Елизавета Дворецкая

Крепость Теней

Глава 1

Влажная и теплая зима на Козьих островах неприметно сменялась весной. Дождей стало меньше, потеплело, на крутых склонах самых высоких гор по-прежнему продольными полосами лежал снег, не сходивший круглый год, зато в низинах у моря уже вовсю лезла из земли свежая молодая трава и раскрывались мелкие пестренькие цветочки. Овцы приносили ягнят, на скалах суматошно кричали морские птицы, а островитяне собирали яйца.

С каждым днем Торварда все сильнее томило беспричинное, но неистребимое беспокойство. Зимнее затишье кончилось, проклятье снова скребло и царапало душу. Он опять стал раздражителен, пару раз наорал на дружину и с трудом сдерживался, чтобы вести себя пристойно хотя бы с госпожой Айнедиль. Стараясь заглушить клокочущую ярость, он каждый вечер напивался до бесчувствия, лишь бы обеспечить себе глухой каменный сон без сновидений, а утром, поднявшись с тяжелой головой, обливался ледяной водой и упражнялся до жестокой боли в мышцах. Любой ценой ему нужно было отвлечься от своего томления и не допустить, чтобы оно причиняло вред тем, кто рядом. Ибо вокруг опять были свои – своя дружина, своя женщина, – и Торвард знал, что становится для них опасен. Ласки королевы Айнедиль уже не утешали его, и он знал, что средство остается одно – новый поход. Его тянуло в море с такой силой, что пребывание на одном месте причиняло настоящую боль. Какие-то голоса день и ночь звали куда-то вдаль, обещая, что там, за морским горизонтом, он наконец найдет облегчение.

В этом состоянии для него стало настоящим подарком известие, что какой-то вождь высадился с дружиной на северном берегу Фидхенна и разорил две деревни. Принес эти вести низкорослый пастушок, темноглазый, с жесткими рыжими волосами, которые показывали, что, кроме дочерей круитне, среди его предков были и сыны уладских племен. Звали его Ку-Аллайд, что на местном языке означает «дикая собака», то есть он являлся к тому же тезкой знаменитейшего из уладских героев.

– Это лохланнцы! – рассказывал он. – У них такое же оружие, железные шлемы и большие круглые щиты! Они пришли на таком же большом деревянном корабле, как и ты, о король.

– Кого это принесло? – Торвард хмыкнул. – Ну, кто бы ни был этот сукин сын, он появился вовремя. Борода, поднимай всех!

Слухи о набеге уже разлетелись по Арб-Фидаху, и фьялли быстро собирались к дому королевы, понимая, что понадобятся своему вождю.

– Должно быть, это те же люди, что разоряли наш остров осенью, – говорила королева Айнедиль. – И их вождь – тот же, что убил моего прежнего мужа, Геймара ярла. Он думает, что теперь Фидхенн совсем беззащитен и он может безнаказанно грабить и убивать моих людей!

– И он очень сильно ошибается, мать его так! – весело отвечал Торвард. При этом тревожном известии он оживился, глаза его заблестели, словно он получил приглашение на праздник. Хорошая драка была именно тем, в чем он сейчас нуждался, и он даже надеялся, что явившийся грабитель достаточно силен и привел достаточно большое войско, чтобы ему было где развернуться. – Не грусти, солнце мое! – Он даже погладил королеву по щеке тыльной стороной кисти, поскольку она не раз жаловалась, что ее царапают мозоли на его жесткой ладони. – Если это тот самый стервец, я подарю его тебе. Хочешь, возьму живым, и ты сможешь придумать ему достойную казнь? Только как мне его опознать? Ты же не знаешь, как его звали?

– Он не потрудился назвать свое имя тем, кого лишал жизни и свободы. Но привези его сюда, и я сумею узнать, он ли это был.

Дружина тоже восприняла новость о близком сражении с воодушевлением: за зиму хирдманы соскучились сидеть на одном месте и уже многие поговаривали, что, дескать, не пора ли опять в море – за подвигами и добычей. Но теперь подвиги уж точно, а возможно, и добыча сами пришли на Фидхенн.

Тот же смуглый рыжий пастушок указывал путь, и уже к вечеру следующего дня Торвард конунг со своими ярлами и войском прибыл на северное побережье. За прошедшие несколько дней грабители успели разорить еще пару деревень, и остатки их населения, избежавшие смерти и плена, ютились в горных пещерах, подобно их далеким древним предкам. Однако Ку-Аллайд хорошо знал все эти пещеры, в которых и сам летом нередко ночевал, кочуя по горным пастбищам со своими козами. Поэтому скоро он привел к Торварду новых очевидцев, и конунг фьяллей узнал еще некоторые подробности.

На Фидхенн высадился не один, а сразу два вождя, пришедших сюда совместно. Но союз сам по себе выглядел удивительно, поскольку один из этих вождей был и правда лохланнцем – он-то и нападал на деревню Ку-Аллайда, – а второй происходил с острова Туаль! Это Торвард понял сам, когда ему описали бронзовые шлемы с фигурками вепрей на верхушках и огромные шестиугольные щиты, закрывающие бойца почти от головы до ног. Все это было ему памятно по прошлому году.

– Это тебе, конунг, привет от фрии Эрхины! – сообразил Эйнар. – Видно, она поняла, что одним проклятьем тебя не возьмешь, и решила еще раз попробовать достать нас острыми мечами!

– Да разве у этих козлов мечи? – бросил Ормкель, презиравший надменных туалов с их давно устаревшим вооружением. – Ухочистки какие-то, вроде твоей!

– Это вещь называется копоушка! – снисходительно пояснил Эйнар, который действительно носил на поясе не только гребень для расчесывания своих светлых кудрей, но и несколько изящно сделанных вещичек для содержания в чистоте ушей, зубов и ногтей. – Тебе, разумеется, откуда это знать, ты ведь вырос в лесу, в заброшенной медвежьей берлоге. Подберешь, бывало, какую-нибудь корягу и давай в зубах ковырять, только треск стоит! Но когда мы добудем пару туальских мечей, ты легко сможешь почистить ими свои уши – там уже все так закаменело, что простая копоушка не поможет!

– Умен ты не по годам! – отозвался Ормкель. – Тебе вроде уже лет двадцать пять, а ума как у пятилетнего!

– Но как могла Эрхина узнать, что ты здесь, конунг? – усомнился Халльмунд. – От нас вроде туда за всю зиму ни одного корабля не прошло.

– Ты забыл, Халле, кто она такая, – улыбнулся Сельви. – Фрие острова Туаль не нужно расспрашивать торговцев, чтобы узнать новости. Она получает свои знания прямо из тех пределов, где сплетаются нити всего и уже существующего, и того, чему еще только предстоит когда-то родиться.

Ормкель проворчал что-то насчет разных мест, где он хотел бы видеть фрию Эрхину. Торвард молчал во время этой беседы, сжав зубы. Эрхину он ненавидел так, что все внутри скручивалось при одной мысли о ней. Она, наложившая проклятье, могла бы, наверное, его снять, но Торвард знал, что никогда она этого не сделает, даже если он приставит нож к ее горлу. По своему непримиримому упрямству эта женщина была более чем достойным соперником даже для него. К тому же чары, наложенные кюной Хердис поверх проклятья Эрхины, так все запутали в его судьбе, что распутать эти нити было уже невозможно – только переплавить получившуюся смесь и выковать из нее новую судьбу для себя. Но до этого еще оставалось очень далеко. А само то, что фрия Эрхина снова дала о себе знать, «привет от нее», как выразился бессовестный Эйнар, словно плеснуло масла на угли его ненависти к ней. И к счастью, теперь он мог выбросить свою ярость если не на непосредственную виновницу, то хотя бы на ее посланцев.

– Конунг, хоть кого-то нужно взять живым! – сказал Сельви, ясно видя все это на его напряженном лице. – Мы-то не ясновидящие и из источника Мимира черпать не умеем. Кто-то из них должен рассказать нам, что она задумала и чего хочет, иначе в будущем еще могут быть неожиданности.

– Ну, всех-то я сразу не перебью! – глухим от напряжения голосом выдавил Торвард. Его кулаки сжимались сами собой, хотелось крушить все вокруг, и он изо всех сил подавлял разрушительные порывы, помня, что находится среди своих. – Кто-нибудь один, надеюсь, останется. Пойдем. Где они, эти уроды?

Местные жители показывали дорогу, и уже вскоре Торвард сам увидел вдали на плоском берегу довольно большой корабль – дреки, один из тех, что ходили вдоль берегов Морского Пути.

– Весел на двадцать, – остроглазый Арнор Меткий вгляделся. – И людей возле него… человек сто будет, а то и больше.

– Разве это много? – Халльмунд пожал плечами. – У нас втрое больше. Даже размяться как следует не успеем.

– Точно, не успеем. – Торвард кивнул. – Но терять людей без надобности я не собираюсь. Поэтому ты, борода, с твоими вообще драться не пойдешь. Останешься сзади. Поможешь, если что. Но это вряд ли понадобится.

– Что ты хочешь делать?

– Я хочу дать им возможность спокойненько приготовить еду. Нападем в сумерках, но пока еще не стемнеет совсем. Разговаривать, раскланиваться и назначать время битвы я не собираюсь. Мне нужно одного взять живым, остальных перебить, вот и все. Чтоб другим неповадно было лазить грабить острова, на которых зимует конунг фьяллей. Если это туалы, значит, не те, кто прогулялся тут прошлой осенью, и Айнедиль эти люди не нужны.

– А лохлан… тьфу, сэвейги? Может, это они – перезимовали на Туале и вернулись весной походить тут опять?

– Ладно, разберемся. Туалов человек сорок, остальные сэвейги. Видно, с того корабля. Туалы-то на своих «коровьих шкурах» сами через море не ходят, ждут, пока перевезет кто.

Похоже было, что этот день пришельцы посвятили грабежу еще каких-то местных поселений – возле корабля виднелось несколько малорослых местных коров и овец, а две туши уже жарились на кострах. Стан был разбит на опушке рощи, которая прикрывала людей от ветра. Им поневоле приходилось оставаться под открытым небом, чтобы не отходить далеко от корабля, да и не нашлось бы на острове Фидхенн такого большого поселения, кроме самого Арб-Фидаха, способного принять сотню чужаков.

Пока мясо жарилось, пришельцы подкреплялись сыром и хлебом, разложив припасы прямо на положенных на землю щитах, как все обычно делают в походе. Захваченной в селениях местной браги, сделанной из кислого молока, на всех не хватало, и запивать еду приходилось просто водой. Сэвейги расположились отдельно, туалы тоже, но за время совместного похода они уже несколько притерлись друг к другу, многие угощали соседей глотком браги, пытались разговаривать, объясняясь в основном знаками, кое-где даже смеялись.

Вожди расположились рядом, и многие сказали бы, что такую пару не часто увидишь. Знатный туал, Криодайм сын Треана, по прозвищу Яростный Вихрь, был рослым, как почти все уроженцы священного острова, здоровяком с румяным лицом и рыжими вьющимися волосами. Рядом с ним лежал бронзовый шлем, украшенный позолоченными накладками и фигуркой вепря. Лицо вождя выражало высокомерие и надменность. Туалы не любили покидать свой остров, считая его не только серединой земли, но и единственным местом, имеющим какое-то значение. За морем они чувствовали себя неуютно, словно роняют свое достоинство уже тем, что прикасаются к недостойной их чужой земле, пьют ее воду, дышат ее воздухом. Но его погнала сюда воля той, что имела власть над судьбой каждого смертного, и Криодайм считал за честь повиноваться ей.

Товарищ его, Гуннар сын Рагнэйд, решительно ни в чем на него не походил. Родился он в племени хэдмаров, матерью его была одна вдова, а отцом – кто-то из дружины прежнего хэдмарландского конунга Альгаута. По обычаю, двор хэдмарландских конунгов всю зиму кочует по стране, перебираясь из харада в харад, и местные жители в складчину кормят его – в этом и заключается в основном взимаемая с них дань. После одного из таких посещений вдова Рагнэйд забеременела, но когда сперва соседи, а потом и подросший сын спрашивали ее об имени отца, только разводила руками. То ли не удосужилась второпях это выяснить, то ли возможных отцов было несколько. Но тот, несомненно, был отважным воином, поскольку юный Гуннар с детства испытывал тягу к оружию и походам и сбежал и дома, вступив в дружину проплывавшего мимо «морского конунга» Оттара Толстого, когда ему сравнялось всего тринадцать лет.

Необученные парни, не державшие до того в руках настоящего меча и отправляющиеся на подвиги в столь юном возрасте, обычно повзрослеть не успевают, ибо гибнут в первые же месяцы, если не в первые дни. Но Гуннару повезло – он выжил, быстро обучился и защищаться, и нападать, и понимать, когда лучше вообще не лезть, а тихо пересидеть в углу. К тому же он был весьма ловок, сообразителен и неплохо ладил с людьми, что позволило ему лет пять назад занять место погибшего Оттара Толстого, унаследовать его корабль и власть над дружиной. Не будучи особенно рослым и сильным, Гуннар носил на плечах волчью шкуру с болтающимися спереди лапами и уверял, что умеет превращаться в волка. В ночи полнолуния он действительно исчезал, и издалека в такие ночи доносился грозный волчий вой. Своими глазами его превращений за двадцать лет так никто ни разу и не видел, но в дружине его уважали.

Невысокий, подвижный, светловолосый, с невыразительным лицом хуторского простачка, Гуннар, однако, был довольно умен и хорошо соображал, где и чем можно поживиться. Прослышав, что остров Туаль побежден конунгом фьяллей Торвардом и легендарная защита острова, веками оберегавшая его от чужаков, исчезла, Гуннар Волчья Лапа повел своих людей на поиски добычи. Однако оказалось, что и без волшебной защиты на Туале остались мужчины. Первый его натиск оказался отбит, но вслед за тем Криодайм Яростный, считавшийся в это время военным вождем Туаля, предложил Гуннару союз. Гуннар должен был на своем корабле переправить Криодайма с его людьми через море и помочь отыскать Торварда Рваную Щеку.

– Это далеко и опасно. – Поначалу Гуннар хотел отказаться. – До Фьялленланда отсюда не ближний путь, да идти мимо Хэдмарланда – а если Роллауг конунг прознает, что мы задумали, он нас мимо своих берегов не пропустит.

– Во Фьялленланд идти не надо. Фрия Эрхина, в мудрости, дарованной ей Богиней, узнала, что ее враг находится на Козьих островах. Ты отвезешь нас туда, и за это я позволю тебе взять там любую добычу, которую ты пожелаешь.

– Вообще-то на Козьих островах я и сам любую добычу возьму, – хмыкнул Гуннар. – Там осенью Эдельгард ярл из Винденэса знатно погулял – на Тюленьих островах рассказывали, он там сотню пленных по дешевке отдавал. Я еще думал, чтой-то знатный ярл так продешевил-то, когда у них в Винденэсе свой рабский рынок есть – вези туда да знай марки серебра завешивай. А сказали, что он домой-то не собирался зимой – ушел на Эриу. Вот кабы он еще на Козьих оставался, я бы туда не пошел, знаешь ли. Мы люди простые, нам сыновья конунгов не по зубам.

– Но пока там остается Торвард конунг, ты тоже не много возьмешь! – усмехнулся Криодайм. – Он ведь уже не сын конунга, он сам конунг!

– Это да, это твоя правда. – Гуннар с придурковатым видом поскреб в затылке. – А теперь, значит, тебе Торвард конунг, а мне добыча?

– Да. Мне нужен мой враг.

– Ну, тогда идет, – решил Гуннар. Сражаться с Торвардом Рваной Щекой он совершенно не собирался, и если устранение того возьмет на себя этот рыжий, то отчего же не сходить с ним на Козьи острова?

Ожидания оправдались: конунг фьяллей, по уверению захваченных пленных, действительно находился на острове Фидхенн и зимовал в Арб-Фидахе, считаясь мужем местной королевы. Криодайм Яростный скрипел зубами от злости, а Гуннар тайком ухмылялся в светлую бороду: похоже, Торвард сын Торбранда вознамерился причислить к своим женам, хотя бы временным, повелительниц всех западных островов, которые по старинному порядку управлялись женщинами. Но поскольку Айнедиль с Фидхенна – не фрия Эрхина, здесь он справился гораздо быстрее и легче. И когда Криодайм разделается с Торвардом, он, Гуннар, на Фидхенне уже не будет иметь соперников. То есть вся здешняя шерсть, скот и пленники, пригодные для продажи, достанутся ему. Даже королеву местную можно будет увезти в тот же Винденэс и там продать за три марки серебром. А можно остаться с ней здесь. Чем он, Гуннар, хуже прочих и почему бы ему не стать достойным королем для этого занюханного Фидхенна?

Сидя на кошмах и овчинах, брошенных на холодную весеннюю землю, два вождя ждали, пока поджарится мясо, закусывали хлебом и сыром и спорили, что делать дальше. Криодайм считал, что нужно побыстрее идти к Арб-Фидаху и вызвать Торварда на бой, а Гуннар, напротив, склонялся к мысли, что нужно взять как можно больше добычи, пока Торвард ничего о них не знает. Ибо потом может оказаться поздно.

– Да ты иди один, я же тебя не держу! – убеждал Гуннар. – Я чего обещал, то и выполнил, на Фидхенн тебя доставил. Надо будет, и обратно доставлю, не сомневайся. А сражаться с Торвардом конунгом вместе с тобой я не обещал. Мне и здесь добычи хватает. Золота на Козьих островах никогда не было, это тебе не Эриу, а шкур и пленных я и тут наберу.

– Но ты обещал оказывать мне поддержку! А у Торварда конунга может оказаться слишком много людей.

– Так ты же на поединок его вызывать собираешься, так и что тебе за разница, сколько у него людей? С людьми уже потом разберешься… когда выяснится, кто из вас останется жив.

– Победа в нашем поединке предназначена мне, ибо такова воля фрии Эрхины! – надменно ответил Криодайм.

– А Торвард конунг-то знает об этом? – Гуннар опять ухмыльнулся в бороду. – Я так понял… на волю фрии Эрхины он давно уже наплевал с крыши корабельного сарая, извини, о яростный герой.

– Воля фрии Эрхины – это воля Богини! И ни в чем не будет удачи тому, кто посмеет ею пренебречь!

– Кто бы сомневался! – с видом искренней простодушной веры ответил Гуннар. – Про ваши туальские раздоры с конунгом фьяллей и так по всем семи морям разговоры идут второй год. А я что? Вы – люди сведущие, вам виднее. А я до сих пор добычу на пальцах считаю. Так и мне в ваши дела вмешиваться причины нет. Это тебе, видать, фрия Эрхина обещала…

– Не смей рассуждать о ней! – прервал его Криодайм. – Что ты понимаешь в делах Богини?

– Где уж мне! – Гуннар поднял ладони. – Мне бы овчин хороших, рабов помоложе – и довольно. Поэтому идти в Арб-Фидах к Торварду конунгу мне никак не с руки… Тем более что он сам уже здесь!

Последние слова Гуннар выпалил скороговоркой, расширенными глазами глядя в рощу. Между стволов он заметил движение – мелькнул железный купол шлема, за ним еще – и еще, еще. Гуннар сразу узнал хорошо знакомые очертания шлемов с полумасками, которые носили в Морском Пути, – а значит, это были люди Торварда Рваной Щеки, другим сэвейгам здесь взяться неоткуда.

Едва успев испустить тревожный крик, сидевший на земле Гуннар опрокинулся спиной назад и сразу попал головой в собственный шлем, лежавший на земле позади него. Кругом тоже закричали, люди стали вскакивать, хватать свое оружие, предусмотрительно положенное рядом, и щиты, с которых во все стороны летели обкусанные куски хлеба, сыра, поясные ножи, питейные рога или кожаные кружки и прочие мелочи. А из рощи на поляну уже бежали вооруженные воины, яростно рубя всех подряд – и тех, кто успел вскочить, и тех, кто еще сидел.

Пользуясь внезапностью нападения, фьялли перебили многих еще до того, как хэдмары и туалы успели толком вскочить и найти свое снаряжение. Головы, не защищенные шлемами, раскалывались под ударами секир и мечей, а тот, кто не успел поднять щит, погибал от первого-второго удара. Криодайм бился в самой гуще схватки, оправдывая свое прозвище, но, поскольку на своем продолговатом шестиугольном щите он во время нападения сидел, а напали на него вовсе не снизу, то очень скоро его яростный порыв был остановлен сразу двумя пронзившими его копьями. Бессовестный Торвард конунг, которого заслуженно ненавидели на острове Туаль, даже не пожелал сойтись с мстителем в честном поединке и предоставил расправу с ним своим людям.

Туалы падали один за другим. Хэдмары оборонялись несколько более успешно, но и их превосходящие числом фьялли уверенно теснили с поляны. Видя, что их могучий союзник мертв, хэдмары один за другим стали отступать и обратились в бегство, надеясь раствориться в густеющих сумерках.

Сам Гуннар бился с каким-то могучим, рослым противником – снаряжение и оружие того обличали знатный род и богатство, а сила и выучка – потомственного воина. Благодаря своей ловкости и опыту Гуннар пока еще уходил из-под клинка, но от щита его уже остался один только умбон на ручке, которым он еще каким-то чудом отбил несколько сильных ударов. О, как проклинал он сейчас коварных норн, которые обманули их обоих: Криодайму не позволили сойтись с его ненавистным соперником, а его, Гуннара, заставили биться с конунгом фьяллей, чего он решительно не собирался делать!

– Торвард конунг, я сдаюсь! – закричал он, понимая, что иначе будет мертв через пару коротких мгновений. – Пощади меня, я расскажу тебе много любопытного!

Отскочив назад, он поднял над головой левую руку с остатками щита. Его противник остановился и опустил меч, держа, однако, собственный наполовину обломанный щит наготове и не спуская с Гуннара настороженного взгляда.

– Ты кто такой? – спросил он.

– Мое имя – Гуннар Волчья Лапа, я старший на том корабле, что на побережье, и над моими людьми.

– «Морской конунг»?

– Да, так нас обычно называют.

– А сюда как попал?

– Сей туальский муж, по имени Криодайм Яростный, нанял меня, чтобы я перевез его сюда. Он искал тебя, Торвард конунг. И если ты пообещаешь мне жизнь, я расскажу, зачем именно.

Его противник оглядел поляну. Схватка уже закончилась – везде лежали тела туалов, фьялли поднимали своих раненых. Тогда он расстегнул ремень и снял шлем. Гуннар, не знавший Торварда в лицо, подобострастно ловил его взгляд.

– Я – не конунг, – пояснил ему победитель. – Я – Халльмунд сын Эрнольва. Идем, я отведу тебя к конунгу.

Разгоряченные схваткой фьялли уже снимали шлемы, и теперь Гуннар без труда узнал настоящего Торварда – среди собственной дружины того резко выделяла смуглая кожа и черные волосы длиной до лопаток. Преобладающие у потомков древнего племени круитне черные волосы, темные глаза и смуглая кожа в землях Морского Пути встречались чрезвычайно редко. Поэтому не требовалось даже разглядывать под черной щетиной длинный шрам на правой щеке Торварда, чтобы угадать его среди других ярлов, не уступавших ему богатством оружия и поясов.

Еще тяжело дыша, Торвард улыбался и даже посмеивался, слушая, что ему говорит Эйнар. Он первым врубился в туальский строй, и если не пошел сам на Криодайма, то по двум причинам: во-первых, не хотел оказать посланцу Эрхины эту честь, а во-вторых, не желал терять время на одного противника, когда вокруг их было много. Оруженосец Регне уже вытер кровь с его меча и вернул хозяину, а Виндир Травник, после сражений исполнявший в дружине обязанности главного лекаря, наклонив к себе его голову, разглядывал ссадину на подбородке.

– Вот, конунг! – Халльмунд подвел к нему пленника. – Это вождь сэвейгов, «морской конунг», он сдался.

Торвард окинул Гуннара взглядом.

– Эй, Грим! – окликнул он одного из молодых дренгов, который в дальнем походе был с ним в первый раз. – Посмотри сюда! – И кивнул на умбон с ручкой от щита, которую Гуннар до сих пор держал в руке. – Помнишь, что я тебе говорил? Вот тебе наглядный пример. Когда у тебя зацепят щит и вырвут, останешься с одной ручкой, как ты в прошлый раз. Но если щит сделан на совесть, а не кое-как, то у тебя останется не одна ручка, а ручка и умбон! И с ними уже можно продержаться то время, пока будешь кричать, что сдаешься.

– Ну, что ты, конунг! В этот раз у меня щит почти целый остался! – ухмыляясь, под смех товарищей оправдывался Грим Проворный, румяный парень с прилипшими к взмокшему лбу светлыми волосами. – И вообще я не буду кричать, я умру героем!

– Ну и дурак! Из плена еще можно освободиться, а если умрешь героем, то это уже навсегда! Ну, и зачем он мне нужен? – Наконец Торвард снова посмотрел на Гуннара.

– Он говорит, что знает, кто это был и зачем, – пояснил Халльмунд.

– Да я его и так узнал. – Торвард бросил взгляд на тело Криодайма, которое уже подняли, освободили от копий и положили лицом вверх. – Помню я этого кудрявого… Среди первых там числился, все рвался кабана делить… Ну, чего ему было надо? – обратился он к Гуннару. – Говори, раз уж знаешь.

– Это действительно Криодайм, его прозвище Яростный Вихрь, Торвард конунг, – торопливо заговорил Гуннар. Торвард тем временем поднял прямо из-под ног кусок хлеба, оставшийся от незавершенной трапезы побежденных, и принялся жевать, мешая Виндиру промывать ему ссадину на подбородке. – Он меня нанял, чтобы перевезти через море с Туаля сюда. Он искал тебя. Его люди моим ребятам говорили, что-де будто бы фрия Эрхина пообещала избрать его… куда-то там, это каким-то боком с курганом связано, но это мы не поняли. Они же, туалы, так говорят, будто камни жуют, не поймешь ничего!

– Я знаю, при чем там курган, – утешил его Торвард. – У них же скоро Праздник Костров, свадьба Богини. Меня там уже нет, Эрхине надо другого мужа выбирать. И она этому козлу обещала, что это будет он, если сначала убьет меня?

– Вроде того, – согласился Гуннар. – Ты сам, Торвард конунг, все знаешь лучше меня!

– То-то и оно. Все я знаю, чтоб его… Ну, и что мне с тобой делать?

– Я готов служить тебе, если будет на то твоя воля, – с видом самой искренней преданности ответил Гуннар. – Я никогда ничего против тебя не имел, Торвард конунг, и сюда меня привела только жажда подвигов и славы. Если тебе нужны люди, то я и моя дружина тебя не подведем.

– А сколько у тебя было?

– Я привел шестьдесят два человека, не считая меня. Ты, наверное, видел мой корабль. Вот только не знаю, сколько из них уцелело… Но все уцелевшие рады будут сражаться под началом столь знатного и прославленного вождя, как ты!

– Посмотрим, – Торвард кивнул. – Иди пока собирай своих людей, пересчитаешь и доложишь. Борода, отпусти его. Кого приведет, посадишь к прочим пленным, потом разберемся. И вот еще… – Торвард окинул Гуннара взглядом. – Шкуру эту при мне не таскай.

– А? – «Морской конунг» сначала не понял, а потом сообразил и даже несколько суетливо сдернул с плеч волчью шкуру, служившую ему плащом и давшую прозвище. – Как скажешь, Торвард конунг.

– Был Гуннар Волчья Лапа, будет Гуннар Освежеванный, – хмыкнул Асбьерн Поединщик.

Но, хотя Гуннару и запретили носить шкуру, на которую имел право только настоящий ульвхеднар, исходом встречи с конунгом фьяллей он остался весьма доволен. Он не кривил душой, и Торвард не напрасно верил в его добрые намерения. «Морскому конунгу» действительно нечего было делить с конунгом Фьялленланда, а искать добычи и славы он так же мог совместно с ним – и даже более успешно. В таких случаях, когда людей сводит на поле битвы всего лишь жажда подвигов и добычи, остатки дружины побежденного почти всегда вливаются в ряды победителей, принося уже их вожаку клятву верности, и соблюдают ее не менее строго, чем клятвы, когда-то данные прежнему вождю – погибшему.

Пока одни собирали убитых и перевязывали раненых, другие занялись устройством стана. Ибо близилась ночь, похолодало, и фьялли, разгоряченные схваткой, уже чувствовали себя неуютно в пропотевших рубахах. Запылали костры, принесли котлы, и Кольгрим принялся распоряжаться приготовлением ужина, оживленно перетряхивая поклажу побежденных. В походе любые припасы пригодятся, надо же людей кормить! В ожидании, пока сварится каша, фьялли по примеру своего конунга подбирали куски хлеба и сыра, не затоптанные во время битвы, – походная жизнь не располагает к привередливости и брезгливости.

К ночи Гуннар, самолично бегая по ближайшим холмам и крича, собрал из своей дружины человек тридцать. Многие были ранены, но убитых он насчитал пятнадцать человек, то есть еще кто-то, как он надеялся, объявится к утру. Оружие фьялли у них пока отобрали, но позволили устраиваться всем вместе в стороне от собственного стана. Немногочисленные туальские пленники – у этих большинство было убито, предпочитая не сдаваться в плен, – сидели связанные под охраной.

Свободные от дозоров укладывались спать, и Торвард тоже лежал на еловых лапах возле костра, завернувшись в плащ. После сражения ему стало хорошо и спокойно – клокотавшая ярость и жажда разрушения, мучившие его, словно какая-то душевная чесотка, нашли достойный выход, и сейчас он был почти от них свободен, хотя и понимал, что это ненадолго. В лучшем случае до утра. Но хотя бы до утра он был намерен мирно проспать, поэтому с большим неудовольствием поднял голову, когда из темноты донесся тревожный крик.

– Ну, кто там еще, так его… – проворчал Торвард, а сам мгновенно оказался на ногах, с мечом в одной руке и щитом в другой.

– Там кто-то идет! Какие-то люди! Вооружены! – кричали дозорные, почему-то со стороны моря.

Разбуженные фьялли мигом вооружились и встали, образовав «стену щитов». Дозорные со стороны моря вернулись к стану и присоединились к остальным. В темноте мелькало множество огней, но никто не понимал, что случилось. Откуда тут взялось еще какое-то войско? Или Гуннар обманул и они с Криодаймом пришли не только вдвоем? Или у того было гораздо больше людей, просто не все оказались на месте во время нападения? А теперь остатки подошли мстить за вождя?

– Вон они. – Торвард наконец разглядел нападавших и взялся за копье, и тут же раздался голос Сельви:

– Конунг, осторожнее! Это не живые!

И тут же все поняли, что он прав. Со стороны моря к ним приближались вереницы синевато-рыжих огней, выходящих прямо из волн. При виде этого зрелища пробирала дрожь, но все же фьялли испугались не так сильно, как могли бы испугаться другие на их месте. Всего пару месяцев назад, в одну из первых своих ночей на Фидхенне, они уже видели нечто подобное – видели души мертвых, выходящих из-под земли и из моря такими же синими огоньками. Тогда ничего плохого им здешние мертвецы не сделали, но как знать, что на уме у этих? На сегодняшнюю ночь никакого священного праздника вроде бы не приходилось, а из мира мертвых редко возвращаются с добрыми намерениями.

Постепенно огоньки приближались, в голубоватом сиянии уже можно было различить фигуры и даже лица.

– Это они, – прошелестело по рядам. – Опять притащились…

– Мало показалось!

Все одновременно узнали туалов – тех самых, с которыми сражались совсем недавно. Те же гордые рослые фигуры, кудрявые рыжие и светлые волосы. Те же величавые лица и те же страшные раны – на непокрытых головах, на груди, на плечах. У иных не хватало руки или ноги, но даже последнее не мешало призракам передвигаться.

Торвард шагнул вперед и быстро начертил острием копья на земле перед собой несколько рун. Руны, преграждающие путь нежеланным гостям, засветились красноватым светом, и бесшумно приближавшийся строй мертвецов замер в паре десятков шагов.

– Что вам нужно? – холодно окликнул их Торвард. – Я спровадил вас к Хель или куда вы там уходите. Зачем вы вернулись?

– Вы разделили с нами хлеб, поэтому мы смогли прийти, – ответил ему стоявший впереди, в котором все узнали Криодайма. – Ты не вышел мне навстречу, Торвард сын Торбранда, ты не принял мой вызов, как подобает благородному мужу!

– Вы, туалы, сами обращались со мной не как с благородным мужем, а как с грязью под ногами! – злобно ответил Торвард. Даже после смерти врагов он не собирался с ними мириться. – Вы тоже не озаботились вызвать меня как полагается, когда явились прошлой зимой разорять мой дом, пока меня там не было!

– Но ты…

– Молчать! – рявкнул Торвард. – Я эти песни слышал уже сто раз! Мы с ней, с Эрхиной, уже все обсудили. Она поимела меня, я поимел ее, теперь пусть делает что хочет, а мне до нее дела нет! Я вас больше не трогаю, не трогайте меня и живите как знаете!

– Но ты остаешься ее мужем!

– Мне не нужна жена, которая меня проклинает. А ей не нужен проклятый муж! Я больше не считаю ее своей женой. Можешь так и передать… когда она вызовет тебя ночью на старом кургане!

– Она объявила, что не может избрать нового мужа, пока ты жив. Если не я, то другой герой будет искать твоей смерти, чтобы вместе с тем обрести блаженство ее любви.

– Хоть еще восемь раз. Это все?

– А тебе не знать покоя, счастья и побед, пока не исполнится проклятье и ты не погибнешь, испытав унижения слабости, поражения и позора, которые ты навлек на священную землю Туаля.

– А ты скажи спасибо, что тебя убили, а не отправили обратно на Туаль с таким позором. – Торвард с усилием усмехнулся. – Убить меня вам, туалам, невозможно. Она сама сделала так, что мои сильнейшие желания не исполняются. А я сильнее всего желаю смерти. И потому ходить меня убивать бесполезно. Это тоже можешь ей передать. А теперь иди ты…

В Аскефьорде это называют «послать по старой дороге». Описание пути получилось длинное, запутанное, но вместе с тем не лишенное своеобразной красоты и соразмерности, как линии узоров на старинных поминальных камнях. Торвард вообще отличался большой свободой в выборе выражений, но, будучи конунгом, знал, что брань служит не только своей прямой цели, но еще неплохо способствует отгону всяческой нечисти. Говорят даже, что в этом состояло ее первоначальное предназначение, забытое за давностью лет, и что в те дремучие времена этим языком владели только жрецы – предшественники нынешних конунгов, которые были для своих земель верховными жрецами и военными вождями одновременно. Торвард сын Торбранда, выросший среди хирдманов и с семи лет спавший обычно в дружинном доме, этими «описаниями древних дорог» владел в совершенстве.

И старое средство подействовало. Фигуры, окруженные голубоватым ореолом, потускнели, сжались вновь до маленьких сине-рыжих огоньков и стали отступать, словно невидимый ветер сдувал их обратно в море.

Вот последний огонек проплясал над волнами и погас. Фьялли вздохнули с облегчением и опустили щиты.

Торвард снова снял шлем и распустил волосы. Так ему было легче дышать и мыслям в голове словно бы становилось просторнее. Это нападение, этот приход свежих покойников были не так уж страшны сами по себе, но они еще раз напомнили, что проклятье его живо. От него нельзя спрятаться на тихом острове Фидхенн или укрыться в объятиях королевы Айнедиль. Оно шло за ним, и Торвард понимал, что самое для него правильное – самому пойти навстречу своей судьбе.

Вернувшись в Арб-Фидах, Торвард приказал готовить корабли к походу.

– Мы хорошо провели эту зиму, много лучше, чем могли рассчитывать, – говорил он вечером на пиру местного праздника, который тут называли День Ягнят. – Но не можем же мы остаться здесь навсегда. Мое проклятье уже приходило сюда за мной, и я не хочу, чтобы оно явилось снова. А мне пора посмотреть, что делается в других землях.

– Было бы очень хорошо, если бы ты, супруг мой, наведался во Фьялленланд и собрал там положенную тебе дань, – отвечала на это госпожа Айнедиль. – Думаю, лета тебе на это хватит. Но я бы хотела, чтобы к зиме ты снова вернулся сюда. К тому времени наш ребенок уже родится, и я хочу, чтобы ты сам дал ему имя.

– Ради такого дела стоило бы вернуться, – мрачно ответил Торвард. Ему сейчас была неприятна мысль о каких бы то ни было обязательствах. – Но, как ты знаешь, каждым человеком правит судьба, а я еще менее прочих властен распоряжаться собой.

– Но ты не можешь оставить меня, нашего ребенка и весь остров без защиты. Как знать, не явится ли сюда опять какой-нибудь вождь и не увезет ли в рабство меня саму вместе с нашим ребенком. Ведь эти люди, – она кивнула на Гуннара с его хирдманами, которые сидели за дальним концом стола, – не те, кого я ждала.

– Да, то, похоже, был Эдельгард винденэсский. Он потом ушел на Эриу.

– Но он может явиться сюда опять!

– После того, что я натворил зимой в Винденэсе, ему теперь не до тебя и твоих коз. Он будет искать меня. И самый верный способ для меня оградить Фидхенн от возвращения Эдельгарда – уйти отсюда. И подальше.

– Мой отец, Эйфинн ярл, владетель Тюленьих островов, будет очень недоволен, если узнает, что его дочь оставлена без защиты! – сдержанно намекнула королева Айнедиль.

Торвард увидел в этом угрозу, а ничем вернее его нельзя было привести в ярость.

– А я не нанимался охранять его дочерей! – рявкнул он и швырнул рог для питья, который держал в руках, прямо в горящий очаг. Пиво брызнуло во все стороны, полетели угли, люди вздрогнули и отшатнулись, только госпожа Айнедиль осталась невозмутима, как и полагается верховной жрице и королеве. – Эйфинн ярл не платит мне денег! И я ни к кому не нанимался, я делаю то, что хочу! И когда хочу! И где хочу! И никого не спрашиваю, где мне быть и что делать! Если Эйфинна ярла так заботит участь этого куска дерьма, пусть бы сам давал дружины охранять его! А я ему ничем не обязан!

– Но я – твоя жена, и твоя собственная честь требует…

– Я не сватался к тебе. – Торвард, с усилием пытаясь взять себя в руки, сжал кулаки и грохнул по столу перед собой. Заранее готовый к приступу собственной ярости, он запасся терпением, но сейчас чувствовал, что надолго его не хватит. – Я что – просил и умолял? Я, наоборот, еще в тот первый раз, в пещере, сказал, что не могу остаться с тобой надолго, что я проклят и мое проклятье не дает покоя ни мне, ни тем, кто рядом со мной. Я это говорил? Говорил! Я ничего не могу с этим сделать! И если ты тоже ничего не можешь сделать, то хотя бы не мешай мне унести это все подальше отсюда! Ради твоего же блага! Потому что рядом со мной никому хорошо не будет!

Госпожа Айнедиль побледнела и сжала дрожащие губы, стараясь удержать слезы. Торвард отвел глаза: ему было стыдно, но он не мог ничего поделать с тоской и раздражением. Прошлым летом он вот так же ушел из Аскефьорда, чтобы не причинять горя и не приманить беду на своих людей, а теперь вынужден был уходить с Козьих островов, чтобы не навлечь удара судьбы на них.

– Ну, ну! – Сельви встал и примиряюще развел ладони, словно отгораживая спорщиков друг от друга. – Ведь ты, конунг, как мы теперь знаем, в родстве с госпожой Айнедиль. А значит, нам в любом случае не годится оставлять ее без помощи, тем более что Эйфинн ярл и правда может… не понять, посчитать это пренебрежением и бесчестьем, а зачем нам такой сильный враг в этих морях?

– Ты думаешь, я испугаюсь Эйфинна ярла? – Торвард злобно глянул на своего хирдмана. – Я должен тебе или еще кому-то объяснять, кто я такой?

– Конунг! – Халльмунд не выдержал, вскочил из-за стола и кинулся к своему повелителю. – Конунг, уймись! Ведь это не ты, это – она!

Торвард мрачно глянул на своего друга и отвернулся. Он знал, что не собственная душа, а Эрхина и ее проклятье заставляет его все это делать, но пока был не в силах побороть чужую волю.

– Не огорчайся, госпожа, мы что-нибудь придумаем! – утешал Хедлейв королеву Айнедиль. Она тоже взяла себя в руки, но оставалась такой же бледной и замкнутой. – Ты ведь жрица, ты понимаешь, какую тяжесть наш конунг на себе носит.

Айнедиль это понимала, но ей очень не хотелось остаться снова одной, на острове, почти беззащитном перед любым «морским конунгом», который поплывет мимо, и с ребенком под сердцем, который родится, не имея отца. В ее положении это было не страшно: среди потомков круитне род считался по женской линии, и ее ребенок получит уважение и права на власть уже потому, что родится от Айнедиль, дочери Градере, внучки Моглионн и правнучки Кальях. А кто его отец – не так уж важно. Но в ее роду не было больше мужчин, способных и наречь, и защитить, и воспитать ребенка как должно, и это мучило ее.

Но все-таки Айнедиль была не Эрхина. Она лучше понимала Торварда и его судьбу и не пыталась свалить лбом дерево. Подумав, на следующий день она предложила иной выход.

– Если ты сам должен уехать, тогда оставь здесь другого человека, который будет моим мужем и защитником, – сказала королева Айнедиль. – У тебя достаточно знатных вождей, чтобы среди них можно было выбрать достойного.

– А что, это мысль! – Торвард оживился. – Знатных вождей – да сколько угодно! Вон, Эйнар хотя бы! Эй, Эйнар! – Он поискал глазами наследника Асвальда Сутулого, который как раз доказывал Ториру Прогалине, что с таким красным носом, как у него, никаких сторожевых костров не надо. Гуннар Волчья Лапа заинтересованно поднял голову, но его Торвард за «знатного вождя» не считал и не заметил. – Хочешь жениться на королеве?

Эйнар, ошарашенный этим предложением, будто внезапным ударом по голове, издал какой-то неопределенный звук и покраснел от напряжения.

– Э, да его переклинило! – озадаченно воскликнул Ормкель. – Конунг, может, похлопать его по спине?

Эйнара и в самом деле «переклинило». Уже год он мучительно завидовал Аринлейву, который, будучи всего лишь внуком кузнеца и сыном хирдмана, женился на девушке из рода священных правительниц острова Туаль – девушке, равной по происхождению той самой фрие Эрхине, которая с презрением отвергла сватовство самого Торварда конунга! Теперь же самому Эйнару предлагалась не просто королева в жены, но и возможность стать с ней королем целого острова! Расскажи ему кто дома о такой возможности – пешком бы по морю побежал! Но почему-то сейчас это счастье вовсе не казалось счастьем, наоборот, становилось тоскливо при мысли, что дружина уйдет в море, за подвигами и славой, а ему придется провести всю жизнь, обходя дозором побережья, гоняя «морских конунгов» и защищая пастухов, которые мало чем отличаются от своих овец и одеты в основном в те же шкуры. Он уже совсем настроился, как и вся дружина, что через несколько дней придет пора сталкивать корабли, и вот дружина уйдет без него, а он останется… как дурак, хоть и король.

– Я… – пробормотал он. – Я тоже хочу в поход… Я что, один здесь самый знатный?

– Кидайте жребий, – предложил Торвард. – Но один из вас останется здесь. Или ты, или Хедлейв. Халльмунд мне в походе нужен.

Уже было известно, что королева Айнедиль беременна, то есть женившийся на ней получит сразу и жену, и ребенка, которого придется считать своим. Острову это все равно. Но Эйнар вырос в другой стране и в других понятиях, тем более что…

– Мне нельзя! – завопил он, цепляясь за спасительную мысль. – Я же единственный сын! Я последний мужчина в своем роду, и если я не вернусь в Аскефьорд, то род Стражей Причала из Висячей Скалы прервется. Ты же не желаешь Аскефьорду такого несчастья, конунг! Пусть Хедлейв! У него еще два брата, и все равно все Флитиру достанется, ему и дома не на что надеяться, только и остается, что завоевать себе владения в чужой стране. Он еще и рад должен быть…

И он бросил испуганный взгляд на Хедлейва – а вдруг тот не ценит своего счастья?

– Я останусь, конунг, если ты хочешь. – Хедлейв кивнул, хотя вид у него был скорее задумчивый, чем радостный. – Я всю жизнь искал сказание, а тут вдруг оно меня нашло. Значит, судьба.

Вместе с Хедлейвом согласились остаться еще около сорока фьялленландцев, в основном из младших сыновей бондов, кто ходил в походы, надеясь разбогатеть и основать собственное хозяйство. Здесь у них появилась такая возможность, притом что новый правитель острова всегда мог собрать из них дружину, если у берегов появится враг.

И уже через несколько дней, простившись с королевой Айнедиль, Торвард вышел в море. Наступила весна, освобожденный от холодов и тьмы мир снова стал широким и просторным, а в Западных морях для достойного человека найдется немало возможностей для подвигов и славы.

Первым делом Торвард конунг оправился на Тюленьи острова – то самое место, куда стекались новости восточных и западных морей и где скорее всего можно было узнать, что происходит в мире. Там жил и правил отец королевы Айнедиль, Эйфинн ярл. Халльмунд и Сельви отговаривали его ехать туда, сомневаясь, не усмотрит ли островной ярл обиды в том, что конунг фьяллей покинул его дочь. Но Торвард не желал слушать, а вернее, как подозревал Халльмунд, нарочно искал опасности. Его душа жаждала хорошей драки, и ему было все равно, найдет он ее на Зеленых островах или на Тюленьих. Тюленьи были ближе.

Подойдя к Большому острову, где стоял Ярлсхоф – усадьба Эйфинна ярла, Торвард велел подтянуть одну из лодок и послал гонца на берег – предупредить, кто именно явился. А сам сел на одну из скамей под мачтой, вытянул ноги и стал ждать. Всем хирдманам «Ушастого» и «Единорога» было приказано надеть шлемы и кольчуги, а все оружие держать наготове, что и было исполнено охотно, с полным сознанием уместности такого распоряжения. Халльмунд, Сельви с сыном и некоторые наиболее благоразумные люди считали, что конунг нарывается совершенно не по делу, но большинство только ухмылялось.

– А будет выделываться, мы и Эйфинну ярлу по шее надаем! – говорил Эйнар, и ему отвечало одобрительное ворчание. – Тут добычи как в пещере Фафнира, не зря же Эйфинн ярл столько лет дань собирает со всех проплывающих, да на острова каждое лето ходит, да по морям лазает, да на вандров ходил прошлым летом. Пусть только попробует не оказать нашему конунгу почтения – мы с него голову снимем и к заду пришьем!

– Ага, и новым ярлом Тюленьих островов будешь ты! – издевательски отвечал Ормкель.

– Так не ты же, медведище! – оскорбленно заорал Эйнар. – Неуч, бродяга, разгильдяй!

– А ты разряженная ломака! – рявкнул в ответ Ормкель и привычно покраснел от злости. – Да на тебе всяких гребешков и ухоковырялок больше, чем оружия! Чем ты будешь воевать, зубочисткой?

– Да уж конечно, у меня меч покрасивее твоего! Ты-то схватишь первую попавшую железяку, лишь бы с виду прямая была, и давай бежать на приступ, рот раззявил, орешь, как великан, думаешь, все враги от страха попадают!

Два друга-соперника привычно ругались, хирдманы привычно посмеивались. А на берегу тем временем собиралась толпа: местные рыбаки, пастухи, приехавшие обменять сыр и молоко на рыбу, женщины с разделочными ножами, дети с собаками, торговые гости, оказавшиеся в этот день на Большом острове, – самый разный люд собирался посмотреть, кто такой прибыл и что из этого выйдет.

Прошло совсем немного времени, как на причале появился сам Эйфинн ярл с дружиной. Впрочем, он взял с собой не более двух десятков человек, а значит, настраивался не на битву. Такой чести от независимого ярла дожидались очень немногие, но Торвард и был из тех очень немногих, кто рангом превосходил его, а славой и доблестью не уступал. К тому же его дружина насчитывала больше двухсот хорошо вооруженных и умелых хирдманов, а большая драка на пороге собственного дома, как видно, была Эйфинну ярлу не нужна, поэтому он предпочел проявить учтивость. Он даже надел красный плащ и скрепил его золотой застежкой, показывая, как ценит знатного гостя. Один из его людей вернулся в лодке вместе с Регне и почтительно пригласил Торварда конунга сойти на берег и принять гостеприимство Эйфинна ярла. Торвард криво усмехнулся: именно потому, что ему хотелось как следует подраться, Эйфинн ярл был настроен исключительно миролюбиво. Ведь в его проклятие входило то, что его желания не будут исполняться.

Выяснилось, что ко дню их появления островной ярл уже сам снарядил корабли, собираясь проведать свою дочь.

– Я слышал, что в конце лета там пошарил Эдельгард ярл с Квартинга, – рассказывал он, когда Торвард уже сидел на почетном гостевом месте, а его хирдманы вовсю налегали на пиво, мясо, рыбу, хлеб и сыр.

– Так это был действительно Эдельгард сын Рамвальда? – оживленно переспросил Торвард. – Тролль его раздери – какая досада, что я его не застал!

– Даже я его не застал, а я ведь был ближе! – Эйфинн ярл ухмыльнулся. – Но он пробежался по Фидхенну, как заяц, и дунул назад через море на восток. Надо думать, вернулся домой.

– Нет. Я был на Середине Зимы в Винденэсе. Так он в это время был в походе. И по пути сюда я его не встречал. Может, он потом на Придайни завернул, иначе мы где-нибудь бы встретились. Да и если он не вернулся домой до йоля, то какой смысл вообще возвращаться? Лучше перезимовать где-нибудь здесь, на островах, и весной начать все с начала. Я бы на его месте продал пленных у вандров, а весной пошел снова.

– Вот и я надеюсь, что он еще сюда вернется. И я смогу поквитаться с ним за моего зятя. Он был хороший человек, Геймар Точильный Камень. Ты не знал его? Его отец, Торфинн Рыба, тоже славился в наших морях. Плавал как рыба, прыгал в полном вооружении, как олень… Мы с ним когда-то вместе начинали, у нас тогда был один корабль на двоих. Без него я, пожалуй, и не был бы сейчас ярлом Тюленьих островов. А Геймар вырос у меня в дружине, у меня на глазах, он был мне как сын. Но, видно, кварги застали его врасплох.

– Когда-нибудь каждому придется умереть. – Торвард пожал плечами. – Должно быть, пришел его срок.

– Видно, что так. Но если его убийца вернется, я ему отомщу.

– Не будь на меня в обиде, Эйфинн ярл, если я перехвачу у тебя твою законную месть. – Торвард усмехнулся и полуприкрыл глаза. – Но что-то мне подсказывает, что если Эдельгард сын Рамвальда и вернется этим летом на западные острова, то искать он будет не тебя, а меня.

– Почему? А, ты что-то натворил там, на Квартинге? – Умный и опытный в таких делах Эйфинн ярл легко прочитал выражение лица своего молодого гостя и ухмыльнулся. – Да, я кое-что слышал! Кое-какие слухи о твоих зимних подвигах и сюда доходили. Ты, значит, бросил свою землю и заделался «морским конунгом»? Сильно пошалил?

– Самую малость! – небрежно ответил Торвард и опять усмехнулся, словно жалея, что не сумел как следует отличиться. – Я только убил там одного молодого героя, которому я чем-то не понравился – не возьму в толк чем. А Рамвальда и его семью почти не тронул.

– Так уж и не тронул?

– По крайней мере, все живы остались.

– Ты же такой у нас учтивый и благоразумный! – крикнул со своего места Эйнар, чуть не подавившись тем, что было во рту.

– Я же такой учтивый и благоразумный! – повторил Торвард. – Ну, подумаешь… что дело было во время зимних пиров. По-моему, как раз День Поминания был, да, Сельви, ты всегда все помнишь?

– Он самый, – сдержанно подтвердил Сельви. Он-то помнил, каким «учтивым и благоразумным» был их конунг в тот жуткий вечер – растрепанный, с диким блеском темных глаз, с окровавленным топором в руке, дышащий яростью, от которой, казалось, таяли снежинки, падающие с серого неба на его обнаженные плечи.

– Ну, вот. Они на меня набросились всей толпой, нам пришлось защищаться. И мне пришлось Рамвальда конунга… немного подержать за горло, пока его доблестные воины не остынут. Но я же его не убил! – убедительно добавил Торвард. – Хотя мог… Короче, если Эдельгард не сочтет, что я смертельно оскорбил его дом и его род, то он – трусливая крыса, рохля и баба в штанах.

Он выговорил это нарочито громко и четко – рассчитывая, что здесь найдутся уши и языки, которые донесут его слова до Эдельгарда ярла и тем заставят последнего настойчиво искать встречи.

– Все с тобой ясно, Торвард конунг? – Эйфинн ярл ухмыльнулся. – Потом заплатишь мне выкуп, что перехватил мою месть.

– Я уже дал тебе нового зятя взамен прежнего! Отличного, молодого, знатного ярла, и при нем дружины сорок человек. Он из Аскефьорда, из рода Бергелюнг, а это Стражи Причала, так что знатнее во Фьялленланде нет. Ну, разве что я сам.

– Я посмотрю, на что годен твой страж причала. А правду говорят, – Эйфинн ярл оперся о подлокотники своего кресла и наклонился к Торварду, – что ты успел мне и внука состряпать, пока зимовал с моей дочерью?

Торвард беглым взглядом окинул хирдманов за столами.

– Я-то думал, что у меня в дружине одни мужчины, – обронил он. – А оказывается, среди них прячется болтливая баба!

– И я знаю, кто это! – Ормкель прямо костью с недоглоданным мясом ткнул в сторону Эйнара.

– Наивный! – Эйфинн ярл расхохотался. – Мужики болтливее баб, и чего только не выложат ради пущей важности! Особенно как выпьют! Так это правда?

– Она говорила, что так. – Торвард пожал плечами. – Но, когда я уезжал, еще ничего заметно не было.

– Ну, посмотрим! Хорошо, что ты оставил с ней человека, но, если родится какой-нибудь растяпа, я буду знать, с кого спросить! Или девчонка! Говорят, у тебя девчонка родилась.

– Что? – Торвард не понял. – Какая девчонка? Нет у меня никаких девчонок. Я и дома-то тролль знает сколько не был…

– Не дома! На Туале!

– Тролль меня побери…

Торвард переменился в лице и дернул себя за косу. За всеми этими делами он упустил из виду, что девять месяцев с достопамятной Ночи Цветов миновали и что ребенок фрии Эрхины – его ребенок! – родился еще где-то около Дня Фрейи, того самого дня, когда он высадился на остров Фидхенн! Сейчас ему уже примерно три месяца.

– Де… девчонка? – повторил он.

– А ты не знал? – Эйфинн ярл поднял брови.

– Откуда, раздери их Фенрир! А вот ты откуда это можешь знать?

– Да приплывал ко мне тут один герой не так давно! – Эйфинн ярл ухмыльнулся. – С Туаля. Говорил, что фрия Эрхина послала его убить тебя, а за это обещала выйти за него замуж – но не раньше, потому что она, дескать, не может, пока жив ее предыдущий муж, вероломно покинувший ее…

– Вероломно! – Торвард чуть ли не зарычал. – Вероломно! – Он схватил нож, которым резал мясо, и со всей силы вогнал его в доску стола, так что кувшины и чаши закачались, а пара высоких кубков опрокинулась. Пиво потекло по столу. – А что она сделала со мной, она не говорила? Что я теперь на людей кидаюсь, как волк, потому что сам себе противен и люди мне противны! Что я кого угодно зубами могу загрызть! Что я спасибо скажу тому, кто меня убьет, только найти бы такого героя! Что я хоть в пасть Фенрира готов лезть, только бы меня отпустило это! Она прокляла меня и после этого еще называет меня своим мужем! Да видно, не очень-то она надеется на силу своего проклятья, если еще подсылает всяких хренов моржовых!

– Торвард конунг! – Халльмунд подскочил к нему, отнял нож и отважно обхватил своего конунга за плечи.

Торвард резко сбросил его руки, но положил сжатые кулаки на стол и опустил на них голову.

Стояла тишина. Домочадцы и гости Эйфинна ярла молча ждали, что будет, и у всех было чувство, будто на их глазах только что вспыхнуло и погасло жгуче-черное пламя. Пламя, способное вмиг спалить дом с людьми, если некому будет его укротить.

– Кстати, встречал я этого хрена, если мы про одного и того же говорим, – произнес Торвард, не поднимая головы, но уже почти спокойным, только утомленным голосом. – Он потом явился на Фидхенн, меня искал.

– И что?

– Ну, я его убил. Не отправлять же его обратно с таким позором.

– А чего ты не захотел с ней остаться? – с грубоватым любопытством спросил Эйфинн ярл, ничуть не напуганный. Он много чего повидал. – Ну, с Эрхиной. Она же красотка! Я сам ее видел когда-то, она еще не была фрией, тогда еще была жива ее бабка. И тоже подумал: вот повезет тем, кого она будет посвящать…

– Я ее ненавижу, – глухо ответил Торвард в стол, но потом поднял голову и замер, опираясь лбом о сложенные кулаки. – Она обманула и опозорила меня, а я ее не смог ни простить, ни убить! И она прокляла меня, и что с этим делать, я не знаю!

– Ну, и сделай что-нибудь это, – посоветовал Эйфинн ярл.

– Что? – Торвард поднял на него глаза, как будто отважный и закаленный бурями, но отнюдь не обремененный божественной мудростью ярл и впрямь мог дать ему толковый совет.

– Или прости ее, или убей.

– Простить? Разорение Аскефьорда, мой позор? Это проклятье, из-за которого я по всем семи морям мечусь, как бешеный волк, уже такого наворотил и еще больше наворочу? Она хотела, чтобы я свернул себе шею на первом же камне. Она сделала меня таким, что я теперь сам кидаюсь на каждый встречный меч, а они все об меня ломаются! Но мне тоже больно! Я все еще жив, но только потому, что моя мать – ведьма из рода тех же жриц, но с Козьих островов. Чтобы выдержать ворожбу и той и другой, надо быть железным.

– Железным?

Эйфинн ярл поднялся с места, слегка покачиваясь от выпитого пива, пересек палату и пощупал плечо Торварда. Торвард с недоумением покосился на него, но привычно напряг мускулы.

– Годится! – объявил ярл и хлопнул его по плечу, словно принимал в дружину новичка. – Такие плечи можно использовать вместо наковальни. И если уж ты не железный, тогда я не знаю кто.

– А душа? – Торвард усмехнулся почти мечтательно, словно подумал о блаженстве, которого у него нет и быть не может.

– Много хочешь! – осадил его Эйфинн ярл и сел на скамью рядом: обратный путь через гридницу показался ему слишком утомительным. – Ты сам себе усложняешь жизнь. Если ты и правда стал волком, – где это ты, кстати, добыл шкуру белого волка Раммана? – то отправляйся на Туаль и загрызи эту стер… Нет! – Он быстро поднял обе ладони, будто извинялся перед кем-то наверху. – Эту прекрасную, мудрую, великолепную жрицу с острова Туаль, раз уж ты считаешь, что тебе с ней на одной земле нет места.

– Нет. – Торвард мотнул головой. – Я ей тоже достаточно крови попортил. Но я хотя бы не мешал ей жить дальше. А она мне…

– Так ведь говорят, ты забрал у нее какой-то камень…

– А она мне вбила его в глотку!

– Зато теперь тебе нечего бояться. Хуже, чем было, уже быть не может.

– Н-да! – Торвард криво ухмыльнулся, как Хердис, правой половиной рта. – Хоть что-то, да выиграл. Хуже быть уже не может.

Иные могли бы заметить, что не годится мужчине и конунгу так раскрывать свою душу и показывать свою боль перед чужими людьми и возможными противниками. Ведь Эйфинн ярл был ему не родичем и даже не другом. Но Торварду это было совершенно все равно. В чьем угодно доме и перед кем угодно он оставался наедине со своим проклятьем и разговаривал, по большому счету, только с ним одним.

Эйфинн ярл сам понимал, что при всей его силе, власти и влиянии в Западных морях он не смог бы превратить фьялленландского конунга в пожизненного охранника одного из небольших островов, пусть там и правит его дочь. Да и не очень-то он хотел крепко связываться с человеком, которого прокляла фрия Эрхина, – в этой части света ее уважали даже больше, чем в Морском Пути, потому что здесь она была ближе, а ее влияние заметнее. А если он одолеет проклятье, то зачем самому Эйфинну прямо под боком настолько сильный молодой соперник? Поэтому он отнюдь не возражал, чтобы Торвард отправился дальше, куда ему будет угодно. Торвард собирался к уладам, и Эйфинн ярл даже мог помочь ему новостями и людьми. В его доме всегда собирались желающие сходить на Эриу или Зеленые острова, и несколько дней спустя Торвард снова вышел в море, но уже во главе не трех, а шести кораблей.

В придачу к Гуннару Волчьей Лапе к дружине фьялленландского конунга пожелали присоединиться еще три вождя. Одним из них был такой же, как Гуннар, «морской конунг» по имени Хедин Удалой, квитт по происхождению. Гуннар его знал – они два раза встречались в море и сражались с переменным успехом. Это был довольно рослый и сильный мужчина лет сорока или около того, угрюмый, но настырный. Всю жизнь проводя в морских походах, он забирался в такие земли, в само существование которых мало кто верил. Когда-то давно удар чьей-то секиры перебил ему ногу, и хотя кости срослись, легкая хромота осталась – что, впрочем, не мешало ему довольно крепко стоять на земле и даже на качающемся днище корабля. Грубое лицо с рыжей, как у многих квиттов, бородой и маленькими узкими глазками пересекал кривой шрам, шедший со лба на скулу. Ни красивым, ни приятным человеком его нельзя было назвать, но у него имелся дреки на двадцать четыре скамьи и шестьдесят человек дружины. Когда-то войска Торбранда конунга разорили Квиттинг, сделав многих мирных хозяев морскими разбойниками. Хедин, выросший на корабле своего отца, иной жизни не знал и сейчас не питал к сыну Торбранда ничего, кроме почтения и зависти. Торвард был сильным и удачливым вождем, а ничего больше Хедину не требовалось.

Двое других были знатные хевдинги из разных мест, которые зимой смирно сидели в своих усадьбах, присматривали за хозяйством и справляли праздники, а летом отправлялись в походы за славой и добычей – чтобы запастись средствами и рассказами для тех же зимних пиров. Звали их Стейнгрим Копыто и Фродир Пастух. Последний приехал в Западные моря торговать – закупить соль, которую отсюда развозили не только по Морскому Пути, но и далеко на юг и на запад. Однако, заслышав о походе конунга фьяллей, Фродир хевдинг предпочел присоединиться к нему и попытать счастья в походе военном – гораздо выгоднее же взять нужные товары, не платя за них, а в придачу и пленных. Кроме соли, создавшей уладским и эриннским островам их легендарные богатства, там можно было найти особо тонкие и мягкие льняные и шерстяные ткани, искусные изделия из серебра, бронзы и золота, изготовлением которых улады славились уже не первый век. Молодые пленницы-уладки, стройные, румяные и рыжеволосые, на всех торгах также ценились дороже прочих.

Когда эти три вождя по очереди пришли к нему и предложили свои услуги, Торвард удивился: он никак не ждал, что после всех разговоров о его проклятье и ссоре с фрией Эрхиной найдутся желающие связаться с ним и разделить его судьбу. Однако оказалось, что именно эти события создали ему славу почти непобедимого: ведь спустя более чем полгода после проклятья он был еще жив и вполне благополучен! Торварда мало занимало, что о нем думают, но все его новые спутники имели хорошие корабли и неплохо снаряженные дружины, и теперь у него набралось больше пятисот человек. С таким войском можно твердо рассчитывать на успех похода, и через несколько дней все шесть кораблей с попутным ветром тронулись дальше на запад, к уладским островам.

Глава 2

Первым на их пути оказался остров Банба. Подойдя к нему под вечер, корабли пристали в удобном для ночлега месте, и Торвард послал своего остроглазого оруженосца Регне на ближайшую горушку посмотреть, нет ли какой опасности.

Как рассказал Хедин Удалой, на острове Банба правил король по имени Минид и в прошлом году вполне успешно отбил набег.

– Но тогда я был один, – рассказывал «морской конунг», почесывая бороду. – И людей у меня было всего ничего, и трех десятков не осталось, потому что перед этим я встретил в море эту сволочь, Хрута, которого еще зовут Полосатый Плащ.

– Это после той встречи у тебя из трех кораблей остался один? – поддразнил его Гуннар Волчья Лапа. – Говорят, тебе тогда здорово досталось!

– А будешь распускать свой язык, тебе достанется еще лучше! – рявкнул Хедин. – Я не посмотрю, что ты такой гордый в своем новом шлеме, так врежу, что у тебя шлем в живот провалится!

– Врежешь Миниду, когда его встретим! – осадил его Торвард. – А слишком горячих и пылких в ссоре между собой я обычно окунаю за борт. Даже если они и зовутся конунгами на своем корабле.

– Ты распоряжайся своими фьяллями! – запальчиво крикнул Хедин. – А я сам себе конунг и никаких конунгов надо мной нет и не будет!

Торвард ничего не ответил, но мгновенно схватил чересчур гордого собеседника одной рукой за шиворот, а другой за ногу и перебросил через борт. Хедин от неожиданности не успел не только защититься, но даже закричать. Раздался гулкий всплеск, общий вскрик пролетел над бортами.

Корабль стоял у берега, поэтому даже в тяжелом защитном снаряжении квитт не мог утонуть.

– Советую запомнить: там, где я, нет и не будет других конунгов, хоть морских, хоть сухопутных! – со сдержанным бешенством сказал Торвард, пока дружины глядели, как мокрый Хедин, отплевываясь и бранясь, выбирается на сушу. – Пока я с вами, ваш конунг я и только я. Кому не нравится – пусть проваливает к морским великаншам. Только в следующий раз выкину в открытом море.

Бросая на фьяллей злобные взгляды, Хедин убрался к себе на корабль. Он не привык смирять перед кем-то свой нрав, но у Торварда было намного больше людей. И если уж они пошли в поход вместе, ссориться ему было невыгодно.

– Ты понимаешь, что он на тебя обиду затаит? – негромко осведомился Сельви.

– Это я на него, дурака, обиду затаил! – резко ответил Торвард. Видно было, что этой мелкой расправы со смутьяном ему было мало, чтобы выплеснуть накопившееся раздражение. – Еще кто вякнет – шею сверну. Связались со всякой сволочью – а ведь ты все гудел: «Возьмем их, конунг, чем больше людей, тем надежнее!» Он уже сейчас чуть носом небо не проткнул. А что будет, когда будем делить добычу?

– Да, конунг, это я во всем виноват! – с неподражаемой серьезностью ответил Сельви.

Удивленный Торвард поднял брови, потом вдруг усмехнулся.

– Да я никак перепутал вас и взял с собой Слагви? – Он внимательно оглядел своего хирдмана сверху донизу. – Нет, ноги вроде обе целые. Или ты научился шутить на старости лет?

Он усмехнулся и хлопнул Сельви по плечу. Фьялли вокруг расслабились: обошлось. Все они трепетали в душе, видя злобный блеск темных глаз своего вождя: все знали, что это говорит в нем проклятье Эрхины, но ни один не мог быть уверен, что сегодня или завтра не настанет его очередь прогуляться за борт.

– Здесь селение! – С пригорка бежал Регне, размахивая руками. – Селение совсем рядом!

– Большое? – Торвард тут же ступил на борт, готовясь спрыгнуть, хирдманы вокруг схватились за оружие и щиты.

– Не очень, домов двадцать. Нас еще не видели, все тихо.

– А оно живое? – Торвард вспомнил первые встречи с островом Фидхенн, где их ждали только обгорелые развалины.

– Живое! Скотина, люди ходят, дым над крышами!

– А ну давай! – Торвард взмахнул рукой, а Сельви подал ему щит. – Гуннар, Фродир! Вы со мной, а Хедин и Стейнгрим идут в обход и ждут вон у того мыса, если они побегут! Скотину к берегу, людей пока не брать, я еще не собираюсь возвращаться. Дома не поджигать, ночевать будем под крышей. Всем все ясно?

Корабли Стейнгрима Копыто и Хедина Удалого отошли и быстро двинулись на веслах вдоль берега к мыску, чтобы высадиться там и взять жителей селения в клещи. И те оказались захвачены врасплох. Внезапно завидев возле своих домов бесчисленное множество вооруженных людей в знакомых лохланнских шлемах, даже мужчины не пытались хвататься за оружие, а сразу пускались бежать. Тишина над селением разорвалась боевыми кличами, именами кровожадных богов Морского Пути, звоном оружия, испуганными криками и визгами. Здесь было не то, что у сэвейгов, где живут усадьбами, а в каждой усадьбе есть хозяин с дружиной. Улады жили деревнями, население которых составляли простые земледельцы и скотоводы. В селении не было знатных людей, и сэвейги почти не встретили сопротивления. Тех, кто успевал убежать к лесу, не преследовали, захваченных запирали в дома и в хозяйственные постройки. Все закончилось очень быстро, дружины Хедина и Стейнгрима даже не успели высадиться, как селение уже полностью оказалось в руках Торварда.

Коров и овец сгоняли к берегу, часть уже закололи и раскладывали костры, чтобы жарить мясо. Обыскивали дома, забирая все ценное – серебряные украшения, кое-какие вещи из резной кости. Но действительно стоящей добычи обнаружили мало, золотое кольцо нашлось на все селение только одно. Если бы сэвейги собирались обратно, то они могли бы забрать людей и продать на рабском рынке, но поход предстоял еще долгий, и Торвард не велел брать пленных. Тот, кто в этом нуждался, разжился кое-какой одеждой, но и из съестного, кроме мяса, в голодное время поздней весны взять было почти нечего.

На следующее утро шесть кораблей двинулись дальше. Из допроса местных жителей стало известно, что в половине дня пешего пути располагается довольно большое селение, в котором живет много знатных и богатых людей, а еще чуть дальше стоит усадьба самого рига Минида, по прозвищу Звон Меча, правителя острова Банба. Поэтому Торвард приказал отплывать еще до рассвета: приходилось торопиться, пока вести о набеге не слишком широко распространились. Понятно было, что беглецы отсюда за ночь добрались до большого селения, а может, и до короля, но тому ведь тоже нужно время, чтобы собрать войско.

Беглецы не успели увидеть корабли Хедина и Стейнгрима, поэтому в своих рассказах преуменьшили численность нападавших. Они видели три-четыре корабля, но и этого оказалось достаточно: улады знали, что свирепые лохланнские вожди нападают на целые острова силами всего одного-двух кораблей, а недостаток войска им возмещает бесстрашие и нерушимая вера в собственную мощь. В отношении Торварда это была чистая правда.

По пути сэвейги не раз замечали на берегу людей; завидев корабли, пешие и конные улады тут же пускались прочь или подавали знаки кому-то в стороне. Арнор Меткий ухитрился подстрелить двоих, но ясно было, что об их приближении известно и их ждут. Несколько раз с вершин холмов поднимались дымовые столбы, тоже служившие знаками опасности.

Обещанного большого селения с моря не было видно, но найти его оказалось нетрудно. На берегу удобной бухты, где на песке виднелось с десяток рыбачьих лодочек, выстроилось пестрое воинство. Те из сэвейгов, кто впервые попал в уладские земли, не сдержали изумленных возгласов, более опытные только усмехнулись. Это были местные фении, спешно собранные с ближайших лесов, где они промышляли охотой.

– Э, да у них тут воюют бабы! – кричали сэвейги, издеваясь над длинными рубашками своих противников. – Нечесаные бабы с длинными подолами!

Фении в ответ тоже что-то кричали, потрясая оружием. Перед боем они подобрали подолы длинных рубах и спустили вороты с плеч, чтобы на их полуобнаженных телах были видны устрашающие татуировки. Вооружились защитники берега секирами, мечами и держали большие продолговатые щиты. Числом они многократно уступали нападавшим, но это для них ничего не значило – долг фениев состоял в том, чтобы биться с врагами до последнего вздоха, и это они собирались делать.

– К берегу! – велел Торвард, принимая от Регне свой щит. – Десяток Сельви остается на «Ушастом». Отгоним их от берега, потом вытащим корабль, потом пойдем дальше.

«Ушастый» первым подошел к берегу. Фении побежали ему навстречу прямо по воде, сэвейги стали спрыгивать с бортов почти им на головы. Прямо в волнах завязались первые схватки. Долг требовал от фениев не допустить врага к родной земле, и они исполняли это требование буквально, встречая сэвейгов еще в волнах. Но эти же волны мешали им проявить свою легендарную ловкость и использовать боевые приемы, к тому же на каждого фения приходилось по несколько противников, притом значительно лучше вооруженных. Убитые падали прямо в воду, раненые захлебывались, живые спотыкались под водой о тела мертвых. Кровь лилась прямо в морскую воду и быстро исчезала, растворяясь. Фениев было всего четыре или пять десятков, а сэвейгов только на «Ушастом» – впятеро больше, поэтому довольно быстро фьялли вышли на берег, на ходу обтирая оружие, намоченное в крови и в морской воде.

– Их вождь просто дурак! – восклицал Аринлейв сын Сельви, мокрым рукавом вытирая рассеченную бровь. – Ну куда они полезли, ясно же, что таким отрядом нас не остановить!

– У них так положено, чтобы первыми врага встречали фении! – просвещал его Асгейр Умный, который на самом деле был не столько умен, сколько сведущ в самых разных делах. – И если их всего сорок человек, а нас двести, все равно они должны быть первыми!

– Но это глупо!

– У них так положено, чего ты привязался? Недоволен?

Все шесть кораблей тем временем пристали и были вытащены на берег. Возле каждого осталось по два десятка человек, а дружины без задержки двинулись к селению по широкой утоптанной тропе. Несколько человек Торвард выслал вперед, и вскоре они принесли весть, что на поле за рощей их ждет местное войско.

– Большое?

– Нет, человек триста. – Гисли Сорока мотнул головой. – Там уже не фении, не такие все лохматые, но вооружены не так чтобы лучше. Шлемов нет почти ни у кого, кольчуг тоже не видно, у всех в основном секиры.

– Их король там?

– Болтаются какие-то стяги, но никого похожего на короля не видно. Тролль их разберет, где там кто!

Сэвейги вышли из-за рощи и увидели войско уладов прямо перед собой. Тех и правда было вполовину меньше, и Торвард бросился в бой, не останавливаясь. Некоторые более знатные улады, над которыми развевались разноцветные стяги, пытались что-то кричать нападавшим, но Торвард не слушал. Многочисленное, гораздо лучше вооруженное и более опытное войско сэвейгов смяло противника, как железный топор – трухлявое дерево. Уладское войско почти мгновенно было расколото на несколько частей, каждая часть окружена, каждое кольцо сжато, так что битва больше напоминала избиение. Кое-кому удалось спастись бегством, и фьялли не преследовали бежавших; половина оставшихся была убита, половина обезоружена и пленена.

Все кончилось так быстро, что сам Торвард не успел выплеснуть все накопившееся в нем напряжение. При виде него улады невольно кричали от ужаса: им казалось, что это черный дракон, принявший человеческий облик. Высокий даже в толпе рослых сэвейгов, мощный, черноволосый, с искаженным яростью смуглым лицом, с дико блестящими темными глазами, он рубил секирой на длинной рукояти, закинув щит за спину, и телохранители едва успевали за ним, чтобы прикрыть от возможного нападения. Но сама секира летала, описывая сплошной круг и не позволяя никому приблизиться. Из груди его рвался хриплый яростный крик, как будто каждый нанесенный удар причиняет боль ему самому, но в этом крике было и какое-то упоение, словно каждое движение битвы облегчает тяжесть, лежащую на нем. Как нож сквозь хлеб, он прошел через все уладские ряды и вдруг обнаружил, что все осталось позади, а перед ним – пустое поле и чуть дальше – селение.

Торвард оглянулся. Позади него еще кое-где работали мечами сэвейги, добивая окруженных, но большинство его войска уже покончило с врагом. Многие вязали пленных, другие уже переворачивали тела убитых, расстегивая дорогие пояса и снимая украшения.

– Пленных к берегу! – хрипло крикнул Торвард. – Аринлейв, Хьерт, Кальв – вы охраняете. Остальные – за мной!

Три десятка фьяллей, чьи старшие были названы, остались с пленными, а остальные, еще не остыв, бегом бросились вслед за Торвардом к селению – большому, почти на сотню дворов, которые располагались вдоль нескольких улиц, впрочем весьма беспорядочно застроенных. Здесь они уже почти не встречали сопротивления, поскольку все мужчины, способные носить оружие, остались на поле битвы. При виде сэвейгов население разбегалось. Нашлось несколько богатых домов, состоящих из множества покоев, и вот тут еще кое-кто встретил пришельцев с оружием, но и с ними было быстро покончено.

Еще до наступления темноты все селение оказалось в руках сэвейгов. Пленных согнали и заперли в сараи, предварительно убедившись, что там нет ничего ценного. Здесь уже нашлась добыча получше. Захвачено было много скота, зерна, прочих съестных припасов. До самого вечера и даже ночью при свете факелов сэвейги обшаривали жилища, перетряхивали все пожитки, выискивая что-нибудь ценное. Украшения, более дорогая посуда, оружие и хорошая одежда – все годилось. В больших домах разместились дружины кораблей со своими вождями, кому не хватило места, те заняли дома попроще. Во дворах горели костры, жарились свиные, бараньи, бычьи туши, разрубленные на несколько частей, в погребах нашлось пиво. Сэвейги ели мясо, пили пиво, хохотали, хвастались друг перед другом добычей, пели песни. Вожди клялись Торварду в вечной преданности и предвкушали новые блестящие победы, которые одержат вместе с ним.

– У нас более двух сотен пленных! А то и трех! – говорил ему Фродир Пастух. – Там есть и мужчины, и женщины, много молодых – отличный товар! Я там, на Большом острове, в Ярлсхофе, говорил с одним человеком – он обещал, что возьмет у нас пленных по хорошей цене, по три серебряных эйрира за мужчину и четыре за женщину. Тут такое состояние, конунг!

– Наш поход только начался, нам некогда возиться с пленными! – отвечал Торвард. Он был утомлен и лихорадочно весел, много пил, и ему было так жарко в палате с горящими очагами, что он все время дергал распахнутый ворот рубахи, точно хотел разорвать. – У нас будет еще десять раз по столько!

– Если ты не хочешь брать пленных, тогда давай я их возьму! – просил Фродир, хевдинг родом из Хэдмарланда. У себя на родине он был знаменит благодаря своим многочисленным стадам, за что и получил прозвище Пастух, но летом всегда ходил в походы, неплохо наживаясь на добыче. – Конунг, глупо терять столько денег! Ведь их даже не надо далеко везти! Если бы приходилось ехать с ними в Винденэс, тогда я понимаю, но тот человек обещал ждать в Ярлсхофе до середины лета! Можно за несколько дней доехать, продать ему пленных, получить свои деньги и вернуться! Мы ничего не потеряем!

– Я не торгаш, чтобы откусить первый кусок и тут же бежать менять его на деньги! – в досаде крикнул Торвард. – Зачем возиться с людьми, когда тут рядом лежит живое золото и серебро, и за ним не надо никуда ехать, ни к каким-таким троллям в Ярлсхоф! Я только начал поход, а ты уже хочешь, чтобы я вернулся!

– Да нет же, конунг, я говорю только, что…

– Заткнись! – рявкнул Торвард и грохнул кулаком по столу. – Мне надоели эти торгашеские разговоры! Я пришел сюда за славой, и мне нужна слава не среди купцов Винденэса!

– Тогда отдай мне пленных, и я… – Фродир не отступал, хотя покраснел от досады, что с ним обращаются так грубо.

– Мы пошли в поход вместе! И мы будем вместе до конца, вместе прославимся или вместе погибнем! Ты знал, кто я такой, когда просился идти со мной! Я никогда еще не отступал и не довольствовался добычей из первой же жалкой деревни! Если уж я пришел сюда, я не уйду, пока вся эта земля не покорится мне, вся, ты понял! Мне мало добычи, которую можно взять один раз! Я собираюсь завоевать эту землю, чтобы она целиком и полностью признала меня своим господином и платила мне дань! Ты понял?

– Я понял, конунг! – Фродир сжимал кулаки, чтобы не сорваться и не ответить криком на крик, поскольку был не так безрассуден, чтобы спорить с Торвардом.

Конунг фьяллей не просто был сильнее – от него исходило ощущение такой могучей, темной, недоброй мощи, что даже находиться рядом с ним было тяжело. В душе его горел черный злой огонь, и даже его собственная дружина задыхалась в дыму этого огня.

– Ну, зачем ты так горячишься, конунг! – Сельви не мог не вмешаться, хотя понимал, что едва ли будет толк. – Этот бережливый человек просто не хочет, чтобы наша доблесть пропала зря. Какой смысл брать пленных, чтобы потом их просто отпускать? Пусть он выберет самых лучших, самых молодых и приятных на вид, потому что все три сотни он на своем «Вепре» не увезет, пусть продаст их на Большом острове, а деньги поделим, поскольку добыча общая. Правда, Фродир, ты можешь еще догнать нас и привезти нам нашу долю, а можешь оставить ее у Эйфинна ярла, и мы заберем ее, когда будем возвращаться.

– Нет, – отрубил Торвард. – Никто никуда не поедет. Я привел сюда шесть кораблей и пять сотен дружины, и моя дружина не станет меньше, пока люди живы. Я не позволю войску расползаться, как мелким шавкам, с клочками мяса в зубах. Я не собираюсь дробить свои силы. Мы останемся вместе, и тогда мы захватим столько, что твой корабль будет нагружен не пленными, а чистым золотом и серебром!

– Сколько ты там выручишь за этих пленных? – утешал Фродира Халльмунд. – Да твой «Вепрь» больше восьми десятков не поднимет, сорок у тебя своих, а значит, больше сорока человек ты не возьмешь. Стоит ли возиться с такой мелочью?

Фродир только поджал губы и не ответил. Он хорошо умел считать и уже успел умножить сорок человек на четыре эйрира и пересчитать в стоимость коров – его знаменитые стада возросли бы весьма значительно, а уж каких тканей для женщин, посуды для стола и вина для пиров можно было бы накупить в Винденэсе! Даже если бы ему отдали сорок лучших пленников, он уже считал бы, что сходил в этот поход не напрасно. Фродир Пастух был больше хозяином, чем воином, и не понимал стремления Торварда к новым битвам, когда можно получить прибыль звонким серебром, не проливая больше своей крови!

Но дальше спорить у него не хватило смелости, а может, хватило благоразумия не злить вождя.

За полночь Торвард разогнал своих людей спать, оставив только дозорных, поскольку уже завтра собирался двинуться дальше. Некоторые уговаривали его задержаться здесь хотя бы на один день, потому что понимали, что завтра многие головы будут болеть, но Торвард не хотел ждать. Раненых в его войске было мало, и он не желал задерживаться.

– Не понимаете вы, дубовые головы, что, пока вы тут будете мучиться похмельем, вся наша добыча разбежится! Да оторвите Анлейва от бочки, тролли б его драли, он же завтра точно не встанет! А бочку лучше с собой возьмем, пиво и завтра пригодится! Тут где-то за лесом усадьба их короля. Вы только подумайте, какая добыча ждет нас там, если в простой деревне нашлось целых восемнадцать золотых браслетов! Если никто ничего не припрятал, но я ему не завидую.

Сам Торвард поспал всего пару часов и уже до рассвета снова был на ногах, обошел всех дозорных и некоторых уснувших разбудил хорошим ударом в ухо. Утром он собирался вести войско на поиски королевской усадьбы, но выступить удалось только в полдень. Особенно долго будили дружину Хедина Удалого, который в доставшемся ему доме пировал почти всю ночь и очень не хотел снова куда-то идти уже наутро. Торвард сначала послал своих людей, потом пошел сам, но, убедившись, что ни вождь, ни дружина не желают вставать и только пьяно бранятся, приказал поджечь дом.

Это возымело действие: полураздетые, изумленные, напуганные квитты вылетали из задымленного двора, одной рукой поддерживая незавязанные штаны, а в другой сжимая оружие. Они были уверены, что напали улады. И то, что пожар оказался всего лишь средством Торварда конунга их разбудить, их скорее разъярило, чем успокоило. Хедин Удалой, сам выбежавший из-под горящей крыши с секирой, но без башмаков, долго ругался, призывая на голову Торварда все известные ему проклятья, и даже припомнил его роду разорение Квиттинга. Торвард слушал все это вполне невозмутимо, а потом сказал:

– Ну, дерьмо иссякло? Иди ищи себе обувь, не босиком же ты пойдешь воевать с королем! Тебя засмеют.

– Я никуда с тобой не пойду, чтоб тебя Волк сожрал!

– А не пойдешь – я прикажу поджечь еще и твой корабль! И уйду, а ты оставайся и делай что хочешь! Если я сказал, что мое войско выходит утром, значит, оно выходит утром, а если кто глухой, то я тебе не лекарь! Знаешь, что улады делают с такими, как мы, если поймают на своей земле отбившихся от стаи? Сдирают кожу живьем и вешают на дубы в своих священных рощах. Все, я тебя предупредил.

Ругаясь и злобно косясь на фьяллей, квитты кое-как оделись и снарядились, выбрав из награбленного себе одежду и обувь взамен сгоревшей. Фьялли посмеивались и перемигивались, вспоминая, как прошедшей зимой и сами остались такими же погорельцами, выбежавшими из огня с оружием, но босиком. Хедину и его людям было особенно досадно, что в доме сгорела и вся добыча их дружины, которую они не успели даже поделить. Но никто уже не сомневался, что и новую свою угрозу Торвард выполнит, а остаться в чужой, враждебной земле без корабля и без поддержки квиттам не хотелось. Поневоле им пришлось смириться, и войско выступило в полном составе.

Но идти далеко не пришлось. Едва обогнув ближайшую гору, сэвейги увидели впереди небольшой отряд. Тот направлялся явно им навстречу, и Торвард приказал своим людям остановиться. Вскоре стало видно, что в отряде человек десять, что все они ярко и богато одеты, а над головами вьется желтый стяг с золотой каймой и фигурой непонятного зверя. Торвард оглянулся и велел подозвать Хавгана, который на этой земле служил ему переводчиком.

– Вижу, это Морской Вепрь! – сказал Торварду бард, кивая на стяг. – Это люди короля Минида.

– А сам он где?

– Его самого не видно. Он, похоже, прислал к тебе своих людей вести переговоры.

– Ну, если он положит голову мне на колени и поклянется платить дань, то я соглашусь оставить его в живых, – неохотно, с некоторым разочарованием ответил Торвард. Он не хотел так быстро переходить от войны к переговорам. – Но не иначе.

Отряд приблизился. Возглавлял его еще довольно молодой человек, чуть моложе Торварда, невысокий и не слишком крепкий, с круглой головой и выпуклым лбом упрямца, с длинными, как у всех знатных уладов, волосами, светлыми и немного рыжеватыми. Одет он был в три рубахи из разноцветного шелка и узкие штаны, что служило знаком принадлежности к королевскому роду.

– Кто это? – спросил Торвард, разглядывая приближающегося вождя.

– Я его не видел, но похоже, что это сын Минида, Даохан, – ответил Хавган.

– Приветствую тебя, вождь Лохланна! – сказал тем временем улад, приблизившись шагов на пять и остановившись. – Я – Даохан Риабарх Ферен мак Минид, сын короля и правителя этой земли. Кто ты?

– Я – Торвард сын Торбранда, конунг Фьялленланда. Чего тебе надо?

– Это мы должны спросить у тебя, чего тебе здесь надо! – надменно ответил Даохан. – Мы – на своей земле, а вот ты зачем явился к нам, как кровожадный дракон из моря, чтобы жечь селения, убивать и грабить людей?

– Ты уже сам ответил! – Торвард усмехнулся. – Я пришел сюда убивать и грабить, то есть за славой и добычей, как это обычно называется. И раз уж ты меня встретил, то не будешь ли так любезен показать мне дорогу к жилищу твоего отца – надеюсь, там меня ждет и первое, и второе!

– Там тебя ждет твоя смерть!

– Тоже неплохо. – Торвард ничуть не смутился. – Так где именно она меня ждет? Надеюсь, мы успеем туда дойти и покончить со всеми делами до темноты?

Даохан ответил не сразу, видимо стараясь справиться с возмущением и найти подходящие слова.

– Мой отец, риг Минид по прозвищу Звон Оружия, сын Эйхайда Ястреба-на-Скалах, поручил мне передать, что вызывает тебя на бой. Он предлагает назначить вашу встречу на завтра, здесь, в этой долине. Пусть судьба рассудит, кому владеть этой прекрасной землей, омываемой морем.

– Не соглашайся, конунг! – выкрикнул Хедин Удалой, едва Хавган перевел эту речь. – Король не успел собрать войска, ему не с кем воевать! Идем сейчас, раздавим их и захватим все сокровища!

– Правильно, зачем давать им время на сборы! – поддержал его Фродир Пастух. – Мы-то уже готовы!

– Я согласен. – Торвард кивнул Даохану. – Завтра так завтра.

Настроение его опять переменилось: ему надоело гонять беспомощных пастухов, и теперь он предпочитал сразиться с местным королем и его войском.

Под недовольное ворчание дружины Торвард велел поворачивать и возвращаться в селение. Большинство приняло это спокойно, но квитты опять принялись возмущаться: вовсе не обязательно было поджигать крышу у них над головой и лишать всей добычи, чтобы прогуляться до первого луга и повернуть назад!

– Ну, кто же знал? – отвечал им Халльмунд, поскольку сам Торвард не слушал их жалоб. – А если бы тут было войско в тыщу копий? Тогда крышу у вас над головой подожгли бы улады, вам бы это больше понравилось?

Остаток дня сэвейги отдыхали, приводя себя в порядок после вчерашней битвы и пира, а на рассвете следующего уже были готовы и ждали противника. Впереди всех расположился Торвард со своей ближней дружиной, перед строем знаменосец Бьерн Маленький держал стяг, где был вышит золотой дракон, свернувшийся кольцом на черном поле, рядом с ним стоял Бьерн Большой, в должности охраняющего знамя. Позади них – сам Торвард, с оруженосцем Регне по левую руку и Хавганом Бардом по правую. Уладский певец вместо меча или копья держал свою знаменитую арфу и был равно готов как до битвы исполнить несколько песен о прежних подвигах своего вождя, так и немедленно после битвы сложить новую песнь о его доблестной победе или славной гибели – как получится. Также по бокам Торварда разместились четверо телохранителей, по двое с каждой стороны. А сзади них выстроились сорок человек хирдманов.

Все, кроме Хавгана, который в битве участвовать не собирался, надели кольчуги и шлемы. Сам Торвард тоже был в кольчуге, самой дорогой и надежной, сплетенной из клепаных железных колец наилучшей очистки. Железная полумаска его шлема, прикрывавшая лоб, глаза и нос, отделанная позолоченным серебром, сияла так, что под солнечным лучом могла ослепить противника. На его запястьях блестели широкие золотые браслеты с любимым сэвейгами узором из ломаных линий сложного плетения, позолоченные серебряные накладки украшали ножны и рукоять его меча, а на лезвии секиры, которую держал наготове Регне, золотой проволокой был выложен тот же свернувшийся в кольцо дракон. Рослая, мощная фигура Торварда в блеске дорогого убранства казалась воплощением воинской силы и истинно королевского величия – и тем больше славы обещала тому, кто сможет повергнуть этого железного великана.

Появившаяся на лугу почти одновременно с ними дружина короля Минида, разодетая в разноцветные шелка, выглядела гораздо ярче и красочнее облаченных в кожу и железо фьяллей. Поединок вождей улады рассматривали как священнодействие, и ради такого случая сам король и его люди надели бронзовые шлемы старинного вида, украшенные фигурками зверей. У рига Минида шлем венчала довольно крупная литая фигура гуся с воинственно поднятыми крыльями. Фьялли, никогда такого не видевшие, принялись потешаться.

– Ой, что это за курица сидит у него на голове! – покатывался Эйнар, невежливо показывая в сторону королевской особы копьем. – Того гляди снесет яйцо!

– Скажи спасибо, что они хоть свои юбки подобрали! – отвечал ему Коль Красный. – А то прошел бы слух, что мы тут воюем с бабами, потом стыдно было бы во Фьялленланде показаться!

Торвард усмехался из-под своей позолоченной маски, слушая хохот дружины. Шлем рига Минида замечательно украсил бы торжественное жертвоприношение, но в бою, тяжелый и неудобный, он скорее помешает, чем поможет.

– У него в этом шлеме голова тяжелее задницы! – Халльмунд тоже это оценил. – Того гляди, перекувырнется.

Войско, стоявшее позади королевской дружины, особо грозно не выглядело. Это были местные крестьяне, пастухи, охотники, численностью не более трех сотен и вооруженные кто чем. Мечей было мало, в основном копья и секиры, щиты имелись не более чем у половины, а шлемов в толпе позади королевских воинов не виднелось вовсе. Многие воинственно держали перед собой какие-то железные острия с кольцом, в которых фьялли опознали уладские нагрудные застежки. В ссоре между пастухами те действительно могли послужить оружием, но против настоящих мечей выглядели смехотворно. Зато в первых рядах уладского воинства мелькало с полсотни длиннющих грив, заплетенных в затейливые косички – за прошедшие дни подтянулись фении из отдаленных областей.

– Главное, не давать им простора, – бросил Торвард, оглянувшись к своим людям. – Один на один и эти лохматые кое-что могут, тем более что они почти голые и им легче двигаться. Но против строя они ничего не смогут сделать, к тому же нас больше. Зажать их и не давать махать копьями. Сперва разделаться с фениями, остальные сами разбегутся.

– Сдается мне, эти ребята пришли нарочно для того, чтобы мы их убили! – заметил Кетиль Лохматый.

– Уж мы себя просить не заставим! – отозвался Ормкель.

– И мне это не нравится! – озабоченно вставил Сельви, исполнявший в походах должность не только кузнеца, но заодно и чародея – эти два ремесла издревле близки одно другому. – Конунг, они и правда пришли для того, чтобы мы их убили. С самого короля начиная. Он не успел собрать и вооружить войско поприличнее и теперь рассчитывает на что-то другое. Не зря он такой шлем напялил – по-моему, это не боевой убор, а жреческий. Похоже, он знает, как превратить свою смерть в жертвоприношение. И когда он умрет и его кровь прольется на землю, можно будет ждать…

– Чего? – Торвард покосился на него из-под полумаски.

– Любых неприятностей. Просто имей это в виду.

– Буду иметь… – с выражением, далеким от почтительного, пробормотал Торвард и сплюнул, с уверенным превосходством разглядывая ряды противника, начиная с самого короля. – Ну, Хавган, можно приступать или надо еще что-нибудь сказать?

Риг Минид тем временем сделал несколько шагов вперед. При нем был вытянутый щит, разрисованный спиральными узорами, и меч с рукоятью, отделанной узорной бронзой.

– Приветствую тебя, Торвард конунг, сын Торбранда! – заговорил он. – Приветствую тебя, муж, не привыкший надолго отходить от оружия, князь кораблей, всадник коней Мананнана мак Ллира, ветер над морем, пахарь пены и сеятель весел! Приветствую тебя, Дракон Восточного моря, чей стяг развевается над землями и водами!

– Ого! – Эйнар впечатлился. – А этот мужик мог бы стихами здорово зарабатывать!

– Запоминай, потом за свое выдашь! – буркнул Ормкель.

– Приветствую тебя, риг Минид, правитель острова Банба! – коротко ответил Торвард. Сейчас, когда его вечная жажда хорошей драки была близка к утолению, он держался почти спокойно. – Я пришел сюда за славой и добычей. Если ты согласен дать мне выкуп за жизнь твоего рода и твоих людей, а в дальнейшем в течение трех лет отдавать мне треть всех доходов с твоей земли, то разойдемся мирно. Если нет – то уже сегодня твоя земля осиротеет. Что скажешь?

– Никогда не бывало, чтобы потомки Банбы и Луга сдавались и признавали себя побежденными до битвы! Богиня Бодб омыла в крови дышла своей колесницы, а сестра ее Морриган приготовила кубок кровавого хмельного пива! Красен и пенист кубок в руках богини, и доблесть без робости и сожалений горит в сердцах героев!

Хавган едва успевал переводить, будучи в восторге от столь пышного красноречия. Если какой-то оборот ему не совсем нравился, он переделывал его на свой вкус, но слушателям было все равно.

– Ну, омыла так омыла, – ответил Торвард и после этого довольно долго ждал, пока Хавган закончит многословный, наверняка полный цветистой отсебятины перевод. – Когда ты будешь побежден, твои наследники в течение трех лет будут отдавать мне треть своих доходов.

– А если ты будешь побежден?

– Тогда тебе достанется все то, что есть у нас. – Торвард кивнул на строй своей дружины, имея в виду оружие и прочее.

– Такая сделка не равна!

– А другой я тебе не предлагаю! – Торвард повысил голос. Его терпение сейчас истощалось очень быстро. – Кончай болтовню и берись за оружие, и пусть каждый возьмет, что сумеет взять!

Щит на ремне он повесил на плечо, а в руках держал секиру на длинной рукояти. И с этой секирой он сразу пошел вперед, обрушивая на Минида один за другим сильные удары и стараясь разбить щит, которым тот прикрывался. Риг Банбы, не устрашенный этим напором, наносил удары в ответ, и один раз лезвие его меча даже скользнуло по левому плечу Торварда. Благодаря кольчуге Торвард остался невредим, но разозлился. Размахнувшись, он с силой ударил секирой сверху в кромку щита. Щит оказался разрублен, но лезвие завязло в досках. Торвард тут же выпустил рукоять, выхватил из ножен меч и одновременно перекинул собственный щит из-за спины вперед, на левую руку.

Минид тем временем был вынужден бросить щит, и теперь остался только с мечом против конунга фьяллей, имеющего меч и щит. Любой другой противник в таком положении уже мог считать себя покойником, но риг Банбы не зря занимал свое положение и, хотя был лет на пятнадцать-двадцать старше Торварда, не утратил с годами быстроты и ловкости движений. Наоборот, сам Торвард, в кольчуге, стегаче и со щитом, уступал ему в подвижности и потому никак не мог воспользоваться своим преимуществом. Минид мгновенно уклонялся от его ударов, отскакивал, но при этом не забывал бить сам, заставляя Торварда прикрываться щитом.

Торвард едва успевал отражать удары, сыплющиеся, казалось, сразу со всех сторон, и чудом сумел заметить, когда Минид, крутанувшись, вдруг оказался у него за спиной. Удар острия меча, направленный ему в затылок, под кромку шлема, Торвард не увидел, а скорее почувствовал; резко повернувшись, он закрылся щитом, но Минид снова крутанулся в другую сторону и с размаху ударил ниже, на уровне пояса.

Не успев поднять щит, Торвард принял новый удар на меч. Раздался звон – и клинок Торварда сломался, оставив его с обломком длиной в ладонь.

Взвыв от торжествующей радости при виде безоружного врага, Минид занес меч и с силой ударил сверху вниз, намереваясь разрубить голову противника. Торвард успел вскинуть щит и закрыться, но сила удара была такова, что под его тяжестью он упал на колено. Сверху с грохотом обрушился еще один удар.

А после этого Торвард, с силой оттолкнувшись ногой от земли, вскочил и толкнул Минида плоскостью щита. Третий удар оказался сбит, Минид пошатнулся; Торвард мгновенно метнул в него бесполезный обломок меча и тем заставил на какое-то мгновение отвлечься. Вскинув меч, Минид отшвырнул летящий в лицо обломок, но упустил из виду самого Торварда. А конунг фьяллей тем временем перехватил свой щит обеими руками и с силой ударил кромкой Минида в живот. Тот согнулся, и второй удар пришелся ему в голову. Хоть голова его и была защищена бронзовым шлемом, от силы удара Минид упал и покатился по траве; пытаясь подняться, он перевернулся на живот, уперся в землю, и тут Торвард со всей силой обрушил третий удар ему на шею.

И выпрямился, тяжело дыша и держа обеими руками изрубленный щит. Возможно, со сломанными шейными позвонками риг Банбы был еще жив и только обездвижен, но это уже было все равно. Пошатываясь от напряжения, Торвард подобрал оброненный противником меч и одним ударом отделил его голову от тела. И поднял на вытянутой руке эту голову, держа за бронзового гуся на верхушке шлема.

Фьялли закричали и завыли, приветствуя победу своего вождя. Телохранители бегом кинулись вперед, прикрывая конунга, чтобы дать ему возможность снова вооружиться и отдышаться.

А улады тем временем двинулись вперед, оглашая равнину боевыми кличами. В странах Морского Пути войско, устрашенное гибелью вождя, скорее всего отступило бы, но улады считали смерть рига жертвой, в обмен на которую боги дадут им победу, поэтому кинулись на врага, ничуть не менее воодушевленные всем увиденным, чем сэвейги. В дружине уладов заревели длинные бронзовые трубы, фьялли звонко ударили мечами в железные умбоны щитов, дружно закричали, и «клин» быстро двинулся вперед.

Сомкнув строй и ощетинившись копьями, улады поначалу не давали им подойти на расстояние удара, а от бросаемых копий закрывались щитами. Но Торвард знал, что делать в таких случаях. Когда до выставленных вперед копейных жал оставалось несколько шагов, края фьялльского строя вдруг подались в стороны, середина прогнулась назад. Теперь, чтобы по-прежнему держать всех под прицелом, улады вынуждены были уменьшить плотность своего строя – между жалами копий появились промежутки, достаточные для того, чтобы ловкий человек проскочил между двумя наконечниками, и фьялли мгновенно устремились вперед. Вот Хьерт Вершина уложил одного из уладов – рослого, широкого, как бык, – и в промежуток, открывшийся после падения такого крупного тела, немедленно устремились Фроди и Скъяльг, ловко действуя мечами и расширяя проход для следующих.

Вонзившись в пестрый уладский строй, фьялли раскололи его, развернулись и, не давая уладам снова выстроиться, принялись работать мечами. Защищенные только бронзовыми шлемами и продолговатыми щитами, улады были более уязвимы, к тому же их ловкость и искусные боевые приемы были рассчитаны на единоборство и требовали свободного пространства, но были почти неприменимы в тесноте общей схватки. А фьялли, сомкнув ряды и образовав с двух сторон «стену щитов», наступали решительно и слаженно, уверенно тесня уладов. Дружина короля и фении, не защищенные ничем, кроме доблести, уже были перебиты или тяжело ранены, крестьяне бежали, побросав свои топоры. Войско сэвейгов огласилось победными кличами.

Торвард окинул взглядом поле битвы. Для него с самого начала не было вопросом, удастся ли победить. Как дровосек, начиная рубить дерево, точно знает, что так или иначе его срубит, так и для Торварда победа была вопросом только времени и способа. Проклятие Эрхины имело целью лишить его уверенности в себе; вывернутое кюной Хердис наизнанку, оно лишило его даже тени сомнений, от которых не свободен всякий умный человек. Торвард пылал яростной, непримиримой уверенностью в своем превосходстве, и это могло дорого ему обойтись при встрече с истинно могучим противником.

И такого противника он вдруг увидел. Подняв глаза от убитого Минида, Торвард застыл: прямо на него шла женщина исполинского роста, вдвое выше него, с широченными плечами, огромными сильными руками, в бронзовом шлеме с таким же, как у мертвого короля, бронзовым гусем на верхушке. В руках она держала щит и огромный меч, а выпученные глаза горели яростным огнем. Размахивая оружием и завывая низким грубым голосом, она шла прямо на сэвейгов.

– Богиня Банба! Священная мать! Банба с нами! – кричали улады, и Торвард, услышав имя матери-покровительницы острова, их понял.

Кровь рига Минида, пролитая на поле битвы, послужила жертвой и вызвала на помощь саму богиню. От уладской дружины уже мало кто оставался, но один удар исполинского меча опрокинул сразу двоих сэвейгов, и кровь брызнула прямо в лицо Торварду.

И он словно проснулся: его глаза вспыхнули, из груди вырвался крик яростной радости, и он бросился навстречу великанше, будто всю жизнь мечтал об этой встрече. Подхватив с земли копье, он метнул его прямо в лицо Банбе, и она едва успела прикрыться щитом, а Торвард уже оказался возле ее ног и ударил мечом по бедру. Великанша в ответ взмахнула мечом, и Торвард отпрыгнул. Но только для того, чтобы снова нанести удар.

Домочадцы Аскегорда как о диковине, бывало, рассказывали, что их молодой конунг может прыжком с места, без разбега, достать до потолочной балки в гриднице – и даже сам Торвард иной раз, подвыпив и развеселившись, показывал это любопытным гостям, прыгал с места вверх и предъявлял потом ладонь с отпечатком потолочной копоти. Как и все развлечения подобного рода, это была не просто забава и не просто бахвальство своей ловкостью и силой – в бою все эти способности находили применение. Вот и сейчас Торвард в прыжке несколько раз достал великанше мечом до плеч, до груди и даже до шеи, но она не давала ему вонзить меч достаточно глубоко, чтобы нанести серьезную рану.

В первые мгновения опешив при виде чудесной и внушающей ужас фигуры, фьялли, когда их вождь вступил в бой, тут же опомнились и с криками, призывая на помощь Тора и Одина, устремились вперед. Даже самые рослые из них едва доставали головами до пояса богини острова, но никто не испытывал страха, наоборот, всех воодушевила возможность такого небывалого подвига. Банба крушила направо и налево своим огромным мечом, который был длиннее человеческого роста, отмахивалась щитом, на котором несколько фьяллей свободно могли бы улечься, но, по правде сказать, оказалась скорее сильным и яростным воином, чем умелым. А фьяллям пригодилась их знаменитая выучка, которая делала воина не только сильным в бою, но и подвижным. Отпрыгивая и уклоняясь от меча Банбы, каждый готов был снова и снова нападать на нее и бить в любое доступное место. Богиня уже истекала кровью, всю нижнюю половину ее тела покрывали бесчисленные раны, и в ее криках слышалось не меньше боли и досады, чем ярости. Но она не отступала и продолжала косить противника своим мечом, как траву косой.

В дружине Торварда уже насчитывалось не меньше половины раненых, и многие тела лежали неподвижно, но ни один из уцелевших не мог отвлечься, чтобы помочь товарищам. Единственное преимущество фьяллей перед божественной противницей состояло в их численном превосходстве: они нападали со всех сторон одновременно и только так ухитрялись наносить ей повреждения.

У самого Торварда левое плечо тоже было залито кровью, из-за чего он бросил щит и действовал только мечом в правой руке, но он словно не замечал своей раны и не собирался отступать. В нем пробудилась ярость и неукротимость берсерка, священная ярость зверя, которую лучшие воины фьяллей, обучаемые с пятилетнего возраста, умеют пробудить в себе усилием воли и направить на врага. В него вошел дух Тюра, бога-воина: в такие мгновения зрение и слух обостряются, скорость движений возрастает в несколько раз, зато полностью отключается способность соображать. Берсерк не думает, что он делает, – он просто делает, а его единственное стремление в такое время – убивать. Никакое проклятие не имело сил отнять у Торварда это, поскольку единение с богом-воином с раннего детства вошло в кровь и составляло само его существо.

Перед ним находился тот самый противник, которому Торвард был обязан своим нынешним несчастьем. Против него с оружием в руках наконец-то вышла сама богиня, одно из воплощений той Великой Богини, которая устами фрии Эрхины прокляла его. С Эрхиной он не мог сразиться, как сразился бы с любым противником-мужчиной, он не смог ни простить ее, ни убить, и потому его положение под грузом ее проклятья казалось безвыходным. Но теперь Богиня в одном из бесчисленных обличий вышла против него с оружием воина, он мог биться против нее так, как умел, мог применить те силы, которыми владел лучше всех в Морском Пути. Ему казалось, что победа и избавление от проклятья совсем близко – на расстоянии протянутого клинка.

Ревя от боли и ярости, Банба вдруг взмахнула щитом и сбила Торварда с ног. Он упал на спину, но не на землю, а на чье-то неподвижное тело, и под спину ему попала оброненная секира. От боли перехватило дыхание и все в груди сжалось; он дернулся, пытаясь скорее встать, а Банба шагнула к нему и занесла клинок, пытаясь пригвоздить главного из своих противников к земле. Фьялли вокруг вскричали от ужаса, многие бросились вперед, в нерассуждающем порыве пытаясь хотя бы своим телом прикрыть конунга…

Дикий, нечеловеческий, режущий визг обрушился вдруг откуда-то сверху, заставил зажмуриться и отпрянуть.

Словно черная молния пала с безоблачного, светлого неба и горячим вихрем пронеслась над полем битвы. Регинлейв, Дева Грозы, в черной кольчуге, со стоящими дыбом черными волосами пролетела прямо над головой Банбы и с налета ударила ее копьем в глаз. От силы удара великанша опрокинулась на спину, выронив оружие и зажимая глаз руками; Торвард вскочил, а Регинлейв уже исчезла, и многие даже не успели понять, что это было. Все-таки Отец Ратей почитал богов иных земель и позволил покровительнице фьялленландских конунгов вмешаться только при непосредственной опасности для жизни Торварда.

Но теперь Торвард был на ногах и снова бросился к великанше. Она ревела и каталась по земле, не позволяя никому приблизиться, и несколько выпадов не достигли цели или нанесли ей еще пару незначительных ран. Фьялли поднимали с земли копья и метали в противницу, но лицо, горло и грудь она прикрывала своими толстыми руками, и без того залитыми кровью.

Торвард лихорадочно огляделся, выискивая оружие понадежнее. Фьялли вокруг вскрикнули – он обернулся и увидел, что Банба исчезла. Появившись из ниоткуда, она так же и пропала, ушла под землю, растворилась в плоти своего острова, бежала, признав свое поражение.

Ее огромный меч с бронзовой рукоятью и щит, пригодный служить ложем для пары взрослых людей, остались на истоптанной и обильно окровавленной траве.

Торвард, разом обессилев, опустился наземь. Все болело, голова гудела, и он с трудом стащил шлем, вдруг ставший очень тяжелым и неудобным. Одежда с левой стороны пропиталась кровью, дошедшей уже до бедра, разрубленные колечки кольчуги топорщились. Вокруг сидела и лежала вся его ближняя дружина. На ногах остался один только Хавган. Свою арфу он прижимал к груди, а на лице его отражалось упоение безмолвного восторга.

Глава 3

Еще несколько дней войско сэвейгов оставалось в селении. Нужно было похоронить убитых, как уладов, так и своих. Дружина Торварда потеряла тринадцать человек, почти все остальные получили раны. Фродир Пастух был ранен в ногу, Стейнгрим Копыто лишился двух пальцев, и в войске шутили, что его перевязанная рука и впрямь теперь похожа на копыто. Требовалось какое-то время на отдых и лечение, прежде чем дружина сможет хотя бы двигаться дальше, а тем более воевать. Вожди, несмотря на раны, жаждали идти в глубь острова и закрепить успех, пока улады не опомнились и не собрались с силами, но Торвард не видел причин торопиться.

– Я победил их богиню, ее оружие у меня. И голова их короля тоже, – говорил он. – Никто из местных больше не посмеет против меня выступить, этот остров теперь мой. Завтра, так и быть, пойдем и займем его усадьбу. Посмотрим, как живут здешние короли…

Уже назавтра к ним снова явились гости. И это снова оказался уже знакомый сэвейгам Даохан Риабарх Ферен мак Минид. В битве он не участвовал, поэтому был жив, здоров и даже привел с собой десяток таких же разряженных воинов в красивых бронзовых шлемах.

Желая выкупить для погребения тело и голову павшего короля, улады привезли богатые дары: две золотые чаши, десяток серебряных кубков, пару больших бронзовых котлов с узорной окантовкой. Торвард не удивился: наследнику Минида было самое время просить мира. Хавган советовал голову не отдавать, поскольку обладание головами побежденных противников на уладских островах считалось предметом гордости. Иные герои хвастались перед гостями целыми собраниями засушенных голов, украшавших пиршественные покои, и способ сохранности этих «украшений» тут был возведен в особое искусство. Барды о таких собраниях складывали особые песни под названием «перечень голов», в которых перечислялись по порядку все победы того или иного вождя. Но Торвард принял подарки: раз уж противник мертв и больше не сопротивляется, его голова и прочие части тела у Торварда не вызывали никакого интереса. В качестве добычи его вполне устроило оружие Минида, украшения и шлем «с курицей», как Эйнар упорно продолжал называть гуся, символ воинственности и отваги. Торвард даже не стал торговаться за дурно пахнущее «сокровище» и с сыном рига разговаривал почти приветливо. После поединка с богиней Банбой он успокоился и на душе у него стало так легко, как до проклятья или сразу после встречи с госпожой Айнедиль, как будто излишняя ярость вышла из его тела вместе с кровью, пролитой на поле. Рана на левом плече, длиной почти до локтя, но, к счастью, не глубокая, тоже требовала покоя хотя бы на некоторое время.

– В лице Айнедиль к тебе пришла Богиня, и Банба тоже – Богиня, – говорил ему Сельви. – В лице госпожи Айнедиль Богиня хотела любви, и ты дал ей любовь, а лице Банбы она пришла драться, и ты дал ей отличную драку. Когда ты вынуждаешь Богиню выйти к тебе и даешь ей то, чего она хочет, тяжесть проклятия ослабевает.

– Надолго ли?

– В прошлый раз хватило на пару месяцев. Как сейчас будет, не знаю. Увидим. Но если я прав, то это – способ борьбы с проклятьем.

Торвард благодарно сжал его плечо. Он ушел из дома, чтобы поискать способ борьбы с проклятьем, и в ходе испытаний, которые судьба располагала на его пути, что-то действительно вырисовывалось. А Сельви, как сведущий в таких делах человек, помогал обобщить и понять то, чего сам Торвард сразу не улавливал.

– Я принимаю ваши дары, – через Хавгана ответил Торвард уладам. – Но я еще поставил условие, что треть доходов с вашей земли в течение трех лет будет принадлежать мне. Ты подтверждаешь его?

– Я готов отдавать тебе треть моих доходов, поскольку, увы, земля Банбы оскудела доблестными воинами – ведь самые доблестные гибнут первыми, а значит…

– Первыми погибли все! – вставил Эйнар.

– Но! – продолжал Даохан. – На земле Банбы тебе больше негде проявить твою доблесть, а я хочу указать тебе другого, более сильного и опасного врага! Риг Брикрен мак Лугайд, Брикрен Биле Буада с острова Снатхи объявил Поход Каменного Трона!

Судя по выражению его лица и голоса, слушатели были обязаны подскочить от ужаса или хотя бы затрепетать, но сэвейги не поняли, в чем дело, и только недоуменно пожали плечами.

– Это означает, что риг Брикрен объявил о своем намерении подчинить себе все Зеленые острова, ибо только звание ард-рига дает ему право сесть на Каменный Трон, где сидел некогда сам Светлый Луг, озирая свои владения, – пояснил Даохан. – Остров Голуг уже покорился ему, сейчас он повел свое войско на остров Клионн, а вслед за тем он непременно явится сюда! Я предлагаю тебе союз против Брикрена, Торвард конунг. Брикрен наиболее богат среди всех королей уладских земель, и если ты победишь его, то возьмешь поистине огромную добычу.

Торвард задумчиво смотрел на него, вертя в пальцах золотую чашу, на боках которой шла куда-то цепочка воинов с копьями, в таких же шлемах с птицами, как и на тех, кто стоял перед ним. Он понимал, что в его лице судьба преподнесла острову Банба весьма неприятный и несвоевременный дар. Именно сейчас, когда все силы нужно было бросить на борьбу с новоявленным ард-ригом, появились сэвейги и перебили всех защитников Банбы, начиная с короля. У наследника, оставшегося почти без войска, просто нет другого выхода, кроме как примириться с первым завоевателем и попытаться сделать его союзником. То есть руками одного врага воевать с другим врагом. Очень умный и удачный выход, особенно когда никакого другого не остается. Но Торвард не имел ничего против союза с бывшим врагом, если это пойдет на пользу обоим.

– Я не против повоевать с королем Буадой, или как там его зовут, – сказал Торвард наконец.

– Риг Брикрен Биле Буада мак Лугайд, – с готовностью подсказал Даохан.

– Он хочет завоевать Зеленые острова, и я тоже хочу завоевать Зеленые острова, а это, что ни говори, достойный повод подраться. – Торвард усмехнулся. – И мы уже оба не без успехов. Он завоевал Голуг и, наверное, Клионн, а я завоевал Банбу. Я мог бы сначала убить тебя, посадить здесь ярла из своих людей и уже после этого биться с Буадой. Мир с тобой, Даохан мак Минид, мне не нужен, потому что немирье мне ничем не грозит, а для тебя это смерть, как ты и сам понимаешь. Условия мои таковы. – Торвард помолчал, давая Хавгану возможность перевести, потом продолжал: – Из всех сокровищ твоего отца ты отдаешь мне две трети. Они мои по праву, ведь я убил его на поединке. На все то время, что мы будем вместе сражаться с Буадой, ты снабжаешь мое войско припасами и всем необходимым. И после того как наши враги будут разбиты, ты еще пять лет отдаешь мне треть всех доходов с твоих земель. Как Банбы, так и тех, которые станут нашими к концу похода. А там поглядим. Через пять лет мне ведь тоже нужно будет чем-то развлекаться… – проворчал он и махнул Хавгану, чтобы это не переводил.

Даохан с трудом сохранял спокойствие, слушая эту речь, но последние переведенные ему слова – насчет земель, «которые станут нашими к концу похода», – его несколько успокоили. В них содержался слишком заманчивый намек, чтобы наследник Минида, скорее осторожный, чем отважный, мог им пренебречь. А что в устах конунга фьяллей это не пустая похвальба, он убедился на собственном опыте.

– Я согласен, но хочу, чтобы и ты дал клятву не отступать и не прекращать войны с ригом Брикреном, пока он не будет убит или не принесет нам клятву мира и покорности, – ответил Даохан.

– Я не отступаю, если берусь за что-то, и мне нет нужды клясться в собственной доблести. Я доказываю ее делом, и твой отец уже в этом убедился. А сейчас, пожалуй, пора тебе пригласить нас к себе. Чтобы мы могли вместе пересчитать и оценить сокровища твоего отца.

Войско покинуло разграбленный поселок и к вечеру перебралось в королевский бруг. Многим сэвейгам было любопытно поближе взглянуть на сооружения, подобных которым в Морском Пути не имелось. Королевское жилище располагалось, как водится, на холме, склоны которого были с трех сторон покрыты густым колючим кустарником, а с четвертой стороны резкий обрыв вел к реке. Его укрепления состояли из земляного вала на прочной бревенчатой основе, достаточно крутого и высокого, с частоколом на вершине. Внутри вала находилась круглая башня, выложенная из серо-белых обтесанных известняковых плит, под зеленой дерновой крышей. Вокруг башни, которую здесь называли «брох», прилепились в беспорядке какие-то сарайчики, землянки и хижины, выстроенные из дерна, с крошечными окошками – вроде тех, в каких жили местные пахари и пастухи. В этих хижинах ютились рабы, слуги, а то и земледельцы, нашедшие защиту возле короля.

Войдя в башню, фьялли были несколько разочарованы – внутри не оказалось почти ничего. Ни лавок, ни резного ложа, ни ларей и сундуков. Посреди пола виднелся широкий очаг, а вдоль стен выстроились низенькие столики.

– Да, бедно живете! – разочарованно приговаривали сэвейги, оглядываясь. Они-то рассчитывали увидеть везде золотую и серебряную посуду, драгоценное оружие, бронзовые светильники, резное дерево, узорные ковры, цветные ткани и прочее богатство. – Конунг, а у него правда есть все то добро, которое он теперь должен нам отдать?

– Это что, на подземных карлов рассчитано? – с изумлением расспрашивали хирдманы, глядя на столики, маленькие даже для детей.

– Не беспокойтесь, когда мы устроим пир, весь пол покроют свежим тростником, и сидеть будет очень удобно! – успокаивал Даохан, но гости не слишком его понимали.

За исключением середины, все пространство башни было разделено на узкие помещения, которые Эйнар тут же обозвал «стойлами», – по направлению от стены к середине покоя тянулись деревянные перегородки, из-за чего башня внутри выглядела как каравай, нарезанный ломтями. В «стойлах» виднелись лежанки, устроенные из сена и шкур, на них сидели челядинцы Даохана, обняв голые коленки – ибо всю их одежду составляли длинные рубахи и прямоугольные плащи из грубой шерсти, верхний край которых при ненастной погоде набрасывался на голову. Зато вот бронзовые светильники, застежки, браслеты, иной раз позолоченные, тут и впрямь обнаружились – видимо, бронзовые застежки казались уладам более необходимыми, чем лавки и лежанки.

По высоте башня была разделена пополам дощатым помостом, на который вела лестница, проходящая через круглое отверстие. В сопровождении гостеприимного хозяина поднявшись туда, Торвард оказался в таком же просторном помещении, только без очага, зато с окном, из которого открывался широкий вид на округу. Впервые в жизни попав на второй этаж, имея под ногами вместо привычного, истоптанного многими поколениями предков земляного пола какие-то щелястые доски, Торвард чувствовал себя неуверенно и даже не сразу решился сделать шаг к окну.

– Чудно как! – пробормотал Халльмунд, ощущавший то же самое. Осторожно переставляя ноги, он каждый раз оглядывался, точно хотел убедиться, что не слишком далеко отошел от лестницы, ведущей вниз, к привычному наземному существованию. – Хуже, чем на корабле.

– Ты сюда погляди! – Эйнар первым добрался до окна и теперь таращил глаза, на всякий случай покрепче вцепившись в косяки. – Борода! Конунг! Ормкель, где ты, старое чучело! Иди тоже погляди, а то так и помрешь невеждой! Это же надо придумать – сидя в доме, видеть все окрестности!

Было чему удивиться – дома сэвейгов строились без окон, а только с крошечными дымовиками.

– То ли это дом, то ли двор, то ли корабль! – приговаривал Кетиль Лохматый. – Чудные люди эти улады!

На верхнем этаже тоже было несколько перегородок, отделявших помещения. Дверями служили шкуры или даже цветные занавески.

– А там что? – с любопытством спросил Торвард.

– Это называется грианан, то есть «солнечный покой».

– И что там есть? – Торвард подошел к двери и взялся за узорное бронзовое кольцо.

– По обычаю, помещения грианана занимают девы и жены, – с неохотой пояснил Даохан. – Здесь обитает королева Хелиген, дочь Банбы, супруга моего покойного отца.

– Твоя мать?

– Моя мать, прекрасная Руадфлат, дочь Муадана Победоносного, умерла две зимы назад. После того мой отец добился чести стать мужем королевы Хелиген и с ее рукой унаследовал власть над Банбой.

– Стой, так ты не королевского рода? – Торвард поднял брови.

– Среди моих предков есть короли и королевы. – Даохан горделиво приподнял голову. – Потому прекрасная Хелиген и избрала моего отца в супруги.

– Не понял. – Торвард оглянулся на Хавгана. – Ты лучше объясни.

– Дело в том, конунг, что в уладских землях власть передается по женской линии…

– А! – сообразил Торвард. – Вспомнил.

– И новым королем становится не сын или брат прежнего, а муж его дочери или сестры. Королева Хелиген – наследница королевской власти на острове Банба, и риг Минид стал королем, добившись ее руки.

– Ну, пойдем посмотрим на королеву. – Торвард толкнул дверь.

– Не следовало бы тебе вторгаться к ней, не испросив позволения. – Даохан задержал его, встав перед дверью и преградив путь.

– У кого? – выразительно подняв брови, осведомился Торвард, имея в виду, что других хозяев, кроме него, у этого дома сейчас нет.

– У королевы! Ибо прекрасна она и священна, та, что почитается дочерью самой Банбы…

– Ваша Банба уже пыталась меня сюда не пустить. – Торвард усмехнулся. – Теперь окривела немножко. А если ее так называемая дочь хоть чуть-чуть на матушку похожа, то не волнуйся – мне таких красоток даром не надо!

И он вошел в покой. Даохан, сжимая челюсти от бессильной досады, вошел вслед за ним – помешать конунгу фьяллей он сейчас не мог.

Здесь, в спальне королевы, действительно имелось все то, что фьялли ожидали найти в королевском жилище: и резное широкое ложе, покрытое собольим мехом, и бронзовые светильники, и цветные ковры, и сундуки с позолоченной отделкой, и золотые ожерелья на груди нарядной женщины.

– Это Хелиген, дочь Лабрайда Боевого Вепря, Хелиген с белой грудью, красотою облика превосходящая всех дев уладских! – представил Даохан женщину, вставшую с ложа при появлении гостей.

Торвард окинул хозяйку оценивающим взглядом и не нашел ее такой уж прекрасной. Он бы ей дал лет двадцать с небольшим, но холодное, если не сказать кислое выражение делало ее старше. Правда, и сходства с могучей богиней Банбой тоже не наблюдалось. Лицо у королевы Хелиген оказалось слишком вытянутое, нос великоват, а тонкие губы так плотно сжаты, будто она решила никогда и ни с кем больше не разговаривать. К тому же она выглядела слишком худой, почти костлявой, будто королеву в этой стране совсем не кормили. Похвастаться она могла разве что волосами – рыжие, длинные и густые, они спускались ниже пояса и были перехвачены золотым обручем.

На вошедших Хелиген глянула с надменностью и без малейшего дружелюбия – видно, уже знала, кто это.

– Это, королева, Торвард конунг, конунг фьяллей, доблестнейший вождь, владетель острых оружий, непобедимый Дракон Восточного моря! – продолжал Даохан.

– Постой, – Торвард остановил его. – Но если королем становится ее муж… А Минида больше нет… Получается, что у Банбы сейчас вовсе нет короля? И ты тут, собственно, никто?

Он устремил на Даохана насмешливый и пристальный взгляд. «Так какого тролля я с тобой разговариваю, если ты не наследник королевской власти, а пустое место?» – выражал этот взгляд, и Даохан, поняв его, побледнел от досады.

– Но ведь королева Хелиген может избрать и другого мужа, – ответил он наконец. – И я надеюсь, она не отвергнет сына того, кто столько лет служил верной опорой и надежной защитой земли Банбы!

– Надежной! – хмыкнул Халльмунд. – Пока мы не пришли…

– И я надеюсь, что во имя нашей дружбы ты не станешь препятствовать тому, чтобы я, как твой союзник, получил законную власть над этой землей.

– Я подумаю, – отозвался Торвард, еще раз осматривая королеву Хелиген. Она ему совершенно не понравилась, но если эта женщина и есть Напиток Власти на острове Банба, то почему бы не дать ей нового мужа из своих людей? Вон, Эйнара например. – Во имя дружбы, говоришь…

Торвард понимал, что их союз с Даоханом еще рано называть дружбой, поскольку никаких теплых чувств сын Минида ему не внушал – ощущалось в нем какое-то топкое дно, как в болоте, и Торвард доверял ему ровно настолько, насколько чувствовал себя сильнее. Даохан не дурак, чтобы кидаться с ножом на предводителя целого войска, но дружба его настолько крепка, насколько сильно это самое войско, не более того.

Несколько дней ушло на погребение рига Минида (вместе с выкупленной головой), осмотр, подсчет и дележ сокровищ. Сэвейги обшарили весь бруг и нашли все то, что предусмотрительные короли спрятали от чужих глаз. Причем некоторые находки удивили самого Даохана. Возможно, что спрятал их не Минид и даже не его предшественник, а кто-то задолго до них.

Королева Хелиген ни разу не спустилась из грианана, и Торвард ее не звал – ему не было до нее ровно никакого дела. Взять на этом острове все, что ему нужно, он мог и без ее позволения, а оставаться здесь надолго и пытаться занять место короля, как иной раз делали наиболее удачливые из безземельных «морских конунгов», он не собирался. Сама же она оказалась недостаточно красива, чтобы его привлечь: сейчас в его распоряжении имелось сколько угодно юных и более красивых пленниц, а знатность девушки, согревающей постель, в его глазах не имела никакой цены. Хавган, правда, пытался ему объяснить, что обладание королевой принесло бы ему великую честь, но Торвард, как и в случае с головой Минида, только ухмыльнулся.

– Знаешь, надо мной своя же дружина смеяться бы стала, если бы я вздумал спать с этой костлявой лошадью, – сказал он. – Уж лучше простая, да хорошенькая. А знатности мне и своей хватит – по самое не могу!

Хавган только вздохнул. Происходя от вождей Морского Пути, ведущих свой род от Отца Богов, и от древних властительниц круитне, наследниц и дочерей Великой Богини, Торвард превосходил знатностью даже королеву Хелиген – и для него разница между нею и простой пастушкой была не так уж велика.

Поэтому Торвард не интересовался королевой и не возражал против того, чтобы Даохан проводил у нее каждый вечер, пока не добился наконец чести однажды остаться на ночь. Понимая, что никакого благоговения захватчики к ней не испытывают, и не желая разделить участь проданных в рабство уладских дев, королева Хелиген была вынуждена принять покровительство Даохана, тем самым дав ему законное право называться ригом Банбы. Теперь сын доблестно павшего Минида стал чувствовать себя более уверенно, хотя и понимал: пока Торвард остается на острове, он, Даохан, будет здесь хозяином ровно настолько, насколько ему позволит конунг фьяллей, а не королева Хелиген. Но конунг фьяллей пришел сюда не навсегда…

Сэвейги залечивали раны и чинили поврежденное в битве оружие, а Даохан тем временем собирал войско для похода против рига Брикрена. Каждый из двух вождей по ночам выставлял дозорных, опасаясь предательства, но молодой правитель Банбы не замышлял зла против тех, кто сейчас был его почти единственной надеждой на успех. Объехав весь остров, он сумел собрать еще около пяти сотен воинов. Уцелевших фениев, которые так или иначе не успели или не сумели откликнуться на два первых призыва, набралось всего двадцать три человека, остальные были простолюдины. Причем единственным оружием многих оказалась только игла нагрудной застежки – эти чудные местные застежки служили и доспехом, и оружием сразу, поскольку их огромные кольца закрывали почти всю грудь, а иглы были длиной больше локтя и действительно напоминали маленькие мечи.

Дней через десять войско было готово. Приходилось торопиться, пока риг Брикрен не вернулся домой на Снатху, усиленный, возможно, остатками войска бывших противников.

– Лучше бы дать тому козлу вернуться, привезти всю добычу, тут мы его бы и взяли! – рассуждал Хедин Удалой, и многие кивали в знак согласия. – А то мы его землю займем, он не станет возвращаться, и вся его добыча с двух островов пойдет к троллям!

– Никуда он от нас не денется, – отвечал Торвард. – Мы захватим его остров, а потом, когда узнаем, где он находится, выйдем ему навстречу. Перехватывать его в море опасно, вся добыча пойдет на дно. А вот подстеречь его на берегу, на Клионне или на Снатхе, будет удобно. Главное, чтобы он о нас не узнал заранее.

– Можно попросить колдунов, чтобы прикрыли наше войско облаком колдовского тумана! – предложил Даохан, но лица сэвейгов скривились: пользоваться колдовством они не любили.

Торвард молча сплюнул: колдовской туман и тому подобное внушало ему отвращение, ибо напоминало о Бергвиде Черной Шкуре и прочих неприятных вещах из недавнего прошлого.

– Может быть, стоит и потерпеть! – заметил благоразумный Халльмунд. – А то Буада забьется в какую-нибудь щель вместе со всеми сокровищами, и ради какого тролля мы здесь будем топтаться?

– Нет, он не забьется! – утешал сэвейгов Даохан. – Это же риг Брикрен, по прозванию Дерево Славных Деяний! Это доблестный, отважный муж! Завидев врага, смело он устремляется в бой, подобно соколу на добычу!

– Ну и хорошо, – равнодушно заметил Торвард. – Приятно, когда врага не надо долго искать.

На рассвете войско двух королей отплыло от берегов Банбы. Первыми шли шесть больших кораблей с дружинами Морского Пути, следом тянулось множество маленьких лодочек-куррахов, сплетенных из прутьев и обтянутых коровьими шкурами. Их были сотни, и, хотя в каждую помещалось всего несколько человек, общее впечатление получалось весьма внушительное. Примерно о таком улады и эринны складывали песни, расписывая «войско бесчисленное, как волны морские».

Ветра почти не было, приходилось идти на веслах. Над морем висел туман, скрывая их приближение, будто Даохан все-таки прибегнул к помощи колдунов. Но спросить его об этом пока не получалось, поскольку куррахи отстали от лангскипов, и сэвейги беспокоились, что те в тумане заблудятся.

– Еще приплывут к тому Буаде, или как его там! – ворчал Ормкель. – Будут воевать на его стороне, а потом скажут, что в тумане перепутали!

– Не надо смотреть на жизнь так мрачно! – утешал его Сельви. – Улады в этом море дома и дорогу способны найти не хуже нас.

– Оно-то и плохо…

Пока их появление не было замечено, Торвард приказал дружинам высадиться и занять луговину, где паслось несколько коров. Обрадованные легкой добычей, сэвейги быстро забили скотину и разделали туши.

– Эти козявки до вечера не догребут, а мы тем временем успеем поужинать! – смеялся Стейнгрим Копыто, особенно не расположенный упускать хоть что-нибудь, на что можно было наложить руку.

– Пока эти козявки догребут, мы уже успеем сразиться и раздобыть кое-что получше, чем три тощие коровы! – Халльмунд тронул Торварда за рукав. – Конунг, глянь, вон там, на склоне, видишь, правее большого серого камня? Провалиться мне, если там не сидит пара волосатиков!

Волосатиками фьялли успели прозвать фениев.

Халльмунд оказался прав. Их все-таки заметили, и где-то далеко раздавался звук рога, созывающий окрестных фениев к тому месту, где появилась нужда в их доблести. Но, вероятно, большую их часть риг Брикрен увел с острова вместе с войском, поэтому прошло немало времени, прежде чем защитники Снатхи смогли выйти навстречу захватчикам.

Квитты, которых дразнили вечно голодными, и вандры, не упускавшие случая набить брюхо впрок, уже разожгли костры и жарили двух доставшихся им коров, разрубив туши на большие куски.

– Нечего ушами хлопать, на всех не хватит! – покрикивал у своего костра Хедин Удалой.

– Конечно, не хватит! – хмыкнул Эйнар. – Конунг, к нам гости!

Но теперь Торвард и сам заметил. Со склона холма, по тропинке, которая вилась между серыми стволами буков, на луговину сходила фианна во всей красе. Небольшой отряд насчитывал около десятка мускулистых воинов, чьи бороды густыми прядями спускались ниже пояса, а волосы были заплетены во множество косичек и уложены в затейливые прически. В обнаженных загорелых руках фении сжимали луки, копья с раскрашенными древками и продолговатые щиты.

– Когда они воевать успевают – все время небось на дурацкие косички уходит! – хмыкнул Халльмунд.

– Конунг, прикажи скорее строиться и поставь меня вперед! – умолял Эйнар, отчаянно сжимая копье. На его шее уже висели две золотые цепи из крупных узорных звеньев с красной эмалью, делать которую умели только улады. Ранее эти сокровища принадлежали защитникам Банбы, но у Ормкеля, его вечного соперника, таких же цепей было три, да еще два браслета в придачу, не считая всякой мелочи, и Эйнару не терпелось его обогнать. – Прикажи начинать, разобьем их поскорее, пока не… Ой, посмотри, у вон того здорового, в синем плаще, какая… – Его горящие глаза были прикованы к блестящей золотой застежке на груди фения, шедшего впереди. – Это мое! Этот мой, все слышали! Кто его тронет, будет иметь дело со мной!

– Остынь! – осадил его Торвард. – Сдается мне, что это их вождь. Тогда он – мой. И застежка моя. А ты пока пригляди себе добычу помельче.

– А то орешь, как чайка над тухлой рыбой! – добавил Ормкель.

Хирдманы вокруг захохотали, Эйнар принялся огрызаться. Намеченный им улад и правда походил на вожака – рослый, сильный, с широкими плечами и особо замысловатой прической, он в придачу в оружию держал в руке рог, звук которого сэвейги недавно слышали. Застежка его и впрямь была хороша, а лодочки войска Банбы еще лишь мелькали на горизонте, и у Торварда не хватило терпения дожидаться.

– Их слишком мало! – Он взмахнул рукой, приказывая никому из своих людей не двигаться. – Они идут не сражаться, а только назначить время битвы. Хедин, можешь спокойно есть своих коров.

– А это что? – вдруг пробормотал Гудбранд Тыща Троллей и выругался, не зная, как еще дать выход своему изумлению. – Конунг, посмотри! Эти трое… на цепи!

В это время и другие заметили, что от предводителя фениев в обе стороны тянутся цепи, соединяющие его с двумя другими уладами, шедшими по бокам. Цепи длиной в несколько шагов и толщиной в палец – причем в толстый мозолистый палец Ормкеля – крепились к поясам и, судя по цвету и блеску, были серебряными.

– Вот это да! Он что, свою дружину держит на сворке? Чтобы не разбежались? – загомонили сэвейги.

Однако остальные фении шли свободно, цепь соединяла с предводителем только двоих из них. Причем эти двое, судя по сложным прическам, множеству золотых украшений, дорогому оружию и одежде, тоже были знатными воинами.

– Может, это его братья? – предположил Халльмунд.

– И что, борода? Вы же с Сигвальдом на цепи не ходите.

– Что я, дурной, что ли?

– А может, это его пленники?

– И в бою он их ставит по бокам от себя? Они, улады, все, конечно, с придурью, но такого даже от них ожидать трудно!

Спустившись с холма и приблизившись к Торварду шагов на пять, предводитель фениев остановился и скрестил руки на груди. Он тоже был достаточно сообразителен, чтобы сразу выбрать среди сэвейгов главного. Двое его «цепных братьев», как их успели прозвать фьялли, остановились тоже и смотрели на заморских пришельцев с той же гордой отвагой во взоре.

Торвард подозвал Хавгана, велев остальным ждать.

– Кто ты такой, что так гордо стоишь? – спросил он при посредничестве барда.

– Я – Лойдир мак Брикрен, сын рига Снатхи Брикрена Биле Буада, и предводитель фениев, защищающих эту землю! – гордо ответил тот, не пошевелившись, словно не замечая сотни копий в такой близости от себя. – А ты кто? Нетрудно понять, что ты из Лохланна.

– Да ты не только отважен, но и мудр! – усмехнулся Торвард, но Лойдир кивнул с полным достоинством, словно не замечая насмешки. – Я – Торвард сын Торбранда, конунг Фьялленланда. Я пришел на Зеленые острова за славой и добычей. Остров Банба покорился мне, причем я одолел в поединке не только рига Минида, но и саму богиню Банбу! Риг Даохан мак Минид, мой союзник, когда одолеет пролив, подтвердит мои слова, если тебе нужно подтверждение. Земля Банбы поклялась мне в покорности и теперь в течение пяти лет будет отдавать мне третью часть своих доходов. Если ты согласишься на те же условия, я не нарушу мир.

– Никогда еще потомки Луга и Снатхи не сдавались, испугавшись одних угроз! – ответил Лойдир именно то, чего Торвард и ждал. – Мы – воины, мы рождены для того, чтобы бороться с врагами нашей земли, а не договариваться с ними. Я вызываю тебя на бой, Торвард сын Торбранда! Пусть у каждого из нас будет дружина в пятьдесят человек, и наш поединок решит, кому владеть этой землей.

– Пятьдесят человек! – воскликнул Эйнар. – Значит, у него у самого всего-то пятьдесят человек, больше нет! Остальных король увел на тот остров! Конунг, не соглашайся! Мы его раздавим, как червяка, и все его сокровища будут наши.

– Мы его и так раздавим, – утешил Торвард. – Хавган, скажи, что я согласен. Надо же показать уладам, что мы хорошо деремся не только с численным превосходством в двадцать раз. А теперь спроси его, кто эти двое и почему он их держит на цепи.

– Эти двое благородных мужей – его названые братья, что воспитывались вместе с ним, Даман мак Лойг и Файльбе мак Конд, – перевел Хавган ответ Лойдира, данный довольно охотно. – На них наложен зарок не отходить друг от друга далее чем на три шага, и цепь служит для того, чтобы в бою, на охоте или еще где-либо под влиянием злополучной случайности они не разошлись дальше, чем позволяет зарок. Ведь если они нарушат зарок, то скоро смерть настигнет их, – пояснил Хавган сэвейгам. В это время Лойдир снова что-то сказал, и он добавил: – А чтобы ваш поединок был равным, он предлагает тебе, Торвард конунг, выйти против него и его побратимов тоже с двумя мужами, по одному на каждой руке.

– Ну, кто пойдет со мной на одной цепи? – усмехнулся Торвард, полуобернувшись к своей дружине.

– Мы что, собаки? – возмутился Эйнар. – Это он пусть своих на цепи держит. А мы и так не побежим.

Назначив встречу завтра на рассвете, Лойдир так же невозмутимо повернулся и удалился вместе со своими людьми.

– А он очень неплохо держится для человека, которому завтра на рассвете предстоит умереть! – с мнимой почтительностью заметил Эйнар, но теперь уже Торвард кивнул, не замечая насмешки. Лойдир мак Брикрен и впрямь отлично держался при виде их воинства.

Нельзя сказать, чтобы остальные вожди обрадовались заключенному уговору. Красивые золотые ожерелья и застежки уладов нравились всем, и на лицах явственно читалось опасение, что на всех не хватит, как сказал бы Хедин Удалой.

– Ты не прав, конунг! – доказывал Гуннар Волчья Лапа. – Ты должен взять десять человек своих и по десятку от дружины каждого из нас! И каждый из нас сам в битве возглавит своих людей!

– И что у нас получится? – насмешливо отвечал Торвард. – Ты, видно, мастер в рукоделии, любишь шить лоскутные одеяла! У нас будет не войско и не дружина, а какая-то рабская накидка из огрызков меха, заплатка на заплатке! Нет, мне такой наряд не подойдет! Я возьму своих людей, в которых я уверен и которые привыкли биться в общем строю. Не грусти, Фродир, когда и эта земля нам покорится, я разрешу тебе набрать столько пленных, сколько поднимет твой «Вепрь», и поезжай с ними куда хочешь, хоть Фенриру в задницу, больше держать не буду.

– Но мы тоже хотим драться! – восклицал Стейнгрим Копыто.

– Успеете! Вы что, думаете, эта битва последняя до самого Затмения Богов? Да тут только больших островов еще три, не считая мелких. А если все их завоюем в одно лето – есть еще Эриу!

– Но хороши мы будем, если ты будешь сражаться, а мы смотреть с пригорка, как женщины! – возмущался Хедин. – Мы – мужчины, мы пришли сюда воевать, а не пялить глаза!

– А если мы выйдем на Лойдира все, ему будет слишком много чести! Скажут, что мне нужны подпорки, что я один не могу одолеть какого-то местного короля, который беднее любого фьялленландского хевдинга!

– Ты заботишься только о своей чести!

– Каждый сам себе товарищ, у нас так говорят.

– Но ты не даешь нам…

– Потому что сейчас я здесь хозяин! Следующим летом идите в поход сами, и сами будете решать, что вам делать! А пока я решаю за всех!

– Но, конунг, мы договаривались…

– Кончай, Хедин! Фродир, торговаться будешь с говорлинскими купцами в Винденэсе! – Торвард вышел из терпения. – А я ни с кем торговаться не собираюсь. Будет так, как я сказал. А если кто слов не понимает, то до завтра у меня еще есть время!

Торвард положил руку на рукоять меча, и вожди умолкли. Все они сопели с недовольством и бросали на конунга фьяллей злобные и досадливые взгляды, но Торвард не отводил глаз, а, напротив, словно выискивал, не проявится ли чье-то возмущение более явно. И спорщики умолкли. Они уже жалели, что связались с этим проклятьем семи морей, но отступать было поздно. Он никому не позволит уйти, пока сам не пожелает отпустить своих союзников, а такой союз уже казался квиттам, хэдмарам и вандрам немногим лучше плена.

Уже в сумерках наконец высадилось войско Даохана.

– Не очень-то вы торопились! – поддевал их Эйнар. – Наверное, надеялись, что, пока вы там будете копаться, мы завоюем весь остров и вам останется только делить добычу? Ошибаетесь! Хедин уже сожрал всех здешних коров, и золотых застежек уж точно на всех не хватит!

А вот риг Даохан вполне одобрил уговор Торварда с Лойдиром.

– Лойдир мак Брикрен – славный воин, и его даже хотят избрать верховным главой всей фианны Зеленых островов! – говорил он, когда его усадили у костра и дали мяса самой последней, еще не съеденной коровы. – Однажды он одолел целых два десятка врагов в одиночку, а был он тогда вооружен только деревом, которое сам вырвал с корнем из земли. Он может бежать так быстро, что догоняет оленя во время охоты, хватает его за рога и опрокидывает на землю.

– Завтра ему пригодится умение быстро бегать! – фыркнул Эйнар.

– Если ты, конунг, одолеешь его, это будет великий подвиг! – продолжал Даохан. – Да, понятно, почему он тебе это предложил. Ведь его отец увел все войско и почти всех фениев. Не удивлюсь, если пятьдесят человек – это все воины на острове, и ему нужно время до завтра, чтобы их собрать.

– Не очень-то велик остров, если за одну ночь можно обойти его весь! – заметил Сельви.

– Остров велик, но ведь это фении! – с гордостью ответил Даохан. – Они подают друг другу сигналы рогом, он называется Рог Сбора. И каждый, кто его услышит, немедленно берет свое оружие и пускается бежать к месту сбора. Фении могут бежать целую ночь с грузом трех мужей на спинах и покрывают огромные расстояния! Да, это правда! – клялся он, видя вокруг себя недоверчивые ухмылки сэвейгов. – Чтобы стать фениями, юношам приходится пройти очень суровые испытания! Желающий стать фением встает на колени в яме, из оружия у него только ореховая палка и щит, а девять мужей нападают на него с длинными копьями, и он должен отбиться от них, оставшись невредимым. Второе испытание таково, что вооруженные воины преследуют его по лесу, а в начале они отстают от него всего лишь на длину дерева. И он тоже должен остаться совершенно невредимым, и ни одна прядь его волос не должна распуститься во время бега, и ни одна ветка не должна быть им сломана, и оружие не должно звенеть в его руках. Фении владеют многими героическими приемами, и вам трудно придется в битве с ними!

– Мы тоже не вчера впервые взялись за оружие, и в этом убедилась даже ваша богиня! – заверил его Торвард. – Не беспокойся за нас, не изобрели еще таких героических приемов, чтобы одолеть меня! Ведь меня защищает мое проклятие!

– Защищает? Впервые слышу, чтобы проклятье кого-то защищало.

Даохан старался скрыть любопытство, но Торвард видел, как у его собеседника блестят глаза. Он ничуть не обманывался насчет внешнего дружелюбия Даохана и понимал, что улад будет только счастлив, если фьялленландский конунг одолеет всех его врагов, а потом сломает себе шею.

– Да. Проклятье заставляет меня ненавидеть жизнь и желать смерти. Но оно же делает так, что ни одно мое сильное желание не сбывается. Сильнее всего я хочу смерти, но именно поэтому не могу умереть. Оно задевает и всех тех, кто оказывается рядом со мной, – добавил Торвард и с невозмутимым лицом проследил, как Даохан невольно попытался отодвинуться, потом засмеялся. – Не повезет всем, кто так или иначе со мной связан, а дружбой связан или ненавистью, это все равно. Понимаешь? Чем сильнее меня ненавидят мои враги, тем сильнее их связь со мной. А значит, тем большую долю моего проклятия они принимают на себя. Не удивлюсь, если сама фрия Эрхина испытала на себе тяжесть собственного проклятия, ведь она сама ненавидит меня сильнее всех на свете! Тех, кто друг мне, это тоже не минует. Но врагам не повезет сильнее. Поэтому самое верное средство избежать моего проклятья – стать ко мне как можно ближе. Стать частью меня. Тогда моя удача будет прикрывать моих друзей. Все-таки я конунг и в крови моей живет сам Харабана Могущественный Отец, а по материнской линии – древние властительницы круитне, жрицы и преемницы Богини на земле.

Вдруг оказалось, что возле костра совсем тихо, что хирдманы перестали есть и болтать, что все как зачарованные слушают его, стараясь угадать свою судьбу. В темноте ночи лицо Торварда, озаренное отблесками костра, выглядело значительным и загадочным, а голос звучал низко и внушительно, точно его устами говорило божество.

– И давно ты это знаешь? – потрясенный, шепнул Торварду Сельви.

– Что? – Торвард словно очнулся и огляделся, как будто не понимал, где находится.

– Что твое проклятье тем сильнее бьет по твоим врагам, чем сильнее они тебя ненавидят. Кто тебе это сказал? Кюна Хердис? Или королева Айнедиль?

– Что мои враги… Я это сказал? – Торвард в недоумении смотрел на Сельви.

– Все понятно. – Сельви вытер вспотевший лоб, и седина в его волосах блеснула, как серебряные нити. – Все понятно… В тебе был Один. Это он говорил. Он открыл тебе… Открыл тебе способ бороться с проклятьем.

– Еще один? – Торвард поднял правую бровь, опять напомнив всем свою мать-колдунью.

– Еще один! Их набирается не так уж и мало! Сам Один говорил через тебя! Значит, он тебя не покинул, не отказался помогать тебе, как ни старалась Эрхина закрыть тебе доступ к богам! Боги с тобой, конунг, а значит… – Сельви вдохнул, словно его придавило это знание. – Ты все одолеешь, конунг! Ты сбросишь проклятье, ты спасешь себя и нас всех, ты спасешь от ее проклятья Фьялленланд!

Торвард склонил голову, запустил пальцы себе в волосы и рванул, как будто хотел этой болью отвлечься от другой, еще более сильной. Хирдманы вокруг них по-прежнему молчали. Торвард не мог вечно скитаться по морям, не мог отказаться от своей земли, тем более что он был последним в своем роду и не имел прямого полноправного наследника. Одолеть проклятье означало для него возможность вернуться, править своей страной, защитить ее, не вредя своему роду. Речь шла о самом важном. И Торвард сам иногда чувствовал робость перед этой непосильной задачей. И старался не думать о ее трудности, от которой у более слабого человека опустились бы руки. Проклятье сделало его другим, и часто он испытывал отвращение к самому себе, но он был жив и боролся. Нельзя ведь выздороветь, не побывав больным, не испытав боли и слабости. Любое испытание – маленькая смерть, но из него выходишь сильнее.

– Любопытно, что же за хромые уроды должны быть те девять мужей, если вдевятером не могут одолеть одного парня, сидящего в яме и вооруженного палкой? – бормотал Гисли Сорока, оставленный следить за костром.

Ночь прошла спокойно, и наутро Торвард был готов сразиться с фианой Снатхи и ее доблестным вождем. Отказавшись от преимущества в численности дружины, он и не думал отказываться от преимущества в вооружении. И сам он, и все его люди надели кольчуги и шлемы, и, видя этот железный строй, самого конунга и блеск золота в отделке его оружия, стяг с изображением золотого дракона, уже давший Торварду среди уладов нечто вроде прозвища Дракон Восточного моря, никто не заподозрил бы, что этот человек несет на себе одно из самых тяжелых проклятий, которые выпадали на долю потомков Харабаны Могущественного Отца.

– Как только появится Лойдир, сразу иди навстречу! – посоветовал ему Даохан. – Он, скорее всего, бросится сам на ряды твоих воинов, чтобы успеть убить нескольких, пока не убьют его. Но если он таким образом погибнет в неравном бою, его слава возрастет, а боги примут жертву его доблести и отдадут победу Снатхе. Постарайся выйти ему навстречу, чтобы он если погиб, то в равном бою с одним противником, а не с целой дружиной. А если он убьет тебя, то тогда боги примут твою жертву и победа будет наша.

– Никаких жертв! – сурово ответил Торвард, оправляя заплетенную косу под шлемом. – Я его убью, и пусть он сам разбирается со своими богами, а у нас гибель вождя означает поражение дружины. Так что я намерен победить и остаться живым. А прорвать наш строй не так-то легко! Мы тоже не у селедки в брюхе найдены!

Когда войско фениев появилось в зеленой долине, его было видно издалека. На битву все они нарядились, как на пир, – на каждом была рубаха из яркого алого шелка, пояса сверкали серебряными накладками, на запястьях горели золотые браслеты, на шеях – ожерелья.

– Кровавая пена земли… – пробормотал Сельви, наблюдая их приближение.

– Да ты тоже бард! – восхитился Хавган, стоявший возле Торварда и его телохранителей с неизменной арфой в руках. – Ты позволишь мне использовать твои слова или сам сложишь песню?

– Используй, родной, – разрешил Сельви, не отрывая глаз от алого строя.

Слава скальда его никогда не прельщала. В рыжем стегаче, в серой железной кольчуге, в шлеме с полумаской, закрывавшей лицо, невысокий и не слишком мощный, Сельви сейчас выглядел буднично и незаметно. Он вовсе не был похож ни на поэта, ни даже на достойного противника этим героям, золотым и алым, словно вышедшим из древних сказаний.

А вот Торвард – совсем наоборот. Если оборотень Грендель в древние времена выходил на битву в человеческом обличье, оставаясь по сути чудовищем, то он выглядел точь-в-точь как сейчас Торвард.

– Похоже, конунг, нам сейчас придется иметь дело еще с одной богиней, – заметил Халльмунд.

– Я тоже об этом подумал, – непривычно серьезно отозвался Эйнар. – Постарайся убить его, пока он не успел ее призвать.

– А, ты уже забоялся! – с торжеством воскликнул Ормкель. – Так иди отсидись где-нибудь под кустиком!

– Дурак ты все-таки, Ормкель, – с той же непривычной сдержанностью ответил ему Эйнар.

Вечный насмешник выглядел сейчас очень хмуро: он не так чтобы боялся, но торжественный, величавый строй фениев, рослых, длинноволосых, в алых накидках, с золотом на груди и красными копьями в руках навевал тревогу и ощущение близости Иного мира. Казалось, что это – не простые смертные люди, а воины из рода сидов, живущие под холмами. Не боящиеся смерти и потому недоступные ей. Их нельзя убить – можно иной раз изгнать из этого мира, но они непременно вернутся и отомстят. Даже нелепая серебряная цепь, соединявшая Лойдира с его побратимами, цепь, от которой в бою больше вреда, чем пользы, сейчас выглядела не глупостью, а знаком каких-то таинственных могучих сил, порожденных Иным миром и недоступных обычному пониманию.

Но Торвард не тревожился. Напротив, потусторонний ветер, которым ощутимо веяло от алого строя, раздувал парус его души, наполнял новой решимостью и отвагой. Он чувствовал воодушевление, тем более сильное, чем более грозным выглядел противник. В мускулах закипала дикая мощь берсерка, от которой можно лопнуть, если не дать ей выхода, в сердце поднималась радость, ликование близкой победы.

Для диковинного тройного поединка в товарищи себе он выбрал двоих телохранителей – Кетиля Лохматого и Гудбранда Тыща Троллей. Желающих оказалось много, особенно настаивали на своем участии Халльмунд и Эйнар – последний в основном ради того, чтобы иметь возможность хвастаться этим всю оставшуюся жизнь, если уцелеет, конечно. Но Торвард не собирался без лишней надобности рисковать знатными ярлами – если погибнут все трое, кто поведет остатки дружины домой? Поэтому он предпочел телохранителей, в силе и преданности которых был уверен не меньше. Оба были одеты, как и он сам, в стегачи и кольчуги, шлемы, Кетиль тоже взял меч и копье, а Гудбранд – секиру на длинной рукояти.

Лойдир и оба его названых брата вышли на бой с длинными овальными щитами с бронзовой отделкой, с мечами и тяжелыми копьями, наконечники которых были богато украшены золотой и серебряной насечкой. Лойдир сегодня надел шлем вроде того, в котором сражался в своей последней битве риг Минид, только на верхушке его красовался не гусь с раскинутыми крыльями, а бронзовый вепрь. Фигурка вепря напомнила Торварду об острове Туале, где все воины носили такие шлемы, и в глазах его сверкнула ненависть. Ничем иным его нельзя было разозлить вернее. Таинственный, непостижимый, прекрасный и нелепый Иной мир уладов, уже однажды проклявший его, снова вышел ему навстречу и грозил гибелью.

– Приветствую тебя, Торвард сын Торбранда! – начал Лойдир. – Сегодня решится, кому из нас боги судили победу и славу в веках! Но не мне сомневаться в их благосклонности. Еще в первый свой боевой выезд к побережью убил я знатного воина, Айлиля мак Финдлуг с острова Голуг, – немалый подвиг, ибо было мне тогда всего лишь тринадцать лет. Вторая голова, которую привез я в дом фианны, принадлежала Фейдлеху мак Кайнлеху, по прозвищу Пурпурный Плащ…

Торвард сначала слушал, потом махнул рукой Хавгану, чтобы больше не переводил. Ему хотелось драться, он весь кипел от нетерпения, и болтовня только утомляла его. Но Лойдир не заметил, что переводчик больше в беседе не участвует, и еще долго перечислял свои подвиги, называл имена павших от его руки врагов и места стычек. В завершение длинной речи он вдруг метнул в Торварда свое копье; не слушавший его конунг фьяллей успел отвлечься, и копье, ударив в щит, пробило его насквозь.

Ругаясь последними словами, Торвард бросил щит и не глядя протянул руку, чтобы Регне быстрее подал ему новый. Но оказалось, что это еще не начало поединка, а только вызов – в землях Морского Пути вождь тоже должен начать битву броском копья во вражеское войско, тем самым посвящая его Одину. А тем временем второй из «троих на цепи» – то ли Даман, то ли Файльбе – в свою очередь сделал шаг вперед и тоже начал говорить.

Похоже, побратимы, проведшие на цепи полжизни, все свои подвиги совершали вместе, поэтому Торвард и без перевода улавливал в речи улада много уже известных имен. Но Гудбранд, напротив которого оказался второй цепеносец, теперь уже был настороже и, когда противник метнул в него копье, ловко уклонился.

Третий из побратимов выступил вперед и завел свой «перечень голов». Но Торвард, к тому времени уже истощивший запас терпения, не мог больше слушать. Глухо застонав сквозь зубы от досады, словно звук напыщенной уладской речи причинял ему боль, он вдруг вскинул копье и со всей силы метнул его в говорившего, будто только этим и мог заставить его замолчать.

Копье пронзило грудь третьего из побратимов, и тот упал. Фении испустили горестный и возмущенный вопль – конунг фьяллей грубо нарушил все принятые правила. А Кетиль и Гудбранд, совершенно верно поняв бросок своего вождя как знак к началу боя, дружно устремились вперед. С первого мгновения их оказалось трое против двоих, поэтому в победе никто не сомневался. Что же касается правил, то у сэвейгов правило имелось только одно: хорошо все то, что приводит к победе.

В то же мгновение Кетиль метнул свое копье в Лойдира и, на ходу выхватывая из ножен меч, перепрыгнул через убитого, чтобы подойти к предводителю фениев сбоку. Но тот успел своим большим щитом, укрепленным бронзовыми листами, отбить копье и повернуться к Кетилю лицом. Даман, уцелевший побратим, метнулся вперед, чтобы прикрыть Лойдира от Торварда и Гудбранда, которые тоже в это время бросились на врага.

Лойдир тоже понимал опасность своего положения – имея на одного человека меньше, он к тому же был скован мертвецом на цепи. Файльбе больше не окажет ему поддержки в бою, наоборот, тяжестью своего тела сильно сокращает для уцелевших возможность перемещаться. То, что один из троих, скованных цепью побратимов уже был мертв, стало достаточно ясным предсказанием судьбы и для двоих уцелевших, но нельзя сказать, чтобы это их огорчило или напугало. Перед ними сияла слава в веках, за которую смерть – совсем не высокая цена.

Шагнув навстречу Кетилю, сын Брикрена ударил его мечом в бедро, и тот привычно бросил щит вниз, прикрывая место удара. Но Лойдир, не отводя руку назад, быстрым поворотом кисти вскинул клинок и острым концом ударил его в лицо. На Кетиле был шлем без полумаски, и острие тут же глубоко вошло в глаз. Кетиль упал, и теперь силы противников снова уравнялись. Даман, в эти мгновения оставшийся один против двоих, нанес удар Торварду, тот закрылся щитом, и Даман тут же был вынужден сам прикрываться от секиры Гудбранда.

Видя, что один из его людей, вероятно, уже мертв, Торвард разъярился еще сильнее и со звериным ревом прыгнул на Лойдира. Тот принял его первый удар на щит, а Торвард тут же ударил в другую сторону – по Даману. Тот тоже закрылся, но Торвард прыгнул на него, ударил щитом в щит и опрокинул противника на землю, а сам, перекатившись по его щиту, который оказался сверху, мгновенно снова вскочил. Лойдир в это время пытался достать его мечом, но его выпад отразил секирой Гудбранд и отбросил вождя фениев назад.

Оказавшись на ногах, Торвард рубанул по голове лежащего Дамана, и с тем тоже было покончено. Теперь Лойдир остался один против двоих. Гудбранд ударил секирой сверху вниз; Лойдир подставил щит, и секира, врубившись почти до середины, застряла. Сын Брикрена мгновенно упал на колено и снизу ударил Гудбранда по бедру. Раненый, телохранитель все же сумел остаться на ногах и с силой рванул на себя застрявшую секиру. При таком мощном рывке Лойдир не сумел удержать в руках щит, и тот оказался вместе с секирой у Гудбранда, однако тот и сам не устоял и упал на спину. Лойдир бросился было к нему, чтобы добить, но длины цепи, которой тот был скован с побратимами, не хватило. Натянувшись, цепь дернула его назад, словно мертвые братья не желали отпускать от себя последнего оставшегося в живых. Пока был жив хотя бы один из троих, зарок, не позволявший им расходиться дальше чем на три шага, продолжал действовать.

Понимая, что сейчас ему придет конец, Лойдир свободной рукой рванул застежку пояса с цепью, пытаясь освободиться от двух мертвых тел, которые сковывали его и почти лишали возможности перемещаться, делали легкой жертвой и не давали забрать с собой на тот свет как можно больше противников. Но Торвард не дал ему времени справиться с застежкой: обрушивая на Лойдира удар за ударом, он теснил фения, и тот отступал, перешагивая через трупы Файльбе и Кетиля. Пятясь назад, он споткнулся о валявшийся на земле щит, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и последний удар Торварда наконец достиг цели, раскроив Лойдиру голову.

Вождь фениев острова Снатха упал. Лежавшая на окровавленной траве серебряная цепь по-прежнему сковывала между собой всех троих: выдержав зарок до конца, они погибли вместе, не разойдясь дальше чем на три шага.

Торвард поднял окровавленный меч, вскинул его к небесам и закричал. И в крике его было дикое, яростное ликование дракона, упоенного кровью поверженного врага. Эта странная тройная схватка не столько утомила, сколько раззадорила его, и он жаждал теперь драться по полного беспамятства – до смерти, которая наконец избавит его от этой кровавой лихорадки, в которую превратилась его жизнь.

Два войска, видевшие, что схватка вождей окончена, одинаково поняли его крик как призыв к действию и одновременно устремились вперед. Улады, не отягченные защитным снаряжением и более привычные к бегу, достигли срединной площадки чуть раньше. Торвард едва успел снова повернуться в сторону вражеского войска, когда его накрыла ало-золотая волна. Двое не участвовавших в поединке телохранителей, Ормкель и Асбьерн, едва успели добежать до него. Но Торвард не нуждался в их защите – сейчас его влекло в бой, как в объятия любимой женщины, и он, быстро подхватив с земли щит, врубился в уладский строй.

Мощь в руках фениев была так велика, что прямой удар копья в грудь пробивал стегач и кольчугу сэвейгов, убивая на месте. Но почти для каждого улада этот удар оказывался последним: пока копье было в теле врага, кто-то другой успевал нанести обезоруженному уладу быстрый удар мечом или секирой, и тот падал на тело поверженного.

После первых же мгновений боя сэвейги, намного лучше защищенные, приобрели преимущество в числе, и оно все увеличивалось. Серая железная волна теснила алую шелковую, а поскольку сдаваться в плен никто из фениев не собирался, то на истоптанной траве, как камни после отлива, оставались тела длинноволосых воинов в алых накидках. Кое-где лежали и серые, в железной кольчужной чешуе, фигуры сэвейгов, но их было меньше.

За лязгом железа, треском щитов, воплями, криками и боевыми кличами никто поначалу не заметил, как из-за рощи выкатилось еще какое-то войско и ударило в спину фениям. Теперь уладам пришлось сражаться сразу на две стороны. Сэвейги – новый отряд тоже принадлежал им – зажали их и уверенно давили, сжимая алую полосу, делая ее все тоньше и тоньше. «Кровавая пена земли», как сказал Сельви, уже не была поэтическим иносказанием, и кожаные башмаки отчаянно скользили на окровавленной траве. Сопротивление фениев слабело, но совсем прекратилось только тогда, когда пал последний из них.

А Торвард вдруг оказался лицом к лицу – кто бы мог подумать? – с Хедином Удалым.

Одетый для битвы, разгоряченный, с треснувшим щитом в одной руке и окровавленным мечом в другой, «морской конунг» тяжело дышал, но вид у него был довольный.

– Великий Один! – закричал Хедин, видя, что все улады лежат на земле и перед ним только фьялли. – Он дал нам победу! Мы победили! Мы тоже победили, Торвард конунг, мы тоже бились и нам принадлежит доля добычи! Они наши, эти золотые цепи, ожерелья, браслеты и кольца, эти копья и мечи! Наши!

– Ах ты сволочь! – оторопевший в первый миг Торвард опомнился. – Ты откуда взялся, как тролль из-под земли! Да я тебя сейчас обратно в землю вобью!

– Не горячись так, Торвард конунг! – К Хедину подошел Гуннар Волчья Лапа, тоже возбужденный сражением и забрызганный кровью уладов. – Мы решили, что не годится храбрым мужам уклоняться от битвы! Мы помогли тебе разбить врага и часть добычи по справедливости наша!

– Помогли разбить врага! Я не просил мне помогать, тролль вас раздери! – Торвард шагнул к ним. Его меч, еще не отчищенный от крови уладов, был так недвусмысленно нацелен на «морских конунгов», что те невольно отшатнулись. – Я велел вам сидеть у кораблей и ждать, когда вы понадобитесь! Добыча! Вам нужна добыча! Да я вам сейчас в глотку заколочу эти цепи и браслеты, чтобы вы знали, как нарушать мои приказы!

– Ты хочешь забрать все один! – заорал Хедин и тоже взмахнул мечом. – Знаем мы, зачем ты велел нам ждать – ты не хочешь делиться! Мы не дождались бы от тебя даже самого паршивого колечка! Но теперь ты не имеешь права нам отказать! Мы тоже бились и мы заслужили по справедливости нашу добычу!

– Ну, защищайся! – коротко рыкнул Торвард и бросился на него с мечом.

Не ожидавший такого Хедин все же сумел вовремя понять, что к чему, и стал защищаться. Еще достаточно крепкий, к своим зрелым годам он набрался немало боевого опыта, и Торвард не склонен был недооценивать такого противника – просто сейчас он об этом не думал. Его переполняла жгучая ярость и желание как можно скорее разделаться с тем, кто встал ему поперек дороги и открыто нарушил его приказ, – конунг фьяллей не привык к неповиновению и привыкать не собирался.

Но и Хедин не слишком испугался того, что союзник так быстро стал врагом. Он недолюбливал Торварда с самого начала, поскольку не хотел терпеть кого-то над собой и не забыл того позора, когда конунг фьяллей сначала сбросил его с корабля в воду, а потом приказал поджечь дом, унизив квиттов и лишив их доли добычи. Прошедшее сражение не слишком его утомило, а для боя он был снаряжен как следует, не то что эти «волосатики»! Из какого-то давнего похода в дальние края он привез диковинный панцирь из стальных чешуек, нашитых на кожаную основу, – уже довольно старые и потертые, со следами от множества ударов, царапинами и вмятинами, эти чешуйки, однако же, еще хранили следы серебрения и позолоты, и даже какой-то тонкий рисунок в виде побегов с узорчатыми листьями на них просматривался. В сочетании со свирепым лицом и косматой бородой «морского конунга» этот панцирь, принадлежавший когда-то, надо думать, знатному и богатому военачальнику из неведомых южных земель, производил дикое впечатление, но и по назначению своему служил неплохо. К тому же под ним была еще и кольчуга, придавая Хедину вид какого-то железного истукана. Случалось, слабых духом противников сам вид его настолько поражал, что сил на настоящее сопротивление у них не оставалось.

Вот только конунга фьяллей вся эта роскошь не могла устрашить: Торвард с бешеными глазами шел на противника, сквозь зубы рыча от ярости. Хедин же не торопился идти вперед: из-за давней раны он немного прихрамывал на левую ногу, поэтому не мог так быстро перемещаться, как его более молодой и ловкий соперник, и предпочитал дождаться, пока тот сам подойдет.

Они обменялись первыми ударами, принимая их на щиты. Учитывая богатый опыт Хедина, Торвард не рассчитывал, что тот скоро сделает ошибку, но и выматывать того, дожидаясь, пока более пожилой противник устанет в своих тяжелых доспехах, он не хотел, не желая давать Хедину случай подловить его самого. Даже полный клокочущей ярости, он действовал четко и целесообразно – сказывался опыт и выучка, которой были посвящены, пожалуй, года двадцать два из прожитых им неполных двадцати семи.

Торвард нанес простой удар – в левую ногу под нижний край щита. Этому учат новичков, их даже дразнят так: «голова – бедро, голова – бедро». Чтобы не пропустить удар, Хедин так же привычно опустил щит. И в этот миг Торвард мощным прыжком бросился на него и с грохотом впечатал свой щит в щит Хедина, держа свой щит немного выше, поскольку и сам превосходил противника ростом. Менее подвижный «морской конунг» не сумел уклониться, а Торвард верхним ребром щита двинул Хедину в подбородок. Голова «морского конунга» дернулась вверх, и Торвард быстро провел концом меча по его открытому горлу.

И отскочил, не желая попасть под кровавый поток, мощно хлынувший из перерезанного горла. Хедин упал на колени, роняя оружие и щит, а Торвард, словно поверженный противник его больше не интересовал, повернулся и огляделся. За время этой короткой схватки он не успел даже запыхаться. Полумаска шлема скрывала выражение его лица, но от всей фигуры конунга фьяллей исходило ощущение такой страшной, неукротимой, кровожадной силы, что невольно попятились даже его собственные люди. Даже у тех, кто много лет жил с ним бок о бок, мелькнуло жуткое ощущение, что их вождю нужна кровь, чтобы угасить жгущее его изнутри жадное пламя, – все равно чья, и в своей жажде он сейчас не различает своих и чужих.

– Ну, кто еще? – хрипло произнес он, выставив вперед окровавленный клинок и обводя им свидетелей поединка. – Ты, Гуннар? – словно приглашая, спросил Торвард. – Тебе тоже было мало славы и добычи?

Но Гуннар Волчья Лапа и не подумал принимать вызов – напротив, он поспешно бросил на траву свои щит и меч, расстегнул собственный шлем и швырнул к прочему оружию. Казалось, сам взгляд конунга фьяллей может уничтожить на месте, а Гуннар был не так глуп, чтобы пытаться соломой переломить силу. Одним из самых ценных своих качеств он считал умение вовремя уступить. А сейчас он готов был не только уступить, но и в прямом смысле спасаться бегством – без оружия и снаряжения бегать легче.

– Прошу у тебя мира, Торвард конунг! – закричал Гуннар, протягивая обе руки вперед, словно просил не мира, а милостыни. – Я не виноват! Это Хедин меня уговорил! Я не хотел перечить твоей воле! Не трогай меня и моих людей, Торвард конунг, мы будем верно служить тебе! Мы никогда не выйдем из твоей воли!

Торвард смотрел на него, но, кажется, не понимал ни слова из этой речи. К счастью для Гуннара, бешеный огонь его глаз погас, взгляд затуманился. Рука с такой силой сжала рукоять меча, что костяшки пальцев побелели, но меч все равно опустился и уперся в землю, словно Торвард хотел на него опереться. Весь покрытый кровавыми брызгами, с торчащими из-под подшлемника растрепанными черными прядями, он был дик и страшен, а его смуглые руки дрожали как в лихорадке.

Ничего не ответив, он вдруг склонился вперед, колени его подогнулись, и Торвард упал прямо на тело Хедина.

Опомнившись наконец, телохранители бросились к нему, перевернули, торопливо расстегнули шлем, сняли, ощупали взмокшую от пота черноволосую голову, выискивая тяжелую рану, боль от которой дошла до сознания конунга только сейчас, когда схлынуло боевое безумие. Виндир Травник уже развязывал мешочек с льняными полосами, заготовленными для перевязки, но перевязывать оказалось нечего.

Торвард не был ранен, если не считать нескольких обычных ушибов и ссадин. Он просто потерял сознание от перенапряжения – проклятье, делавшее конунга фьяллей ужасным для врагов, не щадило и его самого.

* * *

Опомнился он только под вечер. За это время дружина сделала множество необходимых дел: подобрала и перевязала своих раненых, оказала помощь легкораненым из числа противника, «тяжелых» – добила, собрала всю добычу, развела костры и приготовила еду. Возле костра положили Торварда. Сельви и Виндир, сидевшие возле него, вскоре заметили, что беспамятство перешло в сон. Спал конунг беспокойно – мычал, стонал сквозь зубы, и лицо его искажалось, словно ему снятся тяжкие страдания и муки. Виндир даже хотел разбудить его, но Сельви не разрешил: только Один знает, по каким тропам сейчас бродит дух их беспокойного конунга, но, если его разбудить, дух может не успеть вернуться.

Но постепенно Торвард успокоился, стал дышать ровнее и тише. В сумерках он наконец пришел в себя и даже отстранил руки Сельви, который пытался помочь ему сесть.

– Нечего меня лапать, что про нас люди подумают! – хмыкнул он. – Или я ранен? Ничего не чувствую.

– Ран мы не нашли. А люди не знают, что и думать. Встать можешь?

– Попробую. Мне очень надо встать.

Поднявшись на ноги, Торвард покачнулся – все тело болело, голова кружилась. Однако, сделав неотложные дела в стороне от костров, он вполне пришел в себя и обратно вернулся, уже не шатаясь. Хирдманы оборачивались и провожали его глазами.

– Пройдись по войску, – посоветовал ему Сельви. – Пусть люди видят, что ты жив и здоров.

Торвард кивнул.

– Я тут что… убил кого-нибудь? – неуверенно спросил он и посмотрел на свои ладони, будто искал на них следы чужой крови.

И действительно нашел… Из-под засохшей крови и грязи на них не было видно даже прошлогоднего шрама, который тянулся через всю правую ладонь до пальцев.

– Спроси лучше, оставил ли ты хоть кого-нибудь в живых, – мрачновато ухмыльнулся Халльмунд.

– Нет, борода, я правда… – Торвард нахмурился и потер лоб тыльной стороной ладони. – Не помню.

– Как Хедина уложил – не помнишь?

– Хедина? Квитта?

– Вон там лежит. – Халльмунд кивнул в сторону стана квиттов, куда перенесли тело их предводителя.

– А за что? Ведь было за что? – с надеждой спросил Торвард.

– Было, было, – успокоил его Сельви. – Они с Гуннаром влезли в битву. Под самый конец, так что их вмешательство мало что изменило, но потом они стали требовать части добычи. Хедина ты отправил к Одину, а Гуннар стал бормотать, что он не хотел.

– Давай, конунг, приходи в себя. – Халльмунд осторожно похлопал Торварда по плечу. – Сделай зверское лицо, и пойдем разбираться с квиттами. А то плохо нам будет, если мы посреди похода подеремся со своими же союзниками.

– А пошли эти союзники… по старой дороге! – пробормотал Торвард, но послушно нахмурился. – Пойдем, борода.

Запугивать никого не пришлось: квитты не хуже фьяллей понимали, как некстати им будет сейчас всерьез поссориться со своими союзниками, тем более что в случае открытой схватки они не имели бы никаких надежд на победу. Если за фениями стояли местные боги, то за Торвардом была его небесная покровительница – валькирия Регинлейв, которая так удачно пришла на помощь в бою с Банбой. Осиротевшие люди Хедина попросили принять их в дружину хотя бы на время похода, а Гуннар и прочие вожди еще раз поклялись в верности и заверили, что ничего подобного никогда не повторится. Не так чтобы Торвард поверил в их преданность, но он не мог усилием воли выкинуть ненадежных союзников с Зеленых островов, а раз уж они остаются тут, то пусть лучше будут на глазах. Прогони их сейчас – и они, скорее всего, предложат свои услуги королю Снатхи и прочим будущим противникам.

Добыча лежала в стороне под охраной фьяллей. Но сначала Торвард подошел к погибшим и остановился над телом Кетиля Лохматого. На самом деле особой лохматостью тот не отличался, но ко времени его появления в дружине там уже был один Кетиль – по прозвищу Лысый. Поэтому когда кто-нибудь упоминал Кетиля, обычно следовал вопрос: «Какой Кетиль – Лысый?» – на что обычно следовал ответ: «Да не Лысый! Лохматый!» Так и пошло… Потом появился еще один Кетиль, по прозвищу Орешник, три года назад погиб Кетиль Лысый, а вот теперь и Кетиль Лохматый. И это был девятый телохранитель, которого Торварду пришлось хоронить.

– Снимите. – Он кивнул на серебряную гривну, украшавшую грудь погибшего. Такие гривны в виде толстого серебряного прута, с драконьими головами на концах, скалящими зубы друг на друга, в дружине носили конунговы телохранители.

Хильдир по прозвищу Золотые Штаны наклонился и снял гривну с шеи мертвого так бережно, будто тот еще мог чувствовать боль.

– Надевай, – велел Торвард.

Телохранителей должно быть четверо, и Хильдир для этого вполне подходил.

Оружие, украшения и пояса погибших фениев сложили в уцелевшие уладские щиты. Куча получилась внушительная. Гривны, цепи, перстни, браслеты, застежки… Стоя над ними, Торвард равнодушно разглядывал всю эту груду сокровищ и даже поддел носком башмака откатившийся браслет. Сейчас это все не имело в его глазах никакой цены. Он отчетливо понимал, что пришел на Зеленые острова за испытаниями своей удачи – и именно испытания и были нужны ему, а не вся эта чешуя…

– Пока делить не будем, – объявил он вождям и дружине, внимательно наблюдавшей за ними. По толпе пролетел вздох разочарования, но никто не возразил. – Будем возить как общую собственность до конца похода, а не то каждый будет беречь свое и будет у нас не войско, а ерунда.

На самом деле ему просто не хотелось возиться.

– Оружие если кому нужно или приодеться кто хочет – можете взять. – Он кивнул в другую сторону, где были свалены кучей окровавленные плащи и накидки. – Только постирайте сначала.

– Красное на красном не видно, – фыркнул Эйнар и тут же крикнул: – Моя вон та, что сверху, с золотой бахромой!

– Займись, борода, а? – Торвард просительно глянул на Халльмунда. Делить добычу – задача и право конунга, но сейчас ему до смерти было неохота перебирать окровавленные тряпки.

Халльмунд стал разбирать кучу, встряхивать смятые, слипшиеся комки. Почти все вещи оказались порваны или разрезаны клинками, почти все – вместе с телами прежних хозяев. Кровавые пятна усеивали дорогой шелк и тонкую шерсть. Но победителей это не смущало – на каждую вещь находился желающий. Приложив рубаху или накидку к себе и прикинув длину и ширину, удовлетворенный новый владелец тут же отправлялся к реке – простирнуть, чтобы до утра подсохло. А дыры и зашить можно – нитки с иголками у каждого были с собой в кожаной сумочке на поясе.

Эйнар первым прибежал на берег, волоча вожделенную накидку из алого шелка с золотой бахромой. Но еще ему хотелось бы башмаки поновее, а то свои совсем протерлись. Ненадолго отойдя и вернувшись, он застал на берегу удивительное зрелище – какая-то женщина стирала его добычу в реке, плача и причитая.

– Это еще что? – Эйнар оторопел. – Ты кто, красотка?

Женщина поражала воображение самим своим видом: в красной одежде, с длинными рыжими, почти красными волосами, она стояла на коленях у реки, полоща в воде алую накидку, и струи воды, касавшиеся накидки, приобретали кроваво-красный цвет. И такие же кроваво-красные слезы текли по лицу причитающей женщины. Сумерки уже сгущались, но ее было отлично видно, до мелочей, словно она сама светилась изнутри. Будто не замечая сбегающихся фьяллей и не слыша их криков, плакальщица продолжала свою страшную работу.

На крики подошел и Торвард.

– Вождь благородный, Лойдир острооружный, сын царственного Дерева Побед, пал в кровавой битве, и нет таких рук, что отстирали бы кровь с его одеяний! – приговаривала женщина. – Кровью течет река Снатха, и кровавые слезы исторгло горе из глаз богини! Пал на холодную землю мой возлюбленный, пал на мою грудь отважный воин, но не воспрянет он боле и не подарит Снатхе любви! Случилось деяние, пролившее кровь, и совершил его король кораблей из-за моря! Горе мне, Снатхе, ибо попирает меня его дерзкое воинство.

Торвард слушал, и волосы шевелились у него на голове – он понял, что снова видит богиню этой земли.

– Горе и тебе, король кораблей! – Снатха вдруг подняла на него глаза, и они сверкнули, как два шлифованных граната в свете огня. – Горе и тебе, король раздоров! Кровь и раздор ты приносишь повсюду, куда ступит твоя нога, и ничто не уймет ярость твою.

Перед Торвардом вдруг появилось древко копья – кто-то подал, догадался. Безотчетно Торвард сжал его, и в этот миг Снатха бросилась на него. Вскочив, она мгновенно приняла облик белой телки с рыжими ушами, и ее красные глаза горели яростью. Войско, которое никогда не давало повода заподозрить себя в трусости, с криком отшатнулось и по первому побуждению бросилось врассыпную; несколько человек, наоборот, пытались протолкаться поближе к конунгу, образовалась свалка.

А Торвард, при виде телки опомнившись, перехватил копье поудобнее и бросился навстречу. Весь вечер он бродил как в полусне, но теперь наконец проснулся: стихия битвы пробудила его и вдохнула новые силы. С диким рычанием белая телка бросалась на него, норовя то боднуть, то ударить копытами, уворачивалась от копья, но Торвард все же изловчился и ударил ее в грудь.

Раздался крик, и перед ним снова предстала женщина в красной одежде. Стоя на коленях, она зажимала ладонью рану на груди.

Торвард застыл в двух шагах перед ней, опустив копье, но в любой миг готовый отразить новое нападение. Женщина медленно подняла голову и глянула на него сквозь волну красновато-рыжих, как начищенная медь, волос, и ее глаза сверкали багровым огнем.

– Ты нанес мне рану острым железом, и сейчас у меня нет сил противиться тебе, – проговорила она. – Но и ты не избежишь острого железа и не уйдешь из битвы, ликуя! Я, Снатха, скорбящая по своему сыну и возлюбленному, предрекаю: в следующей же битве ты будешь ранен так же тяжело, как я, но не скажу, сумеешь ли ты выжить. Не пройдет и девяти ночей, как на мою землю ступит нога рига Брикрена Биле Буады, и острое железо в его руке поразит тебя.

С этими словами она с трудом поднялась на ноги, повернулась и ушла в реку. Струящаяся из-под пальцев кровь орошала ее путь, оставляя большие черные пятна. Мелькнула ее голова и пропала в волнах, и только красные волосы еще некоторое время были видны на поверхности. Потом исчезли и они, но вся вода реки, окрашенная закатом, казалась красной.

– Ну и наплела! – Эйнар, одним из первых опомнившись, затряс головой. – Так этот удалец, которого ты убил, был ее любовником? Или все эти трое на цепи? Понятно, что женщина огорчилась. Она бы попросила по-хорошему – может, тут бы и другие мужчины нашлись, ничуть не хуже…

– Остынь, – поддел его Виндир. – Ты же видел, что она принимает облик телки. А этот хрен с ушами, риг Даохан то есть, нам же рассказывал, что в этой стране король бывает мужем богини в облике…

– Молчи, молчи! – Эйнар замахал руками. – Но накидочку-то мою она уволокла… А и тролли с ней! – Вдруг обретя здравомыслие, он махнул рукой. – Очень мне нужна одежка со всяких уродов, что за неимением приличных женщин не брезгают телками, кобылами и овцами!

Глава 4

На ночь Торвард приказал выставить усиленные дозоры, но и сам почти не спал. Сидя у костра, он смотрел в огонь и прислушивался к тишине. Иногда он вставал, обходил стан, поверял, не задремал ли кто-то из дозорных, а потом стоял во тьме и вглядывался в реку. Он невольно ждал, что из воды снова появится что-то неприятное; но чем дольше он смотрел, тем сильнее делалось ощущение, что река в ответ смотрит на него, видит его, думает о нем. Если ждать нечто от подобной, слишком уж одушевленной реки, то оно появится. Этой ночью Торвард с необычайной отчетливостью стал понимать, чем земля Зеленых островов отличается от всех прочих. В ней было слишком много души, словно здесь собралась, спряталась и сохранилась живая душа земли вообще, зародившаяся в ней в миг сотворения, а потом отступающая все дальше под напором человеческого рода. Эта душа чувствовалась везде: в здешних лугах и полях, в камнях, в реках и ручьях. Каждый холмик здесь носил особое имя и служил прибежищем тем или иным силам. Улады говорят, что под каждым холмом кто-то живет: там прячутся остатки загадочного народа, обитавшего здесь до людей. Уцелевшую душу земли здесь почитали, и от этого она легко принимала человеческий облик и говорила с людьми.

Однако за ночь ничего не случилось, и утром войско двинулось дальше. После гибели Лойдира и его воинов больше некому было преградить сэвейгам путь, и они продвигались вперед беспрепятственно. Дорога вела через луга и пашни, иногда через рощи. По сторонам несколько раз попадались деревеньки – скопище круглых хижин с плетенными из прутьев и обмазанными глиной стенами, под соломенной кровлей. Местное население почти все разбежалось, напуганное слухами о чужом войске и битве, только кое-где остались дряхлые старики и старухи, никому не нужные и потому ничего не боящиеся. Торвард посылал людей заглянуть в пару хижин – кроме очага в земляной яме и пары деревянных мисок, там не было почти ничего. На лугах паслась скотина, которую жители не успели угнать и спрятать где-нибудь в оврагах, но Торвард не велел пока отвлекаться на добычу. Ему хотелось скорее найти бруг правителей этого острова. Войско разделяло его нетерпение: ведь Даохан говорил им, что Брикрен Биле Буада богаче прочих уладских ригов, и в его жилище наверняка найдется немало достойной добычи.

Королевский бруг оказался построен на мысу над рекой, вдоль которой шли сэвейги, и почти не отличался от жилища Даохана на острове Банба, только был побольше. Вершина его башни, стоявшей на холме, возвышалась даже над верхушками буковой рощи, через которую тянулась дорога. Повеселевшие сэвейги прибавили шагу, как вдруг Торвард, шедший впереди, заметил на склоне холма что-то живое. Только что дорога, тянувшаяся через светлую буковую рощу, была пуста до самой вершины подъема – и вдруг на ней появился человек, словно соткавшийся из воздуха. Разумеется, это оказалась женщина. И не из тех, что попадаются навстречу просто так.

Торвард крикнул, махнул рукой, и войско позади него замедлило шаг, потом совсем остановилось. В молчании все смотрели на приближающуюся фигуру, которая казалась особенно маленькой, хрупкой, ненастоящей среди зеленовато-серых, высоченных и толстых стволов. Это была молодая девушка со сложной прической из вьющихся волос ярко-медного цвета: несколько прядей причудливым образом обвивали голову, а одна спускалась до самых колен. Одежду незнакомки составляла шелковая рубашка со складчатым подолом, отделанная золотой тесьмой, и красный плащ, а нагрудная застежка сияла на солнце. Девушка шла не спеша, с самым величественным и гордым видом, будто многочисленное чужеземное войско впереди ничуть ее не пугало.

Однако, когда незнакомка подошла ближе, оказалось, что красотой лица она похвалиться не может: светло-карие глаза сидели слишком близко, кожу на лице сплошь покрывали веснушки, отчего она казалась рыжеватой, рыжими были брови и ресницы. Все это, в сочетании с красным цветом одежды и золотом многочисленных украшений, придавало девушке вид какого-то огненного духа. И дух этот был разгневан: глаза ее смотрели на пришельцев строго и не слишком-то дружелюбно.

Немного не дойдя до подножия холма, гостья из буковой рощи остановилась, будто чего-то выжидая. Вблизи стало еще лучше видно, как богат ее наряд и как величаво лицо, – любой догадался бы, что перед ним не простая пастушка, а знатная дева. А может, колдунья.

Торвард смотрел на незнакомку с недоверием и настороженностью, ожидая, что сейчас и она превратится в какую-нибудь белую телку или что похуже и набросится на него. Но девушка стояла спокойно, ни во что не собираясь превращаться.

– Спроси у нее, конунг, кто она и зачем пришла? – шепнул ему Хавган.

– Считай, что спросил. Переводи.

– Нет, конунг, так не полагается! – горячо зашептал бард. – Ты должен спросить, иначе она не станет отвечать.

– Кто она такая? Ты ее знаешь?

– Не знаю. Но мы и не узнаем, если ты не спросишь. Ведь не я должен с ней говорить, а ты!

Торвард с досадой вздохнул: в этой странной земле царили строгие законы, и если он хочет разговаривать с этим удивительным созданием, придется им подчиняться. И он спросил:

– Кто ты такая, девушка, кто твой отец?

– Много у меня имен, – проговорила девушка, и хотя Хавган тут же перевел, Торвард почти и сам уже все понял. – Зовусь я Крик, зовусь я Стон, Вопль, Причитание, Зимний Ветер зовусь я, Страшная Ночь, Тень на Воде зовусь я.

– Плохо дело, – шепнул Халльмунд. Все по привычке держались за мечи, а он – за торсхаммер на груди. – Это ведьма, конунг.

– Или богиня, – с другой стороны добавил Сельви.

– Так сколько ж у них богинь, тролли б их побрали!

– Много, конунг. Или это все одна, но у нее очень много обликов.

– Да нет, это ведьма! – настаивал Халльмунд. – Я уже знаю – такими дикими именами себя называют здешние ведьмы. Хавган, помнишь, рассказывал про одного, который себе в жены такую красотку подобрал, а она его потом в бочке с пивом утопила.

– Ведьма, богиня! – Эйнар сплюнул, выражая свое отношение ко всем подобным существам. – Один тролль! Ну чем здешние богини отличаются от ведьм, а, Сельви! Скажи, если такой умный!

– Сказала же: зовут ее Страшная Ночь! – буркнул Гудбранд. – Я всяких женщин повидал и не привередливый вроде, но с такой на ночь оставаться… и впрямь страшновато.

– И что мне с ней делать? – Торвард еще раз окинул взглядом девушку, способную смутить даже хирдманов в походе.

– А ты спроси у нее сам, – посоветовал Хавган.

– Зачем ты вышла нам навстречу, девушка с такими странными именами? – громко спросил Торвард.

– Для твоей великой радости и счастья вышла я сюда, о вождь, ибо ты убил Лойдира мак Брикрена.

– Для моей радости? – в изумлении повторил Торвард.

– Наверное, она благосклонна к тебе, – шепнул Хавган, – видимо, Лойдир был ее врагом.

– Может, она к нему неровно дышала, а он выбрал ту телку из реки, вот она обиду и затаила, – ухмыльнулся Эйнар. – И все ждала, чтобы его убил кто-нибудь, ну, помните, как Брюнхильд…

– Но, потише! – Халльмунд, кажется, обиделся за героиню родных преданий. – Ты нашу Брюнхильд со всякой телкой красноглазой не равняй!

– Откуда ты идешь? – спросил Торвард у девушки.

– Я иду с острова Эриу, где обучалась искусству предсказания.

– Пешком, что ли? – непочтительно ухмыльнулся Эйнар.

– Такая может!

– Спроси, есть ли у нее сейчас озарение светом? – подсказал Торварду Хавган.

– Чего?

– Спроси, конунг, я тебе потом объясню. Озарение светом – это когда прорицатель может делать предсказание.

– Есть ли у тебя сейчас озарение светом? – сдерживая досаду, повторил Торвард. Его сильно раздражала эта нелепая беседа, в которой вопросы и ответы посвященным были известны заранее, но ее нельзя было продолжать без того, чтобы он, как дурак, повторял чужие слова.

– Есть у меня озарение светом, – величаво подтвердила девушка.

– Попроси ее о предсказании для тебя, – посоветовал Хавган.

– Может быть, ты предскажешь, как пойдут мои дела на этой земле? – спросил Торвард, радуясь, что наконец-то дошло до дела.

– Красным я вижу тебя, алым вижу, – охотно отозвалась девушка. – Алым, как алая кровь!

Хавган горестно охнул, Торвард в ярости шагнул вперед, поняв, что его обманули. Предсказательница напророчила ему гибель и он сам попросил ее об этом! Не сдержавшись, Торвард развернулся и первым делом от всей души смазал по уху Хавгану, который его подбил на эту беседу, а потом шагнул вперед, намереваясь заколотить дурное предсказание обратно в ротик этой красотки, красный, как спелый шиповник…

Но красотки уже не было на холме. Куда она исчезла, никто не заметил, а искать ее в роще ни у кого не было желания.

Больше им никто не встретился, и войско без помех заняло королевский бруг. Тот оказался просторнее, чем у Даохана: и в нижнем помещении, и наверху насчитывалось больше покоев, больше челяди и всякой утвари. Сэвейги и Даохан со своими людьми забили несколько коров, принялись готовить еду, расположились на отдых. Но Торвард не забыл выставить дозоры на стенах и велел подавать знак, если поблизости появятся не только вооруженные мужчины, но и белые телки или одинокие девушки. Во всех них было велено стрелять, не вступая в переговоры.

Под вечер Торвард собрал вождей вокруг очага и устроил совет. Сидеть приходилось на полу, на свежем тростнике, за которым сгоняли на реку Брикренову челядь. Причем Даохан и его люди привычно сворачивали ноги калачиком и чувствовали себя превосходно, а сэвейги мучились от неудобного положения – подворачивали под себя то одну ногу, то другую, ругая сквозь зубы этих недоумков-уладов, которые даже скамейки сколотить не могут! Зато косички себе заплетают небось по полдня и друг перед другом хвалятся, у кого чуднее!

Обсуждали, что следует делать дальше. Даохан был явно рад, что остров Снатха, самый большой и сильный, удалось захватить без особого труда. Конечно, это объяснялось тем, что риг Брикрен отсутствовал и увел с собой почти все здешнее войско. Но ведь он вернется, и тем скорее, чем раньше сумеет узнать о том, что творится у него дома.

– Но ведь он пошел не на прогулку, а на войну, – рассуждал Даохан. – Он отправился с целью завоевать остров Клионн, а риг Миад, хоть и стар, еще не ослабел духом, и у него много доблестных сыновей, внуков и прочей родни. На острове Клионн Брикрену придется нелегко, и он приведет оттуда не больше половины своего войска. К тому же оно будет уставшим после битвы и перехода по морю. Даже лучше, если он узнает о нас поскорее, – тогда у него не будет времени на отдых. А наши люди здесь неплохо отдохнут, в припасах у нас тоже нет недостатка, поэтому, когда бы Брикрен ни явился, мы встретим его во всеоружии. Мы будем ждать его на берегу и не позволим высадиться, перебьем еще в волнах прибоя. И тогда можно будет смело отправляться дальше – на Клионн. Риг Брикрен сделает работу за нас, разбив рига Миада, и нам останется только воспользоваться плодами его трудов.

– Уж больно все гладко получается, – заметил Торвард. После встречи с коварной красоткой на холме он был мрачен, ее дурное предсказание не шло у него из головы.

И ведь это уже не в первый раз. Та, другая красотка, которая стирала в реке окровавленную одежду Лойдира, тоже предсказала ему гибель в ближайшей же битве. А ближайшая битва случится, скорее всего, с Брикреном, который появится, по ее же предсказанию, не позднее чем через девять ночей, то есть теперь уже через восемь. Поэтому все рассуждения Даохана, совсем не глупые сами по себе, сейчас казались Торварду пустой болтовней. Уже дважды богиня этого острова предрекла ему гибель и тем самым сделала ее неизбежной. А перед этим его чуть не убила Банба… Ни единого шага ему не удается сделать без того, чтобы не навлечь на себя проклятье – людей, богов, духов, всех троллей мира, сколько есть!

Черная тяжесть в душе сгущалась с каждым вздохом, и Торвард погружался в эту глухую вязкую черноту все глубже и глубже. Сидя у огня среди людей, он видел эту бездну, которая тянула и тянула его вниз. В груди теснило, дышать становилось все тяжелее, так что он безотчетно дергал рубаху на груди и втягивал воздух сквозь зубы, дышал прерывисто и тяжело, как в лихорадке.

Дружина, видя мрачное лицо своего вождя, тоже сидела как в воду опущенная, и даже изобилие жареного мяса и уладского пива с запахом вереска не могло ее обрадовать. А Торвард склонялся под тяжестью давящей тьмы, и уже гибель, ждущая впереди, казалась благом, спасением от этой тяжести. Каждый вдох, каждый миг этой проклятой жизни был мучением, и облегчение приносила только мысль о том, что осталось недолго. Может быть, всего несколько дней…

Однако оказаться застигнутым врасплох Торвард не желал, поэтому наутро велел ярлам отправить людей на побережье. Из окна башни открывался широкий вид на окрестности – луга, пашни, реку, убегающую к морю. Самого моря видно не было, но вершины холмов, цепью уходящих к берегу, могли послужить прекрасными площадками для сигнальных костров. Людей у него имелось достаточно, и Торвард велел приготовить костры на вершинах холмов, оставить там по десять человек, а также послать дозор к морю.

И в самом деле, новости появились очень скоро. Гуннар Волчья Лапа, которому досталось нести дозор на третью ночь, самолично вернулся в бруг и разбудил всех, чтобы сообщить удивительное и важное известие. С собой он привел нескольких пленных, которые оказались людьми рига Брикрена. Те были посланы своим повелителем с поручением домой и ничего не знали о том, что у дома и острова теперь другие хозяева. Но главное – зачем они явились. Оказалось, что риг Брикрен вовсе не захватил остров Клионн, как ожидал Даохан, а вслед за ним и сэвейги. Напротив, войско Брикрена потерпело поражение, сам он попал в плен к правителю Клионна, ригу Миаду, и пообещал отдать свою дочь в жены кому-то из его родичей. За ней-то и приехали посланцы.

– Какую дочь? – не понял Торвард, не обнаруживший в брохе никого похожего. – Тут есть какая-то дочь?

– Шестерых сыновей и дочь подарили боги славному повелителю Снатхи, – подтвердил старший из посланцев. Даже будучи в плену, он держался гордо и невозмутимо, и его речь была так же цветиста, как это здесь принято у благородных людей. – Дева по имени Тейне-Де, что значит Божественное Пламя, дева с белой грудью и золотом волос, что устыдили бы и само солнце, вздумай оно сойти на землю и состязаться с ней в прелести. Дева, владеющая драгоценным даром чистоты, даром рукоделья, даром учтивой речи, даром подношения напитков и прочими искусствами и умениями. Ее пообещал отдать в жены родичу рига Миада ее отец, герой, не знающий равных в искусстве благородной игры мечей. Теперь она в твоих руках, о Дракон Восточного моря?

– Да нет вроде. – Торвард глянул на своих людей, но их лица выражали только недоумение. – Не видели мы здесь никого такого. Может, среди челяди спряталась?

– Не станет благородная дева чернить свое лицо и скрываться среди челяди. – Посланец покачал головой.

– Постой, а то не она ли была? – Сельви тронул конунга за рукав. – Эта, которая нам на холме попалась?

– Может быть, и она! – сообразил Даохан. – Скажи, о благородный Дейсиль, не обучалась ли Тейне-Де, дочь Брикрена, искусству предсказания на острове Эриу?

– Обучалась. Семь долгих лет провела юная дева среди священных рощ и каменных колец Эриу, пока все тайны грядущего не научилась распознавать благодаря озарению светом.

– В таком случае ее видели у ворот бруга, но куда исчезла она, дав предсказание Дракону Восточного моря, нам неведомо. Но расскажи нам, благородный Дейсиль, каким образом вышло, что риг Брикрен, несравненный в доблести, потерпел поражение на Клионне? Кто был тот герой, что сумел повергнуть Дерево Побед?

– Все сыны Дома Клионн бились отважно, честь не позволяет мне утаить это. Но в поражении своем риг Брикрен склонен винить лохланнцев, которые незадолго до этого были приняты в бруге Айлестар.

– Лохланнцев? – переспросили сразу несколько человек, едва Хавган успел перевести.

– Это Эдельгард ярл! – воскликнул Торвард. – Он, собака винденэсская! Я так и знал, что он где-то здесь по морю лазает! Спроси – их вождя зовут Эдельгард сын Рамвальда?

– Нет, – ответил Дейсиль, когда Хавган перевел ему вопросы. – Их вождя зовут Бьярни сын Дельбхаэм, и ригу Миаду Эброндоэ он приходится внуком, сыном его старшей дочери Дельбхаэм. Много лет назад она была увезена врагами из дома и продана в рабство. Много лет прожила она в землях Лохланна, там родила сына от благородного знатного мужа, и вот теперь ее сын, возмужав, вернулся на родину матери, чтобы найти здесь свою родню. Он был хорошо принят в бруге Айлестар и делом доказал свое родство со славным Домом Клионн. Отважно сражался он в битве с войском моего повелителя, рига Брикрена, и стойкости его дружины риг Миад во многом обязан своей победой.

– Сколько у него людей? – спросил Торвард, несколько разочарованный тем, что лохланнский герой оказался не тем, с кем он сейчас не отказался бы встретиться.

– Около тридцати, насколько мне известно.

– Ну, это ерунда. – Торвард махнул рукой и хлопнул ладонью по колену. – Короче, слушай меня. Вас отпустят. Возвращайтесь к вашему вождю и скажите, что я жду его в его доме. Если ему хочется вышвырнуть меня отсюда, пусть приплывает поскорее. А то мне может здесь наскучить, и я прикажу развалить этот каменный сарай.

– Я передам твои слова ригу Брикрену, – учтиво ответил Дейсиль, но было видно, что он недоволен. Даже врагу, если он благородного происхождения, не пристало выражаться так грубо и приземленно.

Посланцы отбыли, а сэвейги принялись ждать.

– Если Брикрен заключил союз с ригом Миадом – иначе не отдавал бы ему свою дочь, – то наши дела уже не так хороши, – говорил Даохан, которого заметно обеспокоили новости. – Конечно, сколько-то людей они потеряли в битве, но вдвоем они могут собрать немалые силы.

– Но тот, как его, второй король, который уже старый, ведь не собирался всех тут завоевывать, – отвечал Халльмунд. – А того, настырного, теперь придержит.

– Но уж отвоевать свою землю и свою дочь он ему обязательно поможет! Зачем ригу Миаду такой союзник, у которого даже нет королевства! Это обуза, а не помощь.

– Один тролль! – Торвард махнул рукой. – Вдвоем они придут, втроем, впятером, на хромой козе приедут – мне без разницы. Хоть какая-нибудь битва у нас состоится. А мне всего одну и надо. И даже если этот ваш Бревно Побед окажется трусливым хвастуном, я заставлю его со мной драться, хочет он того или нет!

Сэвейги, отчасти понимая, чего ждет от предстоящей битвы их конунг, слушали его с угрюмым видом. А улады, которым Хавган переводил эти речи в возвышенной и цветистой манере древних сказаний, одобрительно кивали: так и должен рассуждать настоящий герой!

В поисках добычи, а также от скуки фьялли постоянно совершали вылазки из бруга, обследуя окрестности. Неподалеку от места своей высадки они наткнулись на высокий холм, судя по всему, курган. У подножия имелось нечто вроде входа: черный лаз уводил куда-то внутрь, а перед ним в тело склона была вмурована широкая каменная плита, покрытая резьбой в виде спиралей. Сам вход обрамляли еще три каменные плиты, вросшие в землю и служившие дверными косяками. Перед входом росла яблоня, непонятно кому и зачем нужная в этом пустынном и мрачном месте.

– Ничего себе! – Халльмунд, возглавлявший дружину, озадаченно почесал в затылке. – Курган – это я понимаю. Но дверь-то наружу зачем оставлять, да еще и открытую? Знавал я таких мертвецов, от которых житья не было, хоть их и закапывали на десять локтей. А тут – выходи когда хочешь, твори что захочешь… Чудной народ эти улады!

Расспросив местных, Халльмунд помрачнел еще больше. В ближайшей деревне оставались только женщины и дети – мужчины от двенадцати до шестидесяти лет ушли с войском. Иметь дело с женщинами, после всего виденного и пережитого, фьялли опасались, и местные красотки могли чувствовать себя в полной безопасности – чем моложе и красивее те выглядели, тем сильнее сторонились их пришельцы. Впрочем, беззубые сгорбленные старухи тоже никому доверия не внушали. Одного старика, к счастью, найти удалось, и тот охотно взялся рассказать фьяллям историю кургана.

– Дун Скайт зовется этот курган, – докладывал Хавган, переводя речь местного мудреца. – Что означает Крепость Теней. Здесь погребена была богиня Снатха, хозяйка и покровительница нашего острова. Там внутри находится алтарь, на который ей приносятся жертвы в Праздники Рощ, и там же открывается вход в подземную страну теней.

– Чего-то старик загибает! – не поверил Халльмунд. – Как же она может быть похоронена, если мы ее видели не меньше двух раз! – Он подумал, зачем-то загнул на одной руке два пальца, на другой три и с сомнением посмотрел на то и на другое – видимо, не мог решить, считать ли явление богини Снатхи в виде белой телки и в виде женщины с красными волосами за один или за два раза. – Ну, два раза всяко видели! – решил он. – И была она живехонька!

– Богиня бессмертна, – пояснил старик, ничуть не смущенный этим убедительным рассуждением. – Но воплощения ее иногда настигает неумолимая смерть, и тогда в честь их возводятся крепости мертвых.

– Вот чего нам не хватало! – Халльмунд был совсем не рад своему открытию. – Мало того, что она нам два раза смерть напророчила, так еще и ее собственная могила у нас прямо под боком! Конечно, она вылазит когда захочет и пакостит напропалую!

Но Торвард, узнав эти новости, оживился и заинтересовался. Ожидать врагов в бездействии ему было скучно, зато мысль о близости прохода в Иной мир приятно волновала. Совсем рядом находилось окно в ту черную бездну, что мучила его, и его тянуло к ней, хотя он сам не мог сказать, чего ждет от этой встречи – то ли избавления, то ли гибели.

На следующий день Торвард сам отправился к Дун Скайт. Халльмунд, Сельви и другие ярлы как могли отговаривали его соваться туда, но конунг только отмахивался. Лица у его спутников были мрачные: неровные склоны кургана, покрытые зеленой травой, даже издалека навевали ощущение чего-то глубоко чуждого и уже поэтому опасного. А сам Торвард, увидев холм, почувствовал душевный подъем, как будто впереди показался давно желанный родной дом, и все ускорял шаг, не замечая, что сопровождающие идут словно через силу.

Приблизившись, фьялли остановились перед черным лазом. Только глянув в него, Торвард понял, что с этим отверстием не все ладно. Между каменных косяков не было никакой двери, больше того – ее и не предполагалось, судя по отсутствию каких-либо следов от петель. Это было сооружение такого рода, какому двери и не нужны. Чернота между каменными косяками сама казалась чем-то вроде затычки – плотная, почти осязаемая тьма не могла быть рассеяна никаким огнем и преграждала путь человеческому взору не хуже, чем самая прочная дубовая дверь, обитая железом.

Тем не менее Торвард велел зажечь несколько факелов и, взяв один из них, первым шагнул в черный проем.

Проход был невысок, и Торварду пришлось наклониться. С первым же шагом он словно попал в черную воду: сам воздух внутри кургана, всего в каком-то шаге от входа, уже стал другим. Запахи травянистой равнины здесь не ощущались, но и затхлой сыростью подземелья тоже не пахло. Оглянувшись, Торвард не увидел позади дневного света, хотя успел сделать не более трех шагов. Можно было подумать, что свет загородили спинами идущие следом спутники, но он понимал, что все не так просто. Возможно, он уже гораздо дальше от своего привычного мира, чем за три шага. Но мысль эта только подстегнула его жадное любопытство, и Торвард двинулся дальше. Та самая бездна, именем которой он был проклят, смотрела на него из непроницаемой тьмы тысячами неуловимых глаз, и он обшаривал взглядом эту тьму, будто хотел взглянуть наконец в глаза своему жестокому и неумолимому врагу.

Он держал перед собой факел, но тот ничего не освещал и не позволял увидеть ничего, кроме самого огня. Наоборот – казалось, что этот свет мешает рассмотреть внутреннюю сущность кургана, и Торвард погасил его о землю.

Без света стало лучше. По-прежнему царила непроглядная тьма, но Торвард ощущал каким-то внутренним чувством, что вокруг него – узкий, постепенно расширяющийся проход. Высота его тоже увеличивалась с каждым шагом, и теперь Торвард мог выпрямиться во весь рост без боязни удариться головой о каменный свод.

Шаги фьяллей, идущих позади, раздавались глухо, хотя люди двигались вплотную за его спиной. Эти звуки рождали невнятное эхо, и уже очень скоро Торвард стал воспринимать его как самостоятельные звуки – голоса подземелья, которых он пока не понимал. А чернота впереди манила – казалось, они прошли уже очень много, гораздо больше, чем позволяет размер кургана, но путь еще не закончен.

И вдруг Торвард ощутил, что вышел на открытое пространство. Светлее не стало, но невидимые стены отступили и стало будто бы легче дышать. Из лаза выбрались первые из его спутников, и Торвард, оглянувшись, взял факел у Сельви.

– Стойте здесь, – приказал он, да те и не жаждали отходить от лаза, который давал хоть какую-то надежду вернуться к дневному свету.

Халльмунд даже для верности взялся рукой за холодный камень стены в том месте, где три плиты, такие же, как снаружи, только гораздо выше и больше, ограждали темный проход.

Обычным людям здесь было не место. Фьяллям вспоминались рассказы о том, как Торбранд конунг с одиннадцатью спутниками несколько лет назад целые сутки блуждал под горами возле Золотого озера. Эйнар, оставшийся сейчас в брохе, участвовал в том походе – и он наотрез отказался сопровождать Торварда в курган, поскольку на всю жизнь сохранил неподвластный разуму ужас и отвращение к подземельям. И хотя они тогда выбрались назад, Торбранд конунг погиб вскоре после этого – подземное царство мертвых, однажды завладевшее им, уже не выпустило жертву по-настоящему. И сейчас каждый из тех, кто отважился последовать за сыном Торбранда в Крепость Теней, хорошо понимал, что чувствовали те двенадцать.

Вот только сам Торвард вовсе не был подавлен или смущен. Напротив, его наполняло воодушевление, будто наконец-то он попал туда, куда давно стремился.

Взяв факел, он осторожно пересек подземное помещение. Оно оказалось довольно велико, в полусотню шагов шириной. Пройдя до противоположной стены, Торвард двинулся вдоль каменной кладки, сложенной из больших, обтесанных плоских плит. Вскоре он заметил в стене углубление высотой в человеческий рост. Внутри лежал большой камень, на котором помещалась тоже каменная широкая чаша.

Заглянув в нее, Торвард увидел блеск воды – чаша была полна до краев. Отсвет факела упал в воду, та сразу сделалась совершенно прозрачной – и стал виден предмет, лежащий на дне. Это оказалось копье – старинного вида, с бронзовым наконечником, узорной втулкой и крепким ясеневым древком. Торвард понимал, что копье не может поместиться в этой чаше, и тем не менее видел его совершенно отчетливо. Свет факела в его руке подрагивал, блики на поверхности воды мигали, видение то появлялось, то исчезало. Не осмеливаясь опустить руку в воду, Торвард все же прикоснулся к боку чаши – камень был холоден, но из глубины проступало смутно ощутимое тепло.

Оставив загадочную чашу, Торвард двинулся дальше и через десяток шагов обнаружил второе такое же углубление, а в нем такую же чашу на большом камне. С нетерпением заглянув в нее, он обнаружил на дне отражение огромного серебряного котла. Бока его покрывала искусная чеканка, можно было разглядеть каждую фигурку воинов со щитами в руках и старинными шлемами на головах.

Зашевелились смутные воспоминания – Торвард уже слышал предания о священных сокровищах Зеленых островов, сокровищах, которыми владели боги уладов. Копье, разящее без промаха, котел, оживляющий убитых… И Торвард уже не удивился, когда в третьем углублении снова обнаружил чашу, а в ней – отражение крупного валуна из серого гранита. Вероятно, это и есть знаменитый и вожделенный Каменный Трон – священный камень, на котором сидели верховные короли уладов и который издавал возмущенный вопль, если на него садился человек, своим родом, достоинствами и деяниями не заслуживший этого права. И от вопля камня неугодный претендент навек терял рассудок, поэтому ни одному человеку и в голову не пришло бы сесть на трон Светлого Луга, не завоевав и предварительно не подчинив своей власти все Зеленые острова.

Двигаясь дальше вдоль стены, Торвард пытался вспомнить, сколько всего должно быть священных сокровищ – четыре или пять. Кажется, еще должно быть какое-то украшение… браслет или ожерелье… или он путает с ожерельем Брисингов, которое носит Фрейя?

Перед ним открылась четвертая ниша. Заглянув в каменную чашу, Торвард поначалу не увидел ничего, кроме огненных отблесков на поверхности. Он вглядывался, перед глазами все плыло, взгляд затуманивался… Темная вода словно затягивала, и постепенно он стал различать отражение какого-то огромного темного помещения. Вдоль почти невидимых стен там горели огни в чашах с маслом на высоких узорных подставках, почему-то по два, с небольшим промежутком между ними, а между парами светильников оставалось довольно значительное расстояние – это было похоже на четверо пламенных ворот, ведущих из этого помещения в какие-то иные, еще более загадочные. Торвард подумал, что видит отражение в воде того самого подземелья, в котором находится, – но, оглянувшись, не увидел ни светильников, ни ворот, ни даже факелов в руках своих спутников. Позади все было черно, и он снова устремил взгляд в воду.

И увидел нечто важное, почему-то не замеченное сразу. В том помещении, что в воде, посередине находился алтарь – большой необработанный камень, окруженный такими же высокими светильниками. Здесь, в Крепости Теней, никакого алтаря не имелось – Торвард проходил через середину и ничего подобного не заметил. Пламя светильников ярко освещало поверхность камня и давало возможность увидеть то, что лежало на нем. Это был меч – старинный бронзовый меч с рукоятью в виде бараньих рогов, клинок его расширялся к середине и снова сужался к острию. Такие мечи Торвард неоднократно видел у туалов, которые, живя на своем священном острове отрезанными от мира, вернее, совершенно равнодушными к нему, словно застряли в каких-то далеких веках, когда люди еще не умели обрабатывать железо. И здесь лежал один из таких древних мечей, а в середине его рукояти пламенным глазом сверкал крупный, выпуклый, шлифованный драгоценный камень кроваво-красного цвета.

– Я – Каладболг, Созидающий Земли, – сам собой родился в ушах бесплотный голос, шепот на неизвестном, но отчего-то понятном языке. – Только тому, в ком течет кровь древних королей, дозволено увидеть меня, всех же прочих вид мой обращает в прах. Красный Король Холмов владеет мной, древнейший король земель. Камень в моей рукояти исцеляет раны, нанесенные клинком, и оживляет убитых, но не каждому достается честь напоить меня своей кровью. Сила девяти древних богов, сыновей Красного Короля, заключена во мне. Вот имена их, что знают мудрые. Самхейн, бог смерти, Страж Ворот потустороннего мира. Кром Круаих, бог тьмы, смерти и спрятанного золота. Араун, король потустороннего мира, бог охоты, гончих псов и преследования. Уас Мас Имоман, Сын Ужаса, бог древнего волшебства. Лаигхинос – учитель боевых искусств. Тоуторикс – Правящий народом, старый бог войны и смерти. Камулос – Красный, бог войны, крови и завоеваний. Оуэин ап Уриен – бог военного искусства и перевоплощений. Сикеллус – Бьющий Точно в Цель, бог сражений и тайных убийств. Тот, кто возьмет меня, станет владыкой силы девяти богов.

Зачарованный этим голосом, забыв, на каком свете находится, Торвард безотчетно протянул руку к чудесному видению… Рука погрузилась в воду, и ледяная вода вмиг вскипела, словно отраженный в ней огонь вдруг наполнил всю ее. Опомнившись, Торвард отдернул руку и отскочил – ладонь оказалась мокрой, кожа помнила ощущение ледяного холода и обжигающего огня, но никаких повреждений на ней не оказалось.

– Ничего себе приплыли! – воскликнул Торвард, обращаясь то ли к мечу, то ли к другому, неведомому хозяину этих таинственных владений. – Не на такого напал! Я – потомок Эохайда Оллатира, во мне – кровь древних правительниц круитне, и у меня уже есть точно такой же меч! Тот, что вручила мне Богиня на земле, госпожа Туаля. Я имею право прикоснуться к тебе, пусть бы в тебе была сила не девяти, а девяноста девяти богов! И я тебя возьму… если окажется, что мне это нужно!

Он чувствовал не страх, а какой-то азарт, воодушевление, будто нашел что-то очень забавное и полезное. Окинув взглядом углубление, Торвард вдруг заметил, что оно шире, чем казалось поначалу. И тут же он почувствовал, что там, в глубине, за каменной чашей, есть кто-то живой!

– Эй, кто там? – окликнул он. – Красный Король Пригорков? Или девять его богов? Как вы там все помещаетесь, в такой мышиной норе? Ладно, выходите по одному. Лучше сами выходите, а не то за уши вытащу!

Он усмехнулся, не ощущая ни робости, ни особого почтения к таинственным обитателям этого сооружения. Почему-то сейчас он чувствовал себя сильнее всех на свете – смертных и бессмертных, будто само созерцание бронзового меча вдохнуло в него силы девяти богов.

Но углубление в каменной стене молчало. Торвард оглянулся и увидел огни и фигуры своих спутников у входа в подземный дом, словно отдернули непрозрачную завесу, которая их разделяла.

– Эй, дайте мне сюда еще огня! – крикнул он.

При звуке его голоса фьялли невольно вздрогнули; кто-то отшатнулся, кто-то схватился за оружие.

– Это ты, конунг? – откликнулся кто-то.

– Торд, я чуть с ума не спятил! – Халльмунд торопливо пересек подземелье и взял Торварда за плечо, словно хотел убедиться, что это не видение. – Куда ты пропал? Отошел – и будто в воду! Мы уж думали, все, нету у нас больше конунга! И не видно ничего!

– Ну что, конунг, ты нашел там что-нибудь? – спросил Сельви, подходя вслед за ним.

– Кое-что нашел. – Торвард кивнул. – Только еще не понял что. Посвети сюда.

При свете двух факелов он заглянул за каменную чашу.

Чутье его не обмануло – там действительно обнаружилось некое существо.

– Ва-ва-ва! – Халльмунд, сунувшийся было вслед за Торвардом, в ужасе завопил нечто нечленораздельное и отшатнулся.

Этот сильный мужчина, опытный в походах, ни разу за всю жизнь не дал повода заподозрить себя в трусости, но сейчас не справился со стихийным, глубинным ужасом, обнаружив подземного обитателя. Жутко было найти нечто шевелящееся здесь, где все дышало смертью. Но никто не засмеялся; напротив, оставшиеся у входа фьялли вздрогнули и чуть не пустились бежать, поняв по этому крику, что обнаружено нечто по-настоящему страшное.

– Торд, отойди оттуда! – Не помня себя, Халльмунд вцепился в плечо Торварда и попытался оттащить его от черного углубления. Даже сейчас для него было важнее уберечь от опасности своего конунга, чем спастись самому. – Н-не трогай это! Не надо! Уйдем скорее! Пойдем отсюда! Не трогай! Это же мертвец! Живой мертвец! Или свартальв.

Так и казалось, что сейчас существо поднимет голову и станут видны черные провалы в глазницах, оскаленные зубы, зашевелятся кости, покрытые клочьями гниющей плоти…

– А по-моему, это не мертвец. Пусти, борода. – Торвард высвободился и снова заглянул в черное углубление, светя факелом. – Сельви, глянь.

Сельви, хоть и тому было более чем не по себе, все же приблизился и вслед за Торвардом заглянул в темноту. Скрючившись, сжавшись в комок, у каменной стены сидело существо вполне живое и даже не такое уж маленькое – обычного человеческого роста. При свете огня блестело золотое шитье шелковой одежды, широкой волной рассыпались густые волосы…

– А ну иди сюда! – Торвард протянул руку и выволок подземного жителя из щели.

Тот зашипел, как разъяренная кошка, попытался вырваться, но противиться железной руке конунга фьяллей ему было явно не по силам.

– Да это же… – ахнул Сельви, первым узнав существо.

– То-то я смотрю, мы уже встречались! – Торвард присвистнул и усмехнулся.

Перед ним, крепко прижавшись спиной к стене и дрожа как лист на ветру, стояла та самая красотка, предсказательница с острова Эриу, владеющая «озарением светом», которая встретилась им по дороге в Брикренов бруг и предрекла Торварду смерть. Порядком спутанные густые волосы придавали ей диковатый вид, а глаза злобно сверлили фьяллей.

– Да это же она, конунг! – сообразил Сельви. – Та самая дочь Брикрена, за которой он присылал людей. Тейне-Де.

Девушка бросила на него сердитый взгляд, подтверждая тем самым, что он не ошибся. Едва ли она понимала язык сэвейгов, но имя отца и свое собственное имя, конечно, разобрала.

– И то верно! – согласился Торвард. – Ничего себе птичку мы поймали! Ну и гнездышко она себе свила! Что же ты наделала, тварь ты этакая! – с каким-то снисходительным презрением обратился он к самой девушке, не задумываясь, поймет ли она его. – Красным, как кровь, ты меня, стало быть, видела? Да ты знаешь, что я с тобой сделать могу за этакие предсказания?

На самом деле он уже не очень сердился: видение чудесного меча лежало где-то в душе, и по сравнению с ним любые предсказания казались глупой женской болтовней, не более.

Он стоял перед ней, приблизив факел к самому лицу девушки, и по выражению его голоса предсказательница без труда догадалась о содержании речи. Но она не отводила глаз, а смотрела на него все так же враждебно и гордо.

– Ладно, пошли. – Торвард крепко взял ее за руку и потянул за собой. – Идем отсюда, ребята.

Пленница упиралась, но Торвард, не обращая внимания, вытащил ее из кургана на дневной свет, где их сразу обступили встревоженные и изумленные фьялли. Оказавшись на ярком свету после глухой тьмы кургана, она жмурилась и закрывала лицо руками, как настоящий свартальв, но тем не менее многие ее узнали, ведь в тот достопамятный день предсказательницу видело почти все войско. При дневном свете стало ясно, что в эти восемь-девять дней ей нелегко пришлось: богатая одежда помялась и запачкалась, волосы спутались, да и умыться ей давно не случалось. Видимо, после своего предсказания была вынуждена скрываться в Крепости Теней: или местные жители опасались дать приют дочери своего рига, когда остров захвачен врагами, или она сама находила ниже своего достоинства ютиться в хижинах, где нет иной обстановки, кроме очажных камней, но только курган-святилище и показался ей подходящим убежищем. То ли она там питалась остатками жертвенной пищи, то ли местные ее подкармливали тайком, но эта жизнь была явно не такой, к какой привыкла дочь рига.

– Спроси, Хавган, чем она там питалась? – велел Торвард подбежавшему барду.

– Кости, что ли, мертвячьи глодала? – пробормотал Халльмунд, который теперь стыдился своего испуга и был за это зол на его виновницу.

Хавган спросил, но девушка не удостоила его ответом.

– Ладно, пусть молчит. – Торвард не настаивал. – А то еще что-нибудь напророчит. Пошли, ребята.

По пути к бругу он даже не оглядывался на пленницу, которая под охраной хирдманов следовала чуть позади, а напряженно думал о чем-то другом.

– Сельви, ты не помнишь, – обернувшись, он нашел взглядом кузнеца, – мой меч посвящения, бронзовый, с Туаля, у меня с собой или дома остался?

– С собой. В оружейном сундуке на «Ушастом», на самом дне, в кусок шкуры завернут. Кюна Хердис велела взять его в поход, сказала: удачу принесет.

– Уж не собираешься ли ты всерьез воевать этой бронзовой игрушкой? – удивился Халльмунд.

– Собираюсь, борода! – Торвард похлопал друга по плечу. – Сдается мне, что здесь нам эта игрушка очень даже неплохо послужит.

Халльмунд в удивлении глянул на Сельви, тот пожал плечами. Но, хотя он пока не знал, что задумал Торвард конунг, умный кузнец хорошо видел, как тот оживлен и весел. Черная тяжесть проклятья отпустила его и позволила снова стать самим собой. По опыту Сельви знал, что это ненадолго, но это означало, что Торвард снова прикоснулся к той божественной силе, которая позволяла ему бороться с проклятием Эрхины и, как знать, возможно, однажды позволит избавиться от него окончательно.

С расчетом времени, которое понадобится Брикрену, чтобы узнать новости, собраться и приехать отбивать назад свою собственную землю, Торвард ошибся совсем чуть-чуть – всего на один день. К тому же подходили к концу те девять ночей, через которые богиня Снатха обещала появление Брикрена, – из них осталось всего две, и неудачливого рига нужно было ждать со дня на день.

Ожидая прибытия Брикренова войска, Торвард заранее вывел людей к морю и спрятал за курганом. Тот был достаточно велик, чтобы скрыть от глаз со стороны моря несколько сильных дружин. В первый день ожидания Брикрен не появился, и сэвейгам пришлось до утра оставаться в поле. Шла последняя, девятая ночь. Летом отсутствие крыши над головой особенно не ощущалось, вот только близость Крепости Теней не давала людям покоя. Те, кто там побывал, теперь рассказывали множество страшных историй обо всех ужасах, которые им там мерещились. А те, кто не побывал, пересказывали эти же истории уже с новыми подробностями от себя. В итоге дозорные всю ночь леденели от ужаса, обливаясь холодным потом при каждом крике ночной птицы, при каждом порыве ветра. Всем слышались со стороны таинственного холма то стоны, то завывания, то шепот и какие-то невразумительные речи.

Торвард сохранял невозмутимый и даже слегка насмешливый вид, но на самом деле знал, что дозорные не так уж и не правы. Своим обострившимся чутьем он ясно ощущал, что какая-то загадочная потусторонняя сила действительно заметила их и присматривается. Своим вторжением в нутро кургана он нарушил ее покой. Но конунг фьяллей был не так уж беззащитен перед этой силой. Достав свой бронзовый меч посвящения, привезенный в прошлом году с острова Туаль, он велел Регне сшить ременную петлю и повесил его на плечо помимо собственного меча, обыкновенного. Как оружие для битвы с обычными земными врагами бронзовый меч никуда не годился, но вот для борьбы с иномирными силами мог послужить как нельзя лучше. Торвард отлично помнил тот меч, отражение которого видел в каменной чаше внутри кургана. Тот, названный странным и непонятным именем Каладболг, был точно таким же. Единственное отличие составлял красный самоцвет – гранат или рубин, – украшавший его рукоять. Будто бы случайно Торвард расположился в непосредственной близости от входа в Крепость Теней. Время от времени он поднимался и прохаживался перед входом, будто дозорный, охраняющий запертого в кургане потустороннего узника. И тот, словно устрашившись, а может, признав равного, не напоминал о себе ничем, кроме таинственных шепотов и криков ночных птиц.

За первую ночь, напрасно проведенную возле Крепости Теней, Торвард обдумал новую мысль и утром взялся за ее воплощение в жизнь. Среди захваченных сокровищ нашелся браслет, отделанный красными гранатами подходящего размера. Лет двести-триста назад эти камни были излюбленным украшением знати всех восточных и западных морей, и их можно было найти не только на старинных перстнях и ожерельях, но даже на масках богатых шлемов. Искусный кузнец тоже был под рукой – Сельви. К вечеру меч посвящения несколько видоизменился – на его рукояти, отлитой в виде бараньей головы с загнутыми рогами, появился красный самоцвет, и прошлогодний дар коварной Эрхины стал точь-в-точь напоминать таинственный Каладболг…

Следующий день выдался пасмурным: небо затянули тучи, с моря дул влажный ветер, иногда принимался сыпать мелкий противный дождь. Но возвращаться в бруг Торвард не разрешил, и фьялли, которым надоело мокнуть, так осмелели, что даже стали забираться в отверстие Крепости Теней – сначала возле самого порога, потом заходили все дальше.

И тут прибежал один из дозорных, стороживших на скале над морем.

– Показались корабли! – доложил Торварду запыхавшийся Эгиль Косая Борода.

– Какие?

– Ну, эти, коровьи шкуры! Много, прямо воды не видно.

Дружины мгновенно поднялись и заняли заранее оговоренные места. Торвард наблюдал за прибытием врага с вершины кургана. Опасения Даохана не оправдались: Брикрен привел с собой не так уж много людей. Куррахи, приближающиеся к берегу, не поддавались подсчету, но все же едва ли в них набиралось более шести-семи сотен человек. По отзывам местных жителей, риг увел с собой на Клионн более тысячи воинов, но раз возвращались не все, стало быть, там ему пришлось выдержать жестокую битву. Но хотя у Торвард имелось меньше людей, ему не приходило в голову бояться численного превосходства врага.

Риг Брикрен был полон отваги и неуклонной решимости победить или погибнуть, к чему его подталкивал и неудачный итог похода на Клионн – когда ему не удалось ни того ни другого.

Но первый неприятель, которого он увидел на берегу, заставил его закаленное бурями сердце содрогнуться.

На вершине кургана, называемого Крепость Теней, стоял человек – высокий, сильный. Его алые одежды издалека бросались в глаза, а в руке он держал меч – бронзовый, старинного вида, и красный самоцвет в его рукояти даже издалека уколол глаз острой пламенной искрой.

В куррахах вокруг раздались крики. Это зрелище навело уладов на мысль только об одном. Все знали, что в Крепости Теней хранится меч Каладболг, священное оружие Красного Короля Холмов. И вот теперь и меч, и сам его владыка вышли на свет, встречая их!

Завидев куррахи поблизости, Красный Король Холмов поднял к губам сияющий бронзовый рог, и прибрежные холмы огласил тягучий низкий звук. Улады все еще гребли к берегу, но весла задрожали в их руках. А в ответ на призыв из-за кургана показались ряды воинов. Одетые в красное, молчаливые, суровые, все рослые и сильные, они шли плотными рядами, появляясь с той стороны, где был выход из кургана наружу. Они все шли и шли, их становилось все больше; они обтекали Крепость Теней со всех сторон, как кровавая пена земли, красная волна вздымалась по склонам, приближаясь к вершине, где стоял вожак волшебного воинства, продолжая трубить в волшебный рог. Внутри кургана, как знал сам Брикрен, приносивший там жертвы на Праздник Мертвых, столько народа поместиться не могло. Воины шли из Иного мира, и Дун Скайт служил лишь воротами.

– Красный Король Холмов! Это он! – кричали на куррахах потрясенные улады. – Это он! Он встречает нас со своим войском!

– Он разгневан, что мы уступили ригу Миаду! Он не хочет пускать нас домой!

В первые мгновения смущенный Брикрен все же довольно быстро овладел собой и снова налег на весло.

– Я не отступлю! – кричал он своим людям. – Пусть здесь будет Красный Король Холмов или сам Самхейн, Страж Ворот Иного мира, со своими приспешниками, сам Кром Круаих, Араун, Уас Мас Имоман, Сын Ужаса! Я не отступлю и перед ними! Я считаю за честь сразиться с Красным Королем, и если мне суждено погибнуть, честь моя будет в этой битве! Вперед, сыны Снатхи!

И вереница лодок, до того бестолково плясавших в волнах, снова устремилась к берегу.

Видя это, воинство Красного Короля двинулось с кургана им навстречу. Алая и багряная волна текла по зеленой траве к серым водам пасмурного моря и казалась почти такой же широкой и неудержимой. Видя, что лодки приближаются, красные воины ускорили шаг и уже почти бежали, потрясая копьями, мечами, секирами и издавая боевые кличи. Низкий гулкий голос бронзового рога вторил их крикам.

Но, вместо того чтобы устрашить уладов, это все лишь воодушевило их. Сразиться с самим Красным Королем Холмов – небывалая честь, и каждый, ободренный примером своего отважного короля, уже видел себя одним из героев сказания. Иной мир вышел им навстречу – тот самый, о встрече с которым каждый мечтал. Боевые кличи, рев священного рога будоражили кровь, зажигали в душе ослепительный восторг, перед которым страх смерти – ничто. Само прекрасное старинное предание шло навстречу сынам Снатхи, сверкая алым шелком одежд, золотом украшений, сталью оружия, под боевые кличи, и сами боги наблюдали с небес за столкновением двух миров. И улады бросились вперед, уже чувствуя себя за той гранью, где страх смерти теряет всякое значение. Осталась только слава и доблесть, и к ним они бежали, в волнах прибоя выпрыгивая из своих маленьких лодочек и ликующими криками отвечая на крики алых воинов.

Еще пока противники оставались в лодках, алые воины начали стрелять из луков. Куррахи плясали на волнах, мешая целиться, но за то время, пока они достигли берега, каждый лучник алого войска успел сделать по десятку выстрелов, и многие из них достигли цели. С именами своих древних богов на устах улады падали из куррахов в воду и тонули, окрашивая своей кровью морские волны. Тех же, кто достигал берега, алые воины встречали бросками копий. Улады пытались отвечать тем же, но им, находящимся в ненадежных лодочках, волны и качка мешали еще сильнее, и требовалась вся их легендарная ловкость, чтобы просто не вылететь из лодки вслед за собственным копьем.

Куррах самого Буады достиг берега одним из первых. Выскочив из лодки, по колено в воде, с длинным мечом и маленьким круглым щитом в руках, он помчался к берегу, с нечеловеческой ловкостью уворачиваясь от десятка копий, летящих в него. Отчаянно вопя широко открытым ртом, с развевающимися косами, багровый от ярости, с красными татуировками на обнаженной груди и руках, он как никто напоминал самого Камулоса – бога войны и крови. Казалось, никто из смертных не сможет противостоять его неудержимому натиску.

Улады, выпрыгивая из лодок, уклоняясь от копий, тоже бежали к берегу вслед за своим повелителем. Иные из них падали, уже почти коснувшись песка, и мелкие волны колебали безвольные тела с торчащими из груди копьями или стрелами, играли рыжими и желтыми косами, вытащив их из сложных причесок. Но большинство все же достигло суши, где прямо на линии прибоя сынов Снатхи встретило красное воинство. Зазвенели мечи, с глухим треском боевые топоры врубались в доски щитов, вымоченные в морской воде, что придавало им особую прочность, и обтянутые дубленой кожей. Над берегом стоял сплошной вопль, и даже умирающие не замечали боли, переполненные священным безумием схватки. Из-за алых одежд воинов берег казался охвачен пламенем; алая кровь орошала песок и мелкую траву, застывала ослепительными брызгами на лицах, искаженных яростью.

Не замечая никого другого, риг Брикрен, истинный Сын Ужаса, мчался к подножию кургана, где уже ждал его спустившийся с вершины Красный Король Холмов. Никто другой из обоих войск не думал даже подступиться к этим двоим – они были предназначены друг для друга.

Охваченный яростью и азартом, в упоении своей нынешней и грядущей ратной славы, Брикрен налетел на Красного Короля Холмов, словно вихрь. Вблизи тот не слишком походил на тех выходцев из Иного мира, которых Брикрену доводилось встречать раньше: волосы у него были не ярко-рыжие, как полагалось бы, а совсем черные, и глаза не горели красным, а были просто темными. Все это вместе в сочетании со смуглой кожей сближало его скорее с народом круитне, прежними обитателями Зеленых островов, но ростом и силой Красный Король Холмов значительно превосходил их. Однако это не смутило Брикрена: ведь владыка долин имеет бесчисленное множество обликов и может для встречи со смертными избрать любой. Он может предстать перед ними белым оленем с красными ушами, или пестрым змеем, или мужем, исполненным силы и величия, или ревущим бурным пламенем. На плечах его был красный плащ, а в правой руке он держал Каладболг – бронзовый меч с позолоченной рукоятью, с крупным кроваво-красным самоцветом в рукояти.

Под красным шелковым плащом с золотой бахромой, с грубо замытыми пятнами крови прежнего владельца, на Торварде были стегач и кольчуга. Но шлем он надевать не стал, хоть его и убеждали, что это неразумно: к уладскому шлему он не привык, а свой, с полумаской, сразу выдал бы в нем сэвейга. Стальной меч, на который он в основном полагался, не считая бронзовую «игрушку» за настоящее оружие, ему приходилось держать в левой руке под плащом, и из-за этого он был вынужден отказаться от щита. Такое пренебрежение защитой сам Торвард в другое время посчитал бы полным безумием и почти самоубийством, но сейчас игра со смертью казалась ему забавой. Ему хотелось испытать, до каких же пределов заклинание Хердис будет его оберегать и когда же проклятье Эрхины проломит-таки стену защитных чар?

И когда Брикрен был уже совсем близко, Торвард рывком сбросил красный плащ, освобождая вторую руку. С диким криком, описав мечом круг над собой, Брикрен ударил противника сверху, норовя попасть в незащищенную голову. Торвард уклонился, сделав быстрый шаг назад, и тут же ударил сам – сначала бронзовым мечом, потом сразу же стальным. Первого удара Брикрен избежал, в свою очередь отступив, а второй отбил маленьким кулачным щитом – выбросив его навстречу, сбил клинок плоскостью. Вероятно, его несколько удивило то, что король Иного мира бьется против него двумя мечами из двух разных металлов – стали и бронзы, и он заподозрил в этом какой-то вид колдовства, ему неизвестный. На его раскрашенном лице на миг мелькнуло смущение, и кричать он перестал. Но ни малейшей заминки его смущение не вызвало, и он, отбив выпады Торварда, снова нанес удар в голову противника.

Не имея щита, Торвард был вынужден прикрыться стальным мечом, подставив его под меч улада. Над курганом разлетелся звон, меч Брикрена скользнул вниз по его клинку, а Торвард тут же нанес удар бронзовым клинком во второй руке. Удайся ему этот прием, он распорол бы Брикрену живот и на этом все было бы кончено. Однако риг Снатхи успел подставить щит, а сам тут же шагнул вперед и наотмашь этим же щитом ударил Торварда в лицо, одновременно нанося мечом удары сверху крест-накрест.

От летящего в лицо щита Торвард уклонился, отдернув голову, но от клинка увернуться уже не успел. Он смог только вскинуть перед собой стальной меч и снова принять клинок на клинок. Мечи встретились с громким лязгом, полетели искры. На мече Торварда осталась зарубка, которая грозила оставить его вовсе без оружия. Понимая это, Торвард с удвоенной мощью, рыча от ярости, бросился вперед и нанес удар, целя уладу в лицо.

Брикрен отпрыгнул, и Торвард, пытаясь не дать ему времени для ответного выпада, тут же прыгнул следом, почти одновременно нанося удары с двух рук обоими своими клинками. Брикрен отступил еще на шаг, и Торвард кольнул острым концом бронзового меча, будто копьем, ему в лицо. Однако Брикрен быстро присел, пропуская меч над собой, а вскочил уже за спиной у Торварда и мгновенно нанес удар по его правому плечу. Клинок лязгнул по железным колечкам кольчуги, но не прорубил их, а Торвард мгновенно ударил в ответ, но Брикрен снова присел. Клинок опять пронесся у него над головой, а риг Снатхи, не поднимаясь, ударил снизу вверх, целя противнику в сердце.

Единственное, что Торвард успел сделать, – это откинулся назад в самый миг удара. Поэтому, вместо того чтобы пронзить сердце, клинок, уже проткнув кольчугу со стегачом и коснувшись тела, пошел под кольчугой, снизу вверх вспарывая мышцы груди, пронзил плечо и проломил ключицу.

Стальной меч, который Торвард держал в левой руке, со звоном упал на каменистую землю. Боли Торвард еще не ощутил – но груди и плечу вдруг стало горячо, рука бессильно разжалась, как будто больше ему не принадлежала, и он буквально услышал хруст, с которым нечто совершенно чужое вломилось и заворочалось в плече.

Пытаясь быстрее освободить свой клинок, Брикрен щитом ударил в голову Торварда, и тот отшатнулся. Щит закрыл ему обзор, а по опыту прежних ранений Торвард знал, что у него остались считанные мгновения, чтобы хоть что-то сделать.

И он, вскинув бронзовый меч, зажатый в правой руке, почти вслепую сделал выпад. И попал противнику в бедро – тот еще не успел вернуть поднятый для удара щит и был ничем не прикрыт.

Торвард упал, оглушенный ударом в голову и наконец дошедшей до сознания болью раны. Бронзовый меч, сверкая крупным гранатом в рукояти, отлетел и покатился по уклону берега, звеня о камни окровавленным лезвием. Брикрен тоже упал, оглашая окрестности яростным воплем – не столько боли, сколько досады. Раненный, оглушенный и теряющий сознание противник лежал на земле в двух шагах, отделить его голову от тела и тем сделать свою победу окончательной было делом нескольких мгновений.

И он еще мог бы с этим справиться, ползком добравшись до не способного сопротивляться врага.

Но этих нескольких мгновений у него не было. Телохранители Торварда не принимали участия в общем сражении, а стояли рядом наготове, чтобы никто не подобрался к их вождю со спины. Теперь же, видя, что он серьезно ранен, – о худшем пока никто думать не хотел, – все четверо дружно бросились вперед. Ормкель и Хильдир Золотые Штаны, выбранный взамен погибшего Кетиля, заслонили его от Брикрена, не давая тому приблизиться, а Асбьерн и Гудбранд вдвоем подняли Торварда и понесли прочь с вершины кургана. Пятна свежей крови отмечали их путь, и руки обоих телохранителей вмиг окрасились теплой кровью их конунга.

Ормкель и Хильдир вскоре последовали за ним. Брикрен ревел и размахивал мечом в дикой ярости, видя, что его поверженного противника, его законную добычу, уносят вопреки всем представлениям о чести. Любой уладский герой на месте Торварда добровольно отдал бы свою голову тому, кто добыл право на нее в честном бою. Но сэвейгам не было дела до уладских обычаев, им был нужен их конунг, причем живой. А помешать им уже никто не мог – вблизи Крепости Теней к тому времени осталось не больше десятка уладов. Остальные уже были или убиты, или ранены, или отогнаны прочь, к морю, и рассеяны по берегу. В общем сражении сэвейги одержали победу, несмотря на то что в начале битвы уступали противнику числом.

Риг Брикрен, лежа на земле, ревел больше от ярости, что не может продолжать бой и преследовать почти поверженного противника. Оставшиеся поблизости улады поспешно подняли своего повелителя, положили его на длинный щит и поспешно понесли прочь, к морю. А пока сэвейги, озадаченные ранением конунга, сообразили пуститься в погоню, улады уложили рига в куррах и погребли прочь от берега. Можно было бы взять несколько лодок из тех, что во множестве оставались на берегу, но преследовать врага на воде, на этих «коровьих шкурах», никто не хотел. Гораздо больше победителей волновали другие вещи: судьба Торварда конунга и сбор добычи.

Оставшиеся в живых несколько сотен уладов уплыли в море или разбежались по прибрежным холмам, а сэвейги собрались к роще, на опушке которой положили Торварда. Он был без сознания, а Сельви и Виндир Травник сосредоточенно пытались освободить его от кольчуги и стегача. Кольчугу кое-как стянули, стегач просто разрезали. Теперь под пропитанными кровью обрывками рубахи всем стала видна страшная рана – клинок Брикрена пропахал в теле Торварда глубокую борозду, которая начиналась на ребрах чуть выше пояса и тянулась через грудь до самого плеча. Ключица была сломана. Торвард дышал тяжело и с хрипом, Сельви с замиранием сердца приглядывался, не покажется ли кровавая пена на его вмиг пересохших губах. Если да, если сломаны ребра и острые концы вонзились в легкие, – это конец.

Не показывая виду, что все внутри у него сжалось и заледенело от ужаса и от тяжести возможной потери, которая просто не вмещалась в сознание, Сельви с помощью Виндира перевязал рану, насколько позволяли походные условия, и поднял глаза на хирдманов:

– Готовьте носилки, нужно скорее вернуться в брох.

Хирдманы быстро вырубили в роще несколько подходящих жердей и укрепили на них три щита из более-менее уцелевших. Со всей осторожностью Торварда положили на носилки, укрыли плащом, и телохранители понесли его по дороге. Халльмунд взялся за передний конец носилок вместо Гудбранда, раненного в руку. Он молчал, и только закушенная губа и остановившийся взор выдавали, каким ужасом его наполнило произошедшее.

Хирдманы молча следовали за носилками. Многие еще остались на месте битвы: одни перевязывали раны себе и товарищам, другие добивали тяжелораненых уладов и связывали тех, кто был ранен легко. Этих добивать предусмотрительный Фродир Пастух не велел, буркнув:

– Пригодятся.

Все понимали, что пригодиться пленные вражеские воины смогут теперь для погребальных жертв Торварду конунгу. А что до погребения очень даже может дойти, сэвейги из дружин прочих вождей почти не сомневались. Вид страшной раны говорил сам за себя, а еще все помнили предсказания, полученные им два раза подряд, – грозные предсказания, сулящие поражение и гибель. Он искал гибели, он ее хотел – и его самое страстное желание за последний год было как никогда близко к осуществлению.

Фьялли, провожая в брох бесчувственное тело своего вождя, старались об этом не думать. Телохранители, и сами не слабые мужчины, обливались потом, ощущая, насколько он тяжел, – давненько им не приходилось его носить, и хотя ничего сверхъестественного не было в том, что сильный мужчина ростом почти четыре с половиной локтя весит немало, сейчас эта тяжесть казалась жутким признаком того, что на носилках лежит уже мертвое тело – мертвец ведь всегда тяжелее живого. Мельком оглядываясь, Халльмунд и Асбьерн пытались убедиться, что он еще дышит, но по этому мертвенно-бледному лицу с приоткрытым ртом и какими-то особо резкими чертами ничего нельзя было понять. Сельви, шедший рядом с носилками, почти не сводил глаз с конунга и тоже как о величайшем благе молил богов о том, чтобы того хотя бы удалось донести до броха живым.

Он был еще жив, когда его внесли в прохладу каменной башни и уложили возле очага. Здесь его освободили от одежды, как следует смыли кровь, и Сельви с Виндиром, как двое самых умелых и толковых в дружине лекаря, еще раз обследовали раны. Две или три мелких ничем не грозили, но вот эта… Если бы сердце или важный кровеносный сосуд оказался задет, Торвард уже умер бы. Сломанные клинком кости они умели вправить и сами, но рана оказалась такой длинной и глубокой, что Сельви не был уверен, что ее удастся обеззаразить. А значит, даже если самые важные органы не повреждены, конунг может умереть от заражения крови.

– Принесите сверху лежанку, – велел хмурый Сельви хирдманам, которые больше взглядами, чем словами, вопрошали его о том, что же теперь будет. – Не лежать же ему на земле.

В верхнем покое хирдманы разобрали лежанку, которая прежде принадлежала какой-то из жен Брикрена, снесли ее по лестнице вниз и опять собрали. Конунга подняли и уложили. Его раны снова промыли и перевязали, сделать было больше ничего нельзя. Но его лицо оставалось бледным, сердце чуть билось. Тяжесть раны в сочетании с тяжестью предсказания оставляла ему мало надежд на то, чтобы выжить.

Фьялли, перевязав собственные раны, сидели и стояли вокруг лежанки и не сводили глаз со своего вождя, который никого не видел и не узнавал. У всех было такое чувство, будто они плыли по бурным волнам на поиски подвигов и славы – и вдруг вода ушла куда-то, оставив их посреди бескрайней песчаной пустыни. Все содержание жизни будто разом кончилось, когда конунг уже не вел, не воодушевлял, не придавал их движению смысл. Торвард никогда не произносил громких речей, не давал пышных обетов и не объявлял высоких целей, но его врожденная и неистребимая жажда жизни во всех ее проявлениях зажигала всех, кто рядом с ним; ему все время было что-то нужно, он все время чего-то хотел, и поток его желаний и стремлений нес дружину, как сильный ветер несет парусное судно по волнам. Даже в последний год, под грузом проклятия, вкус жизни стал для него мучительно-горек, но вместе с тем у Торварда появилась и огромная, несравнимая по важности цель – одолеть проклятие, сделать жизнь снова сладкой и яркой. И чем более тяжко сказывалось на нем проклятье, тем более упорно он с ним боролся и тем больше сил находил в себе для этой борьбы.

И вот теперь он лежал, в такой дали от дома, в самом сердце Западных морей, на чужом острове, в загадочной земле, где мир людей так тесно переплетается с Иным миром. Лежал и ничего не хотел – ни славы, ни добычи, ни счастья. И тайны Иного мира его уже не волновали, потому что Острова Блаженных сами выступили из тумана и манили его к себе руками прекрасных белоликих женщин… возможно. А возможно, герои древности уже пересаживались, чтобы освободить ему место за изобильными столами Валхаллы поближе к самому одноглазому хозяину – и неподалеку от его отца, доблестно погибшего Торбранда конунга. Теперь его товарищи – Сигурд, Сигмунд и Синфиотли, но им-то – Эйнару, Аринлейву, Халльмунду, Ормкелю и всем прочим – что теперь делать без него? Большая часть их родилась и выросла в Аскефьорде и была знакома с Торвардом в течение всей своей – или его – жизни. Он был неотделимой частью Аскефьорда, новым воплощением неувядающей славы рода фьялленландских конунгов, самим их Тюром. И в то же время – надежным и верным товарищем любого из них. У каждого из фьяллей словно бы вырвали сердце, и каждый ощущал почти такую же боль, как если бы это действительно произошло. Сельви тем временем встал и огляделся.

– Мы с Виндиром сделаем все, что сумеем, не сомневайтесь, – сказал он, обводя глазами примолкшую дружину. Но каждый видел, как сильно Сельви осунулся за это недолгое время, седина заблестела в его светлых волосах ярче и заметнее, и теперь он, стройный и гибкий, как прежде, уже не казался молодым, а выглядел на все свои пятьдесят лет. – Но сдается мне, тут в брохе есть один человек, который сможет побольше нашего. Что-то мне подсказывает…

– Что за человек? Ты о чем? – Халльмунд с трудом оторвал взгляд от лица Торварда и посмотрел на Сельви бессмысленными от горя глазами.

– Скажи-ка, Хавган, – Сельви обернулся к барду, который уже складывал в уме строки пышной поминально-хвалебной песни в честь доблестно погибшего Торварда конунга, – знатных дев королевского рода на острове Эриу обучают только предсказаниям или искусству врачевания тоже?

– Искусству предсказания, искусству врачевания, искусству рукоделия, сладкой речи и прочим благородным искусствам обучают там, – подтвердил Хавган.

– Так ведь одна такая у нас есть, – напомнил Сельви. – Дочь Брикрена. Если ее папаша ранил конунга, вероятно, она сумеет его вылечить.

– Эта змеюка? – презрительно фыркнул Халльмунд. – Да она его уморит. Я ее близко к конунгу не подпущу!

– Едва ли получится добиться ее согласия. – Хавган тоже покачал головой.

– А мне что-то подсказывает, что она согласится, – не сдавался Сельви. – Ари, – обратился он к сыну, – сходи за ней. Приведи ее сюда. Я сам с ней поговорю. Вы не вмешивайтесь.

Аринлейв покрутил головой, давая понять, что слабо верит в эту затею, но пошел. И никто не возразил – слово Сельви в дружине обладало достаточным весом, чтобы все признали за ним право распоряжаться в отсутствие конунга. К тому же кузнец сам был сродни чародею, и любой из дружины, пораскинув умом, признал бы, что у того могут быть в запасе доводы и средства, способные повлиять даже на самую упрямую и недружелюбно настроенную деву.

Вскоре Тейне-Де в сопровождении Аринлейва спустилась из верхнего покоя, где ее держали, заперев на всякий случай снаружи на засов, и приблизилась к очагу. За время плена служанки броха привели в порядок ее платье, расчесали и уложили волосы, заплетенные в несколько кос, и выглядела она почти как истинная дочь короля – мешал этому только глубоко спрятанный страх в ее близко посаженных желтых глазах. За недолгое время, прошедшее с ее поимки, сам Торвард не вспоминал о ней, и никто другой ее, законную добычу конунга, тоже не тревожил, но она понимала, что участь девы, попавшей во вражеские руки, может быть весьма печальной. Уже ведь не одна и не две дочери уладских и эриннских ригов, ставшие пленницами лохланнцев, окончили свои дни в рабстве на чужбине! А надежды на то, что отец, вернувшись с войском, разобьет врага и освободит ее, пока, похоже, не оправдались. Она держалась прямо и смотрела надменно, но против воли страх проступал в чертах ее лица, и без того не слишком красивых, делая их еще менее привлекательными.

– Послушай, прекрасная и благородная дева! – Сельви плохо представлял, как надо обращаться к подобному созданию, но старался по мере сил. – Вот лежит Торвард конунг, раненный в бою с твоим отцом. Рана его тяжела, и он может умереть. Правда ли, что ты обучалась на острове Эриу не только зловредным предсказаниям, но и врачеванию?

Тейне-Де ничего на это не ответила, только вздернула голову, и ноздри ее дрогнули, словно говоря: допустим, но отдавать мое умение на службу вам, негодяям, я ничуть не намерена!

– И я прошу тебя приложить твои умения к тому, чтобы наш конунг выздоровел, – продолжал Сельви. – Мне приходится тебя просить: ведь ты предрекла ему поражение и гибель, тем самым сделав их почти неизбежными. Теперь единственный способ отвести беду – это чтобы ты незамедлительно предрекла ему скорое благополучное выздоровление. Кто наложил проклятье, тому его и снимать, и я верю, что у тебя получится. Тем более если ты станешь лечить раны конунга и приложишь все усилия к тому, чтобы твое второе, доброе предсказание как можно скорее и полнее сбылось.

Девушка по-прежнему молчала.

– Я думаю, ты все же согласишься, – говорил Сельви среди всеобщей тишины. – Потому что если сбудется первое твое предсказание и наш конунг умрет, то я, Сельви сын Стуре-Одда, от имени всей нашей дружины клянусь, – он окинул быстрым взглядом десятки лиц, напряженно следивших за этой беседой, – клянусь, что ты, Тейне-Де, дочь Брикрена Биле Буады, станешь посмертной спутницей нашего конунга и уйдешь с ним в страну мертвых.

Тейне-Де впервые дрогнула при этих словах и бросила быстрый взгляд на лежащего Торварда, словно хотела убедиться, что он еще не умер.

– А перед тем как тебя задушат веревкой, одновременно вонзая нож в грудь, – ибо таков наш старинный обряд принесения посмертной жертвы, – каждый мужчина из дружины получит право соединиться с тобой, воздавая честь богиням любви и смерти, – невозмутимо продолжал Сельви. – И я не сомневаюсь, что каждый из нас посчитает своим почетным долгом поучаствовать в священном обряде. Желаешь ли ты принять в нем участие – решать тебе. Условия тебе теперь известны.

Он замолчал, фьялли загудели. Тейне-Де молчала, ноздри ее трепетали, взгляд бегал. Смерти как таковой она не побоялась бы – твердостью духа эта дева не уступила бы никому из мужчин. Но сделаться посмертной спутницей и навечно стать в мире мертвых рабыней чужеземного конунга, врага, для нее было бы горем и позором гораздо худшим, чем сама смерть. Обряд погребения тоже ничего хорошего не сулил, и в этом ее убеждали десятки мрачных мужских глаз, устремленных на нее со всех сторон.

Наконец она подняла взгляд на Сельви. В ее глазах он теперь увидел уже не надменность, а ужас – угадывая под внешней твердостью этот страх, он с самого начала не сомневался, что она согласится на его предложение и будет стараться изо всех сил, без обмана. Ведь теперь и ей очень нужно, чтобы Торвард выздоровел!

– Приходится… мне… согласиться, – хрипло и тихо, будто веревка из конского волоса уже обвила ее шею и два мужика готовились тянуть свои концы в разные стороны, проговорила она.

– Так делай же предсказание. Есть ли у тебя сейчас озарение светом? – уже зная порядок, осведомился Сельви.

Тейне-Де закрыла глаза. Ее действительно обучали в течение нескольких лет, поэтому войти в состояние предсказания для нее было не намного труднее, чем любой женщине – выглянуть в раскрытую дверь.

– Есть у меня озарение светом, – подтвердила она.

– Сделай же предсказание для Торварда конунга, а также для себя, ибо его и твое благо сейчас неразделимы.

– Я делаю предсказание, что Торвард конунг оправится от этой раны и сделается не менее здоров и силен, чем был до битвы.

С того же дня Тейне-Де взяла на себе заботу о выздоровлении Торварда. Сельви и Виндир помогали ей поднимать и поворачивать тело, слишком тяжелое для женских рук, а заодно присматривали за всеми ее действиями, поскольку, хоть она и заботилась в первую очередь о собственной жизни и чести, дружина упорно не доверяла «уладской ведьме». Однако Сельви не замечал в ее действиях никакого злого умысла и отзывался о ней как о весьма сведущей и умелой лекарке.

Кроме лечебных трав, она разбиралась также в заклинаниях, которым придавала не меньшее значение. Каждый раз, перевязывая раны, Тейне-Де напевала что-то, даже не по-уладски. Как подозревал Сельви, это был древний язык круитне или что-то похожее. Старинные боги круитне, потесненные со своих мест сидами во главе с Боадагом, которого тут еще называли Красным Королем Холмов, не ушли совсем – их имена остались в заклинаниях, ибо они владели волшебством самой земли. Улады не могли отказаться от этой силы, чтобы не утратить связи с землей, на которой жили. Странные это были боги. Постепенно Сельви удалось разговорить Тейне-Де – хоть она и не питала к нему добрых чувств за ту клятву, которой он вынудил ее лечить Торварда, поговорить ей здесь было больше не с кем и хотелось наладить хоть какие-то отношения с людьми, в руках которых находились ее жизнь и честь. Учтивый, доброжелательный и умный собеседник, Сельви при посредничестве Хавгана через несколько дней уже оживленно беседовал с девой и узнавал много любопытного.

Вот, например, Леборхам, богиня речи, мысли и предсказаний, чье имя означает Перекручено-Вывернутая или что-то в этом роде. Ее называют так, потому что у нее ступни и колена обращены назад, а зад и пятки повернуты вперед – что, однако, не мешает ей двигаться быстрее взгляда и без труда обходить за один день, подобно солнцу, все земли Западного моря. И нет ничего, что могло бы от нее быть скрыто, поэтому к ней всегда обращаются за предсказаниями. Она же может кого угодно убедить в чем угодно, ибо даром красноречия владеет так, как никто из смертных или бессмертных.

Или, скажем, Гормфлат – Красное Пиво Власти, женщина-власть. Сама Земля, вступая в брак с которой мужчина становится королем. В те давние годы, когда племя Боадага еще только пыталось закрепиться на благодатной земле Зеленых островов, сам Боадаг вступил в священный брак с Гормфлат. Тогда он и получил титул Короля Холмов. А после, когда сами сиды были вытеснены с зеленых равнин иным племенем – людьми, людские короли проходили этот же путь. И лишь самые достойные из мужчин, сумевшие угодить Гормфлат и понравиться ей, получали истинное королевское достоинство. Тому, кто не мог добиться милости Гормфлат, не стоило называть себя королем: богиня не давала ему благословения, трава не росла на пастбищах, скот не плодился, посевы не всходили, рыба не шла в сети, и жены человеческие ходили бесплодными. Власть земли не могли отменить никакие завоевания и перемены, поэтому и короли племени Боадага, и вожди людского племени все как один вынуждены бывали искать милости Гормфлат. Их жены и дочери служили ей, чтобы она вдохнула в них свой дух и передала часть своей власти. И именно дух Гормфлат причиной тому, что не сын и не брат, а только муж дочери или сестры прежнего короля становится его наследником.

Часто Тейне-Де принималась петь заклинания, призывая на помощь силы всех четырех стихий. Не понимая ни слова, – и Хавган не мог помочь, поскольку не знал языка круитне, – Сельви догадывался, что спокойно, четко, с движениями рук по прямой сверху вниз Тейне-Де произносит заклинания сил земли, шепотом, с придыханием, с плавными движениями рук на себя, словно загребая что-то, она обращается к стихии воды, быстро и сильно произнося слова и вращая ладонями, она раздувает дух огня, очищающий кровь и ускоряющий ее бег.

Под одно из этих заклинаний Торвард впервые пришел в себя.

Заметив, что его ресницы дрогнули и приподнялись, Сельви невольно вскочил и с трудом дождался, пока Тейне-Де закончит пение, а потом склонился над ложем. Торвард прошептал что-то – никто не понял что. Взгляд его был уже вполне разумным и выразительным, конунг явно хотел что-то сказать. Сельви и Виндир с двух сторон наклонились к нему, хирдманы, сидевшие поодаль на полу, устланным тростником, – они понемногу начали привыкать к местному обиходу, – вскочили с мест и столпились вокруг.

– Все хорошо, конунг, ты поправишься, – сказал Сельви. – Мы в брохе Брикрена, его войско мы отогнали, и никто из уладов поблизости не показывается. Самого его, раненого, его люди унесли, но это даже к лучшему – раз он жив, у тебя будет возможность с ним рассчитаться. Ты совсем скоро уже будешь здоров по-прежнему. Мы об этом позаботимся.

Торвард снова что-то пробормотал, и Сельви наконец разобрал:

– Хоть не в спину…

Похоже, раненый конунг пытался выразить удовлетворение тем, что в этот раз его не ударили копьем в спину, как в прошлогодней битве в Аскефьорде, и нынешняя рана никому не даст повода сомневаться, что он встречал врага грудью, как и подобает истинному воину.

И вот тут Сельви, а вслед за ним и остальные окончательно поверили, что он выживет и выздоровеет. Еще не имея сил разговаривать, он уже пытался смеяться над превратностями своей судьбы…

Очнувшись и осознав, что с ним произошло, Торвард почувствовал, что желание умереть, вот уже скоро год почти не оставлявшее его, куда-то испарилось. Точно как той, первой ночью с королевой Айнедиль. Не зря же говорят, что любовь и смерть, на грани которой он побывал, – одно и то же. То есть полное забвение себя и слияние с божеством… И сейчас он радовался тому, что выжил, как радовался бы всякий обычный человек на его месте. Но это и тревожило: желание жить было для него опасно само по себе, поскольку ставило под удар проклятья Эрхины, запрещавшего исполняться его желаниям. Однако Сельви еще в первый день, убедившись, что конунг в полном сознании и все понимает, пересказал ему, каким образом удалось вырвать у Тейне-Де новое, благоприятное предсказание и согласие лечить его. И Торвард успокоился: если выздоровление ему предсказано, то оно свершится, хочет он того или нет.

Сознания он больше не терял и, хотя разговаривать еще не мог, уже прислушивался к беседе. Власть Эрхины, которой он был проклят, уходила корнями к той же Великой Богини, древней, как сама земля, древнее сэвейгов, уладов, древнее даже круитне, но именно этот народ первым пришел сюда и первым получил ее благословение. Теперь Торвард понимал, как же ему повезло в том, что его мать связала его с родом древних правительниц и жриц этого таинственного черноволосого племени, которое словно застряло в каких-то давних, дремучих веках, но сохранило живую связь с землей и ее скрытыми силами. Вероятно, именно этим – кровным родством с Богиней – объяснялось то, что он все еще жив.

Но это не отменяло его вины. В лице Эрхины он нанес Богине тяжкое оскорбление – пусть невольное, пусть его намерения были вовсе не оскорбительны для матери любви, но он не смирился и не признал безусловного права ее земного воплощения распоряжаться не чьей-нибудь, а его жизнью и судьбой. Он был проклят силой, властью и именем Богини, и теперь судьба его перекручена и вывернута, как сама Леборхам, – и не вернется все на место, пока он не найдет способ примириться с Богиней.

Это возможно – однажды он оказал услугу Богине в лице Айнедиль, но этого мало. Эрхина была самым сильным воплощением Богини, и одолеть ее влияние не сможет никакая другая жрица. Единственное открытие, утешавшее Торварда, состояло в том, что у Богини много воплощений. И чем больше он их встретит, тем больше его надежды добиться прощения. И сейчас он находится в самом подходящем для этого месте…

Глава 5

А властители земли Клионн, оставаясь дома, с нетерпением ждали вестей. Поначалу, когда Брикрен только собирался возвращаться на Снатху, чтобы изгнать захватчика со своего острова, Бьярни был полон решимости отправиться с ним и как можно быстрее встретиться с Торвардом конунгом. Но Элит и риг Миад неотступно отговаривали его от этой мысли.

– Пусть едут Киан и прочих фении, которым не терпится показать свою доблесть, – говорил ему дед. – Воевать ради чужих выгод – это доблесть фениев, то есть людей, у которых, кроме доблести, и нет ничего. Древние песни складывались тогда, когда сам король был немногим богаче любого пастуха и самым ценным приобретением считалась голова врага – самым ценным после коровы, конечно. Когда ради хорошего быка короли собирали войска и ходили войной друг на друга, потому что бык, основа будущего стада, того стоил! Но ты, сын мой, по отцу происходишь из народа, который давно уже из этого вырос. За это я так ценю тебя и люблю даже больше, чем других внуков, которые хоть и рождены в моем доме, но по-прежнему заботятся не о благе своей земли, а только о своей собственной доблести и славе. Но ведь мир изменился, и даже я, старик, это понимаю. У короля есть земли и сокровища. Ему не надо спешить на Острова Блаженных, у него и здесь есть обильные пиры и прекрасные женщины. Так зачем спешить расстаться с жизнью? В Страну Вечной Юности ведь не опоздаешь, там время не движется и нежные девы не стареют. Так что не торопись, сын мой. Пусть Брикрен и Даохан мак Минид истребляют друг друга как можно больше, а нам потом не составит труда добить оставшегося победителем. И Каменный Трон еще будет наш! Подумай, разве тебе не хочется стать полноправным правителем какого-либо из пяти больших островов? А если не Снатху, так Банбу, при помощи наших добрых богов, мы сумеем для тебя раздобыть. Просто не надо торопиться. А уж если я стану ард-ригом, я с гораздо большим удовольствием увижу на месте рига Клионна тебя, чем любого другого из моих потомков.

Как понял Бьярни, успехи на поле брани даже престарелого Миада наградили честолюбивыми замыслами, которых он прежде не имел. Разве плохо под старость посидеть немного на Каменном Троне и умереть ард-ригом, пока никто не успел вышибить тебя с этого жесткого, но такого почетного сиденья?

Вторил ему и Ивар хельд.

– Ты приехал сюда за доказательствами твоего происхождения, – внушал он. – Их ты получил, твой дед даст тебе подарки, чтобы убедить Халльгрима и весь наш харад, что ты действительно внук настоящего короля, хоть и родился сыном рабыни. А король верит тебе, и ни кольцо твоей матери, ни сокровища Фафнира не сделают этой веры крепче. А значит, тролли с ним, с этим кольцом, дед подарит тебе еще десять таких же!

– Но как же честь! – возмущался Бьярни. – С потерей кольца я еще мог бы примириться, хотя мне хотелось бы по возможности его добыть, чтобы ни Махдад, ни Сенлойх, ни другие уже не смели подозревать меня в обмане и говорить, что я добился такой чести тем, что-де обольстил внучку короля! Но оскорбление! Торвард конунг убил двух моих братьев и оскорбил мой дом своим беззаконным вторжением. Я обязан отомстить ему, иначе я не смогу уважать себя, и люди не станут уважать меня, и все мои достижения, будь я хоть трижды королевского рода, пропадут зря! Для потомка королевского рода еще менее, чем для сына рабыни, возможно стерпеть обиду и оставить гибель родичей неотомщенной. Рано или поздно мне придется искать встречи с Торвардом конунгом, и ты отлично это понимаешь, родич! Так почему же не сейчас? Зачем мне искать его по всем семи морям, если он уже здесь?

– А если ваша встреча закончится не так, как тебе бы хотелось? – намекнул Кари Треска. – Если ты погибнешь, твой отец не обрадуется, оставшись вовсе без сыновей.

– Своей безвременной гибелью ты окажешь очень дурную услугу моей сестре, фру Лив! – вставил Ивар хельд, напоминая обещание Сигмунда в случае гибели последнего из сыновей отослать жену и взять другую, молодую. – А она всегда была добра к тебе и заслужила, чтобы ты подумал о ней!

– Кроме того, если ты погибнешь, жениться на дочери Халльгрима ты тогда никак уж не сможешь! – улыбнувшись, добавил Кари. – Разве что прискачешь на черном коне черной ночью, как в сказании, обнимешь ее холодными как лед руками и увезешь в свой курган. А ведь ради нее, как я понял, ты все это и затеял.

– Я не погибну, – с твердой уверенностью ответил Бьярни. – Элит предсказала, что я одержу победу. И вовсе не ради йомфру Ингебьерг я все это затеял. Она лишь подтолкнула меня к этому решению, но мое собственное достоинство требует, чтобы в моем происхождении не осталось ни тайн, ни сомнений.

– Так зачем торопиться? Только раб мстит сразу – ты ведь знаешь эту поговорку. А, учитывая все обстоятельства, тебе, наоборот, стоит откладывать свою месть до наиболее удобного случая и тем доказывать, что ты-то как раз не рабского происхождения. Понимаешь?

– Но если я буду слишком долго откладывать, то могу не успеть, – хмуро отозвался Бьярни. – А если риг Брикрен убьет Торварда конунга? Ему это вполне по силам.

– Если кто-нибудь его убьет, то почему бы тебе тогда не разорить его дом в его отсутствие, как он разорил Камберг в отсутствие хозяина? – Ивар хельд усмехнулся. – Это будет весьма достойным, а главное, очень выгодным выходом из положения.

Но наибольшее влияние на Бьярни имели доводы, приводимые Элит.

– Я не хочу, чтобы сейчас ты покинул меня, брат мой, – говорила она, и на это ее «я не хочу» Бьярни даже не пытался искать возражений. – Кто бы ни победил из этих двоих, после того победитель наверняка наведается сюда, чтобы испытать крепость наших щитов. Мы должны подготовиться к встрече, найти союзников. А главное – узнать волю богов. И я хочу, чтобы в это тревожное время ты, возлюбленный брат мой, был рядом со мной.

Таким образом, риг Брикрен один отправился вызволять свою дочь и изгонять врага со своей земли. И вот дни проходили за днями, не принося никаких вестей, и это само по себе служило дурным признаком. Если бы счастье сопутствовало ригу Брикрену, то он непременно вернулся бы как только смог – привез бы свою дочь, привез бы головы врагов как свидетельства своей доблести и победы. Думая об этом, Бьярни испытывал досадное чувство, схожее то ли с ревностью, то ли с завистью. Конечно, Торвард конунг, достанься его голова Брикрену, получит по заслугам, а за погибших Арнвида и Вемунда можно отомстить и кому-то из его родичей. Впрочем, округа Камберг, а возможно, и сам Рамвальд конунг будут вполне удовлетворены тем, что это чудовище, смутившее их покой и безнадежно испортившее зимние праздники, убито на чужбине и никогда больше не явится в Морском Пути, чтобы разорять чужие дома и оскорблять хозяев. Но перед самим собой Бьярни не мог признать этот выход таким уж удачным. Чтобы уважать себя, со своим врагом он должен был рассчитаться сам.

Да и о кольце своей матери он не забывал. Если Брикрен убьет Торварда и захватит его имущество, Бьярни придется просить кольцо Дельбхаэм у неистового рига Снатхи? И вскоре, едва смея признаться в этом самому себе, он уже втайне мечтал и надеялся, что у Брикрена ничего не выйдет, что Торвард конунг расправится с ним так же, как делал это со всеми прочими соперниками, кто попадался ему на пути до сих пор.

Этими мыслями он не делился даже с Элит, возле которой проводил целые дни. Но иной раз, поймав ее взгляд, проницательный и чуть насмешливый, Бьярни подозревал, что она и сама догадывается о его чувствах.

Его надежды оправдались, хоть и не в полной мере. Брикрен не потерпел полного поражения, но и не одержал решительной победы. Весть об этом земля Клионн получила не от тех и не от других, а от Даохана мак Минида, нового рига земли Банба, чьи куррахи вошли однажды под вечер в устье реки Клионы, чтобы уже на следующий день достичь бруга Айлестар.

Прослышав, что к нему явился новый король одного из пяти островов, риг Миад приказал устроить торжественную встречу. Ревели бронзовые рога, все обитатели бруга высыпали встречать знатного гостя, нарядившись в лучшие шелковые одежды.

Привет тебе, муж, не ведающий страха!

Сердце из камня! Дикое пламя!

Ярая кровь! Бурное море! Бык всемогущий! —

пели нарядные девушки, одетые в разноцветные шелка, сияющие золотом и медью волос, уложенных в дивные прически. Возглавляла их, разумеется, Элит, и Бьярни, любуясь ею, бросал подозрительные и недовольные взгляды на Даохана, в честь которого все это происходило. Кажется, с восхвалениями девушки немного торопятся – ни на яростного быка, ни на бурное море и дикое пламя этот молодой человек, среднего роста и довольно щуплого сложения, никак не походил.

– А почему, кстати, он стал королем после своего отца? – спросил Бьярни у Элит, пока гости рассаживались на полу за низкими столиками. – Разве у них державу не наследует муж дочери, как везде?

– Его отец, риг Минид, был мужем королевы Хелиген слишком недолго и не успел обзавестись детьми. Зато сама Хелиген еще совсем молода – ей всего лишь двадцать лет. Теперь, когда она потеряла мужа, я думаю, Даохан занял его место и стал законным наследником рига Минида. Да и из кого ей было особенно выбирать – ведь с Минидом погибли лучшие из сынов Банбы. А Даохан совсем не плохой муж для королевы: он знатного рода, а по возрасту старше нее, но не старик. Это, ты знаешь, не такой уж редкий случай, когда зрелый и овеянный славой отец добивается руки королевы, а ее любовь спустя недолгое время достается его юному сыну, который тоже всегда рядом, но гораздо привлекательнее на вид.

Элит лукаво улыбнулась, а Бьярни несколько успокоился: раз у Даохана уже есть жена, то, значит, сюда он явился не затем, чтобы… Хоть и понимая, что ему самому не бывать для Элит никем иным, кроме как братом, он против воли ревновал ее ко всем мужчинам, сколько их есть, и в каждом подозревал захватчика.

Братья-фении, Киан и Катайре, стоявшие поблизости, бросали на довольного пышным приемом Даохана точно такие же хмурые взгляды. Бьярни усмехнулся: вот у них и появился по крайней мере один предмет, на котором они полностью сходятся во мнениях. Теперь он понимал, почему двоюродные братья так дружно возненавидели его в первые дни после появления здесь, и теперь вместе с ними сам готов был возненавидеть любого чужака, который покусился бы на их сокровище, а вместе с тем – и на власть над землей Клионн.

Когда зажаренный кабан был поделен и каждый получил свою долю, гостя начали расспрашивать о новостях. В подобающих случаю выражениях Даохан поведал о битве между его отцом и Торвардом конунгом, в которой под конец приняла участие и сама богиня Банба, – об этом здесь уже знали по слухам, гуляющим между островами, но теперь могли получить сведения из первых рук, – а также о том союзе, который он в итоге заключил с Торвардом.

– За часть доходов с моей земли я нанял Дракона Восточного моря, чтобы он охранял покой земли Банбы, – говорил Даохан. – Благодаря доблести сынов вашего дома риг Брикрен уже никогда не сядет на Каменный Трон. И может так статься, что он вообще не сможет сидеть до самого конца дней своих, – усмехнулся он. – Хоть он и ранил Торварда конунга, тот нанес ему ответную рану – возможно, в бедро, а возможно, и в иное место, и эта рана либо помешает Брикрену сидеть, либо послужит причиной того, что не будет у него больше ни сыновей, ни дочерей. И прекрасная и учтивая Тейне-Де, дева с белыми руками и грудью мягкой, как лебединый пух, с устами сладкими, как чистейший лесной мед, навсегда останется единственной наследницей всех богатств и владений Снатхи. Тех, конечно, которые еще не забрал Торвард конунг вместе с самой благородной девой.

Ожидания Бьярни сбылись наполовину – Торвард конунг и риг Брикрен бились между собой и оба получили тяжелые раны. Но остров и бруг Брикрена остались в руках Торварда, и сам он довольно успешно оправлялся от раны под присмотром дочери своего противника.

– Но как же ему удалось склонить деву к согласию ухаживать за первым врагом своего отца? – недоумевал риг Миад.

– Нетрудно сказать, – Даохан многозначительно усмехнулся. – Ведь Торвард конунг – первый из героев Лохланна, покрытый ранами, победоносный. В битве подобен он соколу, поражающему уток, и ярая кровь кипит в груди героя. Возможно, любовь к нему проникла в сердце девы и она жаждет вручить ему Красный Напиток Власти вместе со своей рукой.

– Нельзя сказать, чтобы вести эти наполнили наши сердца радостью, – озабоченно заметил Махдад. – Тейне-Де – единственная наследница Брикрена. Она обещана моему племяннику. А если она отдаст руку лохланнцу, то он станет ригом Снатхи – зачем нам такой сосед?

– А там ему захочется и пристроить свой зад на священный Каменный Трон! – возмущенно добавил Сенлойх. – Скажи, Даохан, нет ли у него таких замыслов? Ведь ты теперь его союзник и должен знать!

– Сейчас, как нетрудно догадаться, самые честолюбивые помыслы Торварда конунга заключаются в том, чтобы дойти своими ногами до отхожего места и не позориться, уподобляясь новорожденным детям и самым дряхлым старикам, не способным справиться без посторонней помощи! – насмешливо ответил Даохан. – Но за будущую его умеренность нельзя поручиться, ибо этот человек не из тех, кто довольствуется малым, имея возможность взять больше. И чтобы обезопасить себя от его жадности, самое верное для нас – заключить союз, который сделает нас сильными перед лицом врага. И средства для этого у нас в руках. В знак дружбы Дома Клионн хотелось бы мне получить доступ к прекрасной равнине, украшенной цветами. И если объединим мы наши силы, то ни Торвард конунг, ни риг Брикрен, ни какой-либо иной враг не сделает нас жертвами копья боевого искусства, геройства и силы.

По толпе собравшихся пролетел шепот. Даже Бьярни сразу понял, какую равнину имел в виду Даохан.

– Это как? – Он в изумлении оглянулся на Элит. – У него же есть жена, королева Банбы!

– Как Светлый Луг был мужем всех пяти богинь, так и доблестный герой, если сумеет завоевать благосклонность нескольких королев, может собрать под своей властью все их земли, – пояснила Элит. – Иные даже добивались таким образом звания ард-рига. Но для этого нужно обладать истинно божественной красотой, красноречием и ловкостью, ибо королевы ревнивы и мало какая из них согласится делить своего мужа с другими. Так ты хочешь получить доступ к равнине моей, о Даохан? – Элит перевела лукавый взгляд на новоявленного жениха. – Многие хотели бы этого, но чем ты докажешь твое право?

– Среди воинов и мудрецов воспитал меня отец мой, благородный Минид, среди хозяев и властителей земель Банбы был я вскормлен, – подбоченясь, начал Даохан. Он знал, что полагается говорить, а слушателям оставалось лишь следить, не ошибется ли он в перечислении своих достоинств, заранее им известных. – Обучили меня так, что я стал сильным, мудрым, проворным, ловким. Разумен я в суждении, память моя глубока, как синие воды, равнина Мак Ллира[1]. Перед лицами мудрецов могу говорить я без смущения и боязни, я направляю умы людей Банбы, и тверды все решения мои. Многих воинов сокрушаю я силой моего мужества. Горд я в мощи и доблести моей и способен охранять берега наши от внешних врагов. Я – защита каждого бедняка, я – боевой вал всякого крепкого бойца…

Бьярни не особо прислушивался, заранее зная, что не услышит ничего такого, чего еще Ки Хилаинн, древний герой уладов, живший девять веков назад, не говорил при первой встрече своей невесте Эмер. Отступи Даохан от правил – его бы сочли неучем и невеждой, недостойным говорить перед лицом знатной девы и ее родни. А Бьярни невольно приходило на ум его сватовство к Ингебьерг. Как бы на него посмотрели, если бы он в той землянке на тинге взялся держать подобную речь, расхваливая сам себя на все лады, причем в самых диких выражениях? Тогда ему отказали бы вполне справедливо, поскольку безумцам вообще лучше не жениться.

– Прекрасны добродетели твои, и да будет горд тот, кто обладает ими, – приветливо ответила Элит, слушавшая все это с безмятежной улыбкой, за которой лишь самый острый и ревнивый взор мог различить скрытое лукавство и снисходительную насмешку. – Но и я – сияющая вершина меж всеми девами, воспитанная в древних добродетелях, в законном поведении, в достоинстве королевском, во всяком благонравии. Признано за мной всякое достоинство и благонравие среди женщин.

– И если мы так с тобой схожи, отчего же не соединиться нам? – произнес Даохан. – Ибо если встанем мы рядом, то никто не скажет, будто мы не ровня.

– Поистине это невозможно, – с той же приветливой улыбкой отвечала Элит. – Ибо не может стать моим мужем тот, кто уступил хоть в одной схватке или уклонился от схватки, когда меч его в ножнах взывал о крови врага. Ведь Торвард конунг убил отца твоего, и разве ты отомстил прежде, чем кровь отца твоего остыла на земле? Разве ты отомстил прежде, чем наступил вечер того же дня? Сказала бы я, что Торвард конунг обошелся с тобой, как женщина с малым ребенком, обрушился на тебя, как ястреб на цыплят, и сама земля твоя – игрушка в его руках. Ты обязан ему данью, и никогда я не стану женой того, кто платит кому-либо дань. Уж скорее я отдам любовь мою Торварду конунгу, ибо никому еще не уступал он на Зеленых островах! Слышала я, что он поистине муж без скупости, без ревности и страха. Слышала я, что семь драконовых камней в глубине глаз его; луч любви горит во взоре его, и черны, как уголь, брови его. Вождь доблести, светоч боевого искусства, ключ боевой мудрости – вот кто станет моим мужем.

А Бьярни, хоть и был рад, что она отказала, с досадой думал, что прекрасная дева могла бы употребить свой дар красноречия и для чего-нибудь другого, кроме восхваления Торварда конунга! Она же никогда его не видела, так откуда она взяла всю эту чушь – какой-то луч любви, какие-то семь драконовых камней! Вот про черные брови – это правда, помнится, он сам ей рассказывал. А она из этого целую песнь сочинила! Почти как Йора в свое время… Между двумя его сестрами, жившими так далеко друг от друга, так отличавшимися одна от другой и внешностью, и нравом, и воспитанием, наблюдалось удручающее сходство: жуткая и притягательная слава неукротимого конунга фьяллей оказывала на них одинаковое оглупляющее воздействие. Семь драконовых камней в глубине глаз его – это же надо придумать!

Несомненно, Даохан уже горько жалел, что так расхваливал конунга фьяллей в начале этой беседы. Теперь он побледнел, слушая эту позорящую его достоинство речь, и так крепко сжал челюсти, что Бьярни казалось, будто через разделявшее их расстояние он отчетливо слышит скрип зубов. «Сейчас произойдет чудесное искажение!» – насмешливо подумал он, вспоминая рассказы о Ки Хилаинне, еще в детстве слышанные от матери: в гневе тот преображался так, что расширялся, как раздутый пузырь, один глаз его уходил внутрь, а второй выпучивался и становился размером с пивной котел…

Если бы новый король Банбы сумел проделать нечто подобное, его дела могли бы поправиться. Но он лишь немного помолчал, а потом сказал:

– Горьки слова мне твои, о дева, подобная пламени! Но думаю я, что пройдет время, и весть о моих подвигах смягчит твое сердце. Ибо нет такого деяния, на которое не решился бы я, дабы завоевать драгоценнейший дар!

– Вот достойный ответ, ответ мужа чести! – Элит благосклонно улыбнулась.

Еще несколько дней Даохан оставался гостем рига Миада, и эти дни проходили в празднествах, пирах, состязаниях и прочих забавах. Даохан и виду не показывал, будто обижен отказом и оскорблен насмешками гордой невесты. Но вот он собрался восвояси, намекая при этом, что спешит совершить те подвиги, которые непременно принесут ему руку прекрасной Элит. И она не думала его удерживать.

Поступки Даохана мак Минида поначалу будто бы подтверждали данное обещание. Куррахи его направились не на Банбу, с которой он прибыл, а на Снатху, где зализывал свои раны Дракон Восточного моря. К тому времени, как его лукавый союзник прибыл, Торвард уже садился с помощью Сельви на лежанке и сидя проводил некоторое время, наблюдая за разными играми и прочими забавами хирдманов. Раны его заживали хорошо, не исключая и той, что едва не переселила его под курган. Ни воспалений, ни нагноений не было – благодаря то ли травам и заклинаниям Тейне-Де, то ли неусыпным заботам Сельви и Виндира, а может, благодаря могучей жизненной силе самого Торварда и той таинственной ворожбе, которую наложила на него еще в детстве его мать. О, Хердис Колдунья не сомневалась, что ее сына, рожденного от квиттингской ведьмы и конунга фьяллей, в жизни ждет много, очень много врагов и опасностей, и сделала все, чему только научила ее великанья пещера, чтобы наделить его неуязвимостью в бою и способностью быстро оправляться.

Сломанные кости срастались правильно, и Торварду не грозило остаться кособоким, но глубокий след заживающей раны, тянущийся с правого плеча через грудь, скорее всего, останется навсегда. Торварда сейчас занимало не это, а только то, скоро ли он сможет встать и начать упражняться, чтобы вернуть своим рукам силу и быстроту. Но в глазах дев уладских страшные шрамы от боевых ран украшали мужчину даже больше, чем пышные шелковые одежды и золотые ожерелья, и Тейне-Де, меняя повязки, бросала на его тело все более заинтересованные взгляды. Даже и без шрамов оно выглядело более чем неплохо, а шрамы там имелись и помимо тех, что остались от встречи с Буадой. Торвард совершенно не думал о том, что он лежит перед благородной девой, одетый исключительно в повязки на ранах. Но сама Тейне-Де, перевязывая или обтирая его влажным полотенцем, уже иной раз отводила глаза, словно встретила нечто, способное повредить ее драгоценному дару чистоты.

И однажды Торвард кое-что из этого заметил. И кое-что сказал, усмехаясь и слегка кривясь от боли. На счастье, Хавгана не было рядом и Тейне-Де не могла понять, что же конунг фьяллей имел в виду.

В таком положении и застал его прибывший Даохан. Пожалуй, он обрадовался тому, что его бывший враг, нынешний союзник и будущий соперник в борьбе за любовь Элит – пусть он сам об этом пока не подозревал – так далеко продвинулся на пути к выздоровлению. Не испытывая к Дракону Восточного моря никаких добрых чувств, Даохан пока не мог обойтись без его мощи и хотел, чтобы эта самая мощь как можно скорее восстановилась в полном объеме.

– Всей душой я желаю, чтобы к тебе быстрее вернулись силы, Торвард конунг, – говорил он. – Ибо поле свершений для истинно доблестного мужа еще лежит не вспахано, не засеяно, а ведь урожай с него может превзойти все самые смелые ожидания.

– Хавган, мать твою! – ответил Торвард, выслушав перевод. – Можешь ты по-человечески говорить?

– Но я лишь повторяю тебе речи этого мужа, украшенного мудростью и…

– Так и переводи на человеческий язык! У меня уже уши сворачиваются и мозга за мозгу заскакивает, не могу я сейчас в этих ваших вывертах разбираться! Говори прямо, чего он хочет?

– Здоровья желает, – послушно перевел Хавган «на человеческий язык». – И говорит, что есть возможность совершить еще немало славных дел…

– Задумал, видать, натравить нас еще на кого-то из своих, – дополнил Халльмунд, очень верно уловивший главную мысль. – И мы чтобы добычу взяли, и ему выгода.

– Ну и на кого?

– Оставив землю Банбы, которой под твоей могучей защитой не приходится более трепетать от страха перед лицом врага, устремил я помыслы свои на землю Клионн, – продолжал Даохан.

– Был на острове Клионн, – удрученно переводил Хавган, не имеющий более возможности блеснуть красноречием хотя бы в этой части беседы. Зато короткие ответы Торварда он переводил так долго, что наверняка отводил при этом душу, наделяя речь конунга фьяллей такой пышностью, которой та вовсе не имела.

– И целью моей было добиться руки и любви прекраснейшей из дев на всех пяти островах, девы, подобной пламени, чей голубой взор подобен капле меда на вершине дерева, чья прелесть подобна слезе самого солнца…

– Хотел жениться на красивой девушке…

– А про девушку можно подробнее, – разрешил Торвард и улыбнулся. – Правда красивая или так, сказки опять?

Он уже привык к тому, что любую знатную деву превозносят за красоту и прочие достоинства так, что дух захватывает, но знал, что действительность далеко не всегда оправдывает ожиданий. Тейне-Де ему в свое время тоже описывали как деву, подобную пламени, однако ее рыжие волосы, желтые глаза, рыжие брови и ресницы, а также сплошной покров веснушек на лице, из-за чего сама кожа делалась рыжей, хоть и роднили ее на самом деле с пламенем, красоты не прибавляли.

Тейне-Де, сидевшая тут же, бросила на Торварда недовольный, ревнивый взгляд. Даохан перехватил его и улыбнулся: его предположения начинали оправдываться.

– О да, и даже если бы все мужчины и все женщины Зеленых островов собрались здесь перед нами, ни одна женщина не посмела бы равняться с Элит, дочерью Клионы Белых Холмов, и ни одна женщина не посмела бы ревновать к ней, – подтвердил Даохан, бросив насмешливый взгляд на Тейне-Де. – Чиста, благородна, светла, достойна короля эта девушка, что украшает собой зеленые равнины Клионна, что славится как Водяной Гиацинт реки Клионы. Прекрасна она собой и высокого рода, искусна в вышивании и всяком рукоделии, разумна, тверда в мыслях, рассудительна. Губы ее соперничают с цветком шиповника в алости и чистейшему меду не уступят в сладости, волосы ее подобны водопаду хрустальных струй, текущих по золоту, ее гладкая полная грудь будто чистейший снег на земле. Жемчужная волна – во рту ее, а брови ее черны, как жучок…

– Как что?

– Как жучок.

– Ой! – Торвард скривился и правой рукой схватился за перевязанную грудь. – Ой!

– Что? – Сельви и Виндир разом вскочили. – Что с тобой? Болит?

– Еще как… – Торвард зашипел сквозь зубы, на глазах его показались слезы. – Уморите… гады… Мне же смеяться… больно… Ой, тролль тебя подери… сказитель хренов… Больно же… Жучок! Ой!

Тут и остальные начали фыркать в бороды, отворачиваясь, чтобы не заразить конунга своим смехом и помочь ему справиться; но в самом деле сравнение прекрасной девы, пусть лишь в какой-то части тела, с жучком показалось сэвейгам чрезвычайно смешным.

Наконец Торвард подавил приступ смеха – боль в груди, которая сопровождала его попытки сильно шевелиться, громко говорить, глубоко дышать и тем более смеяться, очень быстро отбивала охоту веселиться.

– Хватит выделываться. – Он махнул здоровой рукой. – Говори толком, чего надо-то?

Можно было бы удивиться тому, что Даохан, уже, казалось бы, наученный горьким опытом, да и вообще мужчина от природы неглупый, так расхваливает девушку, предмет своих устремлений, перед тем самым человеком, кто очень даже способен это сокровище отнять. Но Даохан не боялся, что Торвард сам захочет завладеть Элит. Наоборот, чтобы побудить того к задуманному походу на Клионн, требовалось заронить в его душу жажду этой победы – хотя бы ради девушки. Даохан не хотел ждать, пока сам Торвард оправится, хотел получить от него войско с ярлами во главе. А после победы…

– Если же ты дашь мне войско, а боги дадут нам удачи, чтобы привести деву в мои руки, – говорил он, разъясняя свои замыслы, – то я привезу дочь Клионы сюда, чтобы она служила тебе и услаждала твой взор своей красотой. – Он снова бросил насмешливый взгляд на Тейне-Де, имея в виду, что услуги той Торварду больше не понадобятся. – Ибо не менее она искусна во врачевании и в целящих песнях, чем любая королевская дочь, и ласки ее усладят твой отдых и наполнят блаженством дни, будто в Стране Вечной Юности.

– Ну ты и сволочь… – задумчиво протянул Торвард, выслушав перевод, будто сам дивился этому открытию. – Это ты что же – свою будущую жену мне предлагаешь?

– В деве этой заключено два дара. Дар красоты и дар власти, – ответил Даохан, не очень смущенный этим упреком. Однако он прочитал в лице и голосе Торварда выражение презрения, и в его глазах мелькнула острая искра ненависти. – Дар власти не нужен тебе, ибо ты не собираешься остаться здесь навсегда и назвать себя ее мужем навеки. У тебя есть своя земля, и туда ты уйдешь, получив на Зеленых островах многочисленные награды своей доблести. Дар же красоты ее станет одной из этих наград. Взяв его, ты после передашь мне деву вместе с даром власти – и оба мы получим то, что нужно нам.

Торвард хмыкнул.

– То есть я попользуюсь, а ты потом женишься и приданое возьмешь, – перевел он. – Да у нас последнего бонда засрамили бы за такое, что он свою жену, считай, за деньги под чужого мужика подкладывает, а ты, король, сам хочешь и еще меня уговариваешь! А если она мне понравится и я ее просто с собой заберу, вместе со всеми дарами? А вы тут делите ваши равнины и прочее как хотите.

Даохан помолчал. Такой оборот дела не приходил ему в голову – Элит была так же неотделима от зеленых равнин Клионна, как трава от земли, как отражение от воды, как аромат от цветка. Но для конунга фьяллей любая здешняя дева была лишь добычей, с которой он может делать что захочет.

– Но ведь мы союзники, и не годится нам наносить обиду один другому, – с тихой ненавистью в голосе напомнил Даохан и при этом так смотрел на распростертого на ложе Торварда, словно хотел убить его взглядом. – Я помогу тебе получить одно, а ты мне поможешь получить другое, и пусть каждый из нас будет равно счастлив своей добычей.

– Только я, в отличие от тебя, в чужой помощи не нуждаюсь, – обронил Торвард. – И, что мне нужно, возьму сам. Ладно, отвали. Утомил.

На этом их беседа завершилась, но Даохан не отступил и не утратил надежд. Пока Торвард отдыхал, он беседовал с его ярлами и дружиной, расписывая им тучные стада земли Клионн, ее прекрасных дев, сокровища короля Миада. Самый сильный претендент на Каменный Трон – Брикрен Биле Буада – уже был повержен, ибо дал Миаду клятву не воевать против Клионна, а без того ему уже никогда не подчинить своей власти все пять островов. Если, конечно, ему не удастся уговорить Элит добровольно передать ему власть над Клионном. Такую возможность Даохан стремился предотвратить в первую очередь – а уж потом можно будет подумать и о том, как бы взобраться на Каменный Трон самому. Торвард конунг был его оружием, настолько мощным, что ни один из пяти островов не сможет ему ничего противопоставить. И этим оружием Даохан намеревался воспользоваться.

В последующие дни хитроумный риг Банбы еще не раз заводил с Торвардом разговоры об этом, и конунг фьяллей слушал его все более благосклонно. Довольно легкие победы над разрозненными, плохо вооруженными уладами влекли к новой добыче, тем более что дружина его уже соскучилась сидеть на одном месте. Прокормить ее удавалось с трудом – в ближайшей округе съестные припасы кончались, и охота в сочетании с рыбной ловлей не только развлекали хирдманов, но и обеспечивали самым необходимым. В этом отношении перебраться на другой, такой же большой и богатый, но еще не тронутый остров хотелось всем.

Да и мысли об Элит, которые Даохан ему внушал, не лишены были приятности. Торвард достаточно давно расстался с королевой Айнедиль, и общества женщины ему уже не хватало; в распоряжении же его находилась только Тейне-Де, ни внешностью, ни обращением, ни суровым взглядом желтых глаз исподлобья не внушавшая ему ничего похожего на желание. Пока он еще не настолько окреп, чтобы всерьез жаждать любви, но в мечтах его дева с белой грудью и прочими прелестями уже выглядела весьма привлекательной. Достойной того, чтобы ради нее пересечь пролив и обогнуть остров Банбу. Вот только бы не оказались ее брови и в самом деле похожими на пару черных жучков!

* * *

И вот наконец настал день, когда Торвард впервые вышел во двор, опираясь на Халльмунда. Дружина встретила его появление радостным ревом и грохотом мечей о щиты, будто приветствуя победителя, а Торвард щурился на ярком свету после целого месяца, проведенного в сумраке броха без окон. На победителя он пока мало походил – исхудавший, с повязками на груди и плече, с рубашкой, накинутой на спину вроде плаща, заросший бородой, скрывшей его знаменитый шрам. Но все же он был жив и снова на ногах, и дружина видела, что конунг снова с ней. А свежий воздух, вид неба и яркой зелени, плавных очертаний холмов, окружавших бруг, сами по себе вливали в Торварда новые силы, побуждали скорее оправиться, чтобы вновь вступить во владение этим прекрасным миром!

С тех пор он стал поправляться еще быстрее, и хотя какое-то время каждый день ему приходилось лежать, большую часть дня он уже проводил на ногах и потихоньку даже начал упражняться. Еще пока у него не было возможности вставать, он старался лежа разминать мышцы, а теперь взялся за это со всей решимостью скорее вернуть прежние силы.

Грядущий поход на Клионн обрел окончательную определенность. Идти в бой самому Торварду еще было рано, но оставаться на Снатхе, отправив дружину под началом Халльмунда, он не хотел и собирался плыть со всеми. Даохан не отговаривал его: само имя Дракона Восточного моря устрашит врагов, пусть даже тот во время сражения будет оставаться позади войска.

Наконец Торвард назначил день отплытия. Сам он в это время уже не только передвигался без посторонней помощи, но порядком окреп и даже мог держать меч. Правда, выносливости ему пока не хватало и часто требовались передышки, но он уже не чувствовал себя таким беспомощным, чтобы стыдно было идти в поход.

За несколько дней до назначенного срока, пока фьялли пировали в брохе, сев в кружок на тростнике, Даохан в сопровождении нескольких человек покинул королевскую усадьбу.

– Я должен просить богов о благословении нашего похода, – объяснил он десятнику у ворот. – Мы вернемся после полуночи.

– Ну, иди попроси, – кивнул Торберг Чайка. – С богами вашими сами и разбирайтесь, – ворчал он, глядя, как риг спускается с холма. – Что вы сами чокнутые, что боги ваши такие же…

Покинув бруг, Даохан направился не к одной из священных рощ или источников, где приносили жертвы и говорили с богами сыны Снатхи. Путь его лежал к берегу – к кургану под названием Дун Скайт, Крепость Теней. Только сэвейги, невежды из-за моря, могли использовать священную обитель богини для воинской уловки, и только Торвард конунг, слишком надеющийся на свою силу и слишком мало уважающий чужие обычаи, мог иметь наглость притворяться Красным Королем Холмов. За что и поплатился, причем сразу же. Если бы Тейне-Де не струсила и не согласилась его лечить, он бы не выжил… Но это и к лучшему, что он жив. Он был еще нужен Даохану, а дальше будет видно.

В отличие от Торварда, риг Банбы хорошо знал, как надлежит обходиться с настоящими обитателями Дун Скайт. Ранее, пока Снатха и с ней Крепость Теней находились под властью рига Брикрена, ему лишь однажды довелось побывать здесь – лет десять назад, когда он принимал посвящение воина и удостоился чести видеть Каладболг – священный меч Боадага, в котором заключена сила девяти богов. Принадлежа к знатному роду и являясь потомком Светлого Луга, Даохан имел право и возможность узреть святыню. Но в тот прошлый раз его отец, риг Минид, целый год вел с упрямым и заносчивым Брикреном переговоры, а тот заламывал такую цену за то, чтобы допустить подростка к посвящению в кургане, будто продавал им сам Каладболг насовсем. Увы, доступ к Созидающему Земли всегда находится на самом младшем из созданных богами островов – стало быть, на Снатхе, и пребывать здесь он будет до тех пор, пока не появится новый остров. А это едва ли увидит кто-либо из живущих: вот уже века миновали с тех пор, как ушел в Страну Блаженства Фиахайд мак Фахтна, Фиахайд Тысячи Побед – величайший герой, последний из смертных, что удостоился чести держать в руках оружие бога.

Торвард, захвативший Снатху и Дун Скайт, понятия не имеет, каким сокровищем и какой силой мог бы завладеть. Просвещать его Даохан не собирался. Но благодаря Торварду он получил легкий доступ к Крепости Теней и намеревался извлечь из этого всю возможную пользу. Получить сам Каладболг он не надеялся, отдавая себе отчет, что боги его не сочтут достойным, а уломать, подкупить, обмануть их едва ли получится. Хотя бы потому, что они не снизойдут до беседы с ним. Даохан, как умный человек, не обманывался и на свой собственный счет. Пророчество гласит, что добыть Каладболг может лишь, кто не ведает страха. То есть живет, совсем не пользуясь мозгами и не думая даже, что в любой схватке его могут убить. Даохан, как и все улады, был воспитан на преданиях о подобных героях, вскормлен ими, как первейшей духовной пищей. «Они схватили два огромных длинных щита и взялись за тяжелые, жестоко разящие мечи… И величиной с голову месячного ребенка были куски тела, которые они вырубали из плеч, бедер и лопаток друг у друга. И так рубились они от утреннего рассвета до начала вечера»[2]. И тем яснее он сознавал, что время таких людей прошло. Глупо не жалеть себя, чтобы растяпы потом могли слушать рассказы о твоей смерти, разинув рот.

Правда, Торвард конунг этих древних удальцов понял бы. Не зря же у него на левом бедре, как успел разглядеть Даохан, выемка шириной в три пальца. Видно, ему случалось кормить воронов битвы собственным мясом. Такова участь героев. А умный человек и конечности сохранит целыми, и плоды победы получит не в меньшем объеме…

Но кое-что можно было сделать и сейчас. Ведь сам Каладболг его услышит, если обратиться к нему надлежащим образом.

В условленном месте Даохана ждали двое его приближенных – знатные воины Банбы Финд мак Ферб и Мрехт мак Неарт. Между ними стоял третий – со связанными руками и мешком на голове. Даохан кивнул: он заранее распорядился купить в какой-нибудь из соседних деревень раба.

До кургана Даохан добрался уже в темноте, когда спутники освещали его дорогу факелами. Развернув мешок, Финд мак Ферб извлек удивительный предмет – три железных треугольника разной толщины, прикрепленных друг к другу вершинами. Фьялли, отыскивая сокровища Брикрена, нашли и эту вещь, но лишь пожали плечами, не поняв, что это такое, а поскольку вещь была не из золота, не из серебра и даже не из бронзы, тут же про нее забыли. Они не знали, что для сведущего человека Глас Дракона стоит дороже, чем золото того же веса.

Глас Дракона Даохан повесил на ветвь яблони, которая росла возле самого входа в курган. За множество веков существования Крепости Теней возле его каменных дверей сменилось множество яблонь – каждая из них, заботливо посаженная здесь руками посвященных, несла свою стражу, дряхлела, умирала, чтобы дать место новой. Нынешняя яблоня была еще довольно молода, но крепкий сук, расположенный как раз на нужной высоте, отлично мог выдержать тяжесть Гласа Дракона.

Предстояло еще дождаться полуночи, и это время риг Банбы провел сидя напротив входа. Факелы озаряли черный проем, и Даохан молча сидел на земле, подобрав под себя ноги и сосредоточенно рассматривая спиральный узор на камнях, служащих порогом и косяками Великой Пылающей Двери. Только сэвейги могли думать, что эти узоры – для красоты. На самом деле в них изображен путь, ведущий в обитель духа, и только посвященный сумеет пройти этим путем.

Настала полночь. Даохан поднялся.

– Голос, взывающий в пламени, пусть он зазвучит вновь! – произнес он и ударил в Глас Дракона.

Странный, ни на что не похожий гулкий звук раскатился по долине и устремился в глубину горы. Только Глас Дракона способен пробудить скрытое во тьме.

– О Крепость Теней! – воззвал Даохан, подойдя к порогу вплотную. Он говорил на языке круитне, от которого на Зеленых островах не осталось ничего, кроме заклинаний, раз и навсегда затверженных далекими предками нынешних мудрецов и передаваемых без малейших изменений. Иначе, если имена духов земли будут искажены, духи не услышат и все ритуалы станут пустым топтаньем, а заклятья – бессмысленным набором звуков. – О ты, слава Снатхи, корень мощи, дом богини, позволь мне войти, чтобы прильнуть к источнику силы и мудрости твоей!

Темнота в отверстии дрогнула и разошлась. То есть там осталось так же темно, но темнота изменилась, невидимые двери распахнулись, преграда исчезла. Только Торвард конунг мог здесь пройти, проломив преграду своим телом и ничего не заметив. Соединяя в себе древнюю кровь Дома Фидаха и Эохайда Оллатира, которого в странах Морского Пути называют Альфедр-Всеотец, он может еще больше, чем сам догадывается. И хорошо, что он этого не знает…

Внутрь кургана его сопровождали только трое – Финд, Мрехт и безымянный раб. Последний шел явно не по своей воле и иногда глухо мычал сквозь мешок, догадываясь, что за участь его ждет. Даохан медленно пробирался по узкому низкому лазу. Вот впереди забрезжил свет. Войдя во внутреннее помещение, он сразу увидел все: четыре углубления в стенах, каменные чаши на каменных же постаментах, горящие высокие светильники, алтарь посередине, на котором лежал бронзовый меч старинного вида с красным самоцветным камнем в рукояти.

Пока гость из мира живых медленно шел через храм, меч то появлялся, то исчезал; он оставался полупрозрачным, сквозь него можно было увидеть камень, на котором он лежал. Это был еще не сам Каладболг, а только его дух, только видение. Но и то, что Даохан сумел его вызвать, уже многое говорило о его способностях.

– О Каладболг, Созидающий Земли! – произнес риг Банбы, не дойдя до камня трех шагов. Дальше его не допускали: какая-то сила, словно упругая невидимая стена, встала между ним и мечом. – Ты, сочетающий в себе силу девяти богов и подвиги трижды по девять героев! К вам обращаюсь я, древние боги, девять душ Каладболга: Самхейн, бог смерти, Страж Ворот потустороннего мира, Кром Круаих, бог тьмы, смерти и спрятанного золота, Араун, король потустороннего мира, бог охоты, гончих псов и преследования, Уас Мас Имоман, Сын Ужаса, бог древнего волшебства, Лаигхинос – учитель боевых искусств, Тоуторикс – Правящий народом, старый бог войны и смерти, Камулос – Красный, бог войны, крови и завоеваний, Оуэин ап Уриен – бог военного искусства и перевоплощений, Сикеллус – Бьющий Точно в Цель, бог сражений и тайных убийств.

По его знаку Финд и Мрехт подтащили раба к камню. В прежние века подземный алтарь не раз принимал на себя горячую кровь человеческой жертвы, но впоследствии это случалось все реже и реже – милосердные богини Зеленых островов предпочитали иные жертвы, бескровные. Но Даохан сейчас обращался не к ним, а к тем древним жестоким божествам, которые любили кровь. Только кровь отворяет дорогу к тем силам, которые он намеревался призвать.

– Вам отдаю я кровь и силу этого человека, о могучие древние боги, Отцы Ужаса! – воскликнул Даохан, подняв перед собой окровавленный бронзовый нож – точь-в-точь такой, какими приносили жертвы камню еще в прежние тысячелетия. – Отзовитесь на мой призыв и исполните мою волю! Обрушьте силу свою на тех, кого я вам назову! Прокляните именами вашими землю Клионн и властителей ее: Миада Эброндоэ, Элит, дочь Клионы, и всех, кто с ними в родстве! Пусть не будет на той земле ни мира, ни спокойствия. Пусть не будет там ни плодов, ни всякого урожая, ни жатвы морской. Пусть не будет среди народа его ни довольства, ни привета, ни дружелюбия, и пусть утратят короли Клионна справедливость и доброе владычество над людьми. Пусть забудет Дом Клионн пышность, гостеприимство и всякое изобилие! И пусть продолжается это, пока Элит Элга, дочь Клионы, не войдет в мой дом, не назовет меня своим мужем и не передаст в руки мои землю Клионн. Тогда пусть снято будет проклятье Каладболга, Отца Земель, с острова Клионн!

Голос его гулко отражался от сводов, будто древние камни тысячей голосов повторяют слова заклятья. Красный самоцвет в рукояти священного меча сверкал, как пылающий уголь, и даже подрагивал, словно бьющееся сердце. Вот Даохан произнес последние слова, и по подземелью пронесся вихрь, такой холодный и резкий, что сам нарушитель покоя Дун Скайт невольно пригнулся и закрыл лицо руками.

А когда он снова поднял глаза, то успел лишь заметить, как медленно тает освещенный огнями подземный чертог: пламя тускнело, камень и меч на нем становились все более прозрачными и вот совсем исчезли. Кровь впиталась в камень и в темную землю. Воцарилась гнетущая тьма. Даохан снова находился уже не в обители древних богов, а всего лишь внутри тысячелетнего кургана – среди мертвых камней и холодной земли, уже двадцать веков не видавшей солнца, не ощущавшей дуновения живого и теплого ветра, а лишь мертвящее дыхание старинной ворожбы.

Найти выход ему удалось не сразу, но наружу Даохан выбрался благополучно. Каладболг услышал и принял его проклятье, и земля Клионн теперь падет легкой жертвой фьялльских мечей.

– Проснись, скорее проснись! – Элит теребила Бьярни, и он подскочил на лежанке, услышав в ее голосе такой ужас, которого, казалось, ничто не могло внушить этой гордой и смелой деве. – Ты слышишь?

Бьярни услышал – над крышей бруга Айлестар ветер гудел и ревел с такой силой, будто настоящий дракон из преданий бьется крыльями и грудью о каменные стены, пытаясь разрушить Дом Клионн до основания. И стены сотрясались, с кровли сыпалась каменная крошка, щепки, пыль, всякий мусор. Башня была полна криков проснувшихся людей.

– Это не просто буря! Это злой ветер, ветер ворожбы! – восклицала Элит. – Его прислал кто-то, кто желает зла земле Клионн! Я выйду и попробую его остановить!

– Ты? – Бьярни схватил ее за плечо. – Что ты! Не ходи! Он убьет тебя! Ты слышишь, что творится?

– Но я должна! Как Ки Хилаинн впереди всех юных воинов, так я стою впереди всех мудрецов и заклинателей Клионна! Как дикий вепрь первым выходит в сражение, так я выхожу на бой со злыми чарами! Помоги мне отворить двери – мое сражение ждет меня!

Бьярни не мог больше возражать: в голосе Элит, которую он привык всегда слушать, звучала неуклонная повелительность, и его захватил азарт сражения, о котором она говорила. Если его сестра собирается на битву, то он должен пойти с ней!

Элит тем временем откинула крышку сундука и достала кожаную сумочку, перевитую цветным шнурком. Но едва они подошли к двери и открыли ее, как порыв ветра толкнул их, словно бревно, и буквально вбил обратно в дом с такой силой, что оба они, не удержавшись на ногах, упали и покатились по тростнику. Бьярни едва успел подхватить Элит, обнять ее и постараться уберечь от ушибов, приняв удар о землю на себя. Дверь захлопнулась с такой силой, что треснула во всю длину.

– Ты цела? Ты не ушиблась? – Приподнявшись, Бьярни осторожно положил Элит на землю.

Она не отвечала. В испуге он приподнял ее и потряс, и наконец она открыла глаза. Лицо ее показалось Бьярни таким безжизненным, что у него упало сердце: неужели она ударилась головой?

Подняв Элит на руки, он перенес ее назад на лежанку и устроил поудобнее. Женщины и домочадцы в испуге толпились вокруг, даже сам риг Миад сошел со своего ложа, помещавшегося в задней части дома.

Элит открыла глаза, показывая, что она в сознании, потом закрыла их снова. Бьярни склонился над ней. У нее по-прежнему был совершенно безжизненный вид, но в руке она крепко сжимала синюю кожаную сумочку. Бьярни уже знал, что в ней: Элит хранила там свои амулеты и разные предметы, помогающие творить ворожбу.

– Удар… – прошептала она, и Бьярни, хоть и склонялся к самым ее губам, не сразу за шумом ветра разобрал, что она хочет сказать. – Удар силы…

Видимо, она хотела сказать, что не ушиблась при падении об очажный камень головой, что испытанное ею потрясение имело совсем иную природу. Но у Бьярни похолодело в груди: если сильно ушибить голову, то через несколько дней отлежишься и опять будешь как новенький. Но как противостоять удару злобного колдовства, он не знал.

А колдуны Зеленых островов имели сил не меньше, чем в странах Морского Пути. За последнее время Элит довольно много рассказывала ему об этом: она обучала своего нового брата различным тайнам деревьев, трав и камней, рассказывала о ритуалах, помогающих привлечь себе на помощь различные силы земли, воды, воздуха и огня. Кое-что и сам Бьярни научился проделывать под ее руководством, и Элит говорила, что у него весьма значительные способности к этим занятиям. Бьярни, правда, поначалу пытался уклониться от этой мудрости, поскольку в Морском Пути колдовство считалось уделом женщин, а мужчину только позорило. Но Элит убедила его, что нет ничего позорного в том, чтобы привлечь силы стихий для увеличения своей собственной силы, ибо только слабость – позор для воина. И если у сэвейгов те или иные тайные знания хранили и передавали в основном женщины, а из мужчин этому обучался разве что хромой, кривой или бессильный, то в уладских племенах колдовской мудростью обладали в основном мужчины. И лишь немногие из женщин, самого знатного рода, удостаивались чести пройти такое же обучение.

Ураган ревел над крышей в течение всей ночи, сотрясая кровлю и забрасывая крупные ледяные градины в дымовые отверстия, и лишь к утру улегся. Когда же люди осмелились выйти из броха, то глазам их открылась печальная картина. Все посевы на полях, насколько хватало глаз, были выбиты градом. Рожь, ячмень, прекрасный, тонкий, длинноволокнистый лен, который сравнивали с волосами юной красавицы и который так славился по всем морям и приносил уладам и эриннам такие богатства, – все лежало прибитым к земле и ни к чему не пригодным. Скотина из разрушенных загородок разбежалась по лесам. Рыбацкие сети, сушившиеся у моря, все были унесены ветром и разорваны в клочья. Многие хижины остались без крыши, а иные оказались придавлены поломанными деревьями. Все едва завязавшиеся яблоки лежали в примятой траве. Куррахи все, как один, исчезли, слизанные языками волн. Единственное, в чем теперь не ощущалось недостатка, был хворост – обломанные сучья и целые деревья так густо усеивали землю, что ни по одной дороге или тропе невозможно оказалось пройти.

Над всем островом поднялся плач и горестный крик. Женщины ударяли в ладоши и царапали лица, а мужчины ходили хмурые, не зная, как восстанавливать разрушенное хозяйство. Все понимали, что на остров обрушился гнев богов, и уже к полудню перед бругом Айлестар толпились люди, пришедшие из ближних и даже отдаленных селений, чтобы узнать у рига Миада, в чем их вина перед богами.

– Дочь моя, Элит Элга, отправилась к священному источнику Хесуса и Херемона, – отвечал им риг Миад, вышедший из бруга. – Она принесет надлежащие жертвы, и Боги Родника откроют ей, за что на нас обрушился гнев богов.

Элит действительно ушла из бруга еще на рассвете. Всю ночь она пролежала неподвижно, прислушиваясь к шуму урагана над кровлей, и ее дрожащие ресницы показывали, что она не спит. На рассвете, когда ураган стал стихать, она снова поднялась и вышла, взяв с собой лишь кувшин красного вина и никому не позволив сопровождать себя.

Бьярни знал, куда она отправилась. Поодаль от бруга, в лесу, находился родник, называемый источником Двух Богов. Здесь приносились жертвы Хесусу, богу предсказаний, родников и пещер, и Херемону, богу водоемов и подземных рек. От них зависело, чтобы земля Клионн не знала засухи и чтобы поля ее всегда в изобилии питались влагой. Но кроме этого, боги родника обладали способностью давать предсказания.

Родник представлял собой как бы широкую чашу в земле, устланную чистейшим золотым песком. На дне, где из-под земли вырывались струи воды, песчинки плясали свой вечный чарующий танец без устали и повторения. Чаша источника, образующая совершенно правильный круг, была обрамлена рядом одинаковых серых камней. В одном месте между двух камней оставался промежуток, через который поток вырывался из чаши и убегал к реке Клионе.

Опустившись на колени возле источника, Элит некоторое время помолчала, настраиваясь на общение с высшими силами, потом негромко запела на древнем языке, на котором люди на Зеленых островах уже много веков не говорили между собой, но только на нем обращались к богам:

Хесус, отец предсказаний!

Я зову тебя в печали,

Я зову тебя из холода,

Я зову тебя из вод,

Из глубин я зову тебя!

Повторяя заклинание три раза подряд, она вглядывалась в танец золотых песчинок на дне, сосредоточив мысли, но рассеяв взор. И вдруг – мелкие волны песка на дне источника сложились в изображение лица. Бог родников и предсказаний услышал ее и готов был дать ответ. И Элит, наклонившись к воде, шепотом произнесла те три вопроса, которые можно задавать божеству.

И закрыла глаза, прислушиваясь к ответу. И голос воды зашептал ей в уши, дыша в лицо влажным холодом:

Настанет День Дракона над холмами Клионы!

Белый Волк, Черный Дракон, пришедший из моря,

Ступит на землю, и задрожит земля

Перед Днем Солнцестояния – Днем Дракона!

Но придет иной день, предреченный мудрыми,

Когда прольется луч света над бездной,

Пятижды блиставший появится вновь,

Чтобы дать новую богиню новой земле.

Элит открыла глаза. Вылив в источник красное вино из кувшина, она не сразу поднялась, а еще некоторое время сидела, пытаясь разгадать смысл пророчества. Оно говорило о Дне Солнцестояния, который настанет уже совсем скоро, – об одном из священных Праздников Рощ, середине лета. Красный Дракон – символ этого праздника. Но пророчество обещало скорее зло, чем благо – оно предупреждало о скором появлении Черного Дракона, под поступью которого задрожит земля Клионн! И пророчество находилось в пугающем согласии с ночной бурей, с тем давящим ощущением чужой злонамеренной ворожбы, которое Элит чувствовала этой ночью. Это чувство наполняло тело болью, а душу – гнетущей тоской. Ворожба, принесшая разорение земле Клионн, питалась такой огромной силой, что Элит ничего не могла этому противопоставить.

Но в чем будет заключаться грядущее зло, как с ним бороться? И каков будет исход этой борьбы? Природа пророчеств такова, что истинный их смысл открывается только по мере их свершения. И тогда тем, кто не сумел понять их заранее, остается в утешение лишь одно: все происходит так, как должно происходить. Изменить ничего нельзя – можно лишь надеяться, что из семян, посеянных злом, со временем взойдут ростки неведомого до поры блага.

Глава 6

Попрощавшись с хозяевами источника, Элит направилась в лес. Она знала всего одно существо, которое могло бы помочь ей сейчас. Клиона Белых Холмов – богиня-покровительница и душа острова, названного ее именем, подательница благ и хозяйка судеб всех живущих на нем. Каждая из королевских дочерей считается новым воплощением богини-покровительницы, именно поэтому только брак с ней дает право называться королем. Но Элит Элга отличалась от прочих наследниц тем, что богиня Клиона на самом деле была ее матерью. Двадцать лет назад она явилась старшему сыну рига Миада, Форгалу Быстрооружному, стала его женой и целый год прожила в его доме, наполняя его чудесами, красотой и изобилием. После этого она вернулась в свой мир, где за этот время не прошло и мгновения, а сам Форгал, покинутый чудесной супругой, вскоре погиб, оставив дитя этого священного союза на попечение своего отца и братьев. Благодаря этому Элит росла не просто наследницей королевской власти, но живой богиней своего острова.

Она шла долго, не выбирая дороги, – в какую сторону идти, в таких случаях безразлично. Но вот перед ней открылась поляна, а на ней – старый дуб, поистине огромный, как гора, достающий вершиной до облаков. На одной из нижних веток висел серебряный треугольник. Подойдя, Элит ударила в него своим золотым браслетом – по лесу раскатился звон. Утомленная Элит опустилась на траву возле корней исполинского дерева и стала ждать.

С этим местом она была знакома очень давно. Под этим дубом ее будущий отец, Форгал мак Миад, гнавшийся за белой ланью с красными ушами, увидел женщину, прявшую нить из солнечных лучей. Здесь же год спустя Форгал навсегда простился с ней, и здесь же, у дуба, нашел привязанной белую корову с красными ушами, чтобы кормить его ребенка, рожденного богиней.

Сюда иногда приходила повзрослевшая Элит, чтобы повидаться со своей матерью. Только она одна могла найти через лес дорогу к дубу – никому другому из смертных за последние двадцать лет, за исключением Форгала, который пленил ее своей красотой и доблестью, не открывала богиня этот путь.

Думая об этом, Элит замечала, что невыносимая тяжесть покидает ее сердце. Думая о Клионе, она уже вошла душой в ее мир, где все заботы земли имеют так мало значения. Год в земном мире – лишь краткий миг там, за гранью, где нет ни печали, ни старости, а только радость без огорчения и изобилие без отказа. Но можно прожить там целый год, проводя время в непрерывных пирах, которые нет нужды готовить, и забавах, которые никогда не прискучат, а потом вернуться в земной мир – в тот самый миг, который покинул, так что никто не заметит твоего отсутствия. Таков он, Иной мир, законы которого и постоянны, и изменчивы, как волны морские. И Элит, его родная дочь, хорошо знала эти законы, которые так трудно изложить в словах и которые так строго нужно соблюдать, если хочешь приобрести в общении с Иным миром благо, а не зло.

Собрав цветы на поляне, она плела венок, сидя возле корней дуба и даже напевая, словно девушка, не знающая горестей, перед Праздником Костров. В тишине леса раздался легкий серебряный звон, и Элит поднялась на ноги. Из-за огромного ствола показался белый конь с серебряной уздой, на которой висели серебряные бубенчики. Увидев девушку, конь опустил голову, приветствуя ее, и его белая расчесанная грива, украшенная цветами и лентами, коснулась земли. Элит погладила его по морде, потом, встав на выступающий корень дуба, взобралась в седло. И конь сам повез ее в глубь леса, обогнув древесного стража.

Элит много раз бывала в Ином мире, но никогда не могла заметить границы – и в этом тоже проявляется один из его законов. Разница поначалу не ощущается – такой же точно лес, но того места, откуда тронулся в путь, увидеть уже нельзя – ты сделал всего пару шагов, но уже перенесся так далеко, что дорогу не одолеть и за год. Такой же лес стоял вокруг, так же пели птицы – и что-то неуловимо изменилось. Солнце светило здесь ярче, и солнечные лучи, пронзая ветви и падая на палую листву, казались осязаемы, будто золотая ткань. Порыв ветра ласково тронул ветви, пропела свирель где-то вдали, и колокольчики цветов, качаясь на ветерке, звенели, как серебряные. Пахнуло свежим запахом дивных трав, что не растут на лугах острова Клионн, прошелестели нежные крылья тех белых птиц, что сидят на плечах Великой Королевы, и на миг даже померещилось, что сейчас покажется она сама – прекрасная обнаженная женщина с двумя птицами на плечах. О ней мечтают все смертные мужчины и бессмертные боги, но только тому удается ее увидеть, кого сама она изберет.

Конь шел шагом, и Элит не торопила его, зная, что они успеют вовремя. Здесь нельзя опоздать, нельзя и прийти слишком рано – тот, кто ждет тебя, выйдет навстречу именно тогда, когда нужно. Любуясь лесом, слушая пение ветра и птиц, она совсем забыла о своих горестях.

И вдруг конь встал. Элит подняла глаза, ожидая увидеть зеленый холм, и дверь на склоне, с косяками из белой бронзы, и свою мать на пороге… Но вместо этого увидела совсем другое.

Он стоял в трех шагах перед ней, поднятой ладонью преграждая дорогу белому коню. Рослый, статный мужчина, одетый в ярчайший красный шелк, пламенеющий, как заходящее солнце. Трудно было сказать, сколько ему лет, – весь облик его дышал силой и зрелостью, но лицо выглядело совсем молодым и свежим. Длинные ярко-рыжие волосы рассыпались по его плечам, сияя, как начищенная медь, и глаза, пристально смотревшие на Элит, были совершенно красными, как рубины. Червонным золотом сверкал его пояс, и ножны меча, украшенного ярким красным самоцветом, и ожерелья на груди, и браслеты на руках.

– Приветствую тебя, о Дева Тысячи Заклинаний! – с улыбкой сказал он ей. – Не дашь ли ты мне цветок из твоего венка?

Элит не сразу сумела ответить. Она узнала его – хоть до того они никогда не встречались, облик этого существа всякий знает по сказаниям.

– Ты скорее похож на того, кто может сам одарить, чем на того, кто нуждается в подарках, – стараясь сохранять спокойствие, ответила Элит. Во рту пересохло: эта встреча грозила смертельной опасностью, но она хорошо помнила правила. Ничего ему не давать. Ничего, даже самую безделицу, если он попросит. И хотя избежать его сетей, если он действительно хочет тобой завладеть, почти невозможно, все же надо бороться. Она не была бы собой, дочь Форгала Быстрооружного и Клионы Белых Холмов, если бы не стала бороться. – Кто ты?

– Я тот, кто пришел сюда ради встречи с тобой! – Он шагнул ближе, и конь тревожно переступил ногами, но остался на месте, скованный невидимой сетью его чар.

– Видно, издалека тебе пришлось идти, – произнесла Элит.

Второе правило: попытаться его заговорить. Поговорить он любит, а чем дольше длится беседа, тем больше надежд дождаться помощи – когда есть от кого ее ждать. А ведь ее мать, приславшая белого коня, знает о том, что ее дочь уже здесь, в этом лесу.

– Верно, пришел я издалека, – согласился мужчина. – Семь пылающих дверей я прошел: дверь огня и дверь воды, дверь вечерних сумерек и дверь утренней зари, дверь весеннего снега, дверь оленя и дверь тумана. Но ведь и ты похожа на тех, кто ходит через эти двери. Ибо красота твоя достойна королевы холмов!

– О каких холмах ты ведешь речь?

– Об истинных холмах! О тех, что ведут в мир, оставшийся под моей властью, о тех, что станут воротами, когда я задумаю вернуться во внешний мир. И в этом поможет мне твоя красота – ты, рожденная на пороге дома и на пороге нового дня, ты, дитя человеческого рода и бессмертной богини земли! Ты соединяешь в себе силы смертных и бессмертных, ты и есть – Пылающая Дверь между мирами, и ты будешь принадлежать мне, чтобы я мог пройти через тебя и завладеть тем миром, откуда был принужден уйти! И ты будешь вечно моей королевой, когда под властью моей окажутся оба мира и род людской будет изгнан оттуда, как дети богини Дану были прежде изгнаны им!

– Нет доступа к этой двери тому, кто ломится в нее силой… о Красный Король Холмов, – тихо произнесла Элит.

Не отвечая, Красный Король Холмов – ибо именно так именовали предания верховного бога сидов – приблизился к ней и взял за руку. Рука его показалась Элит и горячей, как нагревшийся на солнце камень, и прохладной, как лесная земля в тени под ветвями, нежной и притом сильной. Пристально глядя на нее своими рубиновыми глазами, отчего сама душа, казалось, начинала тлеть и плавиться, он снял Элит с седла, но, оказавшись на земле, она отступила и прижалась спиной к конскому боку.

– Проклятье наложено на землю Клионн именем Каладболга, – продолжал он. – Меч Девяти Богов в моих руках, и лишь я могу снять проклятье – я и тот, кто наложил его. И он, смертный, и я, Повелитель Котла Возрождения, желаем твоей любви, и ты можешь выбрать между нами. Но разве может любовь какого-то смертного сравниться с моей? Подумай, зачем тебе оставаться здесь? Люди из-за моря, вооруженные острым железом, уже стоят на пороге твоей земли, черный дракон вот-вот покажет из волн морских свою уродливую морду, и тебе нечем отразить его удар. Только я могу спасти от разорения твою землю – ибо со мной тягаться ему не по силам. Ничто другое не убережет вас. А я сделаю это во имя моей любви к тебе.

– Но откуда могла взяться твоя любовь, если прежде мы не встречались?

– О, я видел тебя тысячи раз! – с воодушевлением воскликнул Боадаг, и сердце Элит невольно затрепетало. Ни одна женщина не может устоять перед ним, потому что он дает ей именно ту искреннюю любовь, в которой она нуждается. – Каждый раз, как ты смотрела в воду и отражение твое появлялось в ее светлой поверхности, каждый раз, как ты сидела у огня и тень твоя падала на землю. Я слушал твой голос тысячами тысяч зеленых листьев, я ласкал тебя зелеными руками трав, я целовал тебя нежными губами цветочных лепестков, когда ты проходила по весеннему лугу, прекрасная, как сама богиня Птиц. Твои глаза – словно капля неба на вершине цветущего деревца, твои волосы – как струи ручья, напоенного солнцем, твои руки белее и мягче лебединого пуха, а губы ярче цветов шиповника. Ты достойна быть новой богиней этого мира. За твоей любовью, белая лань, пришел я в эту рощу, и ты подаришь ее мне!

Элит старалась не смотреть в его глаза и не слушать его речей, но это было свыше ее сил. Его низкий мягкий голос обволакивал и проникал в сердце, от него успокаивался страх, гасли тревожные мысли, душу и тело наполняло блаженство, вязкое и сладкое, будто мед. Это правда: уже тысячи раз она слышала этот голос, проходя по лесу и лугу, тысячи раз встречала этот пылающий взгляд, глядя в огонь очага. Он был везде – Боадаг, Красный Король Холмов, отец-прародитель и верховный бог загадочного племени сидов.

– Будь со мной, и ты станешь богиней, – шептал он, и Элит уже ничего не видела, кроме его сияющих пламенных глаз.

И уже казалось, что бороться не нужно, хотелось раствориться в этом пламени, подчинится его воле… Мир перед глазами словно разделился на две половины: в одной были зеленые холмы и равнины, а в другой – голубой туман иномирья, и обе эти половины лежали перед ней, ожидая, когда она возьмет их. Красный Король Холмов отдавал ей в свадебный дар обе половины мира, которыми мог завладеть с ее помощью. Чего еще она может желать – она, рожденная смертной, но достойная стать богиней?

– Если твоя мать, Клиона Белых Холмов, удостоила своей любви простого смертного, то неужели ты, смертная, отвергнешь меня, короля сидов? Сильный твоей любовью, буду я вечно править обоими мирами.

Да, все это правда. Даже сам Боадаг не имеет сил заставить богиню любить, если она не хочет, но ее смертную дочь он подчинить может. Он выпьет ее силу, пройдет через Пылающую Дверь, соединяющую миры, и если она погибнет, выпитая до дна, его, обольстительного, но бессердечного Короля Холмов, это уже не огорчит…

Не открывая глаз, Элит еще покорно позволила Красному Королю увлечь себя на траву у подножия дерева, но уже стряхнула шелковую сеть его чар.

– Ты устал, друг мой, ведь пройти через семь дверей нелегко, – заговорила она, стараясь, чтобы голос ее звучал так же нежно и чарующе. – Отдохни в моих объятиях, ведь отныне они будут твоим ложем каждую ночь.

С дрожью и отвагой, словно ей предстояло обнять сам огонь, Элит обвила руками Красного Короля Холмов и привлекла его голову к себе на плечо. Он не противился, обнимая ее и веря, что добыча от него не уйдет.

Теперь, когда он на нее не смотрел, ей стало легче и она яснее осознала как ужас своего положения, так и необходимость во что бы то ни стало выбираться. Нет на свете никого опаснее, чем Красный Король Холмов; даже дикий зверь может только растерзать тело, он же возьмет в рабство душу и заставит служить себе, пока не выпьет до дна. И вырваться из-под его власти, однажды с ним повстречавшись, нет почти никакой надежды.

Но ведь она – дочь богини Клионы, матери этой земли, на которой даже сам Боадаг – пришелец, нуждающийся в позволении хозяйки, чтобы остаться. Но если изгнать сидов совсем, однажды дав им позволение поселиться здесь, Клиона уже не могла, во власти ее было обуздать их. И эту силу унаследовала ее дочь.

Нежно перебирая его пылающие красные волосы, Элит запела:

Тихая песня трех птиц

Пусть прогонит заботы,

Сияющих белых птиц,

Летящих с той стороны рассвета.

Пусть склоняются к нам

Зеленые косы берез,

Охраняя покой травы,

Охраняя шепот цветов,

В ясный день лета,

День перед Солнцестоянием.

Спокоен твой сон под сенью березы,

Спокойна вода в озерах забвения,

Струится к потоку дух беспокойный,

И гаснет – там, где нет беспокойства.

Где радость блаженных царит беспрестанно,

Где белые лошади вздымают гривы,

Над синими водами, над кровлею дома

Тонн Третхан – Хозяйки Волны…

И чем дальше она пела, тем слабее делались опутавшие ее невидимые шелковые петли. Красный Король Холмов поразил себя своим же оружием: почти насильно внушая, вкладывая в ее душу любовь к себе, он уже не мог не расслабиться и не заснуть в объятиях той, что любила его. Любовь богини этой земли, которую он ощущал когда-то лишь краткий миг, по меркам его бесконечного века, запомнилась ему как непрерывное блаженство. Ощутив сейчас в объятиях Элит лишь призрак, лишь тень того блаженства, он утратил волю и забылся, отдаваясь в ее власть.

Элит, прилагая все силы, бережно опустила его голову на траву, и он не пошевелился. Он дышал ровно, пылающие глаза закрылись – Красный Король Холмов спал и видел сладкие сны.

Крадучись, стараясь не шуршать травой, Элит обошла его и снова уселась в седло. А потом тронула коня, и тот помчался в чащу. Понимая, какая опасность осталась позади, тоже освобожденный от сковывающих чар, он бежал, как не бегала и та белая лань с красными ушами, спасаясь от охотника. Едва касаясь травы подковами из белой бронзы, он летел под ветвями в такой яростной жажде спасения, словно Гончие Псы с бешеным лаем рвутся к нему изо всех семи дверей.

Элит очнулась на поляне священного источника Двух Богов, откуда начала свой путь. Это ее не удивило: священное место служило одним из наиболее легкодоступных проходов между мирами, открытым еще далекими-далекими предками обитателей острова. Проходов таких было немало. На Зеленых островах с незапамятных времен добывали в шахтах соль, обменивая ее на золото, и такое изобилие соли и золота, священных веществ, родственных между собой и с самим солнцем, сделали земли островов совершенно особым, ни на что не похожим местом. Соль и золото притягивали сюда Иной мир и его обитателей. Недаром именно сюда явились когда-то дети богини Дану, ведомые Старым Красным Мудрецом Эохайдом Оллатиром, и не пожелали покинуть эти земли, даже проиграв войну беспокойному людскому племени. Соль и золото позволяли им и сейчас легко проникать через ткань межмирья и выходить в тот мир, который они утратили. И сейчас, когда проклятье Даохана разрушило защиту Клионна и сделало его открытым для любых враждебных влияний, Красный Король Холмов, Боадаг, король Иного мира и его бог, немедленно сделал шаг к своей неизменной цели – вернуть Зеленые острова под свою власть.

И именно сейчас, когда Клионну угрожают сэвейги! Элит в отчаянии заломила руки: сейчас никто ее не видел и она могла дать волю своим чувствам. Будь проклят риг Брикрен, объявивший Поход Каменного Трона и всколыхнувший в душах честолюбивые помыслы! А может, и не одно честолюбие его влекло, но и соляные шахты прочих островов, с которых ард-риг будет собирать дань. Ведь Торвард конунг не первый из вождей Морского Пути, пришедший на Зеленые острова за добычей, и уже немало его богатств – золотых украшений, соли, рабов, скота и прочего – увезли отсюда большие деревянные корабли со звериными мордами на штевнях. И чем меньше остается, тем более ожесточенно будут биться друг с другом уладские риги, добиваясь верховной власти. И тем более ослабят себя перед лицом врага, который, приходя малым числом, наносит точные и быстрые удары, одерживая победы над разрозненными уладскими отрядами. А иные, как хитрый глупец Даохан мак Минид, еще заключают с ними союзы, надеясь добыть власть и богатства чужими руками. Они воображают, что держат дракона на веревочке и заставляют исполнять их желания, а на самом деле дракон своим мнимым дружелюбием лишь усыпляет бдительность одних, чтобы они не объединились с другими и дали ему возможность перебить всех по очереди!

Но что же делать? Даже ради объединения сил уступить притязаниям Даохана Элит никак не могла, особенно теперь, когда он оскорбил ее, пытаясь принудить силой проклятья, и нанес такой вред ее земле. Банба и Снатха исполняют волю Торварда конунга, остров Голуг разорен Брикреном – ждать помощи осталось только от острова Ивленн. Но на тамошних королей Элит не надеялась. Значит, осталось справляться самим.

Вернувшись домой, Элит, уже вполне владея собой, объявила обитателям бруга удручающие новости:

– Король Лохланна, Торвард конунг, Дракон Восточного Моря, уже готов обрушить на нашу землю всю мощь своего боевого искусства. Об этом ясно сказали мне… боги нашей земли.

О своей встрече с Боадагом Элит предпочла умолчать. В борьбе с ним ей едва ли кто-то смог бы помочь, и она не хотела пугать людей известием, что в это тяжелое время у них есть еще и такой враг. Эту борьбу ей придется целиком принять на себя, и не будет в ней иных союзников, кроме ее матери, Клионы Белых Холмов.

Но и на помощь матери Элит не позволяла себе надеяться. Она не сумела пройти к ней, встретив вместо этого Боадага – тот уже набрался силы, чтобы преградить ей путь к богине острова.

Но с обычным земным врагом можно было бороться человеческими руками. Риг Миад немедленно объявил о созыве войска. Каждый знатный человек должен был явиться к нему во главе своей дружины. Риг-фенид Сенлойх мак Миад взялся за свой Рог Сбора, и быстроногие гонцы побежали вдоль побережий, созывая фениев на скорую битву.

Но Бьярни не хотел ждать, пока соберется все войско. Он лучше других знал конунга фьяллей и понимал, с каким суровым и опасным врагом предстоит столкнуться Клионну. Сильный, опытный и неустрашимый воин, вожак многочисленной, хорошо выученной и хорошо вооруженной дружины, тот мог быть как стремительным и непредсказуемым, так и беспощадным. Промедление перед лицом Дракона Восточного моря могло дорого обойтись. Сейчас Бьярни жалел, что при первых известиях о появлении Торварда конунга на Зеленых островах позволил деду и сестре уговорить себя остаться дома. Если бы в тот день, когда риг Брикрен звал сынов Клионна выступить вместе, Бьярни поддержал его и настоял на своем решении, то Клионн и уцелевшее войско Брикрена, объединившись, могли бы разом покончить с общим врагом. Ведь усиление Брикрена, уже связанного обетами мира, ничем не грозило роду Миада! Но они не проявили дальновидности, и вот – войско Брикрена перестало существовать и жив ли теперь он сам, неизвестно. А Дракон Восточного моря жив и снова полон сил! Наверное, правду говорили его люди в тот страшный йольский вечер в Винденэсе, когда погиб Вемунд, растерзанный этим чудовищем хладнокровно и безжалостно: он неуязвим для железа, защищенный чарами своей матери-колдуньи. Да и человек ли он вообще?

Но теперь Бьярни больше не дал бы себя уговорить подождать. Приказав своей дружине собираться, он уже на следующее утро выступил из бруга Айлестар и на десятке куррахов двинулся вниз по Клионе. Он просто не смог бы спокойно есть или спать, воображая, как в это самое мгновение фьялли прыгают с бортов кораблей и бегут через волны прибоя, держа оружие над головой, к беззащитной земле Клионн… По крайней мере, когда они покажутся возле берегов, он, Бьярни, узнает об этом первым! Его дружина пополнилась за счет уладов из приближенных рига Миада – тех, кто охотно перенимал оружие и приемы сэвейгов, и теперь у Бьярни снова было более сорока человек, как и в тот день, когда он впервые высадился на Зеленых островах.

Прибыв на побережье уже в тот же день – благо вниз по течению этот путь можно было проделать быстрее и легче, – Бьярни понял, что не ошибся в предположениях. Расспросив рыбаков в двух прибрежных деревнях, он узнал, что близкого нашествия здесь ожидали еще до того, как риг Миад объявил о сборе войска. Рыбаки, часто переезжающие с одного острова на другой, знали, что лохланнцы, захватившие Снатху, собираются в новый поход. Нетрудно было догадаться, куда те двинутся. У Торварда конунга оставались только два сильных противника: Клионн и Ивленн. Но едва ли конунг фьяллей двинется на завоевание далекого Ивленна, оставив у себя за спиной непокоренный Клионн.

В первую ночь на побережье Бьярни не мог уснуть, несмотря на усталость после речного путешествия. Ему казалось, что стоит лишь закрыть глаза, как враги пойдут прямо из моря – как нашествие морского воинства самого Мананнана Мак Ллира. Или что сам Торвард конунг выползет из волн в облике черного дракона. Поэтому он просидел на прибрежном холме до рассвета, вглядываясь в темное море и прислушиваясь к шуму волн, и лишь на заре его сморил наконец вязкий сон.

Ожидалось, что сэвейги придут с востока, то есть с той стороны, где лежал остров Снатха, но где именно они предпочтут высадиться? Возможно, что в устье Клионы, где это наиболее удобно и откуда открывается прямой путь в сердце острова. Однако на месте фьяллей Бьярни высадился бы в каком-нибудь более укромном месте, где их не ждут и высадке не помешают, и уж оттуда по берегу подобрался бы поближе и обрушился на головы ничего не подозревающих защитников. Предсказать поведение Торварда конунга он не брался и поэтому решил держать под присмотром как можно более протяженный участок берега с восточной стороны Клионна. В этом ему должны были помочь фении, хорошо знающие местность и умеющие быстро передвигаться, а также на значительные расстояния передавать сигналы звуками рога. Бьярни и его кварги, с их более тяжелым снаряжением, так быстро перемещаться не могли, однако Бьярни всей душой стремился не опоздать к тому долгожданному часу, когда «Ушастый Дракон» вспенит носом волны у берегов.

Расспросив фениев о наиболее удобных для высадки местах, Бьярни за второй и третий день обошел их все. Фении провожали его дружину, указывая дорогу и прислушиваясь, не позовут ли их братья на помощь звуками рога. К этому времени Киан и Катайре уже почти привыкли к мысли, что Бьярни – их брат, хотя стать для них совсем своим он, человек иного воспитания и душевного склада, едва ли когда смог бы. Но хотя бы они убедились, что прав на Элит он имеет не больше, чем они сами, а он, дружелюбный и чистосердечный, уже вскоре начал им нравиться. За время совместного путешествия Бьярни немало рассказал им о своей родине, пытаясь научить уладов хоть немного понимать сэвейгов, что непременно пригодится в грядущей войне. Они ему рассказывали меньше: он уже знал все их родовые и племенные предания благодаря своей матери, и эта осведомленность Бьярни в том, что составляло саму их душу, постепенно убедило братьев-фениев, что пришелец из далекой страны, так похожий на врагов-сэвейгов, на самом деле для них свой.

Второй день пришлось посвятить охоте – съестные припасы заканчивались, а местные жители, чьи хозяйства пострадали от недавнего урагана, не могли ничем помочь. Бьярни просил Киана не удаляться по возможности от побережья, чтобы, увлекшись преследованием четвероногих, самим не стать дичью под мечами и копьями фьяллей. Киан пообещал, но, разумеется, вскоре впал в охотничий азарт и умчался в чащу вслед за оленем. Его спутники Катайре и Кайрилл с воплями и свистом унеслись за ним, и Бьярни ничуть не сомневался, что они и без лошадей загонят беднягу оленя. Но кварги такой прытью не обладали. Более того – Бьярни сильно сомневался, что сам сумеет вывести дружину назад к побережью. Оставалось искать дорогу по солнцу, но день оказался пасмурным, небо затянули облака, и сквозь верхушки деревьев солнце не удавалось разглядеть.

– Море на востоке, – рассуждал Бьярни. – Значит, мы должны идти на восток. И побыстрее, пока не начало темнеть.

Кварги двинулись через чащу. Если бы попалась хоть одна звериная тропа, она могла бы привести к водопою, то есть к берегу Клионы, а там любой без труда смог бы пройти вдоль нее к устью. Довольно часто впереди мелькали просветы, стволы редели, и ободренные кварги прибавляли шагу – но каждый раз небольшая поляна заканчивалась новой чащей. Хирдманы, в полном снаряжении, с копьями и большими круглыми щитами, закинутыми за плечи, продирались сквозь нее с трудом, поминая всех троллей, великанов, хюльдр, а заодно быстроногих, но безголовых фениев, рожденных, должно быть, от союза всех вышеперечисленных существ, причем в самых противоестественных сочетаниях.

– У самих башки на голове нету, – ворчал Ульв, бредущий позади Бьярни, – а все туда же…

Кварги ругались, но терпели, а вот Бьярни все сильнее овладевало беспокойство. Не подавая виду, он все больше тревожился: за такое время они обязательно должны были выйти к побережью, если бы двигались в нужную сторону. Но вокруг по-прежнему тянулся лес, и громкие крики, издаваемые время от времени, не приносили отклика. Бьярни боялся, что они ходят по кругу. Хорош же он будет, гуляя по лесу с целой дружиной, которая, может быть, уже сейчас очень нужна на побережье!

– Давай передохнем! – наконец воззвал Ульв. – Я, похоже, подошву обо что-то рассадил.

Бьярни покорно остановился. Людям надо было отдохнуть, а ему подумать.

С облегчением сбрасывая наземь щиты и заплечные короба, кварги уселись на траву, Ульв занялся своим башмаком. Бьярни огляделся и увидел совсем рядом высокий бук – совершенно прямой серый ствол уходил, казалось, в самое небо. Может, взобраться? Сверху должно быть видно далеко. Раньше можно было сообразить, но ведь казалось, что опушка, а за ней побережье уже совсем рядом.

Нижние ветки находились довольно высоко, и Бьярни оглянулся, выискивая, кто бы мог его подсадить. Он даже открыл было рот, чтобы попросить Альрика и Стейна поднять его на щите, – да так и замер.

Из сумрака чащи выскользнула светлая женская фигурка, и у Бьярни сердце подпрыгнуло от радости. Он сразу узнал Элит, и все в нем запело, сразу стало легко. Она здесь – а уж она-то поможет, выведет из любой самой дремучей чащи так же просто, как сама богиня острова, для которой этот лес – лишь ее собственные косы, что расчесывает она золотым гребнем, отлитым из солнечных лучей.

– Элит! – Бьярни бросился к сестре. – Откуда ты здесь взялась?

– Мое сердце подсказало, что ты, мой возлюбленный брат, нуждаешься в помощи. – Элит улыбнулась и нежно поцеловала его в щеку.

И у Бьярни закружилась голова: ощущение ее теплых губ, исходящий от нее запах цветов волновал его, как в первый день, и он снова был вынужден напоминать себе об их родстве, чтобы не поддаваться этим чувствам.

– Мы ходили охотиться и заблудились. – Он кивнул на свою дружину. – Ты не встречала наших дорогих братьев – Киана и Катайре? С ними еще такой паренек, Кайрилл, сын Конна, если не ошибаюсь. Они гнали оленя, да так быстро, что хоть ни одна прядь их волос не распустилась, мы их сразу потеряли из виду. Боюсь, не из Иного ли мира послан тот олень!

– И это возможно! – Элит тоже улыбнулась. – Но теперь-то вам не составит труда выбраться из чащи. Идемте, я отведу вас туда, где вы найдете приют.

Ободренные кварги без возражений поднялись и пошли следом за Элит и Бьярни. И чаща, как по волшебству, закончилась даже раньше, чем они ожидали, показалась широкая утоптанная дорога, которая вскоре вывела их в долину. Посреди долины, там, где дорога пересекалась с другой, стоял довольно большой дом.

Только увидев его, Бьярни оторопел; сзади послышались изумленные восклицания спутников. Даже он, видевший бруг Айлестар, был потрясен видом этого жилья. Квадратный дом весь сверкал чистым серебром, а кровля его была покрыта белыми птичьими крыльями. По бокам от входа росло девять ореховых кустов, и у корней их бил источник с прозрачной водой. Пять ручьев, звонко и мелодично журча, убегали из него в разные стороны. В источнике плавали крупные лососи; они ловко хватали падающие с ветвей прямо в воду орехи, резвились, играли, показывая серебряные бока и красное брюхо.

– Что это? – в изумлении спросил Бьярни.

– Это – Источник Знания, а пять ручьев, бегущих из него, есть пять чувств, с помощью которых обретается знание, – с улыбкой ответила девушка. – И не будет никаких знаний у того, кто не выпьет из источника или из ручьев. Растет над источником орешник искусства поэзии и вдохновения мудрости. В один час появляются его плоды, листья и цветы, а потом падают в источник. Тогда съедают орехи лососи, и сок орехов проступает у них на красном брюхе.

Нельзя сказать, чтобы Бьярни что-то понял; впрочем, у всех его спутников дела обстояли не лучше. Только Ульв щелкал зубами, пожирая глазами крупную рыбу: ни о чем, кроме еды, он сейчас думать не мог. А девушка уже пригласила их войти, не дав как следует разглядеть источник и лососей.

– Что это за дом? – Бьярни удивился, поскольку не раз проходил здесь, но не видел подобных строений и даже не слышал о них. – Это ведь долина Клуайн-Слиг?

– Да, хотя, возможно, немного иная! – Элит улыбнулась ему, обернувшись на ходу. – А этот дом – Бруиден-Бенселлах. Здесь живет Бенселлах мак Диамир, мой приемный отец. Он всегда рад гостям, особенно тем, кто дорог мне.

Что такое бруиден, Бьярни знал – так назывались дома людей, на которых лежал зарок оказывать гостеприимство всем, кто в нем нуждается. Такие люди нарочно ставили большие дома на перекрестках дорог, в устьях рек и прочих местах, часто посещаемых путниками. Иные, не желая особо хлопотать и нести расходы, селились, наоборот, в глухих чащах, где путников не бывает годами, но такое поведение не делало им чести, а честь свою улады ценят дороже и удобств, и имущества. Так что с этим было все понятно. Непонятно другое: Бьярни впервые слышал имя Бенселлаха мак Диамира, как и вообще о том, что у Элит имелся какой-то приемный отец. Возможно, до четырнадцати лет она воспитывалась у этого Бенселлаха, как это в обычае у знатных уладов? Тогда почему она только сейчас о нем впервые упомянула? Бьярни казалось, что сестра уже рассказала ему о себе все, что только стоило знать. Выходит, он ошибался. И тайны этой загадочной девы еще далеко не исчерпаны.

В лучах закатного солнца бруиден выглядел так таинственно, что у Бьярни мелькнула мысль, не снится ли ему все это. Охота, блуждание в лесу, неожиданное появление Элит, дом на перекрестке дорог… И человек, вышедший к дверям встречать гостей, был одет в ярко-красную одежду – будто сошел прямо с этого закатного неба.

– Да будет вам дан привет и гостеприимство, радость и веселье, изобилие и наслаждение под моим кровом! – сказал он им, приглашая войти.

Кварги вошли. Снаружи дом выглядел довольно большим, но все же не предназначенным для приема сразу сорока гостей, – однако, когда все оказались внутри, каждый с удобством разместился на свеженарезанном тростнике, и никому не было тесно. Его опорные столбы и потолочные балки были сделаны из узорной бронзы, и на каждом столбе висело по большому золотому кольцу, пылавшему так ярко, что другого освещения и не требовалось. На низких столиках перед каждым появилась чаша, а в ней пиво, и, хотя хозяин все время находился рядом, никто не заметил, когда он успел все это подать. Потом на блюдах появилась жареная свинина, и кварги, уставшие и оголодавшие, с охотой набросились на еду.

Элит подошла и села рядом с Бьярни.

– Так ты воспитывалась у этого человека? – спросил Бьярни. – Моя мать рассказывала, что она тоже воспитывалась не дома, а у некоего Эремона мак Амаргена. Она покинула его дом и вернулась к отцу всего за год до того, как на Клионн пришел какой-то из «морских конунгов» и она попала в плен.

Он задумался: какой-то из вождей, имени которого Дельбхаэм так и не узнала, увез ее из дома, и вот другой такой же вождь стоял на пороге, угрожая пленом и рабством другой дочери Дома Клионн. А ведь Дельбхаэм была в то время такой же наследницей королевской власти Клионна, как сейчас Элит, – Красным Пивом Власти, воплощением богини, и все уладские герои состязались в доблести и подвигах, надеясь привлечь ее благосклонный взгляд. И она, такая красивая, сильная, умная женщина, безусловно, все это заслуживала. Но увы – вместо чести и королевского трона ей досталось место на кухне и в хлеву усадьбы Камберг. Бьярни не хотел, да и при всем желании не смог бы вообразить в таком же положении Элит – ее, живую богиню острова, служанкой, рабыней какого-нибудь… Эрлинга сына Халльгрима или хоть Торгрима бонда из усадьбы Боярышник. Впрочем, Торгрим бонд и не сможет выложить за рабыню целых три марки серебра.

– О чем ты грустишь? – Элит ласково провела ладонью по его щеке. – В этом доме нет грусти и печали, здесь только мир без раздора, справедливость без утесненья и изобилие во всем без изъяна. Здесь обретешь ты счастье и ликование своего сердца.

– Ах если бы! – Бьярни вздохнул. – Никакое ликование мне не суждено, пока жив Торвард конунг. Пока я не отомстил ему за моих братьев и не отогнал его от Зеленых островов настолько далеко, чтобы быть уверенным, что он не вернется. И лучше всего отправить его к Хель – она-то своих гостей не выпускает.

– А кто такая Хель? – Элит удивилась. – Что это за женщина? Она живет так далеко? Или это колдунья?

– Хель? – теперь удивился Бьярни. – Это не женщина, я говорю о хозяйке мира мертвых. Ты забыла? Я же рассказывал тебе.

– Ах да! Тогда пусть. А я подумала, что не годится тебе упоминать других женщин, когда рядом я. Скажи, разве ты можешь думать о других, видя меня рядом с собой?

– О чем ты говоришь? – Бьярни смотрел на нее, удивляясь все больше.

В этом странном доме сама Элит казалась непохожей на себя. В ней что-то неуловимо изменилось: то ли голос звучал как-то по-другому, то ли говорила она как-то иначе, иначе двигалась… И в глазах ее, как всегда прекрасных, появилось какое-то чуждое выражение. Они были полны ласки и обещания, но в то же время смотрели будто бы из недостижимой дали. У Бьярни вдруг появилось ощущение, что перед ним совершенно незнакомое существо – даже более незнакомое, чем в тот день, когда он впервые увидел Элит в бруге Айлестар. Эта девушка была изменчива и неуловима, как тень облаков на воде, волнуемой ветром. А ведь ему уже казалось, что они близки, как брат и сестра, выросшие вместе, что он знает ее… А оказалось, что совсем не знает, и в каждый миг отражение на воде могло перемениться. Да есть ли у нее вообще простая человеческая душа, которую можно узнать?

– Я говорю лишь о том, что вижу в твоих глазах, о том, что чуткий слух мой улавливает в недрах твоей души, – глубоким певучим голосом ответила Элит.

И теперь Бьярни явственно слышал что-то совсем новое в ее речи. Та Элит, которую он знал, могла говорить торжественно или просто, но почти всегда в ней сквозило милое лукавство, составлявшее одну из главных ее прелестей. Сейчас же она была как старинный поминальный камень, вдруг обретший голос.

– Когда взор твой впервые погрузился в глубину моих глаз, сердце твое затрепетало, как зайчонок, схваченный сильной рукой охотника, – продолжала она. Бьярни смотрел в ее сияющие глаза и не мог пошевелиться, скованный струящимся из них волшебством. – И с тех пор не можешь ты не повернуть головы, если прохожу я мимо, не можешь смириться с мыслью, что другому достанутся все сокровища моей любви. Но ты можешь завладеть ими когда пожелаешь. Для тебя – моя красота, к тебе устремляются мои желания, как Клиона стремится к Мананнану Мак Ллиру, соединяя воды прелести своей с волнами его мощи…

Ее руки легли на его плечи, лицо приблизилось, губы коснулись губ… Запах цветов охватил Бьярни, но вместо блаженства пришел ужас. Однажды Элит уже пыталась обольстить его – в ту первую его ночь в бруге Айлестар, пока он еще не объявил о своем родстве с Домом Клионна и она хотела заставить его признаться в этом. Или убедиться, что он, не способный справиться со своими желаниями и не помнящий о чести, недостоин называться ее братом. Тогда Бьярни выдержал испытание, и больше Элит никогда не говорила с ним так. Почему же она опять взялась за прежнее?

– Что с тобой? – Бьярни с усилием взял себя в руки и отстранился. – Элит! Опомнись! Ведь я твой брат!

– Нет братьев и сестер в нашей стране блаженства, есть лишь мужчины и женщины, – шептала она, пытаясь снова прильнуть к нему, и Бьярни похолодел от ужасной догадки.

Нет, он не подумал, будто Элит сошла с ума. Он просто понял, что перед ним не Элит! Пусть она похожа на дочь Клионы, как ее собственное отражение, но это совсем другая женщина. Да и женщина ли это? Под прекрасным обликом Элит могло скрываться какое угодно чуждое существо. Истинное чудовище. И если он только позволит ему приблизиться, то может лишиться жизни, даже не заметив, как это произойдет.

– Сгинь, ведьма! – Бьярни схватился за нож на поясе и выставил перед собой железный клинок.

Женщина замерла в шаге перед ним, приподняв руку, будто желая прикоснуться к клинку и не смея. Лицо ее застыло и вместо упоения страсти выражало теперь настороженность.

– Ты не Элит, – сказал Бьярни, не сводя с нее такого же настороженного взгляда. – Я знаю. И я не позволю тебе подойти.

Окинув беглым взглядом дом, он увидел, что все его спутники спят, лежа на тростниковом полу. Хозяина нигде не было видно, но огонь в очаге ярко пылал, будто невидимые руки постоянно подбрасывали в него лучшее топливо.

– Не тревожься ни о чем, – сказала женщина. Теперь она выглядела почти спокойной, но, несмотря на ее полное внешнее сходство с Элит, несходство внутреннее стало настолько очевидным, что Бьярни даже удивился, как мог поначалу принимать ее за свою сестру. Она словно бы перестала притворяться, и ее собственная сущность ясно проступила во всем: в голосе, в движении, в выражении глаз. – Я не причиню вреда тебе и твоим спутникам. Зла нет в моих мыслях. Я могла бы принести тебе наслаждение и благо… – Лицо ее немного смягчилось, она сделала легкое движение, будто хотела подойти к Бьярни, но не решилась, в голосе ее прозвучало сожаление. – Но если нет на то твоего желания, я ограничусь малым, хотя могла бы сделать больше. В этом доме вам ничего не грозит. Опасность подстерегает тебя, лишь если ты выйдешь за порог. А пока отдохни, подкрепи свои силы сном. Возможно, настанет день, и ты поймешь – лишь любовь движет мной, но не вражда.

Она слегка взмахнула рукой, и с потолочной балки слетела белая птица. Не похожая ни на одну из тех, что Бьярни встречал в лесах дома или здесь, небольшая птичка с пушистыми перьями защебетала, запела так звонко, мягко и сладостно, что тревога в душе мигом начала таять. Бьярни понимал, что это снова колдовство, но на него вдруг навалилась такая усталость, что не было сил даже беспокоиться о себе. Он снова сел на тростник, с которого было вскочил, и с наслаждением понял, что наконец-то можно расслабиться.

Птица все пела, но девушки в облике Элит уже не было в доме. Успокоенный ее отсутствием, Бьярни поддался истоме, позволил слипающимся глазам закрыться и с таким блаженством опустил голову на жесткий тростник, пахнущий речной влагой, словно это была самая мягкая подушка на самом роскошном королевском ложе со столбами из позолоченной бронзы.

Спускаясь по лестнице из грианана, Элит вдруг увидела Бьярни, входящего со двора.

– Это ты! – Она пробежала по ступенькам вниз и бросилась ему навстречу. – Ну, говори! Что было? Они пришли? Ты видел их?

– О ком ты говоришь? – Бьярни удивился. – Сестра моя, радость моего сердца, Водяной Гиацинт! – Он взял обе руки Элит в свои и прижал к груди. – Почему ты даже не поздороваешься со мной? Разве ты не скучала по мне?

– Конечно скучала. – Несколько удивленная Элит дала себя обнять. – Но я не ждала, что ты так быстро вернешься. Я думала, что ты останешься на побережье до самой битвы. Или ты получил какие-то новые известия? Скорее говори!

Вокруг них уже собрались любопытные обитатели бруга, и все ждали, какие новости принес им королевский внук.

– Кто там прибыл? Это Бьярни? – подал голос со своего высокого трона риг Миад. – Это ты, мой сын? Подойди, расскажи, с чем ты приехал.

Бьярни огляделся, словно был вовсе не рад такому пристальному вниманию.

– То, с чем я приехал, должна услышать ты одна, – шепнул он Элит, не выпуская ее руки.

– Но подойди к ригу, поприветствуй его, а после мы сможем побеседовать. Я буду ждать тебя наверху.

Однако, когда Бьярни приблизился к королевскому трону, Элит не ушла, а продолжала стоять, глядя ему в спину. Казалось, встреча с дедом, которого он всегда глубоко почитал и любил, сейчас не доставила Бьярни ни малейшего удовольствия, и подходил он неохотно, будто бы движимый одной учтивостью. Неужели его новости настолько плохи?

И где, кстати, его дружина? Элит оглянулась, но не увидела ни Ивара хельда, ни его сына Ульва, ни Кари Трески, ни других знакомых ей кваргов. Она даже сделала несколько шагов к дверям, потом послала служанку во двор – посмотреть, где все кварги.

– Их там нет. – Вернувшись, Соиль развела руками. – Никого из лохланнцев нет. Похоже, наш Бьярни вернулся один.

Элит забеспокоилась еще сильнее. Неужели вся его дружина погибла? Да нет, не может быть! Не так бы выглядел ее брат и не так бы держался, если бы пришел с такой ужасной новостью, оставшись один из всей дружины! Не спрашивал бы, скучала ли она по нему! Нет, нет, здесь что-то другое. Конечно, он оставил своих людей на побережье, там они гораздо нужнее.

Риг Миад именно в это время спросил внука о дружине – и Бьярни, подтвердив догадку Элит, сказал, что оставил своих людей присматривать за побережьем. Риг одобрил его решение – хоть дружина Бьярни значительно уступала числом ожидавшемуся войску, однако, тоже будучи сэвейгами и зная привычки и приемы сынов Морского Пути, его люди могли принести много пользы.

– Я даже надеюсь на то, что ты сможешь вызвать на поединок короля лохланнцев, уговорившись, чтобы каждый имел рядом с собою не более сорока мужей, – добавил риг Миад. – Тогда их преимущество в числе не будет иметь значения и ты победишь. Ведь с тобой – благословение Клионы Белых Холмов.

– Вот только сама Клиона Белых Холмов сейчас слаба и бессильна под грузом проклятья, – ответил на это Бьярни, и Элит с изумлением услышала в его голосе не столько сожаление, сколько злорадство. – И едва ли от ее благословения сейчас кому-то будет толк.

Но Элит была уже на верхней площадке грианана и могла плохо расслышать. Что же все-таки случилось?

Беседа с ригом, видимо, не затянулась, потому что Бьярни пришел к ней очень скоро. Элит поднялась с ложа, на которое было присела, снова взявшись за свое вышивание, и отложила работу. Бьярни оглядел помещение. Он бывал здесь довольно часто – пользуясь особой благосклонностью своей сестры, он имел право приходить к ней когда угодно. Он уже не раз видел и широкое ложе с резными столбами, большие лари, тоже резного дерева, украшенные полосками литой узорной бронзы, ткацкий стан, маленькие станочки для бахромы и тесьмы, посуду, светильники и прочее. Однако сейчас он окинул все это каким-то странным настороженным взглядом – будто проверял, не затаился ли за ложем или за ткацким станом коварный враг.

Но тут же он перевел глаза на Элит и улыбнулся. Улыбка вышла странная: нежная, многозначительная, но какая-то загадочная, словно ее хозяину было что скрывать. Она совершенно не напоминала прежнюю улыбку Бьярни, открытую и искреннюю, словно освещавшую все лицо.

– Я рад приветствовать тебя еще раз, моя дорогая сестра, нежная белая лань! – Бьярни подошел к ней и снова взял за руки. – Дни без тебя показались мне долгими, как годы, и мое сердце едва дождалось этого сладкого мига, когда я снова могу погрузить мой тоскующий взор в самую глубину твоих манящих глаз…

Он склонился к ее лицу, и у Элит закружилась голова. Дрогнул пол под ногами, все тело охватила истома, а мысли стали вязкими.

Чуткая, как настоящая лесная лань, она тут же с усилием стряхнула наваждение и отстранилась. Да что это с ней?

– Но расскажи мне наконец, что привело тебя снова в бруг, почему ты оставил дружину? Почему ушел с побережья? – снова спросила она. – Ты получил какие-то вести?

– Нет, – ответил Бьярни, и его лицо вдруг стало жестким. – И получить вести мне было бы нелегко. Фении отказались повиноваться мне. Они сказали, что не доверяют чужаку, который по крови близок всем прочим лохланнцам, и не могут идти в бой со мной в одном строю. Они не желают слушать моих приказов, поскольку своевольны и думают только о собственной славе.

– Неужели! – горестно воскликнула Элит. Ничего удивительного в этом не было – она прекрасно знала своих братьев, как и вообще настрой уладских героев. – И что же, Сенлойх, Киан, Катайре и другие братья тоже это говорили?

– Сенлойх и Киан выступали зачинщиками.

– Но они же сами слышали, как риг поручил тебе…

– Они до сих пор не могут простить мне то, что ты предпочла меня им всем. – Бьярни вдруг мягко положил руки на ее талию, словно хотел обнять. – Ревность и зависть гложут их сердца. Ты не знаешь, как погиб твой брат Конал, – в той битве, где мы разбили войско Брикрена, он пытался убить меня, чтобы навсегда избавиться от опасного соперника.

– Это правда? – ужаснулась Элит.

– Клянусь Котлом Возрождения! Клянусь копьем Луга и мечом Нуады! Он пытался убить меня и сам сказал, что ненавидит меня. Если бы не один из моих верных людей, сейчас не я, а Конал стоял бы возле тебя в этом солнечном покое!

– Но что же делать! – Элит всплеснула руками. – Это так не вовремя! Сейчас, когда у нас столько сильных врагов! Сейчас все уладские герои, риги всех островов должны забыть все прежние обиды, не поминать, кто у кого отбил право делить кабана на пиру пять лет назад, забыть ревность к чужим подвигам и совершать свои на поле борьбы с нашим общим врагом! А они продолжают проливать кровь друг друга на радость врагу! И даже внутри нашего собственного рода! Это просто проклятье какое-то! Ах, да… – Она бессильно опустила руки. – И в самом деле проклятье…

– Не печалься, моя нежная лань. – Бьярни обнял ее и привлек к груди. – Пока я с тобой, никакая печаль не коснется твоего сердца. Я сумею защитить тебя от любого врага. Только доверься мне…

Он склонился, желая ее поцеловать, но Элит прижалась щекой к его плечу, подставив ему только затылок. Она чувствовала все более сильную тревогу. Трудно было понять, в чем дело, но ее брат был каким-то не таким. Он был заботлив, даже нежен – но нежен и заботлив как-то совсем по-другому. Он говорил какие-то другие слова, и не так держался, и думал, похоже, о чем-то совсем другом. Его занимали совсем иные заботы, и выражал он их иначе.

– Я знаю один верный способ, как прекратить эти распри и заставить строптивых фениев сосредоточить усилия на борьбе, – продолжал он, не выпуская ее из объятий. – Ты должна объявить всем, что избираешь меня своим супругом и королем Клионна. Мать твоего отца, мудрая Финдабайр Солнечные Кудри, давно умерла, и ее муж только потому сохраняет свое место на престоле, что ты, единственная законная королева, до сих пор не избрала супруга. Риг Миад уже стар и немощен, его внуки только и мечтают о том, чтобы сбросить власть старика. Если же я стану королем, моей власти никто не посмеет противиться.

– Ты хочешь этого? – Элит повернулась и в изумлении посмотрела на него.

В этой речи было сразу много непонятного. Того властолюбия, которое сейчас отразилось на лице ее собеседника, она никогда не замечала за Бьярни. Более того, она знала его мысли об этом предмете. Некоторые люди стремятся к власти, потому что считают ее средством удовлетворять все свои потребности за чужой счет, пользоваться почестями и прятаться от любой опасности за чужими спинами. Другие же избегают власти, потому что понимают: кто правит, тот и отвечает за все. Власть можно доверить только вторым, но именно они-то всеми средствами уклоняются от этой чести. И Бьярни был как раз из таких.

Кроме того, для Элит не было тайной то, что Бьярни до сих пор не свыкся с мыслью об их близком родстве и не научиться видеть в ней только сестру, не женщину. Знала она и о том, что он сам запретил себе даже думать о подобном и старательно душит в себе малейшие побуждения, не согласные с родственными отношениями. И нет такого блага, ради которого он, Бьярни, пошел бы на кровосмешение. Элит знала его недавно, но убедилась в глубочайшей порядочности Бьярни, составлявшей самую суть его души. Не нужно было даже происходить от богини, держащей в руках нити судеб, чтобы разгадать основную его черту, так ясно написанную на открытом лице. И вот…

Но теперь перед ней было совсем иное лицо. Те же самые остались черты, но ни искренним, ни открытым, ни порядочным его назвать не хотелось. Бьярни сейчас показался Элит настолько некрасивым, что она ужаснулась. Добрая, открытая, честная душа ранее освещала это лицо и наполняла его красотой, а теперь его озаряло какое-то иное пламя – темное, чуждое…

– Разве я могу не хотеть этого? – взволнованно отвечал Бьярни, пожирая ее страстным взглядом и придвигаясь ближе. Элит попятилась. – Когда увидел я тебя впервые, сердце мое затрепетало, как зайчонок, схваченный сильной рукой охотника. С тех пор не могу я не повернуть головы, когда проходишь ты мимо, и горько мне думать о том, что все сокровища красоты твоей достанутся другому. Избери меня, и тогда под моей властью снова зацветет земля Клионн, ибо я владею средством, чтобы снять с нее проклятье.

– Что? – Элит шагнула ближе. Этот странный новый Бьярни говорил о том, что для нее было важнее всего на свете. Где он сумел побывать, что там узнал? – Средство?

– Это ты, о дева, чей взор подобен капле неба на вершине цветущего деревца…

Вскрикнув от пронзительной догадки, Элит хотела отпрянуть, но она подошла слишком близко – тот, кто скрывался под обликом Бьярни, стремительно схватил ее в объятия и поцеловал в губы.

И грианан словно провалился куда-то в пустоту и растаял – вспыхнул вокруг ослепительный свет, повеяло ветром, и вот уже шелестят над головой деревья и поют где-то рядом невидимые птицы… Теряя сознание, Элит последним усилием воли попыталась вырваться, услышала рядом негодующий крик…

* * *

Очнувшись, Элит обнаружила себя лежащей прямо на траве. Вокруг шумел лес. Подняв голову и стараясь прийти в себя, Элит обнаружила, что сильно изменилась – само тело ощущало себя как-то не так. Глянув на себя, она попыталась ахнуть, но из горла вырвался какой-то странный звук.

Где ее прежнее тело? Она видела длинные тонкие ноги, покрытые светлой шерстью и украшенные маленькими черными копытцами. У нее было тело белой лани и голова, видимо, тоже – Элит ощущала, как против ее воли сами собой дергаются уши, чего она вовсе не умела делать, пока была человеком.

Но больше она не человек! Элит чуть не заплакала от горя и досады, поняв, что произошло. Боадаг, Красный Король Холмов, обманул ее. Он принял облик Бьярни, чтобы она безбоязненно позволила ему подойти, проник в ее дом, прикасался к ней, держал в объятиях! Она была настороже все эти дни, прекрасно зная, что король Иного мира может принять любой облик. Если бы к ней сейчас явился незнакомый герой, то она не позволила бы ему приблизиться к себе, пусть бы он был красив и доблестен, как сам Светлый Луг. Но Бьярни, ее любимый брат, которого она ждала с таким беспокойством и нетерпением! Увидев его наконец, она не подумала ни о чем дурном. И даже удивляясь его странному поведению и странным речам, не заподозрила правды – пока не стало поздно!

С трудом справляясь с непривычными конечностями, белая лань кое-как поднялась на ноги. Пошатываясь, опустила голову, потом подняла. Взмахнула хвостом. Нужно что-то делать, как-то выбираться. Боадаг превратил ее в лань – но кто-то ведь может вернуть ей человеческий облик! Кто?

Элит сделала несколько неуверенных шагов, привыкая к своему новому телу. Вокруг густой стеной стоял непотревоженный лес, пронизанный солнцем. Пели птицы, ветерок шевелил ветви, дрожащая кружевная тень падала на траву и цветы. Элит потянулась мордой к пучку травы и в ужасе остановилась. Теперь она должна есть траву? И вновь отчаяние охватило ее. Если она не сумеет вернуть себе человеческий облик, то останется ланью навсегда! Как героини тех сказаний, которых она знала так много. Как один доблестный герой гнался по лесу за оленихой, догнал и хотел убить, но она смотрела на него человеческими глазами и плакала. И он пожалел ее, не стал убивать… Даже… в сказании говорилось, что олениха стала его женой и родила сына, а уж потом только был изыскан способ вернуть женщине из рода сидов человеческий облик. И где же она, Элит, теперь найдет героя, который пожелает… соединиться с ланью? Она не хочет триста лет бегать по лесу на четырех ногах, ожидая, пока этот герой родится и возмужает. Она не может столько ждать! Ведь на ее землю наложено проклятье и могущественные враги стоят у порога!

За деревьями мелькнуло что-то большое, белое. Элит вздрогнула, хрупкое тело напряглось и безотчетно метнулась в сторону. А из-за стволов показался огромный белый олень – настоящий красавец, прекрасный, будто солнце, заплутавшее в лесной чаще, с целым кустом золотых рогов и с красными, как угли, глазами.

Не давая себе времени его разглядывать, Элит бросилась в чащу и понеслась что было сил. Это он – Боадаг. Превратив ее в лань, он сам принял облик оленя, чтобы побыстрее овладеть ею. И уж тогда он, может быть, и вернет ей человеческий облик. Хотя уж ему-то поистине все равно, в каком облике он, а в каком его возлюбленная. Если есть на Зеленых островах существо без предрассудков, то это он!

Но Элит не собиралась сдаваться. Если Боадаг овладеет ею, он вместе с тем получит выход в мир людей. Она – та Пылающая Дверь между мирами, в которую он стремится пройти, но она не позволит ему этого сделать. Элит неслась, благословляя свои легкие ноги, свою новую прыть и быстроту, и всей шкурой ощущала, как тяжело топает сзади ее преследователь. Мощные копыта гулко грохотали по лесной земле, и этот грохот отражался от стволов и гремел, будто тысячи белых оленей мчатся по ветвям над головой, загоняют ее, как сами Гончие Аннуна. Могучий и быстрый, белый олень скоро нагнал бы ее, но его роскошные рога цеплялись за все вокруг, а Элит нарочно петляла, ныряла в кусты и под низкие ветви, чтобы заставить его потерять скорость. Только бы не споткнуться… Тогда – конец.

Она сама не знала, куда бежит, как вдруг впереди показалась поляна, а на ней – большой дом. В дверях стояла женщина – и Элит чуть не закричала от облегчения, узнав ее. Женщина шагнула вперед, пошире открыла дверь дома – белая лань стрелой ворвалась внутрь, и женщина, войдя следом, плотно прикрыла дверь.

Белая лань упала на пол перед очагом, тяжело дыша. Ей хотелось заплакать, но из горла вырывались чуждые странные звуки, похожие на мычание, и от этого отчаяние, не находя выхода, становилось совсем нестерпимым.

– Ах, дорогая моя! – Клиона Белых Холмов опустилась на колени и прижала к себе голову тяжело дышащей лани. – Не бойся, здесь он тебя не достанет.

Этого Элит не боялась: войдя в дом своей матери, она перенеслась в другой мир, где Красный Король Холмов не имел власти. Но сама она еще находилась под властью его чар и оттого не могла даже говорить.

Клиона вытянула руку, и в ладони ее вдруг откуда-то сам собой появился тонкий рябиновый прут.

– Властью, данной мне Великой Богиней, я, Клиона Белых Холмов, освобождаю тебя от чар Боадага и возвращаю тебе человеческий облик! – сказала она и ударила прутом по белой шкурке дрожащей лани. – Предстань передо мной снова в истинном облике, Элит Элга, дочь Форгала!

Ослепительный белый свет охватил все существо Элит, мир дрогнул и вывернулся наизнанку. Только один миг длилось это жуткое ощущение пустоты – и она опять увидела очаг, тростник, на котором лежала, потолочные балки с резьбой… Взглянув на себя, Элит снова увидела собственные руки и ноги, дрожащие от напряжения и усталости, – и наконец-то разрыдалась, почти с наслаждением снова слыша свой настоящий голос.

– Дорогое мое дитя! – Клиона обняла сотрясающиеся от рыдании плечи своей дочери. – Какое счастье, что боги верно направили тебя! Я благословляю деревья, что расступались перед тобой, ветки, что цеплялись за рога твоего преследователя, корни, что попадались ему под ноги. Я знала, что Красный Король попытается овладеть тобой. Ты спаслась, но он придет за тобой снова, ибо нет на свете существа более упрямого и более настойчивого в своих желаниях. Он был моим отцом, ибо Каладболгом создана земля Клионн. Но он не создал меня, а лишь привлек единый малый лепесток от силы Единой Изначальной Богини, которая превыше всех земель и народов. Он вдохнул меня в новорожденную землю Клионн, посадил меня в добрую почву, как человек, что приносит желудь и сажает его. Но я выросла и разрослась, как разрастается дуб, опуская могучие корни глубоко в землю, а крону вздымая превыше всех деревьев, и Боадаг утратил власть надо мной – как уже не властен тот, кто принес и посадил желудь, вырыть из земли и унести взрослый дуб. Он был моим мужем, ибо первым вступил на эту землю и первым завладел ею. Но я отвергла его, отдала свое сердце людям и передала власть над землей Клионн роду человеческому. Он не может простить мне этого и сделает все, чтобы завладеть мною вновь. И для этого ему нужна ты – соединяющая в себе кровь смертных и бессмертных, обладающая властью над земным миром и миром бессмертных. И тебе понадобятся все твои силы, чтобы избегнуть его власти.

– Да, я знаю. – Элит вспомнила, как Красный Король Холмов встретил ее в лесу в облике мужчины, и зажмурилась. Даже в воспоминании его красные глаза вдруг взглянули ей прямо в душу, и она всем существом ощутила, что в этот самый миг Боадаг, где бы он ни был, вздрогнул и обернулся, пытаясь увидеть, нащупать, учуять ее сквозь ткань межмирья. – Он уже пытался обольстить меня своей красотой и сладкими речами. Но я не поддамся ему.

– Не знаю, удастся ли устоять перед ним даже тебе, ибо такова судьба всякой женщины! – Клиона покачала головой. – У всякой женщины, знатного она рода или простого, красива она или нет, замужем или нет – всегда есть возлюбленный в Ином мире. Каждой он является в снах, что забываются поутру, каждую неясная память об этих снах томит и тревожит, вселяет в сердце беспокойство и тоску, толкает на поиски. В лицах всех мужчин она ищет его черты – и счастлива, если находит сходство или думает, что находит. Страдая и причиняя страдания, претерпевая разочарования, она ищет всю жизнь, не зная, что истинная ее любовь живет не в этом мире. Лишь к одной из тысяч и тысяч женщин ее бог приходит в облике смертного мужа. Большинство лишь под конец жизни понимает, что только за гранью он выйдет навстречу к ней с улыбкой на устах и любовью в сердце – там, где она сбросит груз лет и разочарований и вновь станет юной и прекрасной, как Дева Бельтана.

– Но я еще не прожила свой земной срок и мне рано жаждать встречи с возлюбленным с Другой стороны! – отвечала Элит.

Подняв лицо, она вытерла слезы и наконец взглянула на свою мать. И снова ужаснулась. Прежде Клиона всегда выглядела юной девой, не старше собственной дочери, но теперь ее лицо увяло, возле глаз появились морщины, а в уголках губ залегли складки. От нее исходил запах, какой бывает в лесу осенью, – тонкий, влажный, пронзительный запах прели, по-своему прекрасный, и тревожный, пробуждающий в душе тоску по ушедшему лету, и умиротворяющий, обещающий скорый зимний покой. Хоть тысячелетний опыт человечества и говорит о том, что вслед за зимой придет новая весна, но душа не верит и прощается с каждым летом так, будто этот прекрасный теплый мир гибнет навсегда, безвозвратно уходит в черную тьму небытия, тонет в бездне. И сейчас, когда Элит увидела эти признаки старения на лице своей вечно юной матери, ее сердце пронзил ужас: этот мир гибнет действительно навсегда, ибо кто же принесет на Клионн новую весну, если сама душа его состарилась?

– Ты заметила? – богиня острова грустно улыбнулась и поправила прядь, в которой тревожно блестели серебряные нити седины. – Да, я увядаю. В моем лесу наступила осень, и виной тому – проклятье Каладболга. Если оно не будет снято, мне суждено стареть и дряхлеть, сделаться бессильной и отвратительной для взора, пока кости мои не истлеют и я не обращусь в горсть праха. А вскоре после того погибнет земля Клионн – как не живет тело без души, так и остров без меня снова погрузится в пучины моря, откуда однажды вышел.

– Нет, нет, этого не будет! – Элит в отчаянии схватила ее за руки – мягкие, покрытые морщинами, – не в силах поверить, что это зло уже не отвратить. – Не может быть, чтобы ты, часть души Великой Богини, не знала средства спасти себя и землю Клионн! Избавить меня от Боадага! Уберечь остров от его возвращения! Ах, лучше бы он сам задумался об этом – зачем ему умирающая земля Клионн?

– Через землю Клионн он снова выйдет в мир людей и завладеет Зелеными островами. Ты ведь знаешь его силу – он едва не обольстил даже тебя, и все королевы островов падут легкими жертвами его чар. Ведь каждая из них знает о том, что где-то в Ином мире ее ждет страстный и нежный возлюбленный, каждая охотно пойдет ему навстречу, желая еще в земном мире соединиться со своим божеством. Ведь с тех пор, как Боадаг был изгнан с Зеленых островов и на него был наложен зарок появляться здесь в своем истинном облике, он приходил к своим священным супругам только в облике белого оленя… или белого коня. Все королевы знают об этом и помнят о древних обрядах, которым больше нет здесь места, и будут рады увидеть его в том облике, который наиболее желанен сердцу. Он завладеет всеми островами, и тогда Клионн будет ему уже не нужен.

– Но что же делать? Проклятье как-то можно снять?

– Проклятье, наложенное Каладболгом, можно снять самим Каладболгом. Но сейчас им владеет Боадаг. Если бы другому человеку удалось завладеть Мечом Девяти Богов, он мог бы снять проклятье.

– Это возможно? – неуверенно спросила Элит, пытаясь вспомнить подходящий случай из преданий.

– Вспомни, как Фиахайд Тысячи Побед сотворил остров Снатху. В руке его был Каладболг, и не думаешь же ты, что Боадаг по доброй воле отдал свое священное оружие смертному.

– Конечно нет.

– Фиахайд сумел привлечь к себе силу Девяти Богов, и меч в его руке стал Каладболгом. Потому сумел он поднять Снатху из волн морских, и там же, на Снатхе, находятся ворота в Иной мир, к Каладболгу, – Крепость Теней. Там можно увидеть Созидающего Земли, но не взять в руки. Однако сделанное однажды может быть повторено. Нужно лишь, чтобы нашелся человек, не ведающий страха в душе своей.

– А может быть, брат мой Бьярни… – начала Элит.

– Нет, дитя мое! – богиня острова покачала головой. – Твой брат отважен и честен, но он слишком привязан к миру людей, ему есть что терять, и потому он не сможет отрешиться от всего земного, чтобы шагнуть в Иной мир по собственной воле. Есть другой человек, которому это уже почти удалось.

– О ком ты говоришь?

– Я говорю о том, кого вы называете Драконом Восточного моря.

– Король Лохланна? – Элит в изумлении вскинула глаза. – Торвард конунг? Наш враг? Как это возможно? Как возможно, чтобы чужак, пришедший сюда, чтобы убивать твоих детей и захватывать их богатства…

– Не так уж важно, что он чужак, и он не настолько чужд Зеленым островам, как ты думаешь. Мне ведом его род. По матери он происходит от властительниц Дома Круитне, который на Козьих островах сохранил свою кровь и свой язык в чистоте. В течение сотен поколений матерями его рода были верховные жрицы, живые воплощения богинь, – и его, Торварда, можно без преувеличения назвать сыном тысячи богинь. По отцовскому же роду он происходит от Эохайда Оллатира, Старого Красного Мудреца, которого в землях Лохланна называют Один, иначе Альфедр, и от которого ведут свой род все короли Лохланна. В нем соединились и слились две реки, текущие с небес, две ветви божественного древа. Он сам совсем недавно узнал об этом и еще не осознал в полной мере, какие возможности в нем сокрыты. А они уже дали о себе знать. Его небесный покровитель помог ему одолеть на поединке сестру мою Банбу. Он сам пролил кровь сестры моей Снатхи. Сила их обеих перешла к нему, и в Ином мире он может завладеть ею. Он просто еще об этом не знает. А он мог бы догадаться – ведь меч в его руке уже однажды стал Каладболгом!

– Что? – Элит слушала и не верила, хотя понимала, что богиня острова не обманет ее. – Стал Каладболгом?

– Да. Ты же слышала о том, как он сражался с ригом Брикреном. Дракон Восточного моря ждал его на вершине Крепости Теней в одеждах Красного Короля Холмов, держа в руке меч, точь-в-точь схожий с Каладболгом, который он перед этим видел внутри священного кургана. Он видел облик Каладболга и слышал его голос. Он хотел лишь обмануть Брикрена и смутить его зрелищем иномирного воинства. Но Каладболг откликнулся на зов древней крови и вошел в его руку! Он сам не знал, что держит Каладболг, почти не использовал его в поединке до тех пор, пока не получил тяжелую рану и смерть не взглянула в его глаза. Только тогда он догадался призвать на помощь Меч Девяти Богов, и тот помог ему выстоять. Сила девяти богов помогла ему выжить и так скоро вновь обрести силы. Это действительно мощный и опасный враг, дочь моя. Но ты можешь использовать его мощь на пользу себе.

– Каким образом?

Элит сидела, сжав руки на коленях и глядя в пространство. Голос матери звучал в ее ушах, но самой Клионы она уже не видела. Сам дом, в котором они находились, подернулся туманной дымкой и почти растаял, но это Элит не тревожило. Сама богиня острова и ее жилище принимали привычный для человека образ, лишь когда встречались с кем-то из смертных. Сейчас дочери Клионы не нужно было их видеть – она старалась лишь не упустить ни слова из речи богини и как следует уложить в голове эти поразительные обстоятельства. Она уже почти забыла о Боадаге. Дракон Восточного моря, которого ждали на Клионне со дня на день, вставал в ее воображении во весь исполинский рост и казался полным почти такой же божественной силы. Кровь Дома Круитне! Кровь Альфедра, Старого Красного Мудреца! Каким чудом это вышло – ведь Дом Круитне бережет, как величайшее сокровище, каждую из своих дочерей и никогда не отдает их мужьям со стороны. Каждая из них, достигнув надлежащего возраста, сама берет себе в мужья того, на кого укажут ей боги, чтобы иметь дочерей, продолжательниц рода, и сыновей, способных защитить их. Правда, и Козьи острова, где уже не первую тысячу лет оберегает свои тайны Дом Круитне, в последние десятилетия подвергается разорительным набегам все тех же лохланнцев. И вполне возможно, что одна из священных дочерей Круитне, пусть и против воли, стала женой потомка Альфедра.

Неудивительно, что их сын нашел в себе силы одолеть двух богинь, Банбу и Снатху! И что Каладболг откликнулся даже на неосознанный призыв. И что же будет, если Дракон Восточного моря узнает о том, что в нем сокрыто!

– Но есть способ остановить его, – продолжал шептать голос Клионы, ставший почти бесплотным, похожим на сон. – Есть способ завладеть его силой. Руки женщины не могут взять Каладболг, ибо он – символ мужской силы, противоположной нашей сути. Но ты, моя дочь, мое земное воплощение, можешь получить право распоряжаться этой силой и отдать ее тому, кого посчитаешь достойным. Для этого ты должна пролить кровь Дракона на клинок Каладболга и заклясть его на послушание тебе. И после этого передать его в руки другого мужчины – того, что обратит его мощь на пользу тебе, снимет с меня проклятье, вернет мне юность и красоту, вернет плодородие и процветание моему телу, прогонит прочь саму память о твоих врагах. Но это можешь сделать только ты. Дракон Восточного моря был проклят Богиней на земле, владычицей острова Туаль. И если бы не его сила, если бы не смягчила проклятье его мать, от которой он получил кровь круитне, жизнь его после этого продлилась бы недолго. Но он проклят именем, властью и силой Богини. Связь с Богиней в его душе и его судьбе нарушена, драгоценнейшие дары Богини для него утрачены, и ее сердце для него закрыто. Он утратил Богиню внутри себя, ее голос умолк в его сердце. Он сам знает, как это страшно, и неустанно ищет ее, зовет, хочет пробудить ее в своей душе, искупить свою вину и примириться с ней. А поскольку Богиня живет в душе каждой женщины, то и судьба его сейчас в руках женщин. Женщина может и благословить, и проклясть его, погубить его и спасти от гибели. И он погибнет от слабой женской руки, если будет на то воля Богини.

Слушая это, Элит снова поднимала голову с той пленительной гордостью, которая отдавала в ее власть не только смертных, но даже Красного Короля Холмов. Не нужно долго искать женщину, способную одолеть конунга фьяллей, когда рядом она! Его судьба отдана во власть Богини, и нет на земле другой смертной женщины, в которой Богиня так явно проявляла бы себя! Такой прекрасной и мудрой, чистой, как прозрачный ручей, и страстной, как бурное пламя!

– Я сделаю это! – говорила она самой себе и улыбалась, снова ощущая надежду, вкус и радость жизни. – Я одержу победу над тобой, черный дракон Восточного моря! Я – земля, я – волна, я – капля росы, дорога к небу! Нет на свете мужчины, будь он смертный или бессмертный, что одолел бы меня, ибо на мне он стоит и я – его единственная точка опоры. Я – белая лань, я – пылающая дверь, я – твой самый сладкий сон, я – тепло очага. Я та бездна, из которой ты вышел, я – тот свет, к которому ты вечно стремишься, чтобы снова влиться в бездну! Я – жизнь, и я – твоя смерть! Но сначала я должна найти моего брата. – Вспомнив о Бьярни, Элит опустила голову. – Если Боадаг приходил ко мне в его обличии, то где же он сам?

– Я укажу тебе путь к нему. – Клиона Белых Холмов снова появилась перед ней в человеческом облике, и снова Элит поразилась тому, как быстро стареет богиня острова. – Это нетрудно. Труднее тебе будет избегнуть сетей Боадага, ведь именно в его доме находится сейчас твой брат.

– Вот как?

– Да. Его завлекли туда чарами и обманом. Но я помогу тебе. Вот, возьми. – Клиона отколола со своей груди золотую застежку для плаща и вложила ее в руку Элит. – Прикрепи это на свой плащ и не снимай, пока опасность не минет. Она сделает тебя невидимой для существ Иного мира, как сами сиды невидимы для людей, кроме тех, кому пожелают показаться. Будь осторожна. У тебя так много врагов, дитя мое! – Клиона обняла Элит, как всякая мать, видящая, сколько опасностей угрожает ее порождению. – И я мало чем смогу помочь тебе, пока не снято мое проклятье. Сейчас я жду помощи от тебя. Так суждено, что люди, слабые смертные существа, способные соединять миры, иной раз оказываются более свободны и сильны, чем сами боги. Ты поможешь мне, и я снова расцвету. А пока я отдаю тебе все остатки моей силы – слишком малые для того, чтобы помочь мне самой. Я отдаю тебе все благо, что осталось у меня, и ты приумножишь его, как золотое зерно стократно приумножается в черной земле. Ибо женщина и есть земля, принимающая солнечное семя и рожающая новую жизнь во вселенной. А теперь – снова беги!

Богиня Клиона положила руку ей на голову – и перед ней опять очутилась белая лань с красными ушами, прекрасная, как белая звезда среди зелени листвы.

– Беги так быстро, чтобы он тебя не догнал, лети как ветер! – напутствовала ее богиня, подняв руки в прощальном приветствии. – Вижу я в мыслях моих семь дочерей моря, что плетут нити долгой жизни! Пусть три смерти будут от тебя взяты, пусть три жизни будут тебе даны! Пусть семь волн судьбы на тебя прольются, пусть не повредит тебе зло на твоем пути! Благословение мое оденет тебя доспехом сверкающим без изъяна, и славы твоей не коснется смерть! Время я жалую тебе с твердостью белой бронзы, пусть позолотится твой облик, пусть освободится твое право, пусть возвеличится твоя сила! И да будет истинным твой путь![3]

И белая лань летела через чащу, обгоняя стремительный летний ветер. Давно остался позади зеленый холм, где на пороге из белой бронзы стояла Клиона Белых Холмов, а в ушах Элит все еще звенел голос, голос самой судьбы:

Я – неприступная крепость,

Я – неподвижная скала,

Я – драгоценный камень,

Я – знак семи сокровищ…

И Пылающая Дверь открылась перед ней, готовая принять и провести ту, что обладала властью над обоими мирами; Элит летела на потоках невидимого ветра, не зная и не думая, каков ее облик теперь – лани, человека, птицы, древесного листа, капли росы? Ибо сказано: я был многим, прежде чем стал собой. Но чего же мне бояться? Разве, умирая, я когда-нибудь становился меньше? Но даже став божеством, я должен буду идти дальше…

Проснувшись, Бьярни сразу вспомнил все, что с ним случилось – или приснилось ему, – и поспешно открыл глаза.

Он был готов к тому, что обнаружит себя в бруге Айлестар, или возле того прибрежного холма, где устроил стан для своей дружины, или в лесу на поляне возле высокого бука. Уж не свалился ли он с этого бука вниз головой, из-за чего ему примерещилось столько странных вещей?

Однако перед собой он увидел незнакомый дом, широкий очаг, резные столбы. На потолочной балке спала белая пушистая птичка, спрятав голову под крыло. На тростнике, устилавшем пол, лежали все его товарищи-кварги и сладко спали, судя по разнообразному храпу и сопению. А тростник был совершенно свежим, не подсохшим, будто его срезали вот только что и каким-то чудесным образом подложили под тела спящих, не потревожив их.

Бьярни сел, провел рукой по волосам, потер лицо. Потом поднялся. Чувствовал он себя вполне здоровым, только где-то внутри бродили странные ощущения – как будто он сидит на тростниковом полу и одновременно плывет по волнам теплой, ласковой реки, которая сама его держит, и ему не приходится прилагать никаких усилий к тому, чтобы не пойти ко дну. Наверное, остатки позабытого сна…

А это что? Бьярни снова посмотрел на потолочные балки из узорной бронзы, на белую птицу, которая тоже проснулась и чистила перышки. В очаге по-прежнему пылал огонь, будто неусыпные стражи поддерживали его всю ночь, а дым послушно уходил в отверстие в крыше, не повисал под кровлей душным облаком, не лез в глаза и в нос. На низких столиках снова стояли красивые серебряные чаши, полные пива, молоко в глиняных расписных сосудах, на больших бронзовых блюдах красовались куски поджаренной свинины, хлеб, мед. Скажете, это – не сон?

Бьярни встал на ноги и задумчиво посмотрел на разложенное угощение. Есть хотелось, будто и не ужинали вчера, но брало сомнение: а стоит ли это есть? Рассказывают про одну женщину, которая колдовством превращала камни и папоротник в свинину, то есть это людям казалось, будто они едят свинину, а на самом деле это были камни и папоротник. Здешняя хозяйка, как ее успел вчера понять Бьярни, если и не та самая колдунья, то уж точно ее родная сестра. И есть в ее доме ничего не следует.

Но как и когда он отсюда выберется? Что она вчера говорила: здесь безопасно, а вот за порогом дома ему грозит беда. Так что же теперь – оставаться здесь навечно?

– Ивар хельд! Ульв! Альрик! – Бьярни стал тормошить своих спутников. – Просыпайтесь.

К его большому облегчению, те и правда проснулись, позевывая, принялись подниматься. Они как будто не видели ничего необычного в этом доме, и Бьярни не хотел пугать их раньше времени. Он подозвал только Ивара хельда.

– Я сейчас выгляну и посмотрю, что там снаружи, – вполголоса сказал Бьярни. – А ты стой рядом и…

– Что – и? – не понял Ивар. – Ты хочешь посмотреть, хорошая ли погода? Или боишься, что фьялли окружили этот дом, пока мы спали? И чего ждешь от меня?

– Если бы я знал! – воскликнул Бьярни. – В этом доме слишком много колдовства. Я сам не знаю, чего ждать. Поэтому просто будь внимателен.

– Но ведь нас привела сюда твоя сестра!

– Она…

Бьярни не успел договорить – дверь открылась, и на пороге из белой бронзы показалась Элит.

– Бьярни! – Увидев его, она шагнула вперед, и он попятился.

Он ждал, что перед ним снова предстанет вчерашняя обманщица, и не собирался больше кидаться в ее объятия. Однако сейчас она не только внешностью была похожа на настоящую Элит, но и всеми мелочами – голосом, движениями, выражением лица. Но Бьярни не спешил радоваться – колдунья ведь могла исправить свои вчерашние ошибки.

И девушка тоже смотрела на него настороженно, почти враждебно. В первый миг вроде бы обрадовавшись, она затем как-то погасла и отступила, вернулась на порог, словно была готова каждый миг снова исчезнуть.

– Это опять ты? – настороженно спросил Бьярни.

– Ты видишь меня? – таким же странным вопросом ответила Элит, пристально глядя на него.

– Конечно. Я же не слепой.

– Что я сейчас делаю? – Она подняла руку и поправила прядь волос, обвитую вокруг головы.

– Поправляешь волосы.

– А теперь?

– Расправляешь плащ. Еще спроси, сколько пальцев ты показываешь.

– И сколько?

– Три. Правой рукой. А теперь объясни, зачем этот дурацкий допрос и что тебе теперь от меня нужно?

– Теперь?

– Да. Вчера ты привела меня в этот бруиден и пыталась… лучше мы не будем при людях говорить, чего ты хотела. Но не надейся, я на это не пойду никогда – ни в обличии моей сестры, ни в своем собственном ты ничего такого от меня не добьешься.

– Бьярни, теперь я тебя узнаю. – Девушка вдруг расслабилась от этой суровой речи, и даже Бьярни как-то сразу понял, что теперь перед ним и правда настоящая его сестра. – Знал бы ты… Знал бы ты, кто вчера приходил ко мне в твоем обличии и чего пытался от меня добиться!

– И кто же? – Бьярни переменился в лице, наконец сообразив, что перед ним действительно сама Элит. – Элит! – Он бросился к ней и схватил за руку. – Это ты, я теперь вижу! Но как ты сюда попала? И где мы? Отсюда можно выбраться?

– Отсюда… – начала Элит и вдруг замолкла на полуслове, глядя куда-то ему за спину.

Бьярни обернулся, невольно постаравшись загородить ее собой от неведомой опасности. И увидел… самого себя!

Еще один Бьярни, точь-в-точь похожий на отражение, которое он наблюдал в лоханке для умывания или в ручье, стоял на пороге другой двери, за которой виднелась убегающая вдаль дорога через долину. Такая же, как и за той дверью, где стояла Элит, – бруиден располагался на перекрестке дорог, которые встречались непосредственно под его очагом. И сейчас Бьярни понял, что дороги эти являются путями в Иной мир и в мир людей. А бруиден – ворота перехода. Выйти отсюда можно в оба мира. Главное – не перепутать двери.

– Элит, сестра моя, не слушай его! – закричал второй Бьярни. – Он обманывает тебя! Это он, Боадаг! Он снова принял мое обличие, чтобы обмануть и обольстить тебя!

– Неправда! – возмущенно воскликнул Бьярни – тот, который был совершенно уверен, что сам и является единственным на свете сыном Сигмунда хевдинга и Дельбхаэм. Его безмерно возмутило то, что какое-то иное существо посмело присвоить его имя и облик, а его-то и обвиняет в краже, и он даже не подумал, что это за существо и насколько опасно с ним спорить. – Это я – Бьярни! А ты – подлый обманщик!

– Это ты обманщик! – Второй Бьярни глянул на него с такой злобой, какой первый Бьярни за собой никогда не замечал. – Ты хочешь похитить мою сестру! Но я тебе не позволю этого!

Элит, замерев на пороге, бросала тревожные взгляды то на одного, то на другого. На лице ее отражалось полное смятение. Сейчас, когда она видела перед собой двух одинаковых Бьярни и в полутьме дома не могла рассмотреть выражение глаз, она сама уже не была уверена, с которым из них говорила вчера в бруге Айлестар, а с которым – здесь и сейчас.

– Моя дорогая! – Один из них повернулся к ней и протянул руки. – Иди ко мне!

– Не подходи к нему! – крикнул второй.

Элит сделала ему быстрый знак: тише! Бесшумно она сошла с порога и прижалась к стене. Тот Бьярни, который звал ее, все так же шел к дверям с распростертыми объятиями, все так же смотрел в пустой проем, с улыбкой на устах и выражением нежной любви во взоре.

У Бьярни мороз пробежал по спине. Этот, второй, похоже, ее не видел. Как мертвец, не способный увидеть живого, пока его не позовут. Вот он подошел к двери, протянул руки и попытался заключить в объятия пустоту в проеме. И понял, что там никого нет.

– Элит! Любимая моя! – Он повернулся внутрь дома, окинул его взглядом, зацепившись только за ошарашенное лицо Бьярни.

Все кварги замерли кто где стоял. Все понимали, что происходит нечто ужасное. У них образовалось как бы два вожака, и один из них явно был порождением злых чар. Но который?

Бьярни посмотрел на Элит, прижавшуюся к стене. Его двойник мгновенно повернулся в ту же сторону и сделал шаг вперед.

– Элит! – Он снова протянул руки и пошел к ней.

А Бьярни, поняв, что наделал, кинулся ему наперерез.

– Стой! – Он встал между соперником и Элит, и она неслышно скользнула в сторону, снова переметнувшись к порогу открытой двери. – Она не там, вон же она! – И он указал на противоположную дверь – ту, из которой появился сам поддельный Бьярни.

И тут у Бьярни-настоящего волосы шевельнулись на голове. Недолго было вообразить, что он сам вдруг овладел колдовской силой. Ибо по его слову во втором дверном проеме мгновенно появилась вторая Элит – точно такая же, как первая!

Второй Бьярни издал радостное восклицание и бросился к ней. А какая-то из девушек подскочила к Бьярни, крепко схватила его за руку и потянула за собой к одной из дверей. Бьярни уже ничего не понимал: половины дома вращались перед глазами и казались совершенно одинаковыми, одинаковыми были двери с косяками из белой бронзы, одинаковые девушки – и каждая из них поспешно увлекала за свою дверь ошарашенного Бьярни, точь-в-точь похожего на другого…

Голова кружилась, не оставалось сил ни сопротивляться, ни думать, где что и где кто. Бьярни выскочил в одну из дверей вслед за одной из Элит, обернулся, чтобы позвать своих людей, – из двери уже выбирались, толкаясь второпях, Ульв и Хринг Острога, их подпихивал сзади еще кто-то.

Бьярни открыл рот, хотел закричать, поторопить их – и вдруг сам бруиден прямо на его глазах растаял! Исчезли стены, кровля, полы, устланные тростником. Прямо по земле бежали его люди, толкаясь и непременно желая пройти в двух определенных и довольно узких местах, где раньше находились двери дома, – на открытом пространстве это выглядело настолько нелепо, что Бьярни, не выдержав напряжения, вдруг расхохотался. Он хохотал, сгибаясь пополам от смеха и чувствуя острую боль в груди, и никак не мог остановиться. Слезы текли из глаз и путались в рыжеватой щетине на небритых три дня щеках, а он сотрясался в судорогах, не в силах справиться с собой.

Кто-то приподнял его и со всего размаху влепил пощечину. Голова мотнулась и загудела, но безумный смех прекратился, и Бьярни осмотрелся еще немного шальными, но вполне осмысленными глазами.

Они находились ровно посреди необитаемой долины, где не было ни строений, ни оград, ни дорог. Все сорок кваргов расположились вокруг него – кто стоял, кто лежал, кто сидел на траве, а Альрик Дикий и Ульв почему-то со всех ног неслись в противоположные стороны, размахивая руками и крича, будто за каждым гналась стая бешеных волков. Исчезнув, бруиден просто оставил их в том мире, к которому они принадлежали.

А перед Бьярни стояла девушка в облике Элит и настороженно вглядывалась в его лицо.

Бьярни так же настороженно смотрел на нее. Это была Элит, такая же, как всегда, только с какой-то новой застежкой на плаще, из червонного золота со старинными хитрыми узорами.

– Ты пытаешься понять, которого утащила за собой? – спросил Бьярни.

– Да. – Собеседница кивнула. – А ты думаешь, за которой из девушек ты последовал?

– Полагаю, что все же за настоящей. Хотя как знать…

– Чтобы выяснить правду, мне нужно задать тебе один вопрос, – продолжала она, все так же настороженно разглядывая его и не приближаясь.

– Сколько пальцев ты показываешь?

– Я ничего не показываю.

– Я вижу. Что это за вопрос?

– Ты… любимый брат мой… ты хочешь меня поцеловать?

– Нет! – вскрикнул Бьярни, будто его ужалила оса. Неужели он опять обманулся!

– Слава богам! – Девушка перевела дух и расслабилась. – А то я так устала бегать от того, который этого хотел…

Глава 7

Но на то, чтобы обдумать свои приключения на грани и за гранью Иного мира, Бьярни и Элит не хватило времени. Уже через несколько дней возле берегов острова Клионн появилось чужое войско. Первыми подошли шесть огромных кораблей сэвейгов – боевых кораблей, наполненных воинами в кольчугах и шлемах. Только здесь было около пяти сотен вооруженных людей. А за ними двигались многочисленные лодочки-куррахи, и в той, что шла впереди, зоркие глаза Бьярни рассмотрели уже знакомый стяг Даохана мак Минида.

– Даохан! – Услышав эти новости, Элит невольно сжала кулаки, глаза ее гневно сверкнули. – Он не простил мне отказа. Он явился снова, чтобы силой взять то, что не смог получить добром. И он привел с собой лохланнцев.

– Это он! – с мрачным удовлетворением отозвался Бьярни, но имел в виду вовсе не Даохана. Они с сестрой и фениями стояли на высоком утесе над морем, откуда приближающееся войско было видно как на ладони. – Я узнаю вон тот корабль! – Он показал на первый и самый крупный из лохланнских судов. Эти очертания корпуса, драконья голова с огромными ушами, похожими на крылья, высоко поднятая на переднем штевне, навсегда врезались ему в память. – Я видел его не далее как прошедшей зимой. Это фьялленландский конунг Торвард. Убийца моих братьев, разоритель моего дома. Я хотел этой встречи, и я даже рад, что он сам нашел меня снова. И если боги справедливы, они дадут мне возможность отомстить.

– Да. Ты отомстишь, – Элит, снова взяв себя в руки, говорила спокойно и уверенно. – Ты отомстишь за свои обиды и спасешь землю Клионн. Я помогу тебе. Идем. Пусть Сенлойх с прочими фениями выйдет навстречу врагам и предложит им назначить час битвы, а если они не пойдут на переговоры – задержит их на необходимое нам время. Нужно дождаться полудня.

Сенлойх молча кивнул. Огромное вражеское войско не устрашило его. Каждому из фениев придется показать всю свою легендарную ловкость, чтобы продержаться против многочисленных недругов хоть сколько-нибудь, но разве герои древности видели в этом что-то необычное?

До полудня оставалось не так много времени. Элит повела Бьярни на высокий холм посреди широкого луга – его называли холмом Дракона, но раньше Бьярни не знал почему.

– Сегодня, когда лишь несколько дней отделяют нас от священного Дня Солнцестояния, мы можем призвать себе на помощь силу и дух Красного Дракона, – говорила она. – Он, дух вершины лета, поможет нам и наполнит нас своей силой взамен той, что была отнята у нас злой ворожбой. Ты призовешь эту силу, ибо на тебе лежит самое сильное благословение богов. Ты не родился на земле Клионн, и чужая ворожба не лишила тебя удачи, как прочих моих братьев. Доблести их и отваги не сможет у них отнять никто, будь он хоть самым могучим колдуном в мире, но удача покинула их, и уже до заката солнца лишатся они жизни, оросив своей красной кровью зеленые равнины Клионна. Но на челе твоем алое вижу я, красное вижу – удача твоя с тобой! Ты призовешь Красного Дракона и станешь им. Ты напитаешься его храбростью, стойкостью, силой духа! Ибо нельзя иначе – близится Черный Дракон!

Полдень наступил, и золотые лучи жаркого летнего солнца заливали открытую вершину холма, сияли так нестерпимо ярко, что в глазах плыли пылающие пятна. Казалось, сам воздух плавится, как золото в тигле. Под этими лучами едва не тлели одежды из алого шелка с золотой бахромой, в которые Элит одела Бьярни. Разложив костер на самой вершине, он бросал в пламя, почти прозрачное и едва видное в ярких солнечных лучах, волшебные пахучие травы и произносил заклинание, которому его научила сестра. Сама она оставалась поодаль – вызывать Дракона имеет право только мужчина. Вокруг костра краснели на траве окровавленные куски мяса – части туши жертвенного бычка, ибо кровавая жертва угодна Дракону.

Дракон! Прислушайся к древнему языку!

Тому, что звучал здесь от начала времен!

Тому, что сохранил твое истинное имя! —

призывал Бьярни, подняв в каждой руке по мечу в знак силы Дракона и делая движения, словно подражая полету.

Слова древнего языка круитне, которые он заучил, но не понимал, зачаровывали в первую очередь его самого. Солнце слепило глаза, от запаха жертвенной крови и волшебных трав кружилась голова, казалось, что душа отделяется от тела. Впервые ему приходилось совершать такой важный, глубокий ритуал, от успеха которого к тому же так много зависело. Для себя самого Бьярни вполне удовлетворился бы тем, что вызвал бы Торварда конунга на поединок. Он был достаточно сильным и умелым воином, чтобы не бояться такого противника, к тому же боги должны быть на его стороне. И если ему все же суждено погибнуть, это будет достойная смерть.

Но Элит! Силы ее братьев и прочих воинов Клионна подорваны проклятьем, и если не он, Бьярни, то кто защитит ее теперь? Ради нее он был готов на все, даже спуститься в один из загадочных «домов под холмом», откуда так редко выходят живыми и в здравом рассудке.

Пылало пламя костра, устремляясь навстречу солнечным лучам, стекавшим с небес. И там, где они встречались, где клубился легкий дым костра, вдруг родилось нечто. Возникло ослепительное сияние, и Бьярни закрыл глаза, не в силах его выдержать. А сияние само потекло ему навстречу: опущенные веки не служили ему преградой, оно проникало внутрь, разливалось огнем по жилам. Бьярни чувствовал жар, который наполнял его невиданной силой. Казалось, он стал огромным, как горы, и прямо с вершины этого холма может шагнуть на берег, а оттуда – через пролив на соседний остров Банбу. Проводя рукой в воздухе, он дивился, что этим движением не стирает с лица земли дальний лес, а тяжести зажатых в руках бронзовых мечей не ощущал вовсе. Он стал другим – он перестал быть человеком и стал воплощением Красного Дракона!

Элит ждала его у подножия холма. Одетая в белое в знак своей скорби, она держалась прямо и была прекрасна, как богиня.

– Тебе удалось! – с тихой гордостью сказала она, глядя ему в глаза. – Ты – Красный Дракон Клионна! Иди туда, где ждут тебя враги, и никто не устоит перед твоей мощью!

И Бьярни пошел. Фении во главе с Сенлойхом сопровождали его, но никто не лез вперед, никто не хвалился своей доблестью – все понимали, что именно Красный Дракон Клионна, которым стал Бьярни, теперь является основной силой и главной надеждой острова. Только величайшим из героев удавалось вызвать дух Дракона, и подвиги их стали основой самых прекрасных и грозных песен.

Вражеское войско повстречалось им посреди луга. Впереди шли сэвейги, а улады Банбы, почти такой же численности, но хуже вооруженные, толпились позади. Остров Клионн, часть защитников которого погибла еще в битве с Брикреном, теперь мог противопоставить им три сотни фениев, четыре десятка дружины самого Бьярни, приведенной с Квартинга, и около пяти сотен простолюдинов, вооруженных ножами, топорами, а порой просто нагрудными застежками. Но впереди их ступал Красный Дракон Клионна, а ему не нужно войско, чтобы одерживать победы.

Завидев их, захватчики остановились и ждали, пока те приблизятся. Сэвейги уже привыкли, что улады перед битвой обязательно пускаются в разговоры, чтобы устрашить соперника рассказом о своей доблести и прежних победах.

И вот Бьярни увидел своего врага. Торвард конунг стоял в первых рядах своего войска, в окружении дружины, и над ним реял стяг, где золотом по черному шелку был вышит дракон. Вот он, Черный Дракон, о котором говорило пророчество! Он вступит на землю Клионна, и земля задрожит…

Торвард конунг изменился за те полгода, что они не виделись: сейчас он немного похудел, вид имел нездоровый, и Бьярни вспомнил рассказ о тяжелой, почти смертельной ране, которую нанес ему риг Брикрен. Но все же конунг фьяллей не просто выжил, но и продолжает свои походы, снова возглавляет войско! Он казался бессмертным, и в глазах его горел такой мрачный огонь, что Бьярни на миг стало не по себе.

– Смотрите, ребята, а этот в штанах! – произнес Черный Дракон. Это было совсем не то, что Бьярни ожидал услышать, а Торвард мерил его взглядом, в котором светились насмешка и сознание собственного превосходства. – Небось королевского рода, а то и король! Эй, красавчик! – почти дружелюбно обратился он к самому Бьярни, но этому дружелюбию не следовало доверять ни на волос. – Куда ты девал старика? Говорили же, что тут правит старая развалина, король Миад, дед взрослых внуков и внучек, а ты на него совсем не похож. Но и на волосатика ты тоже не похож – штанами вон разжился, почти как приличный человек. Так откуда ты взялся?

– Ты не узнаешь меня, Торвард конунг? – проговорил Бьярни.

Поначалу он даже немного опешил: он запомнил конунга фьяллей так же хорошо, как собственную родню, он думал о нем часто и много, и ему казалось, что тот должен так же хорошо запомнить его. Но Торвард смотрел на него как на совершенно незнакомого человека. Тем вечером, в сумерках, во время битвы во дворе усадьбы Камберг, он даже не заметил Бьярни среди других домочадцев, которые скорее отважно, чем действенно пытались дать отпор его дружине. А потом Бьярни ударили по голове и отволокли в конюшню к прочим пленным, Торвард даже не увидел его лица и потому не мог связать этого гордого уладского воина в алых шелковых одеждах с давним случаем на восточном побережье Квартинга, о котором с самого йоля едва ли вспомнил хоть раз.

Окажись тут каким-нибудь чудом Йора, ее бы Торвард сразу узнал.

– Видно, тебе так часто случалось врываться в чужие дома и убивать хозяев ради того, чтобы провести всего одну ночь под крышей, что ты не можешь упомнить все эти случаи! – продолжал Бьярни, справившись с удивлением и даже усмехнувшись. – Но я тебе напомню! Наверное, все же не так часто бывало, чтобы крыша загорелась у вас над головой, когда вы спали, набив брюхо награбленным мясом и опьянев от чужого пива! Не так часто вам приходилось выскакивать на снег голыми, а потом, лишь бы только не околеть от холода, натягивать на себя всякое рваное тряпье, которое побросали даже рабы! И великая слава по всем семи морям довольно-таки плохо грела тебя в тот день!

На лице Торварда забрезжило понимание, фьялли вокруг него негромко загудели.

– Да ну! – сказал Торвард. – Да ты никак говоришь о том пожаре… На Квартинге, на восточном побережье. Этой зимой, незадолго до йоля.

– Ты все-таки вспомнил!

– А ты кто такой? Я уже вижу, что ты не из уладов, хоть и вырядился в такие же яркие тряпки. Постой! – вспомнил он. – Ведь что-то говорили, будто на Клионне завелись какие-то сэвейги, что они-то и помогли старику отбиться от Буады… Помнишь, борода? Это про тебя говорили? – Конунг фьяллей снова посмотрел на Бьярни. – Как ты попал сюда и чего тебе здесь надо? Или ты уже захватил этот остров и занял место здешнего старого короля? Ничего не выйдет – раз уж я пришел, тебе придется уступить место мне!

– Я – внук рига Миада, сын его дочери, и по праву родства взял на себя обязанность защищать его землю. Но я – сын Сигмунда Пестрого, хозяина усадьбы Камберг. Я – брат двоих его сыновей, убитых тобой. И я рад, что боги привели тебя сюда и дали мне возможность встретиться с тобой, чтобы взыскать с тебя долг мести.

– Сын? Сигмунда хевдинга? – Торвард в удивлении поднял свои густые черные брови. – Да ведь у Сигмунда Пестрого больше не было сыновей, только те двое покойников. Откуда же ты взялся? Это чудеса – чтобы за полгода вырос парень, на вид лет двадцати с чем-то!

Как видно, теперь он отлично вспомнил род из Камберга и все, что о нем знал.

– Тебе не так повезло, как ты думал, – заверил его Бьярни. – У Сигмунда оставался еще один сын, о котором ты не знал, – это я. И когда двое его сыновей пали от твоей руки, он признал меня, объявил своим законным сыном и наследником, полноправным членом рода, имеющим право на месть. Мои люди подтвердят тебе это, чтобы ты знал, что поединок со мной не уронит твоей чести.

– А, так раньше ты был побочным! – сообразил Торвард. – И родился от какой-нибудь рабыни.

– Моя мать – дочь рига Миада и принадлежит к королевскому роду земли Клионн.

– Ясно, ясно, – Торвард снова усмехнулся. – Все как я и думал. А теперь, когда двое законных сыновей не оправдали надежд, Сигмунд выкопал тебя из навоза, отряхнул, почистил немного, нарядил в крашеные одежды и отправил за местью? У самого, видать, под старость коленки ослабели! А если, думает, и этому шею свернут, то можно опять в навозе покопаться – может, там еще трое таких же наследничков подрастают!

– Не смей так говорить о моем отце! – Побледневший Бьярни в гневе сделал шаг вперед.

– А попробуй-ка мне запретить! – На смуглом лице Торварда отражалось истинное удовольствие от этой беседы. – Что я смею и чего не смею, знаю только я сам, а у тебя хрен не дорос мне запрещать!

– Я…

– Ты – неблагодарный щенок! Да ты должен вилять хвостом и мне башмаки лизать, ведь я, во-первых, оставил тебя в живых в тот раз, хотя мог бы зарезать, как свинью. А во-вторых, это я сделал тебя свободным человеком и полноправным наследником рода! У своего папаши ты так и состарился бы в хлеву, между кучами навоза, всю жизнь кормил бы свиней, ездил за дровами, чистил котлы и чинил ограды! А все богатства и почести достались бы тем двоим, которые, хоть и были порядочными рохлями, все же родились от знатной матери с богатым приданым! Это я убрал их с твоего пути, я отдал тебе все то, что раньше принадлежало им! Честь, богатство, достоинство! А ты вместо спасибо собираешься меня убить! Ну, попробуй! – Торвард вдруг шагнул вперед, положив руку на потертую рукоять меча, и его стремительное, сильное движение никого не навело бы на мысль, что совсем недавно он умирал от тяжелой раны. – Попробуй! Отчего бы не дать тебе случай себя показать? И тебе приятно, и мне ничего не стоит. Я возьму этот остров, как взял вашу усадьбу, и уже к вечеру моими будут и эта земля, и все ее люди, и скот, и все сокровища твоего здешнего деда – если, конечно, твоя мать не наврала, что приходится ему дочерью! А то, знаешь ли, ушлые торговцы рабами про каждую красивую уладку врут, будто она-де королевская дочь, чтобы три марки за нее содрать. А дурак-покупатель слюни распустит и кошель развязывает – лишь бы ему поскорее увести ее в сторонку и развязать штаны! Кстати, помню, у тебя в Камберге была очень красивая сестренка… такая нежная и сладкая. – На его лице вдруг проступило совсем несвоевременное и неуместное выражение страстного влечения, словно вспышка пламени, озаряющая тлеющие угли, и это покоробило Бьярни едва ли не больше, чем все прочие оскорбления ему и его родичам. – Мне тогда немного не хватило времени, а жаль. Говорят, у тебя и тут припасена такая, – уж теперь-то я время найду!

Во время этой речи Бьярни едва сдерживался – выжидая только, когда Торвард замолчит и вынет меч из ножен, чтобы броситься вперед. Этой речью конунг фьяллей опозорил весь его род и всех родичей, сколько их есть, и в глазах темнело от ярости. Торвард и сам видел, что его противник доведен до нужного для хорошей драки накала. Произнося последние слова, Торвард сбросил плащ на руки оруженосца и протянул руку, чтобы взять у него шлем.

– Конунг, зачем? – только и пробормотал изумленный Асбьерн Поединщик и даже прикоснулся к его плечу, пытаясь образумить и остановить.

Все же обговорили заранее: Торвард не собирался сражаться сам, а намеревался ждать позади, откуда ему было бы видно происходящее, и в случае надобности руководить своими людьми. Он уже достаточно окреп, чтобы идти в поход, но в битве, еще не вернувший прежней силы и быстроты, пал бы легкой жертвой любого мало-мальски подготовленного противника.

– Отстань! – бросил Торвард.

– Конунг, не надо, давай я, если он так тебя достал! – К нему шагнул Халльмунд, и на его суровом бородатом лице сейчас отражались ужас и мольба.

Он с самого начала подозревал, что Торвард не усидит в безопасном месте, когда запахнет кровью, и изо всех сил уговаривал его остаться на Снатхе. Впрочем, не слишком надеясь на успех, поскольку прекрасно знал упрямство своего конунга.

– Я сам! – рявкнул Торвард. – Я сам его сделаю, а вы не плачьте, и вам работы хватит. Вон там сколько волосатиков у него за спиной, и каждый полон геройских боевых приемов! Но уж с этим парнем я сам разберусь!

– Но ты…

– Плох бы я был, если бы и одной рукой не справился со вчерашним рабом! Боюсь только, как бы не замутило от навозной вони! Регне, что стоишь, рот разиня, будто голую девку увидел? Щит давай!

Быстро надев шлем, Торвард за несколько мгновений приготовился к бою. И ни малейших признаков недавней слабости не было заметно в его стремительных движениях. Телохранители и хирдманы дивились: он будто забыл о своей слабости и боли, вообще забыл о том, что недавно был тяжело ранен, и чувствовал себя таким же сильным, как и до того злосчастного дня!

А Торвард и правда забыл о своих ранах, вернее, просто об этом не думал. Когда он увидел Бьярни, такого гордого, решительного, сильного, овеянного алым пламенем ворожбы, – от своей матери-ведьмы Торвард унаследовал чутье на такие вещи, хотя не вполне осознавал это, – в нем вдруг свершились удивительные перемены. Эта волна ненависти, исходящая от противника, внезапно и его самого наполнила силой. Элит была сведуща в ворожбе, и Бьярни действительно призвал в себя дух Красного Дракона, но они не могли предвидеть, как это скажется на их противнике, каким образом повлияет на него их ворожба, преломленная через проклятье Эрхины. Чем более сильный противник перед ним появлялся, тем сильнее становился он сам – так двойные заклинания Хердис и Эрхины боролись в его судьбе, стремясь и погубить, и спасти от гибели. Бьярни тоже надел шлем, сбросив алый плащ с золотой бахромой – не настолько он еще проникся уладским героическим духом, чтобы красоту предпочитать надежной защите. Торвард первым двинулся к нему, словно не мог сдержать этой мощи, которая разрывала его изнутри и сама несла вперед. Бьярни поспешил навстречу, чтобы не дать никому даже заподозрить, что этот порыв сильного и жестокого врага хоть сколько-то его устрашил. Перед ним было само воплощенное зло – то, что убило Арнвида и послужило причиной пожара в усадьбе Камберг, отняло золотое кольцо Дельбхаэм и тем так затруднило для Бьярни доказательство его происхождения. То, что убило потом и второго его брата Вемунда, оскорбило конунга Рамвальда, а с ним и все племя кваргов. Теперь же оно пришло сюда, на дивные равнины Зеленых островов. Но Бьярни не боялся: это зло в конце концов должно было пожрать само себя.

Чтобы иметь оружие про запас, он перед началом схватки убрал меч в ножны и вооружился секирой. Хорошим ударом он мог бы оставить противника без оружия, а о передышке, чтобы оруженосец мог подать ему новый, они не договаривались! Однако при первом же его выпаде Торвард ловко подцепил секиру краем собственного щита и дернул – рукоять сломалась, оставив в руке Бьярни бесполезный деревянный обломок!

Быстро отшвырнув его, он выхватил меч. Они обменялись несколькими ударами; Бьярни ощутил, что в руках его соперника поистине нечеловеческая сила, и если бы не дух Красного Дракона, то ему пришлось бы плохо. Пока же ему удавалось выстоять и даже наносить встречные удары, но Торвард ускользал, как истинный дракон, мощный, но стремительный и гибкий.

И он поймал-таки тот краткий миг, когда Бьярни, споткнувшись о какую-то неровность в траве, покачнулся. Торвард стремительно прыгнул на него, ударил ногой в щит, сбил на землю и мгновенно оказался сверху, придавливая противника своим щитом и собственной тяжестью, не давая пошевелиться и не оставляя возможности сопротивляться. Одной рукой ухватив за полумаску шлема, он задрал голову Бьярни, а второй рукой выхватил из ножен на поясе скрамасакс и замахнулся, чтобы одним движением перерезать ему горло.

Но что-то удержало его руку. Сила, которой наполнило его противоборство с Бьярни, вдруг куда-то ушла, и Торвард разом ослабел – в тот самый миг, когда опасный соперник оказался полностью в его власти и уже ничем ему не угрожал, мощь покинула Торварда и он ощутил такую громадную усталость от этого короткого поединка, что даже не смог опустить руку с ножом, а просто уронил ее в траву. Грудь бурно вздымалась, сердце колотилось, едва не разбиваясь о ребра, на глазах выступили слезы от боли.

Мгновенно заметив эту перемену, его телохранители бросились вперед. Гудбранд и Асбьерн подняли конунга и под руки повели за фьялльский строй, а Ормкель и Хильдир сомкнули щиты, прикрывая отход. Несколько человек подхватили Бьярни и уволокли следом – пленник принадлежал конунгу, и они должны были сохранить его, причем живым, чтобы сам конунг впоследствии решил его судьбу – и довел дело до конца, если присудит поверженного врага к смерти.

А все прочие сэвейги с оглушительным криком устремились на уладское войско – конунг начал сражение, им предстояло продолжать. Победа Торварда, который с таким трудом на их глазах оправлялся от ран, воодушевила их и вдохнула новую уверенность в своей несокрушимости.

И фении, тоже с криком и звоном оружия, устремились им навстречу. Для них вообще не было вопросом, удастся ли победить, – главное было драться и показать свою доблесть.

Телохранители унесли Торварда подальше и уложили на траву на опушке рощи. Там он уже сам приподнялся и сел, опираясь спиной о ствол березы. Знаком показав, чтобы на нем расстегнули пояс и помогли снять кольчугу и стегач, он стонал сквозь зубы, пока с него стягивали защитное снаряжение, а потом задрал рубаху и осмотрел свои раны. С них уже сняли повязки, поскольку раны полностью закрылись и зарубцевались, оставив только глубокие багрово-красные шрамы.

– Ложись! – Виндир Травник, не кинувшийся в бой, а бегом последовавший за телохранителями, уносящими конунга, теперь непочтительно толкнул его в здоровое плечо и заставил лечь. – Ты уже свое дело сделал, бергбур несчастный, теперь лежи и не дергайся. А я буду смотреть, что ты натворил, так тебя и эдак!

Не возражая и не обижаясь, Торвард вытянулся на траве и закрыл глаза. Он по-прежнему не мог отдышаться, грудь и плечо жгло огнем, и он чувствовал такую усталость, будто перетащил на спине своего «Ушастого», дреки на двадцать восемь весел по борту. В упоении боя он не ощущал боли и слабости, но теперь они напомнили о себе и мстили за пренебрежение.

– Слава Одину и Фригг! – Осмотрев его, Виндир опустил рубаху. – Извини, конунг, что я на тебя так… Не открылись, слава богине Эйр! Крови нет. Но ты уж сделай милость, полежи спокойно. Главное ты сделал, дальше ребята сами справятся. Ты уж отдыхай теперь – а то куда ж мы без тебя?

– Этот… Рыжий… Где он? – не открывая глаз, спросил Торвард.

– Ребята забрали, он у нас, не волнуйся.

– Живой?

– Живой, я видел, как ему руки вязали.

– Скажи им, чтобы берегли. Чтобы был целеньким. Он мне нужен живой и здоровый.

– Как скажешь, конунг.

Торвард наконец понял, откуда в нем вдруг взялось столько сил. Причиной тому был Бьярни – сильный противник, желавший ему смерти. Его ненависть сделала Торварда сильным – и он собирался всячески оберегать такого противника, чтобы сохранить источник сил.

– Ну, что там? – спросил он, чуть помолчав и не открывая глаз. – Виндир! Что там происходит?

А зрелище на равнине разворачивалось такое, что на это очень даже стоило поглядеть. Три сотни фениев против пяти сотен сэвейгов бились отважно и неукротимо. Каждый из них, снаряженный мечом с острым концом клинка, которым можно было и рубить, и колоть, большой секирой и продолговатым щитом с бронзовыми бляшками, одетый в красную шелковую рубаху, с золотыми браслетами и ожерельями, со сложными прическами из хитро переплетенных длинных косичек, тоже золотых или медно-рыжих, вился в темной волне сэвейгов, одетых в стегачи из бурой или рыжей потертой кожи, с железными шлемами на головах, как огненный дух, как сам Красный Дракон, символ отваги и воинской доблести. Ловко уходя из-под нацеленных мечей, фении совершали огромные прыжки, обрушиваясь буквально на головы врагов в том месте, где их никак не ждали, будто гром небесный. Казалось, у каждого из них по десять рук, вооруженных десятком мечей и копий, – так ловко и быстро они ухитрялись поражать несколько врагов одновременно.

Но сэвейгов было больше, они были лучше защищены, а их выучка, хоть и совсем другая, позволяла им не выступать слабой жертвой. Не в первый раз встречаясь с фениями, будучи знакомы с их приемами, сэвейги уже знали, как против них действовать. Сэвейги старались зажать, утеснить уладов, лишить пространства. Пытаясь наносить удары, каждый из уладов натыкался на плотную стену сомкнутых щитов, и это кольцо сжималось, пока несколько мечей не пронзали тело. Как ни быстро они двигались, быстрота не могла уберечь ничем не прикрытые конечности от лезвий мечей и секир, и фении, не замечая боли ран, теряли кровь, а с ней и силы.

К тому времени, как Торвард конунг отдышался и с помощью Гудбранда поднялся на ноги, чтобы самому осмотреть поле сражения, бой уже почти закончился. Тела фениев, одетых в алые одежды и залитые кровью, усеивали зеленый луг. Среди сэвейгов тоже было много убитых и раненых, но победа осталась за ними.

Собранные с ближайших долин пастухи и рыбаки разбежались, преследуемые людьми Даохана. Остров Клионн лежал перед завоевателями беззащитный.

Бьярни, хоть и был потрясен исходом поединка, повреждений не получил и оставался в сознании все то время, пока шел бой. Он лежал на боку, руки его были связаны за спиной, ноги тоже опутаны ремнями. Попытавшись пошевелиться, он убедился, что вязали его руки умелые, сильные и старательные. Никто не обращал на него внимания – видно, фьялли верили в крепость ремней и не боялись, что пленник исчезнет из самой середины их стана.

Видеть он ничего не мог, но слышал все – шум сражения, боевые кличи, крики фениев, вопли боли, треск щитов, звон клинков и стоны раненых. Вот битва затихла, вокруг него толпами ходили фьялли, смеялись, бранились, кричали, искали друг друга, перевязывали раны, собирали добычу. Судя по их лихорадочному веселью, а также по тому, что поле битвы осталось за ними, фианны острова Клионн больше нет.

Сэвейги приносили и укладывали вокруг Бьярни пленных фениев – все они получили тяжелые раны и впали в забытье, иначе никогда не дались бы в руки противников живыми. Таких было человек двенадцать-пятнадцать, и среди них Бьярни увидел Киана. Куда тот ранен, Бьярни не мог разглядеть, да и узнал двоюродного брата только по одежде и прическе. Лежа на траве, тот глухо стонал в забытье. Будучи в сознании, он не издал бы ни звука, какая бы сильная боль его ни терзала. Остальные, видимо, погибли.

Но вот что порадовало Бьярни, – если в таком положении вообще можно радоваться, – что среди пленных оказалось больше двух десятков кваргов из его собственной дружины, в том числе Ивар хельд и Кари Треска. Оба старика были ранены и перевязывали друг друга обрывками своих же рубах. Видимо, поняв, что сражение проиграно, кварги предпочли сдаться в плен – гордым безумием уладов они не отличались, и Бьярни был этому рад.

Вдруг он увидел нечто неожиданное. Возле раненых фениев появилась молодая девушка – рыжеволосая, одетая в зеленое платье и красный плащ с золотой бахромой, с сияющей золотой застежкой на груди, точь-в-точь дева Иного мира из сказаний. Только башмаков из белой бронзы не хватало. Нельзя сказать, чтобы красота ее поражала и лишала разума, но все же это явление на поле битвы, среди сэвейгов, казалось таким невероятным, что Бьярни не поверил своим глазам. Склоняясь то к одному раненому, то к другому, девушка приподнимала их, старалась привести в чувство, давала пить, черпая серебряной чашей воду из ведра, которое несла за ней служанка, потом принялась перевязывать раны. Если бы не ее чисто уладский облик, Бьярни подумал бы, что видит валькирию, пришедшую на помощь умирающим героям. На снующих вокруг сэвейгов она не обращала внимания, они ее тоже вроде бы не замечали, и Бьярни вспомнил слова Элит: увидеть сидов может лишь тот, кто сам из рода сидов. Так не она ли это – богиня Клиона, покровительница острова и врачевательница страждущих? Очень похоже, вот только богиня могла бы быть и покрасивее…

Нет, все же сэвейги ее видели, а значит, боги и сиды здесь ни при чем. Когда девушка попыталась перевернуть Киана, один из сэвейгов, проходивших мимо, помог ей и даже сказал что-то, чего Бьярни не расслышал. Дева ему не ответила, а молча занялась раненым, но это означало по крайней мере то, что она оказывает пленным помощь с согласия победителей.

Не зная, на какое время покидает Снатху, Торвард прихватил с собой Тейне-Де. В ее заботах он больше не нуждался, но не собирался выпускать из виду такую ценную заложницу, имея которую в руках мог вести переговоры с Брикреном более уверенно и успешно. Тот пока не давал о себе знать, но Торвард не сомневался, что рано или поздно неистовый риг, воплощение Сына Ужаса, снова появится.

На Бьярни дева из Иного мира лишь бросила беглый взгляд и отошла – то ли не признала в нем своего, то ли увидела, что он не ранен, и не посчитала нужным тратить на него время. А между тем Бьярни был удручен своим положением не меньше, чем если бы ему досталась самая тяжелая рана. Оглушенный поражением, он если не ощущал, то осознавал его позор и горечь. Он не одолел своего врага и даже не погиб с честью, а попал в плен, не получив никаких повреждений, – его спеленали, как женщина пеленает ребенка, и Торварду не понадобилось даже выпускать из него кровь, чтобы одержать победу. Бьярни был достаточно опытным бойцом для того, чтобы за время их недолгого поединка оценить превосходство Торварда в силе, умении и опыте. А еще – в той ярости, в священном безумии, которое утраивает силы бойца. Все-таки он, Бьярни, по своему складу был мирным человеком: славы воина он жаждал лишь для того, чтобы заслужить уважение людей, а жить хотел мирно, заниматься хозяйством и заботиться о семье. Но Торвард был другим – война была для него единственным возможным образом жизни, и он отдавался ей всем пылом души и всеми силами тела, не пытаясь приберечь хоть что-то «на потом», не пытаясь сохранить себя для какой-то другой жизни, которая наступит после боя. Для него вся жизнь сжималась и укладывалась в этот бой – и снова, и снова, и снова…

Но и это было не все. Еще в самом начале поединка Бьярни ощутил нечто, что наполнило его ужасом и подорвало веру в победу: он почувствовал, как его собственная сила какими-то таинственными путями перетекает в Торварда! Он думал, что сам конунг фьяллей владеет какими-то чарами, позволяющими ему питаться силами противника и таким образом одерживать столько побед на земле и на море. Он не мог знать, что так проявляет себя проклятье Эрхины – то, которое сам Торвард так ненавидел и в которое в Морском Пути уже почти никто не верил. Потому что не может человек, проклятый госпожой священного острова Туаль, не только оставаться в живых вот уже почти год, но и одолевать всех, кто только оказывается на его пути!

Через какое-то время Торвард снова появился поблизости – видимо, вспомнил о своем пленнике. В неподпоясанной рубахе, усталый и осунувшийся, с темными кругами под глазами, Торвард конунг медленно подошел и с почти стариковской осторожностью опустился на бревно поблизости от лежащего Бьярни. Кроме двух широких золотых браслетов, в его облике не было совершенно ничего королевского, и от собственных хирдманов его отличали только смуглая кожа и черные волосы.

– Развяжите его, – велел он хриплым голосом, осмотрев пленника с ног до головы.

Кто-то из хирдманов разрезал ремни, и Бьярни сел на земле, пытаясь одолеть головокружение и вяло растирая онемевшие руки. Он впервые видел Торварда конунга так близко, без шлема и прочего снаряжения, и наконец-то мог его рассмотреть. И ничего необычного он в конунге фьяллей не увидел. Здоровенный мужик лет тридцати или чуть меньше, с правильными, немного грубоватыми чертами лица, с распущенными черными волосами до лопаток, с длинным заметным шрамом от правого угла рта через всю щеку – даже сейчас, утомленный и не вполне оправившийся от раны, он выглядел весьма впечатляюще, и вся его фигура излучала мощь, но все же это был просто человек, а не дракон никакой и не бессмертный герой. В его темных глазах не было враждебности или угрозы, а только спокойное, изучающее, немного небрежное любопытство.

– Значит, ты сын Сигмунда Пестрого и внук здешнего короля, – сказал он через некоторое время. – Как тебя зовут?

– Бьярни. Сын Сигмунда.

– Это я понял. И что же – отец учил тебя сражаться? Или кто-то другой? Давно ты с Квартинга?

– Меня учили сражаться люди моего отца. Воспитатель его законных сыновей обучал и меня также.

– Ну, едва ли тебя чему-то особенному научили, раз в тот день в усадьбе я тебя и не заметил, – пробормотал Торвард скорее себе, чем собеседнику. И хотя эти слова были довольно обидными, Бьярни почему-то не чувствовал обиды. Торвард конунг, похоже, вовсе не собирался его оскорбить, а всего лишь искал ответ на некий важный для него вопрос.

– А твоя мать? – снова спросил он. – Она колдунья?

– С чего ты взял? – хмурясь от головной боли и недоумения, отозвался Бьярни. – Какое тебе вообще дело до моей матери?

– Пытаюсь понять…

– Что?

– Откуда в тебе столько силы, что… Как ты попал сюда, на Зеленые острова?

– По морю приехал.

– Зачем?

– Чтобы раздобыть доказательства моего родства с ригом Миадом.

– Это отец тебя послал, когда решил узаконить?

– Нет, я сам это решил, уже после того, как он меня узаконил.

Побуждаемый настойчивыми расспросами, Бьярни мало-помалу рассказал Торварду всю свою сагу. Умолчал он только о неудачном сватовстве к Ингебьерг, из-за чего, собственно, и собрался за море. Да и разве для желания прояснить свое происхождение нужны какие-то особенные причины? По крайней мере, Торвард их не искал и слушал рассказ внимательно и с любопытством.

– Вот я и говорю, что свинья ты неблагодарная, – снисходительно сказал он, дослушав до конца. – Ведь ни один друг и родич не сделал и не сделает для тебя столько добра, сколько я. Я сделал тебя свободным человеком, наследником твоего отца. Я и здесь уничтожил твоих соперников и расчистил тебе дорогу к наследству твоего деда! Ты был жалким рабом, побочным сыном хевдинга, а теперь можешь сам стать хевдингом или даже здешним королем. И если за все это ты собираешься меня ненавидеть, то ты такая неблагодарная тварь, что моей ненависти даже не стоишь!

– Я не могу стать наследником деда, – устало ответил Бьярни, которому уже было не до обид. – Потому что ригу наследует не его сын или внук, а муж сестры или дочери. У моего деда есть внучка, и его преемником станет ее муж.

– Эта внучка и есть Элит – дева с бровями как два черных жучка? – Торвард усмехнулся. – Даохан мне о ней все уши прожужжал. Она и правда так хороша?

– Больше, чем ты можешь себе представить, – холодно отозвался Бьярни, вовсе не собираясь говорить с конунгом фьяллей о своей сестре.

– Ха! – Торвард на миг вскинул глаза к небу. – Очень хотел бы я посмотреть на женщину, которую даже я не мог бы себе представить! После Эрхины-то…

Казалось бы, лишь сегодня утром Торвард конунг осыпал его оскорблениями и в его темных глазах горела ненависть и жажда убийства – и вот он уже говорит с ним, спокойно и почти дружелюбно, и Бьярни против воли чувствовал скорее любопытство к этому человеку, о котором так много говорилось, чем ненависть. А что с тех пор случилось, что угасило бы их взаимную вражду? Ничего. Просто для Торварда все это было обычным делом – война, ненависть, и он уже не раз видел, как друг становился врагом или наоборот. Сейчас ему ничего от Бьярни не было нужно и он не видел причин для вражды.

– Я теперь вспомнил, мне о тебе говорили, – сказал Торвард под конец. – Еще там, на Квартинге. Когда мы, как бродяги, ходили по дворам и собирали себе одежду, тамошние люди говорили, что нас поджег, должно быть, побочный хевдингов сын. Может, они называли тебя по имени, но это я не помню. Помню только, я еще ругался, что, на нашу беду, хоть один настоящий мужчина в этой округе нашелся.

Бьярни криво усмехнулся и промолчал. Он тоже помнил эти слова, которые его отец воспринял как повод для гордости, – пусть произнес их кровный враг, но в устах конунга, кто бы он ни был, это была очень весомая похвала, когда она относилась к сыну рабыни.

Однако сейчас его дела не располагали к веселью. Убивать Бьярни Торвард конунг не собирался, но в то состояние, в котором сын Сигмунда был рожден, он теперь очень даже мог вернуться. Остаток дня сэвейги провели на том же лугу, собирая добычу, перевязывая раненых и отдыхая после боя, а уже назавтра двинулись дальше, в глубь острова. Бьярни вместе с другими пленными, кто был в состоянии передвигаться, повели вслед за войском. Не способных идти своими ногами везли на волокушах: Торвард понимал, что все эти неистовые воины – знатного рода и за них можно получить неплохой выкуп. Если, конечно, найдется, у кого его запросить и если все сокровища побежденных не достанутся победителям уже по праву сильного. А если выкупа не будет, то тех, кто оправится от ран, увезут с собой и продадут на рабском рынке. Предвидя окончание похода, Торвард разрешил брать пленных – молодых сильных мужчин и красивых юных девушек, за которых в Эльвенэсе и Винденэсе можно выручить по марке серебра, а в говорлинском Ветроборе – две или три, если повезет.

Двигаясь вдоль реки Клионы, захватчики вышли прямо к бругу Айлестар. Преградить им дорогу было больше некому. Вскоре Бьярни вместе с другими пленными очутился в одном из строений, где раньше хранились припасы. Сам риг Миад, по слухам, тоже стал пленником, хоть и оставался в брохе.

Единственное, что утешало, – Элит не попала в руки Торварда. Ее вообще не было среди домочадцев старого рига, оказавшихся в плену. Слуги, приносившие пленникам еду, рассказывали, что после битвы она домой не возвращалась и с тех пор ее никто не видел.

Поначалу Бьярни держали в сарае вместе с прочими пленниками. Многие из них склонялись к мысли, что поход их закончится на рабском рынке Винденэса. И если Бьярни мог надеяться, что за него и за Ивара хельда с его сыном, как за родичей, Сигмунд заплатит выкуп, то у всех остальных на это надежды было мало. Большинству, похоже, предстояло окончить свои дни в рабстве где-нибудь за морем. И хорошо еще, если купит кто-то из сэвейгов. А если увезут туда, где солнце палит с неба яростным пламенем, воды и тени нет и рабы, обреченные вечно взрыхлять мотыгами каменистую землю, не выдерживают и года?

Но никто не жаловался. Каждый из кваргов, отправляясь в поход, знал, что может как вернуться живым и с добычей, так и не вернуться вовсе, оказаться как победителем, так и побежденным. Они знали, на что шли, когда выбирали свой путь, и сейчас предпочитали не стенать, а надеяться. Судьба переменчива: вчера не повезло, а завтра, глядишь, и повезет.

Та уладская дева, которую Бьярни поначалу принял за гостью из Иного мира, продолжала навещать пленников, ухаживая за ранеными. Вскоре Бьярни выяснил, что это не сида и не виденье, но дочь рига Брикрена, та самая, которую обещали в жены Киану. От нее Бьярни узнал, что фьялли, захватившие большую добычу, готовятся к возвращению домой. Об Элит Тейне-Де ничего не знала, и эта неизвестность жестоко мучила Бьярни. Конечно, Элит – дочь Богини, смелая и умная девушка, вполне способная о себе позаботиться. Но весь остров находится в руках врагов. А его мать, Дельбхаэм, когда-то именно так попала в плен и стала рабыней, и Бьярни изводился от беспокойства, не желая сестре такой же участи. И если он не хочет, чтобы остров Клионн был так же ограблен и оскорблен Торвардом конунгом, как усадьба Камберг, он непременно должен что-то сделать, притом сейчас же! Иначе будет поздно. Но не лучше ли умереть на чужбине, чем вернуться домой с таким позором?

Сначала всех пленных держали вместе, но через несколько дней двадцать восемь кваргов, включая самого Бьярни, – все, кто остался от набранной им дружины, – были переведены в другое помещение – погреб, где раньше хранились припасы. Здесь еще уцелел запах копченых окороков, только дразнивший голодные желудки, ибо сами окорока сразу ушли на стол победителям, и на балках от них остались одни веревочки. В погребе имелось лишь крохотное окошко, сквозь которое едва удавалось увидеть клочок неба. Дверь, ведущая наверх, открывалась один раз в сутки – когда пленникам приносили котел с рыбной похлебкой, ведро воды, да заодно позволяли двоим из них вынести и опорожнить вонючую бадью. Бьярни подозревал, что они просидят здесь до тех пор, пока их не выведут с веревками на шеях и не погрузят на корабли, чтобы везти на рабский рынок Винденэса – в качестве товара.

Единственным человеком, от которого он сейчас мог ожидать какой-то помощи, была Тейне-Де. Она считалась пленницей Торварда конунга, как и сам Бьярни, но могла передвигаться по бругу относительно свободно и посещать других пленников.

И Бьярни, вытянувшись на охапке соломы, заменявшей лежанку, послал Кари объявить, что болен, и попросить прислать к нему лекаря.

Просьбу его передали Торварду.

– Пошли к нему нашу красотку, – велел он Колю Красному, который со своим десятком в этот день присматривал за пленными. – Может, что и выйдет. Если он правда болен, заберем его в дом. А если нет – еще лучше.

– Ты думаешь, он что-то задумал? – спросил Халльмунд.

– Не сомневаюсь! – Торвард усмехнулся. – Я с этим парнем знаком мало, но он успел себя так проявить, как никто другой. Насколько я его понял, он не из тех, кто лежит кверху брюхом и ждет, загрызет его судьба или ублажит. Будь он болен на самом деле – из упрямства молчал бы, пока не помер. Думаю, он здоровее нас с тобой, борода. Стой! – Торвард похлопал себя по поясу, будто искал какую-то из подвешенных к нему мелочей. – Сельви! – крикнул он. – Поди сюда! Ты же у нас наловчился по-уладски понимать?

– Ну, я не сказал бы… – ответил Сельви, который, как всякий умный и знающий человек, все свои знания считал далеко не достаточными.

– Да брось ты прибедняться! Я сам видел, как ты с нашей рыжей норной болтал, что твой жених с невестой!

– Она знает некоторые слова по-нашему.

– Ладно, других все равно нет. Вот тебе ключ. – Торвард вынул из поясной сумки ключ от погреба, в котором были заперты кварги. – Бери девчонку и иди в погреб. Войдешь вместе с ней. Скажешь, что ты тоже лекарь и хочешь присутствовать, чтобы помочь, если понадобится. Если они будут шептаться, делай вид, что не слушаешь, даже с другими кваргами можешь поболтать. Но попробуй хотя бы разобрать, о чем речь.

– Не уверен, конунг, что у меня получится. Парень знает уладский, как родной, если они будут говорить быстро и тихо, я не пойму.

– Если они будут говорить быстро и тихо, значит, все идет как надо, а больше мне и не нужно. Держи.

Сельви взял ключ.

– Ты, это! – Халльмунд многозначительно кивнул ему. – Сам-то того, поосторожнее. Мало ли чего им в голову взбредет!

Тейне-Де пришла не одна, а в сопровождении одного из фьяллей – невысокого, светловолосого, стройного, но уже далеко не молодого. Бьярни его присутствие было ни к чему, но приходилось мириться. Тейне-Де с факелом в руке подошла к нему, лежащему на соломе с самым убедительным видом умирающего, который он только мог изобразить, а фьялль остался у двери, даже стал расспрашивать о чем-то Ивара хельда, у которого была перевязана голова.

– Послушай, прекрасная дева! – зашептал Бьярни, когда Тейне-Де склонилась к нему. – Я не болен, но надеюсь, что ты не выдашь меня. Я позвал тебя, потому что мне больше не у кого узнать новости и некого просить о помощи. Вижу я, что ты с терпением и стойкостью исполняешь долг, наложенный на тебя твоим благородным происхождением и милосердием твоего сердца, но все же нельзя не согласиться, что участь пленницы фьяллей недостойна тебя.

– Участь пленницы недостойна меня, но я не вижу пока никого, кто мог бы избавить меня, – ответила девушка. – Я сделала что могла, когда прокляла короля Лохланна, но меня вынудили изменить проклятье на благословение. Его судьба одолела мою судьбу, и пока я ничего более не могу сделать.

– Но у тебя ведь остался отец. Риг Брикрен, я не сомневаюсь, жив и на свободе, и он соберет войско, чтобы освободить тебя.

– Но он не знает, где я, – хмуро ответила Тейне-Де. – Он не знает, в каком я положении и чем он может мне помочь.

– Если бы только мне удалось оказаться на свободе, я непременно нашел бы его и привел к тебе на помощь.

– Не знаю, как я могла бы тебе помочь.

Тейне-Де обернулась и через плечо бросила взгляд на фьялля. Тот уже размотал повязку на голове Ивара и осматривал заживающую рану – видно, тоже понимал в лечении.

– Скажи, этот погреб снаружи охраняют? – спросил Бьярни.

– Я не обращала внимания. Но он заперт.

– А у кого хранится ключ?

– У самого короля.

– У Торварда конунга?

– Да.

– Ты могла бы как-нибудь достать его?

– Не думаю. Я больше не врачую его раны и не приближаюсь к нему.

– Если бы ты смогла достать ключ и отпереть дверь, я распорядился бы свободой на благо и мне, и тебе.

– Хорошо, я попробую, – хмуро ответила девушка. – Но не обещаю того, что, возможно, не сумею исполнить.

Тейне-Де вскоре ушла. Бьярни проводил ее досадливым взглядом. Похоже, от этой красотки толку мало. Была бы на ее месте Элит, уж она бы что-нибудь придумала, достала бы ключ хоть из пасти Фенрира!

Но, видно, боги его слышали и напрасно он так мало надеялся на Тейне-Де. Тем же вечером, когда она прислуживала фьяллям во время ужина, сам конунг обратился к ней.

– Ты ходила сегодня навестить моего пленника, Бьярни, – сказал он ей при помощи Хавгана, хотя давно подозревал, что пламенная дева и сама понимает если не все, то многое. – Как ты нашла его здоровье?

– Его здоровье очень плохо, – ответила Тейне-Де. – Силы его души и тела подорваны, и он разлучен со всем, что ему мило. Он умрет, если не дать ему возможности снова видеть небо и дышать ветром. Ибо в нем – Красный Дракон, и он зачахнет, если оторвать его от сил всех высших стихий.

– Ах вот оно что! – Торвард многозначительно покивал. – Не годится мне уморить в погребе такого доблестного человека и достойного соперника. Пожалуй, надо дать ему возможность иногда выходить, подышать свежим воздухом. Ты возьмешь на себя присмотр за ним во время этих прогулок? – обратился он к девушке.

Тейне-Де пожала плечами: дескать, мне дела нет, но если ты приказываешь…

На следующее утро двое кваргов вынесли якобы больного Бьярни из погреба и положили на травке на склоне холма. Ему казалось, что он видит окрестности бруга Айлестар впервые за долгое, долгое время: с достопамятной битвы едва прошла неделя, но для него она растянулась на целый год. Так же блестела летняя зелень, отражаясь в прозрачных струях Клионы, так же сияло солнце, будто не замечая, что над землей Клионн распростер свои крылья Черный Дракон. С наслаждением вдыхая свежий воздух после духоты погреба, видя вокруг широкий простор, Бьярни ощущал, что Тейне-Де не слишком уклонилась от истины, описывая его «болезнь», – еще немного, и он в самом деле начал бы чахнуть.

Двое фьяллей, сопровождавшие их с Тейне-Де, устроились поодаль на травке и принялись играть в ножик. Пламенная дева сидела на траве, обняв колени и грустно склонив голову с густой волной пышных рыжих волос. Поглядев на нее, Бьярни почувствовал жалость: ее участь тоже была незавидна. Здесь она пока еще – королевская дочь, а спустя немного времени станет рабыней, проданной какому-нибудь болвану за три марки.

– Не знаю, чего ты этим добился, – проговорила она, не поворачиваясь к Бьярни. – Если ты убежишь отсюда, мне придется за это отвечать.

– Но ты можешь сказать, что я обманул тебя и притворился больным.

– Он мне не поверит. – Тейне-Де покачала головой. – Он знает, что я прекрасно могу отличить здорового от больного – ведь это я выходила его, когда он умирал! И умер бы, если бы не мое искусство.

– Неужели в благодарность он не простит тебя, если пленник убежит? – сказал Бьярни, хотя сам понимал: даже ради собственной свободы он не может ставить под удар девушку.

– Я не заметила, чтобы чувство благодарности было ему свойственно, – ядовито отозвалась Тейне-Де. – Я спасла ему жизнь, но не вижу от него ничего, кроме приказов: подай это, принеси то. Он сделал меня своей служанкой.

Она отвернулась, пряча глаза от стыда и досады. Королевской дочери трудно было смириться с таким положением дел – об участи более худшей она даже не думала.

– Мою мать, дочь рига Миада, когда-то увезли и продали в рабство, – со вздохом сказал Бьярни. – Она ничуть не хуже тебя и родом, и красотой, и всеми дарами, которыми владеет знатная дева, но ей пришлось делать черную работу по дому в течение многих лет. Так что считай, что тебе еще повезло, если Торвард конунг всего лишь заставляет тебя прислуживать ему за столом. А ведь он может увезти тебя на рабский рынок и продать первому, кто уставит на тебя свои бесстыжие глаза. Королевская дочь – желанная добыча, даже если…

«Если она не слишком красива», – подумал Бьярни, но вовремя сдержался и не стал этого говорить. Да, и на Тейне-Де найдутся покупатели, готовые выложить три марки, лишь бы потом хвастаться соседям, что их ложе согревает настоящая дочь короля! Уж Торварду поверят – конунг фьяллей не обманет покупателя и не станет ради двух лишних марок выдавать за королевскую дочь какую-нибудь юную пастушку.

– Меня? – Тейне-Де глянула на Бьярни так возмущенно и гневно, будто это он и готовил ей эту тяжкую участь. – Он не посмеет!

– Он – посмеет!

Бьярни вздохнул. Попадись в руки Торварду Элит – он и ее, хоть она во всем превосходит Тейне-Де, сможет взять в наложницы, подарить кому-нибудь из своих людей, увезти и продать. Было в нем что-то такое, что позволяло ему плевать на все, что имело ценность для других людей, и считаться только со своими собственными желаниями и потребностями.

В этот раз Бьярни вернулся в погреб, так ничего и не придумав. Назавтра Тейне-Де вновь пришла за ним. И на третий день. Приведя пленника обратно, Сельви, который в этот раз за ним присматривал, стал запирать дверь, и тут его окликнул тот длинный парень со светлыми кудрями и наглым лицом, который вообще занимал в дружине фьяллей одно из первых мест – непонятно, за какие заслуги. Тейне-Де не разобрала, о чем они говорили: наглый парень чего-то хотел от Сельви, чего-то требовал, а тот пытался в ответ что-то доказать. Увлекшись спором, они совсем забыли о пленниках; парень потащил Сельви в башню, и тот пошел за ним, не прекращая спорить. И не заметил, что ключ остался в замке.

Не дожидаясь, пока еще кто-то это увидит, Тейне-Де мигом вытащила ключ и опустила в кувшин, в котором приносила для Бьярни укрепляющее питье. На дне еще оставалось немного темного отвара, и ключ канул туда без звука и следа. И девушка пошла прочь с обычным независимым видом, будто ничего не случилось.

Весь вечер она провела, как на иголках, боясь, что о ключе вспомнят и примутся искать. Или, не найдя, поставят стражу возле погреба. Но фьялли ни о чем не вспомнили. Видимо, Сельви считал, что уже отдал ключ конунгу – как вчера и позавчера, а конунг думал, что Сельви оставил ключ себе, чтобы снова за ним не ходить.

Нужно было решаться. Если что-то можно сделать, то только сегодня, потому что завтра, когда придет пора кормить пленников, отсутствие ключа непременно заметят.

Вечером фьялли затеяли очередную попойку. Их друзья и союзники из дружины Даохана не отставали от них, и вечер вышел буйным и шумным. При всех различиях между собой улады и сэвейги сходились в любви к пиву и пиршествам, и чем больше они пили, тем легче находили общий язык даже те, кто не знал ни одного слова на языке друг друга, кроме «а пошел ты…». Сам конунг, уже достаточно здоровый для этих увеселений, не отставал от своих людей, и Тейне-Де едва успевала разносить пиво и наполнять чаши, рога и кубки, протянутые со всех сторон.

– Давай… давай доедим твой окорок! – предлагал Ормкель, в пьяном порыве любви обнимая за плечи своего вечного врага Эйнара, а тот и сам был настолько пьян, что не только не уклонялся от этих объятий, от которых в трезвом виде отшатнулся бы как от огня, но даже не возражал против этого наглого предложения.

– Бери, ешь, – отвечал он, почти с умилением глядя в морщинистую рожу, изуродованную шрамом через лоб и угол левого глаза, еще более красную от пива, чем обычно.

– Ну, я подумаю! – видя, что вечный противник идет ему навстречу, Ормкель усомнился, а надо ли ему это.

– Чего думать – бери и ешь, а то мне сейчас в дозор идти! – уговаривал Эйнар.

– А тебе разве не жалко? – Ормкель не мог поверить в такую щедрость.

– Я буду очень, очень жалеть! – выразительно ответил Эйнар и чуть не пустил слезу.

– Ну, тогда я согласен! – с удовлетворением отозвался Ормкель и вцепился зубами в кость, где еще оставалось немного мяса.

– Да разве это бочонок! – восклицал на другом конце стола Фергус Громовой Удар, новый вождь фениев острова Банбы. – Для нас, фениев, то не бочонок, а так, детская кру… кружка!

– А слабо тебе выпить детскую кружку? – под смех товарищей подзуживал его Тови Балагур. – Спорим, что не сможешь?

– На что спорим? Не было еще такого, чтобы фении уклонялись от достойного спора!

– А вот хотя бы на этот твой нож, что у тебя за поясом.

– Спорим! Я выпью эту жалкую кружку, и тогда ты… ты… отдашь мне вот это! – Неверным пальцем Фергус чуть не ткнул Тови в глаз, но с третьей попытки все же попал в молоточек Тора, висевший у того, как почти у всех фьяллей, на шейной гривне.

– Согласен!

И Фергус начал пить прямо из бочонка, но был уже настолько пьян, что не мог даже глотать. Тейне-Де, глядя на него, насмешливо фыркнула: похоже, тот собирался повторить подвиг одного древнего короля, который утонул в бочке с пивом. Правда, одновременно еще враги пронзили его копьем, а сверху обрушилась горящая крыша, но хорошее начало – половина дела.

– Да он только слюней напустил! – кричали фьялли, следившие, не понижается ли уровень в бочонке. – Ты слюнтяй, а не фений!

– Я не могу… не могу пить без музыки! – отвечал Фергус, с трудом стоя на ногах, крепко держась за край бочонка. – Ибо таков обычай на земле уладов, чтобы доблестные герои на пирах услаждались му… му-у… зыкой!

– Где ж мы тебе найдем теперь музыкантов? – Фроди Рысий Глаз кивнул на Хавгана, который в обнимку со своей арфой уже некоторое время крепко спал. – Этот сейчас на своем башмаке разве что сыграет, но не на арфе.

– А я сам ему спою! – не растерялся Тови Балагур и начал:

Дуб дупла убогий

Орма дуплить пытался.

Ивы ожерелий

Не прельщали дятла…

Слушатели покатились со смеху: видно, помнили, кто и про кого это сложил. Едва ли Фергус, слышавший лучших бардов Эриу и Зеленых островов, под музыкой имел в виду этот рев. Но что делать, у сэвейгов не водилось певцов, которые нарочно обучались бы пению и пением же зарабатывали на жизнь. У них были в ходу круговые песни, обрядовые праздничные песни, но пение не входило в число «искусств», то есть дел, которые надо уметь делать – и желательно уметь хорошо. Пели они для услаждения собственной души – и на стихи, как правило, собственного сочинения.

Ясень сечи длинный

Своего добился —

Иву ожерелий

Поимел умело! —

выводил Тови под общий смех.

Громко раздавались

Этой ивы стоны,

Ходуном ходили

Стены, сотрясаясь!

Фрейр бурана Гендуль

Ночью отличился:

Деву гнул прилежно

Лишь земля дрожала![4]

То, что исполнял сейчас Тови, годилось только для одного места – дружинного пира и только одного времени – «когда все упьются». Да и на то сил почти не осталось: голос певца все чаще спотыкался, становился тише. Прочие фьялли смеялись, подсказывая ему слова – чаще неприличные, так что получалась полная несуразица, но слушатели только пуще веселились. И лишь Фергус с неподвижным лицом таращил глаза, со стойкостью истинного героя стараясь удержаться на ногах.

Тейне-Де совершенно правильно рассудила, что в этой кутерьме никто не заметит, выходила ли она из башни, когда выходила и надолго ли. Десяток Эйнара Дерзкого, заступивший на стражу, сидел у сарая, где были заперты уладские пленники, и тоже пел хором, нестройно, но с воодушевлением:

Тородд конунг всех отважней,

Клен кольчуги весел в битве,

Медовуху хлещет лихо,

Насмехаясь над врагами…

Никто не видел, как девушка тенью скользнула к погребу и вставила ключ в прорезь замка.

Нажав посильнее, она услышала легкий щелчок. Замок был открыт. Тейне-Де освободила его из скобы и приоткрыла дверь.

– Эй, где ты! – шепотом позвала она. – Бьярни, ты спишь? Выходите быстрее! Все они пьяны и ничего не заметят!

Кварги уже в основном спали, но те, кто проснулся от ее голоса, быстро разбудили остальных. Бьярни первым выскочил наружу, прижимаясь к стене.

– Они пируют в башне и не сразу вас хватятся, – торопливо зашептала Тейне-Де. – Вы можете убежать. Надеюсь, ты не забудешь своих обещаний.

– Идем с нами! – Бьярни взял ее за руку. – Ведь тебя могут обвинить в нашем побеге!

– Я не Грайне, чтобы скитаться по лесам, тем более что тебя я не выбирала себе в женихи! – фыркнула Тейне-Де. – Меня никто не обвинит, об этом я позабочусь. Я дождусь здесь, пока мой отец придет за мной. Уходите скорее!

– Бьярни, да где же ты там! – волновался Ивар хельд, едва верящий, что этот ночной прорыв на свободу – не сон. – Чего вы там делаете – целуетесь? Бросай, еще успеется! Надо же бежать скорее, пока не заметили!

– Да благословит тебя богиня! – едва успел шепнуть Бьярни и вслед за своими людьми скрылся в темноте.

Тейне-Де осторожно прикрыла дверь погреба и снова заперла ее на замок. А потом вернулась в бруг, все с тем же независимым видом.

Состязание в питье под музыку к тому времени угасло само собой – голова певца склонилась на грудь, и он, похоже, спал. Поглядев на него, Фергус объявил себя победителем. Возражать никто не стал. Вот только он забыл, на что спорили, и оставил этот вопрос до утра.

К спорному бочонку тем временем приблизился Фродир Пастух – должно быть, решил показать, как пьют сэвейги, – и тоже стал хлебать прямо из бочонка. О существовании ковшей и кубков доблестные герои, как видно, забыли. Но едва хевдинг сделал пару глотков, как они немедленно устремились обратно – видно, нашли, что в желудке его слишком тесно и без них. А с ними и все им съеденное с радостью рванулось на свободу и веселым потоком вылилось в тот же бочонок.

– Ну, ты даешь, Фродир! Видно, устал! – хохотали фьялли, оттаскивая его под руки от бочонка.

Пока тащили доблестного ярла и укладывали в тихом месте, к бочонку подошел Свейн Обжора. Глаза его к тому времени смотрели совершенно бессмысленно, а ноги подгибались, будто он не идет, а пляшет на ходу. Тупо поглядев в бочонок, он ладонями раздвинул все то, что там плавало сверху, но уже не стал пить прямо оттуда, а зачерпнул кружкой.

– Сразу видно воспитанного человека, туда тебя и обратно! – с чувством произнес Хьерт Вершина. Его десяток только что сменился, поэтому напиться они не успели. – Хольм! Отними у него это дерьмо и вылей. Бруни, Вальмар – беритесь!

Втроем они подняли полупустой бочонок и, отворачивая носы, вынесли его из башни наружу, где и вылили в канаву. На этом пир в бруге Айлестар завершился, и доблестные герои, утомленные подвигами, наконец отошли ко сну.

Когда все затихло, Тейне-Де неслышной тенью приблизилась к ложу Миада, которое теперь занимал Торвард конунг. Глаза ее привыкли к темноте, и она хорошо видела, где он и где его одежда. Бесшумно она открыла кожаную сумочку, которую Торвард носил на поясе, вложила туда ключ от погреба и закрыла ее. Все вокруг было спокойно, тишину нарушало только сопенье и пьяный храп.

Торвард, наблюдавший за ней, почти не скрываясь, – в темноте она не разберет, закрыты у него глаза или открыты, – прикидывал в это время, стоит ли затащить ее на лежанку. Он уже достаточно окреп, чтобы жаждать женского общества, но хваленой внучки Миада в бруге Айлестар не оказалось. Кстати сказать, ни Миад, ни даже Бьярни, как говорили, ее любимый брат, не знали, куда она делась. Оба они поклялись, что в последний раз видели Элит в утро битвы. Судя по хмурому виду Бьярни, он и сам очень хотел бы знать, куда делась прекрасная дева Клионна. Риг Миад же сказал, что она, вероятно, укрылась у своей матери – богини острова. Вот только путь туда для смертных, не состоящих в родстве с Клионой Белых Холмов, закрыт и зачарован. Поэтому от надежд лицезреть деву, прекрасную, как цветок шиповника на скале, пока приходилось отказаться и довольствоваться тем, что есть. Вернее, той. Тейне-Де, конечно, не красотка и совсем не в его вкусе, хоть и рыжая, но в темноте сойдет. Как говорит Бруни Носатый, на безрыбье и щуку раком…

Однако, еще раз подумав и вздохнув про себя, из неких высших соображений Торвард решил воздержаться. Брикрен Биле Буада заслуживал уважения, и Торвард, едва не погибший от его руки, хорошо это сознавал. Неистовый риг еще очень был способен наделать шуму на Зеленых островах, и удобнее будет с ним разговаривать, имея на руках его единственную дочь. Какую ценность для местных ригов представляют наследницы женского пола, Торвард уже знал. И чем меньше нехорошего он уже успел ей сделать, тем больше у него возможностей угрожать ее отцу. А знатная дева, обладающая драгоценным даром чистоты, стоит значительно дороже, чем рабыня, которую повалял сначала сам конунг, потом его ярлы, потом хирдманы…

Что она там делает с ключом, Торвард и так знал. Он очень надеялся, что у нее хватит смелости воспользоваться шумной попойкой, и теперь был рад, что не ошибся. Надменная дева оправдала его надежды – выпустила кваргов во главе с Бьярни. В самом деле, если уж отпускать парня, то с дружиной – в глазах самого Торварда дружина была живым продолжением его самого, и других вождей он оценивал так же. А Бьярни, как он уже понял, живым и на свободе для него представлял гораздо большую ценность, чем мертвый или чем товар на рабском рынке. Если отпустить его открыто, он, пожалуй, проникнется к бывшему врагу признательностью и дружбой, поскольку похож на приличного человека, способного к чувству благодарности. А его дружба Торварду была не нужна. Ему требовалась вражда – пылкая и яростная. Та, что, преломленная через проклятье, во время их поединка сделала его, Торварда, сильнее, чем сейчас, дней десять спустя. А он ведь не сидел сложа руки – упражнялся. Короче, пусть Бьярни сын Сигмунда освободится из плена не по воле победителя, а как бы сам. Помощь прекрасной девы воина не унижает. И пусть он теперь, на воле, сам ищет свою загадочную сестру, дочь местной богини. Таким образом Торвард намеревался зачерпнуть одним ведром двух рыб: снова получить сильного противника, способного сделать сильнее и его самого, и найти загадочную деву Клионна.

Глава 8

Однако загадочная дева Клионна была не из тех, кто ждет посторонней помощи, чтобы осуществить веления судьбы. Через несколько дней после благополучного для всех сторон исчезновения Бьярни с дружиной из бруга Айлестар Торвард конунг со своими людьми отправился на охоту. В окрестностях они захватили довольно много разного скота, но его Торвард предпочитал беречь: еще пригодится на обратный путь – кормить и дружину и пленников. Красивых юных дев надо хорошо кормить в дороге, а то ведь будут тощие и бледные – за них никто трех эйриров не даст, не то что марку серебра.

Но с охотой не слишком повезло: набили сколько-то разной ерунды вроде зайцев и птицы, попались две косули, но больше ничего – ни оленей, ни кабанов.

– Повыбили, что ли? – ругались фьялли.

– Да у них, говорят, ураган недавно был. Как раз перед тем, как нам прийти.

– Ураган – это похоже, вон, деревьев сколько поломанных. И веток посшибало – только троллям и пролезть.

– Да и опять как бы не началось! – Халльмунд с беспокойством поднял голову. – Вон опять ветер поднимается…

– Да нет, это разве ветер?

– А я и не чую ничего…

Торвард молчал, прислушиваясь. Ему тоже показалось, что потянуло ветром – каким-то странным ветром, одновременно теплым и прохладным, как вода в ручье, где прогретые солнцем верхние струи смешиваются с холодными, идущими из подземных родников. Пробежала дрожь по листве, и голова вдруг закружилась. Показалось, что миг вокруг дрогнул, на какой-то неуловимый миг вовсе исчез и появился снова – но уже какой-то другой.

Торвард не знал, как открывается Пылающая Дверь, но открытие ее почувствовал кожей.

Сам не понимая, что с ним такое, он замер на миг, потом огляделся. Его хирдманы продолжали обыденную болтовню, и только Сельви тоже прислушивался с несколько озадаченным видом. Они переглянулись.

– Ты тоже почувствовал? – спросил Сельви.

Торвард неуверенно кивнул. Вокруг что-то изменилось. Появилось ощущение, будто кто-то наблюдает за ними из-за ветвей. Вернее, не кто-то, например, сотня фениев с копьями и луками, а сами деревья словно вдруг обрели глаза и принялись рассматривать пришельцев – непривычно одетых, говорящих на другом языке.

Когда-то давно ему уже приходилось переживать нечто подобное. Где-то в другом, совсем другом, непохожем месте…

На глаза ему попался Халльмунд. И Торвард вспомнил. Это было позапрошлым летом, на Квиттинге. Неподалеку от Великаньей долины. Там у всех тоже возникло неприятное чувство, будто все вокруг живое, и Халльмунд тогда еще сказал: «Так и чудится, будто каждая гора мне морду набить хочет». Здешний лес не казался враждебным, но в нем появилась какая-то особая осмысленность.

А там, на Квиттинге, это случилось не просто так. Душой того леса возле Великаньей долины оказалась Дагейда – его сестра, дочь его матери от Свальнира, последнего из рода древних квиттингских великанов. Она вышла ему навстречу, чтобы ответить на те вопросы, на которые их общая мать ни за что не хотела давать ответов. Отводя глаза, рыжеволосая квиттингская ведьма сперва прикинулась елочкой – маленькой елочкой, ростом с десятилетнего ребенка. И лишь потом показала свой истинный облик…

И все пережитое в тот давний день вдруг вспомнилось Торварду так ясно, что по спине пробежали мурашки, мышцы невольно напряглись и он быстро огляделся – будто ждал снова увидеть ту елочку, которая то появлялась перед ним, то вдруг принималась бежать, да так быстро, что ни один тролль за ней не угнался бы…

– Конунг, что с тобой? – Халльмунд сразу заметил, что с его вождем что-то не так. – Учуял что-то? А ну тихо! – рявкнул он на дружину.

Все примолкли и тоже огляделись, держась за оружие. Все помнили, что находятся на враждебной земле, которая хоть и покорена, но может еще преподнести любые неприятные неожиданности.

Но все было тихо. Из-за ветвей не летели стрелы и копья, не выскакивали фении, размахивая оружием и испуская геройские крики…

Торвард всей кожей ощущал, что сейчас что-то случится. И наконец осознал, что же мешает ему и отчего он уже несколько раз потер ладонью грудь под рубахой: торсхаммер, амулет в виде молоточка из кремня, раскалился и обжигал кожу. Торсхаммер накалялся всегда, когда рядом появлялся кто-то из иномирных существ. Но во Фьялленланде это бывали простые тролли или ведьмы – а кто или что может попасться навстречу здесь, лучше и не пытаться угадать.

Еще раз оглядевшись, Торвард вдруг увидел поляну. Казалось бы, только что деревья стояли везде одинаково плотно, но вот уже ясно виден просвет, и там, на поляне, ярко светит солнце. «Туда!» – уверенно сказал внутренний голос. Настороженное любопытство, а вместе с тем предчувствие чего-то важного потянуло его вперед. И Торвард двинулся к поляне – совершенно неслышным шагом, сделав дружине знак не шуметь. Не зная, к чему готовиться – к встрече с врагом или лишь со зверем, – хирдманы так же крадучись последовали за ним.

И с каждым шагом тревожное чувство делалось меньше. Ветер утих, кругом царила безмятежность, и птицы щебетали как-то по-особому звонко. Солнечные лучи стекали с зеленых ветвей расплавленным золотом, и все вместе наполняло душу отрадой, словно наконец-то достигнуты те берега, где уже не будет ни войны, ни крови, ни боли, а только беспечальная радость и покой. Как на Островах Блаженных, о которых сэвейги успели наслушаться от местных.

Ветви впереди поднялись будто сами собой, открывая поляну. Под раскидистым ореховым кустом блестела вода – источник, круглый, будто чаша в земле, был выложен гладкими серыми камнями, которые в одном месте оставляли выход для ручья, убегавшего куда-то вниз по склону. Фьялли уже знали это место – они успели здесь побывать, осматривая местность, и могли бы догадаться, что находятся уже недалеко от бруга Айлестар.

Но об этом никто сейчас не думал. Ибо возле источника сидела на траве девушка такой красоты, что у каждого из видевших ее захватило дух. Стройная, в плотно облегающем платье из зеленого, как молодая трава, шелка, которое оставляло обнаженными руки, с длинными и густыми светлыми волосами, с правильными чертами лица, с черными бровями и ресницами, она, казалось, составляла одно целое с поляной, источником, солнечными лучами. Девушка расчесывала волосы золоченым гребнем искусной работы и смотрелась в воду, как в зеркало.

На фьяллей она поначалу не обратила внимания, давая им время похлопать глазами и ущипнуть себя в попытке проснуться. Наконец она подняла глаза… и сразу встретила взгляд Торварда, который стоял в трех шагах от нее. Твердый и умный взор ее серых глаз, словно проник ему в душу, и он переменился в лице.

Примерно этого он и ожидал. Перед ним было существо Иного мира – совсем не похожее на Дагейду, но одной с ней природы. Насколько милее была приветливая, изобильная, теплая и зеленая земля Клионна, чем гранитные скалы Медного Леса, поросшие ельником, мхами и сизыми лишайниками, настолько прекраснее Дагейды был здешний дух – но это дух, а не живой человек, и ничего хорошего от него ожидать не приходится.

И духи никогда не показываются на глаза смертным просто так. Раз она вышла ему навстречу из своего загадочного мира, который всегда рядом и всегда недостижимо далек, значит, чего-то от него хочет.

– Кто ты такая? – спросил Торвард.

Взгляд красавицы неуловимо изменился: похоже, она не ожидала, что он так быстро придет в себя. И последовал ответ, уж точно рассчитанный на то, чтобы повергнуть собеседника в глубокое молчаливое изумление:

– Я – любовь Торварда сына Торбранда и пришла сюда, чтобы встретиться с ним.

Торвард усмехнулся, однако постарался подавить ухмылку, которая могла бы местному божеству показаться дерзостью (каковой, впрочем, и являлась). Отличаясь порядочной любвеобильностью, он в разные времена имел множество близких подруг в самых разных концах Морского Пути и западных островов, но ни одна женщина еще не причисляла себя к его возлюбленным до того, как они хотя бы впервые увидятся! Такое убеждение любой другой женщины показалось бы нахальством, но девушка у источника была так хороша, что Торвард, мгновение подумав, не обнаружил в себе охоты отрекаться от такой «любви».

– Ну, дело хорошее. – Он улыбнулся. – Правда, не помню, чтобы назначал тебе здесь свидание, но почему бы и нет?

– Нет, конунг, ты должен сказать не это! – взмолился Хавган, не торопясь переводить его ответ. – Ты должен спросить, откуда она тебя знает.

– Да иди ты лесом! – отмахнулся Торвард. – Кто ж меня тут не знает – я тут один такой! А я тебя уже послушал один раз, там, на Снатхе, когда мы нашу рыжую норну в первый раз на дороге встретили. Ты мне, хрен с ушами, тоже подсказывал, чего говорить, – и я чуть под курган не загремел от этой беседы. Дай уж я сам поговорю. Переводи знай.

– Но ты должен еще спросить, откуда она, разве ты не хочешь этого знать?

– Хочу. Спроси.

– Я из страны, где царит лишь одна правда, где нет ни старости, ни дряхлости, ни печали, ни горести, – ответила на это девушка.

– Ну, это я и сам понял, – усмехнулся Торвард. – Вот если бы она сказал, что из во-он той деревни, что справа от вон того холма, тогда я бы удивился.

– Спроси, последует ли она за тобой.

– Так она уже сказала, что ради меня и пришла. Зачем десять раз про одно и то же?

– Но если ты не скажешь все, что положено, ваш союз не будет иметь силы!

– Союз? – Торвард поднял бровь. – А мы заключаем союз? Пока я слышал только про любовь. В союзе обе стороны какую-то выгоду получают. Какую выгоду любому из местных может принести дружба со мной, и так дураку ясно. А вот что мне может дать она? Спроси-ка у нее, что она мне предлагает?

– Что я тебе предлагаю? – теперь уже девушка удивилась, когда Хавган, страдая от упрямого невежества конунга фьяллей, перевел ей вопрос. – Я предлагаю тебе свою любовь. А ты в обмен на этот дар должен пообещать мне, что исполнишь любую мою просьбу и дашь мне все, что я только попрошу.

– Ищите дураков! – насмешливо отозвался Торвард. – Да мало ли чего она попросит! А я сюда не дары раздавать явился! И любовь я не покупаю – не урод кривой какой-нибудь, слава Фрейру! Пошли с нами, а там посмотрим.

С этими словами он шагнул к деве, схватил ее за руку и поднял с травы. На ее лице отразилось изумление и возмущение: за всю свою жизнь она и подумать не могла, что кто-то станет обращаться с ней подобным образом! А Торварда и это выражение на лице незнакомки, и тепло ее руки вполне убедили, что перед ним все-таки не видение и не оборотень, а просто девушка – хотя и очень красивая.

– Ты не смеешь! – воскликнула она и попыталась вырвать руку.

– Сама пришла, я тебя не звал! – ответил Торвард, не дождавшись перевода, поскольку и так понял, что она хотела ему сказать. – Можешь превратиться в белую телку и меня забодать – давай, пробуй. Попробовала уже одна такая! А не можешь – пошли со мной, и нечего тут выделываться, сама напросилась.

Девушка снова попыталась вырваться, но ни в белую телку, ни во что-то другое превращаться не стала. Одолевая ее сопротивление, Торвард сделал несколько шагов, потом вдруг засмеялся, обхватил ее за талию, забросил себе на плечо и пошел. Хирдманы вокруг хохотали, девушка сначала билась, но Торвард крепко хлопнул ее разок по заду, и она сразу унялась – видно, поняла, что богиня или сида в таком положении выглядит донельзя глупо, смешно и ничуть не величественно. А Торвард спокойно шел по тропе, словно не замечая веса своей добычи. Фьялли вокруг оживленно переговаривались, смеялись, обсуждая происшествие и строя разные предположения. Хавган в полуобморочном состоянии брел позади всех. Он знал множество сказаний, которые начинались встречей короля и прекрасной загадочной девы возле источника, но ни в одном из них действие не развивалось таким диким образом!

Видно, Торвард конунг уже усвоил, что, пытаясь подстраиваться под обычаи уладов, он сам себя делает дураком, как в случае с Тейне-Де. Теперь он предпочитал местные традиции прогибать под себя, даже если для этого их придется вывернуть наизнанку.

А его самого это происшествие так развеселило, что он даже стал насвистывать на ходу. Его не оставляло ощущение, что в лице этой девы, кем бы она ни была, к нему явилась богиня этого острова. И, заполучив это неуловимое создание в руки, он намеревался извлечь из этого все, что только возможно.

И его добыча была оценена по достоинству. Сопровождаемый изумленным гулом сэвейгов и уладов, Торвард вошел в башню и, сняв с плеча свою пленницу, поставил на ноги. Даохан, сидевший здесь со своими людьми в ожидании вечернего пира, вскочил, не веря своим глазам.

– Где ты ее нашел? – воскликнул он, позабыв поприветствовать союзника, что уже показывало, в какое глубокое изумление его повергла эта встреча.

Девушка, довольно долго провисевшая на плече Торварда в неудобном положении вниз головой, сейчас закрывала лицо руками, борясь с головокружением, и не могла стоять, так что Торварду пришлось снова подхватить ее и посадить на Миадову лежанку. Однако Даохан узнал ее с первого взгляда.

– А ты ее знаешь? – Торвард глянул на него. Даохан не спрашивал, кто это и откуда, его потрясло само появление светлой девы в бруге Айлестар.

– Это же она, Элит Элга, дочь Клионы! – воскликнул Даохан.

И тут же закрыл рот, мысленно браня свою несдержанность последними словами. Торвард не знал, кого приволок! Каким образом он заполучил Элит, не зная, кто она, – неизвестно, но если бы он, Даохан, промолчал, то смог бы как-нибудь выпросить у конунга фьяллей красивую пленницу, не называя ее истинной ценности.

Хотя, впрочем… У этого выпросишь, как же.

– Да ну! Ничего себе находка! – Торвард присвистнул и, взяв девушку за плечи, с новым интересом заглянул ей в лицо, отвел прядь светлых волос, мешавших ее рассмотреть. – То-то я себе думаю, неспроста это… И знает она меня, и сама ко мне пришла…

– Сама пришла? – Даохан удивлялся все больше и больше. Что у кого-то из местных силой или золотом вырвали сведения о том, где скрывается внучка рига Миада, – в это он еще мог поверить. Но чтобы та по своей воле отдалась в руки злейшего врага!

– Да. Сама пришла и сказала, дескать, любви хочет! – Торвард усмехнулся. – А это за мной не заржавеет, всегда пожалуйста.

Сэвейги вокруг засмеялись. Элит тем временем несколько овладела собой. Присутствие Даохана, отвергнутого ею жениха, делало это унижение еще глубже, и она постаралась принять гордый и невозмутимый вид: выпрямилась, расправила плечи, убрала волосы с лица и подняла голову.

– Разумеется, риг Банбы удивлен – нелегко ему понять, что женщина, отвергнувшая его, избрала другого! – Она взглянула на конунга фьяллей и с насмешкой указала ему глазами на Даохана, будто приглашая посмеяться вместе.

– Что? – Торвард свел брови, но быстро вспомнил. – А! Он же к тебе сватался! Еще пока я там раненый валялся, он сюда ездил, было дело. Ну, все понятно!

– Хотел бы я, чтобы дело и впрямь было понятным! – язвительно заметил Даохан. – Хотел бы я, чтобы ты, Торвард конунг, лучше представлял себе, кого ты поймал. Берегись: эта прекрасная белая голубка может укусить ядовитыми змеиными зубами! У нее ведь есть все причины тебя ненавидеть: ты захватил и ограбил ее землю, ты взял в плен ее деда и брата, а других братьев поубивал! А она не из тех женщин, кто легко меняет покровителя. Я бы поостерегся приближать ее к себе: уж не затем ли она пришла, чтобы взыскать с тебя кровавые долги?

– Скажи это самому себе, – посоветовал Торвард. – Не ты ли склонял меня к походу на Клионн, предлагал эту деву мне в постель, чтобы потом, когда она мне надоест, ты мог на ней жениться?

Поскольку они разговаривали при помощи Хавгана, Элит тоже все понимала в этой беседе. Услышав, какую участь ей заранее готовили, она не сдержалась и возмущенно вздрогнула, бросила на Даохана негодующий взгляд.

– Я за себя не боюсь, – продолжал Торвард. – Я за море уеду, и привет. А проклятьями меня не достать – меня уже прокляли по самое не могу, меня теперь проклинать – все равно что прутиком щекотать, после того как веслом по голове трахнули со всей дури! А вот ты подумай: как ты с ней жить собираешься, когда меня тут не будет? Лучше надейся, что я предпочту забрать ее с собой. Тебе же спокойнее будет. Сельви, отведи ее наверх. И под дверь посади кого-нибудь, лучше двоих.

Сельви подошел к Элит и слегка поклонился, показывая на лестницу, ведущую в грианан. Элит, все так же с гордо поднятой головой, словно королева среди своих слуг, пошла наверх – туда, где в ее собственном покое стояла ее собственная лежанка.

Поднявшись туда, она могла убедиться, что богатство ее за прошедшее время сильно возросло: два стоявших там ларя не закрывались, выше стенок наполненные серебряными и золочеными кубками, чашами, блюдами, браслетами, ожерельями и прочими сокровищами. Некоторые из вещей она узнала: иные принадлежали раньше фениям, иные – другим знатным людям. Некоторые, судя по их узорам, были изготовлены в дар богам и унесены фьяллями из священных рощ. В завитках узоров ожерелий и браслетов засохла темная кровь. Элит содрогнулась, как наяву увидев мертвые тела – кровь на груди, на шее, на лицах, на которых навек застыла ярость непримиримой схватки. Алая кровь на алом шелке одежд, на рыжей меди волос, на белой коже…

– Прекрасен ты был, брат мой Катайре! – негромко произнесла Элит, держа в руках знакомое ожерелье и мысленно видя того, кого ей уже не увидеть наяву. – Как шелк были твои золотые волосы, как спелые яблоки были румяны твои щеки; будто олень, мчался ты по лесу, настигая добычу прежде, чем настигнет ее копье, брошенное твоей рукой. И ты, брат мой Байле! Женщины любили тебя за ловкость в подвигах, за проворство в прыжках, за превосходство ума, за сладость речи, за красоту лица, за прелесть взора твоего – горько плачут теперь женщины Клионна, ударяя в ладони, и не будет им утешенья, ибо погибла их радость. И ты, брат мой Энлойх, – не знал ты равных себе, когда в Праздник Костров затевали юноши состязания в беге, в метании копья или тяжелых камней. Многими дарами владели вы, братья мои, – даром подвигов, даром мудрости, не было лишь у вас одного дара – дара долгой жизни, ибо доблестные предпочитают славную смерть, но не старость в безвестности.

Вдоль стен были ворохом навалены дорогие одежды из разноцветных шелков. В глаза Элит бросился знакомый узор – здесь лежал даже тот плащ из яркого, багряного шелка, который когда-то сама богиня Клиона вышила золотыми нитями в тот год, что прожила в бруге Айлестар, будучи женой Форгала. Теми самыми нитями она вышила его, что изготовила сама, когда пряла солнечный свет. И даже этот плащ, который Форгал незадолго до своей смерти, предчувствуя скорое расставанье, подарил Миаду и который престарелый риг надевал лишь два раза в год – на Праздник Костров и на Праздник Мертвых, стал теперь добычей конунга фьяллей. А тот не знал, да и не хотел знать, что означает для уладов эта вещь, и видел в ней лишь нарядную, дорогостоящую одежду, желанную добычу грабителя…

На миг самообладание изменило Элит, и она без сил опустилась на край лежанки, закрыв лицо руками и стараясь удержать слезы. В куче ожерелий она увидела и те, которые прежде носил Гвайт мак Брикрен и которые после победы над последним стали добычей Бьярни. И если они здесь, значит, Бьярни…

Но она помнила слова своей матери: «Женщина может и благословить, и проклясть его, погубить и спасти от гибели. Не родился еще тот мужчина, которому суждено прервать его жизнь, но он погибнет от слабой женской руки, если будет на то воля Богини».

И он узнает, что это воистину так. Зеленые острова живут и процветают под властью своих богинь, и богини защитят их от Черного Дракона, даже когда мужчины оказались не в силах ему противостоять.

Внизу начался вечерний пир, и Элит тоже прислали хлеб, мед и молоко – именно этим, по представлению сэвейгов, должна питаться богиня острова. Принесла еду Тейне-Де. Она уже знала, что гордая дочь Клионы тоже попалась в руки Торварда конунга, и ей было очень любопытно взглянуть, как та чувствует себя в неволе.

– Вижу, положение твое изменилось, Тейне-Де? – с легкой издевкой сказала ей Элит, увидев, как та входит с широким блюдом в руках. – Должно быть, ты теперь прислуживаешь королю Лохланна за столом, подаешь напитки, как прежде подавала своему отцу, расчесываешь ему волосы, подаешь умываться?

– Зато я не согреваю ему постель. Для этого он предназначил кого-то другого. – Тейне-Де сердито прищурила глаза. – И не стоило бы тебе попрекать меня – и ты ведь не так свободна теперь, как тебе бы хотелось.

– Не беспокойся за меня: моя участь в моих руках. Ибо я сама пришла сюда, а тебя привезли заодно со всеми пленными.

– Видела я, как Торвард конунг нес тебя на плече, как подстреленную дичь! – Тейне-Де засмеялась. Элит она всегда считала соперницей и теперь была рада случаю хоть раз поставить ее на место. – А ведь ты не так заносилась бы надо мной, если бы знала, что именно мне твой брат Бьярни обязан свободой, а возможно, и жизнью!

– Свободой? – Элит вскочила. – Что ты имеешь в виду? Мой брат Бьярни свободен?

– Да! Я выпустила его на свободу, отперла погреб, где он томился вместе со своей дружиной.

– Когда это было?

– Три ночи назад. И если бы ты поискала своего брата, вместо того чтобы бежать в объятия Торварда конунга, то сейчас, возможно, твоя участь была бы лучше той, которая тебя ожидает!

С этими словами торжествующая Тейне-Де повернулась и ушла. Она хотела объяснить Элит, какую глупость та сделала, явившись в бруг, где ее брата давно нет, но Элит чувствовала скорее радость, чем досаду. Пожалуй, знай она заранее, что Бьярни на свободе, она сделала бы то же. Дракона Восточного моря все равно нужно остановить, и это должна сделать она. Но если Бьярни снова на свободе, вдвоем они смогут преодолеть все невзгоды и расправиться с любыми врагами.

Но начать должна она. Одолеть Черного Дракона в открытом бою мужчин не удалось. А значит, дело за ней. Где-то поблизости находится Каладболг. И если она сумеет подчинить себе его силу, никакое войско ей не будет страшно. И только Дракон Восточного моря преграждает ей путь к силе девяти богов…

Приближалась летняя ночь, начало темнеть, но сквозь широкое окно женского «солнечного» покоя проникало еще достаточно света. Снизу долетал буйный шум пира, но чуткое ухо Элит уловило тихий скрип ступеней под тяжестью крупного, сильного тела. Она встала у окна и повернулась. Торвард вошел бесшумно и небрежно притворил за собой дверь.

Он не засиделся в этот раз на пиру, чему совершенно никто не удивился. Но привели его наверх не только те побуждения, о которых все думали, но и любопытство. От общения с Элит у него осталось очень странное впечатление: в первый миг он видел только очень красивую девушку, но чем больше смотрел, тем менее замечал ее как человека и тем сильнее ему начинало мерещиться за ней нечто большое, огромное… Доброе и светлое, как летнее небо, как зеленая роща, пронизанная солнцем, – и нечто опасное, как глубокая, холодная, черная вода, как сама бездна… И то и другое притягивало его: обещало блаженство и грозило гибелью, и все это было равно привлекательно для него – под грузом проклятья вынужденного желать смерти и вечно испытывать себя на прочность, искать предел своих сил.

– Так чего же ты на самом деле от меня хочешь? – спросил он после того, как они некоторое время молча рассматривали друг друга.

Он сам не заметил поначалу, что обратился к Элит на языке круитне, которому его в какой-то мере успела обучить королева Айнедиль за ту пару месяцев, что он прожил с ней на острове Фидхенн. Этот язык, на котором его предки по матери в течение тысячелетий взывали к богам, внушал Торварду глубокое живое любопытство, и он легко схватывал все, что узнавал от своей священной супруги. Почему он обратился к Элит именно на нем, он сам не знал – не только потому, что по-уладски умел пока только ругаться, а она едва ли понимала язык Морского Пути, но и потому, что ему мерещилась в ней богиня, а к богине уместнее обращаться на языке заклинаний.

– Откуда ты знаешь древний язык? – изумилась Элит, и Торвард улыбнулся: не только же ей его удивлять.

– Одна женщина научила, – небрежно ответил он.

– Но это невозможно! Уже многие века древний язык используется только для обращения к богам, и не может быть, чтобы какая-то женщина стала учить ему тебя, чужака… Это Тейне-Де? – спросила Элит, переполненная негодования против этой косоглазой предательницы.

– Нет, это не Тейне-Де. Та женщина вообще не здесь живет. Это у вас на языке круитне только к богам взывают, а на Козьих островах на нем еще говорят. Некоторые…

Даже на Козьих островах в речи простого населения от древнего языка сохранились только следы – в чистоте и полноте его сберегали только королевы-жрицы.

– Ты не так прост, как я думала… – медленно произнесла Элит, делая легкий шаг к нему. Она не так чтобы притворялась: с каждым мгновением этот человек, который постоянно вел себя не так, как она ожидала, внушал ей все большее любопытство.

– Да, – подтвердил Торвард, не отрывая от нее пристального взгляда. – Я очень сложный. Ты даже не представляешь насколько.

«И поэтому мне уже совершенно все равно, что ты обо мне думаешь и как ко мне относишься», – мысленно добавил он.

Но промолчал, потому что ему тоже было любопытно, как она себя поведет. Элит держалась удивительно: не как пленница и не как королевская дочь. В ее спокойной невозмутимости сквозило убеждение, что все человеческие – и вообще земные – законы не имеют над ней власти. Это создавало между нею и Торвардом нечто общее – хотя и в том смысле, как есть общее между тьмой и светом, землей и небом, жизнью и смертью, – неделимость, рожденная противоположностью.

Элит была одной из немногих, способных охватить умом такие вещи. Но и Торварда проклятье научило осознавать, как преломляются в его личной судьбе силы и законы мироздания. И сейчас напротив него стояла его полная противоположность, а значит, часть его самого – он не знал, как это получается, но чувствовал эту их общность.

– Нетрудно в это поверить, если правда то, что я слышала, – сказала Элит. – Говорят, что ты завладел Каладболгом.

– А! – Торвард небрежно махнул рукой. – Этот не настоящий.

– Что значит – не настоящий?

– Да вот он здесь. – Торвард подошел к ларю с украшениями, с грохотом поворошил чаши и кубки и почти с самого дна вытащил бронзовый меч с позолоченной рукоятью. – Смотри. Это мой «меч посвящения», я его получил на острове Туаль, когда… меня посвящали в конунги. – Он запнулся и не назвал прямо имени фрии Эрхины, и Элит поняла, что он все-таки не так невозмутим и самоуверен, как кажется. – А самоцвет Сельви вставил, он же кузнец и не то еще умеет. Но издали и правда похоже. Убедилась?

– Да, – ответила Элит, пристально глядя на меч в его руке, но даже не пытаясь к нему прикоснуться.

Она убедилась в том, что Клиона Белых Холмов сказала правду. Тот меч, что конунг фьяллей держал в руке, действительно однажды был Каладболгом. Сейчас, по прошествии месяца, сила Иного мира покинула его, но Элит различала следы алого сияния – испарившиеся, едва заметные, они, однако же, присутствовали и были видны взорам посвященных.

Элит подняла глаза к лицу того, кто владел последним воплощением Каладболга, и присмотрелась еще раз: неужели он и в самом деле не знает? Неужели тогда, когда он стоял на вершине Крепости Теней, в одеждах Красного Короля Холмов, с этим мечом в руке, он не почувствовал, как сила Иного мира вошла в этот клинок? Но Торвард уже безо всякого почтения бросил бронзовый меч обратно в ларь, а в глазах его, когда он смотрел на Элит, отражались мысли, очень далекие от чудес Иного мира.

Перед ним была молодая и очень красивая девушка – именно то, чего ему давно уже не хватало. Он еще не знал, как распорядится ее судьбой, но отпускать ее просто так уж точно не собирался. Богиня или смертная, она имела то, в чем он остро нуждался, и он был намерен это взять. Нежный зеленый шелк плотно обхватывал тело, обрисовывал очертания высокой, полной груди, которой словно было тесно в платье. Низкий широкий вырез платья открывал плечи, приводя на память слова старинного уладского сказания: прекрасна эта равнина, равнина для благородной игры… Талия, пожалуй, у нее была широковата, а плечи и руки с выступающими косточками на запястьях можно было назвать слишком худыми, но именно это привносило в облик Элит какую-то особую, неповторимую, острую прелесть. Чем больше он ее рассматривал, тем ярче разгорался огонь в его глазах, дыхание учащалось. Он подошел к ней поближе, положил руки на ее обнаженные плечи. Элит смотрела ему в лицо, подняв голову, и в ее глазах не было страха – в них светился вызов, она словно испытывала его своей красотой.

– Ты действительно самая красивая девушка на Зеленых островах, – прошептал он, наклонившись к ее уху, и прикоснулся лицом к нежной, теплой, гладкой коже на шее. – Я верю, что ты дочь местной богини.

– И это поистине так, – шепнула Элит.

Теперь она уже не была так невозмутима: близость его сильного, дышащего теплом тела взволновала ее, и она вдруг осознала, что с самого начала смотрела на этого человека с безотчетным восхищением. Он совсем не походил на признанных уладских красавцев – светлокожих, румяных, с золотистыми или медно-рыжими косичками, уложенными в невероятные прически, с красными и синими татуировками, – но по-своему был красив, и необычность его красоты впечатляла сильнее, чем то, к чему она давно привыкла. Она прекрасно понимала, чего он хочет, но не стала бы уклоняться, даже если бы могла. Враг он ей или друг – в нем кипела стихия и жажда любви, и все существо Элит не могло на это не отозваться.

– Ты можешь заслужить милость и благословение Богини, – продолжала она, подняв руку и с обещанием проведя ладонью по его спине. – Ибо я знаю: ты был проклят властью, силой и именем Богини и драгоценнейшие дары ее для тебя утрачены. Но Богиня живет в душе каждой женщины, и судьба твоя сейчас в моих руках.

– Не совсем так, о радость взора моего! – Торвард поднял голову и проникновенно посмотрел на нее. Расстегнув пояс, он бросил его на пол, развязал тесемки на рукавах и снял рубашку, а потом обнял Элит и привлек к себе. – Скорее похоже, что сейчас ты в моих руках, как три ваших острова из пяти. Даохан хочет загрести все, до чего дотянется, и ты, наверное, хочешь, чтобы от твоего рода уцелело побольше, а ты сама не попала после меня во власть Даохана. Вы оба зависите от меня, а я еще не решил, кто из вас мне больше нравится. Но у тебя перед ним огромные преимущества. Он – просто знатный стервец, любитель таскать из угольев печеную рыбу чужими руками. А ты – самая красивая девушка, которую я видел за последний год. И глаза у тебя умные. Если у нас все будет хорошо, я сам выкину отсюда Даохана и позабочусь, чтобы он тебе и твоим родичам жить не мешал. Про богинь и прочие «Речи Высокого» я сейчас думать не хочу – мне тяжело все время воевать, я ведь тоже не железный. Попробуй полюбить меня прямо сейчас – я верю, у тебя получится. Нам будет хорошо, и пока мне этого хватит…

Элит молчала, не отрывая глаз от глубокого багрового шрама, шедшего с его левого плеча на грудь. Из этого шрама смотрела смерть – он побывал там, на грани, побывал совсем недавно. И все-таки он выжил, и не только благодаря врачебному искусству Тейне-Де. Его защитила сила девяти богов – что бы ни думал он сам о своем почти невероятном исцелении.

Торвард подхватил ее на руки, перенес на лежанку, уложил и стал развязывать многочисленные золотые шнуры, скреплявшие тесное платье. Попутно он покрывал поцелуями ее лицо, шею, плечи, все более торопливо и жадно. Когда шнуры разошлись и ее плененная под шелком грудь вырвалась наконец на свободу – он охнул от восхищения и застонал от нестерпимого желания.

К этому времени Элит уже помогала ему, извиваясь и стараясь скорее выползти из платья, шарила по его бедрам, отыскивая узел на штанах – поскольку уладские герои, которым прежде случалось добиться чести ее любви, ничего подобного не носили. В ней заговорила Богиня – уже не спрашивая, чего хочет сама дочь Клионы. Так бывает, и это – цена, которую обязательно платит смертный, удостоенный чести стоять слишком близко к богам и слишком ясно слышать в себе их голоса. Как у всякой смертной женщины есть возлюбленный в Ином мире, так и у Богини есть супруг – он ее муж и ее сын, два единственных существа на свете, имеющих для нее значение. Она соединяется с супругом, чтобы произвести на свет сына, а тот вырастает, становится мужчиной и вновь сливается с ней, чтобы снова и снова порождать самого себя. А Торвард, при всех нынешних сложностях его судьбы, искренне любил Богиню, чья душа рассеяна искрами по душам всех женщин на свете, хотя и не отдавал себе в этом отчета. Он понес свое наказание из-за любви, но, ненавидя Эрхину, не возненавидел саму Богиню и давно уже простил то, что ее именем ему было причинено зло. Он по-прежнему любил ее в лице каждой женщины и по-прежнему знал, что предложить ей. Ту ярость, что он вкладывал в битву, он умел вложить и в любовь.

Слыша возле уха страстные стоны девушки, Торвард уже не помнил, где он и с кем. Его окатывали широкие горячие волны блаженства, и где-то рядом была та черная бездна, из которой вышел каждый человек и к которой идет через свет своей жизни. Он не хотел сейчас никаких священнодействий, он хотел просто женской любви, но они оба были таковы, что ничего просто между ними было невозможно. Соединяясь, они становились Богиней и ее супругом, хотели они того или нет.

Богиня, бешено бившаяся в его руках, вдруг закричала, и этот крик был как луч света в бездне – голос Богини в глухой тьме его души, снова прорвавшийся, пробужденный, снова услышанный. На краткий миг все его существо залил горячий ослепительный свет – Богиня заглянула в него и наполнила собой. Он вскрикнул, умирая от этого блаженства, – и очнулся.

Еще некоторое время он лежал так, стараясь отдышаться, потом медленно отстранился, выпустил Элит из рук и откинулся на спину. Сердце колотилось, в голове стоял гул, во всем теле бродили остатки каких-то необычайно сильных ощущений – и блаженства, и опасности. Но на душе было легко: черная тяжесть проклятья снова ушла. Ему вспомнилось: когда ты даешь Богине то, что она от тебя хочет, тяжесть проклятья облегчается. Так было с Айнедиль, так вышло и с Элит. Мелькнула мысль: сколько их я должен ублажить, чтобы Богиня насытилась и успокоилась?

Но это была неправильная мысль, и Торвард сам понимал, что одной страстью делу не поможешь, будь ты хоть яростен и неукротим, как сам Бурый Бык, воплощение местного бога плодородия. Нужно что-то еще…

Торвард конунг заснул, утомленный не только любовным пылом, но и встречей с Богиней, – Элит это знала. Сама она не спала, рассматривая его, пока хватало света гаснущего дня. Багровые шрамы на плече и груди и другой шрам, на левом боку, короткий, но почти точно напротив сердца. И еще один – на бедре, с выемкой шириной в три пальца. И много других, поменьше. На ногах, немного выше колена, несколько шрамов накладывались один на другой, так что их линии сплелись. Элит подумала, что это следы каких-то древних воинских ритуалов, хотя любая девушка Морского Пути, имевшая случай наблюдать упражнения дружины, могла бы подсказать ей, что все гораздо проще – если противник изловчится ударить мечом под нижний край щита, то сюда и попадет. Поэтому у очень многих мужчин на этом месте несколько следов от пропущенных ударов.

Но все это нравилось Элит. Ее мать, как всегда, оказалась права – он ищет в себе Богиню, зовет, хочет вновь услышать ее голос. И сейчас ему это удалось, а значит, Богиня не совсем отвернула от него свое лицо.

Но Элит поняла и еще кое-что. Ни заклинаниями, ни ласками она не сможет подчинить его себе. Он не из тех, кто размякнет и согласится «исполнять ее волю и давать все дары, какие она попросит». Он будет выполнять ее желания только до тех пор, пока они совпадают с его собственными – вот как сейчас… Но никогда он не даст ей власти над собой. Это его независимое упрямство и привело к ссоре с Богиней – он не желал быть тем супругом, который одновременно и сын, во всем послушный матери. Он желал быть ее господином, как верховный бог Морского Пути, одноглазый Владыка Вдохновения, ищущий пути к познанию вселенной независимо от супруги и заключающий женскую половину мироздания в самом себе. Торвард не сказал ей ни слова об этом, но теперь Элит не хуже его самого знала, как развивались его отношения с верховной жрицей острова Туаль – за исключением незначащих мелочей. Два настолько сильных и независимых человека поначалу притягивают друг друга, но, когда слишком сблизятся, начинают друг другу мешать – и так, что вскоре им двоим на свете уже не хватает места.

Эрхина слишком полагалась на силу своего проклятья – и просчиталась. Элит знала, что должна действовать по-другому. Совсем рядом с ней находились оба условия, при которых она подчинит себе силу Каладболга, – меч, недавно служивший вместилищем его волшебной силы, и кровь Дракона Восточного моря. Бывший Каладболг находился совсем рядом – почти на расстоянии протянутой руки, лежал в открытом ларе на груде сокровищ, небрежно оставленный там человеком, который даже не знал его истинной цены. И сам сейчас представлял собой только сосуд священной жидкости, открывающей путь к силе. Как только кровь Дракона прольется на бронзовый клинок, сила Каладболга вернется в него.

Неслышно повернувшись, Элит запустила руку под перину и нащупала позолоченную рукоять кинжала с изображением головы Самхейна – Стража Ворот. Этим ножом на Празднике Мертвых она приносила жертвы. И его нашла в ларе среди прочих награбленных сокровищ. Торвард конунг сам принес его сюда – потому что никто не избежит своей судьбы и делает по ее воле шаг за шагом, желая того или нет.

Он лежал удобно – на спине, откинув голову с разметавшимися длинными черными волосами и открыв горло. Элит села, глядя на него уже не как женщина на мужчину, а как жрец на жертву – посланника к богам, наделенного честью перенести к ним благословения и просьбы смертных. Она не чувствовала к нему ни ненависти, ни жалости. В прежние века, когда священный язык круитне раздавался над полями и лугами Зеленых островов, супруг верховной жрицы каждую весну орошал своей кровью, как священным семенем, свежевзрытые пашни – чтобы одарить плодовитостью тело Богини и возродить в конце концов самого себя…

Но в тот миг, когда тусклое лезвие почти коснулось кожи, Торвард извернулся, так что клинок вместо горла скользнул по плечу, и одновременно вцепился в ее запястье. И сел, в изумлении глядя на Элит. Между ними застыл жертвенный нож с темными каплями крови на лезвии, и кровь текла по плечу Торварда, красный ручеек скатился уже на грудь, кровавые пятна появились на белой льняной простыне, словно рассыпанная спелая брусника.

Другой рукой Торвард держался за торсхаммер на груди. Тот был таким горячим, что даже ладонь, покрытая каменными мозолями от меча и весла, с трудом выдерживала этот жар.

– Ты что, с ума сошла? – наконец сказал Торвард. Он говорил на языке сэвейгов, но Элит его поняла.

Он легко забрал у нее нож, выпустил остывающий торсхаммер и схватился за порез на плече. Тем же ножом Торвард быстро отхватил край простыни и приложил лоскут к плечу. Промокнул, посмотрел на белый лен, украшенный ярким пятном его крови, и снова поднял глаза на Элит.

– Дура ты, хоть и умная! – с чувством произнес он, с сожалением, но без злобы, а потом испустил глубокий вздох облегчения. – Вроде обошлось. Да ты хоть подумала, что с тобой мои сделают, если бы у тебя получилось? Я вот даже думать не хочу. Ты что – Даохана предпочитаешь? Не волнуйся, не уйдет он от тебя. А меня так просто не взять – я же сын ведьмы! – Он усмехнулся. – И торсхаммер мой не из камешка под ногами сделан, а из Мйольнира. Даже не знаешь небось, что это такое? Он о нечисти предупреждает и вообще разогревается, когда есть опасность для жизни.

Элит отодвинулась. Торвард вытер нож краем простыни и метнул в ларь с сокровищами – тот со звоном упал на клинок Каладболга. Но увы – обладая многолетней привычкой и навыком заботиться об оружии, Торвард вытер нож так, что ни капли его крови на лезвии не осталось.

– Что я им скажу теперь? – Торвард еще раз приложил лоскут к порезу на плече, уже чистой стороной, плюнул на ткань и снова приложил. – Унимается вроде. Будут спрашивать, не знаю, что отвечать. Если сказать как было, потом самому тебя сторожить придется, а не то ребята тебя «нечаянно» из вот этого окна в ров уронят. И шею свернут предварительно, для надежности. Чтобы больше не пробовала.

Элит далеко не все понимала из его речи, но поняла главное – он раздосадован этим совершенно ненужным происшествием, но не напуган и не обозлен. Он вел себя как бессмертный, которого просто невозможно убить, и потому все попытки просто глупы. Как бог…

– Ну скажи, зачем тебе это надо? – сообразив, что она его не понимает, Торвард снова перешел на язык круитне и взял Элит за руку. – Да не бойся, не буду я тебя убивать. Ты скажи, чего я тебе плохого сделал? Даже на это дело я тебя вроде как уговорил – можешь мне не рассказывать, что не хотела. Еще как хотела, я даже сам удивился. Так в чем дело?

– Странно мне слышать такие вопросы от тебя, – наконец ответила Элит. Она бы не дрогнула, если бы в отместку он этим же ножом решил убить ее, но он повел себя так странно, что она несколько растерялась. Все его поведение говорило о том, что у нее нет и не может быть власти над его жизнью и смертью, даже если она держит нож, а он спит, – и она не знала теперь, что делать и даже что думать. – Разве не пришел ты на нашу землю как враг, разоряя и уводя людей в рабство?

– Ну и что? А то ваши между собой не воюют и своих же нашим купцам не продают. Да кораблями в Винденэс привозят!

– Мои братья были убиты тобой, мой дед и мой брат Бьярни стали твоими пленниками!

– Твои братья все равно бы от старости не умерли, у вас это не принято. Сегодня я их, завтра кто-нибудь меня – у мужчин судьба такая. Деда я не обижаю, поживет немного пленником, потом я уйду, он опять свой трон займет. Ваш остров-то я с собой не увезу! А твой брат Бьярни, забавный парень, уже давно на воле гуляет.

– В этом нет твоей заслуги.

– Как раз есть! – Торвард усмехнулся. – Да я сам его отпустил! Заболел он, видишь ли, умирает без свежего воздуха! Так я и поверил! Мы ведь тоже не такие дураки, какими нас считают премудрые улады! Мои люди нарочно подсунули Тейе ключ от погреба, чтобы она его выпустила! И пока пьяный десяток выл на луну, три трезвых десятка следили, что они будут делать, – чтобы просто уходили на все четыре стороны и не пытались кого-нибудь прирезать на прощанье. Да я, если хочешь знать, даже велел моей страже их корабль «проспать», не вмешиваться, если они попытаются его забрать! Правда, за кораблем они не приходили, так что, скорее всего, где-нибудь на острове в чаще сидят. О, лиуга-Мад! – выругался он по-уладски и стукнул кулаком по столбу лежанки. – Один раз в жизни хотел сделать доброе дело – и за это мне чуть горло не перерезали! Вот и помогай после этого людям! Ладно, тролли с вами!

С этими словами он поднялся и стал одеваться. Пытаться снова заснуть рядом с Элит теперь было бы сущей глупостью. Перед уходом он еще раз извлек из ларя тот нож с головой Самхейна и даже порылся в груде сокровищ, проверяя, нет ли там еще чего-нибудь такого, с острыми краями. Бронзовый меч он тоже забрал – но просто как оружие, которое ни к чему оставлять пленнице, вовсе не понимая, что он-то и был всему причиной.

– Ты смотри, помалкивай! – предупредил он, уже подойдя к двери. – Не рассказывай никому, а то у меня других забот много, кроме как тебя охранять. И вообще имей в виду: прежде чем меня убивать, надо излечить меня от жажды смерти. То есть снять мое проклятье. Как это сделать, я не знаю. Если ты так хочешь меня убить, то сначала придумай, как его снять. Может, у тебя и получится. Что-то есть в тебе такое…

Торвард ушел вниз, где еще раздавались хмельные выкрики его хирдманов и кто-то с особенным воодушевлением пел песню про некоего длинного дылду, что так славно приобрел дружбу бедер какой-то ивы ожерелий. Элит осталась одна в постели, орошенной кровью мужчины, – но так уж вышло, что решительно все между ними с самого начала шло не как полагается, а совершенно наоборот.

От всего произошедшего у нее в душе осталось множество разнородных чувств, и не самым последним из них было недоумение. Не так уж часто ей приходилось терпеть неудачи, и нынешняя ее скорее удивила, чем раздосадовала. Дракон Восточного моря не позволил ей выполнить волю богини, хотя казалось бы, что, если одна ее жрица прокляла его, это должно было облегчить другой жрице задуманное дело. Но увы – Элит помешало в конце концов само проклятье Эрхины, выворачивающее наизнанку желания Торварда. Ее саму, Элит, проклятье заставило попытаться убить его, потому что он хотел от нее любви; но оно же не позволило Элит добиться успеха, потому что сам Торвард все время хотел умереть и даже в любви видел способ хоть ненадолго забыть об этом желании.

Элит еще не знала, как будет действовать дальше, но понимала, что прежний путь не годится. В этом человеке скрыто столько разных сил, что гораздо мудрее попытаться найти к ним доступ, не лишая его жизни. Живой Торвард мог дать гораздо больше, чем мертвый. В том числе и того, о чем она до встречи с ним вовсе не думала.

Она наконец легла, вытянулась на простыне, еще хранящей легкое тепло и запах его тела, закрыла глаза и вздохнула. И подумала: а следующей ночью он придет?

Пояснительный словарь

Список сокращений

СЭ – «Старшая Эдда»

МЭ – «Младшая Эдда»

КМ – Кеннет Медоуз, «Магия рун»

Аннун – потусторонний мир.

Асгард – небесная крепость, место обитания богов-асов (см.). Буквально означает «ограда асов». В нем находится множество прекрасных чертогов, в которых обитают боги. Асгард окружен высокой каменной стеной, построенной великаном, и ведет в него радужный мост Биврест, непреодолимый для врагов.

Асы – род богов, предмет основного культа Древней Скандинавии. В союзе с ними выступает другой божественный род – ваны (см.). Главой асов является Один, а прочие – в основном его дети и внуки.

Бальдр – второй сын Одина. «О нем можно сказать только доброе. Он лучше всех, и все его прославляют. Так он прекрасен лицом и так светел, что исходит от него сияние. Он самый мудрый из асов, самый красноречивый и благостный. Он живет в месте, что зовется Брейдаблик, на небесах. В этом месте не может быть никакого порока…» (МЭ) Был убит слепым Хедом стрелой из побега омелы и остался у Хель, несмотря на попытки вызволить его. Видимо, в его образе отразились культовые жертвоприношения: Бальдр – «умирающий и воскресающий бог», известный всем мифологиям, символ ежегодно обновляющейся растительности. Бальдру было посвящено воскресенье.

Белая бронза – вероятно, сплав меди с серебром. Этот металл обладал способностью служить чем-то вроде магической «прокладки» между миром людей и Иным миром, поэтому гости из Иного мира приходят в обуви из белой бронзы или даже приплывают на ладьях из этого металла.

Бельтан – один из главных годовых кельтских праздников, отмечался 1 мая, был посвящен возрождению жизненных сил природы после зимнего сна. Знаменовал собой начало лета. Иначе назывался Праздником Костров, поскольку разводилось множество костров.

Берсерк – буквально «медвежья шкура», или «медвежья рубашка». Так называли могучего воина, способного во время битвы приходить в исступление (впадать в «боевое безумие»), когда сила его увеличивалась многократно и он не замечал боли. Про одного берсерка рассказывают, что он сражался со стрелой в спине. В исступленном состоянии берсерк отождествлял себя со зверем – волком или медведем. Достоверно не известно, было ли это явление результатом тренировок или видом психического расстройства. Есть также сведения, что берсерки приходили в это состояние с помощью специальных наркотических средств. Стать берсерком мог не каждый. Конунги считали нужным иметь в числе своей дружины берсерков, но обыкновенные люди предпочитали избегать общения с ними, поскольку, судя по сагам, «беспризорный» берсерк представлял большую опасность для окружающих, а справиться с ним было очень трудно.

Битва Деревьев – древняя валлийская поэма о сражении деревьев, вызванном колдовством, содержит заклинания и прочие магические знания.

Боадаг – редко употребляемое имя древнекельтского короля Иного мира.

Бонд – мелкий землевладелец, лично свободный.

Брисингов ожерелье – сокровище, изготовленное для Фрейи карликами, которых звали Брисинги.

Брох – круглая каменная башня, часто двухэтажная, распространенная у древних кельтов.

Бруг – усадьба, замок.

Бруиден – нечто вроде постоялого двора, который содержат люди, давшие обет гостеприимства.

Брюнхильд дочь Будли – героиня сказаний о Сигурде. Она была валькирией, но за ослушание Один уколол ее «шипом сна» и погрузил в многолетний сон, после которого она должна была выйти замуж. Сигурд одолел огненную стену и ограду из щитов, за которыми она спала на вершине горы, рассек мечом ее кольчугу и разрушил чары сна. Они полюбили друг друга, но колдунья Гримхильд чарами заставила Сигурда забыть об этой любви и сосватать Брюнхильд для его побратима Гуннара, ради чего Сигурд «поменялся с Гуннаром обличьями». Сам Сигурд женился на Гудрун, сестре Гуннара. Брюнхильд не простила обмана и спустя годы заставила мужа погубить Сигурда. После этого она взошла на его погребальный костер и покончила с собой. Есть мнение, что встреча Сигурда с Брюнхильд отражает мифологическое представление о встрече человека с высшей, «женской» стороной его натуры, которая дарит ему божественную мудрость. Вероятно, первоначальный сюжет описывал встречу человека с духом-покровителем в его духовном путешествии, а любовная линия в отношениях Сигурда и Брюнхильд появилась позднее, когда первоначальный смысл сюжета оказался забыт.

Валхалла – небесный чертог Одина, где собираются павшие воины. «Великое множество там народу, а будет и того больше, хоть и этого покажется мало, когда придет Волк. Но сколько бы ни было людей в Валгалле, всегда хватает им мяса вепря по имени Сэхримнир. Каждый день его варят, а к вечеру он снова цел». (МЭ) В Валхалле пятьсот сорок дверей, и из каждой в день битвы с Волком выйдут восемьсот воинов.

Валькирии – воинственные небесные девы, подчиненные Одину. «МЭ» называет их имена: Христ, Мист, Хильд, Труд, Регинлейв и т. д. «Один шлет их во все сражения, они избирают тех, кто должен пасть, и решают исход сражения. Гунн, Рота и младшая норна по имени Скульд всякий раз скачут на поле брани и выбирают, кому пасть в битве, и решают ее исход». Согласно сказаниям, валькирии могли быть дочерьми земных конунгов и вступать в брак со смертными. Разделения валькирий по родам (Девы Молний, Гроз, Сумерек и Рассвета) является плодом фантазии автора.

Велунд – герой сказания, чудесный кузнец-полубог. Назван сыном конунга финнов, а еще властителем альвов, но неизвестно, на каком основании. О судьбе его рассказывает «Песнь о Велунде». Велунд и два его брата раздобыли себе в жены валькирий, но через семь лет жизни валькирии покинули их и братья отправились на поиски. Велунд выковал чудесное золотое кольцо, предназначенное для его жены Сванхвит. Но конунг Нидуд завладел кольцом и захватил в плен самого Велунда, которого заставил работать на себя. Но Велунд сумел отомстить: хитростью он заманил к себе и убил двух сыновей Нидуда, а дочь его Бодвильд, которой досталось кольцо Сванхвит, обесчестил. После этого Велунд улетел с острова, где его держали «на крыльях», неизвестно каким образом. Видимо, в образе его отразился древний «культурный герой», отец наук и ремесел, своеобразный древнегерманский Прометей. Но есть и другие мнения о его мифологической природе.

Властелин Битв, Всеотец, Властитель Богов – имена Одина. Их было у него так много, что перечислить все нет никакой возможности.

«Волчий месяц» – февраль.

Воспитатель – наставник, который приставлялся к детям знатного человека, как мальчикам, так и девочкам. Мог быть выбран из собственных домочадцев. Если же ребенка отдавали воспитывать на сторону, то выбор определялся общественным положением: была даже пословица «Кто кому воспитывает ребенка, тот из двоих и младший». Один конунг ухитрился как бы между прочим посадить своего сына на колени к другому конунгу, и тем самым он формально закрепил свое главенство и право собирать с того дань.

Гончие Псы, Гончие Аннуна – псы Иного мира, которые гонятся за оленем из потустороннего мира, побуждая его бежать, чтобы олень принес в мир бога Нового года. Они прибывают в мир людей в момент зимнего солнцестояния, и погоня их продолжается до Самхейна, когда бог Старого года возвращается в потусторонний мир, из которого вышел, для нового рождения.

Грайне – героиня древнекельтского сказания, бежала с возлюбленным и была вынуждена долго скрываться с ним в лесах, спасаясь от преследования. Возможно, за этим образом скрывается древняя богиня солнца или плодородия, поскольку конфликт между старым и молодым претендентом на любовь красавицы восходит к древнейшим мифам о борьбе бога Старого года с богом Нового года.

Грендель – чудовищный оборотень, великан из древнего германского эпоса, приходивший ночью в королевские покои, чтобы пожирать спящих.

Грианан – «солнечный покой» – верхнее помещение башни, в которой живут женщины.

Гривна – шейное украшение, обычно из драгоценных металлов. Могло служить признаком знатного происхождения или высокого положения человека.

Гридница – центральное помещение в доме знатного человека, своеобразный приемный зал, место пиров и собраний. Русское слово «гридница» происходит от скандинавского слова «грид», означавшего «дом для дружины».

Дану – богиня-мать древних кельтов, праматерь всех богов.

День Поминания Умерших – 7 января, последний день праздников Середины Зимы.

Дисы – низшие женские божества, духи-покровители плодородия.

Дреки – букв. «дракон» – большой боевой корабль с изображением змеи или дракона на переднем штевне. В литературе этот тип часто называют драккаром, но здесь, возможно, множественное число «дрекар» было ошибочно принято за название самого типа.

Дренги – молодые воины из низшего слоя дружины.

«Жаркий месяц» – конец июля – август.

Затмение Богов – конец мира, при котором великаны и чудовища уничтожат большинство богов и людей. Уцелеют немногие, от которых пойдут новые роды, но обновленный мир будет прекрасным и счастливым. Хлеба в нем будут вырастать без посевов, и на землю вернется погибший когда-то Бальдр.

Иггдрасиль – см. Мировой Ясень.

Йоль – праздник зимнего солнцеворота. В современной Скандинавии этим словом обозначают Рождество.

Йомфру – обращение к девушке знатного происхождения.

Карлы – см. свартальвы.

Кеннинги – поэтические обозначения, род метафоры. Кеннинг мужчины строится из имени какого-либо бога или названия дерева мужского рода в сочетании с названием какого-либо предмета из области действия мужчины. Например: ясень копья, Бальдр битвы, клен корабля. Кеннинг женщины строится по тому же принципу: имя богини или дерева женского рода в сочетании с предметом из женской области деятельности: Фрейя пряжи, береза нарядов, ветвь покрывала. Кеннингами также могут обозначаться другие понятия: битва – «пляска валькирий», корабль – «волк моря», лес – «море оленей», море – «поле сельди» и т. д. Простые кеннинги – двусловные, но они могли состоять из трех, четырех и более слов, которые шли цепочкой, поясняя одно другое (Тор волка поля китов – мужчина, так как поле китов – море, волк моря – корабль, Тор корабля – воин). Составление и разгадывание кеннингов служило своеобразным «интеллектуальным развлечением».

Конунг – князь, племенной и военный вождь, власть которого могла быть наследственной.

Котел Возрождения – одно из легендарных сокровищ древних кельтов: котел возрождения принадлежал богу Иного мира (Дагде) и возрождал к жизни убитых, погружаемых в него.

Куррах – лодка, сплетенная из прутьев и обтянутая коровьими шкурами, употреблялась древними кельтами, которые на них ухитрялись проделывать весьма далекие путешествия.

Кюна – королева, жена конунга. Слово «кюна» введено автором и образовано из древнескандинавского слова со значением просто «женщина», так как подлинное слово «дроттнинг» до крайности неудобно использовать в русском языке.

Лангскип – «длинный корабль», название в основном боевых кораблей, имевших узкую и вытянутую форму.

Лет-Н-Айл – «другая сторона» – еще одно название Иного мира.

«Лживая сага» – сага фантастического содержания, не претендующая, в отличие от саги вообще, на правдоподобие.

Локи – так называемый Коварный Ас, бог огня, воплощение лжи и коварства. Сказания изобилуют эпизодами, в которых Локи сначала навлекает на богов множество неприятностей, а потом с помощью своего хитроумия избавляет от них. Стал отцом трех чудовищ, будущих губителей мира: Фенрира Волка, Мирового Змея и Хель, повелительницы мертвых. В наказание за пакости был прикован богами к скале, а богиня Скади в порядке мести за своего отца, погубленного Локи, повесила над ним ядовитую змею. Жена Локи Сигюн стоит рядом и держит над ним чашу, в которую капает змеиный яд. Когда Сигюн отходит выплеснуть чашу, капли яда капают на Локи и он корчится: от этого происходят землетрясения.

Локоть – мера длины, 44 см.

Лугус (Луг) – один из наиболее значительных кельтских богов, бог света, искусств и ремесел.

Мананнан – морской бог кельтов, ассоциировался с путешествиями в Иной мир, колдовством и чародейством.

Марка – мера веса, обычно для драгоценных металлов, около 215 г.

Мимир – древний великан, хранитель источника, в котором сокрыты знания и мудрость.

Мировой Змей – чудовищный змей, сын Локи. Он лежит на дне моря и так велик, что обвивает всю землю и сам себя кусает за хвост. Тор однажды пытался сразиться с ним, но он же будет его противником и убийцей в последней битве при конце мира: «Тор умертвил Мирового Змея, но, отойдя на девять шагов, он падает наземь мертвым, отравленный ядом Змея». (МЭ)

Мировой Ясень – иначе Иггдрасиль – исполинское дерево, на котором держится мир. «Три корня поддерживают дерево, и далеко расходятся эти корни. Один корень – у асов, другой – у инеистых великанов, там, где прежде была Мировая Бездна. Третий же тянется к Нифльхейму, и под этим корнем – поток Кипящий Котел, и снизу подгрызает этот корень дракон Нидхегг. А под тем корнем, что протянулся к инеистым великанам, – источник Мимира, в котором сокрыты знание и мудрость… Под тем корнем ясеня, что на небе, течет источник, почитаемый за самый священный, имя ему Урд. Там место судилища богов». (МЭ)

Мйольнир – волшебный молот, оружие Тора, «лучшее из всех сокровищ». Изготовлен карлом по имени Брокк. Имеет свойство при метании всегда попадать в цель и тут же возвращаться в руки к хозяину. По желанию Тора молот делается таким маленьким, что его можно носить за пазухой. Недостатком его названа слишком короткая рукоять, но несмотря на это Мйольнир принес смерть множеству великанов. По происхождению слово «Мйольнир» родственному русскому слову «молния».

Морриган – одна из трех богинь войны. Присутствовала на поле битвы, помогая той или другой стороне, также связана с сексуальностью и плодовитостью.

Морской конунг – предводитель морской дружины, не имеющий никаких земельных владений и прав на власть за пределами своего корабля. Морские конунги могли наниматься на службу или просто разбойничать.

Муир Мэр – «бурное море», морская богиня.

«Мягкий месяц» – февраль.

Никсы – мелкая водяная нечисть, существа с утиными лапами.

Норны – низшие женские божества, определяющий судьбы. Три «главные» норны живут у священного источника, их имена Урд, Верданди и Скульд. «Слово „урд“ означает „то, что произошло“ и подразумевает результат поступков, совершенных в прошлом. Имя второй норны, Верданди, означает „то, что есть“ и подразумевает управление процессами, происходящими в настоящем. Младшую норну звали Скульд, что означает „то, чему суждено быть“. Считалось, что она сплетает будущее из нитей прошлого и настоящего». (КМ) «Есть еще и другие норны, те, что приходят ко всякому младенцу, родившемуся на свет, и наделяют его судьбою. Некоторые из них ведут свой род от богов, другие – от альвов и третьи – от карлов… Добрые норны и славного рода наделяют доброю судьбою. Если же человеку выпали на долю несчастья, так судили злые норны». (МЭ) Норнам была посвящена суббота.

Нуада – верховный бог изобилия, воды, силы и владений (по Дугласу Монро). Обладал мечом, одним из четырех легендарных сокровищ кельтов.

Ньерд – бог из рода ванов, но живет в Асгарде, будучи отдан богам как заложник мира. «Он управляет движением ветра и усмиряет огонь и воды. Его нужно призывать в морских странствиях и промышляя зверя и рыбу. Столько у него богатств, что он может наделить землями и всяким добром любого, кто будет просить его об этом.» (МЭ) Женат на великанше Скади, но детей Фрейра и Фрейю имеет не от нее, а, по-видимому, от своей сестры богини Ньерунн, которая в СЭ и МЭ не упоминается.

Один – «Один знатнее и старше всех асов, он вершит всем в мире, и как ни могущественны другие боги, все они ему служат, как дети отцу… Одина называют Всеотцом, ибо он отец всем богам. И еще зовут его Отцом Павших, ибо все, кто пал в бою, – его приемные сыновья». (МЭ) Одину человечество обязано знанием рун и умением слагать стихи. У него один глаз: вторым он пожертвовал ради права испить из источника мудрости, но единственным глазом он озирает весь мир, и ничто от него не укроется. Волки и вороны служат ему и являются его священными животными. Описывается Один как высокий одноглазый старик с седой бородой, в серой шляпе. В таком виде он любит бродить среди людей. Считался покровителем воинов и правителей. Днем Одина была среда.

Осенние пиры – праздник начала зимы, отмечался в конце октября.

Перестрел – древняя мера длины, около двухсот метров.

Праздник Дис – праздник начала лета, отмечался в конце апреля.

Праздник Костров – см. Бельтан.

Праздник Мертвых – см. Самхейн.

Ратная стрела – специально изготовленная стрела, которую посылали по стране в знак начала войны и призыва к сбору ополчения.

Речи Высокого – песнь в составе «Старшей Эдды», представляет собой собрание стихов частично сакрального, частично житейского содержания.

Рианнон – Великая Королева, частично легендарный, частично мифологический персонаж кельтских сказаний.

Рогатина – тяжелое охотничье копье с перекрестьем под наконечником, которое упиралось в шкуру зверя и не давало ему добраться до охотника.

Роздых – «раск», мера расстояния по суше, т. е. путь, который можно пройти без отдыха, около 5 км.

Руны – священные знаки древнегерманской письменности, раздобытые Одином, который ради них сам себя принес в жертву и девять дней провисел на дереве. Каждая руна имеет буквенное значение и поэтому может быть использована для записей, а также магическое значение, что делает любой предмет с нанесенной руной амулетом, способным оказывать помощь в тех или иных делах.

Рунный посох – деревянный жезл, на котором сложной системой обозначений был изображен универсальный календарь на любой год. По рунным посохам вычислялось время праздников, разных работ и т. д.

Самхейн – один из четырех важнейших праздников древних кельтов, иначе Праздник Мертвых. Отмечался в ночь на 1 ноября, считался временем контакта с мертвыми и Иным миром. Также Самхейн, по Дугласу Монро, имя бога, стража потустороннего мира.

Свартальвы – иначе карлы – «темные» альвы. Они «завелись в почве и глубоко в земле, подобно червям в мертвом теле. Карлики зародились сначала в теле Имира, были они и вправду червями. Но по воле богов они обрели человеческий разум и приняли облик людей. Живут они, однако же, в земле и в камнях». (МЭ) В СЭ перечислены имена великого множества карлов. Они славились как искуснейшие мастера, и большинство (если не все) сокровищ богов – украшения, оружие, обладающее волшебными свойствами, даже верховые животные и золотые волосы богини Сив – изготовлено руками карлов.

Секира – боевой топор.

Середина Зимы – один из важнейших годовых праздников, отмечался пирами и жертвоприношениями. Приходился примерно на начало января.

Середина Лета – один из важнейших годовых праздников, отмечался около дня летнего солнцестояния. Сохранился в скандинавских странах до сих пор и называется «Мидсоммарен», т. е. «середина лета».

Скрамасакс – длинный боевой нож, иногда использовался для действий левой рукой.

Сигурд Убийца Дракона – величайший герой древнегерманского эпоса. «Сигурд был наиславнейшим из всех конунгов-воителей по своему роду, силе и мужеству». (МЭ) Сын Сигмунда из рода Вельсунгов и Гьердис, дочери конунга Эйлими. Воспитывался вдали от родины у конунга Хьяльпрека, который впоследствии дал ему дружину, чтобы отомстить за убийство отца. Также воспитателем Сигурда был кузнец-колдун Регин, злобный и коварный. Сигурд убил дракона Фафнира и завладел его несметными богатствами. Проскакав сквозь огонь, он разбудил валькирию Брюнхильд и обручился с ней, но колдунья Гримхильд чарами заставила его забыть об этом и сосватать Брюнхильд для Гуннара. Сигурд женился на Гудрун, но был убит побратимами из-за подстрекательств оскорбленной его изменой Брюнхильд. Сюжеты о Сигурде имеют множество вариантов и противоречий. Считается, что прообразами героев послужили франкские или бургундские короли IV и V вв., но весьма вероятно, что страшная жестокость сюжетов, переполненных убийствами, отражает представления о ритуальных жертвоприношениях.

Сигмунд – см. Синфиотли.

Сиды – народ, по преданиям, живший на кельтских землях прежде появления там людей, ушедший впоследствии под холмы. Отличался множеством магических знаний и умений. Они же эльфы.

Синфиотли – персонаж скандинавского сказания. Был рожден от родных брата и сестры, Сигне и Сигмунда из рода Вельсунгов, вырос великим героем, носителем тайн превращения человек в зверя, и совместно с дядей-отцом отомстил за гибель рода.

Тавлеи – древняя игра на доске вроде шашек.

Тетра – одно из имен кельтского короля Иного мира.

Тинг – собрание свободных людей, как правило, ежегодное, но мог собираться и чаще. Был местом разбора судебных дел и принятия общественно важных решений. В особенных случаях созывался «домашний тинг», нечто вроде «общего собрания» – в усадьбе или даже на корабле.

Тор – ас, стоящий во главе всех. Он сильнее всех богов и людей и постоянно сражается с великанами, осаждающими Асгард. Тор ездит на колеснице, запряженной двумя козлами. Владеет тремя сокровищами: молотом Мйольниром, Поясом Силы и железными рукавицами. Совершил великое множество подвигов и является героем наибольшего числа сказаний. Днем Тора был четверг, вообще самый удачный день недели.

Торк (торквес) – шейные украшения кельтов, делались из драгоценных металлов.

Торсхаммер – «молоточек Тора», амулет в виде маленького молоточка.

Тролли – злобные сверхъестественные существа скандинавского фольклора. В источниках часто смешиваются с великанами, но позднее тролли заняли место «мелкой нечисти», обитателей гор и лесов.

Турсы – племя великанов.

Тюр – иначе Однорукий Ас. «Он самый отважный и смелый, от него зависит победа в бою. Его хорошо призывать храбрым мужам. Смелый, как Тюр, называют того, кто всех одолевает и не ведает страха. Он к тому же умен, так что мудрый, как Тюр, называют того, кто всех умней». (МЭ) Когда на Волка хотели надеть цепь Глейпнир, тот потребовал залога, что его освободят, если он не сумеет разорвать цепь. Тюр вложил в пасть Волка свою правую руку, цепь была надета, и Волк, не сумев освободиться, откусил руку Тюра. «И потому Тюр однорукий, и не зовут его миротворцем». Днем Тюра считался вторник, он был покровителем войн и побед.

Ульвхеднар – «волчьеголовый» – примерно то же, что берсерк, т. е. воин, умеющий призвать в себя дух зверя (волка).

Умбон – металлическая бляха в середине щита.

Фафнир – дракон, вернее, брат Регина, принявший облик дракона, чтобы охранять свое золото. Сигурд выкопал яму на тропе дракона и убил его, когда тот проползал, снизу вспоров ему брюхо.

Фении – древнекельтские воины-охотники, которые летом жили в лесу, охраняя берега от нападения внешних врагов, а зимой устраивались у какого-нибудь знатного человека.

Фенрир – иначе Фенрир Волк или просто Волк – чудовище, сын Локи и великанши Ангрбоды, будущий губитель мира, которому суждено поглотить луну, солнце и даже самого Одина.

Фианна – сообщество фениев (см.).

Фрейр – Бог, сын Ньерда, а значит, ведет свой род из ванов, но живет в Асгарде. «Нет аса славнее Фрейра, ему подвластны дожди и солнечный свет, а значит, и плоды земные, и его хорошо молить об урожае и мире. От него зависит и достаток людей». (МЭ) Женат на прекрасной девушке из рода великанов, Герд. Но, по некоторым данным, состоял в близких отношениях и со своей сестрой Фрейей, в чем видно отражение древнейшего внутриродового брака.

Фрейя – богиня, дочь Ньерда. Ее имя означает «госпожа». «Она всех благосклоннее к людским мольбам, и по ее имени знатных жен величают госпожами. Ей очень по душе любовные песни. И хорошо призывать ее помощь в любви… А ездит она на двух кошках, впряженных в колесницу». (МЭ) Ей достается половина убитых на поле брани. Мужем Фрейи назван «человек по имени Од», но исследователи считают, что в этом образе отразился тот же Один. Как и положено богине плодородия, зимой она разлучена со своим супругом, страдает, ищет его и оплакивает слезами из красного золота. Днем Фрейи считался понедельник.

Фригг – старшая из богинь, жена Одина. «Ей ведомы людские судьбы, хоть она и не делает предсказаний». (МЭ) Днем Фригг считалась пятница, она покровительствовала домашнему очагу, любви и плодовитости.

Фрия – от слова «госпожа», титул верховной правительницы-жрицы острова Туаль, воплощения Великой Богини.

Фюльгъя – иначе дух-двойник – сверхъестественное существо, которое является человеку незадолго до смерти. Обычно принимает облик женщины, но может предстать и в виде животного.

Харад – «сотня» – территориально-административная единица, первоначально – территория, способная выставить сотню воинов для ополчения.

Хевдинг – от слова «хевид» – голова, т. е. «главарь» – правитель области, избираемый тингом из местной знати.

Хеймдалль – «Его называют белым асом. Он велик и священен. Он сын девяти дев, и все они сестры. Еще зовут его Круторогий и Златозубый. Он страж богов и обитает у края небес, чтобы охранять мост от горных великанов. Ему нужно меньше сна, чем птице. Как ночью, так и днем видит он на сотни поприщ. И слышит он, как растет трава на земле, и шерсть на овце, и все, что можно услышать. Есть у него рог, что зовется Гьяллархорн, и когда трубит он, слышно по всем мирам». (МЭ) Под именем Рига Хеймдалль когда-то обошел человеческие роды и дал начала сословиям: рабам, бондам, ярлам, конунгам.

Хель – дочь Локи и великанши Ангрбоды. «А великаншу Хель Один низверг в Нифльхейм и поставил ее владеть девятью мирами, дабы она давала приют у себя всем, кто к ней послан, а это люди, умершие от болезней или от старости. Там у нее большие селения, и на диво высоки ее ограды и крепки решетки… Она наполовину синяя, а наполовину – цвета мяса, и ее легко признать потому, что она сутулится и вид у нее свирепый». (МЭ)

Хельд – богатый землевладелец, способный выставить собственную дружину.

Хендинг – внутренняя рифма скальдического стихосложения, состоящая в совпадении ударных слогов, расположенных в определенном порядке. Например: с поля – вольно, век – светлый.

Хенгерок – скандинавское женское платье, отчасти похожее на сарафан. Делалось из двух несшитых полотнищ, скрепленных лямками через плечи и нагрудными застежками. Иногда представляло собой одно полотнище, обернутое вокруг тела и застегнутое под грудью.

Хирд – двор, т. е. все родичи, слуги, приближенные и дружина знатного вождя, живущие с ним одним домом.

Хирдман – воин из высшего слоя дружины знатного вождя.

Хюльдра – мелкая нечисть вроде лесовицы. Может прикидываться красивой девушкой, только с хвостом.

Штевень – приподнятая оконечность кормы или носа корабля. Передний штевень украшался резным изображением какого-либо животного, которое и давало кораблю название.

Эгир – морской великан, отец девяти дочерей, которых зовут Вал, Волна, Всплеск, Бурун, Прибой, Рябь, Небесный Блеск, Кровавые Волосы, Голубка.

Эйр – богиня-врачевательница.

Эйрир – мера веса драгоценных металлов, одна восьмая часть марки, т. е. около 27 г. Судя по тому, что профессиональный наемный воин получал в год эйрир серебра, в то время это были большие деньги.

«Ягнячий месяц» – май.

Ярл – правитель или военачальник, назначаемый конунгом, исполнитель важных поручений вроде сбора дани, т. е. тот, кто распоряжается от лица более высокого властителя. В текстах автор называет ярлом знатного человека, который руководит отрядом конунговых войск, а не только собственной дружиной. Звание это сохраняется за человеком и после исполнения поручения. Также ярлом называется наследник конунга. В исторической традиции конунгами называли конунговых сыновей, если им было больше 12 лет и они номинально руководили войсками, но автор посчитал, что слишком много конунгов в одном месте ни к чему.

Указатель имен и названий[5]

Альвкара – валькирия, Дева Грозы, покровительница Вигмара Лисицы. Защитив его в битве вопреки приказу Одина, была погружена в долгий сон. (СЗ, ПА[6])

Альрик Сновидец – колдун с Квиттингского Запада, толкователь снов. На втором году войны, после Битвы Чудовищ, был утоплен по приказу Хердис Колдуньи и стал одним из четырех призраков Острого мыса.

Асвальд Сутулый, сын Кольбейна Косматого – фьялленландский ярл, сподвижник Торбранда конунга и частично Торварда конунга. (СК, КГ, ЯЯ), отец Эйнара Дерзкого.

Аскегорд(Ясеневый Двор) – усадьба фьялленландских конунгов в Аскефьорде. Главное здание выстроено вокруг живого ясеня.

Аскефьорд(Фьорд Ясеня) – центральная область Фьялленланда, место жительства конунгов и других знатнейших родов.

Асольв Непризнанный – единственный сын Фрейвида Огниво, рожденный от рабыни, сводный брат Хердис Колдуньи. После гибели отца унаследовал его дом и имущество, но получил прозвище Непризнанный, поскольку Фрейвид не успел его узаконить. Имел дочь Эйру, ставшую женой слэттенландского конунга Хельги, и сына Лейкнира. (СК, ПА)

Барскуги – одно из северных племен Морского Пути (Барланд). Занимает в основном лесистую территорию, живет скотоводством и меховой торговлей.

Бергвид Черная Шкура – квиттингский конунг, сын Стюрмира Метельного Великана и Даллы из рода Лейрингов. В годовалом возрасте лишился отца, трехлетним попал в плен вместе с матерью, был продан в рабство и вырос за морем под чужим именем, не зная, кто он такой. В возрасте восемнадцати лет начал борьбу за власть над Квиттингом. Много лет вел жизнь «морского конунга» и мстил фьяллям, пользовался покровительством ведьмы Дагейды. Какое-то время был признанным конунгом некоторых квиттингских областей. Был убит на поединке Торвардом Рваной Щекой. Оставил дочь Даллу. (КГ, ВЗ, ПА, ЯЯ, ЛЧ)

Битва Конунгов – сражение первого года войны между квиттами и фьяллями, состоялось на западном побережье Квиттинга. Выиграна фьяллями. Название получила из-за того, что войсками руководили Торбранд конунг и Стюрмир конунг. Последний погиб сразу после этой битвы, попытавшись бежать от преследования в Медный Лес. (СК)

Битва Чудовищ – сражение третьего года войны между квиттами и фьяллями, состоялась на восточном побережье Квиттинга, выиграна фьяллями. Название получила из-за того, что обеими сторонами использовались чары, творящие чудовищ. (КГ)

Большой Тюлень – дух-покровитель западного побережья Квиттинга, имевший облик огромного тюленя. (СК)

Бьяртмар Миролюбивый, иначе Безбородый – конунг раудов, отец кюны Ульврун.

Вальдона – валькирия, Дева Сумерек, переносит павших в чертоги Одина. (ЩП)

Вандры – самое северное из племен Морского Пути, частично занимает побережье замерзающего на зиму Ледяного моря и соседствует с кочевыми полудикими племенами других языков. Сами вандры не имеют пригодной для обработки земли, живут скотоводством, рыбной ловлей, охотой и меновой торговлей. Имеют самую архаичную общественную структуру, верховная власть отсутствует, каждый знатный человек по своей воле распоряжается территорией, на которую в силах распространить свое влияние. Много промышляют морским разбоем, поэтому среди других племен Морского Пути имеют репутацию дикарей и разбойников.

Вигмар Лисица, сын Хроара – первый хевдинг Медного Леса. Происходит из малознатного рода Квиттингского Севера, в начале Фьялленландской войны был вынужден покинуть родные места и обосновался на северной окраине Медного Леса, на Золотом озере, где приобрел большую силу и влияние. Пользовался покровительством Грюлы – лисицы-великана, духа Квиттингского Севера. Владел чудесным копьем Поющее Жало. Имел полтора десятка детей. Первая жена – Рагна-Гейда из рода Стролингов, вторая – Хильдвина из рода Хетбергов, бывшая жена Бергвида Черной Шкуры. (СЗ, КГ, ВЗ, ПА, ЛЧ)

Вильмунд сын Стюрмира – старший сын Стюрмира Метельного Великана, воспитанник Фрейвида Огниво, был обручен с его дочерью Ингвильдой. Во время отсутствия в стране отца, поддавшись влиянию своей мачехи Даллы, провозгласил себя конунгом квиттов, но через несколько месяцев попал в плен к Торбранду конунгу и был принесен в жертву Одину. (СК)

Винденэс(Ветровой мыс) – место жительства конунгов Квартинга, там же находится один из двух постоянно действующих торгов Морского Пути.

Волчий камень – святыня святилища Тюрсхейм на Остром мысе. Обладал способностью произносить пророчества. После потери Квиттингом независимости был выброшен Тюром в Медный Лес с предсказанием, что камень запоет, когда новый конунг квиттов возложит на него руку. (СК, КГ)

Восточный Ворон – дух-покровитель Квиттингского Востока. Мог принимать облик ворона или человека. (ЩП)

Гранны – одно из самых южных племен Морского Пути. Живут скотоводством и земледелием.

Гримкель Черная Борода, сын Бергтора Железного Дуба и Йорунн – хевдинг Квиттингского Юга, из рода Лейрингов, брат кюны Даллы и дядя Бергвида Черной Шкуры. Некоторое время был конунгом квиттов. Погиб в одной из первых битв Бергвида в борьбе за власть. (СК, КГ, ВЗ)

Грюннинги – одно из восточных племен Морского Пути, живет скотоводством, земледелием и торговлей.

Даг Кремневый, сын Хельги Птичьего Носа – хевдинг Квиттингского Востока. Был женат на Борглинде из рода Лейрингов, имел детей Халькеля, Дагварда и Хельгу. (ЩП, КГ, ВЗ)

Дагейда – ведьма Медного Леса, дочь Хердис Колдуньи от великана Свальнира. Осталась последней из рода квиттингских великанов. (КГ, ВЗ, ПА, ЯЯ, ЛЧ)

Далла дочь Бергтора – вторая жена квиттингского конунга Стюрмира по прозвищу Метельный Великан. Отличалась тщеславной, себялюбивой натурой, хитростью, но недалеким умом. Овдовела в молодости, с трехлетним сыном Бергвидом была продана в рабство, где и умерла после того, как ее сын вырос и отправился бороться за отцовское наследство. (СК, ЩП, КГ, ВЗ)

Дракон Битвы – меч с головой дракона на рукояти, с алмазными глазами. Изготовлен свартальвами, принадлежал великану Свальниру, потом Торбранду конунгу, далее передавался по мужской линии в его роду. Обладал способностью приходиться по руке любому, кто его возьмет, приносить победу в любом сражении, но сам решал, когда ему покинуть очередного владельца. (СК, ЛЧ)

Дракон Памяти – серебряный кубок в виде дракона с алмазными глазами. Изготовлен свартальвами, принадлежал великану Свальниру, но довольно рано перешел от него в род квиттингских Лейрингов, а потом к ведьме Дагейде, дочери Свальнира. Открывал доступ к Источнику Мимира, т. е. к божественному сознанию, но только для подготовленного человека. (ВЗ, ЯЯ)

Дракон Судьбы – золотое обручье в виде свернувшегося дракона с алмазными глазами. Изготовлен свартальвами, принадлежал великану Свальниру, потом его жене Хердис Колдунье, далее передавался по наследству ее потомкам. Обладал способностью приносить удачу владельцу при условии, что был получен по добровольному соглашению. В противном случае приводил к гибели. (СК, ЛЧ)

Золотое озеро – озеро на северной границе Медного Леса. (СЗ) Называется так потому, что всем чужакам представляется, будто его дно выложено золотыми самородками.

Ингвильда дочь Фрейвида – ясновидящая. Сводная сестра Хердис Колдуньи, жена Хродмара Удачливого. (СК)

Ингирид дочь Бьяртмара – младшая дочь конунга раудов. Была первой женой Эрнольва Одноглазого, но вскоре погибла, не оставив потомства. (СЗ)

Кар Колдун – колдун, жил в доме Даллы, перед тем как она попала в рабство. Сам себя лишил жизни ради мести врагам и стал одним из призраков Острого мыса. (КГ, ВЗ, ЛЧ)

Кварги – одно из срединных племен Морского Пути, занимает полуостров Квартинг. Живет сельским хозяйством и торговлей, на их территории располагается Винденэс, один из двух постоянно действующих торгов.

Квитты – одно из срединных племен Морского Пути, занимает полуостров Квиттинг. Земля его имеет благоприятный климат для сельского хозяйства, а также располагает большими запасами хорошей железной руды.

Круитне – подлинное название племени, известного как пикты, древнейшие обитатели Британии. О круитне мало что известно, даже не установлено точно, относился ли их язык к кельтским или принадлежал к более древним языкам.

Лейринги – один из знатнейших родов Квиттингского Юга, живший на Остром мысу. Имел многочисленные родственные связи с конунгами как Квиттинга, так и других земель. В течение нескольких веков владел кубком Дракон Памяти.

Морской Путь – двенадцать близкородственных по языку и культуре племен. Называется так потому, что все племенные территории имеют выход к морю и от любого из них можно морем добраться до любого. Оно же – Сэвейг.

Медный Лес – внутренняя область полуострова Квиттинг, сохранившая наибольшее количество нечеловеческих существ и колдовских сил. Обладает также большими запасами железной руды высокого качества, из-за чего всегда являлась объектом притязаний.

Модольв Золотая Пряжка – фьялленландский ярл, родственник Хродмара Удачливого. Погиб в битве в Пестрой долине.(СК, КГ)

Оддбранд Наследство – колдун, происходит из дома Фрейвида Огниво, был помощником и советчиком Ингвильды дочери Фрейвида, а потом, вместе с ней попав во Фьялленланд, занял то же место при Хердис Колдунье. (СК, ЯЯ, ЛЧ)

Озеро Фрейра – место жительства квиттингских конунгов. На озере находилось главное святилище квиттов – Мыс Коней, в котором был убит Бергвид Черная Шкура.

Острый мыс – южная оконечность Квиттинга, место жительства южных хевдингов, владение рода Лейрингов. На Остром мысе проводился общий тинг племени квиттов и было торговое место. В ходе войны был разорен, потом попал под власть Хильды Отважной и понемногу возродился.

Поющее Жало – волшебное копье, когда-то принадлежало оборотню Старому Оленю. Имело свойство издавать поющий звук, перед тем как нанести смертельный удар. Досталось Вигмару Лисице, после чего была заклято таким образом, что не может нанести вреда своему владельцу и само возвращается в руки после броска. (СЗ)

Престол Закона – скала на Остром мысе, с которой во время тинга произносились речи.

Придайни – большой остров в западных морях.

Притены – общее название племен, населяющих остров Придайни.

Рам Резчик – кузнец, резчик, чародей с восточного побережья Квиттинга. Участвовал в Битве Чудовищ, был утоплен по приказу Хердис Колдуньи и стал одним из призраков Острого мыса. (КГ)

Раудберга – священная гора в сердце Медного Леса, на которой расположено древнейшее и наиболее почитаемое святилище квиттов. Считается, что создали его великаны, первые обитатели этих мест.

Рауды – одно из срединных племен Морского Пути. Живет в основном скотоводством и торговлей. Отличается тем, что власть в нем с некоторых пор передается по женской линии.

Регинлейв – валькирия, Дева Грозы, покровительница рода фьялленландских конунгов. Помогает в битве каждому из них, но только пока он не женат. Раз в девять поколений сама становится женой очередного конунга и рождает сына. Таким образом является не только покровительницей, но и кровной родственницей каждого конунга фьяллей в той или иной степени. (СК, СЗ, ЛЧ)

Свальнир – последний из рода квиттингских великанов, жил в Медном Лесу. Обладал способностью не бояться дневного света и принимать облик обычного человека. Владел тремя сокровищами свартальвов: мечом Дракон Битвы, обручьем Дракон Судьбы и кубком Дракон Памяти. Взял в жены женщину по имени Хердис Колдунья, имел от нее дочь Дагейду. Был убит фьялленландским конунгом Торбрандом по наущению Хердис. (СК, КГ)

Сельви Рассудительный – сын Стуре-Одда, хирдман Торбранда Погубителя Обетов, потом его сына Торварда Рваной Щеки. Брат-близнец Слагви Хромого. (СК, КГ, ЯЯ, ЛЧ, ДВМ)

Сиггейр Голос Камня – колдун, прорицатель, жрец святилища Тюрсхейм. Был утоплен по приказу Хердис Колдуньи и стал одним из призраков Острого мыса. (СК, КГ)

Слагви Хромой – сын Стуре-Одда, хирдман Торбранда Погубителя Обетов. Охромел в битве в Пестрой долине, после чего унаследовал отцовскую кузницу. Брат-близнец Сельви Рассудительного, отец Сэлы и Сольвейг Красотки. (СК, КГ, ЯЯ, ЛЧ)

Слэтты – одно из восточных племен Морском Пути. Занимают территории, которые имеют климат, благоприятный для сельского хозяйства, и положение, благоприятное для торговли, поэтому слэтты считаются одним из самых богатых, могущественных и высокоразвитых племен.

Сольвейг Красотка(Сольвейг Младшая) – дочь Слагви Хромого, невестка Эрнольва Одноглазого. (ЯЯ)

Сольвейг Старшая – дочь Стуре-Одда, по прозвищу Светлый Альв Аскефьорда. Была взята морскими великаншами в качестве платы за помощь в войне, после чего стала духом-покровителем Аскефьорда. (СЗ, КГ, ЯЯ)

Старый Олень – колдун с Квиттингского Севера, оборотень, живой мертвец, пятьсот лет после смерти охранявший в могиле свои сокровища, в том числе копье Поющее Жало. Был окончательно уничтожен Вигмаром Лисицей, после чего стал легендой. (СЗ)

Сторвальд Скальд – эльденландец по происхождению, знаменитый скальд, жил при дворе разных конунгов Морского Пути. (СЗ, ЩП)

Стоячие Камни – святилище на священной горе Раудберге, в самом сердце Медного Леса. По преданию, построено великанами. Содержалось хозяевами ближайшей усадьбы Кремнистый Склон, т. е. людьми рода Фрейвида Огниво. (СК, КГ, ПА)

Стролинги – знатный род Квиттингского Севера. Был изгнан из своих владений, когда Квиттингский Север оказался под властью раудов, частично был истреблен, после обосновался в Медном Лесу и там снова приобрел силу и влияние. (СЗ)

Стуре-Одд – кузнец и чародей Аскефьорда, отец Сельви, Слагви и Сольвейг Старшей. (КГ)

Стюрмир Метельный Великан – квиттингский конунг. Отличался отвагой и упрямством, проиграл Битву Конунгов и вскоре был убит Хердис Колдуньей, которая мстила ему за своего отца Фрейвида Огниво. От первой жены имел сына Вильмунда, от второй – Бергвида. (СК, СЗ, ЩП)

Тиммеры – одно из южных племен Морского Пути, живет сельским хозяйством и торговлей.

Торбранд Погубитель Обетов,сын Тородда – конунг фьяллей. Начал войну с Квиттингом, был убит на поединке Хельги ярлом, сыном Хеймира конунга. Был женат вторым браком на Хердис Колдунье. Оставил от нее единственного сына и наследника – Торварда Рваную Щеку. (СК, СЗ, ЩП, КГ, ПА)

Торвард Рваная Щека – конунг Фьялленланда, сын Торбранда Погубителя Обетов и Хердис Колдуньи. Один из величайших воинов Морского Пути, особенно прославился завоеваниями уладских земель. Был женат на слэттенландке Ингиторе дочери Скельвира, оставил сыновей Торбранда и Торлейва. (ПА, ЯЯ, ДВМ, ЛЧ)

Туалы – племя, обитающее на острове Туаль, на котором получают посвящение все конунги Морского Пути, ввиду чего он считается священным и загадочным местом. Культура его напоминает культуру архаичных кельтов.

Тюлений Камень – скала на западном побережье Квиттинга, под которой жил Большой Тюлень.

Тюрсхейм – святилище на Остром мысе, посвященное Тюру. Славилось огромными столбами ворот, украшенными резьбой, и Волчьим камнем, который произносил пророчества, пока не был выброшен из святилища самим Тюром. (СК, КГ)

Улады – племена наподобие кельтов, но более архаичных, чем сэвейги. В их описании соединены элементы культуры и мифологии различных кельтских племен ранних, дохристианских эпох.

Ульврун дочь Бьяртмара – кюна раудов, дочь Бьяртмара Миролюбивого, двоюродная сестра Торбранда Погубителя Обетов и тетка Торварда Рваной Щеки. После гибели брата осталась единственной наследницей отца и была провозглашена правительницей. Не имела сыновей, передала власть дочери Инге-Ульвине, после чего в Рауденланде вошло в традицию передавать престол по женской линии.

Фрейвид Огниво – хевдинг Квиттингского Запада времен начала войны с Фьялленландом. Был убит Стюрмиром конунгом, и их раздор считался одной из важнейших причин поражения квиттов. Имел детей Асольва, Хердис, Ингвильду. (СК)

Фьялли – одно из северных племен Морского Пути. Почти не занимается земледелием, живет скотоводством и рыбной ловлей. Традиционно воинственное племя, хранящее многие тайны боевых искусств.

Хеймир Наследник, сын Хильмира – конунг слэттов. Был женат первым браком на квиттинке Хельге, имел от нее сына по имени Хельги, вторым браком – на Асте, от нее имел сына Эгвальда и дочь Вальборг. (ЩП, ПА, ЛЧ)

Хердис дочь Фрейвида – колдунья, жена фьялленландского конунга Торбранда сына Тородда, мать конунга Торварда Рваной Щеки. Родилась на Квиттинге, дочь Фрейвида Огниво, хевдинга Квиттингского Запада, от рабыни из племени круитне. Обладала врожденными способностями к колдовству и невыносимым характером. Спровоцировала войну между Квиттингом и Фьялленландом, длившуюся с перерывами около тридцати лет. Попала в плен к великану Свальниру и прожила с ним около двух лет, после чего стала женой Торбранда конунга, который убил великана и вместе с его женой получил меч Дракон Битвы. Кроме Торварда, имела дочь Дагейду, ведьму Медного Леса. (СК, КГ, ВЗ, ПА, ЯЯ, ДВМ, ЛЧ)

Хельга дочь Хельги – дочь Хельги Птичьего Носа, хевдинга Квиттингского Востока. Обладала неразвитыми задатками ясновидения, пользовалась покровительством Восточного Ворона. Была первой женой Хеймира конунга и матерью его старшего сына и наследника Хельги. (ЩП, ПА)

Хельги Птичий Нос – хевдинг Квиттингского Востока времен начала Фьялленландской войны. Отец Дага Кремневого и Хельги, жены Хеймира конунга. (ЩП)

Хильмир Купец – конунг слэттов, отец Хеймира конунга. (ЩП)

Хорды – одно из южных племен Морского Пути, живет сельским хозяйством.

Хродмар Удачливый, сын Кари ярла – фьялленландский ярл. (СК, СЗ, КГ)

Эгиль Угрюмый – эльденландец по происхождению, знаменитый корабельный мастер. Все созданные им корабли обладали начатками души и разума, и у каждого на переднем штевне помещалась голова того или иного животного с рогами. (ЩП, КГ)

Эльвенэс(Речной мыс) – центральное поселение Слэттенланда, место проведения общеплеменного тинга, постоянно действующего торга и место жительства слэттенландских конунгов.

Эрнольв Одноглазый, сын Хравна – родственник Торбранда конунга и Торварда конунга, ланд-хевдинг Фьялленланда. Переболев «гнилой смертью», ослеп на один глаз. (СЗ, КГ, ЯЯ, ЛЧ)

Эренгерда, дочь Кольбейна Косматого – сестра Асвальда Сутулого, в молодости была первой красавицей Аскефьорда и какое-то время считалась невестой Торбранда конунга, но стала женой Хьерлейва Беспалого. (КГ)

Эриу – большой остров в западных морях, населенный эриннами, т. е. племенами наподобие кельтских. Собственно, Эриу – подлинное имя древней богини, в честь которой Ирландия была названа Эрин.

Эрхина – верховная жрица и правительница священного острова Туаль, накотором получают посвящение все конунги Морского Пути. Поссорившись с Торвардом сыном Торбранда, прокляла его, чем обрекла на множество испытаний.

Примечания

1

Равнина Мак Ллира – море.

2

Сага «Бой Кухулина с Фердиадом», пер. А. А. Смирнова

3

Вольный сокращенный пересказ «Заговора на долгую жизнь» (Ирландия, VII-IX век) в переводе Т. А. Михайловой

4

Стихи взяты из Интернета. Уж очень хорошо подошли к ситуации. Источник: Клуб «Ладога», Ратмир, Михалка. (Кеннинги означают: ясень сечи – мужчина, ива ожерелий – женщина, Фрейр бурана Гендуль – мужчина, буран Гендуль – битва.)

5

В указатель включены не все действующие лица, а только участвующие в нескольких книгах. Мифологические персонажи и понятия см. в «Пояснительном словаре».

6

Сокращение названий: СК – «Стоячие Камни», СЗ – «Спящее золото», ЩП – «Щит побережья», КГ – «Корни гор», ВЗ – «Ведьмина звезда», ПА – «Перстень альвов», ЯЯ – «Ясень и яблоня», ЛЧ – «Лань в чаще», ДВМ – «Дракон Восточного моря».

Content

Елизавета Дворецкая
Крепость Теней

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Пояснительный словарь

Указатель имен и названий

Примечания