Перепрыгнув через какой-то забор, мы оказались на строительной площадке, посреди которой тянулся к луне недостроенный особняк под черепичной крышей. Там мы остановились, чтобы перевести дух. Я ждал, что Лера спросит, с чего это я так испугался милиции, если ничего противоправного не совершил, лишь дал отпор хулигану. Но она будто была осведомлена обо всех моих недавних перипетиях.

– Теперь тебе нельзя туда соваться, – сказала она, поворачивая меня спиной к себе. – Ого, какая дырища! Надо срочно зашить, а то расползется, и ты снова будешь голый, как туземец.

Я и без нее знал, что мне нельзя соваться в ночной клуб. Сколько сдачи дал мне бармен с сотни долларов? Кажется, восемьдесят. За такие деньги ночлег найти нетрудно. Но опять та же, что и в Минводах, проблема: в гостиницу нельзя.

Мы с Лерой думали в одном направлении.

– Тебе надо устроиться в гостиницу, – сказала она. – Хочешь, покажу одну? Там недорого и уютно.

– Гостиница отпадает, – ответил я. – У меня нет паспорта.

– Потерял?

– Можно сказать, что так… И вообще, не забивай себе голову моими проблемами. Давай я провожу тебя. Где ты со своим другом остановилась?

Лера не ответила, раздумывая о чем-то. Я рассматривал ее профиль, освещенный луной и отраженным светом ледников. Не хочет она показывать, где остановилась со своим другом. Может, и нет никакого друга? И нет сноуборда, и никто ее не знает на «райдерском тусе». Но что в таком случае она здесь делает? Много бы я отдал за то, чтобы забраться в ее мысли!

– Я придумала, – сказала она. – Мы пристроим тебя на частном секторе. Здесь почти в каждом дворе принимают постояльцев.

– За твое великодушие мне вовек не расплатиться, – сказал я.

– Расплатишься! – уверенно ответила Лера, не слишком, по-моему, вдумываясь в смысл слова. – Пошли, а то околеешь… Везет же мне сегодня на замерзших парней!

Мы вышли на улицу, скудно освещенную редкими фонарями. Если бы не было луны, нам пришлось бы держаться за руки, чтобы не потерять друг друга.

– А ты искал того человека? – тихо спросила Лера, глядя на светящиеся окна домов.

– Какого человека?

Ну да, я с опозданием понял, о ком она. И Лера не стала уточнять, потому как знала, что ее вопрос исчерпывающий. Нас ничего с ней не связывало, кроме того неуловимого человека, пассажира темной «девятки», убийцы и негодяя, который вот уже несколько дней распоряжался мною, как генерал солдатом. Она остановилась, повернулась ко мне. В лунном свете ее глаза казались наполненными ртутью.

– А зачем он вообще тебе сдался? – спросила она. – Разве у тебя были неприятности из-за одного звонка? Из-за маленького, совсем малюсенького звоночка? Я тебя подвела, да?

– А почему ты спрашиваешь?

– Я чувствую себя виноватой. – Она повернулась и пошла дальше. – Я часто чувствую себя виноватой. Это с детства началось. Родители отругают старшую сестру, а я плачу. Мне казалось, что все семейные ссоры происходят из-за меня…

Теперь настала моя очередь остановиться и повернуть девушку к себе. Не знаю, с чего это вдруг на меня нашло? Экспромт получился аляповатым и нелепым:

– А ведь тому мужчине, который сидел в темной «девятке», совсем не тридцать пять, а двадцать пять, – сказал я, склонившись над лицом Леры. – И лицо у него вовсе не узкое, а круглое, румяное, как спелое яблочко. И зовут его Антон Мураш. Так ведь?

– Какой Мураш? – с внезапным раздражением произнесла Лера, выдергивая локоть. – Что ты мелешь? Не знаю я никакого Мураша. И того, кто сидел в «девятке», тоже не знаю. Надоело!

Некоторое время мы шли молча. Наконец Лера остановилась у калитки, на которой висела жестяная табличка с неумело нарисованными на ней заснеженными горами и надписью: «Есть комната со всеми удобствами». Мы зашли во двор под хриплый лай цепного пса и остановились у порога веранды с тусклой лампочкой. Лера глянула на меня. Наверное, ей не понравилось, как выглядит мое лицо при свете лампы, и она примирительно поскребла ногтями мою ладонь.

– Не сердись, – шепнула она и постучалась в дверь. – Я в самом деле не знаю никакого Мураша. И в «девятке» сидел именно тот мужчина, которого я тебе обрисовала. Этот Мураш, может быть, совершенно недостойный тип, но не надо вешать на него то, чего не было.

Она меня почти убедила, но это не принесло облегчения. Напротив, как бы все удачно сложилось, если бы она подтвердила мои подозрения! Мураш в отличие от почти эфемерного человека с узким лицом был для меня необыкновенно реальным и близким. Я знал его в лицо, я знал место его работы. Он был доступен, а потому почти предсказуем и малоопасен, потому как мы более всего боимся неизвестности. Но Лера легко лишила моих мыслей комфорта и уюта, снова заставляя их корчиться и метаться в клетке дискомфорта, именуемой неведением… И все же не стоило торопиться с выводами, тем более что дверь веранды распахнулась, и в сопровождении нескольких рыжих и серых кошек к нам вышла сухонькая и очень подвижная старушка в платке и овчинной безрукавке. Я доверил организацию своего ночлега Лере и в разговоре с хозяйкой участия не принимал.

Мы поднялись на второй этаж и оказались в небольшой комнатушке с выбеленными стенами и потолком, круглым столом у окна и двумя железными койками. Идеальный порядок в сочетании со старыми, почти ветхими предметами обихода создавал впечатление, что мы находились в доме-музее какого-то местного писателя или политического деятеля. Лера поинтересовалась у хозяйки ужином и душем и ненадолго исчезла. Некоторое время я сидел за столом, уставившись в черное окно, в котором тускло отражался человек с темным усталым лицом, в рваном малоразмерном свитере. Из-за двери до меня доносился приглушенный голос Леры. Она с кем-то говорила по мобильному телефону, и я подумал, что с ребенком, ибо ее фразы изобиловали уменьшительно-ласкательными формами, и весь разговор состоял преимущественно из вопросов: покушал ли, согрелся ли, не болит ли головушка, положил ли носки на батарею, чтобы просушить…

Старушка принесла нам холодную баранину с хреном, лепешку, соленые огурцы и литровую банку домашнего сухого вина. Я ел без аппетита. Меня знобило, и комната-музей угнетала казенщиной. Лера без умолку болтала про склоны, про четвертую очередь, где столичная оторва с помощью ратрака наскребла совершенно чумной биг-эйр, и завтра она попытается отжечь на нем какой-нибудь головокружительный пируэт… Я смотрел на тонкие пальцы Леры, которые разламывали волокнистую баранину, и ловил себя на том, что несколько раз терял чувство реальности, принимая девушку за Ирину. Когда-то мы с Ириной отдыхали в похожих горах и жили теми же заботами, которые сейчас с головой поглотили Леру. Как судьба может быть жестока! Где сейчас Ирина? Почему ее место заняла эта самоуверенная, упивающаяся жизнью девица, сотканная, как мне угадывалось, из лжи, недомолвок и тайн?

Я находился в тюрьме, в маленькой холодной камере, и надсмотрщиком у меня была милая девушка с плоским ротиком, чуть закругленным на кончике носом, чуть выпуклым лбом, с плавным овалом подбородка – ни одной заостренной детали на лице! Милая комнатная собачка! Но в характере угадываются острые лезвия и тонкие спицы… Она мне не нравилась. Мне вообще никто не мог понравиться, пока Ирине было плохо.

– Ты не засиделась? – спросил я. – Твой парень, наверное, уже волнуется.

– А я ему только что звонила, – тотчас ответила девушка, запивая баранину вином. Мы пили его из кофейных чашек. – Он сказал, чтобы я оставалась здесь, а не блуждала в потемках.

– Лучше я тебя провожу.

Лера отставила чашку, промокнула губы салфеткой и с едва заметной иронией спросила:

– А я тебе так сильно мешаю? Или ты, может быть, боишься ревности моего парня?

Я встал из-за стола. Пусть думает что хочет. А я устал. Я смертельно

устал. Я хочу выспаться, чтобы завтра с новыми силами двигать себя к своей высокой цели.

Я снял с себя свитер, окончательно разорвав его по шву, и рухнул на кровать поверх одеяла. Ничего не понимать, пытаясь понять все, – каторжная работа. Своему врагу не пожелаю.

Глава 23

ВАУ!

Я открыл глаза, увидел ослепительный солнечный свет и вскочил с кровати, будто на ней устроили собрание ежики. Сколько же я проспал? Бежали бесценные минуты нового дня, а я неподвижно лежал, блаженно сопя в подушку. Дела, важнее которых нет, столпились надо мной, как просители у кабинета толстокожего чиновника. Я по своей сути – человек с обостренным биологическим ритмом. Рассвет для меня всегда означает команду «Подъем!». Я могу гулять с друзьями всю ночь, с рассветом прийти домой, лечь в постель, но заснуть мне все равно не удастся. Сколько раз пробовал – без толку. С тех пор даже не пытаюсь прикорнуть с восходом солнца. Но что же случилось с моими биологическими часами здесь, в горах? Хроническая усталость? Или вино, которое я вчера пил, обладает особыми свойствами?

Леры не было. Ее кровать аккуратно застелена, настолько аккуратно, что появляется сомнение: а ночевала ли она здесь? На столе, как фигуры на шахматном поле перед началом игры, выставлены чашка, сахарница, турка с теплым молоком и несколько бутербродов, завернутых в пищевую пленку. Красиво подано! И комментарий на цветном плотном листочке, украшенном вензелями (наверняка из органайзера выдернула): «Кофе на плите. Извини, если костюм окажется чуть великоват. Я пыталась измерить твой рост и талию, когда ты спал, но спал в такой позе, что возможны огрехи. Я на вышке. Свидимся! Лера».

Я спустился во двор, там же растер тело снегом, затем умылся из ведра ледяной водой, остатки которой вылил себе на голову. Вот теперь я окончательно проснулся, и мозги работают на полных оборотах!

Вернувшись в комнату, я развернул бутерброд и вцепился в него зубами, попутно соображая, о каком костюме упомянула в своей записке Лера. Два раза обошел вокруг стола, пока не обнаружил на стуле пестрый пакет. Взял его и вытряхнул на кровать новенький горнолыжный костюм пламенно-красного цвета. Пощупал плотную ткань, поиграл многочисленными «молниями» и липучками, посмотрел на ценник. Однако девочка явно завышает мои возможности. Понятно, что это не подарок. Она купила его мне в долг, уверенная, что я скоро рассчитаюсь с ней. Спасибо, милая, конечно… Такую красивую одежку я давно мечтал купить, но смущала цена. Горнолыжный комбинезон этой фирмы стоит никак не меньше семисот-восьмисот долларов.

Я стащил с себя слаксы, не забыв вытряхнуть из них оставшиеся доллары, и с удовольствием засунул себя в комбинезон. До чего же удобный! И ничуть не велик, точь-в-точь копирует мою фигуру. Вот только с цветом девочка не угадала. Красному я бы предпочел белый, как снег, с серыми камуфляжными пятнами. Мне не светиться на склонах надо. Мне полезнее быть малозаметным, неприметным, желательно вообще невидимым.

Но делать нечего. Я сходил на кухню, где гремела кастрюлями хозяйка, принес оттуда кофе и завершил завтрак. Теперь можно определиться с тем, что я должен и чего не должен делать. Ехать в поселок Мижарги, как требовал убийца, для меня все равно что трогать пальцем зубья капкана. Я должен подойти к леднику другим путем – через перевалы, седловины и хребты. И не должен ни при каких обстоятельствах попадаться милиции.

В дверь постучали. Вошла хозяйка, стала собирать со стола посуду.

– Ваш друг вами интересовался, – сказала она, смахивая крошки в ладонь.

– Друг? – насторожился я. – Какой друг?

– Он говорит, вы его знаете… Я снег во дворе подчищала, а вы еще, наверное, спали. Он подходит и спрашивает, не остановился ли у меня молодой человек, роста высокого, широкоплечий, Кириллом зовут. А я ж слышала, как девушка вас называла. И парню тому говорю, что да, поселился вчера вечером… А вы что ж, не знаете, кто это?

Она смутилась, почувствовав, что оказала мне услугу, которой я не слишком обрадовался.

– Вспомню! – улыбнулся я и махнул рукой, дескать, не стоит думать о такой чепухе. – У меня друзей много. А как выглядел этот человек?

– Молодой! – всплеснула руками старушка. – Совсем еще молодой. Лицо такое ладное, светлое. Очень хорошее лицо. И вежливый: здравствуйте, бабушка, до свидания, бабушка…

– Как был одет?

– Да просто, как все. Курточка блестящая такая, на «молнии». И штаны теплые, чтоб на снег не холодно падать. А на голове черный платок… Ох, я на эти платки смотреть не могу! Ну, где это видано, чтобы парни платки носили! И ведь еще и серьги в ухо цепляют!

Субъект в бандане, о котором меня предупреждал убийца! Опять за мной «хвост»! Следит, но на контакт не идет. Что ему надо? Кто он? Вот уже выяснил, где я поселился. Контролирует все мои передвижения? Зачем? «Молодой, лицо ладное…» Симпатичный то есть. Чует мое сердце, что это Мураш. Неужели он настолько крепко вцепился в меня, что до сих пор находится где-то рядом?

Надо его выловить, думал я, спускаясь в терраску. Негоже болтаться по горнолыжному курорту с «хвостом». Это и некрасиво, и неудобно. Парень, наверное, недоумевает: я отказался провести его на Джанлак и в то же время целеустремленно движусь в том же направлении.

Я вышел во двор. Чудесный день! Небо чистое, синее, солнце ослепительно сияет над сверкающими снежными пиками. По тротуару текут ручьи, мощная инсоляция так нагрела асфальт, что тот источает густой пар, словно раскаленная сковородка, смазанная маслом. Я нарочно долго ковырялся с крючком калитки, делая вид, что не могу его открыть. Потом столь же долго закрывал его. И тем временем незаметно посмотрел по сторонам. Никого… Хотя из-за ближайшего поворота выглядывает передок «жигуля». Остальная часть машины скрыта за кустами. Я встал на обочине и протянул руку, голосуя. Тотчас рядом остановилась дряхлая легковушка. Водитель даже не спросил, куда мне надо. Здесь все дороги ведут к вышке, то есть к канатной дороге, и уже по ней, в раскачивающемся деревянном кресле – выше, выше, до самого неба, до ослепительных вершин, покрытых спрессованным голубым снегом.

Мы поехали. Я обернулся и с удовлетворением отметил, что «жигуль», стоявший за кустами, включил поворотник, вырулил на дорогу и устремился вслед за нами.

– Здесь только одна канатная дорога? – спросил я.

– Одна, – кивнул водитель, отпустил руль, чиркнул спичкой о коробок и, держа двумя пальцами горящую спичку, стал искать в кармане сигареты. Прикурил, обжигая пальцы. – Разделена на четыре очереди – каждая поднимается выше другой. – Он покосился на меня, оценил комбинезон, какой никогда не позволил бы себе «чайник», то есть начинающий лыжник, и спросил: – А лыжи-то где?

– Напрокат возьму. Есть там пункты проката?

– Полно. На каждой станции пересадки. На любой вкус и цвет. Только плати. Только успевай шелестеть купюрами. Этого шелеста уже лавины не выдерживают. Слышал, вчера сразу две сошли?

Он ловко объехал огромную лужу, дымящуюся, словно горячий источник, и посигналил знакомому водителю, промчавшемуся мимо. Я еще раз обернулся. «Жигуль» шел за нами, как на буксире. Мураш, сотрудник банка из Нальчика, вежливый и симпатичный молодой человек, взял отпуск по семейным обстоятельствам, чтобы разыскать место гибели своего отца. Я должен был помочь ему, не задумываясь, не убеждая себя и его, что восходить на ледник опасно, я должен был проникнуться чувством сострадания к чужому человеку так же быстро и легко, как привык это делать всегда. Но мое сердце в этот момент уже было занято Ириной – той невыразимой болью, какую испытывает человек, признавший свою ошибку… Зря я выпил столько кофе! Сердце колотится, не хватает воздуха. Я принял допинг, и мышцы гудят и греются на холостых оборотах, но для них нет пока работы…

Мы выехали на площадь перед подъемником. Сколько вокруг красивых и стильных людей! Карнавал, маскарад! Пестрые комбинезоны, радужные очки, подобно маскам закрывающие едва ли не половину лица, массивные пластиковые ботинки. И, конечно, самое главное – вооружение. Лыжи, палки и сноуборды похожи на мечи, копья и щиты. Воины топчутся в очереди на подъемник, поглядывая на гору, с которой им предстоит сразиться. Один за другим финишируют отвоевавшиеся рыцари, соскальзывая по крутому выкату со скоростью болидов. Эффектное торможение со снежным веером, крутой разворот у самой очереди, и победитель на несколько мгновений замирает, позволяя толпе страждущих полюбоваться собой. Потом – забрало на лоб (то есть очки) и снова в конец очереди, чтобы еще раз испытать самое удивительное из всех ощущений, открытых когда-либо человеком.

Я стоял в очереди безоружным, без лыж и палок. Самые главные на трассе предметы, на которые все молятся, любуются ими, которым доверяют свою жизнь, для меня не представляли никакой ценности. Гора не была моим врагом или соперником, и я не собирался шлифовать лыжами ее склоны. Она оказалась моим союзником. Боясь ошибиться, я внимательно рассматривал пеструю от засилья рекламы схему горнолыжных трасс. Четыре пунктирных отрезка, обозначающих очереди канатной дороги, пересекали склон горы. Четвертый отрезок доставал до самой вершины, которая была обозначена на схеме как «Хр. Крумкол – 3657 м». Хребет Крумкол! Тот самый хребет, за которым начиналось царство ледника Джанлак. Этим хребтом мы любовались с ледника в тихую безоблачную погоду, отдыхая между заходами в шурф. С этого хребта на наш лагерь опускались облака, и начинало вьюжить, или вдруг обрушивался мощный ливень; бывало, с него скатывался густой и малоподвижный туман, и тогда весь мир для нас сжимался до размеров душной и влажной парной – на расстоянии вытянутой руки уже ничего нельзя было увидеть, и приглушались звуки, и начинала кружиться голова от потери ориентации, и никто из нас уже не ходил гулять далеко, что так нравилось всем в ясную погоду.

Дождавшись своей очереди, я сел на кресло и воспарил вверх. Сначала канатная дорога проходила над широкой лесной вырубкой, где снежный покров был уже влажным и серым, и встречались темные проталины с зелеными пятнами свежей травы, и высунулись из-под снега потемневшие, покрытые мхом пни, вокруг которых закручивались петли заячьих следов. После второй очереди лес закончился, и началось истинное царство лыжников. Я летел над застывшим снежным морем с исполинскими волнами. Крутые спуски, пологие выкаты, обрывы – все было покрыто чистейшим утрамбованным снегом. Еще крепкий, схваченный за морозную ночь ноздреватый наст резали стремительные лыжи и сноуборды, издавая при этом звук, похожий то ли на шум волн, набегающих на галечный пляж, то ли на скрежет ножа о точильный брусок. Оставляя за собой клубы снежной пыли, подо мной проносились яркие фигурки людей, кажущиеся с высоты слишком маленькими при такой неправдоподобно большой скорости. Я пытался найти на этих головокружительных просторах Леру, но вскоре понял, что это невозможно, и я вряд ли узнал бы ее, даже если бы стоял за ней в очереди на подъемник. Какой цвет ее комбинезона? Какого цвета шапочка? А очки? А перчатки? Маскарад на то и маскарад, чтобы не быть похожим на самого себя.

От нестерпимо яркого света у меня слезились глаза. Лера забыла купить мне очки. Но не слишком ли я много требую от малознакомой мне девушки? Ее трепетная забота обо мне и без того подарок судьбы… До вершины, казалось, осталось всего ничего. Но каждый гребень, который я принимал за вершинный, по мере моего приближения к нему оказывался большой кочкой, за которой показывал свои могучие плечи очередной гребень. Чувство полета, которое давала канатная дорога, усиливала эйфория, охватившая меня. Ясно и чисто было не только на небе, но и у меня в душе. Теперь я четко видел цель и прекрасно знал, как ее достичь. Хребет Крумкол через несколько минут плавно подплывет к моим ногам. И оттуда, сверху, я увижу голубое, испещренное ломаным и колотым льдом тело ледника Джанлак. Я спущусь к нему и пойду вдоль его русла к его окончанию, к оскаленной пасти, которая месяц назад обвалилась и поглотила людей вместе с частью шоссе. Теперь никто и ничто мне не помешает. Я почти дошел к тебе, Ирина, как ни трудно мне это было сделать. Я уже рядом. Потерпи немного! Может быть, ты поднимешь голову и кинешь взгляд на хребет как раз в тот момент, когда я буду стоять на его обдуваемой ветрами узкой спине…

Слезы застилали мне глаза. Это от яркого света. Сентиментальность здесь ни при чем. Разве близость к цели, разве победа над обстоятельствами когда-либо вызывали у меня слезы?.. Но как же я уйду, не попрощавшись с Лерой, не вернув ей долг? Повременить немного, попытаться найти ее на склоне и хотя бы взять домашний адрес.

Повременить? В то время, когда мне хочется заставить канатную дорогу двигаться быстрее? Когда хочется вскочить на канат и, балансируя на нем, словно циркач, побежать вперед, опережая кресла с изумленными лыжниками? Скорее, скорее к Ирине! А вниз по склону я буду бежать как угорелый, буду катиться как бревно, буду скользить на собственной заднице. Ведь до Ирины рукой достать можно! Как я могу повременить?

Я не знал, как поступлю, очутившись на склоне. Долг – даже если он денежный, даже если перед малознакомым человеком – имеет для меня равную силу перед остальными долгами. Долги не гасят друг друга только потому, что их много и одни важнее других. Я привык ставить их впереди всех своих житейских дел, причем не в очередь, а в шеренгу. И возвращать по возможности все сразу.

Вот и последняя, четвертая очередь. Здесь кажется, что канатная дорога поднимает кресло почти вертикально вверх, словно строительную люльку для малярных работ. Открылся такой вид, что у меня перехватило дух. Повсюду, насколько хватает глаз, – горы и снега. Лес, кажущийся высохшим клочком мха, остался далеко внизу. Вверху – только вершина с воротничком снежного карниза, похожего на застывшую волну, вопросительным знаком нависшую над берегом. Как медленно я поднимался! Ожидание напоминало болезнь в ее острой фазе. Я снял страховочную цепочку, готовясь сойти с кресла, как только под моими ногами окажется дощатая платформа. Уже был слышен шум электромотора, вращающего огромное колесо… Сколько времени займет дорога вниз, к леднику? Хребет Крумкол находится на высоте чуть более трех тысяч шестисот метров. А основание ледника Джанлак, дай бог памяти, на двух тысячах пятистах. Значит, мне предстоит преодолеть перепад высот чуть более километра. Все, конечно, зависит от крутизны спуска. Но часов пять уйдет только так…

Вот и конечная станция. Двухэтажный домик под острой треугольной крышей. На втором этаже кафе, прокат снаряжения и даже гостиничные номера для любителей экзотики, а на первом – машинное отделение и платформы.

Я соскочил на платформу и прошел по узкому коридору на выход. Опять мою душу заполнил восторг, какой всегда испытываешь, когда находишься на вершине. Иллюзия покорения. Неважно, что сюда меня привезла канатная дорога. Ощущения почти те же самые, какие мы испытали с Ириной, стоя на вершине Эльбруса, покорив ее на соревнованиях по скоростному восхождению. Усталости нет, это да. Но кружится голова, дышится часто, и кажется, что каждый вздох не полный, и потому все никак не можешь надышаться. Это проявляет себя «горняшка» – горная гипоксия… Снег скрипит под ногами, как в ядрено-морозный день где-нибудь в Питере на набережной. А небо! Господи, какое синющее небо! Заглядевшись на обитель бога, я чуть не наехал на парочку, позирующую фотографу на фоне грандиозных снежных карнизов, похожих на завитки ионической капители колонны.

Людей много. Кое-кто забрался сюда ради любопытства и чтобы отобедать в поднебесном кафе, но большинство – со сноубордами наперевес. Я не принадлежал ни к первой категории, ни ко второй. На меня никто не обращал внимания. Я шел по тропе к противоположному склону, над которым была оборудована площадка, огороженная красной лентой. Может, мне повезет, и я увижу идущую вниз тропу, пробитую в толще снега. По тропе спускаться намного легче и, главное, быстрее… А что это за табличка, воткнутая в снег посередине площадки? «К КРАЮ НЕ ПОДХОДИТЬ!» Все правильно. Дело спасателей – предупредить. А дело отдыхающих – плевать на эти таблички с высокой башни в меру своей безбашенности. И все же мне не стоит привлекать внимания. Не хочется, чтобы вокруг собралась толпа, которая будет следить за мной…

Я зашел на площадку. Сделал еще шаг ближе к краю – уже по целинному снегу, не вытоптанному любителями экзотики. Потом еще шаг… Внутри меня что-то оборвалось. Я смотрел вниз, и мне казалось, что от ужаса шевелятся волосы… Нет, Кирилл Андреевич, по такому склону ты не спустишься. Ни бегом, ни ползком, ни на заднице. Потому что это не склон. Это почти отвесная снежно-ледовая стена. С нее можно только прыгнуть, чтобы разбиться.

Я отступил назад, сел на снег и закрыл ладонями лицо. Только что цель была так близка, и вдруг – снова до нее целая вселенная. Очередной удар судьбы. Его даже насмешкой не назовешь, ибо с такой периодичностью и жестокостью не шутят и не насмехаются. Я не помню, когда еще я переживал такую длинную череду неудач… Что же мне делать? Ирина, я чувствую себя предателем! Будто я дал тебе слово, что очень скоро мы встретимся, и твоим мучениям наступит конец, и ты поверила мне, и этим последним часам ожидания ты уже пожертвовала остатки храбрости, терпимости и воли. Но сегодня наша встреча отменяется. Прости меня, прости, но тебе придется ждать, пока я что-нибудь придумаю, пока мои мозги не разродятся на какое-нибудь простое и гениальное решение.

– Эй, дружбан, щелкни нас напоследок!

Я поднял голову. Загораживая собой солнце, рядом стояли два экстремала, похожие на черных манекенов из магазина спортивной одежды. Оба в широченных штанах, футболках с короткими рукавами, нелепых шапочках с рожками, в солнцезащитных очках с перламутровыми стеклами, в высоких, с раструбами, кевларовых перчатках, достающих почти до локтя. За спинами они держали малиновые сноуборды. Мне протянули фотоаппарат.

Счастлив тот, кто распоряжается только своей судьбой. От парней веяло какой-то недосягаемой для меня жизнью, легкой, пустой, похожей на разноцветное конфетти в момент их феерического вылета из хлопушки. Я сфотографировал экстремалов на площадке. Тогда они попросили меня перейти на противоположный склон. Там они стали позировать у большого щита с надписью: «ЛАВИНООПАСНЫЙ УЧАСТОК! СПУСК НА ЛЫЖАХ ИЛИ СНОУБОРДАХ КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩЕН! ЭТО КРАЙНЕ ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ!« Показывали объективу язык, вскидывали вверх средний палец, поднимали свои малиновые доски, как штанги, над головой и при этом пронзительно кричали: «Вау!», «У-у-йу!», «Йе-ессс!», словно фотопленка была способна запечатлеть и звуки тоже.

– Спасибочки! – сказал один из парней, в то время как его друг принялся пристегивать ботинки к креплениям.

Они собирались спуститься отсюда на сноубордах, в этом самом месте, где «крайне опасно для жизни». Интересная идея. Я посмотрел вниз, где под волнообразным карнизом начинался крутой обрыв, а за ним трещины, ямы, взлеты и обширная, сверкающая нетронутым снегом долина с крохотными шпильками опор канатной дороги.

– Это трудно? – спросил я.

– Что трудно? – обернулись парни.

– Спуститься на сноуборде?

Парни переглянулись, словно мысленно спрашивали друг у друга: тебе трудно? а тебе?

– Ерунда, – сказал тот, у которого в кармане лежал фотоаппарат. – Лично меня эта гора уже не продирает. Вот если на Ушбу с вертолета высадиться…

– Да, Ушба – это другое дело, – согласился его друг. – Там адреналин может по ногам потечь.

– А почему никто не катается на противоположном склоне? – не отставал я, кивая на площадку, где только что познал глубину своего отчаяния. – Слишком круто?

– Склон как склон, – пожал плечами первый экстремал. – И не очень-то он и крутой. На Ушбе круче.

– Крутизна здесь ни при чем, – добавил второй экстремал и сплюнул под ноги. Ему уже надоело болтать, он хотел быстрее сигануть с карниза, чтобы затем подняться сюда на подъемнике и сигануть еще раз, а потом еще и еще. – Спуститься по тому склону нетрудно. Вопрос в том, как потом подняться? Канатки ведь там нет. А давать пешкодрала с доской на горбу замучаешься.

Последние слова он произнес, уже повернувшись ко мне спиной. Я провожал их глазами. Дойдя до карниза, парни встали на его край, пристегнули к ботинкам доски, одновременно завопили, привлекая к себе внимание всех, кто находился на вершине, и прыгнули вниз. Увидел я их снова только спустя минуту: две маленькие точки, удаленные от меня на несколько километров, стремительно неслись по снежной лощине, оставляя за собой туманно-белые шлейфы, словно кометы. Восторженных воплей уже не было слышно.

– Кирилл, я хотел бы с вами поговорить…

Я обернулся на голос, почти не сомневаясь в том, кого сейчас увижу. Темная невзрачная куртка, большие непроницаемые очки, черная бандана, туго стягивающая голову чуть выше бровей. Мураш.

Он протянул мне руку.

Глава 24

БЭТМЕН ОБЪЯВИЛСЯ

– Антон, тебе еще не надоело шпионить за мной?

Я не стал больше любоваться фигурками двух отчаянных парней, похожих на капли томатного сока, скользящие по белой стене, и отошел от края обрыва. Не хотелось при Мураше проявлять любопытство к райдерам и выказывать восторг от возможностей сноуборда.

– У меня нет выхода, – ответил Мураш, не давая мне пройти к станции. – Только вы можете показать мне место, где погиб мой отец… Но сейчас… сейчас я хочу поговорить с вами о другом… Вы очень рискуете. Вы даже не представляете себе, какой опасности подвергаете свою жизнь.

Я глянул на Мураша с искренним любопытством и даже весело.

– Ты о чем, дружище? О какой опасности ты говоришь?

– Вы знаете о какой, – уклончиво ответил Мураш.

– Это все, что ты хотел мне сказать?

Я обошел его и неторопливо направился к станции. Не выпить ли горячего глинтвейна? Лучшего напитка здесь не придумаешь. Вино разогревает грудь, выстуженную ледяным дыханием гор, а пряности наполняют лишенный запахов высокогорный воздух ароматом цветов.

– Хорошо, – сдался Мураш, догоняя меня. – Я буду с вами откровенен. Вы идете на поводу у очень опасных людей. Вы сильно рискуете, выполняя их волю.

Так, он осведомлен. Интересно, много ли он знает? И откуда, черт возьми, он это знает? Взломал мой пароль к электронной почте и прочитал письма от убийцы?

Я остановился в тени остроносой крыши. Здесь сразу чувствовался пронизывающий высотный холод.

– И в чем же заключается риск? – вкрадчиво спросил я, повернувшись лицом к Мурашу.

– В том, что ваша жизнь для них не представляет никакой, даже самой маленькой, грошовой ценности.

Резко вскинув руку, я схватил Мураша за воротник и толкнул его на жестяную обшивку дома. Дом загудел, как барабан. Шея у Мураша была горячая и немного липкая от пота. Мои пальцы слегка сдавили ее.

– Не тебе, сопляку, делать выводы о моей ценности, – сказал я, сняв с него солнцезащитные очки и заглянув в испуганные глаза. – Ты наглее, чем те, у кого я иду на поводу.

Я вернул очки на место, правда, перевернув их дужками кверху, и отпустил оторопевшего банковского служащего… Холодно, очень холодно в тени. Я снова вышел на солнце и подставил ему лицо. Золотые лучи заструились по лбу, щекам, подбородку, чуть пощипывая кожу. Что еще может быть нежнее этого прикосновения?

– Вы меня неправильно поняли, – тихо произнес Мураш за моей спиной.

– Если тебе что-то известно, то говори прямо, – ответил я, не открывая глаз и наслаждаясь теплом.

– Мне известно немногое. Например, то, что вам плохо, вы одиноки и у вас есть враги.

– Не густо. Что еще?

– Мне кажется, вас заманивают на Джанлак. Я это заподозрил еще тогда, когда мы сидели в вашем офисе и вы сказали, что срочно вылетаете в Минводы. Мне кажется, эти люди… эти люди… они…

– Ну! Рожай быстрее!

– Вы слышали когда-нибудь про черных антикваров? Про нелегальные археологические раскопки? Так вот, мне кажется, что эти люди хотят заняться чем-то подобным. Они хотят раскопать тела погибших и поковыряться в их карманах…

Эти слова дались ему с трудом. Я опустил лицо и взглянул на Мураша. Мои глаза, ослепленные солнцем, выдавали странные, сюрреалистические картины, и по нечеткой фигуре Мураша заскользили зеленые и красные пятна.

– Это ужасно, Кирилл! – вдруг сорвавшимся голосом вскрикнул Мураш и стремительно закрыл лицо ладонями, будто хотел удержать поток слез, подобный ниагарскому водопаду. – Я представляю, как они станут шарить в карманах моего отца… Как мне больно, как больно…

Его плечи дрожали, он плакал. Я хотел отвернуться, так как плачущие мужчины вызывают во мне чувство стыда и неловкости, но вместо того я шагнул к Мурашу и опустил руку ему на плечо. Успокаивать плачущего взрослого человека – еще более постыдное и бесполезное занятие, к которому я никогда не прибегал. Лучше задавать побольше вопросов.

– А почему ты решил, что эти люди хотят раскопать тела погибших? – спросил я. – Не думаю, что под ледником погибло много людей. Нам было известно всего о троих пропавших без вести. И, во-вторых, даже самый отъявленный мерзавец и вор не стал бы заниматься такими поисками. Ну, посуди сам, неужели такие уж большие деньги можно обнаружить в карманах несчастных водителей и пешеходов, которые случайно оказались под ледником? Неужели ради сомнительного шанса найти мокрый, раскисший бумажник какой-то идиот намерен рисковать своей жизнью?.. Ну? Антон? Ты же умный человек, в банке работаешь!

Мураш отпрянул от меня, стыдясь поднять лицо. Отвернулся на минуту, вытирая слезы.

– Извините меня, – шмыгая носом, произнес он. – И спасибо вам. Вы даете надежду. Вы умеете убедить… Мне уже намного легче. И все же я не могу избавиться от той мысли, что вас хотят использовать на леднике для какой-то гадкой, бесчеловечной работы.

– Мне тоже не дает покоя эта мысль, – признался я. – Но к чему гадать? Очень скоро все выяснится.

– Значит, вы все-таки пойдете к ним?

Он заглядывал мне в глаза. Я подумал, что Мураш прямолинеен, как мальчик, родители которого переусердствовали в воспитании у сына безусловной честности.

– Послушай, – сказал я, снова опуская руку на плечо парня и отводя его подальше от чрезмерно шумной молодой компании. – А почему ты говоришь «к ним»? Ты считаешь, что это не один человек?

– Один? – усмехнулся Мураш. – Вот я один. И что я могу сделать? Как могу заставить вас помочь мне?

Хорошо, что ты еще пока не знаешь, как один человек может вить веревки из десятков заложников, подумал я. Что ж мне теперь с тобой делать? Время идет. Я вспомнил милые глаза Ирины, и у меня тотчас нестерпимо заныло где-то в груди. Ей, должно быть, больно, она наверняка испытывает физические страдания. А мне больно только от той мысли, что она мучается из-за моей медлительности и нерасторопности. И еще Мураш этот под ногами путается. Жалко парня, но, видит бог, сейчас не до него. Потом, когда я вызволю Ирину, я отведу его на место гибели его отца.

– Вот что, – сказал я, глядя на второй этаж с тонированными стеклами, на которых было написано «Прокат снаряжения». – Потерпи немного. Спускайся в поселок. Я потом тебя найду. Можешь даже снять ту самую комнату, в которой я ночевал… Потом. Все будет потом…

– Постойте! – воскликнул Мураш и схватил меня за рукав. – Я же не сказал вам самого главного. Вы один. Рядом с вами нет надежного друга. И мне кажется, что сама судьба свела нас. Я для вас самый верный и надежный друг. «Друг – это мост. Друг – это связка. И это – мой тост, похожий на сказку!» Так когда-то сказал мой отец…

Я поморщился как от горькой пилюли.

– Давай-ка, Антон, без поэзии и ярких вывесок. Чему-чему, а им я верю меньше всего. Я благодарю тебя за этот порыв…

– Порыв?! Какой порыв?! Я ведь уже не раз доказывал вам свою верность! Как вы думаете, кто устроил в самолете рокировку? Считаете, что вам просто повезло? И что милиция увела не вас, а толстяка только по счастливой случайности?

– Постой, постой! – теперь я схватил Мураша за руку. – Так это твои проделки, что ли?

– А чьи ж еще?! Помните мамашу с мальчиком, который хотел «на окошко»? Так это я уступил мальчику место рядом с иллюминатором, а за это попросил мамашу, чтобы она поменялась сначала с вами местами, а потом с толстяком.

– Ну, ты молоток! – признал я, похлопывая Мураша по плечу. – Теперь я тебе обязан. Ловко ты все это придумал… А как ты догадался, что милиция будет встречать меня в Минводах?

– Я всего лишь предположил и не ошибся.

– Значит, ты увязался за мной, купил билет на тот же рейс… Молоток!

– И это еще не все, – чуть порозовев от похвалы, сказал Мураш. – Я следил за вами от аэропорта Минеральных Вод. Вы правильно сделали, что не остановились в городской гостинице. Но когда вы поехали в притон «Привал Одиссея», я чуть дар речи не потерял! Я прекрасно знаю эту ночлежку, на нее все таксисты города работают. Туда по три раза на неделе наведываются менты. Проституток не трогают, а вот клиентов шерстят по полной программе. Залетные урки и «гастролеры» только там и попадаются.

– Что ты говоришь! – покачал я головой и почувствовал себя неловко оттого, что Мураш был посвящен в некоторые детали моей личной жизни. – А я и не знал.

– Вы не знали, – с укором произнес Мураш, – а мне пришлось заплатить девочкам двойную норму, чтобы создать для вас невыносимые условия. Пока они ломились к вам в номер, я этажом выше скакал на кровати.

– А я думал, что такие самородки, как ты, уже на свете не встречаются, – уважительно сказал я. – Ты же палочка-выручалочка! Бэтмен! Человек, который всегда приходит на помощь… Коньяку хочешь?

– Я хочу вместе с вами пойти на ледник.

Безвыходная ситуация? Я рассматривал круглое лицо Мураша. Розовые щеки с редкой и тонкой щетинкой – один волосок здесь, другой чуть поодаль. Между ними прыщики. Лучше не бриться, чтобы не травмировать нежную кожу, а провести сеанс безболезненной эпиляции. Глаза тоже круглые, между ними, на переносице, прочно обустроилась тревожно-мнительная складка. Темные тонкие брови посажены низко, как грозовые тучи, и придают лицу мягко-сердитый вид. И все же в ладном, как сказала хозяйка дома, лице Мураша по неким невидимым признакам угадывался капризный и эгоистичный характер барчонка.

– Допустим, – сказал я и посмотрел в сторону противоположного склона. – И как ты собираешься туда спуститься?

– На веревках, – тотчас ответил Мураш, будто уже много думал над этой проблемой и решил все нюансы.

– Веревок понадобится несколько сотен метров, – стал объяснять я, стараясь говорить доброжелательно и убедительно, но при этом не скатиться на менторский тон. – Кроме того, нужны будут альпинистские кошки, ледорубы, ледовые молотки, айсбайли, ледовые крючья, ледовые якоря, карабины, «восьмерки» – в общем, килограммов двести дорогого и дефицитного «железа». Недели две уйдет у нас только на закупку снаряжения.

– Две недели? – фыркнул Мураш. – Ну и что? Разве вы торопитесь к своим мучителям?

– «Ну и что!» – вспылил я, забыв о том, что Мураш ничего не знает об Ирине. – Это только тебе все равно! Неделей раньше, неделей позже – хуже уже не будет, и не случится непоправимое…

Я вовремя прикусил язык, иначе бы обидел парня. Мураш приуныл. Он смотрел на кромку снежной площадки, на которой мы стояли, и покусывал губы.

– А как вы собираетесь спуститься? – спросил он. – У вас уже есть какие-нибудь идеи?

– Ты на сноуборде когда-нибудь катался?

– На чем? – переспросил Мураш, но не потому, что не расслышал вопроса.

– Понятно, – ответил я. – Возвращайся в поселок и жди меня.

– Но…

– Никаких «но»! Ты хороший парень, и мне будет искренне жаль, если ты переломаешь себе все кости, какие у тебя есть. Тебя надо беречь. На свете не так ведь много Бэтменов, правда?

Я шлепнул его ладонью по плечу и быстро, чтобы не оставить Мурашу надежду, зашел на станцию. По деревянной лестнице, покрытой тонкими пластинами отполированного льда, поднялся на второй этаж. Хозяину прокатного пункта достаточно было одного взгляда на мой комбинезон, чтобы ошибочно принять меня за богатого и опытного клиента. А мне достаточно было одного взгляда на ценники, чтобы сразу приуныть.

– Что желаете? – спросил белесый, совершенно безбровый крепыш, немедленно вскакивая со стула и откидывая в сторону книгу, которую читал.

– Сноуборд, – ответил я. – Только прежде я хотел бы узнать, цена, которая там нарисована, означает стоимость проката за месяц или за год?

– За сутки, – виноватым голосом ответил крепыш, но тотчас улыбнулся, надеясь, что это я так оригинально пошутил.

Кажется, всей моей наличности могло хватить только на прокат очков, да и то какого-нибудь давно увядшего бренда. Дурея от той мысли, что в очередной раз случился досадный облом и вся проблема упирается только в деньги, я машинально стал открывать многочисленные «молнии» и просовывать в карманы пальцы.

– Вам какую доску? – оживился продавец, по ошибке приняв шорох пальцев в пустых карманах за шелест купюр. – Универсальную? Для фрирайда или для фристайла?

Куда же я сунул оставшиеся восемьдесят или семьдесят баксов? Столько карманов, и все пустые. Недостаток новой одежки… А это что такое?.. Пальцы нащупали приличную пачку чего-то бумажного, очень похожего на деньги. Я вынул ее из кармана и уставился на стянутую резинкой стопку разноцветных купюр евро. Ничего не понимаю! У меня не было евро и тем более в таких количествах. Как это понимать? Сюрприз от фирмы «GrossTex», создателя моего комбинезона? Или очередной подвиг Бэтмена, незаметно сунувшего мне в карман бабки?

Продавец распознал евро, которые я мял в пальцах, намного быстрее меня и наверняка уже определил, какой суммой я располагаю. Буйный всплеск торгового азарта, захлестнувший его, можно было объяснить именно этим.

– Я могу предложить вам самую верхнюю модель этого сезона, – заговорил он и, запрыгнув на табурет, снял с полки довольно запыленную лыжу, своими размерами напоминающую полинезийскую пирогу.

– Верхнюю не надо, – процедил я, догадавшись, что мне намерены всучить самый неходовой товар.

– Замечательно! – не выдавая разочарования, ответил крепыш и спрыгнул с табурета. – В таком случае посоветую модель для продвинутых…

– Для задвинутых! – поправил я таким тоном, будто намеревался набить продавцу морду.

– Понял! – ответил продавец, опасно балансируя между вежливостью и наглой навязчивостью. Он опустился еще ниже, под прилавок, и вытащил оттуда симпатичную, на мой взгляд, доску цвета морской волны. – Очень хорошая штучка. Крепления системы стэйп-ин. Под них имеются очень приличные ботинки.

Он положил сноуборд на прилавок, нежно поглаживая его по острым кантам. Я смотрел на доску, как больной смотрит на машину «Скорой помощи», как горящий смотрит на пожарную машину, как голодный – на колбасную витрину… Я смогу. Я должен суметь. Не боги горшки обжигают. Горные лыжи я обуздал давно и могу показать класс скоростного спуска с головокружительных вершин. У этой модной штуковины должен быть тот же принцип. Смелее, Кирилл, смелее!

– На какой срок возьмете? – торопился выудить у меня деньги крепыш. – На недельку? Или до конца сезона?

– Как получится, – ответил я, снимая сноуборд с прилавка и разглядывая его, как былинный воин свой булатный меч.

– Нет проблем! Заплатите аванс, равный его стоимости, и катайтесь сколько хотите… А ваши кроссовочки можете пока оставить у меня.

Денег, которые я нашел в кармане, с лихвой хватало и на доску, и на очки, и на перчатки, и еще не знаю сколько осталось. Продавец хотел всучить мне бипер и лавинный зонд, но я отказался и поскорее вышел на воздух. Теперь внешне я ничем не отличался от экстремалов, которые с воплями кидались с карниза вниз. Было только одно существенное отличие… М-да… Да помогут мне освоить этот самоубийственный снаряд вера в себя, чувство долга и ненависть к мучителям Ирины.

На выходе из станции я краем глаза заметил Мураша. Тот подпирал плечом нагретую солнцем стену и косился на меня. Я решил не вступать с ним больше в разговор, тем более что все уже было сказано. Я имел право рисковать только собой. Предлагать Мурашу спуститься на Джанлак на сноуборде было бесчеловечно и жестоко.

Я с трудом подавил в себе безрассудное желание немедленно нацепить доску и кинуться по убийственному спуску к Ирине. Конечно, надо сначала потренироваться, прочувствовать снаряд, подчинить его норовистый характер своей воле. А уже потом… Я посмотрел наверх. Солнце стояло почти в зените. Не гони, ярило, не гони. Замедли свой бег по небосводу. Полюбуйся, как красива Земля, насколько восхитительны горы! Приглядись к вершине Крумкол. Видишь меня, красную точку, которая машет тебе рукой? Мне так нужен твой свет! Помоги мне спасти несчастную девушку, ибо никто, кроме нас с тобой, не может это сделать.

Я сел на снег рядом с предупреждающей табличкой, как раз под словами «СПУСК НА ЛЫЖАХ ИЛИ СНОУБОРДАХ КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩЕН!«, и принялся пристегивать к ботинкам доску. Два щелчка – и готово. Я почувствовал мертвую хватку креплений. Наверное, нечто похожее испытывали узники, закованные в колодки. Парень с девушкой, похожие на космонавтов, только без головных шлемов, перешагнули через меня, пристегнули сноуборды, взялись за руки и одновременно ухнули вниз. Я встал. Настала моя очередь. Загнутый кончик доски стоял почти на самом краю карниза. Две старушки остановились поодаль, с восхищением глядя на меня. Я их узнал, это были немки из злополучного автобуса. Как нехорошо я себя почувствовал! Незнакомые люди думали обо мне лучше, чем я был на самом деле… Земля-матушка, поддержи меня, своего сына. Не убей…

Я опустил на глаза очки, сделал глубокий вдох и с криком прыгнул вниз. Свист в ушах, пустота в груди… Ослепительно белая лощина надвигалась на меня, как посадочная полоса на самолет. Есть касание! Я не удержался – доска оказалась непривычно скользящей – и спикировал носом на склон. Снежные брызги вокруг, смешанные с радужным сиянием. Я кувыркался вместе с доской, и перед глазами мельтешило то солнце в небе, то моя рука, то солнце, то снег… Склон был слишком крутым, и я никак не мог остановиться. Напряг ноги, поймал кантом сноуборда снежный наст, и словно бульдозер ковшом – хрррру! Опять я на ногах. Сердце колотится от восторга, что все еще жив и качусь, качусь вниз! Расставил руки в стороны, чтобы было легче балансировать. Доска с шипением полировала жесткий снег. Я мягко перенес тяжесть тела на заднюю ногу и почувствовал, как сноуборд начал послушно сворачивать. А теперь в другую сторону. Я еду, я лечу! Доска начала потихоньку слушаться меня. Я пришпорил ее, и она стала покоряться моей власти. Еще поворот. Еще! Я расслаблялся, напряжение отпускало. В ушах ревел ветер. Я не чувствовал крутизны склона, так как белое поле было лишено теней, а значит, и объема, и мне оно представлялось облаком, по которому я скользил в сапогах-скороходах… Ах, пропустил обрыв и не заметил, как опора под доской оборвалась, и я полетел вниз, как парашютист в затяжном прыжке… Подо мной склон еще круче… Нет времени сообразить, как подготовиться к встрече с землей. И уже через мгновение – вот она! Я ухнул в рыхлый целинный снег. Удержался, но через мгновение меня вынесло на гладкий натечный лед. Изо всех сил вдавил пятки, заставляя стальной кант тормозить о поверхность льда. Скорость не снижается, скорость просто бешеная, и я уже теряю контроль над доской… Как болят ноги от страшного напряжения! Содранный в крошку лед летит прямо мне в лицо и обжигает. Невероятно, но я сумел удержаться почти на отвесной ледяной стене! Если выживу и доберусь до какой-нибудь станции канатки, то немедленно вернусь на хребет и начну спускаться по его другой стороне. Только сейчас, немедленно, пока адреналин не отравил мой организм, пока не пришел запоздалый страх…

Меня резко подкинуло в воздух, как на трамплине. Опять полет! Я больше лечу, чем качусь. Еще одна огромная лощина, вогнутая к середине, отчего напоминает чашу космического локатора. Можно расслабиться и набрать скорость. Управлять доской я научился. Тормозить на крутых склонах тоже… Вера в себя крепла с каждым мгновением. Этот склон был обитаем. Здесь уже полно бордеров и лыжников. Не стать бы для кого-нибудь реактивным снарядом. Я крутил головой по сторонам, выбирая безопасный путь. Пришлось двигаться по большой дуге, огибая лощину сначала по одному краю, затем по другому… Слева от меня, раскорячившись, медленно катилась на лыжах женщина. Я увеличил скорость, чтобы проскочить перед ней, но тотчас с другой стороны меня подрезал болид на сноуборде в серебристом, с голубой полосой, костюме. Заложив крутой вираж, он обдал меня снежной пылью, которая тотчас залепила стекла моих очков…

Надо было, конечно, резко остановиться и сесть на снег, но я, не снижая скорости, машинально схватился за очки, пытаясь протереть их перчатками, и успел услышать совсем рядом хруст снежного наста и окрик: «Осторожнее!»

Что произошло потом, я помню очень смутно. Работа сознания оборвалась на короткой вспышке и оглушительном треске, и я – без страха и боли – успел осознать, что подчистую снес какую-то постройку.

После чего я погрузился во мрак небытия.

Глава 25

ЧАСЫ КУНДАЛИНИ

Раньше я воспринимал свою голову как нечто цельное, как пушечное ядро, водруженное мне на плечи. Теперь я точно знал, что мой череп состоит из множества кусочков, с сомнительной степенью надежности соединенных друг с другом, словно наспех склеенная разбитая керамическая ваза. Особенно вычленялись из общей конструкции затылочная кость и темечко. Они слабо и скучно ныли, как капризные детишки, которые точно знали, что мороженое не получат, но все равно продолжали донимать своих родителей.

Я лежал в сумрачной комнате, неуютно просторной, со стенами из мореного бруса. Темным был и высокий деревянный потолок, покрытый глубокими трещинами. Узкое окно, разделенное рейками на множество квадратов, едва пропускало свет. Снаружи, за ним, словно подглядывая за мной, склонилась покрытая снежными комками сосновая ветка. Она закрывала собой солнечный свет. Хотя, может быть, был уже поздний вечер.

Обо что же это я так звезданулся? В памяти в мельчайших подробностях сохранился мой замечательный спуск с горы. Помню, как падал, вставал, снова падал, как лицо обжигали ледяные крошки, как ревел ветер в ушах, а потом… Я снес трансформаторную будку или туалет?.. Как жарко! Кто накрыл меня одеялом? Какое чучело накрыло меня теплым верблюжьим одеялом, не вытряхнув меня из комбинезона? И вообще, где я?

Я приподнял голову, потом привстал, с удовлетворением отмечая, что, кроме легкой боли в затылке, не испытываю никакого дискомфорта. Тут я уловил легкий запах стеариновой свечи и даже услышал потрескивание фитиля. Обернувшись на мерцающий свет, я увидел, что нахожусь в комнате не один. У противоположной стены стоял крепкий, грубо сколоченный стол, в середине которого торчала горящая свеча. В ее непостоянном свете застыли две безмолвные фигуры в белых одеждах, которые при более внимательном рассмотрении оказались обыкновенными простынями, накинутыми на тело на манер тоги. Люди были неподвижны, как восковые фигуры, их руки, протянутые друг к другу, повисли над столом и крепко сплелись как раз над свечой. Я все более приходил в себя и уже мог различить, что за столом, лицом к лицу, сидят молодой мужчина и девушка. И не просто девушка, а Лера! Ее темные волосы, тщательно расчесанные, рассыпались по обнаженным плечам. Подбородок был приподнят, но без видимого напряжения, взгляд устремлен в глаза мужчине. Тот держал ее ладони и очень медленно, почти неуловимо, сводил и разводил их.

Его я видел впервые, и меня сразу впечатлило, насколько его лицо было необычным и красивым. Возможно, он был чуть постарше меня, но я не берусь судить, какие приметы подвели меня к такому выводу. Даже пламя свечи, способное создать тень на самой гладкой поверхности, не оттенило ни одной морщинки на лице незнакомца, ни одного изъяна. Кожа его была чистой и гладкой, как если бы я видел восковую маску, еще теплую, податливую, которую скульптор, добиваясь совершенства линий, много часов подряд гладил руками. Светло-золотистые волосы, открывая высокий прямой лоб, были зачесаны назад и волнами опускались на затылок и шею. Аккуратная бородка и усы придавали образу хорошо воспринимаемую породистую цельность, в которой сочетались мужество, мудрость и благородство.

Если бы моя голова работала на полную мощь, может быть, я бы и удивился некоторому налету нереальности происходящего. Но сумрачная комната, горящая свеча и двое людей в простынях так органически вписывались в состояние полусна, занимавшее меня последние полчаса, что мне было покойно и уютно, и нервы ничем не проявляли своего существования. Я опустил ноги с койки. Скрипнули пружины, но этот звук не отвлек пару, занимающуюся взаимным созерцанием. Лера была божественна. Казалось, тускло-оранжевый свет свечи проходит через нее насквозь, и она сама светится изнутри, словно японская ароматическая лампа из тонкого фарфора. Я нащупал пяткой ботинки для сноуборда, надел их и встал. Чуть кружилась голова, а во всем остальном был порядок – если иметь в виду только мое тело… Слышат ли они меня? Помнят ли о моем существовании?

Я подумал о том, что надо бы кашлянуть или издать еще какой-либо звук, дабы напомнить о себе, но деревянные полы дружно заскрипели, едва я сделал первый шаг. Однако никакой реакции со стороны стола не последовало. По мере того как приближался к свече, я замечал все больше интересного. Посреди стола, под свечой, лежал лист желтой, как пергамент, бумаги, на котором было нарисовано нечто отдаленно похожее на шахматную доску с замысловатыми фигурками. «Доска» внутри заполнялась окружностями различной окраски, а в самом центре, на зеленом фоне, уходили в бесконечность красные ромбики и треугольники. Но мое внимание больше привлекали руки. Мужчина, бережно сжимая пальцы Леры, словно держал в каждой ладони по одной грозди спелого винограда, медленно подводил их к пламени свечи, затем переворачивал свои ладони, и в итоге жар огня приходился на нежные ладони девушки. Лере эта пытка не доставляла никакого дискомфорта; ее лицо по-прежнему выражало восторг от переполняющих ее нежных чувств, и она не сводила влюбленного взгляда с лица мужчины. Я невольно стал принюхиваться – не пахнет ли горелым мясом?.. Пламя свечи заплясало – то ли от тихого движения воздуха, который я пригнал к столу, то ли от вздоха блаженства, вырвавшегося из губ Леры; мужчина медленно развел руки девушки… И тут я, не дожидаясь очередного сеанса подогрева, перестал красться, шагнул к столу, как часовой на пост, и, сам того не ожидая, произнес фразу, хорошо знакомую любителям советской кинокомедии:

– Вы не подскажете, как пройти в туалет?

Лера вздрогнула, будто проснулась, в то время как объект ее созерцания продолжал оставаться неподвижным. Живой ли он? Девушка медленно высвободила руки, встряхнула головой и поправила на себе простыню, край которой съехал и оголил маленькую, едва различимую грудь с коричневым соском, похожим на стартовую кнопку запуска ракеты.

– Ой, привет, – произнесла Лера. – Проснулся уже? А туалет там, в коридоре. Найдешь…

Она старалась не смотреть мне в глаза. Мужчина вообще вел себя так, будто не видел и не слышал меня. Я вышел в коридор, который был не намного светлее, чем комната. По обе стороны находились массивные двери с медными чеканными фигурками зайцев, медведей и волков – немного, по три двери с каждой стороны. Похоже на гостиницу… В торце я нашел то, что искал… Откуда здесь Лера? Точнее, как я сюда попал? Меня принесли сюда, пока я находился в отключке? Мне как воздух нужно было зеркало, словно я хотел убедиться в том, что я – это я, что у меня прежняя внешность, и лицо не изуродовано, и не вырос свиной пятак… Склонившись над мраморным рукомойником, я пустил на голову струю холодной воды… Вот так, теперь лучше. И в зеркале я не увидел ничего страшного и непривычного. Правда, чуть подпухли глаза и чернеет между ухом и скулой запекшаяся царапина. В рубашке родился! И как это меня угораздило врезаться в будку? Почувствовал, что все могу, что сноубордом управляю так же легко, как машиной?

Когда вернулся, комната преобразилась. На трех стенах горели бра в виде медных факелов. Стол стоял посредине комнаты, и Лера, уже облачившись в джинсы и свитер, расставляла на нем бутылки и вакуумные упаковки с чем-то съестным. Мужчина (бежевая спортивная майка выгодно подчеркивала его развитую грудную клетку) сидел на подоконнике и с относительным любопытством рассматривал меня. Взгляд его не сразу стал приветливым и доброжелательным; казалось, человек забыл, что следует познакомиться со мной, будто не был до конца уверен, что я нахожусь в его комнате, а не в иллюзорном мире на экране телевизора. Наконец, после некоторой паузы, он энергично соскочил с подоконника, приблизился ко мне и протянул руку.

– Альбинос, – назвался он, сделав ударение на букве «и».

На его предплечье, туго стягивая бицепс, матово сверкнул спиральный браслет в виде змеи, сделанной то ли из золота, то ли из меди. На шее у незнакомца висели разнообразные цепочки с медальонами в форме многогранных звездочек. Но не это привлекло мое внимание, а его глаза – необыкновенно светлые, почти прозрачные, отчего мелкий зрачок терялся, как маленький остров посреди озера. В его взгляде было что-то змеиное, но это не отталкивало, а, наоборот, привлекало впечатлением необыкновенной открытости его мыслей. Не верилось, что за столь прозрачными глазами можно что-то спрятать… Я тоже представился, но с полным убеждением, что это лишнее, ибо здесь обо мне известно все.

– Ну, как ты? – поинтересовался Альбинос, продолжая держать мою руку так, будто бы собирался поджарить ее на свече.

– Голова выдержала, – поделился я радостью.

– Это ерунда. А вообще как?

Я не совсем понял второй вопрос. Меня начало досаждать странное чувство, словно я что-то должен сделать или сказать, но, хоть убей, не знал, что именно.

– Что со мной было? – спросил я.

– Ты улетел с трассы, – ответил Альбинос и, легонько шлепнув ладонью меня между лопаток, подвел к столу. – И разнес в щепки торговую палатку.

– Хорошо, что там никого не было, – добавила Лера, облизнув пальчик, выпачканный в майонезе. – У тебя была очень большая скорость. Надо было резко присесть и как бы выбросить заднюю ногу вперед, чтобы закантоваться.

– Чтобы что? – уточнил я.

Альбинос кинул на меня короткий взгляд.

– Давно доску объезжаешь?

– С сегодняшнего… то есть со вчерашнего… Послушай, а сколько времени я тут провалялся?

– С обеда. Я ввел тебе небольшую дозу феназепама.

– Все произошло у нас на глазах, – пояснила Лера, присыпая порезанные пополам вареные яйца красным и черным перцем. – Мы не стали ждать спасателей. Альбинос врач и может сам оказать медицинскую помощь.

– А где моя доска? – вдруг воскликнул я, и мое сердце упало, будто я лишился главной опоры в своей жизни.

– Цела, цела твоя доска! – успокоила Лера. – Под койкой лежит.

Альбинос сел за стол, взял с тарелки пучок зелени и откинулся на грубую, резную спинку стула. Отрывая листик за листиком, он отправлял их в рот и не сводил с меня своего проницательного взгляда.

– Надо было найти склон более пологий, – сказал он. – Ты рисковал свернуть себе шею.

– Я очень нетерпеливый человек, – оправдался я.

По губам Альбиноса скользнула усмешка.

– Торопливость – это самое бесполезное качество, какое только может быть у человека… Ты будешь пить водку или вино?.. У кундалини свои часы, и наша торопливость столь же нелепа, как если бегать из конца в конец железнодорожного состава, надеясь, что таким образом прибудешь на вокзал скорее…

Я не поспевал за его мыслью и не знал, что сделать в первую очередь – спросить о том, что такое кундалини, или ответить на вопрос, что я предпочитаю пить. Наверное, действие феназепама еще не закончилось, а может быть, еще напоминала о себе безвременно разнесенная в щепки торговая палатка. В итоге я не сделал ни того, ни другого, потому как мне навстречу, как при цепочной разгрузке арбузов, полетел новый вопрос Альбиноса:

– А зачем тебе сноуборд?

Я не был готов к этому вопросу и собирался ответить расплывчато и банально, дескать, для удовольствия, но тут между нами, обрывая зрительный контакт, встала тонкая фигура Леры. Она наполнила бокал Альбиноса, подала ему, чокнулась с ним и сказала:

– За тебя, мой милый… За нас…

Глава 26

Я ЧЕЛОВЕК

Она вела себя так, будто меня здесь не было. Мне трудно было вплести себя в их упоительный мир, хотя я точно еще не знал, нужно ли это делать, если от меня этого не требуют. Наверное, надо поблагодарить врача за его великодушие и откланяться? Я налил себе водки и выпил, не дожидаясь команды или тоста. Лера поставила бокал с отпечатком губной помады на стол, по-кошачьи плавно обошла Альбиноса, встала за его спиной и стала перебирать пальчиками его волосы – ну точно как делают обезьянки в зоопарке, отыскивая в шерсти друг друга блошек.

– Научиться кататься на сноуборде несложно, – сказал Альбинос, по-прежнему предпочитая из всего обилия закусок только листочки травки. – Но стоит ли тебе тратить на это время? Ты на пианино играешь?

Я пожал плечами и уже хотел спросить, какое отношение имеет пианино к езде на сноуборде, как врач опередил меня:

– Сочинять свою музыку и играть по чужим нотам – это ведь разные вещи, так ведь? А сноуборд инструмент особенный. Он не терпит чужих нот. В противном случае он превращается в обычное корыто, на каких деревенские мальчишки съезжают с ледяных горок.

Я подумал, что этот Альбинос приличный зануда и умник, и попытался перевести разговор в другое русло:

– А в этой гостинице много постояльцев?

– Только мы, – промурлыкала из-за спины Альбиноса Лера.

– Это не гостиница, – медленно произнес Альбинос, продолжая сверлить меня своим острым взглядом. – Когда-то это был интернат для умственно отсталых детей.

Будь я пьяным, обязательно бы уточнил, а кто именно – Альбинос или Лера – причисляет себя к этой категории.

– Мы взяли его в аренду, – сказала Лера, через плечо протягивая Альбиносу свою ладошку. Тот взял ее и поднес к губам. – Хотим открыть здесь райдер-клуб.

– До клуба еще далеко, – возразил Альбинос, снова поднимая на меня взгляд. – Нужно искать и готовить людей. А это время и деньги.

– А-а… а как же дети? – спросил я.

– Два года назад дети вместе с педагогами погибли в автокатастрофе, – ответил Альбинос и, высунув кончик языка, наклеил на него зеленый листик. – Автобус, в котором они ехали, сорвался в пропасть. С тех пор здесь никого. Только мы с Лерой.

– Мрачное место!

– Ты так думаешь? – усмехнулся Альбинос. – Здесь, как нигде, емко стимулируется энергия тела.

– Может быть, – осторожно согласился я. – Знать бы только, на что потом эту энергию использовать.

– На концентрацию колоссальной силы, которая приводит к реализации духовных возможностей человека.

– И сноуборд играет в этом какую-то роль?

И Альбинос, и Лера взглянули на меня с недоумением… нет, они посмотрели на меня так, словно битый час объясняли мне строение Солнечной системы, а я возьми да и ляпни: так что вокруг чего вертится – Солнце вокруг Земли или Земля вокруг Солнца?

– Сноуборд – это один из немногих снарядов, который способен стимулировать энергию тела, – ответил Альбинос.

– И как это получается на практике?

– Поставь чай, – попросил Альбинос Леру. – Наш друг задает слишком много вопросов, и у меня пересохло в горле.

Девушка послушно встала и вышла из комнаты. Я подумал, что Альбиносу надоело отвечать на мои вопросы, и он опять станет умничать в одностороннем порядке. Но едва за Лерой закрылась дверь, он стал пояснять, как сноуборд стимулирует энергию:

– Доска позволяет осознать свое тело и овладеть контролем над ним. Но это только первый шаг на пути к высшему просветлению. Второй шаг – установление контакта с тонким телом.

Феназепам – скверная штука. По-моему, он не бессонницу устраняет, а мышление притупляет. Что такое тонкое тело? Почему в моем сознании сразу всплывает образ Леры или еще какой-нибудь худосочной фотомодели?

– С тонким? – уточнил я.

– Оно пронизано каналами для жизненной энергии, как стебель растения капиллярами. Представляешь, как по капиллярам поступает вода?.. И так же, последовательно друг над другом, располагаются чакры… Ты выпей водочки, тебе не повредит… Спиртное в небольших количествах помогает сконцентрироваться на главном.

Тут он рассмеялся очень приятно, как добрый и мудрый человек смеется над шалостями ребенка.

– Хватит, отдыхай. Тебе это совсем не нужно.

– Мне интересно. Интересно, что будет, если установить контакт с тонким телом, потом сделать третий шаг, четвертый, добраться до самой верхней чакры… А что в итоге? Сноуборд разовьет космическую скорость?

– Сноуборд – это не цель, а всего лишь средство достижения цели.

– Ага, понял. Вот я, например, при помощи сноуборда уже достиг определенной цели. И не только достиг, а пронзил ее своей головой.

Альбинос усмехнулся и никак не прокомментировал мою иронию.

– Я очень хочу научиться, – признался я после недолгого молчания.

– Чему?

– Спускаться с очень крутых склонов. Можно сказать, с отвесных склонов.

– И все?

– Пока все.

– Но это все равно что учиться открывать крышку на рояле.

– Ну, это тоже надо уметь делать.

Лера принесла чай в глиняном заварнике с длинным носиком и ручкой из высохшей лозы.

– Ты имеешь в виду какой-то конкретный склон? – спросил Альбинос, взял стакан из темного стекла и сделал глоток чая.

– М-м-м… Да.

– Южный склон Крумкола? – не глядя на меня, уточнил Альбинос и сделал еще глоток.

– Ты отгадал.

– Не ты один хочешь оттуда спуститься. Такое желание возникает почти у всех новичков. Щенячья тяга к подвигам. Не боишься сломать себе шею?

– Моя щенячья тяга к подвигам настолько сильна, что начисто вырубила во мне инстинкт самосохранения.

Лера снова встала за спиной Альбиноса и принялась массировать ему плечи и шею. Альбинос пристально смотрел на меня. Я подумал, что эта его привычка, с одной стороны, оставляет впечатление прямолинейности и открытости характера, а с другой – вызывающей агрессивности.

– Хорошо, я тебя научу, – произнес он и тотчас поморщился. – Осторожнее! Ты сделала мне больно!

Лера аж съежилась, будто в ожидании удара. Губы ее вытянулись трубочкой, брови съехались к переносице, и весь ее вид стал напоминать девочку, на любимую куклу которой кто-то наступил и сломал ей руку. Сострадание полное, исчерпывающее и безусловное! Она близко склонилась над плечом Альбиноса, рассматривая его, и дуя на него, и поглаживая оцарапанное место пальчиком.

– Надо состричь ногти, – пробормотала она. – Я давно собиралась. Они у меня как ножи… Прости, милый, пожалуйста!

За окном окончательно стемнело. Начал завывать ветер.

– Метель, – произнес Альбинос. – Это хорошо. На склоны нанесет много снега. И тебе будет легче.

– Легче учиться? – уточнил я, подливая себе чая.

– Нет, я говорю не о технике катания на сноуборде. Тут другое… Ты должен попытаться понять меня…

– А разве это так трудно?

– Многим не хватает на это целой жизни. Многим – ума. Кому-то – смелости… Я еще не знаю твоих способностей.

Лера принесла плед и накрыла им плечи Альбиноса.

– Если идет снег, значит, опустится температура? – спросила она его.

– Не обязательно. Иногда снег является предвестником теплой погоды. Но даже если похолодает, то всегда можно согреться огнем.

– Огонь – это так опасно, – отозвалась Лера и, как собака, села у ног Альбиноса.

– Осталось немного, – ответил Альбинос.

– Это так кажется, – мягко возразила Лера. – Ты уже так говорил. Но нет конца и края…

– Помолчи!

Я прихлебывал чай, тщетно пытаясь понять, о чем говорили мои спасители.

– Может быть, ты дашь мне несколько уроков уже сейчас? – попросил я. – Чем двор хуже трассы?

– Потерпишь до завтра, – отрезал Альбинос. – Тебе надо выспаться. У тебя лицо зеленое.

Он встал из-за стола, недвусмысленно давая понять, что пора и честь знать. Мне пришлось тоже подняться.

– Лера проводит тебя в твою комнату, – сказал он, подошел к окну и встал рядом с ним, глядя в ночь.

Мы с Лерой вышли в коридор. Я почувствовал легкое движение холодного воздуха – наверное, где-то была открыта форточка. Света от двух медных «факелов» для всего коридора явно не хватало. С трудом можно было разглядеть темные двери с медными фигурками. Теперь я понял, почему комнаты были обозначены не цифрами.

– А тебе здесь не страшно одной? – спросил я.

– Одной? – удивилась Лера и пошла впереди меня в самую мрачную часть коридора. – А с чего ты взял, что я здесь бываю одна?

– Так, подумалось, что вдруг ему надо будет куда-то уйти… Значит, вы живете здесь вдвоем?

Лера не ответила. Она остановилась напротив двери, на которой с превеликим трудом можно было разглядеть фигурку птички.

– Вот твоя комната, – сказала она, но не открыла дверь и не показала мне кровать, как следовало бы поступить хозяйке дома. Мне показалось, что Лера боится остаться там со мной наедине. Она уже повернулась, чтобы уйти, как я взял ее за руку.

– Спасибо за комбинезон. Мне он очень понравился. Я полдня сегодня переживал, что не увижу тебя больше и не смогу вернуть тебе долг. Значит, я должен тебе за комбинезон плюс сто долларов, которые ты дала мне в баре, и еще плюс тысячу евро…

– Какую тысячу евро? – удивилась Лера, как мне показалось, не слишком убедительно.

– Что значит – какую? – пожал я плечами. – Которую ты положила мне в карман.

– Я ничего тебе не клала.

– Ничего?

– Нет, ничего. Откуда у меня евро?

Я махнул рукой, мол, прости чудака, несу пургу, потому как голова еще болит, да и феназепам этот…

– Действительно, откуда у тебя может быть европейская валюта? – пробормотал я и взялся за тяжелую и холодную дверную ручку. – Это она французам нужна. Или, скажем, немцам…

Мы оба рассмеялись. Смех получился ужасный, словно мы одновременно подавились едой и кто-то принялся стучать кулаком по нашим спинам. Лера повернулась и пошла по коридору. Я продолжал стоять на месте и держаться за ручку. Лера обернулась.

– Чего стоишь? Иди!

– Иду, иду!

Моя комната была узкой, без окна. Лампочка, висящая у самого потолка на голом проводе, давала оскорбительно мало света. Большую часть комнаты занимали поставленные друг на друга столы, табуретки; в углах пылились скрученные в рулоны какие-то плакаты и наглядные пособия, похожие на трофейные знамена. На полу стояли кривые стопки потрепанных книжек и тетрадей. У самой двери меня ждала заправленная казенным одеялом койка. Я сел на нее, покачался под скрип пружин… Очень любопытная парочка. Очень любопытная…

Спать не хотелось, только одна мысль о сне вызывала страх и отвращение, будто мне предстояло умереть и до самого утра не подавать признаков жизни. Я встал и принялся бродить по комнате. Нечаянно задел ногой стопку мятых тетрадок. Поднял несколько штук. В уголке каждой был наклеен бумажный квадратик с отпечатанными на нем фамилией и именем. «Лышенко Лена», «Шемеров Вова», «Дацык Алена»… Я открыл одну из них. Сначала мне показалось, что тетрадные листы исчерканы и изодраны бессмысленными каракулями. Но нет, это такой почерк. Очень плохой почерк, едва можно разобрать буквы. Слова идут вкось и вкривь, проваливаясь под строчку, взлетая над ней, наезжая на край листа и сваливаясь куда-то вниз… «Я человек. Я человек. Я человек. Я человек. Я человек…» Я перевернул измочаленную шариковой ручкой страницу. На второй то же самое, тот же бесконечный ряд самоубеждения: «Я человек». И на третьей странице, и на четвертой… Я раскрыл другую тетрадку. То же самое. Почерк еще более ужасный, мелкий, рваный, словно смятая, спутанная колючая проволока. «Я человек. Я человек. Я человек…» Десятки, сотни, тысячи тетрадных листов, исписанных одной и той же фразой… Я только на мгновение представил себе обиженного богом ребенка, склонившегося над тетрадкой и выводящего своими неповоротливыми пальцами малопонятные ему слова, наполненные самым смелым и сильным утверждением. Сколько в каждом движении руки было невысказанной, неосмысленной жажды быть таким же, как все на земле!

Я присел и стал подбирать с пола раскиданные тетрадки. Тут я обратил внимание на какой-то слабый посторонний звук. Я замер и прислушался. Кто-то поет… Нет, не поет, это больше похоже на плач. Да, кто-то плачет, всхлипывает, причитает… Я подошел к двери, мягко нажал на ручку и приоткрыл ее… Э-э, да это же голос Леры!

Я вышел в коридор. Сквозняком по полу волокло мятый обрывок бумаги, и он напоминал раненую белую мышь. Торцевое окно было распахнуто настежь; метель, словно штурмуя осажденную крепость, устремилась через проем внутрь помещения, и уже подоконник был засыпан снегом, и по крашеным половым доскам катилась белая крупа… Я приближался к двери комнаты, в которой ужинал. Голос Леры то становился громким и отчетливым, то притухал, и уже нельзя было разобрать ни слова… На некоторое мгновение воцарилась тишина. Я остановился посреди коридора как раз напротив двери. И вдруг снова, на высокой нервной ноте:

– Уже все, Альбинос! Уже все! Позвони Дацыку! Пожалуйста, позвони ему!.. Я же вижу, ты сам этого не хочешь! Не хочешь! Я тебе надоела, да? Твое сердце уже остыло ко мне? Это начало конца, так?

Раздался звук, будто разбился вдребезги бокал, и вслед за этим до меня донеслись приглушенные рыдания. Вдруг дверь резко распахнулась, и проем заслонила фигура Альбиноса.

– Мне показалось, – сказал я, – что кто-то звал на помощь.

– Тебе показалось, – грубо ответил он. – Иди спать!

И с силой захлопнул дверь.

Из комнаты больше не доносилось ни звука. В коридоре стояла тишина, если не считать шелеста скользящих по полу мятых бумажек. Одна подкатилась к моим ногам, будто доверчивый и голодный зверек. Я поднял бумажку и развернул ее. Это был аляповатый детский рисунок. В середине – два неровных овала, неумело заштрихованные красным карандашом. С краю – зеленое пятно с «лучами». Вверху аккуратная подпись, сделанная, по-видимому, учителем: «Ткачев Гена, 6-я группа».

Я долго пялился на рисунок, глядя на него со всех сторон. Если бы в коридоре было больше света, то я, может быть, быстрее бы догадался, что на рисунке изображен Дед Мороз, стоящий рядом с наряженной елкой.

Глава 27

ИСЧЕРПЫВАЮЩИЙ ЭКСТАЗ

Мы завтракали, купаясь в солнечных лучах. Сердце мое наполнялось светлой радостью, когда я кидал взгляд на окно, похожее на яркую рождественскую открытку: на фоне синего неба красуется ветка сосны с сочными зелеными иголками, покрытая искрящимися комочками снега. Никаких следов ночной метели!

И Лера тоже сияла и цвела, как природа, будто не было вчерашних слез и упреков. Она порхала вокруг стола, обслуживая Альбиноса, как солнечный зайчик. Ему первому поднесла чуть подгоревшую пиццу, явно фабричного производства: с кружочками помидоров, ломтиком поджаренной ветчины, присыпанную сырными стружками вперемешку с мелко порезанным базиликом.

– Днем ваш дом не кажется таким уж мрачным, – сказал я, наливая себе кофе сам, потому как от Леры трудно было дождаться внимания.

Альбинос закурил трубку. Аромат португальского табака наполнил комнату.

– Я не вижу в нем ничего мрачного, – возразил он. – И вообще, разве внешние предметы могут влиять на настроение человека?

– Нежилые помещения, в которых когда-то бурлила жизнь, способны нагнать на меня тоску, – признался я. – Особенно если внимательно присмотреться к предметам. Пыль, запах плесени, запах отсыревших книг… А когда-то эти коридоры были наполнены детскими голосами, и шли занятия, и учителя делали свою незаметную и неблагодарную работу. Тут шла борьба за право называться человеком.

Лера улыбнулась краешком губ, пожала плечами и вопросительно взглянула на Альбиноса: мол, о чем это он? Альбинос положил трубку на край блюдца, растопыренной пятерней зачесал волосы.

– Здесь, где мы сейчас сидим, – сказал он, – была спальня. Два ряда по десять коек. Ночью в этих стенах витали сны, какие никогда не увидит здоровый ребенок. Дети во сне плакали, смеялись и разговаривали, переживая совершенно взрослые, развитые чувства. Было все: измена, любовь, предательство, лицемерие, лесть. А по утрам дети путались, не в силах вспомнить, что означает свет в окне – день или ночь, надо закрывать глаза или же вставать и идти на занятия. Больше половины детей не могли самостоятельно одеваться, и за ними ухаживали нянечки… Мне об этом рассказывал врач-психиатр, который часто здесь бывал. Представляешь, сколько тут всего…

Он поднял лицо и обвел взглядом потолок и стены.

– Судя по количеству дверей, на этом же этаже были и классы, – сказал я. – А был ли актовый зал?

Альбинос отрицательно покачал головой:

– Нет. Только спортивный на первом этаже, застланный поролоновыми матрацами, чтобы не ушиблись.

– А где ставили новогоднюю елку? Куда приходил Дед Мороз с подарками?

Альбинос взял трубку, поднес ее кончик к губам и, щурясь, посмотрел на меня. Лера стала собирать тарелки, сделала неловкое движение, и на пол упала вилка.

– О чем ты, Вацура? – произнес Альбинос. – Какой Дед Мороз? Сознание этих детей представляло собой космос, черную пустоту, в которой плавали большие и маленькие планеты; половина из них были теплыми и добрыми, а другая – холодными и твердыми. И дети часто путали педагогов с тумбочками, хомячков из зоологического уголка с кубиками. Эти несчастные не были людьми в полном смысле этого слова. Энергетические сгустки, помещенные в биологическую оболочку, – не более того.

Потом мы дули коньяк. Альбинос рассказывал, как много лет тренировался на крутых склонах, стараясь достичь запредельной скорости и маневренности, и чувствовал, что приближается к грани, за которой начинается внезапное просветление, экстаз, доступный разве что богам. Но все его усилия преодолеть эту грань долгое время были тщетными.

– Не хватало скорости? – спросил я.

– Нет, скорость – всего лишь одно из условий. Нужно еще особым образом настроить дух и тело…

Он не сводил с меня глаз, контролируя малейшее изменение моего настроения и моего отношения к его словам. Потом Альбинос скупо, без эпитетов и превосходных степеней поведал о том, как однажды его сноуборд оторвался от снега и в течение нескольких минут парил в облаках снежной пыли подобно параплану, и управлять им было удивительно легко и приятно, как во сне…

– Он не понимает, о чем ты говоришь, – сказала Лера Альбиносу.

– Но он хочет понять. Это видно по его глазам. Он будет вынужден меня понять… На склоне я расскажу ему самое главное…

Они оба стали рассматривать меня, как подопытного кролика, и вслух прикидывать, наступит ли у меня просветление или нет. Я поглядывал на часы, с нетерпением дожидаясь, когда заработает канатная дорога. Лера долго мыла посуду, разбив при этом тарелку и чашку, потом принялась подметать пол. Не удовлетворившись этим, она вооружилась влажной тряпкой и протерла его. Я ненавязчиво наблюдал за тем, как она поливает цветы, стоящие на подоконнике. В горшок, в котором рос малиновый куст кротона, она влила двухлитровую бутылку, пока на поддоне не проступила вода. Затем обмотала каждый горшок полиэтиленовым пакетом – наверное, для того, чтобы вода поменьше испарялась. Я тоже так делал у себя дома, если мне предстояло уехать на несколько дней в командировку. Ирина, зная об этом, предлагала свою помощь. Но всякий раз меня что-то удерживало, я не давал Ирине ключи от квартиры и вежливо отказывался. А потом я запрягся в телешоу «Игра на выживание», улетел в Индию, но не на неделю, как рассчитывал, а на месяц. Все мои цветы засохли. С тех пор я их не разводил, а ограничился одной синтетической пальмой, которую поставил в холле.

Наконец мы дружной командой вышли на воздух, и я получил возможность осмотреть дом, в котором провел без малого сутки. Что внутри, что снаружи дом являл собой мрачное зрелище. Два этажа из черного мореного бруса под остроугольной крышей, покрытой потемневшим шифером. Окна напоминают тюремные решетки. Никаких внешних украшений, никакой попытки привнести в строгий строительный порядок декоративное баловство вроде резных наличников или жестяного петушка на конце конька. Тюрьма тюрьмой. Дом был окружен каменным забором, отсыревшим и покрытым мхом, местами разрушенным до фундамента. Дорогу занесло снегом, и к центральной улице поселка мы шли по щиколотку в снегу. Я пытался вспомнить, сколько замков было на входной двери и установлена ли на ней сигнализация. Когда Альбинос возился с ключами, Лера отвлекла меня, показывая на фонтан перед фасадом, из которого она мечтала сделать зимний бассейн. Да бог с ней, с дверью. Она стальная, на мощных петлях, открыть ее можно только с помощью динамита. Надо ориентироваться на окна второго этажа, так как первый этаж наглухо обшит решетками…

Когда мы подошли к подъемнику, там уже была приличная очередь. Я сразу заметил торчащую впереди бандану Мураша. Мой ангел-хранитель копировал меня если не с зеркальной точностью, то с упорством обезьянки. На лбу у Антона сверкали золотистые горнолыжные очки, а в руках он держал сноуборд. Рядом с ним стояла очень прилично упакованная девушка, загорелая настолько, что впору было засомневаться, а не индианка ли она. И тоже со сноубордом. Она о чем-то с жаром говорила Мурашу, энергично жестикулировала руками и пикировала ладошкой перед его лицом – точь-в-точь как делают военные летчики, отрабатывая боевое задание перед вылетом. Вот еще новость! Мураш нашел себе подружку?

Сославшись на необходимость взглянуть на расценки, я доверил свою доску Лере и стал протискиваться к кассе. Поравнявшись с Мурашом, я шепнул ему, не поворачивая головы:

– Я здесь. Постарайся не терять меня из виду.

Добравшись до кассы, я глянул на вывешенные расценки и пошел обратно. Мураш, встретившись со мной взглядом, едва заметно кивнул. Его глаза сверкали преданностью и готовностью к подвигу.

Наконец подошла наша очередь. Альбинос и Лера вышли на посадку первыми и стали ожидать, когда к ним подъедет парное кресло. Вот оно сделало круг, громыхая сцепкой, и поехало к старту; Альбинос и Лера чуть согнули ноги в коленях, подставляя креслу ягодицы и следя за его приближением. Если не знать, для чего они встали в такую позу, то будет очень смешно. Можно подумать, что они ожидают, когда медсестра всадит им по уколу, и с напряжением следят за выбором иглы. Альбинос поймал подвесную стойку, на мгновение остановил кресло и плюхнулся в него; Лера замешкалась, и тут я совершил не вполне объяснимый поступок: на второе кресло, куда Лера еще не успела сесть, быстро поставил свой сноуборд. Увидев, что место уже занято, Лера отскочила в сторону, и Альбинос вместе с моей доской взмыл вверх.

Уклоняясь от недоуменных взглядов Леры, я как ни в чем не бывало ступил на стартовую линию. Лере пришлось встать рядом со мной.

– Ты чего свою доску туда воткнул? – спросила она, изящно выпячивая свою тощую попку в сторону приближающегося кресла.

– Бес попутал, – пробормотал я.

Кресло подхватило нас, и мы воспарили. Теперь минут двадцать мы будем сидеть с Лерой плечо к плечу, и никто не вмешается в наше милое общение. Альбинос, выворачивая шею, поглядывал на нас. Я помахал ему рукой.

– А странно, правда? – спросил я.

– Что странно?

– Как судьба сводит нас с тобой. Сначала мы встретились на Побережье у продуктового магазина. Потом – в поселке на дискотеке. И наконец на склоне, когда я торпедировал палатку.

– Ничего странного, – ответила Лера и насупила бровки. – Мир тесен.

Она стала смотреть вниз на проплывающие под нами деревья и болтать ногами.

– А ты смогла бы спуститься по южному склону Крумкола? – снова спросил я.

– Мне и на этом склоне неплохо, – неопределенно ответила она.

– Вы с Альбиносом давно знакомы?

Тут Лера вспылила:

– А по какому праву ты устраиваешь мне допрос?

– Просто я хочу узнать, куда и надолго ли вы с ним намылились.

Лера смотрела на меня широко раскрытыми глазами и мелко трясла головой, будто это была погремушка. Я ожидал, что она возмутится: «Ну, ты и наглец!» Но вместо этого девушка принялась опровергать мое последнее предположение.

– А с чего ты взял, что мы куда-то намылились? Никуда мы не намылились. У нас отпуск. Нам еще отдыхать и отдыхать. Райдерский тус в самом разгаре. Склоны что надо…

Она явно перестаралась, привлекая такое количество доводов.

– Понятно, – прервал я ее. – А я все никак дотукать не мог, куда грабители так быстро сгинули.

– Какие грабители? – испуганно спросила Лера и часто-часто заморгала.

– Те самые, которые автобус с немцами почистили. Они мешочек за плечо закинули, на сноуборды – скок, и вниз по склону с ветерком. Ищи-свищи!

– У тебя, наверное, бред, – предположила Лера, но вряд ли она сама была в этом убеждена. С тоской поглядев на далекую и недоступную спину Альбиноса, она заерзала в кресле. Я же сел поудобнее, как привык сидеть у себя дома в глубоком мягком кресле перед телевизором, да еще раскинул руки в стороны и даже попытался обнять Леру за плечико, но она задергалась, будто сквозь нее пропустили ток.

– А что, твой друг погуливает, да? – продолжал я издеваться над девушкой, пользуясь тем, что ей некуда деться.

– С чего ты взял? Никуда он не погуливает.

– Надо говорить не «никуда», а «ни с кем», – поправил я. – А почему тогда ты ему сцену ревности закатила вчера вечером? Интересно бы посмотреть на его зазнобу…

– Какая сцена?! Какая еще зазноба?! – громко произнесла Лера и даже замахнулась на меня. Альбинос, обернувшись как раз в этот момент, решил, что Лера приветственно помахала ему, и тоже помахал. Я не мог не присоединиться к этим дружественным сигналам и вскинул вверх обе руки.

Первая очередь закончилась, Альбинос спрыгнул на платформу и стал дожидаться нас. Я придержал кресло, чтобы Лере было легче сойти с него. Какая же она сердитая! А злое выражение ей совсем не идет. На меня принципиально не смотрит, губы поджаты. Я принял свой сноуборд и воткнулся между Альбиносом и Лерой. Теперь, если она надумает жаловаться на меня, ей будет очень трудно сделать это незаметно.

– Потренируемся на этом склоне, – сказал Альбинос.

Я оглядел широкую лощину, усеянную разноцветным людом, который медленно и быстро, изящно и коряво скользил по ней, ползал, сваливался, взрыхляя снег, бежал вслед за убегающими лыжами или несся на широко расставленных ногах и с дико вытаращенными глазами. Зрелище было богатым, многообразным и увлекательным, как в цирке, где есть и захватывающие дух трюки, и потешная клоунада. В этом разношерстном многолюдье, получающем удовольствие от закона всемирного тяготения, я без труда нашел Мураша. Антошка, облюбовав небольшой обрывчик рядом с будкой биотуалета, постигал азы катания на сноуборде. А девушка, которую я принял за его подругу, оказалась инструктором. Она принимала красивые позы на сноуборде, отчего напоминала статуэтку на подставке, и при этом громко декламировала:

– Приняли стойку бэксайд! Носочки упираем в снег, а пятки приподнимаем! Очень хорошо! Замечательно! Теперь чуть опускаем задний кант… Не боимся, решительнее! Видите, доска начинает соскальзывать вниз!.. Поднимая пяточки, вы можете регулировать скорость… Очень хорошо! Восхитительно! Аккуратнее опускайте задний кант!.. Просто изумительно!

У Мураша в самом деле неплохо получалось. Скорее всего, он уже когда-то катался на доске, но на всякий случай решил повысить квалификацию и нанял опытного инструктора. У меня даже в груди защемило от чувства жалости к парню. Как он настойчив! Какая сила воли и упрямство на пути к своей цели! И цель-то благородна и возвышенна. Может быть, мне не стоило отказывать ему и сразу взять в напарники?

– Волнуюсь, – сказал я Альбиносу. – В туалет хочу.

Оставив парочку сторожить сноуборд, я пошел к голубой будке. Мураш, увидев меня, подъехал к туалету и сел на снег, вроде как передохнуть. Я зашел в кабинку и пристроился над дыркой.

– Это те самые люди? – раздался тихий голос Мураша из-за двери.

– Нет, – ответил я. – Будь здесь и жди меня.

– Я же чувствую, что это они, – продолжал бубнить Мураш, словно не услышал меня. – Может, мы как-нибудь расправимся с ними?

– Будь здесь и жди меня! – повторил я злым голосом и ударом ноги распахнул дверь. Она чуть не заехала Мурашу по физиономии.

Когда я вернулся к своим учителям, Альбинос посмотрел на меня настороженно и с исследовательским интересом, как физик следит за процессом расщепления ядра в протонном ускорителе. Надо понимать, Лера наябедничала ему. Что ж, все к лучшему.

– Мне здесь не нравится, – сказал я. – Поедем выше!

– Но на второй очереди склон не такой крутой, – возразил Альбинос. – Там учатся только «чайники».

– А я кто, по-твоему? Я и есть самый настоящий «чайник»!

Альбинос и Лера переглянулись.

– Скажи, Кирилл, – как-то официально обратился ко мне Альбинос, – ты когда собираешься покорять южный склон?

– Через недельку, – легкомысленно ответил я. – Или через две. К такому рискованному мероприятию надо подготовиться как следует.

Похоже, этим ответом я озадачил своих учителей. Альбинос некоторое время массировал своим взглядом мои глаза, потом наморщил лоб и с каким-то неуловимым намеком спросил:

– А ты не боишься?

– А чего я должен бояться?

Ох, этот пронизывающий взгляд! Улыбка медленно сходила с губ Альбиноса.

– Что сойдет снег, – ответил он. – И потекут ручьи. Как кровь на скотобойне.

И пошел к станции канатной дороги, чтобы подняться еще на одну очередь выше. Лера одарила меня многозначительным взглядом, мол, мотай на ус, парниша, и последовала за Альбиносом.

Мы забрались выше облаков, выше кромки леса. Здесь народу было еще больше. Я вспомнил эту огромную снежную поляну, похожую на гигантскую тарелку, полную разноцветного драже типа «морские камешки». По ней вчера я летел к своей конечной цели… А где же обломки торговой палатки? Где монумент с медной табличкой: «Здесь было совершено беспримерное торпедирование…»?

– Я же тебя предупреждал, что здесь плюнуть некуда, – сказал Альбинос, хотя я ничем не выдал своего неудовольствия.

– А мы будем кататься по кромке леса, – предложил я.

Лера прицепила к ботинкам доску и, рисуя на снегу змейку, красиво покатилась к краю поляны. Мы с Альбиносом, увертываясь от «чайников», которые с воплями проносились мимо, пошли пешком. Я чуть отстал и рассматривал своего учителя со спины. Воображением надел на него красный халат с ватным воротником, а вместо сноуборда, который Альбинос нес на плече, представил мешок. Похоже или нет? Ростом выходит. Только ростом… А движения, жесты?

Альбинос остановился на краю поляны. За ней начинался крутой спуск к лесу, который отмокал в облаках, словно серая одежда в мыльной пене. Мы пристегнулись к доскам. Я ловил каждое движение Альбиноса, копировал его позы.

– Следуешь все время за мной, – предупредил Альбинос, натягивая перчатки. – Делаешь все то же, что делаю я. Никакой инициативы! Смотреть в оба, но не думать о доске и снеге, а прислушиваться к своим ощущениям. Понятно?

Мы покатились вниз. Альбинос впереди, я за ним, а Лера чуть сзади и в стороне от меня. Эскорт! Через минуту я безоговорочно признал, что Альбинос – мастер высшего класса. Его движения были необыкновенно гармоничны и красивы. Ноги существовали как бы отдельно от головы и груди и двигались подобно стеклоочистительным щеткам то в одну, то в другую сторону. Все тело Альбиноса изгибалось, танцевало, как пламя. Снег пищал, хрустел и шипел под ним. Не знаю, как выглядел я со стороны, но подражал я своему ментору изо всех сил.

– Отпусти пятки, дай доске свободу! – кричал он мне, каким-то неуловимым движением сбавляя скорость и сравниваясь со мной. – Только не до конца, иначе поймаешь кант!.. Погнали! Расслабься!

Мы втроем синхронно резали снег на самом краю «тарелки», рисуя на снегу бесконечные «доллары». У самой кромки леса Альбинос остановился. Я тоже пустил в ход кант, изображая бульдозер, быстро погасил скорость и при этом удержался на ногах. Неистребим во мне ученик – как вдруг захотелось похвалы!

– Неплохо, – сдержанно оценил мои скромные заслуги Альбинос.

Подлетела Лера, сделала эффектную петлю, веером поднимая в воздух снежную пыль.

– Слушай дальше и запоминай, – начал следующий урок Альбинос. – Сейчас будем работать на целинном снегу. Твоя задача – не терять скорость, а для этого перенеси тяжесть тела на ногу. Следи за тем, чтобы нос не зарылся в снег. И еще запомни: ты не сможешь управлять ногой. Чтобы повернуть, наклоняйся и нагружай передний или задний кант…

– Задний? – уточнил я и сделал неловкое движение, отчего моя доска скользнула в сторону, а я, дабы не упасть, схватился обеими руками за куртку Альбиноса.

– Осторожнее! – с опозданием предупредил Альбинос, но я уже перенес весь свой центнер на его плечи, и мы оба упали в снег. Пока барахтались, мешая друг другу, пока закантовывали свои доски, чтобы снова обрести опору на снежном склоне, я успел ощупать его поясницу.

– Ты меня как девку лапал, – со странной интонацией произнес Альбинос, поднявшись на ноги и отряхиваясь. – Все узнал, что хотел узнать?

– Прости, – ответил я, тоже отряхиваясь. – Не ожидал, что доска такая скользкая.

Да, я узнал все, что хотел узнать. Пистолет он держит ниже спины за поясом. Но плохо, что Альбинос раскусил мою хитрость.

– Тот, кто недооценивает коварство снежного склона, очень дорого платит, – сказал Альбинос, оглядывая затуманенный лес и уходящий вниз язык трассы. – В этих местах только в этом сезоне два человека поломали себе позвоночники. Еще двое – основание черепа… Ты никогда не слышал, с каким хрустом ломаются шейные позвонки?

Он повернул голову и уставился мне в глаза.

– Это ужасный звук, – подтвердила Лера. – Меня от него тошнит.

– А разве тебе приходилось его слышать? – спросил я у Леры.

– Поехали! – зло скомандовал Альбинос, кинув неодобрительный взгляд на Леру.

Он понесся вниз с нарастающей скоростью почти по прямой. Я попытался его догнать и тотчас почувствовал, что моя скорость становится слишком высокой и страх, заполняющий пустоту в груди, быстро каменеет, будто сырой гипс. Из-под сноуборда Альбиноса, как из снежной пушки, вылетали тонкие и широкие струи снега, похожие на две фаты, привязанные к ногам. Стволы деревьев мелькали столь быстро, что выглядели как сплошной высокий забор. Мне не хватало воздуха, я задыхался, как если бы высунул голову из окна бешено мчащегося автомобиля… Альбинос чуть замедлил скорость и поравнялся со мной. Лицо его было злым, перекошенным от ветра и напряжения.

– Ноги!! – кричал он мне, как жестокий сержант новобранцу. – Согни ноги в коленях!!

Мне хотелось послать его, но для того, чтобы мое послание достигло его ушей, надо было повернуть голову в его сторону, а я еще не мог позволить себе такой вольности. Срывая голос, Альбинос вещал про доску, к поверхности которой я должен был все время стремиться, дабы контролировать ее; про переднюю ногу, на которую должна приходиться основная нагрузка; про заднюю ногу, которая должна перетащить облегченную часть доски назад и налево, под задницу; про раскрученную ось, распрямление и приседание… Он забрасывал меня снегом и правилами, и все это я усваивал с лету и на огромной скорости, как дельфин схватывает рыбу, которую ему кидают с кормы катера.

Альбинос сделал крутой вираж и снова остановился, затем я и Лера, каждый по-своему, со своими выкрутасами. Наверное, если смотреть на нас сверху, то можно подумать, что некий придворный писец закончил фразу и, придавая шрифту каллиграфическое изящество, накручивает вензеля и завитушки.

– Вот что я тебе скажу, – произнес Альбинос, поднимая очки на лоб. – Тебе уже вполне по силам спуститься по южному склону. Осталось тебе понять и усвоить главное… Как самочувствие?

– Ноги дрожат, – признался я.

– Я не о теле спрашиваю.

Розовая, как снегурка, Лера соскребла со сноуборда снег и приложила его к пылающим щекам.

– На твоем месте, – сказала она мне, – я бы спустилась прямо сейчас, чтобы закрепить все рефлексы. Откладывать не стоит. Ты уже почти все умеешь, но твое умение жиденькое, еще пока не застыло и может расплескаться, если не закрепишь достигнутое.

– А самое главное? – напомнил я.

Альбинос взглянул на лес. Он еще часто и глубоко дышал, из его рта струился пар.

– Сейчас мы поедем не по трассе, а по тропе через лес. Будь внимателен! Через километр будет развилка, и надо будет взять правее, на просеку под канаткой. Там много ухабов и трамплинов, попрыгаем вволю. А что касается главного…

Он сделал паузу и вперил в меня свой колючий взгляд.

– То, что я тебе сейчас скажу, опробовать на этом склоне нельзя. Эту ситуацию вообще нельзя смоделировать. Потренироваться можно только тут, – и Альбинос постучал пальцем себя по голове.

– Тебе может показаться, что это очень страшно… – вставила Лера, но Альбинос прервал ее движением руки.

– Если запомнишь все, что я тебе скажу, и не растеряешься, когда надо будет воспользоваться этими знаниями, то выживешь. И не только выживешь. Ты…

– Что я? – выказал я нетерпение.

– Ты можешь прочувствовать нечто необычное, – необыкновенно волнуясь, произнес Альбинос, и я увидел, что взгляд его не упирается более в мои глаза, а идет дальше, глубже, отчего у меня по спине забегали мурашки. – Это чувство может вызвать у тебя иллюзию вспышки. Так пульсируют и пылают животворящим светом чакры, так астральное тело достигает полного просветления. Но сперва ты должен будешь пропустить через себя волну страха и не позволить ей задержаться в твоей душе. Она будет похожа на серую дымку и неистово вибрирующие горизонтальные линии…

– Альбинос, – произнес я, желая сказать своему учителю, что не готов к полному просветлению астрального тела, но он не дал мне договорить.

– Молчи! Твое дело слушать и запоминать, если ты хочешь спуститься по южному склону и не превратиться в кожаный мешок, набитый поломанными костями. Лавина – вот что может быть либо источником счастья, либо твоим могильщиком.

– Какой воздух! Какая тишина! – блаженно бормотала Лера и, воздев руки к небу, зажмурила глаза.

– Да, лавина, – повторил Альбинос. – Во время спуска ты можешь запросто сорвать лавину. Я бы сказал, что ты обязательно ее сорвешь, потому что ночная метель нанесла на склоны много снега. И тогда огромная снежная плита вместе с тобой устремится вниз. Любая попытка затормозить на склоне, остановиться или свернуть в сторону означает для тебя немедленную смерть. Ты будешь похоронен под многометровой толщей снега, плотного и тяжелого, как бетон. Сила снежного давления будет такова, что ты не сможешь даже пошевелить пальцем…

– Спасибо, Альбинос, – прервал я своего учителя, потому как ничего нового он мне пока не сказал. – Я хорошо знаю, что такое лавина.

– Как бы страшно тебе ни было, ты должен продолжать двигаться вместе с лавиной, опережая ее по скорости, – продолжал Альбинос. Голос его стал тихим, чуть хриплым. – Вниз, в едином порыве, как наездник в табуне диких лошадей: вывалишься из седла – все, каюк, растопчут, размолотят голову копытами, как перезрелую тыкву. Но тут главное не увлечься. У каждой лавины свой срок жизни. Есть такие, которые живут лишь несколько мгновений, – они самые опасные. Есть лавины, которые движутся две и даже три минуты. Именно они дают самое сильное и яркое чувство. Чем большую скорость набирает лавина, тем сильнее сопротивление воздуха, тем выше давление в ее ядре. Ты должен добраться до ее ядра к тому моменту, когда критическое давление начнет с легкостью поднимать в воздух тонны снега. И тогда… тогда ты сам почувствуешь, что наступил этот момент. Твоя доска оторвется от снега и взлетит в воздух. Ты станешь парить на снежных облаках, как ангел. У тебя возникнет такое чувство, будто ты сидишь на шее обезумевшего буйвола и держишь его за рога… Словами это чувство не передать. Это полный, исчерпывающий экстаз. Это божественное наслаждение. Потому что тебе покорятся дьявольские силы, и ты начнешь воспринимать себя как никогда близким к Творцу… Я не знаю, сколько это может продлиться. Скорость и власть пьянят, и расслабляться нельзя. Рано или поздно лавина упрется своей головой в какое-нибудь естественное препятствие и начнет выдыхаться. Ты без труда увидишь это препятствие сверху, когда будешь лететь. И тебе надо будет так рассчитать время, чтобы соскочить с ядра до того, как в нем станет падать давление.

– Соскочить? – переспросил я, чувствуя некоторое волнение от рассказа Альбиноса, ибо необыкновенно ярко и живо представил себя парящим, как ангел в снежных облаках.

– Да, соскочить. Это просто. Это то же самое, что сделать крутой вираж на снежном склоне. На сфере упругого, сжатого воздуха сноуборд подчиняется тем же законам. Тебе достаточно будет свернуть в сторону, и ты мягко опустишься на снег и отъедешь на безопасное расстояние от лавины. Более комфортного и быстрого спуска с горных вершин не бывает. Ничего похожего! Представь себе, что ты будешь двигаться со скоростью моторного самолета – шестьсот километров в час! Южный склон ты преодолеешь по самому кратчайшему пути за двадцать-тридцать секунд.

– Заманчиво, – произнес я, потрясенный открывшейся мне перспективой.

– Главное, не испугаться в самом начале, когда произойдет отрыв лавины. Это будет сопровождаться грохотом и сильным ветром. Тебе покажется, что наступил конец света. От тебя потребуется нечеловеческое напряжение воли, чтобы не впасть в панику. Потом ветер утихнет, и ты будешь мчаться как бы в вакууме.

– И как ты к этому пришел? – уважительно сказал я.

– А мы уже несколько лет на лавинах катаемся, – похвасталась Лера, отчего лицо Альбиноса так перекрутило, что я испугался, как бы на нем не остались глубокие морщины.

– Катаемся? – с недоумением пожал я плечами. – Но лавина – это ж не осел в загоне, когда захотел, тогда и сел. Как подгадать, где и когда она сойдет?

Лера посмотрела на меня снисходительно, как на неразумное дитя, и уже хотела что-то сказать, но перехватила убийственный взгляд Альбиноса и сжала губки.

– А зачем подгадывать? – произнес Альбинос и стал заботливо поправлять мне воротник и стряхивать с плеч снег. – Лавину можно запустить с той же легкостью, что шар в боулинге.

– Что ты говоришь? – делано удивился я и даже ахнул. – И как же, интересно знать, вы это делаете?

– Ее можно подрезать у основания сноубордом, – все же вставила свои пять копеек Лера.

– А можно подтолкнуть небольшим зарядом тротила, – добавил Альбинос. – Все очень просто. Становишься на крутом склоне, где снег глубокий и свежий, и кидаешь за спину шашку. Через пять секунд – бабах! – и поехали.

– Гениально! – признал я и стал развивать тему: – А ведь можно спустить не одну, а сразу пару лавин. Одна тебе, а другая для Леры. И мчаться наперегонки до самого шоссе!

– А мы так и делаем, – сообщила Лера и чмокнула Альбиноса в щеку. – Ну что ты, моя птичка, губки надул?

Альбинос усмехнулся, потрепал Леру за щечку, надавил пальцем на ее курносый носик, будто на кнопку сливного бачка, и голосом, полным любви, произнес:

– Какая же ты у меня все-таки дура!

Теперь у меня уже точно нет шансов остаться живым! Альбинос понял, что я догадался про их опасные игры с лавинами. Не оставляя времени на переваривание этого дельного замечания, Альбинос в прыжке развернул сноуборд и с воплем понесся вниз. Я устремился за ним, и чем быстрее проносились мимо меня деревья, тем активнее работали мысли. Какие еще чакры? Какое просветление? Вот у меня сейчас начинается полное просветление и экстаз, близкий к божественному! Тот самый экстаз, какой испытывает всякий уважающий себя кот, когда его острые коготочки цепляются за нежную шкурку мыши. Прости меня, Ирина, прости еще раз! Но я не в силах сейчас повернуть в твою сторону. Знаю, что нет мне прощения, но бросить сейчас такую лакомую добычу я не в силах. Это выше меня! Трепетная плоть уже в моих руках, и осталось совсем немного, чтобы сделать грандиозный подарок местным сыщикам. И мне не придется спускаться по южному склону, держась за рога буйвола. Я пойду к тебе через Эден и поселок Мижарги как нормальный человек, с высоко поднятой головой, трепетно прижимая к груди грамоту от милиции за доблесть и гражданскую сознательность. А пока потерпи немножко, совсем немножко…

Мы неслись по лесу по узкой просеке. Скорость нарастала. Я уже хорошо знал, что буду делать. И Мураш будет очень кстати. Лишний свидетель не помешает. Единственное, что плохо, – я не смогу вернуть Лере долг. Разве что потом, когда она выйдет из тюрьмы…

– Вправо! – крикнул Альбинос, не оборачиваясь, и наклонился вбок так, что едва не коснулся локтем снега.

Я лишь в последнее мгновение увидел, как тропа делится на два змеиных языка, но круто взял влево. Деревья, деревья перед глазами! Они несутся на меня, десятки, сотни, тысячи, и каждое норовит наехать на меня своим крепким сырым стволом. Нельзя снижать скорость! Он может выстрелить мне вдогон!.. Кочки! Меня подкинуло… Тропа снова повернула влево. Я едва успел увернуться от замшелого букового ствола, даже передний кант чуть надрезал кору. Снова прыжок, и я вылетел на трассу. Кругом народ, массовое гуляние… Я лавировал между лыжниками, наклоняясь то вперед, то назад, и стальные канты запускали в воздух снежный фейерверк… Синяя будка биотуалета надвигалась на меня, как инвалидная машина, в которую установили движок «Формулы-1». Я начал притормаживать, выбрав в качестве цели Мураша. Мой ангел-хранитель в поте лица отрабатывал стойку фронтсайд, совершая промежуточное соскальзывание и прыгая с канта на кант. Молодец, парень! Настоящий молоток! Когда-нибудь эти навыки пригодятся, чтобы девчонок наповал охмурять.

Я спутником облетел вокруг Мураша, расстреливая его снежной пылью, и остановился. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы немного отдышаться, а Мурашу – чтобы выковырять снег из ушей и ноздрей.

– Поехали за мной! – прошептал я ему и с опаской покосился на склон – не появилась ли сладкая парочка?

Мураш, умница, не стал спрашивать, куда и зачем, молча кивнул и начал применять на практике все то, чему его научили за прошедшие часы.

– Эй, Антон! Вы куда? – кричала ему вслед инструкторша. – А деньги?

Мы пронеслись мимо станции второй очереди, у которой вырос уже приличный хвост из лыжников, стоящих на подъемник, и помчались дальше по трассе. На широком выкате я ушел в сторону, ближе к лесу, затормозил у кустов и сел на снег. Вскоре Мураш повалился рядом со мной. Некоторое время мы лишь тяжело дышали. Мураш хватал пригоршнями снег и запихивал его в рот, будто пирожное. Я поглядывал через кусты на трассу. Они будут пытаться найти меня. Я слишком опасен для них, чтобы позволить мне сбежать. Они будут шлифовать трассы до тех пор, пока не поймут, что безнадежно потеряли меня. И тогда кинутся заметать следы и уничтожать улики. Но до этого я должен эти улики найти и сохранить до прибытия милиции.

– Антон, сейчас мы с тобой влезем в один нехороший особнячок.

– В особнячок? – переспросил он. – А когда пойдем на ледник?

– Да подожди ты со своим ледником! – рявкнул я с раздражением. Мураш вторил моей совести, и я оказался в меньшинстве. Всем надо на ледник! А схватить за ухо двух хитрых грабителей надо только одному Вацуре, ибо больше нет способа защитить свою репутацию и заполучить обратно мобильник и паспорт.

Мураш покорно заткнулся, втянул голову в плечи, будто ожидая оплеухи. Я давно не видел перед собой человека, который бы в такой степени находился в моей власти, причем я для этого ничего особенного не предпринимал. И эта готовность безусловно согласиться со мной, послушаться меня, смириться со мной настолько убедительно показывала глубину отчаяния, в которое впал Мураш, что мне снова, как уже было не раз, стало его жалко.

– Ладно, я расскажу тебе все, – прошептал я, продолжая следить за выкатом. – Позавчера на шоссе ограбили автобус с иностранцами, и милиция заподозрила меня в соучастии.

– Что-то милиция невзлюбила вас в последнее время, – заметил Мураш.

– Вот такое хреновое время, – вздохнул я. – Или такая хреновая милиция. Короче, у меня забрали паспорт, мобилу и наверняка перекрыли все выходы из этого района. Можно, конечно, плюнуть на все и добраться до ледника какими-то козлиными тропами. Но это не решит мою проблему, все равно рано или поздно мне придется сесть на нары следственного изолятора. А тут совершенно случайно я вычислил этих грабителей. Знаю, кто они. Знаю, где живут. Грех не воспользоваться случаем, правда?

– Грех, – согласился Мураш.

– Вот сейчас мы заберемся к ним в берлогу, соберем улики и обменяем их у следователя на мой паспорт и мое честное имя. Поможешь?

– Конечно, какой разговор! Я теперь без вас ни шагу. Вы – моя жизнь, моя судьба.

Я растроганно хлопнул Мураша по плечу:

– Эх, хороший ты парень, Антоха!

Глава 28

ЭТО БЫЛИ ОНИ

Опасаясь, что Альбинос со своей подругой караулят меня где-нибудь в самом конце спуска, мы не стали возвращаться на трассу, а спустились к подножию по лесу. Сноуборды закопали в снегу, пометив это место сломанной палкой. А дальше бегом, через дворы, узкие улочки и пустыри, к бывшему интернату для умственно отсталых детей. Мураш удивлялся и спрашивал, почему я так опасаюсь встречи с Альбиносом, неужели мы вдвоем не скрутим его, если понадобится. Я не хотел говорить про пистолет, который Альбинос держал под курткой, и уклончиво отвечал, что лучше не попадаться ему на глаза и не выказывать своих намерений, чтобы не спугнуть раньше времени.

На территорию интерната мы проникли через забор и перебежками, от дерева к дереву, добрались до угла дома. Мурашу нравилась игра, в которую я его втянул, он играл с упоением и чувствовал себя, должно быть, настоящим героем. Под непрерывными струями, которые лились с крыши, мы добежали до входной двери. Я дернул ручку. Дверь была заперта. На снегу, который чуть подтаял под горячими лучами солнца, оплывали три пары следов, которые мы оставили утром. Это хорошо, что Альбинос и Лера пока не вернулись.

Я поставил Мураша под козырьком крыльца, встал ему на плечи и ухватился за подоконник второго этажа. Подтянулся, закинул на подоконник ногу, руками взялся за проем форточки. Мураш следил за мной снизу.

– Я лезу за вами!.. Э-э-эх… «Отвесные стены, и лед, как бетон, горящие вены в сердце моем!» Кстати, это тоже стихи моего отца.

И где он видел вены в сердце? Через форточку я открыл шпингалет, распахнул окно и спрыгнул на пол. Это был коридор, по которому я ходил вчера в сумерках, обдуваемый сырым сквозняком. Снаружи донесся грохот кровельного железа – Мураш взобрался на козырек крыльца. Я оперся о подоконник коленом и протянул ему руку.

– Быстрее!

Мураш шумно ввалился в коридор. Я заметил, что он дрожит то ли от страха, то ли от азарта. Я пошел вперед, раскрывая двери.

– Надо найти новогодние костюмы! Ищи коробки с украшениями, игрушками!.. Да не иди же ты за мной!

– Хорошо, хорошо!

Он кинулся открывать двери на противоположной стороне. Мы заглядывали в классы, специализированные кабинеты и кладовки.

– Нехорошо пахнет, – произнес Мураш двусмысленно и покосился на меня.

– Не трави душу! – взмолился я. – И без твоих запахов на душе грязно.

На втором этаже мы ничего не нашли. Спустились на первый. Я заглянул в спортивный зал. На полу плотно, впритык друг к дружке, были уложены маты. Большинство из них было покрыто подозрительными пятнами, отчего создавалось впечатление, что это цех по выделке гиеновых шкур. Я встал посреди зала, приподнял один мат и увидел на дощатом полу несколько крошечных разноцветных кружочков конфетти. Ага, значит, все-таки новогодний праздник был! Следовательно, и елка была, и Дед Мороз с мешком.

– Здесь есть подсобка! – крикнул Мураш, все сильнее погружаясь в сыщицкий азарт, и двинул ногой по узкой деревянной двери. Дверь заскрипела, но не открылась. Мураш отошел на несколько шагов назад, чтобы разбежаться как следует, но я его опередил и потянул за ручку.

– Она открывается на себя, Антошка!

В подсобке было темно, пахло сыростью и мышами.

– Поищи выключатель!

Мураш шарил по стене.

– Ну?

– Сейчас, сейчас…

Под потолком вспыхнула тусклая лампочка, осветив треугольную комнатушку с голыми оштукатуренными стенами. Мы с Мурашом почти одновременно вскрикнули. Мураш выдал «О, бля!», а я «Ё-мое!». В том месте, где стены соединялись под острым углом, стоял Дед Мороз – в балахоне, с бородой, с красным целлулоидным носом и в очках без стекол. Только вместо глаз у него были шарики для настольного тенниса, и оттого казалось, что старикан крепко страдает от приступа базедовой болезни. Бутафория держалась на вешалке с широкими плечиками, а под основу для головы была приспособлена пустая пластиковая бутылка из-под кока-колы. Костюм второго Деда Мороза скомканной тряпкой висел на спинке стула. Наверное, на создание второй фигуры не нашлось подходящих материалов. Или времени.

Я подошел к белобородому муляжу преступника, пощупал его одежду, снял с него очки вместе с лоснящимся носом и нацепил себе на лицо.

– Юмористы хреновы, – пробормотал я и только сейчас заметил маленький диктофон, стоящий перед Дедом на детском столике. Рука сама потянулась к кнопке «Play».

– «Дорогой наш Кирюшенька-душенька! – раздался из динамика звонкий и торжественный голос Леры. – Ты нас глубоко разочаровал. Мы думали, что ты отзывчивый и чуткий человек, а оказалось, что жестокий и завистливый. Иришка твоя, поди, уже совсем зачахла от тоски, а ты все с нами в казаки-разбойники играешь. Совсем как дитя неразумное! Денег захотел? Чего тебе еще дать, просто даже не знаю. И неужели твое сердечко не дрогнуло при мысли о том, что твоя любимая страдает, что ждет тебя, что с надеждой глядит в окошко грязненькое? А ты здесь удаль свою показываешь, как ишак, перекусивший уздечку. Поторопись, дурила. А то растает снег, и потекут реки, аки кровушка…»

– Что это? – спросил Мураш.

Я перемотал кассету назад, включил воспроизведение, попал на фразу «ты отзывчивый и чуткий человек, а оказалось, что жестокий…» и тотчас выключил. Снова включил и снова выключил.

– Какой же я идиот! – пробормотал я и схватился за голову. – Господи, за что?

– Я не понял одного, – произнес Мураш, поднимая с пола красный колпак с ватной оторочкой. – Почему здесь два костюма для Деда Мороза, но ни одного – для Снегурочки? Может, детишки предпочли второго Деда, потому что подарков получается вдвое больше?

Я со звериным ревом врезал кулаком по чучелу. Развалившись на лету, оно свалилось в углу смятым комком.

– Мураш, – произнес я, – это были они.

– Конечно. А чему вы удивляетесь? Вы ведь давно подозревали, что это они ограбили автобус.

– Я не о том. Грабители интересовали меня меньше всего. Так, для удовлетворения тщеславия: вот, дескать, целая бригада милиционеров повсюду рыщет, и все без толку, а я в одиночку за неполные сутки преступников вычислил… Но мне даже в голову не могло прийти, что это те самые люди, которые шантажируют меня уже почти неделю и заставляют идти на Джанлак. И они держат в заложницах женщину… В общем, очень близкого мне человека…

– Понятно, – вздохнув, сказал Мураш.

– Ничего тебе не понятно! Я столько времени гонялся за ними, столько раз пытался выйти на их след, добыть их приметы, описание внешности! Но как об стенку лбом! И вдруг сейчас я узнаю, что милая парочка, с которой я провел вчерашний вечер, сидел за одним столом, катался по склонам, – это и есть мои заклятые враги… Нет, об этом невыносимо думать! Это просто нечеловеческая пытка!.. Ведь я же мог схватить их, как базарных гусей, за шеи, намотать их себе на руки и заставить немедленно отпустить Ирину. Мог! Мог! Тысячу раз мог!

– Не расстраивайтесь вы так, – принялся успокаивать меня Мураш. – Давайте позвоним в милицию.

– Ты с ума сошел! – крикнул я. – Да теперь ни один волосок не должен упасть с их головы! Потому что в их руках жизнь Ирины! Пока милиция будет с ними разбираться, мне преподнесут ее холодный труп! Пойдем отсюда! Пойдем быстрее! Бегом!

– Куда?

– На ледник Джанлак! – рявкнул я. – Неужели ты еще не понял, что наши с тобой цели как никогда совпадают! Ты вообще за моей мыслью поспеваешь?

– Простите меня, – пробормотал он. – «Я мысли свои по пивным раскидал…»

– Только не надо стихов, Антон. Не надо стихов…

Глава 29

С ПРИБЫТИЕМ!

Мы поднялись на верхотуру. Погода быстро портилась. Хребет затянуло серым маревом, снег перестал искриться, и поблекли цвета. В довершение стал усиливаться ветер. Он срывал с карнизов снежную пыль, отчего казалось, что хребет по краям дымится, как тлеющая вата, и вот-вот вспыхнет алым пламенем.

– Вот что, Антон, – сказал я, когда мы подошли к южному краю хребта и посмотрели в туманную бездну. – Спускайся-ка ты на канатке вниз, бери машину и поезжай через Эден в Мижарги. Оттуда…

– Нет, – жестко ответил Мураш и даже отступил от меня на шаг, будто боялся, что я отправлю его на канатку силой. – Это исключено. Я вас не оставлю. Даже не пытайтесь уговаривать меня.

– Ты же видишь, какая погода. Это очень опасно.

– А для вас не опасно?

Он был упрям, решителен и отважен, но только потому, что его жизненный опыт был еще совсем скудным. Что этот пацан успел повидать в своей жизни, кроме ценных бумаг, банковских счетов, чеков и алчных взглядов клиентов?

– А ты уверен, что сможешь спуститься? – спросил я. – Посмотри, склон почти отвесный.

– Уверен! Не принимайте меня за мальчишку! – обиженно воскликнул Мураш.

– Нет-нет, что ты! – поспешил я успокоить его. – Просто у меня в отличие от тебя нет других вариантов. Это мой единственный путь.

– Значит, и для меня единственный. Куда вы, туда и я.

Я не удержался и обнял Мураша. Блаженны одержимые, ибо страха не ведают.

– Что ж, тогда внимательно выслушай меня, – сказал я и слово в слово повторил все то, что рассказал мне о покорении лавины Альбинос. Лицо Мураша побелело от волнения. Он нервно покусывал губы, и его взгляд, полный тревожного предчувствия, скользил по дымящимся снежным карнизам.

– Испугался? – спросил я.

– Нет, – не очень уверенно ответил он. – Но все это похоже на фантастику. Зона повышенного давления, полет, скорость самолета…

– Вот сейчас мы и проверим, фантастика это или нет, – ответил я и пристегнулся к сноуборду. Мураш проделал то же самое. Я заметил, что губы его побелели и дрожат. Бедный малый! Его стоицизм вызывает уважение. Духовный мир этого парня сейчас как никогда близок мне, потому что я очень, очень хорошо понимаю его. Мураш идет на смертельный риск не ради личной выгоды, блажи или райдерского самоутверждения. Его мотивы, как и у меня, за пределами собственного живота. Я рискую ради Ирины, а он – ради памяти отца.

На нас никто не смотрел. Спина хребта опустела, лишь какой-то экстремал-одиночка готовился съехать по давно обкатанному северному склону, который теперь даже мне казался совсем простым и даже детским.

Мы опустили очки на глаза и встали на самом краю обрыва.

– Идешь только за мной и след в след! – громко сказал я, перекрикивая завывания ветра.

– Иду за вами след в след! – повторил Мураш так же громко, чтобы вычистить грудь от въевшейся дрожи.

«Помоги нам, господи!» – мысленно взмолился я и прыгнул вниз. Доска понесла меня по заснеженному склону, и на мгновение вспыхнул испуг, что скорость нарастает слишком быстро, но я подавил его, сосредоточившись на поворотах. Все нормально. Сноуборд слушается, как хороший умный конь. Идут секунды, я живу, я дышу, я управляю… Карниз, прыжок, и опора ушла из-под ног. Метров десять я падал подобно перевернутому табурету. Приземляться пришлось на очень крутой склон, покрытый, как периной, толстым слоем рыхлого снега. Я погрузился в него почти по колени, но сила инерции продолжала толкать меня вперед, и сноуборд вырвался на поверхность. Мчусь по пушку! Это уже не наказание, не испытание, это даже удовольствие! Я что-то крикнул от избытка чувств. Не боги горшки обжигают! Гора покоряется мне!

Нарисовав на снегу огромную дугу, я остановился, поднял очки и обернулся. Мураш несся следом за мной, как велел ему, – след в след. Молодец, парень! Расставив руки, он спускался ко мне с неба, словно огромная птица. Затормозил, остановился и согнулся, упираясь руками в колени. Дышит тяжело, раскрыв рот. Бандана съехала на одно ухо, обнажив второе – одинокое, красное, похожее на язык, вывалившийся не там, где надо.

– Все нормально, – бормотал он. – И не так страшно, как вы говорили… Долго еще?

– Прилично. Это только начало.

– Голова немного кружится. Снег, камни, снег, камни… Была у меня такая компьютерная игра: надо проехать на автомобиле по пустыне, где раскиданы огромные камни, и не врезаться… Никогда не думал, что когда-нибудь в жизни мне придется так же…

Понеслись дальше! Кто бы знал, как я себя хорошо чувствовал в эти мгновения! Они до предела заполнены настоящей мужской работой. В них спрессован смысл, который иногда бывает в таком жутком дефиците! Сколько пара клубится над человечеством! Сколько ненужных усилий и телодвижений совершается каждую секунду на планете, сколько впустую тратится нервов, сколько выплескивается невостребованной энергии! А может, это все оттого, что мы, мужики, забыли о своем истинном предназначении? О том, что весь смысл нашей жизни – в любви к женщине? И только это чувство… Но о чем это я? О какой любви? Разве я знаю, что такое любовь к женщине?.. Снег в лицо. Туман сгущается. Плохо видно. Доска бежит вперед, словно у нее есть мощный, хорошо отлаженный мотор. Он работает бесшумно, бесперебойно, и мой снаряд, плавно наклоняясь то к одному, то к другому канту, надрезает спекшийся под утренним солнцем наст… Опять карнизы и обрывы… Склон ухудшается с каждым мгновением. Повсюду камни, осыпи, острые скальные пики. Я чувствую, как наполняются тяжестью ноги, и мышцы будто горят, и ноющая боль поднимается от колен к бедрам… Он бесконечный, этот склон! И мы с Мурашом будем соскальзывать по нему целую вечность, все глубже погружаясь в бездну…

– Кирилл!!!

Я едва услышал крик Мураша. Попытался остановиться и вдруг почувствовал нечто странное, необычное, какое-то несоответствие между скоростью скольжения и скоростью перемещения в пространстве. И гул, низкий, утробный, словно я оказался среди сотен и тысяч умирающих в агонии слонов. Цельный, нетронутый, как стеклянная композиция наст вдруг покрылся трещинами, и снежные плиты пришли в движение, зашевелились, как живые, стали наползать друг на друга. Оглянувшись, я увидел, как мимо проносятся камни и скалы – слишком быстро! На сердце словно кусок льда положили. Ну что же это я растерялся? Даже руки онемели, покрылись мурашками. Альбинос ведь предупреждал. И я хорошо потренировался в своем воображении…

– Антон! – крикнул я что было сил, подняв лицо к небу. – Скорость! Скорость!

Я сжался в комок и направил доску вперед, туда, где начинало клубиться ядро лавины. Я мчался по прямой, без зигзагов, лишь приподнимая нос доски, чтобы ей легче было взлетать на завалы ломаного наста и заструги. Я уже не думал о том, что происходит и каков будет конец, и ужас легко вытеснили упрямство и злость. Скорость становилась просто безумной, но при этом сопротивление ветра слабело. Я несся прямо на клубящееся ядро, которое по своим размерам уже превосходило приличный дом, и грохот, который оно издавало, давил на уши до нестерпимой боли. Снежное чудовище стремительно оживало, приподнималось, набирало силы. Под его мощью лопались и взрывались целые пласты натечного льда, фирновые доски, казалось, что начала вспучиваться сама гора и я вот-вот увижу омерзительную чешуйчатую спину монстра. Зрелище природного катаклизма было настолько необыкновенным, настолько захватывающим и страшным, что даже перестало походить на реальность, и я, заткнув голос разума, воспринимал происходящее как анимацию, компьютерную графику, очередную гротескную выдумку Спилберга…

Меня кидало в стороны, подбрасывало, будто я и в самом деле оседлал дикого бизона, и зверь норовил сбросить меня со своей спины. Предельного внимания и напряжения стоило мне, чтобы удержаться на ногах. Мощь лавины была уже столь велика, что всякая моя попытка немного притормозить немедленно обернулась бы для меня неминуемой гибелью, и чудовищная мешанина из многотонных снежно-ледовых плит перетерла бы мое измочаленное тело, словно муравья, угодившего вместе с травой в силосный комбайн. Я не мог не только обернуться, но даже посмотреть в сторону, и все стремительнее приближался к ревущему эпицентру, извергающемуся вулкану, колоссальному по мощи и силе тарану, и воля моя не была до сих пор парализована только потому, что я знал: все это уже многократно испытали на себе Альбинос и Лера…

Все ближе, ближе к белым клубящимся облакам… Тут я почувствовал лицом холод, как если бы приближался к айсбергу или в знойный день сунул голову в морозильную камеру. Щеки и лоб обожгли мелкие и острые, как стеклянная пыль, снежинки, и мне показалось, что я наехал на что-то мягкое, податливое, упругое; облака уже кружились вокруг меня, это напоминало сцену, где происходит шоу и актеры погружаются в белый текучий пар. Могучая сила поднимала меня вверх, толкала доску в небо.

Когда-то очень давно, в детстве, я плавал по озеру на самодельном плоту – два бревна и поперек них доска. И я балансировал на той доске, чтобы не свалиться в воду, и она мягко покачивалась подо мной, чутко реагируя на всякую волну. И сейчас было что-то очень похожее. Сноуборд плыл в снежных облаках, и мне для этого не требовалось никаких усилий. Я даже расслабился, выпрямил ноги. Ощущение было фантастическим. Скалы, снежные поля, расщелины проносились где-то внизу, горы стали маленькими, словно игрушечными, и я парил над ними, как Ариэль, и казалось, что могу погладить островерхие пики, провести пальцем по ущелью и, раскинув руки, заключить в объятия весь Кавказ… Я перестал слышать рев лавины. Чувство необыкновенной легкости и безумной радости охватило меня, и я рассмеялся. Даже время будто замедлило свой бег.

Этот полет хотелось продолжать бесконечно, и так не хотелось верить в то, что это чудо дарит мне лавина. Какая лавина? Не может этого быть! Я сам лечу. Сам! Подо мной мой мир, моя земля, мои горы, и все это принадлежит мне, поскольку создано моей волей и смелостью… Не могу сказать, сколько продолжалась эта эйфория. Солнце вдруг исчезло за горами, я почувствовал холод и сырость, и горы снова стали колоссальными исполинами, и дно ущелья оказалось совсем близко от меня. Я заставил себя развернуть тело и направить сноуборд влево. Я почувствовал, что быстро падаю, словно сорвался с карниза. Снег, эта мелкая пыль, залепил очки и стал набиваться мне в рот и нос. Меня кидало, трясло, переворачивало, и я уже не видел, куда лечу. Снежное чудовище избавлялось от меня, стряхивало со своей стылой шкуры. Пришло время, и я начал помогать себе руками, стараясь поскорее выбраться из летящей вниз снежной реки. Не хватало воздуха, не хватало сил, но я продолжал бороться за жизнь с отчаянной яростью, ибо опять вернулся леденящий страх, и я снова осознал себя смертным и хрупким. Несколько раз я налетел на камни, скатывающиеся вместе со снегом по склону, один удар в голову был настолько сильным, что я ощутил пустоту в голове, предвещающую потерю сознания. Может быть, я и отключился на какое-то мгновение, потому что вдруг почувствовал, что уже никуда не лечу, не качусь кубарем вниз, а лежу животом на чем-то округлом вроде бревна. В ушах у меня все еще стоял звон, грохот и рев лавины, но земля не дрожала, не содрогалась от топота чудовища, лишь только внутри меня продолжалась вибрация, и я не мог ровно дышать, а кашлял, плевался снегом и снова кашлял.

И силы покинули меня. Я лежал на склоне головой вниз и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Дробленый лед вперемешку с еловыми иголками набился мне за воротник. Я смотрел прямо перед собой и видел огромный черный валун с налипшими на него комьями снега, которые беззвучно отрывались и почему-то падали вверх, в небо.

Вокруг стояла могильная тишина. Я еще раз кашлянул, чтобы услышать хоть какой-нибудь звук, и почувствовал во рту привкус крови. Перевернулся на живот, поднял голову, скрипя зубами от боли в шее. Я лежал посреди большой грязевой лужи. Из нее, как болотные кочки, торчали булыжники.

– Мураш, с прибытием! – крикнул я.

Мне никто не ответил.

Глава 30

ДА, ТЫ ЛОШАДЬ

Я с трудом отстегнул сноуборд и поднялся на ноги. Болели спина, ноги, затылок. Лавина не захотела так просто отпустить меня и взяла с меня плату за доставленное удовольствие. Я все еще плохо соображал. Мысли двигались, как плохо смазанный старый велосипед. Трудно было поверить в то, что я спустился по южному склону, сидя верхом на лавине. То, что произошло в реальности, спуталось с моим представлением об укрощении лавины по рассказу Альбиноса. Воображение и жизнь утратили четкие границы…

Я приложил комок грязного снега к затылку и еще раз позвал Мураша. Лавина – выдохшаяся, умершая – растеклась темной кучей по дну ущелья, накрыв собой голубое тело ледника Джанлак. Все, что она прихватила с собой по пути, торчало из-под снега – перемолотые стволы деревьев и раскрошенные камни. Белоснежное чудовище, могучее и стремительное, теперь напоминало мусорную свалку. Божественный экстаз закончился.

– Я уже совсем рядом, – пробормотал я, как только в моем сознании всплыл образ Ирины, и тотчас почувствовал, что это действительно так. До недавнего времени Ирина была где-то далеко, в какой-то абстрактной темнице, и я, ощущая пространственные масштабы, мчался к ней, выбирая по возможности самые быстрые способы передвижения. А теперь вдруг, когда осталось сделать последний шаг, стал невольно придерживать порыв и уже не считал разумным лететь к месту обрушения ледника сломя голову.

Я еще раз позвал Мураша и сделал несколько шагов по снежной мешанине. Скалы, снег, ледяные глыбы плыли перед глазами. Я никак не мог отдышаться. А хватит ли у меня сил помочь Ирине? Лавина, позволив воспользоваться своей энергией, вытянула из меня мою. Я ухватился рукой за сосновую ветку с куцей челкой из длинных иголок, торчащую из снега как флагшток, и тотчас услышал слабый стон. Знал бы, что я здесь один, то подумал бы, что это предсмертный вздох лавины. Я опустился на корточки, готовый припасть к снегу ухом, как к груди раненого.

– Еще разочек, пожалуйста! – попросил я. – И погромче!

– У-ух, – ответила лавина.

Я выпрямился и заметил лунку, из которой вился едва заметный пар. Уменьшенная копия Ключевской сопки, на которую я как-то взбирался. Побежал к ней и едва не наступил на розовую, будто освежеванную руку. Опустился на колени, разрыл лунку и увидел застывший взгляд Мураша.

– Снег бывает теплым… только в жизни раз, – прошептал он, – когда смерть-старуха прибирает нас…

Помню, в моем детстве была такая забава – переводные картинки. Размачиваешь в теплой воде белый листочек, а потом аккуратно трешь по нему пальцем, и начинает проявляться что-то необыкновенно яркое и красивое, проступают детали рисунка, и высвобождается от бумажного плена сначала пушистый хвост, потом полосатые лапы, потом милая усатая мордочка кота или еще какого-нибудь зверя… Сейчас происходило что-то похожее. Я разгребал снег двумя руками, и постепенно вырисовывался цельный образ Мураша, лежащего в позе выжатого пододеяльника.

– Снег бывает теплым и тогда, мой друг, – продекламировал я, – если ты со страху обмочился вдруг.

Так, замечательно. Откопал две руки, две ноги, прикованные к сноуборду, и одну голову. Не считая исчезнувшей банданы, все на месте, вот только лицо неважное. Левая половина окрасилась в лиловый цвет, глаз заплыл и превратился в маленькую щелочку.

– Нечто похожее, – сказал я, аккуратно приподнимая голову Мураша, – я видел в национальном парке Перу на выставке хамелеонов. Подняться сможешь?

– Попробую…

Я встал у него за головой, просунул руки ему под мышки и потянул вверх тяжелое тело. Мураш сел, и тотчас из его носа хлынула кровь. Она выплескивалась толчками, словно вода из неисправного крана, и растекалась по куртке. Я слепил снежок и приложил его к переносице Мураша. Тот тяжело дышал, хлюпал носом, пытаясь втянуть кровь обратно.

– Что болит? – спросил я.

– Все, – прошептал Мураш.

– Ногами пошевелить можешь?

– А зачем?

Я отстегнул сноуборд и воткнул его в снег. Может пригодиться в качестве шины, если у Мураша что-то сломано. Вот только где бы взять веревку? Но он, кряхтя и скрипя зубами, все же поднялся на ноги, оперся о мое плечо и огляделся.

– Странно, – пробормотал он, каким-то нехорошим взглядом рассматривая меня. – Я ничуть не сомневался… Я был совершенно уверен, что вы погибли. Повезло.

– Мне?

– Нет, мне. Без вас мне были бы кранты.

Он оперся о доску как о костыль и сделал шаг. Скривился одной половиной лица, потому как другую невыразимо раздуло, и она оставалась неподвижной, потом сделал второй шаг, вскрикнул и сел на снег. Я стащил с него ботинок и оголил ногу. Призвал на помощь все свои дилетантские познания в медицине. Явных признаков перелома я не нашел, но ступня, как и лицо, распухла и посинела.

– И надо было тебе со мной спускаться? – произнес я.

– Чего теперь говорить… Далеко нам еще?

– До того места, где мы проводили спасательные работы, километра три, – ответил я, отрывая от подкладки своего комбинезона полиэтиленовый мешочек с запасной фурнитурой. – Хорошо, если меня ждут именно там, а не дальше.

Я вытряхнул из пакетика металлические детальки и наполнил его снегом. Плотно завязал горловину и приложил к гематоме.

– Дойду, – бормотал Мураш, натягивая на распухшую ногу носок. – Потихонечку, не торопясь…

Он не без усилий обулся и снова встал. Сначала переставил доску, как костыль, затем оперся на нее и сделал шаг. Отдышался, пощупал заплывший глаз, и снова: доска – нога – отдых, доска – нога – отдых… Кровь из носа хоть уже и перестала хлестать, но все еще капала, и Мураш шумно втягивал кровь и сглатывал. Глядя на него, я забыл, что у меня болит затылок.

– Вот что, дружок, – сказал я. – Такими темпами мы за неделю не дойдем, и ты еще больше опухнешь от крови. Давай-ка запрыгивай мне на спину.

Ни слова не говоря, Мураш схватил меня за плечи и без церемоний навалил на меня все свои килограммы. И сразу тупой болью напомнили о себе и нога, и спина, и плечо. Пришлось стиснуть зубы, чтобы наружу не прорвался крепкий мат. Не переоценил ли я свои силы? Сколько я смогу пронести его на себе по бездорожью?

Я пошел по самой кромке травяного склона, за которой начинались владения ледника. В этом месте он был широким и напоминал то ли гигантскую стиральную доску, то ли тощего белого зверя, который заснул на боку, подставляя небу свои рельефные ребра. Трудно было поверить в то, что эти завалы ледяных глыб находились в беспрерывном движении, сантиметр за сантиметром сползая вниз, в более теплые атмосферные слои, где начинали таять, источая десятки быстрых и шумных ручьев с грязной и студеной водой.

Моих сил хватило ненадолго, я остановился и повел плечами, давая Мурашу понять, что на этой остановке ему сходить. Мураш сполз с меня и сел на траву. Я смотрел на его ужасное лицо, на запекшуюся в ноздрях кровь и чувствовал себя виноватым, словно принял этого парня за своего врага, отметелил его как следует, а потом выяснилось, что я обознался.

– Вы говорили, что здесь опасно, что ледник подтаял, – сказал Мураш, рассматривая одним глазом белые ребра спящего зверя.

– Ниже, Антон. Это ниже. Еще километра три. Или четыре.

– Мы уже два прошли, а осталось по-прежнему три километра? – капризно произнес он. – Вы не хотите говорить мне правду?

Правду! Если бы я знал эту правду, то, не исключено, впал бы в отчаяние, ибо силы мои были не бесконечны. Боюсь предположить, сколько мне еще нести Мураша на себе. Выглядит он плохо. Ужасно выглядит. От его мутного глаза у меня немеет затылок, и хочется нажать какую-то кнопку, как в телевизоре, чтобы выключить изображение. И снег снова пошел некстати. Озноб начинает проникать под комбинезон, студить покойницким прикосновением кожу между лопаток и на груди… Я взял его с собой как помощника и единомышленника, но он оказался обузой. И чувство вины начинает устраиваться на моих плечах, и груз этот не скинешь, как Мураша… Темнеет или это у меня в глазах? Который час? Где же часы?

Я гладил свои запястья. Мураш лег на траву, прижался распухшим лицом к сырой земле, поджал ноги и притих. И все-таки держится он молодцом. Не скулит, не жалуется, не закатывает истерику. А в его положении это было бы естественно. Кто знает, в каком состоянии его внутренности? Может, заплывший глаз и опухшая ступня – всего лишь цветочки? Может, у него порвана селезенка, отбита печень, может, у него внутреннее кровоизлияние и развивается шок. Что мне прикажете делать, если ему станет хуже? Где я найду врача?

Все свалилось в одну кучу: Ирина, Мураш, проблемы с милицией, мои ошибки и просчеты. И вся эта гавайская смесь щедро приправлена снегом. В моей жизни так всегда. Бывает, я настолько увязаю в рутине, и жить становится так скучно, что я начинаю скучать по проблемам. А бывает – ну точно как под лавиной! – что проблемы буквально заваливают меня с головой. Так и сейчас. Перебор с проблемами. Мураш – как битый автомобиль, создавший пробку, как атеросклеротическая бляшка, как инородное тело в оружейном стволе. Ах, как хочется полить его матом! Выдать ему на одном дыхании, что, мол, ты, мозоль одноглазая, геморрой носоглоточный, пристал ко мне, как жвачка к подошве ботинка, циклоп ты обтесанный, поэт ты оплеванный; у тебя настырность билетного контролера, от которой троллейбус сожрать хочется; ты подшился ко мне, как ложная улика к уголовному делу, от одного твоего вида хочется стать Джеймсом Куком, отдать себя на съедение дикарям, тщательно перевариться в их желудках, потом вывалиться на свет и преследовать тебя, отравляя тебе жизнь до твоего последнего дня…

Не знаю, что было написано в этот момент на моем лице, но Мураш даже вздрогнул, приподнял голову и спросил:

– Вы меня…

Я думал, он спросит: «Вы меня презираете?», но не отгадал.

– Вы меня не бросите?

– А ты не умрешь?

– Теперь нет, – ответил Мураш, снова опуская голову. – Так уже близко… Отец не позволит. Я сперва должен найти его.

– Тебе в больницу надо, Антон.

– Ага, – пробормотал он и шумно потянул воздух носом. От звука булькающей крови у меня к горлу подкатила тошнота. – Вон она, совсем рядом, за тем черным валуном. Красивая, высокая, с большими окнами. В ней просторные палаты и широкие кровати. Там тепло, уютно, и медсестры красивые, как богини…

– Медпункт должен быть в поселке Мижарги. Это недалеко.

– А вы думаете, я дойду туда сам?

– Я тебя туда отведу, – сказал я, впрочем, не слишком уверенно. – А если я не смогу, то отведет Альбинос. Или кто-то еще – я не знаю, сколько человек меня ждет.

Мураш усмехнулся, и эта усмешка была похожа на гримасу.

– Они меня убьют, потом порубят на мелкие кусочки и скинут их в шурф.

– В какой еще шурф?

– Который они заставят вас вырыть.

Я опустился перед Мурашом на корточки.

– Антон, ты что-то предполагаешь или что-то точно знаешь?

Мураш ничего не ответил и стал медленно, мучительно подниматься на ноги. Он хватался за мой комбинезон, судорожно мял его и напоминал альпиниста, висящего над пропастью на кончиках пальцев. Я поддержал его под локти. В какой-то момент его жуткое лицо оказалось так близко от моего, что я в мельчайших подробностях рассмотрел его глаз. Правильнее сказать, это уже был не глаз, а тоненькая щелочка, похожая на колотую рану, сделанную ножом; угрожающе отекшие щека и бровь поглотили даже ресницы, и, как скупая слеза, на тугой коже застыла капелька сукровицы. Мне приходилось видеть и покалеченных людей, и изуродованные трупы, и мне казалось, что я привык к подобным зрелищам, но сейчас меня мороз продрал по коже.

– Что вы на меня так смотрите? – спросил Мураш, глядя на меня уцелевшим глазом.

– Больше не прикладывай снег. Тебе очень больно?

– Терплю.

Терпи, парень, терпи! Никто не знает, сколько тебе еще придется терпеть. Все зависит от того, какие люди ждут меня внизу. Если это только Альбинос и Лера, то я смогу договориться с ними. Альбинос не производит впечатления изверга или садиста, и он должен помочь Мурашу. В крайнем случае я могу поставить ему ультиматум: если он хочет что-то получить от меня, то должен сначала отправить Мураша в больницу.

– Будет тебе высокая больница с большими окнами, – пробормотал я, взваливая Мураша на себя. – Все у тебя будет хорошо… Только не горячись…

Он скрипел зубами и тяжело сопел над моим ухом. Идем дальше. Шаг, еще шаг, еще… Никогда раньше не считал шаги, они всегда были для меня чем-то запрограммированным, незаметным, как биение сердца. А сейчас считаю. Ибо каждый шаг теперь дается с трудом, это маленький бой и маленькая победа, но на сколько еще сражений осталось у меня сил?

Через полчаса я опустил Мураша на траву и повалился рядом с ним. Я хрипло дышал, как загнанная лошадь. Удары сердца отдавались в висках. Комбинезон промок изнутри от пота. Мне казалось, что меня всего загипсовали, а гипс нашпиговали гайками и винтами. Я стал тяжелым, как танк, как «Титаник», если бы его выкинуло на сушу. Атлетическое усилие надо приложить, чтобы пошевелить пальцем. Бодибилдинг какой-то, а не передышка.

– Мураш, у тебя часы есть?

Он не отвечал. Иголка ты медицинская, забытая медсестрой в моей заднице! Я же не ишак, чтобы тебя переть на себе! Не лошадь Пржевальского! Я человек! Я хожу вертикально, и мой позвоночник не предназначен для перетаскивания больших грузов!.. Как тяжело. Земля присасывает, словно гигантский осьминог. Наверное, космонавты, привыкшие к невесомости, после приземления чувствуют себя так же скверно…

Я приподнял голову. Темнеет. Слишком быстро темнеет. Мало того, что на глазах будто очки для сварки, так и у солнца рабочий день к концу подходит.

– Мураш, повторяй за мной: «Я, плешивый козел, сделал все возможное для того, чтобы окончательно добить Вацуру Кирилла Андреевича…» Почему молчишь, глиста ты печеночная?

– Вацуру… – прошептал Мураш.

– Кирилла Андреевича!

– Вацуру зовут! – через силу выкрикнул Мураш и плюнул перед собой тягучей бурой слюной. – Вы что, оглохли?

Я уперся руками в землю и отжал ее от себя. Сел, расстегнул воротник, покрутил головой. Вокруг горы, снег и камни. Я ненавижу горы. Я их всегда ненавидел, только понял это лишь сейчас.

– У тебя шизоидные глюки, – процедил я. – Если кто и зовет меня, то разве что старуха с косой.

– Если бы старуха… С ней проще. Можно договориться, оттянуть. А с человеком…

Он закашлялся. Я потянулся к пятну рыхлого темного снега, схватил жменю и стал хватать его с ладони губами, как лошадь.

– В общем, так, Мураш. Я буду нести тебя до тех пор, пока у меня не кончатся силы. Потом тебе придется ковылять самому. Или ползти на карачках – как сможешь. Что бы ни случилось, только вперед, вдоль ледника. Там дальше будет крутой спуск к шоссе. От дороги ничего не осталось, ее выкорчевал ледник, но на склонах сохранились домики пастухов и приюты. Там могут быть люди…

– Я буду с вами до последнего…

– Тихо! – крикнул я и прижал ладонь к липкому рту Мураша.

Каюсь, Мураш был прав. Меня действительно кто-то звал. Я затаил дыхание и тут же отчетливо услышал, как кто-то выкрикнул мою фамилию. Я поднялся на ноги. Казалось, в моей груди сошла лавина. Я крутил головой во все стороны, стараясь различить среди каменных фигур и теней движение. Может, Ирина уже где-то рядом? Может, ее привели и немедленно отпустят, когда увидят меня? Неужели мы сейчас встретимся? Она, конечно, кинется мне на шею, и мне придется выслушать столько откровенных, душераздирающих слов: и «прости», и «люблю», и «родной», и еще много-много чего, переплетенного со всхлипыванием и рыданиями. Хорошо, сумерки крепнут с каждой минутой, и можно не беспокоиться, что кто-то увидит мои слезы. Проклятая сентиментальность! Единственная область, где мне подчас бывает очень трудно контролировать себя… Да, уже вижу! Идут! Машут руками… Я тряхнул головой, протер глаза. Два силуэта – один крепкий, упакованный в серебристый комбинезон, стянутый ремешками и липучками, второй тонкий, как стебель бамбука… Знакомые рожи. И это все? Только двое? Значит, Ирину я сейчас не увижу?

Глава 31

КОНЕЦ ПУТИ

Альбинос шел чуть впереди Леры. Шаги широкие, энергичные. Лера едва поспевала, иногда переходила на бег, чтобы не отстать. За спинами у обоих доски. Выходит, они тоже спустились по этому же склону. В отличие от нас с Мурашом выглядели как манекены из магазина спорттоваров: чистые, холеные, стильные. Разве что ценники нигде не болтались.

– Вот что значит захотеть! – громко сказал Альбинос, приближаясь ко мне и разводя руки в стороны. – Я сначала глазам своим не поверил! Думаю, неужели это наш дорогой Кирилл учудил? Жив? Цел?

Он чуть не наехал на меня – большой, теплый, сильный, как локомотив, пригнав с собой пахнущий мужским парфюмом ветерок, хотел заключить меня в объятия, но в последний момент что-то его сдержало, может быть, выражение на моем лице. Причапала на своих ходулях Лера.

– Здрасьте-мордасти! – выдала она, неимоверно растягивая гласные. – А чего это ты тут прохлаждаешься? Тебе куда было велено прийти?

Хорошо, что Альбинос закрыл тростиночку своим телом. Он кинул взгляд на неподвижно лежащего Мураша и с пониманием кивнул:

– Это вы еще хорошо отделались. Ты хоть знаешь, какую лавину сорвал? По классификации – «Третья Южная», а альпинисты называют ее «Понос динозавра». Мне даже в голову не пришло, что ты сунешься к ней! Надо было взять левее метров на двести! Там если и есть лавины, то мелкие и покладистые… Как учитель я в полном восторге, а как твой верный друг – в легком шоке.

– Альбинос даже за сердце схватился, когда узнал, что Третья сошла! – из-за спины Альбиноса вякнула Лера. – Он сказал, что все, замороженный фарш готов!

– Мы спустились, нашли следы, капли крови, – продолжал Альбинос. – Но ты выглядишь молодцом! Взгляд чуть усталый, а так орел орлом! Ну что? Подержал быка за рога? Поймал кайф?

– Хоть бы спасибо сказал за то, что он тебя такому делу научил, – снова вставила Лера, округляя свои тонкие губки, как надувная кукла.

– Да, ты права, надо поблагодарить своего учителя, – согласился я и с короткого замаха врезал Альбиносу по губам.

Тот отшатнулся, но устоял на ногах, тряхнул головой, отчего белые космы всколыхнулись, как пушинки у одуванчика, сплюнул кровью и горько усмехнулся. Лера запричитала, стала размахивать руками, сучить ножками, будто ей поставили слишком мощную батарейку.

– Альбинос, дай ему сдачи! Урой его, Альбинос! Как он посмел поднять на тебя руку? Врежь ему своим фирменным ударом! Сделай так, чтобы ему мало не показалось! Ну, давай же! Ну!

Как она ни подзадоривала друга, Альбинос на фирменный удар поскупился. Хмыкнул с сожалением, покачал головой и потрогал подпухшую губу.

– Значит, я заслужил именно такую благодарность от своего ученика. А ты как думала? Так часто бывает… Платок есть?.. Думает ментор: вот, мол, столько лет на него потратил, всю свою душу ему отдал, а он, свинья неблагодарная, даже спасибо не сказал… И не ведает, что душа-то его пустая, и всегда думал он только о своей выгоде, о премиях, о престиже школы, о показателе успеваемости, о звании…

– Ой, опять эти заумные речи! – рассердилась Лера. – А потом он вконец оборзеет, на шею сядет и ножки свесит…

– Ирина где? – спросил я Альбиноса.

– Вот за тем бугорком есть тропа… – начала объяснять Лера.

– Недалеко, – коротко ответил Альбинос и перевел взгляд на Мураша: – Что с ним?

– Его надо в больницу, – ответил я.

– В больницу! – воскликнула Лера с возмущением. – А может, его еще на Канары отправить? В отель пять звезд?

Альбинос опустился перед Мурашом на одно колено, осторожно тронул его за подбородок и повернул голову. Нахмурился, что-то едва слышно произнес и попытался приоткрыть опухший глаз. Мураш шевельнул губами и простонал.

– В любом случае нам пока по пути, – сказал Альбинос, поднимаясь на ноги. Подойдя к Лере, он отвязал от ее спины сноуборд и кинул его на траву. Рядом положил свою доску. Связал оба с двух сторон восьмеркой. Лера курила, поднимала глазки к небу и охала. Всем своим видом она хотела сказать: какие мы нежные! без носилок никак не можем! пинками гнать надо этого симулянта!

Мы с Альбиносом переложили Мураша на импровизированные носилки. Мураша трясло, он еще больше скрючился, прижимая колени к животу. Поза «младенец в утробе» придала ему совершенно беззащитный и несчастный вид. А я вроде как уже забыл о своей косвенной причастности к этому несчастью, и жалость к Мурашу легко трансформировалась в ненависть к Альбиносу и его дурочке. Альбинос видел, что я все больше напоминаю снятый с предохранителя лавинный заряд, но ошибочно принимал мое состояние за тревогу о судьбе Ирины.

– Ты не беспокойся, – сказал он мне, кивком головы показывая, чтобы я взялся за передний край носилок. – С твоей девушкой все в порядке. Она жива и здорова. Потерпи, не делай глупостей, и мы сразу отпустим ее, как придем на место.

– «Не делай глупостей»! – передразнила Лера, которой не по душе пришлось, что рекомендация была произнесена в слишком мягкой форме. – Только попробуй сделать глупость! Сразу дырку в голове сделаю!

И, подтверждая серьезность своих намерений, Лера вынула из-под комбинезона пистолет и покачала его на ладони. Мы с Альбиносом взялись за носилки – я спереди, он сзади. Не могу сказать, что нести Мураша на связанных сноубордах мне было легче, чем на своем горбу. Или силы меня окончательно покинули, или поверхность досок была слишком скользкая, но я вынужден был часто останавливаться и опускать носилки на траву.

Ледник погрузился во мрак, и если бы не скудный свет горных вершин, похожих на угасающие факелы, идти нам впотьмах и на ощупь. Давно я не был раздавленным обстоятельствами в такой степени. Вместо того чтобы быть моим помощником, Мураш связал мне руки и при этом еще стал вытягивать из меня последние силы. В моей голове не рождалось никаких спасительных идей, и я даже не ждал их. Теперь я уповал только на то, что смогу выдержать этот мучительный переход и увижу Ирину. А для этого надо смириться и не усугублять ситуацию. Даже если дурочка станет стучать пистолетом по моему затылку.

– Мы отпустим Ирину сразу же? Не станем дожидаться утра? – спросила Лера Альбиноса.

Альбинос, кажется, думал о другом и ответил как придется, рассеянно:

– Не знаю. Наверное… Конечно…

Он хоть и был в лучшей форме, чем я, но тоже надрывался. К тому же Альбинос шел «вслепую», так как носилки не позволяли ему видеть свои ноги и тропу, и потому часто спотыкался. Тем не менее занять мое место, повернувшись ко мне спиной, он не рискнул. Видимо, разбитая губа заставляла его быть начеку и не слишком доверять мне. Напрасно!.. Наверное, напрасно… В душе у меня не сыскать бунтарских чувств. Только уныние и ожидание встречи с Ириной. Стыдно будет, если она увидит меня в таком приземленном виде. Ждет ведь рыцаря, освободителя, героя! А припрется изможденное существо с тоскливыми глазами, да еще с носилками, на которых скрючился фиолетовый кассир. Альбинос своими румяными щеками еще больше оттенит мой безрадостный вид. Надо было, конечно, метить ему кулаком не в губу, а в глаз. С фингалом под глазом Альбинос не выглядел бы столь жизнеутверждающе. Тут я, конечно, дал маху! Сплоховал. Если еще выпадет случай, непременно буду бить под глаз. Синяк под глазом противника – то же самое, что медаль на собственной груди. Чем больше там синевы, тем больше у меня гордости и почета… Господи, да о чем это я? Какая разница, в каком виде предстать перед глазами любимой женщины, какое произвести на нее впечатление! Разве в этом суть? В этом истина?.. Как там по этому поводу высказался Ницше? «Ошибочно предполагать, что истину люди ценят больше, нежели иллюзии…» Увы, ты прав, старикан!

Эти драные, будто покусанные собаками мысли немного отвлекли меня от боли в теле и ногах, от ощущения, что руки оттянулись уже до самой земли, и я не заметил, как прошло время и вокруг меня кружится знакомая местность. Вот этот травяной склон с ухабом посредине, похожим на трамплин… Вот эта черно-серая, как невостребованная пашня, широкая полоса ледника… Эта гора напротив с прилепившимся к ней скальным обломком, похожим на ползущего лягушонка… В этих местах я провел целый месяц. Здесь я с бригадой спасателей пытался найти жизнь, даже в самых ее слабых проявлениях – как космонавты, прилетевшие на Марс.

Альбинос обратил внимание на то, что я во все стороны кручу головой.

– Знакомые места? – спросил он.

– Так тебе он и скажет! – за меня ответила Лера. – Он сначала должен со своей любимой встретиться.

Тут я увидел силуэт человека, стоящего прямо на моем пути. Вспыхнул фонарик, и мне в глаза ударил луч света.

– Почему так долго? – донесся из темноты незнакомый голос – по-женски высокий, чуть гнусавый, с нервным надрывом, словно человек только что вышел из компании, где шли бурные и неприятные дебаты. – Я устал вас ждать!

– Убери свет, Дацык, – попросил Альбинос.

Луч фонаря, как невоспитанная собачка, считающая своим долгом обнюхать всех присутствующих, прыгнул на лицо Альбиноса, оттуда перескочил на Леру, но там почти не задержался и съехал на носилки.

– А это еще что? – удивилась темнота. – Я думал, барана к ужину несете. Ну и рожа у него! Или это, пардон, задница?

– Парень неудачно съехал с горы, – ответил Альбинос. – Подержи его, а то у меня уже руки онемели!

– Ну так надо выкинуть его в канаву, и дело с концом!

Теперь я вспомнил этот визгливый голос. Так это же тот самый злодей, который ставил мне условия по телефону, а потом отправлял мне письма по «мылу» и подписывался «Человек». Именно за ним я охотился целую неделю. Теперь он стоит передо мной, спрятавшись в темноте и ослепляя мои глаза фонариком. Его фамилия Дацык.

Я почувствовал, как сзади меня происходит рокировка. Дацык все-таки перехватил носилки у Альбиноса. Подтолкнув меня, он зло крикнул:

– Уснул, что ли, скотина? Но-о! Пошел!

Свет фонарика искромсал мои глаза, будто лезвием, и я вообще перестал что-либо видеть. Наверное, я неминуемо споткнулся бы и грохнулся на землю, уронив бедного Мураша, если бы рядом со мной не оказался Альбинос. Он взялся за одну доску. Мы пошли в горку.

– Выше ноги поднимай, – посоветовал Альбинос. – Здесь много камней… Уже чуть-чуть осталось.

– Ирина там?

– Там, там.

Фонарик теперь несла Лера и светила исключительно себе под ноги. Я не столько спотыкался, сколько отбивал пальцы ног о луговые булыжники. Постепенно глаза мои привыкали к темноте, и я сначала увидел звездное небо, затем освещенную луной снежную вершину и, наконец, пламя костра, отмахивающееся своими многочисленными языками от атакующего его мрака. Капелька крови на обнаженной спине негра, должно быть, выглядела бы приблизительно так же.

Мы подошли к костру и опустили носилки на траву, по которой скользили оранжевые блики. Круг замкнулся! Я увидел грубо сколоченный стол и скамейки – сам их сколачивал из досок и бревен. За этим столом обедала и ужинала моя бригада. Здесь же мы составляли план работ на следующий день и принимали решения. В душе у меня сразу заныло от нахлынувших воспоминаний, большей частью неприятных, вызывающих тоску и боль. Никогда бы не подумал, что мне когда-либо придется вернуться в это место и дополнить столь странную компанию. Чуть выше – в темноте их не было видно – вросли в склон несколько туристских приютов, сложенных из булыжников, с глинобитными и рубероидными крышами и низкими дверными проемами, через которые, не согнувшись в три погибели, не пройдешь. Наверняка Ирина там. Знает ли она о том, что я уже здесь? Может, смотрит в маленькое подслеповатое окошко на костер и среди пляшущих теней уже различает меня? Меня начало трясти от волнения. Никогда еще наше с Ириной свидание не вызывало такого нервного напряжения, такой оголенной чувственности, нежности и жалости к ней.

Тепло костра просачивалось через комбинезон и грело мне спину. Я рассматривал Дацыка с тем сдержанным любопытством, с каким иногда смотрю передачи по телевизору о жизни змей, пауков и прочей гадости. Как ни странно, но Лера необыкновенно точно описала его внешность. Дацык в самом деле выглядел лет на тридцать пять, тело его было неразвитым, даже каким-то рахитичным, а лицо – по-рыбьи узким, говоря словами Леры, «будто он всю жизнь голову между прутьями ограды просовывал». Я бы сказал по-другому: будто на его голову нечаянно наступил слон и слегка сплющил ее с боков. На нем была давно вышедшая из моды кожаная куртка с капюшоном и веревочкой на поясе, раздутые на коленях потертые джинсы и высокие армейские ботинки. В сравнении с Альбиносом он выглядел как поваренок рядом с матерым поваром, но был намного шумнее, подвижнее и фонтанил командами и жестами во все стороны. Я легко поверил, что этот малоприятный тип, дабы чем-то нагнать на меня страху, мог убить водителя черной «девятки» Вергелиса.

– Так вот это кто! – вдруг со злой радостью протянул Дацык, приглядевшись к лицу Мураша, освещенному костром. – Очень любопытно… Хотелось бы узнать, зачем вы, сударь, к нам пожаловали? Ась?

– Ты его знаешь? – спросил Альбинос. Он сел на скамейку, ногой выдвинул из-под стола картонную коробку, достал оттуда бутылку и стал рассматривать этикетку.

– Он еще в аэропорту Минвод хвостиком волочился за Вацурой. Смею предположить, молодой человек имеет здесь свой интерес. – Дацык поднял взгляд на меня. – Я же тебя предупреждал, скотина, что за тобой плетется «хвост». А ты уши развесил и притащил его сюда. Что ему надо? Не догадываешься?

Альбинос поставил бутылку на стол и настороженно взглянул на меня. В хитрых глазах Дацыка отражались языки пламени. Лучше бы о своей проблеме Мураш рассказал сам, но он по-прежнему лежал, скрючившись как креветка, тяжело дышал и вряд ли был способен произнести что-либо осмысленное.

– Под ледником погиб его отец, – сказал я. – Он хочет, чтобы я показал ему то место.

– А откуда ты знаешь, где погиб его отец? – тотчас задал он второй вопрос, кидая быстрые взгляды то на меня, то на Мураша.

– Вот что, – теряя терпение, произнес я. – Я выполнил все ваши условия. Теперь я хочу увидеть Ирину. Сейчас. Немедленно!

– Привести? – спросила у Дацыка Лера и уже шагнула в темноту, но Дацык резко выкрикнул:

– Стоять!

Лера пожала плечиками и села рядом с Альбиносом.

– Сколько раз я просил тебя не проявлять инициативу! – завизжал Дацык.

– Ты очень громко говоришь, – заметил Альбинос.

– А это потому, что вы хотите развалить наше дело! Вы только посмотрите – Вацура уже ставит нам условия! Он привел сюда этого одноглазого шпиона, а вы спокойны, будто ничего особенного не случилось!

Замолчав, Дацык поднял с земли палку, собираясь кинуть ее в костер, и вдруг с разворота врезал мне ею по лицу. Я не ожидал такой подлости и не успел подставить руку. Мне показалось, что перед глазами вспыхнула молния. Удар пришелся по лбу и брови, и будь палка покрепче, у меня неминуемо бы треснул череп. Схватившись за лицо, я попятился назад и сел на траву. Теплая и маслянистая кровь хлынула из разбитой брови, как тосол из лопнувшего патрубка. Ну, сволочь, подумал я, прикидывая, чем мне лучше ответить – ногой или кулаком? Но Дацык, предвидя мою реакцию, тотчас подскочил ко мне и ткнул меня в лоб стволом пистолета.

– Я пристрелю тебя, скотина! – завизжал он, отчего у меня заболели уши. – Ты что думаешь о себе? Ты ноль, пустой звук, слизняк! Я раздавлю тебя и закопаю в леднике! Ты не будешь ставить мне условия, потому что ты уже наполовину труп, и тебе придется валяться у меня в ногах, чтобы я пощадил тебя!

– Прекрати! – крикнул на него Альбинос, и я впервые увидел его таким обозленным. – Оставь его в покое!

– Что я слышу, Альбино! Ты его защищаешь! Ты его балуешь! Но это обернется для нас большой бедой! Посмотри в его глаза! Он же готов кинуться на нас и перегрызть каждому горло!

– Выпей вина и иди спать, – огрызнулся Альбинос. – Я сам с ним разберусь!

– Ты с ним разберешься так, что потом мы все кровавыми слезами плакать будем! Ты слишком мягкий, Альбино! Ты очень доверчив! Разве ты не понимаешь, что у них заговор? Этот, – Дацык показал стволом пистолета на Мураша, – симулянт. И если ты позволишь привести сюда еще и Вацурину бабу, то их уже будет трое! Как и нас, трое! И они будут пострашнее нас, потому что трясутся за свои поганые жизни!

– Я с ним согласна, – прогудела из-за костра Лера. – От этого калеки надо избавиться.

– Как? – коротко спросил Альбинос, не поднимая головы.

– Ну-у-у… – протянула Лера и, ожидая подсказки, взглянула на Дацыка.

– Лера рассуждает здраво, – нарочито внимательно рассматривая пистолет, ответил Дацык. – На твоем месте я бы позволил ей самой разобраться с этой дохлятиной…

– По-моему, после гибели дочери ты совсем отупел, – произнес Альбинос.

– А что ты подумал? – сквозь зубы процедил Дацык. – Я сказал только то, что сказал… А про дочь мне не надо напоминать!

– Он уйдет отсюда утром, если, конечно, будет способен передвигать ногами, – решил Альбинос.

– Что?! – снова взвился Дацык. – Ты позволишь этому циклопу так просто уйти? Да он потом приведет сюда роту омоновцев! Сначала отсюда уйдем мы, а потом уже он! Альбино, положись на меня, и мы получим то, что хотим!

Спор затих. Я продолжал сидеть, низко опустив голову, чтобы кровь с рассеченной брови капала на траву, а не на комбинезон. Чем дальше развиваются события, тем хуже. Ирина увидит меня с расквашенной рожей и поймет, что наше дело аховое. Вряд ли мой вид вселит в нее надежду и уверенность в благополучном исходе. Разумнее, конечно, дождаться утра, когда рана засохнет, можно будет умыться и кое-как привести себя в порядок. Даже если я уговорю Дацыка отпустить ее, все равно она уйдет с первыми лучами солнца, а не сейчас… Но все это лишь голос разума. Душа же вопит обратное: как хочется увидеть Ирину сейчас! И нет сил ждать утра. И выжаты последние капли терпения. И – как там в Дантовом «Рае»? «Здесь изнемог высокий духа взлет…»

Альбинос встал из-за стола, выбравшись из овивающих его рук Леры, как Лаокоон из объятий змея, подошел ко мне и, взявшись за подбородок, приподнял лицо. Я почувствовал, как струйка крови защекотала мне щеку.

– Принеси аптечку, – сказал он Лере. – Надо навести небольшой макияж перед встречей с любимой. Так ведь?

Дацыка аж передернуло от такой манеры общения, и он со злостью переломил о колено ту палку, которой разбил мне бровь.

– Сюсюкай с ним, заигрывай, белобрысый дурак, – мстительно пробормотал он, кидая сушняк в костер. – Смотри только, чтобы он не перегрыз тебе сонную артерию.

Лера вернулась с зеленой матерчатой сумочкой на «молнии».

– Я уже сказала ей, что Вацура здесь, – объявила она.

Дацык нервно дернул головой.

– А тебя кто-нибудь просил об этом?

– Не дергайся, – сказал мне Альбинос, прижимая ватный тампон, смоченный чем-то пахучим, к моей брови.

Я не чувствовал ни боли, ни прикосновений. Мои чувства, словно хор, поющий по нотам классика, воссоздавали и проигрывали во мне чужие переживания. Переживания Ирины… Она плачет от счастья, покусывая губы? Она схватилась за ржавую решетку, прижалась к ней лбом и вглядывается в темноту? Или торопливо расчесывает спутавшиеся волосы, пытается дрожащей рукой подкрасить губы, отряхивает платье… Нет, костюм… А в чем она была, когда ее похитили? Здесь холодно, вместе с ночью в ущелье скатился с гор стылый холод. Догадался ли кто-нибудь дать ей теплую одежду? Или моя несчастная Ирина кутается в какое-нибудь рваное одеяло, давно оставленное здесь туристами? Сдержаться бы мне, не показать подонку Дацыку своей слабости.

– Сойдет! – удовлетворенно произнес Альбинос, отойдя от меня на шаг и любуясь моим лицом. – Тем более там темно. Можно отводить.

И он занялся Мурашом. Дацык поиграл пистолетом перед моими глазами. Он мне напоминал туриста в зоопарке, которому разрешили зайти в клетку со львом. Все говорят, что это совершенно безопасно, ибо лев сыт и ленив, но у туриста на этот счет свое собственное мнение, и вот он тянет время, топчется у клетки, и отказаться стыдно, и войти страшновато.

– Имей в виду, скотина, – предупредил он. – У меня нервы фиговые. Сделаешь резкое движение – стреляю без предупреждения.

– Да веди же! – крикнул я.

– Ладно, ладно! – приструнил меня Дацык и посветил мне фонариком в глаза. – Не повышай голоса! Топай вперед, куда свет фонарика, туда и ты. Как Иван-царевич за клубочком. Понял?

Я пошел в горку, с каждым шагом быстрее и быстрее. Представляю, как тяжело сейчас Ирине, от которой ничего не зависело. Я мог побежать, сократив время ожидания на несколько секунд, она же не могла ничего. Ее боль терзала меня, и я в самом деле побежал, но Дацык сразу завизжал:

– Медленнее, скотина!

Это хорошо, что он крикнул. Может, Ирина услышала и поняла, что я уже рядом. Желтое пятно света, сжимаясь и вытягиваясь, как кальмар, скользило по траве и камням на полшага впереди меня. Мой союзник, моя путевая звезда. Хочется забыть, что с фонариком в руке за мной идет Дацык, что световое пятно управляется его рукой… Темно, хоть глаз выколи. Но вот впереди замерцал тусклый свет. Маленький светящийся прямоугольник. Окно? Теперь я смотрел только на этот маячок. Мне уже мерещился милый профиль Ирины, стоящей у окна. Лишь бы Дацык оставил нас наедине! Нам надо столько сказать друг другу!.. Хижина все ближе. Я уже различал ее продавленную покатую крышу, залитую лунным светом. Кто-то из спасателей ночевал в ней. Там вполне сносные условия. Кажется, есть нары, полки для продуктов, стол и табуретки. И ржавая буржуйка, на которой мы каждый вечер сушили насквозь промокшие сапоги… Я представил, как Ирина растапливает ее колючими ветками терновника, как отогревает замерзшие руки, как смотрит в огонь и думает обо мне, о том, что связывало нас уже столько лет…

От волнения у меня пересохло в горле. Все, пришел. Вот он, конец необыкновенно долгого и жестокого пути. Я оперся руками о шершавую каменную кладку хижины. Какой-то неизвестный романтик не поленился притащить сюда мешок цемента, замесить раствор и возвести каменные стены. Не знал, что его творение когда-то станет тюрьмой для милой, нежной, удивительно доброй женщины…

– Ирина, я здесь! – крикнул я, но голос предательски дрогнул.

Никто не отозвался. Или стены не пропускали звука, или Ирина просто не в силах была ответить. Вот дверь. К ней прибиты «ушки» для замка, новенькие, еще в смазке. Но замка нет, в «ушки» продет изогнутый кусок арматуры.

– Не торопись, успеешь, – проворчал Дацык и ткнул мне в спину стволом пистолета. – Отойди на три шага!

Я подчинился. Теперь я был готов на все, лишь бы не отдалять свидание с Ириной. Больше нет сил ждать. Слова покаяния, которые я собирался произнести, уже обжигали мне губы. Я виноват в том, что она оказалась здесь. Это я заточил ее сюда, в каменный сарай; это я отдал ее в руки убийце; это я по собственной воле ломал, корежил, крошил и растирал хрупкую, как китайский фарфор, жизнь Ирины. Виноват, бесконечно виноват…

Дацык вынул скобу из «ушек», попятился от двери и великодушно позволил:

– Заползай, скотина!

Я рванул на себя скрипучую дверь, пригнулся и переступил порог. Дверь тотчас захлопнулась за мной. Я задыхался, будто меня долго держали под водой и вот наконец позволили вынырнуть. Свеча на лампадке под закопченным потолком, потрескивая, плакала горячими слезами. Пламя заволновалось, и по стенам поползли тени. Сумрачная, мрачная комнатка. Нары. Стол. Буржуйка… Из темноты на меня смотрели кричащие глаза. Фигура женщины была неподвижной, таящей в себе взрывную силу, как в заведенной пружине. Я сделал шаг вперед. В первое мгновение мне показалось, что Ирина избита, отчего глаза заплыли, как у Мураша, и лицо измождено, и губы высохли так, что уже невозможно воспользоваться губной помадой, ибо нечего красить…

Я сделал еще шаг, схватил ее за плечи и потянул на себя, к свету умирающей свечи… От непередаваемого ужаса у меня заледенело сердце. Я подумал, что вдруг сошел с ума и уже не в состоянии узнать Ирину…

Передо мной стояла другая женщина.

Глава 32

БЕГОМ ОТ ЛЯГУШЕК

Сам не знаю, зачем я схватил ее за горло.

– Ирина где? – зашипел я, подталкивая онемевшую женщину к стене. – Где?! Ирина?!

Оттолкнул ее, кинулся к нарам, сорвал постель, заглянул под стол, непонятно для чего сметая на пол чашки и банки с кофе и чаем. Мне хотелось крушить все подряд. Я сам себе напоминал гранату, у которой сначала выдернули чеку, а потом вдруг решили вставить ее обратно. За кретина меня держат? Шутить надо мной вздумали?

Я повернулся, задев головой свечку. Горячий парафин выплеснулся мне на голову. Сарай был слишком тесен для меня. Что-то еще с грохотом полетело на пол. Женщина завизжала и забилась в угол. Наперсточники ублюдочные! Кинули меня, как последнего лоха. Запустили в клетку ко льву свору обезьян, вооруженных бананами… Удар кулаком по столу. На нем подпрыгнул чайник, звякнула ложка в стакане.

– Я тебя сейчас придушу! – предупредил я женщину и двинулся на нее, потому как она осталась единственным предметом, на котором я еще не разряжал свою ярость.

– Ненормальный! – завопила она, прикрываясь какой-то тряпкой – то ли полотенцем, то ли майкой. – Я и есть Ирина! Не узнаешь, что ли?

От моего свирепого дыхания задрожали ее волосы, выжженные перекисью и уже почерневшие у корней. Бледные узкие губы, невыразительные глаза, веснушки на щеках, как рыжие лесные муравьи. Похожа на куклу Барби, которой уже отыграли свое да забросили на дачный чердак, и вот она там пролежала пару лет… Вот теперь я вспомнил ее. Конечно, это она, конопатая! Та самая амбициозная мадам, зацикленная на замужестве, которую я имел несчастье пригласить к себе домой сразу после прилета из Беслана.

– А-а-а! – протянул я. – Значит, это ты здесь с ними? И когда только успела снюхаться? Ирина где? Моя Ирина где?

– Да что ты на меня орешь? Не знаю я никакой твоей Ирины! И тебя знать не хочу! Откуда ты тут взялся?

Я вскинул руку и помахал пальцем перед самым носом женщины.

– Вот что! Ты мне не ври! Ты глаза не прячь! Я из тебя все равно всю правду вытряхну. Что вы с ней сделали? Куда вы ее упрятали?

– О, боже мой! – завыла женщина. – Что ты от меня хочешь? Никого никуда я не прятала! Меня саму сюда упрятали! Я не знаю, какая тебе еще Ирина нужна!

– Врешь ведь? – с надеждой спросил я и снова схватил конопатую за плечи. – Ну, пожалуйста, скажи, что врешь. Признайся. Умоляю тебя.

Женщина отрицательно покрутила головой, закрыла лицо руками и тихо заскулила. Я с силой оторвал ее ладони и заглянул ей в глаза. Она плакала, всхлипывала и со страхом, как на психически больного, смотрела на меня.

– Не вру я. Не вру…

– Значит, ты тоже Ирина?

– Я не «тоже Ирина». Я просто Ирина. Ирина Тучкина.

– Ладно. Дальше! Как ты здесь оказалась?

– Помнишь, как мы после аэропорта приехали к тебе? – тихим и нежным голосом, каким разговаривают с детьми, спросила она. – Пили коньяк и закусывали виноградом. Наверное, мы друг друга неправильно поняли, я обиделась и ушла. Помнишь? И только вышла на улицу, как ко мне подъехал Альбинос.

– А-а-а, все-таки Альбинос! – крикнул я.

– Но тогда я еще не знала, как его зовут! – тоже повысила голос женщина. – Тогда он был для меня просто высоким красивым молодым человеком, который как-то сразу вызвал доверие. Спросил, куда мне надо. Я села в машину, вся в слезах, ничего не понимаю, а он вместо того, чтобы отвезти меня домой, поехал в аэропорт, взял два билета до Минвод, и мы полетели…

– А на хрена ты дала ему свой паспорт?

– Да ничего я ему не давала, он сам взял! И еще угрожал, что голову отвинтит, если я пикну…

– А где в это время была моя Ирина?

– К-к-какая Ирина? – заикаясь спросила женщина, вытирая ладонями слезы.

– Моя! Ирина Гусарова, сотрудница частного детективного агентства, моя подчиненная, моя любовница, жена, друг, брат…

– Какой еще брат? – дрожащим голосом уточнила женщина. – Никого с нами больше не было. Только я и Альбинос. Потом в Минводах он взял машину и привез меня сюда. Посадил под замок и сказал, что если я буду хорошо себя вести, то он скоро меня отпустит да еще денег даст…

– Денег даст! – взвился я. – А теперь подробнее: за какие такие услуги он пообещал тебе денег?

– Ни за какие! Да что ж ты такой тупой, как Тулип? Я всего лишь должна была хорошо себя вести!

– Как это понимать?

Она вдруг размахнулась, намереваясь дать мне пощечину, но я поймал ее запястье.

– Больно! Руку поломаешь, садист!

– В этом сарае, кроме тебя, больше никого не было? – продолжал я допрос, ни на мгновение не сводя взгляда с маленьких мышиных глаз женщины.

– Никого. Ей-богу! – побожилась она и перекрестилась свободной левой рукой.

– Может, видела где-нибудь поблизости молодую, очень красивую, очень стройную, очень умную…

– Только Лера здесь. А больше из женщин никого.

– Только Лера… – эхом отозвался я. – И ты полагаешь, что она красивая и умная?

Я взялся за голову, как ваятель, устанавливающий гипсовое чело на плечи готовой фигуры. Сел на нары, потому как ноги вдруг перестали меня держать. С души сразу схлынула ярость. Казалось, что минуту назад я был замороженным цыпленком, но вот попал в микроволновку, и теперь я стремительно оттаиваю, обмякаю, оплываю, и сейчас упадет на грудь голова, и безвольными плетьми повиснут руки.

Женщина (или как там ее? Ирина Тучкина?) на цыпочках отошла от стены, подняла с пола табурет, кружку, еще какие-то вещи… Что же это получается? – думал я. Катастрофа. Шизуха. Я вскочил с нар, подошел к столу, налил из чайника воды в кружку и жадно выпил. Слишком я сильно разгонялся, и слишком резко приходится тормозить. Сейчас сердце выскочит из груди, кумулятивным зарядом пробьет стену и улетит куда-то дальше, догонять некий фантом. Я как белка, которую вынули из колеса и затолкали в тесную коробку. Нет ничего хуже энергии, которую некуда выплеснуть… Ирина есть, но не та. Это я дурак или Альбинос со своей компанией – полные идиоты?

– Значит, в этом сарае… – пробормотал я и так сильно сжал алюминиевую кружку, что она сплющилась, как голова Дацыка. – Значит, в этом грязном хлеву, в этом мусорном баке с крышей, кроме тебя, нет никого?

Я опустился на корточки и заглянул под нары. Тучкина напряженно следила за мной. По-видимому, она уже начала бояться, что я вдруг найду где-нибудь под нарами или под столом свою Ирину, и тогда начнется мучительный процесс отвинчивания головы.

– Что ты там застрял? – прошептала она. – Что ты там нашел?

У меня не было сил выпрямиться, и я остался сидеть на полу.

– Так что же это получается? – с ненавистью произнес я. – Это ради тебя я целую неделю себя через мясорубку прокручивал, от милиции убегал, мчался сюда со всех ног? Ради вот такого конопатого пингвина?

Оскорбившись, Тучкина подбоченилась и, с презрением глядя на меня, отпарировала:

– А я тебя об этом не просила! То, что ты оказался здесь, для меня такая же неприятная неожиданность!

– Так какого черта ты не предупредила Альбиноса, что меня не знаешь, что он ошибся и принял тебя за другую!

– Да о тебе вообще речь не шла! И он ни о чем меня не спрашивал!

– Проклятье! – взвыл я от беспомощности. – Где же в таком случае моя Ирина? Она ушла из дома и пропала! Мобильник не отвечал. Соседи не в курсе. Нет человека! Растаял! Исчез!

– Мало ли, – пожала плечами Тучкина. – У женщин могут быть свои тайны от мужчин.

– Да что ты понимаешь! – выпалил я и невольно сжал кулаки. – Тайны от мужчин! Никаких тайн от меня у нее отродясь не было! Потому что она меня безумно любит! Потому что я для нее – все!

– Надо же, какая самоуверенность! – фыркнула Тучкина и опустила глазки. – Настоящая женщина всегда в поиске, она вся в движении, она меняется каждое мгновение, как река, текущая в океан. Ибо если остановится, то зацветет, помутнеет, затянется камышом и осокой и расплодятся в ней лягушки.

– То-то я вижу, что тебе уже за тридцать, а ты все еще от лягушек бегаешь, – буркнул я. – За первого встречного замуж готова выскочить, лишь бы в паспорте отметка была!

– Сам ты «за тридцать»! – вспылила Тучкина. – Придурок! Да от такого, как ты, любая женщина сбежит! Твоя Ирина свой мобильник в море выбросила, чтобы твоего голоса никогда не слышать, и умотала с любовником на Канары!

– Закрой рот!

Ну вот, я снова разозлился, и злость придала не только сил, но и иллюзорный смысл моим последующим поступкам. Я кинулся к двери и принялся колотить в нее ногами. Наслушался глупых речей обиженной богом женщины и голову потерял. Она просто не знает характера Ирины. Серая мышь захотела мне отомстить, и ей отчасти это удалось. Но хватит засорять мозги чужой глупостью! Пора вернуться к моим баранам. Я не верю в совпадения. Ирина исчезла на следующий день после того, как Альбинос увез Тучкину в Минводы. Возможно, он с опозданием понял, что ошибся, что похитил не ту женщину. Позвонил Дацыку и сказал, что, мол, баба не та. И Дацык вместе с Лерой сделали «дубль-два». По логике: чем больше баб, тем сговорчивее будет Вацура… Точно! Дацык знает, где Ирина! Этот урод с приплюснутыми мозгами держит ее в другом месте на тот случай, если понадобится дополнительный рычаг воздействия на меня.

Дверь распахнулась неожиданно, и я едва не вывалился в ночь.

– Чего гремишь, скотина? – рявкнул из темноты Дацык.

Я почти не видел его и, уж конечно, не различил в его руке пистолета. Не думая о последствиях, как зверь, который кидается на охотника с ружьем, я прыгнул на Дацыка, повалил его на землю и принялся душить.

– Убью, скотина! – хрипло орал Дацык, извиваясь подо мной. – Сейчас пришибу, на хрен!

– Где Ирина?! – орал я, едва не касаясь оскаленными зубами мясистого носа Дацыка, и с каждым мгновением все сильнее сжимал пальцы на его шее. – Куда ты ее спрятал, урод?! Считаю до трех! До трех!

– Она в доме… В доме… Идиот… – захлебывался Дацык.

– Я не про эту конопатую спрашиваю!

– А тебе мало одной?!

И тут грянул выстрел. Наверное, даже если бы меня прошило насквозь, я бы ничего не почувствовал и еще долго бы душил Дацыка слабеющими руками. Но пуля пролетела у меня где-то под мышкой и устремилась к звездам, что уменьшило шансы Дацыка на жизнь.

– Ты что?! – выдавливал он из себя, хватая губами воздух. – Ты что? Отпусти, не то пристрелю!

– Не жить тебе, Дацык! Говори, где Ирина!

– Ты взбесился, скотина… Я тебе свинцовую клизму сейчас вставлю…

Он выстрелил снова, и на сей раз пуля обожгла мне кончик большого пальца да походя передала привет мочке уха. Я торопился, на третий раз Дацык наверняка прострелит мне голову. Я уже хотел схватить его за волосы и ударить ею о землю, будто чугунным языком в колокол, но тут чьи-то сильные руки сдавили мне плечи и откинули назад. Дацык, почувствовав свободу, подлетел в воздух и с остервенением принялся бить меня ногами по лицу. Я не мог ни подняться, ни прикрыться от ударов. Упал на спину, перевернулся на бок. Дацык с воплями молотил ногами, нацеливая свои тяжелые ботинки мне в глаза и нос.

– Хватит! – раздался голос Альбиноса.

– Я убью его! – все еще хрипел Дацык, не в силах успокоиться. – Ты видел, как он меня… Все! Не трогай меня! Я ему сейчас покажу, как «Спартак» на своем поле играет…

– Да прекрати же ты! – вышел из себя Альбинос и сильным толчком в грудь отбросил Дацыка к стене сарая.

Не знаю, что он сделал с моим лицом. Я уже давно не смотрелся в зеркало, и будет лучше, если еще долго не посмотрюсь.

– Ты опять его защищаешь! – завизжал Дацык, размахивая руками и поддерживая в себе боевой пыл. – А он меня чуть не придушил!

– Тебя, гниду, придушить мало, – высказался я, ощупывая свое лицо, липкое от крови.

– Вот видишь, видишь! – заорал Дацык и попытался пробиться ко мне, но Альбинос снова толкнул его на стену. – Позволь мне его пристрелить! Дай я всажу ему пулю в затылок!

– Конечно! Ты привык стрелять только в затылок! Иначе не можешь, потому что страшно! – крикнул я, поднимаясь на ноги. – Водителю такси тоже в затылок выстрелил!

– Что?! Что?! – задохнулся Дацык. – Знаешь много?!

– Молчать всем! – крикнул Альбинос, да так властно, что Дацык тотчас заткнулся.

Я вытирал разбитые губы рукавом. Молодец, Лера, что купила мне красный комбез. Кровь не так заметна на нем. А если судить по тенденции развития сей тонкой драматургии, кровушки прольется еще немало.

– Чем ты недоволен? – спросил Альбинос, приблизившись ко мне. В отличие от Дацыка он не тыкал мне пистолетным стволом в лоб или под ребра. У него вообще руки были свободны.

– Ошибочка вышла, – сказал я. – Эту женщину я не знаю.

– Да врет он, скотина такая, нарочно нам мозги конопатит… – скороговоркой произнес Дацык, но Альбинос недвусмысленно замахнулся на него, и тот заглох.

– Как же не знаешь? – мягко возразил мне Альбинос. – Ты вместе с ней ехал из аэропорта в одном такси, потом привел ее к себе.

– Это еще не говорит о том, что это Ирина Гусарова, моя женщина.

– Это говорит о том, – неожиданно вставила Тучкина, появившаяся в дверном проеме сарая, – что ты совсем не разбираешься в женщинах.

– Сгинь с глаз моих долой! – заорал на нее Дацык и пнул ногой дверь.

– Что ж, – пробормотал Альбинос, почесывая затылок. – Прости. Но другой женщины у нас нет.

– Я ему так и сказал, Альбино, но эта скотина, как тупой ишак, все об одном талдычит, пидор, козел, кишки выпущу…

– Да замолчи ты! – рыкнул на него Альбинос и снова повернулся ко мне: – Что ж, тем лучше, правда? Ты должен радоваться, что твоя женщина не только жива и здорова, но ее вообще никто не похищал.

– Я уже не знаю, радоваться этому или нет, – пробормотал я и посмотрел на освещенные луной вершины гор.

– А что так?

– Он убежит, – заволновался Дацык. – Слышишь, Альбино? Он точно убежит. Сегодня же ночью! Ему бабу свою искать надо! Ты ему в глаза, в глаза посмотри!

– Убежишь? – спросил Альбинос.

Я промолчал.

– Вот видишь, видишь! – снова закричал Дацык. – Он молчит! Значит, точно сбежит!

Альбинос рывком развернул меня лицом к стене и завел мне руки за спину. Дацык, громко сопя над моим ухом, принялся туго связывать руки веревкой. Я не сопротивлялся, потому как это только себе в убыток. Чем сильнее сопротивляешься, тем обычно туже затягивают веревку.

– Здесь его оставим, – предложил Альбинос. – Тут ему будет хорошо – и тепло, и мягко.

– А эту, ошибочную, куда?

– С нами пусть ночует.

Похоже, Тучкина подслушивала под дверью, потому как тотчас высунула свою любопытную физию наружу и, с трудом сдерживая радость, сказала:

– Вот и правильно! А то я испугалась, что вы меня с этим сумасшедшим на ночь оставите. А я вам совсем мешать не буду. Я мало места занимаю и сплю тихо, как мышка. Альбинос, а вещи с собой сразу забирать или уже утром?

– Какие вещи?! – сдавленным голосом крикнул Дацык. – Ты не на зоне, сковородка ты без ручки! Стой тихо, и тебе все скажут!

– Поняла, поняла, – выставив перед собой раскрытые ладони, покорно произнесла Тучкина.

Альбинос толкнул меня в дверной проем. Дацык напоследок попытался еще раз ударить меня ногой, но промахнулся и со всей дури заехал по косяку. Я сел на нары и кинул взгляд на стол, где лежал маленький кухонный нож. Не успел подумать, что им запросто можно будет перепилить веревку, как Альбинос подошел к столу, взял нож, вилку и даже кусочек битого зеркала.

– Не надо, Вацура, – посоветовал он. – Не делай себе хуже.

– Ты, наконец, скажешь мне, что вам от меня надо?

– Завтра узнаешь, – ответил Альбинос, задул свечу и уже в полной темноте вышел наружу. – Спокойной ночи!

Хлопнула дверь, лязгнула арматура, и все стихло. Я лег на бок. Немного ныли руки, и болел разбитый нос. Мне оставалось только поразмышлять о том, как быстро заживут все мои болячки. Ни о чем другом мне не думалось, ибо в моей голове не осталось ни одной мало-мальски умной мысли.

Глава 33

ТАНЦЕВАТЬ ХОЧЕТСЯ

При дневном свете, который едва проникал через маленькое, как поддувало в печи, окошко, комната выглядела еще более убогой, холодной и грязной. Я лежал на боку, глядя на стол, по которому разгуливала муха. Лето приходит. Когда мы проводили здесь спасательные работы, мухи еще не проснулись.

Распахнулась дверь. По особым, нервно-торопливым звукам я догадался, что приперся Дацык.

– Вставай, скотина! – заверещал он. – Сейчас будет развод на каторжные работы.

Наконец я смог хорошенько рассмотреть пистолет, которым он методично тыкал мне в живот или приставлял ко лбу. «Пушка» была небольшого размера, с грубыми, лишенными изящества деталями, отполированными почти до белизны, с большой мушкой, похожей на лепесток, и круглой гайкой в тыльной части, где у пистолетов обычно находится курок. Скорее всего, это и был тот самый карманный «рот-зауэр», из которого был застрелен таксист Вергелис.

На пороге Дацык врезал мне кулаком в живот, но я успел напрячь мышцы, и его кулак отскочил от меня, как от боксерской груши.

– Это тебе, скотина, за вчерашнее!

Зато, когда мы вышли на воздух, Дацык мигом сменил злобу на маску доброжелательного партнерства.

– От тебя требуется немного, – громко говорил он, зная, что Альбинос видит его. – За день-два, думаю, мы управимся. Мы не причиним тебе вреда, если ты будешь делать все, что мы скажем.

Мы подошли к столу. Мне казалось, что сейчас я на мгновение закрою глаза, а когда открою, то увижу знакомые лица спасателей – Сашку Блинова, Мишу Ковалевского, Костю Крамаренко, Володьку Шистерова, словом, всех тех ребят, кто облагораживал эти дикие места своими высокими помыслами и поступками. Я так и сделал, но компания, вызывающая у меня только скрежет зубов, не исчезла. Щурясь от нестерпимого солнечного света, за столом сидел Альбинос и маленькими глотками пил кофе из пластикового стаканчика. За его спиной, как мачта за капитаном корабля, возвышалась Лера. Она заливисто смеялась и танцевала, уподобляясь бабочке, при этом ее мелкий собачий носик покрылся морщинками, как печеное яблочко.

– У меня такое настроение, что хочется танцевать до самого обеда! – выдала она, неимоверно округляя звуки, будто говорила через шланг пылесоса.

Напротив Альбиноса, на самом краю скамейки, сидел Мураш. Голова его, как у раскаявшегося подсудимого, свесилась на грудь, плечи обвисли, беспокойные руки терзали бегунок «молнии». Мне удалось хорошенько рассмотреть его лицо только тогда, когда я сел с ним рядом. Одутловатость заметно уменьшилась, отекший глаз чуть приоткрылся и теперь смотрел на мир из глубины складок дерзко и жизнерадостно. Кожа вокруг него была щедро смазана йодом, а на оставшейся части лица были беспорядочно наклеены узкие кусочки лейкопластыря, отчего фейс Мураша здорово смахивал на доску объявлений, где висело множество записочек.

– Я останусь с Кириллом, – тихо говорил Мураш, не поднимая головы. – Я должен увидеть место, где погиб мой отец, поэт и романтик.

Ко мне немедленно подскочила Лера и, счастливо улыбаясь, как давнему и хорошему знакомому, спросила:

– Ты будешь кофе? Одно или два? А бутерброды будешь? Тяжелая физическая работа требует большого количества калорий.

– Для начала было бы неплохо развязать мне руки, – ответил я.

– И то правда, – ответила Лера, но тотчас забыла обо мне и опять принялась кружиться и подпрыгивать.

Альбинос разрезал веревку охотничьим ножом, который висел у него в чехле на поясе, затем вынул из коробки бутылку водки и водрузил ее посреди стола. Дацык хлопнул Мураша по спине, сгоняя его со скамейки, и сел на его место.

– На тебя продовольственный аттестат не выписан, – сказал он ему. – Дуй отсюда, пока я добрый!

Мураш покорно, как собачонка, отошел на несколько шагов и сел на траву. Альбинос расставил стаканчики и наполнил их водкой. Мы выпили. Дацык сиплым голосом крикнул Лере, чтобы подали сало. Альбинос вытер губы ладонью и сказал:

– Вот мы уже почти подружились.

Дацык хлопнул меня по спине:

– Ты клевый парень, если крепко связан.

За моей спиной что-то негромко напевала Лера, потом вдруг ка-а-ак крикнет:

– Ты что там, жиром заплыла и шевелиться не можешь, мясорубка ржавая?! А ну, бегом!

Альбинос барабанил пальцами по столу и пристально смотрел на меня. Дацык пробормотал, что чем больше в хозяйстве баб, тем голоднее мужик. Я ждал, что сейчас наконец узнаю, ради чего была затеяна вся эта свистопляска с заложницей и шантажом. Но Альбинос почему-то тянул время. Подошла Тучкина с большим обломком фанеры. На нем, как на подносе, стояли пластиковые тарелочки с какой-то желто-серой едой.

– Доброе утро, приятного аппетита! – голосом профессиональной официантки объявила она и стала расставлять тарелочки. Первому подала Альбиносу. Рядом с тарелочкой положила сложенную треугольником салфетку, на нее – пластиковую вилочку. Я взглянул на лицо женщины. Солнце светило слабее, нежели ее счастливая физиономия. Ничего себе заложница! А какими глазами она смотрела на Альбиноса! Спину разогнуть не могла, настолько приварилась взглядом к его лицу! Моя тарелка шлепнулась на стол, как НЛО, совершившее аварийную посадку. Немного еды выплеснулось мне на колени.

– Спасибо, – сказал я.

Для Тучкиной меня не существовало. Поворачиваясь ко мне лицом, она опускала глаза, и весь вид ее говорил: «Не учи меня жить, я все без тебя знаю и тебя презираю!»

– Тебе белого хлеба или черного? – мурлыкающим голосом спросила она у Альбиноса.

– Белого.

– Я нашла перец. Может, принести?

Долго обхаживать его своим вниманием Тучкиной помешала Лера. Она неожиданно встала за ее спиной, широко, как надзирательница, расставив ноги.

– Все! Иди! – громко сказала она. – Не порти мужчинам аппетит своим присутствием.

Когда Тучкина удалилась, Лера села за стол.

– По-моему, она здесь больше не нужна, – произнесла она, брезгливо копаясь вилкой в картофельном пюре. – Ее надо отпустить. Как ты считаешь, милый?

– Может быть, – уклончиво ответил Альбинос.

– А я против, – буркнул Дацык, подливая себе водки. – Не верю я ни ей, ни ему (он взглянул на меня одним глазом, а второй прищурил). Может, они прикидываются, что не знают друг друга… И теперь Вацура ждет, когда мы отпустим бабу.

– Ну что ты мелешь! Что ты мелешь! – излишне шумно отреагировала Лера. – Разве такой мужик, как Вацура, мог завести себе такую клушу? Уж мне, как фотомодели, сразу стало понятно, что эта баба нулевая! Готовит плохо. Ест много… И задом во все стороны крутит.

– Подождем, – сквозь зубы процедил Дацык. Коль речь зашла о том, что кого-то можно отпустить, он вспомнил про Мураша, повернулся к нему и крикнул: – Эй, чувак! А чего ты здесь сидишь? Ты чего ждешь? Что нальем? Так у нас запасы скудные, задарма никого не поим. Дуй отсюда, пока я тебе второй глаз не подбил!

Мураш не отреагировал, даже не шелохнулся. Дацык с недоумением посмотрел на Альбиноса.

– Не пойму, чего этот надутый презерватив из себя изображает? У него что, трава сквозь задницу проросла и он встать не может? Так я сейчас помогу…

Продолжая жевать, Дацык поднялся из-за стола, подошел к Мурашу и ударил его коленом в больной глаз. Мураш беззвучно повалился на землю и стал корчиться от боли, судорожно комкая руками траву. Ухмыляясь, Дацык вернулся на свое место. У меня кусок картошки застрял в горле. Схватив тарелку с остатками еды, я с силой залепил ее в самодовольную рожу Дацыка, а затем еще добавил кулаком в челюсть. Дацык сыграл под скамейку, но тотчас вскочил на ноги и, размазывая липкое пюре по искаженному от злости лицу, кинулся на меня. Я уже приготовился схватить бутылку водки за горлышко и разбить ее о голову Дацыка, как Альбинос с силой врезал кулаком по столу, а затем схватил Дацыка за грудки.

– Отпусти меня!! Отпусти!! – визжал Дацык. – Дай, я его урою!

– Сидеть!! – рявкнул Альбинос, толкая Дацыка на скамейку.

Но тот, повернув злобу на Альбиноса, тоже схватил его за воротник куртки.

– Ребята! Мальчики! – голосом воспитательницы детского сада произнесла Лера, продолжая ковыряться вилкой в тарелке. – Ну перестаньте! Ну нельзя же так! Во время еды вредно волноваться! Потом животы будут урчать, и метеоризм откроется…

– Ты мне надоел, – утробно рычал Альбинос, комкая куртку Дацыка.

– Ты мне тоже, – хрипел в ответ Дацык.

– Тебя еще не тошнит от крови? Ты мстишь за дочь невиновным людям!

– Еще одно слово про дочь, Альбино…

– Тогда отцепись от этого калеки!

– Смотри, как бы этот калека не сделал из тебя бефстроганов!

Они нависали над столом, и края куртки елозили по тарелкам, опрокидывали стаканчики и сметали на землю вилки.

– Ну, ребята! Альбинос, миленький! – монотонно, как по писаному, бубнила Лера. – Давайте лучше выпьем! Мы же все друзья! Сегодня такой хороший день!

Наконец клинч разорвался, и борцы, тяжело дыша, опустились на свои места. Дацык машинально придвинул к себе тарелку, которую я приклеил к его физиономии, но еды там уже не было, и он, выругавшись, смахнул ее на траву.

– Ты пальцем его больше не тронешь! – жестко поставил условие Альбинос.

Дацык не ответил. Он вытирал салфеткой лицо, изредка тараща налитые кровью глаза в мою сторону. Я уже решил, что это был последний конфликт за этим завтраком, но ошибся. Со своим обгрызенным подносом некстати подвалила Тучкина и со словами: «Альбинос, я сварила тебе твой любимый кофе!» – склонилась над его плечом. Лера, которая минуту назад демонстрировала эталон олимпийского спокойствия и навязчивого пацифизма, вдруг почти в точности повторила мой невежливый поступок. Размашистым движением она послала свой кулак апперкотом под днище подноса, и стаканчик с горячим кофе выплеснулся в лицо Тучкиной. Лера вскочила на ноги – глаза черные, волосы черные, точно как нефтяная струя из новой скважины.

– Ты, хвостик свинячий! – закричала она, чуть ссутулившись, чтобы сравняться в росте с Тучкиной. – Еще раз только попробуй обратиться к Альбиносу на «ты»! Пошла вон со своим смердящим кофеем!

Наступив на поднос, который немедленно треснул, Тучкина торопливо ретировалась. Мне показалось необыкновенно странным, что я, несмотря на своеобразие нынешней трапезы, сумел доесть свою порцию до конца и она не оказалась у меня на лице или за шиворотом.

– Мне кажется, – произнес Альбинос, – мы все тут потихоньку сходим с ума.

– Ты о чем, милый? – хлопая светло-водянистыми глазками, спросила Лера.

– А все потому, что мы забыли о своей главной цели, – сказал Дацык, глядя на трещину на столе. – Ты губишь все дело, Альбино. Если не хочешь беды, то посади бабу под замок, а калеку прогони. Врет он про отца. Это надуманный повод, чтобы остаться здесь. И еще… Почему именно Вацура знает, где погиб его отец?

Альбинос, согласившись с тем, что вопрос Дацыка обоснован, выжидающе посмотрел на меня. Дацык тоже покосился в мою сторону.

– Потому что я нашел номерной знак от машины, в которой в тот день ехал его отец, – ответил я.

Реакция на эту с виду малозначащую фразу оказалась неадекватно бурной.

– Что? – одновременно вскрикнули Альбинос и Дацык и привстали со своих мест. – Какой еще номер?

– Два ноля семь ДДТ, – ответил я, не понимая, что так взвинтило моих злодеев.

– Оба-на! – пробормотала Лера и прикрыла ротик ладошкой.

Альбинос и Дацык переглянулись и еще ближе придвинулись ко мне. Они жаждали разъяснений.

– Я нашел этот номер на леднике, и журналисты показали его по телевидению, – сказал я, на всякий случай придвигая к себе поближе бутылку с водкой, которую можно было использовать как оружие. – Мураш узнал этот номер и обратился ко мне за помощью.

Дацык как-то сдавленно хихикнул и медленно повернул голову в сторону лежащего на траве Мураша.

– Альбино, – тихо, медленно произнес Дацык, – я же тебе говорил… Я же чувствовал…

– Ну-ка, приведи его сюда! – сказал Альбинос Лере. – Сейчас мы разберемся, что за отец у него был и в какой машине он ехал.

Я понял, что с Мурашом очень скоро может случиться нечто страшное.

Глава 34

ОТ ЧЕГО СОБАКИ ДОХНУТ

Мураш стоял перед Дацыком и Альбиносом, как двоечник перед экзаменаторами. На разбитых губах запеклась кровь. Слипшиеся волосы торчали во все стороны, будто на голове Мураша росли перезрелые сосновые шишки. Руки опущены, глаза – в землю. Точнее, только один глаз, так как существование второго было весьма условным. Вид у молодого человека оказался настолько жалким, на лице застыло столько страданий и лишений, что даже бесчувственный и жестокий Дацык смилостивился и великодушно предложил Мурашу сесть на лавочку.

– Расскажи-ка нам, юноша, – мягким вкрадчивым голосом спросил Альбинос, – кто у тебя под ледником погиб?

– Отец, – гнусаво ответил Мураш, хрюкнул и вытер нос рукавом.

– А почему ты обратился за помощью к Вацуре?

– Ведь на свете есть много других людей! – выдала интересную мысль Лера, искренне полагая, что без ее участия допрос никак не состоится.

– Вацура знает, где покоится тело моего отца, – ответил Мураш и вытер нос другим рукавом.

– А позвольте полюбопытствовать, – ехидным голосом произнес Дацык и так выгнул шею, что смотреть на Мураша он теперь мог только исподлобья, снизу вверх, да еще искоса. – Какие эмпирические лабиринты привели вас к такому смелому выводу? – Дацык склонил голову на другую сторону. – Вацура сам сказал вам об этом? – Снова смена положения головы. – Или у него это было написано на лбу?

Мураш молчал и сопел. На его лбу выступили капельки пота.

– Твой отец был на машине? – задал вопрос Альбинос.

Мураш кивнул и принялся вялыми движениями отряхивать рукав куртки от засохшей глины.

– Может, вы назовете нам номер этой машины? – спросил Дацык, на шаг приблизившись к Мурашу.

– Два ноля семь… – невнятно произнес Мураш. – ДДТ.

– Надо же! – с улыбочкой воскликнула Лера и хлопнула в ладоши. Дацык, подобно ей, ударил в ладонь кулаком и на полусогнутых пошел вокруг Мураша:

– Не понимаю, как только земля таких людей носит? Соврал и даже не подавился собственной слюной!

– Постой! – остановил его Альбинос и обратился к Мурашу: – А какая модель была у твоего отца?

Мураш долго не отвечал, вздыхал, скреб грязными ногтями засохшие бурые пятна. Дацык пружинисто и плавно ходил вокруг него, в какой-то момент замер и повернул в его сторону свою сплюснутую голову:

– Ась? Не слышно! Громче!

– Десятая… – пробормотал Мураш.

– Что – «десятая»?!! – завизжал Дацык. – Десятая модель «Запорожца»? Или десятая порода ишака?

– Десятая модель «ВАЗа»…

– А цвет?

– Серебристый.

Замершие в ожидании ответа Альбинос и Лера одновременно ожили; Лера воскликнула «Ничего себе!» и несмешно засмеялась, а Альбинос взмахнул руками и покачал головой. Дацык же неловко подпрыгнул, будто нечаянно наступил на собачье дерьмо, и схватил Мураша за ворот.

– Врешь, батенька!! Врешь!! Это не твоего отца машина!! Это нашего покойного дружка машина. Десятый «ВАЗ» серебристого цвета, номер два ноля семь ДДТ. И никак мы с тобой в этом вопросе не сойдемся, даже если бы наш дружок был твоим папашей! Потому как ему тридцать два года от роду было, когда его ледником засыпало! А тебе сколько? Двадцать восемь?

– Двадцать пять, – поправил Мураш.

– Ты ничего не путаешь, парень? – спросил Альбинос.

– Может, у него голова плохо варит? – предположила Лера.

– Ничего я не путаю, – пробормотал Мураш. – Когда на этой машине ехал мой отец, на трассу обрушился ледник…

– Врешь! – завопил Дацык и принялся хлопать себя ладонями по ушам. – Врешь, клещ собачий! Ты не отца хочешь найти! Я знаю, что ты хочешь найти! Ты чемодан хочешь найти! Титановый чемодан, стянутый багажными ремнями, шланг ты ассенизаторский!

– Замолчи! – прикрикнул на него Альбинос и взглянул на меня, желая увидеть мою реакцию на происходящее. – Твой приятель, Вацура, в самом деле лжет. Если только искренне не заблуждается относительно номера и модели машины.

– Я не вру и не заблуждаюсь, – упрямо бормотал Мураш, и по его сизо-бугристым щекам покатились слезинки. Из уцелевшего глаза – прозрачная, а из подбитого – розовая. – Мой отец часто ездил по этой дороге… Он любил эти горы и ледники. У него даже про это ущелье стих был: «Ущелье темное, как ночь в Багдаде. Здесь лед со снегом всегда в отпаде. Здесь звезды льются капелью стылой. Здесь целовался я с девчонкой милой».

– Если он не заткнется, то в отпаде буду я, – предупредил Дацык.

– А может, он говорит правду? – осторожно предположила Лера. – Стихи ведь хорошие!

– Иди-ка ты, парень, от греха подальше, – посоветовал Альбинос.

– Я без Кирилла не уйду, – упрямо ответил Мураш и сел на траву.

– А вот и уйдешь! Уйдешь! – пронзительно запищал Дацык с таким звуком, как если бы водили стеклом по металлу. Он подскочил к Мурашу и приставил к его лбу ствол пистолета. – Считаю до трех и стреляю! До трех! Ты понял меня, гиена декоративная?

Мы все замерли, глядя на Мураша. Даже Альбинос не стал вмешиваться и потянулся к бутылке, будто хотел чем-то занять себя в эти напряженные мгновения.

– Раз! – объявил Дацык. – Два!

Мураш не пошевелился. Дацык, не отрывая пистолетного дула от головы Мураша, сделал полшага назад, будто опасался, что может выпачкаться в крови и мозгах.

– Три!!

Ни выстрела, ни мозгов. Дацык замахнулся на Мураша рукояткой пистолета, но ударить не решился, злобно затолкал оружие за пояс, сел за стол и решительно налил себе полный стаканчик водки.

– Он будет на твоей совести, Альбино, – произнес Дацык, поднимая стаканчик. – Я хочу, чтобы ты не только с укором смотрел на меня. Я хочу, чтобы ты твердо определился: хочешь заполучить чемодан или нет? Если нет, то оставь мне Вацуру, и давай распрощаемся.

У Альбиноса не было настроения принимать судьбоносные решения и определяться. На его лице отобразилась смертельная усталость и потеря интереса к жизни. Лера изо всех сил пыталась попасть к нему в поле зрения, но потухший взгляд Альбиноса был устремлен куда-то вверх, где сверкали на солнце снежные вершины.

– Пожалуйста, – тихо сказал он Дацыку. – Отстань от меня. Я хочу спать.

Он встал и побрел к приютам. Лера вздохнула, потянулась, как после глубокого сна, и тоже вышла из-за стола.

– У меня сегодня весь день настроение танцевать, – сказала она, обращаясь почему-то только ко мне. – Между прочим, я где-то слышала, что танцы очень полезны для мышечного тонуса. А я ведь фотомодель, мне тонус постоянно надо поддерживать…

Я не успел увидеть, как она принялась поддерживать свой тонус. Дацык ткнул мне в спину пистолетом:

– Встать, скотина! Перейдем от слов к делу!

Затем он заставил подняться на ноги Мураша и повел нас к леднику. Мой ангел-хранитель с обезображенным лицом шел рядом, плечом к плечу, сопел, всхлипывал, кряхтел. Я поглядывал на него, пытаясь не то чтобы ответить на неясные вопросы, а хотя бы сформулировать эти вопросы. Парень, к которому я не так давно проникся чувством сострадания, теперь вызывал у меня двойственное впечатление. Тот ли он человек, за которого себя выдавал? Подбитый глаз, спрятавшийся под отекшим веком, казалось, прятал и некую тайну, которую теперь уже почти невозможно было разгадать. К чему я пришел? К тому, что злополучный репортаж по ТВ, где я попал в кадр с номерным знаком «два ноля семь ДДТ», зацепил внимание не только молодого сотрудника банка, но и банду грабителей, практикующую чистку карманов состоятельных горнолыжников. Обе стороны были едины в своем желании найти под обломками льда десятую модель «ВАЗа». На этом их единение заканчивалось. Мураш продолжал настаивать на том, что в серебристом седане погиб его отец, поэт и романтик, а бандиты никак не принимали эту версию и утверждали, что в этой машине ехал их дружбан. Я был склонен больше верить Дацыку, нежели Мурашу, и по той простой причине, что сильная сторона всегда представляется мне более честной, в отличие от слабой, для которой ложь в какой-то степени компенсирует недостаток силы. И еще я понял, что весь сыр-бор вращается вокруг некоего титанового чемодана, о котором сгоряча обмолвился Дацык… Что ж, посмотрим, как события будут разворачиваться дальше.

Когда под нашими ногами захрустел ноздреватый, похожий на белую пемзу талый лед, Дацык приказал нам остановиться. Некоторое время он задумчиво ходил по самому краю берега, если, конечно, можно было так назвать ту грань, где прижались друг к другу два исполина – земляной склон горы и движущийся по ущелью ледник. Похоже, он старательно обдумывал, как построить свою речь, чтобы она произвела на нас самое сильное впечатление. Но Дацык уже не был мне интересен, потому как я мог едва ли не слово в слово предугадать, что он собирается нам сказать. Разумеется, он загонит Мураша в ловушку, которую тот сам для себя построил, и предложит нам отыскать серебристый седан с останками великого поэта и романтика. Мне не пришлось упрекать себя в самоуверенности: через полминуты Дацык озвучил мои предположения.

– Предлагаю больше не спорить и не ломать копья, – сказал он, усевшись на сухой, подогретый солнцем валун. – Установим истину эмпирическим путем. Что сие значит? Вы находите погребенный подо льдом десятый «ВАЗ» и откапываете его. Если в машине окажется тело батюшки нашего юного друга, то я лично принесу ему свои извинения и возьмусь организовать пышные похороны. Ну как, согласен, отпрыск музы?

Мураш, не колеблясь, согласился. Моего согласия Дацык не стал спрашивать, как бы определив мне статус бесправного невольника, который будет делать то, что ему прикажут. Мураш тоже это почувствовал и, не исключая бунта с моей стороны, горячо зашептал:

– Я очень вас прошу, покажите то место, где вы нашли номерной знак! Я к этому так долго шел… Столько боли, столько мучений…

Я посмотрел в его заплывший глаз.

– Антон, неужели ты говорил правду насчет отца?

– Правду, правду…

– Значит, они лгут?

– Наверное. Не знаю. Может быть…

– Я бы очень хотел, чтобы так и было, – искренне сказал я. – Потому что если ты лжешь, то это чудовищно, Антон.

– Но почему, почему вы так плохо обо мне думаете? – всхлипнув, спросил Мураш.

Тот номерной знак, с которого начались мои несчастья, я нашел на глубине двух метров в затопленном вертикальном шурфе. Сейчас этот шурф нельзя было увидеть. За время моего отсутствия ледник вместе со своей жуткой начинкой передвинулся метров на сто или даже на двести, и искать шурф теперь следовало значительно ниже, если, конечно, он еще существовал.

Я сказал Дацыку, что нам нужно взять с собой доски, чтобы передвигаться по талому льду, а также веревки, ведра и лопаты, чтобы углубить шурф. Все это когда-то было в распоряжении нашей бригады, и после спасательных работ мы спрятали инструмент в одном из приютов. Дацыку сначала показалось, что я нашел предлог, чтобы не работать, и посоветовал нам «ползти по леднику раком», а шурф углублять руками, но, поразмыслив, все-таки отвел нас к приюту, который служил нашей бригаде складом. Лопаты и веревки оказались на месте, а вот доски Дацык порубил на дрова, да еще одно ведро Лера приспособила для мытья головы.

Пришлось разбирать крышу и снимать стропила. В то время как мы с Мурашом занимались этим делом, внизу разыгралась настоящая драма, где главные роли исполняли представительницы прекрасной половины нашей милой компании. Лера с воплями носилась за Тучкиной, грозя повыдергивать ей все волосы и связать уши на затылке бантиком. Тучкина, не выпуская из рук черную от копоти кастрюлю, молча убегала, неожиданно меняя направление и ловко уклоняясь от преследовательницы. Выдохшись, Лера подобрала с земли камни и принялась швырять ими в женщину, но та, как бывалый солдат, переживший не один бой, прикрыла голову кастрюлей и спряталась за пустой бочкой из-под соляры.

Самое любопытное, что происходящее спокойно созерцал Альбинос, удобно устроившийся на треногом стуле. Казалось, что бабские разборки интересовали его не больше, чем вьющиеся у самого лица дрозофилки. На глаза Альбиноса были опущены зеркальные лыжные очки, но мне почему-то показалось, что взгляд обаятельного грабителя устремлен на ослепительную вершину Крумкола.

– Альбинос, милый! – со слезами на глазах воскликнула Лера, когда силы ее исчерпались и она прекратила погоню. – Почему ты молчишь? Почему ты не возмутишься, не прогонишь ее?

– А готовить кто будет? – с железным спокойствием спросил Альбинос.

– Я! – с готовностью ответила Лера.

– От твоей еды собаки дохнут.

– Но разве так принципиально, кто будет готовить? Разве мы не переживем без разносолов пару дней? Ты же видишь, она разбивает наш союз! Тебе все равно, да? Тебе наплевать, останемся мы вместе или нет?

– Лера, ты же знаешь меня. Я не люблю думать о будущем.

Лера даже поморщилась, как от боли, и тотчас слезы хлынули из ее глаз. Она прижала ладони к лицу, запрокинула голову и стала медленно оседать на землю, как кожаный бурдюк, который прохудился и из него стала выливаться вода. Я заметил, как досадливо дрогнули губы Альбиноса. Он встал с какой-то усталой злостью и схватил Леру под мышки. В сравнении с его плечистой фигурой девушка казалась тонкой, как черенок для лопаты. Ее смоляные волосы рассыпались по его груди. Почувствовав могучую опору, она стала складываться во всех суставах сразу, как марионетка, которую после представления кинули в ящик для кукол. Из-под ее ладоней, прижатых к лицу, просачивались почерневшие от туши слезы. Лера умирала, захлебывалась, и уже не могла противиться земному притяжению, и сжималась, как шагреневая кожа; наконец повисла на руках Альбиноса, выгнула спину, откинула назад голову – какие страсти!

– Альбинос… Альбинос… – икая и давясь слезами, бормотала она. – Ты меня еще любишь? Любишь? Скажи! Почему ты все время молчишь? Может, ты спал с ней? Может, спал? – И вдруг в одно мгновение напряглась, выпрямилась, превратившись из квелого червячка в крепкий гвоздик. – Спал ведь, спал! – уже не вопрошающе, а утверждающе возопила она и принялась хлестать Альбиноса по лицу. – Спал, подонок! Негодяй! Мерзавец!

И слезы полились по ее щекам с удвоенной силой.

– Да успокойся же ты! – вышел из себя Альбинос, пытаясь обхватить Леру так, чтобы она не могла пошевелить руками. – Дура, опилками набитая!

– Да, я дура! Я дура! Но я люблю тебя!

В какой-то момент показалось, что Лера стала выдыхаться и слабеть, но едва Альбинос прислонил ее к стене сарая и ослабил хватку, как девушка закричала пуще прежнего и опять забилась в истерике. Бац! – от удара ее локтя со звоном разлетелось маленькое стекло в двери сарая. Теперь Альбинос стал лупить Леру по щекам, стараясь привести ее в чувство. Они оба порезались осколками, и руки их окрасились кровью. На шум прибежал Дацык, несколько секунд смотрел на происходящее ошалелыми глазами, потом все понял, раздосадованно сплюнул и принялся кричать на нас с Мурашом, чтобы мы поторопились, иначе он прострелит нам уши и вставит туда унитазные доски. Я кинул стропильную доску вниз, и она едва не огрела Дацыка по голове. Он отскочил в сторону, погрозил кулаком, но больше не пугал.

Семейная драма потихоньку обмелела и ушла в песок. Лера еще долго пребывала в объятиях Альбиноса, всхлипывала, вытирала нос кончиком платка и им же размазывала по щекам тушь.

– Милый, пообещай мне, что она завтра уйдет. Хорошо? Пообещай, пожалуйста! Ты же видишь, что все беды начались с нее!

– А ты пообещай мне, что не будешь пить с утра. И нюхать порошок.

– Так тревожно на душе… Я боюсь. Всего боюсь… Я чувствую, что скоро случится что-то страшное…

С этим прогнозом я мысленно согласился. Интуиция подсказывала мне, что где-то рядом, может быть, даже в нас самих, заготовлены бочки с порохом и по фитилю уже бежит огонь.

Глава 35

НА ВЕРНОМ ПУТИ

Я стукнул ломиком по глыбе льда и едва удержал его в руке. Не среагировал бы вовремя, и лом буром пробил бы мягкий лед и ушел бы на глубину. Две недели назад, когда спасательные работы были в самом разгаре, лед был куда тверже, и нам приходилось на пределе сил разбивать его на мелкие кусочки.

– Ну что там? – крикнул сверху Дацык.

Я стоял на дне узкого, как колодезная шахта, шурфа и наполнял снежной кашей ведро. По рыхлым стенам ручьями стекала грязная вода. Ноги мои увязали в мешанине из битого льда. Процесс таяния льда шел полным ходом. Мне на голову упал комок грязного снега. Не хотелось бы, чтобы обрушились стены.

Старый шурф, в котором я нашел номерной знак, был полностью затоплен водой, и я решил рыть новый, в нескольких метрах от старого. Сначала я мельчил лед ломиком, а потом загружал им ведро, которое Мураш вытаскивал наверх. Мы работали без перекуров уже несколько часов подряд, и я уже прошел ту глубину, на которой нашел знак, но ничего, кроме обломков веток, не находил. Дацык скучал на скамеечке, под которую приспособил одну из стропильных досок, и время от времени подходил к шурфу и задавал мне глупые вопросы.

Совковая лопата с коротким черенком раз за разом врезалась в разлагающееся тело ледника, не встречая никаких препятствий. Сколько мне еще рыть вглубь? Сколько шансов на то, что я приближаюсь к цели? Нисколько. Номерной знак мог отвалиться от машины от первого удара ледовой массы, которая затем уволокла машину на многие десятки, а то и сотни метров. Значит, я буду копать день, два, буду менять угол направления шурфа, и лед постепенно будет становиться все более рыхлым и наконец завалит меня.

– Давай! – зло крикнул я и пнул ногой по полному ведру.

Мураш взялся за веревку и начал вытягивать ведро. Прикрыв глаза ладонью, я смотрел, как мятое, дырявое ведро, раскачиваясь, медленно поднимается вверх. В светлом кругу, словно в портретной рамке, торчала физиономия Мураша. Тут зевать нельзя. Один раз Мураш не удержал веревку, и ведро упало мне на спину. Второй раз развязался узел, и последствия были бы весьма плачевными для меня, если бы я вовремя не прикрыл голову руками. Каторжная, бессмысленная работа… Ноги от холода онемели, и я уже не чувствовал пальцев. Нечаянно саданул по ноге лопатой, и было такое впечатление, что ударил по чьей-то чужой ноге.

Мураш опорожнил ведро и опустил его вниз. Время как бы повернулось вспять. Все это уже было – и онемевшие ноги, и хруст фирна, и беспрерывный поток ледяной воды, падающей сверху, и круглый свет в конце черного шурфа. Я так же уставал, так же стискивал зубы, чтобы вытерпеть и не сломаться, но тогда душу грела благородная идея: я боролся за жизнь людей. Теперь же цель моих мучений – осуществить замысел банды грабителей.

– Есть что-нибудь? – снова проявил нетерпение Дацык.

Он стоял на самом краю колодца, и комки грязного снега из-под его ног падали мне на голову.

– Есть, – ответил я, с ненавистью вонзая лопату в снежную кашу.

– Что есть?! – закричал Дацык и мигом опустился на колени, сунул голову в шурф и заслонил собой и без того скудный свет.

– Бревна кусок! – ответил я. – Такого же тупого, как ты!

– Доиграешься у меня! – пригрозил Дацык, и снова стало светло.

Куда уж дальше играть! Эта игра явно затянулась и уже давно мне не по душе. Самое скверное в ней то, что я до сих пор ничего не знал о судьбе моей Ирины. Ничегошеньки! Столько дней прошло с того момента, как я последний раз слышал ее голос. И что? Все эти дни я жил, боролся, убегал, дрался только ради того, чтобы найти ее, помочь ей… Незавидная моя судьба! Хоть бы какая зацепочка! Хоть бы намек на то, что она цела и невредима. Мне хотелось верить Дацыку и Альбиносу. Я заставлял себя верить им. В самом деле, за кого еще можно было принять Тучкину, как не за мою женщину! Альбинос следил за мной от самого аэропорта. Он видел, как я помогал Тучкиной получить вещи в багажном отделении, как вместе с ней шел к стоянке такси. Потом мы сидели с ней на заднем сиденье авто и крепенько целовались. И дальше, дальше по мировому сценарию. Со стороны мы вообще как муж и жена выглядели! И нет ничего удивительного в том, что Альбинос похитил Тучкину. Но где же Ирина? Как жестока насмешка судьбы!

Пустое ведро плюхнулось у моих ног. Я приналег на лопату. Надо бежать отсюда! Бежать, какую бы цену ни пришлось за это заплатить. И делать это надо днем, когда у меня свободны руки. Дацык с каждым часом все более расслабляется и доверяет мне. Пройдет время, и он допустит какую-нибудь незначительную ошибку: встанет ко мне спиной, или наклонится, или выронит пистолет, и тогда у меня появится реальный шанс обрести свободу. И Мураша надо обязательно взять с собой. Дацык рано или поздно убьет его. В этом можно не сомневаться. Но Мураш слишком упрям, он слишком зациклен на идее найти тело отца. Во что бы то ни стало я должен убедить его в полной бессмысленности этой затеи. Можно даже солгать ему, что я умышленно копаю шурф в другом месте.

Я не заметил, что давно наполнил ведро и замер над ним, погруженный в свои мысли. Теперь идея побега всецело овладела мной… Нет, я не стану тянуть, ждать, когда наступит завтра, а потом послезавтра. Мы с Мурашом убежим сегодня же, когда вернемся с ледника в лагерь. Я скажу Дацыку, что хочу до ужина просушить на печке ботинки. Он поведет меня к моему сараю. Чтобы открыть дверь, Дацыку понадобится вытащить скобу из «ушек». Он прикажет мне отойти на пару шагов и, высвобождая руки, сунет пистолет за пояс. У меня будет секунда или две на то, чтобы кинуться на него и свалить с ног. А дальше – дело техники. Я оглушу, свяжу его и запру в сарае. Как бы только предупредить Мураша, чтобы ждал меня не за общим столом, где обязательно будут Лера и Альбинос, а где-нибудь в стороне, скажем, у туалета?

– С вами все в порядке? – отвлек меня от мыслей голос Мураша.

– Тяни! – скомандовал я.

Так как же его предупредить? У шурфа есть одна скверная особенность: он усиливает любые звуки и гудит, как иерихонская труба. Даже если я произнесу слово шепотом, Дацык обязательно услышит. Были бы при мне бумага и ручка, я отправил бы с ведром записку. Но этого нет, придется искать какой-нибудь другой способ.

Идея предстоящего побега зрела во мне и стремительно обрастала деталями. С Мурашом, который едва передвигает ноги, мы будем ползти, как две улитки по стиральной доске. Это большой минус. Альбинос, здоровый и сильный конь, догонит нас с необыкновенной легкостью. Значит, нам надо идти не по дну ущелья, а путать следы на заснеженных склонах. Это будет очень трудно, не исключено, что мне опять придется нести Мураша на себе. В идеале следовало бы бежать ночью. Но как я выберусь из запертого сарая со связанными руками? Мураш вряд ли будет способен освободить меня. Этот безвольный тюфяк наверняка ночует в одном приюте с бандитами и не сумеет выйти оттуда незаметно… Нет, ночь надо сразу отбросить. Побежим сегодня вечером. Если понадобится, я понесу Мураша на себе. Я выдержу. Когда я злой, мои силы почти беспредельны… Я почувствовал прилив энергии и принялся работать лопатой, словно золотоискатель, наткнувшийся на золотую жилу. О побеге я скажу Мурашу, когда мы будем возвращаться с ледника в лагерь. Я постараюсь, чтобы Дацык отстал…

Возбужденный предстоящим мероприятием, я излишне сильно вонзил лопату в снежную кашу, и вдруг раздался непривычно глухой удар. Я замер, не зная, как отреагировать. Затем медленно присел и стал разгребать руками ледяную жижу. Нащупал пальцами рифленую резиновую поверхность, вымытую до свиста. Без сомнений, это автомобильное колесо, вырванное с шаровой опоры «с мясом». Очень может быть, что от десятой модели «ВАЗа»…

– Нашли что-то? – с волнением спросил Мураш.

– Показалось, – не очень убедительно ответил я, наступая ногой на край колеса так, чтобы его нельзя было увидеть сверху.

– Да нет же! Вы задели лопатой какой-то твердый предмет! Я хорошо слышал!

– Это была моя бедренная кость, Антон.

– Нет же! – громко возразил Мураш. – Вот там, под вашей ногой, что-то темнеет!

Не вовремя нашел я это колесо! Теперь Мураш черта с два согласится со мной бежать… Рядом с Мурашом появилась голова Дацыка.

– Нашел что-нибудь, скотина?! – крикнул он и с волнением добавил: – Что это? Колесо?

Отрицать очевидное было бессмысленно. Я еще два раза махнул лопатой и вырвал из ледяных тисков колесо.

– Ура! – завопил Дацык и от радости двинул Мураша кулаком в плечо. – Не стой, копай дальше! Машина там?!

– Машина, два самолета и один пароход – все тут! – буркнул я и швырнул лопату в снежную кашу. – Но выкапывать их будет уже Мураш.

Злость на Мураша захлестнула меня. Надо было этому придурку увидеть колесо! Теперь придется менять планы и бежать без него. Может, это и к лучшему. Быстрее доберусь до цивилизации и позвоню в милицию. Хотя, конечно, шансов дожить до ее прибытия у Мураша невелики. Зачем бандитам свидетель? Кинут они его головой вниз в этот шурф, и поминай как звали.

Мураш вытянул колесо наверх. Схватившись за веревку и упираясь ногами в стену шурфа, я тоже полез на свет. Это несложное упражнение показало, насколько я устал. На середине пути я едва мог держаться за веревку, а когда выбрался на поверхность, то несколько минут лежал на мокром льду, как вытащенная из лунки рыбина. В шурф спустился Мураш. Близость к желанной цели подействовала на него лучше лекарств. Он работал в таком бешеном темпе, что я едва успевал вытаскивать ведра. Дацык все это время стоял на колесе, покачиваясь на нем, как на батуте, с напряжением следя за работой Мураша, и, если бы не пистолет в его руке, я смог бы свалить его с ног и до отвала накормить снегом.

– Неужели больше ничего нет? – досадовал Дацык. – А если взять чуть в сторону?.. Тоже ничего? Давай еще на пару штыков вглубь!

Мураш безостановочно проработал не меньше часа и наконец обессиленно сел на дно шурфа.

– Эта штуковина, – сказал Дацык, постучав ботинком по колесу, – красноречиво говорит о том, что мы на правильном пути.

Я попытался несколько пригасить его оптимизм и тем самым приподнять ценность своей жизни:

– Это колесо может быть от какой-нибудь другой машины.

Дацык отреагировал так, будто я снова засветил ему тарелкой в рожу. Он подскочил ко мне, ткнул стволом пистолета мне в шею и, склонив голову набок, зашипел в самое ухо:

– Значит, тебе, скотина, придется перекопать весь ледник! Но ты все равно найдешь машину! Все равно! Иначе тебе не жить! Понял?

– Это я понял, – ответил я. – Как и то, почему ты подписывался под своими электронными записочками словом «Человек». Чтобы никто и никогда не подумал на тебя. Разве ты похож на человека? В лучшем случае на кровожадную обезьяну с пистолетом.

– Ась? Ты на что намекаешь, скотина?

От удара в лицо я увернулся. Снова посылать кулак в пустоту Дацык не рискнул, засопел и мстительно пригрозил:

– Вернемся в лагерь, тогда я с тобой разберусь.

Глава 36

СЫНОЧЕК

Пока шли по леднику, меня снова начали донимать мысли о Мураше. Не могу я его бросить, хоть режьте меня! Да я себя потом до конца жизни простить не смогу, и моя ненормальная, вечно ворчливая совесть сожрет меня заживо! Я хорошо знаю ее норов. С ней договориться нельзя, обмануть ее нельзя, подкупить ее нельзя. Стена. Монолит. Гранит. Ничего я так не боюсь, как ее. А потому лучше сто раз подумать, чем совершить поступок, за который она меня потом со свету сживет.

Мураш же беспомощный, как ребенок. Он не умеет с бандитами разговаривать. Они сделают из него котлету в сухарях сразу же, как я сбегу. Жалко мальчишку! Он и не пожил еще толком, еще не женился, еще детей не наплодил. И не вляпался бы он в эту историю, если бы я не согласился взять его с собой. Выходит, теперь я несу моральную ответственность за его судьбу.

До самого лагеря я так и не придумал, как же мне избавиться от этого якоря. Альбинос сидел за столом и курил трубку. Лера с ножом в руке флагштоком возвышалась рядом с ним. Она проводила какие-то странные манипуляции с сырыми нечищеными картофелинами: разрезала их пополам, а затем из каждой половинки выковыривала белую плоть, как если бы это были маленькие кокосовые орешки. Альбинос не смотрел на нее. Похоже, он вообще не ведал, что его возлюбленная испортила уже целую кастрюлю картошки. Выпуская прозрачный дымок, он смотрел на нас и подпирал кулаком свой массивный подбородок. Перед ним лежала трубка мобильного телефона. Мне показалось, что Альбинос прячет под усами усмешку. Во всяком случае, взгляд его был весело-озорным, какой и должен быть у настоящего Деда Мороза за минуту до того, как он начнет раздавать подарки. Я был готов биться об заклад, что за время нашего отсутствия произошло некое из ряда вон выходящее событие. Может, Альбинос наконец прогнал Тучкину?

Мы с Мурашом кинули доски на землю. Дацык сел напротив Альбиноса, подозрительно покосился на Леру и спросил:

– Это ты кому готовишь?

– Альбиносу, – ответила Лера, ойкнула, кинула ножик на стол и близко поднесла к глазам черный, как у негритенка, пальчик. – И еще тебе. И еще себе… Так, опять порезалась. Я вся истекаю кровью. Это не к добру…

– Я свою порцию отдаю Мурашу, – сказал Дацык.

– А вот на Мураша мы как раз и не рассчитывали, – произнес Альбинос, округлил губы и стал играться дымом, пускать колечки. – Сегодня он будет ужинать в поселке.

Мураш вздрогнул и с отчаянием взглянул на меня, будто слова Альбиноса были приговором к высшей мере.

– С чего это ты так решил? – спросил Дацык, почувствовав, что Альбинос приготовил сюрприз.

– Сейчас узнаешь. – Он вскинул руку, посмотрел на часы и обратился к Мурашу: – Антошка! Сядь, пожалуйста, с нами. Я хочу сообщить тебе очень радостную новость.

Я видел, как Мураш заволновался, и это еще больше раздразнило во мне любопытство. Сейчас произойдет какой-то фокус, и мы узнаем нечто необыкновенное. Мураш словно одеревенел. Он сделал шаг к столу так, будто все под его ногами было заминировано.

– Не робей, малыш! – подбодрил его Альбинос. – И ты тоже, Кирилл, присаживайся.

Дацык подвинулся, освобождая нам место. Я поглядывал на Мураша, стараясь понять, догадывается он о том, что ему уготовано, или нет. Но опухшее лицо уже второй день ничего не выражало, кроме страдания. Тягостное ожидание невесть чего стало угнетать даже Дацыка. Он сейчас не был настроен агрессивно; напротив, выкопанное в шурфе колесо улучшило его настроение настолько, что он даже снизошел до похвалы.

– Эти два червя неплохо поработали сегодня, – сказал он Альбиносу. – Нашли вазовское колесо.

Альбинос довольно спокойно воспринял эту новость и лишь слегка кивнул, зато Лера щедро выплеснула свои чувства. Она закричала «ура!», кинулась Альбиносу на шею и стала громко чмокать его в ухо, но тут вдруг запиликал мобильник, лежащий на столе, и Альбинос немедленно зажал Лере рот рукой. Мураш окаменел, глядя одним глазом на телефон. Я почувствовал, как он напрягся, будто был на грани того, чтобы вскочить и дать деру.

Альбинос, уже не скрывая усмешки, посмотрел на Мураша.

– Это тебя, – сказал он.

Мураш хмыкнул, повел плечом, попытался усмехнуться, словно хотел сказать: что за бред? кто это может мне звонить? Телефон продолжал душераздирающе пищать. Альбинос, похоже, издевался над всеми. Он взял трубку, посмотрел на дисплей.

– Какой пунктуальный старик!

Наконец он нажал клавишу и прижал трубку к уху. Мы все дышать перестали.

– Да, Юрий Николаевич! Он уже здесь. Сидит напротив меня… Секундочку!

Кажется, я начал догадываться, кто это позвонил. У Мураша мелко дрожали руки. Он хотел убрать их со стола, показывая этим, что не будет брать трубку, и скинул пустую миску с ложкой. От этого звука Дацык едва не взлетел в воздух.

– Черт! – крикнул он. – Хватит душу травить!

Альбинос положил трубку на середину стола и включил режим громкоговорящей связи. Теперь все могли слышать, как из трубки доносится частое хриплое дыхание.

– Сынок! Сынок, алле! Это я, твой папа! Почему ты молчишь, сынок?

– Ах ты, гнида, – прошептал Дацык, повернувшись к Мурашу, который сидел сам не свой. – Надуть меня хотел? Облапошить хотел?.. Да скажи что-нибудь своему бате, вошь ты постельная!

Мураш судорожно сглатывал и отрицательно крутил головой.

– Сынок! Сынок! – скрипела трубка, словно старик настолько высох, настолько уменьшился в размерах, что стал похож на телефонную трубку, а Мураш никак не хотел признавать в ней своего отца.

– Говори, блудный отрок! – сдавленным голосом произнес Дацык и хлопнул Мураша по спине.

– Вы ошиблись… – едва смог вымолвить Мураш.

– Как же я ошибся, Антошка! Я ж твой голос узнаю… Ты что там, совсем спятил? Мне передали, что ты меня умершим считаешь, могилу мою где-то ищешь… Что с тобой, сынок? Ты никак головой повредился? Мы ж перед твоим отпуском встречались. Я тебе еще в дорогу баночку с медом дал…

– Вы ошиблись, – тверже повторил Мураш и закашлялся.

– Вот же ж ты хлопец какой неразумный! – жалким голосом произнес старик. – Ты только не пугай меня. Разве ж можно батьку родного не признать? У меня сердечко снова прихватило, и я из больницы тебе звоню… Приехал бы, сынок, покуда я еще живой. А то, гляди, и в самом деле помру. Тут мне плохо, одиноко. Все вокруг люди чужие. Лежу на койке, как старая вешалка на мусорке…

– Я вас не знаю, дедушка, – ледяным тоном, от которого у меня потемнело в глазах, произнес Мураш. – Мой отец погиб, его завалило ледником, когда он ехал в машине…

– Что ты, сынок? – испуганно произнес старик. – Какая машина? Что ты городишь? У меня отродясь машины не было. Ты ж знаешь, только мотоцикл. Сам же на нем катался, когда малой был… В своем ли ты уме, Антошка? Или я ошибаюсь и не с тобой говорю? Мой сын, Антон Юрьевич Мураш, родился второго мая тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Мамку твою покойную звали Екатерина. Ты сначала учился в школе Нальчика, потом поступил в институт. А сейчас работаешь в банке – название, правда, запамятовал. С девушкой дружишь, ее Настя зовут. Приходила сегодня утром ко мне, апельсинов принесла, про тебя спрашивала… Ну так как? Все сходится, сынок?

Мураш молчал, глядя перед собой, и медленно крутил головой. Альбинос придвинул трубку к себе.

– Все сходится, Юрий Николаевич, – сказал он. – Вы за Антошку не беспокойтесь. Просто он на работе немного переутомился. Сейчас мы отправим его к вам, и вы скоро встретитесь. Поправляйтесь!

Альбинос отключил телефон. За столом воцарилась гнетущая тишина. Даже Тучкина, которая принесла поднос с кастрюлей, не посмела нарушить тишину и застыла в нескольких шагах от стола. У меня не хватило сил сдержаться. Да и зачем надо было сдерживаться?

– А ты приличная сволочь, Мураш, – сказал я.

– Это еще мягко сказано, – поддержал меня Альбинос.

– Та-ака-ая наглость! – протянула Лера.

– Этого алкаша я не знаю, – забормотал Мураш и вытер нос рукавом. – Вы же слышали, он был пьян! А мой отец – поэт и романтик, он погиб под ледником. Он еще писал: «Что будет завтра – никогда не знаешь, и как в туман в него въезжаешь…»

– Нет! Нет! Нет! – завизжал Дацык, будто его начали кастрировать, и трижды ударил по столу обеими кулаками. – Не верю я тебе, подошва ты рифленая! Не верю, ерш унитазный! Батяню своего не признал, до больницы довел, угробить старика хочешь! Убью, падла! Из последнего глаза яичницу сделаю! Ты думаешь, что сможешь заполучить наш чемодан?! Ты думаешь, я возьму и вот так отдам его тебе?!

– А может, правда? – тихо засомневалась Лера. – Стихи все-таки неплохие. За душу берут…

Мураш вскинул голову, глянув на Леру, как на милиционера, который очень вовремя появился за спинами хулиганов.

– Я правду вам говорю… – хлюпая носом, проговорил он. – Мой отец ехал на десятой модели с номерным знаком «два ноля…»…

Дацык вдруг вскочил, вцепился обеими руками в Мураша и повалил его спиной на стол. С рычаньем, которого испугался бы самый кровожадный хищник, он принялся расстегивать «молнию» на его груди; бегунок тотчас заело, и Дацык рванул края куртки, вырывая «молнию» «с мясом». Его волосатые руки с длинными костистыми пальцами бегали по груди Мураша словно два испуганных паука. Затрещали пуговицы на рубашке. Едва не оторвав нагрудный карман, один из «пауков» впился своими членистыми мохнатыми ножками в изрядно помятый, обернутый в мутную пленку паспорт. Дацык раскрыл паспорт на первой странице, пощечиной перевернул вторую, третью…

– А-а-а! – завопил Дацык пуще прежнего и принялся хлестать паспортом по лицу Мураша. – Все сходится, оглобля неструганая! Ты врешь, но сопротивляешься, пузырь мочевой! Убью! Убью!

При каждом слове Дацык наносил по сизому носу Мураша удар паспортом, у которого уже порвался листок с отметкой о регистрации.

– Это совпадение, – всхлипывал Мураш, не пытаясь хоть как-то защититься. – На свете бывают всякие, даже самые удивительные совпадения…

Мне было противно смотреть на Мураша и на фонтанирующего слюной, малинового от ненависти Дацыка, и я встал из-за стола.

– Любуйся, любуйся! – остановил меня Альбинос. – Твой приятель. Ты его сюда привел.

– Мне надо просушить ботинки, – ответил я.

– Дацык тебя проводит!

Экзекуция наконец закончилась. Дацык свернул паспорт трубочкой, вставил его в рот Мурашу и только после этого оставил его в покое. Он вытер со лба пот, поправил воротник своей куртки и выудил из заветной коробки начатую бутылку. Наполнил рот водкой, прополоскал горло и проглотил.

– Чтобы через пять минут духу здесь твоего не было! – сказал он Мурашу.

– Я должен… я должен, – зашлепал губами Мураш, словно еще смаковал вкус обложки паспорта. – Я должен найти место гибели своего отца…

– Кто-нибудь! – взмолился Дацык. – Закройте ему рот! – И, с укором взглянув на Альбиноса, который снова занялся своей трубкой, добавил: – А ты говоришь, меня должно тошнить от крови. Да умертвить этого бешеного скунса – это подвиг, который станет достоянием нации!

– Еще врет! – покачала головой Лера, посчитав необходимым проявить солидарность с Дацыком. – Сказал бы честно, что тоже хочет денег, мы, может, и дали бы ему немножко…

Бежать отсюда! Бежать прочь от этих помоев, которые представляются людьми! Бежать немедленно, без колебаний и страха! Чавкая мокрыми ботинками, я пошел к своей хибаре. Дацык понял меня почти что правильно.

– Эй, не гони! – хмыкнул он за моей спиной. – Мне тоже противно на этого Антошку смотреть. Вот же паскудный тип, да? Батя в больнице загибается, а он здесь нам песенки чирикает… А все из-за того, что Альбино слишком добренький. А я гнилую натуру душой чувствую, веришь? Все могу понять. Хочется чуваку деньжат на халяву сорвать, хочется красивой жизни. Но нельзя же в гиену превращаться… Знаешь, чего я вообще вынести не могу? Жадности. Я себе давно зарок дал: никогда жлобов не щадить… И как ты его раньше не раскусил?

Это хорошо, что Дацык разоткровенничался. Человек, который изливает душу, смотрит в глубь себя самого и плохо видит, что творится снаружи. Легче будет с ним справиться… Вот и мой сарай. Больше ты не будешь для меня приютом, старина! Сгущаются сумерки. Ночь станет моим верным союзником. Сейчас как никогда я чувствовал себя сильным и свободным. Ай да молодец Альбинос! Какой умный ход сделал, чтобы уличить Мураша во лжи. Как ему удалось разыскать его отца? Наверное, отправил запрос в справочную Нальчика… Но об этом потом. А сейчас все внимание на дверь, на почерневшую от солнца и снега дверь в хибару… Я остановился перед ней. Дацык, нахмурив брови, смотрел на меня. Он что-то заподозрил?

– А ты что ж, даже ужинать не будешь? Тебя мы с довольствия не сняли. Напротив, водочкой сегодня побалуем.

– Сначала просушу ботинки.

Сейчас он должен приказать мне отойти на несколько шагов, после чего сунет пистолет за пояс и возьмется за скобу. Но чего он медлит? Почему смотрит себе под ноги?

– Чьи это следы? – пробормотал Дацык и поставил ногу рядом с четким отпечатком рифленой подошвы. – Не мои… А ну-ка, задери ногу! У тебя какая подошва?

– Не надо ничего задирать, – вдруг прозвучал незнакомый мужской голос. – Это мои следы.

Глава 37

ВСЕ ЗА ОДНОГО

Дацык не успел обернуться, как ему в затылок уперся автоматный ствол. За его спиной стоял невысокий коренастый милиционер в серой форме с лейтенантскими погонами. На поясном ремне висела портативная радиостанция, которая безостановочно шипела, будто внутри ее жарилась яичница. У лейтенанта было широкое доброе лицо, на котором чеканно вырисовались хроническая усталость и лень. Дацык оторопел и стал медленно-медленно разгибаться и поднимать руки, словно он был водолазом и работал сейчас на глубине. Я обратил внимание, что пистолета в его руке уже не было, он успел незаметно сунуть оружие в карман куртки. Наивно полагать, что внезапное появление в бандитском логове гаранта справедливости и законности привело меня в чувство восторга. Наверное, я испытывал те же чувства, что и Дацык. С моим заклятым врагом мы вдруг стали союзниками.

Лейтенант убедился, что Дацык правильно отреагировал на его появление, опустил автомат и перевел взгляд на меня:

– Вацура Кирилл Андреевич?

Я пожал плечами, будто надеялся, что эту непреложную истину еще можно будет поставить под сомнение. Лейтенант сдвинул кепи на затылок, промокнул платком вспотевший лоб и как-то нерешительно, словно был согласен рассмотреть альтернативные предложения, произнес:

– Ну что? Пойдем к столу?

На Дацыка страшно было смотреть. У бедолаги было такое лицо, будто он всю жизнь верой и правдой вкалывал на заводе, и вдруг ему объявили, что пенсии у него никогда не будет, да еще в грубой форме выставили за ворота. Я чувствовал себя не менее скверно. Милиция нашла меня там, где я меньше всего ждал ее. Что у меня теперь впереди? Уж конечно, не грамота за содействие органам правопорядка и не крепкие милицейские рукопожатия… Мы шли с Дацыком к столу, и вид у нас, должно быть, был весьма обескураженный. Лейтенант вздыхал за нашими спинами и зевал. Казалось, что это не он принуждает нас к каким-то действиям, а, наоборот, мы грузим его своими проблемами.

Компания, сгруппировавшаяся у стола, пережила появление милиционера еще более тяжело, чем мы с Дацыком. Надо сказать, что Альбинос и Лера, которые сидели лицом к склону, не сразу разглядели за моей спиной низкорослого лейтенанта. Получилось, что мы подсунули им милиционера неожиданным сюрпризом, буквально вручили его, как хлеб-соль. При виде человека в форме и с «калашниковым» наперевес Лера потеряла дар речи. Раскрыв рот, она с откровенным ужасом уставилась на погоны со звездочками. Альбинос остался внешне спокойным, даже трубка не дрожала в его пальцах, но держал он ее криво, отчего тлеющие угольки сыпались ему на грудь. Альбинос не замечал этого, как и едкого запаха горящей синтетики. Шоковая пауза затянулась. Дацык, не желая, чтобы ответственность за появление милиционера Альбинос возложил на него, развел руки в стороны, пожал плечами и пробормотал:

– Вот гость к нам пожаловал… Вот только откуда – ума не приложу!

– Лейтенант Рукомойский, – представился милиционер, снова вздохнул и добавил: – Уголовный розыск. Прошу документики на стол.

– А мы ничего плохого не сделали! – не вовремя обрела дар речи Лера.

– Охотно верю, – ответил лейтенант, сел за стол, снял кепи и тщательно протер влажную лысину платком.

Альбинос протянул ему два паспорта – свой и Леры. Лейтенант покосился на меня и Дацыка:

– Присаживайтесь пока… А то стоите, как вышки за колючей проволокой.

Мы сели рядом с Альбиносом и Лерой. Лавка под нами угрожающе заскрипела.

– Чем занимаемся? – спросил лейтенант, листая паспорт Дацыка.

– Спасательными работами, – тотчас ответил Альбинос. Я чувствовал, как он ерзает и сучит ногами. Наверное, давил на ноги Лере, чтобы та прикусила язык.

– Спасательными, – повторил лейтенант, открывая чистую страницу «Семейное положение» в паспорте Леры.

Мой паспорт он не спросил. Значит, знал, что тот уже в милиции… Напрасно я надеялся, что милиционер появился здесь для заурядной проверки документов. Он пришел за мной.

– Интересное имя, – произнес лейтенант, возвращая паспорт Альбиносу. Затем вернул документ Лере и Дацыку. – И как? Многих откопали?

Он поднял голову и уставился на меня. Я предпочел промолчать, чтобы ненароком не усугубить свое положение.

– Во всяком случае, трупы нам пока не попадались, – ответила Лера, несмотря на то что Альбинос отдавил ей все ноги.

– Это хорошо, – произнес лейтенант и только сейчас заметил сидящего поодаль Мураша. – А это кто?

– Это не наш, – ответил Альбинос, энергично раскуривая трубку. – Горнолыжник. Неудачно съехал со склона. Мы его тут малость подлечили. Он скоро уйдет.

– Эй, горнолыжник! – позвал лейтенант. – А документы у тебя есть?

Дацык начал нервно барабанить по столу. Лера терзала кончики волос, наматывая их на палец. Альбинос активно раскуривал трубку, окутывая себя дымом, словно почуявший опасность кальмар чернилами. Прихрамывая, к столу подошел Мураш. Он жутко улыбался одной половиной рта. Уцелевший глаз сверкал подобострастно. Мураш едва слышно поздоровался и протянул милиционеру паспорт.

– Ты что, жевал его? – удивительно точно подметил лейтенант. – Мятый, рваный, в слюнях… Разве можно так обращаться с документами?

Он посмотрел на фотографию, затем поднял взгляд на Мураша.

– Не похож. Что с лицом?

– Ударился, – ответил Мураш.

– Об угол стола, – добавил лейтенант. – И так десять раз подряд. Да?

Мураш, Дацык и Лера напряженно засмеялись. Тут на горизонте замаячила Тучкина с подносом, заставленным алюминиевыми тарелками.

– А это еще кто?

– Это тоже лишняя, – встряла Лера.

– Это наша кухарка, – пояснил Альбинос и выразительно посмотрел на Леру.

Пожалуй, только Тучкина обрадовалась появлению в лагере милиционера.

– Ой, у нас гости? – воскликнула она без тени напряжения и стала расставлять посуду. – Вы с нами ужинать будете?

Кажется, лейтенант ей понравился. Освободив руки, она тотчас принялась поправлять прическу, потом одернула телогрейку и пошарила руками по своей груди.

– Хорошо устроились, – оценил лейтенант. – Кухарка, горнолыжники…

– Стараемся, – поддержал разговор Дацык, полагая, что лейтенант не представляет никакой опасности. – Правда, работа изнурительная. Ледник тает на глазах. На нем не то что копать, даже ходить по нему опасно.

– А вы, значит, вроде как добровольцы?

– Добровольцы-комсомольцы, – рассмеялась Лера.

– А кто будет поисковые работы финансировать? – риторически спросил Альбинос. – Никому это не надо.

– Только вам, – уважительно произнес лейтенант. – На всем белом свете нашлась только горстка отчаянных смельчаков. Молодцы. Герои. Вас всех к наградам представить нужно.

– Мы не за награды работаем, – сказал Дацык дрогнувшим голосом. – Нами движет уважение к памяти погибших.

– Золотые слова, – признал лейтенант и пожал Дацыку руку.

– Служу отечеству, – ответил Дацык и подавился слюной.

– Что ж, – произнес лейтенант. Он обвел всех взглядом и покачал руками, как крыльями, мол, пора и честь знать. – Не прощаюсь. Потому как мы еще наверняка увидимся где-нибудь на поприще служения отечеству.

Он встал из-за стола и опустил руку мне на плечо:

– Пойдем, Вацура Кирилл Андреевич! Нам пора.

Альбинос кашлянул и нахмурился. У Леры в изумлении вытянулось личико. Тучкина откровенно расстроилась:

– Вы что ж, даже не поужинаете с нами?

Дацык, пристально рассматривая тарелку, в которой дымилась гречка с тушенкой, произнес:

– Так не пойдет, товарищ лейтенант. Вацуру мы не отпустим.

Лейтенант усмехнулся и поправил на плече лямку автомата.

– Это почему ж вы его не отпустите?

– А потому что он главный руководитель спасательных работ. Мы без него как без рук.

– Слабый аргумент, – ответил лейтенант и хлопнул меня по плечу.

Я продолжал сидеть, словно был прибит к скамейке. Сейчас при помощи вульгарных рыночных отношений выяснится моя истинная цена.

– Хотите водки? – предложил Альбинос.

Лейтенант презрительно хмыкнул:

– Залей водку себе в уши, и услышишь Пятую симфонию Чайковского. Не то вы говорите. Не то.

– А у нас женщина имеется симпатичная, – сказала Лера, кивая на Тучкину. – Фигурка у нее – высший класс. Четвертый размер груди. А бедра! А талия! И незамужняя к тому же.

Не ожидавшая от Леры столь высокой оценки своих внешних данных, Тучкина зарделась и скромно поправила:

– Размер, конечно, не четвертый, а всего лишь третий…

Лейтенант брезгливо скривился и почесал щетину на щеке.

– Нам в отделение такие размеры целыми батальонами каждый вечер поставляют. Пошли, Вацура, пошли. Здесь несерьезные люди собрались.

– Хотите пять тысяч долларов? – выпалил, словно выплюнул жвачку, Дацык.

Лейтенант хлопнул ладонью по столу, отчего тарелки подпрыгнули, как клапаны в двигателе.

– Все! – решительно произнес он. – Базар закончен! Гражданин Вацура! Немедленно следуйте за мной!

– А пятьдесят тысяч долларов? – тихо, а потому до озноба убедительно произнес Альбинос, выпуская струйку дыма вверх.

Глаза лейтенанта азартно засверкали.

– Давай! – немедленно ответил он и протянул руку.

– Не сейчас, – ответил Альбинос.

– Их еще откопать надо, – радостно сообщила Лера.

Дацык простонал, как от боли, а Альбинос поднял лицо к небу и что-то неслышно прошептал, может, попросил прощения у бога за столь неумную девушку. Лейтенант снова сел, придвинул к себе стаканчик и выразительно посмотрел в него. Дацык тотчас налил туда водки. Лейтенант выпил и закусил бутербродом со шпротами и луком, который поднесла ему Тучкина.

– Инкассаторскую машину выкапываете? – поинтересовался он, поддерживая пальцами хвостик рыбки, который норовил вывалиться из его рта.

Альбинос, Дацык и Лера стали дружно отрицать:

– Вообще-то это наши деньги…

– Наш друг перевозил все наши общие накопления и угодил под ледопад…

– Это уставный капитал нашей фирмы, которую мы собирались открыть…

Лейтенант живо крутил головой, слушая всех сразу.

– Значит, вашего друга вместе с деньгами завалило льдом? – спросил он.

– Вместе с машиной и деньгами, – уточнил Дацык. – Как откопаем машину, так сразу и рассчитаемся с вами.

Лейтенант поставил автомат торчком между ног и оперся подбородком о дульную насадку. Снова заглянул в пустой стаканчик, затем оценивающе посмотрел на Тучкину и шлепнул ее ладонью по попке.

– Значит, машину завалило льдом, – подытожил он, глядя на струйку водки, льющуюся в его стаканчик. – Теперь она как бы покоится в недрах земли.

– Вроде как, – кивнула Лера.

Лейтенант снова выпил, негромко отрыгнул воздух, обвел всех строгим взглядом и произнес:

– А знаете ли вы, дорогие мои, что недра, а также все, что находится в них, является государственной собственностью?

– Но-о… – протянул Дацык, намереваясь возразить.

– Никаких «но»! – жестко перебил его лейтенант. – Неважно, друг это ваш или недруг. Машина вместе с деньгами принадлежит государству. А вам, как кладоискателям, полагается двадцать пять процентов.

– Вы ошибаетесь, – сказал Альбинос, постукивая трубкой по краю скамейки, чтобы вытряхнуть угольки. – Мы ищем вовсе не клад. Мы ищем собственные деньги.

– Я сказал: двадцать пять процентов! – повысил голос лейтенант. Он отстегнул от пояса наручники и покрутил их на пальце. – Или я сейчас надену эту штуковину на руки Вацуры!

– Мы согласны, – гробовым голосом произнес Дацык.

– И еще вы будете обязаны заплатить налог с этих двадцати пяти процентов, – напомнил лейтенант. – Можете лично мне. Так вам будет удобнее… Ну и дерьмовая же у вас водка! Если все остальное такое же…

Он вынул из коробка спичку и, ковыряясь в зубах, покосился на Тучкину. Я услышал, как рядом со мной скрипнул зубами Дацык. Я посмотрел на него. Он сидел неподвижно, склонив голову, и прямо на моих глазах покрывался крупными каплями пота, будто находился в жарко натопленной парной. Дрожащая капелька повисла на кончике его носа, сорвалась и упала на край тарелки.

– А теперь покажите мне то место, где вы копаете, – сказал лейтенант, поднимаясь из-за стола и опираясь на мое плечо.

– Уже темно, – осторожно возразил Альбинос. – На леднике много трещин. Может, подождем до утра?

– Я сказал – сейчас! – огрызнулся лейтенант.

– Я вас провожу! – неожиданно вызвался Дацык. – Собственно, здесь недалеко.

– Давай! – позволил лейтенант. – И бутылочку прихвати с собой.

– Конечно! – нервно рассмеялся Дацык. – Как же без бутылочки-то?

Мы смотрели, как они не спеша спускаются к леднику. Лейтенанта немного развезло, и Дацык услужливо поддерживал его под локоть. Когда их фигуры растаяли в сумерках, Альбинос негромко выругался:

– Черт! Только мента здесь не хватало! – Он перевел на меня тяжелый взгляд. – Что ж ты так наследил, Вацура, что мента за собой привел?

– Чья бы корова мычала! – ответил я. – Я как дворник подгребал все ваши следы! То Дацык мне труп подкинул, то вы с Лерой на глазах у немцев чуть в задницу меня не поцеловали! Надо было заранее мозгами пошевелить, как обеспечить мне безопасность! Наворотили грязи да еще удивляетесь, что сюда мент приперся!

– Закрой хайло! – беззлобно буркнул Альбинос, почувствовав, что я прав. – И что нам теперь с ним делать?

– Это ваши проблемы, – открестился я и повернулся к Альбиносу боком.

– Это и твои тоже проблемы, Вацура. Запомни, ты здесь уже не как жертва, а как сообщник. Ты ничем не докажешь, что мы тебя шантажировали.

К столу в очередной раз приблизилась Тучкина, и тут Лера неожиданно взвилась. Она вскочила, перекрыла Тучкиной путь и с недобрыми намерениями подбоченилась.

– А ты что ж перед милиционером кухаркой прикидывалась? – процедила она. – Тебя ведь никто не просил выгораживать нас! Почему ты не сказала, что Альбинос тебя похитил?

– Потому что не захотела! – вызывающе ответила Тучкина. – Потому что мне с ним нравится!

– Нравится? Так сейчас разонравится!

– Лера! – прикрикнул Альбинос. – Отстань от нее. Она все сделала правильно!

Лера круто повернулась к Альбиносу.

– Правильно? Ты говоришь, что она все сделала правильно?

– А ты хотела, чтобы она рассказала, как ты угрожаешь ей пистолетом? – рявкнул он.

– Я хочу, чтобы она ушла отсюда! Чтобы ушла отсюда! – забилась в истерике Лера.

– А я хочу, чтобы ты ушла! – голосом, полным ненависти, ответила Тучкина.

Не знаю, чем бы закончилась эта очередная разборка, но в эту минуту к столу беззвучно подошел Дацык, и обе девушки сразу замолчали. Альбинос с тревогой огляделся по сторонам и как-то странно взглянул на Дацыка. От этого взгляда у меня вдруг заныло где-то под ложечкой.

– А где этот… лейтенант? – спросил он.

– Упал в трещину, – не поднимая глаз, ответил Дацык и налил себе стакан водки.

Глава 38

СОЮЗНИК

Я почувствовал, что меня мутит, что я не могу больше находиться рядом с Дацыком. Я не могу больше оставаться в этой ублюдочной компании, которая помешалась на деньгах! Здесь смердит теплым ливером и кровью, как в разделочном цехе скотобойни.

– В трещину? – заинтересованно протянула Лера. – А разве так легко упасть в трещину?

– Проще простого, – подтвердил Дацык. – Их там тьма-тьмущая.

Тут Альбинос вскочил из-за стола, обошел его и схватил Дацыка за волосы.

– Ты! – страшным голосом заорал он. – Мокрушник! Погань! Зачем ты это сделал?! Зачем, подонок?!

Дацык попытался оттолкнуть Альбиноса от себя, но тот разжал пальцы лишь на мгновение, чтобы затем схватить Дацыка за воротник куртки.

– А тебе, наверное, захотелось на нары?! – рычал в ответ Дацык, пытаясь достать кулаком тяжелый подбородок Альбиноса. – Этот мусор обобрал бы нас до последнего цента, а потом бы сдал в ментовку!

Лера и Тучкина, как по команде, принялись разнимать дерущихся, причем Тучкина первой схватилась за Альбиноса, а Лере достался Дацык.

– Мы же договаривались, – кричал Альбинос, тряся Дацыка как яблоню, – что никогда не пойдем на убийство! Мы же клялись друг другу не связываться с кровью! А ты уже второго замочил! Ты же всех нас кровью перемазал, подонок!

– Я спас тебя, идиот! – вопил Дацык. – Я всех вас спас от нар! А ты просто трус! Ты слизняк! Ты боишься ответственности! Но успокойся! Где мент? Нет мента! И никогда не было! Он к нам не приходил! Никто из нас его не видел! И труп его никто и никогда не найдет! Ледник перетрет его за год, одна грязная водичка останется!

Альбинос оттолкнул Дацыка от себя и отошел. Мне показалось, что Альбинос сразу постарел лет на двадцать и даже походка его стала какой-то старческой.

– Успокойся, милый, – шептала Лера и, как санитарка на фронте, пыталась закинуть пудовую руку Альбиноса на свое хрупкое плечо. – Может, все обойдется.

– Я ненавижу жлобов, – уже тише добавил Дацык, поправляя воротник куртки. – Ты же знаешь, что я на дух их не переношу. Когда этот мент начал говорить про проценты, а потом еще и про налоги, у меня в глазах потемнело от ненависти.

– А ты лучше? – устало спросил Альбинос. – Ты ведь из-за этих проклятых денег в животное превратился! Тебе с каждым разом становится легче убивать. Ты уже по трупам идешь к своей цели. Только оглядываться не хочешь, чтобы не видеть следов…

Альбинос растерянно оглядел стол, взял трубку, кисет с табаком и сунул их в карман. Дацык смотрел на него, как пациент на хирурга, подбирающего инструменты.

– Ты куда собрался? – настороженно спросил он.

– Я ухожу, – ответил Альбинос. – Мне все надоело. Мою долю возьмите себе.

– И я с тобой уйду! – воскликнула Тучкина.

Дацык как будто высох в одно мгновение. Плечи его опустились, он ссутулился и на полусогнутых догнал Альбиноса.

– Альбино, дружище! – торопливо заговорил он. – Я тебя умоляю, не надо! Давай успокоимся, соберем волю в кулак и доведем начатое до конца. Там же полмиллиона долларов, Альбино! Мы добудем эти деньги и начнем жить заново. Альбино, не делай глупостей! Мы же с тобой всегда были неразлучными друзьями…

– Нет, мы уходим, нам ничего не надо! – звонко ответила Тучкина, будто она что-то здесь решала, и крепко обхватила руку Альбиноса.

– Да замолчи ты, куропатка! – прикрикнул на нее Дацык. – Отцепись от моего друга!

– Альбинос, не слушай его! – тараторила Тучкина. – Эти деньги принесут тебе только несчастье! Давай уйдем отсюда и начнем новую жизнь! Что нам еще надо? У нас с тобой все есть!

Я поразился мертвенному спокойствию Леры, которая сидела рядом со мной – спинка ровная, руки сложены одна на другой, неподвижная, строгая, точно картинка из школьного учебника с надписью «Как правильно сидеть во время урока». Я слышал ее тихое и ровное дыхание, словно она спала с открытыми глазами.

– Кирилл, – прошептала она, когда Альбинос вместе с безудержно говорящими прилипалами удалился в темноту, – тебе надо бежать.

Не веря своим ушам, я посмотрел на Леру. Она вдруг схватила мою руку, прижала ее к своей груди и горячо заговорила:

– Тебе надо бежать. Немедленно. Сегодня же ночью. Иначе у тебя не останется шансов выжить. Я тебе помогу. Никто не узнает. До рассвета никто не хватится, а потом тебя уже не догонят…

– Лера, – произнес я, стараясь разглядеть в сумерках глаза девушки. – А как же… Разве тебе не хочется денег?

– Мне не хочется денег! – шептала она надрывно и заламывала мои пальцы. – Мне уже не хочется денег. Мне уже ничего не хочется… Только ты должен взять с собой эту конопатую тварь. Ты должен увести ее с собой!

– А если она не захочет бежать со мной? – спросил я, прекрасно понимая, о какой «твари» говорит Лера. – Мне что, силой ее тащить?

– Скажешь ей, что я собираюсь ее убить, – ответила Лера и тотчас поправила себя: – Ну, как будто! Скажешь, что тебе якобы стало известно о моих кровавых планах! Хорошо?

– Хорошо, Лера.

– Значит, сегодня ночью не спи, – заговорщицки прошептала она и так близко поднесла к своим губам мою руку, что я почувствовал тепло ее дыхания. – Я отопру тебя и развяжу руки… Тсс! Они возвращаются!

Она отпустила мою руку и отпрянула от меня. К столу подошли Альбинос и Дацык. В их движениях угадывались сдержанное раздражение и ультимативность.

– Спать всем! – приказал Альбинос. – Работу начнем с самого рассвета!

Дацык как будто заново вылупился из своего злодейского яйца. Не тяготясь поднадоевшими манерами, он выхватил из-за пояса пистолет и приставил ствол к моему лбу.

– Тебе что не понятно, скотина? Марш в свою конуру!

Все вернулось на круги своя.

Глава 39

ПОД СВЕТОМ ЛУНЫ

Дацык, словно догадываясь о моих намерениях, связал мне руки особенно крепко, и веревка впилась в кожу так, что почти час я лежал на нарах неподвижно, дожидаясь, когда утихнет острая боль.

Странное чувство разделяло со мной мое одиночество. Я смотрел в маленькое окошко, слегка подернутое серебристой пленочкой, какую оставила сияющая на небе луна, и с удивлением прислушивался к себе. Никакого волнения или нетерпеливого ожидания свободы! Желание убежать умерло. Нет, не то чтобы я смирился и утратил волю. Я начинал осознавать себя как незаменимая и обязательная деталь этого разбойничьего механизма. Я становился таким же, как Альбинос, Лера и Дацык, я потихоньку впускал в душу их переживания и проблемы, я становился одним из них – падшим, обреченным, загнанным в западню. Только разум оставался моей путеводной звездой, только он, охрипший от бесконечного менторства, продолжал бормотать о том, что я другой человек и моя среда обитания – в другом месте, в иных компаниях. И еще чувство жалости к Лере заставляло меня думать о побеге как о насущной необходимости. Сам не знаю, как я мог пожалеть эту маленькую неумную разбойницу, которой уже не нужны были ни деньги, ни власть, а пределом мечтаний стала идея прогнать соперницу и вернуть любовь Альбиноса.

Тихий шорох у двери! Я сел, опустил ноги на пол. Слышно было, как медленно, по сантиметру, выходит из «ушек» скоба. Потом пауза – и полная тишина. Лера была очень осторожна, она понимала, что другого шанса у нее может не быть. Я на цыпочках приблизился к двери. Тучкина уже ждет меня или нет? Надеюсь, она в хорошей спортивной форме, и до рассвета мы сможем добраться до Эдена. А там – на попутку и в Нальчик. А деньги на авиабилеты? Хватит ли у меня денег?

Со связанными руками я не мог проверить карманы. За то время, пока я был здесь, у ледника, ни разу не вспоминал о деньгах и тем более не пересчитывал их… Почему же ожидание свободы не пьянит меня, не кружит мне голову и я спокойно думаю о таких прозаических вещах, как билеты и деньги? Почему с грустью смотрю на лунный луч, разлившийся холодной лужицей по столу? Дверь тихо приоткрылась, и внутрь шмыгнула Лера. От нее веяло свежим холодком, как от нагулявшейся вдоволь собаки.

– Все в порядке! – шепнула она и взяла меня за руку. – Ты готов?

– Руки, – напомнил я.

Она долго и неумело пилила кухонным ножом веревку. Я думал о том, что произойдет утром, когда обнаружится наш побег. Альбинос и Дацык сразу догадаются, что его организовала Лера. Дацык станет визжать, хватать девушку за горло, Альбинос, мрачный как туча, будет курить трубку и спрашивать: «И чего ты добилась?» А Лера будет смеяться и танцевать, напоминая речного угря, змейкой поднимающегося вверх по течению.

Мы вышли в ночь. Луна пошла на убыль, но светила еще достаточно ярко, и с приютов на землю стекали геометрические тени. Словно сахарные пирамиды, над ущельем нависали вершины гор. Казалось, мертвенно-голубое свечение исходит из самых недр и оно таит в себе скрытую, невидимую опасность, подобно радиации. Лера приложила палец к губам. Она дрожала от волнения, глаза ее были широко раскрыты, и двигалась она короткими толчками, замирая через равные промежутки времени, словно перед моими глазами прокручивали киноленту и проектор заклинивало то на одном кадре, то на другом, то на третьем… Она взяла меня за руку и повела вниз, к леднику. Ее инициатива, ее заинтересованность, вот и ведет себя совсем как взрослая, не доверяя мне и отвечая за каждый свой шаг.

– Стой здесь! – шепнула она мне и сунула мне в ладонь скомканные купюры. – Это вам на дорогу… Сейчас я ее приведу…

Я смотрел, как она медленно исчезает в темноте, тонкая, гибкая, тихая заговорщица, превыше всего поставившая свое чувство к Альбиносу. Вернулась вместе с Тучкиной очень быстро, я даже не успел замерзнуть, хотя ночь была необыкновенно стылой.

– Иди с ним, – шепнула Лера Тучкиной. – Он тебе все скажет.

Она стояла, дрожала и ждала, когда мы уйдем. Я взял Тучкину под руку и повел вниз. Тучкина еще не очухалась от сна, вяло сопротивлялась и пугливо озиралась по сторонам.

– Что случилось? Куда ты меня ведешь?

– Тише говори, – попросил я.

Но Тучкина стремительно входила в реальность и начинала упрямиться. Она высвободила руку и остановилась.

– Говори! – потребовала она. – Что ты хотел сказать мне про Альбиноса?

Я понял, что под этим надуманным предлогом Лера выманила ее из приюта.

– Ирина, – сказал я, впервые обратившись к ней по имени, – Альбинос – бандит, преступник. Рано или поздно он сядет в тюрьму. Ты подумала о своей судьбе? Ты понимаешь, что стремительно падаешь в пропасть?

– А-а-а! – протянула Тучкина и отступила от меня на шаг. – Все понятно! Сговорились!

– Ирина! – жестче произнес я. – Нам надо бежать отсюда! Немедленно бежать, или случится большая беда! Вспомни о своем доме, о своей работе…

– О каком доме? О какой работе? – горько усмехнулась Тучкина и еще раз шагнула назад. – Да на фиг мне все это надо, если мужика нет! Что ты привязался ко мне? Что ты лезешь в мою личную жизнь со своими глупыми советами, будто я Лера!

– Пойми же, ты никогда не будешь с ним счастлива! У вас с ним нет будущего!

– Я не хочу тебя слышать! Я люблю его, и меня больше ничто не интересует!

– Ты дура, Ирина! – вспылил я. – Неужели там, в нормальной жизни, для тебя, красивой и интересной женщины, не найдется одного достойного мужчины?

– Представь себе, что в этой нормальной жизни, – с издевкой произнесла она, – достойных мужиков я до сих пор не встречала. Попадаются только самовлюбленные павлины вроде тебя, у которых в мыслях лишь удовлетворение своей похоти и амбиций.

Я разозлился не на шутку.

– У тебя вывих мозга на почве замужества! – сказал я, крепко сжимая ее руку. – Опустись на землю. Ты ему не нужна!

– Отстань от меня! – с угрозой произнесла Тучкина и замахнулась.

Мы разговаривали уже слишком громко, но мне было наплевать на конспирацию. Тучкина задела меня за живое. Я почувствовал в ней своего идейного врага. Я не мог поверить в то, что она ради любви была готова отказаться от нормальной жизни, что убогий приют в глухом ущелье стал для нее раем. Современные женщины предпочитают любви спокойствие, уравновешенность и фундаментальность жизни. И никаких рискованных страстей! Я так думаю. Я так хочу думать! Мне так выгоднее думать!

Но Тучкина отвергла напрочь все мои доводы и принялась нещадно лупить меня свободной рукой по лицу. И вдруг громко закричала! У меня заложило уши. Казалось, сейчас сойдут все кавказские лавины разом. Я оттолкнул от себя орущее существо, закрыл уши и обессиленно опустился на землю. Где-то у приютов вспыхнул фонарик, раздался выстрел. Я услышал топот ног. Первой к нам подбежала Лера, едва не наступив мне на ногу, и тотчас кинулась на Тучкину.

– Дрянь! Дрянь! – кричала Лера. – Убирайся отсюда! Чтобы я тебя не видела!

– Сама дрянь! Глиста! – не оставалась в долгу Тучкина. – Первой уйдешь отсюда ты!

Девушки вцепились друг дружке в волосы, согнулись, как борцы сумо, и в этом мертвом клинче рвали, царапали и кусали все, что могли нащупать и захватить.

Тяжело дыша, ко мне подбежал Дацык, посветил фонариком в лицо и едва не задохнулся в гневе:

– Почему ты здесь, скотина?!

Удар ногой! Я вскочил, чтобы ответить, но тотчас сзади на меня навалился Альбинос. Я наудачу махнул локтем и попал Альбиносу по зубам. Дацык влепил мне кулаком в челюсть. Я озверел и потерял контроль над собой. Бить, бить, бить всех без разбору! Стряхивать с себя этих бешеных псов! Альбинос нагнулся, схватил меня за ноги и повалил на землю.

– За горло его хватай! – вопил у меня над ухом Дацык. – Дай мне связать его!

Рядом с нами визжали девушки, продолжая неистово рвать друг дружке волосы. Не знаю, какой поединок был более жестоким – у них или у нас.

– Получай! Получай! – кричала Лера, и я слышал глухие удары, как если бы палкой выбивали ковер.

– Не бей меня по животу! – со слезами отвечала Тучкина. – Я беременна!

Альбинос схватил меня за горло и придавил затылком к земле. Дацык попытался связать мне ноги, но, прежде чем ему это удалось, я дважды заехал ему пяткой по носу.

– Ты труп! Ты труп! – орал Дацык, плюясь во все стороны кровью.

Я укусил Альбиноса за палец. Он взвыл и на мгновение отпустил мою шею, но тотчас Дацык схватил меня за волосы и надавил пальцами на глазные яблоки. Я держался изо всех сил, чтобы не потерять сознание, рычал и скалил зубы, как пойманный на охоте волк. Наконец я обессилел и позволил связать мне руки за спиной. Поднявшись на ноги, Дацык еще раз ударил меня ногой по лицу. Альбинос клацал зубами и бормотал, что у него, наверное, свернута челюсть. Девушки затихли на своем бойцовском пятачке, а потом разбрелись кто куда: Лера, беззвучно плача, пошла к приюту, а Тучкина спустилась к умывальнику, чтобы смыть кровь с лица.

Не досталось только Мурашу, который, должно быть, крепко спал в своем сарае.

Глава 40

ЧТО БУДЕТ ЗАВТРА

– Вставай, скотина! Пора на каторжные работы!

Наверное, я ошибаюсь, если считаю, что когда-то жил другой жизнью, что у меня был офис, подчиненные, машина, квартира, я ходил в гастрономы и бани. Ничего никогда не было, кроме этого сарая и окрика: «Вставай, скотина!»

Сколько солнца! Сколько света! Ночная драка представляется не более чем дурным сном. Вот только пластырь на переносице Дацыка не дает окончательно утратить чувство реальности. Это я поставил свою отметину. Тело ноет и болит, но я уже привык к этому. Не болит только мертвое тело. А боль – это песня жизни.

Дацык подвел меня к столу и кивнул на лавку. Напротив меня, приподняв голову, сидел Мураш – безучастный, обмякший, как мешок с соломой. Глаз моего юного друга из фиолетового стал асфальтово-синим. Альбинос, склонившись над его лицом, тихо насвистывал себе под нос, осторожно ощупывал опухоль, надавливал на то место, где когда-то была бровь, и из тонкой щели, поглотившей глаз, выползла ядовито-желтая капелька гноя.

– Хреново, Антошка, – произнес Альбинос, выпрямившись и скрестив на груди руки. – У тебя может начаться сепсис мозга. Тебе надо срочно в больницу.

– Я должен найти место гибели моего отца, – упрямо повторил Мураш.

– Про отца мы слышали, и в эту сказку уже никто не верит. Ты о своей жизни подумай.

– Жизнь – это самое дорогое, что у нас есть, – поучая, добавила Лера.

Она сидела напротив Тучкиной и – я не мог поверить своим глазам! – старательно наносила ей на лоб и щеки тональный крем, закрашивая ссадины и синяки.

– Замри! – сказала она и, высунув кончик языка от усердия, стала аккуратно размазывать крем под глазом у Тучкиной. Соперница послушно замерла, даже дышать перестала. Лера отступила на шаг, склонила голову, любуясь своей работой.

– Почти ничего не видно… А знаешь, что я подумала? Тебе пойдет хвостик. Никогда не носила? Погоди, сейчас я из тебя красавицу сделаю…

Что происходит? Все заняты зализыванием ран и ссадин. Началось дружное примирение и братание? Я жевал безвкусный старый хлеб и поддевал вилкой макароны с тушенкой. Альбинос налил мне водки. Ничего с его челюстью не случилось. Выглядит неплохо, только подпух малость, да в уголке губ запеклась кровь. Бесконечно ненавидеть невозможно. Ненависть – это титаническая работа, потому что она всегда противоестественна, она не свойственна природе человека. Наше нормальное состояние – это любовь. Ненависть же вытягивает из нас все соки, и рано или поздно приходится приглушать воинственный пыл и становиться человеком, чтобы не мумифицироваться раньше времени.

– Я думаю, что сегодня мы найдем машину, – сказал Альбинос. Он раскрыл аптечку, достал пипетку и ампулу с прозрачной жидкостью. Надломил у нее кончик, набрал в пипетку лекарства и стал закапывать Мурашу в его безобразный гниющий глаз. – И ты наконец образумишься, и мы все дружненько отведем тебя в больницу. Да, Антошка?

Лера расчесывала волосы Тучкиной большим деревянным гребешком, приглаживала их ладонью, любовалась, как они радужно переливаются в солнечных лучах. Затем туго стянула хвостик и скрепила его резинкой. Отошла, полюбовалась.

– Вот так тебе в сто раз больше идет! Альбинос, правда так ей лучше?

– Спасибо тебе, – от души произнесла Тучкина. – Ты извини меня…

– Это ты меня извини. Я же не знала… Теперь будем дружить, правда?

Девушки обнялись и поцеловались. Дацык недоверчиво косился на них и кривил губы. Альбинос присыпал ватный тампон сухим стрептоцидом, приложил его к глазу Мураша и закрепил крест-накрест лейкопластырем.

– Постарайся, чтобы туда не попала грязь, – сказал он, убирая упаковки и ампулы в сумочку.

Тучкина собрала посуду, сложила ее на краю стола и взялась за ведро.

– Пойду за водой…

– Тебе нельзя носить тяжести! – тотчас возразила Лера. – Я сама схожу! Сиди, отдыхай!

Лера взяла ведро и пошла к леднику. Тучкина некоторое время смотрела на ее тоненькую спину и вдруг окликнула девушку и догнала ее.

– Я с тобой!

Когда девушки исчезли из виду, Дацык, стругая кухонным ножом палочку, как бы мимоходом спросил Альбиноса:

– И не тяжело тебе это двойное ярмо на своей шее таскать?

– Это не ярмо, – ответил Альбинос, поднимая с земли свой сноуборд и внимательно осматривая кант. – Это мантия. Или рыцарский плащ. Или плащаница… В общем, то, что еще худо-бедно поддерживает во мне человека. Не было бы их – давно бы в животное превратился.

– Надолго ли? – мрачным голосом спросил Дацык.

– Что надолго? – не понял Альбинос, бережно кладя доску на стол.

Дацык опустил глаза и с удвоенной силой стал строгать палочку.

– Я думаю о том, кто из них вернется. А кто нет…

Альбинос дернулся, будто сноуборд был горячим, как утюг, вскинул голову и посмотрел в ту сторону, куда ушли девушки.

– За плащаницей следить надо, Альбино, – назидательно произнес Дацык. – А то по швам разойдется.

– Да вся беда в том, – произнес Альбинос, с тревогой глядя в сторону ледника, – что швов-то нет…

Я смотрел на Мураша с тихим содроганием. Правда, пластырь, закрывающий часть его истерзанного лица, создавал иллюзию медицинского оптимизма, как будто теперь дело пошло на лад и скоро под ватным тампоном вылупится новенький голубенький глазик, который будет смотреть на мир весело и дерзко.

– Не ходи сегодня на ледник, – сказал я ему. – Без тебя справлюсь.

Мураш отрицательно покачал головой. Упрямый балбес! У меня в голове не укладывалось, как из-за денег можно так убежденно губить собственную жизнь! Хотя и денег ему никто не обещал. Неужели Мураш надеется на то, что с ним щедро поделятся?

Вдруг к нам подбежала Лера – запыхавшаяся, со спутавшимися волосами, с мокрыми до локтей рукавами. Я сразу вскочил на ноги. Альбинос кинулся к девушке и схватил ее за плечи.

– Что?! – испуганно произнес он. – Что еще?!

– Она… – произнесла Лера, но продолжить фразу не хватило дыхания. Девушка опустила плечи, оперлась руками в колени. Казалось, что ее стало тошнить.

– Что «она»?! – крикнул Альбинос.

– Она упала в прорубь, – воткнув взгляд в землю, ответила Лера. – Я не смогла ее вытащить…

Я сорвался с места и во весь дух побежал к леднику. Упала в прорубь! Откуда упала? Как она могла туда упасть? За мной хрипло дышал и гремел ботинками Альбинос. Мы неслись, как легкоатлеты на финальном забеге. Вот и ледник. Береговая линия в этом месте словно трещину дала, и образовалась узкая затока. Спасатели перегородили ее плотиной из булыжников. Талая вода, проникая в затоку, фильтровалась через песок и становилась относительно чистой. Во время спасательных работ мы использовали эту воду для умывания и мойки посуды. «Моржи» окунались в эту «ванну» с головой… Альбинос налетел на пустое ведро, и оно с гулким звоном покатилось по склону. Я подбежал к «ванне» и сразу увидел торчащие из черной воды кирзовые сапоги – спасатели оставили на приюте в надежде, что кому-то пригодятся. Пригодились…

– Да не путайся ты под ногами! – крикнул Альбинос.

Он был очень взволнован. Он совершал массу ненужных, даже нелепых движений, но все его естество молило о спасении женщины. Толкая друг друга, мы грохнулись на колени у каменного бруствера и схватились за ноги Тучкиной. Она висела в воде головой вниз, а наполненные воздухом сапоги всплыли на поверхность. Никогда еще мне не приходилось видеть утопленниц, и потому я только теперь узнал, насколько это ужасное зрелище… Альбинос откинулся назад и упал на спину с сапогом в руке… Так мы ее не вытащим. Я взялся руками за кладку и стал опускаться в воду. Здесь сразу начиналась глубина, до дна не достать, но можно найти опору между камней.

– Быстрее! – кричал Альбинос. – Она уже слишком долго в воде!

– Заткнись, – сквозь зубы процедил я, погрузившись почти по пояс в обжигающе холодную воду, подвел руки под тело, кажущееся невесомым, и поднял его на поверхность. Дацык, оказавшийся рядом со мной, схватил Тучкину за руку, а Альбинос – за воротник. Они вдвоем выволокли женщину на берег.

– Только бы не опоздать… Только бы не опоздать… – бормотал Альбинос, дрожа всем телом, будто не я, а он лазил в «ванну». Мы с ним в четыре руки принялись стаскивать мокрую телогрейку с Тучкиной. Затем свитер… Все насквозь мокрое и настолько холодное, что нестерпимо болят пальцы. Альбинос поднес свои малиновые руки ко рту и подышал на них, пока я расстегивал на груди Тучкиной блузку, ставшую от воды настолько прозрачной, что она напоминала отслаивающуюся кожу… Дацык, чтобы не мешать, отошел в сторону, сел на траву и стал курить, глядя куда-то вбок.

Альбинос встал на одно колено, приподнял и положил женщину себе на ногу, лицом вниз. Невыносимо было смотреть на нее. Совершенно покорное и неподвижное тело, обмякшее на колене Альбиноса, как стопка мокрого, неотжатого белья. Снежно-белая грудь обнажена. Голова покачивается, спутавшиеся мокрые волосы елозят по траве. Ладони перекатываются по земле. Правая кисть подломилась и перевернулась ладонью вверх.

– Не стой! – крикнул мне Альбинос. – Приподними ей ноги!

Изо рта и носа толчками пошла вода, потекла по глазам, лбу и впиталась в волосы. Альбинос давил ей на спину, сплющивая наполненные водой легкие.

– Нет, я не могу на это смотреть, – пробормотал Дацык, подошел к леднику и встал к нам спиной.

Альбинос опустил Тучкину на траву. Ее голова гулко ударилась о землю, склонилась набок. Пучок волос попал в рот. На ресницах дрожали капельки воды. Мне казалось, Альбинос делает все непозволительно медленно. Я склонился над телом, положил ладони чуть ниже груди и стал ритмично давить на грудную клетку.

– Побыстрее! – выдавил из себя Альбинос и прильнул губами к полураскрытому рту Тучкиной. Хоть раз он целовал ее так? – вдруг влезла мне в голову нелепая мысль. Альбинос оторвался, сделал глубокий вдох и снова к ее холодным губам… Мне показалось, что под моими ладонями тихо и робко отозвалось сердце…

– Замри! – крикнул я и приложился ухом к белой коже. Нет, показалось. Тишина. Подлая, скотская тишина!

– Уйди! – процедил Альбинос, оттолкнув меня. – Ни хрена не умеешь!

Теперь он стал делать массаж сердца, посылая короткие и сильные толчки внутрь умершего организма. Шесть толчков – один вдох в губы. Шесть толчков – вдох в губы. Он работал не разгибаясь, не останавливаясь, как заведенный, и под его коленями уже чавкала раскисшая глина, и по его лицу уже лился струями пот… Альбинос сбросил с себя куртку. Потом стянул через голову свитер, оставшись в одной тельняшке. Я положил руку на сонную артерию…

– Ну! Давай же! Давай! – бормотал Альбинос.

Поздно. Она уже ушла и никогда не вернется.

Приплелся Мураш, спросил, может ли чем-то помочь. Дацык кивнул и сказал, что да, может, если избавит нас от необходимости делать нечто подобное с ним.

– Все, Альбинос, – сказал я, убирая руку с холодной шеи Тучкиной. – Не надо больше терзать ее.

Он послушался, поправил на ее груди блузку и накрыл лицо телогрейкой. Потом медленно поднялся на ноги. Дацык шумно вздохнул, пульнул окурком в ледник и стал прохаживаться рядом с телом. Альбинос не сводил с него глаз.

– А ты говоришь, – произнес Дацык, и губы его надломились в уродливой усмешке, – что я вас всех кровью перемазал…

Альбинос кинулся к Дацыку, споткнулся о кочку и едва не упал на землю.

– Лера не могла этого сделать! – закричал он, схватив Дацыка за воротник. – Это несчастный случай! Ирина сама оступилась и упала!

– Пусть будет так, если тебе от этого легче, – равнодушно ответил Дацык и сделал такое движение, будто стряхивал руки Альбиноса со своего воротника.

Альбинос резко повернулся в мою сторону:

– И ты так же думаешь? Отвечай, Вацура! Лера не способна убить человека! Не способна!

– Ты предлагаешь мне провести расследование? – спросил я.

– Ах, дьявол! – взревел Альбинос и взмахнул кулаками. – Вы оба полоумные недоделки! Я сейчас вам все докажу! Лера! Лера, иди сюда!

И, не дождавшись, сам пошел наверх.

– Какая тоска! – протянул Дацык. – Никогда бы не подумал, что Альбинос когда-нибудь будет оправдываться передо мной. Увы, это уже не тот человек…

Мы поднялись в лагерь. Альбинос носился около стола и кричал:

– Лера! Лера, не выводи меня из себя!

Пробормотав еще какие-то угрозы, он решительно направился к приюту, в котором вся милая компания, за исключением меня, коротала ночи. Ударом ноги он распахнул дверь и ввалился внутрь. Я уже приготовился к тому, что сейчас вылетят окна, покроются трещинами стены и обрушится кровля, но Альбинос вдруг застыл на пороге, медленно поднял руки и вцепился себе в волосы, словно это был парик и Альбинос испугался сквозняка. Мы с Дацыком переглянулись и, не сговариваясь, побежали к приюту.

– Что происходит? – тихо произнес Альбинос, когда мы, еще не отдышавшись, встали за его спиной, пытаясь заглянуть внутрь. – Почему…

Он осекся и беззвучно двинулся вперед. Я увидел отблески огня на серых стенах и услышал, как тихо потрескивает свеча. Дацык, который был на полкорпуса впереди меня, вдруг круто повернулся и с искаженным лицом вышел наружу. Прижав кулаки к груди, Альбинос остановился у топчана, на котором лежала необыкновенно бледная Лера. Руки ее свешивались и почти касались пола. Мне сначала показалось, что на левую кисть девушки надета тонкая бордовая перчатка. Я опустил взгляд. Под топчаном застывала огромная лужа крови. Перерезанное запястье еще влажно блестело, кровь еще слабо шевелилась на краях жуткой раны, но тяжелые вишневые капли, повисшие на кончиках пальцев, уже утратили прозрачность, уже присохли к ногтям и не срывались вниз. Альбинос наступил в кровавую лужу, и под его подошвой треснул осколок стекла. Он сел на край топчана, осторожно прикоснулся к волосам девушки, затем его пальцы скользнули ей на лоб, щеки и замерли на слабо разомкнутых губах. Я услышал, как Альбинос заплакал.

Горячие капли парафина стекали со свечи на лист бумаги. На нем была размазана кровь, как если бы Лера вытерла об него пальцы, но мазки, скручиваясь в спирали, выгибаясь в петли и волны, образовывали слова. Я вытянул лист из-под свечи, приблизил его к глазам, но не смог сразу разобрать торопливые строки: «Что будет завтра – никогда не знаешь и как в туман в него въезжаешь…»

– Уйди, – едва слышно произнес Альбинос.

Глава 41

ЦИРРОЗ

Я пробивал от дна шурфа боковые тоннели. Подземная конструкция приобретала черты осьминога, который раскидывал в сторону свои щупальца, чтобы в черной мутной воде найти добычу. Я работал без отдыха уже несколько часов, и спина уже нестерпимо ныла, и мышцы горели, и лопата казалась свинцовой, но только это самоистязание помогало не думать о нелепой, трагической смерти двух молодых женщин. У меня слезы стояли на глазах. Кто-то истязает себя за деньги. Кто-то убивает за деньги. А они жизнь поставили на кон ради любви. Что есть деньги для истинно любящей женщины? Милые, глупые, отчаявшиеся, наивные – они были обнажены настолько, что всего лишь одно слово, один намек причинял невыносимую боль – такую боль, что смерть представлялась облегчением. Мне хотелось кого-то придушить. Но разве Альбинос виноват, что охладел к Лере, что переспал с Тучкиной? Он жил между ними, греясь в лучах любви, чтобы душа не замерзла, не окаменела. Но вот источник тепла иссяк, плащаница упала с плеч. Я не знаю, что теперь будет с Альбиносом.

В тоннеле стало настолько темно, что на ледяном своде пришлось пристроить фонарик. Мураш рыл свой тоннель в противоположную сторону от меня. Снег мы сначала кидали в шурф, и потом Дацык вытаскивал его наверх ведрами. Не знаю, откуда у Мураша брались силы. Весь побитый, с заклеенным глазом, он вгрызался в мокрый лед, как землеройная машина. Коль фонарик был у меня, Мурашу пришлось довольствоваться свечами. Он расставил их по пустым консервным банкам из-под тушенки, которые закрепил на сводах. Вода, беспрерывно льющаяся сверху, постоянно заливала их. Тогда Мураш снова зажигал огонь.

Дацык, отупев от однообразной и тяжелой работы, приумолк и долгое время не произносил ни слова. Я видел его унылое, безжизненное лицо, время от времени появляющееся в светлом круге шурфа, словно это был портрет в рамке. Если бы я не знал Дацыка и мне предложили придумать подпись к портрету, я бы написал: «Портрет больного, изможденного старика». Иногда Дацык, вытягивая ведро, замирал, чтобы передохнуть, и напряженно смотрел в сторону склона. Он беспокоился об Альбиносе. Наверное, без него он чувствовал себя одиноким и слабым, каким, собственно, и был.

Я замахнулся лопатой, чтобы в очередной раз вонзить штык в желтый податливый лед, похожий на старое сало, как вдруг услышал металлический скрежет. Замер, перестал дышать. И опять удар металла о металл! Мураш что-то нашел! Я с трудом развернулся в узком тоннеле, снял фонарик и, низко согнувшись, пошел к шурфу. Воды уже было прилично, в некоторых местах она доходила мне до колен. Луч фонаря отражался и дробился на множество желтых огоньков, которые плавали на ее черной поверхности.

– Мураш! – донесся до меня голос Дацыка. – Что там у тебя?

Мураш не отвечал, продолжая скрежетать лопатой. Представляю, как любопытство и нетерпение пожирали нервы Дацыка! Я дошел до шурфа и свернул в тоннель Мураша. Здесь воды было еще больше, и ледяной свод с каждым шагом опускался все ниже, заставляя сгибаться в три погибели. Наверное, Мураш экономил силы на потолке… Я посветил фонариком на его мокрую черную спину. В этой жуткой норе Мураш был похож на огромную крысу-мутанта, которая забралась в канализацию, чтобы полакомиться там гнилостными отходами. Услышав всплеск воды, он на мгновение обернулся. Его лицо, освещенное пламенем свечи, испугало бы самого храброго человека. На меня уставился алчный, широко раскрытый глаз. Хищное животное с таким взглядом непременно кинулось бы на меня и вцепилось мне в горло. Я был готов поклясться, что Мураш тоже неосознанно дернулся в мою сторону, но сдержался и быстро отвернулся, словно хотел скрыть от меня нечто страшное и постыдное.

– Нашел что-нибудь? – спросил я.

– Ага, – изо всех сил стараясь скрыть волнение, ответил Мураш. – Кажется, это капот машины…

Неужели пришел конец моим мучениям? Неужели сейчас мы достанем чемодан, из-за которого окружающие меня люди оставили на земле столько грязи? Сатана, приняв жертву, сытно рыгнул и, подобрев, подкинул Мурашу ящик Пандоры…

Дацык так торопился спуститься к нам, что не смог удержаться за веревку и упал с трехметровой высоты на дно шурфа. К его счастью, там была горка рыхлого фирна.

– Ну-ка, шахтеры! – с волнением произнес он, приближаясь к нам. – Расступитесь! Дайте посмотреть!

– Это машина, – стал торопливо объяснять Мураш. Мне показалось, он был обеспокоен тем, чтобы я не присвоил себе лавры первооткрывателя.

Дацык даже в эту минуту не расстался с пистолетом. Впрочем, правильно сделал. Спустись он к нам без оружия, я бы немедленно использовал Дацыка в качестве настила для пола, и пил бы он талую воду до прибытия милиции. Мы с Мурашом посторонились. Дацык выхватил у меня из рук фонарик и посветил на торец тоннеля.

– Ну вот, – пробормотал он, часто дыша. – Нет ничего невозможного. Если очень захотеть, то всего можно добиться… Да, парни?

– Я как услышал металлический звук, так сразу понял, что это машина, – комментировал Мураш. – Я чувствовал, что копать надо именно в этом направлении. Чутье подсказало…

Луч света скользил по пластиковому бамперу машины. Мураш снова взялся за лопату и расчистил передок. Теперь можно было не сомневаться, что это десятая модель «ВАЗа» серебристого цвета. Из-под снега обнажились помятый капот и часть сплющенной крыши. Ветровое стекло, разумеется, отсутствовало, внутренность салона была плотно набита снегом. Машина крепко сидела в ледяных тисках, причем задняя ее часть находилась глубже, чем передняя. Казалось, что несчастный седан за мгновение до своей гибели приподнял нос, пытаясь взлететь подобно самолету.

– Я всегда говорил, что ты хороший парень, Мураш, – не скрывая радости, произнес Дацык. – Вот только… Да ладно, не будем о грустном. Ты помоги до чемодана добраться, а потом можешь папу откапывать, сколько твоей душе угодно. Надо к багажнику пробиться. Придется углубляться…

Ну уж нет! Сначала надо разобраться с совестью. Чем черт не шутит? А вдруг Мураш говорил правду? Если удастся откопать тело водителя, то совсем нетрудно будет проверить его водительские права. Я оттолкнул Дацыка и протиснулся к капоту. Встал на него одним коленом и стал выковыривать снег из салона через окно.

– Не надо этого делать! – вдруг истерично воскликнул Мураш.

Дацык неожиданно стал моим союзником.

– Спокойно, сын романтика и поэта! Он ради тебя старается!

– Это должен сделать я, а не он! – крикнул Мураш.

Я не оборачивался, но хорошо слышал звуки борьбы за спиной. Собственно, борьба исчерпалась после того, как Дацык двинул Мураша в челюсть. Мураш сразу притих. Работа продвигалась тяжело. В салоне снег был крепко спрессован, и мне стоило больших усилий пробиваться вглубь на каждый сантиметр. К тому же я не мог наносить слишком сильные удары, опасаясь повредить штыком лицо покойника… Вот я освободил рулевое колесо, помятое, как крендель из теста. Вот проступили детали покореженной панели. Я чувствовал, как с каждым мгновением растет напряжение за моей спиной. Зрелище, которое нам предстоит увидеть, будет не из приятных… Я уже не бил лопатой, а аккуратно скреб ею, снимая слой за слоем. Дацык помогал мне, сгребая снег с капота под ноги. Осталось немного. Черенок лопаты уходил в нутро мертвой машины уже почти наполовину… Штык коснулся чего-то мягкого, пружинистого…

– Он? – негромко спросил Дацык.

Я положил лопату на капот и просунул внутрь руки.

– Дайте света! – крикнул я.

Что-то темное, мягкое… Я стал крошить снег пальцами. Нет, это не тело. Это заледеневшая ткань чехла для сиденья… Я снова взялся за лопату. Через несколько минут я просунул голову и плечи в середину салона. В луче фонарика клубился пар от моего дыхания.

– Ты не молчи! Ты говори что-нибудь! – забеспокоился Дацык.

Я выбрался обратно.

– В салоне никого, – сказал я. – Видимо, водитель при ударе вылетел через ветровое стекло.

Мураш с облегчением вздохнул. Кусок тяжелого льда сорвался со свода и ударил Дацыка по плечу. Дацык чертыхнулся и недоверчиво посмотрел на холодные тонны, нависающие над нашими головами.

– Нас тут слишком много, – пояснил я. – От нашего дыхания становится тепло, и лед начинает усиленно таять. И вода прибывает. В любую минуту все может обрушиться.

– Не пугай, – проворчал Дацык, но все же заметно заволновался.

– Надо вычерпать воду, чтобы она не подмывала стены, – предложил Мураш. – И немного углубить дно шурфа, чтобы оно находилось ниже уровня машины.

Вычерпать, углубить… Я со злостью вогнал лопату в стену тоннеля. Мне это все надоело. Моя функция закончилась. Пусть в этом дерьме копаются те, кому это нужно. Дацык почувствовал, что назревает бунт, и попытался старыми приемами нагнать на меня нового страху.

– Ты что, скотина? – взвизгнул он, размахивая перед моим лицом пистолетом. – Наглеть начинаешь?

– Я свое отработал, – сказал я. – А твоя пукалка меня уже не пугает.

Тут на капот с грохотом упал увесистый, размером с подушку, кусок льда. Дацык спиной попятился к шурфу.

– Имейте в виду! – орал он. – Вы выйдете наверх только с чемоданом! Или эта нора станет вашей могилой!

Вот же подонок! Злость вспенилась во мне, подобно взрыву. Я понял, что если сейчас не придушу Дацыка, то умру от осознания бессмысленности своей жизни. Я двинулся на него, приподняв руки как клешни. Брызги веером хлестнули по тающим стенам.

– Стоять! – пронзительно закричал Дацык. – Я буду стрелять! Я буду стрелять, скотина!

Мне было наплевать на то, что он собирается сделать. Для меня куда важнее было осознавать то, что обязан был сделать я. Я шел по колени в воде, отталкиваясь локтями о стены. Я наезжал на Дацыка, как поезд метро, как поршень внутри шприца, как снаряд внутри ствола.

– Стоять! Стоять!

Он выстрелил. Яркая вспышка ослепила меня. Грохот ударил по ушам. Я почувствовал, как где-то сзади снова обрушился свод, и ледяная глыба заставила содрогнуться тоннель. Громко застонал Мураш. Я остановился и обернулся. Мураш полулежал у капота и выбирался из кучи битого льда.

– Мне отдавило руку! – со слезами воскликнул он. – Пожалуйста, не надо стрелять! Сейчас все обрушится на нас!

Злость медленно отпускала. Я вдруг необычайно остро почувствовал близость смерти, и она охладила меня своим дыханием. Нелепо быть заживо погребенным. Вообще нелепо умирать по прихоти негодяя. Конечно, приговоренным не дают права выбирать себе палача, но мне по-человечески стыдно было отдавать жизнь Дацыку и быть похороненным в одной могиле с таким слизняком, как Мураш… Я вернулся к машине, присел на капот. С потолка лилась вода, как из испорченного душа. Тусклый свет фонарика, за которым темнел силуэт Дацыка, напоминал фару мотоцикла, который медленно ехал сквозь дождь мне навстречу. Брызгаясь, с рыхлого свода в воду падали кусочки льда. Было похоже, что у нас под ногами веселятся лягушки.

– Что у вас там случилось? – донесся до нас из другого мира голос Альбиноса.

– Ничего, Альбино, ничего! – крикнул Дацык, отступая к шурфу. – Все в порядке. Здесь у нас царят мир и согласие…

– Мураш там?

– А где ж ему, родному, быть? Здесь он, сердешный, все батькиной машиной налюбоваться не может… Сейчас я к тебе поднимусь!

– Передай ему, что звонили из больницы, – сказал Альбинос. И после небольшой паузы: – Умер его отец. Час назад.

Мураш с шумом вдохнул воздух, будто долгое время сидел под водой, вскочил на ноги и ударился головой о свод.

– Нет, это ошибка, – пробормотал он, рванул вперед, за угасающим лучом фонаря, но споткнулся и плашмя упал в воду. Тотчас поднялся на ноги. Вода стекала с его куртки ручьями. Шатаясь, как пьяный, Мураш выбрался в шурф и поднял лицо к свету. Он мог видеть только грязные ботинки Дацыка, который выбирался по веревке наверх. Комочки грязного снега падали ему на лоб и щеки, но Мураш не прикрывался руками, лишь часто моргал уцелевшим глазом, как если бы священник, отпустив ему грехи, окроплял его святой водой.

– Это ошибка! – надрывно крикнул он и, чтобы не упасть, широко расставил руки и оперся о стены шурфа. – Мой отец поэт! Он заслуженный и уважаемый человек…

– Твой отец умер от цирроза печени, – спокойным голосом ответил ему Альбинос. – Он был алкоголиком и бомжом.

– Это неправда, неправда, – тихо заскулил Мураш и, опустив голову, закрыл лицо ладонями. – Вы лжете! Мой отец погиб здесь, в этой машине. Это была почти новая машина. Отец часто ездил по этой дороге… Он любил горы и сочинял стихи…

Ноги Мураша подкосились, и он медленно опустился на мокрую кашицу из фирна. Прислонился спиной к стене, уронил голову на колени и замер. Я увидел, как на его скрюченную фигуру нашла тень, как если бы это была завершающая сцена из спектакля, и Мураш отыграл свое, и светотехник постепенно уменьшал напряжение в прожекторе… По веревке спускался Альбинос. Его крупная фигура занимала почти весь диаметр шурфа. Он опустился рядом с Мурашом, тронул его за плечо и сказал:

– Прими мои соболезнования. Понимаю, с таким грузом жить очень тяжело. Разве это жизнь, да, Антон? Ползи наверх! Толку от тебя уже никакого.

Он присел перед входом в тоннель и посветил на меня. Мне хотелось увидеть лицо этого человека, его глаза. Но я видел только тяжелый силуэт, бесплотную тень, похожую на обвалившуюся глыбу льда. Зашумела вода. Альбинос пошел ко мне. Ему было бы удобнее, если бы он светил себе под ноги. Я понял, что он нарочно слепит меня, чтобы оставаться для меня невидимым.

– Продолжим рыть, Кирилл, – произнес он, вытаскивая из воды лопату Мураша. – Дабы придать всей нашей гнусности видимость смысла.

– Всей вашей гнусности, – поправил я.

– Нашей гнусности, – повторил он и добавил: – И твоему показному геройству.

Он принялся копать вдоль левого борта машины. Я сидел с правой стороны.

– Согласись, Кирилл, что бессмысленность даже самых смелых, самых красивых поступков страшнее всего… Разве тебя не пугает бессмысленность твоей жизни?

– Пугает, – ответил я и тоже принялся за работу. Мы обкапывали машину с двух сторон, прорываясь к багажнику.

– А меня уже нет. Опоздать на поезд, который давно ушел, совсем не страшно. Ты просто стоишь на перроне и не знаешь, что делать дальше. Особенно если в этом поезде уехала твоя жизнь.

Мы по очереди кидали снег в залитый водой проход. Ритмичные шлепки – чуф-чуф, чуф-чуф – чем-то напоминали звук мчащегося поезда. Вода, льющаяся сверху, падала на помятый капот и гулко гремела. Я закрепил банку со свечой в оконном проеме первой двери. Альбиноса я не видел, но слышал его частое хриплое дыхание и сильные удары лопатой. Мы продвигались каждый своим путем, но к одной цели. Очистим багажник с двух сторон, откроем его, вытащим из него чемодан. Видимость смысла… Не надо думать, для чего мы это делаем. Не надо думать, чем вымощена дорога к этой цели. Если об этом думать, то можно сойти с ума. Лучшего места, чтобы двинуться мозгами, на земле не существует. Только здесь, в толще талого грязного льда, в гниющем теле ледника-убийцы, в кромешной тьме, наполненной лишь звуками льющейся воды, очень удобно сходить с ума. Стоит лишь загасить свечу, лечь на лед лицом вниз и вспомнить все то, что со мной случилось. Вспомнить, как я поругался с Ириной. Вспомнить ее уютную пустую квартиру. Ее лицо, милые родные черты… И понять, что все это ушло. Как поезд, на который я давно опоздал…

Грохот. Крик… Машина дрогнула, словно вдруг удар лопатой причинил ей боль и она очнулась от спячки. На меня посыпались осколки льда, словно штукатурка с потолка в ветхом доме. Увесистый ледяной кирпич сбил консервную банку со свечой, и все вокруг меня погрузилось во мрак. Что происходит? Может, я уже начал сходить с ума и умирающее сознание выплескивает гротескные картины, напоминающие конец света? Где же спички? Я лихорадочно шарил по карманам.

– Альбинос! – позвал я. – Что случилось?

Он не ответил. Я выставил вперед лопату, как слепой свою трость, и полез назад. Главное, касаться рукой машины, ее помятых бортов. Продукт цивилизации успокаивает своим присутствием. Эту машину делали люди, собирали по частям в огромном светлом цехе, потом она носилась по земле, наматывая асфальтовые километры на свои колеса. В ней столько собрано земной энергии!.. Вот подо мной заплескалась вода. Я уже у капота. Попытался нащупать тоннель, вырытый Альбиносом. Рука заскользила по угловатым бокам ледяной стены.

– Альбинос! – снова позвал я.

Мне показалось, что откуда-то из толщи льда донесся слабый стон. Я вслепую ударил лопатой по преграде. Штык отскочил ото льда, как от гранита. Что это? Обрушился свод? Альбиноса завалило льдом? Лопатой тут ничего не сделаешь, ледяная глыба слишком твердая. Можно попытаться пролезть к Альбиносу через салон машины. Я ощупал края проема, где когда-то было ветровое стекло. Нет ничего ужаснее полной темноты. Когда очень хочется что-то разглядеть, то отсутствие видимости начинает компенсировать фантазия, и мне уже казалось, что я прикасаюсь не к останкам машины, а к холодному цинковому гробу. К черту фантазию! Надо представить себе ту же картину, какую я видел при свете свечей… Где же лопата? Вот же она, на капоте. Не потерять бы ее в кромешной тьме, не уронить в воду. Воды уже слишком много, я чувствую, что она дошла уже до пояса… Рубить снег! Кромсать! Выгребать эту белую смерть! Я взобрался на капот. Стоять в ледяной воде уже невыносимо. Лопата, словно бур, с каждым ударом уходила все дальше в салон. Я забрался внутрь и стал расковыривать снежную пробку в боковом окне… Свет! Черт возьми, я вижу свет!

Лопата чуть не ухнула в пустоту. Я вычистил боковое окно и сразу увидел свет фонарика, лежащего внизу, на уровне колеса. Освещено было крохотное, тесное пространство размером с собачью будку. С одной стороны его ограничивал борт машины. С другой – ледяная глыба, отливающая глубинной синевой лазурита. Я еще раз позвал Альбиноса. Он откликнулся. Я полез через окно на голос, дотянулся до фонарика и посветил по сторонам…

Глава 42

ПУТЬ ЧИСТОЙ ОТРЕШЕННОСТИ

Из-под ледяной глыбы торчала рука. Я чуть не наступил на нее. Я опустился на колени рядом, поскреб снег вокруг нее и раскопал черную нишу. Из нее вилась слабая струйка пара. Я просунул в нишу фонарик и увидел глаза. Сколько боли и невыразимой тоски было в них!

– Альбинос, ты цел? – спросил я.

Он пошевелил рукой, затем сжал кулак, оттопырив большой палец, мол, все отлично.

– Нормально, – услышал я его сдавленный голос. – Дышать тяжело… А так терпимо… Только не копай больше, а то… а то расплющит, как червя под самосвалом… Нет-нет, фонарик не убирай. Без света страшно…

Я прижался спиной к борту машины и стукнулся об него затылком. Альбиноса придавило ледяной глыбой. Я понятия не имею, как ему помочь. Я в шоке…

– Ты только не шевелись, – сказал я ему. – Сейчас что-нибудь придумаем.

– Да какое тут шевеление… – прохрипел Альбинос. – Дай бог языком пошевелить… Ноги немеют… Кажется, мне все кости раздробило…

Я до крови прикусил губу.

– Сейчас, сейчас, – пробормотал я, озираясь по сторонам, хотя прекрасно знал, что вокруг меня нет ничего, кроме льда и снега. – Нужны бревна. Я подсуну их под глыбу, а потом выкопаю тебя…

– Кирилл, – прошептал Альбинос, – не надо ничего… Ушел поезд, ушел…

– Молчи! Береги силы! Я сбегаю к Дацыку!

– Кирилл! – заволновался Альбинос. – А ты вернешься?

– Конечно! Конечно! Я вернусь через минуту.

– Не обмани меня, ладно? Ты лучше скажи мне, что я подонок… что я тварь… ударь меня лопатой по руке… но только не оставляй одного…

– Альбинос, я вернусь!

Я полез назад, сначала в одно окно, затем в другое. Вот и шахта. Мне это кажется или в самом деле вода уже доходит до груди? В душе полное смятение. Бедный, бедный Альбинос… Нужны бревна. Позарез нужны бревна!

Я выбрался в шурф. Где-то высоко, в середине круглого пятна, уже торчала голова Дацыка. Как он похож на «яблочко» в центре мишени!

– Дацык! Альбиноса придавило льдом! Бегите с Мурашом к лесу, тащите бревна, крепкие ветки!

– Хорошо, – удивительно спокойно ответил Дацык. – А чемодан нашли?

– Дацык, Альбинос умирает! – несколько иначе обрисовал я ситуацию, полагая, что Дацык плохо меня понял.

– Понятно, понятно, – забормотал Дацык. – Не паникуй. Все сделаем… Вот, лови!

Он скинул мне сноуборд Альбиноса. Откуда он здесь? Альбинос принес его с собой? Я схватил доску и кинулся обратно, во мрак и холод. Что я делаю? Чью работу выполняю? Холодная вода, доска, похожая на лодку, и мучительный, торопливый бег от теплого солнца в холодное подземелье и обратно. Харон – вот кто я! Лодочник, перевозящий души умерших через реку Стикс.

– Альбинос, я уже здесь!

С доской пролезть через сплющенный проем было намного труднее. Я разодрал себе руки в кровь, пока добрался до Альбиноса.

– Что это? – спросил он, коснувшись пальцами сноуборда.

– Твоя доска.

Я просунул ее конец в щель и надавил на другой конец. Наивная попытка приподнять многотонную глыбу! Доска изогнулась, напряглась, как полотно пилы. Альбинос часто и поверхностно дышал. Я слышал, как он скрипнул зубами.

– Проклятье… – произнес он. – Как мне не хочется умирать… Неужели ничего нельзя сделать?

– Молчи, Альбинос! Молчи! Сейчас Дацык скинет бревна. Они выдержат. Трех или четырех штук будет достаточно…

– Какой ты оптимист… Или только делаешь вид, что веришь?

Я молча схватился за лопату и принялся расширять этот снежный склеп, чтобы можно было затащить сюда бревна.

– Камни… – бормотал я. – Нужны камни! Когда не надо, они повсюду…

Штык лопаты, пробив снежную перегородку, царапнул крышку багажника. Вот он, апогей, смысл, вершина. Багажник… А в нем чемодан! Замечательно! Чем титановый чемодан хуже каменного булыжника? Я расчистил багажник, вонзил штык лопаты в щель под крышкой и надавил. После второй попытки древко сломалось, но крышка приоткрылась. Я потянул ее вверх, насколько позволял низкий свод, просунул руку в темное нутро и нащупал холодный гладкий металл. Поискал ручку, но пальцы наткнулись на обтягивающие ремни. Потянул на себя. Тяжелый, будто кирпичами набит! Я не удержал его. Чемодан упал на снег и заскользил по нему, как алюминиевый таз по ледяной горке. Первый раз вижу такой чемодан. Сделан из белого металла, идеально отполирован, никаких петель, ручек и замков на поверхности. Большая металлическая шайба!

Я подтащил чемодан к щели и принялся забивать его туда, будто клин. Похоже, корпус у этой штуковины особо прочный и выдержит адскую нагрузку хотя бы несколько секунд, пока я буду вытаскивать Альбиноса… Но почему до сих пор молчит Дацык? Почему он до сих пор не сбросил в шурф бревна? Я бы обязательно услышал всплеск воды… Я схватил обломок лопаты и стал разгребать им снег вокруг руки Альбиноса. Плохо то, что снег некуда девать. Закидывать в салон машины? Но как нам потом выбраться обратно? Я складывал его под себя, утрамбовывая коленями.

– Здесь вода… – неживым голосом прошептал Альбинос. – Она прибывает…

– Это к лучшему, – пробормотал я. – Легче будет копать…

Я лгал, не понимая, зачем я это делаю, зачем даю надежду Альбиносу, хотя ее уже давно нет… Альбинос застонал, шумно вдохнул и с болью выдавил из себя:

– О господи, как больно…

Мне показалось, что глыба дрогнула и чуть наклонилась. Если под ней стала скапливаться вода, то это неминуемый и близкий конец. Снежная площадка, на которой глыба стоит, от воды просядет, и льдина пойдет вниз, чудовищным прессом сплющивая все на своем пути.

– Кирилл! – вдруг необыкновенно отчетливо и громко сказал Альбинос. – Остановись… Не надо… Дай мне твою руку!

Я уронил обломок лопаты на снег, зубами стащил мокрую перчатку и коснулся холодной ладони Альбиноса. Он, почувствовав тепло, слабо сжал мои пальцы и так держал их, будто брал у меня в долг немного жизни.

– Ты прости меня, – произнес он.

– Потом разберемся! – идиотски бодрым голосом ответил я.

– Я ведь тебя обманул… Я никогда не летал над лавиной. Это была всего лишь мечта. Я подходил к ней, я готовился… А ты сделал то, что я переживал только во сне…

– Не волнуйся… Я понимаю…

– Индусы, исповедующие Тантру в золотом веке, брали круглые бронзовые щиты и поднимались с ними на снежные вершины… Они спускались на лавинах и от этого получали такое знание, которое помогало им победить смерть… Я многое хотел тебе рассказать, но вот как обидно получилось…

– Ты еще успеешь, Альбинос!

– Пойми, Кирилл, смысл Тантры – это ее садхана, поступки, действия… Смешно и нелепо причитать, молиться или каяться перед божеством, хотя так иногда хочется сделать это… Мы слишком привязаны к собственному телу, не можем абстрагироваться от него. Потому так трудно пройти путь чистой отрешенности… Только путь познания, пробуждения даст людям секретную энергию, скрытую в нашем теле…

Я попытался высвободить свои пальцы из ладони Альбиноса, но он сжал их еще крепче.

– Послушай… у меня мало осталось времени… Я хотел сделать это сегодня, потому взял с собой сноуборд. Я не успел, Кирилл, я просто не успел! Рядом с нами такая роскошная лавина, и она не стала моей! Не суждено…

Он громко всхлипнул и стал задыхаться.

– Кирилл! Ты здесь?! – из последних сил крикнул он. Его рука онемела, он уже не чувствовал тепла моих пальцев.

– Я здесь, Альбинос! Я рядом!

– Так странно… Если бы она не погибла, то родила бы моего ребенка… Силы бездны сейчас свободны… Вот в чем беда… Если бы войти с ними в контакт, оседлать тигра, превратить яд в лекарство… Ты еще здесь?.. Потом найди в моей аптечке шприц, пенициллин на миллион единиц и сделай Мурашу укол… Иначе он умрет… Ах, Кирилл… Я ведь хотел умереть в полете над лавиной… а приходится в грязной воде, не видя солнца…

Он захрипел и тотчас смолк. Я сжал его руку и громко позвал. Альбинос не откликнулся. Ледяная глыба с ужасным скрипом вдруг стала крениться в мою сторону и тотчас оглушительно треснула, и через ее голубое прозрачное тело молнией прошла белая трещина.

Я отпустил обмякшую руку Альбиноса, схватил фонарик и стал выбираться через салон машины в тоннель. Под машиной текла уже настоящая бурная река. Свод обваливался все сильнее, куски льда падали вокруг меня как бомбы, и мне приходилось прикрывать голову руками. По тоннелю я пробирался по грудь в воде. Ее напор давил на меня с такой силой, что каждый шаг давался мне с трудом, и я упирался руками в стены и молил бога, чтобы не поскользнуться, ибо тогда течение неминуемо утащило бы меня в преисподнюю, где меня ждала не менее страшная смерть, чем у Альбиноса.

Теряя силы, я выбрался в шурф. Земной свет! Какое блаженство только видеть его! Задрав голову, я стоял посреди колодца и смотрел на белый круг. Веревки не было.

– Эй! – крикнул я. – Дацык, где ты там?

Его голова появилась в круге не сразу. Упираясь руками в края колодца, он навис надо мной.

– Ты один? – спросил Дацык.

– Альбинос умер. Почему ты не скинул бревна?

– Глупый вопрос, – процедил Дацык. – А где чемодан?

Я промолчал. От ненависти мне свело челюсть.

– Короче! – жестко произнес Дацык. – Ты поднимешься наверх только с чемоданом.

Его голова исчезла. Я в ярости врезал кулаком по сырой стене, и во все стороны брызнула снежная кашица.

– Подонок! – крикнул я. – Подонок!

Я стоял в бурлящей воде, окутанный паром от своего дыхания, и уже не чувствовал своего тела ниже пояса. Он не даст мне подняться без чемодана. А я не смогу подняться без веревки. Даже если буду цепляться за стены ногтями, вырывая их с корнем, даже если буду вгрызаться в них зубами…

Я присел и посветил фонариком в тоннель. Вода заполнила его уже на две трети. Еще минута – и он будет заполнен водой под потолок. С криком отчаяния я кинулся в тоннель. Течение поволокло меня вперед, туда, где раздавались громкие чавкающие звуки, будто там сидела гигантская жаба и, широко раскрыв пасть, жадно глотала воду… Вот машина. Ее передок задрался еще выше, и теперь салон почти до потолка был заполнен водой. Страх связал меня по рукам и ногам, но медлить – значило приговорить себя. Я схватил фонарик зубами, взялся руками за края проема и ногами вперед нырнул в салон. Мрак и холод – нет ничего страшнее для человека… Я ударился головой обо что-то острое, но почти не почувствовал боли. Боковое окно… Я проплыл через него, инстинктивно подался вверх, к воздуху, но ударился темечком о ледяной потолок. Здесь все затоплено водой! Мне не хватало воздуха, грудь разрывалась от потребности вдохнуть… Я выплюнул фонарик, и тот, кувыркаясь в воде, понес угасающий огонек в черную глубину. Назад, назад! Я стал разворачиваться, отчаянно работая руками, и вдруг коснулся гладкой металлической поверхности. Чемодан плавал под потолком, как спасательный плот. Я толкнул его в оконный проем, схватился обеими руками за ремни, которыми чемодан был обвязан, и стал работать ногами, отталкиваясь как лягушка… Хочу дышать! Дышать! Чемодан поплавком устремился вверх, вытягивая меня за собой, и в то мгновение, когда моя воля уже отказывалась подчиняться, когда организм становился неподконтрольным разуму, и мои губы вот-вот бы разомкнулись, чтобы в безумной агонии вдохнуть воду, в это мгновение какая-то сила вытолкнула меня на поверхность.

Я с хрипом вдохнул, опрокинул голову, едва не коснувшись ртом потолка, и стал жадно дышать. Воздух! Какая роскошь! Какое бесценное чудо эта невидимая, едва осязаемая субстанция! Чемодан, подхваченный встречным течением, давил на меня, и я начал толкать его вперед головой, как ватерполист мяч, и захлебывался, и глотал воду. Я уже в тоннеле! Шурф совсем близко! Каких-нибудь жалких пять метров! Гигантская жаба не хотела отпускать меня, я продвигался к шурфу крохотными шагами, упираясь обеими руками в стены, царапая их ногтями, и ревел, заглушая шум воды, и стонал, и кричал от боли и бессилия.

Вот и шурф… Но сил уже никаких. Проклятый чемодан вдруг выскользнул из моей руки, и течение немедленно поволокло его назад, во мрак тоннеля. Я кинулся на него грудью, прижимая его своим телом. Меня всего трясло, словно я ехал на телеге по разбитой проселочной дороге. Чемодан у меня… Я крепко сжимаю ремень… Кусаю губы, чтобы не потерять сознание…

– Эй! – крикнул я и ужаснулся, насколько слабым был мой голос.

Дацык что-то крикнул в ответ, но я не разобрал. В ушах невыносимо скрежетал металл, чавкала вода, от бомбового грохота ледяных глыб содрогались все мои внутренности… Сердце останавливалось, не выдерживая холода. Уже пар не шел изо рта, потому как дыхание остыло… По лицу хлестнул конец веревки. Я стал продевать его под ремень чемодана. Пальцы совсем не слушаются… Надо завязать узел… Дацык кричит сверху, торопит… Как только я привяжу веревку к чемодану, он сразу поднимет его и тут же забудет обо мне. Я ведь знаю, что он подлец, что останется до конца подлецом… Зачем я ему нужен, если чемодан с деньгами уже привязан к веревке? Знаю, но делаю. Сам иду на плаху, потому что плахи повсюду. Они окружили меня…

– Крепче узел вяжи! – доносится сверху.

Куда уж крепче! Двойной морской. Чемодан уже привязан, покачивается на веревке, как маятник Фуко. Почему Дацык не поднимает его? Чего медлит? Зачем оттягивает счастливое мгновение, когда заветный чемодан окажется в его руках?

– Садись на него верхом! Держись за веревку!

Он предлагает мне жизнь? Трудно поверить… Я схватился за веревку. Дацык чуть опустил чемодан, чтобы я мог забраться на него. Все, я уже вишу, словно в спасательной люльке, и могучий вертолет, взбивая воздух лопастями, сейчас медленно поднимется вверх.

– Тяну! – крикнул Дацык.

Я крепче сжал веревку, притянул ее к груди и закрыл глаза. Казалось, что не я, а колодец медленно вращается вокруг меня и опускается вниз, а я с каждым мгновением все ближе и ближе к свету… Вода стекала с меня и падала вниз… Если веревка не выдержит, и я вместе с чемоданом упаду… Но зачем думать об этом? Сейчас от меня ничего не зависит. Мозг может отдыхать, нервная система – расслабиться. Человек отдыхает, когда полностью вверяет себя судьбе. Может быть, Альбинос успел испытать истинное счастье, когда понял, что от него уже ничего не зависит, и уже ни к чему не надо стремиться, и уже не совершать роковых ошибок…

– Давай руку! Да отпусти же ты веревку!

Дацык схватил меня за воротник и вытащил из колодца на снег. Чемодан он толкнул ногой, чтобы подальше от края… Я лежал на мокром снегу, и крупная дрожь сотрясала мое тело.

– Молоток, Вацура! Герой! Живо снимай комбез, я тебя водкой разотру!

Я не мог пошевелиться, лишь нечеловеческим усилием воли приподнял голову, а потом сел. Шел тихий снег. Кругом было серо и тоскливо. И солнца не было. Мураш, скрючившись, лежал на рваном одеяле и руками накрывал голову. Дацык протянул мне бутылку. Я сделал глоток, и бутылка выскользнула из моих одеревеневших пальцев.

– Почему ты не скинул в шурф бревна? – едва ворочая языком, произнес я.

Дацык вздохнул, пожал плечами.

– Ты ведь знаешь почему… Потому что это уже не имело смысла. Альбино все равно бы погиб.

– Он был твоим другом.

– Поверь, я очень сожалею о случившемся…

Он накинул мне на плечи телогрейку, поднял со снега бутылку и тоже сделал глоток.

– Мураш жив? – спросил я.

– По-моему… Надо думать, как нам выбраться отсюда. Ты идти сможешь?

Я озирался по сторонам. Альбинос говорил об аптечке. Сумочка с красным крестом должна быть где-то здесь. Шприц и пенициллин на миллион единиц… Дацык поставил чемодан на торец, смахнул с него комочки снега и стал рассматривать со всех сторон.

– Хорошо, что он герметичный, иначе бы все там намокло. Надежная вещь. Титановый корпус, все замки внутри. Открывается пультом. Почти как в автомобиле. Вот только пульт уже не найти…

Не сдерживая восторга, Дацык вскочил и поднял чемодан над головой.

– Все-таки он в моих руках! Я добыл его! Я сделал это!

Он замолчал, и в короткую тишину немедленно прорвались три сухих щелчка – какие-то безобидные, робкие и совсем не страшные. Дацык дернулся, выгнул спину, повалился лицом в снег, и чемодан, выпавший из его рук, упал ему на затылок, затем перевернулся и, кружась, заскользил по снегу.

Я обернулся. Мураш медленно опускал руку с пистолетом и весело улыбался, глядя на неподвижное тело Дацыка.

– Ну вот, Кирилл Андреевич, – произнес он, поворачивая голову в мою сторону и глядя на меня одним глазом. – Остались мы с вами вдвоем.

Глава 43

ЖЕСТОКОСТЬ

– Мураш, – произнес я, терзаясь навязчивым желанием проснуться, избавиться от жуткого наваждения. – Ты ли это?

– Не знаю… Вряд ли.

Он подошел к Дацыку, склонился над ним и вытащил из-под его куртки карманный «рот-зауэр». Взвесил в ладони, прицелился в меня и сунул его себе за пояс.

– Не знаю, Кирилл Андреевич, не знаю, – задумчиво повторил он, прохаживаясь рядом с чемоданом. – Скорее всего, того, прежнего Антошку убили. Того несчастного, закомплексованного юношу, который всю жизнь стыдился своего пьющего отца, своей бедности, своей зависти… Да и вы теперь другой, Кирилл Андреевич. Когда-то вы были сильным, смелым человеком. А теперь вы дерьмо со сломанной волей… Сидеть!

Он отреагировал намного быстрее, чем можно было предположить, и только я вскочил на ноги, как Мураш направил в меня ствол пистолета и выстрелил. Острая боль обожгла мне ногу чуть выше колена. Я снова сел на снег, провел по штанине рукой. Кровь. Мураш меня ранил…

– Сидеть! – повторил он, злобно глядя на меня своим одиноким бессмертным глазом. – Ничего не делать без моей команды! Вы должны понимать, что мне очень, очень хочется вас убить и я с трудом сдерживаюсь…

– Ты что ж, – произнес я, расстегивая комбинезон, чтобы добраться до раны, – все это время шел к одной цели? К этому чемодану?

– А вы считаете, что эта цель не стоит того, чтобы к ней даже ползком ползти?

Он пнул ногой лежащую на снегу аптечку Альбиноса, и она упала рядом со мной. Я дотянулся до сумочки, раскрыл ее. Вот бинт, упаковка одноразовых шприцев, ампулы с пенициллином… Я оголил бедро. Пуля задела ногу лишь касательно, оставив на коже кровоточащую борозду. Это он так хорошо стреляет? Или, наоборот, слишком плохо и мне повезло? Безумие какое-то! Стоило так бороться за жизнь, чтобы потом схлопотать пулю от Мураша!

– А ты не боишься, Антон? – спросил я, наматывая бинт на ногу. – Не боишься, что не оставляешь себе шанса выжить, случись что…

– Что? – усмехнулся Мураш. – Что случись? Какую опасность вы можете для меня представлять? Вами крутили и вертели по своему усмотрению и Альбинос, и Дацык. Вам сотни раз выпадала возможность прикончить их, но вы ни разу ею не воспользовались!

– Значит, не было необходимости.

– Ха-ха-ха! – неестественно рассмеялся Мураш. – Ну да, конечно! Это я уже от вас слышал! Вы не рискуете и не убиваете за деньги. Интересно бы узнать, а за что тогда вы способны убить человека, если не за деньги?

– Ты хочешь узнать, чего можно от меня ждать?

Лицо Мураша исказилось.

– Вы меня интересуете только как носильщик! По-моему, это вам следует задуматься о том, чего ждать от меня, и жить надеждой, что я не прострелю вам сердце.

– Ты прав, Мураш. Я действительно надеюсь на это. Мне ничего другого не остается, даже взывать к твоему разуму бесполезно. Потому что ты уже нормально не соображаешь. Наверное, у тебя начинается сепсис мозга. Тебе нужно срочно сделать инъекцию пенициллина.

– Замолчите! Я как никогда хорошо себя чувствую. У меня энергия брызжет через край.

– Так бывает, когда держишь в руках большую сумму денег, – согласился я. – Но это ненадолго. Ты должен беспокоиться о своей жизни сильнее, чем я о своей.

– Вы смеетесь надо мной! Да ваша жизнь – это весьма условное понятие! Ее может не быть через секунду! И в моей власти отобрать ее у вас. А вы? Что можете вы?

– Ты прав, – кивнул я, вскрывая упаковку со шприцем. – Я не могу отобрать у тебя жизнь. Но я могу продлить то, что отпущено тебе богом.

Мураш с интересом смотрел, как я вскрываю ампулу и набираю в шприц мутную жидкость.

– Вы собираетесь сделать мне укол? – с насмешкой спросил он.

– Я думаю, ты сам справишься, – ответил я, протягивая шприц. – Уколоть можно в мышцу ноги через штанину.

Держа пистолет наготове, Мураш приблизился ко мне, взял шприц и покрутил его в пальцах.

– Вы думаете, что я полный идиот? Что сам себе введу яд? Конечно, вам это было бы очень удобно. Не надо пачкать руки в крови. Пять минут, и Антон Мураш корчится в агонии. И вам одному достается чемоданчик… Ох, и хитрый же вы жук, Кирилл Андреевич!

Он кинул шприц под ноги и раздавил его ногой.

– Мураш, – с трудом вымолвил я, потрясенный происходящим, – что ты делаешь? Это антибиотик!

– Что я делаю? Выплываю на поверхность дерьма, в котором плещется весь мир! – склонившись надо мной, зашипел Мураш. – Становлюсь личностью. Пробиваю стены и перегрызаю решетки. Это очень трудно, но какое удовольствие только от самого процесса!

Он выпрямился, попятился, не опуская пистолета, направленного в меня. Я уже не мог смотреть на его лицо, на котором спрессовалось слишком много грязи и боли и не осталось ничего человеческого.

– Встать, Вацура! – приказал Мураш. – Вы понесете чемодан. Будем подниматься на перевал Крумкол.

Я подивился его агрессивной тупости.

– Антон, это более трех тысяч метров над уровнем моря. Ты уверен, что сможешь…

– Молчать! – крикнул Мураш и выстрелил в воздух.

Я подошел к чемодану и взвалил его себе на плечо. Он безумец. Умирающий безумец. И я уже не могу ему помочь вернуть разум. Выбора нет. Я буду идти в гору и нести на себе чемодан до тех пор, пока сознание Мураша не затмится до такой степени, что он выстрелит мне в затылок. Пока кто-нибудь из нас не провалится в трещину. Пока на нас не сойдет лавина… Я не знаю, что будет. Я не хочу думать об этом. Душа моя пуста и мертва, и в ней гуляют холодные пронзительные ветры…

Мы поднимались на Крумкол в лоб, по крепкому, отполированному насту. Мураш шел по моим следам. Он тяжело, со свистом, дышал, часто останавливался и требовал, чтобы я садился на чемодан верхом. Он опасался, что я могу отпустить его и тот понесется по снегу вниз, как скоростные сани. Я отламывал куски смерзшегося фирна, похожие на плитки белого шоколада, и посасывал их. Мураш отдыхал на коленях и покачивался, как в молитве, взад-вперед. Снег усилился. Комковатый, он обжигал лицо, лез в глаза, попадал за воротник. Мой комбинезон покрылся коркой льда, которая крошилась от всякого движения и все же помогала сберечь скудное тепло, которое еще вырабатывало мое тело… Я знал, что не способен подняться на перевал в таком плачевном состоянии, и все же продолжал идти, шаг за шагом поднимая и свое неподъемное тело, и неподъемный чемодан к сырому, грязно-белому небу. В голове пульсировала кровь. Казалось, я надел наушники и включил музыку на полную мощь, но вместо нее в сознание пробивался слабеющий голос Альбиноса: «Силы бездны сейчас свободны… Если бы войти с ними в контакт, оседлать тигра, превратить яд в лекарство…» Я смог это сделать, я оседлал тигра, но яд не стал лекарством, и не открылась мне секретная энергия тела, и не пришлось мне пройти путь чистой отрешенности… Но, может быть, я ошибаюсь? Может быть, все сбылось, только я об этом еще не догадываюсь?

Я оборачивался, кидая взгляды на Мураша. Мне хотелось, чтобы и он думал о том же и копался в себе, отыскивая какое-то особое, ни на что не похожее движение… Но Мураш все больше напоминал подстреленное животное. Его водило из стороны в сторону, и он все чаще промахивался, ступал мимо моего следа, увязал в снегу и всякий раз собирался с силами, чтобы вызволить ногу.

– Вацура… – выкрикнул он, согнувшись, отплевываясь кровавой слюной, словно рассыпал по снегу спелую клюкву. – Не торопитесь… Мне не хватает воздуха…

Я сел на чемодан. Мураш опустился на колени и уперся руками в наст.

– Тяжело… Очень тяжело… – бормотал он. – Если счастья слишком много, его нелегко переварить… без подготовки… У вас когда-нибудь было столько денег?

– Сколько? – спросил я.

Мураш покрутил головой, расстегнул воротник куртки и стал массировать шею.

– Знаете, какое это наказание – работать в банке? Изо дня в день, из месяца в месяц считать, щупать, рассматривать, стягивать резинкой пачки купюр… Через мои руки проходили сотни тысяч, миллионы… Я взвешивал на ладонях пухлые пачки. Я был окружен капиталом. Вокруг меня кружилось и танцевало богатство. Я мог прикоснуться к нему, мог даже положить его себе в карман, чтобы ощутить это неповторимое чувство, когда под тяжестью денег обвисает пиджак… Но я не мог воспользоваться этим богатством, потому что оно мне не принадлежало…

Он вдруг закашлялся и долго сотрясался от мучительного спазма в горле, разбрызгивая вокруг себя алые капли. Зачерпнув снега, он прижал его ко лбу, и по его лицу тотчас потекла талая вода.

– Первый раз вижу, – пробормотал Мураш, рассматривая мокрую ладонь, – чтобы снег так быстро таял.

– У тебя жар, – произнес я.

– Возможно… Но это не так страшно, как зависть. Вот что меня медленно убивало… Я не мог понять, почему эти деньги принадлежат кому-то, но не мне… Почему кому-то все, а кому-то ничего… И вот как-то пришел клиент. Страшненький, маленький, узкоплечий, с большой, как у карлика, головой. На его имя было арендовано пять ячеек в банковском хранилище. И вот он пришел, чтобы вскрыть все сразу. В руке он держал вот этот самый чемодан… Я смотрел на него и думал: что этот урод может хранить? Мы спустились вниз. Он попросил меня отвернуться и стал открывать ячейки. И вот я стою к нему спиной и слышу, как на дно чемодана падают пачки купюр. Знаете, у них такой особенный глухой стук. Я стоял так минут пять или десять, а пачки все падали и падали в чемодан. Тогда я не выдержал и на мгновение обернулся… Весь чемодан до краев был заполнен пачками долларов…

Очередной приступ кашля не дал Мурашу договорить. Его вырвало кровью.

– Хорошо, что я ничего не ел, – произнес Мураш. – Наверное, у меня отбиты легкие… И глаз полыхает… Проводил я этого клиента к выходу. А потом посмотрел в окно. Интересно было, на какой машине ездят миллионеры… – Мураш усмехнулся, покрутил головой. – Оказалось, на обыкновенной «десятке». Вот только номер был необычный, я его сразу вспомнил, когда увидел вас по телевизору… И тогда я понял: вот он, мой звездный час…

Мы пошли дальше. Быстро темнело. Ветер усиливался, и по склону потекла колючая мелкая поземка. Я чувствовал, что у меня заледенели волосы и от холода невыносимо болят мозги. Я поднял воротник и втянул голову в плечи. Ночью будет мороз, и до утра никто из нас не доживет… Мураш отставал, и мне приходилось останавливаться и поджидать его. Его движение трудно было назвать ходьбой. Неужели он верил в то, что будет жить и тратить деньги? Не знаю. Никакой, даже самый прозорливый ум не смог бы проникнуть в воспаленное сознание Мураша, чтобы понять, какая сила им движет… Мне всегда казалось, что у всякой алчности есть предел, что существует крохотная, едва ощутимая гирька, которая в один момент перетягивает чашу жизни, обесценивая чашу с деньгами. Значит, Мураш еще не владеет этой почти невесомой гирькой? Или жизнь свою он изначально низвел до уровня чего-то презренного, легкого, невесомого? Не знаю, не знаю…

Звук выстрела заставил меня остановиться и обернуться. Мураш стоял в снегу на коленях. Мокрый снег залепил его лицо, превратившись в еще более отталкивающую трупную маску, и я даже вздрогнул от неожиданности. Он сжимал пистолет и беззвучно раскрывал рот. Я не слышал, что он мне говорил, и говорил ли вообще. Я опустил чемодан на снег и стал медленно спускаться. Мураш с усилием приподнял руку и нацелился в меня. Я остановился. Он тяжело дышал, рука его ходила вверх-вниз. Казалось, ему не хватает сил надавить на спусковой крючок.

– Вот что… вы… – прошептал он, но завывания ветра заглушили несколько слов, и я не понял, что он хотел мне сказать. Мураш опустил пистолет, его ствол ткнулся в снег. Ноги меня уже не держали, и я сел. Так мы сидели довольно долго, тяжело дышали и смотрели друг на друга, и метель потихоньку заметала наши следы.

– Вы понесете меня, – наконец вымолвил Мураш, схватил себя за волосы, потряс головой. – Черт, в мозгах будто паяльник… Понесете меня, Вацура… До вершины немного осталось… Не может быть, чтобы много… Давайте, подставляйте спину… как в тот раз…

Вот она, почти невесомая гирька! Мураш решил бросить чемодан, чтобы спасти себе жизнь. Но не слишком ли поздно чаша жизни пошла вниз?

– Убью, если что… – предупредил Мураш заплетающимся языком.

– Хорошо, – кивнул я и, не вставая на ноги, стал соскальзывать к нему.

– Но сначала возьмите чемодан!

Я затормозил ногами. Как? Еще и чемодан? То есть он хочет, чтобы я нес и его, и чемодан?

– Вот что, Антон, – произнес я. – На двоих у меня сил не хватит.

– Хватит! – зло крикнул Мураш и тотчас закашлялся. – Хватит…

Он вырвал из снега руку с пистолетом и нацелился мне в голову. Я уже ничего не мог сделать, чтобы воспротивиться: ни убежать, ни зарыться в снег, ни броситься на Мураша…

– Давай я понесу тебя, – прошептал я. – Зачем тебе столько денег?

– Я вас сейчас убью…

– Но это же не решит твоей проблемы, Антон. Плюнь ты на этот чемодан. У тебя есть то, что не купит ни один миллионер в мире, – это молодость… Поверь, она самодостаточна и бесценна, а потому тратить и губить ее ради бумажек – шизофрения…

– Замолчите… Мне дурно от ваших слов… У меня плавятся мозги…

Я взял его за руку, как умирающего Альбиноса. Ствол пистолета, покачиваясь, смотрел мне в висок.

– Антон, а с чего ты взял, что в этом чемодане есть деньги?

– Я сейчас выстрелю…

– Умные люди, когда выходят из банка, немедленно подменяют чемодан с деньгами на такой же, только набитый макулатурой. Для безопасности. А деньги прячут в надежном месте.

– Молчите! – страшным голосом крикнул Мураш. – Я не хочу вас слушать…

– Посуди сам! Разве на какой-то вшивой «десятке» и без охраны разумно перевозить полмиллиона баксов?

Он выстрелил. Не знаю, попал в меня или нет, но я ничего не почувствовал, хуже мне не стало. Может быть, потому, что хуже – это уже только смерть. Мураш схватил меня за воротник, хотел тряхнуть или придушить, но от бессилья уронил на меня свою голову и затрясся.

– Вы… вы… – всхлипывая, бормотал он. – Вы очень жестоки… У вас нет сердца… Вы палач…

Пистолет упал в снег. Я поднялся на ноги.

– Крепись, Антошка… Половину склона мы одолели… Главное, держись крепче за мои плечи.

Я тронул его за руку. Мураш дернулся и покрутил головой.

– Принесите его сюда… – прошептал он. – И оставьте меня здесь…

– Не дури, Антон! – произнес я и схватил его за волосы, заставляя смотреть мне в глаза. – Даже тюрьма лучше смерти. Еще все можно исправить и начать жить заново. Тебе всего двадцать пять…

– Принесите его сюда, – повторил он. – А двадцать пять здесь ни при чем. Мне уже не жить…

– Антон, ты лопух!

– Нет, нет… Альбинос понял это раньше вас. Потому что у него очень было похоже… Если бы тюрьма могла оживлять людей, то еще был бы смысл. А так… Без денег я ничтожество, понимаете? Что вы мне советуете? Начать убеждаться в своей ничтожности заново?

Он склонился, обнял мою ногу и коснулся ее своим обезображенным лицом.

– Мне уже не доползти… Принесите, умоляю. Я ради него жил… Пусть он останется со мной… Так будет справедливо…

Как страшно выл ветер! Мы встречали ночь на огромном леденеющем склоне, посреди темных и мрачных гор. Мураш умирал намного быстрее, чем темнело. Я смотрел на то, как он обнимал закоченевшими руками чемодан, напоминая темный холмик, и его стремительно засыпало снегом, словно художник торопливо замазывал белой краской неудавшуюся фигуру… Я копался в своей душе, пытаясь найти хоть какие-нибудь чувства. Увы, не было ничего. Лишь страшная, бездонная пустота, вроде той, из которой сложилась жизнь жалкого, обнявшего чемодан человека. Смерть его была краше. Правда, я не знаю, кем, какой субстанцией стану, когда отправлюсь в мир иной. Может, какой-нибудь сытой бесплотной свиньей, заполучившей своим глубоким раскаяньем вход в царство божие, и буду порхать там в вечном блаженстве. Но если в моей усмиренной и обласканной душе останутся крохи человеческих чувств, то носить мне глубокий незаживающий шрам, и боль воспоминаний не отпустит никогда, превратив блаженство в непреходящую скорбь, и никогда, никогда не избавиться мне от нее…

Глава 44

ЧТО Ж ТЫ ПЛАЧЕШЬ?

Если кому-то захочется пощекотать себе нервы, я могу рассказать о том, как возвращался домой. Как без документов, обросший недельной щетиной, в рваном и окровавленном комбинезоне я прятался от милиции, запрыгивал в товарные вагоны, идущие на северо-запад, как ночевал с бомжами, как мылся в ночном фонтане и как все это время думал о моей Ирине. Я жил надеждой на возвращение к прежней жизни, думал о будущем и с содроганием изгонял из памяти все то, что пришлось мне пережить. Лежа на куче угля в товарном вагоне, я строил планы своей реабилитации и реанимации, просчитывал ходы, как с наименьшими потерями и безболезненно вернуть паспорт и получить крепкое алиби. Все мои надежды были на Никулина с его огромными связями и моих знакомых адвокатов.

Я выпрыгнул из вагона на ближайшей к моему городу товарной станции и в лесу дождался наступления сумерек. Идти домой я не мог, ибо не был уверен в том, что за моей квартирой до сих пор не следит милиция. Я стал необыкновенно недоверчивым и осторожным и предпочитал десятки раз перестраховаться, прежде чем пойти на минимальный риск.

Укрываясь в тени домов и деревьев, я шел к Никулину, к единственному человеку, которому был готов поведать обо всех своих злоключениях и который мог располагать хоть какой-нибудь информацией об Ирине. Около его подъезда толпились и шумели подростки, и мне пришлось почти час выжидать на детской площадке, спрятавшись в деревянном домике.

Я поднялся на третий этаж, задыхаясь от нехватки воздуха и мучительно подавляя кашель. Ледник подорвал мои силы и всякий раз напоминал о себе. Я надавил на кнопку звонка, с тревогой ожидая от Никулина чрезмерно шумной реакции и шквала вопросов, что могло привлечь внимание соседей. Из-за двери донесся негромкий голос хозяина: то ли он говорил по телефону, одновременно направляясь в прихожую, то ли у него были гости, и он извинился. Дверь распахнулась во всю ширь – Никулин открывал ее только так, неосознанно копируя широту своей души. Наверное, я отвык от здоровых лиц здоровых людей, и потому физиономия Никулина показалась мне неестественно-лубочной, похожей на муляжные овощи, которыми украшают кухни.

– Наконец-то! – воскликнул он. – Наконец-то, чудовище, твой изыскательский гений привел тебя ко мне!

Он схватил меня за руку и втянул в прихожую. Я толкнул дверь ногой, захлопывая ее за собой. У Никулина головокружительно пахло домашней едой и жильем – отголосками спокойной и счастливой жизни.

– Почему так долго? – громко и радостно говорил Никулин. – Скидывай ботинки! А где ты так извалялся? О, ты решил отпустить бороду? А знаешь, неплохо, тебе идет! Ирина будет приятно удивлена… Проходи! Что будешь жрать? Есть пельмени, есть отбивная, есть жареная форель… И, разумеется, море водки!

Он завалил меня вопросами и эмоциями, и я едва не почувствовал себя так, как в тоннеле, когда начал обваливаться свод.

Он тут же убежал на кухню, и я не успел спросить его об Ирине. Но он упомянул ее в хорошем контексте. Значит, ничего тревожного о ней он не слыхал.

Я застрял посреди холла, не в состоянии решить, последовать ли мне за Никулиным на кухню или пройти в гостиную, где, судя по ошеломляющим запахам еды и женских духов, были гости. Никулин, подлетев ко мне с подносом, хлопнул меня по спине.

– Да что ты застрял на распутье? Прямо как не родной…

Он втолкнул меня в гостиную. Я невольно зажмурился от ослепительного света. Потом я увидел накрытый стол, где неприятно бросались в глаза кроваво-красные салфетки. Потом обратил внимание на двух девушек. Одна была мне незнакома. Другой была Ирина.

Она всплеснула руками и поднялась из-за стола.

– Ой, как ты похудел! А черный какой! Ты где так долго был?

Я стоял посреди гостиной, как деревянный языческий божок. Никулин, раздвинув тарелки, пристроил поднос посреди стола.

– Знакомься, чудовище! – сказал он мне, трепля мочку уха у незнакомой девушки. – Это Юля, моя подружка… Ты чего, Кирюша? Ирину не узнаешь?

Она была не такой, как прежде. Я представлял ее иначе. То ли она поправилась, то ли в глазах что-то изменилось. Она смотрела на меня, и улыбка медленно сходила с ее губ.

– По-моему, он плохо себя чувствует, – произнесла она, вышла из-за стола и приблизилась ко мне. Взяла за руку, заглянула в глаза.

– Надо ему налить! – решил Никулин.

– Штрафную! – весело поддержала Юля.

Я рассматривал Ирину, ее нос, губы, щеки, брови…

– Ты где была? – спросил я.

– Здесь, – пожала плечами она. – У Никулина. Он предложил мне политическое убежище, и я согласилась.

– Мне стало ясно, что вам просто необходимо расстаться на несколько дней, чтобы загасить опасные эмоции, – сказал Никулин, поднося мне фужер с водкой. – Мы с Иришей поспорили, через сколько дней ты догадаешься, что она прячется у меня. Ириша сказала, что через четыре. Я сказал… Ириш, я что сказал?

– Ты сказал, что через шесть.

– В итоге мы оба продули, – подытожил Никулин. – Мы завысили твои способности. Ты раскусил нас на десятый день.

– Извините, – произнес я и взял фужер.

– До дна! До дна! – начала скандировать Юля. Никулин сделал погромче музыку и погасил верхний свет, оставив только бра.

– Ты на меня сердишься? – тихо спросила Ирина. – Я ведь тоже на тебя очень сильно обиделась! Звоню тебе, а поднимает трубку какая-то барышня, да еще так нагло заявляет, что ты в ванной…

– Она умерла, – произнес я, но Ирина, кажется, меня не расслышала. Юля повисла на шее у Никулина, он подхватил ее за талию и стал кружить по комнате. Юля завизжала, с ее ножки свалилась туфелька.

– Представляешь, – продолжала оправдываться Ирина, – Никулин звонит мне и говорит: «Меня положили в первую городскую больницу с воспалением легких». Я спускаюсь вниз, а он стоит у подъезда. В общем, он меня уболтал, чтобы я немного пожила у него. Так, говорит, будет лучше для вас с Кириллом. Мы с Юлей устраивали дни национальной кухни: то итальянские блюда готовили, то французские… А ты как?

– Ничего, – ответил я. – Катался на сноуборде.

– Везет! А я тут скучала по тебе. Несколько раз порывалась позвонить тебе на мобильник, но Никулин удерживал. Говорит, сеанс терапии надо пройти до конца… А ты что ж плачешь?

– Тебе показалось. Наверное, глаза отвыкли от света…

Я закрылся от Ирины фужером и стал медленно-медленно пить холодную, как талый лед, водку. Ирина смотрела на меня, ее глаза наполнялись немым ужасом. Я видел их через стекло фужера, и они казались искаженными, разбитыми на кусочки.

– Что-то здесь очень жарко, – произнесла она и устремилась к окну. Отдернула штору, потянулась к форточке, распахнутой настежь, но тотчас опустила руки и закрыла ими лицо. У Юли слетела вторая туфелька. Никулин громко смеялся. Оба повалились на диван… Ирина подошла ко мне. Она часто и глубоко дышала, и ее беспокойство стремительно росло, как у кошки, чувствующей приближение природного катаклизма. Она уловила, какая чудовищная тяжесть стояла за моей спиной, она начала различать шрамы на моем лице, и седину на висках, и кровавые пятна на кровавом комбинезоне, и неумолимое сближение с некой неизвестной ей истиной уже представлялось трагедией, которую ей надлежало пережить.

– Я люблю тебя, Кирилл, – произнесла она, чтобы хоть как-то защититься, как-то сохранить себя, и прижалась ко мне, чтобы не видеть моих глаз.

А я стоял посреди комнаты, глядя, как кружится Юля, как ее тонкая фигура отражается на стекле многочисленных бокалов и бутылок, и мне казалось, что откуда-то снаружи, из-за темного окна, на бесплотных танцовщиц с болью и тоской смотрит Альбинос в белой плащанице.

Примечания

1

Das schmeckt schõn! – Это вкусно! (нем. )

Content

Андрей Дышев
Моя любимая дура

Глава 1 НЕЗАМЕНИМЫЙ ПЛЕЙБОЙ

Глава 2 ВЫСШАЯ СТЕПЕНЬ СВОБОДЫ

Глава 3 ДЕВУШКА С ЛИЦОМ ПУДЕЛЯ

Глава 4 КАТАФАЛК НА БУКСИРЕ

Глава 5 МОЛЧИТЕ, БАРАНЫ!

Глава 6 ЧТО, ВЛЯПАЛСЯ?

Глава 7 СТЕРИЛЬНО ЧИСТО

Глава 8 НЕ ГОРЮЙ!

Глава 9 ЧЕЛОВЕК

Глава 10 НРАВСТВЕННЫЙ АСТЕНИЗМ

Глава 11 КОРМИТЕ СОБАК!

Глава 12 ПОДЪЕМ НА КУДЫКИНУ ГОРУ

Глава 13 В ЖИЗНИ БЫ ТАК!

Глава 14 РЕБЯТА, Я ЗДЕСЬ!

Глава 15 С ПРИБЫТИЕМ!

Глава 16 ЗА ВСЕ ЗАПЛАЧЕНО

Глава 17 ОДЕССА ИЗВИНЯЕТСЯ

Глава 18 ХРУПКИЙ МАТЕРИАЛ

Глава 19 ПОСЛЕДНИЙ В ОЧЕРЕДИ

Глава 20 ДЕВУШКИ ЛЮБЯТ ЧИСТЫЕ РУКИ

Глава 21 КАК ЗАРАБОТАТЬ СТО БАКСОВ

Глава 22 УЖИН С ХОЛОДНОЙ БАРАНИНОЙ

Глава 23 ВАУ!

Глава 24 БЭТМЕН ОБЪЯВИЛСЯ

Глава 25 ЧАСЫ КУНДАЛИНИ

Глава 26 Я ЧЕЛОВЕК

Глава 27 ИСЧЕРПЫВАЮЩИЙ ЭКСТАЗ

Глава 28 ЭТО БЫЛИ ОНИ

Глава 29 С ПРИБЫТИЕМ!

Глава 30 ДА, ТЫ ЛОШАДЬ

Глава 31 КОНЕЦ ПУТИ

Глава 32 БЕГОМ ОТ ЛЯГУШЕК

Глава 33 ТАНЦЕВАТЬ ХОЧЕТСЯ

Глава 34 ОТ ЧЕГО СОБАКИ ДОХНУТ

Глава 35 НА ВЕРНОМ ПУТИ

Глава 36 СЫНОЧЕК

Глава 37 ВСЕ ЗА ОДНОГО

Глава 38 СОЮЗНИК

Глава 39 ПОД СВЕТОМ ЛУНЫ

Глава 40 ЧТО БУДЕТ ЗАВТРА

Глава 41 ЦИРРОЗ

Глава 42 ПУТЬ ЧИСТОЙ ОТРЕШЕННОСТИ

Глава 43 ЖЕСТОКОСТЬ

Глава 44 ЧТО Ж ТЫ ПЛАЧЕШЬ?

Примечания