Елизавета Дворецкая

Тропы незримых

Глава 1

830 год, месяц страдник, средняя Угра

После Перунова дня в земле угрян наступило время жатвы. Стояла жара, небо набухало грозой, и порой казалось, что оно с трудом удерживает в себе бремя, готовое вот-вот прорвать тонкую пелену облаков и обрушить на землю море воды и пламени. С трудом разгибая натруженные спины, от ломоты опоясанные соломенными жгутами, женщины утирали пот со лба и глядели из-под руки на небо – туда, где таилась сила, способная разом уничтожить труды всего года и оставить их без хлеба, который уже почти в закромах… Каждое утро старшая жрица Молигнева возле Ратиславля, а большухи каждая у себя в веси перед началом жатвы выливали криночку молока в реку или на край поля и приговаривали, низко кланяясь:

– Пронеси, Перун, тучу молоком!

В лесу, под тенью ветвей и во влаге близкого болота, жара не так ощущалась, но тоже было душно. Лютава с самого утра бродила, собирая чернику деревянной гребенкой, и лукошко уже наполнилось. Полотняная петля натерла плечо, и Лютава присела на поваленное дерево отдохнуть.

Где-то здесь к опушке выходит самый дальний клин зарода Гореничей, иногда и в лесу слышно, как у них жницы поют на поле. Но сейчас вместо пения изредка доносились легкие повизгивания – должно быть, в полдень женщины ушли к реке, передохнуть и освежиться. Лютава посмотрела на небо сквозь вершины сосен – и правда полдень.

Поднявшись, она пошла к реке. Хватит на сегодня черники. Повидаться с Гореничами, узнать, как у них дела – и домой, в Варгу.

Лютава вышла к берегу и почти сразу увидела за кустами полянку, где отдыхали женщины Гореничей. Под кустом сидела сама Новожитиха – старшая жена старейшины, большуха, как это называется. Возле нее устроилась Налетиха – молодая жена младшего сына. Гореничи нуждались в рабочих руках, поэтому Налету удалось пробыть в бойниках всего три года. Прошлой осенью родичи затребовали его назад и сразу женили. Теперь шестнадцатилетняя молодуха ходила беременной в первый раз, на что указывала ее кика без рогов, а только с маленьким возвышением надо лбом. Но спелая нива ждать не будет, поэтому на жатву выходят все, кроме той, что сегодня «исполняет урок» по дому, то есть прибирает, готовит еду и присматривает за малыми детьми. Гореничи – род многочисленный, у них «на уроке» бабка Новожитиха обычно оставляет двух, а то и трех, иначе со всеми делами не совладать.

Остальные расположились поближе к воде. Купаться после Перунова дня уже нельзя, но девушки, подобрав рубахи, заходили в воду по колено, умывались, некоторые обтирались намоченным концом полотенца, смывая соленый пот. Иные женщины сняли повои, пока никто чужой не видит, чтобы немного проветрить голову. Волхва Росомана, принадежавшая к роду Гореничей, распустила волосы, стоя по колено в воде, и казалась похожей на берегиню – не слишком юную, но прекрасную зрелой женской красотой, которой еще далеко до увядания. Ее старшая дочка, восьмилетняя Нежанка, бегала по мелководью с тремя другими девчонками – сестры били по воде ладошками, окатывали друг друга брызгами, визжа и хохоча.

Лютава вышла на поляну и поклонилась сразу всем, опустила на траву корзину с черникой, помахала рукой:

– Здоровы будьте, Гореничи! Чтоб вам с легкой руки куль муки! – добавила она одно из обычных пожеланий во время жатвы.

– Ох, здравствуй, волчья мать! – Новожитиха с трудом поднялась и поклонилась.

Хоть Лютава годилась ей во внучки, но она, старшая дочь князя Вершины, Маренина волхва и покровительница бойницкого братства, заслуживала того, чтобы даже старухи кланялись ей, вставая. На поясе Лютавы висела узкая полоска волчьего меха – знак того, что она прошла «посвящение волка», достигла той высокой и редкой степени отличия, после которой человек пробуждает в себе память предков и обретает способность к оборотничеству. Лютава прошла это посвящение совсем недавно, в конце этой весны, и еще ни разу не бегала на четырех ногах, но надеялась, что наступившей зимой Лютомер научит ее и этому.

– Садись, мать! – Лютава усадила ее обратно и сама села рядом на траву. Сняв белую косынку, которой повязывала голову от всякого лесного мусора, она вытерла ею лоб, потом приподняла тяжелую косу и обтерла сзади шею. – Ох, жара какая! На Грозовой неделе и то такого не было.

– Пронеси Перун тучу молоком! – тут же откликнулась старуха. Само упоминание грозы сейчас пугало.

– Ну, как у вас? – спросила Налетиха. – По Велетеню нашему не скучаете?

– Как он у вас? – Лютава улыбнулась. – Привык?

– Вроде привыкает.

В Перунов день сразу шестеро бойников простились с товарищами и ушли в свои роды, и шестнадцатилетний Велетень из рода Гореничей был одним из них. Лютава сама разорвала их связь с Варгой – сняла рубашки и головные повязки с родовыми знаками, бросила в огонь, прогнала бывших «волков» через реку – чтобы текущая вода смыла с них прошлое и позволила родиться заново. А потом вывела на тропу к людям. А там, в кузницах родных весей, их ждали старейшины, чтобы в древнейшем святлище Сварога и Перуна дать им в руки молот и вернуть в общество мужчин.

– Осенью, поди, за невестой хочет ехать? – Лютава улыбнулась. Еще в Ярилин день она заметила, что Велетень весь день ходил вместе с Дароней из Переломичей и все говорил ей что-то. Видно, договорился! – Ваши-то все рано женятся.

– Есть такое дело, – заговорщицки шепнула Налетиха, прикрывая рот рукой и оглядываясь. О таком деле, как сватовство, говорить надо с опаской – а то еще подслушают и сглазят.

– Да ничего, у вас не опустеет! – сказала Новожитиха. – Под зиму новых волчат к вам пригоним. Заменку отдадим, Лугату и Лосятку. Подросли, мы и не заметили как.

– Пригоняйте, место есть. – Лютава усмехнулась. – Потом женихами вернутся – опять не заметите как! За черникой-то ходите?

– Девчонок маленьких бабка отпускает по очереди. – Налетиха кивнула. – Сегодня Малынька с Милашкой пошли, и Нерадка с ними. Завтра, может, я пойду… – И она вопросительно покосилась на старуху, от которой зависело, кто пойдет в тень леса за ягодами, а кто будет гнуть спину на поле с серпом.

Бабка Новожитиха собиралась что-то сказать, открыла рот…

И тут случилось нечто совсем неожиданное.

Из леса вдруг выскочил волк – прямо на поляну, и сразу оказался среди женщин, сидящих на траве под кустами и стоявших у воды. Вскинув морду, волк коротко взвыл, а женщины завизжали на разные голоса. Сидящие вскочили, стоявшие метнулись по сторонам. Лютава тоже вскочила и подалась вперед. Волка она узнала – это был один из местной стаи, жившей в лесах возле Ратиславля.

Но не успела она даже самой себе задать вопрос, что случилось, как из леса на другой стороне поляны вдруг выбежали какие-то люди – такого незнакомого и непривычного вида, что женщины поначалу замерли, не понимая, явь это или морок. Незнакомцы были смуглы, одеты в кафтаны и сапоги, в остроконечные шапки. Крича что-то непонятное, чужаки бросились к женщинам и стали хватать самых молодых и привлекательных.

Лютава зажмурилась, потрясла головой – наваждение не проходило. При виде чужаков она сразу подумала о хазарах, о которых так много слышала совсем недавно, в начале этого лета, в земле вятичей. Там она даже видела кое-кого из них – мирных купцов, которые, как ей рассказала Святкина дочь Семьюшка, русские князья решили задержать пока у себя, чтобы вести о подготовке похода не просочились в Хазарский каганат.

Но откуда хазары могли взяться здесь! Лютава рывком подняла с травы Налетиху, затащила ее за куст, огляделась, изнывая от бессильного гнева. Нет при ней любимой сулицы, не на обряд ведь собиралась, а за ягодами! Быстро подняв руки, она шепнула несколько слов, накидывая на себя и Налетиху пелену чар – теперь их просто не увидят среди листвы и белизну их льняных рубашек примут за белую кору берез.

– Сиди тихо! – шепнула она молодухе, а сама, прижавшись к дереву, наблюдала за происходящим на поляне.

Если это не морок, то хазары, больше некому. Но как они сюда попали? Так далеко на запад! Что это – набег, которым угрян пугали вятичи? Но каким образом войско могло пробраться так далеко, пройти Оку и все нижнее течение Угры, чтобы никто о нем не знал и не предупредил! Любой набег порождает толпы беженцев, гонцов с просьбой о помощи от князей, живущих ближе к опасности, короче, слухи об опасности опережают ее надежно и быстро. Те же вятичи, будь они разбиты, давно уже плюнули бы на старые обиды и примчались снова просить помощи. Но все было тихо, и князь Вершина уже надеялся, что у него есть время не менее чем до зимы. И вот – нате вам!

Девушки и женщины подняли крик, стали отбиваться, разбегались во все стороны, путались в подолах, скользили мокрыми ногами по траве, падали, налетали друг на друга. Кто-то искал спасения в воде, но и там чужаки преследовали их, поднимая тучи брызг и поднятыми волнами сбивая женщин с ног. Вот один из чужаков схватил девушку и потащил на своего коня. Росомана, не растерявшись, бросилась было на него, схватила девушку за ноги и потянула к себе, но чужак вдруг выхватил саблю и со свистом описал над головой сверкающий круг, давая понять, что это не шутки. Отпихнув Росоману ногой, он попятился к тропе, а ту уже схватил за руки другой чужак…

Несколько серых размытых теней металось между людьми – трое или четверо волков прыгали на чужаков, вцеплялись зубами, катились по земле. Бросая добычу, те отбивались, и один из волков уже бился с ножом в брюхе, кусая костяную рукоять. Что может сделать зверь против острого железа? Выхватив сабли, чужаки отгоняли волков, свободной рукой придерживая за волосы пленниц.

– Назад! – крикнула волкам Лютава. Она не хотела, чтобы те гибли в заведомо неравной схватке. – В Варгу! К Лютомеру! Приведите его!

Послушавшись, трое уцелевших волков скользнули под ветви. Один из них прихрамывал. Самый старший на опушке оглянулся и посмотрел на Лютаву.

Но и без того она знала, что нужно делать. Выскочив на поляну, она подбежала к раненому волку, вынула нож из раны. Рана смертельна – ни человек, ни зверь после этого не выживает, только дольше мучается.

– Иди Ярилиной тропой, брат! – шепнула Лютава, бережно, но крепко взяв волка за уши. Он поднял морду, в его желтых глазах отражалась мучительная боль, отчаяние и надежда. – Ты выполнил долг, ты отдал жизнь за потомков Чура, ты – истинный Волк!

Она быстро перерезала зверю горло. И тут же вскочила, сжимая в руке чужой нож, с которого еще капала волчья кровь. Эта кровь призывала ее к отмщению – ее, сестру волка, отдавшего жизнь в попытке спасти женщин человеческого рода. Так Ярилиным псам завещано их предком, и Ратиславичи, с помощью бойников и Лютомера, жили в ладу с серым лесным братством. Угрянские волки честно старались выполнить свой долг, но бойники, Лютомер и Лютава первыми несли ответственность за то, чтобы и люди не забывали своего долга перед волками.

Выскочив из леса, Лютава оказалась на виду у чужаков. Сейчас кто-то ее заметил, подался к молодой и стройной девушке – и отскочил, увидев ее яростное лицо и сверкающий нож в руке. Не давая хозяину ножа времени выхватить саблю, Лютава прыгнула вперед и вонзила нож ему в грудь.

На тропе послышался конский топот, показались кони, а на них всадники – такие же чужаки. Лютава, видя, что врагов стало еще больше, метнулась к опушке. Нож остался торчать в груди упавшего. Кто-то из хазар тут же наткнулся на тело, закричал.

Кого-то из пленниц уже увозили с поляны – виднелись только отчаянно бьющиеся белые ноги под задранным мокрым подолом. А Лютава опомнилась и сообразила, что напрасно теряет время. Кто бы ни были эти люди и откуда бы ни взялись – нужно бежать за помощью.

В Ратиславле ее новость вызвала всеобще изумление, но не поверить ей было нельзя: взмокшая, растрепанная, с пылающим от бега лицом и горящими глазами, старшая княжна не походила на любительницу шутить. По пути она предупреждала всех, кого встречала на полях, чтобы женщины прятались, а мужчины вооружались. Волна всеобщего изумления, страха, гнева следовала за ней, иной раз каким-то чудом даже опережая – возле самого города Лютава уже видела на полусжатых полях брошенные серпы и косы, пустые кринки из-под воды, расстеленные полотенца с забытыми остатками полуденной трапезы – люди разбежались.

Хазары пришли! И не торговать, а воевать, украли женщин Гореничей! Лютава не могла сказать, сколько нападавших было в точности, она видела, как ей показалось, десятка два.

– Да откуда им тут быть, с неба, что ли, свалились, ядри их леший! – воскликнул князь Вершина, услышав ее новости.

– Могли скрытно пробраться! – ответил его средний сын, семнадцатилетний Борослав, иначе – Бороня.

– Как – скрытно, ты думай своей головой! – возразил ему двоюродный брат Хмелиня, средний сын стрыйки Молигневы, и выразительно постучал по лбу. – Где хазары и где мы! Волга, потом Ока, князь Святко! Неужто они бы всех их до нас пропустили, а нам бы ни единый человек ничего не сказал!

– А по Дону?

– А там опять князь Святко!

– А может, вятичи и пропустили! – сказал Годила, дядя Борослава по матери. – Да ведь князь Святко только о том и мечтает, чтобы нас всех кто-нибудь перебил, а он бы на Угре своих сыновей посадил! Особенно после давешнего он на нас обижен – мог и не предупредить, нарочно, стало быть.

– Хватит болтать, снаряжайтесь, орлы! – велел Богомер, старейшина рода Ратиславичей. С некоторых пор угренский князь, происходивший из старшей ветви потомков Ратислава Старого, верховную власть над самим родом уступал другому из сродников, которого выберут остальные.

Мужчины Ратиславля поспешно собирались. Князю Вершине, к счастью, редко приходилось воевать – с остатками голяди Ратиславичи давно уже жили мирно, а иных врагов поблизости не имелось. Поэтому, в отличие от того же князя Святомера оковского, никакой постоянной дружины он при себе не держал – дела ей мало, а кормить слишком дорого. В случае чего дружиной ему служило ополчение Ратиславля, население которого состояло по большей части из сродников Вершины, кто в более близкой, кто в более дальней степени родства. Мужчин, пригодных воевать, здесь насчитывалось человек тридцать, если считать всех – от крепких стариков до их подросших семнадцатилетних внуков, уже прошедших кузницу, то есть посвящение огня.

Мальчишек разослали в ближайшие веси, чтобы собрать оттуда всех мужчин и выступить вместе. Снова пошли в ход старые стеганки и набивняки, топоры, копья, щиты, приготовленные для весеннего похода на Оку, но там, к счастью, не пригодившиеся.

– Ох, не простили нас боги, мало им Молинки было! – бормотала Любовидовна, помогая собираться своему сыну Бороне. Вершина взял в жены вдову своего младшего брата Радовита, который, собственно, являлся кровным отцом Борони, но сама Любовидовна, умная, опытная в хозяйственных делах и умевшая со всеми ладить, с тех пор в роду считалась большухой и распоряжалась работой всех остальных женщин. – Слишком разгневали мы их!

– Не мы, а Хвалис! – сердито отвечал Бороня, затягивая пояс.

– Но мы же не нашли его. Мы ему бежать позволили. Вот теперь отец увидит! Зря пропала моя доченька, а беды не отвратила! – Любовидовна чуть не плакала, видя, что самая тяжкая жертва – ее родная дочь – была принесена напрасно, не спасла племя угрян от гнева богов.

Бороня насупился. Все хорошо помнили недавнюю историю, когда второй из Вершининых сыновей, Хвалислав, вздумав подглядеть за обрядом вызывания дождя, разгневал богов и тем навлек на земли угрян грозу, которая могла бы погубить зреющие хлеба и обречь племя на голод. А чтобы предотвратить бедствие, пришлось отдать оборотню Змею Летучему вторую из Вершининых дочерей – Молинку, дочь Любовидовны и родную сестру Борони. Хвалислав же сбежал, и никто в роду не знал, куда он подевался.

Лютава пошла с войском, показывая дорогу. По дороге им встретились бойники во главе с Лютомером – тоже вооруженные, готовые к битве. Чтобы позвать их, Лютаве не требовалось бегать в Варгу – это за нее сделали волки.

Теперь ополчение насчитывало уже человек шестьдесят и представляло собой грозную силу. Но не прошло оно и ста шагов, как на тропе показалась сперва одна женская фигура, потом другая. Увидев множество вооруженных мужчин, девушка в первый миг по-заячьи метнулась за куст, но тут же сообразила, что это свои, и кинулась вперед, крича и причитая. Это была Обещанка – юная внучка Новожитихи, одна из тех, кого увезли хазары.

Мужчины побежали навстречу, а вслед за двумя первыми к ним уже летели прочие женщины Гореничей, которых они собрались спасать, – растрепанные, напуганные, в мокрых рубашках, раскрасневшиеся, тяжело дышащие, с вытаращенными глазами. Женщины вопили, причитали, звали на помощь. Завидев наконец своих мужчин, они кинулись вперед, крича и неразборчиво жалуясь, хотя по виду оружия в руках мужчин уже поняли, что те знают о беде.

– Все здесь? Кого увезли? Много? – кричала Лютава. – Мать, хоть ты ответь толком!

– Мы все здесь, – отвечала Росомана. Кое-как собрав волосы, она повязала их полотенцем со знаками рода ближних Отжинковичей – то ли дал кто по дороге, то ли прямо на поле брошенное подобрала. – Мы своих всех вытащили, но эти чуда болотные там и ждут, за нашим овсяным полем! Иди, Богоня, разберись, а то что же это такое – на нашей земле нас чужаки хватают, бесчестят! Если бы я их не заморочила, большая беда бы вышла!

– Что – правда целый набег? – недоверчиво спросил Богоня.

– Да ну, откуда тут набег! – возразила Лютава. – Неужели бы мы ничего не знали? Уж какая-нибудь сорока на хвосте принесла бы. Не слышала я о таких чародеях, чтобы целое войско по воздуху от Итиля к нам на Угру могли перебросить. По земле и небу такой бы гул стоял от ворожбы!

– Оно правда, а все-таки – откуда?

– Скоро узнаем.

Тот из хазар, кто сумел схватить и забросить на своего коня Росоманку, оказался вовсе не так удачлив, как ему представлялось. Увозя добычу, воин по имени Палдаш довольно посмеивался, похлопывал свободной рукой по разным мягким частям своей пленницы, любовался ее длинными, стройными, молочно-белыми ногами и с удовольствием предвкушал все дальнейшее. Хоть ему попалась и не самая молодая женщина, но она еще так свежа! Светлые волосы пленницы густой волной свешивались почти до земли и задевали кусты во время скачки – только за одни эти волосы на любом рабском рынке за нее можно запросить столько серебряных дирхемов! Рассказывают, что цена за юных белокурых пленниц доходит иной раз до пятнадцати тысяч дирхемов, но это, наверное, купцы уже привирают![1]

Завидев возле тропы широкую поляну, Чаргай-бек направил своего коня туда и остановился. Хазары стали спешиваться, сгружать с коней свою визжащую и плачущую добычу, осматривать ее и хвалиться друг перед другом. Чаргай-беку повезло больше всех: в суете он сумел ухватить молоденькую девушку, уже созревшую, свежую, как цветок, с голубыми глазами и такими же волосами, как у той, что досталась Палдашу.

– Палдаш, ты схватил слишком старую лань, наверное, сам к старости стал слаб глазами! – со смехом кричали хазары, показывая собственных пленниц – молоденьких девчонок.

– Ничего, моя старая лань окажется порезвее ваших козлят, я это вижу! – веселился Палдаш. Когда он сошел с седла, оказалось, что добыча выше него ростом, но это его даже больше восхитило.

Словно поняв, что он говорит, женщина глянула на него, усмехнулась, отступила на шаг, тряхнула своими роскошными волосами…

Не зря женщина, выходя замуж, прячет волосы. В них живет могучая сила, которая может оказаться опасной для чужих. Особенно если эти чужие пришли со злом, а женщина – волхва…

Росомана протянула руки и взмахнула ими, словно накидывала сеть на всю толпу хазар. Придерживая каждый свою пленницу, те следили за женщиной, как завороженные. Она стояла перед ними, высокая, окутанная волнами светлых волос, и каждому вдруг показалось, что перед ними не женщина, а какой-то дух этой земли, воплощение ее загадочной и грозной силы…

И вдруг женщина исчезла, а на ее месте оказалась свинья! Со всей поляны послышались изумленные и негодующие крики – каждый из хазар обнаружил, что сжимает в объятиях не девушку, а свинью! Розовые, рыжие, лопоухие, с черными пятнами, с пятачками, моргая мелкими белесыми глазками, свиньи и свинки визжали и хрюкали, и хазары с отвращением отбрасывали от себя нечистых животных, не понимая, как те вообще попали к ним в руки! Нежданные гости угрянской земли все были из хазарских мусульман, а правоверный мусульманин никогда не прикоснется к свинье. Какое затмение на них нашло, что заставило хватать эту гадость!

Почувствовав свободу, свиньи тут же бросились врассыпную. Их пестрые спины и дрожащие закрученные хвостики мигом исчезли среди зелени, повизгивание растаяло вдали. А хазары еще долго с отвращением отряхивали руки и переругивались, проклиная колдовство, помутившее разум.

Прийти в себя им удалось не скоро. Чаргай-бек, молодой и надменный, никак не мог сообразить, почему он, вместо того чтобы охотиться, сидит на этой поляне, и не пора ли вернуться к дяде Арсаману, который остался почти один с челядью и всеми товарами в том дрянном поселке. В конце концов, можно было взять у местных несколько овец.

– А это откуда? – Один из его воинов, Хаван, поднял с травы потрепанный венок.

– Это те свиньи… – неуверенно ответил ему Сатлай.

– Свиньи носили венки?

– Может, их собрались принести в жертву и украсили.

– И это было на свинье? – Минар подобрал полоску цветной тесьмы, на которой висели несколько металлических колец – два больших, из потемневшего дешевого серебра, три поменьше, из бронзы.

Чаргай оглядел поляну. Наваждение вдруг схлынуло, ясно вспомнился берег реки, толпа женщин, потом ловля, поездка, потом та колдунья с распущенными волосами и пронзительным взглядом… Это колдовство! Это действительно были женщины, и только колдовство заставило хазар увидеть на их месте нечистых животных!

Эта мысль осенила многих одновременно, и хазары вскочили на ноги, сами не зная, бежать ли в погоню, но возмущенные до крайности. Многие кинулись к своим коням.

И вдруг из леса разом вылетел десяток стрел. Раздались крики, кто-то сразу упал, остальные мгновенно схватились за оружие. А из леса к ним уже бежали мужчины с занесенными топорами.

– Вперед! – ревел воевода Богомер, выламываясь из кустов с топором и щитом наготове.

Еще до сумерек дружина вернулась в Ратиславль, ведя с собой десяток пленных, причем те все почти получили раны. Победу можно было считать полной. Благодаря неожиданности и численному преимуществу угряне пострадали в схватке гораздо меньше, но все же двое погибли и около десятка оказалось ранено. Убитых хазар, которых насчитывалось около двух десятков, пока оставили на месте боя, велев старосте ближайшего гнезда похоронить их. Охая и причитая, старейшина Светец разослал мальчишек по всем весям рода Отжинковичей – собирать мужиков с волокушами и лопатами, иначе до ночи не управиться. Туда же отправилась бабка Темяна, волхва и старшая жрица Марены, которая лучше всех умела затворить путь чужим злобным мертвецам, чтобы не позволить им вредить угрянам.

Готовить к погребению двух своих – Глядовцева младшего сына Порошу и Пичугу из рода Коростеличей – отправилась Числомера, тоже жрица Марены, жившая в святилище Темной Матери вместе с Темяной.

Хазарский отряд действительно оказался невелик, но чуть больше, чем показалось Лютаве, – примерно из тридцати человек. Разгневанные Ратиславичи перебили бы всех, включая раненых, если бы Лютомер не велел сохранить жизнь хотя бы нескольким – надо же узнать, откуда явилась эта напасть и чего следует ждать в ближайшем будущем. А вдруг это и впрямь передовой отряд целого войска?

Пленных заперли в житницу и в овин, скучавшие в ожидании первых снопов. Понятно было, что потом строения придется долго очищать от осквернения, но куда же еще их девать?

По всему Ратиславлю стояли крик и суета. Женщины причитали над ранеными, Глядотиха голосила над младшим сыном. Спешно топили все бани, Лютава готовилась провести обряд, чтобы участвовавшие в битве мужчины могли очиститься после пролития крови. За много лет в Ратиславле выпал первый такой случай, чтобы всем трем жрицам Марены одновременно нашлось дело. Себры, как успевшие принять участие в сражении, так и прибежавшие позже на шум, расспрашивали, ужасались. Старейшины и бояре собрались в братчине, где князь и Богоня показывали людям плененного вожака хазар.

Когда Лютава вошла в братчину, то сразу увидела, что перед княжеской скамьей стоят Лютомер и Борослав и спорят. Оба они, после битвы и бани одетые только во влажные рубахи и порты, разгоряченные, усталые, с мокрыми волосами, уже, казалось, были готовы снова кинуться в драку. Бороня, перед тем пять лет проживший в Варге под началом у двоюродного брата Лютомера, весной вернулся домой и теперь будто обрадовался случаю поспорить с бывшим вожаком, что ранее было никак не возможно.

– Я его с коня сшиб, значит, мой он! – говорил Лютомер. – А ты, братец, чем кидаться, как стервятник, на чужую добычу, поищи-ка лучше своей!

– Я его взял, я ему руки связал и пояс снял! – доказывал Борослав. – Мало ли, что ты сшиб? Да он бы развернулся и саблей своей тебя напополам развалил! Ты мне еще поклониться должен, что я тебя от верной смерти спас! Что бы ты сделал, зверь лесной, против сабли.

– Моя забота – что бы я делал! А вот как ты бы его взял, когда он на коне, а ты пешком! – отвечал Лютомер. – Сам бы он тебя с коня саблей располовинил!

Лютомер, самый старший из Вершининых сыновей, был высок, худощав, но очень силен. Лицо у него было продолговатое, с близко посаженными серыми глазами, а в светло-русых волосах обильно виднелась седина, несмотря на то что ему прошедшей весной исполнилось только двадцать пять лет. Этой седине никто не удивлялся. Отцом Лютомера считался Велес, в подземном святилище которого княгиня Семилада, воплощение Лады на земле, проводила каждый год с месяца густаря по Медвежий день.

Сын и дочь Семилады очень походили друг на друга и, всю жизнь прожив в тесной дружбе, понимали один другого без слов, потому что и думали почти одинаково. Относились к ним немного по-особенному: с уважением и частично с опаской. Лютомер был старшим среди сыновей, Лютава – среди дочерей, их общая мать отличалась наибольшей знатностью и наивысшим положением среди угренских волхвов, что обещало им обоим в будущем самое завидное положение. Но это же и отрывало их от сродников, делая главными соперниками всех остальных.

Оказывается, во время битвы с хазарами Лютомер сбил с коня предводителя чужаков – того, что сидел сейчас со связанными руками в углу. Оказавшийся рядом Борослав не растерялся и быстро обезоружил хазарина, который не сумел быстро встать и схватиться за оружие. Лютомер не стал терять времени и снова бросился в битву, а Бороня снял с поверженного врага пояс с оружием, который теперь Лютомер требовал вернуть. Богатая одежда, снаряжение, конь пленника стоили дорого, да и сам он, судя по всему, мог принести очень неплохой выкуп. Пояс и правда был завидной добычей: и на самом длинном ремне, и на двух ложных хвостовиках, служивших для красоты и чести, сидели ряды серебряных, позолоченных узорных бляшек. Такая же пряжка радовала глаз искусной работой. К тому же таких поясов на Угре еще не видали, а недавние рассказы Вышеня, Глядовца и прочих, побывавших на Оке, разожгли во многих душу жажду красивых вещей.

– Да что вы ссоритесь, как дети малые! – пытался унять их боярин Будояр, глава рода Воловичей, наиболее знатного среди соседских родов. – Один гриб первым увидел, другой первым схватил – и пошла драка, только клочки летят! Пополам поделите, там на всех хватит. Тебе, Лют, пояс да оружие, Бороне коня. А порты его девкам подарите, пусть себе нашьют чего-нибудь! – Он усмехнулся. – А коли родичи серебро пришлют, так опять поделите.

– Не буду я с ним ничего делить! – злобно сверкая глазами, ответил Бороня. – Моя добыча, и все!

– Нет, боярин, это не гриб! – Лютомер непримиримо качнул головой. Будояр, отличаясь мирным и насмешливым нравом, всегда старался всех помирить, но сегодня был не тот случай. – Я его не просил моего пленника вязать, сам как-нибудь бы справился.

– Да как бы ты справился! – восклицал Годила, вуй Борослава.

– Не твоя забота! Кто первым ударил, того и пленник, а других вмешиваться не просили, пусть и не лезут!

– Князь, скажи им! – обратилась к Вершине княгиня Володара, самая молодая, но самая знатная среди трех жен, ныне живших в его доме. – А то ведь правда подерутся.

– Давайте мне этот пояс, потом разберемся, – со вздохом сказала князь Вершина. – Не до того сейчас. Все сюда давайте! И пояс, и оружие, и порты. Я себе забираю, а вас, сыновья мои, награжу за смелость, как подобает. Ну, давайте, что ли, лешего этого. – Он кивнул в сторону пленника, который так и сидел в углу, свесив голову и, видимо, ничего не понимая из разговоров в братчине. – Потолкуем, кто такой и как к нам попал.

– Это дело, – одобрил Богомер. – Давно жду. А то ведь сегодня три десятка к нам с неба упали, завтра три сотни упадут…

Мужчины вытащили пленника из угла и поставили перед князем. Башлык с него сорвали, с обритой головы свисал длинный клок волос, оставленный на затылке и заплетенный в косу, что несомненно указывало на племя хазар.[2] Пленник был еще совсем молод, лет двадцати с чем-то. Порядком избитый, с окровавленными губами и большой ссадиной на лбу, он все же ухитрялся сохранять гордый и надменный вид. Пояс с саблей и дорогой верхний кафтан с шелковой отделкой уже лежали на лавке, как добыча, но нижний кафтан, штаны и сапоги тоже могли внушить зависть.

– Ну, кто же ты такой, чудо-юдо? – обратился к нему князь Вершина.

Пленник промолчал, только еще выше поднял голову.

– По-славянски понимаешь?

Опять молчание.

– Не понимает он ничего, – заметил Богомер. – Толмача ему надо.

– Да где же его взять? – Годила огляделся. – Кто же у нас тут по-хазарски понимает? Вышень, ты понимаешь?

Вышень, который неоднократно ездил по торговым делам на Дон, только развел руками: на донских торгах он общался с хазарскими купцами при помощи местных или их собственных переводчиков.

– Я попробую помочь тебе, князь, если ты мне позволишь, – сказала Замила, которая из любопытства тоже пробралась в братчину. – Если ты прикажешь, я сама поговорю с ним.

– Говори, – предложил князь Вершина. – Спроси, кто он такой.

Замила была наиболее любимой из княжеских жен. Двадцать лет назад молодой еще Вершина взял хвалиску Замилу как добычу среди прочего имущества одного хорезмийского купца, но со временем очень полюбил, объявил свободной и стал называть ее своей женой. Двадцать лет спустя смуглая, черноглазая хвалиска, хоть и немного растолстела, еще оставалась довольно красивой, и Вершина баловал ее, не жалел серебра, вырученного у хазарских, булгарских и вятичских купцов, на шелка заморской работы, украшения и прочее, что может порадовать женщину. Единственного сына Замилы, которого поначалу в Ратиславле звали просто Хвалисом, Вершина в день первого взрослого посвящения нарек Хвалиславом – имя вроде бы и княжеское, и новое в роду, как раз под стать сыну чужеземки.

Родным языком Замилы, родившейся в Хорезме, был хвалисский, как его называли славяне. С хазарским он не имел ничего общего, но женщина, с детства воспитанная в мусульманской вере, немного знала арабский и теперь, запинаясь и с трудом подбирая слова, обратилась к пленнику на нем. Хазарин перевел на нее взгляд – похоже, этот язык он понимал. Помедлив немного, он что-то ответил.

– Его зовут Чаргай, сын Туганаша, – перевела княгиня.

– Как сюда попал?

– Приехал, сопровождая своего родича, Арсамана Пуяна, – ответила Замила, обменявшись с пленником еще несколькими словами.

– Разбойничать приехал? – грозно спросил Богомер. – Что же он нас так худо оценил – имея тридцать человек, на целую волость замахнулся?

– Они приехали не воевать. Арсаман хочет торговать с нами. Князь Святомер, как он говорит, свиет-малик всей земли Вантит,[3] позволил ему проехать через его земли.

– Так то через его земли! Где вятичи и где мы! – Князь Вершина возмущенно всплеснул руками. – Заблудились, что ли?

– Князь Святко, как он говорит, заверил их, что вся эта земля в его власти и здесь они могут брать все, что захотят, – с некоторым злорадством перевела княгиня ответ Чаргая. – Похоже, муж мой, он хочет сказать, что оковский князь объявил нас своими данниками и смердами и разрешил ему делать тут все, что он захочет.

В братчине поднялся шум. Все прекрасно помнили, как этой весной сын оковского князя Святомера, Доброслав, уговаривал угрян присоединиться к походу на хазар, затеянному русскими князьями с Оки, Дона и Днепра. Угряне принадлежали к кривичскому союзу племен и находились под властью смоленских князей; без разрешения смоленского князя, вернее, правившей ныне княгини Избраны Велеборовны князь Вершина не мог выступить в военный поход, да и сам не горел ратным пылом. Не желая смириться с отказом, княжич Доброслав пытался силой заставить угрян идти воевать, выкрав двух старших Вершининых дочерей – Лютаву и Молинку. И хотя Лютомер вернул обеих девушек домой, не допустив ущерба родовой чести и не ставя под угрозу благополучие племени угрян, все понимали, что князья оковских вятичей затаили нешуточную обиду и та неприятная повесть обязательно будет иметь продолжение.

– Давно я говорил – князь Святко нам обиды не спустит! – наперебой кричали Ратиславичи, от гнева и волнения забыв о порядке.

– Он чего себе удумал, синец проклятый, – что нашу землю на разоренье раздавать может!

– Может, еще дань ему прикажет давать?

– Уведите! – Князь Вершина кивнул в сторону пленника. – Богоня, уйми ты народ! Давайте толком подумаем.

Старейшина принялся кричать, унимая сродников. Вершина сидел с мрачным лицом. Не поймешь, то ли сами хазары не заметили, где кончились вятичские земли и начались угрянские, то ли князь Святко нарочно выставил Угру своим владением, чтобы руками хазар нанести угрянам обиды и разорение. Конечно, самому ему не до того, небось увяз на Дону всеми копытами! Однако должен же он понимать, что трем десяткам хазар на Угре придется несладко. Так кто эти люди? Кто придет мстить за их смерть и плен? С кем князь Святко поссорил угрян?

– Стой, стой! – Боярин Будояр вскочил с лавки и побежал вслед за пленником, которого уже выводили из братчины. – Где те хазары-то его, сродники, что ли? Как, ты сказала, его звать, Вершинина? Погоди, спроси еще, где они? Тоже, поди, примериваются ограбить кого-нибудь?

Выслушав вопрос, пленник усмехнулся и произнес что-то такое, отчего Замила досадливо дернулась и даже слегка покраснела.

– Я не могу сказать, что он сказал, я не помню таких слов! – воскликнула хвалиска, но ее смущение выдавало, что все она помнит. – Что-то о том, что ты, Богоня, скоро сам услышишь о них.

Богомер некоторое время мерил взглядом пленника: молодой хазарин был ниже его ростом, но держался так гордо, словно смотрел на угренского медведя сверху вниз, – а потом от души ударил могучим кулаком ему в челюсть, так что хазарин отлетел и врезался бы в стену, если бы мужики его не подхватили.

Спускались сумерки, Ратиславль поспепенно затихал, собираясь ко сну. Князь Вершина сидел в братчине с теми из сродников, кто еще не разошелся, когда к нему подошла старуха из челяди Любовидовны.

– Пройди к жене, княже, она зовет тебя, – кланяясь, позвала старуха.

У Любовидовны Вершина застал и ее сына. Бороня сидел на большом ларе с мрачным и обиженным видом, и при виде отца только встал и поклонился, ничего не сказав.

– Звала, матушка? – спросил Вершина. – Что у тебя за дело на ночь глядя?

– Мы с Бороней подумали и решили, отец. – Большуха глянула на сына, словно искала подтверждения, но тот отвернулся. – Сегодня у него ссора вышла с Лютом, из-за пояса этого проклятого. Так мы подумали и поняли: зачем нам пояс этот, ну его совсем! Главное, чтобы лад в роду был и мир в волости, а поясов мы еще раздобудем, не таких еще! Не такое уж он сокровище, чтобы со старшим братом из-за него ссориться. Погорячился Бороня, да теперь одумался. Ты уж, батюшка, отдай Люту этот пояс да передай от нас, чтобы обиды не держал.

– Это вы молодцы! – одобрил Вершина и улыбнулся. Про пояс он совсем забыл, но теперь обрадовался, что Любовидовна уговорила сына отступиться, лишь бы не сделать Лютомера своим врагом. – Молодец, Бороня! – Вершина потрепал хмурого сына по плечу. Бороня рос упрямым и самолюбивым, и тем более жаль ему было терять такую ценную добычу, первую в жизни! – Права мать: будет случай, еще не таких поясов добудем. А я хочу, чтобы сыновья мои дружили, а не ссорились. Если Лют не уехал или Лютава здесь ночует, сейчас же и отдам.

И вздохнул, вспомнив Хвалиса. Дружба и поддержка других сыновей тому совсем не помешали бы, но надежды на это мало.

Однако ни Лютомера, ни Лютавы, ни кого-либо из бойников в Ратиславле не оказалось: дети Семилады уже ушли и увели своих назад в Варгу.

Вернувшись к Замиле, где собирался ночевать, князь между делом рассказал ей о разговоре с Любовидовной. Замила, которой в это время Галица расчесывала волосы, заволновалась и задергалась.

– Все ему! Все опять ему! – бормотала она, едва сдерживая злость. – Мало того, что из-за него моему сыну пришлось бежать! Теперь ему одному – слава, почет, добыча!

– Спроси, где пояс, – вдруг шепнула ей в ухо Галица, незаметно наклонившись.

После бегства Хвалиса Галица, выждав еще пару дней, вернулась в Ратиславль как ни в чем не бывало. На расспросы о Хвалисе, сыпавшиеся со всех сторон, она только разводила руками и делала большие глаза: не знаю, дескать, да и откуда мне знать? У свекра была, у Просима, а княжич там не показывался, мы и не знали, что тут такие дела творятся. Подумать только!

Не так чтобы все ей поверили, но с Хвалисом никто ее в эти дни не видел, сам он исчез, и все подозрения повисли в воздухе, а потом забылись. Шла жатва, было не до того. А сама Замила весьма обрадовалась возвращению Галицы и каждый день тайком жаловалась ей, изливая свою тревогу за сына и злость на его обидчиков.

Сейчас она удивленно обернулась к челядинке, но та быстро закивала: спроси, так надо!

– А что за пояс-то? – с деланным безразличием обратилась Замила к мужу. – И правда, есть за что ссориться?

– А вон там, в ларе. – Вершина кивнул в сторону ларя в углу. – Туда бросил, думал, пусть полежит, пока определимся. Ну, раз Бороня сам отказался, отдам Люту, чего уж! Заслужил! Сам носить не захочет, сестре отдаст, пусть бляшки отковыряет да в ожерелье подвесит – красота! Завтра и пошлю.

– Красоту такую завернуть бы во что-нибудь, – вставила Галица, пока Замила, подняв крышку, рассматривала при свете лучины пояс и его блестящие позолоченные бляшки. Мысль насчет того, чтобы сделать из них подвески к ожерелью, понравилась и хвалиске тоже – у нее хватало украшений, но разве их бывает слишком много? – Принесу сейчас!

Отложив гребень, Галица выскользнула в переднюю половину землянки. Почти сразу за ней вышла хозяйка.

– Ты что это надумала, – зашипела Замила в ухо челядинке, пока та рылась в куче выстиранных полотенец, только что снятых с веревки. – Перед оборотнем выслужиться хочешь?

– Вот что, матушка, – зашептала Галица, выудив красиво расшитый рушник. – Как князь заснет, ты из ларя этот пояс достань и мне принеси сюда, прямо в полотенце. Не разворачивай.

– Да что ты задумала?

– Я такое задумала, что и сыну твоему поможет, и врагам его отомстит. Тем, кто его из дома родного бежать заставил.

– Правда? – Замила схватила ее за руку.

– Истинная правда. Только пояс мне достань. И враги наши погибнут, и на нас никто не подумает. Это боги сами на нашей стороне, раз такой случай нам дают. Не упусти только!

– Но как же – князь ведь утром его хватится! Сказал, утром им отправит, а его нет! На меня сразу подумает, дом-то мой!

– К утру пояс на прежнем месте лежать будет.

– Правда?

– Вот клянусь чем хочешь. Назад положу. Только не обрадует врагов твоих такой подарочек.

– Ладно, жди, – согласилась Замила. – Как заснет князь, я дверь приоткрою, ты зайдешь и сама его вынеси.

Утром, когда князь Вершина поднялся и вспомнил о хазарском поясе, тот лежал на прежнем месте, завернутый в тот самый рушник.

Бойники в этот вечер тоже не сразу легли спать, несмотря на усталость после битвы. До самой темноты они сидели на поляне возле костра, заменявшей им братчину, обсуждая сегодняшние и завтрашние дела. Всего в землянках Варги, иначе называемой Волчьим островом, жило четыре десятка подростков и парней от двенадцати лет и старше, собранных со всей Ратиславльской волости. Обычно в возрасте семнадцати-восемнадцати лет парни возвращались в роды, чтобы жениться и дальше жить как все, но некоторые оставались в Варге навсегда, принимая полное «волчье посвящение», окончательно разрывшее их связь с прежним родом. Из таких в Варге имелось сейчас двое стариков – Ревун и Хортогость, и шестеро «отреченных волков» – Дедохорт, Хортомил, Лесогость, Чащоба, Серогость и Яроволк. На их положение указывали и «волчьи» имена, и накидка из волчьей шкуры или хотя бы полоска с волчьей лапы, которую они носили на поясе. Благодаря постоянным упражнениям бойники, несмотря на молодость, становились умелыми воинами, и князь Вершина часто использовал их для дальних поездок или поручений, которые могут быть опасны. В обмен за эти услуги он делился с Варгой взимаемой с племени данью – которую они же и собирали, объезжая зимой подвластные ему земли. Часть ее потом отвозили в городок Селибор в верховьях Угры, где ее забирало полюдье смоленского князя – светлого князя всех днепровских кривичей, власти которого подчинялось и племя угрян.

Благодаря хорошей выучке и снаряжению – у всех бойников имелись и стегачи из кожи и пакли, и щиты с железными умбонами – среди них никто не погиб, но трое оказались ранены, к счастью, не тяжело. Огневцу, сыну Вершининой сестры Молигневы, острая хазарская сабля снесла половину уха, и он теперь страдал, что девушки любить не будут – ему уже на следующий год подходил срок возвращаться в род и жениться, а десятник Хортомил смеялся над его горем: голову ведь могли срубить дураку! Тогда уж точно, кроме Марены, никто не полюбит.

– Правда, смотря какая Марена – от иной я бы не отказался, – добавлял Хортим, бросая взгляд на Лютаву.

К ней, воплощению «молодой Марены» и покровительнице братства бойников, многие из них питали теплые чувства, и Хортомил был одним из самых пылких ее поклонников. Возможно, ради нее он и отказался возвращаться в род, когда пришел срок – ему исполнилось уже года двадцать два или двадцать три, – и принял полное волчье посвящение, чтобы навсегда остаться рядом с Лютавой. Сейчас она сидела возле брата, задумчивая и сосредоточенная.

– Вот что я вам скажу: кроме этих хазар, еще другие есть, следом едут, – говорил Лютомер. – Тот хазарин, мой, говорил. Да где они и сколько их, не сказал, сволочь. Так что я думаю, надо нам в поход собираться.

– У них с собой ничего не было, только дичь кое-какая свежая, – заметил один из четырех десятников, Дедохорт, иначе Дедила. – Значит, где-то есть обоз.

– Недалеко к тому же, – дополнил Бережан, исполнявший в дружине обязанности кравчего. – Если бы от обоза больше чем на день уехали, что-нибудь с собой бы взяли. А у них ни котла, ни припасов, ничего. Видно, думали до ночи к своим вернуться. То есть свои эти недалеко.

– А если недалеко, почему нам никто знать не дает? – воскликнул Невесель.

– Кто нам должен – мы должны всем весть давать, если опасность! – возмутился Снеговей. – А мы не волки, а вороны глухие!

– Погоди себя ругать, – остановил его Гостила. – Если весть не дают, может, опасности особой нет. Не обижают никого, миром идут.

– Или всех перебили до одного, вот и жаловаться некому, – так же мрачно возразил Снеговей.

– Волки бы дали знать.

– Да и я бы услышала, если бы в нашей округе Марена сразу столько жертв получила, – заметила Лютава.

– А что же Богомер? – спросил Дедила.

– С Богомером я перемолвился, – ответил Лютомер. – Годила, правда, кричал, что всех хазар перестрелять надо, в разговоры не вступая, и братец Бороня даже сам уже стрелы точил, да князь торопиться не велел. Хазары – народ сильный. Мало ли что – окажется посольство от кагана, а мы всех перебьем, не спросив!

– Да! – подала голос Лютава. – Я уже подумала. Это князь Святко мог постараться. Нарочно этих людей послал, хотел, чтобы мы с ними передрались. А потом или каган войско пришлет, или сам Святко ему поможет.

– Да Святко сам с ними воюет!

– Как знать, до чего он за лето довоевался? Может, сам теперь хазарскому кагану дань платит и Семьюшку ему в жены отдал.

– Ну, это уж… – пробормотал Зимовец.

– И что теперь – они наших девок хватают прямо с поля, а мы терпи? – возмутился Снеговей. – Да их за это в бараний рог скрутить мало!

У Гореничей была одна девушка, по имени Смеяшка, которой на следующей год придет пора выходить замуж. И образ ее уже второй год подталкивал Снеговея к мысли о том, что и ему в бойниках ходить не весь век. Смеяшка, вместе с другими, была там у реки и благополучно вернулась домой, но из-за нее Снеговей возмущался хазарским разбоем гораздо сильнее, чем мог бы в другом случае.

– Так мы и скрутили! – возразил Лютомер. – Вон, пленных полтора десятка привезли, остальных там же и закопают! Но вот если это еще не все – остальных надо искать. Я с Богоней договорился. Мы будем хазар искать, а он войско собирать, если вдруг что.

– Когда пойдем? – бодро спросил Невесель и отчаянно зевнул.

– А завтра и пойдем. Времени нет, ждать некогда. Чует мое сердце, они уже где-то близко.

– Как же ты их найдешь? – спросила Лютава.

– А по следу. Этот Чугай, Пугай, как его там, ведь от них шел? Вот по обратному следу и найду.

Глава 2

Назавтра Хортогость, один из стариков, наставлявших молодых «волчат», еще в темноте растолкал пару отроков и послал их разводить огонь. В каждой землянке Варги имелась, разумеется, печка, которой обогревались в зимнее время, но летом предпочитали готовить еду на кострище под открытым небом, чтобы не дымить зря в жилых постройках.

Когда небо засерело и бойники стали по одному выбираться из землянок, каша уже булькала в большом котле. Хмурый и встрепанный Зубак помешивал ее ложкой на длиной ручке, а Зимовец, нарубивший дров сколько нужно, безмятежно досыпал на травке, положив голову на те самые дрова.

Из своей землянки вышла Лютава, уже умытая, с теплым шерстяным плащом на одной руке и с деревянной миской – в другой.

– Я так рассуждаю, эти хазары ваши охраняли своих купцов-то, – сказал ей Хортогость, пока она той же ложкой раскладывала кашу по мискам бойников, которые ей по одной подавал Зубак. – Стало быть, далеко от них уехать не могли. Где-нибудь близко их купцы, меньше дня пути. Даже если они и не едут, а сидят кукуют, охрану свою пропащую поджидают, быстро найдете.

– Найдем, конечно, – ответила Лютава. – Куда им деваться-то, дорога по реке одна.

Покончив с едой, старшие из бойников быстро собрались и выступили в поход. Младшие, которые пока оставались на хозяйстве, провожали их завистливыми взглядами: искать хазар гораздо веселее, чем мыть котел и миски!

Еще не достигнув места, где тропка от Варги вливалась в широкую, утоптанную тропу вдоль берега Угры, Лютомер, шедший впереди, вдруг замедлил шаг, насторожился и поднял руку. Побратимы тоже сбавили ход.

– Что там? – шепнула Лютава, но и сама уже разобрала топот копыт, отчетливо слышный в лесу.

Кто-то мчался со стороны Ратиславля. Судя по звуку, всадник был всего один, а значит, большой угрозы представлять не мог, но все насторожились. Все сразу подумали, что это как-то связано со вчерашними событиями. Мелькнула нехорошая мысль – уж не опоздали ли они с поисками? Может, хазары сами нашли Ратиславль?

Топот приблизился, уже виднелось между деревьями белое пятно рубахи сидевшего в седле. Завидев сгрудившихся на узкой тропе бойников и Лютомера впереди, всадник придержал коня и закричал:

– Варга Лютомер! Я к тебе! От князя!

По голосу все узнали Плакуна, одного из княжеских челядинцев.

– Что-то рано ты летишь, паробок! – крикнула Лютава, пробираясь вперед. – Что за спешка? Что там в Ратиславле? Что еще случилось?

– Ничего не случилось! – Плакун спрыгнул с седла, закинул повод за сук и подошел ближе, кланяясь на ходу. – Пока все слава чурам! Князь меня к вам послал. Велел раным-рано, чтоб еще до рассвета, сам приказал!

Приближаясь, парень доставал из-за пазухи что-то небольшое, завернутое в рушник. Судя по узорам – работы Любовидовны.

– Вот что вам князь посылает, тебе, княжич Лютомер! – Плакун откинул ткань, и они увидели свернутый кольцом хазарский воинский пояс. – Передал тебе, чтобы ты, стало быть, законной добычей своей почетной владел и на него и прочих сродников зла не держал. Ведь, как князь сказал, мы род единый и жить должны в любви, как предками завещано и богами заповедано, родовой закон не нарушая! И Любовидовна, и сын ее Борослав тебе кланяются и просят за вчерашнее зла на них не держать!

Лютава глянула на брата. Он оставался вполне невозмутим, но в глазах его она увидела скорее озабоченность, чем радость. Что ни говори, приятно, когда глава рода признает твои заслуги и права на добычу. Сам он уже забыл об этом поясе, так почему о нем вспомнила Любовидовна и ее сын, вчера так непримиримо отстаивавший свою добычу? Ведь он, Лютомер, едет навстречу хазарам! Конечно, можно хвалиться перед врагам добычей, но дразнить их лишний раз… Так не хотела ли Любовидовна, чтобы хазары посильнее злились, видя этот пояс на своем обидчике? Правда, на нее это не очень похоже…

Раньше у Лютомера не было причин ссориться с младшим братом. Правда, после исчезновения Хвалиса, стоявшего по годам между ними, в Ратиславле раз-другой кто-то обмолвился, что-де если варга Лютомер так и не надумает вернуться из леса, то первым наследником князя Вершины станет Борослав. Но этим разговорам Лютомер и Лютава не придавали особого значения: только что избавившись от одного врага, они не хотели сразу найти другого в следующем брате. Да и братец Бороня всегда вел себя смирно, и вчерашнее упорство, с которым он отстаивал свою добычу, Лютомера удивило. Может, вчера ему ярость битвы в голову ударила, а потом одумался? Или мать заставила? Любовида – не Замила, для нее лад в семье важнее всего. Да и Лютомера она опасается, и сохранить сына живым и здоровым для нее гораздо важнее, чем увидеть его угренским князем.

Видя, что они молчат и не двигаются, Плакун испугался, что упрямый княжич-оборотень не хочет принять дара. А кто окажется виноват? Конечно, он, посланец, – дескать, плохо уговаривал, не те слова говорил! А он чем виноват? Зачем его было посылать, глупого? Пусть бы Толигнев ехал или еще кто из старших и мудрых, а он кто? Да и оборотень сейчас обидится – скажет, ничего себе, батюшка честь оказал, паробка прислал!

– Ты посмотри, красота какая, варга Лютомер! – умоляюще и торопливо заговорил Плакун, пытаясь как-нибудь поправить дело. – Да такой пояс богатый, может, и во всей Хазарии один был! Красота какая, чисто серебро да золото, вон какие травы да цветы узорчатые! А пряжка одна какая – двух коней не пожалеешь за такую пряжку!

Он развернул пояс, вытянул, чтобы показать его богатство во всей красе, повернул пряжку, чтобы ее было лучше видно, и вдруг слабо вскрикнул и отдернул руку. Пояс упал на лесную дорогу, пряжка глухо звякнула.

А Лютомер и Лютава вздрогнули, словно прямо над ухом внезапно грянул гром. Лютава едва удержалась от крика, и даже в глазах Лютомера мелькнул ужас. Перед ними будто полыхнула вспышка черного пламени – совсем рядом высвободились силы колдовства.

Это была сила Бездны – той черной и жуткой беспредельности, из которой когда-то вышел упорядоченный мир и которая вечно стремится снова поглотить его. Как «нижние» волхвы, то есть посвященные богам-повелителям Нижнего мира и способные проникать в него, Лютомер и Лютава знали «запах» Бездны. Этому нарочно обучают «нижних» волхвов их предки-наставники, чтобы они чутко улавливали его и быстро находили те места, где бездна пытается прорваться в мир. И сейчас этот запах мгновенной вспышкой коснулся их душ, окатил жгучим ужасом, пронзил насквозь чуткое существо волхва – Волка Пограничья, стража, живущего на грани миров и не позволяющего им смешиваться.

Лютомеру и Лютаве казалось, что прошло очень много времени – что они целую вечность стоят на грани, видя прямо перед собой черную пропасть Бездны. А в Явном мире прошло только мгновение.

– Ой, прости косорукого! Укололся. – Плакун торопливо поднял пряжку и обтер ее о подол собственной рубахи, но теперь взял ее бережно, чтобы не уколоться еще раз. – Заклепка, что ли, острая попалась, ты осторож…

Голос его при последних словах вдруг почему-то резко ослаб. Парень не успел договорить, как колени его подогнулись, взгляд застыл, на лице замерло недоуменное и отчасти болезненное выражение… и он рухнул на тропу лицом вниз, снова выронив пряжку. Упавший на землю ремень вдруг показался всем похожим на змею, укусившую жертву насмерть.

Бойники молча глядели на тело. Никто ничего не сказал, только некоторые переглянулись, а Невесель негромко протяжно присвистнул.

Лютава шагнула к нему.

– Осторожнее! Не трогай! – раздалось сразу несколько голосов. Хортомил и Бережан бросились к ней, точно хотели удержать.

Но Лютава даже не оглянулась: сама не маленькая. Присев возле Плакуна, она сразу поняла – он действительно мертв.

Плакун-трава – оберег от нечисти и злых чар. Мать как знала, когда имя сыну нарекала, какая беда его в жизни стережет, – да не уберегла, чары оказались сильнее. Паробка сожрала сила самой Бездны, а против нее оберегов нет.

Лютомер тоже подошел ближе, встал на колени и осторожно обнюхал хазарский пояс. Потом взял за ремень, потянул и снова понюхал пряжку.

– Здесь? – спросила Лютава.

Лютомер кивнул.

– В реку бы его бросить, и все дела! – сказал Дедила. – Не трогайте его, чурами заклинаю!

– Идите кто-нибудь назад в Варгу, позовите отроков, пусть придут с волокушей да заберут его. – Лютомер кивнул в сторону тела Плакуна. – Не валяться же в лесу человеку.

– Может, в Ратиславль сразу? – предложил Теребила.

– Не хочу пока там объясняться.

– С кем? – тихо и выразительно спросил Дедила.

Это был самый важный вопрос, и бойники, неглупые парни, уже уловили суть дела. В поясе таилась какая-то опасность, скорее всего, яд, к тому же усиленный чарами. Потому-то ни Лютава, ни Лютомер не спешили прикасаться к подарку, когда несчастный посланец им его протягивал.

Заподозрить в злодеянии самого паробка, конечно, никому в голову не пришло бы, даже и не погибни он сам. Но кто это сделал? Пояс прислал князь – но князь Вершина никак не мог желать смерти своему старшему сыну и наследнику, вожаку Варги и своей первой опоре!

Тем временем совсем рассвело. Луч солнца упал на тропу, позолоченные бляшки на ремне заманчиво заблестели, словно упрекая, что такую красоту бросили на сырую от росы лесную землю и никому-то нет до нее дела.

Лютава подобрала с земли палку и перевернула пояс, точно это и впрямь была змея, которую вроде бы убили, но вдруг еще укусит? Встав на колени, она наклонилась и вгляделась. Под самую пряжку оказалась засунута короткая железная игла, скорее всего, обломок, когда-то не выдержавший сражения с плотным свежевытканным и еще не стиранным льном. Лютаве и самой не раз приходилось во время вышивания обламывать ушки иголок примерно вот так. Но уж явно не с целью лишить кого-то жизни. Иголка была вставлена таким образом, что при попытке засунуть пальцы за пояс, как часто делают мужчины, она непременно впилась бы в них.

Резкий запах Бездны уже рассеялся, но облачко злой ворожбы еще висело над поясом. Да без нее и не могло обойтись, потому что ядов, способных убить мгновенно, от одного прикосновения, не существует. Чтобы умереть от сока борщевика или наперстянки, их надо как следует глотнуть, – если имеешь дело с борщевиком, то еще и нос зажать, чтобы не мешал отвратный запах, – а потом подождать. Хорошо так подождать, основательно. Со всей родней успеешь проститься. Но чтобы мгновенно…

– Ну, что там? – не вытерпел Славята.

Все бойники к тому времени столпились вокруг жертвы хазарского пояса.

– Беги давай к Хортоге, пусть волокушу пришлет, – велел ему Дедила, вспомнив поручение.

С явным сожалением, но не споря, отрок бегом пустился обратно к Варге.

– Ядовитое зелье там, еще и зачарованное, – сказал наконец Лютомер. – Причем многократное. Если еще чьей крови попробует – опять убьет.

– Кто это? – шепнула Лютава.

У нее похолодело внутри, и во всем теле поселилась мерзкая, противная дрожь – следы прикосновения к силе Бездны. Больше всего она хотела знать – кто это сделал? Кто из их ближайшего окружения оказался способен сотворить этакую пакость, у кого хватило сил и умений на чары, убивающие одним прикосновением к крови жертвы – пусть и усиленные ядом?

Росомана и другие «верхние» волхвы тут ни при чем – вниз, к Бездне, им хода нет. Из «нижних» волхвов поблизости имеются еще бабка Темяна, Числомера и Велерог. Но зачем это могло бы им понадобиться?

Враг у них был один – Замила. Но пояс-то прислала Любовидовна! А она – обычная женщина, не волхва и не жрица. Как всякая женщина и мать, она немного разбиралась в лечебных травах, знала, чем останавливать кровь или усмирять кашель, знала, разумеется, что борщевик или наперстянка ядовиты. Опять же, как всякая женщина, она умела произнести простейшие заговоры, чтобы остановить кровь или сбить жар. Но она не умела накладывать таких сильных и сложных чар! Чар, убивающих мгновенно! Значит, кто-то ей помог? Но кто?

– Ничего не понимаю, – сказала Лютава. – Пояс прислала Любовидовна. Неужели они с Бороней так на тебя за вчерашнее обиделись, что через пояс решили извести? Но даже если бы и захотели – как им такое суметь? Такие чары даже я наложить не сумею. Бабка Темяна разве что, ну, Числомера, если очень постарается – да и все. Но этим зачем?

– Да ну, ты что – Числомера! – даже несколько обиженно возразил Дедила, который нередко навещал «зрелую Марену». – Она девка не злая, да и зачем ей?

– Сейчас узнаем, кто тут отличился, – негромко пообещал Лютомер. – И кто, и как, и зачем.

Посмотрев по очереди на пояс и на полотенце, валявшееся тут же на краю тропинки, он решил начать с полотенца. Вещь известная, родная, с ней говорить легче. Вытянув руку над полотенцем ладонью вниз, Лютомер прислушался. Он словно бы ничего больше не делал, но перед его внутренним взором вставали в обратном порядке все те, кто держал эту вещь в руках. Плакун, да примут его с радостью предки… Новожилка, челядинка Замилы… Замилы? Это уже кое-что… А может, и нет. Князь Вершина просто убрал спорную вещь в ларь у Замилы, куда пошел из братчины. А вот и сама Замила! Хвалиска-то зачем брала полотенце с поясом?

– Плакун, Новожилка, Замила, – объявил Лютомер плоды своих изысканий и посмотрел на Лютаву.

– Замила? – в изумлении повторила Лютава. – Но она-то… Ей-то откуда это суметь?

Что хвалиска питает к ним самые недобрые чувства, было понятно и ничуть не удивительно. Но та не умела даже заговорить разбитую коленку, чтобы не болела, и все детские ссадины Хвалиса заговаривала Северянка, его кормилица и нянька.

– Погоди, – Лютомер передвинулся к хазарскому поясу. – Давай здесь посмотрим.

К полотенцу прикасались те, кто держал пояс уже завернутым в это самое полотенце. Но чтобы вставить под пряжку заклятую иголку, нужно прикасаться к самому поясу.

Лютомер снова вытянул руку над поясом. И сразу перед его взором встала Галица – молочная сестра Хвалислава, дочь той самой Северянки. Будучи ровесницей Хвалислава, она успела выйти замуж за бортника, но быстро овдовела, еще какое-то время прожила в лесу, ведя хозяйство свекра, потом все-таки вернулась к матери – говорила, что не ужилась с другой невесткой, – и теперь терлась среди челяди княжьего двора. На глаза она особенно не лезла, выполняла всякие женские работы, всем низко кланялась, всегда старалась угодить, не избегала мужского общества и даже пользовалась известным успехом, благодаря своей гибкой фигуре и всегда широкой улыбке, которую лишь немного портил выступающий, как клык, особенно белый верхний зуб. Все знали, что она понимает в травах и ведает заговоры, и к ней, бывало, ходили за помощью в случае разных мелких хворей. Поговаривали, что промышляет она присушкой-отсушкой, за что неоднократно бывала бита мужиками и бабами, хотя всегда отпиралась, клялась, что ничего такого не делает, и требовала возмещения за напрасные побои. Князь Вершина, однако, такие дела в ее пользу не решал, подозревая, что дыма без огня не бывает. Замила, напротив, покровительствовала дочери Хвалиславовой кормилицы и всегда брала ее под защиту.

Но что эта желтоглазая шепталка способна на такое сильное колдовство – не знали ни Лютава, ни Лютомер, ни другие ратиславльские волхвы.

– Она никогда не делала ничего такого, – еле выговорила потрясенная Лютава, когда брат назвал ей хорошо знакомое имя. – Никогда! Я бы знала!

– Да, не делала, – согласился Лютомер. – Но это ведь не значит, что она не может. Если бы я, скажем, никогда на людях не брал в руку меч, никто и не знал бы, что я умею им пользоваться. А я упражнялся бы себе в лесу и скоро стал бы сильнее всех. И все узнали бы об этом, когда их головы полетели бы с плеч. То есть когда уже стало бы поздно. А она разве мало ходит по лесам?

– Ходит. – Лютава кивнула. – То травы собирать, то свекра проведать… Кто же ее научил-то? Неужели сам Просим?

Просимом звали старого свекра Галицы. По дряхлости лет тяжелое ремесло бортника стало ему не по силам, лазить по высоким деревьям он уже не мог, оставив работу сыновьям, а сам только выискивал места для новых бортей, давал советы и привозил князю собранный мед – бортные угодья принадлежали Вершине. Мелкий, сухой, въедливый старикашка сдавал так много меда, что за ним угнаться никто не мог, и говорили, что он знает какие-то особые «пчелиные слова». А теперь выходило, что не только бортями он занимается и не только «пчелиные слова» знает…

А то, что Галица может больше, чем говорит, Лютава заподозрила уже некоторое время назад. Кто пытался весной приворожить Далянку к Хвалису? Галица. Лютава бы этого так не оставила, если бы не приехал оковский княжич Доброслава, который сначала отвлек ее от прочих забот, а потом и вовсе похитил их с сестрой Молинкой и увез в землю вятичей – там, ей, конечно, стало не до Галицы. И в тот день, уже после их возвращения, когда Хвалис пытался подглядывать за обрядом вызывания дождя и она, Лютава, гналась за ним по лесу, как волчица за олененком, – на кого она наткнулась? На Галицу. Замилина челядинка кланялась лбом в землю и уверяла, что это она была в кустах на берегу – простите дуру! И Лютава действительно никого рядом с ней не обнаружила, в то время как Хвалис находился где-то поблизости! И даже волки не сумели взять его след – тот, кто спрятал от нее Хвалиса, замел и следы. Но когда Хвалис исчез из Ратиславля, разбирать вину Галицы стало не нужно, да и не хотелось лишний раз связываться с ее хозяйкой – Замила целыми днями причитала по сыну, и князь Вершина, тоже его любивший, ходил хмурый и неразговорчивый. И Лютава махнула рукой, подумав, что без Хвалиса и Галица им не опасна. Выходит, зря она так подумала?

– Значит, время пришло меч из ножен вынуть, ты это имеешь в виду? – тихо спросила Лютава. – Для них?

– Похоже на то. Но ты подумай, а кому это нужно? Допустим, я бы сейчас умер. Хвалиса-то нет.

– Но Бороне князем не бывать. Так что оно выгодно одной Володаре.

Брат и сестра смотрели друг на друга. Хвалис родился от чужеземной пленницы и находился в бегах, а Бороня не был родным сыном Вершины, и, поскольку его родной отец умер, не будучи князем, сын навек утратил право когда-нибудь занять престол. В ряду наследников за Лютомером следующим шел старший из сыновей Володары – Ратко, которому сейчас исполнилось всего пять лет. И самой Володаре было бы очень глупо уничтожать прочих наследников, пока ее сын не может постоять ни за себя, ни за нее, ни за угренскую землю. А княгиня Володара далеко не дура!

– А вы про месть забыли, – вставил Хортомил. – Она, хвалиска-то, зла на вас, как тыща леших, что из-за вас ее сыночка из дома прогнали. Вот и того…

– Из-за нас? – возмутилась Лютава. – Я, что ли, его за руку к реке тянула?

– Ты его там застала. – Чащоба кивнул, соглашаясь с Хортомилом. – Стало быть, в Замилиных глазах ты и виновата. Это Хортим правильно говорит.

– Да и избавиться от вас ей по-всякому выгодно, – добавил Серогость. – Если не ты, Лют, то с Бороней Хвалис на равных потягаться может. Отец-то любит его. А те мелкие пока еще подрастут! Лет семь еще про запас у них есть. Вы двое им как кость в горле. Вот и прислали, – он кивнул на пояс, – чтоб или ты, или она, а кто-нибудь да укололся.

– Дуры они соломенные! – бросила Лютава. – Все же на глазах произошло – любой пень поймет, что все из-за пояса! Если травить, то медленно, чтобы дня через три, чтоб никто уже связать не мог…

– За три дня я бы все понял и зелье бы нашел, – сказал Лютомер. – Нас так просто не изведешь. Так что здесь она правильно решила. Меня убивать надо быстро – а если дать мне время, то им же хуже будет.

– А теперь что будет?

– Ну что, дальше-то поедем? – спросил Хортомил. Бойники негромко переговаривались.

– Поедем. Хазары никуда не делись.

Лютава обдумывала, как извлечь отравленную иглу из-под пряжки так, чтобы не уколоться. Кое-кто предлагал просто бросить пояс в реку, но избавляться от него еще рано. Для отыскания истинного виновника этой смерти он был просто необходим.

Лютомер тоже об этом думал и решил не спешить. Подобрав с травы рушник, он снова свернул пояс кольцом, пряжкой внутрь, чтобы на иголку никто случайно не наткнулся, и завернул опасный подарок в ткань.

– Ладно, хватит воду толочь. Двинулись, – сказал Лютомер, убирая сверток в берестяной короб, который нес за плечами Теребила. – Галица никуда не денется, а хазары ждать не станут. Не трогай смотри.

– Что я, дурной?

На повороте тропы к займищу показалась лошадь, которую вел под уздцы Гуляй. Дядька Хортогость, шедший рядом с волокушей, увидел лежащее на земле тело Плакуна и издалека развел руками: ну, ребята, ни на час вас без присмотра оставить нельзя…

Широкая тропа над берегом Угры шла только одна, и приехали гости сухим путем или приплыли по реке – разминуться с ними никак не получится. Вопрос был только в расстоянии – насколько те приблизились. У бойников имелись свои лодки, хранившиеся в сарае на берегу, но решили идти по суше, чтобы ничего не пропустить. По пути заглядывали во все придорожные веси – тут на пять или шесть верст тянулось гнездо рода по прозванью Светеничи. Веси, где в два двора, где в семь-восемь, все принадлежали внукам и правнукам старого Светеня, давно уже похороненного возле священного Солнце-Камня. Среди бойников имелось двое парней родом из Светеничей – Зимовец и Негожа. Кланяясь родичам, Зимовец везде расспрашивал о хазарах, но Светеничи только разводили руками. Наоборот – они сами были бы не прочь услышать что-нибудь от бойников, поскольку слухи о вчерашнем похищении и побоище сюда уже дошли.

– Девок, говорят, прямо с поля покрали? – спрашивали Светеничи.

– С реки. Чуть-чуть до вас не доехали.

– Сохраните чуры!

Только в самой крайней веси Светеничей отец и сын, ездившие еще дальше по реке на ловлю, подтвердили, что во владениях следующего гнезда, Березельцев, они слышали о хазарах.

– Встречали мы на буграх Летника, Гумнарева младшего зятя, так он сказал, что у Мироколичей в веси и правда стоят какие-то хазары. Да он, Летник, и приврать может…

До веси старого Мирокола оставалось еще несколько верст. Чуть-чуть передохнув, бойники тронулись дальше и вскоре оказались на месте. Вся Мироколова весь состояла из пяти землянок в одной связке, населенных подросшими и женившимися внуками самого Мирокола, но и дед был еще довольно крепок и среди старейшин Ратиславльской волости пользовался уважением.

Еще издалека бросились в глаза две ладьи, лежащие на берегу. Ладьи были чужие – на десяток гребцов каждая, приспособленные для перевозки большого количества людей и товаров. Во всей волости такие имелись только у самого князя да кое у кого из богатых бояр, но те все угряне знали. Эти же, судя по всему, сработали где-то на Оке.

Народ был занят на полях, но сам Мирокол оказался дома. Должно быть, женщины и ребятишки завидели новых гостей, потому что, когда Лютомер во главе своих побратимов подошел к деревянным столбам-чурам, обозначавшим границу обжитого пространства, старейшина уже встречал их, опираясь на палку, – такой же, как деревянные деды-охранители, высокий, тощий, с длинной бородой и суровым лицом.

– Здравствуй, отец! – Лютомер поклонился.

– Здравствуй и ты, варга! – Старик приветливо кивнул. – И ты к нам? «Волков» привел? Небось ради гостей наших чужедальних?

– Так они у вас?

– Стоят, есть такое дело.

– Хазары?

– Говорят, они.

– С миром пришли? Не обижают вас?

– Да вроде нет пока. За постой серебра обещали.

– Ну, веди к гостям.

– А ты почто приехал-то? – настороженно спросил старик. Находясь в его доме, хазары пользовались правами на защиту, и неожиданное появление бойников внушило старику опасение за их участь. Все-таки бойники так называются, потому что живут добычей, а хазары – чужие здесь, и ничто, кроме законов гостеприимства, их не защищает.

– Поговорить с ними приехал, отец. А то те молодцы, что от них вперед ушли, такие чудные басни рассказывают, что мы там все аж заслушались.

– Ну, идите, если поговорить. В избе у меня старший их живет, а остальные кто где.

– Много их?

– Самих четверо, да челяди еще два десятка голов. Были вои, да охотиться поехали, до сих пор не вернулись. Встречал ты их?

– Встречал. – Лютомер вздохнул. – А как вы с ними объясняетесь?

– А у старшего холоп с собой, по-нашему говорит. Налимом звать. Думаю, и сам славянских кровей, да такой… тусклый человечишка. Вон оно как – без родной земли остаться, и себя самого забудешь! – Старик сочувственно вздохнул, пропуская новых гостей в ворота.

Возившиеся во дворе между связками землянок две маленькие девочки оставили свои чурочки и вытаращили глаза на гостей; пятилетний мальчик в одной замызганной рубашонке бросил гонять кур и тоже вытаращился на приезжих, засунув грязный палец в рот. Дверь в землянку стояла широко раскрытой по теплому времени, чтобы пропустить побольше света. Внутрь прошли только Лютомер, Лютава и оба десятника, прочие бойники остались во дворе.

В землянке две женщины, молодая и постарше, возились в печной яме, девочка лет семи качала колыбель с младенцем, который, несмотря на это, время от времени принимался орать.

– Бабы, опять у нас гости! – крикнул Мирокол. – Квасу поднесите!

– Ой, варга! – Молодуха, первой узнав Лютомера, стала кланяться, поспешно вытирая руки о передник. – Сейчас, сейчас!

При этом она взволновалась и слегка покраснела, но в полутьме землянки этого никто не увидел, только Лютомер почувствовал ее волнение, как всегда ощущая чувства людей возле себя. Дело в том, что у молодой Жавровой жены три года не было детей, и разочарованный муж уже стал поговаривать, что вернет ее сродникам и возьмет другую. Принеся жертвы Яриле и Ладе, молодая Жавриха на прошлой Купале предложила богам плодородия еще одну «жертву», которую от их имени принял Лютомер, Ярила угренской земли, – и сразу понесла. Видно, тот самый младенец сейчас качался в люльке под матицей, и Лютомер мимоходом улыбнулся, глянув туда.

Но много думать об этом ему было некогда, ибо явился он сюда вовсе не ради того, чтобы проведать Жавриху и ее дитя. На лавках сидели двое незнакомцев, еще двое, судя по долетавшему храпу, спали на полатях, набираясь сил после длинной утомительной дороги. Сидевшие, оба мужчины средних лет, встали при виде новых гостей, сложили руки на животах и стали ждать, не теряя достоинства. Никакого страха или тревоги появление вооруженных мужчин им не внушило – похоже, они считали, что находятся в мире с жителями этой земли и ничего плохого от них не ожидали. Небольшие жидкие бородки, широкие, несколько плоские лица, широкие кафтаны, сшитые из холста и украшенные шелковыми полосами на подоле, по вороту, на рукавах и даже по боковым разрезам, башлыки из тонкого войлока за плечами, длинные косы на затылках обритых голов сразу указывали на хазар, причем довольно богатых. Но странно было встретить хазарских купцов не на Волге и не на Дону, а в дымной землянке простой веси на Угре. Так далеко в глубь славянских земель они обычно не забирались.

– Здравствуйте, гости, кто с добром пришел! – объявил Лютомер, остановившись посреди избы. – Я – варга Лютомер, старший сын князь Вершины Братомеровича, владетеля и повелителя Угры-реки и всего угренского племени. Хочу узнать, кто вы такие, откуда и зачем на нашу землю прибыли?

Из угла выскользнул еще один человек, не замеченный ранее, приблизился к одному из хазар, одетому в яркий желтый кафтан, и стал что-то тихо говорить, почтительно склонившись. Халат толмача был похожего покроя, но только шерстяной, тусклый и явно не новый, бороденка жиденькая, голова повязана какой-то сальной тряпкой, но черты лица выдавали славянина.

Выслушав перевод, хозяин желтого кафтана почтительно склонился перед Лютомером, то же сделал и его товарищ. Двое спавших, разбуженные шумом и разговором, поспешно спускались с полатей, приглаживали косы, оправляли кафтаны и тоже кланялись, еще не совсем уловив суть дела, но поняв главное – к ним явилась местная власть. На лицах была лишь легкая настороженность, без которой в чужих землях никто не обходится. Если бы у хазар изначально имелись враждебные намерения, они вели бы себя иначе. Но враждебности в их душах не улавливало даже обостренное чутье Велесова сына.

– Перед тобой, варга Лютомер, стоит торговый гость из города Итиль, стольного города Хазарской земли, где правит каган Яраслан и по его повелению дела вершит Езекия-бек, сын Обадии, да продлит Аллах его годы! – кланяясь теперь уже угрянам, заговорил толмач. Поглядев на его сильно выступающий нос и прислушавшись к выговору, который хоть и изменился за многие годы на чужбине, но еще узнавался, Лютомер определил в нем выходца из северного племени ильменцев. – Зовут его Арсаман Пуян, сын Карапая. Здесь же перед тобой его спутники: Карсак, Немет и Тунюк. Все это весьма почтенные и знатные люди, известные и уважаемые как в Итиле, так и в иных землях, где ведут торговлю: в Персии, в землях булгар по Волге и славян по Оке. Сюда они прибыли из славного города Твердина, где правит князь Святомер Дедомерович. Он и указал нам путь сюда, на Угру, где, как говорят, в изобилии имеются меха и прочие дары славянской земли.

– Да, все это у нас имеется. – Лютомер кивнул. – Сколько людей у купцов с собой?

– Кроме них самих, челяди еще девятнадцать человек, не считая меня.

– Воины? Охраняет их кто?

– С почтенным Арсаманом следует сестрич его, Чаргай, сын Туганаша, а с ним отряд в три десятка воинов, которые служат охраной купцам и их товарам. Ибо сердца людей полны зависти, а у купцов с собой немалые богатства.

Лютомер бросил быстрый взгляд сестре. Они не запомнили непривычных имен хазарского пленника, но звучало как-то похоже.

– Где же твой сестрич? – спросил Лютомер у старшего из купцов. – Что-то плохо он охраняет тебя – чужие люди приехали, а его и нет. А вдруг бы мы вас грабить собирались?

– Мой племянник поехал на охоту, дабы пополнить запасы мяса, – ответил тот, когда ему перевели вопрос. – Его нет уже более суток. Но я жду, что вот-вот он появится. Что же касается грабежа, то Святомер-бек[4] заверил нас, что законы гостеприимства охраняют странников от посягательств. Надеюсь, ты не обманешь наших ожиданий, ибо иное оскорбит и ваших богов.

Лютомер мигнул Хортомилу. Поняв, что требуется, тот выбежал во двор и вскоре вернулся, неся белый полотняный сверток.

Знаком предложив купцу подойти к столу, Лютомер положил сверток и сдернул ткань. На свет появился хазарский воинский пояс с серебряными накладками.

Коротко охнув, Арсаман протянул к нему руку, но Лютомер быстро перехватил ее.

– Не трогай! – предостерег он. – Этот пояс научился кусаться, как ядовитая змея, насмерть! Вижу, ты его признал? Его носил твой сестрич?

Даже не дожидаясь перевода, и Арсаман, и сам Лютомер по лицам друг друга вполне поняли и о чем был спрошено, и что гость хотел ответить.

– Собирайтесь, гости торговые! – велел Лютомер. – Охраны своей вам не дождаться, так что поехали в Ратиславль. А по дороге уж я как-нибудь сам вас обороню.

Увидев пояс и решив, что племянника нет в живых, Арсаман и себя самого посчитал пленником. Воображение уже рисовало, как дикие склавины, не знающие истинной веры, отнимают все товары, а его самого со спутниками продают в рабство.

– Мне дано охранное слово самого Святомер-бека! – заговорил он. Видно был, что он сильно встревожился, но в переделку попал явно не в первый раз и не терял головы. – Мы – его гости на этой земле, нас охраняют законы гостеприимства, и если ты не признаешь их, то твои же боги покарают тебя и сам Святомер-бек придет искать мести за меня!

– Здесь хозяин не князь Святомер, а князь Вершислав угренский. Уж не знаю, сам ли князь Святко вас обманул, сказав, что и на Угре правит, или вы заблудились и не заметили, как его владения миновали. Про это мы позже поговорим.

– В чем ты нас обвиняешь?

– Вас пока ни в чем, если люди не жалуются. – Лютомер глянул на Мирокола, который, стоя у стола, с беспокойством вслушивался в их беседу. – А вот сестрич твой успел у нас так нашалить, что и своих за это бьют смертным боем. Что с ним делать – князь рассудит. Едем, время терять нечего. Или ты думаешь все твои дела торговые в этой веси и решить?

Убедившись, что он пока еще не пленник, Арсаман несколько приободрился. Отдав приказание челяди готовить товары к отъезду, он развязал кошель и выложил на стол перед Мироколом несколько новеньких блестящих дирхемов. Это была очень большая плата за сутки постоя, и хазарин бросил на Лютомера отчасти горделивый взгляд: знай, дескать, какие щедрые и достойные люди перед тобой! Оборотень только усмехнулся. Если купцу дорог племянник, то теперь ему придется выкупить того у Лютомера, которому пленник принадлежит со всеми потрохами по праву военной добычи. И богатство вуя в этом случае более чем кстати.

– Ну, если он за каравай хлеба по дирхему дает, то за чернявого того мы с него столько сдерем, что тебе ожерелья в три ряда сделаем! – весело шепнул Лютомер сестре.

– Эта красивая женщина – твоя жена? – спросил Арсаман, заметив, как они шепчутся.

– Что? – удивилась Лютава, а Лютомер поднял брови, думая, что толмач ошибся.

Перепутать мужнюю жену с незамужней девушкой так же невозможно, как принять мужчину за женщину, – девушка всегда носит косу и ходит с непокрытой головой, и даже праздничный венчик не должен прикрывать затылок. Замужняя же женщина обязательно закрывает косы, обвязанные вокруг головы, повоем и кикой, чтобы не сглазить невольно через свои волосы чужой для нее, мужний род.

– Это моя сестра. Разве ты не видишь? – Лютомер обвел рукой фигуру Лютавы, указывая на ее длинную косу.

– Я вижу, что женщины склавинов не закрывают свои лица и свободно разговаривают с любым мужчиной, с которым пожелают, – ответил хазарин. – Как я подумал, и замужняя женщина может сопровождать своего мужа в поездках.

– Ну, я тоже замужнюю хазарку от незамужней не отличу! – Лютомер улыбнулся. – Нет, это моя сестра. Она живет в моем доме и всегда сопровождает меня.

– Это хорошо, что Бог одарил тебя такой красивой и отважной сестрой. – Хазарин слегка поклонился. – Я вижу по ее лицу, что она к тому же умна и сведуща в разных вещах, а еще стройна, как серна у источника. Тот, чей дом она собой украсит, будет вечно благодарить Аллаха за эту удачу.

– А что такое серна? – не поняла Лютава.

– Это такая дикая и тощая коза, – пояснил Налим и удивился, когда все угряне во дворе разом закатились от хохота.

– Да уж, умеет человек доброе слово молвить! – проговорила Лютава сквозь смех.

Но, судя по взглядам, которые бросал на нее Арсаман, она и впрямь ему понравилась, и известие, что она не замужем, он принял с явным удовольствием. Видимо, у него на родине стройные и загорелые девушки пользовались большим успехом, чем здесь, где царила белокожая и пышнотелая красота.

Обратный путь занял остаток дня: хазары со своими товарами ехали по реке, Лютомер с дружиной сопровождал их по тропе вдоль берега. Он не боялся, что гости убегут, – куда на реке убежишь, да и зачем? Видимо, так же сопровождала их и собственная охрана, остатки которой сейчас сидели в Ратиславле под надежными запорами.

К Ратиславлю прибыли уже в сумерках. Бойников, тем более в сопровождении таких необычных гостей, сразу заметили, и народ кинулся навстречу. Узнав хазар, Ратиславичи загудели удивленно и негодующе, но близко к ладьям пока никто не подходил.

– Это гости торговые, мирные! – кричал Лютомер. – Помогите-ка, люди добрые, товары занести, там и для вас кое-чего найдется!

Послав за княжей челядью, он быстро устроил переноску хазарских товаров из ладей в кладовые, где сейчас было место, а сам повел купцов в братчину.

– Ну, здравствуй, волк Ярилин! – Князь Вершина радостно приветствовал сына. – А ты уже с добычей! Ну, рассказывай! А что же ты обновку свою не надел?

Он смотрел на старый, собственный пояс Лютомера, вместо которого ожидал увидеть новый, хазарский.

А Лютомер смотрел ему в лицо. Нет, князь Вершина не собирался его убивать. Он действительно хотел порадовать старшего сына этим поясом и сейчас чувствовал разочарование именно в этой надежде. Если для Замилы Лютомер был соперником и угрозой, то сам князь понимал, что его первенец в случае беды станет первой же его опорой и защитой.

Лютомер глянул на Любовидовну – но на лице женщины тоже не отражалось ничего, кроме обычного любопытства. Она, видно, уже и позабыла про пояс. Нет, она тут ни при чем.

В братчину поспешно вошла Замила, и Лютомер, спиной почувствовав ее появление, быстро обернулся. Она не рассматривала, какой на нем пояс, – ее раздосадовало уже то, что он жив. Никаких вопросов у него не осталось.

Но Лютомер не спешил обвинять ее. Какие у него доказательства, кроме чутья? Если уж объявлять войну тем двоим, кого князь Вершина особенно любит, то и оружие нужно весомое.

Да и не время сейчас.

Чтобы что-то доказать, нужно признание Галицы. Поэтому, едва оказавшись на княжьем дворе, старший княжич послал Хортомила найти челядинку.

– Получил я пояс хазарский, княже, получил. – Лютомер кивнул и не удержался – посмотрел на Замилу, чтобы хвалиска поняла по его взгляду, что он все знает об этом кусачем подарке. – И сам тебе дар ответный доставил. Может, говорил тебе Богомер, что ездил я вниз по реке поискать хазар, с кем наши лиходеи вчерашние пришли. Так я их нашел и к тебе привез. Во дворе дожидаются. Позволишь ли им войти?

– Что за хазары? – Князь Вершина подался вперед. – Такие же злыдни? Много их? Что за люди? Ты с ними бился?

– Без битвы обошлось, они вроде как люди мирные. Мужей четверо, челяди с два десятка, да там больше холопы. Представляются гостями торговыми, из Итиля. Прикажи допустить их сюда – сами тебе все расскажут.

Князь приказал, и вскоре четвертых хазар уже водили в братчину. Им с трудом расчистили место: Ратиславичи, подогретые вчерашними волнениями, все набились сюда: до смерти хотелось знать, что за гости и с чем прибыли.

Пока хазары, при посредничестве толмача (которого на самом деле звали не Налим, а Алим, что значит «ученый»), снова рассказывали, кто они и откуда, в братчину вошел Хортомил и протолкался к Лютомеру.

– Нет ее нигде, – чуть слышно шепнул он прямо в ухо вожаку. – С утра никто не видел. Бабы говорят, то ли в лес к родне пошла, то ли за травами.

– Поезжай со своими к Просиму, – шепнул в ответ Лютомер. – Если там, привезите. Не захотят отдавать – все равно берите, с мужиками потом разберемся.

Он не удивился тому, что хитрой девки нет в Ратиславле. Даже если бы ее черное дело сладилось, без разбирательств не обошлось бы и ее участие так или иначе выплыло бы наружу. А она, в отличие от любимой княжеской жены, рассчитывать на снисхождение никак не смогла бы.

Хортомил коротко кивнул и вышел, взглядом позвав за собой шестерых парней своего десятка.

– Сестрич твой, стало быть? – расспрашивал тем временем князь Вершина старшего из гостей.

– Истинно так, бек, – отвечал тот, почтительно кляняясь. – Это сын моей покойной сестры и ее мужа, отважного и доблестного Туганаша!

– Сын сестры – все равно что свой сын! Что же ты за сыном так худо смотришь? Сам вроде человек неглупый, знаешь, как на чужой земле себя вести надобно, чтобы хозяев не обидеть и себя под беду не подвести. А он вон что удумал!

– Я с трудом могу поверить своим ушам, бек! Еще когда твой старший сын, доблестный Ла… доблестный и отважный воин, – не вспомнив сразу славянское имя, Арсаман почтительно указал на Лютомера, – рассказал мне об этом, я подумал, что мой бедный раб перепутал славянские слова! Мой племянник разбойничал, похищал чужих женщин! Я умоляю тебя о милости: прикажи привести его сюда и допроси, чтобы и ты, и я услышали, как же все это вышло! Ведь ты еще не приказывал казнить его, он еще жив?

– Жив покуда! – Князь Вершина усмехнулся, видя отчетливый страх в глазах богатого купца, роскошный желтый кафтан которого внушал ему зависть, мало подобающую мужчине. – Богоня, распорядись!

Богомер сделал знак мужчинам, и те вскоре привели вчерашнего пленника, со связанными за спиной руками. Вид у него теперь был помятый и осунувшийся, но такой же гордый и непримиримый.

– Вы его там хоть кормили? – осведомился князь Вершина, окинув пленника взглядом. – Что-то он еле на ногах стоит.

– Кормили, да, говорят, не жрали ничего – ни он, ни другие, – доложили ему.

– А что им давали?

– Рыбы давали. Не хлеб же на этих образин тратить, самим нет!

– Они не взяли бы хлеб! – сказала Замила. – Им вера запрещает принимать пищу, приготовленную руками неверных, то есть всех остальных!

– Ну, было бы предложено! – Борелют развел руками.

Увидев своего вуя, пленник переменился в лице. На лице Арсамана отразились сложные чувства: и облегчение, и досада. Глядя на них, Лютомер понял, что купец с самого начала не одобрял желание племянника поохотиться, и тот, похоже, сделал это родичу назло. Теперь же он в полной мере наказан за непочтительность и ему стыдно – но только перед Арсаманом. Стоявших вокруг «склавинов» он по-прежнему в два зерна не ставил.

– Благодарю Аллаха, что вижу тебя живым, Чаргай! – сказал ему Арсаман. – У меня оставалось на это мало надежды. И хотя погибнуть в бою – великая честь для воина, все же проводить время в плену, в голоде и унижении – совсем не то, чего я желал бы для сына моей любимой сестры. Поведай же нам, как вышло, что тебя обвиняют в столь неблаговидном поступке – похищении почтенных и знатных женщин?

– Почтенных и знатных? – Чаргай бросил на князя взгляд скорее удивленный, чем почтительный или виноватый. – Тогда спроси лучше у него, почему их почтенные женщины ходят везде одни, без единого мужчины, без слуг, да еще и без одежды! Никогда ни моя мать, ни моя сестра, ни другие женщины из достойных семей не могли бы оказаться в лесу одни, да еще ничем не прикрытые! Я подумал, что эти женщины – пери, предназначенные для удовольствия тех, кому посчастливиться завладеть ими. А что ты и любой другой подумал бы на моем месте?

Алим открыл было рот, потом усомнился и бросил взгляд на хозяина. Арсаман закрыл лицо руками, будто в приступе неодолимого стыда, потом поднял глаза и вознес краткую молитву.

– Переводи! Нет, постой, – спохватился он. – Переводи меня.

Лютомер уже смеялся, без перевода поняв речь пленника, люди в недоумении поглядывали на него.

– Чего он такого веселого сказал, а, сыне? – Князь Вершина нахмурился.

– Вон, толмач перевести боится, – смеясь, ответил Лютомер. – Этот упырь говорит, что у них там женщины без мужчин по лесу не бегают и голыми не ходят. А раз ходят, значит, ничьи, бери кто хочет. Вот он и взял, какие понравились.

Алим закивал хозяину, который подыскивал слова объяснений: дескать, уже все объяснили. Ратиславичи гудели: кто-то смеялся, кто-то возмущался.

Арсаман поймал взгляд Замилы и понял: жена хозяина, обликом так не схожая со славянскими женщинами, его понимает и может стать его союзником.

– Произошло недоразумение, и ты, я надеюсь, поймешь это, бек! – снова обратился он к князю, кланяясь. – Мой племянник никогда не видел, чтобы почтенные женщины ходили без сопровождения мужчин и слуг, особенно когда одежды их… э, не дают представления об их знатности!

– Не видел он! То его беда! – отрезал Богомер. – Кто он такой, чтобы в чужую землю со своим обычаем ходить! Он наше племя оскорбил, наших богов разгневал! Не знал – так впредь будет знать!

Братчина одобрительно зашумела.

– Это что же, каждый теперь будет чего захочет творить, а потом оправдываться: не знал, дескать!

– Ратиславичи, тише вы! – прикрикнул князь Вершина, и народ приумолк. – Зачем нам их кровь – лучше мы с них за обиду виру возьмем!

– К тому же я должен сказать тебе, бек, что мы приехали сюда с соизволения Святомер-бека из Твердина! – торопливо вставил Арсаман, пытаясь дать общему гневу другое направление. – Он заверил нас, что эта земля подчиняется ему и что он позволяет нам пользоваться здесь всем, в чем у нас будет нужда!

– Опять князь Святко! – Богомер в досаде хлопнул себя по колену, и люди опять загомонили.

– Это он вас обманул! – закричал боярин Будояр, с трудом одолевая шум. – Князю Вершине и роду его принадлежит земля угренская, князь Святомер здесь не хозяин!

– Помоги нам, госпожа! – Другой хазарин, Тунюк, умоляюще сложил руки, обращаясь к Замиле, в которой узнал восточную женщину. – Только твое милосердие сейчас спасет нас!

– Так, выходит, во всем виноват князь Святко! – воскликнула она. – А эти люди находятся под защитой закона гостеприимства! Неужели ты нарушишь этот закон, князь Вершина?

– Ну, вот что! – Князь хлопнул по столу. Он уже продумал, что ему будет выгоднее. – Князь оковский этих людей обманул, а все из злобы к нам и зависти! Не будем же казнить невинных, не возложим на них чужую вину! А то, что оскорбили наших жен и дочерей, то пусть выкупят. Пусть Гореничам подарки дарят, чтобы обиды не держали. А сестрича твоего, гость, мой сын в полон взял, теперь его воля над ним. Хочешь выкупить – сам с ним договаривайся, дорого ли попросит.

Выслушав торопливый перевод, хазары принялись кланяться, прижимая руки к груди. Народ еще гудел, но теперь с новым чувством рассматривал роскошные кафтаны гостей. Если они в простой день цветное платье носят, значит, стало быть, богатство у них несчитанное, немереное!

– Прошу тебя, назови цену, за которую ты согласен вернуть свободу моему слишком пылкому и неосмотрительному племяннику, о доблестный и милосердный воин! – Арсаман тем временем кланялся Лютомеру. – А моя дружба и благодарность к тебе и твоей прекрасной сестре, – он бросил быстрый взгляд на Лютаву, – поистине будет безгранична!

– Ну, завтра посмотрим, что у тебя хорошего есть, может, и сыщем что-нибудь подходящее, – посмеиваясь, ответил Лютомер. – А если не найдем ничего по нраву, не обессудь – мне конюх хороший давно нужен! Ведите-ка его обратно покуда, соколы! – Он кивнул своим бойникам. – Пусть еще ночку в овине скоротает, подумает, как надо обычаи чужой земли уважать. А нам восвояси пора, дядька Хортогость, чай, заждался, все глаза проглядел!

Чаргая увели, Лютомер и Лютава, простившись, тоже вышли. Арсаман старался не подать вида, но чувствовал досаду, что даже при нем его благородного племянника снова заперли, как преступника. Но купец молчал, понимая, что сейчас не время обижаться. Все могло сложиться для них гораздо хуже.

Однако самих купцов теперь считали здесь гостями и посадили за столы. Замила поднесла первую чашу Арсаману – больше никто из княжеских жен все равно не стал бы приветствовать чужаков.

– Благодари Аллаха за его великую доброту к тебе и твоему племяннику! – ломаным, почти позабытым арабским языком шепнула она. – Будет счастье, если он посидит в темнице еще только ночь. Старший сын бека – оборотень, он волк, безжалостный и беспощадный. В этой стране у вас только один друг – это я.

Она не могла разговаривать с купцом долго и отошла, но он бросил ей вслед благодарный взгляд. Не от хорошей жизни Арсаман Пуян забрался так далеко в эту дикую страну, и хоть один друг был ему здесь очень нужен.

Глава 3

С самого утра на Волчий остров явился княжеский паробок по имени Ячмень – от имени хазар пригласить Лютомера вести переговоры о выкупе. Но застал он там только дядьку Хортогостя, руководившего упражнениями младших.

– Варги нету дома, да и волхва в лесу – нет тут никого, ступай себе, – неприветливо буркнул он.

– А где же варга?

– Много знать хочешь – любопытные долго не живут.

Знатный хазарский гость и его доблестный племянник могли бы обидеться, если бы узнали, как мало Лютомер сейчас о них думал и какой ничтожной особе предпочел целиком уделить свое внимание, время и силы. Хортомил, которого он еще вчера послал на займище Просима искать Галицу, там ее не обнаружил. Лютомер его неудаче не слишком удивился – найти ее у свекра было бы слишком просто. А чем дальше он раздумывал над этим делом, тем яснее становилось, что все здесь далеко не просто, а, наоборот, гораздо сложнее, чем казалось на первый взгляд.

Займище, где жил со своими немногочисленными домочадцами старый бортник, находилось не слишком далеко, и Лютомер пошел пешком. Ходьба его не утомляла, да и разница во времени мало что решала. Сейчас главным было встать на след.

И след действительно имелся. Лютомер умел даже в человеческом облике брать след по запаху, как это делают волки и собаки, но он умел и другое, причем на это другое умение полагался больше. Он умел видеть память вещей, а ведь тропинка и деревья по ее сторонам тоже помнят, кто мимо них проходил. Настроившись внутренне на образ Галицы, Лютомер так отчетливо ощущал ее присутствие, словно она шла впереди и он все время видел ее спину. Она проходила тут совсем недавно, чуть больше суток назад. Вчера на рассвете, когда они с Лютавой и бойниками выходили с Ратибоева займища на поиски хазар, а несчастный Плакун мчался к ним, везя за пазухой свою смерть, она, сотворившая эту смерть, шла вот этой тропой, в другую сторону от Ратиславля. Может быть, она все-таки на займище, просто Хортомил не сумел ее найти? Ведь она вмиг сумела спрятать Хвалиса так надежно, что его не нашла даже Лютава, – обмануть и отвести глаза простым бойникам ей удалось бы еще легче… Если они не ошибаются и она дйствительно умеет гораздо больше, чем они раньше думали.

Но найти Галицу и тем более Хвалиса на Просимовом займище Лютомер не рассчитывал. Чутье ему подсказывало, что простые решения здесь не помогут. Чтобы взять след зверя, нужно прийти на место, где он точно был. А что этим местом станет займище Просима, где обитает семья покойного мужа Галицы, Лютомер не сомневался.

Быстрым и неслышным «волчьим» шагом он шел по тропке, не спуская «внутренних глаз» с образа Галицы, и пытался вспомнить и собрать в кучу все, что он о ней знает. А это оказалось не так легко. Ведь никто и никогда раньше не обращал на нее особого внимания. Она была как воротный столб, мимо которого каждый день проходишь по десять раз и не замечаешь, пока однажды он вдруг не кинется тебе наперерез и не вдарит по лбу!

Ее мать, Северянка, жила в Ратиславле холопкой и тоже имела славу знахарки. От кого она родила дочь, никто не задавался вопросом – ну, погуляла девка на Купалу как следует, так оно богами и задумано. Имело значение только то, что молоко у Северянки еще не кончилось, когда княжеская рабыня-хвалиска родила очередного младенца. Это был ее третий ребенок: двое первых умерли новорожденными, и с третьим, как все думали, будет то же. Но то ли потому, что под рукой оказалась подходящая кормилица, то ли судьба такая, но мальчик выжил. Видимо, тогда-то Северянка и подружилась с Замилой: после родов та была слаба, ничего еще не понимала в языке и обычаях, всего боялась и твердо верила, что старшая жена князя ее ненавидит и постарается погубить вместе с ребенком. На самом деле Семилада тогда не обращала на нее особого внимания, никак не предполагая, что князь Вершина так привяжется к этой смуглой черноглазой женщине и ее сыну.

Под присмотром кормилицы Хвалис проводил первые годы своей жизни, играл с ровесницей – молочной сестрой. Лютомер, будучи старше их на шесть лет, не обращал никакого внимания ни на черноволосого мальчика, ни на его подружку. В возрасте двенадцати лет Лютомер переселился в Варгу и потерял из виду Северянку с ее дочерью. Когда и как умерла Северянка, когда Галица вышла замуж, когда и почему овдовела – ничего этого он не знал, потому что какое ему было дело до какой-то холопки? Только теперь он начал с опозданием понимать, что все это, пожалуй, очень важно. Ведь умение плести чары, убивающие через крохотную каплю крови, не падает с неба. Такое умение нельзя найти под кустом или получить в подарок. Его выращивают в течение долгих лет, причем под чьим-то мудрым и внимательным руководством. Чтобы найти выход в Бездну и получить возможность пользоваться ее силой, нужно долго и притом умело ходить по тропам Нижнего мира.

Но малейшая щель грозит прорывом из Бездны в мир. Во все времена находились люди, желающие за счет силы Бездны увеличить свою собственную силу, не задумываясь о последствиях для мира в целом. И столько, сколько существует человеческий род, «нижние» волхвы стоят на страже, оберегая границу от проникновений и прорывов. И первый неусыпный страж среди них – сам Велес, Страж Пограничья. Обнаружив чью-то попытку открыть такую щель, Лютомер не мог и не имел права отступить, пока не найдет виновного и навсегда не пресечет его попытки в этом роде.

Вчера, вернувшись домой, он призвал на совет Лютаву, надеясь, что сестра, которая еще семь лет прожила в Ратиславле, когда он уже оттуда ушел, помнит больше. Но и Лютава не замечала за Галицей никакой особой мудрости. Та вообще не походила на злую ворожею: не дичилась и не сторонилась людей, была всегда весела, общительна, приветлива, лучше всех знала все окрестные новости и хорошо разбиралась в простых житейских делах. Больше всего, как казалось, ее заботили поиски нового мужа. Причем она не обделяла благосклонным вниманием ни молодых парней, ни вдовцов, ни женатых мужчин, за что два или три раза какая-нибудь баба пыталась, сорвав убогий вдовий повой, драть ей волосы. И это – сильная колдунья? Даже сейчас Лютомер с трудом в это верил. И снова вспоминал свое же сравнение насчет меча: если я не буду упражняться на глазах у людей, никто и не догадается, что я это умею. А когда догадается, будет поздно. Его грызла досада, что он так опозорился, оказался слеп, как щенок. Какая-то баба обдурила его, сына Велеса! Эта досада подогревала его охотничий азарт, внушала желание непременно найти знахарку, взять за горло и доподлинно выведать – что, как и зачем.

– Если сама она не могла, может, духом-покровителем обзавелась? – только и смогла предположить Лютава. – Но откуда у нее покровитель? Старая уже, кому она нужна?

– Почему – старая? – Лютомер пожал плечами. – Они с Хвалисом одногодки, ведь ее мать его кормила. А Хвалис всего на год старше тебя!

Лютомер усмехнулся: сестра сама себя почти что обозвала старухой.

– Все равно! – не сдавалась Лютава. – Духов-покровителей при посвящении получают, а то ты не знаешь! А какое посвящение в ее-то годы! Семь лет назад надо было! А теперь-то что?

– Так, может, она тогда и получила? Семь лет назад?

– И Темяна ничего не заметила?

– Видать, без Темяны обошлись.

И снова они могли лишь в недоумении смотреть друг на друга. Пройти посвящение без руководства волхвов почти невозможно. А волхв уж точно увидит, избран ли посвящаемый богами или духами, и если избран, то какими. Избранному меняют имя – давая то, какое подскажут боги. Именно так Лютава, в детстве звавшаяся Нележей, получила свое имя в честь одного из воплощений Марены, а Лютомер – свое, в честь Ярилы. Да и сама бабка Темяна тоже стала Темяной, когда при посвящении ее выбрала Темная Мать – Марена. Но с Галицей ничего такого не произошло, да никто и не ждал. Кто она и кто ее мать? Однако вот ведь! Обойтись без волхвов можно, только если сильный дух сам выберет себе человека и сам скажет ему об этом. Но тот, не обученный и не защищенный силой и мудростью волхвов, станет не хозяином, а рабом этого духа.

– Пойти, что ли, к Темяне поговорить? – предположила Лютава. – Может, она что-то знает?

– Сходи, – одобрил Лютомер. – А я к Просиму схожу. Сдается мне, что он скорее бы Галицу такому научил, чем бабка Темяна.

На одной из полян Лютомер заметил мужчину с косой и рослую женщину с граблями. Это был средний сын Просима со своей женой – пашен бортники не пахали, но корову и несколько коз держали, поэтому выкашивали все лесные полянки и прибрежные луговины. Младшего сына, еще не женатого, и самого старика нигде видно не было – должно быть, у них нашлись другие дела. Обойдя краем, чтобы не попадаться на глаза, Лютомер свернул на едва заметную тропку, ведущую к займищу.

Несколько раз он приметил борти, расположенные на высоких деревьях и помеченные княжеским знаком. Возле дупла висел на крепкой веревке обрубок здоровенной колоды. Это нехитрое приспособление служило защитой от медведей – чем сильнее косолапый оттолкнет досадную помеху, преграждающую дорогу к дуплу, тем сильнее она с размаху вдарит по бурой голове. Лютомер усмехнулся на ходу: а болтают, будто Просим знает какие-то особые «медвежьи слова», позволяющие договориться с лесным хозяином. Лучше, чем колодой по голове, никакое слово не убедит.

Вскоре лес впереди поредел, показалось займище: изба, хлев, клеть-кладовка, баня за общим тыном из толстых бревен, с медвежьим черепом над воротами. Створки были открыты, след Галицы вел прямо туда.

Дойдя до ворот, Лютомер вдруг остановился и замер, присматриваясь. Из ворот наружу вел другой след этой женщины, почти такой же свежести. Получалось, она пришла и сразу ушла, а более новых следов не имелось. Причем ушла она не одна. Рядом с ней отпечатался образ молодого парня – младшего Просимова сына.

Не заходя в ворота, Лютомер пошел по новому следу. Тот обогнул тын и вывел на узкую тропинку к лесу. Дойдя до опушки, он вдруг исчез – кончился, как отрезало. Лютомер даже огляделся, словно ожидал увидеть Галицу и парня сидящими на ближайших соснах. Разумеется, там никого не оказалось.

Но люди не летают, и как эти двое пришли на это место своими ногами, так должны были и уйти, хоть в какую-нибудь сторону. Лютомер принялся ходить широкими кругами, отыскивая потерянный след. Но земля и сосны молчали. Пропавших они не помнили. Ну, допустим, Галица, в свете ее новых способностей, могла обернуться галкой и улететь. Но куда она дела парня? В клюве унесла? В перышко обратила? Такого не сумел бы даже сам Лютомер.

Делать было нечего. Эта опушка ничего не могла ему дать. Вернувшись по тропе к займищу, Лютомер неслышно проник за ворота.

Дети, мальчик лет пяти и девочка чуть постарше, играли во дворе и замерли, вдруг увидев рядом незнакомца. Кроме полуседой головы при молодом лице и мощной фигуре, в его внешности не было ничего особенного. Даже накидку из волчьей шкуры он по жаркому времени оставил в Варге, а узоры на рубахе и поясе такие крохи еще не умели различать. Но дети особенно проницательные создания, они сразу поняли: к ним явился тот самый волк, которым их всегда пугали, если они не слушались. Но почему сейчас, не ночью, среди бела дня, когда они не делали ничего плохого, а просто играли! А матери с отцом нет дома, только дед, а он хромой, еле ходит. И возится в хлеву – их съедят, а он ничего не заметит!

В хлеву действительно что-то стучало. Пройдя мимо застывших от ужаса детей, Лютомер неслышно встал на пороге. Старик возился в углу, отчищая стойло, но тут же выпрямился и обернулся, точно его тронули за плечо.

– А! – только и сказал он, увидев в двери высокую плечистую фигуру. – Волк за мной пришел! Ну, судьба такая. Бери, раз пришел. Детей не тронь только, они-то не виноваты.

– А ты, стало быть, виноват? – спросил Лютомер. – Выйдем-ка, а то воняет больно.

– А тебе что, коровий дух не по вкусу? – Просим ухмыльнулся. – По зимам-то как еще на него твоя серая братия бежит, вона какой тын взгородили, а и то через него прыгают.

Лютомер чувствовал, что старик не шутя видит в нем свою смерть, но относится к этому как к заслуженному наказанию и даже где-то избавлению. У старика было большое горе. И рубаха на нем была со знаками Марены – такие носят, когда в семье недавно кто-то умер. Причем рубаха старая, ношеная и застиранная. Ну, конечно. Ведь покойный муж Галицы Просиму приходился сыном.

– Я не за коровой пришел и даже не за тобой, – сказал Лютомер, когда они остановились во дворе перед хлевом, где уже припекало поднявшееся над лесом солнышко. – Я за твоей снохой-вдовой.

– Твои уж искали вчера, а у меня…

– У тебя ее нет, я знаю. Она приходила сюда вчера поутру и почти сразу ушла. Вон туда, к лесу. – Лютомер показал за тын. – Куда она ушла?

– К лешему! – Старик злобно сплюнул. – Там ее ищи, тебе оно сподручно.

– Подумай, старик, – спокойно предложил Лютомер. – Тебе труд невелик, а людям польза.

Старик скривился. Лютомер чувствовал, что имя Галицы вызывает в душе Просима тяжелую черную ненависть – но и он, Лютомер, тоже. Старик не видел разницы между ними, одинаково способными ходить в Нижний мир, и не понимал, что если Галица ищет проход в Бездну, то Лютомер, напротив, ищет способ ей помешать.

Так бывает нередко. Довольно многие простые люди боятся Велеса, считая его порождением и владыкой Бездны, в то время как он является ее стражем, не позволяющим силам Бездны проникнуть в мир. Боятся Марены, считая ее, богиню смерти, той самой Бездной, в то время как Велес и Марена оберегают нижние ярусы упорядоченного мира. Они принадлежат к Всебожью Родову и тем самым противоположны бездне в той же мере, что и боги Верхнего мира – Перун, Сварог, Макошь, Дажьбог. Так часто бывает – борющегося с каким-либо злом часто смешивают с самим этим злом, потому что привыкли видеть их рядом. Но Лютомер не обижался. Плохо только то, что от таких людей бывает труднее добиться помощи, если вдруг она нужна.

Ничего не добавив, Лютомер посмотрел на детей, бросивших игру и забившихся за поленницу. Однако в избу они не уходили – было страшно, но любопытно. И прежде чем старик сообразил, куда смотрит гость, и раскрыл рот, мальчик, его внук, вдруг вылетел из-за поленницы на четвереньках и разразился задорным щенячьим лаем. Девочка постарше, тоже на четвереньках, выбежала вслед за братом и несколько раз гавкнула – боязливо, но и предостерегающе, дескать, уходи, это наш дом! Лютомер, улыбнувшись, вдруг по-волчьи оскалил зубы и коротко грозно рыкнул – обоих «щенков» как ветром сдуло, только из лопухов за углом бани доносились возня и испуганное поскуливанье.

– Видел? – Лютомер перевел взгляд на Просима. Тот замер с открытым ртом, опираясь на измазанные в навозе деревянные вилы. – Не упрямься, дедушка, а то ведь внуки всю жизнь в собачьей шкурке проходят. Куда девка девалась?

– Говорю же – к лешему! – Просим отмер. Руки у него тряслись, лицо дрожало, в глазах горели злоба и тоска, но он знал, что с оборотнем ему не тягаться. – Знать ее не хочу, проклятую! Сам я виноват, дурень старый! Зачем в род ее взял! Упрямка привел – вот, говорит, отец, это жена моя! И ведь знал, что приворожила, да крепко – если отсушивать, то помрет парень! Выгнать бы их взашей, пусть бы жили, как знали, да нет, пожалел, сын все-таки, старший, опора и подмога! А ведь выгнал бы – хоть бы младшего уберег! Ведь знал! А теперь через нее и без детей, и без внуков останусь!

– Ты, старик, присядь, – предложил Лютомер и указал на чурбан для колки дров. – А то сердце лопнет от натуги. С мертвыми разговаривать – возни много, а у меня времени нет. Толком можешь рассказать?

– Толку тебе! Змея подколодная! Идем, покажу тебе толк! – Старик вдруг заторопился и заковылял к воротам, опираясь на вилы. Без опоры он уже не мог ходить, потому что нога, сломанная несколько лет назад при падении с дерева, срослась неправильно. – Идем! Покажу!

Лютомер пошел за ним. Старик, как он и думал, свернул за тын, прошел по тропинке к лесу, но не остановился там, где исчез след, а заковылял дальше. На ходу он что-то бормотал, но Лютомер не разбирал ни слова. В душе старика бушевали ненависть, горькое горе и отчаяние.

Тропинка скоро кончилась, потянулась низкая, заболоченная местность. Под ногами кое-где хлюпала вода, потом земля снова поднималась, моховые кочки сменялись травой и папоротниками. Старик все ковылял, хотя уже очень устал.

А потом Лютомер почуял запах гари.

– Вот! – Старик остановился возле невысокого холмика, совсем свежего, обложенного дерном. Серая лесная земля в тех местах, где этот дерн взяли, еще была хорошо видна. На вершине холмика стояли, привалившись друг к другу боками, два горшка, с кашей и сытой. – Вот тут мой Заревка! Вот тут мой голубчик!

И старик заплакал, упав на колени на свежий холмик и склоняясь головой к дерну.

Лютомер поднес руку к холмику открытой ладонью вперед, хотя уже все понял и так. Под холмиком лежало свежее кострище с костями молодого парня, умершего какой-то очень нехорошей смертью. И если бы не огонь и не умение самого Просима, парень на третью ночь после смерти пошел бы на старое место – к живым – и передушил бы всех до единого. Включая годовалого нетя, который сейчас поскуливает в зыбке, поскольку тоже думает, что он щенок.

На поляне был разлит дух свежей смерти. Марена заглядывала сюда не далее чем сутки назад. Однако дух еще три дня после смерти остается возле тела, потому раньше и не хоронят. А духа здесь, рядом с поспешно устроенной могилой, не было! Лютомер даже поднял голову и оглядел еловые лапы над собой, точно надеялся увидеть пропажу где-то там, хотя знал, что дух вообще нельзя увидеть глазами.

Старик все плакал, неловко вскрикивая и кашляя. Мало того, что младший сын пропал, так и он, отец, еще должен был запирать его в могиле чарами, как упыря и врага. И похоже, Просим понимал, в чем тут дело. Понимал, потому и устроил погребение так поспешно и теперь так сокрушается.

– Ты пробовал с ним говорить? – спросил Лютомер.

– Не отвечает, горемычный мой, – пробормотал старик, рукавом утирая лицо. – Не позволено ему…

Не позволено… Знать, кто-то не позволил. И этот загадочный «кто-то» находился неподалеку. Лютомер всем своим существом ощущал где-то рядом присутствие невидимого зла. Поначалу, отвлекшись на странную могилу, он его не заметил, но теперь это присутствие ощущалось все сильнее.

Лютомер оглядывал ближайший лес внутренним взором. Широкий черный след, не видный простому глазу, вел от этой могилы куда-то за ели… Вернее, из-за елей сюда. И там, чуть подальше, таилось какое-то совсем нехорошее место.

Лютомер сделал шаг. Даже он, оборотень, чувствовал себя неуютно и тревожно. Но идти было надо.

– Ступай, ступай! – крикнул старик ему вслед. – Нет, погоди! Я тебе покажу!

Тяжело припадая на ногу и опираясь на вилы, Просим обогнал Лютомера и скрылся за елями. Лютомер нагнал его возле ямы. Когда-то буря вывернула высокую ель из земли, образовалось углубление, в котором постепенно скопилась вода. Сейчас в яму свешивались корни, мох, но было заметно, что совсем недавно ее тревожили.

– Гляди-ка! – Тяжело дышащий старик указал ему черенком вил вниз. – Под воду гляди. Видишь?

И Лютомер увидел. На первый взгляд казалось, что на дне ямы под прозрачной рыжеватой водой лежит несколько круглых белых камней. Но он сразу понял, что это не камни. Это черепа. Три, четыре… Шесть… Да, шесть. Виднелось два костяка, остальные были перемешаны и разрознены. А потревожил эту яму Просим, когда вчера доставал оттуда тело своего младшего сына…

Уже догадываясь, что все это значит, Лютомер протянул ладонь в сторону черепов. Не сразу, неохотно, выпитые до дна кости все же откликнулись, перед глазами стали появляться смутные образы. Красовик из Переломичей, молодой мужик, недавно женившийся… Пошел на охоту и не вернулся. Шумила, старший сын излучинского старосты… Грач, рыбак… А, старый знакомый – Громник, холоп-кожемяка из Ратиславля. Его исчезновение Лютомер хорошо помнил – три года назад об этом много говорили, его искали и семья, и князь, и все недоумевали, куда кожемяка-то мог подеваться? Рыбак, ладно, мог из челна головой о камень навернуться, охотника в лесу медведь мог заломать или болото затянуть…

Вот оно, общее для всех болото. И никому – ни родне пропавших, ни князю, ни волхвам – не пришло в голову связать исчезновения людей с девчонкой из княжеской челяди, вчерашним ребенком. Который каким-то образом изловчился найти щель в Бездну и скармивать ей людей, чтобы взамен тянуть оттуда силу.

– Который… который тут Упрямка, не знаешь? – тихонько спросил старик. – Не разберу я… не отзывается…

– Вон тот, – Лютомер кивнул на один из черепов. – Достать?

– Достать бы… Погрести по-человечески… Жертвы принести… Да поможет ли? – Старик вздохнул и тяжело опустился прямо на мох. – Что толку кости ублажать, когда душа вся сожрана! Она ведь и к Подмоге подкатывалась. – Подмогой звали его среднего сына. – Сразу как овдовела, да уходить не хотела, все говорила, около тебя, батюшка родненький, хочу век вековать! Тьфу, возьми ее леший! Да слава чурам, парень уже женился тогда. А жена как увидела, куда эта дрянь свои глаза бесстыжие наставила, так волосья ей подрала, рожу расцарапала, а потом взяла в сенях косу да и погнала прочь со двора. Тогда та и ушла в Ратиславль обратно, растрепой. Вот ведь – девка глупая, а лучше меня поняла, что нечего эту лешачиху в доме приваживать!

Девка глупая и то догадалась… Лютомеру хотелось зажмуриться от мучительного стыда. Все оказалось еще хуже, чем он думал. Он считал, что вчерашнее покушение должно было сделать его первой жертвой колдуньи. А оказывается, этих жертв уже семь! Одного за другим, по человеку в год, она уводила мужчин в лес – сперва девчонка, потом замужняя женщина, потом молодая вдова. Все творилось под носом у волхвов и у него, Лютомера, но никто ничего не замечал! И это место! Он-то думал, что в Ратиславле и в окрестном лесу для него нет тайн. А оказалось, что вот здесь, в каких-то пяти верстах, много лет стоит открытым лаз из Нижнего мира, проделанный каким-то тамошним духом для своих целей. А он все эти годы бегал волком по округе, мог унюхать след любого зайчонка – а этого лаза не замечал.

– Но кто же ее научил? – Лютомер посмотрел на старика, скорчившегося на мху, как трухлявый гриб. – Я думал, ты, дед. А выходит, другой кто-то. Кто?

– Кто? – Просим уколол его взглядом. – А ты не понял, Велесов сын? От кого ее мать-то родила, ты знаешь?

– От кого?

– Вестимо, не княжеское это дело, за девками глядеть, кто с кем по кустам гуляет! – с издевкой продолжал старик. – А она, Северянка-то, на Купалу с лешим-батюшкой похороводилась. Вот и нагуляла.

Так бывает – в Купальскую ночь или во время новогодних колядок, при угощении умерших, когда грань между Этим Светом и Тем истончается и становится преодолимой, духи завладевают телами наплясавшихся до одури людей. Видно, и тогда какой-то парень впустил в себя лешего да и повстречал Северянку. Парень-то утром и не вспомнил ничего, а последствия сказались вот когда – через двадцать лет!

– Это ему жертвы? – Лютомер кивнул на черепа, но сам знал, что нет. Не водится в здешних лесах такого лешего, чтобы каждый год требовал человеческую голову. Такого лешего он сам бы загрыз… опыт имеется.

– Не ему. Он, батюшка, так много не просит. Ну, меду горшочек, хлеба каравай, молочка там… – Бортник, вынужденный жить в мире с Лесом, хорошо знал, как с ним обходиться. – А пуще всего слово доброе, он и доволен. А тут иное дело.

– Какое? Начал, так говори, дед. – Лютомер пристально взглянул на бортника, стараясь подавить досаду. – Ты с этой тварью лучше всех, выходит, знаком. Поучи уж нас уму-разуму, хоть и с опозданием. Может, хоть кого-нибудь уберечь успеем. Или думаешь, что она больше за Подмогой твоим никогда уже не придет, косы убоявшись?

– Да чтобы я ее на порог… Да я сам косу возьму!

– А как ты эту яму нашел? Недалеко ведь от займища. Неужели раньше здесь не ходил, за столько лет ни разу?

– Да ходил. Вон там у нас еще три борти, – старик кивнул куда-то на лес, – и я мимо ходил, и Упрямка… А там, за логом, излучинцев пашня была, три года пахали, теперь второй год как бросили, не заросло еще. Все ходили, – он опять сглотнул и замолчал, заново осознав, что из трех сыновей-помощников ему остался только один. – Да зачаровано было. А теперь, как меньшой пропал, меня прямо как ножом по сердцу. Чую – беда. Пошел, поклонился, попросил… Мне и показали… А так бы еще семь лет мимо ходил…

– Семь лет… – повторил Лютомер.

У него мелькнули сразу две догадки, разные, но дополняющие друг друга. Сейчас Хвалису девятнадцать лет, Галице, стало быть, тоже. Семь лет назад им было по двенадцать, и они принимали посвящения. Лютава говорила вчера: уж не обзавелась ли Галица духом-помощником – да только кто ей, дуре старой, помогать возьмется? Духов-помощников получают при посвящении. Но не все и не всегда, а только те, кто сумеет убедить духа служить себе, кто достоин этого своим происхождением, кому помогут старшие и мудрые… У Галицы не было ничего – ни мудрости, ни рода, ни наставников. Только мать-холопка и отец-леший. И этот-то отец мог научить ее, как привлечь духа Нижнего мира. Посредника между миром и Бездной. Эти не разбирают, что за человек. Они будут служить любому, кто их накормит. Но если Лютава в благодарность своим духам-покровителям разбрасывает по траве кусочки хлеба и брызгает молоком или медом, то духи Нижнего мира желают человеческой крови.

А спускаться вниз гораздо легче, чем подниматься вверх. Добывать оттуда силу проще, и плоды такой ворожбы зреют быстрее.

– Ты знаешь, дед, такие чары, чтобы семь лет духа кровью кормить? – спросил Лютомер.

– Дошло наконец! – угрюмо буркнул Просим. – Как пешком до Ирия! Есть такие чары. Семь лет духа кровью кормят, а он растет. И через семь лет помогать начинает. Вот она себе и вырастила.

Да уж, вырастила. Лютомер молчал, одолеваемый стыдом за свою слепоту и глупость.

– Ладно, слезами горю не поможешь. – Он встал и оправил пояс. При этом ему снова вспомнился хазарский «подарок», из-за которого и он мог оказаться там же, где сейчас был Просимов сын. – Вот что, дед. Если она вдруг появится, если ты хоть след ее в лесу учуешь, или расскажет кто, или птица чирикнет – сразу мне дай знать. Пришли кого-нибудь, пусть только скажут, что у Просима-де новости есть – я пойму. Она не только мой враг. Упыри всегда на старое место идут – она еще за твоими домочадцами придет.

– Пусть-ка придет, – пробормотал старик. – Уж я встречу…

Лютомер попрощался и пошел прочь. Через эту яму Галица проникала к своей щели в Бездну, но идти тем же путем Лютомеру было еще рано. Чтобы не оказаться утянутым в черную тьму, к такому походу надо как следует подготовиться.

Проходя мимо тына, он снял свое маленькое заклятье с Просимовых внуков, воображавших себя щенками, а взамен наложил на ворота другое, охранительное. А то ведь родители на покосе, а дед еще долго будет сидеть возле следа, уводящего в недоступные человеку пространства, где отныне крылся его кровный враг. И Лютомер был не склонен недооценивать возможности немощного старика.

Лютава тем временем побывала у бабки Темяны. Та выслушала ее молча, пытливо посматривая на внучку.

– Знала я, что кто-то в нашей волости Бездну кормит, – наконец сказала она. – Уж лет пять замечала.

– И что же? – воскликнула Лютава. – Что же не сказала?

– Пять лет назад от тебя еще толку не было. – Бабка слегка усмехнулась. – Да и от брата твоего. А потом… Я два последних года было думала, не вы ли?

Лютава даже не сразу поняла ее, а потом, поняв, покраснела от изумления и даже негодования.

– Мы? – только и выдавила она.

– Вы ведь… в Лесу Праведном живете. – Бабка с намеком посмотрела на нее. – У вас все не как у людей. Я и думала: может, хотите силой запастись, чтобы… свой Лес Праведный обезопасить?

– Да что ты, бабка! – Лютава чуть не заплакала от обиды. – Да разве мы можем? Да разве бы нам в голову пришло?

– Ладно! – Своей загрубелой морщинистой рукой бабка потрепала ее по голове. – Знаю, что не вы. А на кого мне поначалу было думать? Числомера тут у меня, на глазах. – Она кивнула на «зрелую Марену», которая сидела с шитьем тут же в землянке. Та только пожала плечами: дескать, а мне-то зачем? – Велерог тоже не станет, а больше никому и не суметь. А вы двое – вы сила, – задумчиво проговорила старуха. – В вас Велес и Марена живут, пока вы вместе. Разойдетесь – потеряете их. Ну, не совсем, но часть силы уйдет. А силу терять жалко. Не каждый это стерпит.

Лютава сидела, не поднимая глаз. Бабка, наверное, единственная в волости знала, насколько полна их связь друг с другом и каким образом детям волхвы Семилады удается собирать в себе так много силы Велеса и Марены. Люди думали, что всему основа – происхождение Лютомера, который был зачат в священную ночь встречи Лады и Велеса и потому считался сыном Подземного Владыки. Это, конечно, само по себе значило немало, но бабка Темяна, как старшая волхва волости, знала, что половину силы Лютомеру обеспечивает его близость с сестрой Мареной. Будучи парой, они полнее других волхвов уподоблялись своим божественным покровителям, а ведь именно подобное обладает властью влиять на подобное. И пусть этим самым они нарушали строгий запрет, действующий для обычных людей, бабка понимала, что они не так уж виноваты и что их вина идет на пользу всему племени, поскольку привлекает милость Нижних владык. Но Темяна понимала и то, что эта близость с богами отдаляет ее старших внуков от человеческого рода. А значит, делает опасными.

– Я последний год другого виноватого ищу, – добавила бабка. – Да не найду никак. И Велерог ищет. Да молчат наши духи. Не знают они, кто Бездне служит. Знать, его помощник посильнее будет, раз умеет от нас следы прятать.

– Мы найдем, – упрямо пообещала Лютава. – Она хотела убить Люта.

И это самое означало, что найти Галицу и ее загадочного помощника, а потом сделать так, чтобы они больше никогда своих попыток не повторяли, отныне становится главной целью ее жизни.

– Вы найдете! – Бабка снова потрепала ее по голове. – Волки вы мои…

А в Ратиславле жизнь шла обычным порядком. Галицу никто не искал: княгиня думала, что та у Просима, а остальным не было дела, где она. В святилище уже стоял первый, зажиночный сноп, с нетерпением дожидаясь своей пары, на полях везде виднелись согнутые спины, простые повои женщин, беленькие платочки девушек, повязанные от солнца.

На третий день хоронили тех двоих, что погибли в битве с хазарами. Над лесом тянуло дымом со стороны спрятанного в глуши Марениного святилища, на поле у Солнце-Камня сродники устроили могилку, куда положили прах погребального костра. Хазарам надлежало благодарить своих богов, что в этот день они сидели в крепком овине за надежными запорами и не напоминали своим видом Ратиславичам, кто отправил на тот свет Порошу и Пичугу. Арсаман все это понимал и за весь день, пока Ратиславичи пили на погребальном пиру, вообще не высовывался из Замилиной истобки, но тем сильнее хотел поскорее вернуть свободу своим людям, которые сейчас оставались совершенно беспомощны.

Поэтому на следующий день он прямо на рассвете отправил на Волчий остров самого молодого из своих товарищей, купца по имени Карсак. Хмурый Дедила не сразу согласился позвать варгу, но наконец постучался в дверь маленькой землянки на отшибе, предназначенной для волхвы. Там жила Лютава, однако на стук через некоторое время открыл Лютомер – полуодетый, с растрепанными длинными волосами, хмурый и невыспавшийся.

– Просит вас Арсаман и прочие хазары пожаловать в Ратиславль, о выкупе сговориться, – сказал Ячмень. – А то уж больно у купца за сестрича сердце изболелось, говорит, – сидит ведь, бедный, взаперти, света белого не видит. Волхва-то дома теперь?

– Скажи, пусть ждут, спит она, будить не буду, – недовольно бросил Лютомер.

– Ну, вот! – вздохнул Ячмень и выразительно развел руками, обращаясь к Карсаку. – Да вот еще: не знаешь ли, варга, куда Плакушка наш подевался? Князь говорит, к вам его посылал, с поясом, да что-то нет его и нет. Где же загулял-то?

– Загулял он туда, откуда не вернется, – ответил Лютомер. – Помер ваш Плакун.

– Ты что? – изумился Ячмень. – Здоровый же парень был, что ему сделалось-то?

– Боги так судили. – Лютомер не собирался рассказывать подробности. – Вышел срок. Если кто с жертвами придет, пусть Хортогостю поклонятся, он могилку покажет.

Но Карсак, имевший строгий наказ без варги не возвращаться, уселся на землю на краю поляны и приготовился ждать. Лютава появилась только ближе к полудню, причем в мелких складках кожи вокруг глаз еще задержались черные следы угля. Вчера во время погребального обряда она от имени Девы Марены справляла свадьбу – семнадцатилетний Пороша, сын Глядовца, умер неженатым, а стало быть, его смерть есть свадьба с Мареной. Именно ей, Деве Марене, надлежало принять его дух и проводить правильной дорогой – чтобы он, очистившись силой Сварога, смог вернуться и возродиться в каком-то из новорожденных сыновей рода. В этом состоит одна из основных обязанностей родовых волхвов – сопровождать на тропах Навного мира духи умерших членов рода и встречать духи новорожденных, чтобы род не уменьшался, чтобы не прерывалась священная цепь поколений. Когда родится тот младенец, теперь же или через сто лет, – кто знает? В Навном мире нет времени, главное – выбрать верную дорогу.

Но такие вещи волхвам всегда тяжело даются, поэтому сегодня Лютава еще чувствовала себя разбитой. Всю ночь Лютомер белым волком провожал ее блуждающий дух по тропам Навного мира, не подпуская к черной Бездне, которая в таких случаях особенно жадно тянет к себе, поэтому сам устал и не выспался.

Поднявшись, они сразу ушли на реку – хоть время купания миновало, но только текучая вода смывает с души и тела следы Навного мира. Вернулась Лютава с мокрыми волосами, но ожившая и похожая на живую девушку, а не на Деву Марену. Все это время посланцы терпеливо ждали. Наконец, поев каши, расчесав подсохшие волосы и заплетя косу, Лютава оделась и была готова идти.

В братчине Ратиславля в ожидании их уже разложили товары. До сих пор Арсаман, одарив только Замилу за сочувствие и помощь, никому ничего не показывал, приберегая самое лучшее на выкуп племянника. Товар его состоял в основном из разноцветного шелка, привезенного из Хорезма, и серебра – как в дирхемах, так и в изделиях, в основном посуде. Имелся еще короб с разноцветными стеклянными бусами, но эти он предполагал раздать женщинам, обиженным нападением Чаргая.

Цветные шелка сюда попадали не так часто, и до сих пор у Лютавы была только одна льняная рубашка, украшенная полосами малинового шелка на вороте и рукавах, да полоска голубого шелка, подороже, на головном венчике. Теперь же Лютомер широким взмахом обвел все разложенное на столах и на лавках:

– Выбирай чего хочешь, душа моя! Считай, все наше, потому как цену за того смуглявого я какую хочу, такую и назначаю. Захочу – все возьму, и челядь всю в придачу!

Арсаман с беспокойством смотрел, как Лютава медленно бродит вдоль стола, рассматривая то гладкие шелка, то с вытканным узором. Конечно, он отдал бы за сына сестры все, что попросят, но дикари жадны – как бы после этого обмена ему не остаться ни с чем! Хорошую же он поездочку совершит – забраться в такую даль, в глухие жуткие леса, где никто не слышал про Аллаха, чтобы за весь товар, чудом сбереженный в пути, купить своего же собственного племянника, который и так всю жизнь был под боком!

Лютава медлила, рассматривая то одно, то другое. Желтые ткани ее не слишком впечатлили: желтой одежды у всех полно, потому что лен можно не хуже покрасить дроком, а шерсть – корой крушины. Из коры дуба и квасцов, если взять их очень много и еще если очень повезет, можно получить чистый зеленый цвет: у князя Вершины была шерстяная праздничная верхница яркой, лиственной зелени, но работа по этой покраске в Ратиславле вошла в предания, так же как и шум, поднятый Любовидовной, когда она увидела, в какой вид пришла дорогая одежда после новогоднего пира…

А вот ничего, способного дать яркий алый цвет или глубокий синий, как небо перед грозой, в славянских лесах не растет. Перед таким искушением Лютава не устояла и выбрала в конце концов большой кусок алого шелка, чтобы хватило на рубаху, и синий, поменьше, чтобы пустить его на отделку других вещей. Ей уже виделось, как великолепна она будет в новых нарядах на больших праздниках Макоши и Велеса в честь окончания жатвы, с каким восторгом на нее будут смотреть ближние и дальние гости…

Она оглянулась на Лютомера – он на миг опустил веки и улыбнулся, угадав, о чем она думает, как угадывал почти всегда. Он тоже хотел, чтобы на праздниках грядущей осени его сестра была наряднее всех женщин, хотя ему она и в простой рубахе казалась лучше всех.

В придачу к шелкам Лютомер запросил десять гривен серебра арабскими монетами. Что бы ни думал об этом Арсаман на самом деле, услышав цену, он мог только поклониться, хваля милость Аллаха, и обмен совершился.

Чаргая извлекли из овина и повели приводить в порядок. Голодным он больше не сидел, потому что у дяди нашлось достаточно челяди, способной приготовить пищу для правоверного, но все же заточение показалось долгим, и бывший пленник, уже приодетый, сидя вечером на пиру, еще выглядел озлобленным. Мыться, как рассказывали друг другу Ратиславичи, он отказался, а прочие хазары объяснили, что вода «смывает удачу», поэтому с водой без большой необходимости стараются дела не иметь. Не так давно принявшие мусульманство, хазары еще сохраняли многие из своих прежних привычек.

– Аллах посылает испытания верным слугам своим! – приговаривал Арсаман, сидя со своими людьми за отдельным столом и вкушая барашка, зажаренного его собственной челядью. Вместо того чтобы просто посолить мясо, они обмакивали каждый кусок в чашу с соленой водой и потом несли в рот. – Только воля Аллаха вынудила меня с моими спутниками пуститься в такой дальний и полный опасностей путь.

– Как же вас в такую даль занесло-то? – спрашивал князь Вершина. – Мы-то думали, долго теперь ваших не увидим – князь Святко-то оковский, с прочими русами, на ваших воевать пошел. Нас тоже звал, да нам в такой дали делать нечего.

– Князь Святко не враждует с теми, кто не враг ему, – несколько уклончиво отвечал Арсаман. – Мы уже давно находимся в землях русов, бывали и в землях полян, в Киеве, где живет русский каган Ярослав.

– А что же дома не сидится?

– Трудно оставаться дома, когда знатные роды наших беков и тарханов уже не хозяева в своей стране. Но увы, Аллаху угодно было отдать нас во власть людей иной веры.

– Да ну! – удивился Богомер. – Никак вас завоевал кто? А мы и не слышали!

– Нас завоевали, да. Но не силой оружия, а силой, которая гнет самое прочное железо и тупит самые острые клинки, – властью денег. Давным-давно мы дали приют иудейскому народу, гонимому по всему свету. И вот теперь они захватили власть, и сам Обадий-бек стал больше родичем им, чем нам, родным ему по крови. Давным-давно его предок, Булан-бек, принял иудейскую веру, а двадцать лет назад Обадий-бек пожелал сделать ее главной и единственной в Хазарии. Издавна в нашей стране мирно жили рядом и последователи Пророка, и поклонники Христа, и те, кто придерживался старинной веры в Тенгри-хана и прочих богов и духов. Уже два десятка лет в Хазарии бушует жестокая война, старинные роды беков и тарханов разоряются, изгоняются со своих мест, лишаются имущества и самой жизни. Христиане бегут в Византию, мусульмане – к арабам, несмотря на то что между Хазарией и Персией уже давно длятся жестокие войны. Вот и мы, не желая изменить нашей вере, вынуждены были бежать так далеко, чтобы сохранить свои жизни и хоть что-то из имущества. Да и оставаясь в Итиле, мы не много выиграли бы. Вся самая выгодная торговля сосредоточена в руках иудеев. Им даже не нужно никуда ехать – китайские шелка привозят к ним из Хорезма, славянские меха и мед – по Волге, Дону и Оке, а им ничего больше не нужно делать – только собирать пошлины с этих драгоценных товаров, сидя на месте, и только богатеть и богатеть, ничего не делая! Поэтому я и другие люди, не желающие постоянно терпеть опасность, бесчестье и бедность, положившись на милость Аллаха, пустились в путь, надеясь найти здесь приют, помощь и пользу. Сначала мы прибыли к булгарам, но и там уже везде сидят иудейские купцы. Булгары и буртасы пока не признают власти Итиля, но недолго им осталось – вскоре Езекия-бек, сын Обадия, наймет на свое золото еще десять тысяч арсийской конницы, что проносится по странам и городам, сметая все на своем пути и разбивая крепостные стены копытами своих коней. И тогда мы решили пуститься в земли славян. Мы ехали по Оке, и светлый князь Святомер принял нас хорошо. Часть наших людей осталась там, у него, а мы со спутниками решили разведать, нет ли и за Окой таких земель, где наши товары можно с выгодой обменять на то, что нужно нам, найдя дружбу здешних жителей. Я рад, что Аллах вложил нам в душу эти благие помыслы, ибо надежды наши оправдались!

Все четверо купцов дружно поклонились князю, прижимая руки к груди. Их товарные запасы уменьшились после расплаты с обиженными Гореничами, но и теперь у них оставалось достаточное количество пестрых стеклянных бус и дешевого шелка, который можно продавать сельским женщинам по кусочкам, меняя одну шелковую полосочку на соболью шкурку, а одну округлую бусину с белым узором на темном тельце – на пару куньих. Даже если эта поездка и окажется в конечном итоге не самой выгодной, она ведь может быть не последней. И если продать вырученное в Булгарии, не возвращаясь в Итиль, пополнить там запасы товара и приехать снова, то через несколько лет, пользуясь покровительством здешних владык, можно поправить дела.

Жатва продолжалась, даже женщины княжеской семьи целыми днями пропадали в поле, а сыновья – на лугах. В полдень целыми вереницами в поля тянулись дети – несли в лукошках вареные яйца, краюшки свежего хлеба, кринки с квасом, и жницы пировали прямо у снопов, в теньке на опушках рощ. К ним из леса выходили дети с лукошками ягод, с черными от черничного сока ртами, и шалили, дразнили друг друга высунутыми синими языками. И жницы, и мужчины на сенокосе охотно ели чернику, помогающую одолевать жару и восстанавливать силы.

Князь Вершина объезжал владения, присматривая за работами, нередко и сам брался за косу. Ратиславль стоял почти пустым, только бабки суетились возле печей, готовили работникам еду да стирали у реки пропотевшие рубахи.

Для настоящей торговли хазарам предстояло подождать самое меньшее до конца жатвы, когда каждый род будет знать, чем располагает в ожидании зимы и можно ли хоть что-то потратить на баловство. А еще лучше – до весны, когда охотники принесут добытые за зиму меха. Поэтому Арсаман со своими спутниками устроился в Ратиславле основательно. Под жилье им пока отдали беседу, которая все равно до начала посиделок, до Макошиной недели, была не нужна. Сами Ратиславичи, пользуясь хорошей погодой, летом собирались прямо во дворе между связками землянок. Еще весной в землю вбили колья, положили на них столешницы, вынесли длинные лавки – и Ратиславичи собирались за трапезой прямо на воздухе, пользуясь светом долгих дней. Тут же под навесом дымила печь, где пара молодух под руководством Любовидовны готовила еду, и в жилых землянках огня не разводили вовсе. Иные и спали прямо во дворе, на свежем сене.

Собираясь потолковать о своих делах, Ратиславичи с любопытством посматривали на хазар, но общаться с ними никто не стремился, даже если толмач Налим оказывался поблизости. В замкнутом мире ближайшей округи, которую многие почитали всем белым светом, далекие гости казались чем-то вроде выходцев с Того Света, а с Тем Светом лучше не общаться – мало ли что?

Единственной, кто их присутствию явно радовался, была Замила. Ей, наоборот, приезд хоть и не соплеменников, но людей, бывавших на ее родине, в Хорезме, через который арабские и хазарские купцы получали шелка из Китая, принес настоящую отраду. Хвалиска в основном и оказывала хазарам честь своим обществом, пока вся прочая княжья семья была в поле. Сама Замила, конечно, жать не ходила – слава Аллаху, она давно уже не рабыня, обязанная надрываться! У ее мужа достаточно челяди и домочадцев, которые все сделают без нее. Она бы и дочь свою не пускала, но боялась, что Замира прослывет неумехой и лентяйкой, – бедняжке и так нелегко будет подобрать достойного мужа, пусть уж идет со всеми.

Родным языком Замилы был хвалисский, а хазар – хазарский, то есть один из языков огромного племени тюркут. К счастью, и княгиня, родившаяся в мусульманской семье, и Арсаман, знатный человек, обучавшийся у мудрецов, оба понимали по-арабски и могли объясняться на этом языке. Найдя в Арсамане учтивого, занимательного и почтительного собеседника, Замила часто принимала его у себя. С ним приходил и Чаргай – этот откровенно скучал, сидя на одном месте, потому что даже поговорить ему здесь было не с кем. Ратиславичи избегали общаться с чужаками, да и сам Чаргай считал ниже своего достоинства разговаривать с неверными.

– Ты мог бы быть и повежливее со старшим сыном князя, – выговаривал иногда Арсаман своему племяннику. – Ведь он вернул тебе твою саблю, а я заплатил за нее еще двадцать дирхемов. Наше счастье, что эти люди не знают настоящей цены таких вещей!

– Зачем ему моя сабля – разве он умеет ее хотя бы держать? – презрительно отвечал Чаргай. – Зачем оборотню вообще оружие! Он настоящий волк, я своими глазами видел этого шайтана, когда он набросился на меня! И этот человек – хотя какой из него человек! – станет новым беком склавинов! Не долго же ты, дядя, сможешь вести здесь торговые дела!

– Да, разумеется, было бы гораздо приятнее, если бы новым беком стал более подходящий для нас человек! – согласился Арсаман и многозначительно посмотрел на Замилу. Она уже рассказала ему о положении и судьбе своего сына. – Особенно желательно было бы увидеть, как свет истинной веры проникнет в его душу, воспитанную в язычестве. Если бы он принял веру Аллаха, то и нам было бы гораздо удобнее приезжать сюда, и ему было бы гораздо легче заключать взаимовыгодные союзы с восточными владыками.

– Да какие союзы – где они и где мы! – вздыхала в ответ Замила.

– Зато представь, какой подвиг перед Аллахом совершит тот, кто приведет к нему целый народ! – продолжал Арсаман. – Я ведь понимаю, что здесь происходит. Твой сын не может править в полную силу, потому что у него нет ни жены, ни сестры, которые молили бы за него здешних богов, как это принято. Подумай – если бы к вере в Аллаха обратился целый народ, то женщины из святилища стали бы не нужны, они оказались бы бессильны перед тобой, госпожа.

– Это невозможно! – Замила с сожалением покачала головой. Как сильно ей бы того ни хотелось, она понимала несбыточность подобных мечтаний. – Эти люди не примут веру в Аллаха. Разве ты не слышишь, как они там прославляют своих деревянных богов?

Сквозь открытую по случаю жары дверь долетало от ближнего поля звонкое пение, которым жницы помогали себе в работе.

– Зато здешнюю знать можно будет убедить, объяснив им, какие выгоды они получат, став мусульманами. Торговые пошлины сразу окажутся меньше. Пусть не все, пусть постепенно, но этот народ обратится к истинной вере, а тех, кто обратит его на праведный путь, Аллах не оставит без награды.

– Нас никто не будет слушать. Разве ты не понял, что сейчас мой сын сам находится в большой опасности? Я каждый день молю Аллаха, чтобы он не послал грозы и града. Если это случится, моему сыну нельзя будет вернуться уже никогда! – Женщина прижала ко рту край покрывала, в глазах ее заблестели слезы. – Никакая сила ему не поможет, потому что его будут считать виновником голодного года!

– Надейся на милость Аллаха, Замиля-хатун.

– Тебе легко говорить! А я уже двадцать лет вынуждена вести непримиримую борьбу за мои права и права моего сына! Князь Вершина когда-то взял меня как добычу, держал поначалу у себя как наложницу и только потом почувствовал ко мне любовь и начал оказывать честь перед своим народом! Я была вынуждена есть с этими людьми и сидеть перед ними с открытым лицом, потому что иначе они никогда не признали бы меня законной женой князя, а моего сына – его наследником. Мой сын каждый день страдает от того, что у него нет сильной материнской родни. У всех прочих сыновей есть матери или сестры в святилищах или родичи, которые могут собрать целое войско! И только у нас никого нет! Если нам придется бороться за власть, ему скажут, что он сын рабыни! И никто, кроме него самого, не сможет отомстить за оскорбление!

Слушая ее горячую речь, Арсаман в задумчивости перебирал пальцами, а потом сказал:

– Я выслушал тебя, Замиля-хатун, и вот какую мысль вложил мне Аллах. Мы не должны покидать в беде единоверцев, пусть и бывших, и я думаю, Аллах простит тебя за то, что ты должна была внешне отказаться от истинной веры, чтобы сохранить жизнь свою и сына. А я могу помочь тебе приобрести знатную родню и поддержку. Взамен же ты и твой сын окажете поддержку нам, когда мы будем в этом нуждаться.

– Родню? Знатную родню? – удивилась Замила, у которой ничего подобного не было никогда в жизни. – Где ты ее возьмешь? Неужели в нашем прекрасном Хорезме уже можно купить и такое?

– Зачем ездить так далеко? – Хазарин усмехнулся. – Не подошел бы тебе такой брат, как я? Мы можем сказать твоему мужу и прочим людям, что семья нашего отца жила в Хорезме, но разбойники похитили тебя в юности и продали в рабство, мы переселились в Итиль и вот сейчас, побеседовав и узнав друг друга, поняли правду о своем родстве.

– Но ты – хазарин, а я – хорезмийка! – ответила Замила, изумленная смелостью этого невозможного замысла. – Это же совсем разные народы! У нас даже разные языки, и если бы меня не учили в детстве молиться, я не смогла бы даже разговаривать с тобой!

– Ты кому-нибудь объясняла это?

– Нет.

– И во всей этой стране есть хоть один человек, способный отличить арабский язык от хазарского и хорезмийского?

– Нет.

– Вот я об этом и подумал. Для склавинов тюрки, персы и арабы все на одно лицо и на один язык. Объединяет нас только наша праведная вера, но этим единством мы не должны пренебрегать и должны держаться как кровная родня в этой дикой стране. Ты согласна со мной?

– Но… – Замила не могла так сразу решиться на подобный обман. – Но чем мы отплатим тебе?

– Когда твой сын станет беком, он позаботится, чтобы мы никогда не терпели ни обид, ни убытков.

– Но я же объяснила тебе, как трудно моему сыну стать беком! У него столько врагов, перед ним столько препятствий!

– Если он тоже станет сыном моей сестры, – Арсаман с улыбкой посмотрел на Чаргая, – его враги станут моими врагами, и я не пожалею ни сил, ни средств, чтобы помочь ему одолеть любые препятствия. Это не так уж мало, сестра, если ты позволишь мне так тебя называть. Я понимаю твою тревогу, но подумай – даже если у нас ничего не выйдет, ты ведь ничего не теряешь. Мы уже примирились с беком, родство с нами не навлечет на тебя бед, зато уважение к тебе возрастет, если ты окажешься не безродной пленницей, а дочерью такого богатого и знатного рода, как наш. Решайся же, – подбодрил он княгиню. – Мне даже кажется, что ты и впрямь немного похожа на мою сестру Салампи, мать Чаргая. А теперь, выходит, Аллах вернул мне вторую сестру взамен умершей первой, и я всей душой благодарю его за эту милость!

Вечер ознаменовался для Ратиславичей еще одной неожиданностью. Первым узнал новость сам князь Вершина: когда он ближе к сумеркам вернулся с полей и въезжал во двор, Замила кинулась ему навстречу, смеясь и причитая.

– Я нашла моего брата, нашла мой род, это мой брат! – бессвязно восклицала она.

– Постой, свет мой! – Князь, грязный, пропотевший, пахнущий травами и пылью, усталый после целого дня под жарким солнцем, мыслями был сосредоточен на бане и кринке холодного кваса и никак не мог понять, о чем она толкует. – Ты плачешь или смеешься? Что еще у нас стряслось? Да не тереби меня, я весь грязный, сейчас все платье извозишь!

– Мой брат, брат!

– Какой брат? Чей?

За двадцать лет он привык, что у его младшей жены нет никаких родичей, кроме него и сына, что хотя бы с ее стороны никогда не явится тестюшка, шурья или сваты с просьбой подсобить зерном до урожая или «посправедливее» рассудить с соседями, нагло запахавшими межу или бесстыдно ограбившими чужую борть! И вдруг – брат, родня? Это у Замилы-хвалиски?

Однако все оказалось именно так. Этот богатый и красноречивый хазарин оказался родным братом Замилы, а не в меру удалой Чаргай-бек, которого, в память прошлых подвигов и неприветливого нрава, в Ратиславле прозвали «упырь чернявый», – племянником!

Вскоре все косари, вернувшиеся с лугов, и жницы, пришедшие вслед за ними с полей, наскоро обмывшиеся и сменившие рубахи, уже сидели на длинных лавках и с раскрытыми ртами слушали Арсамана, от удивления забыв даже о еде.

– Неудивительно, что мы не узнали друг друга сразу, ведь мы не виделись двадцать пять лет! – рассказывал хазарин. Он так увлекся, что Налим едва успевал переводить. – Моя сестра была еще ребенком, когда ее похитили из отчего дома. Наша семья жила тогда в Хорезме, где отец вел богатую торговлю китайскими шелками. Все наши поиски оказались напрасны, и через несколько лет мы с отцом и младшей сестрой Салампи, похоронив нашу почтенную матушку, вернулись в Итиль. Мы думали, что Аллах не судил нам больше увидеть нашу дорогую Замилю, наш нежный цветок! Но никогда нельзя недооценивать милосердие и мудрость Создателя! Все испытания, выпавшие нам на долю в последние годы, были только ступенями, ведущими к радостной встрече! Если бы не те невзгоды, что побудили нас пуститься в путь и прибыть в эту далекую страну, я никогда бы не увидел больше мою дорогую сестру! Но и будь эти невзгоды в пять раз больше, это и тогда была бы слишком малая плата за счастье! Об одном я скорблю и сожалею в этот радостный день – что наш отец, наша мать и сестра не дожили до этой встречи! Что им не суждено увидеть, как мне, нашу дорогую Замилю и ее сына. Что не узнали они, как богато вознаградил ее Господь – сделал хозяйкой в богатом изобильном доме, любимой женой могущественного властителя, матерью доблестного сына, настоящего батыра!

Арсаман поднес руку к глазам, словно утирая слезы. Он и в самом деле почти поверил в то, что рассказал. Слушатели гудели, изумленно переглядываясь, но в основном им понравилась эта повесть. Люди любят сказки со счастливым концом.

Слушая, Ратиславичи вопросительно посматривали на князя. Именно от него зависело, будет ли эта сказка принята за быль.

– Ну и чудеса! – сказал наконец Вершина. – Я думал, только в баснях такое бывает, а вот поди ж ты! Ну, Расман Буянович,[5] был ты мне гостем, теперь будь братом!

Он развел руки, словно приглашая хазарина в объятия. И хотя тот на самом деле обниматься не полез, народ радостно закричал, и рассказанное, таким образом, утвердилось в правах истины.

Замила утирала слезы радости и так сияла, будто сама верила, – впрочем, отчего же ей было не поверить, если своей настоящей семьи она почти не помнила? И то, что она из хвалиски превратилась в хазарку, ее ничуть не смущало.

Глава 4

На полях продолжалась жатвенная суета – на одном участке, где начинали раньше, волнуемые ветром нивы сменялись частыми копенками, а песни жниц, согнутые спины и белые платочки перемещались на другие, где жито зрело позднее. Более многочисленные роды, быстрее справившиеся с делом, уже выходили помогать соседям и родичам, кому не хватало рабочих рук.

Наступил месяц густарь. Волхву Росоману, одетую в красное платье невесты и покрытую белым покрывалом, все женщины и девушки Ратиславля с плачем проводили в святилище Велеса. Теперь она, в нарочно устроенном подземном покое, будет жить до весны, пока не оттает земля и богиня Лада не освободится из подземелья. Молигнева рыдала и причитала, как по мертвой, как причитает мать по дочери, выходящей замуж и умирающей для прежнего рода. С этих пор и пока Лада не вернется, ее мать, Макошь, носит белый повой в знак своей скорби.

Лютава, провожая Росоману в долгое зимнее заключение, плакала неподдельно, без помощи сырого лука, к которому обычно прибегают, если для обряда нужны слезы, а заплакать по-настоящему не получается. Под белым покрывалом лица молодой волхвы было не видно, и Лютава видела в ней свою мать, Семиладу, которую вот так же провожали в подземелье каждый год, сколько она помнила. И шесть лет назад, после ее, Лютавы, посвящения, Семилада вот так же ушла в Велесово святилище и не вернулась. Она исчезла зимой, в новогодье, исчезла из подземного покоя, и Велесовы волхвы, обязанные служить ей в это время, клялись всеми богами, что не знают, как и куда она подевалась. Богиню Ладу угренского племени и в самом деле забрал к себе Велес – иного объяснения никто не мог предложить.

Но все эти дела не заставляли Лютомера хоть на миг забыть о Галице. Страж Пограничья не имел права сойти со следа, пока враг не настигнут. С того самого утра, когда Плакун привез ему пояс с отравленной иглой, Замилина чародейка исчезла, как сквозь землю провалилась. Она не показывалась в Ратиславле, и даже Замила не знала, куда делась ее верная помощница. Ее отсутствие сильно тревожило Лютомера и Лютаву. Духа-помощника не для того семь лет кормят кровью жертв, чтобы сидеть потом сложа руки. И если Галица исчезла с глаз, не побоявшись перед этим обнаружить свои новые силы, значит, для нее пришло время действовать.

Нигде в округе обычными средствами разыскать ее не удалось. Лютомер рассылал бойников и ездил сам на несколько дней вверх и вниз по Угре, по всем ручьям и речкам, по всей волости. Галицы или какой-то другой непонятной женщины (она ведь могла изменить внешность) нигде не было, и никто не видел, чтобы она хотя бы проходила мимо. Значит, пришло время поискать ее иными средствами.

Вечером, уже в первых сумерках, Лютомер и Лютава вдвоем ушли с Волчьего острова. Путь их лежал прямо в лес – сначала тропинкой к реке, потом несколько верст вдоль берега Угры до поляны. Это была та самая Русалица, на которой Лютава когда-то впервые встретилась с берегиней Угрянкой. Чтобы поговорить с ней, Лютава старалась прийти на место их первой встречи – если обстоятельства не требовали, чтобы вызов духа происходил в присутствии множества людей.

Лютомер расположился на траве за деревьями – без большой надобности ему, мужчине, не следовал посещать место девичьих обрядов и встреч с берегинями.

Слегка постукивая в кудес, Лютава обошла поляну знакомым путем противосолонь,[6] настраиваясь на путешествие в Навный мир и прислушиваясь, нет ли каких перемен. Ничего особенного не замечалось – хотя во всем, в деревьях, травах и воде, ощущалось легкое беспокойство. Присутствие брата ей не мешало, но он и сам не хотел слишком навязчиво лезть на глаза чужим духам, пусть и дружественным.

Глядя, как его сестра медленно кружит по поляне, и настороженно прислушиваясь, чтобы не пропустить появление тех, кого она звала, Лютомер невольно вспоминал, как однажды, чуть больше двух лет назад, уже присутствовал при этом. Купальской ночью, когда над Угрой горели костры, воздух оглашался песнями и криками, воплями, смехом, плеском воды, когда носилась по широкой поляне ошалелая молодежь в мокрых рубахах и с растрепанными венками на головах, он – такой же ошалелый, такой же взмокший, тяжело дышащий – лежал на траве и смотрел, как Лютава покачивается, постукивая в кудес. Белая рубаха с широкими длинными рукавами, такая же промокшая, липла к телу, отчего все его очертания особенно бросались в глаза, растрепавшиеся волосы занавесили ей лицо не хуже личины, которую волхвы используют, чтобы отгородиться от Явного мира во время разговора с Навным… Особых ухищрений детям Семилады тогда не требовалось – в Купальскую ночь грань между Явным миром и Навным становится такой тонкой, что ее может преодолеть почти любой. И особенно – они двое, ибо вся их сила стремилась к наиболее полному слиянию с божествами. В человеческом мире на этом лежал запрет, но их боги слышали их и шли им навстречу. Лютомер и Лютава оба находились там и здесь одновременно, причем не теряя связи друг с другом.

Сила Ярилы кипела в нем и почти разрывала жилы, этим силам было тесно в его человеческом теле, они искали выхода, дух жаждал вырваться, и Лютомер с горячим мучительным нетерпением ждал появления ее духа-покровителя, варги Радома, чтобы предложить ему на эту ночь свое тело… Потому что этой весной они поняли, что это сильнее их… Если дух согласится, то они наконец смогут уступить своему влечению, не опасаясь гнева духа-покровителя. Если же нет, то Лютомер почти с той же страстью жаждал драки, схватки с соперником в борьбе за обладание Лютавой, борьбе, которая даст выход его силам. И, вполне возможно, принесет победу. В эту ночь за ним стояли такие силы, которые позволяли не бояться даже самых могучих духов Навного мира.

И даже сам варга Радом это понял. На призыв Лютавы он откликнулся немедленно. Видно, кружил поблизости, опасаясь, как бы не ускользнула добыча, которую он дожидался уже четыре года. Он не согласился на то, что они ему предлагали, но ответил на их вопросы. Все оказалось не так, как они предполагали. И если поначалу они были его ответами разочарованы, то вскоре поняли, что ограничения не так строги, как им казалось раньше.

Сам Лютомер считал, что эту схватку выиграл. Ему пришлось кое-что пообещать варге Радому, а в обмен тот согласился несколько смягчить свой запрет. Дух-покровитель знал, что Лютомер не больше его самого хочет увидеть Лютаву в объятиях кого-либо из чужих мужчин и никого к ней не подпустит. Что, в конце концов, идет на пользу и варге Радому тоже.

С тех пор между двумя оборотнями, ныне живущим и когда-то жившим, соединенными таким странным соперничеством за любовь женщины, с которой один из них состоял в ближайшем родстве, а другой умер за три века до ее рождения, установилось что-то вроде молчаливых союзнических отношений. В глубине души Лютомер даже находил это забавным и сейчас не опасался новой встречи.

Но зато если на зов Лютавы или без зова явится кто-то не дружественный, то он всегда сумеет прийти на помощь. С тех пор как вокруг них заварилась эта мутная каша, Лютомер был особенно насторожен. Как знать – а вдруг таинственный покровитель Галицы тоже наблюдает за развитием событий и захочет вмешаться? Мощь этого покровителя Лютомер теперь представлял себе, а тот ведь тоже понимает, что они опасны для него.

Уже совсем стемнело, только луна бросала молочно-желтоватые блики на медленно текущую воду. Там жила Угрянка, и Лютава хотела ее увидеть. Постукивая в кудес, она стала притоптывать на месте и слегка покачиваться в такт, полуприкрыв глаза, чтобы не отвлекаться на блеск лунного света.

Из-за леса, леса темного,

Из-за полюшка широкого,

Летит лебедь, лебедь белая… —

негромко запела Лютава. Явный мир подрагивал, мягко расходился, как вода, раздвигаемая руками, и сквозь его прозрачные слои проступал иной мир, Навный, – проступал и снова скрывался, проглядывал и прятался вновь, потом опять показывался, уже яснее и ближе. Голова слегка кружилась, но это было приятно – возникало ощущение, что она плывет, как лебедь по воде, по токам бытия. Лютава ощущала эту дорогу как глубокую заводь с прозрачной, чуть желтоватой теплой водой, с травами на дне и ивами на берегу, заводь, через которую она плыла и не ощущала недостатка воздуха. Чувство счастья пронизывало все тело, растворялось в крови, наполняло до кончиков пальцев и срывалось с них теплыми искристыми каплями…

– Здравствуй, сестра! – сказал рядом с ней знакомый голос, нежный и певучий, как теплая вода. – Ты звала меня, вот я здесь.

– Здравствуй, сестра! – повторил другой голос, глубокий и низкий.

Лютава продолжала видеть полуприкрытыми глазами поляну, реку, старые ивы, свесившие ветви в воду, точно волосы, но сквозь него видела духов – двоих помощников и еще других, много мелких духов реки и леса. Все они находились в подчинении у Угрянки, часто приходили вместе с ней и вреда причинить не могли. Саму Угрянку Лютава видела как пятнышко света, жаркую белую искру, горящую, как капля росы под солнцем. Ее можно было уловить боковым зрением, но нельзя увидеть прямо перед собой – только в русалий месяц берегиням позволено принимать человеческий облик.

Чуть далее темной глыбой шевелился второй ее покровитель. В этой глыбе Лютава уже почти ясно видела черного волка с горящими желтыми глазами – навный облик варги Радома.

– Приветствую тебя, варга Радомер! – внутренним слухом уловила она знакомый голос и одновременно ощутила рядом присутствие брата.

Почувствовав появление духа, Лютомер мигом сам перешел на Ту Сторону – все выглядело так, будто он лишь задремал, сидя на земле и опираясь спиной о березу. А Лютава отчетливо увидела рядом с собой белого волка – навный облик Лютомера, в котором он мог выходить и в Явный мир.

– Здравствуй и ты, Ярилин волк! – низко прорычал, почти пророкотал дух. – Что, опять пришел говорить?

– Не о том, о чем ты думаешь, варга Радомер.

– Хотели мы вас о помощи просить, – заговорила Лютава. – В тот раз помогли вы мне, поклон вам за это низкий. Но не отстала от нас беда. Тот, кто богов оскорбил, нашу землю покинул, да тот, что остался, еще его хуже. Искали мы колдунью, что духа-помощника кровью жертв семь лет выкармливала, да не нашли. Не оставила она следов на тропах мира Явного, оставила только черепа да кости людей, ею погубленных. Помогите, родные мои, отыскать ее, откройте, не хочет ли нам зла, научите, как то зло отвести.

– Вовремя ты позвала нас, сестра, – ответил ей низкий голос Радомера.

– Можно бы и раньше, да не догадывалась ты о том нас спросить, – подхватила Угрянка.

– Но и теперь еще беде помочь можно.

– Идем с нами.

Угрянка взмыла вверх и полетела, указывая путь.

Лютава выронила кудес, опустилась на колени, упала в мягкую траву. Она ощущала свое тело лежащим на поляне, а дух вылетел, точно повинуясь позвавшей его Угрянке, и вот уже бежит через темный лес молодая серая волчица-охотница – ее образ в Навном мире. Бежит и чуть-чуть прихрамывает – как прихрамывала та волчица, что этой весной передала ей свой дух вместе со способностью принимать этот облик.

Рядом с ней мигом оказался белый волк – дух Лютомера. Где-то позади угадывался Радом. Он почти сливался с темнотой, но Лютава знала, что он не покинул их и идет следом.

Три волка – серый, белый, черный – бежали через лес, но это был не тот лес, в который вошли Лютомер и Лютава. Это был Лес на Той Стороне, Навный мир, обиталище духов, так сходный с дремучим лесом, что и сказать нельзя, где кончается один и начинается другой. Каждое дерево здесь было духом одного из некогда живших: старые деревья – умерших давно, молодая поросль – тех, кто лишь недавно покинул Явный мир. Этот лес был полон жизни и звуков, более четких и громких, чем те, что на явной стороне различает самое чуткое и опытное ухо. Все здесь имело смысл – блеск луны в небесах, крылатая тень лебеди, бегущая перед волками по земле, шепот трав, гул деревьев. Множество духов, здешних обитателей, попадалось навстречу, но все они мигом исчезали с дороги, испугавшись трех волков. В разрывах ветвей было видно небо – особое небо Нижнего мира, всегда сумеречное: здесь не бывает ни полудня, ни полуночи, а всегда только серый цвет перехода, цвет грани, рубежа, который и призваны охранять Велесовы псы – волки.

Путь их пересекла темная тень – Лютава насторожилась, готовясь защищаться, но услышала сзади голос Лютомера:

– Привет, братец старший! И у тебя дела нашлись?

– И ты не болей, братец средний! – прокаркал сверху черный ворон, делая круг, и Лютава узнала старшего из трех сыновей Велеса, Черного Ворона, которого встречала прошедшей весной в земле вятичей. – Слышал я, ты младшенькому нашему сестру в жены отдал? На свадьбу зовет!

– Отдал, было дело. Он, младшенький, так просить умеет, что и захочешь, а не сумеешь отказать.

– А мне когда же?

– Смотря какую захочешь.

– Самую лучшую!

– Самая лучшая – вот, да ее не у меня, а вон у кого просить надо! А он зол – не отдает!

– Уж вижу! – насмешливо каркнул ворон. – Уношу крылья, пока цел! Прощай, братец средний! Нужна будет помощь – зови!

– Уж позову, не забуду!

Лютомеру не требовалось иных друзей и помощников в Навном мире, кроме его братьев, таких же сыновей Велеса, как и он сам. Этой весной ему пришлось однажды помочь Черному Ворону – именно в ту ночь вятичи увезли Лютаву, пока он не мог этого заметить. Но чуть позже Черный Ворон помог в благодарность и ему.

Три волка бежали и бежали вслед за берегиней, а тревога вокруг все сгущалась. Сам воздух становился густым и вязким, как вода. Все громче гудели деревья, все сильнее гнулась трава под быстрыми лапами, словно хотела уйти с дороги, спрятаться под землю. Ощутимо пахло силой Бездны – таинственная щель была все ближе. Угрянка и Радом вели их туда, куда сами они не нашли бы пути.

– Здесь! – крикнула лебедь Угрянка и взмыла вверх, растаяла в ночном небе – берегине не годилось приближаться к таким созданиям, и она против них была бессильна. Боги не дали ей ни когтей, ни зубов, ни звериной силы и ярости.

А Лютава увидела перед собой широкую яму в земле, изнутри которой пробивался слабый огненный отблеск. Лютомер первым нырнул в лаз, она протиснулась вслед за ним и увидела целое подземелье. Посередине его горел костер, а возле огня устроилась прямо на земле женщина.

С первого взгляда Лютава узнала Галицу. Та сидела с распущенными волосами, лицо ее в полутьме выглядело бледным, осунувшимся, исхудалым, но глаза горели решимостью. Левую руку она держала перед собой приподнятой, как делают, когда кормят кого-то с ладони. Правую руку она придерживала на весу, и на запястье правой был виден широкий кровавый порез. Темная лужица блестела на ладони левой руки, а какие-то юркие, шустрые существа теснились вокруг, отталкивая друг друга, наперебой лакали черную кровь.

Почувствовав чье-то приближение, Галица вскинулась, вскочила. Маленькие существа отшатнулись от нее и с перепугу бросились в небольшую корзину, стоявшую возле огня.

Сразу поняв, что все это значит, Лютава прыгнула вперед. Галица метнулась ей наперерез, заслоняя собой корзину, в руке ее блеснул нож с длинным лезвием – тот самый, который она и раньше носила на поясе и которым резала себе запястье, чтобы своей кровью питать духов-выкормышей.

Белый волк бросился на нее из темноты – опрокинул, повалил. Галица дико вскрикнула, извернулась с нечеловеческим проворством – и вскочила с земли уже собакой!

Лютава метнулась к корзине. Внутри слышались возня, шевеление, точно там сидел десяток мышей, но только эта возня казалось такой противной, что под шкурой от нее пробегала мерзкая дрожь. Запах шел отвратительный – пронзительный, едкий, влажный, схожий с запахами затхлого подземелья, и разлагающихся тел, и чего-то еще не мертвого, но глубоко чуждого. Преодолевая отвращение, Лютава прихватила край корзины зубами и бросила ее в огонь.

Дико завизжала в углу собака Галица, будто пламя жгло само ее тело, и это было почти так – все муки этих маленьких существ она сейчас воспринимала как свои. Выкормыши лезли из опрокинутой корзины, вертелись в огне и отчаянно визжали. Хмурясь и рыча от гадливости, Лютава била лапой тех, кто все-таки ухитрялся выбраться из огня, обжигалась, трясла лапой и снова била. Эти твари выглядели чем-то средним между змеенышами и детенышами какого-то хищного зверя – длинные тельца с четырьмя короткими лапками, покрытые серой блестящей чешуей, с огромными пастями, полными острых зубов, с выпученными глазами, они дергались, извивались, шевелили своими лапками, хлопали ртами, верещали, и все это было так мерзко, что хотелось плеваться. Она понимала, откуда они взялись, но старалась не думать об этом – от этих мыслей делалось совсем дурно.

И вдруг что-то огромное, темное ворвалось в подземелье и бросилось на белого волка. Эта тварь точь-в-точь походила на детенышей из корзины, но только ростом была с самого Лютомера. Белый волк и серый зверозмей сцепились и покатились по полу подземелья. Лютава взвыла от ужаса и подскочила ближе, забыв о выкормышах, – она жаждала помочь своему брату, боясь за него гораздо больше, чем за себя, но не знала, как это сделать, видя перед собой мелькающий клубок двух тел.

В подземелье стояли рев, визг, крик, звериное рычание. Лютава почувствовала рядом с собой какое-то движение и отскочила, потом обернулась – рядом с ней очутилась Галица в облике собаки, и Лютава всем существом ощущала исходящие от нее ожесточение и ненависть. Лютава приготовилась к прыжку, Галица метнулась в сторону, пытаясь ее обойти и подобраться к огню, где еще визжали и корчились плоды ее многолетней ворожбы.

Со стороны дерущихся послышался низкий рев – Лютава обернулась и взвизгнула. Серый зверозмей придавил белого волка своей тушей к земле и тянулся к горлу зубами, а Лютомер рвал его брюхо когтями всех четырех лап, но не мог прорвать слишком крепкую шкуру, покрытую чешуей.

Не думая, сможет ли что-нибудь сделать, Лютава хотела прыгнуть на зверозмея, но опоздала. Словно родившись из самой тьмы, на него набросился огромный черный волк. Схватив гада зубами за шею, он оторвал его от белого волка и откинул прочь. Зверозмей рычал и хрипел, а черный волк крепче сжимал челюсти, стараясь сломать хребет или задушить.

Белый волк поднялся, пошатываясь и стараясь прийти в себя. Зверозмей дико извивался, задними лапами и хвостом бил по голове Радомера. Лютава с яростным рыком кинулась вперед и вцепилась в заднюю лапу зверозмея, навалилась всей тяжестью, не давая врагу ударить черного волка мощной и гибкой задней частью тела. Ее мутило от отвращения, но она сжимала челюсти изо всех сил, чувствуя, как острые зубы помалу пронзают гладкую прочную чешую. Она грызла и вертела лапу, стараясь хотя бы изувечить это чудовище.

Вдруг вся туша, продолжая рычать и хрипеть, содрогнулась в последний раз и затихла. В ноздри ударил тот же запах неживой крови, который Лютава уже давно чувствовала в пасти.

Она выплюнула изгрызенную лапу и подняла голову. Зверозмей лежал на боку, вывернув голову. Его грудь была разорвана когтями и зубами, белый волк, пошатываясь, терся мордой о землю, пытаясь стереть с нее кровь. Черный волк стоял над поверженным врагом, тоже опустив голову и тяжело дыша.

И никто из них не успел заметить в пылу борьбы, как собака подхватила зубами последнего из детенышей, который все-таки сумел выбраться из огня, как он юркнул к ней на грудь и обвился вокруг шеи и как она кинулась прочь из пещеры, унося спасенного и спасая от расправы саму себя. Она канула в темноту, а три ее врага были слишком утомлены, чтобы заметить ее бегство и тем более ее преследовать.

Уже рассветало, когда Лютава очнулась. Она лежала на поляне, на мокрой от росы траве, и в первый миг удивилась, ощутив на себе человеческое тело. За эту ночь она так сроднилась с волчьим обликом, что быть человеком ей теперь казалось как-то странно и неловко.

Было холодно – густарь не кресень, ночи уже студеные по-осеннему. К тому же все тело отчаянно болело, каждая мышца ныла и вопила, каждая косточка стонала. Голова шла кругом. Постанывая, как старая бабка, Лютава с трудом перевалилась на бок, встала сначала на колени, потом кое-как выпрямилась. В нескольких шагах от нее была вода Угры, еще слегка подернутая утренним туманом.

Сообразив, что произошло, Лютава немного посидела на земле, проверяя, закрыла ли двери в Навный мир. Оставлять их открытыми после путешествия нельзя, это одно из первых правил, которым учат, – ведь вслед за зваными гостями в открытые ворота могут явиться и незваные, такие, с кем потом хлопот не оберешься. А тем более они были у рубежа Бездны и оставили свой след оттуда сюда. Но все было в порядке. Как она закрывала двери, как вообще вернулась из подземелья и из Навного мира, Лютава не помнила.

Хотелось пить, но Лютава, с трудом поднявшись, первым делом отправилась искать брата. Лютомер обнаружился за тем кустом, где она вчера его оставила. Тоже в человеческом облике, он крепко спал, положив голову на выступ корня, и Лютава торопливо разбудила его. Она уже видела, что дух его вернулся в тело, но очень хотела убедиться в этом обычными человеческими способами. Она была далеко не так, как он, опытна в хождении по тропам незримых и после ночной битвы отчаянно тревожилась – а вдруг что-то пойдет не так? Недаром волхвы рассказывают такое множество кощун о трудностях, подстерегающих путешественника на тропах Навного мира. Они столкнулись с настолько грозным врагом, что даже их объединенной силы не хватило бы для борьбы с ним, если бы не помощь духа-покровителя. Вспоминая, на грани какого ужаса находилась, Лютава содрогалась; ей хотелось сбросить с себя этот ужас, до сих пор липнувший к коже, будто черная влажная пыль.

Едва она прикоснулась к нему, как Лютомер вздрогнул, открыл глаза и сел. Увидев сестру, которая смотрела на него с тревогой и ожиданием, он облегченно перевел дух и улыбнулся. Обняв ее, он прижался лицом к ее прохладным волосам – он тоже беспокоился за нее и был рад, что все в порядке, если не считать того тягостного чувства близкой черной пропасти, без которого вообще не обходятся путешествия на Ту Сторону. Потом Лютомер быстро поднялся, поднял сестру и потянул к берегу:

– Пойдем, остатки надо смыть.

Глядя, как он раздевается, Лютава постаралась собраться с духом – время купаний уже прошло. Ведь не месяц кресень – Мать Марена уже окунулась, выстудила воду. Но делать нечего – Лютомер прав. Текущая вода смывает с тела и души все то лишнее, что к ним прицепилось во время общения с Навным миром, и уносит туда, где всему этому и надлежит находиться.

– Ну, иди! – Лютомер, зайдя по колени в воду, обернулся и призывно махнул Лютаве, которая, зябко оглаживая себя по плечам, мелкими шажками приближалась по прохладному песку.

И взгляд его изменился, в нем появилось новое, но хорошо знакомое ей выражение. Лютава подошла, жалобно повизгивая, как маленький зверек. Лютомер улыбнулся – не хочется, а надо! И едва она приблизилась, как он неожиданно схватил ее и бросился вместе с ней на глубокое место.

Холодная вода обожгла, как огонь, Лютава отчаянно завизжала, стала вырываться, Лютомер смеялся и не пускал ее к берегу. К вершинам ив взлетели вопли, крики, плеск воды, которые старые деревья слышали на этой поляне только в конце весны, на Купалу, но никак не ждали услышать холодным утром месяца густаря, когда между желтыми высохшими стеблями трав раскидывают свои сети пауки и капли росы усеивают их, превращая в жемчужные…

Когда-то Лютомер учил Лютаву плавать – когда она была маленькой девочкой, жившей в Ратиславле с родителями, а он – уже отроком, иной раз приходившим с Волчьего острова, где тогда верховодил варга Ратислав, младший брат Вершины. Тринадцатилетний бойник – рослый, длинноволосый, сильный – казался шестилетней Лютаве совсем взрослым и был в ее глазах воплощением силы и красоты, витязем из кощун и песен. Она отчаянно задирала нос перед всеми ратиславльскими детьми, гордясь, что этот витязь, разумеется самый лучший среди бойников, – ее присный брат и что она – его единственная присная сестра!

Теперь она и сама немало могла и умела, и на нее девочки-сестры смотрели с восторгом, мечтая когда-нибудь стать такой же сильной и мудрой, так же ловко метать сулицы, заклинать духов, плясать русалочьи пляски весной и не робея говорить в собрании отцов. Но на тропах Навного мира она и сейчас чувствовала себя спокойно только с ним – как когда-то в воде теплой летней Угры, среди визга других детей и веселых восклицаний ждущей на берегу матери…

Лютомер толкнул ее сразу на глубину, где даже ему было по плечи, и ей приходилось барахтаться, чтобы не уйти с головой. Лютава цеплялась за него, висла, а он отталкивал ее от себя, чтобы она плыла, двигалась. В пылу борьбы Лютава вдруг почувствовала, как между нею и Лютомером проскользнуло еще чье-то гибкое тело – невидимое, почти не ощутимое. Словно сама вода вдруг сгустилась и приняла форму стройного женского тела – видно, их возня раззадорила Угрянку и той захотелось принять участие. А Лютомер вдруг застыл, выпрямился, стоя по плечи в воде, и лицо его так изменилось, что Лютава испугалась. Но тут же он выдохнул и рассмеялся – Угрянка, пользуясь своей невидимостью, слишком уж осмелела!

От воды и движения тягостное чувство ушло, и Лютомер наконец выпустил Лютаву на берег. Одевшись и попрыгав, чтобы согреться, Лютава почувствовала себя лучше, в голове прояснилось. Да и солнце пригревало – высушило росу и туман. Воздух потеплел, словно лето пошутило, притворяясь ненадолго осенью, а теперь снова улыбнулось во всю ширь.

Подобрав с травы свой мешок, лежащий на прежнем месте, Лютава обтерла кудес, завернула его и спрятала, а взамен достала свежую лепешку.

– Угощайтесь, други мои верные, помощники сильные, – говорила она, разбрасывая кусочки лепешки по поляне. – Тебе, Угрянка, лебедь белая, сестра моя и подруженька милая, тебе, Радом, добрый молодец, черный волк, разрывающий зло! Как помогли вы мне вчера, так помогайте и завтра, не оставьте меня и днем светлым, и ночью темной, на заре утренней и на заре вечерней, в полдень и в полночь, на востоке и на западе, в лесу дремучем, в воде текучей, в поле широком, в лугу зеленом!

Одну лепешку она оставила и, разломив пополам, половину протянула Лютомеру. После всего пережитого обоих охватил волчий голод, захотелось скорее домой, в Варгу, где бойники уж наверное сварили кашу и сидят на бревнах вокруг кострища.

Но мысли обо всем увиденном не оставляли и сейчас. Оба хорошо понимали, что без помощи Радома они едва ли справились бы с тем жутким зверозмеем, которого сейчас не могли вспомнить без содрогания. При одной мысли о нем внутри продирал мороз и становилось пусто, будто все внутренности разом исчезли, а ты летишь в пропасть без надежды за что-то зацепиться. Лютава не хотела даже мысленно возвращаться в ту пещеру. Она понимала, что там они столкнулись с одним из самых неприятных видов волшбы. Семь лет Галица убивала людей, по человеку в год, и скармливала их души духу Нижнего мира, который в обмен тянул для нее силу из Бездны. О сокрытии следов он заботился сам – он ведь не хотел лишиться кормушки, а это произошло бы, прознай об этой связи Галицы или Семилада, или Темяна, или кто-то из прочих ратиславльских волхвов. Выкормленный таким образом, через семь лет, то есть сейчас, этот дух… Лютава мысленно зажмурилась и проскочила не глядя то, что было дальше… пока в корзине у Галицы не зашевелились детеныши. Точные подобия зверозмея, рожденные ею же и полностью покорные ее воле. Выкормыши могли дать ей силу значительно большую, чем сам нижний дух. Уничтожив и зверозмея, и детенышей, они лишили колдунью ее покровителя и оружия разом. Но сама она уцелела. Легко представить, какую ненависть она теперь питает к детям Семилады. Такая ненависть сама по себе может стать оружием. Если у нее не осталось чего-нибудь про запас.

На другой день, отдохнув немного, Лютомер и Лютава вдвоем сходили к Просиму и рассказали ему обо всем.

– Вот отчего ко мне мои сынки во сне-то явились, – сообразил старик и вытер глаза рукавом. – Как разодрали вы того гада, то и душеньки, им погубленные, на волюшку выпорхнули и к дедам в Ирий устремились. Спасибо тебе, Велесович, спас ты сынков моих! – Старик вдруг повалился на колени и наклонил голову к самым башмакам Лютомера. – Прости, что за чудо-юдо тебя зловредное столько лет считал, а выходит, ты мне такую милость оказал, что сильнее и нельзя! Прости, старый я дурак!

И Просим опять заплакал, потому что не мог без слез вспоминать об этой «услуге» – ведь Лютомер сделал, что смог, только для мертвых, а живых сыновей ему не вернут и сами боги.

– Ну, будет тебе! – У Лютомера щемило сердце, и он не знал, как успокоить старика. – Ну-ка, припомни, старший у тебя когда пропал?

– На Купалу… гуляли, – с трудом выговорил Просим.

– Ну, слава чурам! В Ночь Богов умер, стало быть, назад ему дорога не заказана. Теперь жди, дед, правнуков жди! Освободилась его душа, может уже и возвращаться. Как родится у тебя первый правнук – может, это сам твой Упрямка и будет.

– Не дождусь. – Просим, взяв себя в руки, вытер глаза и вздохнул. Лютомер помог ему подняться и усадил на лавку. – Не доживу. У нас старшая, вон, Липушка, да ей восьмой год, замуж лет через восемь только. Не доживу.

– Ну, тоже не беда! – Лютомер улыбнулся. – Ты, главное, сам ухитрись в Ночь Богов помереть. И возродишься, может, сам в детях вашей Липки – в старшем Упрямка, в меньшом ты. Вот и будете еще с ним вместе тут по двору бегать!

Просим хмыкнул, представив, как голозадым мальцом снова носится вот по этому двору наперегонки с собственным старшим сыном, но тут же вздохнул.

Когда средний сын с женой вернулись, то немало удивились, застав у себя в гостях варгу-оборотня и его сестру, с которыми старый Просим беседовал как с лучшим другом.

– Вот она какого духа себе нашла! – говорил старик, когда успокоился и обдумал все услышанное. – Видно, это чудо страховидное было из тех старых выкормышей, что еще ее мать кормила. А потом ей передала, от того старого чуда и новые гаденыши завелись. Тогда она сама их стала кормить. Хорошо, поспели вы вовремя. А не сожгли бы их – они бы в скором времени в такую силу вошли, что и подумать жутко. Ведь этих выкормышей в чужие души подсаживать можно. С этим делом кого хочешь к рукам приберешь и на себя работать заставишь. А если сильный человек, чужой воле не поддастся, то исчахнет, выкормыши из него всю жизнь высосут.

– Да уж, вовремя, – задумчиво соглашался Лютомер. – Но ты, старче, все-таки посматривай. В твоих угодьях ее лаз в Нижний мир, мало ли что объявится.

– Да уж теперь буду смотреть! У меня вон еще народу в семье! – Просим показал на молодуху, которая возилась в печной яме, и последнего сына, который с обоими старшими детьми сидел у стола. – Если чего почую – сразу скажу. Хоть сам приковыляю, а скажу.

– Ну, давай, дед! – Лютомер поднялся. – Надеюсь на тебя.

– Не сомневайся, – заверил его старик, и Лютомер серьезно кивнул. Хромой, немощный старик уже показал себя ценным союзником, и его решимость даже рядом с этой немощью не выглядела смешной.

И вот наконец пришли Спожинки[7] – праздник окончания жатвы. К последнему недожатому углу вышла бабка Темяна – старшая жрица Марены. В последнем снопе живет дух, называемый Хлебным Волком, и женщина, способная с ним договориться, носит в это время прозвище Хлебная Волчица. Пока она работала, молча, чтобы не спугнуть дух урожая, остальные жницы обошли ближние поля, вручную собирая колоски, уцелевшие от серпов и миновавшие лезвие косы. Все колоски несли Молигневе, – нарядно одетая, она сидела возле копны на расстеленном полотне и плела из них венок, перевивая его красной шелковой лентой и живыми васильками – Велес-травой.

Когда венок был готов и сноп дожат, Темяна возложила на Молигневу жатвенный венок. Впереди несли последний сноп – Отец Урожая. Следом шли все прочие женщины Ратиславля во главе со старшей волхвой и пели:

Гой ты слава Роду что жито пожали

Что жито пожали да в копны поклали

Гой ты слава Роду на гумне стогами

В клети закромами а в пещи пирогами

Дажди впредь нам тоже годы добрые

Годы добрые хлебородные

В поле зерно в доме добро

В поле колосисто в доме пирожисто!

Гой! Слава![8]

Возле святилища их ждали мужчины во главе с самим князем Вершиной. Встретив Молигневу, он взял ее за руку и торжественно повел в святилище, где уже несколько недель ждала своего священного супруга Мать Урожая – первый зажиночный сноп.

А на другой день никто не работал – пришел праздник Рожаниц, самый главный праздник в честь окончательно убранного урожая. С утра все население волости толпилось возле святилища перед воротами Ратиславля, разодетое по-праздничному. В этот день все были веселы по-особенному: ни в какой другой день в году люди не ощущают так полно свое благополучие, как в день, когда все зерно ссыпано в закрома, сено уложено в стога, следующий год обеспечен пищей, а впереди самое веселое и сытое время – посиделки, пирушки, свадьбы.

Каждый род принес огромный обрядовый каравай, испеченный дома из зерна нового урожая. Молигнева, в красном платье, с нарядным рогатым убором на голове, в венке из колосьев, перевитом красной лентой, статная, дородная, просто вылитая Макошь – благословила каждый каравай. Большак и большуха, возглавлявшие род, держали его вдвоем перед Молигневой на уровне глаз, а она спрашивала:

– Видите ли меня, дети мои?

– Не видим, матушка! – честно отвечали люди.

– Вот чтоб вам и весь год никого за хлебом не видеть! – желала старшая жрица. После этого каравай делился пополам, половина оставалась богам и на общую трапезу, половину забирали домой.

После благословения хлеба началась охота. Охота была не простая, а тоже обрядовая, заклинательная. По преданию, давным-давно каждый год в этот день из лесу выходили две лосихи, а посылали их людям Макошь и Лада. Одну из них люди приносили в жертву, вторая уходила. Но однажды жадные люди забили обеих, и с тех пор лосихи не приходят. Поэтому теперь лосих изображали две самые резвые девушки, одетые в лосиные шкуры.

Одной из этих девушек, как всегда, была Лютава, которой в округе не имелось соперниц по резвости бега и выносливости, а второй – Далянка. Одетые в лосиные шкуры и личины с лосиными ушами, они пугливо показались из леса на дальней опушке, и бойники, одетые в волчьи шкуры, с Лютомером во главе, с воем и свистом кинулись за ними. Лосихи бросились бежать, то скрываясь в лесу, то опять показываясь на опушке, чтобы зрителям, плотно усеявшим луговину, было бы их хорошо видно. Зрители вопили, кричали, одни подбадривали «лосих», другие – «волков».

Пробежав всю опушку рощи, Лютава уже могла бы считать себя спасенной, но тут навстречу ей выскочил «волк». Она вскрикнула, отпрянула и спиной натолкнулась на другого охотника, подкравшегося сзади. «Волк» тут же схватил ее в охапку, повалил на опавшую листву и сделал вид, что грызет горло.

– Уйди, дурак! – Лютава совсем не подобающим образом отпихнула Хортомила, который под шумок нацелился ее поцеловать.

– Так что же мне, по правде тебя кусать, что ли? – возмутился парень, самые добрые намерения которого были так превратно истолкованы. – Ну, раздевайся. А то еще сниму что-нибудь лишнее, а ты мне при народе копытом по морде!

Лютава сняла личину и шкуру, «волк» с ликованием поднял их на вытянутых руках, показывая зрителям – вот, дескать, голова и шкура, добыча наша! Народ восторженно закричал, как, должно быть, десятки тысяч лет назад племя кричало при виде охотника, возвращающегося из леса с добычей.

Потом был пир – и в святилище, а потом еще на княжьем дворе, до самой ночи. Лютава, избавившись от лосиной шкуры, нарядилась в новую рубаху из алого шелка с синей отделкой, на голову надела венец с длинными жемчужными подвесками – весенними подарками Угрянки. На руках ее блестело несколько серебряных и даже пара золотых колец и браслетов, на груди пестрели ожерелья в три ряда – из белых хрустальных и медово-рыжих сердоликовых бусин, оставшихся ей от матери-вятичанки, из разноцветных стеклянных бус, со множеством серебряных узорных подвесок. Гости и впрямь разглядывали ее с восхищением, женщины – с завистью, точь-в-точь как она мечтала, когда выбирала эти шелка, за которые Арсаман выкупил у Лютомера своего племянника.

Сидя под снопами, князь и жрица благословили урожай, и начался пир – Свадьба Снопов, как его называли. Князь Вершина и Молигнева, воплощая Велеса и Макошь, Отца и Мать Урожая, праздновали как бы свою свадьбу, а народ пел пожелательные песни, заклиная урожай на будущий год. Угряне веселились, поднимали чары во славу богов, одаривших хорошим урожаем и уберегших его от всех напастей. Ели кашу, яблоки, мед, хлеб и пироги из зерна нового урожая. Поджарили барашка, каждому из пирующих дали хоть по маленькому кусочку – с ним каждый получал и благословение богов, разделяя с ними угощение.

Лютомер и Лютава, вместе со старшими из бойников приглашенные на общий праздник, сидели за столом, из-за тесноты крепко прижавшись друг к другу плечами, и оба невольно думали об одном. Князь Вершина уже лет пятнадцать лет празднует «свадьбу» со своей родной сестрой Молигневой, жрицей Макошью, и ничего. Обряд обрядом, а жизнь жизнью, у каждого своя семья, и ничего такого им обоим за все эти годы и в голову не приходило. Но Молигнева – жрица, а не волхва, и князь Вершина – князь, а не волхв. Давно миновали те времена, когда глава племени сам был и лучшим воином, и первым волхвом. Воюет теперь воевода, заклинает волхв, а князю остается разве что следить, чтобы все шло по порядку. Поэтому к Лютомеру, соединившему в себе так много сил и способностей, родичи относились настороженно и даже с опаской – люди неосознанно боятся всего необычного, и в глубине души многие из Ратиславичей предпочли бы видеть Лютомера где-нибудь в лесу, подальше от себя. К тому же ему, так тесно связанному с сестрой, будет трудно найти себе жену, чтобы занять место между обычных людей. Среди ближайшей кровной родни Лютомер и Лютава сами себе казались случайно залетевшим осколком каких-то давно прошедших веков. Боги изменили мир, и, наверное, так надо. Но как им теперь быть и как найти себе достойное место в этом Мире?

Сам Чаргай, сидя среди знатных хазар за отдельным столом, не сводил глаз с Далянки. Она тоже была необыкновенно красива в праздничном платье из тонкой зеленоватой шерсти с желтой отделкой и красной вышивкой, с ожерельями и браслетами, которыми ее щедро украшал богатый отец. А его дядя Арсаман почти с тем же пылким восхищением разглядывал Лютаву. Ему не часто приходилось ее видеть, поскольку с тех пор, как начались все эти темные дела, дети Семилады редко появлялись в Ратиславле. Именно с Лютавой Арсаман все норовил затеять беседу, отобрав толмача у боярина Будояра, который с его помощью обсуждал с Неметом и Тунюком что-то про воск и шкурки.

– Я слышал много разговоров о том, что ты не только красотой, но и мудростью превосходишь всех девиц этой земли! – говорил Арсаман. – Поэтому я особенно рад видеть тебя сегодня здесь, о достойная дочь мудрейшего из правителей!

– Кто же это тебе про меня наговорил? – сдерживая смех, спросила Лютава. Она не сомневалась, что Замила часто говорит о них, детях Семилады, со своим новообретенным братом. Вот только не ожидала, что та станет называть ее мудрейшей и достойнейшей.

– Не только от Замили-хатун, – ответил Арсаман. – Многие здесь восхищаются тобой и мечтают украсить свой дом сокровищем, подобным тебе.

– Ну, пусть мечтают, – равнодушно отозвалась Лютава. Она знала, что здесь ей жениха нет: если бы он был где-нибудь поблизости, варга Радом не заставил бы ее ждать так долго.

– А скажи-ка мне, любознательному путешественнику: какие земли лежат на юг от этой страны?

– На полудень – дешняне. Это если по Десне или по Болве вниз спускаться, к ним придешь. За ними князь Радим правит, на Соже, а за ними поляне вроде, они на Днепре сидят. Еще дальше, говорят, степи, а там уж ваши, хазары властвуют. Те страны ты сам, наверное, лучше меня знаешь.

– И таким путем можно добраться до Румейского моря?

– Говорят, можно. Или если от нас до Днепра добраться, и по Днепру прямо к Греческому морю и попадешь. А тебе зачем? Неужели надоело у нас?

– Любой был бы счастливо всю жизнь пользоваться таким прекрасным и любезным гостеприимством! – Арсаман с чувством приложил руки к груди и издалека поклонился князю Вершине. – Но торговые люди обречены скитаться с места на место в поисках новых знаний и новых выгод. Я думаю, не будет ли нам выгоднее закупить самые ценные меха здесь и подальше, в землях дешнян, а оттуда, не возвращаясь сюда, спуститься по Днепру прямо к Румейскому морю и продать наши товары там, а уже оттуда перебраться снова на Дон.

– Ну ты и петельку завиваешь! – Лютава уважительно покачала головой. – Этакую дорогу, надо думать, за один год и не одолеешь!

– Бывает, что купцы поводят в дороге и три года, чтобы привезти из далеких земель драгоценные товары. Но зато они видят новые земли, города, знакомятся с новыми обычаями. Новое знание – драгоценнейшее приобретение, и ради него можно с радостью вытерпеть все превратности и опасности дальнего пути. Разве ты не хотела бы повидать новые земли?

– Да нам и здесь неплохо. – Лютава пожала плечами. – Вот только Дунай-реку я бы поглядеть хотела…

– Почему же именно Дунай?

– Потому… Тебе не понять. – Лютава вздохнула.

– Что ты там про Дунай? – крикнул князь Вершина, расслышав среди всеобщего гула это слово. – Лютава! Давай-ка лучше песню нам спой про Дунай! Гости не слышали еще.

– Хорошо. – Лютава не стала спорить с отцом и кивнула Лученю, который лучше всех в роду играл на гуслях.

Лучень тут же достал из-за спины гусли, которые заранее приготовил для пира. Этими гуслями он очень гордился: несколько лет назад он нарочно ездил в Ладино святилище на Десне, где жил волхв Зимодар, славящийся умением изготавливать гусли. С бронзовыми струнами, с резным изображением Ящера на крышке, они были гордостью владельца и радостью княжеских пиров.

Народ приумолк, услышав, что Лучень перебирает струны. Наконец он заиграл, и Лютава запела.

Не разливайся, милый мой Дунай,

Не пускай ручьи ты по лугу.

По зелену лугу, по траве-мураве.

Как по травушке гуляет белый олень,

Белый олень, да золотые рога.

Как там скачет мимо молодой да князь Радом,

Как достал он свой могучий лук,

Наложил да калену стрелу,

Говорит ему да белый олень,

Белый олень, да золотые рога:

Ой ты князь Радом, да витязь словенский,

Не стреляй меня стрелой каленою,

Я тебе еще живой пригожусь.

Как жениться станешь, я на свадьбу приду,

Золотыми рогами весь дом освещу,

Дом освещу, всех гостей взвеселю!

В гриднице стало совсем тихо, народ с удовольствием слушал сильный, немного низкий для женщины, но красивый голос Лютавы. А она пела ту песню, что когда-то – в Навном мире или во сне – пел ей сам Радом, ее дух-покровитель. Она видела все это, совсем так, как видел триста лет назад он сам, – широкий Дунай, зеленые луга на его берегах, златорогого оленя – само солнце. Варга Радом со своими побратимами-бойниками много лет был грозой придунайских земель, его боялись греки и уважали союзники-обры.[9] Эти ненадежные союзники в конце концов предательством обрекли его на гибель вместе со всей дружиной, и об их последней битве тоже имелась песнь, грозная и величественная, берущая за сердце, оставляющая в душе не горе, а гордость за далеких предков.

На самом деле, как Лютава знала, все происходило не совсем так, и не вся Радомова дружина погибла в той битве ровно триста лет назад, да и самому ему тогда шел пятый десяток лет, так что погибнуть пришло самое время, чтобы не превратиться в немощного старика, которому и жить-то незачем. Он хорошо жил и хорошо умер, жалеть было не о чем. Но песнь, где он погибал молодым, была по-своему прекрасна, и потому Лютава пела, оставив настоящую правду только для себя.

Она пела и отчетливо понимала то, что знала, в общем-то, и раньше, но не рассматривала в таком свете: его прежняя жизнь давно прошла и стала сказанием. Но ведь это не все? И именно потому, что это еще не все, ей самой и досталась такая странная судьба.

Глава 5

Дни еще стояли совершенно летние: теплые, солнечные, деревья оставались зелеными, и немногие желтые листья казались пятнами солнечного света. Но урожай убрали, и мысли повернулись к осени и зиме. А главным из осенних дел было заключение брака для молодых, подросших невест и женихов. После хорошего урожая большухи жаждали выдать всех подросших девушек и женить оставшихся взрослых парней. А такие дела просто так не решаются, думать надо. Позвали бабку Темяну, которая, как бывшая большуха Ратиславичей и лучшая повитуха, хорошо помнила, с какими родами и в какой степени Ратиславичи в родстве. Старики не день и не два держали совет, а молодежь в волнении ожидала решения своей судьбы. Некоторые после весенних игрищ точно знали, чего (то есть кого) хотят видеть своей семьей, другие просто молили тайком Ладу, чтобы позаботилась.

Молодежь играла в разные игры на луговине, пользуясь тем, что после сбора урожая выдалась возможность отдохнуть.

– Покуда я, сынки, еще не стар, пришла мне охота вас женить! – гнусил на луговине Славята, прицепив соломенную бороду и изображая старого князя из кощуны – ну, того самого, у которого младший сынок подхватил на болоте берегиню, которая пожелала принять человеческий облик и выйти замуж.

– Батюшка! – Огневец, младший сын Молигневы, и двое его столь же юных приятелей в притворном ужасе падали на колени. – Помилосердствуй! Нас и так-то у тебя трое, а если еще молодые снохи в дому заведутся – покуда ты еще не стар! – так и вовсе от ребятни походу не будет!

– Лавок не напасешься! – кричала Ветлица.

– Молчать! – «Старый князь» топал ногами, одной рукой придерживая бороду. – А ну бегом за невестами! Да помоложе чтоб выбирали, покрасивее!

В своих разговорах о женихах и невестах матери и отцы рода совсем не упоминали Лютаву: она принадлежала Варге, а не Ратиславлю. Уйдя к бойникам, она как бы объявила себя «женой волков», и если бы князь Вершина теперь пожелал выдать ее замуж как свою дочь, то ее пришлось бы сначала принять обратно в род, как каждого из отроков, возвращающегося из «волков» в «люди». Еще когда Лютаве исполнилось двенадцать, княгиня Семилада объявила, что у ее дочери есть жених. Все понимали, что загадочный жених, не приезжавший свататься, имеет отношение к Навному миру, и не особо любопытствовали – у волхвов свои дела. Поэтому о судьбе Лютавы матери рода не задумывались, и тем сильнее им пришлось удивиться, когда о своем желании взять ее в жены объявил хазарский гость Арсаман.

Первой об этом его замысле узнала Замила. И поначалу она не только не одобрила это намерение, но пришла в самое настоящее негодование.

– Не ждала я от тебя такого, брат мой! – воскликнула она. – Неужели ты задумал предать меня? Меня покинул мой сын, я осталась совсем одна! А теперь и ты собираешься перейти на сторону моих врагов!

– Как тебе могла прийти в голову такая низкая мысль? – выразительно удивился Арсаман. – Это я не ждал, что при моем естественном для мужчины желании обрести молодую, красивую и знатную жену, моя сестра подумает о предательстве!

– Но она же – родная сестра оборотня! Сестра нашего главного врага, и она сама – наш враг! Ты прекрасно знаешь об этом! Если бы не она и ее ворожба, то мой сын сейчас был бы с нами! И если ты хочешь на ней жениться, значит, ты предпочел взять сторону оборотня! Значит, ты думаешь, что мой сын никогда не вернется домой! – Замила уже готова была разрыдаться. – Смотри: я ведь могу вспомнить, что мой настоящий брат был вовсе не похож на тебя и что мой род вовсе не происходил из Итиля!

– Во-первых, тогда ты снова станешь безродной хвалисской рабыней, – не смутившись, ответил Арсаман. – А во-вторых, ты напрасно подозреваешь меня в желании отступиться от тебя и твоего сына. Ты просто еще не знаешь всех обстоятельств.

– Каких еще обстоятельств?

– Если ты окажешь мне милость и спокойно выслушаешь, я все тебе расскажу. Хоть она и сестра оборотня, все же он и она – не одно и то же. Я понимаю твои опасения: я и сам видел, как сильно она привязана к своему брату. Конечно, пока он жив, она будет биться за него, как настоящая волчица. Пока он жив, она – наш враг. Но если его не будет, то все очень сильно изменится!

– Как – его не будет?

– Послушай, сестра моя! Разве наша цель не в том, чтобы избавиться от Лютомера? Между твоим сыном – моим племянником – и троном твоего мужа стоит только Лютомер.

Конечно, называть троном ту короткую лавку, покрытую медвежьей шкурой, на которой, по обычаю, восседал в братчине угренский князь, было явным преувеличением, но ведь именно право занимать эту лавку и означало обладание высшей властью над племенем угрян.

– Поэтому рано или поздно, так или иначе, но мы от него избавимся, – продолжал Арсаман. – Разве не на это ты мне намекала? И разве не это тебе обещала та твоя колдунья, о которой ты мне рассказывала?

– Да, но…

– Кстати, где она?

– Я не знаю. – Замила действительно не видела Галицу с того утра, когда руками князя Вершины они послали Лютомеру хазарский пояс с отравленной иглой под пряжкой. Об этом последнем замысле хвалиска из осторожности ничего не рассказывала хазарам. – Но я надеюсь, что она не сидит сложа руки и ищет способ что-то сделать. Ведь помочь возвышению моего сына для нее самой – единственный способ возвыситься.

– Но она понимает, что оборотень – наш первый враг?

– Еще бы нет! – Замила снова вспомнила отравленную иглу. Дети Семилады ни единым словом не дали понять, будто знают о неудавшемся покушении. Но если все-таки знают, то виновных считают своими кровными врагами и не успокоятся, пока не обезвредят их. Все это Галица должна понимать!

– Если же оборотня не будет в живых, а его сестра к тому времени станет моей женой, то подумай сама: кто сделается ей самым близким человеком? Конечно, я, то есть ее муж. И кто из всех наследников Вершины-бека окажется ей ближе всех? Конечно, твой сын, племянник ее мужа! Другие молодые батуры – тоже ее сводные братья, но Хвалис будет ей и сводным братом, и еще племянником. Конечно, тогда она из врага превратится в нашего союзника! А такого сильного союзника надо еще поискать! Она знатного рода, она умна, она сведуща в колдовстве, ее уважает весь народ! Она будет со временем старшей жрицей в вашем святилище! Разве ты не хочешь, чтобы она помогала нам? Именно нам, а не кому-то другому!

– Не знаю… – неуверенно отозвалась Замила. Смотреть на Лютаву в этом свете было слишком непривычно, и все это не могло так сразу уложиться в ее голове. К тому же она не верила, что хоть какие-то силы и обстоятельства на свете способны сделать сестру Лютомера их союзником. – Я думаю, она просто тебе понравилась!

– Разве это плохо – когда жена нравится мужу? – Арсаман усмехнулся.

– Чего ты в ней нашел? Длинная, тощая, глаза как у волчицы!

– Ай-ай! – Арсаман насмешливо покачал головой. – Не надо тревожиться, дорогая сестра, ты еще много лет будешь оставаться самой красивой женщиной этой земли! Что тебе до красоты каких-то юных ланей!

– В волчьей шкуре!

– Не беспокойся, я сумею сделать волчицу послушной и нежной, как лань. В Итиле меня ждут уже три жены, я имею богатый опыт.

Замила помолчала. Рассуждения Арсамана выглядели убедительными, но ее природная недоверчивость не позволяла так сразу с ним согласиться.

– Все это хорошо, – сказала она наконец. – Но только если Лютомер умрет! А пока он жив, от этой женитьбы никому из нас нет толка! Брат всегда остается для женщины ближе, чем муж. Даже дядя по матери у них считается более близким родственником, чем отец, потому что материнский род священ для каждого! А оборотень вовсе не собирается умирать!

– Одно связано с другим. Помоги мне получить ее в жены, и я помогу оборотню умереть.

– Каким образом? Его не берет даже колдовство. Он почти не ходит один, вокруг него всегда его люди.

– Я не собираюсь кидаться на него с саблей, если ты подумала об этом. Зачем пачкать руки? Для молодого отважного воина в мире и без того хватает возможностей погибнуть с честью.

– О чем ты говоришь? – Замила вышла из терпения. – Расскажи мне все, что ты задумал, или я не стану тебе помогать!

– Теперь, когда малые племена кривичей больше не желают платить дань смоленскому князю, они могут перессориться между собой. Разве твой муж не собирался захватить земли по Болве и Десне? А тот бек, который правит там, тоже может пожелать захватить Угру. Начнется война. И тогда туда устремятся храбрейшие воины угрян, возглавляемые, разумеется, Лютомером, сыном Вершин-бека. А на войне его ведь могут убить. Таким образом, твой сын избавится от самого сильного из соперников. Сам же он останется невредим, потому что никто ведь не знает, где он, и никто его не пошлет в жестокий бой.

– Там его могут убить! Там может начаться война! – ответила Замила, которая уловила самое главное не так плохо, как можно было ожидать. – Но почему же она там начнется? Ты что-то об этом знаешь?

– Не более чем любой человек в этом городе. Но я, в отличие от других, не собираюсь просто ждать. Я уже рассказал всем здешним бекам и тарханам, что хочу поехать на юг и поискать путь в Византию. Никто не удивится, если я действительно туда уеду. И даже сам Вершина-бек согласится, что искать для него союза с беком дешнян мне гораздо удобнее будет, став его родичем и зятем.

– Союза? – Княгиня высоко подняла свои красивые брови.

– О Аллах! – Арсаман был терпеливым человеком, но непонятливость этой женщины начала выводить его из терпения.

Как ни странно, это краткое восклицание все ей объяснило. Не задавая новых вопросов, Замила некоторое время думала. А потом сказала:

– Но как я могу быть уверена, дорогой брат, посланный мне Аллахом, что ты не обманешь меня?

– Потому что именно с тобой, дорогая сестра, и с твоим сыном для меня связаны единственные надежды на благополучие в этой суровой стране. Ведь неизвестно, сумею ли я когда-нибудь вернуться в Итиль, найти там нетронутым мое имущество, мой дом целым, а моих жен – живыми. Судя по тому, как мало меня любил Езекия-бек и его приближенные, эта страна может стать отныне моей единственной родиной.

Не избавившись окончательно от сомнений – она привыкла ожидать везде подвоха, а все эти рассуждения оказались слишком сложны для женского ума, – Замила все же согласилась поддержать сватовство своего «брата». Уже этого одного Лютаве хватило бы, чтобы решительно отказать, даже если бы она была свободна распоряжаться собой, – она прекрасно знала, что хвалиска никогда не поддержит ничего полезного для детей Семилады, а значит, вредного для Хвалиса. Остальные же просто удивились.

– Будучи твоим родственником, Вершина-бек, я смогу от твоего имени предложить союз беку дешнян, и он вынужден будет преклонить слух к моим словам, – говорил хитрый хазарин. – Из-за этой войны, которую затеяли русские беки во главе с каганом Ярославом, торговля через земли Хазарского каганата по Волге и Дону станет невозможной, и вам будет некуда сбывать меха, мед и прочие товары. Но я отыщу путь к Румейскому морю, я завяжу дружбу с правителями народов, которые живут вдоль этого пути, и присутствие твоей дочери подкрепит доверие и уважение к моим речам. К тому же сама она так разумна, красноречива, мудра и обходительна, что легко разрешит любые трудности, которые могут возникнуть у меня, чужого в этих странах. Она служит богам, а значит, во всех славянских землях люди склонятся перед ней. Этот союз будет приятен и выгоден и нам, и вашему роду, а в будущем он поможет процветанию всех славянских земель, и люди будут благословлять тебя и твой род!

– Чудны мне слова твои! – в изумлении выговорил князь Вершина. Он соображал заметно лучше, чем его жена-хвалиска, но это были совершенно новые и слишком важные мысли, чтобы вот так сразу уложить их в голове и принять решение. – Но ты уж прости, родич дорогой, а ей приказывать я не могу, она не в моей воле. Она как к бойникам ушла, так им и принадлежит. А еще на ней зарок положен какой-то. Лучше велю ее позвать – пусть сама ответ даст.

Арсаман продолжал благожелательно улыбаться, но глаза его несколько посуровели. Он надеялся склонить к согласию князя и тем решить дело – он привык, что отец решает судьбу дочери, а ей самой ни думать, ни видеть жениха до свадьбы вовсе не обязательно. Даже совсем не нужно – зачем достойной женщине пялить глаза на чужого мужчину, который еще не стал ее мужем?

Послали за Лютавой. Услышав о том, кто к ней сватается, она засмеялась и долго не хотела верить, что это не глупая шутка Славяты с братьями, которые взяли на себя обязанности посланцев. Ей не приходило в голову взглянуть на скуластого редкобородого хазарина как на мужчину, и то, что он вел с ней разговоры не из одной любезности, оказалось полной неожиданностью.

Как, впрочем, и для всех Ратиславичей. И собравшиеся в братчине ждали ее ответа с не меньшим нетерпением, чем, пожалуй, сам Арсаман.

– Благодарю тебя за честь, добрый человек! – Лютава вежливо поклонилась. Она стояла у очага, перед чурами, – с тонкими косичками в волосах, «дорожками духов», с оберегами на поясе, с бронзовыми бубенчиками на браслетах, на головной тесьме и даже на подоле, в волчьей накидке мехом наружу – казалось бы, любой разумный человек сам поймет, где ее настоящее место и как мало она пригодна для того, что ей предлагали. – Но только ищи себе жену в другом дому, у нас для тебя невесты нет. Я не вольна собой распоряжаться, и судьбу мою не я решаю.

– Но твой отец сказал, что твою судьбу решаешь ты! А если не ты – то кто же? Твой брат? Позови же его, я поговорю с ним.

– Решает не мой брат. И поговорить с тем, кто мою судьбу решает, нельзя тебе.

– Но почему? Кто это?

– Когда возложили мне на голову девичью ленту, когда принимала я посвящение, когда пришел ко мне впервые мой дух-покровитель, сказал он мне вот что. Будет он меня беречь, советом и делом помогать, но я за это судьбу мою ему в руки отдам. Как время придет, сам он мне жениха укажет. И кого он укажет, за того я и выйду. На тебя не указывал он, значит, не судьба нам вместе быть, даже если бы я и хотела. А волю покровителя моего никогда я не нарушу. Так что прости нас, добрый человек, ищи себе другую невесту.

Арсаман в недоумении оглядел лица князя и прочих старейшин. На этих лицах отражалось большое любопытство, немного удивления, немного благоговения. Но особенно потрясен никто не был. Раньше люди не знали, что зарок насчет замужества на Лютаву наложил именно ее дух-покровитель, но это открытие никому не показалось удивительным или небывалым. Напротив, это самое обычное и естественное дело. Дух-покровитель помогает не за спасибо и даже не за те куски лепешки, которые ему разбрасывают после того, как вызовут. Ему отдают свою судьбу. И раз уж у женщины «главная судьба» связана с замужеством, значит, ее и отдают в незримые руки гостя из Навного мира.

– Прости, я не знал этого! – Арсаман все же достаточно хорошо владел собой, чтобы почтительно поклониться. – Ты, конечно, не осудишь сурово мою дерзость, вызванную не недостатком почтительности, а лишь неосведомленностью.

– Я не сержусь. – Лютава кивнула. – Этого не только ты, а почти никто не знал.

Народ гудел: каждому уже хотелось скорее оказаться среди собственных домочадцев и поведать им это занимательное открытие. Женщины вовсе языки под корень сотрут, пока все обсудят!

– Ты не должен огорчаться, брат мой! – сказала Арсаману после Замила. – Говорят, она живет со своим братом как с мужем, так что не много чести тебе принесла бы такая жена!

– В таком случае сам Аллах уберег меня от позора! – Арсаман воздел руки, но на лице его отражалось не столько благочестие, сколько задумчивость. Он старался не показать, как раздосадовал его отказ, но молча глотать обиды тоже не собирался. – Но это не значит, что она не сможет так или иначе помочь нашим замыслам. Хотя бы и против воли.

Ближе к концу месяца густаря в Ратиславль вернулись братья Хотеновичи, Русила и Радята, ездившие в земли смолян. Увлеченные всеми летними событиями, Ратиславичи почти о них позабыли, но теперь очень обрадовались новостям. Несколько вечеров подряд все мужчины Ратиславля и старейшины себров собирались в старой дедовой братчине, чтобы послушать, как идут дела в других землях.

Вести Хотеновичи привезли неутешительные. Княгиня Избрана не слишком прочно сидела на своем столе.

– Не поверишь, два раза грабить нас пытались! – рассказывал Русила. – И все там, на Днепре уже. У них-то неурожаи были, народ оголодал совсем. Скотину в иных местах почти всю поели, так что и на приплод не осталось. А в самом Смоленске рассказывают, что войны опасаются. Говорят, будто сам полотеский князь Столпомир на них идти воевать хочет.

– Стало быть, оттуда, если что, нам помощи не дождаться, – проговорил князь Вершина.

Чем больше он думал о вятичах, тем сильнее тревожился. Хитрый Арсаман во многом прав: из-за войны с Хазарским каганатом славянские племена теряют возможность сбывать на Восток свои товары, а взамен получать ткани, серебро и прочее. Очень многие князья и старейшины задумаются теперь о поисках другого пути к богатым южным и восточным торгам. Говорят, что через нижний Днепр можно попасть к ромеям. А дорога на Днепр лежит через волость Оболвь, сейчас находящуюся во владении дешнянского князя Бранемера. В этом свете дружба или вражда Бранемера дешнянского приобретают такое значение, что страшно подумать. А думать надо!

– Все, как весной говорили, – добавил Ратислав, старший из княжеских нетей. – Еще узнать бы, как у князя Святко дела идут. Чего он там навоевал, со своими хазарами?

– Да как тут узнаешь? Сиди жди, моли чуров, чтобы не дождаться, – откликнулся Градовид, муж Молигневы.

Кроме торговых дел, была еще одна причина помнить о вятичах. Уж конечно, Святомер оковский не забыл, как его обвели вокруг пальца, – как Лютомер вернул домой похищенных сестер, не позволив обручить их со Святкиными сыновьями, и сам избежал обручения с дочерью Святко. Попытки вятичей сделать угрян своими родичами и союзниками провалились, но ни одураченный Святко, ни тем более его сын, упрямый и самолюбивый Доброслав, угрянам этого не простят. Летом вятичи вместе со своими союзниками ходили в поход на хазарские земли, и им было не до мести угрянам. Но теперь, осенью, они должны вернуться из похода. А зимой, когда реки станут дорогами и каждому князю придет пора отправляться в полюдье, отдохнувшие вятичские полки можно ожидать и сюда.

Ратиславичи в последнее время нередко говорили об этом. Отказавшись платить дань смоленской княгине Избране, они тем самым отказались и от защиты, которую светлый князь днепровских кривичей давал малым кривическим племенам. А отбиваться от вятичей своими силами – хватит ли этих сил? Тем более что за спиной у Святомера оковского не только сама Ока и вятичи, но и весь Русский каганат – донские лебедяне, воронежские поборичи, поляне со среднего Днепра…

– Хочешь не хочешь, княже, а надо нам хотя бы Бранемера дешнянского себе в друзья заполучить, – рассуждал Богомер. – Хотели же весной к нему посольство снаряжать – я так мыслю, теперь самое время. Хоть он нам поможет, если что.

– От них, из Оболви, к вятичам прямая дорога лежит, – вставил средний сын покойного Вершининого брата Боровита, Томислав. – Там, между Болвой и верхней Десной, вятичских родов сидит уже несчитано – через Жиздру туда с Оки ползут, свободной земли себе ищут. Если не поспешить, они Бранемера дешнянского к дружбе со Святкой склонят, что мы тогда делать будем? А если успеем, то, случись что, Бранемер через Оболвь на Жиздру и на Оку пройдет, а мы через Угру на Оку прямо – и Святко сам мира запросит.

– О волоке тоже подумать надо, – вставил Вышень. – Сейчас-то он наш, а если у нас беда какая – Бранемер его разом себе загребет. Ведь это место какое! Хоть торговать, хоть воевать – с Днепра на Оку мимо Болвы и Рессы дороги нету.

Говорили много, но в целом все старшие Ратиславичи были согласны: к князю Бранемеру, сидевшему на верхней Десне, нужно снаряжать посольство. В его владения входило междуречье верхней Десны и ее притока Болвы, и земли ниже по Болве, то того места, где на Неруссе уже сидели данники сожанского князя Радима. Собственно кривическое население располагалось там только в верховьях Десны и на Снопоти, куда проникло из днепровских земель, подвластных смолянам, а на всех прочих его землях смешалось разнородное и разноязычное население: остатки голяди, в разной степени породненные с ними и между собой кривичи и вятичи. Смоленские князья, раньше других укрепившиеся на своих землях, прибрали к рукам эту местность, ценность которой со временем все возрастала. За реку Рессу и волок, через который с Оки можно было попасть на притоки Днепра, угренские князья не раз воевали с дешнянскими, но еще в пору молодости Вершины смоленский князь Велебор присудил эту землю угрянам. Велебору, собственно, было все равно, кому она достанется: и тот малый князь, и другой будут делиться с ним собранной там данью и позволят светлому князю пользоваться волоком, если возникнет нужда. Но старого князя Божемога, отца Бранемера, Велебор не любил, а юный Вершислав угренский, в семнадцать лет оставшийся первым наследником ратиславльского стола, казался ему наиболее послушным и легко управляемым. Надо сказать, что Велебор не ошибся, и при жизни его Вершина не обманывал светлого князя. Но теперь, когда Велебора нет, не у женщины же, к тому же незамужней, ему искать помощи и поддержки!

– А что она, Избрана Велеборовна, замуж не вышла? – как-то спросил Вершина у Радяты.

– Не вышла! – тот развел руками. – Пуще того! Она же вдова, все во вдовьем повое ходила. А теперь, говорит, семь лет прошло, а детей-то нет – опять, говорит, буду девкой жить! И ходит простоволосая, с косой и с венчиком девичьим.

Ратиславичи качали головами. И на Угре был известен обычай, согласно которому молодая бездетная вдова через семь лет снова может считаться девушкой и одеваться по-девичьи, но мало кто им пользовался. Случалось, что девушка, выданная замуж лет в четырнадцать-пятнадцать, быстро становилась вдовой. Но через семь лет у ее ровесниц будут шестилетние дети! И глупо такой кобыле, на третьем десятке, ходить в девичьих хороводах. Но, как видно, дочь Велебора так не считала.

– Правда, коса у нее знатная, – не мог не признать Радята, тоже не одобрявший смелости смоленской княгини. – Косой такой гордиться можно. Из наших только у Лютавы такая коса, да у Велеборовны посветлее, как серебро почти.

Лютомер и Лютава тоже сидели в братчине, в самом углу. На эти вечерние сборища отцов они теперь являлись каждый день: у обоих было предчувствие, что привезенные новости и нынешние разговоры имеют прямое отношение к их собственному будущему.

– И что – не сватаются к ней? – полюбопытствовал Толигнев.

– Да уж сколько раз! – Русила махнул рукой. – Нам тамошние люди всякого рассказали. Откуда только не сватались к ней! И черниговский князь, и сам Ярослав киевский тоже сватался, еще откуда – я и не упомню. Да вишь, не хочет больше замуж. У них там ждут, что она за воеводу пойдет. Воевода у них, у смолян. Секачом зовут. Тоже хорошего рода, в прежние времена его пращуров смоляне в князья выбирали. Да только я большой любви между ними не заметил. Смотрит она на него, как… Нехорошо, словом, смотрит.

– Может, другого ей жениха подобрать? – ухмыльнулся Борослав Боровитович. – Помоложе, покрасивее?

– Тебя, что ли? – средний из братьев Боровитовичей, Томислав, тоже усмехнулся и легонько хлопнул его по затылку. – Так и вижу ее в матушкиной истобке. Мало у тебя там Неведовна с Суровкой ругаются. Только Велеборовны смоленской им и не хватает!

В братчине засмеялись: все знали, что тридцатилетний Борослав, уже имея двух жен и пятерых детей, все еще заглядывается на девушек. Он не скрывал, что с удовольствием взял бы и третью жену, но две его старшие, Неведовна и Караваевна, за грозный норов прозванная в Ратиславле Суровкой, то и дело бранятся между собой – если поселить с ними еще и третью, то хоть из города беги, как говорила их общая свекровь, бабка Ярожитовна.

– Да я зачем? – виновато и лукаво ухмыляясь, отбивался Борослав. – У нас вон какой жених есть! – Он кивнул в сторону Лютомера. – И годами ей ровня, и неженатый еще. Ты, волк наш Ярилин, не весь же век в лесу жить собираешься? Пора и тебе свой дом заводить, волчат выводить. А чем тебе не жена – смоленская княгиня?

– Не пойдет она за меня. – Лютомер усмехнулся. – За нее вон киевский князь сватался, а я кто? Волк лесной.

– Так князем же будешь!

– Когда еще буду, дай Макошь батюшке сто лет жизни! Я не тороплюсь.

– Спасибо на добром слове! – ответил ему сам князь Вершина. – Ну, если так, не хочешь ли тогда в Оболвь съездить? Думаю я тебя, Ратиславе, – Вершина повернулся к старшему из нетей, – попросить съездить к Бранемеру дешнянскому, а Люта с бойниками в провожатые дам. Передай ему, как мы тут говорили, – что хотим, дескать, быть с ним в дружбе, от вятичей, а случись – и от смолян вместе обороняться и друг друга в обиду не давать. Если согласится – сам смотри, чем союз крепить. У нас с ним родства нет, попросит девицу в жены себе или из родни кому – соглашайся, отдадим. Но тогда и у него девицу бери – женихов у нас тут хватает.

Ратиславичи закивали. Женихов в роду и правда хватало – именно этой осенью могли уже жениться и Славята, сын Томислава, и Огневец, сын Молигневы. Следом подрастали и младшие сыновья Томислава – Растимка и Ратибой, за ними Радигость – сын Борослава. Так что если у Бранемера дешнянского имеются дочери, девушки-невесты или девочки-подростки, женихи есть, и даже можно выбирать. Да и сам Бороня, приемный сын Вершины, – восемнадцать лет парню, из бойников вышел год назад, самое время жениться! Женщины в беседе охрипли от споров, кого лучше за него взять. Любовидовна, его мать, хотела бы видеть в своей семье Далянку, но на это князь Вершина согласия не давал. Мешковичи и так свои, насквозь родные, что с ними еще раз родниться? Брак княжеского сына – большое дело, особенно в нынешней непростой обстановке, и князь не хотел продешевить, решая его судьбу.

Правда, сам князь Вершина во время своей речи бросил взгляд не на кого-нибудь, а на Лютомера. Но тот и бровью не повел, словно разговор о невестах его-то и не касался никаким боком.

Замила еще совсем недавно очень заинтересовалась бы подобным разговором – ведь последние десять лет своей жизни она только и думала, где бы найти для Хвалиса невесту, достаточно знатную, чтобы укрепить его положение, но достаточно покладистую, чтобы выйти за сына чужеземной рабыни. Теперь же Хвалис был неизвестно где, и разговор о невестах только поверг его мать в еще более глубокую скорбь. Из-за неопределенности времени, которое предстоит провести в разлуке, эта разлука казалось ей вечной. Никто не знал, через какое время Хвалиславу можно будет снова появиться в родных местах без опасения навлечь на себя гнев угрян. Хоть Замила и уверяла мужа, что Молинка искупила вину Хвалиса, настаивать на немедленном возвращении сына даже она не смела.

– Все погибло, погибло! – твердила Замила Арсаману, который целый день развлекал ее своим обществом и любезной беседой помогал справляться с тяжелыми мыслями. Находя в нем внимательного, сочувствующего слушателя, да еще и близкого по вере человека, хвалиска и впрямь привязалась к хазарину, как к родному брату, и поверяла ему все свои страхи и желания. – Теперь мой сын на краю земли, и я, может быть, не увижу его целый год, три года!

– Зачем так мрачно смотреть в будущее, милая сестра! – утешал ее хазарин. – Ведь осенью, если я правильно понял обычаи вашей земли, твой муж поедет собирать дань? Так что мешает тебе отправиться с ним и навестить вашего сына? Не пройдет и трех месяцев, как ты его увидишь! Разве поскучать в разлуке каких-то три месяца – такая большая плата за спасение жизни? Аллах милостив к тебе, сестра, лучше поблагодари его, чем проливать ненужные слезы!

– Да, да! Аллах милостив ко мне! – богобоязненно соглашалась княгиня, которая в обществе хазар вспомнила многое из той веры, в которой росла, что было ею позабыто за двадцать лет жизни среди угрян. – Но что… – Всхлипнув, она снова принималась плакать. – Что ждет теперь моего сына? Он был любимым сыном и ближайшим наследником отца, он стал бы будущим угренским князем, а теперь? Теперь он не может даже показаться в своих собственных владениях!

– Но пройдет какое-то время, и все забудется. Людям свойственно забывать, и иногда в этом наше благо, сестра.

– Но сейчас дорог каждый год, может быть, каждый месяц! Разве ты не понимаешь? Ты видишь – у моего мужа еще пятеро сыновей! Если что-то случится, оборотень захватит власть! Но даже если мой муж проживет благополучно еще несколько лет, все здесь забудут Хвалиса. Он и так был всем чужим! Люди не захотят признать его князем, даже если мой муж пожелает все оставить ему! Эта разлука погубит все его будущее! Ах, может быть, ему было бы лучше вовсе не родиться!

– Но ведь оборотень тоже уедет совсем скоро. Разве не об этом недавно шла речь за ужином? Или мне неправильно перевели? Ведь один из родичей твоего мужа собирается ехать куда-то на юг, а оборотень будет его сопровождать? Я поеду с ними, ведь я туда и собирался, о чем мы с тобой говорили. И уж поверь, не упущу случая помочь своей родне!

Таким образом, дела складывались удачно для всех. К Бранемеру дешнянскому ехал Ратислав под охраной бойников Лютомера. К ним же и присоединился Арсаман со своими людьми. Замила непритворно плакала, прощаясь со своим «братом». Зато все остальные были рады избавиться от итильских гостей: никого они особенно не обременяли, но народ боялся сглаза. Старинное убеждение, что от чужих не жди добра, для угрян в последнее время подтверждалось слишком часто.

Замила потихоньку, оставаясь с мужем наедине, одобряла этот замысел, уже из своих собственных соображений.

– Это будет первая зима, которую я проведу спокойно! – говорила она. – Уже десять лет, с тех пор как Лютомер стал взрослым, я каждый раз, когда ты уходил в полюдье, боялась, что он захватит твой дом, твою власть, а меня продаст в рабство или убьет вместе с моим сыном!

– Ты боялась? – Князь удивился. – С чего вдруг? Убьет, дом захватит! Вот навыдумывала! Со скуки, что ли? Да разве Лют когда на мой дом покушался? И разве сродники молчать будут, если что? Не в лесу, чай, в роду живем!

– А откуда ты знаешь, что он там думает, в лесу? И что скажут твои сродники – он может их зачаровать! Я двадцать лет живу среди угрян и все не перестаю изумляться вашим обычаям! Позволить своему старшему сыну, первому наследнику, набрать собственную дружину и жить с ней в лесу, не на глазах у отца, но достаточно близко, чтобы примчаться сюда когда угодно! Как можно дать одному из сыновей такое сильное оружие против других братьев и против самого отца! Ты умен, но иногда беспечен, князь. И если ты сам этого не понимаешь, то я должна сказать тебе. Я боюсь и за тебя, и за себя, и за… Ах, мой бедный сын! – Замила снова поднесла руку ко рту, сдерживая слезы.

– Да что, будет тебе! – с неудовольствием отозвался князь. Он устал и хотел поскорее заснуть, а жена мешала ему своими разговорами и несвоевременными тревогами. – Испокон веку парни в бойники уходили. А что старший сын княжеский или младший брат – их вожак, так то нарочно делается, чтобы бойники князю не вредили, а помогали. Родовой закон тому учит. Ты бы знала, как в прежние времена Ярилины волки с волостью воевали – и веси грабили, и скотину угоняли, и девок уводили! Потом рода на них с топорами ходили. А теперь ряд у нас положен, и мирно живем.

– И они всегда выполняют свой долг? – Княгиня подняла красивые черные брови, намекая, что вовсе в это не верит. – И никогда не бывало так, что этот сын или брат, вместо помощи, приносил князю смерть?

– Ну… Бывало, что уж… – поневоле признал князь. – Все бывало. Власть – она такая вещь… Но чтобы Лют – я не верю.

– Напрасно! Ты забыл, чей он сын? Он – сын колдуньи…

– Волхвы!

– Какая разница? Он – оборотень, он не человек, и как ты можешь знать, что у него на уме? Он считается сыном бога, и многие сомневаются, что он имеет право стать князем. Он знает, что если он хочет власти, то ему придется захватывать ее силой!

– Зачем захватывать? – Князя стал раздражать этот неприятный разговор. – Он – старший. Все после меня ему по праву достанется, если угряне его не отвергнут.

– Ему? А Хвалису? А моего сына ты хочешь оставить без наследства?

– Ах, чтоб тебя!

Этот разговор повторялся не один раз и надоел князю – он любил Хвалислава и заботился о его будущем, но сейчас ничего не мог для него сделать и даже ничего пообещать его матери.

Но со своим старшим сыном он все же решился поговорить, хотя не совсем о том, о чем говорил с Замилой. В один из последних дней все отъезжающие получили от князя приглашение на пир, где старейшины намеревались принести жертвы для легкой дороги и успехов всего задуманного. Когда сродники и гости уже крепко приняли и пели нестройным хором «Как летал, летал сокол», князь Вершина, почти не пивший, знаком позвал Лютомера за собой. Выйдя во двор, князь и тут не остановился. Не спеша, словно желая подышать прохладным воздухом после душной дымной братчины, он вывел своего наследника на берег Угры и еще прошелся немного. Вокруг расстилалась душистая ночь ранней осени, в вышине сверкали особенно крупные, яркие звезды. Было тихо, и от этой тишины и шири почему-то особенно остро ощущалась преемственность поколений, живших здесь прежде и живущих теперь, как будто это сами предки смотрели сверху глазами звезд.

Лютомер молча, неслышно ступая, следовал за Вершиной. Он чувствовал, что отец хочет задать ему какие-то вопросы, и невольно тревожился. Все в роду ощущали смутное беспокойство, ожидание каких-то неприятных перемен, то ли войны, то ли раздала, и тем более остро это все ощущал Лютомер.

– Так что… – начал наконец Вершина и запнулся, как будто сам не знал точно, о чем он все-таки хочет спросить. Разговоры с Замилой не шли у него из ума. И хотя он не был склонен разделять ее беспокойства и подозрения, эти разговоры выявили для него одно важное обстоятельство, которое он наконец хотел прояснить. – Так что ты насчет невест… Если у Бранемера есть… Ты вообще в род возвращаться собираешься?

Князь повернулся к Лютомеру, глядя в лицо своему наследнику при свете звезд, и продолжал:

– Я все думал, ты парень молодой, успеешь еще. А тут мать приходила, сказала, что тебе двадцать шестой год идет – а я и не заметил! Вон, Братога на шесть лет тебя моложе, а у него сын трехлетний! Если ты так и намерен навек в лесу остаться – скажи, я буду знать, что… – Он запнулся, потому что в этом случае дела запутывались. – Буду знать, что у меня наследника… Чего ты ждешь? Сынок, скажи, не томи! – вдруг взмолился он.

– Я жду… – вымолвил Лютомер. Он нередко чувствовал себя и много старше, и мудрее собственного отца, но все-таки это был его отец, старший в роду. А к тому же Лютомер видел в его душе искреннюю тревогу и настоящее желание понять его, и не мог уклониться от ответа. – Я жду, пока Лютава найдет свою судьбу. А пока она не найдет, я не могу ее оставить.

– Но чем она-то тебе ме… – начал князь, которому в свое время наличие незамужних сестер ничуть не мешало взять и одну жену, и вторую, и третью.

Но тут он кое-что понял. Вспомнились уклончивые намеки сродников, какие-то мелочи из собственных наблюдений, на которые он никогда не обращал внимания. А еще вспомнилась первая жена, Семилада. Это была загадочная женщина, которую он и тогда, живя с ней, плохо понимал и втайне опасался. И дети, рожденные от нее, были такими же странными, загадочными существами – если не больше. Эти двое жили не здесь и не сейчас, а в том загадочном пространстве Леса Дремучего, Леса Праведного – страны, где обитают боги и предки. Там все не так. И там между этими двумя, детьми одного отца и одной матери, существовала связь гораздо глубже и полнее, чем обычная родственная близость. Там «брат» и «сестра» были друг для друга просто мужчиной и женщиной своего рода, своей крови, а значит – ближе всех, единственными друг для друга настоящими людьми. Когда-то очень давно братья и сестры были друг для друга мужьями и женами – потому что чужую кровь тогда не признавали настоящей. Сам Велес взял в жены свою сестру Марену, потому что тогда других невест для него не имелось. И эти двое, которых родила воплощенная богиня, Лада угренской земли, продолжали жить в том Лесу Дремучем. При этом понимая, что он существует только для них двоих.

– Когда дух-покровитель укажет ей мужа и она уйдет к нему, я выйду из леса, вернусь в род и возьму жену, – продолжал Лютомер, и Вершина понял то, о чем он умолчал: потому что без сестры даже ему будет нечего делать в том лесу. – А пока ее срок не пришел, я не могу ее бросить.

Князь промолчал. Его подмывало задать еще один вопрос: а когда она уйдет, ты без нее сможешь? Но он не хотел вмешиваться в их дела больше, чем необходимо: эти дела принадлежали к тому загадочному и опасному миру, в который простым смертным, пусть и князьям, лучше не заглядывать.

Глава 6

Даже мысли не возникало о том, чтобы Лютаве остаться дома, дожидаясь возвращения брата из поездки на Рессу, но неожиданно заодно с Лютавой собралась в путь и Далянка, средняя дочь боярина Немиги. На Рессе у Мешковичей имелись родичи – туда вышла замуж Немигина старшая дочь, Милема. Пару месяцев назад она должна была родить, и Далянку мать снарядила на родинные трапезы, которые проводятся через три месяца после родов, когда ребенка уже можно показывать людям. Ей предписывалось отвезти подарки сестре и родичам, а потом рассказать дома, как там дела.

Напоследок Лютомер и Лютава вдвоем заглянули к Просиму. О том, что волновало всех троих, сказать было особенно нечего. Старый бортник держался неприветливо и неразговорчиво, но Лютомер знал, что тому просто жаль с ними расставаться, – лишившись сыновей, Просим невольно начал привязываться к Лютомеру, в котором видел надежду на месть.

В четверг, легкий день для дороги, целый обоз ладей тронулся на веслах вверх по Угре. Хазарские всадники сопровождали их берегом. Дорога по Угре и по Рессе была хорошо известна и освоена, и трудностей от предстоящего пути никто не ждал. С давних времен здесь жила голядь, и через каждые пять верст или около того попадались их городки – укрепления на мысах и холмах, огражденные рвами и валами с частоколом поверху. Те пять или больше городков, что умещались на пути дневного перехода, образовывали маленькое племя. Многие из них были заброшены хозяевами давным-давно, иные даже – несколько веков назад, а на многих в последние десятилетия появились поселения пришлых славян, кривичей или даже вятичей. Укрепления за ненадобностью почти не подновлялись и обветшали, вокруг городков бродили стада.

Ехали шесть дней. Лютомер уже многократно проделывал это путь, сопровождая отца в полюдье, и даже Лютава не раз ездила с ними, поэтому новыми эти земли были только для хазар. На каждом ночлеге те подробно расспрашивали местных, какая дичь тут имеется, сколько бьют бобров, куниц, лис и соболей. Местные отвечали уклончиво: побаивались, что князь Вершина задумал увеличить подати.

Ресса – не слишком большая река, и на ее протяжении уместилось три волости. Сердцем каждой служил один из старых голядских городков – Можеск на речке Можайке, Коринск на речке Коринке, а последний, Чурославль, располагался уже в истоках Рессы, неподалеку от знаменитого волока.[10] Он тоже стоял на месте старого голядского городища, но исконные жители давно сгинули. Какое-то время поселение оставалось заброшенным, укрепления ветшали, и даже его прежнее название забылось. Новую жизнь городок получил, когда угренские князья добрались сюда и постарались укрепиться на волоке. Князь Ратислав Космат, дед Вершины, послал сюда своего второго сына, Чурослава. Чурослав, в то время бывший варгой, привел своих бойников, и здесь они осели, взяли жен, в основном из местной голяди. Их потомки и составляли население Чурославля и его волости.

Чурославль был гораздо просторнее Ратиславля – ведь когда-то без малого сорок бойников разом поставили тут жилье, в которое вскоре привели молодых жен. И братчина, и беседа здесь строились с расчетом на сорок человек, и отапливалась каждая из них цепочкой очагов, устроенных в земляном полу. В середине городка высилось маленькое родовое святилище – камень-жертвенник, столб-идол, на котором в надлежащем соотношении были изображены все основные божества, и яма – жертвенник Велесу и Марене, богам Нижнего мира.

Правил сейчас Чурославлем боярин Благота, младший сын Чурослава Старого. В свою очередь, у него тоже имелись взрослые сыновья, за одного из которых и вышла замуж Далянкина сестра Милема. Несмотря на свои размеры, потомкам прежних бойников старый городок стал тесен, и даже сыновья их уже отселялись, выбирая свободные участки леса под будущие пашни. За два поколения чурославльцы расселились по округе, где, присоседившись к вымирающей голяди, основавши собственные веси. Короче, население десятка окрестных сел состояло в родстве с чурославльцами и почитало воеводу Благоту как своего общего старейшину. Сами себя они называли чурославичами и считались особым малым племенем. В племени этом большим уважением пользовались песни и предания о подвигах дедов – Чурославлевых бойниках. Рассказать и правда находилось о чем – в первые годы те немало повоевали, ходили походами и на дешнян, и на вятичей, и на сожан. Все воинские искусства тут были в чести, а местную Варгу возглавлял Чурославов внук Хортослав. С угрянами чурославичи дружили, еще помня о своем с ними родстве.

Приезду Лютомера и Ратислава Благота обрадовался.

– Ну, наконец-то! – приговаривал он. – А то весной собирались к дешнянам ехать, а как до дела – так нет никого! Ну, как к вятичам съездили? Вижу, сестра с тобой, стало быть, не нашлось ей у вятичей жениха? – Боярин усмехнулся.

В Чурославле предполагалось задержаться. Хазарам не терпелось продолжать путь, да и Ратислав не хотел мешкать, но уехать от родинных трапез было никак невозможно – ведь новорожденный внук Благоты и Ратиславу с Лютомером приходился родней.

Лютомер привел с собой двоих десятников – Дедилу и Хортомила с их людьми. Понимая, что при наплыве гостей места на всех не хватит, они сразу разбили стан на опушке леса – судя по всему, тут пахали неоднократно и земля настолько истощилась, что стала непригодна даже для пастбища. Пользуясь теплом, позволявшим обходиться без печей, бойники устроили себе шалаши и развлекались охотой, добывая пропитание себе и преподнося дичь в подарок боярину Благоте – тот был очень рад, потому что ему приходилось кормить много гостей.

Лютава в охоте не участвовала, проводя время с Далянкой и ее сестрой Милемой. Милему она тоже знала с детства: та выросла возле Ратиславля и теперь хотела знать, у кого как обстоят дела в родных местах, кто женился, кто родился и так далее.

Уже через пару дней после их приезда были назначены родинные трапезы. Гостей собралось много: теперь, осенью, у людей появилось и время ездить по гостям, и достаток для пиров и праздников. Впереди была пора сватовства и свадеб, поэтому каждый род пользовался возможностью и людей посмотреть, и себя показать. На родинные трапезы по обычаю съезжаются в основном женщины, но на следующий день Благота назначил торг, поэтому и мужья приглашенных тоже сочли нужным приехать. А родни у Благоты имелось много по всей волости – недаром же его род жил тут уже третье поколение, а значит, успел так или иначе, напрямую или через кого-нибудь, породниться со всеми заметными семьями.

Сын Милемы был пока единственным внуком боярина, поэтому первое появление ребенка перед народом – до трех месяцев новорожденного никому не показывают, опасаясь сглаза, – стало важным событием для всей округи. Столы накрыли и в беседе, и в братчине, и то всем сразу не хватало места, и многие мужчины толпились на дворе, благо месяц вересень радовал теплом. Держа в руках рога и чаши с медовухой, они толковали о своих мужских делах, предоставив помещения женщинам, которые там праздновали самый женский праздник. Беседа была плотно забита, везде покачивались величаво «коровьи рога» женских головных уборов, многие с красными кисточками на концах, блестели височные кольца – где два, где пять, а где и семь на одной голове. От нарядных красных – цвета жизни – одежд беседа казалась охваченной огнем, при свете лучин блестели хрустальные, сердоликовые, стеклянные бусы.

Среди гостей наблюдалось полное смешение славянских и голядских слов, нарядов и обычаев. В одних родах еще хранили обычаи голядской старины – девушки красовались в старинных венчиках под названием «вайнаги» – их делали из бронзовых спиралек, нанизанных на лыковые жгуты и уложенных вокруг головы в виде венка в несколько рядов. Вместо стеклянных и каменных бус, любимых славянками, женщины-голядки носили бронзовые гривны с разнообразными узорами, ожерелья из «змеиных головок»[11] и множество перстней – по шесть-семь у каждой. Вместо поневы голядки носили юбки, подпоясанные плетеными поясами – но так же, как у славянок, по цветам юбки и по узорам пояса можно было легко определить, из какого рода женщина и какое положение занимает. Но и славянки радовали глаз пестротой и разнообразием нарядов – здесь присутствовали кривичанки в тяжелых поневах из толстой шерсти с вытканными узорами, с оборами из разноцветной шерстяной тесьмы, в киках с рогами. Попадались и вятичанки в синих клетчатых поневах, а иные женщины, из смешанных родов, носили разом и «змеиные головки» и височные кольца. Говорили все по-славянски – этот язык знала уже вся голядь, проживающая вдоль рек. Равно как и многие из славян, имея родню среди голяди, понимали голядскую речь. Кланяясь вновь приезжающим, на услышанное «Свейка!» они отвечали:

– Свейкас! И вам тоже добрый день!

Лютава ради такого случая даже надела одну из новых рубашек, отделанных шелковыми полосочками. Самую нарядную, красную, она приберегла пока, чтобы не затмевать Милему, но и в таком виде вызвала всеобщее восхищение.

– Ты, княжна, как заря ясная, как солнце красное! – весело сказал ей один из приехавших гостей, староста по имени Мыслята. – Прямо невеста!

На столах расставили семь блюд, положенных по обычаю, – пироги, жареного карпа и цыплят, вареники, горох и бобы. Самым главным блюдом была каша. На краю стола красовались две большие пустые миски, украшенные знаками солнца и плодородия, – особые, хранимые как раз на такой случай.

Возле очага стоял чан с водой, в которой плавали засушенные синие цветки велес-травы – для обряда наречения. В теплое время его проводили где-нибудь на берегу реки, у текущей воды, переносящей умерших из земного мира к предкам, а новорожденных – из Навного мира к живым, но Благота побоялся простудить своего долгожданного первого внука.

Появились боярин с женой. Благота держал в руках горшок каши, а бабка – самого младенца. Вслед за ними вошел волхв Огневед, рослый худощавый мужчина с узким лицом и длинной бородой, в накидке из медвежьей шкуры. В руках он держал посох с головой ворона, а при каждом его движении звенели такие же бронзовые бубенчики, как и у Лютавы.

– Вот, люди, внучок мой старший, сына моего Чуромила первый сын! – объявила бабка, показывая младенца во все стороны и кланяясь людям. – Раньше звали мы его просто Мальцом, теперь пришла пора ему настоящее имя дать. В Ночь Богов то семя посеяно было, что проросло да взошло, стало быть, вернулся к нам из дедов-пращуров кто-то. Верно, отец?

– Верно говоришь. – Огневед кивнул. – Сейчас буду богов спрашивать, кто пришел к нам в сем дитяте, каким именем его наречь. Дайте-ка место, люди, много у нас сейчас гостей будет!

Поставив посох к стене, он вынул из мешка личину в виде медвежьей головы и надел, спрятав под ней лицо. Смолкли последние шепотки, народ плотнее жался к стенам и друг другу, многие затаили дыхание.

Огневед тем временем начал постукивать в большой кудес, и кудес отозвался гулким низким голосом. Лютава невольно задрожала: у Огневеда был старый, опытный, объезженный скакун, хорошо знающий дорогу в Навный мир, и тот откликался по первому же его зову.

– Эй, эй! – стал выкрикивать волхв, и голос его из-под личины звучал глухо и таинственно. – Из-за леса, из-за гор! Из-за реки текучей, из-за гор каменных, из-за леса стоячего, из-за облака ходячего! Идите к нам на пир, деды и бабки! Готова вам каша, готов мед и пироги!

Стуча в кудес, он слегка крутился на месте, и Лютава ясно видела, как завертелся вокруг него невидимый для простого глаза хоровод духов. Тут были его собственные духи-помощники и покровители, хорошо знакомые, были духи этих мест, духи рода, живущие под порогом дома. Вертясь вокруг кудесника, они вели с ним неслышный разговор, но даже все те люди, кто их не видел и не слышал, ощущали их присутствие.

Наконец Огневед перестал стучать.

– Спасибо вам, чуры, спасибо за гостевание, за привет, за совет! – заговорил он, а Лютава стала ломать на кусочки пироги и разбрасывать их на угощение духам. – А теперь отпускаю вас: отправляйтесь восвояси, да нас не забывайте! Ну, бабка, давай дитятю!

Вслед за волхвом бабка поднесла новорожденного к огню в очаге, освещавшем деревянное лицо чура. Опустив руку в бадью, Огневед трижды брызнул младенцу на лоб и на темя, говоря:

– Как вода чиста, так будет чисто и лицо твое; как вода светла, так будет светла душа твоя; как вода жива, так будет живо имя твое!

Отрезав несколько волосков с темечка новорожденного, Огневед положил их в пламя очага и тихонько шепнул новое имя, чтобы сначала его слышал только огонь. После этого он повернулся к новорожденному и произнес:

– Тем нарицаю тебя по имени пращура твоего – Благояр!

И весь народ в братчине радостно закричал, боярин Благота перевел дух, лица всех домочадцев прояснились.

– Благояр, Благояр… – Воевода морщился, пытаясь вспомнить. – Хвалимка, ты не помнишь у нас такого? – обратился он к своему младшему брату. – Вроде говорил дед, что его дед был Благояр…

– Да нет, не дед, а дедов брат младший!

– Да не брат, а дядька, в его честь и назвали! – напомнил Ратислав, которому тот древний Благояр, живший еще где-то на верхнем Днепре, тоже приходился родичем. – Борелют Ратиславич, сын Ратислава Космача, женат был на Собиславе Растимеровне, смолянке, а у нее был брат Благояр. Вот ее младшего сына по вую и назвали. Правда, Лютава? Он же в Ночь Богов умер, чтобы возродиться смог?

– Верно говоришь, Ратиславе! – крикнула Лютава среди общего радостного гула. Всю свою родословную она затвердила от бабки Темяны еще в оторочестве.

– Дождался наконец! – восклицали чурославичи. – Четыре века человечьих ждал, а теперь снова в род пришел!

– Да что духам время! – Огневед тряхнул посохом, зазвенели бубенчики. – У них, в Навном мире, что два века, что один год. Значит, пришло ему время возродиться, боги решили, и вот он вам! Растите, любите, себе на радость, людям на пользу!

«Что им время!» – мысленно согласилась с волхвом Лютава, чувствуя, как сильно бьется сердце.

Перед ее взором стоял образ могучего черного волка. Радомер был где-то рядом; он тоже видел этот обряд, бесчисленное множество раз повторяемый по всем славянским землям. Лютава ощущала у себя за спиной его присутствие. Вот уже триста лет, как он покинул земной мир, но разве это препятствие к тому, чтобы возродиться?

Это возрождение было смыслом и целью ее жизни, и она, такими странными узами связанная со своим родным братом и с духом из Навного мира, ничего так не желала сейчас, как чтобы все предначертанное поскорее свершилось! Может быть, тогда и она наконец сможет жить, как все женщины!

Она посмотрела на Милему – в красном праздничном наряде, такую гордую в новой кике с рогами – знаком плодовитости. Лютава на миг позавидовала ее спокойной, правильно устроенной, радостной жизни, но тут же поняла, что даже ради этого не захотела бы расстаться с тем, чем владела. И со своей странной любовью к родному брату, и с редкими появлениями духа-покровителя, приносящего с собой ужас Бездны… Ведь именно все это дает ей возможность чувствовать себя больше, чем простой человек, и даже больше, чем целый род. Она жила так всегда и не представляла иной жизни.

– Ну, расти, Благояр Чуромилович, вот таким большим! – тем временем восклицала бабка, на вытянутых руках поднимая младенца как могла высоко.

– Вот таким большим! – заголосил Благота, поднимая миску с кашей еще выше.

Гости тоже кричали, поднимали руки, тянулись к кровле изо всех сил, чтобы младенец рос так же быстро и сильно.

– И чтобы сколько в каше зерен, столько лет жил наш Благояр, – кричала бабка. – Род и Рожаницы, всему миру родители, приходите к нам кашу есть, благословите дитятю и весь род его!

В пустые миски для богов положили просяную кашу с медом, потом свою долю, хоть по ложке, получил каждый из гостей. Было тесно, поэтому ели стоя, принимая ложку прямо их рук бабки, обходившей гостей; ели торопясь, как можно быстрее, чтобы младенец быстрее научился ходить и говорить; кто-то второпях давился, его колотили по спине, все кругом смеялись, женщины повизгивали. Сначала Благота выпил чарку медовухи, остатки плеснул вверх, и чарка пошла опять по кругу. На пиру имянаречения пить положено до упаду, как на свадьбе, – чтобы у младенца жизнь сложилась веселой, изобильной, а если вдруг до женитьбы, сохрани Макошь, не доживет, то родинный пир ему богами засчитается за брачный, потому и песни тут поются свадебные.

Веселье шло до самой темноты. Приехавших расспрашивали о событиях лета – слухи о похищении Вершининых дочерей, о каком-то оскорблении богинь, о бегстве одного из княжеских сыновей, а пуще того о Молинке и Огненном Змее уже понемногу ползли, и людям хотелось знать, сколько в них правды. Особенно удивлялся все тот же Мыслята.

– Поди ж ты! – приговаривал он. – А я думал, Огненные Змеи только в кощунах летают!

Это был еще не старый мужик, лет тридцати с небольшим, однако уже лет пять он занимал в своем селе место старейшины, будучи избран родовичами не за возраст, а за ум, житейскую мудрость, справедливость и решительность. Значение имело и то, что Мыслята приходился старшим сыном прежнему старейшине, уважаемому всей волостью человеку, но и собственные качества Мысляты оправдывали выбор. В собрании старейшин чурославльской волости он был самым молодым, но не казался не на месте среди седобородых старцев, которым уступал только длиной бороды, но не зрелостью ума и взвешенностью суждений. Невысокий, крепкий, русобородый, с веселыми голубыми глазами и белозубой улыбкой, Мыслята сразу понравился и Лютаве, и прочим угрянам. Судя по узорам на его рубахе, он недавно оводовел, но весь его облик дышал бодростью, дружелюбием и надежностью.

– Меня на пятнадцатом году батюшка женил, – охотно рассказывал Мыслята. – Мать хворала, девчонки в доме маленькие, рабочие руки нужны позарез – ну, и женили. Ничего, справился! – Он смеялся. – Через год у меня уже свой мальчонка был. Ему, Помогайле-то, самому теперь семнадцать, только что из Варги вернулся, вот-вот женить буду! Справный малый, не дурак какой-нибудь. Вот по этой осени и будем сразу двух невест искать – одну ему, одну мне! У меня еще одна сестра осталась девка, дом ведет, но не век же ей со мной сидеть! Вот, хозяйку новую найду, а ее и выдам, пусть свое гнездо вьет.

– Хочешь опять жениться?

– Отчего же нет? Я тоже еще молодой. У нас в волости на невест урожаи хорошие, глядишь, и пригляжу себе кого! – Мыслята оглядывался, встречая везде множество смеющихся и смущенных девичьих взглядов. Несмотря на вдовство и не самый юный возраст, Мыслята был тут одним из лучших женихов, и ни в одном роду, куда ему вздумалось бы посвататься, он бы не встретил отказа.

– Вы-то когда замуж собираетесь? – допытывалась Милема. – Ты, Лютавка, совсем уже старая, тебе ведь девятнадцатый год с весны идет, я помню!

– Да у меня уже были женихи! – Лютава махнула рукой, вспоминая свой вынужденный поход в землю вятичей. – Едва отбилась.

– А чего отбивалась-то? Жених плох? Хромой, кривой? И ты тоже! – Она обернулась к младшей сестре. – Тебе шестнадцать, о чем там отец с матерью думают?

– Княжича Борослава женить хотят, вот наши старики и надеются, что князь меня за него сватать станет, – ответила Далянка. – Любовидовна сама матери намекала, ну, а отец и рад.

– Так что – будут сватать? – Милема оживилась при мысли увидеть младшую сестру в кругу княжеской семьи. – Куда же ты уехала, чучелко?

– До Макошиной недели далеко, успею воротиться! – Далянка не обиделась. – Да и взойдет ли еще? Князь сам не знает, с кем ему теперь родниться надо.

– А сам Борослав тебе как? Он из Варги давно пришел?

– А вот весной и пришел. Вроде парень собой ничего, да боюсь, опять напрасно дожидаться стану. Меня весной все Хвалис сватал. – Далянка усмехнулась. – А отец еще до сих пор на Лютомера надеется.

– Ох уж мне этот Лютомер! – воскликнула Милема и глянула на Лютаву, дескать, не обижайся. – Ох уж я из-за него настрадалась в свое время!

Лютава опустила голову, подавляя улыбку. Милема в прежние годы была влюблена в Лютомера, о чем его сестра, разумеется, знала, а боярин Немига все ждал, что Вершинин наследник наконец уйдет из Варги, вернется в род и посватается к его дочери. Но Лютомер все никак не возвращался, и Милема, устав ждать и надеяться, год назад приняла сватовство Чуромила Благотинича, который с отцом приезжал по каким-то делам в Ратиславль.

– Да у нас не то что Рушавка, а и Роса подрастет, пока этот леший жениться надумает, – продолжала она. – Лютава, хоть ты скажи! Ждать нам его или не ждать?

– Думаю, не стоит, – обронила Лютава.

– А он что – нашел себе невесту? – приставала Милема.

– Может, и нашел. А может, и нет, – уклончиво ответила Лютава.

Несмотря на давнюю дружбу с Немигиными дочерями, она не хотела рассказывать, насколько сильно возможная женитьба Лютомера зависит от ее собственного замужества, срок которого она и сама очень хотела бы знать!

– Да ну его! – Милема махнула рукой. – И правда, так можно всю жизнь попусту прождать. Или других женихов нет? Если дома нет, вон, у нас посмотри!

Она обвела рукой беседу, Далянка подняла глаза и встретила взгляд старосты Мысляты. И он улыбнулся ей, точно все это время ждал, чтобы она на него посмотрела.

А в беседе вокруг них кипело веселье, уже играли рожки и гудки, старые бабки пели надтреснутыми, но развеселыми голосами, почти с тем же задором, что и тридцать лет назад.

Березничек кудреватый!

А кто у нас неженатый! —

звенела удалая предсвадебная песня, бородатые старики и морщинистые старухи подмигивали друг другу, вспоминая юность, а Благотина мать выплясывала в кругу у очага, не жалея старых костей. И так весело было смотреть на нее, словно тут, в этой задымленной и душной братчине, пляшет древняя, но неутомимая богиня Макошь, празднуя обновление вечно юного человеческого рода.

Хазарских гостей, разумеется, на родинные трапезы не приглашали, поэтому им особенно хотелось поскорее ехать дальше. Но прежде чем пускаться в путь, предстояло одолеть верст семь волока через лес, до русла Неручи, впадавшей в Болву. За эти дни боярин приготовил катки и волокуши, чтобы перевезти ладьи и товар, но, пока не кончатся праздники, сопровождать хазар никто не соглашался.

Перед отъездом Лютомер предложил снова устроить охоту. И бойники, и хазары нуждались в пополнении съестных припасов.

– Гораздо умнее вам потратить здесь еще пару дней на охоту, чем ехать на Неручь и там охотиться без разрешения тамошних князей, – сказал им Лютомер, усмехаясь. – Вы уже возле Ратиславля поохотились… на свиней. Смотри, совсем без дружины останетесь.

– Ты совершенно прав, варга Лютомер. – Арсаман почтительно поклонился, выслушав перевод. – Мы должны соблюдать всяческую осторожность в этой чужой земле, обычаи и люди которой так настроены против несведущих чужаков.

Хазары держались с детьми Семилады с безупречным самообладанием и неизменной вежливостью, но Лютомер ясно видел, что и сам купец, и тем более его племянник в душе кипят от злобы, вспоминая то давнее происшествие. С Лютавой Арсаман был по-прежнему приветлив и почтителен, будто ее отказ ничуть его не обидел, но Лютомер знал, что все не так просто. Не будучи равен своему божественному отцу, он не умел читать мысли или заглядывать в чью-то память без согласия хозяина. В лучшем случае он мог уловить мысль, которую ему нарочно пытались бы внушить, или понять содержание речи, произнесенной на чужом языке, но вслух. Однако чувства и настроения людей были ему открыты, и за любезностью Арсамана он неизменно ощущал досаду, озлобление и угрозу. Этот человек вынашивал какие-то замыслы, грозящие их благополучию, поэтому Лютомер был с ним вдвойне острожен.

А им ведь еще предстояло вместе ехать до Десны и вместе предстать перед князем Бранемером, от которого неизвестно, чего ждать. В таком сложном деле и Лютомер, и Ратислав предпочли бы обойтись без хазар, но князь Вершина пожелал, чтобы они ехали вместе с гостями, и приходилось повиноваться. Леший их знает, может, и правда еще придется поклониться в благодарность за выход на ромейские торги!

– А приезжайте к нам, – сказал Мыслята, услышав разговоры бойников насчет охоты. Он как раз собирался домой. – У нас село-то знаете как называется? Медвежий Бор. Медведей у нас много, любят к нам на зиму собираться и гнезда свои вить, берлоги то есть. Я сам на лов наладился, как вернусь. Веришь – двух лошадей задрали, да два медведя разных! Один поболее, матерый, другой поменее, видать, медведица. Им ведь перед лежкой-то надо жиром запасаться, вот и отъедаются. Идемте с нами, завалите косолапого – и вам выгода, мясо да шкура, и нам помощь.

Это предложение Лютомеру понравилось. Туша медведя, отъевшегося за лето, надолго обеспечит дружину мясом, да и медвежья шкура именно сейчас, в месяц вересень, была наиболее ценной.

– Берите ваших узкоглазых, да поедем, – сказал Мыслята. – Мы же на Неручи и сидим. Поохотимся, проводите их, а там и домой.

– А не забоятся твои сродники «черного глаза»? – спросила Далянка.

– У нас, красавица, народ неробкий! – Мыслята улыбнулся. – У меня сын, Помогайла, ну, я говорил, семнадцать ему, так он на медведя не боится ходить. Одному, конечно, сил еще маловато, а смелый!

– Ну, дай тебе Макошь еще троих таких же.

– Спасибо, красавица. – Мыслята поклонился. – Пусть сбудется, как ты пожелала!

Далянка улыбнулась, и Лютава вдруг заподозрила, что они говорят о чем-то большем, чем видно постороннему взгляду.

Она вспомнила, как вчера вечером женщины сидели в беседе – для настоящих посиделок время еще не подошло, и женщины просто болтали, кто-то шил, кто-то вышивал. Они с Милемой и Далянкой опять сошлись втроем, рассказывая новости прочей родни: кто на ком женился, кто у кого родился. Заходили в беседу и парни, посмотреть на девушек из дальних сел, к которым просто так на посиделки не сходишь. Иногда кто-то из парней, взяв из пучка приготовленную лучину, зажигал ее от огня в очаге, подходил к какой-то из девушек и вставлял в светец около нее. Как шепнула им Милема, это был местный обычай: если кому-то из парней нравится девушка, он зажигает для нее лучину, чтобы, дескать, ей светлее работать, а ему лучше смотреть на ее красоту. У некоторых особоенно выдающихся чурославльских красавиц горело по две и по три лучины, неудачницы сидели в темноте, скрывающей их досаду. Причем Лютомеровы бойники, которым не предстояло в этих краях подбирать себе невест, быстро разобрались, что к чему, и уже вовсю щепали лучины, «чтобы виднее было, которые тут девки собой получше», как сказал Худота.

– Пока вы жениться соберетесь, этих всех разберут, новые подрастут, – усмехнулась Лютава.

– Ничего, мы своего не упустим.

– Ты куда, Худяк, лезешь, эта моя! – Теребила оттирал товарища от рыженькой малорослой девушки, востроносой и хорошенькой, а та смеялась, вцепившись в сестру и пряча смущенное и гордое лицо у нее на плече.

– Отойди! А то я тебе сейчас чуб оторву! Самое длинное, что у тебя есть…

Бойники шутливо перебранивались, девушки смеялись, народ вовсю потешался.

– А что же три такие красавицы в темноте сидят? Непорядок! – вдруг раздался голос рядом с ними.

Подняв глаза, девушки увидели Мысляту, который шел к ним с зажженной лучиной.

– Работайте, девушки, глаза свои ясные берегите! – Подмигнув, он пристроил лучину в светец. – А нам на вас так любоваться сподручнее!

Он отошел, а Лютава, заметив, каким взглядом он обменялся с Далянкой, затрепетала от удивления и предчувствия. Она не умела вот так с ходу предсказывать будущее, но неплохо понимала людей. Все восхищались красавицей Далянкой, но Мыслята смотрел на нее как-то по-особенному – с выражением, что вот эта как раз по мне! А Далянка отвечала на его взгляд с радостью, благодарностью и надеждой, будто у него было нечто, в чем она нуждается.

Но сейчас, утром, Мыслята только поклонился Далянке и отошел. Чаргай, не сводивший с нее ревнивых глаз, даже не посмотрел ему вслед. А Лютава подумала: хорошо, что Чаргай едет с ними на охоту, а Далянка остается в Чурославле. С тех пор как Хвалис исчез, Далянку стал одолевать пылкими взглядами молодой хазарин, так что девушка, заметив это, почти не показывалась в Ратиславле. Ее старшие братья, Рудоня и Ходилец, на прощальном пиру чуть не побили Чаргая – а то-де сглазит сестру своими глазищами черными! Мужчинам во главе с Богоней пришлось разнимать драку гостей. «Едва от Хвалиса избавилась, теперь этот леший на мою голову навязался! – жаловалась Далянка Лютаве. – А ведь и Хвалис за мной вернуться обещал!» – «Пусть-ка он вернется!» – многозначительно приглашала Лютава, но Далянка только вздыхала. Быть самой красивой девушкой в волости, к тому же знатной невестой, – опасная и беспокойная честь.

Выехали все вместе – Мыслята с несколькими родственниками, четырьмя женщинами и двоими мужчинами, сопровождавшими его на торг, Лютомер с бойниками и Лютавой и хазары всем обозом – Чаргай с верховыми, купцы с челядью и товарами на волокушах. За отдельную плату воевода Благота дал и людей, которые помогали собственной челяди купцов тащить ладьи.

– У нас мужики и ребята заранее медвежьи лежки выслеживают, – рассказывал Мыслята по дороге. Он шел во главе обоза рядом с Лютомером и Лютавой, показывая окрестности. – Как раз начинают укладываться, то под выворотнем в ельнике, а то и нору целую отроет – видно же. У нас к этому делу многие привычны. Вот была у нас бабка, ведунья наша, Лесавой звали. Ох и боевая была бабка, я вам скажу! Ты, варга, хоть и много повидал, а таких бабок, должно быть, не встречал нигде. Ее отец еще был знатный медвежатник, жил не в селе, а в лесу, на отшибе. Мать его тоже ведуньей была, я-то ее не застал, а старики рассказывали. Он тоже травами да охотой промышлял, а Лесава от бабки мудрости набралась, а от отца – смелости. Сильная была баба, здоровая, любого мужика поборола бы. У нас поговаривали, что она не от женщины, а от медведицы лесной родилась. Но это врут, пожалуй. Я, правда, сам Молчуновой жены не видел никогда, у нас и не знает никто, где он ее взял, но чтобы от медведицы – это уже перебор… Так вот, она, Лесава-то, сама замуж не ходила никогда, так и прожила весь век в лесу, и бабку там схоронила, и отца. Сама на медведей ходила с рогатиной, за зиму по три шкуры добывала, а за всю жизнь, наверное, голов пятьдесят взяла. Знатная была бабка!

– Была? – спосила Лютава. – Умерла она?

– Этим летом только. После Купалы сразу. Да ей уж под семь десятков было, столько не живут. Жаль, вас не дождалась. Тебе бы, княжна, любопытно с ней поговорить было бы. Про духов там разных, все такое. – Мыслята покрутил в воздухе ладонью с растопыренными пальцами, намекая на нечто, ему недоступное. – Такая лихая была бабка – куда там Огневеду!

Из-за тяжелого груза двигались медленно, но семь верст до села под названием Медвежий Бор одолели еще до сумерек. Село состояло из семи весей, рассеянных на расстоянии нескольких верст одна от другой, и по дороге к той, где жил сам Мыслята, миновали две из них. Веси тоже были не маленькие, одна из пяти, другая аж из восьми дворов.

– Сколько же у тебя народу в роду? – спросил Лютомер.

– А вот считай. Мы сами-то дешнянского корня, а то дед говорил, что с Дуная-батюшки наше племя путь держало. Пришел сюда пращур наш Радей, и было у него семь сыновей. Старший при отце остался, два средних рядом дворы поставили, остальные четверо расселились. Потом из тех четверых уже двоих, тоже младших, отселили, Путеичи, что мы проезжали, где пять дворов, да Оглядкины младшие двое, но они дальше, за Бобровый ручей ушли. Мы их теперь Бобровичами зовем.

– А мужиков-то сколько?

– Если тех парней не считать, что этой осенью только жениться думают, мужиков пять десятков будет.

– Да вы – сила! – уважительно заметила Лютава.

– А то ж! – спокойно согласился Мыслята. Глава такого многочисленного рода, он если и гордился, то не собой, а только своим родом. – Земли хватает пока, дичи в лесу, рыбы в реке, спасибо Велесу. Чего же не жить? У нас и дети редко мрут, тьфу-тьфу, слава Макоши.

Мыслятина весь, как самое старое родовое гнездо, в Медвежьем Бору считалась главной. Именно сюда мужики собирались на сходки, а женщины на посиделки. Здесь была выстроена изба-беседа, пригодная и для размещения гостей. Как рассказал Мыслята, в последние годы торговые гости зачастили через Неручь на Болву, так что он уже подумывает поставить для них отдельную избу и брать плату за постой. Сами же гости и надоумили – говорят, во всех землях так и делают.

Ладьи наконец спустили на воду Неручи, товар погрузили. Чурославльские работники, получив свою плату, отправились домой, надеясь успеть до темноты, – не так уж и далеко, налегке отчего же не дойти? Остальных устроили на ночлег: хазар в беседу, бойников развели по дворам, Лютомера с сестрой Мыслята пригласил к себе.

Дом его вела сестра, круглолицая и бойкая девка, державшая в руках невестку, жену младшего Мыслятиного брата. Не со зла, но только от горячности нрава Овсяница, как ее звали, гоняла туда-сюда невестку, детей, которых тут насчитывалось шесть душ, и все восклицала:

– Ой, когда же уйду я от вас! Ой, хоть бы кто-нибудь увез меня поскорее!

– Ох, Овсянка, накличешь беды! – посмеивался над ней Мыслята. – Здесь ты Дожиновну гоняешь, а в чужом доме свекровь да золовки тебя вот так же будут гонять. Наплачешься еще!

– Я свои слезы на дело поберегу!

– Наплачешься! Муж еще нос будет воротить: каша не такая, пироги не такие, и медовуху матушка куда как лучше делает!

– А то я виновата! Вон, девки ни одна у печки не крутятся, знай приданое шьют, а стряпать свекровь научит! Я одна, горемычная, сама все делаю, через вас же, мучители мои!

Но несмотря на эти вечные разговоры, в избе было чисто, глинобитные полы выметены и вымыты, стол выскоблен, дети веселые. Из них трое были самого Мысляты – старший, Помогайла, и впрямь сообразительный и степенный не по годам парень, и две девочки, восьми и шести лет, да трое племянников – два мальчика лет четырех-пяти и годовалая девочка. Старшая из девочек, очень похожая на Овсяницу, крепенькая, как боровичок, круглолицая и бойкая, верховодила всей ватагой, исполняла обязанности няньки при самых маленьких, озорникам раздавала подзатыльники и носила в семье заслуженное прозвище Старостиха.

Невестку, которую в семье мужа звали по отчеству – Дожиновна, в доме было почти не слышно, но именно она, оказывается, лепила красивые, ровные, с процарапанными по сырой глине узорами горшки, которые стояли на столах и у Мысляты, и у всех в его веси.

Наутро Арсаман настоял на том, чтобы ладьи с товаром тронулись в путь. Чаргай со своими людьми, принимавший участие в охоте, должен был нагнать их позже. Лютомер и Мыслята не считали особено разумным разлучать охрану с товаром, но сильно спорить не стали – хозяин тут Арсаман, ему и решать. Хазарин же объяснял это тем, что надеется за день добраться хоть до какого-нибудь жилья, поэтому не хочет терять времени на ожидание охотников.

– Да подождал бы хоть до завтра, никто ж тебя не гонит, чудак ты человек! – убеждал его Мыслята. – Мясо бы подкоптили, а завтра-послезавтра и тронулись. Снег у нас еще не скоро пойдет, и реки не завтра замерзнут, не бойся!

Но Арсаман только кланялся, благодарил и уверял, что и так потерял много времени и зимовать хочет не ближе Киева. О расстоянии до Киева здесь имели смутное представление, но знали, что путь к нему лежит через Болву, Десну и Днепр, а стало быть, направление хазары выбрали правильно.

– Да пусть едут, на кой леший они нам тут! – ворчала Овсяница. – Моя бы воля, я бы их вовсе в наши края не пускала! Люди они или кто вообще – боги их знают!

Лютава на охоту не поехала, осталась с женщинами, которые целый день, между работой по дому, рассказывали ей всякие басни про бабку Лесаву и медведей, а она им рассказывала про вятичей, про Молинку и Змея Летучего, так что скучать никому не приходилось.

Ближе к вечеру послышался сперва лай собак, потом стук копыт по земле.

– Едут! – Освяница первой бросила шитье и вскочила. – Наконец-то! Я уж думала, в лесу ночевать будут.

Лютава тоже вышла за ворота, ожидая увидеть брата и прочих охотников с убитым медведем, страшно гордых и довольных. Однако вместо этого ее глазам представилось всего двое всадников – хазарин Карсак и толмач Налим.

При виде Лютавы оба они соскочили с седел и рухнули на колени.

– Княжна, не прикажи казнить нас, принесших дурную весть! – закричал Налим, а молодой хазарин только уткнулся лбом в землю. – Прости, но мы выполняем приказ твоего брата и нашего бека Чаргая!

– Что такое? – воскликнула Лютава. – Говори живо, кончай причитать!

– Твой брат, варга Лютомер…

– Да говори же!

– Не огневайся на нас, помилуй твоих верных слуг, вынужденных…

– Ты, скотина! – в неистовстве закричала Лютава и едва удержалась от того, чтобы пнуть склоненную перед ней голову. – Если ты сейчас же не скажешь, в чем дело, я тебя прикажу… Не знаю, что я с тобой сделаю, говори немедленно!

– Твой брат ранен. Медведь его помял и сильно оцарапал голову. Говорят, что два или три ребра сломано. Его нельзя везти, и он очень хочет, чтобы ты была с ним, он только тебе и твоей мудрости доверяет уход за его ранами…

– Что?

Лютава мысленно настроилась, стукнула в свое «навное окно», окликнула Лютомера. И ощутила ответ как удар: ярость, напряжение всех сил, тревога, острое ощущение опасности.

– Лошадь, быстрее! – хрипло выкрикнула она, мигом оледенев от ужаса.

Пока ей седлали лошадь, Овсяница сноровисто собрала в узелок полотняные полосы для перевязки и горшочек с мазью на том же медвежьем жиру с травками, которыми тут было принято лечить ранения.

– Еще бабка Лесава учила, хорошее зелье! – уверяла дочь и внучка медвежатников, вручая Лютаве узелок. – А еще хорошо слово сказать…

За узелок Лютава бегло поблагодарила, про слово не стала слушать: разнообразных заговоров она знала не меньше, чем самая старая бабка Медвежьего Бора. Ее душа стрелой летела вперед, к брату: если его нельзя перевозить, то дело плохо, но насколько? Если он сам пожелал, чтобы она приехала, значит, в сознании, да и вообще сын Велеса и оборотень – весьма живучее создание. Но все же и он не бессмертный, а в медвежьих объятиях, раз в них попав, никто не уцелеет. В мыслях царила путаница, и Лютава только погоняла коня, спеша вслед за Карсаком и Налимом, показывавшими дорогу.

Карсак первым придержал коня, соскочил на землю и показал куда-то на переплетение ветвей. Здесь начинался широкий овраг, на дне которого росли высокие деревья.

– Дальше нельзя верхом, это там, – забормотал Налим, тоже спешиваясь и придерживая стремя Лютавы. – Медведь был там, княжна.

Лютава сошла с коня, бросила повод Налиму и побежала вслед за Карсаком, который уже начал спускаться, оглядываясь и знаками призывая ее за собой.

Позади послышалось движение, и что-то подсказало ей, что это не Налим – тот должен был хотя бы привязать сначала лошадей. Лютава хотела обернуться, но не успела. Что-то темное вдруг накрыло ее голову, одновременно чья-то рука зажала рот, а еще несколько рук схватили ее запястья и стиснули, прижали одно к другому. Лютава дернулась, затрясла головой, ткань на горле стянули, и она душила, как петля, едва позволяя вдохнуть. До слуха едва долетали обрывистые выкрики чужих голосов. Руки и ноги скрутили крепкие веревки, на рот прямо поверх мешка наложили повязку и так сильно затянули, что Лютава не могла даже пошевелить головой.

Потом ее подняли и понесли. Но недолго – пленницу передали из одних рук в другие, еще подняли, положили на лошадь перед седлом. Было ужасно неудобно, но лошадь тут же пустили вскачь, настолько быстро, насколько это возможно на лесной тропе.

В темноте мешка, связанная и обездвиженная, Лютава плохо понимала, что с ней сейчас происходит. Она еще раз мысленно потянулась к Лютомеру и ощутила, что он совершенно доволен, только устал! Значит, с ним не произошло ничего плохого и хазары солгали ей, чтобы выманить из веси. Они не знали, что она имеет возможность издалека узнать, случилась ли беда с ее братом или нет, и может разоблачить их ложь, но обманщикам повезло. Ее мысленный призыв застал Лютомера, видимо, во время схватки со зверем – понятно, что им в тот миг владело чувство прямой опасности, заставлявшее напрягать все силы.

И вот ее нагло и подло украли, причем те самые хазары, которым они так старались помочь. И никто об этом не узнает – хазар считают уехавшими, ее саму считают отправившейся на помощь к брату. Сам Лютомер немедленно примется ее искать. Прямо сейчас, услышав ее мысленный призыв, и напрасно хазары думают, что с завязанным ртом она не может позвать на помощь. Но Лютомер не ясновидящий, и чтобы взять след, ему нужно вернуться на то место, где она была, то есть в Мыслятину весь. А насколько далеко охотники забрались от веси? Лютава не сомневалась, что раньше или позже ее брат догонит похитителей и мало им не покажется, но что с ней до тех пор успеют сделать?

Ее отчаянно трясло на лошади, лука седла впивалась куда только можно, она сползала и каждый миг ждала, что сорвется на полном скаку. Ветки хлестали по ногам и по голове через мешок, от тряски и духоты ее уже мутило, и она почти теряла сознание.

Лютава даже не сразу сообразила, когда скачка кончилась и ее сняли с лошади. Только отсутствие тряски и ощущение твердой земли внизу помогли ей несколько прийти в себя. Рядом раздавались голоса. Через мешок они звучали глухо, да и говорили только по-хазарски, но Лютава все же узнала голос Арсамана. Рядом восклицал что-то Немет, взывая к Аллаху, убеждал в чем-то, кажется, вразумлял и угрожал, но Арсаман отвечал ему твердо и повелительно.

Потом, довольно быстро, ее снова подняли и понесли, судя по плеску воды и покачиванию, на ладью. Мешка с головы так и не сняли. Лютава понимала почему: в ее колдовские способности хазары очень даже верили, а многие считают, что колдун не сможет колдовать, если лишить его возможности видеть, говорить и двигать руками.

Вот только они, выходцы из чужой земли, не знают разницы между колдунами и волхвами.

Потрясение, бешеная скачка, темнота и духота внутри мешка даже помогли Лютаве – дух сам собой почти раставался с телом, и шагнуть в Навный мир для него не стоило уже никакого труда.

– Я здесь, сестра моя, – ясно произнес знакомый низкий голос. – Догадалась бы сначала меня позвать, чем бежать, ничего бы не было. Ну, держись. Сейчас качать будет…

– Лютомер! – мысленно ответила Лютава. – Скажи ему, где я!

– Я предупрежу его, – пообещал голос хрустальной росы. – Я сейчас…

Арсаман, сидя со своей добычей на передней ладье, все время оглядывался назад. Оттуда ему должны были подать знак в случае погони – он нарочно посадил там трусливого старика Немета, зная, что уж тот глаз не спустит с реки и берегов за кормой.

На пленницу, лежавшую на дне ладьи, он тоже часто посматривал, но та вела себя тихо – не дергалась и не издавала никаких звуков.

– Ты была права, о высокородная хатун, – обратился к ней Арсаман, хотя и не рассчитывал, что она поймет. – Я недостоин того, чтобы взять тебя в жены. Поэтому я подарю тебя более достойному человеку – Бранемеру-беку. Иметь рабыню столь знатного происхождения почетно везде. После такого подарка он с удовольствием и вниманием преклонит слух ко всем моим словам. Даже с большим вниманием, чем если бы ты приехала туда как моя жена. Так что в конце концов все сложилось наилучшим образом. Аллах не забывает своих верных слуг и даже временные неудачи обращает к их конечной пользе.

– Но ты понимаешь, почтенный, что мы больше не сможем проехать этим путем? – спросил его Карсак. Повинуясь старшему, он выполнил свое задание, но все же был далеко не уверен, что это следовало делать. – Как же мы вернемся?

– Мы вернемся тем путем, которым ходили многие почтенные люди до нас. С Румейского моря можно попасть на Дон.

– Но никто из нас никогда не ходил этим путем.

– Значит, нам это еще предстоит. Главное, знать, куда нам нужно, а проводников всегда можно нанять. Да не дрожи ты, как заяц! – прикрикнул Арсаман на своего молодого товарища. – Я думаю, сейчас мы уже миновали землю угренского бека. Здесь мы ему же недоступны.

– Смотри, надвигается буря!

Даже гребцы на веслах, усердно помогавшие течению реки, поднимали головы и бросали тревожные взгляды на небо. Только что был ясный, почти безветренный осенний день – и вдруг откуда ни возьмись натянуло тучи, подул встречный ветер, мешая гребцам.

– Похоже, духи не знают, что здесь уже не земля угренского бека! – прокричал Карсак.

Арсаман потянулся за плащом из толстой шерсти, который купил в Ратиславле, – весьма подходящая одежда для такой холодной страны. Порывы ветра чуть не рвали башлык с головы, на реке поднялась волна. Гребцы с усилием налегали на весла, но едва могли одолеть противный ветер, так что, несмотря на все их труды, ладьи мало что не стояли на месте.

С других ладей слышались недоумевающие и испуганные выкрики. Небо стремительно темнело, как будто уже наступал вечер. Где-то высоко ударил первый гром, блеснула молния.

– Надо идти к берегу! Арсаман-бек, к берегу! – кричал со второй ладьи Тунюк. – В грозу нельзя быть на воде, это опасно!

– Нас перевернет! Держите, держите! Айдак, хватайся за ветки, что смотришь! – вопили с третьей ладьи. Волна уже завернула ее к берегу, нос уперся в песчаный обрыв, а в корму били сердитые волны, грозя опрокинуть.

– Опаснее останавливаться! – отвечал Арсаман, приложив руки ко рту, но не был уверен, что за воем ветра и шумом близкого леса его слышат. – Мы не можем ждать!

– Но их тоже задержит буря! – кричал ему Карсак.

Что-то вопил Чаргай, который со своими людьми сопровождал ладьи по берегу, но разобрать слов не удавалось. Судя по его жестам, он тоже призывал пристать и переждать бурю.

Одну за другой река прибивала ладьи к берегу, в том числе и переднюю, в которой находился Арсаман со своей пленницей. Нос коснулся песка, волна ударила в борт, и гребцы едва удержали ладью, готовую перевернуться. Выскочив в мелкую воду, несколько человек потянули судно на берег.

– Это все она, она! – кричал с того берега Чаргай, взмахами плети показывая на угренскую колдунью. Ладьи вынесло не на тот берег, по которому ехали всадники, и теперь те даже не могли помочь товарищам. – Брось ее в воду, Арсаман, этого хватит для твоей мести! Это она призвала бурю! Я знаю! Эти женщины все колдуньи! Брось ее, и мы уйдем!

Арсаман шагнул к лежащей девушке, быстро разрезал веревки и сорвал мешок с ее головы. Растрепанная, бледная, колдунья гневно глянула на него, ловя воздух ртом. Судя по тому, что ни испуга, ни удивления на ее лице не отражалось, это все и впрямь затеяла она.

– Это ты? – Арсаман схватил ее за плечо и приставил нож к горлу. – Ты устроила эту бурю?

Алима под рукой не было, но блеск ножа достаточно красноречив и без перевода.

Колдунья глянула на хазарина с ненавистью и издевкой, но ничего не сказала.

– Прекрати это все! – Арсаман смотрел на нее злобно сузившимися глазами и уже сам не понимал, как раньше находил ее красивой. – Иначе я просто убью тебя!

– Попробуй, – сказала Лютава, и он тоже ее понял.

Рядом раздалось рычание – такое громкое и грозное, что Арсаман от неожиданности вздрогнул и выронил нож. И вскрикнул, не в силах владеть собой от ужаса. В трех шагах из кустов выглядывал огромный зверь – не понять даже сразу, волк или медведь, – мохнатый, черный, с оскаленной пастью, полной острых белых зубов, с горящими пронзительным желтым светом глазами.

Его увидели все. С криками хазары бросились врассыпную. Арсаман тоже бросился бежать, от неожиданности забыв о сабле и копьях, выскочил из ладьи, но тут же упал, пытаясь отползти и одновременно выискивая лихорадочным взглядом хоть какое-нибудь оружие.

Зверь вышел из кустов – это оказался волк, но ростом скорее с медведя. Сделав несколько шагов, он встал перед ладьей, где лежала связанная девушка. Она-то как раз ничуть его не испугалась.

– Скорее… Луки… Сабли… – Наконец Арсаман отполз и встал на ноги. – Чаргай! Где же ты!

Чаргай тем временем пытался осторожно перебраться верхом через бушующую реку: там было не слишком глубоко, и конь не терял дна под ногами, но упрямился и не хотел идти в злые волны.

Хасан, один из арабских наемников и лучший воин в дружине, взял саблю и стал медленно приближаться к зверю, держа клинок наготове. В недостатке храбрости его никто не упрекнул бы, и даже перед злобным духом он не собирался отступать. Черный волк наклонил голову и угрожающе зарычал, но не сдвинулся с места.

– Руби его! Руби! – шептал Арсаман, сам себя не слыша за гулом ветра и леса. Он всем существом ощущал исходящую от зверя могучую угрозу и понимал, что это – плод колдовства.

Хасан приблизился и сделал выпад. Волк отпрыгнул и уклонился. Хасан сделал еще шаг вперед. Кто-то из челяди, дрожа от ужаса, наконец догадался и подал Арсаману лук и стрелу. В самом деле, глупо драться со зверем вплотную, когда можно уничтожить его с безопасного расстояния!

Арсаман вскинул лук, переместился так, чтобы не задеть Хасана, прицелился и выстрелил.

Расстояние было совсем невелико. Стрела прошила черного зверя насквозь, и тот мгновенно исчез!

Он не упал, не умер, а просто растворился в воздухе в тот самый миг, когда стрела его коснулась. Все закричали: это действительно был дух!

Но не успели хазары порадоваться победе или хотя бы осознать ее, как Хасан вдруг развернулся и бросился с саблей на людей. Илбек и Пагай, стоявшие к нему ближе всех с копьями наготове, ничего такого не ожидали и оказались зарублены раньше, чем поняли, в чем дело. А Хасан, не останавливаясь, бросился к хазарам, стоявшим поодаль, и те метнулись врассыпную, крича от ужаса. Казалось, батыр внезапно сошел с ума и кинулся на своих же с такой яростью и остервенением, точно перед ним бесновалось целое войско злобных духов!

Следующим на его пути оказался Арсаман. К счастью для себя, тот успел взять из ладьи чей-то щит и чью-то саблю, да и бойцом был не из последних. Но и со щитом он едва смог сдержать первый натиск: не замечая ран, Хасан отчаянно бился, будто и не его кровь заливала одежду и падала на песок. Лицо его дико исказилось, а глаза застыли, как у мертвого. И Арсаман понял, чем объясняется этот внезапный припадок бешенства: злобный дух завладел Хасаном и теперь избивает хазар руками их же собственного лучшего воина!

– Бейте! – отрывисто восклицал Арсаман, с трудом уворачиваясь и понимая, что даже со щитом долго не продержится. – Шайтан… в нем! Стреляйте! Убейте! Шайтан!

Поняв, что он хотел сказать, хазары взялись за луки. Несколько стрел разом впились в спину Хасана, одна попала в шею. Но даже это не смогло сразу остановить его. Несколько жутких мгновений он еще продолжал сражаться. Его движения замедлились, выпады стали неточными, и Арсаман отчетливо видел, что с ним пытается биться мертвое тело, движимое чужой внешней волей.

Но наконец этот ужас кончился – Хасан упал, рука с зажатой окровавленной саблей бессильно простерлась на мокром песке.

– Убей ее! – кричал Чаргай, понукая коня и заставляя двигаться через реку. – Убей же, а не то она будет посылать на нас все новых духов! Скорее!

Арсаман понял, что племянник прав. Им удалось пленить колдунью, но удержать ее в плену не по силам простым смертным, так зачем дальше рисковать? Эта ошибка уже стоила им троих убитых, включая Хасана, – как бы не стало хуже. Торопясь, пока злобный дух, утратив одно тело, не попытался завладеть кем-то другим, он снова поднял брошенный лук и прицелился в лежащую девушку. Хоть она сама не могла кусать и бросаться, подходить к ней близко совсем не хотелось.

И вдруг из-за кустов стремительной молнией вылетел другой зверь – белый. Налетев на Арсамана, белый волк с разгона сбил его с ног и вцепился в горло. Вокруг закричали, а волк уже перекатился и вскочил на лапы. Арсаман корчился на земле, из разорваного горла била кровь и текла по белой шерсти волка. Встав перед ладьей, где лежала Лютава, он припал на лапы, всем видом предупреждая: тот, кто приблизится, умрет!

Мыслята не понял, что случилось с варгой Лютомером: тот замолчал на полуслове и уставился в пространство остановившимся взглядом. Только что они оживленно обсуждали способы приготовления медвежьих окороков, которыми так славится Медвежий Бор, как вдруг Лютомер исчез, не сходя с места, – только тело осталось сидеть на траве, а душа унеслась куда-то. Не будучи сам волхвом, Мыслята был чувствителен к таким вещам.

Лютомер перестал слушать старейшину, потому что его внутреннего слуха вдруг достиг призыв Лютавы. Она уже окликала его сегодня – как раз тогда, когда здоровенный медведь, раненый, разъяренный болью, как тысяча духов Бездны, пер на рогатину и Лютомер не мог отвлекаться даже на сестру. Но теперь она не просто искала его – она кричала и звала на помощь!

Лютомер невольно огляделся. Крик Лютавы звенел у него в душе, причиняя боль, но он не знал, куда бежать. Где она, что за опасность ей грозит? Передавать друг другу такие сведения они не умели, и он в отчаянии схватился за голову, посылая в ответ полный тревоги и боли вопль: я слышу, но где ты?!

И вдруг в его сознание проник еще один голос. Даже не голос – ощущение присутствия чего-то такого, не имеющего облика. Боковое зрение уловило мягкий отблеск – словно капля росы, отражающая свет.

Угрянка!

С чужими духами общаться сложно, но Угрянка немного знала его. Лютомеру совсем некстати вспомнилось то утро после битвы со зверозмеем – как они с Лютавой купались в холодной реке, смывая с себя следы Навного мира, и Угрянка, невидимая в воде, вдруг прильнула к его телу, как женщина, томимая страстью. Это она внушила ему воспоминание, чтобы обозначить свое присутствие. Среди прохлады осеннего дня Лютомера вдруг охватили запахи воды, влажной зелени. Пахло прохладным, свежим, манящим – пахло берегиней, женской сущностью, желающей и сохранить себя, и слиться со своей противоположностью.

– Ее увезли чужие! Следуй за мной! Я отведу! Торопись! – внушал шепот росы.

Сосредоточившись и стараясь не порвать тоненькую ниточку, на которой вела его берегиня, бессильная и безгласная в земном мире осенью, Лютомер встал и слабо двинул рукой. Мыслята давно уже молчал, настороженно глядя на него, бойники собрались вокруг, и только Мыслятины родовичи еще возились возле шкуры и туши убитого медведя, ничего не замечая.

– За мной… – проговорил Лютомер вслух, только малой частью сознания замечая тех, к кому обращался. – Лютаву увезли… Хазары… За мной… По следу. Собаки. Скорее. Дедила!

Не дождавшись ответов, он стал раздеваться. Дедила, давно его знавший, понял, что надо делать: собрать одежду, погрузить на коня, пустить собак по следу белого волка и мчаться за ним. Потому что ждать людей и коней, медленно пробирающихся через лес, белый волк не мог.

Родовичи Мысляты во главе с самим старостой увидели это впервые в жизни – среди бела дня молодой мужчина, варга Лютомер, вдруг наклонился, перекатился через голову, исчез в мгновенной вспышке серебристого пламени… и на его месте уже стоял белый волк! Люди ахнули и отшатнулись, а Дедила, не раз это видевший, уже споро запихивал в седельные сумки одежду и прочее снаряжение Лютомера.

А белый волк метнулся в чащу и пропал. Его вел шепот росы, смутный блик, что мелькает где-то на краю бокового зрения, но никогда не позволяет взглянуть на себя прямо. Оставаясь внутри его сознания, Угрянка указывала ему путь через Явный мир.

Собаки с лаем рвались вслед за убежавшим зверем, люди едва поспевали за ними. Но Мыслята и сам вскоре сообразил, куда надо держать путь. Уразумев, что княжну увезли хазары, он только хмыкнул и успокоил Дедилу:

– Далеко-то не увезут, не бойся! Чтоб далеко увезти, дорогу надо знать. Я сам лучше всех собак провожу!

Возле своих истоков Неручь, перед тем как устремиться на юг, делает петлю и течет, наоборот, с юга на север. Не знающие местности хазары не учли этого, а к тому же они не знали, что Мыслята повел охотников как раз на Медвежью гору, вокруг которой и текла река. Сейчас они находились внутри петли, и всего через несколько верст Мыслята вывел их к Неручи в том месте, к которому плывущие по реке хазары еще только должны были выйти.

Мыслята, отлично знающий каждое дерево в лесу, без помощи потусторонних или каких-либо иных проводников вышел к нужному месту лишь чуть позже, чем Лютомер. Но за это время белый волк успел разгуляться. Арсаман уже был мертв, еще несколько хазар, пытавшихся подступиться к волку с саблями, тоже сильно пострадали, и только выстрелами из луков волка удалось отогнать от ладьи и держать на расстоянии. Про Лютаву они уже забыли, мечтая только о том, чтобы убраться живыми.

Буря улеглась так же быстро, как возникла. Чаргай со своими всадниками наконец смог перебраться через реку и присоединиться к остальным. Хазары стремились снова сесть в ладьи и продолжить путь, но не могли оставить тела погибших. И в тот миг, когда стрелами волка наконец загнали в кусты, а Чаргай с помощью Палдаша поднимал с окровавленной травы тело Арсамана, из зарослей разом вылетело шесть или семь стрел.

Палдаш упал – стрела торчала у него в горле. Чаргай, развитым чутьем воина угадавший опасность, успел броситься наземь буквально в тот миг, когда стрелы сорвались с тетив, и остался невредим. Возле ладей упало еще несколько человек: на охоту медвежеборцы брали с собой тяжелые луки, а меткость их, отточенная многими поколениями, не уступала знаменитой меткости степняков.

– А ну отойди все от нее! – крикнул из зарослей Дедила. – От ладьи отошли, сучьи дети! Всех перестреляем!

Все было ясно без перевода. Хазары оглядывались: со всех сторон ветви шевелились, а между ними блестело железо. Они не могли знать точно, сколько у них теперь противников, но видели, что окружены и отступать некуда.

Чаргай вдруг вскочил и бросился к ладье; несколько стрел воткнулось в землю там, где он только что был, а ловкий хазарин уже переметнулся через борт ладьи, подхватил Лютаву и заслонился ею, прячась за бортом.

Предостерегающе закричали сразу несколько голосов. Ладья, которую пытались снова спустить на воду, едва держалась за песок носом, волна качала ее, и никто из самых метких не решался стрелять: если ладью качнет, стрела вместо хазарина попадет в девушку. И тогда даже смерть Чаргая послужит слабым утешением.

Из зарослей вышел Лютомер – в одной рубашке и портах, наспех надетых, кое-как подпоясанный. Одной рукой убирая с глаз растрепанные длинные волосы, другую он вытянул вперед в знак мирных намерений.

– Чаргай! – крикнул он. – Отпусти мою сестру! Вам все равно не уйти. Даже если ты повезешь ее с собой, я буду преследовать тебя хоть до Греческого моря! Следа я не потеряю, и через день или два найду способ покончить с вами всеми. Подумай, твоя цель того стоит?

Никто не спешил перевести хазарам его речь – бедняга Алим не показывался, то ли убитый, то ли раненый, то ли настолько напуганный, что даже долг не был в силах заставить его поднять голову. Вокруг лежали мертвые тела, стонали раненые, ярко-красная кровь на жухлой траве резала глаз.

– Дай нам сесть на ладьи и обещай не стрелять в спину, тогда я отпущу ее, – по-хазарски ответил Чаргай. О содержании речи Лютомера он догадался и без перевода.

– Хорошо. Вынеси ее на берег и положи в десяти шагах от воды. – Лютомер по привычке говорил вслух, но догадывался, что хазарин не понимает слов, и показывал все то же самое знаками.

– Еще я хочу получить за нее выкуп. – Поняв, что переговоры состоятся, Чаргай по привычке надменного победителя начал повышать цену мира. – Сто дирхемов.

– Я не вожу с собой на охоту мешки дирхемов! – с досадой сказал Лютомер и в подтверждение хлопнул себя по бокам, показывая что, кроме рубахи и портов, при нем ничего нет. – А, постой! – Он вдруг показал знаками, чтобы собеседник немного подождал. – Сейчас будет тебе выкуп.

Уйдя в заросли, он тут же вернулся и вынес заплечный берестяной короб, с которым пошел на охоту. Поспешно вытряхнув на траву всякие мелочи, он достал лежавший на самом дне полотняный сверток. А когда ткань была сброшена, Чаргай увидел свой собственный воинский пояс.

Конечно, у него давным-давно имелся новый: без пояса взрослому мужчине ходить неприлично, и первое, что сделал Арсаман, получив племянника из плена, это подарил ему новый пояс с серебряной пряжкой. При виде старого пояса Чаргай покраснел от досады: ему сразу вспомнился и тот злосчастный день, и плен, и унижение. А Лютомер выразительно помахал свернутым поясом и сделал знак, недвусмысленно предлагая обменять на него пленницу.

Чаргай колебался. Пояс стоил намного меньше того, что он запросил, но оставлять свой воинский пояс, украшенный знаками собственной доблести, в руках презренного врага совсем не хотелось. Чтобы тот потом всю оставшуюся жизнь – пусть не слишком долгую – хвалился везде, что снял пояс с Чаргая, а тот не сумел его вернуть! Нет, покидая эти злополучные дикие земли, Чаргай хотел быть уверен, что никаая позорная слава не потянется за ним отсюда.

– Корошо, – почти по-славянски сказал он – это слово он успел выучить. – Идет. Давай, – знаком предложил он и указала на поляну, ровно посередине между опушкой и водой.

Лютомер вышел из зарослей, положил пояс на траву и отошел обратно. Чаргай вытащил Лютаву из ладьи, рывком поднял на ноги, но идти она не могла, и он положил ее обратно, а сам направился к поясу. Каждый миг он ожидал услышать свист стрелы, не видя, как Лютомер предостерегающе вскинул руку, запрещая стрелять. У хазар тоже были луки, а Лютава сидела в ладье со связанными руками и ногами, открытая со всех сторон.

– Идите! – Лютомер сделал знак прочим хазарам, которые по большей части лежали на земле или прижимались к деревьям, и лишь некоторые держали в руках луки и сабли, готовые защищаться.

Поняв его, они потянулись к ладьям. Лютомер тоже вышел из зарослей, взял Лютаву на руки и понес за кусты. Обе стороны держали друг друга на прицеле, и одно неосторожное движение грозило бойней.

– Забирайте! – Вернувшись, Лютомер показал на тела убитых. – Нам чужих мертвецов на своей земле не надо.

По знаку Чаргая хазары подобрали тело Арсамана и прочих, положили на ладьи.

Лютомер резал веревки, которыми была связана Лютава. Ладьи тем временем отошли от берега и тронулись вниз по течению.

– Ну что? – окликнул Мыслята. – Перебьем гадов?

– Не надо, – с досадой ответил Лютомер, растирая онемевшие руки сестры. – Обещали отпустить, теперь что же? А то на весь Навный мир меня ославят.

– Они первые начали, – сердито ответила Лютава, кривясь от боли в затекших конечностях. – Наврали мне, что тебя медведь помял.

– Это я его помял…

Две ладьи скрылись за поворотом реки, две остались у берега. В них даже лежало несколько мешков, забрать которые у хазар не хватило времени и рук. Несколько мертвецов оставались на песке – убитых рабов хазары оставили, и к телу Хасана, оскверненному злым духом, прикоснуться никто не решился.

– А все-таки зря ты его отпустил, – с сожалением произнес Мыслята, снимая тетиву с лука. – Река ровная. Я бы ему в глаз попал, как соболю какому, и шкуры бы не попортил.

– Ничего, далеко не уедет, – утешил его Лютомер. – Только за смерть его боги на нас с тобой вины не возложат.

– Ну, тогда домой, что ли? – обыденно предложил старейшина Медвежьего Бора. – Окорока, они тоже ждать не любят. Да и темнеет вон уже.

– У вас поесть что-нибудь осталось? – спросила Лютава.

– Проголодалась? – Мыслята усмехнулся. – Горбушка вон есть.

– Давай.

С трудом поднявшись, Лютава забрала у него последнюю уцелевшую горбушку, разломала ее на маленькие кусочки и стала разбрасывать по поляне, что-то шепча. Этого было мало, чтобы отблагодарить духов-покровителей, но все же лучше, чем ничего.

Глава 7

От Неручи уцелевшим хазарам пришлось пробираться, положась на милость Аллаха, – в чужой земле, не зная местности, не зная языка и обычаев племен, ее населяющих, поуменьшившись в числе и даже без толмача. Самым старшим остался Немет, но седобородый купец был так удручен и разбит всем произошедшим, что без споров уступил верховенство Чаргаю. У молодого бека появилась цель – месть за родича, поэтому он хорошо знал, что теперь нужно делать.

За время жизни среди славян хазары поднабрались кое-каких слов, особенно челядь, которой сгинувший Алим не помогал общаться с местными. При помощи немногих слов, а еще больше знаков путникам кое-как удавалось объясняться – если, конечно, жители прибрежных весей не скрывались в лесу со страха, увидев возле своих берегов целый отряд из двух десятков чужаков. Иногда их пускали переночевать, иногда – нет, иногда соглашались проводить, иногда только объясняли на пальцах дорогу. Впрочем, на реке было негде заблудиться – знай плыви вниз по течению. Так или иначе, но за несколько дней они спустились по Неручи и Болве и достигли Десны.

Расспрашивая везде о «рус бек», хазары в устье Болвы наткнулись на нужного им человека. Купец по имени Провид, по прозвищу Хазарин, неоднократно ездил в Итиль и вполне внятно изъяснялся по-хазарски. Здесь он устроился на зиму у родни, чтобы скупать меха у охотников, а по весне пуститься с ними в теплые края, где за них так дорого платят.

Поэтому он даже обрадовался возможным товарищам для путешествия в Киев. Однако делиться с ними товаром он не собирался и настойчиво убеждал Немета вести все дела только через него, доказывал, что для чужаков в этих местах существует большая опасность быть обманутыми, ограбленными и даже убитыми, пока наконец Чаргай не утратил терпение и не рассказал, что все это им известно.

– Ты никого не должен убеждать в этом меньше, чем меня! – заявил он. – Лишь несколько месяцев назад мы прибыли в эту землю, имея многочисленный и богатый караван, заручившись поддержкой бека вятичей! И вот – мой дядя Арсаман Пуян подло, предательски убит, его погубил оборотень, которого угренский бек зовет своим сыном! Он отнял у нас знатную пленницу, которую мы везли беку дешнян, отнял половину нашего товара, перебил половину наших людей! Я ищу мести и хочу, чтобы бек дешнян поддержал меня!

Услышав о таких делах, Провид сразу бросил уговоры.

– Боги ваши с вами! – сказал он. – Князь Бранемер-то здесь рядом. Возле Ладиной горы он живет, в Усть-Чиже, тут и двух дней дороги не будет. Я, правда, был у него, да уж ради такого дела провожу вас. Мы люди торговые, должны держаться друг за дружку.

На самом деле Провид быстро все просчитал: если хазары говорят правду – или если князь Бранемер пожелает принять их слова за правду, – если он соберет поход на угрян, то для купца будет очень выгодно сопровождать войско, скупать добычу и полон. Прямо на месте упоенные победой ратники отдадут ему все задешево. А потом, при содействии этих вот хазар, все приобретенное можно будет перепродать и выручить в десять, в двадцать раз больше! Если же князь Бранемер не станет их слушать, то он, Провид, от этого ничего не теряет.

Выехав наутро, за два дня обоз под водительством Провида поднялся по Десне и прибыл к Ладиной горе. Это было древнее и весьма примечательное место. Без малого тысячу лет гора над рекой почиталась священной. Самые разные племена, в разное время населявшие эту землю, поклонялись там богине-матери, называя ее разными именами, что не сильно меняло суть. Сейчас стоявшее на горе святилище посвящалось богине Ладе, и на ее праздник в Медвежий велик-день сюда собирались с дарами и жертвами сотни людей со всей округи – кривичи, вятичи и голядь.

Напротив святилища, за ручьем, на мысу стоял городок. Ручей звался Чиж, поэтому и поселение носило название Усть-Чиж. Сидел здесь род Витимера Старого. Когда-то он пришел сюда из верховий Днепра, но первоначальной своей родиной Витимеровичи считали берега священной реки Дунай. В поисках свободных земель молодой еще Витимер, которого предание называло младшим внуком смоленского князя Красногоста, пришел в верховья Десны и поселился возле древнего святилища, почти заброшенного вымирающей голядью. Рассказывали, что сама богиня Лада пообещала роду Витимера всяческое процветание, если он восстановит святилище и будет приносить в нем жертвы во все положенные сроки. С тех пор потомки Витимера служили на Ладиной горе, а род пришельца размножился и довольно быстро утвердил свою власть над округой, над верховьями Десны и ее притоками. На юг, ниже по Десне, начинались земли князя Радимера, забравшего в руки и славян, живших на Соже, и местную голядь. Князь Радимер, как говорили, был не прочь и расширить свои владения, поэтому Бранемеру приходилось постоянно быть начеку. Сейчас он, как и прочие славянские князья, готовился идти в полюдье и ждал, пока замерзнут реки.

Учитывая святость места, Провид не решился сразу вести туда хазар, а сначала отправился сам и испросил для них разрешение у князя, старейшин и волхвов. Волхвы сначала были против, чтобы люди чужого языка и невесть какой веры гневили богиню, топча ее священную землю, но после обещания обильных даров богине согласились допустить в городок вожака пришельцев. Князь же, в разговоре с которым Провид обронил множество намеков, изъявил желание увидеть хазар, и на другой день торговец повел к нему Немета и Чаргая. Остальных пришлось оставить за границами поселения – пускать хазар отказались сами жители. И Провид советовал не настаивать: бывали случаи, когда иноземцев убивали целыми обозами, в самом их существовании усматривая оскорбление богам и угрозу людям. Наученные опытом, хазары не возражали, а Немет не переставал бормотать молитвы.

На чьей-то брошенной заросшей росчисти разбив шатры, хазары постарались получше приготовиться к встрече. Намет и Чаргай достали из мешков самые лучшие одежды, яркие шелковые кафтаны, расшитые золотой и серебряной нитью, а Чаргай подпоясался своим наборным поясом, который так кстати к нему вернулся. Этот пояс подчеркивал доблесть воина, и молодой бек хотел показать здешнему мелкому князьку, что перед ним стоит знатный и прославленный муж.

Князь Бранемер жил в большой наземной избе, состоявшей из трех помещений: теплой истобки, летней клети и просторных сеней между ними. По бокам переходы соединяли избу с двумя такими же, только чуть поменьше, – там, как шепнул хазарам Провид, жили две княжеские жены, которым тоже нужно послать подарки. Бранемеру не исполнилось еще и тридцати лет, и всем обликом это был истинный витязь из песни: высокий, мощный, он излучал силу и удаль. Широкий лоб, густые черные брови, жестко сомкнутый рот придавали его облику вид решительности и упорства. Он сидел, когда гости вошли, но и в таком положении он смотрел на всех сверху вниз, и его взгляд, исполненный сознания собственной силы, каждого заставлял склониться. Вокруг него расположились сродники, все как на подбор статные и уверенные.

– Ну, здравствуйте, гости хазарские! – сказал он, когда Провид еще раз представил ему прибывших. – Торговать к нам, или как?

– Мы ехали к тебе с поклоном и подарками! – заговорил Чаргай. – Брат моей матери, Арсаман Пуян, приходится также братом Замиле-хатун, любимой жене Вершин-бека, который правит на Угре.

– Что? – Бранемер не понял и нахмурился.

– Правда, княже! – Один из его сродников, плотный темнобордый мужчина лет сорока, кивнул. – Я слышал, что у угренского князя Вершины жена персиянка, а может, из хвалисов. Видно, хазарин про нее толкует.

– Так она хвалиска или хазарка?

– Она – сестра моего дяди, то есть моей матери, и ее похитили, когда семья моего деда жила в Хорезме, – пояснил Чаргай, повторяя дядины басни и надеясь, что мнимое родство с угрянами придаст ему веса в глазах дешнян. – Мы гостили у нее и находили всяческую честь и почет. Но дело в том, что Вершин-бек задумал изменить верховному кагану кривичей, что живет в земле смолян. Он хочет породниться с беками земли Вантит. Его две дочери должны быть отданы в жены сыновьям Святомера-бека, а дочь Святомера станет женой сына Вершины. После этого Вершина со своими новыми родичами думает отнять у тебя земли по всей реке, по которой мы сюда прибыли, и его подбивает к этому старший сын, оборотень!

За время пути Чаргай придумал, как заручиться поддержкой Бранемера для своей мести. От Замилы он знал обо всем, что случилось весной или могло случиться, и теперь представил поведение князя Вершины примерно таким, каким его хотел бы видеть сам Святомер оковский. По отношению же к кривичам это было бы со стороны угрян настоящим предательством, и Бранемера это обеспокоило тем сильнее, что в его землях жило уже довольно много вятичей. Разрешая им селиться в своих владениях, он с каждого рода брал обязательство соблюдать мир и платить условленную дань, но не мог не волноваться о том, что раньше или позже вятичские князья попробуют забрать в руки и сами земли. Знал он и о том, что на Угре, где низовья заняты почти только вятичами, князь Вершина испытывает те же трудности. И чему удивляться, если сейчас, когда в земле смолян нет прочной власти, князь Вершина предпочел покровительство сильного вятичского князя. Но самому Бранемеру это грозило очень большими неприятностями, и он переменился в лице, осознав опасность.

– Сын же Замили-хатун, Хвалислав, – весьма разумный, отважный и честный батыр, – продолжал Чаргай, видя, что его речь находит путь к самому сердцу слушателей. – Он хочет, чтобы племена угрян и дешнян жили в мире и дружбе. И так было бы, если бы Вершина-бек назвал его своим наследником, что совсем уже решил сделать. Но из-за происков оборотня Хвалислав был вынужден бежать. Однако он послал тебе подарки в знак своей дружбы – серебряные чаши, драгоценные ткани, а главное – прекрасную деву, старшую дочь Вершины от очень знатной матери. Если бы она оказалась в твоем доме, то Вершина никогда не решился бы на такое предательство! Все это мы везли тебе, но на самой границе твоей земли оборотень напал на нас! Моя дядя доблестно сражался, но погиб, растерзанный оборотнем, а рабыня и все дары стали его добычей! Он собрал уже большое войско и намерен напасть на тебя в ближайшее время! Ты умно поступишь, если опередишь его! А я прошу для себя только одного: позволь мне сопровождать тебя в походе и отомстить за гибель моего дяди!

Даже сам Провид, переводя эту речь, озадаченно таращил глаза и всем видом выражал изумление. Витимеровичи молчали, огорошенные всеми этими новостями, Бранемер хмурился, пытаясь понять, что за кощуну слышит. А Чаргай стоял, раздувая ноздри от сдерживаемых чувств. Он не так чтобы солгал: все было примерно так, как он и рассказал. И дары, и битва, и даже старшая дочь Вершины в подарок Бранемеру действительно имелись… Благородный человек не осквернит уста свои ложью. А если события приобретают несколько иную окраску, то это вполне оправдано его священной целью, которой отныне должна подчиниться вся жизнь, – местью за брата матери.

– Что-то я не пойму, – проговорил Повада, стрый Бранемера. – Дочь Вершины ты нам вез? И ее сын хвалиски послал своей волей? А сам Вершина-то об этом знал?

– Сын не может открыто идти против отца. Вершина-бек собирался отослать ее в род Святомера оковского. Но Хвалислав не хотел этого предательства и предпочел видеть ее в твоем доме. Он хотел таким образом выразить тебе свою дружбу и надеялся, что и ты поддержишь его в трудный час.

– Тогда ясное дело! – Повада ухмыльнулся и кивнул. – Родичи сильные, знать, понадобились!

– Что же ты решишь, бек? – спросил Чаргай.

– Такие дела так просто не решаются. – Бранемер покачал головой. – Это что же – с угрянами воевать? А через них и с вятичами?

– Как еще на это смоляне посмотрят? – вставил двоюродный князев брат Чаегость, осторожный и предусмотрительный человек.

– А от вятичей и до полян и прочих русов недалеко! – заметил еще один из сродников, Володыга. – Такой войны не дай Перун! Если все русы на нас двинутся, то от нас только перья полетят! Тогда без смолян нипочем нам не справиться.

– У бабы нам помощи просить! – с негодованием воскликнул один из молодых мужчин. Как видно, перемены в смоленской земле здесь восприняли так же, как и Ратиславичи.

Витимеровичи негромко загудели, переглядываясь и не веря, что им действительно грозит такая суровая опасность. Время от времени им приходилось оборонять свои южные рубежи от загребущих рук князя Радима, но к этой опасности все привыкли, к тому же дружина Радима не слишком превышала численностью ту рать, которую мог в случае необходимости собрать сам Бранемер. Но то, о чем говорил Чаргай, поистине внушало страх. Угряне, объединившиеся с весьма многочисленными вятичами и прочими русскими племенами, смели бы дешнян с лица земли-матушки, так что о них и памяти бы не осталось. А сумеют ли смоляне им помочь – во главе с женщиной и одолеваемые полотеским князем?

– Вершина-бек даже обещал платить дань Святомеру-беку, – добавил Чаргай. – Во всех поселениях сейчас приготовлена эта дань. Вскоре вятичи за ней придут. Смелый воин мог бы собрать приготовленное раньше них, и его добыча и слава были бы поистине велики. Если разбить оборотня до того, как отец подойдет к нему на помощь, сам отец уже не сможет воевать без поддержки сына. И если ты успеешь занять земли волока и укрепиться там, то, вероятно, Вершина-бек не посмеет воевать с тобой этой зимой. А до будущего года ты успеешь заручиться поддержкой.

– С вятичами повоевать и Радим не прочь будет, – заметил Повада. – Для такого дела с ним бы договор утвердить и вместе ударить.

– Ну, подумаем. – Князь Бранемер кивнул. – С родом, со старейшинами поговорим. А вы пока погостите у нас.

– Благодарю тебя, бек.

Видя, что старания его почти достигли цели, Чаргай горделиво выпрямился, по привычке засунул пальцы за пояс… Острая боль уколола палец, в голове словно бы раздался гулкий удар, в глазах потемнело…

С удивленным лицом, слегка приоткрыв рот, но не успев даже охнуть, хазарин вдруг склонился, будто решил почтить-таки князя как следует, колени его подогнулись, и тело рухнуло на земляной пол.

Здесь не было особо обученных обмывальщиков, приготовляющих тело мусульманина к погребению, да и волхвы слышать не хотели о том, чтобы где-то рядом хоронили человека иной веры. Опасаясь, что над телом надругаются, чтобы, дескать, обезопасить себя от чужого мертвеца, Немет увез труп Чаргая в лес и там похоронил наспех, прочитав над ним строки Корана. Могилу постарались сделать совсем незаметной для посторонних глаз. Торопясь предать тело земле, пока местные не вмешались, хазары не стали менять на Чаргае одежду и похоронили в том, в чем он был, ничего не трогая. И вероятно, именно эта поспешность спасла еще несколько жизней от черных чар «кусачего пояса».

Вслед за тем Немет и Карсак с оставшимися людьми, послушавшись совета Провида и взяв у него проводника, пустились на юг и к зиме добрались-таки до Киева. Как сложились их дела дальше, неизвестно, но в землях угренского князя о них больше никогда не слышали.

Узнав обо всем, что случилось на злополучной охоте, боярин Благота и Ратислав долго не могли опомниться от изумления. Боярин созвал сродников на совет, позвали Мысляту с братьями, бывшими с ним на охоте.

– Ну вы меня огорошили! – приговаривал Ратислав.

Он вполне верил рассказу Лютомера и Лютавы, тем более что его подтверждали надежные свидетели. Но что теперь делать, он не мог решить. У него ведь имелось поручение от князя Вершины и рода Ратиславичей – проводить хазар к князю Бранемеру и переговорить с ним насчет союза. Однако теперь выходило, что первыми к нему успеют хазары, которых друзьями угрян не назовешь. Судя по их последним поступкам, вся их прежняя дружба была притворной, а теперь у них появился еще более весомый повод для ненависти.

– Что они еще наговорят Бранемеру о нас! – беспокоился Благота. – И как ехать туда теперь, не знаю.

– А то еще засаду эти лешие устроят! – добавляли старейшины.

– А как же князь Вершина?

– А если этот упырь его жене брат – за свата он не спросит с нас? На нашей земле убит, мы в ответе!

– А нечего чужих девок хватать! За такое тоже голову снимают!

Это тоже составляло трудность, решение которой Ратислав не мог взять на себя одного. Ведь Арсаман уехал из Ратиславля в качестве брата Замилы, то есть княжеского свата. И вот он убит, причем убит Лютомером.

– Да не брат он ей никакой! – уверял Лютомер. – Обманула Замила и князя, и весь род.

– Откуда ты знаешь?

– Я ложь от правды сразу отличаю. Соври мне что-нибудь, брате, сам убедишься.

– А что же молчал?

– А чем докажу? Князь Замиле верит.

– Ему легче ей верить, – пробормотал Ратислав. – Верно говорили: много воли Вершина хвалиске дал, выйдет оно боком!

И все же обвинение в убийстве родича и гостя повисло над Лютомером, и Ратислав не мог продолжать путь, не уведомив род обо всем случившемся. Лютомер предложил вернуться. Ратислав подумал и решил, что вернется он сам, а Лютомеру с бойниками предложил подождать в Чурославле.

– Догадываешься, какой крик Замила поднимет, как узнает, что ты ее брата загрыз, волк ты мой Ярилин? – говорил Ратислав, положив руку на плечо двоюродного брата. – Тебе лучше ей на глаза не показываться.

– Может, лучше ей мне на глаза не показываться? Или не ее якобы брат мою сестру пытался украсть и обесчестить?

– Так-то оно так. Но не может Вершина ее не слушать! Или тебе Хвалиса мало было? Сам же видел. Так что обожди здесь, не вноси в семью разлад. Мы со сродниками обо всем спокойно потолкуем. Не дураки, чай, разберемся, какая на ком вина.

Лютомер предпочел бы сам объяснить Ратиславичам все обстоятельства дела, но, подумав и посоветовавшись со старшими бойниками, согласился остаться. Произошедшее почти неминуемо вызовет напряжение между Ратиславлем и Варгой, и в этом случае ему, главе бойников и непосредственному виновнику, лучше оставаться подальше – без него с оставшихся дома ответа не спросят. Лучше дать старейшинам волости возможность разобраться во всем спокойно, не разжигая страсти. А что Замила сумеет перетянуть на свою сторону не только князя Вершину, но и всех старейшин, он не верил.

Ратислав уехал в сопровождении нескольких чурославльских мужчин, а Лютомер с сестрой и бойниками остались ждать. Они часто обсуждали с Благотой и его сродниками, чем все может обернуться. Поскольку Лютомер и Лютава принадлежали Варге и считались исключенными из рода Ратиславичей, то обвинить их в убийстве свата было невозможно. По существующему ряду, в случае каких-то споров и столкновений Варга выступала с теми же правами и обязанностями, как и любой обычный род. Ратиславичи могли предъявить Варге обвинение в убийстве гостя и свата, но Варга, в свою очередь, могла обвинить гостя Ратиславичей в попытке похищения их волхвы. Обе стороны были по-своему правы, и именно из таких случаев вырастает кровная вражда, длящаяся иной раз на протяжении поколений. Но Благота не верил, что Ратиславичи возьмут на себя отвественность за поступки хазар, которые называют себя родичами младшей княжеской жены-чужеземки!

– Если встанут на дыбы, требуй поля! – советовал Благота Лютомеру.

– Это можно! – Лютомер нехорошо усмехнулся. – Только вот кого они против меня выставят?

Сложно было представить, что Богоня, тот же Ратислав или еще кто-то из ратиславльских мужчин захочет выйти против него на судебный поединок. Ради кого?

Однажды Лютомер и Лютава поехали в Медвежий Бор навестить Мысляту. В благодарность за помощь Лютомер подарил старейшине узорную серебряную чарочку, и тот остался очень доволен – в глуши, где драгоценных вещей очень мало, слухи о таком сокровище разойдутся на много дней пути и принесут обладателю великую честь. И десять поколений спустя потомки, выставляя ее на стол перед самыми почетными гостями, будут рассказывать, за какие заслуги прадед прадеда ее получил.

– У меня опять гостей полно! – усмехнулся Мыслята, помогая Лютаве и увязавшейся с ними Далянке сойти с лошадей. – Точно гостиную избу надо строить!

– Что за гости?

– Да дешнянский один, по торговым делам. Я его давно знаю, жук еще тот!

«Жука» звали Провид, и его действительно видели в этих местах не в первый раз. Устроился он у Мыслятиного среднего брата Снеженя, и Лютава встретила его, когда вместе с Далянкой и Овсяницей в сумерках вышла из дома.

В середине месяца листопадника, который еще называют костричником, пришла пора мять и трепать лен. Перед этим его мочили в прудах, а потом сушили в овинах, а теперь нужно было его обработать, пока он снова не набрался влаги. Эта работа предназначалась для девушек и молодых женщин, причем мять лен полагалось ночью.

– Здравствуйте, красавицы! – Ушлый по виду мужик лет сорока первым поклонился. – Чтоб вам работы легкой, льнов долгих, женихов добрых!

– И тебе не хворать! – Лютава улыбнулась. – Ты и есть Провид?

– Я, красавица!

– Да ты кланяйся пониже, чурбан, и глаза свои бесстыжие не пяль на нее! – прикрикнула на гостя суровая Овсяница. – Ты ведь не знаешь, перед кем стоишь! Это княжна наша, Вершины угренского старшая дочь, Маренина волхва и ратиславльских бойников хозяйка!

– А то я не догадался! А то у меня глаз нет! – Провид растопырил пальцы, словно показывая, какие у него большие глаза, и еще раз поклонился Лютаве. – Хоть и не случалось мне раньше видеть тебя, княжна, а вот сразу догадался – другой такой красоты на всем свете не найти!

Лютава усмехнулась – о своей красоте она сама все знала. А Провид между тем не обманул. Едва увидев, что навстречу ему идут три девушки с распущенными волосами – чтобы лен вышел такой же длинный и мягкий, – он действительно с первого взгляда догадался, которая из них Вершинина дочь. Овсяницу, положим, он знал и раньше. Вторая, Далянка, была очень красива, и мягкие золотистые волосы осеняли ее лицо, делая похожим на драгоценный камень в золотой оправе. Но третья, самая высокая, пусть и не такая красивая лицом, сразу наводила на мысль о могуществе и власти. Лицо ее дышало умом и уверенностью, она словно бы держала в руках все вокруг и не сомневалась, что справится. А волосы ее, густые, длиной до колен, волнистые русые пряди, завораживали взор, дышали волшебной силой и казались каким-то особым оружием, способным творить чудеса. Узоры на рубахе, обереги на поясе, волчья шкура накидки сразу указывали, кто перед ним. Девушки пошли дальше, а Провид провожал их глазами, пока все три не скрылись в овине.

Весь вечер, пока в овине скрипели мялки, Провид сидел с Мыслятой и другими мужчинами, расспрашивая о недавних событиях. Это любопытство никого не удивляло: медвежеборцев уже не раз спрашивали о «битве с хазарами», и они знали, что им еще предстоит рассказывать эту повесть на всех празднествах предстоящей зимы. А если со временем она будет украшаться все новыми завлекательными подробностями, то слушатели останутся еще больше довольны. Поэтому Мыслята охотно рассказывал купцу, который, кроме товаров, занимался и перевозкой новостей.

Вот только сам Провид был далеко не так откровенен. Делая вид, что о хазарах впервые услышал от Мысляты, он даже не упомянул о том, что Чаргай приезжал к князю Бранемеру, что хазарский бек успел рассказать там об этих событиях, всеми силами призывая дешнян к войне с угрянами, а потом умер на месте по неизвестной причине, словно пораженный молнией.

Там, на Десне, эта повесть тоже гуляла из одной верви в другую, обрастая подробностями. Все думали, что внезапная смерть хазарина – неспроста. Все видели в этом божий гнев, но одни утвержали, что чужаки разгневали богов самим своим появлением в священном месте, а другие – что гнев богов как-то связан с рассказом хазарина. Однако сообщенное Чаргаем нельзя было оставить без внимания. Если он сказал правду и сын Вершины действительно перехватил дары, предназначенные для Бранемера, то этого никак нельзя простить!

И Провид был отправлен на разведку. Послать кого-то из родни Бранемер не хотел из осторожности, а купец, неоднократно в тех местах бывавший и многим знакомый, не вызовет никаких подозрений. Торговый гость согласился охотно: опасности для него и в самом деле не было, да и любопытство разбирало. Если же дело с походом сладится, то выгоды десятикратно оправдают слабый риск.

Все сложилось еще удачнее, чем Провид ожидал: ему даже не пришлось ехать в Чурославль. Уже на Неручи, в Медвежьем Бору, где он часто покупал медвежьи шкуры, сало и окорока, приготовленные здешними умельцами, ему все рассказали очевидцы событий. Разведчику оставалось только переночевать, потолковать об урожае льна и возможных будущих сделках, сторговать последнюю медвежью шкуру и поутру пуститься восвояси.

Спускаясь к ладье, где ждали его гребцы, Провид снова увидел Лютаву, выходящую из овина. Все девушки были утомлены, в распущенных волосах застряли кусочки кострики, покрасневшие глаза слезились. Поэтому Лютава мимоходом ответила на поклон торговца и пошла умываться, а он с удвоенным любопытством разглядывал ее высокий, стройный, сильный стан, густые волосы. Об этом очень даже стоит рассказать князю Бранемеру! Вот уж был бы ему подарок так подарок!

Вернувшись в Усть-Чиж, Провид своим рассказом не обманул ожиданий князя. Все оказалось почти так, как рассказал хазарин, – были и дары, и старшая дочь Вершины, и битва. Намерения породниться со Святомиром оковским угряне отрицали, но кто же в таком заранее признается? Так что у него, Бранемера, имелись все основания жалеть, что хазары не довезли дары по назначению!

Выслушав Провида, Бранемер отослал его и надолго задумался. А потом велел подать плащ и отправился в святилище.

Святилище на Ладиной горе было на тысячу лет старше городка. За века его не раз перестраивали, и дед Бранемера, Бранеяр, возвел новые валы, внутренний и внешний, так что теперь Ладина гора смотрелась внушительно и даже грозно. Правда, сейчас, в серый осенний день, когда ветер нес мелкие капли холодного дождя и под ногами прогибались груды влажных листьев, Ладина гора казалась запертым домом, хозяева которого крепко спят и не ждут гостей.

Бранемер поднимался по тропинке, ведущей к воротам внешнего вала, с волнением и внутренней дрожью. Душа сильного, отважного мужчины трепетала от близости самой глубинной, самой священной тайны бытия. Там, внутри второго вала, стоит хоромина, из которой тайный лаз ведет в подземелье. Никому, кроме волхвов, не случалось бывать там, и дыхание непосвященных никогда не оскверняло обиталище богов. Туда, в тайное подземное жилище, спускается каждый год в начале месяца густаря прекрасная женщина-жрица, воплощение богини Лады. Там она ждет, пока в храм войдет мужчина, которому предстоит принять в себя дух Велеса. Уже семь лет эту священную обязанность выполнял Бранемер. Правда, из происходящего в памяти оставалось очень мало – в тайном святилище присуствовало только его тело, которым владело божество.

Завидев его, Велесов волхв Яровед вышел навстречу и ждал в воротах внешнего вала. Бранемеру он приходился двоюродным братом по отцу – все волхвы и жрецы Ладиной горы происходили из Витимерова рода. Такой же высокий, как князь, он на вид казался старше, хотя на самом деле их разделяло всего-то года два. С рыжеватыми волосами и слегка прищуренными серо-желтыми глазами, от внешних уголков которых разбегались морщинки, он выглядел внушительно и уверенно, как подобает носителю божественных тайн, но при этом просто и располагающе, как близкий родич и давний знакомый, и самим своим видом сразу внушал уважение и доверие всякому, кто даже видел его впервые. В широком плаще из медвежьей шкуры мехом наружу, в темной рубахе, со множеством оберегов и бубенчиков на поясе и на груди, с высоким резным посохом, он стоял в воротах, как настоящий страж Навного мира. Всякий волхв – божественный пес, страж рубежа, проводящий тех, кому нужно на Ту Сторону, и преграждающий путь тому, что пройти не должно. И оттого Бранемер, сильный мужчина и отважный воин, всегда испытывал трепет перед этими людьми, даже если они состояли с ним в ближайшем родстве. Их мир был гораздо шире, и, может быть, поэтому их мало занимало то, что так волнует простых смертных.

– Что пришел? – усмехнулся Яровед, приветливо кивнув. – Все надеешься? Зря, сокол ясный, не пущу я тебя к Ладе.

– Здоров будь, брате! – Бранемер поклонился. – Я к вам с новостями.

– Про угрян и вятичей, что ли?

– А ты уже знаешь? – Бранемер не так чтобы удивился его осведомленности, хотя Яровед не присутствовал в братчине, когда Провид рассказывал о своей поездке. Двоюродный брат, первый товарищ его детских игр, ушедший на обучение в святилище, когда сам Бранемер ушел в Варгу, ныне ставший мудрым волхвом, был одним из его первых советчиков и наиболее доверенным человеком. – В воде, что ли, увидал?

– А хотя бы и в воде! Пойдем поговорим. – Яровед посторонился, пропуская князя в ворота.

Внутри вала, вокруг срединной площадки с идолами и жертвенниками, вытянулись две длинные наземные постройки, в которых люди собирались на жертвенные пиры. Построил их тот же князь Бранеяр, и всех приезжавших на праздники хоромины поражали богатой и искусной резьбой столбов, наличников и причелин. Сейчас внутри было пусто и холодно, даже старые угли с очагов в земляном полу оказались выметены. Бранемер присел на край скамьи у длинного стола – изрезанного ножами, покрытого старыми пятнами от жира и пролитой медовухи. Уже семь лет он возглавлял пиры в этой хоромине, здесь праздновал свадьбы с обеими своими женами и здесь надеялся веселиться по поводу рождения долгожданных наследников. Тогда здесь снова вспыхнет пламя в очагах, загорятся факелы на стенах и масляные светильники на столах, будет тепло и душно от дыма и дыхания сотен людей, пламя будет озарять раскрасневшиеся, хмельные и веселые лица. Под кровлей будут греметь песни и заздравные кличи, а десятки ног будут плясать между очагами, втаптывая в земляной пол осколки жертвенной посуды и косточки от жертвенной трапезы…

– О чем задумался, сокол? – окликнул его Яровед.

– Приехал мой купец, который на Неручь ездил, – опомнившись, начал Бранемер. – Все разузнал. Клянется, что с теми самыми людьми говорил, которые все своими глазами видели и ко всему руки приложили.

– Ну, таких много! – Волхв усмехнулся. – Когда, помнишь, Рутина тонул, тоже семеро рассказывали, как сами его из воды тащили!

– Это Мыслята из Медвежьего Бора рассказывал. Я сам его помню, он сюда наезжает порой. Такой мужик врать не будет. Да ему, Провиду, место показывали, где убитых хазар схоронили!

– Ну, так что?

– Угряне совсем не так рассказывают, как хазары рассказывали. Говорят, что старший хазарин, вуй нашего покойника, сам к Вершининой дочери сватался, да она ему отказала. Еще бы нет! – хмыкнул князь, которому казалась нелепой и даже оскорбительной мысль, что княжна и волхва древнего кривичского рода станет женой какого-то хазарина! – Тогда они, гады, украли ее и сюда повезли. Хотели мне подарить, а если Лютомер Вершинович за сестру войной на меня пойдет, то им, хазарам, еще лучше – отомстят сразу за все. Да не вышло, братец-то ее оборотнем оказался. Хазарина самого загрыз, сестру вернул. И не он ли сглазил того молодого, что у меня посреди избы на месте помер?

– Хазарин с собой принес какие-то чары, – заметил Яровед. – Я потому их и пускать сюда не велел.

– А что же не сказал?

– Видел, что чары на них самих направлены, не на наш род. А коли такая их судьба, кто же им знахарь? – Яровед усмехнулся и развел руками. – А теперь ты чего хочешь?

– Княжна эта… – Бранемер вдруг покашлял, словно смутился, хотя ему это было совсем не свойственно. – Провид ее сам видел.

– Красавица, поди? – Волхв с пониманием усмехнулся.

– Говорит, на лицо, если присмотреться – не так чтобы очень, а так хороша, что лица и не надо. Да не в лице дело. Она, говорят, Маренина волхва. Это правда?

– А то нет! Ее мать была Семилада, из вятичского рода Семиславы Старой, Лада угренского племени. А дочь родила, когда за Вершиной угренским замужем жила. Она, Лютава Вершиновна, Марене посвящена.

– Так, может, она-то мне и нужна? Провид там спрашивал, почему она замуж не идет. Люди говорят, ей боги должны мужа указать, а суждено ей сына родить такого, что на все земли будет прославлен. Так, может, сын-то этот будет мой? А Вершина ее хочет в род Святомера оковского отдать. Зачем нам надо, чтобы сильный витязь у вятичей родился? Пусть лучше у нас.

Князь Бранемер наклонился над столом, в полутьме хоромины заглядывая в глаза волхву. Тот прекрасно знал, отчего дешнянский князь так разволновался. Ни первая жена, выбранная за знатность рода, ни вторая, любимая самим Бранемером, за десять лет не родили ему сыновей. Вопрошания богов, жертвы Макоши, Ладе и Яриле не приносили никаких плодов. Даже волхвы не понимали, в чем тут дело, и хотя у Бранемера имелся младший брат-наследник, он не мог смириться с мыслью, что уйдет с земли, не оставив потомства.

– Может, она-то наконец мне сына и родит? – допрашивал он волхва, который молчал, глубоко задумавшись над его словами. – Может, ее-то мне и надо? Что скажешь, брате?

– И что ты думаешь делать? – помолчав, спросил Яровед.

– Как – что? Свататься надо! Время какое на дворе – самое свадебное!

– А что Благослава с Милорадой ей косу повыдергают – не боишься?

– А она сама им ничего не повыдергает? Она же «волчица», сестра бойников, – сам не знаешь, что за девки эти «волчицы»?

– Твоя правда, – согласился Яровед.

– А если сын будет, то ее старшей женой и княгиней назову, тогда Блажанка с Миладкой пискнуть не посмеют! – Бранемер засмеялся.

Он был добродушным человеком и любил обеих жен – правда, старшую скорее уважал, а младшую скорее любил, но это не мешало ему жить в ладу с обеими. Но сын, наследник, будущий витязь, которому суждено прославиться по всему белому свету, значил гораздо больше женской ревности, и та, которая сумеет его родить, самой судьбой будет вознесена над прочими – тем более что дочь Вершины и Семилады и происхождением выше обеих его жен. На ее высоком, священном происхождении основывались его надежды, и Бранемер готов был носить на руках такую жену, даже если она окажется страшной, как пожар в овине, и злющей, как крапива.

– Провид съездил, что мог сделал, теперь хочу тебя, брате, попросить съездить, – продолжал Бранемер, видя, что Яровед не находит никаких возражений против его замысла. – До Чурославля тут недалеко, дел у тебя сейчас особых нет.

– А если…

– А если есть, то засунь их пока за печку – судьба княжьего рода, может, решается, все прочее подождет! – рявкнул Бранемер, хотя Яровед и не собирался ему возражать. – Посмотри на нее, правда ли это все? – уже другим голосом, просительным, продолжал князь. – На лицо, тьфу, красавица она там или медведица косолапая, это мне все равно. Ты, главное, смотри, правда ли благословение богов на ней есть. Этого никто, кроме тебя, не увидит. А если все так, если она годится, то и скажи, что я ее хочу в жены взять. Раз она из Варги, то решает за нее не отец, а она сама и Варга. Пусть скажет, согласна ли. Если да, то я сам приеду. Какой там выкуп Варга попросит, все заплачу, другую волхву из рода им дам.

– А ты с родом поговорил? Что отцы-то сказали? Ведь не одного тебя дело касается.

– Поговорил. Ты там вызнай толком, правда ли Вершина ее в оковский род ладит отдать.

– А если правда?

– Перехватим. Не дело это, чтобы кривичи против кривичей с вятичами роднились.

– Да Вершина породниться с оковцами захочет – другую дочь отдаст, их у него много.

– Знаю. Мне и Немир то же самое говорил. Но Лютава – старшая. И от самой знатной матери. Другую дочь, может, оковцы не возьмут, а если возьмут, то как наши голядок из голодных родов берут – без приданого, в челядинки. От такого родства Вершине ни чести, ни пользы, позор один. А будет его старшая дочь у нас – еще подумает, нужны ли ему вятичи эти. А с Вершиной заодно мы и без вятичей не пропадем. Поможет Перун – еще и у смолян, может, кусочек-другой отхватим.

– Ну, ты удал! – Яровед усмехнулся. – Вон уже куда мыслями залетел.

– А ты не знал! Сейчас надо решать, пока Вершинина дочь здесь поблизости. А то уедет назад к отцу – и все пропало. Поезжай скорее. Ждать моих сил нет!

– Да и некогда ждать-то. – Волхв кивнул. – У нас сейчас что, Льняницы прошли? Скоро снег пойдет, и до солнцеворота всего два месяца остается. Если тебе ее брать, то до Дня Богов успеть надо. Ведь только в том сыне, что в Ночь Богов будет зачат, кто-то из предков возродится. А «пустой» наследник зачем тебе нужен? Голову сломаешь имя выдумывать!

Волхв усмехнулся. Если в наследнике возрождается предок, то имя не выдумывают, а берут имя предка. Только такой может стать настоящим, полноправным наследником.

– Помню, помню, – заверил Бранемер. – Так поезжай скорее. Как поедешь – по воде, или коней тебе приготовить?

Яровед уехал на следующий день, а Бранемер, поговорив с родней, тоже взялся за дело.

– Миром отдадут – оно и хорошо, – рассуждал Дубровец, другой его стрый. – А если не отдадут, что же нам – утереться? Давай, княже, войско собирать потихоньку. Далеко ходить незачем, а вот Неручь займем, да и по Рессе можно пройти. Там везде дары-дани князьям приготовлены. Что же – вятичам их отдавать? Займем Чурославль, дадут нам невесту – назад отдадим. А то можно и себе оставить – что это за князева невеста без приданого? Как мыслишь?

– Дубровец верно говорит! – соглашались прочие мужчины. Замысел прибрать к рукам волок выглядел очень соблазнительно, тем более что непорядки в смоленских землях давали такую возможность.

По волостям на Десне и Болве, что поближе к месту событий, разослали гонцов с приказом выбрать людей в ополчение. Сейчас, когда полевые работы закончились, а урожай собран, сделать это было легче: у мужчин имелось и свободное время, и припасы в дорогу, да и желание «поохотиться» в чужих местах. Посланцы заезжали и в голядские веси, и там их тоже выслушивали с большим вниманием. Голядь, год за годом бедневшая, особенно радовалась походу, надеясь на добычу. Нужно было все: и съестные припасы, и земли, которые можно будет занять под пашни. Славяне и голядь собирались в войско довольно охотно, да и разговоры о том, что князь идет за какой-то особенной невестой, которая должна наконец родить ему сына, подогревали всеобщее воодушевление. Каждый с детства привык слушать по зиме басни о том, как ходят за облака добывать в невесты Солнцеву Дочь, а тут в чем-то похожем предлагали поучаствовать.

Витимеровичи ходили веселые, а Зимодар, младший Велесов волхв, по вечерам брал свои гусли с позолоченными бронзовыми струнами и пел сказ о том, как задумал жениться сам древний князь Витимер:

У нас все ныне в роде поженены,

Я один, молодец, холост хожу,

Холост хожу да неженат слыву!

Вы не знаете ли мне, где обрученицы,

Обрученицы мне красной девицы:

А которая бы девица красотой красна,

Красотой бы красна и ростом высока,

А лицо-то у нее как и белый снег,

У нее щеки будто алый цвет,

Очи ясны у нее, как у сокола,

Брови черны у нее, как два соболя,

А ресницы у нее, как два чистых бобра,

Походочка бы у нее павиная,

Тиха-смирна бы речь лебединая…

А Лютава и знать не знала, что в сотнях, если не тысячах умов уже заняла место Солнцевой Дочери. Погостив в Медвежьем Бору, Лютомер с сестрой и бойниками вернулись в Чурославль и жили пока здесь, ожидая вестей из Ратиславля. Прошла Макошина неделя, начались посиделки. Как похолодало, угренские бойники перебрались жить в братчину и в беседу и охотно принимали участие в развлечениях молодежи. Теребила и Бережан уже намекали, что готовы расстаться с братством и взять в жены чурославльских девушек, если здешние роды их примут, – Благота обещал посоветоваться со старейшинами и замолвить словечко, так что было похоже, что чурославльская волость станет для кое-кого из угрян новой родиной. Вечера Лютава теперь проводила в беседе, сидя за прялкой среди женщин и девушек Благотиного рода. То пряли, то пели, то рассказывали, а попозже появлялись парни, и начинались всякие игры, пляски в тесноте беседы. Но на тесноту никто не жаловался – например, Далянка и Мыслята, который зачастил на посиделки в Чурославль, благо одолеть семь верст дороги для нестарого мужика не составляло трудности.

Однажды ночью Лютаве приснилась Марена – высокая ростом, прекрасная лицом дева в белой одежде, с распущенными черными волосами, с сияющей звездной ночью в глазах. Богиня шла к земному миру, и душа Лютавы летела ей навстречу белой лебедью.

За эту ночь выпал снег – уже в третий раз в этом году. Похолодало, земля подмерзла, и снег уже не таял – тонкое белое покрывало укутало землю, выбелило сжатые поля, пожухлые луговины, крыши землянок. Марена пришла в Явный мир, и Лютава объявила Благоте, что пора встречать богиню зимы.

Уже шесть лет Лютава возглавляла праздники Марениных дней, когда в ее лице Явный мир чествует Деву Марену, юную ипостась богини, приносящую людям зиму. Встречать ее собрались все чурославичи и жители многих ближайших весей. Сперва послышался вой, и из леса выскочила целая стая «отреченных волков», – в серых шкурах, с волчьими личинами, закрывающими лица, они выглядели настоящими воплощениями зимних духов, спутников Девы Марены. В толпе заплакали дети, и многие из взрослых попятились. А потом с западной стороны показалась и она сама – высокая дева с белой, без вышивки, одежде, с длинными, до земли, рукавами, похожими на лебединые крылья, с распущенными волосами. Даже хорошо с ней знакомые люди сейчас не видели в Марене Лютаву – с начерненными углем бровями, с угольными кругами вокруг глаз, с бледным отрешенным лицом, с серебряным серпом в руках она была не похожа на себя и не была собой – она несла в себе дух Марены. Ступая словно по облакам, она видела землю где-то далеко-далеко внизу – и только белые лебеди летели перед ней да бежали по первому снегу серые волки, ее товарищи и слуги.

Волхв Огневед первым вышел ей навстречу, – в медвежьей шкуре с личиной, с посохом, оберегами и бубенчиками, он был настоящим Вещим Дедом, стражем границы между Явью и Навью.

Мара Ледяная

Черна Нощная Бела Снежная! —

призывал он, и народ повторял за ним приветственное заклинание.

Зима Буранная Метель Безбрежная

Будь наша мати

Нам тя встречати да величати

Дай переждати твои метели

Во дому-хате

Где б песни пели парням девицы

Величайся Мара Белая Птица

Вьюжнокрылая

Черна Нощная Бела Снежная!

Встретив Деву Марену, волхв проводил ее в братчину и усадил на почетное место. «Волков» в жилье не пустили, но за воротами Чурославля каждый из них получил по куску мяса – свою долю жертв, чтобы не трогал зимой людей и скотину. А в братчине шел пир в честь Марены, люди ели мясо жертвенных барашков, а Огневед играл на гуслях и пел сказание о Марене и Велесе – о том, как бьются за прекрасную жену Велес и Дажд бог и как сменяют друг друга Лето Красное и Зима Лютая.

После праздника Встречи Марены потекла совсем зимняя жизнь – спокойная, с посиделками и длинными вечерами. На посиделках Лютаву и застала весть о том, что в Чурославль едет волхв с Ладиной горы. Привез новость Помогайла. Было уже за полночь, ворота давно закрыли, но отрок пробился, утверждая, что у него чрезвычайно важные вести для княжны.

– Отец прислал! – доложил парень, поклонившись сперва Лютаве, а потом Далянке, сидевшей рядом с ней. – Под вечер приехал к нам волхв дешнянский, с Ладиной горы. Говорит, сюда едет, и есть у него дело к тебе, княжна. Отец его принял, а меня прямо на ночь глядя сюда послал. Я, говорит, в их волховские дела не мешаюсь, а знать княжне надо. Завтра он сам волхва сюда проводит. Зачастил батя сюда-то. – Парень усмехнулся и мельком глянул на Далянку. – Что неделя, так он к вам. Может, нравится кто?

Но Лютава не улыбнулась, она даже едва ли услышала его последние слова. Новость так поразила ее, что она перестала замечать и беседу, и огни лучин, и смех, и веселые лица. Ладина гора, старейшее и наиболее почитаемое святилище богини-матери, было известно далеко за пределами своей округи. И вот оттуда едет волхв – едет, чтобы повидаться с ней, с Лютавой!

В голову ей пришла только одна мысль – о матери. Если хоть кто-то на свете знает, что случилось с Семиладой и куда она исчезла, то только они, волхвы важнейшего Ладиного святилища. Он что-то знает! Какая еще причина могла погнать волхва в осеннюю распутицу, в холод, под первым снегом, в далекий путь по чужим землям, кроме воли богов?

Бросив шитье, Лютава опрометью метнулась в братчину искать Лютомера. Полночи они просидели возле очага, поддерживая огонь, шептались, стараясь не потревожить спавших здесь же на лавках и на полу бойников, строили всякие предположения или молчали вдвоем, думая об одном и том же. Их отношения с Явным и Навным миром порядком запутались: их более чем родственная любовь нарушала законы Явного мира и к тому же ставила на самую грань ссоры с Навным, то есть могучим духом-покровителем Лютавы. И чем больше проходило времени, тем более пугало Лютаву будущее – теперь она старалась не думать о нем, чтобы не ужасаться. Они с Лютомером вдвоем словно застряли между мирами, на тонкой грани между дозволенным и запрещенным, и она не видела отсюда выхода – но нельзя же оставаться здесь вечно! Им приходилось проявлять величайшую осторожность во всем, чтобы не восстановить против себя оба эти мира. И оба они с тайной тоской думали о Семиладе. Эта женщина, их общая мать, единый источник их существования, мудрая волхва, воплощенная богиня Лада, могла бы помочь им, а если и не помочь, то хотя бы утешить. Она поняла бы все их сложности, как никогда бы не понял отец, и потому не только Лютава, но и Лютомер, наконец улегшись, долго не могли заснуть, ожидая завтрашней встречи с гостем с Ладиной горы.

Назавтра они спозаранку дожидались на пригорке, откуда виднелась дорога на волок, хотя было ясно, что путь от Медвежьего Бора гость одолеет разве что к полудню. Но вот наконец на тропе, выходящей из леса, показались несколько путников. Впереди шел Мыслята, а за ним трое незнакомых. Двое были молодые парни, видимо провожатые, а третий – сам волхв.

– Здравствуй, дочка, – приветливо поздоровался с ней Яровод. Даже и без Мысляты он угадал бы, что его встречает та самая княжна, ради которой он пустился в дорогу, и первый беглый осмотр как будто подтвеждал и оправдывал восторги Провида. Как было ясно и то, что «отреченный волк», так похожий на нее лицом, и есть тот самый брат-оборотень.

– Хорошо ли добрались?

– Спасибо батюшке нашему, дал легкий путь.

От ворот уже бежал предупрежденный боярин Благота, чтобы приветствовать старшего волхва знаменитого святилища, куда он и сам с семьей ездил на Медвежий день с жертвами. Лютаве не терпелось спросить, с чем он приехал, но не полагалось набрасываться с расспросами на старшего, надо было ждать, пока он сам расскажет. Она умела владеть собой, и никто из посторонних не догадался бы, какое страшное нетерпение ее сжигает, пока Благота и его сродники угощали волхва, предлагали баню, отдых с дороги, пока неспешно толковали за столом о разных малозначащих делах. Но сам волхв, конечно, замечал легкую дрожь ее рук, блеск глаз, резкость движений. Она чего-то ждала от него, ждала с нетерпением, которое едва могла сдержать. Но что? Яровед был даже несколько озадачен. Неужели ей что-то известно о замыслах Бранемера? Что тогда означает ее нетерпение – что она готова принять сватовство или что она отвергает его? В общем-то, жениха лучше, чем Бранемер, никакая княжна не дождется, и для дочери Вершины и Семилады он – настоящая ровня, лучше и желать нельзя. Но волхв отлично знал, какие неожиданности боги подбрасывают смертным, и все, что на первый взгляд кажется очевидным, легко может оказаться своей полной противоположностью.

Когда наконец волхв подкрепился и отдохнул, парень от него пришел звать Лютомера и Лютаву.

– Скажи скорее, отец, с чем приехал! – Лютава не выдержала первой. – Уж сколько лет живу, каждый день жду: а вдруг прилетит птичка какая, пропоет мне песенку о матушке моей. Ты ведь знаешь – жива она, где она? Увижу ли я ее?

– Вот ты о чем! – сообразил Яровед. – Значит, так и не объявлялась твоя матушка?

– Нет. А ты…

– Нет, душа моя. – Волхв покачал головой. – Слышал я, что шесть лет назад вошла она в Велесово владенье и пропала для живых, а что дальше, не ведаю.

Лютава опустила голову, стараясь скрыть разочарование.

– У вас ведь на Ладиной горе… Я думала, может…

– И у нас кручина по всей земле дешнянской, и самого князя беда не обошла. Вот затем я к тебе и приехал, девица, что хочу у тебя помощи в нашей беде попросить.

– У меня? – почти равнодушно отозвалась Лютава. Она еще не справилась с разочарованием и плохо понимала, о чем с ней говорят. – Чем же я вам помогу?

– Ты ведь – дочь Семилады, дочери Доброчина и Мудролюбы, и князя Вершины, что в Ратиславле сидит?

– Да.

– Ты не в подземельях зачата была?

– Нет. Летом перед этим. Моя матушка в тот год к Велесу не пошла, потому что мною тяжела была.

– А я вроде слышал, что ты – дочь Велеса?

– Напутали люди. Мой брат Лютомер – сын Велеса.

Лютава не удивлялась, что Яровед, впервые ее видя, много знает о ней и ее роде. Потомки Семиславы Старой, как и других древних жреческих родов, правили во многих славянских святилищах, благодаря бракам или по иным причинам перемещались из одного в другое. Их мужчины становились знаменитыми жрецами, их женщины выходили замуж за князей, и все значительные события их жизни рано или поздно становились известны даже в других племенах.

– Приехал я сюда от Бранемера Божемоговича, князя дешнянского, сродника моего, – продолжал волхв. – Прослышал он о том, что ты, Вершиновна, и собой хороша, и родом знатна. Хочет он тебя в жены взять. У него ведь тоже беда. Женился он десять лет назад, первую жену взял. Первый ребенок – девочка, второй – девочка. Потом взяли да и померли обе. Он вторую жену взял. С тех пор шесть лет прошло – ни у той, ни у другой детей нет. Вот он и думает: может, ты ему сына родишь? Родом ты ему в самый раз, он собой хорош, удал, не стар еще совсем. Соглашайся – нынче же пришлет сродников за невестой, чтобы до Дня Богов свадьбу сладить. А родишь – будешь ему старшей женой и дешнянской княгиней. Что скажешь? Даже и батюшка твой, пожалуй, такому зятю будет рад. Или правда, что он со Святомером оковским породниться наладился?

Узнав истинную цель приезда Яроведа, Лютава удивилась, но только поначалу. Волхвы нередко брали на себя обязанность сватов при заключении княжеских браков, особенно когда невеста была знатна и жила в чужой земле. Волхва не обидят, к его словам внимательно прислушаются, да и он лучше разберется, пригодна ли невеста быть покровительницей целого племени и матерью его будущих владык. Гораздо лучше разберется, чем сам жених, ослепленный красотой или разочарованный заурядной внешностью.

И все намеки, которые Яровед будто мимоходом вложил в свою речь, ей было нетрудно понять. Благодаря тому, что в руках Вершины находился волок между Неручью и Рессой, то есть ключевой участок торгового пути между Днепром и Волгой, всякий из окрестных князей хотел бы иметь его своим родичем и союзником. До дешнян, как видно, дошли слухи, что к Лютаве и всем выгодам этого брака тянет руки оковский род, и теперь князь Подесенья и Оболви жаждет перехватить завидную добычу. Тот, кто получит ее, получит вместе с тем возможность обогатиться и значительно расширить свои владения. Конечно, ее согласие мало чего стоит без заключения ряда с самим Вершиной, но и без ее согласия говорить с угренским князем об этом деле бесполезно.

– А уж о выкупе с твоими братьями лесными договоримся. – Яровед кивнул Лютомеру. Не требовалось особой мудрости, чтобы понять, кому принадлежат права на будущую невесту Бранемера.

Лютомер поначалу слегка переменился в лице и не сразу ответил. «Сестра волков» имела право покинуть Варгу и выйти замуж, если между Варгой и родом жениха будет достигнуто соглашение, как и между двумя обычными родами в подобном случае. Никаких заповедей сватовство Бранемера не нарушало, но Лютомер чувствовал волчью ярость при одной мысли о том, что кто-то хочет отнять у него Лютаву, и с трудом сохранял непроницаемо спокойное лицо. Однако Яроведа было трудно обмануть, и он пристальнее взглянул в лицо оборотня, заподозрив, что здесь все еще сложнее, чем обычно в таких делах. Впрочем, этому он тоже не удивился. Он видел, что на этих двоих лежит благословение Марены и Велеса; они – брат и сестра, как сами их божества, их сила во многом основана на их единстве, и понятно, что они не хотят его разрушать.

– Что – не хочешь свою волчицу нам отдавать? Мы вам другую дадим на обмен, все честь по чести.

– Наша волчица нам самим нужна, – глухо отозвался Лютомер, но тут же наконец заставил себя улыбнуться. – Коли захочет сестра замуж, я ее силой удерживать не стану, Ярилу и Ладу гневить. Да ведь судьбу ее не я решаю.

– А кто? – Яровед поднял брови. – Князь Вершина? Он с таким рядом ее в Варгу отпустил, что сам замуж отдаст?

Вполне понятно, если предусморительный князь пожелал оставить за собой право распоряжаться замужеством дочери-волхвы, чтобы не лишиться возможностей заключить через нее союз с нужным родом – или избежать союза с неугодным.

– Нет, – ответила сама Лютава. – Мой дух-покровитель.

Рассказ о духе и наложенном зароке Яроведа ничуть не удивил.

– Бывало и не такое! – заметил он, постукивая пальцами по резной голове ворона в навершии своего посоха. – У меня брат двоюродный по матери, Ирогость, берегиню встретил, она тоже ему все помогала, а потом в девицу вошла и на себе жениться велела. Женился, ничего. Помер, правда, лет через семь, а жена глядь – белой лебедью обернулась и улетела. И твой дух, что ли, сам для себя невесту бережет? Есть у него человек, в кого он входит, и через него хочет сам тебя взять?

– Не совсем так, – с непроницаемым лицом ответил Лютомер, который раньше предполагал именно это. – Но эти знания, отец, нам недешево стоили.

– Я до чужих тайн не охотник, свои некуда складывать. – Яровед усмехнулся. – Но ты, дева, уже знаешь, кто тебе в мужья предназначен?

– Не знаю.

– Так, может, это Бранемер и есть?

– А откуда вы род ведете?

– С верхнего Днепра, а до того, деды рассказывали, племя наше с Дуная-батюшки пришло.

– С Дуная!

Лютава невольно поднялась и прошла по братчине. Именно с Дуная, где жил сам варга Радом, и должен происходить ее таинственный будущий муж. На протяжении нескольких веков славянские роды и племена уходили с благодатных придунайских земель на северо-восток или спасаясь от врагов, или в поисках новых свободных земель, приносили оттуда навыки и умения, а также сказания и песни. Довольно многие роды, на самом деле или по преданию, называли Дунай своей прародиной. В самой Семиладе тоже была часть дунайской крови, и через нее Лютава принадлежала к отдаленным потомкам варги Радома. И ее будущий муж, происходящий от того же древнего корня, мог родиться где угодно. Так почему бы и не на Десне, не в роду Витимера Старого?

Сердито сузившимися глазами Лютомер следил за тем, как она в волнении ходит туда-сюда. Вся его человеческая и божественная сущность противилась тому, чтобы отдать ее неведомому жениху. Именно сейчас, когда этот жених обрел имя и род, Лютомер вдруг понял, что ему наплевать на судьбу и обеты и что он готов драться за нее с кем угодно – хоть с самим варгой Радомом! Сколько ни пытался он привыкнуть и смириться с тем, что рано или поздно она уйдет, но так и не привык. И не смирился. Все существо его восставало против мысли расстаться с ней. И если для этого надо изменить саму судьбу – где она, судьба, где ее веретено? Лютомер чувствовал в себе силы совершить все что угодно. И остановит его только одно – если сама Лютава захочет уйти.

А сама Лютава невольно ломала руки, пытаясь усмирить бурю в душе и понять, чего же она хочет. Сама мысль о том, чтобы расстаться с Лютомером и уйти к чужому человеку в чужой род – не когда-нибудь в туманном будущем, а прямо сейчас! – вызывала в душе резкое возмущение. Но она должна! Она обязана, в этом состоит ее долг, ее благодарность по отношению к духу-покровителю. Он спасал ей жизнь, чтобы позже она дала возможность жить ему. Да и не может ведь это продолжаться вечно! Сколько они с Лютомером еще смогут жить в том дремучем лесу, который отделен от сегодняшнего дня парой тысяч лет? И ей, и Лютомеру пора наконец расстаться с Варгой и вернуться к людям. По-настоящему вернуться и жить по простым человеческим законам. Если она выйдет замуж, то и Лютомер наконец возвратится в род Ратиславичей, женится, обзаведется детьми… Пусть даже умыкнет для этого Семиславу оковскую, если никто другой не приглянулся… И займет со временем ту скамью, покрытую медвежьей шкурой, чья судьба вызывает в Ратиславле так много волнений… Для всех будет лучше, если это наконец случится.

И в первую голову для нее самой. Ей восемнадцать лет, у иных ее ровесниц уже по трое детей. И она могла бы уже иметь троих, если бы ей не приходилось ждать, пока покровитель из Навного мира подаст ей тот единственный знак, ради которого она живет. Как долго еще дожидаться? Может быть, ее судьба уже стоит у порога? Ведь кому и оказаться тем избранником, как не князю, удалому молодцу, прославленному воину? И даже то, что у Бранемера от двух жен нет детей, казалось знаком судьбы – он ждет ее, как она ждет его.

– Вот что, отец! – прервал ее размышления голос Лютомера. – Что нам рассуждать – мы не Вещие Вилы и судьбы не ведаем. Пусть сестра у своего духа спросит.

– Да! – Лютава встрепенулась. – Верно. Спрошу. Как он скажет, так и будет.

Они посмотрели друг другу в глаза: Лютава – с тревогой и надеждой, Лютомер – с обреченной решимостью. Сама судьба так перепутала нити их судеб, что никому иному не распутать.

Яровед с сомнением качнул головой, но возражать не стал. Если дух ответит «нет», с мыслью об этом браке можно проститься. Лютава не нарушит воли своего духа, это Яровед понимал. Но он понимал и то, что брак с девушкой вопреки воле ее покровителя счастья Бранемеру и земле дешнян не принесет. Тогда пусть уж она остается здесь, как ни жаль лишать молодого князя такой невесты.

Хотя чем больше Яровед смотрел на Лютаву, тем сильнее ему хотелось именно ее видеть княгиней Подесенья и старшей жрицей на Ладиной горе. Не важно, что ее покровительница – Марена, ведь Марена – лишь другой, темный лик Лады. Верховные жрицы Ладиной горы бывали из посвященных и той, и другой богине. Борута, которая правит там сейчас, третий год жаждет выйти замуж, а ее жених, боярин Легослав, по два раза в год приезжает и томит разговорами: ну когда же ты ее отпустишь, волхве, когда? Это же страх что такое – жрица Лады других благословляет, а сама замуж выйти не может! А как отпустить, если среди ее младших родственниц подходящей преемницы, увы, пока не видно? Даже в священных родах не всегда родятся по-настоящему угодные богам люди, и не все носители старинных родовых имен в полную силу воплощают в себе предков, освятивших эти имена. А ведь Ладина гора – единственная в своем роде святыня, и для служения на месте тысячелетней святости пригодна не всякая. Сейчас их там только две: Борута и ее сестра Благодара – та, что сейчас под землей…

Этим вечером Лютава велела не запирать ворота. Перед самой полуночью со двора вышли двое – она и дешнянский волхв. Помня о недавних событиях, и Благота, и Лютомер, и бойники не советовали ей выходить вдвоем с чужим человеком. Но Лютава отмахнулась: волхв не станет силой добиваться чего-то такого, что противно воле богов. А если боги одобрят замысел, то применять к ней силу и не потребуется. Хазарин Арсаман никак не мог оказаться тем, кого она ждет, а вот дешнянский князь Бранемер – мог.

Выйдя на высокий берег, Лютава вынула из-под плаща свой кудес. Яровед отошел на несколько шагов, чтобы не мешать ей, и встал, сложив руки на вершине посоха. Лютаву колотило от волнения: она сама не знала, какой ответ от своего покровителя хочет получить, но жаждала хоть какой-нибудь определенности – и поскорее!

Глядя на блестящую под луной воду, Лютава ударила в кудес, закрыла глаза, выбирая песню, покачнулась, продолжая постукивать… И обнаружила, что дверь уже открыта, что звать его не надо, потому что он уже здесь. Он все это время был где-то рядом, словно стоял возле ее «навьего окна», дожидаясь, пока она заговорит с ним.

– Я знаю, что ты устала ждать, – шепнул ей в ухо низкий голос. – Я знаю. Не пройдет и трех месяцев, как ты увидишь его. Срок близится. Я отдавал тебе мою силу, чтобы ты сберегла ее для меня, я оберегал тебя, чтобы ты сберегла меня. Не с Десны, а с Днепра придет тот человек.

– Но через три месяца будет День Богов! – ответила Лютава. – Как же тогда…

– Раньше нельзя. Но вслед за Днем Богов придет новая Ночь Богов. Я знаю тот день, он придет. Жди меня. Жди…

Темнота осветилась, снова заблестела вода под луной. Дул ветер, было холодно. И первым делом Лютава ощутила облегчение. Еще не сейчас. Потом разочарование – опять не сейчас. Еще три месяца им предстоит провести в тягостном ожидании неизбежного.

Наконец-то варга Радом назвал ей срок. Через три месяца она увидит того человека, чьей женой она станет и тем отдаст свой долг духу-покровителю. Будет День Богов, когда умирают те, кому не суждено возродиться. А потом снова настанет Ночь Богов, когда умершие возвращаются на землю, оживляя еще не рожденные тела своих потомков. Они входят в тот миг, когда ребенок впервые шевельнется в чреве матери и даст ей ощутить, что отныне она не одна, где бы ни была. И тогда дух теряет память прежней жизни, раскрываясь для новой, обновляясь, как зерно, выходящее ростком из чрева Матери-Земли…

Кто-то наклонился над ней, взял за руку, помог встать. Опомнившись, Лютава осознала, что сидела на земле, уронив кудес, и поскорее сунула его под плащ, пока не совсем отсырел.

– Ну, что сказал тебе твой дух? – спросил волхв, и она даже не сразу вспомнила, как его зовут и зачем он здесь. – Ты ведь с ним говорила?

– Да. Сказал. Что через три месяца я увижу того…

– Три месяца? – Яровед поднял брови. – Велел три месяца ждать? Это же День Богов будет!

– Он сказал, что мой муж придет не с Десны, а с Днепра. Так что не выйдет ничего у нас… с князем Бранемером. Это не он.

– Жаль, – протянул Яровед. – А такая бы парочка вышла. Ну, против судьбы не пойдешь. Я-то понимаю, а вот как я это князю моему объяснять буду?

На другое утро Яровед уехал.

Глава 8

Лютава проснулась оттого, что Лютомер прикоснулся к ее плечу. Она подняла голову – бойники еще спали, но, судя по струйке свежего холодного воздуха, в братчину кто-то вошел снаружи. Это оказалась Далянка – в дорогом куньем кожухе, покрытом тонкой красной шерстью, с теплым платком поверх вайнага – венчика из бронзовых спиралек и пластин, который она надевала по торжественным случаям. Девушка явно собралась в дорогу.

– Ты что так рано? – Лютава села, убирая волосы с лица. – Ты куда снарядилась?

– Я уезжаю. – Далянка подошла к ней, села на край лежанки и взяла руку Лютавы.

– Куда?

– Замуж выхожу.

– Что? – Лютава в недоумении оглянулась на Лютомера: казалось, что все это ей снится. Но он только улыбнулся и двинул бровью: дескать, а чего еще было ждать?

– Замуж выхожу и уезжаю. Скажи, чтоб не искали меня. Я сама так решила, по своей воле все сделала.

– Постой! – Лютава сама взяла ее за руку. – А родичи как же?

– У них еще дочери есть другие, а у меня судьба одна. Позвала она меня – я и пошла. Ну, прощай. – Далянка поцеловала ее. – Даст Макошь, увидимся еще. Отцу, матери от меня поклонись, скажи, вено после будет и на имяречение позовем. А пока пусть простят меня.

– Да будут с тобою Лада и Макошь, – сказала Лютава ей вслед.

Далянка еще раз обернулась, кивнула и вышла. На плече у нее висел плетеный короб, в который могли влезть пара рубашек и еще какая-нибудь мелочь. Она, достойная стать княгиней и получить воз приданого, ушла пешком, почти только с тем, что на ней, но зато ушла к тому, кому верила. Лютава не спрашивала – к кому. Уж наверное, у ворот Далянку дожидаются сани, а при них одно-два знакомых лица. А что она, Лютава, этих лиц не видела, так это даже хорошо. Ведь ее будут спрашивать, куда подевалась лучшая невеста Ратиславльской волости. И она с чистой совестью скажет: «Не знаю».

К Далянке пришла ее судьба, и у той хватило смелости за ней последовать – пусть судьба эта оказалась совсем не такой, как все ожидали. Но Лютава не осуждала подругу и даже не удивлялась ее смелости. Тот, кто идет своим собственным путем, каким бы странным тот ни оказался, имеет все же больше надежд на счастье, чем тот, кто покорно следует за толпой и даже не задумается: а мне-то сюда ли?

Осталось три месяца. Даже меньше. Яровед был здесь почти две недели назад, теперь уже пришла настоящая зима. Лютомер объявил бойникам, что в наступающем году весной вернется «в люди», так что и они, кому возраст позволяет, могут присматривать себе невест.

Из Ратиславля наконец приехал двоюродный брат Борослав Боровитович – младший родной брат Ратислава. Его называли Борославом-старшим, чтобы не путать с Бороней, Борославом-младшим, его двоюродным братом по отцу, с которым им досталось одно на двоих имя общего предка. Как он рассказал, после долгих разговоров с родом и волостью князь Вершина, несколько пристыженный теми делами, которые натворили якобы родичи его младшей жены, никаких обвинений Лютомеру и Варге выдвигать не собирался, а, наоборот, пообещал им по возвращении подарки во искупление вины. Взамен он просит их пока еще побыть в Чурославле и вернуться к новогодью, собрав заодно с волостей по Рессе причитающуюся князю дань. Как поведал Бороня-старший, Замила изводит князя нытьем и причитаниями по своему «брату» и требует наказания его убийцам. У нее на поводу князь идти не соглашается, ибо никак не может в угоду чужеземке обвинить свою родную Варгу в убийстве чужеземца, который к тому же сам первый нарушил мир, но, желая обрести хоть немного мира и покоя в семье и в постели, не хочет дразнить жену видом ее обидчиков. И Борослав-старший, который и в путь-то пустился, чтобы немного отдохнуть от вечных свар между его собственными двумя женами, его прекрасно понимал.

Лютомера и Лютаву это решение устраивало, и они принялись собирать дань, которую здешняя волость платила угренскому князю: зерно, мед, воск, льняное и шерстяное полотно, железо, меха, шкуры и кожи – кто чем богат. Благота, освобожденный с их приездом от этих хлопотных обязанностей, похаживал вокруг, засунув руки за пояс, или похрустывал капустной кочерыжкой и знай восхищался: это какая же жизнь пошла распрекрасная, ничего-то ему больше делать не надобно, знай себе прохлаждайся! Но едва возникало какое-то затруднение или недоумение, что-то не получалось, или что-то было некуда складывать, или хотя бы двое саней застревало в воротах – кочерыжка летела в сторону, а боярин со всех ног кидался помогать, разъяснять, изыскивать и растаскивать.

Однажды, уже ближе к концу месяца полузимника, Лютомер вернулся от Льняников – так звалось одно из дальних сел, в угодьях которого особенно хорошо рос лен, и все свои подати они выплачивали в основном им. Был поздний вечер, но никто не торопился спать. Привезенное принесли пока в братчину и разложили на лавках; Лютава металась между свертками льняной ткани, осматривала, ощупывала, разражаясь то радостными, то пренебрежительными восклицаниями. У всех хозяек лен получается разный, и качество ткани тоже бывает совсем разное. Бойники толпились возле лавок: они имели право на часть собранной дани, а их старые рубахи к концу года поистрепались. Парни щупали ткань, присматривали себе куски получше.

– Не трогайте никто ничего! – кричала Лютава, размахивая деревянным «локтем», которым измеряют ткань. – Худота, лапы-то подбери, нечего хватать! Вот все перемеряю, разберу, тогда и будем делить!

– А когда ты перемеряешь?

– Завтра! Не ночью же мне с этим возиться!

– А завтра мы опять уедем. Варга, хоть бы денечек дал отдохнуть!

– Я знаю, почему Миляга ехать никуда не хочет! Он боится, что его Приветку без него сосватают!

– Тебя не спросили! А можно мне вот этот кусок на рубашку?

– На рубашку тебе? Вот эту дрянь кто вам всучил? – Лютава гневно потрясала куском ткани, серым и грубым, да еще с камими-то ржавыми пятнами. – Да это делала безрукая какая-то, а потом еще в ларе лежало небось лет пятьдесят! Уж не знали, куда деть, пока не послали боги радости – бойников угренских! Ну, какой безглазый эту дрянь взял? Ты, Лесога, привез, тебе и отдам, делай что хочешь! На онучи разве, и то один срам!

– Ну… – Лесога почесал в затылке. – Это не от Льняников, это, похоже, от Сваряничей привезли.

– Делать-то с этим что?

– Ну, на подкладку в стегач сойдет, там все равно не видно. Туда и жалко хорошую-то, – примирительно предложил Дедила.

– А кто это подложил, я помню, – вставил Бережан. – Точно, у Сваряничей взяли, где еще, помнишь, чур дубовый на въезде. Не помню, как называется, там еще гороховой кашей нас весь день кормили. Помнишь, Лесога, девчонка у тамошнего деда, все глазками сверкала? Вот пока она с нами перемигивалась, бабка эту дрянь и подсунула.

– А что же ты тогда не сказал?

– Да я тоже… не на бабку смотрел.

Кто-то засмеялся, Лютава вздохнула:

– Ославят вас, как дураков последних! Вот велеть бы вам дань одними девками собирать, вот тут бы вы не промахнулись!

– Уж это точно! – Невесель ухмыльнулся. – Всех бы перещупали, пересмотрели, а самых бы лучших выбрали.

– Чуете, вот тут бы вместо тканин этих везде девки сидели, – мечтательно протянул Худота и обвел рукой лавки. – А мы бы ходили да выбирали: кому какую…

– Ну, пятнадцать локтей, на рубашку годится, кому? – Лютава подняла сверток сложенной ткани. – Соколик, тебе хватит, берешь?

– А мне?

– А ты погоди, тебе пятнадцать локтей мало, кусок узкий. Вон тот побольше вроде, погоди, сейчас померяю.

– А можно и два разных. Подумаешь, рукава другого цвета! Покрашу, и не видно будет!

Пока Лютава возилась с тканью, Лютомер отошел к окошку и прислушивался к чему-то далекому.

– Волков слышал, – сказал он, подойдя к сестре. – Далеко, плохо разбираю. А что-то нехорошее говорят.

– Что? – Лютава обернулась, опустив мерный локоть.

– Про чужаков каких-то. Но очень далеко, не слышу.

Лютава тоже прислушалась, но, не обладая тонким слухом оборотня, не уловила ничего.

– Далеко, – повторил Лютомер. – Пойду наружу, послушаю.

Он взял с лавки шапку и вышел.

Чурославль уже спал: маленькие окошки везде были задвинуты заслонками, печки не топились. По небу тянулись темно-серые тучи, как огромные комки нечесаной шерсти, а между ними в небесной черноте неожиданно остро и чисто поблескивали звезды. С пригорка был хорошо виден берег, засыпанный снегом, а чуть подальше – молчаливый спящий лес. Снова падал снег, но тепло – снова подтает.

Стояла тишина. И в этой тишине Лютомер отчетливо слышал долетающий из леса волчий вой. Серые братья подавали голос с полуденной стороны, где текла река Неручь, а еще дальше начинались земли, куда угренские князья за данью не ходили. Этот вой под ночным небом был все равно что голос с Того Света. Лютомер прислушивался. Волки подавали весть о том, что в их лесу появились чужие. Чужих было много, это была не добыча, а опасность, угроза. В звериной речи нет слов, и Лютомер понял только, что опасность несут люди.

Лютомер вернулся в братчину, когда бойники уже укладывались спать, Лютава собирала в отдельную кучу то, что успела измерить, чтобы завтра не начинать все сначала.

– Я в лес пойду, – сказал ей Лютомер. – Теребила, Березень, идемте со мной, ворота за мной закроете.

– Ты куда собрался на ночь глядя? – Лютава в изумлении вытаращила глаза.

– Волки говорят, опасность какая-то с полудня идет. А какая – так не пойму, самому смотреть надо.

– Сейчас, ночью?

– Утром поздно может быть. Все равно не засну, буду думать, что там да как. Пошли, ребята.

Лютава сначала посидела немного, но поняла, что быстро Лютомер не вернется, и легла. Но заснуть ей почти не удавалось: всю ночь она ворочалась, часто просыпалась и лежала, не в силах опять заснуть.

А белый волк мчался на полудень, сначала через лес на Медвежьей горе, срезая путь уже знакомой тропой, потом вниз по течению Неручи. Пролетев Медвежий Бор, он везде видел спокойно спящие дворы и никаких тревожных признаков. Потом начались владения Журавличей – сюда он еще не приезжал за данью, но и здесь все, по-видимому, было спокойно. Но теперь волчьи голоса раздавались уже близко, и в них звучало все то же предупреждение.

За Журавличами, где начинались почти не обитаемые леса, Лютомер остановился отдохнуть. Переведя дыхание, он поднялся на пригорок у реки, поднял морду к небу и завыл, скликая серых братьев на совет.

Вой в лесу прекратился. Лютомер ждал. Через какое-то время на опушке показались серые тени – одна, две, три, четыре. Первой шла матерая волчица, за ней два молодых волка, потом еще волчица. Приблизившись, волки остановились шагах в десяти, разглядывая Лютомера.

– Ты пришел, сын Велеса, – сказала волчица. – Мы звали тебя. Там идут чужие люди.

– Много?

– Очень много. – Волчица имела в виду бесчисленное множество. – На них нельзя охотиться, их слишком много, и все они вооружены железными длинными когтями.

– Насколько они близко?

– Можно добежать, не утомившись.

– Отведите меня к ним.

– Иди за нами. – Волчица повернулась и скрылась в лесу.

Лютомер устремился за ней. Этих мест он уже не знал, и хотя дорогу нашел бы, с проводниками дело шло быстрее.

Уже рассветало, когда он почувствовал близость огромной людской толпы. Что-то заметно изменилось в самом воздухе леса – дыхание тысячи человеческих тел согревало его и наполняло чуждым запахом. Тянуло дымом множества костров, пахло лошадьми, и волчьи ноздри дрожали от близости желанной, но недоступной добычи.

– Дальше мы не пойдем. – Волчица остановилась. – Там опасно. Иди сам. Ты – сильный, ты можешь там охотиться.

Дальше Лютомер пошел один. В лесу уже лежал снег – еще не так много, чтобы помешать передвигаться, но достаточно, чтобы белая шкура оборотня не бросалась в глаза. Ползком подобравшись к опушке, он выглянул – и увидел их.

Здесь тоже находилась весь, вероятно, начало какого-то села. В предрассветных сумерках было видно, что вся длинная полоса берега Неручи занята войском. Дымили десятки костров, прямо на подмерзшем песке раскинулись большие шатры, а кто-то соорудил себе шалашик из лапника. Люди уже проснулись, ходили туда-сюда, отроки тащили от реки котлы с водой, а где-то вода уже закипела и варилась каша.

Оглядывая берег острым взглядом волка и втягивая разнообразные запахи чуткими звериными ноздрями, Лютомер, однако, оценивал все увиденное ясным человеческим разумом. Людей здесь не меньше тысячи – неизвестно, сколько еще в шатрах и в постройках веси. Кто это и зачем? Вероятно, дешняне – кому еще прийти с полудня по Неручи, от Болвы и Десны? И уж наверное, они идут не в гости. Могли быть и радимичи, люди князя Радима, – но тогда бы дешнянский князь Бранемер предупредил бы и просил о помощи. А раз не просил – значит, это он и есть. И хорошо, если не в союзе с радимичами!

Дешнянский князь недавно сватался к Лютаве. А она ему отказала. Приезжавший в качестве свата волхв принял отказ спокойно – но пославший его князь, как видно, рассудил иначе. И вот «сваты» едут снова, запасшись более убедительными доводами.

Лежа неподвижно, так что даже близкий наблюдатель принял бы его за островок снега под кустами, белый волк наблюдал за утренней суетой воинского стана и продолжал думать. Нужно быстро что-то делать. Собрать войско и прикрыть землю угрян. В Чурославле с окрестностями тысячи не будет, даже если поднять всех мужчин, сколько их есть. Когда племя собирается в далекий поход, в войско снаряжают каждого седьмого. Но при необходимости защищать собственную землю не рассуждают и не мечут жребия – выходят все, потому что иначе и оставшиеся будут убиты или уведены в плен вместе с семьями. Ниже по Рессе лежат еще две волости. Собрать войско можно и там, все дело во времени, которого слишком мало. Надо предупредить людей из ближайших сел, чтобы собирали самое ценное из имущества и бежали на полуночь. А как все это сделать? Просто мчаться со всех ног назад?

Лютомер устал, целые сутки не смыкая глаз, но по необходимости мог бы потерпеть еще. Но уйти – оставить вражеское войско без наблюдения. Мелькнула мысль о волчьей стае – наблюдать они могут, но передать ему своим воем сумеют немногое. Значит, наблюдать надо самому. А предупредить… Был один человек, с которым Лютомер мог говорить почти на любом расстоянии. Не меняя положения, белый волк прикрыл глаза, и дух его рванулся в окошко Навного мира, как птица из неволи.

Лютава сидела в братчине за завтраком. Веселые бойники гомонили – им выпало время отдохнуть, и они собирались провести день за починкой одежды и снаряжения, а вечер – на посиделках. Саму «волчью сестру» ждали груды немеряного льна, сдвинутые пока в кучу, но она думала не о льне, с тревогой ожидая вестей от Лютомера.

И вдруг она перестала есть и замерла, глядя перед собой. Кто-то стучался в ее сознание из Навного мира. Прошлый опыт не прошел даром. Помня, какой ужас испытал в тот миг, когда узнал, что с Лютавой стряслась беда, но еще не понял, где ее искать, Лютомер позаботился, чтобы такого больше не случалось. Где-то на тропах Навного мира он отловил мелкого духа по имени Вьюн, прикормил его, приручил и сделал посланцем между собой и сестрой. Теперь каждый из них мог издалека не только почувствовать, хороши или плохи дела другого, но и видеть и слышать почти все то, что видел и слышал другой.

И вот теперь Вьюн, колотясь невидимым тельцем в ее «навье окно», принес вести. Лютава смутно увидела, а скорее просто почувствовала присутствие возле Лютомера множества чужих людей, и хотя самому ее брату непосредственная опасность пока не грозила, эти люди несли с собой огромную угрозу для всех. А догадаться, что за гроза идет со стороны нижней Неручи, большого труда не составляло.

«Навье окно» закрылось, а Лютава встала и закричала:

– Тихо! На нас дешняне войной идут, вот-вот здесь будут! Я к боярину!

– Вот, погуляли, блин, на посиделках! – отозвался Невесель, а остальные стали быстро доедать свою кашу. Имея некоторый опыт, бойники точно знали: на войну надо идти поевши!

Выслушав Лютаву, Благота сразу поверил ей – или предпочел поверить, потому что беспечность в таких делах обходится гораздо дороже, чем излишняя бдительность.

– Говорил я, говорил! – восклицал он, пока мужчины Чурославля спешно собирались на совет. – Он, князь Бранемер, дела-то вашего так не оставит! Не дали ему невесту добром, а он вот что задумал!

– Волок, ему волок нужен! – твердил один из его сродников, Святим. – Я и тогда еще сказал: за волок он сватается, а невеста – так, для порядку.

– Где же Ратиславичи? – горевал Мякуша. – Затем и поехал ваш брат, чтобы Ратиславичей упредить, и вон она, беда пришла, а их все нет!

– Сами будем справляться, не плачь, брат!

– Да ты гонца скорее пошли!

– Пошлю, вот-вот пошлю! Выясню только, что за дела, и пошлю.

– Да пока ты выяснишь…

– К Хортославу уже послали, и угренские бойники на волок побежали – скоро все знать будем.

По всем весям разослали гонцов с приказом всем мужчинам снаряжаться и подходить к Чурославлю. Все делалось быстро, без лишней суеты и криков. Потомки Чурослава и его бойников были полны решимости не опозорить памяти предков. Каждый из здешних мужчин имел в запасе стеганый доспех, не говоря уж о топорах и копьях. Целью дешнян, несомненно, будет захват Чурославля – городка, из которого управляется волок. Однако ров, вал и частокол Благотой содержались в порядке, что давало возможность и отсидеться, и отбиться.

Но сил одной волости для войны с дешнянами, конечно, хватить не могло. Как только вернулись бойники, посланные на разведку, Благота немедленно отправил гонца к князю Вершине. По пути тот должен был предупредить и две волости, лежавшие ниже по Рессе, чтобы там собирали ополчение, не дожидаясь князя. Чтобы поторопить соседей, Благота собирался послать туда сына, но Лютава сказала, что поедет сама.

Зная, что сама и послужила в какой-то мере причиной войны, она стремилась хоть что-то сделать и тем искупить свою невольную вину.

– Нечего тебе, воевода, мужчину подальше от войны посылать, – сказала она.

– Да я разве… – возмущенно начал Чуромил.

– Ты и здесь пригодишься. А в Коренск я сама съезжу.

– Поезжай. – Благота кивнул. Его вполне устраивало то, что дочь Вершины уезжает подальше от опасности. – Пришлешь сюда войско, да сама-то не возвращайся, пережди там, пока у нас все решится. А если что, то и назад к отцу отправляйся. И моих баб возьми заодно. Тут и без них тесно будет.

– Пусть следом едут, я их там встречу. А со мной не успеют, я быстро поскачу.

Гонец уехал с наказом гнать сразу в Ратиславль, не заворачивая в Коренск и Можеск, и одновременно с ним и Лютава тронулась в путь. С собой она взяла двух Лютомеровых бойников – только в прошлом году пришедших в Варгу тринадцатилетних Бадняка и Прибытка. Каждый взял заводного коня – Лютава понимала, что по пути раздобыть подходящих сменных лошадей едва ли будет возможно. Выехали почти сразу, еще пока челядинки не убрали со стола остатки того завтрака, за которым Лютаву застала весть из Навного мира.

Когда посланные варгой Хортославом бойники добрались до Медвежьего Бора, там их встретили немногочисленные беженцы из Журавличей – самого дальнего села, с которого брал дань угренский князь.

– Ой, войско идет, войско огромное! – причитали Журавличи.

Как выяснилось, у нападавших имелся конный отряд, пущенный впереди основного войска, и этот отряд налетел на Журавличей еще в предрассветной мгле. Не готовые ни обороняться, ни бежать, селяне стали легкой жертвой: большей частью их взяли в плен вместе со всем имуществом, и только некоторым удалось бежать.

– Коли так, то вот-вот и здесь будут, – решил Мыслята. – Бабы, детей собирайте, на волокуши, и бегом в лес. Если войско большое, то и на Чурославль надежда плохая, в лесу надежнее. А мы с мужиками здесь останемся. Помогайла, раз боярин уже знает, скачи во весь дух к Бобровичам. Пусть тоже баб с детьми отсылают, а сами вооружаются и к нам.

Так и вышло, что первый бой принял не князь, не воевода, а староста Мыслята. Он успел собрать далеко не всех мужчин широко расселившегося рода, но человек тридцать у него было. Вооружив своих братьев и племянников луками, он велел им переправиться на другой берег и там засесть на деревья. Остальных с топорами повел на тропу, тянувшуюся вдоль реки. Еще слабый лед не выдержал бы вес конного отряда, ехать можно было только вдоль берега, и здесь мужики подрубили несколько ветвистых сосен.

– Посмотрим, сколько их будет, – разъяснял Мыслята сродникам, которые слушали его, крепко сжимая топоры. – Если не больше нас – выйдем, пока кувыркаться будут, и ударим. Если больше – уходим в лес.

– Скачут! – крикнул с сосны Потворец, десятилетний Мыслятин неть. До Варги он еще не дорос, но теперь гордился, что воюет не хуже старших братьев.

– Сколько?

– Голов двадцать.

– Ну, братья! – Мыслята еще раз оглядел свое воинство. – Как крикну – валим деревья. Как упадут – стреляй. Как крикну – выбегаем, рубим. А ты, малый, гляди на дорогу. Сюда не гляди, что бы ни делалось – гляди на дорогу. Если еще увидишь, что скачут, – труби. А мы как услышим, если затрубит – отходим бегом в лес. Уходим по одному, встречаемся потом у Лесавиной избы. Все ясно?

Мужики закивали, сжимая луки со стрелами и топоры. Были времена, когда вот такое же собрание всех боеспособных мужчин рода и создавало единственный род войска. Теперь времена несколько изменились, но по-прежнему безопасность дома и семьи сплошь и рядом зависела от крепости рук, смелости сердца и умения слушать того, кто лучше знает.

Спрятавшись за деревьями и кустами опушки, стали ждать. За мелкими елями, среди пятен снега и груд палой листвы медвежеборцев, одетых в рыжие и бурые кожухи, едва ли бы кто разглядел. Дешнянский отряд быстро приближался. Уже можно было видеть золотую гривну на груди воеводы, железные шлемы некоторых его спутников. Остальные были облачены по большей части в стегачи, но деревянные круглые щиты, обтянутые кожей, имелись почти у всех. Всадники, как видно, были не из ополчения, а из нарочно обученной воеводской дружины. Обычно князь Бранемер держал ее на южных рубежах своих владений для обороны Подесенья от посягательств со стороны князя Радима, но теперь сам двинул дружину вперед.

Когда всадники миновали поворот реки, Потворец с сосны свистнул. По этому знаку мужики вскочили, налегли на подрубленные стволы и нажали.

Дешняне услышали свист и стали оглядываться. Но ветвистые деревья с шумом и треском уже падали; кто-то успел придержать коня, а молодой воевода даже сумел проскочить под первым падающим деревом, и его коня только хлестнуло сзади по крупу вершиной.

Но основной отряд попал прямо под падающие стволы. Опрокинутые кони с громким ржанием бились на земле под ветками, некоторые оказались сброшены в реку. Уцелевшие при падении всадники пытались вылезти из-под ветвей, но из зарослей вылетали стрелы и метко жалили, пробивая стегачи.

Мыслята закричал – и мужики побежали из-за деревьев, держа наготове топоры. Из дешнян к тому времени на ногах оставалось чуть больше десятка, тех, кто сумел выбраться из-под упавших стволов. Успевших подобрать щит и приготовить оружие медвежеборцы доставали рогатинами, с которыми привыкли ходить на медведей; других били топорами. Среди упавших стволов, закрывших всю тропу растопыренными ветвями, закипела короткая, неловкая, бестолковая, но ожесточенная схватка. Выученные воеводские кмети на чистом месте, несомненно, справились бы с лесными селянами, но, оглушенные падением, путаясь в сосновых ветвях, не в состоянии собрать растерянное вооружение, да еще и уступая числом, почти ничего не смогли сделать. Мужики, обычно добродушные и не склонные к жестокости, при виде врагов, пришедших разорять их дома и уводить в плен домочадцев, озверели и даже не предлагали сдаваться. Через несколько мгновений ни одного из дешнян не осталось на ногах – они были или убиты, или ранены, или оглушены падением.

– Еще скачут! – заорал с сосны Потворец. Вопреки приказу, он все-таки посматривал на место битвы, очень боясь за своего отца и старших братьев, но все же новую опасность сумел заметить вовремя. – Много, уходите! – всполошившись, кричал он. – Стрый Мыслята, уходите, их голов с полсотни!

– Уходим! – крикнул Мыслята. – Не брать ничего, некогда! В лес бегом, Раденя, Веретень, я кому говорю! Сейчас порубят вас, дураков! В лес, живее! Снежень, мальца в охапку и бегом!

Его послушались: добыча выглядела очень соблазнительно, но ухо различало совсем близко топот нового отряда, значительно больше предыдущего.

Один за другим мужики бросились в лес. Ни одного человека убитыми они не потеряли, несмотря на то что все их защитное снаряжение составляли овчинные и медвежьи кожухи да меховые и войлочные колпаки. Правда, имелись раненые, но все могли уйти на своих ногах. Скрывшись в лесу, медвежеборцы кинулись врассыпную и мгновенно исчезли среди стволов, как лесные духи, – будто и не было никого.

А новый отряд, возглавляемый самим князем Бранемером, подъехал к месту битвы. Раздались гневные, изумленные, негодующие крики – никто не ждал, что дружину воеводы Трислава удастся нагнать так скоро – и в таком виде обнаружить!

Вскинув щиты, дешняне ожидали нападения, но стояла тишина. Противник, как видно, отступил, и даже нельзя было понять, на кого здесь наткнулся передовой отряд. Князь Бранемер первым спрыгнул с коня и, держа щит наготове, подошел к завалу. Стонали раненые – еще было кого спасать.

Но едва он обернулся, чтобы приказать людям спешиться и заняться ранеными, как услышал изумленные крики. Снова глянув на завал, Бранемер невольно охнул.

Из леса вышел волк – крупный, белый, с ярко горящими зелеными глазами. Никто из видевших его даже мысли не допустил, что это может быть обычный лесной зверь – да и разве обычный зверь полезет прямо к вооруженным людям среди бела дня? Нет, это либо лесной дух в облике волка, либо оборотень.

– Князь Волков! – охнул кто-то за плечом Бранемера.

Припадая к земле и всякий миг готовый отпрянуть, волк подбирался к завалу с другой стороны. Там лежал сам Трислав – тело было наполовину скрыто под ветками упавшей сосны, но Бранемер узнавал его шлем и знакомый зеленый плащ.

Волк пробирался к Триславу. Князь Бранемер крикнул – волк только повел ухом, но продолжал свой путь. Кто-то выстрелил по нему – зверь мигом пригнулся, спрятался за стволом и дальше стал продвигаться ползком.

Не зная, что тот намерен сделать, но не собираясь подпускать зверя к телу родича, к тому же, быть может, еще живого, Бранемер осторожно двинулся вперед. Дешняне кричали, пытаясь его остановить, но князь не имел привычки прятаться за чьими-то спинами и всегда первым шел туда, где видел опасность. Волк, ожидая новых выстрелов, больше не показывался, но, судя по дрожанию веток и близкому шороху, продолжал ползти к цели.

Держа меч наготове, Бранемер добрался до ствола, приподнялся – и столкнулся со зверем почти нос к носу. В зубах волка висела, покачиваясь и поблескивая, золотая гривна Трислава – та самая, что Бранемер сам вручил ему после победоносной битвы с радимичами.

Дешняне дружно охнули. Изумленный Бранемер, забыв осторожность, кинулся к волку с вытянутой рукой, пытаясь выхватить из зубов гривну, – но волк ловко отскочил и пустился прочь.

Кмети закричали, но завал на тропе мешал им преследовать похитителя верхом. Бранемер одним махом, опираясь о ствол, перескочил через последнюю часть завала и бегом бросился за волком. А тот уже мелькнул белым пушистым хвостом на опушке, но бежал не спеша, словно никуда не торопился.

– Оборотень, это оборотень! – кричали сзади дешняне. – Княже, стой, куда ты! А вот я его стрелой!

Но сейчас стрелять никто не решался – зверь уже скрылся за кустами, и попали они бы скорее в своего князя. По знаку десятника еще человек двадцать соскочили с коней и пустились в погоню.

А князь Бранемер их не замечал и не слышал криков позади. Его душу переполняли изумление, негодование и стремление во что бы то ни стало вернуть украденную гривну. Преследовать кого бы то ни было через лес верхом почти невозможно, поэтому мысль взять коня ему не приходила в голову, и он мчался, перепрыгивая через бурелом, продираясь через заросли мелких елок, уклоняясь от свесившихся ветвей, скользя на влажной гниющей листве. Сучья цеплялись за одежду, царапали кожу, колючие еловые лапы норовили хлестнуть по лицу, но он ничего не замечал, боясь только одного – потерять мелькающую впереди белую спину. К счастью, в облетевшем лесу белого волка было хорошо видно. Он не ушел далеко, казалось, вот-вот, еще одно усилие – и его можно будет достать если не рукой, то хотя бы мечом.

А Лютомер и впрямь не слишком торопился. Он был безумно благодарен Мысляте и его родовичам, которые, во-первых, уничтожили передовой отряд, во-вторых, задержали княжескую дружину и вдобавок дали ему самому отличную возможность привлечь внимание Бранемера. Что это именно дешнянский князь Бранемер, он догадался, сравнив того, кого все тут признавали главным, с подробным описанием несостоявшегося жениха. Склоняя Лютаву к этому браку, Яровед не жалел красок, расписывая широкие плечи, русые кудри, голубые глаза князя Бранемера, его золотую серьгу с красным самоцветом в левом ухе, его тонкий белый шрам на лице возле носа. Возраст, осанка – все подходило, а к тому же прочие воеводы обращались с ним так уважительно, что ошибиться было просто невозможно.

И теперь его задача состояла только в том, чтобы заманить Бранемера с его людьми как можно глубже в лес. Украв гривну, он побудил дешнян пуститься в погоню, а чтобы они не бросали ее раньше времени, имелись легкие чары – такие, какие можно сплести на бегу, даже не имея возможности говорить вслух. Манить за собой даже легче, чем сбивать со следа. И Лютомер бежал, не очень торопясь, чтобы преследователи не отставали, порой давал им приблизиться, создавая видимость, словно он вот-вот будет схвачен, но ускользал в последний миг от протянутых рук, будто туман или хвост метели.

И наконец он действительно исчез. Князь Бранемер бежал из последних сил, стараясь увидеть-таки ускользнувшую белую спину, но вокруг были только деревья, деревья… И он остановился, вдруг обнаружив, что сердце в изнеможении готово лопнуть, что ноги подгибаются и не могут сделать больше ни шагу.

Кто-то остановился и тяжело задышал за плечом. Бранемер обернулся – это был его десятник Здоровун. Тот ловил воздух ртом, держась за грудь, и не мог сказать ни слова. Они уже поняли, что попали в плен чар – как в той кощуне, где под гусли-самогуды люди пляшут до изнеможения и все не могут остановиться. Так и они все бежали и бежали, а упрямые ноги все несли и несли своих владельцев, как взбесившиеся кони.

Из-за кустов по одному выбирались кмети и падали на холодную землю. Когда невидимые гусли перестали играть и волшба уже не тащила людей через лес, оказалось, что сами они не в силах даже стоять.

– Ну… что… оборотень… – задыхаясь, пробормотал кто-то. – Ох, Перун-батюшка…

Но Перун молчал. Вокруг стеной стоял чужой лес, и в плотно сомкнутых стволах нигде не виднелось ни малейшего просвета.

Когда Лютомер вернулся в Чурославль, в самом городе уже толпилось множество вооруженных людей. Еще больше их грелось у костров на луговине. Проходя мимо, он везде замечал знакомые лица: в этот род их с Лютавой недавно приглашали на свадьбу – женили разом двух парней, а к этим на днях заезжали за данью. Все мужчины были вооружены топорами, копьями и луками со стрелами на крупного зверя, что с тем же успехом могут бить и людей, везде лежали мешки и короба с припасами. Боевой дух не оставлял желать лучшего, дело было за врагом.

А враг запаздывал. Потеряв князя, войско остановилось, не дойдя до Медвежьего Бора. Сначала ждали, что Бранемер, догнав волка или бросив бесполезную погоню, вернется из леса к войску, но он не возвращался. Когда о происшествии узнал воевода Дубровец, в лес отправили несколько отрядов на поиски, но бесполезно. Сами они через какое-то время вернулись, но князя никто не видел. Мокрая листва с клочками подтаявшего снега не сохранила никаких следов.

Как воевать дальше без князя? Повада и Дубровец, как старшие в княжеском роду помимо самого Бранемера, призвали на совет волхва Яроведа, которого князь уговорил сопровождать войско. Тот выглядел ничуть не удивленным.

– Говорил я ему, князюшке-то, что девку он хочет взять непростую, рода непростого, и поход будет непрост, – сказал он сродникам. – Да уж делать нечего, помогу, поищу его сам. А вы, воеводы, на месте не стойте, ступайте вперед. Время дорого – возьмете Чурославль, пока князь Вершина на помощь не пришел, то честь вам и хвала. А время упустим – не с одним Лютомером, а с его отцом, да и, пожалуй, с самим Святомером оковским иметь дело придется.

– А князь-то как же?

– А князя я сам к городу приведу.

– Да когда же? Скоро?

– А это как лес отпустит.

Воеводам, при всей их храбрости и опыте, все же не хотелось воевать без князя, но речи волхва звучали разумно: князь Бранемер собирался брать Чурославль и земли дальше по Рессе, а значит, его волю нужно выполнять, не теряя драгоценного времени. Но уже наступил вечер, и воеводы, не решаясь идти в темноте по чужой земле, велели готовиться к ночлегу все на том же месте. Вперед они выслали своих, дешнянских бойников под предводительством варги Витимера – младшего брата Бранемера. Витимеру, иначе Витиму, исполнилось всего двадцать лет, но он уже успел не раз отличиться в сражениях с радимичами. Он рвался в лес искать старшего брата, но Дубровец решил, что за одну ночь князь с дружиной в лесу не пропадет – не маленькие, чай.

И Витим пустился в путь. Быстрым шагом, довольствуясь светом луны, они шли сначала вдоль течения Неручи, потом – по тропе волока через лес, довольно заметной даже ночью, потому что ею часто пользовались.

Выйдя наконец к Рессе, они сразу увидели на берегу множество огней. Кто-то присвистнул, все разом остановились. Сотни костров были разложены на берегу Рессы, охватывая берег широким полукольцом.

– Да их там дикие тыщи… – в изумлении протянул кто-то. – Когда собрать-то успели?

– Это князь Вершина подошел. Или сам Святомер.

– Делать-то что теперь?

– Если кто испугался, то у девок как раз посиделки, – с презрением бросил Витим. – А кто мужик, тот будет драться хоть с дикими тыщами. Пошли обратно.

Услышав эти новости, воеводы переменились в лице.

– Да откуда же оно взялось-то, дери его леший! – воскликнул Повада. – Наколдовали его, что ли?

– Так ведь говорил Яровед, что тамошний молодой князь – колдун знатный, и сестра его, которую мы воевать идем, тоже… того, – напомнил Чаегость. – Вот и наколдовали.

– А воевать-то это наколдованное может? – загудела дружина.

– Может, это морок один, а толку и вреда никакого?

– Ага, жди! Может, они мертвецов поднимать умеют – ты его рубишь, а ему все равно, он уже дохлый!

– А вот как бы в самом деле не подошел уже князь Святомер! – говорили наиболее разумные и не склонные все непонятное объяснять колдовством. – Ведь время-то самое для полюдья, вот он и пришел.

– Яровед-то сам где?

– В лесу Яровед! – в сердцах ответил Дубровец и выругался. – Ни князя у нас, ни волхва, как хочешь, так и разбирайся со всей этой…

– Жуть с копьем! – хмыкнул Витим. – Что, воевода, забоялся?

– Молчи уж! – огрызнулся Дубровец. – А ты от большой смелости хочешь, чтобы я с тыщей на десять пер? Там ведь не бойники, там мужики, а у них в селах бабы и дети остались!

Пока Повада и Дубровец ограничились тем, что послали Витима на волок, чтобы дали вовремя знать, если угренское войско вдруг само двинется вперед. О наступлении пока речи не шло: имея чуть больше тысячи человек, воевать с многотысячным войском, тем более без князя, его воеводы были не готовы. Ведь по первоначальному замыслу они предполагали лихим набегом захватить Чурославль, забрать невесту и уйти. Очевидно, что из этого теперь ничего не выйдет – угряне предупреждены и собрали войско. Даже и будь здесь князь, Повада и Дубровец еще очень подумали бы, а стоит ли ввязываться в драку с большими силами противника, терять людей, имея не слишком верные надежды на победу. Под свою же собственную ответственность они ничего такого делать не собирались. Дешняне не могли ставить под удар свое войско – ведь если их перебьют здесь, то угряне и радимичи попросту поделят Подесенье, и памяти ни о каких дешнянских князьях не останется! Им оставалось одно – ждать, пока Бранемер выберется из леса. Да и выберется ли? Он сгинул там, будто в том Дремучем Лесу, куда уходят души умерших, и сродники-воеводы с трудом гнали от себя опасение, что, как и с Того Света, ждать Бранемера обратно будет напрасным делом.

Весь день Лютава провела в седле, мчась по берегу вниз по течению Рессы. Как нарочно, в этот день похолодало, и копыта коней звонко стучали по замерзшей грязи. Сбиться с дороги было нельзя – путь указывала сама Ресса, да и Лютава помнила эти места, по которым проезжала не так уж давно. Отпустив Благотиного гонца вперед, Лютава останавливалась в каждой веси, созывала тех из мужчин, кто находился дома, коротко рассказывала о нападении и приказывала, вооружившись, немедленно отправляться в Чурославль.

– Сколько у вас мужчин, я знаю, – грозила она старейшинам, если те мялись и не горели боевым духом. – И помилуй вас чуры, если воевода хоть одного не досчитается.

Старейшины вздыхали, но противиться никто не смел. В своей волчьей накидке она была похожа на Волчью Мать – богиню Марену и сама внушала трепет.

Но как ни погоняла коня Лютава, как ни торопилась, едва соглашаясь перекусить на ходу, за этот день добраться до Коренска не удалось, хотя заночевали уже неподалеку. Лютава ехала бы и ночью, но коням требовался отдых, да и мчаться по мерзлым колдобинам в темноте было слишком опасно.

Проснувшись утром в первом селе коренской волости, Лютава проводила к Чурославлю местное ополчение, состоявшее из одиннадцати мужиков и парней, а затем и сама тронулась в путь. Отдохнувшие кони мчались резво, уже вскоре, проехав вдоль берега небольшой речки Корянки, Лютава увидела Коренск – городок на прибрежном холме.

Проезжая недавно из Ратиславля, они ночевали здесь, и Лютава кое-что знала об этом месте. Говорили, что когда-то здесь обитала голядь, – и в самом деле, вал, окружавший площадку поселения, высился тут с незапамятных времен. Но потом голядь сгинула, поселение долго стояло пустым, так что даже его старое название забылось. Заняли его совсем недавно, еще на памяти нынешних поколений, выходцы их племени вятичей, пришедшие с верховий Оки через Жиздру и Турею. Первоначально опасаясь голяди и кривичей, вятичи под предводительством своего отца и старейшины, по имени Кореня, подправили вал и даже выстроили поверх него частокол. Поначалу род жил здесь, но быстро стал расселяться. Сыновей у Корени имелось аж семеро. Все они взяли в жены местных голядок – тех уже тогда отдавали дешево – и расселились по всей реке, которую соседи стали звать Корянкой. С тех пор кореничи уже по второму разу пахали те же участки, пасли скот, ловили рыбу, били зверя и продавали меха заезжим торговцам. Их нынешний глава, старший сын Корени по имени Божирад, среди соседей звался боярином, а название кореничи распространилось уже и на другие окрестные роды, кто и не вел свой род от старого Корени.

Ворота стояли открытыми, будто здесь ждали гостей. Въезжая во двор, Лютава увидела впереди сани, в которых сидели две девушки, а мужик с возжами в руках шел рядом с лошадью. По облику и одежде все трое были из голяди. Хозяева – в основном женщины – стояли у дверей своих жилищ, встречая приехавших.

Лютава придержала коня. Увидев ее, хозяева на миг отвлеклись, а один из кореничей, низкорослый рыжеволосый мужик, усмехнулся, хлопнув себя по бедрам, и весело крикнул Лютаве:

– От еще одна! Заезжай, красавица, не бойся! Мы сегодня невест принимаем, и для тебя место найдется! Если что, я сам за себя возьму!

Кореничи засмеялись, голядин оглянулся на Лютаву почти с испугом. Баба в рогатой кичке, видно жена, хлопнула рыжего по плечу: не заговаривайся, мол!

– Молчи, дурень! – снисходительно окоротил рыжего и сам Божирад, стоявший впереди сродников. – Это же князя Вершины дочь. Здравствуй, волхва! – Он слегка поклонился Лютаве. – Пожалуй в дом. Замашка, коней возьми! – Он кивнул одному из парней.

Лютава сошла с коня и подошла к хозяевам:

– Здравствуйте, кореничи! Здравствуй, боярин Божирад.

– А это нам невест привезли, – кляняясь в ответ, пояснила ей большуха, рослая крепкая женщина, старшая жена Божирада. – Голядь своих девок дешево отдает, без вена, только возьмите! А у нас парни подросли. В прежние два года мы не женили, у самих урожаи были худые, а в этот год поднялись вроде, а и сколько ж тянуть? Вот, привезли. Идемте. – Она поманила голядок за собой в беседу. – Иди, мергужеле,[12] не бойся, – подбодрила она ту из девушек, которая не решалась сойти с саней, хотя сестра уже тянула ее за рукав.

Лютава сочувствующим взглядом окинула обеих невест. Девушкам было, наверное, лет по пятнадцать-шестнадцать, но выглядели они еще моложе – тоненькие, как былинки, бледненькие, с тоненькими, как веточки, руками. На обеих красовались венки-вайнаги, но больше почти никаких украшений не было – обедневшие, еле-еле способные прокормиться голядские роды даже на свадьбу уже не могли снарядить своих девушек как следует. Лютава вздохнула. Хотелось сказать: «Куда же их таких? Какие из них работницы, каких детей они родят?» – но она сдержалась: неприлично бранить невест, только-только привезенных в род и еще не снявших свадебного покрывала.

– Ничего. – Большуха без слов угадала ее мысль, видимо, и сама думала так же. – Доить, горшки лепить, прясть сумеют. А там, глядишь, откормятся немного. Зато вена платить не надо. Мы тоже не больно-то богаты теперь – у нас ведь шестнадцать весей, а земелька поистощилась. Ясеня, сестрич мой, со своими уж в такую даль теперь забрался, не на каждый праздник приехать могут.

Девушек тем временем увели в беседу, где женщины рассмотрят их и решат, какую за какого из сыновей взять. Большуха ждала, пока Лютава пойдет за ней туда же, но княжна покачала головой:

– Ступай, мать, не жди меня. Я с делом к мужикам вашим приехала. Вели созвать всех, кто дома есть.

– По княжескому, что ли, делу какому? – Большуха не очень удивилась.

– Так и есть. Не ко времени я вам, и вести мои – не к свадьбе, да уж так боги судили, ничего не поделаешь.

Сам Божирад уже подошел к ним, видя, что княжна не идет за прочими женщинами. Коротко рассказав, в чем дело, Лютава велела собирать всех мужчин рода. Женщины запричитали, мужчины загомонили, сам Божирад с неудовольствием поджал губы. Еще бы – кто же обрадуется? Но, поселяясь на этой земле, его отец Кореня поклялся перед Перуновым дубом слушаться приказов угренского князя, а значит, отказать в сборе ратников он не мог.

К вечеру мужчины Корениного рода наконец собрались. Лютава сама вышла на маленькую площадку перед родовым святилищем. Окинув взглядом головы и лица, Лютава быстро подсчитала: полсотни ратников будет. Мало, ой, мало! За спинами мужчин толпились женщины, и на их лицах Лютава явственно видела недовольство. Конечно, она бы тоже не обрадовалась, если бы тихой мирной осенью, когда девушки собираются на посиделки, а парни ждут невест, кто-то вдруг явился бы звать ее братьев на войну! А ведь именно так и было, когда оковский княжич Доброслав призывал угрян идти воевать с хазарами. И как Ратиславичи не хотели воевать против хазар, так кореничи не хотели воевать с дешнянами. Но – придется. Уж она, дочь князей и волхвов, заставит их исполнять клятвы, данные предками перед ликами богов!

– Дешнянский князь Бранемер идет на наши земли с войском, – начала она, и народ затих, чтобы ее услышать. – Прознал он, что в городках по Рессе дань приготовлена для князя Вершины, и задумал ее себе взять. Если не отстоим нашу землю, то не одну дань, а и вас всех дешнянский князь в плен заберет, дома разорит, уведет на чужбину. В Чурославле ополчение собирается, теперь за вами дело. Собирайтесь, кореничи, Перун будет с нами. Нам недолго продержаться надо, вскоре уже князь Вершина угренский со своей дружиной на помощь подойдет. У кого топор хороший – топор бери, рогатины берите, луки, стрелы на крупного зверя – и врага отгоним, и сами с добычей будем. Мне боги сказали: если не убоимся, то победа наша будет!

Лютава умолчала о том, что причиной войны послужило ее нежелание выйти за князя Бранемера, но ее решительный и целеустремленный вид внушал людям уверенность и воодушевление. В волчьей накидке, с сулицей в руке, с бубенчиками и оберегами, Лютава сама была как богиня войны, и ослушаться ее призыва казалось невозможно.

– На все – один день! – объявила Лютава боярину и старейшинам. – Чтобы завтра на рассвете ратники уже были здесь. Пусть ночью идут, как хотят. Кого завтра тут не будет, тот на другой год дань заплатит вдвое больше. Если уцелеет, конечно. А я до завтра здесь побуду, соберу ваше войско и сама назад поведу.

– Что же, и воевать пойдешь? – хмыкнул один из мужиков, видимо местный кузнец, о чем говорила копоть в морщинах темного лица.

– Воевать не пойду, для этого у меня брат есть – варга Лютомер.

– А я уж думал…

– Ты ступай, Сварожий внук,[13] – ласково, но непреклонно напутствовала его Лютава, и кузнец отвел глаза от сердитого взгляда глубоко посаженных серых глаз. – Ты говорил, шестнадцать мужиков у тебя в веси? Проверь, чтобы хоть топор, хоть рогатина у каждого была, ну да с железом у кузнецов должно быть хорошо. И припас на три дня каждому. Ты мужик умный, я вижу, справишься.

Кузнец еще раз хмыкнул, но поклонился и пошел исполнять приказ. Лютава, воплощавшая власть князей и волхвов, была гораздо больше, чем просто женщина.

Когда все дела обговорили, уже стемнело. Ночевать Лютаву устроили в жилье самого Божирада. Произведя на свет пять дочерей, из которых ни одну еще не выдали замуж, он соорудил для них отдельную истобку, куда бревенчатый наземный переход вел из его собственной, где он жил с женой и двумя неженатыми сыновьями. Третья из Божирадовых дочерей перебралась к старшим сестрам на полати, а Лютаве дали место на лежанке, где спали две младшие, совсем еще девочки. Не мудрствуя, Божирад всем семерым детям дал охранительные имена: сыновей его звали Нелюб и Неждан, а дочерей – Немила, Негляда, Незвана, Нежелана и Нерада. Лютава даже не сразу запомнила, где кто.

– А что же, у нас из-за этой войны и свадеб в этом году не будет? Опять? – спросила у нее вторая Божирадова дочь, кажется Негляда. Это была совсем юная девушка, лет двенадцати-тринадцати, но, судя по красным узорам на рубахе, уже созревшая для замужества.

– Ну, ты не перестарок еще, можешь и до другого года подождать! – Лютава улыбнулась.

– Не приставай к волхве! – одернула младшую старшая сестра. – Она устала.

– А мне-то что? – Негляда дернула острым плечиком. – За мной в эту зиму не приедут. И на сани меня не посадят, ты сама и беспокойся!

– На сани? – не поняла Лютава.

– У нас обычай такой, – пояснила ей Немила. – Как у отца дочь подрастет, он в месяц полузимник сажает ее на сани, везет в другое село, где другой род, там едет мимо дворов и кричит: «А вот кому невеста нужна!» А тамошние мужики, кто надумал сына женить, значит, откроет ворота и машет – заезжай, дескать! Так и выдают.[14] А нас у отца пять, да у стрыев еще своих девчонок девять голов всего. Вот отец и грозится: чем кормить вас и приданое всем давать, посажу в сани и повезу по весям, пусть берет вас, кто захочет. Мать с ним бранится.

– Это он говорит так! – обиженно вставила третья девочка, лет десяти. – Мне баба Нажитиха говорила – не повезет он нас по селам, пугает только, чтобы слушались.

– А вдруг повезет! – Негляду, понятно, этот вопрос волновал больше, чем младших, потому что с ней это могло случиться даже в эту самую зиму, если старшие пожелают побыстрее избавиться от лишних ртов. – Вот была бы у меня такая! – Она с завистью посмотрела на сулицу, прислоненную к стене возле Лютавы. – Ты прямо богиня Марена! Я знаю, ты – «волчица». У нас тоже такая есть в роду, только она в лесу живет – стрыйка Несвета. Она и на совет с копьем приходит, ее отцы и деды боятся, а как она заговорит – все молчат, дышать не смеют! Ты за себя постоишь. Если что, в святилище уйти можешь, волхвы тебя не выдадут, а с волхвами и князь не будет воевать, если не совсем дурак. А если дурак – ему самому люди голову оторвут и в святилище на золоченом блюде отнесут. Вот так! А мы…

Лютава вздохнула. Она тоже знала силу волхвов, но все не так просто. Большая власть подразумевает большую ответственность. Чем знатнее человек, чем больше значат все его решения и поступки, тем меньше свободы ему остается.

– Ладно, спать давай! – велела Немила. – Может, нас еще дешняне завюют, всех повяжут, на Хвалынское море свезут и там в рабы продадут. Помнишь, как голядь мимо везли хазары в прошлый год? Князь Радим продавал. Так что еще обрадуешься, если на санях замуж повезут – все-таки лучше, чем за Хвалынское море…

Несмотря на усталось, заснула Лютава не сразу. Ее грызло беспокойство об оставленном Чурославле. А вдруг сегодня, пока она вела все эти переговоры, князь Бранемер уже подошел под стены? Время от времени мысленно окликая брата, она знала, что ничего страшного пока не случилось, но каждый миг ждала, что все изменится к худшему.

Утром она проснулась от непонятной суеты. В истобке горела лучина, а девушки в белых рубахах столпились возле какой-то из женщин – не Божирадовой боярыни, а другой.

– Что там? – спросила Лютава, сев на лежанке.

– Да и не знаю, как сказать… С добрым утром, княжна! – Вспомнив, женщина поклонилась. – За ночь какое-то войско подошло неведомое.

– Войско? – Лютава отбросила одеяло и вскочила, но опомнилась и подобрала ноги с холодного пола. – Ничего себе – утро доброе!

Войско! Она подумала об одном – о дешнянах, о ком же еще! Они уже здесь! Так быстро! Внутри что-то оборвалось, сердце похолодело. Если дешняне уже здесь, значит, Чурославль они прошли! Городок взят, войско разбито… Лютомер…

Схватив свои вязаные чулки, Лютава натянула их на ноги, вскочила и принялась торопливо одеваться. Кое-как умывшись, пригладив волосы, не имея времени и терпения перечесывать и переплетать косу, она натянула полушубок, повязала голову платком и выскочила во двор.

Здесь толпились мужчины – и жители Коренска, и те, кто со вчерашнего вечера остался здесь.

– Что там? – спросила Лютава, подбежав к Божираду и торопливо поздоровавшись. – Это дешняне?

– Да леший их знает! – Боярин поглядел на нее так хмуро, будто это Лютава была виновата в появлении войска. – Утром встали – смотрим, костры. И много костров. Стоят пока мирно. Да сама погляди.

Лютава заметила, что ворота открыты и в них толпятся люди. Торопливо протолкавшись, она и сама увидела на луговине за мысом в беспорядке рассеянные костры. Костров насчитывались десятки. В редеющей мгле уже виднелись черные громады то ли шатров, то ли шалашей. Шевелились люди, но как-то вяло шевелились.

– Что же теперь? – Она повернулась к Божираду.

– Не знаю, княжна. – Тот развел руками. – Но я один со своим родом против целого войска воевать не стану.

Лютава поискала глазами своих бойников. Бадняк и Прибыток стояли среди кореничей, и на лицах их отражалась та же тревога. У нее мелькнула мысль: сейчас, пока еще не рассвело и выход из городка свободен, надо бежать! Божирад намерен сдаться сразу, как только его об этом попросят, да и что ему делать – для борьбы с таким войском сил у него явно недостаточно. Но она вовсе не хочет попасть в плен заодно со всеми его домочадцами, не хочет и оказаться запертой в чужом городке. Она уже собралась приказать бойникам скорее седлать коней, но тут мужчины вокруг нее зашевелились, и она увидела, что со стороны чужого стана к воротам приближается небольшой отряд.

Человек десять поднимались по тропе к воротам. Божирад крякнул, оправил пояс, оглянулся на сродников и сделал шаг вперед. Старшие из братьев потянулись за ним и встали перед створками. Незваные гости несли с собой горящие факелы, огненные отблески в полутьме раннего утра освещали их лица. Все это были мужчины, у нескольких висели на поясах мечи или топоры, но все же гости не выглядели снарядившимися на бой. Ни стегачей, ни даже щитов, и оружие не приготовлено… Может, надеются решить дело миром? Понимают, что одинокий родовой городок без княжеской поддержки едва ли захочет воевать?

Но тут в одной из приближающихся фигур Лютава увидела нечто настолько знакомое, что от удивления все прочие мысли и домыслы из головы разом исчезли. Непочтительно толкнув кого-то из кореничей, она пролезла вперед и смотрела во все глаза на того, кто возглавлял отряд. Вот уж кого она не ожидала увидеть здесь и сейчас! Вот уж о ком она совершенно не думала!

Однако это ей не снится и не мерещится, и темно все же не настолько, чтоб обознаться. Она отлично помнила эту статную фигуру, это красивое лицо с мягкой ямочкой на подбородке, эти русые кудри, видные из-под шапки, большие глаза… В волчьем полушубке, крытом какой-то крашеной тканью, с дорогим заморским мечом у пояса, к воротам поднимался Ярогнев, сын оковского князя Рудомера, племянник и наследник Святомера твердинского…

Осознав, что это действительно он, Лютава отпрянула и спряталась за спинами кореничей. Она не могла даже сразу сообразить, добро или зло несет ей это нежданное появление. Это не дешняне – значит, хорошо. Но не окажутся ли вятичи еще хуже дешнян? Смотря с чем они пришли. Если воевать…

От этой мысли у Лютавы вдруг ослабели колени, и она прислонилась к холодному бревну частокола. Все силы разом ушли, как вода из пробитого меха. Дешняне с юга, вятичи с востока – угряне не справятся с двумя врагами разом. А если эти двое объединятся, они раздавят угрян, как муху. А если они уже объединились и затеяли этот поход по договоренности между собой? Тогда угрян ничто не спасет. И даже если вятичи и дешняне потом передерутся при дележе добычи, угрянам будет уже все равно.

А тем временем вятичи достигли ворот.

– Здравствуй, Божирад Кореневич! – раздался оттуда знакомый голос. – Да благословят боги тебя и род твой, да не иссякнут ваши нивы, да хранят чуры очаги ваши!

– Здравствуй и ты, Ярогнев Рудомерович! – отозвался Божирад. – Спасибо за доброе слово! Будь благополучен и ваш род. Прошу, будь гостем.

Вятичи стали заходить во двор, люди толпились, Божирад старался расчистить гостям дорогу в братчину. На Лютаву никто не обращал внимания. Снова мелькнула мысль сбежать, но уже как-то неуверенно. Бежать ей не хотелось. Да, опасность существовала, но важнее было выяснить, с чем вятичи сюда пришли. Ведь возможно, что о нынешней войне вятичи ничего не знают и Святко просто послал Ярогнева собирать дань – видимо, с Жиздры и Серены тот явился уже хоженым путем, на Турею и сюда, к Рессе, как уже давно тянутся потихоньку вятичские поселенцы. Уж не хочет ли он и тут дань собрать? А что, ничего удивительного. Угренские князья давно поняли опасность – при большом количестве вятичских поселенцев оковские князья могут посчитать себя вправе собирать дань с соплеменников. Тем более что на Оке отлично знают, что прежнего сильного князя в Смоленске больше нет и угрянам нечего рассчитывать на помощь. С другой стороны, потребность в дани, чтобы торговать или воевать с хазарами, у оковских князей сейчас выше прежнего…

Все это было ясно. Неясно оставалось другое: чем ей, дочери Вершины, грозит появление здесь оковского княжича Ярко и что теперь делать?

Впрочем, Лютава не чувствовала страха. И даже не потому, что такая смелая. Она хорошо помнила события конца весны и Купалы. И тогда Ярко относился к ним, детям Вершины, гораздо добрее и дружелюбнее, чем прочие оковцы. Он искренне полюбил Молинку… Молинка! Лютава прижала руку к губам, словно удерживая крик. Ведь Ярко ничего не знает о том, что Молинки давно нет в Ратиславле. Тогда, после Купалы, Лютомер обманом увез у Ярко невесту, а теперь он, как видно, явился за ней сам! Может, не только за ней, но это уже не важно.

И, осознав это, Лютава смело выступила из тени под частоколом и уверенно направилась вслед за мужчинами к братчине, куда повели Ярко с его спутниками. В ней разгорался азарт, словно в погоне за зверем-удачей; поднимались воодушевление, радость и вера в свою победу.

Она спустилась по двум ступенькам в братчину, где толпился народ, и пробралась вперед, огибая кореничей. Гостей уже усадили на лавки, двое парней усердно раздували огонь в открытом очаге, который тут был вместо более привычной печки в углу. Лютава пошла вперед и остановилась перед Ярко. Кто-то из его спутников охнул – видимо, узнал ее. Сам Ярко в это время, поднявшись на ноги, принимал чарку медовухи, которую ему с поклоном подавала большуха. Подняв глаза на возглас, он увидел Лютаву и вздрогнул. Медовуха выплеснулась из чарки и потекла по пальцам. Ярко невольно сделал шаг вперед.

– Ты? – в изумлении воскликнул он. – Лютава Вершиновна! Ты здесь? Ты… одна?

Он огляделся, и в лице его так ясно отразилась надежда прямо тут же увидеть рядом с ней и Молинку, что Лютава чуть не рассмеялась, но сдержалась и вздохнула.

– Здравствуй, Ярогнев Рудомерович! – Она поклонилась. – Ты чарку выпей, не обижай хозяев. А потом я тебе все расскажу – кто, где и зачем.

Ярко принялся торопливо пить. Лютава ждала. Рассказывать ему все она как раз не собиралась.

Наконец Ярко допил, с благодарным поклоном вернул большухе чарку и снова повернулся к Лютаве:

– Иди сюда, красавица. – Он сам взял Лютаву за руку и подвел к скамье. – Ростеня, подвинься. Садись. – Он усадил девушку рядом с собой. – Вы простите меня, хозяева ласковые! – Он поднял глаза к Божираду и его жене. – Простите меня, неучтивого! Но только я за тем и ехал, чтобы повидать… Не знал, не думал, что прямо сразу встречу…

– Ну, дело твое молодое! – обронил Божирад. Несмотря на его кажущееся добродушие, Лютава чувствовала, что хозяин недоволен.

– Сами боги тебя сюда привели, княжич Ярогнев, – заговорила она. – Сама Макошь тебе путь указала. Ты ведь за сестрой моей приехал?

– Да. – Ярко сжал ее руку. – Где она? Что с ней? Ждет меня? Хоть вы и обманули нас, увезли ее, но я не отступлюсь так просто! Ведь она обручена со мной, она моя по праву и по сердцу! Так и подумал: как зима настанет, поеду за ней! Не посмеет князь Вершина перед богами мне отказать! Ведь твой брат перед всеми, перед родом нашим и старейшинами, поклялся, что отдаст мне сестру, а сам мою сестру Семиславу в жены возьмет! Раз поклялся, значит, нет ходу назад. Вот я и приехал…

– И хорошо, что приехал! – подхватила Лютава. – Только, знаешь ли, на хороших невест охотников много. Ведь моя сестра – красавица, рода знатного, умна, приветлива, рукодельница, каких поискать! Такую любой князь в свой дом взять захочет.

– К ней еще кто-то сватается? – На лице Ярко промелькнуло беспокойство.

– А как же! Князь дешнянский Бранемер! У него две жены, а детей нет, вот он и хочет третью взять, молодую, – чтобы и собой хороша, и родом знатна. А в приданое за невестой хочет взять землю по Рессе, где волок на Неручь и оттуда дорога на Днепр. Да ему в сватовстве отказали. Он воевать пошел. Стоит с войском здесь, в истоках Рессы, возле нашего городка Чурославля. Так что ты, княжич, если хочешь нам родичем стать, помоги от врага отбиться.

– Бранемер дешнянский за нее сватается? – Ярко смотрел на нее во все глаза.

Лютава ответила только взглядом. Она поклялась бы чем угодно – слишком дорог товар, чтоб стоять за ценой, – но Ярко, к счастью, и так не усомнился в ее словах. Уже без малого полгода мечтая о невесте, которую так сильно полюбил и с которой так неожиданно быстро расстался, он был уверен, что лучше нее нет на свете и что все прочие женихи только к такой и стремятся. А зачем Бранемеру волок между Рессой и Неручью, Ярко тоже прекрасно знал. Одно к одному – такая невеста и такая земля составляют вполне достаточную причину для войны.

– Сколько ты людей привел? – спросила Лютава.

– Много. Три сотни есть. А надо – с Туреи, с Серены, с Жиздры людей соберем, кто поближе.

– Собирай, княжич, – согласилась Лютава. Она понимала, как сильно рискует: если ее обман раскроется, все это собранное войско обратится против угрян. Но сейчас главное – отбросить Бранемера, не дать ему продвинуться вперед, пока войско не соберет князь Вершина. А с Ярко договориться будет легче.

– Но только ты поклянись! – Ярко вдруг сжал ее руку. – Родителей ваших тут нет, братьев нет, но хоть ты, как старшая сестра, как волхва Маренина, поклянись, что отдадите мне ее теперь без обману!

– Клянусь Матерью Волков! – Лютава положила руку на волчьи клыки в своем ожерелье. – Помоги нам дешнян отогнать, и мы отдим тебе в жены любую из моих сестер, кого пожелаешь! Хоть меня саму возьми! – Она улыбнулась.

Конечно, от нее самой Ярко откажется. А тем временем не заметит, что она не назвала имя Молинки в своей клятве…

– Что хазары-то? – спросила Лютава. – Отбились?

– Отбились, – ответил Ярко, но без особого воодушевления. Напротив, лицо его несколько омрачилось при этих словах. – Две битвы на Воронеже были, а потом отошли они. Князь Ярослав киевский с древлянами ряд заключил и со своей стороны на хазар ударил. Они и отошли. Мы их до самого Северянского Донца гнали, полона нашего много назад отбили, лошадей взяли, оружия всякого. Миряшку убили… – добавил он погодя и потише, как будто не был уверен, стоит ли об этом говорить. – Добромера, брата нашего меньшого. Не помнишь его? Нет, ты его не видела, он с бойниками уже на Дону тогда был, когда вы… Даже жениться не успел.

Лютава вздохнула. Ей было жаль юного княжича, но в глубине души она еще раз порадовалась тому, что навстречу хазарам вышли Твердислав и Добромер оковские, а не Лютомер, Бороня, Велига и прочие ее собственные братья.

Много времени на сбор войска судьба не отвела, но еще пару дней подождать было можно. Ярко отослал гонцов назад, на реки, заселенные вятичами, призывая мужчин в поход. Самой Лютаве хотелось скорее вернуться к Чурославлю, узнать, как там дела, где Лютомер и что с ним, но она боялась оставить Ярко. Мало ли что случится?

Вечером, когда она уже собиралась лечь спать, вдруг открылась дверь из перехода, соединявшего девичью истобку с хозяйской. На ступеньки шагнул сам Божирад. Девочки расступились, пропуская отца, Лютава встала с места. Замкнутое лицо хозяина говорило, что он явился не просто пожелать гостье спокойной ночи.

Усевшись, Божирад молча кивнул в сторону лавки: садись, мол. Лютава села, выжидательно глядя на него. Он едва ли знает, что Бранемер на самом деле сватался к ней самой, а не к Молинке. И едва ли он может знать, что Молинки давно нет в отцовском доме – не желая выность на всеобщее обозрение раздор в своем роду, Ратиславичи не рассказывали посторонним о «подвигах» Хвалислава и о том, чем его вину пришлось искупать.

– Что же ты натворила-то, девица? – сказал наконец Божирад.

– Что я натворила, отец? – спросила Лютава.

– Мы тебя как гостью приняли, войско стали собирать. А ты вон что!

– Что? Не пойму, чем я вашему роду навредила? Ты объяснился бы, отец.

– А так и навредила! – Божирад хлопнул себя по колену. – Мы ведь княжича Ярогнева не в первый раз здесь видим. Он и в прежние годы к нам заворачивал. Мы ведь вятичского корня, ну и…

– Уж не собрались ли вы, кореничи, вятичам дань давать? – Лютава нахмурилась. И он еще пришел ее обвинять! – А как же клятва, отцом твоим перед Перуновым дубом данная?

– Клятва клятвой… Клятву и выкупить можно… Да мы и не говорим про то, про что ты подумала! – Божирад опомнился. – А просто обещал я дочь мою старшую, – он кивнул на Немилу, которая смотрела на них исподлобья, сидя на уголке лежанки, – отдать в жены княжичу Ярогневу. Уж три года как сговорились, да ждали, как она в возраст войдет. На эту зиму уже и срок пришел. Пятнадцать ей, чем не невеста! Я-то думал, что он за моей дочерью приехал, – а выходит, за Вершининой! И ты сама за него выйти хочешь! Непорядок! Нас, кореничей, стало быть, побоку? Да я сам тебя Бранемеру дешнянскому сейчас отвезу, и сразу войне конец!

Лютава глянула в лицо Божираду, но по этому лицу с сердито нахмуренными бровями было вовсе не заметно, чтобы он шутил.

Вот чего не хватало!

Лютава помолчала, подумала немного.

– Вот что я тебе скажу, боярин, – заговорила она. – Ссориться с князем Вершиной, его дочь силой врагу отдать – тебе это не нужно. Мой брат Лютомер за меня кому хочешь горло перервет, на то он и оборотень, сын Велеса, на то у него дружина бойников. Обидишь меня – никто из твоего рода не уцелеет, и будет на Коринке снова пусто, будто и не бывало тут кореничей никаких. А лучше мы с тобой ссориться не станем. Я сама за княжича Ярко не выйду. Если и обручится он с моей младшей сестрой, до свадьбы дело не скоро еще дойдет. Чтобы княжич в ожидании не скучал, возьмет твою дочь, раз уж она подросла. Я обещаю. Будет она ему первой женой, а родит первой сына – княгиней, глядишь, станет. Это все в руках Макоши, но обещание свое Ярко исполнит, я об этом позабочусь. Доволен? Только не встревай в эти дела сейчас. Тут и без тебя леший ногу сломит!

Божирад молчал, пристально глядя на нее. Он уже запутался в ее обещаниях, но не сомневался, что о Лютомере и его дружине она сказала правду. От оборотня и вятичский князь не спасет.

– Ладно, будь по-твоему, – пробормотал он и поднялся. – Но смотри! Обманешь – мы от нашей клятвы будем свободны!

Лютава кивнула. Освобождать кореничей от клятвы у нее нет никаких прав, и Божирад сам это знает. Но сейчас главное – чтобы он не вмешивался. А там пусть Ярко берет в жены хоть все пять его дочерей разом. Все равно Молинки для него у Ратиславичей нет…

Глава 9

А дешняне все стояли на Неручи. При них не было ни князя, ни волхва, ни даже бойников – варга Витим выпросился искать брата в лесу, и воеводы отпустили его, чтобы не мешался под ногами и не требовал немедленно выступать.

Лютомер догадывался, что дешняне будут стоять за рекой, пока не вернется их князь. Чтобы отбить у дешнян желание двигаться дальше и надежды на легкую победу, Благота придумал разложить на луговине много костров, будто здесь греется огромное войско, а дозор из бойников Хортослава пропустил Витима сего людьми, чтобы они могли это увидеть. Старинная хитрость сработала, и дешняне не двигались дальше. Но если удастся найти князя Бранемера раньше дешнян и взять в плен, то и все его войско можно вынудить уйти, не доводя дело до новых сражений и не теряя десятки, сотни жизней. Лютомер уже жалел, что не взялся за эти поиски в тот же день, но тогда он не решался оставить город. Теперь снова пришло время действовать. Вечером бойники ратиславльской Варги с волчьими шкурами на плечах, словно сумеречные духи, выскользнули из Чурославля и скрылись в лесу.

Оказавшись в чаще, Лютомер довольно легко нашел место, где расстался с Бранемером. Но тот ведь тоже не сидел все это время под кустом, и пришлось брать след. Преследователи пробирались через глухую чащобу, где не было никаких тропинок. След петлял, иной раз ходил кругами. Целую ночь и потом целый день Лютомер шел по следу. Два раза натыкались на свежее кострище – здесь Бранемер с дружиной грелся и отдыхал, здесь жарили глухарей и зайцев, подстреленных по пути. Потом нашли место ночлега, и Лютомер велел бойникам располагаться на отдых – они тоже не могли бегать по лесу сутками без устали, а здесь дешняне уже позаботились нарубить лапника для лежанок.

Лютомер сам немного посидел у костра, огражденного щитами от ветра и чужих глаз. Его тянуло в две стороны – ему нужно было искать Бранемера и нужно было как можно скорее вернуться в Чурославль. А вдруг дешняне все-таки пытаются занять город, не дожидаясь князя? Пойдут дальше? И все-таки он надеялся, что они будут дожидаться, – ради этого он и заманил Бранемера в лес. Подошло ли ополчение северных волостей, за которыми отправилась Лютава?

Посидев немного, Лютомер снова поднялся.

– Пойду посмотрю, – ответил он на вопросительные взгляды бойников. – Не могу сидеть, чует сердце – он где-то близко. Леший их кружит, я его след чую. За день они ушли всего ничего, где-то близко сейчас. Если ночью найдем, к утру в город вернемся, и тогда уже все дешняне в наших руках будут.

– Так чего, собираться? – уныло спросил Хортомил.

– Вы сидите. Если найду, вернусь за вами.

Оставив снаряжение и одежду за кустом, дальше Лютомер двинулся белым волком. Когда он шел один, передвигаться на четырех лапах ему было удобнее и быстрее. Живой метелью, заблудившейся в темном и мрачном осеннем лесу, он быстро пробирался между деревьями, перелетал через завалы бурелома, и чутье оборотня указывало ему верный путь.

В черноте ночного леса замерцала искорка. Где-то далеко за деревьями горел костер. Едва ли какой охотник или лесоруб станет ночевать под открытым небом в начале зимы, а значит, это были они, те, кого он искал. Подойдя ближе, Лютомер замедлил ход и удвоил острожность. Бранемер мог выставить дозоры вокруг своей стоянки – он ведь тоже не дурак и понимает, что его будут искать не только свои.

Ползком белый волк подобрался совсем близко и замер шагах в двадцати. Бранемер с дружиной расположился не на поляне, а просто на кусочке леса, где деревья росли не так густо. Тут горел костер, стоял шалаш – скорее даже не шалаш, а низкий, но широкий навес из жердей и еловых лап. Стоять или даже сидеть под ним было нельзя, зато лежа там могло укрыться от дождя и ветра более десяти человек. Сам Лютомер, со своими бойниками во время походов ночуя в лесу, тоже сооружал нечто подобное. Человек десять спали вокруг костра прямо на лапнике, завернувшись в плащи и подложив под себя толстые стегачи, еще пятеро или шестеро несли дозор, расположившись под деревьями вокруг стоянки.

Самого князя нигде не было видно. Вероятно, он находился в шалаше. Лютомер помедлил немного, прикидывая, как лучше поступить. Надо вернуться за своими и как можно быстрее привести бойников сюда. По численности они примерно равны Бранемеровым кметям, и внезапность нападения решит дело в пользу угрян.

Так же ползком он двинулся обратно, прочь от света костров.

И вдруг что-то огромное, темное выросло у него на пути. Лютомер мигом вскочил на четыре лапы, тело приготовилось к драке, клыки обнажились – перед ним стоял огромный бурый медведь. Откуда здесь, возле людей и огня, лесное страшилище, которому уже полагается целый месяц смотреть зимние сны? И тут же его пронзило ощущение, что это не простой медведь. От него исходила колдовская мощь, и белый волк отпрянул. Медведь опустился на четыре лапы, нагнул голову, шагнул вперед и зарычал.

– Что ты здесь ходишь? – понял Лютомер. – Завел в чащобу, так теперь ходишь, вынюхиваешь? Уходи, пока цел.

Яровед! Лютомер прекрасно помнил дешнянского волхва, приезжавшего к Лютаве, и теперь узнал его так ясно, как если бы тот стоял перед ним в человеческом облике. Уровень посвящения Яроведа допускал оборотничество, и дивиться тут нечему.

Лютомер попятился. Даже если прыгнуть и впиться в горло, медведь успеет сломать волку хребет еще до того, как умрет. Цена победы в этой встрече была все же не столь высока, чтобы рисковать жизнью. Позвать на помощь окрестных волков? Пока добегут…

А медведь вдруг кинулся на него, и Лютомер метнулся в темноту. Его задачей сейчас было только унести ноги. Всей шкурой ощущая, как в каком-то шаге позади ломится через подлесок могучая туша, белый волк летел стрелой, едва касаясь лапами земли. На его счастье, участок леса здесь был труднопроходимый, и там, где волк перепрыгивал через бурелом или проскальзывал снизу под ветками, медведю приходилось прорываться напролом. Поначалу он отставал немного, но разрыв увеличивался, и Лютомер летел, не оглядываясь, зная, что плохо же ему придется, если его догонят.

Поняв, что отстает, медведь вскоре прекратил погоню, но Лютомер так и бежал, не останавливаясь, до того самого места, где оставил бойников, петлял, путая и заметая следы. Выбежав на поляну к своему костру, он мог только дышать, вывалив язык, и мотать головой. К счастью, Дедила и так его понял – а может, не понял, но решил на всякий случай поднять людей.

Отдышавшись, вернув себе человеческий облик и вооружившись, Лютомер не мешкая повел дружину назад к дешнянам. Внезапного нападения не получилось – несомненно, Яровед поднимет тревогу. Но все же бойники высказались за то, чтобы попытать счастья. Для многих из них эта попытка могла обернуться смертью, но это никого не заставило отступить – каждый воин помнит, что может не вернуться из битвы, но разве это повод заранее сложить оружие?

На месте прежней Бранемеровой стоянки уже было пусто. Еще стоял шалаш, но костер погас и люди исчезли.

Лютомера это не смутило: он ждал, что дешняне поднимутся, а уйти далеко они не могли. След от двух десятков человек для него был хорошо ощутим, и Лютомер повел бойников дальше через лес. Все держали наготове оружие и щиты, а Лютомер шел впереди всех шагов на десять, опасаясь засады и надеясь учуять ее издалека.

А приходилось торопиться: Яровед, пользуясь своими способностями, все же совершил нечто, почти невозможное для простого человека: нашел в чужом бескрайнем лесу маленький отряд и теперь вел его к Неручи, то есть ко всему остальному войску. Если Бранемер выйдет к войску раньше, чем угряне его догонят, то им придется вернуться и удовольствоваться тем, что все же несколько дней дешняне из-за этого потеряли. А там подмога подойдет, и угряне смогут сразиться с дешнянами на равных, что уже немало.

Потянуло холодной влагой, впереди показалась река. Местами на ней уже лежал темный от проступившей воды, ненадежный ледок. Яровед все-таки вывел Бранемера на Неручь.

Оставалась последняя возможность. Бросив след, Лютомер повел бойников прямо через лес – в том самом месте, где Неручь делала петлю вокруг Медвежьей горы. Срезав путь, однажды показанный ему Мыслятой, Лютомер выскочил из леса снова возле реки и, быстро обнюхав ближайщие окрестности, убедился, что Бранемер тут еще не проходил.

Тем временем рассвело. В погоне прошла вся ночь, люди, почти не спавшие и не отдыхавшие толком уже сутки, держались из последних сил, да и сам Лютомер чувствовал себя утомленным. Но делать было нечего. У него оставалась последняя возможность не допустить встречи Бранемера с его войском.

Устроившись в кустах у опушки, угряне стали ждать. Они даже успели немного передохнуть, прежде чем из-за поворота тропы показались дешняне.

Тех действительно оказалось чуть меньше двух десятков. Собиравшиеся еще позавчера на битву, все они были в стегачах, со щитами, полностью готовые сражаться. Впереди виднелась плечистая фигура Бранемера, а рядом с ним шагал волхв, с посохом в руке и медвежьей шкурой на плечах.

– Волхва не трогать, – шепнул Лютомер Дедиле. – Передай.

Десятник по цепочке передал приказ, но потом с сомнением покачал головой:

– Зря ты его жалеешь. Этот корешок поопаснее иных вояк будет.

– Я его не жалею. Но если на Велесова волхва руку подниму, Велес меня своей помощи лишит. Да он не вооружен, сам в драку не полезет. А князя, если взять не получится, – бейте.

– Чего жалеть – мы его сюда не звали! – сказал Лесога и сплюнул.

Дешняне были близко, и бойники задержали дыхание, пропуская их вперед. А когда те прошли мимо, Лютомер наконец вскочил, издал протяжный вой и первым бросился вперед по тропе. Дешняне едва успели оглянуться на вой и шум множества тел, спешно продирающихся через ветки, как на них обрушились мечи, копья и топоры. Благодаря защитному снаряжению и щитам, которые у многих висели как раз на спинах, под первым ударом упали человек пять, а остальные выхватили свое оружие и стали защищаться.

На тропе, в тесноте между опушкой и обрывом Неручи, закипела битва. Противники стоили друг друга в силе и выучке, снаряжением те и другие тоже не уступали противнику, но благодаря внезапности нападения угряне потеснили дешнян. Прижатые спиной к лесу, те спотыкались о корни и коряги, а угряне не упускали возможности для мгновенного точного удара. В битве значение, спасительное или губительное, имеет сущая мелочь: споткнулся о кочку, кожаная подошва башмака проскользила на влажных листьях, и вот человек уже упал, открылся, на короткий миг потерял равновесие – и этого достаточно хищному клинку, чтобы ужалить, ранить, ослабить и добить в следующий миг.

– Эй, князь Бранемер! – кричал Лютомер, орудуя мечом и пробиваясь к мощной фигуре в буром стегаче. – Я здесь, это я, Лютомер ратиславльский! Иди ко мне! Тебе что-то надо на моей земле! Иди, расскажи мне, какого лешего тебе здесь надо!

Между ними образовалось пустое пространство, и два вождя сошлись лицом к лицу. Бранемер был и старше, и выше ростом, и более могучего сложения, но Лютомера отличала почти нечеловеческая ловкость, быстрота движений, закаленная долгим опытом точность ударов и умение предугадывать действия противника.

Оба были вооружены мечами, каждый держал на левой руке щит, что почти уравнивало их возможности. Они быстро обменивались выпадами, и каждый, приняв на щит удар противника, немедленно отвечал своим, пытаясь пробить защиту в тот миг, когда противник, вынеся руку со щитом вперед, не успеет ее вернуть и полностью закрыться. Более быстрый и ловкий, Лютомер несколько раз пробовал ударом ноги в щит лишить дешнянина равновесия, но тот устоял. Сам он, в свою очередь, не раз пытался, надавливая своим щитом, сбить с ног Лютомера, и тогда тот был вынужден ускользать и отскакивать назад – более тяжелый, дешнянский князь в этом приеме наверняка добился бы своего.

И вдруг Лютомер почувствовал, что теряет силы. Кто-то третий вмешался в поединок, причем отнюдь не на его стороне! Со стороны Навного мира кто-то невидимый набрасывался на него, отхватывая по куску силы, и Лютомер невольно шатался, еще пока меч Бранемера не касался его щита.

В поединке все решают мгновения. Лютомер понимал это лучше, чем кто-либо другой. Ему приходилось смотреть сразу и в Явный мир, и в Навный – это даже для него оказалось слишком. Тем более что своего тайного противника он не мог разглядеть – кто-то небольшой, но ловкий и очень опасный, вился вокруг, отвлекал и ослаблял, вытягивал силу, пытаясь сделать его легкой жертвой Бранемерова меча.

Он мог бы позвать на помощь братьев – Черного Ворона и Огненного Змея. Но он просто не успел о них вспомнить. В душе сам собой родился призыв к тому единственному существу, которое жило там всегда, к тому, к кому все его мысли первым делом устремлялись и в горе, и в радости…

Чурославль в эти ночи тоже не спал. Во всех постройках, включая бани и курятники, сидели и лежали люди – воины, женщины, дети, старики, бежавшие сюда из ближних сел. Прямо между землянками горели костры, везде виднелись коровы, лошади, свиньи – никто не хотел бросать скотину. Свободного места не осталось буквально ни ладони. Долго так выдержать было невозможно, и угряне знали, что ближайшие день-другой все решат. Они либо прогонят врага, либо все станут мертвецами и пленниками.

В полдень дозорные на валу подняли тревогу.

– Войско! Войско идет! – пролетело над головами толпы.

Все зашевелились, заволновались, мужчины хватали оружие, женщины – детей. Никто еще не понял, вражеское это войско или дружеское, и народ теснился у ворот и частокола, тянул шеи, задавал вопросы.

Войско шло не от Неручи, откуда должны были появиться дешняне, а, наоборот, с низовий Рессы.

– Княжна наша там! – крикнул вдруг Чуромил, первым заметивший в первых рядах приближающегося войска женскую фигуру верхом на коне. – Волчья Мать! Она это!

– А кто с ней-то? – Боярин Благота, который под старость стал хуже видеть, щурился, пытаясь рассмотреть ее ближайших спутников. – Кто у них воевода?

– Да это… Как бы не Ярогнев вятичский… – упавшим голосом ответил ему сын.

В Чурославле несколько раз видели Ярко, как и других членов семьи Святомера оковского – те бывали в этих краях, собирая дань, а однажды всем родом ходили на полудень воевать князя Радима. Так что узнать Ярко в лицо Благота мог, не мог он только предположить, что означает его появление здесь.

– Что же он – в полон ее взял, что ли? – проговорил Благота.

– Так что делать будем – ворота закрывать или войско выводить? – с беспокойством спросил его сын.

Но тут Лютава приветственно замахала рукой, и чурославльцы с облегчением поняли, что опасности нет.

Вятичское войско расположилось станом вокруг Чурославля, поскольку в город нельзя было впихнуть даже курицу, а не то что человека. Для переговоров сам Благота с родичами явился в гости к Ярко, для которого поставили шатер.

– Где Лютомер? Что о нем слышно? Где бойники? – сразу стала спрашивать Лютава, как только поздоровалась с Благотой и коротко рассказала, что к чему.

– Да ничего не слышно! – Боярин развел руками. – Как ушел он в лес прошлой ночью, всех своих забрал, сказал, будет Бранемера искать. Пока не слышно ничего. Ты бы погадала – ты-то его скорее найдешь.

– А его войско? – спросил Ярко. – Где оно? Близко?

– На волоке, говорят, остановилось. Князя своего искали – в лесу, слышь, заплутал! А теперь пусть бы и нашелся – с такой-то силищей у нас хрен им теперь сосновый, а не Чурославль!

Однако, хоть Благота принял вятичского княжича с честью и усадил в братчине к столу, тот был не настроен задерживаться, а предпочитал сразу двинуться дальше.

– Что я здесь топтаться буду? – говорил он. – Пока дешняне про нас не знают, надо вперед идти. Если ты со мной пойдешь, еще лучше будет. Перейдем волок, ударим на них, пока не ждут, разобьем, полон возьмем – половина ваша, половина моя. Можно и вперед пройти, там еще добыча будет. А повезет – всю землю дешнянскую завоюем. Тогда вам – по ту сторону Болвы, а нам – по эту. Идет?

– Что ты меня спрашиваешь? – Благота с беспокойством глянул на Лютаву. – Это с князем Вершиной разговаривать надо. А мне чужие земли делить не к лицу.

– Это они сейчас чужие. А потом наши будут.

– Был бы хоть Лютомер здесь – с ним бы тебе и договариваться.

Оба посмотрели на Лютаву. Она открыла было рот, чтобы ответить… и тут ее внутреннего слуха достиг отчаянный призыв. Брат позвал ее – и она застыла с приоткрытым ртом и остановившимися глазами. Благота и Ярко переглянулись, боярин понимающе двинул бровями. Ярко даже немного растерялся – угренская княжна вдруг словно потеряла сознание, исчезла из собственного тела, забыв его на этой лавке, как ненужный плащ.

Примерно так оно и было, – ощутив, с какой силой отчаяния Лютомер зовет ее на помощь и какая сильная опасность ему грозит, Лютава буквально выпрыгнула в свое «навье окно», в прыжке принимая облик серой волчицы, чуть хромающей на левую заднюю лапу. Но ни хромота, ни какие-либо силы в мире не могли сейчас задержать ее – серой молнией она мчалась по тропам незримых туда, где ее брат нуждался в ней. Призыв вел ее, как по ниточке.

И она увидела их – белого волка и бурого медведя. Она сразу поняла, что этот медведь – дух князя Бранемера. Весь род Витимеровичей был тесно связан со служением богине Ладе, и дух их, выходя на тропы Навного мира, принимал облик посвященного ей животного. Но сам Бранемер, не будучи волхвом, не мог выходить из тела на самом деле – так отражалась в Навном мире та схватка, которую они сейчас вели наяву.

Но здесь был и кое-кто третий. Возле бьющихся волка и медведя крутилась собака – среднего размера, рыжевато-бурая, с гладкой шерстью и вислыми ушами. Лютава отлично помнила, где видела эту собаку, – в пещере зверозмея! Именно такой облик на тропах Навного мира принимал дух Галицы. И теперь она была здесь! Выискивая подходящий случай, она кусала волка за лапы, совалась, заставляя споткнуться. Он отмахивался, огрызался, но не мог отогнать ее как следует, поскольку все его основные силы и внимание приковывал к себе медведь.

Беззвучно, как сама воплощенная ярость, Лютава бросилась на собаку, собираясь растерзать ее на месте. Уже в последний миг собака мельком заметила ее приближение и рванулась в сторону. Зубы волчицы лязгнули у нее над ухом, а собака юркнула куда-то вниз и пропала. Вышла из Навного мира вовсе. Вернулась в человеческое тело. А где это тело – Лютава очень хотела бы знать.

Она оглянулась – белый волк лежал поверх медведя, вцепившись зубами в загривок. Медведь был неподвижен, хотя жив, – видимо, в Явном мире Бранемер уже не думал о сопротивлении.

И Лютава медленно, острожно закрывая за собой двери, вернулась в Явный мир и в свое тело. Перед глазами снова появились Благотина братчина, огонь в очаге, озадаченные и обеспокоенные лица боярских сродников.

– Что с тобой? – обратился к ней Ярко. – Говорила и вдруг будто заснула сидя.

– Все хорошо. – Лютава с облегчением улыбнулась. – Мой брат Лютомер одолел. Теперь можно и вперед идти хоть до самой Десны – никто нас больше не остановит!

Лютомер, избавившись от досадной помехи, снова сосредоточил все внимание на поединке в Явном мире. Бранемер уже начал выдыхаться – его мощь против слишком ловкого оборотня ничего не давала, а Лютомер все так же вился вокруг, выискивая возможность для единственного верного удара. И нашел. Собравшись с силами, он нанес неожиданно мощный удар щитом по щиту, сбил его в сторону и рубанул мечом по плечу Бранемера.

Плечи дешнянского князя защищали стегач, кольчуга да еще и край стеганого подшлемника. Рана была не слишком глубока, но от силы удара и мгновенной боли Бранемер покачнулся и на миг замер. А Лютомер, не делая ни малейшей остановки, нанес второй удар, по шлему.

Пробить шлем мечом нельзя, но самим ударом дешнянский князь оказался оглушен и упал без сознания. Лютомер выпустил меч, схватил щит обеими руками и замахнулся, чтобы ударить кромкой щита по спине противника и тем покончить с ним, но краем глаза уловил в воздухе быстрое движение и пригнулся, метнулся в сторону, закрывшись щитом, который так кстати оказался в руках. Кто-то из дешнян, видя почти неизбежную гибель своего князя, не выдержал и метнул боевой топор, хотя вмешиваться в поединок вождей было нельзя. Сердце не выдержало – Бранемера в дружине любили.

Топор полетел мимо, не причинив вреда, но Лютомер за эти мгновения опомнился. Дешнянский князь лежал перед ним без чувств и находился в полной его власти – хотя бы еще несколько мгновений. Убить он еще успеет, зато живой дешнянский князь может оказаться ему полезнее, чем мертвый. Ведь этим ударом он не уничтожит все войско, а вот повод к мести наследникам убитого князя даст неоспоримый.

Поэтому Лютомер только приставил нож к шее Бранемера и быстро огляделся, выискивая, нет ли еще какой опасности.

Остатки дешнянских кметей – человек пять или шесть, кто еще оставался на ногах, – собрались на одной стороне тропы, и впереди всех стоял Яровед с поднятым посохом, словно сам собрался драться. Бойники, числом чуть побольше, человек восемь, стояли напротив. Пространство битвы усеивали тела, разбитые щиты, брошенное оружие, но некоторые из тел шевелились – Бережан пытался ползти к своим, стиснув зубы и зажимая окровавленной рукой рану в бедре. Как всегда – под край щита пропустил…

– Стой, стой! – кричал Яровед. – Не убивай! Посмотри, волк ты угренский, вокруг посмотри!

Лютомер послушался и огляделся. Со стороны нижней Неручи на тропе появились вооруженные люди, причем по юным лицам большинства и по волчьим шкурам на плечах тех, кто постарше, Лютомер узнал бойников. Но не своих и не Хортославовых бойников чурославльской волости. Скорее всего, это бойники с Десны – еще бы, как же они могли остаться дома, когда сам князь идет воевать! И их насчитывалось около пяти десятков. Против восьми или девяти человек, оставшихся у него. Задние напирали, но передние не решались приближаться, хорошо видя блестящее железо клинка, прижатое к беззащитному горлу их бесчувственного князя.

– Эй, ты! Оставь его! Отойди, кому говорю! – крикнул какой-то молодой, повелительный, дрожащий от гнева и волнения голос.

От толпы бойников к нему шел молодой «отреченный волк», чем-то неуловимо похожий на Бранемера.

– А ну стой! – в свою очередь приказал Лютомер и вздернул голову Бранемера повыше, держа за ремень шлема. – Разбежался!

Дешнянский варга остановился. Видно было, что даже в таком угрожающем положении он привык скорее распоряжаться, чем принимать чьи-то распоряжения.

– Ты кто такой?

– Я-то кто? – Молодой упер руки в бока. – Я – варга Витимер, брат дешнянского князя Бранемера. А ты – я знаю кто! Отойди от моего брата! Если тронешь, от городишки твоего и следа не останется, а с тебя самого я шкуру живьем спущу, так и знай!

– Так твой брат тебе живым не нужен? – Лютомер усмехнулся, стараясь сделать это как можно гнуснее и гадостнее. – Молодец, парень, соображаешь! Я его сейчас зарежу, а ты князем дешнянским станешь. Все видели – ты за него бился, как Змей Горыныч, да не судьба! И престол твой, и честь без урона.

– Да как ты смеешь! – Витим в негодовании шагнул вперед, но Лютомер повернул нож, и блеск железа заставил княжича остановиться. – Отпусти его!

– Ты своей челяди приказывай. А меня просить надо. И повежливее. Я ведь и постарше тебя буду, и земля здесь моя.

– Дай я с ним поговорю, Витим. – Вперед вышел Яровед и отстранил молодого воеводу. – Не огрызайся, варга Лютомер. Зарежешь ты его, да и сам недолго проживешь. Лучше давай подобру-поздорову договоримся.

– А я разве против? – Лютомер повел плечом. – У меня товар, у вас купец. – Он хмыкнул. – Хотите своего князя живым получить – забирайте. Только пусть мне его брат поклянется, да и ты тоже слово дашь, что забираете вы свое войско и уходите, откуда пришли. И чтобы больше за волок – ни ногой.

– Никогда! – крикнул Витим. – Чтобы так уйти! Да он сам меня потом со свету сживет! Яровед, не соглашайся!

– Было бы кому сживать. – Лютомер опять усмехнулся. – Ты подумай, волхв, на то ты и мудрый человек. У меня ведь тоже не один Чурославль за спиной. Вот-вот подойдет войско, сестра моя поехала за ним. Не захотите добром уйти – и князя потеряете, и из войска ни один домой не вернется. Стоит оно того?

Говоря все это, он с замиранием сердца ждал, что вот-вот его перебьют и он узнает, что все уже случилось: Чурославль взят и разорен, войско с верховий подошло и разбито, сестра в плену… Нет, тогда бы ее уже ему показали. Или не успели привести?

Но Яровед и Витим молчали, только бойники у них за спинами негромко гудели: передние ряды напряженно прислушивались к переговорам, задние, которым было не слышно, переспрашивали, что там.

Соединенное войско угрян и вятичей двинулось вперед – прошло вдоль Рессы, свернуло на тропу волока, которая, проходя по водоразделу, выводила к Неручи. В обычное время здесь, между истоками двух рек, было довольно-таки топко, и боярин Благота много сил тратил на поддержание гати в рабочем состоянии, но сейчас все замерзло и двигаться можно было без особого труда. На неширокой тропе войско растянулось, мужчины каждого рода держались особой кучкой, одна родовая дружина топала за другой. Дальние родичи или соседи перекрикивались, подбадривая друг друга.

Их приближение для дешнян не стало неожиданностью, поскольку воеводы держали на тропе неусыпные дозоры. Забеспокоились птицы, пробежали со стороны Рессы два-три вспугнутых зайца – дозорные затрубили в рог, и из-за леса им ответил чужой рог – словно принимал вызов. Дешняне, спешно вылезая из шалашей и шатров, бросали ложки, оставляли на огне котлы с недоваренной кашей – поесть не дали, сволочи, перед битвой! Тем не менее воеводы успели поднять и собрать своих людей и даже выдвинули войско немного вперед – до луговины.

И как раз в это время из леса на другом краю луговины показались первые вражеские ряды.

Завидев врага, княжич Ярко, ехавший первым, взмахнул рукой, призывая дружину остановиться. Затрубил рог, но угряне его рога не знали, а что там впереди – не видели. Задние напирали на передних, раздались возгласы.

– Что там, что? Вороги? Пора уже?

Полностью готовый к бою, Ярко снова поднял руку и медленно двинулся вперед, призывая вождей противника к переговорам. Благота, как старший среди угрян, торопливо догонял его. Они вглядывались в бородатые лица дешнян и пытались узнать среди них Бранемера, но того, кажется, не было. Главные здесь, видимо, вот эти двое – оба уже в годах, лет сорока с лишним, но еще крепкие, один даже в шлеме и с боевым топором, второй в меховой шапке, зато с мечом. Вероятно, это Бранемеровы родичи и воеводы. А самого его действительно нет.

– Кто вы такие? – спросил Ярко, подъехав к дешнянам шагов на пятнадцать. Его собственная дружина уже приготовила луки и держала дешнян на прицеле, те сделали то же, но ни Ярко, ни дешнянские вожаки пока оружия не доставали. – Я – Ярогнев, сын оковского князя Рудомера. А кто вы?

– Далековато ты от Оки залетел, сокол, – отозвался Дубровец. – Что ты здесь потерял?

– А вы, я вижу, князя Бранемера потеряли и не найдете никак? – Ярко усмехнулся.

– Будет надо, мы вам и без князя наваляем по самое некуда, – отозвался Повада.

– Да уж вы наваляете! – отозвался Благота. – Что же вы творите, Витимеровичи? С войском на нашу землю пришли, наших данников разграбили. Или мы с вами не одного кривичского корня? Или не ходим все под рукой князя смоленского? Как же вы, все ряды забыв, на своих же братьев воевать идете?

– Нету больше смоленского князя никакого! – грубовато ответил Повада. – Да ты, Благота, со своего рыльца-то пушок очисти, а потом будешь нас попрекать, что-де род и племя забыли дешняне. Или с тобой не оковский княжич рядом? Что-то и вы не со смолянами теперь дружите и меды пьете, а с вятичами!

– Мало, что ли, мы с тобой медов выпили, Повада? Или плохо тебе наливали? – Благота с трудом мог увидеть врага в этом человеке, с которым они, бывало, не раз пировали вместе, в основном в Усть-Чиже во время Ладиных праздников, но иной раз и в Чурославле тоже.

– Вы первыми с вятичами дружбу завели, – обвиняюще сказал Дубровец. – Мы и не верили было, а теперь сами видим – правда. Вы с ними породниться хотите, а коли так, нам от вас ничего хорошего ждать не приходится. Или не так? Скажи ты, сокол ясный, – с какой такой радости ты Благоте воевать помогаешь? – обратился он к самому Ярко.

– Я обручен с дочерью князя Вершины, – чуть поколебавшись, ответил тот.

– Вот! – разом воскликнули оба дешнянских воеводы.

– Но я слышал, что князь Бранемер тоже хочет взять ее в жены?

Повада с Дубровцем промолчали и переглянулись. Они уже заметили среди дружины Лютаву верхом на лошади и, естественно, подумали, что речь идет о ней и что именно с ней Ярко обручился. А это стало для них новостью! Ни хазары, с которых все началось, ни купец Провид, которого Бранемер засылал на разведку, ни сама Лютава, когда отказывала Бранемеру, ни словом не обмолвилась о том, что обручена с оковским княжичем. Возможно даже, что тогда, месяц назад, этого обручения еще не случилось, а может, она не захотела сказать. В самом деле, кто они ей, дешняне, чтобы она стала раскрывать им все тайны своей судьбы? Посторонним про обручение не рассказывают, опасаясь сглазу, поскольку невеста, как и всякий человек на переломе судьбы, для порчи особенно уязвима. Но разве есть какие-то причины, по которым ее таинственным женихом не мог оказаться оковский княжич Ярко? Красивый, молодой, удалый, знатного рода, будущий князь!

А подобное обручение очень сильно меняло дело, и воеводы прекрасно это понимали. Отбивать девицу у ее отца – это одно. А у отца и в придачу у жениха из сильного рода, стоящего во главе многочисленного племени, – совсем другое. Тоже зная, сколько вятичских родов проживает на полуночных и восточных рубежах их земли, дешняне понимали, как опасна для них вражда с вятичскими князьями. Знай они об этом обручении заранее, никогда сродники не дали бы Бранемеру согласие на это сватовство и поход.

– Если князь Бранемер тоже к ней сватается, то кинем жребий о девице. – Ярко правильно понял их смущенное молчание и показал концом копья на землю впереди себя, намекая, какого рода жребий имеет в виду. – Мне бы с самим Бранемером сражаться пристало, но если нет его, то пусть его ближайший родич против меня выходит.

Воеводы еще раз переглянулись, потом Повада шагнул вперед.

– Ну, коли так, я выйду! – объявил он, взвешивая на руке щит и топор. – Я князю Бранемеру стрый, могу за него биться.

– Стой! – вдруг раздался со стороны лесной чащи еще один голос. – Стой, Повада! Я сам здесь.

Передние ряды того и другого войска, кто только смог его услышать, обернулись и увидели, как из леса выходит несколько человек. В том, кто шел первым, дешняне сразу узнали своего князя. Выглядел он изможденным, правую руку нес на перевязи перед грудью.

В первый миг народ замер от неожиданности, и в тишине было ясно слышно, как радостно вскрикнула Лютава. Рядом с Бранемером она увидела своего брата – он тоже выглядел усталым и осунувшимся, но по его лицу Лютава сразу угадала, что таинственный поединок в лесу он выиграл и они одержали победу.

Знай Лютомер, что княжич Ярко с целым войском в пять сотен копий и топоров явится к ним на помощь, он потребовал бы от Бранемера гораздо большего, чем просто уйти. А если бы тот не соглашался, то с такими силами можно было и повоевать в дешнянской земле. Но поздно – Лютомер и Бранемер заключили между собой договор если не о дружбе, то хотя бы о прекращении войны, и теперь Лютомер был обязан отпустить дешнянского князя восвояси вместе со всем его войском. Правда, как намекали иные горячие головы, вятичский княжич мирных обетов никому не давал, но Ярко не решился без разрешения старших в роду ввязываться в войну на чужой земле, тем более что угроза для его невесты, как ему представлялось, теперь миновала. Заключение каких-либо договоров без князя Вершины было невозможно, но противники обязались соблюдать мир, пока князь Вершина не назначит встречу, на которой все будет обговорено и оба князя решат, как племенам угрян и дешнян жить дальше – искать ли покровительства смоленских либо вятичских князей или справляться самостоятельно.

В первые дни в Чурославле и вокруг царила радостная неразбериха. Сельчане скоро тронулись по домам – жить в чужих хлевах с детьми и собственной скотиной было слишком утомительно, и жажда поскорее оказаться дома перевешивала даже опасения, что враги вернутся. Тем более воеводы держались мнения, что если те и вернутся, то уже не этой зимой. А до лета князья между собой как-нибудь да разберутся. Зря, что ли, мы им дань платим?

На дворе Благоты, в братчине и даже беседе, на этот раз занятой мужчинами, толпились старейшины окрестных родов и пришлые воеводы. Все наперебой рассказывали друг другу о своих приключениях – кто где и как успел или собирался повоевать, а потом, когда подходили новые слушатели, рассказ начинался сначала, что вовсе не надоедало расскачикам.

Наибольшим успехом пользовалось повествование Мысляты. Староста Медвежьего Бора и впрямь мог собой гордиться – он возглавил одно из двух состоявшихся сражений и с честью выполнил свой долг, опрокинул передовой отряд противника и тем самым дал Лютомеру возможность лишить дешнянское войско предводителя и задержать до подхода помощи. На груди Мысляты красовалась золотая гривна, ранее принадлежавшая дешнянину Триславу и подаренная старейшине Лютомером в честь его ратных заслуг. Кроме того, Лютомер обещал немедленно по возвращении домой добиться у отца для Мысляты права самому собирать княжескую дань с Неручи, и многие уже начали называть старейшину медвежеборцев «боярин».

Гонцы, посланные Благотой еще вчера, к вечеру вернулись и доложили, что дешнянское войско действительно уходит вниз по Неручи. Еще несколько дней войско выжидало, но тревожных вестей не поступало, припасы кончались, и Благота распустил ополчение по домам – сначала коринское, а потом и свое. Луговина опустела, и только многочисленные кострища, высохший лапник от шалашей и всякий мусор напоминали о том, что здесь чуть не приключилась война.

Уехал домой и Мыслята, торопясь восстанавливать разобранное хозяйство и показать золотую гривну домочадцам, которые пережидали напасть в тайном убежище среди болот. Провожая его и передавая поклоны и пожелания «жене твоей молодой», Лютава думала, что Далянка, хоть и поступила не по обычаю, в выборе не ошиблась. Пожалуй, когда боярин Немига узнает, к кому ушла его дочь, он не станет упрекать ее за такое родство.

Убедившись, что дешняне ушли, и выждав на всякий случай еще несколько дней, Лютомер и Лютава с бойниками собрались домой, в Ратиславль, чтобы отвезти князю Вершине дань и проводить Ярко. После всего случившегося смерть Арсамана и недовольство Замилы казались такой ерундой, что ради этих мелочей не стоило откладывать возвращение.

Большую часть своего войска Ярко отправил прежним путем, по вятичским землям, под предводительством младшего брата, семнадцатилетнего Дедогнева, а сам поехал в Ратиславль только с ближней дружиной из двух десятков человек.

Вести с собой на Угру большое чужое войско было никак невозможно, это понимали и Лютомер и Лютава. Ведь они опять обманули Ярко. Лютава в душе сочувствовала парню, который пришел так вовремя и так помог им, хотя Лютомер одобрил все, что она сделала.

– Теперь и правда придется с ними невестами меняться, – сказал он. – Молинки нет, ну, отдадим другую какую-нибудь, Русавку или Велицу. А у оковских невесту возьмем для Борони.

– Может, все-таки для тебя? – намекнула Лютава. – Ты, братец, не тянул бы лису за хвост. Что там осталось-то? Три месяца было, теперь уже два осталось. Раз такие дела пошли, ты не ждал бы, пока у отца другие наследники найдутся. От Хвалиса едва избавились, а ты еще хочешь такую знатную невесту Бороне отдать!

– Да я бы взял ее. – Лютомер не поднимал на нее глаз, поскольку им обоим было тяжело говорить об их будущей раздельной жизни. – Но… двух невест из одного рода за себя нельзя, а…

– Мать Марена! – шепотом ужаснулась Лютава и прижала руку к щеке. – Ты все еще думаешь… про нее?

Лютомер промолчал.

– Отбить хочешь? Украсть? – продолжала Лютава. – Она ведь не рукавица – просто так не возьмешь. Уговорить еще надо. Да и Святко просто так жену не отдаст. Это что же ты нам за жизнь всем готовишь, братец любезный? Так мы не хотели с вятичами воевать, из шкуры вон лезли – а все-таки на войну нарвемся!

– Это судьба отца моего, куда я от нее денусь? Может, исхитримся как-нибудь, чтобы без войны. Мы ведь ничего еще не знаем, как все сложится. Давай подождем. Там и видно будет.

На следующее утро Лютомер с бойниками, Лютава и Ярко выехали из Чурославля вверх по Рессе, назад на Угру.

Глава 10

Везде по пути они заставали уже готовых к походу мужчин, выбравших себе подходящее оружие и набравших съестных припасов, – ожидали только прихода княжеского войска, чтобы присоединиться к нему. Нечего и говорить, как радовались люди известию, что воевать не придется и можно спокойно вернуться ко всем зимним делам.

Впереди себя они послали гонцами двоих бойников, Теребилу и Тишату, чтобы на Угре не слишком пугались множества вооруженных людей и не бежали в леса, не разобравшись, а есть ли опасность. Поэтому в Ратиславле обо всем произошедшем узнали на несколько дней раньше, чем приехали Лютомер и все его спутники.

Князь Вершина, спешно собиравший войско по всей своей земле, облегченно вздохнул и только принялся раздумывать, стоит ли все же отдать за Ярко одну из младших дочерей. Такое родство ему не нравилось, но если уж дело дошло до войны с дешнянами, союзник нужен. Если взамен взять невесту из Святкиного рода, то ничего унизительного в таком союзе не будет, тем более что можно заранее оговорить, чтобы воевать с хазарами угрян не звали. Куда нам хазар воевать, с ближайшими соседями разобраться бы!

А вот кто совсем не обрадовался скорому возвращению Лютомера, так это Замила. От Хвалиса по-прежнему не было вестей, а проклятый оборотень, которого с таким трудом удалось выдворить из Ратиславля, возвращается, да еще с победой, с сильным союзником! Уловив из разговоров мужчин, что вскоре ожидается свадьба Лютомера с дочерью Святко – ведь о его истинных замыслах никто, кроме Лютавы, не знал, и все предполагали, что он возьмет выгодную невесту себе, – Замила совсем пала духом. Вот-вот проклятый оборотень вернется в род, женится на княжеской дочери, и тогда уже никакие силы не сдвинут его с места наследника. Только смерть – но с Мареной его сестра, волхва и жрица Темной Матери, сумеет договориться! И на что тогда надеяться Хвалису? Какой опасности она, Замила, подверглась, согласившись участвовать в этой кутерьме с отравленным поясом, – но толку никакого не вышло, да и сама Галица, хитрая холопка, обещавшая молочные реки в кисельных берегах, исчезла без следа, как дух!

Думая об этом день и ночь, не имея рядом ни одной души, чтобы поговорить и посоветоваться, Замила совсем извелась, утратила покой, так что даже князь Вершина спросил, не заболела ли часом, душенька. Замила привычно заплакала, бормоча что-то о любимом сыне и безвременно погибшем брате, но сама уже понимала, что слезами от мужа ничего не добьется и дела не поправит.

И за день до ожидаемого приезда Лютомера хвалиска наконец решилась. Выждав, пока муж отправится на охоту, чтобы раздобыть дичи к праздничному столу, она и сама, к великому изумлению домочадцев, собралась в путь. С собой она взяла Толигу – больше положиться было не на кого, а без провожатого она не нашла бы дороги, потому что из Ратиславля за все эти годы почти не выбиралась и не знала даже ближайших окрестностей.

Толига поворчал, но согласился помочь, даже сам привел ей лошадь и сообщил удивленным Ратиславичам, что-де Замила собралась навестить боярыню Ходиловну. А вам-то какое дело – зачем? Родня мы им или не родня?

На самом деле путь хвалиски лежал совсем в другую сторону – в леса, где среди бортных угодий стояло маленькое займище старого Просима.

Просим так и застыл, когда увидел на тропе двух всадников. Они ехали шагом, и одну из лошадей вел под уздцы один из княжьих холопов. На ней ехала женщина, в которой старый бортник с величайшим изумлением узнал Замилу. Вернее, угадал, кем может быть эта смуглая темноглазая женщина со скуластым, неславянским лицом. За всю жизнь бортник видел младшую князеву жену, может быть, один или два раза, мельком и случайно, негде им было встречаться и незачем.

Вторым всадником оказался старый знакомец – Толига. Еще когда Галица жила в семье Просима, княжич не раз приезжал к сводной сестре, иной раз в сопровождении кормильца, да и в Ратиславле или святилище они виделись, как и все в округе, более-менее часто.

От удивления Просим застыл в воротах, моргая и не зная, не мерещатся ли ему эти две фигуры, такие неожиданные и неуместные на лесной тропе. Уж не случилось ли что? Но что такое должно было случиться в Ратиславле, чтобы княжескую жену привезли на займище какого-то жалкого хромого бортника? Что ей тут делать?

Впрочем, еще пока они не подъехали, умный Просим смекнул, что именно могло случиться. Обо всех событиях вокруг Хвалислава он знал и теперь подумал, что, видно, опять что-то такое стряслось, Ратиславичи огневались на чужеземку и князь решил спрятать ее подальше от глаз. Почему сюда? Да мало ли, как там вышло? Кто станет искать ее именно здесь?

Но оказалось, что гости приехали вовсе не с целью здесь остаться. Даже заходить в ворота они не собирались, им требовалось только, чтобы Просим показал дорогу.

– Отведешь Вершинину[15] в новую рощу, – велел боярин Толига. – Знаешь, где там ель вывороченная, старая, уже лет семь или десять, как упала?

– Знаю… – еле выговорил помертвевший бортник. На болоте лежало много вывороченных елей, но он сразу подумал только об одной.

– Отведешь, покажешь ей выворотень, сам в стороне обождешь, пока не позовет, а потом назад проводишь. Да смотри, чтобы все было гладко. Учудишь чего – двор сожгу, самому шею сверну, а детей в холопы заберу! – пригрозил Толига и показал свою плеть. – Понял, смерд?

– Понял. – Просим поклонился. – Сейчас, боярин. Не гневайся. Клюку только возьму. Не могу я без клюки-то… Не дойду…

Спешно отыскивая свою клюку, где-то рядом прислоненную к тыну, Просим сам себя не помнил от удивления и гнева. Это что же выходит? И князева жена заодно с той подлой тварью, и Толига с ними? Руки старика дрожали от негодования, ноги слушались еще хуже обычного, когда он наконец вышел за ворота и поковылял в обход тына, показывая дорогу. Вслед за ним Ячмень вел лошадь – Замила могла держаться в седле, это дело нехитрое, но ездить верхом по-настоящему не умела. Проводя жизнь в затворничестве, как привыкла на Востоке и к чему располагало ее положение чужеземки, она чуть ли не впервые в жизни оказалась в зимнем лесу и была потрясена этим путешествием не меньше, чем самой его целью.

О вывороченной ели ее предупреждала Галица той ночью, когда Замила передала ей хазарский пояс и когда они виделись в последний раз. Чувствуя себя уже в силах сплести нужную ворожбу, Галица, однако, понимала, что дело может сорваться, и тогда ей придется уйти. Да и убить разом Лютомера и его сестру едва ли выйдет – это было бы уж слишком редкое везенье, на которое расчитывать не приходилось. А дочь Семилады, потеряв обожаемого брата, ради мести не пожалеет ничего и чуть раньше или чуть позже докопается до правды. И тогда на виновного обрушится гнев если не князя и всех угрян, то бойников-побратимов Лютомера – несомненно.

Впрочем, если все задуманное исполнится, вскоре Галица будет в силах противостоять даже волчице Марены. Но ей требовалось время – и не такое уж малое время, чтобы ворожба сплелась, чары окрепли и власть перешла в ее руки. А до тех пор нужно было скрыться, обезопасить себя и спокойно выждать. Ночью, передав Замиле хазарский пояс с отравленной зачарованной иглой, Галица уже знала, что ей нужно уходить. Свое нехитрое имущество – сменную рубаху, чулки, гребень, кремень с огнивом – она уложила в лубяной короб, взяла хлеба на несколько дней и еще до рассвета выскользнула за ворота. Понимая, что в отдалении придется провести несколько месяцев, она взяла с собой и теплую одежду – шерстяную свиту, овчинный кожух, – свернув их и привязав на короб сверху. Путь ей предстоял неблизкий.

На случай же, если понадобится что-то спросить или передать, Галица научила Замилу прийти в ельник, что возле Просимова займища, найти там яму с водой возле вывороченной ели и сказать, что надо, в эту яму.

Хвалиска дрожала, несмотря на то что оделась для поездки в соболью шубу, поверх которой еще накинула толстый шерстяной плащ. Южная уроженка, в землях угрян Замила отчаянно мерзла по зимам и за много лет так и не смогла привыкнуть к холоду. Зимний лес, даже среди дня сумрачный и угрюмый, этот старый хромой колдун, ненависть которого она угадывала по тем коротким взглядам, которые он на нее бросал, предстоящее дело, которое казалось Замиле настоящим колдовством, – все это вместе наполняло ее трепетом и страхом. Но делать нечего. Галица сейчас оставалась ее единственным оружием в борьбе за будущее благополучие сына. Она была готова отдать за него что угодно, а пока требовалось совсем немного – пообещать, что, когда Хвалислав станет князем, ей, Галице, Замила найдет в мужья кого-то из бояр и даст богатое приданое. Дочь холопки хотела закончить жизнь боярыней, хозяйкой богатого и уважаемого рода. Добиться этого только колдовством она не могла, потому что рано или поздно колдунью разоблачат и все кончится для нее очень плохо. А вот если князь даст приданое и подберет мужа для своей молочной сестры – это никого не удивит. Даже если кто-то и задумается, за что такая честь, то вслух сказать едва ли решится. Эти две женщины, дочь холопки и чужеземная рабыня, были почти одинаково бесправны в племени угрян, но обе хотели большего. Одна из них владела чарами, другая – любовью князя. Соединив свои усилия, они смогли бы добиться многого. Если бы только им не мешал старший сын Вершины, оборотень, от которого нужно было так или иначе срочно избавиться!

Придя в ельник, Просим остановился.

– Скажи, дальше ногами надо… – пробормотал он Ячменю.

К самой хвалиске он не обращался, как казалось, из почтительности, а на самом деле потому, что его мутило от ненависти к ней. Раз чужеземка заодно с Галицей, значит, тоже виновата в гибели его сыновей!

И он был не так уж и не прав. Галица погубила обоих братьев, чтобы кормить их кровью духа, который поможет и ей, и Замиле. Но если бы хвалиска узнала всю правду о средствах, которыми Галица ей помогает, то упала бы замертво от ужаса прямо к копытам своей лошади.

Холоп помог Замиле спуститься с седла, привязал лошадь, и дальше все пошли пешком – Просим впереди, хвалиска, поддерживаемая под руку челядинцем, сзади. Если она редко выбиралась из Ратиславля, то идти по лесу даже без тропы ей пришлось поистине впервые в жизни. Хорошо, что снега выпало в этот году не так много и можно было идти, почти не проваливаясь. Толига тяжело шагал впереди, протаптывая тропу, Замила шла по его следам, но постоянно спотыкалась, вскрикивала и хваталась за Ячменя. Снег под ногами, коряги, кусты, цеплявшие за одежду, колючие еловые лапы, норовящие ударить по лицу, шорохи, скользящая по веткам серая белка, сумрак пасмурного дня – все это приводило ее в такой ужас и растерянность, что она не помнила себя. Везде вокруг мерещились враждебные духи земли, которая за двадцать лет так и не стала для нее своей. А может, не мерещились.

– Там выворотень. – Просим наконец остановился и обернулся. – Еще шагов десять вперед, он и будет.

– С-стойте здесь, – дрожащим голосом ответила Замила. – Я п-позову…

Отпустив руку челядинца, она сделал первый шаг. Впереди лежала небольшая поляна. Как выглядит выворотень, Замила представляла себе слабо, но блеск воды в яме уже заметила. Яма не замерзла, ее не засыпало снегом, даже на краях ее виднелась земля с пучками поблекшей сухой травы и жесткого мха с прилипшими желтыми иглами. Про такие ямы у голяди говорят – Велсово[16] око. И Замиле было так страшно к ней приближаться, словно и впрямь он, загадочный и грозный бог мертвых, почитаемый в этой языческой стране, вот-вот глянет на нее из-под земли.

Просим устало сел на обмерзшее бревно у подножия холмика, под которым лежали кости обоих его сыновей. Подумав немного, он тогда все же извлек из воды череп старшего, пролежавший в яме три года, и подхоронил его в могилу к младшему. Оба сына приснились ему следующей же ночью после того, как три волка на тропах Навного мира разорвали зверозмея. Одетые в длинные белые рубахи, строгие и неулыбчивые, сыновья поклонились отцу и исчезли, ничего не сказав. Но он принял это появление за добрый знак, на душе стало чуть легче. Боги впустили их души в Ирий. Но жажда мести и ненависть к той, что лишила его сыновей, не утихли в душе старого бортника.

Сидя на могилке, он молча смотрел, как князева жена, спотыкаясь на каждом шагу и непрерывно ожидая нападения, бредет к яме. Только присутствие холопа, а больше того, мысль о внуках удерживали старика от того, чтобы помочь ненавистной чужеземке остаться в этой яме навек.

Наконец Замила подошла к краю и опустилась на колени. Черепа и кости на дне уже не лежали – их Просим тоже выловил и похоронил в общей могиле подальше в лесу, – но если бы хвалиска только знала, что они были здесь, то от ужаса рухнула бы в яму и без помощи старика.

Но она этого не знала. Смутно видя в воде очертания собственного отражения, она поднесла руки ко рту и зашептала:

– Это я… Я пришла сказать… – Она боялась назвать хоть одно имя или даже прямо обратиться к своей тайной помощнице. – Оборотень возвращается. Я придумала, как убрать его отсюда, и он ушел на войну, но выжил и возвращается. Он погубил моего брата… – Сейчас Замила сама верила, что Арсаман был ее братом. – Он нашел себе друга – дешнянского князя. И он вот-вот вернется. Если ты… ничего не сделаешь, то все мы погибнем, погибнем! Ты слышишь меня?

– Слышу! – вдруг шепнул ей из воды знакомый голос.

Замила сильно вздрогнула от неожиданности и испуга, вцепилась обеими руками в колючую смерзшуюся землю и жесткую траву на краю ямы, чтобы не упасть. Это был голос Галицы, но он звучал так низко и глухо, словно шел из закрытой могилы.

А в глубине ямы вдруг появилось лицо. Оно смотрело из воды, словно висело в ней, но хозяйка этого лица находилась очень, очень далеко.

И это была совсем новая Галица – не та вечно хихикающая холопкина дочь с блудливыми желтыми глазами, к которой Замила привыкла. Теперь она смотрела мрачно и сурово, а ее прежняя умильность сменилась непреклонной властностью. Глаза ее стали большими и черными, лицо выглядело изможденным, как у тех женщин из неудачливых голодающих родов, что раньше срока становятся бесплодными старухами. Распущенные, ничем не прикрытые волосы висели по сторонам лица. Это была та самая «баба-простоволоска», злая колдунья, от чар которой славяне стараются загородиться заговорами.

– Не бойся, – продолжал голос из-под воды, и замершей Замиле показалось, будто что-то длинное, живое, шевелится на шее Галицы, обвивая ее, как ожерелье. – Оборотень не причинит нам вреда. Я сделаю князя послушным нашей воле. Я успею. Князь вернет Хвалиса и назовет только его своим наследником. Он выгонит всех сыновей прочь, выгонит всех жен, ты останешься с ним одна, он будет весь в нашей воле. Только не забудь, что ты мне обещала.

– Да, да! – вслух крикнула Замила. – Я помню, помню! Я все сделаю! Сделаю!

На самом деле она и не помнила сейчас, чего Галица от нее хотела и что она обещала колдунье. Не в силах больше выносить этого ужаса, Замила на коленях отползла от края ямы, а там уже кое-как поднялась на ноги и почти побежала, путаясь в полах одежды и спотыкаясь, туда, где оставила людей.

Просим слышал только ее последние слова, но и их хватило, чтобы понять: князева жена говорила с кем-то на Той Стороне. Была это сама Галица или ее дух-помощник, старик не знал, да это и не важно.

Боярин Толига, разумеется, приказал старику молчать и снова пригрозил разорить дом и истребить семью, если проболтается хоть какой белке в лесу. Просим ответил только мрачным взглядом. Он тоже знал, что со дня на день Лютомер ожидается назад, и не собирался отказываться от своей мести.

Молодая женщина, худая и изможденная, как сама Невея, сидела, выпрямившись, на краю скамьи возле лохани с водой. В крошечной избушке было темно и холодно – огонь в открытом очаге погас, угли остывали, но хворост кончился, и не осталось сил идти за новым.

В этой избушке Галица нашла себе пристанище через некорое время после того, как ушла из Ратиславля. Она шла на полуночь от Угры, туда, куда кривичи почти не проникали, где по-прежнему доживали свой обреченный век жалкие остатки могущественных некогда голядских племен. Она шла по лесам, где почти не имелось жилья, пользовалась звериными тропами, благо у нее хватало сил и умения договориться с их четвероногими хозяевами. Не получалось сговориться только с волками, и одну ночь ей пришлось провести на дереве, глядя, как горят внизу пары зеленых глаз, и слушая угрожающий вой. Серые псы Марены нашли ее – ту, которую искали ратиславльские волки, дети Семилады, но те не услышали призыва своих союзников. Галица благополучно пересидела до рассвета, пока волки не убрались по своим делам. Все-таки она успела достаточно отдалиться от Угры – тамошняя стая уж точно не дала бы ей уйти.

Один раз Галице удалось переночевать под крышей – в крохотной голядской веси, где осталось жилых всего три избушки. Старая бабка пыталась ее выгнать, злобно замахивалась клюкой, но в роду оказалось трое мужчин, из которых только один имел жену. Не понимая по-голядски, Галица не знала, что двое других говорили родичам, – впрочем, догадаться не трудно. Ей позволили переночевать и даже покормили жидкой ячменной кашей. Наутро мужчины знаками предлагали ей остаться, а один так даже хотел удержать ее силой – но тут уж сами сродники угомонили его, а Галице указали на дверь. И она ушла – ей и самой было незачем тут задерживаться. Слишком близко от Ратиславля, слишком опасно.

А еще через день она набрела в лесу сперва на старую росчисть, заросшую молодыми сосенками, а потом чутье вывело ее к жилью. Весь из пяти или шести покосившихся серых построек тоже когда-то принадлежала голяди – об этом говорили избушки, поставленные на землю, а не углубленные, как у славян, открытые очаги вместо печек, формы уцелевших горшков. Правда, целых горшков нашлось всего два, да и в те положить оказалось нечего. Весь стояла пустой, причем уже давно, лет десять. Галице не составляло труда увидеть, что здесь произошло. Кормясь одним скотом и лесом, здешний род потихоньку вымирал, пока не нагрянули однажды варяги, пришедшие с запада, и не забрали всех молодых, чтобы продать далеко на Востоке – там всегда хороший спрос на челядь. Оставшиеся старики и больные загнулись той же осенью – рассыпанные кости Галица нашла в двух избушках, и неупокоенные духи, злые и оголодавшие, быстро все ей рассказали. Другому путнику они, непогребенные, не отправленные как положено к Велсу, горюющие над бесславной судьбой сгинувшего рода, вообще не дали бы пережить первую ночь. Но с Галицей и ее покровителями они не могли тягаться.

Поэтому гораздо более, чем чужие духи, Галицу сейчас заботило, как бы достать еды. Рыболовный крючок и бечеву она принесла в своем коробе, но наживить было нечем, и рыбу пришлось заговаривать – чтобы проснулась, вышла к поверхности и заглотнула этот проклятый крючок! Закапал дождь, темнело, и голодная, усталая, продрогшая Галица прокляла все на свете, пока парочка карасей наконец не оказалась у нее в руках. А еще надо было набрать хвороста – мокрого, не желающего гореть. Найденный под лавкой старый топор совсем заржавел и не рубил, так что Галица, разъярившись, просто поломала сучья кое-как и сложила в очаг, выбрав самую чистую и наименее покосившуюся избушку. Без старых костей, разумеется. Кое-как, то дуя на слабый огонек, то шепча заговоры, то просто уговаривая, она наконец развела огонь. Сырые сучья дымили, она кашляла и отворачивала лицо, дым все равно ел глаза, но против этого, как известно, никакие заговоры не помогают! И все-таки это был огонь, а помещение с огнем, даже самое убогое – это уже жилье, пристанище.

В этой избушке Галица решила обосноваться. От Угры она ушла достаточно далеко, просто так в выморочную весь никто не потащится, свой след она запутала и стерла. А если все же будут искать, то местные духи, которых она живо зачаровала и поставила себе на службу, постерегут и предупредят. Беда была только с едой – много ли добудет женщина в одиночку в лесу? Простая женщина и сама загнулась бы тут, над старыми голядскими костями.

Но только не Галица. В эту пору было много грибов, и они помогали, но на одних грибах долго не протянешь, только животом начнешь маяться. Пришлось искать коренья и выкапывать их подходящей палкой, ловить рыбу. Еще она приспособилась воровать молоко на расстоянии, есть такая ведьмовская премудрость: нож втыкается в косяк, и с его рукояти начинает капать молоко, только подставляй горшок. Хозяйки по всей округе проклинали неизвестную ведьму, обнаруживая у своих коров пустое вымя, роды подозревали друг друга, не зная, что ведьма пришлая и обосновалась в давно вымершей голядской веси, о самом существовании которой в округе уже начали забывать. На счастье Галицы, здесь, вдали от Угры, лежали земли, на которые не распространялась уже никакая княжеская власть. Каждый род здесь жил сам по себе, о других вспоминая раз в год, на Купалу, когда молодежь встречалась для предбрачных игрищ. Оттуда же каждый парень-жених увозил к себе подходящую девушку, и род снова замыкался в себе до новой Купалы. Эта разобщенность была на руку Галице – уж она-то никаких игрищ посещать не собиралась.

А еще у нее имелось нечто, чем располагала далеко не всякая ведьма. Перед тем как дух-выкормыш, последний из погубленного волками выводка, сделает свое главное дело, он может и послужить хозяйке, с него не убудет. И однажды она выпустила духа на волю, велев вселиться в какого-нибудь из лесных хищников. Медведь, волк или рысь не поддадутся – у них свои покровители, но бойкую лису дух-выкормыш вскоре обнаружил и без труда завладел вертким телом, снабженным острым нюхом и хваткими зубами. Уже к вечеру лисица принесла Галице задушенного зайца. Жесткое несоленое мясо понравилось бы не каждому, но Галица была не привередлива – жизнь ее и раньше не баловала.

Так и повелось: дух в облике лисицы ловил ей дичь, и хотя иной раз приходилось есть мышей, сварив их в уцелевшем горшке, Галица не жаловалась. Обжившись, она даже слепила себе еще несколько горшков и обустроила некоторое подобие хозяйства. Вот только хворост для очага приходилось ломать руками, но что за важность! Надо потерпеть, а терпения ей не занимать. Если все получится, она каждый день будет есть чистый хлеб безо всякой коры, желудей и белокрылки, молочных поросят, мягких и жирненьких, пить одни сливки и спать на мягкой перине, укрываясь собольим одеялом. Надо только потерпеть… Уже почти все готово…

Она хотела дождаться солнцеворота. В пору, когда дни коротки и пасмурны, когда ночи длинны и темны, когда слабое умирающее солнце не способно даже постоять за себя, те силы, на которые Галица опиралась, станут наиболее могучи. А ей предстояло нелегкое дело – подсадить своего выкормыша не куда-нибудь, а в душу князя Вершины. От этого человека зависела и ее судьба, и судьба Замилы с сыном. Но завладеть душой князя, далекого потомка самого Велеса, – это вам не два зерна растереть! Это не лисица, даже не те простые угренские парни, которые послушно шли за ней в купальские ночи, как телки на веревочке, шли, чтобы найти свою смерть и своими душами увеличить силу ее выкормышей. Семь лет она кормила подземного духа, из семи детенышей которого уцелел только один. Но одного хватит. Когда он окажется в душе Вершины, этот человек утратит собственную волю и будет делать то, что подскажет ему дух, то есть хозяйка духа, Галица. И жертва ничего не поймет: Вершине будет казаться, что он все делает так, как сам хочет, – вот только желания его начнут полностью совпадать с желаниями Галицы. И он сам, без чужих советов, слушая только еле слышный голосок из собственной души, прогонит всех жен, назовет Замилу своей княгиней, а ее сына – своим единственным наследником. Тогда она, Галица, вернется и князь даст ей достойного мужа. И то, что дух-подсадка вскоре выпьет всю его жизненную силу и Вершина протянет не больше года, даже хорошо. За этот год Хвалислав успеет жениться на дочери оковского князя, приобретет сильных союзников, и смерть Вершины только освободит ему место.

Почти единственными, кто мог помешать этим замыслам, были дети Семилады. Молигнева и Володара – жрицы, они умеют приносить жертвы и славить богов, но Навный мир для них закрыт. Бабка Темяна слишком стара, чтобы тягаться с молодой соперницей, а других волхвов, кроме детей Семилады, среди Ратиславичей нет.

Наблюдая за ними из своей пещеры в Навьем подземелье, Галица старалась не упустить удобного случая. Она разбудила медведя Яроведа и указала ему туда, где притаился, выискивая возможность для нападения, белый волк Лютомер. Она вмешалась в поединок Лютомера с дешнянским князем, надеясь, что ослабленный и отвлеченный Лютомер станет легкой жертвой противника. Но в итоге сама едва ушла живой от хромой волчицы – у той заметно прибавилось сил с тех пор, как они расстались.

Ничего. Пусть в Навном мире они сильнее, но пока срок их жизни в Явном мире не миновал, они зависимы от него и подвластны всем его законам. А здесь есть князь, волость, обычаи – управа найдется. Чрезмерная, более чем родственная близость этих двоих в Навном мире роднит их с богами-покровителями, но в Явном мире она же навлечет на них позор и даже, пожалуй, изгнание. То, что позволено богам, не позволено смертным – эту истину род человеческий твердо усвоил еще несколько тысячелетий назад. И любовь между братом и сестрой входит в число полных запретов – тех, нарушение которых ставит провинившихся за грань человеческого мира. И Галица знала, что, когда в ее руки попадет мощное оружие – безвольный и послушный князь Вершина, – ей не придется долго искать предлог для того, чтобы избавиться от его старших детей.

И дело надо делать, пока эти двое в отъезде. Потом, когда все случится, Вершина и сам не позволит им вернуться.

Устроившись в избушке, Галица первым делом налила воды в самый большой из уцелевших горшков – лохани совсем рассохлись и развалились – и заговорила его на связь с Велсовым оком на старой росчисти. И вот сегодня ее позвали. Замила все же сумела отправить ей весточку, хотя Галица даже из такой дали слышала, как трясется от страха хвалиска – эта неженка, которая последние двадцать лет только и забот имеет, что есть да спать!

Плохо, что до солнцеворота еще без малого месяц, но медлить нельзя. Если и с этим не выйдет, то ей, Галице, останется лишь сдохнуть от голода в этой замшелой избе, потому что на всем свете ей больше некуда идти!

Эта мысль придала женщине сил. Большие глаза недобро сверкнули. Всю жизнь она переплавляла в силу свою злобу, зависть, обиду на судьбу. А этой руды в душе холопкиной дочери имелось много – и силы накопилось много. Она справится. Справится или умрет здесь, по соседству с рассыпанными костями вымершего рода.

Вечером лисица, едва передвигая лапы от усталости, вышла из леса, волоча за собой по снегу очередного зайца. Заяц попался тощий, шкура да кости, но Галица лишь бросила его на лавку и легонько поманила выкормыша: выходи, мой родненький…

Бесплотное существо, видимое ей одной, выскользнуло из тела зверя, и лисица рухнула у порога, как подкошенная. Если не встанет, завтра и ее съем, – мелькнуло в мыслях женщины. Но ей было сейчас не до еды. Выкормыш скользнул к ней, привычно обвился вокруг шеи, прильнул к груди, греясь теплом человеческого тела, припал к душе, как младенец к материнской груди, стал жадно сосать живую силу. Галица лишь поглаживала его: так надо. Пусть пьет, набирается сил. Потом все к ней вернется. Вернется, как зерно на подсечной пашне первого года, – в восемьдесят раз больше, чем было посеяно!

Утром князь Вершина проснулся поздно, но, поднявшись, оставался каким-то сонным, хмурым и безучастным. Общая суета словно бы не затрагивала его, и даже когда приехавшие – сын Лютомер, дочь Лютава и прибывший с ними оковский княжич Ярогнев – наконец предстали перед ним, он смотрел на них так равнодушно, точно не знал их и знать не хотел.

– Здоров ли ты, батюшка? – удивленно спросила Лютава.

– Здоров я, здоров! – с неожиданным раздражением отозвался Вершина, будто этот обычный вежливый вопрос чем-то его обидел. – Вам-то что за дело? Ну, рассказывайте, что вы там натворили?

Еще пока они говорили, Лютомер, почуяв неладное, мысленно потянулся заглянуть отцу в душу. Никогда он не дал бы воли нескромному любопытству по отношению к старшему в роду, но его чутье уверенно говорило: отец совсем не здоров. Но наткнулся точно на стену. Вместилище души оказалось прочно закрыто, заперто изнутри, и это само по себе служило самым тревожным признаком. Вершина не был волхвом или колдуном, сам он не сумел бы закрыться от своего сына-оборотня, а значит, закрыл его кто-то другой. И уж конечно, тот, кто это сделал, не желал добра ратиславльскому князю и его семье!

Тем временем Лютава, изредка бросая взгляды на брата, рассказывала отцу о том, как сюда попал Ярко и какую помощь оказал. Сам гость сидел, как и положено, с приветливым и скромным видом, молчал, пока к нему не обратились, но украдкой поглядывал по сторонам. Нетрудно было догадаться, что он ищет Молинку, но среди женщин, толпившихся у дверей – не звали, как-никак, но любопытно же! – ее не нашлось, и против воли на его лице все заметнее проступало беспокойство. Лютава мимолетно посочувствовала ему в душе: он прав в своих опасениях, и свою невесту он больше никогда не увидит!

Но гораздо сильнее она беспокоилась о своих собственных делах. Ибо отец воспринимал ее рассказ как-то странно. Казалось, он совершенно не обрадовался удачному исходу войны, и на старшего сына, который отстоял волок, победил в поединке дешнянского князя и принес роду новую славу, он смотрел без малейшего одобрения. А напротив, угрюмо и даже злобно. Лютаву брала оторопь – и это их отец? Она тоже попыталась глянуть, что с ним случилось, и тоже наткнулась на стену.

Она взглянула на Лютомера – и поняла, что дело неладно.

Прочие сродники тоже с удивлением посматривали на своего главу, который сидел такой мрачный, словно враги уже разорили половину его земли и подошли к Ратиславлю. Замила, приблизившись, что-то шепнула ему.

– Жена моя хочет знать, как получилось, что ее брат не ушел живым с нашей земли! – продолжал князь Вершина.

Народ в братчине загудел, удивленный его неприязненным видом и явной враждебностью к сыну-победителю. После своих подвигов тот, казалось бы, мог рассчитывать на похвалы и награды со стороны отца, а не на обвинения!

– Расскажу, – твердо ответил Лютомер, глядя в глаза отцу.

В глазах этих он увидел мертвую сталь – словно заслонки, изнутри закрывшие душу. За ними скрывалось чье-то чужое враждебное присутствие – какая-то иная сила, руководящая чувствами и поступками князя Вершины. Разговаривать с этой силой бесполезно. Перед ним был совершенно не тот человек, который в последний вечер перед отъездом почти умолял его назвать срок возвращения в род, чтобы иметь уверенность в том, что вскоре у него появится надежный и достойный наследник.

Лютомер уже знал, что на этого нового человека все его доводы не произведут никакого впечатления, но он хотел оправдаться хотя бы ради толпившихся вокруг сродников. Нетрудно было догадаться, что и кто за этим стоит, но для борьбы с этой силой требовалось время. Поселившееся в Вершининой душе существо нельзя испугать и выгнать просто криком, как Лютава когда-то выгнала из души Далянки наведенную страсть к Хвалиславу.

– Тот человек, который называл себя братом твоей жены, делами своими доказал, что на это родство он не имел никакого права, – заговорил Лютомер. – Если бы он в самом деле питал к тебе уважение, как подобает свату, он не смог бы сделать то, что он сделал. Еще в Ратиславле он сватался к твоей дочери, а моей сестре. Моя сестра Лютава посвящена Волчьей Матери, носит ее имя и принадлежит Варге. Ее судьбой распоряжается Варга, и только мы вправе решать, отпустим ли мы нашу сестру замуж. Но мы помним о своем родстве с родом Ратиславичей и хотим быть в мире с его главой, нашим отцом, и поэтому признаем за тобой право совета в этом деле. Моя сестра не может стать женой чужеземца, ему было об этом объявлено в твоем доме, и ты принял ее отказ. Ты не возражал против того, чтобы она исполнила волю своего духа-покровителя, который сам выберет для нее жениха. И все внуки Ратислава Старого признали, что нельзя принуждать к замужеству волхву, на которой лежит обет перед духом Навного мира.

– Хватит про духов! – перебил его Вершина. – Меня уже тошнит от этих духов! Сначала ваша мать мне про них все уши прожужжала, теперь вы оба!

Ратиславичи негромко загудели – даже до самых непонятливых доходило, что с князем что-то не то! Никогда раньше он, дружелюбный и разумный, не мог бы так грубо и враждебно отозваться о своей первой жене-волхве и ее покровителях!

– Я говорю о том, что ее отказ стать женой хазарина принял и ты, и все Ратиславичи, – непреклонно продолжал Лютомер. – А это значит, что хазарин не имел на нее никаких прав и обязан был уважать ее, как дочь своего зятя. Однако, оказавшись возле рубежей, он при помощи подлого обмана похитил мою сестру и повез ее в сторону дешнянских земель. Как нам потом передавали люди, которым стоит верить, хазарин Арсаман собирался подарить мою сестру, твою дочь, княжну и волхву, как простую робу, князю Бранемеру, чтобы этим отомстить нашему роду за отказ и получить у дешнян какие-то выгоды. Но я вовремя узнал, что моя сестра похищена. Я отбил ее у похитителей. Некоторые из них при этом погибли, в том числе сам Арсаман. И я скажу, что он заслужил свою участь! Его племянник Чаргай и другие хазары уехали, и их дальнейшая судьба меня не занимает.

– Он убил моего брата, убил, моего последнего родича! Я осталась одна, совсем одна! – душераздирающе закричала Замила, прижав к лицу край шелкового покрывала. – Я сирота, мой брат погиб, и некому отомстить за него!

– Что ты наделал, лешачье отродье! – гневно закричал князь Вершина и вскочил. – Ты убил брата моей жены, моего свата! Ты убил своего родича! Ты нарушил родовой закон! Ты не мой сын! Я не признаю тебя моим сыном!

– А свою дочь ты признаешь? – с трудом сдерживая бешенство, ответил Лютомер. Ратиславичи уже кричали, поднявшись со своих мест и толпясь возле Вершины. – Она зачата не во время Велеса, а тогда, когда наша мать жила дома, с тобой, ее отец – ты и только ты! Разве ты не должен защищать честь и свободу твоей родной дочери? Или лучше пусть хазарин обесчестит ее, дочь князей и волхвов угренской земли, и подарит на забаву чужаку! Ты спокойно слушал бы, что твоя дочь живет в робах дешнянского князя, и не пытался бы ее спасти? От этого честь рода и родовой закон не страдали бы? Кто тебе ближе – родная дочь от знатной матери или какой-то хазарин, обманом выдававший себя за брата Замилы?

– Как ты смеешь обвинять его в обмане!

– Я знаю! Знаю, что это ложь! И она, твоя жена, прекрасно об этом знает!

– Молчи, щенок! – Князь Вершина даже топнул ногой. – Молчи, волчье отродье! Она отказала Бранемеру, и из-за нее началась эта война! Зачем мне нужна такая дочь!

– Но ты сам признал, что…

– Молчи, кикиморье отродье! Зачем мне дочь, из-за которой начинаются войны! И ты думаешь, болван, что все на этом кончится? Ты думаешь, что дешняне ушли и больше никогда не вернутся! Да они придут уже весной и приведут с собой князя Радима! Они пойдут на нас войной, и что ты тогда будешь делать, щенок! Любой дурак поймет, что, когда сватается такой сильный князь, надо соглашаться! Если бы она вышла за него, то у нас был бы сильнейший союзник! А теперь у нас сильнейший враг!

– Да что ты говоришь! – не выдержал наконец Ратислав. – Стрый, опомнись! Им невесту отдавать – так надо и себе в обмен брать! Мы что, им дань платить будем? Не будем, а стало быть, им нашей невесты не положено! Если брать, то двух – от нас им, от них нам. А разве князь Бранемер нам невесту предлагал?

– Да у него и нет невесты, нет девки в роду, сестры или там дочери! – криком отвечал Бороня-старший.

– Да что ты, как медведь лютый, на свою же кровь кидаешься! – орал Богомер, схватив Вершину за плечо. – Сын твой ворога одолел, сестру отстоял – да про него песни слагать надо, а ты мало что не кусаешься! Бросай это дело, вели бабам на столы накрывать! Медовуха перестоит!

– Вон, гость у нас, да не простой, а самого оковского князя сын! – с другой стороны наседал Глядовец. – На него хоть посмотри! Гостя принимать надо, а не со своим родом лаяться, а то что же за слава про Ратиславов род по землям пойдет!

Под общим, хотя и беспорядочным напором сродников князь Вершина поутих: замолчал, поджал губы, потом даже криво улыбнулся. Но взгляд у него по-прежнему оставался недобрым.

Наконец все пошло своим чередом: приехавших повели в баню, в братчине накрывали на стол. Потом пировали, и с Ярко князь Вершина обходился приветливо, почти как прежде, но Лютомер и Лютава видели, что теперь это дружелюбие лишь кажущееся. Прежней открытости, добродушия, рассудительности в их отце больше не было. Ему подменили душу, и оба они знали, кто это сделал. Лютава холодела от ужаса и негодования, бросая на Замилу такие взгляды, что хвалиска, однажды встретив ее взгляд, вздрогнула, точно обожглась, и больше даже не смотрела в ее сторону, но беспокойно ерзала на месте, точно ее что-то кололо снизу.

– Убью змеищу! – шептала Лютава, с ненавистью глядя на Замилу. – Она, тварь болотная, нарочно подгадала, чтобы нас с тобой дома не было.

– Так главная-то не она здесь! – шепотом отвечал ей Лютомер, сжимая руку сестры. – Эта дура-то что, она сама прыщ наслать не сможет, это все роба ее!

– Все равно убью змеищу! – шипела Лютава. – Она все затеяла! Все для сыночка своего ненаглядного! А потом и до той шишиги доберусь! Надо к бабке Темяне сходить! И к Велерогу. Надо всех наших волхвов собирать!

– Сходим. Завтра же. Ты к бабке, а я к Просиму. Сдается мне, старик не просто так тут прохлаждался.

– Женился бы ты в самом деле, а, Лют? – Сидевший с другой стороны от него Ратислав тайком подтолкнул двоюродного брата локтем и кивнул на Ярко. Жениться, само собой, он предлагал не на оковском княжиче, а на его сестре. – Тебе ведь жена нужна, давно уж пора! Коли только от нас вятичам невесту – тогда нет, много хотите, а коли на обмен – тогда все честно, как у равных, чего же тогда не взять у них девку? Если еще и собой ничего? Я сам бы взял, хоть себе, хоть сынам, да мне Святко, поди, не отдаст, хочет ведь ее княгиней видеть? А ты не зевай – а то мало ли что выйдет? Князюшко-то наш, вон, смурной какой-то. Про Хвалиса поутру заговаривал. В каких, дескать, долах летает сокол сизокрылый?

Лютомер открыл рот, хотя сам не знал, что отвечать. Умный Ратислав был во всем прав, да и Лютава говорила то же самое. После замужества Лютавы взять за себя Святкину дочь – молодую, красивую, от знатной матери-жрицы – было бы уместно и полезно, тем более что только обмен невестами не поставит Ратиславичей в зависимость от оковского рода. Но воспоминания о Семиславе не позволяли ему желать этой женитьбы, а признаваться в своем безрассудстве он не хотел. В этом деле ему род не поможет, а раз уж действовать придется в одиночку, то и болтать нечего.

И не время сейчас об этом думать.

Наутро Лютомер и правда собрался к Просиму. Почему-то после того, как он видел старика, судорожно плачущего над могилой младшего сына, Просим уже не казался ему таким чужим.

Увидев на тропе перед воротами знакомую фигуру – на этот раз Лютомер приехал верхом, – Просим взмахнул руками, будто пугал кур, и поковылял навстречу. Лютомер придержал коня, и старик вцепился обеими руками в его стремя.

– Приехал! – бормотал он, подняв лицо, и Лютомер не мог понять, рад или не рад ему бортник, встречает он его или, наоборот, пытается не допустить до своего жилья. – Услышал, стало быть! Услышал!

– Что – услышал? – Лютомер наклонился. – Случилось что-то?

– Случилось! Я тебе хотел весть послать, да сыну работы много, бабе тоже, вдвоем ведь они из всех работников у меня остались! А внуки еще малы, их через лес одних в такую даль не пошлешь! Уж я пошептал воде вчера, просил тебе сказать – видно, сказала! Ну, идем, идем!

Просим заковылял обратно к воротам. Лютомер шагом поехал за ним. Видно, старик уже что-то знал о случившемся. Но раз он считает, что должен поделиться с княжичем, значит, знает больше него?

В этот раз бортник сразу повел его в избу и усадил на лавку, как дорогого гостя.

– Приходила она! Сама приходила! – заговорил старик, когда Лютомер, усевшись, еще ни о чем не спросил, а только поднял на него внимательный взгляд.

– Сама? – Лютомер в изумлении вскинул брови и подался вперед.

Если Галица приходила на займище, то, наверное, натворила бед! Он был потрясен – после случившегося он вовсе не ждал, что колдунья вылезет из своего тайного убежища. Скорее следовало ждать, что она забьется куда поглубже, где ее никогда не найдут.

– Чернявая приходила! – продолжал Просим, который хотел сказать сразу много и поэтому не мог сказать толком ничего.

– Чернявая! – Час от часу не легче. – Замила?

– Ну, та, что князь еще в молодых годах у купцов отбил, Галчонкова мать!

Лютомер едва поверил своим ушам. Все знали, что Замила почти не покидает дома, разве что князя со всей семьей куда-то приглашают в гости. Не может быть, чтобы она приходила к Просиму!

– Ой, старик! – Лютомер покачал головой. – Удивляешь ты меня. Что ни слово, то пуще.

– Что я тебе, вру? – Просим обиделся. – А если сам все знаешь, то я говорить не стану.

– Нет, я не знаю. Говори, сделай милость, – попросил Лютомер.

И хотя Толига грозил страшными карами, если Просим проболтается, Лютомеру старик рассказал все.

Лютомер не очень удивился, отметил только, что Замила и Галица поддерживают связь через Велсово око. Хотя едва ли хвалиска станет часто к нему выбираться. А обо всем остальном он и сам знал – или догадывался.

Зато Лютаве в это утро съездить, как задумала, к бабке Темяне не удалось. Отец запретил ей отлучаться из Ратиславля. Она могла бы сослаться на обязанности волхвы, которые повелевают ей навестить святилище и Маренину старшую служительницу, но не стала – не хотелось обострять и без того плохие отношения, а узнать, что у него теперь на уме, было необходимо. Утром после завтрака князь Вершина, позвав в братчину всех старших мужчин рода и своих жен, посадил перед собой Ярко и стал расспрашивать.

– Значит, добрый молодец, сокол ясный, по невесту к нам приехал? – говорил он.

Выглядел и держался князь при этом как всегда, и только очень зоркий взгляд разглядел бы, что глаза у него стали пустые, почти мертвые. В полутьме при свете огня очага такие мелочи рассмотреть было невозможно, и все же внуки Ратислава Старого, отлично знавшие друг друга, смутно чувствовали в Вершине какие-то неприятные перемены. Во многих умах бродили смутные мысли о порче и сглазе, но сейчас у Ратиславичей имелось слишком много других забот, и никто не трудился додумать эти мысли до конца.

– Да, княже! – вежливо, со сдержанным достоинством отвечал Ярко.

Шел уже второй день его пребывания в Ратиславле, а Молинки он так ни разу и не видел. Все в нем кипело от беспокойства, но он сдерживался. Ратиславичи невольно любовались парнем: сильный, стройный, красивый, с тщательно расчесанными волосами, в нарядной шелковой рубахе, которую он прихватил с собой нарочно для сватовства, Ярко выглядел женихом всем на зависть, и Любовидовна невольно утирала слезы. Ах, если бы не унес змей проклятый ее любимую доченьку, с каким бы сладким чувством она попричитала, собирая ее замуж за этого сокола!

– Еще по весне мы с твоим старшим сыном, – Ярко кивнул на Лютомера, – уговор заключили. Мой отец свою дочь, мою сестру родную, ему в жены отдает, а за меня взамен просит твою дочь. И твой сын от имени вашего рода на этот уговор согласился. Вот, я за моей невестой приехал, а твой сын пусть хоть сейчас за моей сестрой едет.

– От уговора я не отступлю, хоть мой сын его и заключил самовольно, со мной и с родом не посоветовавшись! – ответил князь Вершина.

– Ладно тебе сына попрекать! – вставил Богомер, которому состояние брата все больше не нравилось. – Ты сам у Перунова дуба сказал: делай что хочешь, только девок назад привези! Было такое, братья?

– Было, было! Так и сказал! – вразнобой подтвердили Ратиславичи, прекрасно помнившие то знаменательное вече.

– Говорю же – не отступлюсь! – Вершина повысил голос, окинув сродников злобным взглядом. Он был их главой, но вся его сила опиралась на них и потому идти против них у него не оставалось никакой возможности. – Обещали невесту – дадим. Любовидовна! – Он посмотрел на старшую жену. – Веди девок!

Любовидовна тут же вышла через переход, ведущий в беседу, и сразу вернулась, ведя за собой всех дочерей рода. Они были уже собраны, поскольку князь заранее приказал им приготовиться и ждать, когда позовут. Сначала шли дочери самого Вершины: Русава, Велица, Премила, Замира, Золотава, а за ними двоюродные сестры, дочери прочих Ратиславовых внуков: Дароня, Хмелинка, Собислава, Селимера, Мыслена, Обилянка. Все девушки оделись в лучшие рубахи, с праздничными венчиками на головах, у каждой на шее, на тонком ремешке, висело хотя бы по несколько ярких разноцветных бусин или круглых серебряных монет, которые меняют у хазарских купцов на куньи шкурки одна к одной.

Ярко встал, когда девушки начали заходить. Одна за другой те появлялись из темного прохода и выстраивались вдоль стены, скромно потупив глаза. Здесь не весенние игрища – когда сватают старшие, невесте полагается вести себя смирно, не своевольничать и глаз на чужих мужчин не пялить.

– И ты вставай. – Вершина нашел глазами Лютаву, сидевшую в стороне, и повелительно кивнул ей на девичий строй. – Дочь ты мне или уже нет?

Это требование звучало довольно странно: он прекрасно знал, что ее замужеством распоряжается Варга. Но время было неподходящее для того, чтобы объяснять собственному отцу очевидные истины. Лютава тоже встала и заняла место в самом начале ряда – как старшая. В волчьей накидке, с оберегами волхвы, она странно и неуместно смотрелась среди молоденьких невест Ратиславлева рода, но все, что она себе позволила, – это легонько пожать плечами. Стоять тут ей нет смысла, ведь ее Ярко не выберет.

Ярко напряженным взглядом встречал каждую следующую фигурку, выскакивающую из темного узкого перехода, и на лице его все сильнее проступало беспокойство. Той, которую он ждал и желал увидеть, среди этих девушек не было. Когда последняя, рыженькая Обилянка, заняла место в ряду и Солога, выглянув в переход, закрыл дверь туда, чтобы не дуло, Ярко вновь пробежал взглядом по лицам невест и посмотел на Вершину.

– Разве это все дочери твоего рода, Вершина Братомерович? – тихо спросил он.

– Все, что созрели, но мужу не отданы. – Вершина кивнул.

– Но я… Но дочь… Но я был обручен с твоей дочерью Мо… Молиславой, – помертвев, пробормотал Ярко. Он уже понял, что произошло: ему предлагают тех, что не отданы мужу! Значит, она, его единственная, – отдана… – Но как ты мог! – в гневе выкрикнул он, забыв о почтении к старшему и к хозяину дома. – Ее обещали мне! Мы обручились! А ты отдал ее другому!

– Видят чуры, я не отдал бы ее, если бы меня кто-то спрашивал! – в досаде ответил Вершина, и эта досада была вполне оправданна даже для прежнего, здорового и дружелюбного угрянского князя. – Мою дочь Молинку взяли боги! Ее взял Змей Летучий, чтобы взамен увести градовые тучи от наших полей! На нас шла гроза, нам грозил голод! Змей Летучий увел тучи, а за это взял Молинку! Он унес ее прямо с поля, на глазах у всего рода! Все тебе подтвердят, спроси хоть кого! Волхвов спроси, они не солгут! И что я должен был сделать – бежать следом и кричать, что она обещана Ярко с Оки?

Ярко помолчал, закусив губу и невольно сжимая кулаки, потом огляделся. Все, на кого падал его взгляд, сочувственно и подтверждающе кивали. Он взглянул на Лютаву – она опустила глаза. И именно это убедило Ярко, что все услышанное – правда.

– Ты знала… – кривясь, как от боли, с досадой пробормотал он. – Знала, что… Не сказала…

Лютава не поднимала глаз. Перед всем родом он уличил ее в обмане, и ей было нечем оправдаться. Она надеялась только, что сродники простят ее, понимая, ради чего она решилась на этот обман. Для того же, для чего Лютомер весной в первый раз обманул Ярко – защищая благополучие собственного рода.

– Вот эту и забирай! – сказал князь Вершина. – Она старшая, от знатной матери-волхвы, вашей же, вятичской крови. Хороша, умна, волхва – чем не жена тебе?

Услышав это, Лютава встревожилась и подняла глаза. Но нет – Ярко смотрел на нее с таким чувством, что у нее от сердца отлегло. Мало радости встретить такой взгляд – в нем было больше боли, чем гнева или осуждения, но лучше бы он злился! Лучше бы кричал, обвинял, грозил, негодовал… Но взять он ее не возьмет. Зачем ему жена, которая всю жизнь будет напоминать ему об этом обмане, об этом разочаровании? Ярко был не злым и не мстительным человеком – его боли не облегчило бы то, что кто-то другой станет страдать заодно с ним.

Отвернувшись от Лютавы, Ярко скользнул взглядом по ее младшим сестрам. Девушки, до того с любопытством таращившие на него глаза, вмиг опустили ресницы.

– А та не нравится – другую выбирай, – сказал Вершина. – Какая понравится, такую и возьми. Спорить не стану.

Ярко сделал несколько медленных шагов, осматривая девушек.

– Чай, не Купала – много ли тут увидишь? – не удержавшись, хмыкнул Борелют, намекая на летние купания, во время которых невест можно разглядеть получше, но осекся, вспомнив, что на Купалу-то Ярко и обручился с Молинкой, на Купалу и был в первый раз обманут.

Ярко остановился ближе к концу ряда, где стояли младшие. Равнодушно миновав пышногрудую Русаву и остроглазую Велицу, он застыл, разглядывая Золотаву. Ее, собственно, выпустили сейчас сюда только потому, что она, как единственная, кроме чернушки Замиры и Лютавы, приходилась Вершине родной дочерью и знатностью рода превосходила старших дочерей Любовидовны и прочих сестер. А по годам ей еще не пришла пора занимать место среди невест – девочке исполнилось всего одиннадцать лет. Она еще не носила девичьего венчика, а только простую тесемку, и узоры на рубахе ясно говорили, что женское естество ее еще не созрело.

Но Ярко стоял и не мог оторвать от девочки глаз. Золотава очень походила на Молинку – то же было округлое лицо с мягкими чертами, та же темно-русая коса, уже длинная, гладкая и толстая. А когда юная княжна мельком глянула на него, заливаясь румянцем смущения, Ярко увидел те же глаза – карие, окруженнные длинными черными ресницами. И взгляд их, смущенный и немного испуганный, был тот же – добрый и мягкий.

– Вот эту, – сказал Ярко.

– Э, погоди, сокол. – Любовидовна, заволновавшись, подала голос первой. – Видишь ведь – эта еще молода. Девочка еще, недоросточек, не созрела еще, ей нельзя замуж идти. Года три-четыре еще.

– Я… обожду. – Ярко окинул взглядом узоры на рубахе Золотавы, где еще не было девичьего ромбика, который женщины меж собой называют «нива непахана». – Пусть… Год, два, три… Я сам еще не старик. Но только, – он перевел взгляд на Вершину, и в глазах его появилась твердая решимость, – если и с этой что-нибудь случится, я… Как хочешь, Вершина Братомирович, но я жизни не пожалею, а за обман тебе отомщу!

– Ладно, не грози! – Богомер подошел к нему и дружески, уже почти по-родственному положил руку на плечо. – Грозный ты очень… Будто мы прям спим и видим, как бы кого обмануть! Судьбы никто не ведает, за Змеем Летучим вдогон не побежишь, это наш князь правильно сказал. А за девчонкой уж мы приглядим.

– Ты можешь забрать ее сейчас. – Князь Вершина развел руками, дескать, твоя воля. – Пусть у твоей матери пока поживет, а как княгиня Чернава решит, что пора, – тогда и свадьбу.

– Да что же ты говоришь, батюшка… – в отчаянии начала Любовидовна, у которой отнимали младшую дочь, к тому же совсем ребенка!

– А то и говорю! – Вершина повысил голос, точно речь шла не о его родной дочери, а о чем-то неживом и неважном. – Мы ведь невесту возьмем у них? Так пусть и они у нас берут, а не то слава пойдет, что-де угрянские князья – лгуны, подлецы, обояльники, слова не держат!

– Да ведь дитя совсем! А ты ее в чужую землю, да как еще… – Любовидовна заплакала, не стесняясь присутствия мужчин, бросилась вперед, обняла Золотаву, словно хотела спрятать.

– Эй, а кто на их девке-то, – Борослав кивнул на Ярко, – жениться будет? Лют?

Все огляделись, но Лютомера в братчине не оказалось – он уехал к Просиму.

– Жениться… Поглядим еще, кто будет жениться, – пробормотал Вершина.

Внутренний голос подсказывал, что эту выгодную невесту надо приберечь и непременно устроить так, чтобы она досталась беглецу Хвалису. Но объявить об этом вслух он еще не решался, тем более что самого Хвалиса под рукой не было, а без жениха свадьбы не выйдет.

– Пусть сперва невесту привезут, а там и решим, – сказал он, и сродники недоуменно переглянулись. – Хочет ли Лют жениться? – Вершина пожал плечами, дескать, этот волчара ведь еще упрямится. – Сдается мне, он в лесу весь век прожить думает, куда ему жена? Коли так… Поглядим еще. Может, я себе молодую жену возьму! – Он усмехнулся.

– Ну-ну, – только и ответил на это Богомер.

Глава 11

Отпущенная наконец в истобку Любовидовны, где обычно ночевала, оставаясь в Ратиславле, Лютава без сил опустилась на лавку. Голова шла кругом – родной отец смотрел на нее зверем и явно хотел от нее избавиться, Ярко осуждал ее за обман и почти винил в своем разочаровании – как будто это она, по своей воле, отдала Молинку Змею Летучему, нарочно чтобы насолить ее прежнему жениху! А тут еще Замила, которая явно не намерена простить им смерть Арсамана. Но главное – отец, в котором поселилось чуждое и глубоко враждебное существо. Лютава терялась, не зная, что и думать. Надо немедленно собирать волхвов и жрецов рода, рассказывать все, что им с Лютомером известно. Сообща искать способ вылечить князя. А до тех пор передать главенство в роду кому-то другому. Но стоило только вообразить сложности, которые это вызовет, как руки опускались. Порча порчей, но как они, сын и дочь Вершины, будут обвинять его и требовать отстранить от власти в роду и в земле угрян! Одна мысль об этом казалась дикой. Лютава жаждала поскорее обсудить все это хотя бы с Лютомером, и она с нетепрением ждала, когда же он вернется.

Однако, по возвращении у Лютомера не сразу появилась возможность для разговора с сестрой, потому что отец, едва встретив, огорошил его новостью.

– Вели твоим бойникам собираться, – сказал Вершина, увидев сына в братчине за обедом. – Княжич Ярко не может у нас долго гостить, ему надо восвояси трогаться. Поедешь вместе с ним, проводишь до Воротынска и привезешь невесту, сестру его.

– Сейчас?

– А чего ждать-то? Пока и ее Змей Летучий унесет? Припасов я вам выделю, Любовидовна уже меряет-считает. Завтра поутру и трогайтесь, да будет с вами Велес!

Князь Вершина не позволял Лютомеру и бойникам даже передохнуть между двумя походами, но с князем не поспоришь. К тому же и прочие Ратиславичи, хоть и сочувствовали уставшим бойникам, соглашались, что тянуть с поездкой не следует.

– Я так чую, хазары князю Святке наложили по хребту, вот он и стал такой ласковый да гладкий, прямо тебе шелковый! – вполголоса делился соображениями с Лютомером Ратислав. – Ему сейчас и мы в друзья сгодимся. Потому и дает невесту. А пока дает – брать надо. А то к весне ему там поборяне да лебедяне опять в уши надуют, опять воевать снарядится, беды с ним не оберешься.

Лютава поначалу тоже решила ехать с братом, простившись с мечтой об отдыхе, но теперь сам Лютомер не захотел взять ее с собой.

– Один раз я тебя вытащил, второй раз может не так повезти! – сказал он. – Мы же Золотавку с собой не везем, она при матери остается. А она пока созреет…

– Да на другой год и созреет! – перебила Лютава. – Молинка в двенадцать как раз созрела, по осени, я помню, а Золотавка во всем на нее походит.

– Ну, год, потом еще три-четыре года Ярко ждать со свадьбой. Вот и выйдет, что их девка в нашем роду будет, а нашей девки им ждать-дожидаться! Мы с них дань потребовать можем!

Лютава покачала головой, а Ратислав усмехнулся: в самом деле, у какого князя в женах дочь другого, тот тому и старший.

– А тут я тебя привезу – готовую невесту! – продолжал Лютомер. – У них в роду женихов хватает. Так что, сама понимаешь… Лишняя драка еще и там нам сейчас совсем ни к чему.

Лютава признавала его правоту, а при этом видела, что брат думает не только и не столько о ней. Он не слишком отговаривался от поездки, наоборот, в нем чувствовались тайное возбуждение, лихорадочная приподнятость, нетерпение, и Лютава понимала, чем это вызвано. Он думал о Семиславе. Путем нехитрых расспросов она уже выяснила у Ярко, что именно младшая жена Святко по осени отправляется в подземелье Велесова святилища на Оке, отдаваемая на всю зиму во власть Велеса, как земное воплощение Лады. Как Семилада когда-то в Ратиславле… Простому смертному увидеть молодую жрицу в ее зимнем заключении совершенно невозможно. Но он, сын Велеса, сможет не только проникнуть к ней. Именно в эту пору он имеет все права на ее любовь – ведь сейчас ею владеет Велес. Поэтому Лютомер был скорее благодарен отцу за это поручение, чем досадовал. И если через три… то есть уже через два месяца она встретит наконец своего жениха и выйдет замуж, то в это же время ее брату понадобится невеста. Пусть уж едет один. Подумав, Лютава поняла, что не хочет связывать ему руки. И даже быть… при этом. Она там стала бы лишней. И пора им с Лютомером привыкать к тому, что отныне нужно строить свои жизни по отдельности. Как у людей…

Лютомер, видимо, тоже думал о чем-то подобном, и расставание их вышло немного тягостным. Они по-прежнему любили и ни в чем не винили друг друга, но оба знали, что судьба подвела их к порогу, за которым все изменится.

Лютомер и Ярко уехали наутро. Провожая их, Лютава думала только о себе и о брате, ничего другого в ее душе сейчас не помещалось. За остаток вчерашнего дня собрать волхвов они не успели бы, а без брата она не хотела принимать на себя одну такую ответственность. Оставалось надеяться, что за время отсутствия Лютомера ничего особо страшного не случится.

Расставшись с братом, Лютава не спешила возвращаться в Варгу. Без Лютомера и старших бойников ей было бы там слишком тоскливо, и она предпочитала жить пока в Ратиславле, среди сродников, где хотя бы присутствовали другие женщины, кроме нее, где каждый вечер сестры собирались в беседе прясть, ткать, шить и болтать и вечера не тянулись так долго, как в занесенных снегом по самую крышу землянках Варги.

Три дня прошли спокойно. Порча, наведенная на князя Вершину, ничем не проявлялась, но однажды утром Лютаву разбудили в глухой темноте.

– Княжна, проснись! – Над ней склонилась с горящей лучиной в руке Новожилка. – Вставай, князюшка тебя зовет!

Лютава села.

– Поднимайся, княжна, слышишь? – торопила челядинка. – Князь хочет тебя видеть.

– Князь? – Спросонья Лютава не понимала, чего от нее хотят. – Что случилось?

– А я почем знаю? Мне говорят, ступай разбуди, я и иду. Ну, вставай, княжна, ждет ведь батюшка!

Лютава поднялась и стала при зыбком свете крошечного огонька почти на ощупь разбирать свою одежду. Любовидовна тоже проснулась и с беспокойством подняла разлохмаченную со сна голову. Новожилка вставила лучину в светец и принялась помогать княжне: подала чулки, меховые сапоги, которые Лютава носила зимой, расправила шерстяную верхницу. Лютава подпоясалась, пригладила косу, обвязала голову тесьмой, чтобы пряди не лезли в глаза, и вслед за челядинкой прошла через бревенчатый переход к братчину.

Здесь ее ждал не кто иной, как сам князь Вершина.

– Здравствуй, батюшка! – Лютава поклонилась. – Не случилось ли чего, сохрани чуры?

– Нет, – хмуро ответил князь Вершина. – Ты сейчас поедешь с Толигневом. Такова моя отцовская воля. Посмеешь противиться – прокляну и на глаза вовек не допущу, ступай куда хочешь, хоть к матери твоей, хоть к лешему. Ехать прямо сейчас. Пусть девки соберут, что тебе в дороге надо, а остальное после пришлем.

Лютава молчала, пытаясь сообразить, что все это значит.

– А будешь покорна, как дочери положено, – благословлю и в будущем милостью моей не оставлю, – пообещал князь. – Ну, что встала? Собирайся, да быстро. Да будет с тобой Велес и Макошь!

Так ничего и не услышав в ответ, князь Вершина повернулся и ушел к себе. Обернувшись в поисках кого-нибудь, кто ей что-нибудь объяснит, Лютава увидела Толигу, который делал какие-то знаки Новожилке.

– Княжна, ты что с собой возьмешь? – шепнула растерянная челядинка. – Все, что есть, и складывать?

Не дождавшись ответа, она ускользнула в истобку Любовидовны, где оставались все вещи Лютавы, которые та привезла с собой из Чурославля. Княжна перевела взгляд на Толигу.

– Ты, дочка, отцу благодарна быть должна, – сказал тот, но почему-то в глаза ей решался глянуть только мельком. – Он вас любит, все вам прощает. Брата женит на хорошей невесте, о тебе позаботился, а мог бы и проклясть! Это ведь дело какое – родича своего погубить! И за меньшее люди из рода изгонялись! А вам вон какая честь! Вы уж теперь-то хоть за ум возьмитесь. Будете отцовой воле покорны, как родовой закон велит, – и он вас дружбой не оставит, все и пойдет ладно. Тогда уж кто старое помянет, тому глаз… А станете опять куролесить – ведь проклянет, я знаю, уж очень у него гневом сердце переполнено. Куда денетесь тогда? Родительское проклятье хуже топора губит. Ты сама умница, понимать должна.

Тем временем из перехода показалась Новожилка, сжимая в руках плетеный короб. Здесь были все вещи Лютавы, включая самые новые, шелковые наряды.

– Вроде все собрала, что нашла, княжна, – бормотала женщина. – Только шубу еще твою и платок, надевай.

– Пора, это верно. – Толига сам взял у Новожилки короб и передал его сыну, который ждал у дверей. – Надевай шубу, дочка, да пойдем.

Челядинка подала шубу и платок, и боярин даже сам помог Лютаве одеться. Из дверей выглянула удивленная и встревоженная Любовидовна, поспешно набросившая шубу прямо на исподку и напялившая кое-как повой на растрепанные волосы. Из-за спины ее выглядывала заспанная, но любопытная мордочка Золотавы.

– Ты уезжаешь? – ахнула большуха, увидев одетую Лютаву. – Куда?

– Не знаю, – ответила та и кривовато улыбнулась. – Родичам всем поклонись от меня, авось еще свидимся.

Она не знала, что замыслы отца предполагали как раз то, что ни с кем из сродников она не увидится больше никогда. В углях очага догорала горбушка хлеба, политая медом, – князь Вершина уже пожертвовал духам, чтобы дали ей благополучно доехать.

Толига вывел ее наружу. Его сыновья уже приготовились: во дворе стояли оседланные лошади и трое саней. На глаза Лютаве попалось несколько знакомых лиц – мужики из Коростеличей, которых Толига позвал сопровождать его в поездке по зимнему времени, пока дома все равно нечего делать. Они топтались у ворот, смущенно переглядываясь. Лютаве они только поклонились издалека.

Сродник подвел ее к саням и поднял большую медвежью шкуру.

– Садись, я тебя укрою.

– Я бы верхом лучше поехала… – начала Лютава, но тот покачал головой:

– Не велел батюшка верхом тебе ехать. И далеко, и холодно. В санях тебе теплее и покойнее будет.

Лютава села в сани. Ехать далеко! К тому же ей не дали коня, опасаясь, видимо, попытки к бегству.

Ячмень, которого разбудили, чтобы открыл ворота, подошел поправить край шкуры. Наклонившись, он быстро глянул на Лютаву и шепнул:

– Вернется Лют – сразу все расскажем.

Ворота раскрылись, первыми выехали несколько всадников, потом Толига, потом сани, где лежала под медвежьей шкурой Лютава, потом остальные сани с какими-то мешками и еще несколько всадников. Всего с ними ехало, как Лютава разглядела в темноте при дрожащем свете факелов, с полтора десятка человек. В задних санях пристроилась на мешках Новожилка, которую Замила столь же внезапно и подневольно отправила провожать Лютаву неведомо куда. Нельзя княжеской дочери совсем без челядинок ехать! Но о цели путешествия Новожилка знала не больше самой Лютавы.

Сани спустились на лед, окрепший за последние дни, и двинулись через лес уже знакомым путем – в сторону Рессы. Медленно светало, спать не хотелось, а путь, судя по всему, предстоял не близкий – никак не ближе того, откуда они недавно приехали. Мысли путались. Князь Вершина распорядился ее судьбой с властной уверенностью отца, будто забыл, что это право принадлежит Варге и что он, князь, сейчас все равно что украл «волчью сестру», как это не так давно пытался сделать хазарин Арсаман. Но все-таки есть разница! Даже если Варга и Чащоба, оставленный там за старшего, прямо сейчас узнают, что с ней происходит, неужели она хочет, чтобы бойники силой отбили ее у Толиги? Это означало бы открыто поднять оружие на самого угренского князя и на сам род Ратиславичей. А на это Лютава не могла решиться. Это означало бы порвать связи с родом и с человеческим миром вообще – после этого для них не останется иного места, кроме Леса Праведного. О наследстве для Люта можно будет забыть. Да и прочим бойникам придется выбирать между Варгой и кровными родичами – ведь в Варге сейчас живут, кроме них, еще восемь отроков из рода Ратиславичей – сыновья Ратислава, Томислава, Борослава-старшего, Глядовца, Молигневы, Борелюта, да и Тишата, младший сын старейшины Богони, последний год еще с ними. И если они хотят сохранить связи с человеческим миром для себя и для всех своих, открыто возражать отцовской воле нельзя.

Знать бы еще, что он собирается с ней сделать? Ее везут вниз по Угре – в ту сторону, где устье Рессы и Чурославль в ее истоках. Лютаве вспомнилось, с каким неудовольствием князь Вершина слушал их рассказы об отвергнутом сватовстве князя Бранемера, из-за которого чуть не разразилась большая война. Один раз ее уже везли к нему поневоле. Теперь, похоже, «подарить» ее дешнянскому князю задумал сам ее отец. Судя по словам Толиги, она должна видеть в этом проявление родительской заботы, а главное, единственное условие, при котором она получит родительское благословение. Иначе – проклятье.

Спрятав лицо под шкуру, где было потеплее, Лютава закрыла глаза. Может быть, все это сон? И проснется она опять в истобке Любовидовны? Подумалось даже – к чему снится подневольная дорога? Это Далянку надо бы спросить, она хорошо сны разгадывает. Далянка… Они ведь будут проезжать Медвежий Бор. Может быть, она даже увидит Далянку и Мысляту… Увидит, ну и что? Чем они ей помогут?

Свернувшись под шкурой и закрыв глаза, Лютава мысленно потянулась к тому человеку, который был ей ближе всех на свете и составлял неотделимую часть ее самой. Она так старалась привыкнуть к мысли, что дальше ей придется жить без него. Но если князь Вершина и впрямь задумал отдать ее Бранемеру, то без помощи ей не обойтись. Ведь Бранемер – не тот жених, которого она ждет, это известно совершенно точно. Она не думала, каким образом Лютомер сможет, не применяя силу, еще раз избавить ее от дешнянского князя, а просто хотела, чтобы он был рядом.

Знакомым путем они продвигались вперед без приключений. Днем ехали, ночевать останавливались в весях и городках. Причем жители по полунамеку понимали, куда и зачем везут княжну Лютаву, – слухи об осенних приключених распространялись все шире. Для такого небольшого обоза место находилось всегда. Три или четыре раза пришлось провести под крышей сутки и более: мела метель, не выпуская за порог.

Эти вынужденные остановки Толигу огорчали и беспокоили, а Лютаве внушали смутную надежду. Чем медленнее они едут, тем больше возможность, что Лютомер сумеет их догнать, махнув рукой на поручение отца и даже на собственные замыслы. А Семислава… До весны еще долго, и Лада дождется своей судьбы в подземном заточении.

Местные жители скорее одобряли решение князя породниться с Бранемером – войны с ним или смолянами никто не хотел.

– Вот и будет у нас снова мир навек, как пращурами завещано, – приговаривал старейшина в Можеске, дед Лихолет. – Князь-то Бранемер – ясный сокол, всем молодцам молодец. Оно плохо, что деточек Макошь никак не дает. Ну да теперь все наладится. Давно бы ему догадаться – жену из волхвов взять. Родится у тебя витязь славный, княжна, за ним вся земля наша будет как за стеной каменной.

Другая невеста радовалась бы, что на нее возлагают такие надежды и пророчат такую славную участь, но Лютава только кивала, не находя сил даже улыбнуться. Славный витязь у нее действительно родится, но отцом его должен стать вовсе не Бранемер!

Время шло, ничего не случалось. С каждым днем Лютава приближалась к Десне, а значит, и к свадьбе. Толига успокоился и повеселел. Насколько он знал дочь Семилады, «волчица» должна была своей священной сулицей заколоть сродника и половину его людей, а потом убежать в лес, яростно воя на луну. Однако она молчала. Толига не знал, радоваться ее покорности или опасаться подвоха. Он не раз пытался заводить с невестой разговоры: объяснял, что в случае ее непокорства у Лютомера будут отняты все надежды занять со временем место угренского князя, что оба они будут изгнаны из отцовской семьи и погибнут; что для всей земли угрян чрезвычайно выгодно заключить союз с таким сильным соседом, как Бранемер; нахваливал ум и мудрость Лютавы, рассуждал, что такая жена легко подчинит себе даже могучего воина и будет править всей дешнянской землей, не упуская из виду нужды и выгоды Ратиславля.

Остановившись в Чурославле, они узнали, что не так давно с Жиздры тем же путем проехали послы князя Святко. Оковский князь собирался предложить дешнянскому князю руку своей младшей дочери, княжны Кремены. И вятичские сваты опережали угренских на несколько дней. Толига опасался, что ко времени приезда угренской невесты Бранемер уже примет то первое сватовство. Впрочем, саму невесту вятичи с собой не везли, Лютава же – вот она, и свадьбу можно будет устроить хоть в день приезда. Предстоит неприятное объяснение с оковским боярином Жизнодаром, но надежды пристроить дешнянскому князю именно свою невесту оставались велики, и Толига не терял бодрости.

Нечего и говорить, с каким изумлением в Чурославле узнали, что Лютаву везут-таки Бранемеру, с которым из-за нее вот только что воевали. И ладно, если бы эту войну угряне проиграли, – так выиграли же, и теперь по всем законам и обычаям князю Вершине полагалось взять себе невесту из рода Витимеровичей вместе с обязательствами дани или еще чего-нибудь такого, но уж никак не наоборот. Это его решение выглядело обидным и унизительным не только для Лютавы, но и для всего племени, и чурославльцы, пережившие тревоги едва не разразившейся войны, ощущали это особенно остро.

Здесь ее бы поняли, но просить помощи Лютава не стала. Ей даже тягостно было находиться среди чурославичей, которые наперебой возмущались решением князя Вершины и жалели ее. Кое-какие надежды ей внушало намерение князя Святко породниться с Бранемером. А вдруг родство с оковцами дешнянскому князю понравится больше? Правда, угрянам это обещало такие нехорошие последствия, что не радоваться надо, а плакать. Да и кто мешает Бранемеру взять двух невест разом? Что он, четырех жен не прокормит, такой-то молодец? И уж конечно, он будет счастлив и горд получить невесту, за которую воевал, а свадьба в итоге прекрасно покроет позор неудачного похода.

И в тот же день, когда они, простившись с Благотой, тронулись дальше, на спорном волоке обоз догнал Лютомер. Заранее почувствовав его приближение, Лютава не удивилась, когда вдруг увидела выезжающих из-за поворота реки всадников в мохнатых волчьих шапках, в волчьих накидках – румяные от мороза лица Бережана, Тишаты, Хортомила, Худоты и других. И его – Лютомера. Шел мелкий частый снег, за белой пеленой эти фигуры, будто родившиеся из сумрака леса, казались ненастоящими, словно морок. Явь или морок – но он догнал ее, примчался за ней, бросив все и вся, – Лютава видела высокую фигуру брата, шапку, запорошенную снегом, его родное лицо и брови, тоже белые от насыпавшегося снега. Соскочив с медленно ползущих саней, она побежала назад по следу полозьев. Лютомер сошел с коня и протянул к ней руки, – подбежав, Лютава обняла его, уткнулась лицом в холодную шерсть полушубка. Ей даже не хотелось ничего говорить.

Лютомер погладил ее по платку на голове.

– Успел, слава Велесу, – сказал он. – Снега навалило, дороги никакие, думал, только, в Усть-Чиже вас догоню. Ну что, невеста, готова?

Он приехал сюда по вятичскому пути – через Жиздру, не заезжая на Угру и в Ратиславль. Видеться с отцом он не хотел. Внезапное решение князя, принятое и осуществленное втайне даже от собственных сродников, кроме Замилы и Толиги, подтверждало подозрения, что отныне им руководит чужая враждебная воля. Но прежде чем так или иначе бороться с этой волей, Лютомер должен был вернуть сестру. Цель этой чужой воли он угадывал без труда – она хотела убрать детей Семилады с дороги Хвалислава.

Не доехав до места, на четвертый день пути Лютомер попрощался с удивленным Ярко и пустился в дорогу. Он спешил изо всех сил, но по тяжелому зимнему пути едва получалось одолеть в день один обычный переход. Марена, которая поначалу будто жалела снега, теперь наверстывала упущенное, и снег из широких рукавов ее шубы сыпался на землю каждый день, укрывая спящую все более толстым одеялом. И с Мареной даже сын Велеса ничего не мог поделать – Лютомеру тоже приходилось пережидать метели, и если бы не захворавшая лошадь, из-за которой Толига задержал обоз на два дня, Лютомер мог бы нагнать их только возле Ладиной горы.

Прибытию Лютомера Толига ничуть не обрадовался, но тот держался спокойно, в драку не лез и выражал желание всего лишь проводить любимую сестру к будущему мужу. Против этого законного желания Толига возразить не мог, но от беспокойства перестал спать по ночам, строго приказав своим людям день и ночь не спускать глаз с опасной парочки. В душе боярин не сомневался, что оборотень явился сюда, чтобы украсть и увезти сестру, но был полон решимости помешать этому любой ценой.

Замысел этого брака принадлежал Замиле, советы которой князь Вершина в последние дни принимал безоговорочно. Убрать старшую княжну из рода и волости оказалось бы полезно в любом случае. Но в душе хитрая хвалиска надеялась, что дело кончится не браком, а изгнанием и проклятием обоих детей Семилады. Их неожиданная покорность частично разрушала замысел, но Толига, не будучи все же негодяем, считал, что все идет хорошо. Пусть его Лютомер княжит в своей Варге – а Ратиславль тем временем будет завещан Хвалису, которого мать надеялась уже к весне призвать назад. Ведь в отсутствие оборотня, который ясно выказал намерение навсегда остаться в лесу, отказываясь жениться, Хвалислав – старший сын Вершины.

Тем же вечером они устраивались на ночлег в уже хорошо знакомом месте – в Медвежьем Бору. Здесь призошли кое-какие перемены: суровую Овсяницу наконец-то увезли к жениху, хозяйство в доме Мысляты вела Далянка, которая только охала, слушая их рассказы. Совсем недавно, уже после войны, Мыслята сосватал-таки невесту для сына Помогайлы, и тот теперь сидел за столом среди взрослых мужчин, такой же гордый и уверенный, как и его отец. В честь этого события Толига в братчине пил брагу с хозяином и его мужской родней, а Лютомер и Лютава сидели в теплом углу беседы, где их разместили на ночь. За маленьким окошком, плотно задвинутым заслонкой, гудела метель, из перехода, ведущего в братчину, долетали хмельные крики и пение.

– Я ведь дрался с Бранемером один на один, одолел его и взял клятву, что они уйдут и ничего больше с нас не будут требовать, – говорил Лютомер сестре. – Я ведь умный: я взял клятву от его имени, от его брата Витима и от Яроведа, то есть, считай, от всей дешнянской земли. Они клялись, что откажутся от тебя.

– Они отказывались за меня воевать, – возражала Лютава. – Но он не обязан отказаться, если так решил сам мой отец.

– Но все-таки честь его обязывает не брать тебя в жены против твоей воли, мы ведь бились за это. А я все-таки думаю, что честь у него есть. Ну, а если нет, то найдутся другие способы. Например, я могу украсть его брата. И обменять на тебя.

– А если он будет очень рад избавиться от брата? – Лютава усмехнулась. – Ты разве не приплатил бы любому лешему, кто украл бы Хвалиса? Смотри, как хорошо: брата-соперника нет, жена и наследники есть. Не жизнь, а малина!

– Я-то приплатил бы! – охотно согласился Лютомер. – Но те двое, по-моему, друг друга любят. Мне так показалось тогда. Их ведь у отца было двое, а не шестеро. Кстати, зачем ему еще жена? У него ведь две есть.

– Детей-то нет.

– Так ему жена нужна или дети?

– Дети. Сын и наследник. И он считает, что родить его смогу только я. Я же тебе рассказывала, ты забыл?

– Не забыл. – Лютомер задумчиво прищурился, глядя на огонь лучины. – Но если ему нужна не ты сама, а только дети… Слушай! – Он оживился. – А спроси у твоих духов, в чем дело. Может, на нем порча какая-нибудь? Если найти, как ее снять, то родит он себе семь сыновей от старших жен, а ты ему будешь даром не нужна.

Лютава посмотрела на оконную заслонку. О таких делах лучше спрашивать Угрянку. В Навном мире нет зимы и лета, но все же докричаться до берегини, обитательницы весенних рощ, перед самым солнцеворотом будет нелегко.

Продолжить путь удалось только на третий день, но и все дальнейшие дни продвижение давалось с трудом. Сани шли шагом, с трудом одолевая высокие снежные наносы. Всадники по большей части вели коней под уздцы. Месяц снежень перевалил за середину, до солнцеворота оставалось не более пяти-семи дней. Серый и бледный день таял, едва успев разгореться, путь начинался и кончался в темноте. Чуть ли не ползком пробираясь в снегах, во тьме и холоде, путники всей кожей ощущали, что находятся на самом дне года. Толига весь извелся от беспокойства, что не успеет добраться раньше солнцеворота и нужный срок свадьбы окажется упущен.

Днем и ночью выли волки, и Лютомер прислушивался к их голосам, закрыв глаза и выпадая из Явного мира. Сидел он в седле или медленно шел, ведя за собой коня, душа его бегала белым волком по просторам Навного мира, великого и вечного Леса на Той Стороне. Даже Лютава не смела его окликать. Приближается новогодье, а с ним Велесовы дни – время, когда священный отец призовет земного сына на служение себе. Лютава надеялась, что Велесовы дни помогут им найти ответы на самые насущные вопросы, но и боялась их. Каждый раз, когда это случалось, она боялась, что Велес завладеет Лютомером навсегда, что ее брат вечно будет бегать волком по белым полям, а она останется здесь совсем одна, не в силах последовать за ним… Впрочем, если так случится, то силы у нее найдутся.

По-хорошему, в это время вообще не следует пускаться в дорогу, и в каждой веси над Десной появление чужаков встречали с удивлением и недоверием. В такое время скорее станет странствовать нечисть, чем добрые люди, и дешняне сначала предлагали странникам пройти между освященными кострами, а только потом пропускали в жилье. Но и там, при входе в дом, старухи обрызгивали гостей полынной водой, в которую макали горячий уголек, приговаривая: кыш, кыш, нечистый дух!

В Усть-Чиж приехали под вечер. Многочисленные дымы виднелись издалека, а потом показался и сам городок. Ладина гора казалась спящей. Оба ее высоких вала были засыпаны снегом, но придет новогодье – и тропу расчистят, чтобы все жители Явного мира могли принести жертвы и спросить богов и предков о своей судьбе.

Еще при въезде осведомившись, где князь, Толига с облегчением убедился, что одолевал этот путь не напрасно.

– А что, от оковского князя приезжали уже люди? – спрашивал он местного мужика, который взялся проводить.

– Дня три уж как приехали, – кивнул мужик. – Вон там, у Турякова сына старшего стоят, у Кудери. У него и встали. А вы что же – надолго к нам?

– Как боги велят, – ответил Толига. – Мне бы товар мой сдать да назад, да ведь не поедешь под новогодье.

– Это верно, надо обождать. – Благоразумный мужик опять закивал. – Кто же под новый год ездит – так на Ту Сторону заедешь, не выберешься никогда, так и сгинешь.

За разговорами они подошли к братчине, и Толига с Лютомером, оставив пока обоз на дворе, ведомые приветливым мужиком, вошли пошли здороваться с князем.

Однако они оказались не первыми гостями – оковский боярин Жизнодар уже явился к князю и сейчас беседовал с ним, сидя у стола, где стоял красивый, из далеких земель привезенный, серебряный кувшин с медовухой и лежали на широком деревянном блюде несколько пирогов под вышитым рушником. Еще позавчера приехав, тот изложил ему предложение князя Святко, но ответа сразу не получил. Бранемер испросил время на «посоветоваться с родом», как и полагается в таком важном деле. Советовался он два дня, и род склонялся к тому, чтобы от сватовства как-нибудь повежливее отказаться.

– Вот кабы ты угренскую княжну за себя взял, тогда другое дело, – говорил ему стрый Дубровец. – За это я сам воевать ходил и еще бы пошел, кабы судьба. А тут иное дело. Все-таки с угрянами мы одной крови, все мы кривичи. А со Святкой связываться – значит, с хазарами воевать. Надо оно нам?

– Да и сама-то она какая еще? – поддакивал племянник Житеня. – Может, свинья косорылая. На словах-то они все красавицы, а как покрывало поднимешь – матушки, жуть с копьем!

– А с Угрой дружить – со Святкой воевать! – восклицал Чаегость. – Ведь Святко так просто от Угры не откажется, нет! Ихнее племя уже все низовья Угры заняло, вокруг самого Ратиславля вятичские роды живут! Займут они Угру, а нам бы волок отхватить, пока Святкин род с Жиздры не пришел!

– И знаешь, что я скажу, – сватался бы ты к Велеборовне, княгине смоленской! – добавил Повада и положил руку на плечо племянника. – Взял бы ты ее в жены, глядишь, еще сам бы в Смоленске князем сел! А Десну Витимке бы оставил – и ему ведь не век в лесу бегать. Вот его бы и женить, на угренской ли княжне, на оковской, – имея всех смолян за собой, мы ни тех, ни других, ни кривого лешего не побоимся!

Эта речь вызвала в братчине гул одобрения, и только Бранемер с сомнением покачал головой. Он не верил, что смоленская княгиня, отказавшая самым знатным женихам, пойдет за него, дешнянского князя, зажатого между вятичами и радимичами. Но сродники требовали хотя бы попробовать, и его долг был подчиниться.

Но послы оковского князя находились здесь, и приходилось что-то им отвечать. Бранемер мялся и с трудом подбирал слова – в переговорах он себя чувствовал гораздо менее уверенно, чем на поле битвы.

– Для меня это честь великая, да и третья жена не помешала бы совсем, – говорил он боярину Жизняте, в непривычном смущении рассматривая свои кулаки. Из поединка с Лютомером он вынес сильный ушиб головы и сломанную ударом меча кость на плече – она уже почти срослась, правая рука двигалась почти свободно, и к весне князь надеялся вернуть силу и ловкость. – Да ведь я не сам по себе живу. Со Смоленском у нас ряд положен – во всем помогать и важных дел, вроде там войны, походов заморских и женитьбы, если знатная жена, без общего совета не решать.

– Так ведь ты ходил на угрян воевать и на дочери Вершины угренского хотел жениться, – напомнил боярин Жизнята. – Или успел в Смоленск гонца послать за благословением?

– Так то ведь Вершина угренский! – торопливо вставил Чаегость. – Что та Угра – те же кривичи, свое племя. Что здесь и спрашивать? Подумаешь, дело! А то – Святомер оковский! А где больше чести, там и спрос строже. На такое дело князь не может сам решиться, тут уже советоваться надо.

– А если запретят тебе смоленские кязья жениться, тогда что? – спросил Жизнята. – Послушаешься? Так и останешься бездетным?

– У меня брат меньшой есть, удалец на диво, – ответил Бранемер. – Мой стол без наследника не останется.

– Вот, может, княжича Витима женить бы! – намекнул Чаегость. – Отдаст князь Святко невесту за меньшого брата?

– Я прислан за самого князя ее сватать, на то и ответ привезти должен, – непреклонно отвечал Жизнята.

– А ты от нас другое слово свези. Все равно в Ночь Богов невесту доставить не успеешь, а в День Богов княжескую свадьбу играть не годится, – нашелся Дубровец. – Спешить теперь некуда, полгода еще впереди.

– Значит, не хочет князь жениться? – Боярин Жизнята поднялся.

– Не судьба, выходит, – ответил Бранемер и тоже встал, собираясь проводить гостя.

И в это время дверь из сеней открылась, пропуская Толигу и Лютомера.

Завидев их, все онемели – и дешняне, и вятичи. Бранемер переменился в лице – он сразу узнал угренского княжича-оборотня, который одолел его в поединке и вынудил уйти. А Жизнята узнал обоих и сразу сообразил: именно этих гостей здесь ждали, именно поэтому Бранемер отвергает руку Святомеровой дочери – потому что ждет дочь Вершины!

– Здравствуй, князь Бранемер! – Толига стянул шапку и низко поклонился. – От князя Вершины угренского я к тебе послан, невесту тебе привез. Ту самую, что ты и хотел. Прими ее с родительским благословением, чтобы жить вам в чести да радости и род умножать!

– Вот оно что! – среди общей тишины проговорил Жизнята. – Вот отчего мы тут не ко двору пришлись! Ты, Толига, позже ехал, а меня обскакал! Ну, смотри у меня! Вот узнает князь Святко про ваши дела – попомните еще нас!

И он вышел, понимая, что ничего больше сделать не сможет. По пути через двор он бросил гневный взгляд в сторону саней и убедился, что Толига и впрямь его обскакал, – невеста была уже здесь, в то время как княжна Кремена оставалась за десятки дней пути.

А князь Бранемер еще не скоро опомнился и поверил, что все это ему не снится.

– Невесту привез? – повторил он, во все глаза глядя то на Толигу, то на Лютомера. – Ты кто такой?

– Толигнев я, Живогостя сын, из рода Ратиславичей по матери. Хвалислава, Вершининого сына, кормилец. А это вот со мной…

– Здравствуй, князь Бранемер! – Лютомер тоже слегка поклонился. – Не забыл меня?

– Тебя забудешь! Вы откуда мне на голову свалились? Правко, беги за Яроведом! Пусть хоть он скажет, морок это или духи лесные!

– Невесту мы тебе привезли! – повторял Толига. – Княжну Лютаву, дочь Вершины. Ты сам ее в жены хотел взять, да вот вышла незадача, а князь Вершина, как узнал, то сказал, что не годится такого мужа знатного да могучего отказом обижать, и повелел своей родительской волей, чтобы дочь его сей же час к тебе отправилась и женой твоей стала.

– Отправилась? Да где же она?

– Во дворе в санях дожидается, чтобы ты…

Махнув рукой на болвана, Бранемер, как был без шапки, кинулся во двор и действительно увидел сани, в которых сидела девушка в волчьей шубе. Он ни разу не видел Лютаву, но ни на миг не усомнился, что это она, – весь облик привезенной указывал на то, что это Маренина волхва, а даже беглый взгляд на ее лицо обнаруживал несомненное сходство с Лютомером.

Приложив руки в варежках к щекам, она пыталась немного отогреть замерзшее лицо.

– Ты и есть – угренская княжна? – услышала Лютава над собой чей-то голос.

– Я. – Она подняла глаза.

Князь Бранемер был именно таким, каким она его представляла по рассказам. А вот он ее представлял иначе. Несмотря на прежние разговоры, что-де ему нужна от нее не красота, в своем воображении он разрисовал желанную и недоступную невесту всеми красками и ожидал увидеть чудо красоты, способное затмить саму Денницу. А Лютава, проведшая весь день на морозе, выглядела сейчас еще менее красивой, чем обычно. Смугловатая, с глубоко посаженными глазами и широким ртом, высокая и худощавая, она мало походила на ту девушку, о которой Бранемер мечтал.

Но приехала невеста – отворяй ворота! Не выдавая своего разочарования, Бранемер наклонился, поднял ее на руки вместе с медвежьей шкурой, в которую она куталась, и понес в избу.

– Вот и хорошо. Совет да любовь! – бормотал Толига, с удовлетворением наблюдая за этой встречей и видя, что волчица и теперь, похоже, не собирается выть и кусаться. – Доставил в целости, князюшка дорогой, уж как берег, как берег… Путь-то, сам понимаешь, тяжелый, через снег-то…

– Ты… того… поесть тебе, или в баню? – Усадив невесту на лавку, Бранемер все с той же растерянностью разглядывал ее. – Ехали весь день, да? Отдохнуть бы тебе? К девкам проводить?

– Ой, как устали, князь! – грустно ответила Лютава. – Если не отдохну, то умру вот-вот. Сначала, конечно, в баню.

Позвали женщин, Лютаву увели. Девки побежали топить баню. Пришел Яровед, и Лютава увидела его, когда в сопровождении Повадиной жены направлялась мыться.

– Вот и ты здесь, красавица! – приветствовал ее волхв. – Да и братец с тобой! Не ждали вас, по правде сказать, не гадали! Ну да ничего! Свадьбу еще успеем, еще три дня от Ночи Богов осталось!

– Я к тебе на Ладину гору зайду. Завтра, наверное.

– Заходи, отчего же нет. Потолкуем.

В следующий раз Лютава увидела жениха за ужином. После бани, слегка отдохнувшая, с перечесанной косой, она выглядела получше, но красотой при тусклом свете лучин по-прежнему не блистала. Свои яркие шелковые наряды она благоразумно оставила до другого случая и сидела в простых рубашках, нижней белой, а верхней – бледно-синего черничного цвета. Кроме височных колец и нескольких перстней, на ней сейчас не было никаких украшений, и по ее виду никто не заподозрил бы в этой девушке княжескую дочь и княжескую невесту. Только бронзовые и серебряные бубенчики, звеневшие при каждом ее движении, выдавали служительницу богов.

К ужину вышли и обе жены Бранемера и теперь настороженно разглядывали гостью. Старшая, княгиня Благослава, была красивой, хотя и несколько уже увядшей женщиной лет двадцати шести. Держалась она величаво, почти не разговаривала: возможно, потому, что после родов и кормления своих умерших дочек лишилась двух-трех зубов. Равная ей происхождением, а к тому же волхва из знатного жреческого рода, Лютава легко могла оттеснить ее с места старшей жены и княгини, особенно если ей удастся-таки родить князю долгожданного сына. Поэтому Благослава видела в ней соперницу и беспокоилась за свою честь, но та же честь не позволяла ей проявлять враждебность.

Вторая жена, Милорада, оказалась помоложе и повеселее – тоже миловидная, она выглядела попроще и поприветливее и даже дружелюбно улыбнулась Лютаве – видимо, выражая готовность принять новую жену в подруги. Все равно же вместе жить, за одним столом сидеть, в одной беседе прясть – так лучше дружить, чем ссориться. Не раз и не два Милорада метнула любопытный взгляд на Лютомера – об этом оборотне она слышала немало.

Разговор не завязывался: Бранемер все разглядывал невесту, а она не поднимала на него глаз. Завтрашний поход в святилище должен был все решить: если она сможет помочь ему, не выходя за него замуж, то дело можно считать выигранным. А если нет, то он возьмет ее просто ради своей чести. Не отказавшись сразу, Бранемер молчаливо согласился принять «подарок» князя Вершины, и Толига сидел довольный, предвидя в ближайшие дни свадьбу, а потом и свое победное возвращение домой.

Лютомер понемногу расспрашивал о разных делах, в том числе о хазарах. Вскоре он уже знал о том, какие речи вел здесь Чаргай, а также о его внезапной смерти. Смерть эта самого Лютомера ничуть не удивила. Он помнил заговоренную иголку, вставленную под пряжку пояса руками Галицы. В этом деле колдунья помогла им. Но в остальном она и ее чары угрожали самой жизни детей Семилады, и в ближайшие дни, когда преграда между Явным миром и Навным истончится и станет проницаемой, Лютомер надеялся навсегда покончить с этим врагом. И тогда они смогут вернуться домой, не опасаясь упреков.

На ночь Толигу и Лютомера устороили у того самого Кудери – оковский сват уехал со своими людьми, не желая даже переночевать и собираясь встречать новый год не ближе устья Болвы. Лютаву взяла к себе Милорада. Невесте еще не полагалось жить под одной крышей с женихом, но держать ее в другом месте Толига боялся, ожидая подвоха в самый последний миг. А Лютава, ворочаясь на чужой лежанке, вспоминала рассказ Божирадовой дочери Немилы: как невесту сажают в сани и везут туда, где могут найтись женихи. Вот и ее, дочь князя и старшей волхвы, точно так же привезли на санях, и хорошо еще, что жених раскрыл ворота и махнул – заезжайте! А то ведь мог и на морозе оставить…

Глава 12

Утром, дождавшись подобия рассвета, Лютава наскоро поела и пошла в святилище. Бранемер хотел ее проводить, но она поблагодарила и отказалась – Ладину гору было прекрасно видно от ворот. Бранемер не настаивал. Немногословный, сдержанный, он даже понравился Лютаве, и она почти пожалела, что в мужья ей сужден кто-то другой. По глазам Бранемера и по его обращению она понимала, что это человек умный, решительный, отважный, но уважительный и доступный голосу рассудка. При таком муже ей было бы легче научиться жить без Лютомера. Она прекрасно поладила бы с ним и даже, наверное, со временем полюбила бы его. И он утром смотрел на нее иначе: уже не жалея о том, что ему не досталась солнцеликая красотка, он что-то такое увидел в лице угренской княжны, что все его разочарование как рукой сняло. Даже для женщин есть кое-что поважнее красоты, и это что-то он увидел в своей будущей княгине. О свадьбе он пока не заговаривал, оставив это решать Яроведу и невесте – они волхвы, им виднее, что и как лучше сделать.

А Лютава миновала дворы, пересекла мостик, положенный над замерзшим ручьем, и оказалась на стороне святилища. Здесь еще никто не ходил после ночного снегопада, и она медленно брела, с трудом одолевая глубокие сугробы. Поклонившись двум высоким бородатым идолам, она вошла в ворота внешнего вала. А в воротах внутреннего вала, охраняемых двумя женскими идолами, ее ждал Яровед.

– Здравствуй, батюшка! – Лютава первой поклонилась ему, как старшему.

– Здравствуй, дочка! – Волхв приветливо кивнул. – Пока дочка, а завтра, гляди, княгиней стану звать! – Он усмехнулся. – Вот оно и сбылось! Я, правда, и сам не ждал. Сколько ни гадай, а судьбы не угадаешь! Мне открывалось, что не будешь ты у нас, – а вон как обернулось!

У Лютавы что-то дрогнуло внутри – Яровед нежданно подал ей надежду. Он вопрошал богов – сам или через здешних женщин-чародеек, неважно, – и Макошь открыла ему, что Лютаве не суждено войти в их род! А он еще не поверил! Или… поверил, но не подает вида?

На внутренней площадке святилища под открытым небом стояли идолы девяти богов, в середине – Лада и Велес, хозяева этих мест. Яровед провел Лютаву в длинную хоромину, где располагались столы и лавки для пиров, уже заново отмытые перед близким новогодним пиром.

В глубине виднелась дверь, ведущая в пристройку. Там жил сам Яровед, и туда он провел Лютаву. В клети горел огонь в очаге, устроенном прямо в земляном полу, как делали испокон веков. На лавке, покрытой медвежьей шкурой, сидела молодая женщина и пряла шерсть. Лютава поздоровалась с ней – это была Борута, жрица Лады, вместе с Яроведом составлявшая пару хранителей святилища. В ее лице, с немного грубоватыми чертами и густыми черными бровями, в мощной, широкоплечей фигуре отмечалось сходство с Бранемером – видимо, она приходилась ему сестрой. На первый взгляд, она не слишком отвечала представлениям о стройной и нежной богине Ладе, но Лютава-то знала, что одно из воплощений богини весеннего расцвета – медведица. Борута – одно из имен богини-медведицы – «живущая в бору». И вот тут сестра Бранемера подходила как нельзя лучше.

А Лютава, войдя, сразу глянула на еще одну дверь в глубине. За этой дверью, как она догадывалась, находился вход в подземный чертог, где пережидает зиму Лада Дешнянская – жрица, избранная в жертву Велесу. Такая же, какой была когда-то Семилада.

– Скажи-ка, отец, – начала Лютава. – Вот ты говорил, что гадал обо мне. Что тебе открылось?

– Да уж, не вы одни такие мудрые, и нам Навный мир открывается. – Волхв усмехнулся. – Знаю я, что стережет тебя твой дух-покровитель. А все потому, что суждено тебе родить витязя славного, и дух хочет сам тебе мужа указать. Уж какие замыслы о том ребенке у духа, мне неведомо. Но и у нас свои духи есть, чтобы с твоим духом потягаться! Возьмет тебя в жены Бранята – ему и сын твой достанется. Потому и отпустил я его воевать.

– Вот, значит, как?

Бранемер хочет бороться с ее духом, и Яровед готов ему в этом помогать. На самонадеянного дурака волхв не похож, значит, силы свои оценивает трезво и знает, на что рассчитывает. Но для Лютавы это мало что меняет. Все равно ей придется и нарушить долг по отношению к покровителю, и покинуть Лютомера…

Оставалось то, что они надумали.

– Позвольте мне с богиней поговорить, – попросила Лютава, поглядев на Яроведа и жрицу. – Пустите меня к ней. Я не потревожу. Судьба моя решается. И не моя одна.

Волхв и женщина переглянулись, потом Борута встала и нашла на поясе ключ.

– Ступай, отчего же? – произнесла она. – Ты сама дочь Лады, богиня не огневается.

Лютава встала вслед за ней и вдруг задрожала. Слова жрицы вызвали в ней ощущение, почти уверенность, что сейчас она увидит не просто Ладу, а свою мать. Ее, Семилады, не могло здесь быть, здесь своя Лада, и еще несколько месяцев назад она ходила по земле, как все простые женщины… Она и сейчас простая женщина, только принимающая в себя дух Лады, и зовут ее Благодара, но все же, все же…

Жрица вставила ключ в замок и легко открыла – ведь они с Яроведом отворяли эту дверь каждый день, прислуживая священной затворнице. Волхв взял лучину и кивком пригласил Лютаву за собой. Она с трудом сделала несколько шагов, дрожа всем телом. Она вступала в священное пространство, в Навный мир, в Велесово подземелье. Будучи более чувствительна к дыханию богов, чем простые люди, она с трудом заставила себя сделать эти шаги. Но там, за дверью, ее ждала единственная возможная сейчас помощь.

Яровед первым прошел за дверь, потом дождался, пока к нему подойдет Лютава, и передал ей лучину, а сам достал другой ключ. В земляном полу у них под ногами виднелась большая деревянная крышка, окованная не грубыми полосами железа, а литой бронзой с позолоченными узорами. При виде этой красоты, этой священной клетки, где томилась богиня-весна, плененная сумрачным подземным владыкой, Лютава задрожала сильнее. Этот трепет словно бы отделял ее душу от тела, безо всяких кудесов и заклинаний переводил в Навный мир. Осторожно ступая вслед за волхвом по лестнице, ведущей вниз, она не чувствовала ступенек под ногами и уже не знала, идет ли ее тело через Явный мир или только душа – через Навный. Обычно она различала оба мира, но сейчас они то ли непоправимо разошлись, то ли, наоборот, слились воедино, и она утратила ощущение грани.

Впереди снова замерцал свет. Они оказались в довольно просторном покое, где бревнами были выложены не только стены, но и пол и потолок. Пол и стены покрывали широкие медвежьи шкуры, сам покой поражал богатым убранством – на широкой резной лежанке все покровы из блестящего шелка были изукрашены сложной вышивкой, а сверху лежало кунье одеяло. Несколько резных ларей, светильники из литой позолоченной бронзы, золотая и серебряная посуда греческой работы – Лютава никогда не видела такого богатства, и ей казалось, что она и впрямь попала в небесное Золотое царство.

На скамье была укреплена прялка, и молодая женщина пряла шерсть. При виде гостей она оставила работу и встала. Дешнянская Лада оказалась настоящей красавицей. Одетая в цветные рубахи с шелковой отделкой, с богатыми ожерельями на груди, с перстнями и браслетами на руках, она выглядела истинной богиней. Ее длинные светлые волосы были распущены, как у невесты, и блестящим покровом одевали стройную фигуру. От ее красоты в этом таинственном богатом месте, озаренном непривычным светом заморских светильников, у всякого захватило бы дух. Именно так славяне представляют себе богиню Ладу, в своем долгом зимнем заточении ждущую новой весны. Об этом заточении рассказывались кощуны и пелись долгие песни. Многие парни и мужчины, слушая их, представляли темное подземелье, где заключена одна из самых красивых женщин племени, и мечтали о том, чтобы войти сюда и вывести ее на свет… Но нельзя – если Велес не получит свою невесту, он разгневается на род людской и на будущий год не будет ни урожая, ни удачи на охоте, ни рыбы – ничего.

Лютава знала, что Благодара тоже приходится Бранемеру сестрой, но лишь по отцу – она похожа на свою мать, красавицу из рода ладожских князей, похищенную когда-то князем Божемогом в далеких северных землях, на берегах Ильмень-озера. Здесь ее так и звали – Ильмена; красота ее в дешнянской земле вошла в сказание, и песнь об этом похищении неизменно пели на свадьбах.

– Здравствуй, богиня. – Яровед почтительно поклонился, и его священному почтению ничуть не мешало то, что Благодара-Лада приходилась ему двоюродной сестрой. – Прости, что потревожили тебя в неурочный час.

– Что ты, родной, да я вам рада! – Богиня улыбнулась. – Сам ведь знаешь, как мне тут скучно. Все одна да одна. А это кто с тобой?

– Это – Лютава, дочь Вершины, князя угренского, и Семилады, дочери Доброчина и Мудролюбы.

– Вот кто к нам пожаловал! – Лада оживилась. – Я знала твою мать.

Родовое имя гостьи и ее облик, указывающий на служительницу богов, уже немало сказал ей и объяснил, почему незнакомая девушка удостоилась такой редкой, невозможной для простых смертных чести – войти в подземное святилище. За самовольное проникновение сюда, приравненное к тяжкому оскорблению богов, простого человека немедленно присудили бы к смерти, но девушка, носящая родовое имя древних жриц и вхожая в Навный мир, имела право войти и в обитель божества.

– Здравствуй, Лада, матушка моя, – с трудом выговорила Лютава.

Она прекрасно видела черты лица здешней Лады, ничем, кроме красоты, не схожие с чертами ее матери, но знала: эти две женщины – одно. Даже три женщины – две смертные и одна богиня. Как Семилада становилась Ладой, так богиня становилась ее матерью, а Благодара, дочь Ильмены, через Ладу становилась Семиладой.

– Здравствуй, дочка! – приветливо ответила Лада, потом подошла и ласково ее обняла. – Соскучилась? Навестить пришла? Умница. Я тоже тут скучаю по тебе, все одна сижу, долги нитки вожу да все думаю: как там детки мои?

Она вздохнула: ее собственным детям еще не исполнилось пяти лет, и Лютава по годам никак не годилась ей в дочери, но сейчас все живое было ее детьми. Особенно то, что нуждалось в ее материнской заботе.

– Я к тебе за помощью пришла, матушка, – продолжала Лютава. – Беда у меня. Так судьба моя складывается, что самое главное дело мое пропасть может без моей вины.

– Что же так? Иди, давай сядем. – Лада подвела ее к лежанке. – Волхве, ты ступай пока, наверху подожди. Надо будет, мы тебя кликнем.

Яровед поклонился и вышел. Проскрипела лестница, потом хлопнула тяжелая крышка. Лютава и Лада остались вдвоем в священной обители Велеса, и на Лютаву вдруг нахлынуло восхитительное чувство покоя, безопасности и любви. Здесь она может оставаться столько, сколько позволит богиня, а богиня любит ее, свою дочь, и всем сердцем желает ей помочь.

– Что там у тебя? – расспрашивала Лада, держа ее за руку. – Рассказывай, не бойся. Чем смогу, помогу тебе.

– Отец мой, князь Вершина, прислал меня сюда, чтобы отдать в жены князю Бранемеру.

– А ты не хочешь, я вижу? У тебя другой жених есть?

– Есть у меня жених, только я его не знаю. Жениха мне должен указать мой дух-покровитель, и это – не князь Бранемер. Мне суждено сына родить, и будет тот сын витязем славным. А у князя Бранемера детей нет, вот он и хочет взять меня в жены, чтобы этот сын был его сыном и наследником.

– Ну, кабы тебя не силой к печи волокли,[17] то лучше и не придумаешь, – несколько озадаченно отозвалась Лада. – Чем тебе Бранемер не жених? Он и сам всем витязям витязь.

– Это правда, матушка. Будь я свободна, лучшего жениха и во сне бы не увидела.

– Так в чем дело?

– Я тебе, матушка, тайну мою открою. Мой дух-покровитель сам был некогда витязем славным, кудесником и оборотнем, жил в дунайских землях, и уж три века тому миновало. Греки от одного его имени трепетали, а славяне в песнях и сказаниях славили. Достойную он жизнь прожил, цесаревну греческую в жены взял, трех сыновей вырастил. Погиб – все жены славянские глаза исплакали на его погребении. И вот три века прошло, и приходит пора ему вновь в земной мир вернуться, в потомке своем возродиться. И избрал он меня, чтобы стала я его матерью в новом рождении, а он – моего сына духом своим оживил. Для того должна я сделаться женой одного из его прямых потомков. Кто этот человек – я не знаю. Но обещал мне Радомер, что я увижу его через два месяца. Но это не Бранемер! Это другой кто-то. И придет он с Днепра – вот все, что я знаю. И стать Бранемеровой женой я не могу, потому что он – не потомок Радомера и не сможет дух в его сына войти. А я Радомера обмануть не могу. Он сам меня избрал, при посвящении мне явился, учил, помогал, оберегал, жизнь мою спасал не один раз. Не могу я его предать и его воли ослушаться.

– Да, вот так кощуна! – в задумчивости протянула Лада. – Что же нам делать?

– Но ведь Бранемеру не жена нужна, а дети, наследники. У него есть уже две жены. Может, ты, матушка, знаешь, в чем дело, что за порча на нем лежит, почему детей нет. Может, есть иное средство? Родят ему старшие жены сыновей, а я и не нужна буду, своим путем пойду. Вот такой помощи прошу у тебя, матушка. Если ты не поможешь никто уж мне не поможет, и погибнет жизнь моя.

– Давай попытаемся. – Лада встала, и Лютава тоже поднялась. – Помогай мне.

Она встала посреди покоя, подняла руки, как крылья, закрыла глаза и запела:

Гой-ма мати Ладо мати

Ладо светло божество!

Лада пела, покачиваясь и пританцовывая, а Лютава подхватывала припев, как повторяет за жрицей воодушевленная толпа. И при первых же словах священного призыва подземелье исчезло – богиню Ладу не приходилось долго звать, она и так все время здесь – и при первом призыве она вошла в них.

Ладо внемли нам Ладо

Ладо светло божество…[18]

Исчезли темные стены и блеск огня в светильниках, перед глазами раскинулась сияющая, шумящая листвой, дышащая ласковым теплом летняя роща. Березовые ветви качались над головой, словно танцуя, между ними мелькало голубое небо с кружевами снежно-белых облаков. Солнечные лучи пронзали рощу насквозь и падали в траву; они были так осязаемы, что хотелось их погладить. Сама Солнцева Дева распустила золотые косы, готовясь войти в круг священного танца, и Лютава танцевала вместе с ней, чувствуя воодушевление и волшебную радость слияния с благодетельным божеством.

Она видела перед собой богиню Ладу – ту, что стояла рядом с ней в подземелье, и ту, что вечно жила в этой солнечной роще. Сияющее, как солнце, лицо смотрело на нее с радостью и лаской, и она узнавала в нем черты своей матери.

– Беде твоей легко помочь, родная моя, – говорил ей ласковый голос, и мягкая рука нежно сжимала ее руку. – На Бранемера мачеха, мать младшего брата, порчу навела, чтобы у него сыновей не было и все после него Витиму досталось. Да порчу снять можно. Пусть он в Купальскую ночь в Десну-реку закинет сеть, да не простую, а жемчужную. Пошлю я ему рыбу, да не простую, а с шестью золотыми перьями. Правое перышко пусть даст жене своей съесть, и тогда родит она ему сына. Вот и вся мудрость. А ты иди, дочь моя, иди дорогой судьбы твоей, ты ее не предавай, в сторону не сворачивай, тогда и она тебя не предаст, к счастью и радости выведет. Как через лес идешь – иди вперед, не блуждай, не кружи, тогда и к свету выйдешь. Иди, дочь моя, я тебя благословляю.

Свет стал меркнуть. Сквозь него пятнами начала проступать тьма, как дно проступает сквозь отходящую воду. Шум летней рощи отдалился и постепенно стих. Лютава открыла глаза. Она по-прежнему стояла в подземелье, в роскошно убранной клети, где коротала зиму священная жертва Велесу от племени дешнян.

– Вот тебе богиня и совет дала. – Лада улыбнулась, и в ее лице сиял отсвет солнечной рощи. – А мы, глупые, не догадались сами! Ну, княгиня Колоха, ну, чудесница! Браняту нашего сглазила! Уж мы с ней разберемся, как я отсюда выйду. А ты, значит, домой хочешь вернуться?

– Домой? – Лютава присела на лежанку и прижала руки к лицу, пытаясь прийти в себя. Не хотелось расставаться с теплом и светом летней рощи, которую она все еще чувствовала вокруг себя, но оставшийся наверху суровый зимний мир ждал ее и требовал немедленно что-то делать. – Не сразу, наверное. До конца Велесовых дней у вас побуду.

– Заходи еще. Поболтаем, а то мне скучно одной.

Лада поцеловала ее, потом подошла к двери и стукнула колотушкой в подвешенный медный лист. Раздался гулкий удар, и крышка наверху немедленно открылась.

– Назад идешь? – В подземелье свесилась голова Яроведа. – Поговорили?

– Поговорили, – ответила Лада. – Слушай, что она скажет. Все правда, мы вдвоем к матушке ходили. Ну и удивишься ты, брате! А мы-то с вами, как дураки последние, травами княжеских жен поили да дедовником поливали! Тут по-другому надо! Ну, она расскажет!

Лютава поднялась наверх, кожей чувствуя, как вместе с тьмой подземелья стекает и остается внизу дух Навного мира. Она снова вышла в человеческий мир, но у богов побывала не зря. Как и каждый, кто идет туда за посвящением, она вышла, вооруженная новой мудростью, которая поможет жить в мире Яви.

– Там уже князь за тобой явился, у вала прогуливается, – встретила ее Борута. – На санях приехал. Боится, что ли, не свезет! – Она засмеялась.

– Позови его сюда, – попросила Лютава, пока Яровед запирал крышку подпола и дверь. – Поговорить надо.

– О свадьбе, что ли? Пора и впрямь – Ночь Богов-то кончается.

– Не поможет ему эта Ночь Богов. – Лютава вздохнула. – А что поможет, я теперь знаю.

Вскоре вошел Бранемер, отряхивая сапоги. Судя по тому, что снегом были усыпаны его простой домашний кожух, шапка, брови и борода, снаружи разгулялась нешуточная метель. Оказывается, уже начало снова темнеть – Лютава и не заметила, как долго пробыла в святилище, а он уже забеспокоился, вернется ли вообще его невеста.

– Присаживайся, князь, если хозяева позволят, – пригласила его Лютава. – Поговорим.

Бранемер послушно сел, поглядывая на Лютаву с почтением и даже некоторой тревогой. Яровед уже шепнул ему, куда она ходила, и на угренскую невесту в глазах Бранемера упал отблеск божественного света, внушавшего робость и трепет.

Лютава тоже села, сложила руки на коленях и посмотрела на несостоявшегося жениха. После встречи с божеством ей было трудно собраться с мыслями и подобрать нужные слова.

– Я была у Лады, – сказала она и посмотрела на дверь, за которой пряталась крышка подпола. – И мы вместе призвали богов, чтобы просить у них совета. И мы получили совет. Если ты вдруг не поверишь мне, Яровед завтра сойдет к Ладе и спросит ее, она подтвердит мои слова.

– Так что ты узнала? – нетерпеливо спросил Яровед. Он видел, что Лютава вынесла из подземелья какие-то неожиданые новости, которые, возможно, изменят все.

– Тебе не нужна новая жена, князь Бранемер, – сказала Лютава. – Тебе нужен только сын. А чтобы его получить, тебе не требуется жениться снова. Я расскажу тебе, какой совет дала Лада, что она велела сделать, чтобы у тебя появился сын. Но в обмен я хочу от тебя две вещи. То есть два обещания.

Она помолчала, но Бранемер, не возражая, с той же тревогой смотрел на нее.

Лютаве вспомнились кощуны. Когда у князя нет детей и некто, облеченный божественной властью, обещает помочь делу, в обмен он требует, чтобы рожденный ребенок в возрасте двенадцати лет был отдан ему. Родители не хотят расставаться с долгожданным сокровищем, но все-таки соглашаются, и все кончается хорошо: неземной покровитель добывает юноше самую лучшую невесту и приводит к высокому положению, как бы ни злобствовали враги… Но Лютава не собиралась просить у Бранемера его будущих детей. Ее заботила только судьба ее собственного будущего сына, с отцом которого она еще не была знакома, но очень хотела познакомиться, не став до тех пор женой никого другого. И то, что все это снова стало возможно и близко, наполнило Лютаву силой и воодушевлением. Несмотря на тьму и холод зимнего вечера, в котором виделась грань темных Велесовых дней, сердце ее ликовало.

– Ты пообещаешь, что отпустишь меня и моего брата, сохранив дружбу с нами, а если наш отец спросит, подтвердишь, что сам отказался от брака со мной, – начала она. – А второе – ты не станешь также брать в жены дочь оковского князя и заключать с ним или кем-то другим союз против угрян. Вот и все. В обмен на эти обещания я передам тебе то, что посоветовала богиня, и к Медвежьему дню будущего года у тебя родится сын, славный витязь. Ты согласен?

– Согласен, – хрипло ответил Бранемер. – И мы… жениться не будем?

– Нет, – терпеливо повторила она. – Тебе не нужны будут новые жены, сына родит любая из твоих старших, какую ты сам выберешь.

– Какую сам выберу?

– Даже так? – отчасти недоверчиво, но оживленно переспросил Яровед, а Борута хмыкнула. Уж конечно, в последние несколько лет волхвы дешнянской земли сделали все возможное, чтобы выпросить у богов наследника, так неужели угренской княжне удалось разузнать что-то еще!

– Да, какую ты больше любишь, та и будет матерью твоего сына, – подтвердила Лютава. – Ты выберешь сам. Ты же любишь их?

– Любит, любит, – нетерпеливо подтвердил Яровед. – Милораду он любит. Так что тебе богиня сказала?

– Велела богиня сплети сеть жемчужную, а в Купальскую ночь закинуть ее в Десну-реку. Выловишь ты рыбу с шестью золотыми перьями, и пусть перо с правого бока съест твоя любимая жена. Тогда понесет она и на Медвежий день родит сына.

– А что же мы раньше спрашивали богиню… – почти обиженно начала Борута, но глянула на Яроведа и умолкла.

– Значит, хотела богиня, чтобы вот эта красавица ее спросила. – Волхв развел руками. – Для того, может, и привела тебя по снегу сюда. Ничего, погости пока, не ехать же под Велесовы дни обратно. Зато и князь Святко тебя здесь не достанет. Он ведь тоже к тебе сватался, а у него своих сыновей хоть в бочке соли!

Яровед ухмыльнулся, и Лютава подумала, что он прав. В конце концов, эта ее поездка всем принесла пользу: у Бранемера таки появится долгожданный наследник, а она избежала нежеланного брака, но может теперь спокойно вернуться домой и с чистой совестью сказать, что выполнила отцовскую волю!

От этой мысли Лютава совсем повеселела и дружески улыбнулась Бранемеру, который все еще выглядел скорее ошарашенным, чем обрадованным. Должно же быть и в неприятностях что-то хорошее!

Толигневу осталась в утешение только собственная проницательность. «Я знал, я знал!» – с таким искренним отчаянием восклицал он, что Витимеровичи смеялись, сочувствуя его незадаче. Но делать было нечего: князь Бранемер и волхв Яровед вдвоем объявили ему, что, хотя род дешнянских князей очень ценит честь, оказанную ему Ратиславлевым родом, взять в жены дочь князя Вершины Бранемер не может, потому что богиня Лада предназначила одной из его старших жен стать матерью наследника. Княжич же Витимер, о котором Толига заикнулся с горя, принадлежит к общине бойников и не может жениться, пока не будет распущена вся община, а для роспуска те еще слишком молоды и недостаточно прославились. Тем незадачливому свату и пришлось удовлетвориться.

Правда, нельзя сказать, чтобы он погрузился в пучину горя или преисполнился злобой на детей Семилады. От этой парочки он всю дорогу ожидал какого-то подвоха и был даже рад, что ожидаемый подвох обошелся без кровопролития или какой-нибудь порчи, направленной против него и его людей. А поскольку ответственность за расстройство свадьбы взял на себя Бранемер, то какой спрос с него, Толиги? А что касается судьбы Хвалислава, то ее княгиня Замила успеет благополучно решить еще до того, как дети Семилады вернутся домой. Ведь в ближайшие двенадцать дней никто с места не тронется, а там еще обратный путь по глубоким снегам Велесова месяца…

Порешив так, Толига быстро повеселел. Тем более что наступал величайший из годовых праздников – солнцеворот и новогодье, пора, полная долгого разгульного веселья, изобильного угощения, священнодействий, радости обновления и затаенного ужаса от близости иного мира. Мир находился на переломе, боги заглядывали в глаза смертным, и божественный дух вытеснял все простые житейские заботы. Впереди были двенадцать дней, находящихся на грани времени и на грани миров, дни, когда стены между тремя мирами – Явью, Навью и Правью – истончаются и становятся преодолимыми, когда духи предков нисходят к потомкам, а дух живых проникает в те уровни бытия, которые в остальное время ему недоступны. В эти дни человек свободен от всего того, что весь год приковывает его к земле.

Наступал солнцеворот. Весь день женщины готовили обрядовые угощения, а все прочие сооружали себе наряды, в которых выйдут из дома, когда стемнеет. Наряды требовались как можно более необычные, вычурные и пугающие, такие, чтобы облаченного в них человека ну никак нельзя было узнать. В ход шли звериные шкуры, иногда пришитые одна к другой в самых несуразных сочетаниях – внизу медведь, сверху коза с рогами; берестяные личины, размалеванные в дикие цвета, космы и бороды из пакли и соломы. Только в эти дни, единственный раз в году, женщинам было не только можно, но и нужно переодеваться мужчинами, и наоборот. Главное – чтобы не узнали. Не узнали те, кто сегодня приходит и остается в Явном мире на эти двенадцать дней…

Когда стемнело, на площадке святилища разожгли новый священный огонь. Яровед, возглавлявший обряд, запевал, а народ подхватывал за ним славление, стараясь жаром своих душ поддержать новорожденное солнце:

Свят Хорсе свят во зиме гряд

Во небе злат огонь-коловрат

Земь согревай темь разгоняй

Мару бори свет охрани

Будь Хорсе яр лик светозар

Даждь оберег славься вовек!

Гой! Слава!

Лютава, Лютомер, бойники, все приехавшие с Толигой стояли в общем кругу, и единство древнего обряда, общего для угрян и дешнян, позволяло забыть о том, как далеко они от дома. Здесь правили те же боги, и смертные выражали любовь и почтение к ним в тех же словах, найденных когда-то в незапамятной древности мудрыми отцами и матерями всех славян.

В каждом доме и в длинных хороминах святилища уже ждало на столах, покрытых новыми скатертями, приготовленное угощение. Дело было за гостями.

Настала полночь. Весь народ из Усть-Чижа, из ближних сел, а также приехавшие издалека, чтобы провести священный праздник в самом почитаемом и древнем из славянских святилищ, собрались у подножия Ладиной горы – внутрь такая толпа не могла поместиться. На вершинах обоих валов ярко горели костры – внутреннего повыше, внешнего пониже, – и в наступившей темноте эти огненные венцы делали священную гору похожей на какую-то небесную крепость, обиталище богов, в эту ночь открытое для смертных.

У ворот внешнего вала встал Яровед, облаченный в самый торжественный наряд верховного Велесова волхва – в медвежью шкуру с мордой зверя на голове, со множеством бубенчиков и оберегов, звенящих на груди, на поясе, на руках и на ногах, с высоким посохом в руке, который тоже венчала искусно вырезанная медвежья голова и украшали бубенчики.

– Восславим, люди, Рода Всесущего! – воскликнул Яровед, подняв свой посох, и народ ответил ему дружным ликующим криком.

Все уже были возбуждены, взбудоражены прошедшими обрядами, пылание нового священного огня, земного отсвета возрожденного солнца, согревало кровь и наполняло каждого изнутри божественным светом. Каждый уже ощущал, как сами его кости и жилы шевелятся, как реки подо льдом и корни под землей, оттаивая весной, готовясь принять искру новой жизни.

А Яровед поднял руки и начал славить Рода. Его сильный голос разносился над замерзшей рекой, над снегами, над разношерстой толпой, переодетой немыслимыми чудищами, и каждое из этих «чудищ» подхватывало священные слова:

О все отец

Ты еси всем отцем отец

Славен ты еси прежде земли и неба

Славен ты еси прежде соли и хлеба

Ты засеял всякое семя

Ты породил всякое племя

Предки наши тебя славили

Тако и мы тебя славим

Хлебом солью и чарой гой!

Да прорастет то зерно

Что нами посеяно

Да станет то во добро

Что нами содеяно

Да буди сила твоя с нами

Яко из тебя вышли

В тебе да пребудем вовеки гой!

– Деды наши, бабки наши! – позвал Яровед, когда отзвуки общего призыва стихли. – Придите к нам! Угощение для вас готово, на столах разложено! Готовы для вас и хлеба, и каши, и меды, и чаши! Придите к нам!

– Придите к нам! – дружно подхватила толпа.

Замолчав, все подняли глаза в небо.

Мигом стих ветер, в мире установились тишина и покой. Время остановилось, и пространство замерло, слив всю свою бесконечность в единую точку. И темное небо осветилось. Словно бы раскрылся ночной свод Среднего неба, открыв взорам вечный свет Верхнего неба, где живет Сварог, где хранится белый свет[19] и обитают души предков.

Потом повеяло легким теплым ветром, дующим сверху вниз; казалось, сам этот свет нисходит к темной земле. С этим ветром спускались души умерших дедов – те, кто умер в День Богов, навек слившись с духом Рода, и потому не мог возвратиться в Явный мир в новорожденных потомках. Но в эти двенадцать волшебных дней и они возвращались на землю, входя в тела своих ныне живущих внуков и правнуков. Для них были накрыты столы в домах и в святилище, для их приема были приготовлены тела, с утра омытые в бане со священными травами. И для них предназначались эти дикие, несуразные наряды – ведь когда вокруг так много потусторонних духов, среди них может оказаться и зловредный. Но этаких чучел он, во-первых, сам испугается, а во-вторых, никогда не найдет среди них того, кого хотел испортить.

Лютава стояла в толпе возле самых ворот внешнего вала, одетая в Лютомеровы порты и рубаху, которая у нее путалась в ногах, в своей волчьей накидке, которая сегодня не выделяла ее в толпе людей, тоже наряженных в вывернутые кожухи. На голове у нее была шапка деда Туряка, под которую она запихала сложенную косу, а вместо нее из-под шапки торчали восхитительно пышные, перепутанные кудельные космы. Лицо она измазала сажей и нарисовала черные хазарские усы. Никакой зловредный дух не мог бы узнать в этой кикиморе княжну Лютаву, дочь Вершины и Семилады.

Глядя в волшебный свет Верхнего неба, она забыла обо всем, что с ней случилось в последнее время, чувствуя одно – они идут. Так бывало уже не раз, но каждый год она по-новому, с новой остротой и трепетом переживала слияние с духами предков, вернувшихся к ней. Тело словно бы наполнялось силой и светом, глаза начинали видеть по-другому, ушам открывалось недоступное ранее, а в голове вспыхивало разом множество новых, не принадлежащих ей чувств, мыслей, знаний. Она вдруг стала мудра, как десятки и сотни ее прабабок, и с силой десятков и сотен душ ощутила ликующую радость от новой встречи с земным миром – миром Яви, который так же желанен и недоступен для покинувших его, как желанны для любого светлые Сады Сварога. Это был праздник слияния земли и неба, живущих и живших, праздник, объединяющий все силы вселенной в один общий хоровод.

– Славен Божич Коляда! Гой! Славен будь! – громко запел Яровед, со звоном потрясая своим посохом.

Голос его разорвал тишину, пробудил к жизни души предков и потомков, слившихся в одну. Все вздрогнули, вспрянули, опомнились и дружно закричали:

– Гой! Славен будь!

– Ясна на небе звезда! Гой! Ясен будь! – пел Яровед, притоптывая и приплясывая на снегу, звеня бубенчиками одеяния. В него вошла не просто сила бесчисленных предков-волхвов, но сила самого Рода.

– Гой! Ясен будь! – ликующе выкрикивала толпа, тоже приплясывая, чтобы дать выход распиравшей каждого силе и радости.

Благословен Коляда! Гой! Блажен будь!

Сварги синяя вода! Гой! Синей будь!

В зиму явися сюда! Гой! Явен будь!

С Богом горе не беда! Гой! С нами будь!

Солнце возроди сюда! Гой! Днесе будь!

Веселись во все года! Гой! Весел будь!

Гой Великий Коляда!

Гой! Коляда! Слава!

И веселье началось повсюду. Народ повалил в хоромины святилища, а кому не хватало там места, разошлись по домам, где тоже было приготовлено угощение. Везде пелись славления Коляде, новому солнцу, новому году; все ворота и двери стояли открытыми, везде горели огни. Народ ватагами ходил из дома в дом, везде выпивая бражки и закусывая пирогами и кашей; более молодые резвились и гонялись друг за другом, старики пели славу богам. Каждый ощущал в себе кипящую радость духов, вновь обретших тело и все доступные ему радости; каждый ощущал в себе мудрость и легко находил ответы на все вопросы и разрешение всех затруднений, которые в обычное время мог разрешить не всякий мудрец.

Хорос ярися по небу катися

Хорояр! Хорояр!

Коло родися во Сварге святися

Хорояр! Хорояр!

Солнце вставай весну закликай

Хорояр! Хорояр!

Во небе играй новый год зачинай

Хорояр! Хорояр! —

пели во дворе святилища вокруг священного огня, который будет гореть все двенадцать дней.

Лютава кружилась в хороводе возле костра, когда кто-то вдруг схватил ее за руку и выдернул из круга. Она повернулась – перед ней стоял кто-то высокий, одетый в длинную женскую рубаху, с растрепанной соломенной косой и со зверской личиной – непонятно даже, какого зверя изображающей. Впрочем, Лютава, в отличие от злобных духов, своего брата узнала бы всегда.

– Идем! – глухо позвало чучело из-под личины и потянуло ее за руку. – Идем скорее!

Не понимая, куда он ее тащит, Лютава подчинилась. Лютомер привел ее сначала в хоромину, но повернул не к столам, где шел буйный пир, а в жилую избу волхвов.

Там их ждала Борута, одетая медведицей, и под оскаленной медвежьей мордой смутно чернело лицо, вымазанное сажей. В руке ее звенели ключи.

– Скорее, поспешайте! – бормотала она. – Долгая дорога-то, а встретиться мало ли кто может!

Лютава еще не поняла, в какую дорогу их снаряжают, а жрица уже торопливо отпирала замок на двери, ведущей в покой Лады.

– Проходи! – Она кивнула и скрылась внутри.

Лютомер отстранил сестру и вошел вслед за жрицей. Пройдя за дверь, Лютава увидела, что Борута отпирает крышку подпола, а Лютомер держит факел.

Так им нужно идти к Ладе, да еще и всем? Зачем?

– Что, готовы? – раздался позади смутно знакомый низкий голос. Тут же послышался перезвон бубенчиков.

Лютава обернулась. В дверях появились еще две дикие фигуры: Яровед в его медвежьем убранстве и мощная «баба», почти достающая головой до потолка клети, – из-под большого платка у нее торчали пакляные космы, а измазанное сажей лицо украшал длинный, загнутый книзу берестяной носище. Баба как раз сорвала платок, прикрывающий лицо, и по знакомой бороде Лютава с изумлением узнала князя Бранемера. Ему-то что здесь надо? Ему сюда вообще нельзя!

Жрица тем временем отперла замок, Лютомер помог ей поднять тяжелую крышку, и «медведица» первой спустилась вниз. За ней последовал Лютомер, призывно кивнув сестре. Спускаясь, она увидела, что Бранемер идет следом, да и Яровед готовится сойти по лестнице, взяв посох под мышку и придерживая длинные полы медведьей шкуры.

– А вы куда? – успела спросить она.

– Ты нам помогла, мы вам поможем, – ответил Бранемер. – Тут дело такое, лишние зубы не помешают. Не зевай, она ведь там!

Кто – она? Богиня Лада? Но почему он так говорит, словно хозяйки подземелья нужно бояться?

Лютава спустилась в подпол, но вместо уже знакомого, богато убранного покоя увидела совсем другое место.

Впрочем, тоже знакомое. Перед ней простиралась пещера, где посередине горел огонь, а стены терялись во мраке.

И тут она вспомнила. Именно здесь они с Лютомером и Радомером втроем загрызли зверозмея, здесь скрывалась Галица, выращивая зверозмеенышей, основу своей будущей силы и власти. Войдя священной ночью в пространство Навного мира, они попали не к Ладе, а туда, куда им обязательно требовалось попасть. Кто сумел это сделать – Яровед, наполненный силой Рода, или сам Лютомер, принимающий в эти дни дух божественного отца-Велеса, – она не знала, но и думать не оставалось времени.

Ибо Галица была здесь. Изможденная женщина с распущенными волосами и огромными черными в полутьме глазами, она сидела у огня и смотрела в широкую глиняную чару с водой. Держа ладони над водой, колдунья вела со стихией неслышную беседу. Она тоже спешила использовать священное время, увеличивающее всякие силы. Она вела разговор с духом-подсадкой, и ее голос князь Вершина слышал как голос собственной души.

И вдруг ее уединение нарушилось. В надежном убежище из ниоткуда появилась сразу целая стая – два волка и три медведя. Это были духи живых, принявшие в Навном мире иной облик, и это были ее враги.

Галица вскочила, опрокинула чару и бросилась бежать. Вода вылилась на огонь, пламя опало, угли зашипели.

…В Ратиславле, где весь род, собравшись в братчине, с тем же буйным разгулом отмечавший новогодье, князь Вершина вдруг выронил чашу с медовухой и упал прямо на праздничный стол. К нему кинулись, пытались поднять, думая, что князюшка спьяну не устоял на ногах, а князь дико кричал, словно его жжет пламя, бился и изгибался. Прибежали бабка Темяна и Велерог, возглавлявшие колядные обряды, но ничего сделать не получалось – Вершина кричал, будто его сжирает внутренний огонь, бился, царапал себе руки и лицо, рвал волосы, отталкивал даже свою мать, никого не узнавая. Его связали, облили наговоренной водой, и он немного утих, но продолжал вскрикивать и стонать. Праздник прекратился, по городку пролетел жуткий слух: самим князем завладел какой-то злобный дух и князь умирает!

А в Навном мире белый волк, одним прыжком перелетев через гаснущий огонь, кинулся вон из пещеры следом за бегущей женщиной. Выбегая наружу, она запнулась, упала – но едва ее тело коснулось земли, как женщина исчезла и вместо нее вскочила собака – среднего размера, рыжевато-бурая, с вислыми ушами. Понимая, что эти пятеро, каждый из которых по отдельности был значительно крупнее и сильнее нее, пришли за ее смертью, собака мчалась через лес с такой скоростью, будто у нее восемь лап.

Но и преследователи не отставали. Два волка, белый и серый, летели над землей, почти не касаясь лапами тропы, и три медведя – один огромный, второй поменьше и третий, медведица, еще поменьше – тоже не отставали. Бегущий медведь догонит даже лошадь, не говоря уж о какой-то собаке.

Собака металась из стороны в сторону, пытаясь уйти то в норы, то за реку, но каждый раз кто-то обходил ее и впереди оказывалась оскаленная огромная пасть и горящие яростью звериные глаза. Но собака, в отчаянии спасая свою жизнь, всякий раз уворачивалась со змеиной гибкостью и каким-то чудом избегала когтей и зубов.

– Гони, гони, братец Белый Волк, скорее гони! – раздался сверху знакомый голос, и огромный черный ворон мелькнул над головами. – Утро близко, а утром уйдет! Гони!

– Братец мой, Черный Ворон! – взвыл в ответ волк. – Ты везде летаешь, все пути знаешь! Куда бежит враг мой, где спастись хочет?

– Вижу выход наверх, в Явный мир! – прокаркал ворон, делая широкие круги над головами. – Туда тропа лежит натоптанная! Как выйдет в Явный мир, не догоните, вашим лапам туда хода нет!

– Где выход? В какой земле?

– В твоей земле родной, возле Угры-реки! Есть там лес дремучий, а в лесу болото зыбучее, а в болоте тьма черная, проклятая, костями человечьими устланная! Яма та – ворота духа черного, духа подсадного, что сердце сосет, человека губит!

– Я знаю, знаю! – закричала на бегу Лютава. – Знаю! Та яма! Где кости! Где она людей топила, в жертву приносила!

– Братец Черный Ворон! – снова взвыл белый волк. – Лети в Явный мир, на Угру-реку! Найди старика Просима, скажи ему, что враг его вот-вот из черной ямы вылезет! Скажи ему!

– Скажу! – ответил Черный Ворон, сделал еще круг, взмыл вверх и исчез.

Образовав широкое полукольцо, звери гнали собаку, не давая свернуть в сторону. Она неслась из последних сил, иногда оглядываясь и видя совсем близко морды преследователей. Собака порой сливалась с окружающим пространством, и Лютаве приходилось напрягать все силы, чтобы продолжать ее видеть. Уже светлело впереди крохотное пятнышко – выход в Явный мир. Выйдя туда собакой, Галица не сможет сразу вернуться в свое тело, но зато сохранит жизнь. А ее преследователи едва ли захотят выходить в Явь в зверином облике – да и смогут это только двое из пяти – чтобы оказаться за много переходов от своих человеческих тел.

…А старик Просим, вместе с домочадцами певший колядные песни во дворе села Крутиничей, где жили родичи невестки, вдруг остановился и замер. Видимый ему одному, над головой кружил огромный черный ворон.

– Тор-ропись, стар-рик! – прокаркал он. – Вр-раг твой стр-рашный, что р-род твой загубил, на землю спешит! Из ямы чер-рной вот-вот выбер-рется! Тор-ропись!

Просим мгновенно все понял. Бросив мешок с пирогами, он метнулся в сени и схватил топор, один из тех, что в каждом доме лежал под лавкой, лезвием ко входу, оберегая семью. Как был, в вывернутой шубе покойной жены, в ее платке поверх козьей личины, сам страшный и дикий, как дух, бортник побежал в лес, и воодушевление священной ночи наполняло старое, почти негодное тело невиданной силой и резвостью. Просим летел, как молодой, не чувствуя своих усталых ног, зная одно – сейчас он свершит свою месть, сейчас или никогда! Волшебная ночь конца года подарила ему эту драгоценную возможность, и он был полон решимости не упустить ее, даже если за этот последний порыв придется заплатить остатком жизни.

К счастью, Крутиничи жили на другой стороне того же леса. Кто-то не так давно возил из лесу бревна, и широкий след от полозьев еще виднелся. По следу бежать было легче. Потом он свернул в другую сторону, но уже началось замерзшее болото, и старик рванул напрямую. Этот лес он за всю жизнь выучил так хорошо, что не мог бы заблудиться ни в какое время года, ни днем, ни ночью.

Вот могильный холм – под снегом он кажется ниже, но стоит, напоминая об обязанности мести. Вот и яма – она не замерзла на зиму и дышит черной водой среди белого снега, как зловещий глаз Того Света.

Задыхаясь, старик подбежал к яме и схватился за грудь. Никаких следов на снегу не было – успел!

А вода в яме вдруг заволновалась и пошла паром. Крякнув, Просим привычно ухватил топор обеими руками. Вода забурлила – нечто раздвигало слои бытия, открывая ворота между мирами.

…Белый волк в последнем отчаянном прыжке метнулся вперед, пытаясь ухватить собаку, – он не терял надежды разделаться с ней самому, не полагаясь на кого-то другого. Острые зубы схватили самый кончик задней лапы – собака отчаянно взвизгнула, извернулась, ухватила зубами волчье ухо, но тут на нее прыгнула серая волчица. Собака метнулась вверх, ухватилась передними лапами за края ямы, дернулась и протиснулась в отверстие, роняя на преследователей кровавые капли.

…Из ямы высунулась собачья голова. Просим был готов к чему угодно – даже к тому, что здесь полезет сам тот огромный зверозмей, о котором ему рассказывал варга Лютомер. А тут всего-навсего собака! Привычно замахнувшись, он обрушил топор на показавшуюся голову.

И тяжелое острое железо, закаленное силой Сварога, не подвело. Даже не взвизгнув, собачья голова снова канула в черную воду.

Собака упала под ноги волкам и медведям, которые сгрудились возле ямы, тяжело дыша и прикидывая, стоит ли все-таки попытаться попасть на Ту Сторону или это слишком рискованно.

И тут она упала. Собачья голова была раскроена ударом топора, кровь и мозги заливали бурую шерсть. Длинные лапы дернулись, заскребли землю и замерли.

…Где-то далеко, в избушке затерянной в лесах выморочной голядской веси, тело женщины на старой скрипучей лавке вздрогнуло, дернулось, словно хотело куда-то бежать, но ослабло и повалилось на пол. Невидимая нить, соединявшая тело с вылетевшим духом, оборвалась – дух никогда не вернется, и сердце в теле остановилось.

…В Ратиславле князь Вершина, связанный и уложенный на лежанку, в мокрой одежде после обливаний наговоренной водой, весь обкуренный дымом дедовника и полыни, разом перестал стонать, напряженные мышцы расслабились. Сродники и бабка Темяна дружно перевели дух и утерли лбы. Кажется, злобный дух оставил жертву.

Труп собаки тихонько затлел, по шкуре побежали голубые искры. Их становилось все больше, и звери отошли подальше, отвернули морды. Под этими искрами труп словно истаивал, становился прозрачнее и невесомее, потом совсем исчез. Погибший дух слился с Чернобогом, пополнил собой его мрачную сущность, и на свободу ему больше не выйти никогда.

Самый крупный медведь поднял морду и посмотрел в светлое отверстие. Там наступало утро.

– Пришел День Богов, – прорычал Яровед. – Теперь не вернется ваша лиходейка.

– Ну, так пошли назад, – сказала медведица. – Побегали, кости размяли, пора и восвояси. А то не захотят деды наши тела освобождать. Мое-то ладно, а вот твое, князюшка, уж больно хорошо!

Пятеро лесных зверей вереницей потянулись обратно. Проделывать тот же самый путь было не обязательно, да и пещера Галицы с ее гибелью исчезла, и Яровед принюхивался, выискивая лаз, пригодный для возвращения, – он мог оказаться где угодно. Лютава мысленно поблагодарила судьбу, пославшую им таких помощников, – сама она никогда не нашла бы в Навном мире дорогу обратно, забежав так далеко, да еще в эту самую темную ночь года.

– Теперь наш отец прежним будет? – спросила Лютава по дороге у брата.

– Сомневаюсь. – Белый волк на бегу качнул головой. – Жив ли он, вот о чем душа болит. Пока злодейка жива была, она подсадке приказы отдавала, а та отца по своей воле творить заставляла. А теперь, без хозяйки, дух-подсадка сам за дело примется. Ума у него нет, чего хочет, он сам не знает, а жадности много. Будет силы сосать, пока человек не умрет.

– Но его ведь изгнать можно?

– Можно-то можно. Знать бы как…

– Придумаем, – утешил их средний медведь – Бранемер. – Вон, волхв у нас какой удалой. Я с ним всю жизнь знаком и то не знал, какие он дороги-тропы ведает. А в соседях князь с подсадкой в душе мне разве нужен? Ты смотри, брат, если что – я здесь сам с тобой бегал, а там могу и полки послать. Если что, стало быть.

– Спасибо, брат. – Белый волк кивнул. – Понадобится – кликну. Это здесь я сын Велеса. А там – оборотень злопакостный. Вот вернусь к себе – а пустят ли нас домой-то? Может, там уже братец любезный сидит!

В Навном мире не следовало называть никаких земных имен, но все поняли, о каком братце он говорит.

– Едва ли. – Лютава усмехнулась. – Ты ведь в его глазах теперь – здешнему князю родич. Он ведь знает, что тот тебе полки даст. Если что.

– А когда узнает, что он мне не зять? Что ты со мной домой вернулась?

– Так мы ведь вернемся. Неужели мы за свое наследство не постоим?

– Будет ли наследство…

Пока еще даже ближайшее будущее было покрыто туманом: переживет ли князь Вершина гибель Галицы, хозяйки подсаженного в него духа, или не переживет? А если переживет, то каким станет? И жизнь его, и смерть одинаково угрожали детям Семилады. Но все-таки он приходился им родным отцом, они знали, что его несправедливость и злобность вызваны чужим влиянием и что он-то и есть первая жертва злобного колдовства. Ему нужно помочь, даже если он сам, под руководством того же духа, будет чинить всяческие препятствия – а скорее всего, так оно и будет…

Уже рассветало, когда из ворот святилища показались волхв Яровед и князь Бранемер, еще наряженные в обрядовые личины. За ними шел усталый варга Лютомер, Велес и Ярила угренской земли, и вел за руку свою сестру – Деву Марену. Когда праздники завершатся, им пора будет возвращаться домой, а там и думать, как покончить с остатками вредоносного колдовства, создательница которого уже не сможет им помешать. Наступал новый год – тот самый, когда они поймут, в каком же из миров будут жить дальше.

…Старик Просим, очнувшись в снегу над ямой, со стоном и кряхтением стал подниматься на ноги. Он чувствовал себя так, будто всю ночь на нем возили дрова, да еще охаживали поленьями, чтобы резвее бежал. События ночи он помнил смутно, но не сомневался – это не сон. Поднявшись наконец, он побрел по своему же следу в сторону веси Крутиничей, где гостили у родни все его домочадцы. И топор подобрал – надо же хозяевам вернуть…

Светало. Наступал День Богов – время, которое прокладывает всякой душе прямую дорогу в небесную обитель.

Послесловие

О мифологической основе сюжета

В послесловии к первой книге я излагала некоторые мысли об исторической основе сюжета. Теперь перейдем к мифологической основе (я не называю ее «фантастической», потому что фантастика предполагает участие личной фантазии автора, а роль моей фантазии здесь минимальна). А именно двух сторон сакрального сознания древних славян – шаманизма и веры в переселение душ. Я понимаю, что у читателя «шаманизм» ассоциируется в основном с Чукоткой, а «переселение душ» – с Индией, но если немного углубиться в предмет, то перенесение этих явлений на славянскую почву не покажется таким уж искусственным.

О славянском шаманизме прямых сведений нет. Славянские шаманские практики являются предметом реконструкций, которые делаются на основе опыта сибирских народов и лишь в некоторой степени – славянского фольклора. В этом вопросе мне послужила руководством книга волхва Велимира «Шаманский дар волхования». Основные признаки шаманизма, известные многим народам, – вера в духов, которые могут вступать в контакт с людьми, помогать или вредить им; представление о многоуровневом строении вселенной, включающем так называемую третью реальность – единый мир богов и духов, куда может попасть шаман, достигший измененного состояния сознания. Третья реальность также называется Навным миром. Причем для попадания туда шаману вовсе не обязательно бить в бубен, падать без чувств или применять какие-либо наркотические средства – детали, которыми оформлено духовное путешествие, зависят от индивидуальных особенностей шамана и традиций его культуры.

Как уже говорилось, прямых указаний на экстатические практики у славян не имеется. В «Слове о полку Игореве», правда, есть намеки на то, что вещий Боян совершал путешествие по «мысленну древу», принимая облик волка, белки и орла, но доказать, что имелось в виду именно шаманское путешествие, здесь нелегко. В то же время в фольклоре широко известен сюжет о неких духах (чертях), которые находились в услужении у колдуна. Если же мы возьмем волшебные сказки, то найдем там практики духовного путешествия в иные миры почти в чистом виде: герой при помощи духа-помощника (серого волка или Конька-Горбунка) переносится в волшебные царства, в небесные или подземные миры, выполняет там свои задачи и возвращается домой. В волшебном царстве (которое нередко располагается глубоко под землей) он встречает некие существа, борется с ними, одолевает и заставляет служить себе. «Не стреляй в меня, Иван-царевич, я тебе пригожусь». Перед нами – описание шаманского путешествия в третью реальность и взаимодействия с населяющими ее духами. Возможно, первые поколения рассказчиков знали о том, что это описание духовного путешествия, предпринимаемого в каких-то ритуальных или магических целях, но по мере разложения традиции сюжет стал восприниматься в физическом, то есть небывалом, сказочном смысле. У славян также известны слова «кудес» – бубен и «кудесник» – волхв, работающий при помощи бубна.

Вот картина и готова, ничего придумывать не надо. Только понятие «шаманский остров в сознании» я в тексте заменила на «навье окно».

Второй вопрос – о вере в переселение душ, – пожалуй, еще сложнее. На эту веру прямых указаний также не сохранилось. Исследователям приходится опираться на древнеарийские верования, сохраненные в Индии, но, однако, широко известные факты славянской жизни эту «теоретическую базу» как будто подтверждают. Что, в общем, не удивительно, поскольку и славяне, и индийские брахманы являются равноправными потомками единого доисторического народа. «Верхняя» и «нижняя» точки положения солнца, то есть летнее солнцестояние и зимний солнцеворот, славянами отмечались с особенным размахом, что дает возможность делить их год на две половины – День Богов и Ночь Богов. По арийским верованиям, зачинать детей следовало именно в Ночь Богов, чтобы в них снова воплотились умершие предки, – и основные сроки славянских свадеб приходятся на Купалу, с которой Ночь Богов начиналась, и на осень, принадлежащую к тому же полугодию.

А еще одно доказательство этой теории я отыскала в довольно неожиданном месте – в системе династических имен русских князей Рюриковичей. (Эта система имеет много общего с традициями имянаречения славянских народов вообще, но будем рассматривать Рюриковичей, чьи обычаи наиболее надежно зафиксированы.) Данному вопросу посвящена обширная работа А. Ф. Литвиной и Ф. Б. Успенского «Выбор имени у русских князей X–XVI вв.», откуда я черпала материал, хотя, разумеется, о таком ненаучном предмете, как переселение душ, в работе серьезных ученых ничего быть не может.

Итак, у русских князей раннего средневековья существовала довольно четкая система династических имен. Наследовались они не как-нибудь, а по определенному порядку. Новорожденный княжич должен быть наречен в честь одного из предков, и набор допустимых имен был ограничен. Но непременным условием того, чтобы новорожденный получил имя, скажем, Ярослав, была смерть его предка, носившего то же имя. Имя живого деда (или отца) использовать запрещалось. Считалось, что вместе с именем ребенок наследует права умершего предка. Выбор имени тем самым обозначал как происхождение, так и будущие притязания новорожденного. То есть подразумевалось, что новорожденный Ярослав является как бы новым воплощением Ярослава прежнего, покинувшего этот мир. Вероятно, князья-христиане не отдавали себе отчет (хотя кто их знает, Дажьбожьих внуков!), что традицией имянаречения поддерживают систему языческих представлений многотысячелетней давности. Но редкая устойчивость традиции говорит о ее нерушимой святости для носителей. Понадобилось не менее двух-трех веков христианского воспитания, прежде чем Рюриковичи забыли неписаное правило: «Кто Владимир, тот и князь».

Устойчивость традиции также служит доказательством ее древности. Литвина и Успенский в своей работе указывают, что происхождение основного набора славянских княжеских имен – Ярослав, Владимир, Святослав, Святополк, Мстислав и так далее, кроме вяряжских и христианских, – неизвестно. А раз данных нет, то серьезные ученые не могут себе позволить необоснованных рассуждений. Мне же, как писателю-фантасту, ничто не мешает предположить, что мы имеем дело с набором родовых княжеских имен дорюриковых династий. Если из основного набора, которым Рюриковичи нарекали сыновей в течение примерно пяти веков, убрать имена христианские и скандинавские, то останется следующий перечень: Святослав, Святополк, Ярослав, Ярополк, Владимир, Всеволод, Вячеслав, Изяслав, Мстислав, Ростислав. Сюда я также не включаю имена, которые встречались только один раз (об этом сейчас не будем), и имена, принадлежащие только полоцкой династии и не употреблявшиеся другими ветвями. В остатке – десять династических мужских имен, которые, видимо, являлись принадлежностью княжеского рода днепровских русов-полян (возможно, и других династий «малых» племенных князей, чьи земли вошли в новую державу) и были от них унаследованы Рюриковичами. Таким образом, сама система династических имен может осветить некоторые темные места нашей истории. И хотя доказать это едва ли возможно, лично мне представляется гораздо более фантастичной версия, будто два-три воинственных варяга создали государство для чужого народа на пустом месте, не вступая в союзы с местной знатью. Если бы местной традиции не было (а ее не могло не быть, поскольку существование исконных династий – научный факт), то вышло бы, что Игорь, Святослав и Владимир просто выдумали «от балды», как говорится, тот десяток имен для своих сыновей, который их потомки свято сохраняли в течение нескольких веков, практически без вариантов! Гораздо более вероятным выглядит предположение, что ко времени прихода варягов этот набор династических имен уже устоялся и сам Святослав получил от матери-варяжки династическое славянское имя, подтверждающее его права на власть над Русью. И скорее всего, это было имя его славянского дедушки. Я сейчас не буду касаться вопроса о том, откуда такой дедушка взялся у Святослава Игоревича, ибо это уведет нас слишком далеко от темы, но родственные связи с местными династиями у пришлых варягов наверняка завязывались.

Если читатель еще не забыл, о чем у нас шла речь, то сделаем выводы: система династических имен русских князей в соединении с календарными обрядами косвенно подтверждает бытование в древности веры в то, что души умерших предков вселяются в потомков, поддерживая тем самым преемственность и единство рода. Напоследок бросим взгляд на традиции современности: ведь до сих пор считается уместным назвать ребенка именем кого-то из старших членов семьи! Так что и в этом вопросе автор не так уж нафантазировал, как может показаться на первый взгляд.

Что касается представлений о мировоззрении древних славян и славянской веры, то здесь ясности и определенности еще меньше, чем в чисто исторических вопросах. О богах мы знаем так мало, при этом понимая, что утрачено в тысячи раз больше, чем сохранилось! Продолжая аналогии – это все равно что обнаружить легендарную «янтарную комнату» в виде тонны янтарных осколков россыпью. Автор во многом следует точкам зрения, изложенным в книгах «Русское Родноверие» волхвов Ставра и Велеслава и «Русское язычество и шаманизм» волхва Велимира, представителей современных русских родноверческих общин. Но не только. Взаимоотношения образов Перуна и Ярилы, или Ярилы и Велеса, или Марены и Лады каждый может понимать по-своему, и я не берусь утверждать, что моя точка зрения единственно верная. Я описываю богов так, как я их чувствую. Я исхожу из неразделенности древнего сознания. Лада и Марена составляют пару единых противоположностей, – в то время как земля расцветает (День Богов), земным миром правит Лада, а Марена живет в подземелье. Когда же наступает Ночь Богов и все начинает клониться к увяданию, Лада собирается под землю, чтобы с первым снегом отдать землю под власть Марены. Вместе они составляют пару испостасей Дикой Хозяйки, супруги Велеса. Противопославленная им пара – Макошь, как богиня домашнего очага и «цивилизованной» стороны жизни женского божества, и Перун – хозяин неба, в противоположность Велесу, владыке Того Света и леса (что во многом одно и то же). При том что о Том Свете и о Лесе древний человек задумался раньше, чем поднял голову к небу и обзавелся домашним хозяйством, то и пара Велес – Марена старше, чем Перун – Макошь. Но при этом сам Бог Того Света бывает старым (Велес) и молодым (Ярила). Богиня в то же время как бы «раскладывается» на три ипостаси – Дева, Мать, Старуха – Леля, Лада, Марена. То есть каждый божественный образ отбрасывает проекции в разные плоскости. Это трудно объяснить, это нужно чувствовать. Но и для этой концепции, как для любой другой, в фольклоре можно подобрать систему убедительных доказательств.

Пояснительный словарь

Арсии – (либо ларисии) малоизученное племя смешанного ирано-тюркского языка, хорезмийского происхождения, мусульмане, жившие в Итиле и поставлявшие воинов в гвардию хазарских беков (7-12 тыс. чел.).

Басни – рассказы недостоверного содержания, что-то вроде сказок.

Башлык – деталь хазарского костюма, войлочный колпак.

Бек – титул хазарских аристократов.

Белокрылка – болотное растение, мучнистые корни которого после особой обработки использовались вместо муки.

Берегини – духи плодородия, обычно являвшиеся в виде красивых девушек, могли обитать в лесу, в реках и так далее.

Беседа – общественное здание, служащее для собраний и совместных работ, обычно женских.

Бойники – воинские объединения молодежи. Подробнее см. в Послесловии к первой книге.

Большуха – старшая женщина в семье, распоряжавшаяся всеми домашними работами. Обычно жена хозяина, но не обязательно. Слово взято из этнографии, но в организации быта крестьян очень долго сохранялись глубоко архаичные черты, следы родового быта.

Бортник – собиратель дикого меда.

Братчина – общинные пиры из собранных в складчину припасов, обычно – обрядовые. Однако следы больших построек общинного пользования сохранились, а их названия – нет. Поэтому автор перенес название общинного пира на соответствующее помещение. К этому подталкивает и древнейшее значение слова «брат», которое первоначально обозначало не сына тех же родителей, а вообще любого мужчину своей крови, любого члена своего рода.

Булгары – тюркоязычный народ, родственный хазарам, в раннем средневековье проживал на Волге.

Варга – это слово и связанный с ним широкий круг сакральных понятий я позаимствовала из книги Алексея Меняйлова «Смотрите, смотрите внимательно, о волки!». Чтобы не растекаться мысию по древу, обозначу два главных значения: Варгой в тексте называется жилище бойников – как «варга» – «болото», то есть место обитания волков. Кроме того, «варгой» называется вожак бойников. В книге Меняйлова источником этого слова указано санскритское «варга» – «сила», в частности, сила, получаемая на пути высших инициаций.

Варяги – варяги русских летописей – однозначно скандинавы, это убедительно доказывают и археология, и лингвистика. Эта шустрая нация налаживала торговые связи между Севером и Востоком еще в очень давние времена.

Велес – один из главных славянских богов. Образ его сложен и неоднозначен. Автор склонен думать, что это древнейший в человеческом сознании образ Бога Того Света, Бога мертвых. А поскольку в глубокой древности страна мертвых ассоциировалась в первую очередь с лесом (иначе – с водой, и она тоже связана с Велесом), то и Велес в первую очередь – Лесной Хозяин. В этом образе со временем проявились разные черты, сделавшие его покровителем многих связанных друг с другом вещей, понятий и областей деятельности: охоты и лесных зверей, скотоводства и домашнего скота, богатства, земледелия и урожая, мира мертвых, предков, мудрости, песен, музыки, путешествий, торговли. В этом проявилась неоднозначность древнего сознания вообще, которое каждый предмет «разворачивало» сразу в нескольких плоскостях.

Велес-трава – васильки.

Велесов месяц – январь. Вероятно, назывался так потому, что на начало января падают празднества в честь Велеса.

Вено – выкуп за невесту.

Вервь – родовая община. Хотя точное значение этого слова ученым установить не удается, но в тексте оно используется в одном из возможных значений.

Верхнее небо – верхний из двух небесных ярусов, где живут души предков и хранятся запасы дождевой воды.

Верхница – верхняя рубашка.

Весь – небольшое неукрепленное поселение, вроде деревни.

Вече – общее собрание племени либо других территориальных единиц, орган власти выше князя.

Вещие Вилы – богини судьбы.

Волость – область, объединенная общим вечем.

Волхв – «специализации» служителей языческих богов, опять же, едва ли поддается точному установлению, но в тексте волхвом называется человек, способный общаться с миром духов, проще говоря, шаман.

Воротынец – это название автор присвоил древнему городищу в земле вятичей, на берегу реки Зуши, поставленному в начале IX века на места древнего балтского городища. Название дано по ближайшей деревне и понятию «ворота», поскольку город защищал землю вятичей от возможных набегов со стороны Хазарского каганата.

Всебожье (или Всебожье Родово) – Родные Боги в своей совокупности, единые во Роде. Каждое божество является как самостоятельным символом того или иного вида энергии (процесса), так и неотделимой равноправной частью системы сил вселенной в целом.

Вуй – дядя по матери.

Вятичи – крупное племенное объединение восточных славян, первоначально жившее на верхней Оке и постепенно расселившееся по всем ее притокам. Название племени, по легенде, происходит от имени князя Вятко. Скорее всего, это разговорно-бытовой вариант сложного княжеского имени вроде Святослав, Святополк и так далее: Святослав – Святко – Вятко. Когда именно он жил, установить уже невозможно.

Гнездо – здесь: группа небольших родовых поселков, возникшая в результате расселения разрастающегося рода. Родовые поселки называются веси, насчитывают от двух до десятка дворов.

Голядь – голядью русских летописей называлось племя балтского происхождения, жившее на реке Протве еще в XI веке. Назывались ли так же прочие балты, жившие в предыдущих тысячелетиях на притоках Оки, – неизвестно, но вполне могли, поскольку само название голяди (галинды, галиндяне) означает «живущие на окраине». То есть они тогда воспринимались как восточный край расселения балтских племен, каковым и являлись. Ближайшие родственники голяди – латгалы, современные латыши. Весьма вероятно, что малые балтские племена, обитавшие на реках, носили названия по именам этих рек, кстати, в основном балтским. Например, название племени угрян образовано от названия Угры, что в балтских языках означало «луговая».

Городище – место, на котором раньше был город (то есть укрепленное поселение).

Гривна – здесь: шейное украшение, ожерелье, обычно из драгоценных металлов, служило знаком воинской доблести.

Грозовая неделя – неделя перед Перуновым днем, то есть перед 20 июля.

Густарь – август.

Дажьбог – бог тепла и белого света.

День Богов – полугодие, когда солнце возрастает, то есть от солнцеворота 25 декабря до солнцестояния 23 июня. Считается, что человек, умерший в День Богов, навсегда возвращает свой дух божествам и больше не возродится. Дети, зачатые в День Богов, получают «новую» душу, а не ту, которая принадлежала кому-то из предков.

Дирхем – арабская серебряная монета, 2,7 г, имела широкое хождение в Восточной Европе в раннем средневековье.

Житница – строение для хранения зерна, амбар.

Жито – зерно. В разных местностях житом называли разные виды зерновых, наиболее важные для данного района.

Жрец – здесь жрецом называется специалист по проведению обрядов и принесению жертв.

Займище – жилье в лесу.

Зарод – владение рода, угодья, на которых добывают пищу.

Заушницы (височные кольца) – металлические украшения в виде колец, носимые на висках по обе стороны головы. Считаются этноопределяющим признаком славян, хотя балтами тоже употреблялись. Делались из серебра, меди, бронзы, других сплавов, могли вплетаться в волосы (девушками) или крепиться к головному убору (у женщин). В более поздние времена форма височных колец различалась в разных племенах, но на ранних этапах форма у всех была «браслетообразная» с незначительными отличиями.

Змей Летучий – персонаж славянского фольклора, змей-оборотень, способный приносить или отгонять дождевые тучи. Благодаря своей связи с дождем считается положительным персонажем, но также склонен вступать в связи с одинокими женщинами или тоскующими девушками, для которых эта связь опасна, приводит к болезни или даже к смерти.

Изборск – древнейший (с начала VIII века) город, племенной центр псковских кривичей.

Ирий – славянский рай.

Исподка – нижняя рубашка.

Истобка – теплая, отапливаемая часть жилого помещения.

Каган – титул верховного правителя у некоторых тюркоязычных народов, в том числе у хазар, у которых его позаимствовали правители Русского каганата.

Кика – головной убор замужней женщины, скрывающий волосы, то же, что кичка.

Кикимора – дух умерших предков, живущий под полом или под печью. Болотной называется по недоразумению.

Кичка – высокий головной убор замужней женщины. «Рогатые» кички можно наблюдать в музеях, в частности, Рязанском, на бывшей земле вятичей. И хотя образцы принадлежат XIX или даже XX веку, у меня нет сомнений, что этот тип головного убора мог зародиться только в древнейшую языческую эпоху, когда уподобление корове-кормилице для женщины считалось красивым и почетным. А возможно, это даже следы тотемистических представлений, кто знает? Но уж точно он не мог возникнуть в христианскую эпоху, когда все «рогатое» почетом не пользовалось.

Кметь – воин в дружине. Происходит от латинского слова «комит», то есть спутник, но это очень старое заимствование.

Колядки – праздники нового года. Тоже латинское заимствование и тоже очень старое. Кстати, заимствовано может быть только название, но не сам праздник, ибо я не сомневаюсь, что какие-то зачатки культа предков возникли еще в сознании питекантропа.

Кормилец – воспитатель сыновей знатного человека, обычно из родственников.

Кравчий – разливающий напитки на пиру.

Кресень – июль.

Кривичи – крупное племенное объединение, состоявшее из трех ветвей: смоленские кривичи, псковские и полоцкие. Племя сложилось при значительном участии балтов, земли которых заняли славянские пришельцы.

Кудес – бубен.

Кудесник – волхв, работающий с бубном.

Купала – один из главных славянских годовых праздников, приходившийся на летнее солнцестояние 23 июня. Знаменовал точку наивысшего расцвета всех производящих сил природы и одновременно перелом, после которого все эти силы идут на спад. Упоминаемый иногда Купала как персонаж – олицетворение праздника, но едва ли самостоятельное божество.

Лада – одно из главных славянских женских божеств. Традиционно считается богиней любви, красоты, счастья в браке. Лично моя точка зрения состоит в том, что в образе Лады отразилось представление древнего человека о Дикой Хозяйке, Хозяйке Леса, то есть женской ипостаси рождающих сил природы, в противоположность Хозяйке Домашнего Очага, то есть Макоши. А поскольку с дикой природой человек познакомился раньше, чем завел домашнее хозяйство, то и Лада старше Макоши. Символом Лады служит медведица, поскольку медведь просыпается в конце марта, тогда же, когда происходит весеннее равноденствие и Лада возвращается в мир.

Леля – олицетворение весны, пара Яриле.

Листопадник – октябрь.

Льняницы – время обработки льна, в октябре.

Макошина неделя – неделя на рубеже октября и ноября, время обрядов на благословение зимних женских работ, одновременно время сватовства, которому тоже покровительствует Макошь.

Макошь – одно из главных славянских женских божеств. Традиционно считается богиней судьбы, удачи, семейного счастья, она также покровительствует плодородию во всех видах и всем женским работам. Видимо, с Макошью было связано благополучие производительных хозяйственных работ, то есть земледелия и скотоводства, а отсюда уже судьба и удача.

Марена – одно из главных славянских женских божеств. Традиционно считается богиней зимы и смерти, темной стороной Великой Богини.

Матица – бревно, служащее основанием для потолка и всего верха жилища.

Медвежий день – весеннее равноденствие 25 марта, славянское начало весны. Ему принадлежал праздничный комплекс, позднее перенесенный на Масленицу.

Набивняк – простейший защитный доспех, кожаная рубаха на льняной основе, набитая паклей и простеганная.

Навка (навь) – дух чужого враждебного мертвеца.

Навный мир – мир духов.

Неть – племянник по мужской линии.

Ночь Богов – полугодие, в котором солнце убывает: от солнцестояния 23 июня до солнцеворота 25 декабря. Люди, умершие в Ночь Богов, снова вернутся на землю в своих потомках, и в детях, зачатых в Ночь Богов, возрождается кто-то из предков.

Обояльник – обманщик.

Овин – сооружение для сушки снопов. Поздний русский овин имел сложную двухъярусную конструкцию, но в текстах описывается более архаичный вариант с земляным полом, за которым закрепилось прибалтийское название «рига».

Огненный Змей – один из небесных духов, олицетворение небесного огня (молний).

Онучи – длинные полосы ткани, которыми обматывали стопу и ногу до колена вместо чулок.

Отрок – слово, включавшее широкий спектр значений младшего, неполноправного члена коллектива: подросток, парень, младший в дружине, слуга.

Паробок – в Древней Руси так называли младшего домочадца, слугу.

Перун – практически самое известное славянское божество, многие считают Перуна верховным богом. Традиционно считается богом грозы и войны, покровителем мужчин, воинов и князей. Также имеет отношение к плодородию, поскольку является источником дождя, необходимого для урожая и благополучия.

Перунов день – 20 июля. В этот день проводился праздник в честь Перуна, с жертвоприношениями и воинскими состязаниями. Ко 2 августа его относят из-за путаницы со старым и новым стилем.

Повой – женский головной убор, скрывавший волосы, нижний, поверх которого еще надевалась украшенная кичка.

Полотеск – древнее название Полоцка.

Полузимник – ноябрь.

Полюдье – ежегодный обход князем подвластной территории с целью сбора дани, суда и т. д.

Правь – верхняя, небесная часть вселенной, в которой обитают боги и духи предков.

Присная (сестра) – от той же матери, то есть ближайшая по крови.

Причелины – резные детали кровли.

Ратники – непрофессиональные воины, ополчение.

Роба – рабыня, пленница.

Рожаницы – женские божества, духи плодородия. Иногда ими считают Макошь и Ладу.

Румейское море – Черное, оно же Греческое.

Русалки – духи воды. Есть мнение, что корень «рус» имеет отношение к понятию воды.

Русальная неделя – неделя перед Купалой, когда русалки наиболее опасны.

Русский каганат – раннее государственное объединение нескольких славянских племен: полян, вятичей и некоторых других. Подробнее см. в Послесловии к первой книге.

Рушник – полотенце.

Ряд – договор.

Сварог – один из верховных славянских богов, хозяин неба.

Сват – родич через брак.

Светлый князь – князь, стоявший во главе союза племен.

Себры – жители территориальной общности, не связанные кровным родством, иначе говоря, соседи.

Северяне – одно из славянских племен, жившее между левобережьем Днепра и низовьями Дона, испытали наибольшее воздействие аланов и хазар.

Сестрич – племянник по сестре.

Синец – дух грозовой тучи, зловредное существо.

Склавины – восточное название славян.

Смерды – зависимое земледельческое население. Есть версия, что смердами называли представителей неславянских местных племен, обязанных славянам данью.

Смоляне – одно из предполагаемых малых племен, жившее в верховьях Днепра, вокруг которого сформировалось племенное объединение смоленских кривичей.

Снежень – декабрь.

Среднее небо – нижний из двух небесных ярусов, видимый глазу свод, на котором располагаются светила.

Сродники – кровные родственники, члены одного рода.

Стеганка (стегач) – простеганная рубашка из нескольких слоев льна, простейший защитный доспех. Слово позаимствовано из обихода современных исторических реконструкторов, но не вижу причин, по которым ей не называться примерно так.

Страдник – июль.

Стрый – дядя по отцу.

Стрыйка – тетя по отцу. Слово более позднего образования, чем стрый, но тоже реальное.

Сулица – короткое копье. Применялось в основном для метания в щит противника: если сулица втыкалась, то держать щит становилось гораздо труднее и приходилось его бросать.

Сыта – мед, разведенный с водой, основа для приготовления медовухи.

Тархан – титул хазарской аристократии.

Толмач – переводчик.

Травница – ведающая травы.

Угра – река, самый западный приток верхней Оки. По племенной принадлежности населения входила в состав земли вятичей, но в административном отношении принадлежала смоленским князьям, то есть, вероятно, заселялась обоими племенами, вятичами с востока и кривичами с запада.

Умбон – полусферическая металлическая деталь щита, крепилась в середине и служила для защиты левой руки воина, на которой держали щит.

Хазары – народ тюркского происхождения. Исчез в XI веке, после того как Хазарский каганат был разгромлен в X веке князем Святославом. Прямых потомков хазар, вероятно, не сохранилось, но, по мнению исследователей, современными ближайшими родственниками хазар являются чуваши.

Хазарский каганат – одно из крупнейших государств, созданное хазарами. Контролировало территории Северного Кавказа, Нижнего и Среднего Поволжья, северной части Крыма, степи и лесостепи Восточной Европы вплоть до Днепра. С некоторых пор правящая верхушка хазарского каганата приняла иудаизм, но среди населения были распространены и христианство, и мусульманство, и языческие верования тюрков. Включал в себя, кроме собственно хазар, представителей еще многих разных народов: болгар, алан, славян, различных кочевников.

Хвалисы – жители Хорезма по-древнерусски.

Хлебный Волк – своеобразный дух урожая, живущий в последнем снопе.

Хорезм – древнейшее государство Средней Азии, с центром в низовьях Амударьи, возникло в VII–VI веке до нашей эры, в начале VIII века нашей эры было завоевано арабами.

Чара – сосуд особой формы, предназначенный для гадания по воде.

Чернобог – одно из двух (наряду с Белобогом) проявление Рода, олицетворение всего тайного, сокрытого, непознанного. Воплощает тьму, карающую ипостась Рода, смерть, зиму.

Чуры – духи предков.

Шеляг – так звучало на русской почве скандинавское название серебряной монеты – «скиллинг». Сама эта монета – арабский диргем.

Явный мир – реальный мир людей.

Ярила – один из главных славянских богов, бог производящих сил природы в период ее весенне-летнего расцвета.

Ярила Мокрый – он же Ярила Сильный – второй после Ярилы Вешнего праздник в честь весеннего бога, отмечается примерно 4–5 июня, знаменует высший расцвет Ярилиных сил и одновременно начало увядания.

Ярила Молодой – он же Ярила Вешний – первый из годовых праздников в честь Ярилы, отмечался в день весеннего равноденствия, отображает приход Молодого Ярилы в Явь, пробуждение природы и сотворение зарода в земле.

Ярила Старый – последний Ярилин праздник в году, на Купалу, знаменует проводы весенней производящей силы.

Ярь – очень многозначное слово, обозначало любое проявление производящих природных сил вообще, в том числе любовную страсть.

Примечания

1

Такие сведения действительно есть, но 15 тысяч дирхемов – это 40,5 кг серебра (то есть реальный живой вес стройной девушки), в то время как обычно рабыня на Востоке стоила около двух тысяч дирхемов (6 кг). На Севере – одну марку, то есть всего 200 г серебра.

2

Вопреки распространенному заблуждению, данный тип прически является не варяжским и не славянским, а хазаро-болгарским. Могли быть разные причины, по которым такую прическу носил князь Святослав, но он – единственный пример у славян, а из одного примера правило выводить нельзя.

3

То есть светлый князь земли вятичей, как это могло называться по-арабски.

4

Поскольку титул кагана хазары едва ли признавали даже за верховным князем союза племен, то племенной князь мог у них именовать беком.

5

Прозвище Арсамана «Пуян», что значит «богатый», князь принимает за его отчество.

6

Противосолонь – против солнца, то есть с запада на восток.

7

7 августа.

8

Здесь и далее, кроме пары народных песен и легко узнаваемого отрывка из былины, обрядовые стихи взяты из книги «Вещий Словник: Славления Родных Богов» волхва Велеслава.

9

Обры – славянское название аваров, с которыми славянские племена в VI веке находились в непрочном союзе и совершали совместные набеги на задунайские провинции Византии.

10

Из трех упомянутых городов Чурославль – изобретение автора. Поблизости от волока наверняка должен стоять укрепленный пункт, но если он найден, то мне об этом ничего не известно. Можеском здесь называется древнее городище подле современного Мосальска, стоящего на речке Можайке (ее название автор самолично вывел из литовского слова «може», то есть «маленький»). Там действительно жили древние балты. Что касается Коринска, то по предположениям исследователей, деревня Корное на речке Коринке и есть загадочное Корьдно древних вятичей. Для прояснения всех этих предположений пока не хватает археологических данных.

11

«Змеиными головками» называли раковины каури, которые, несмотря на их более чем отдаленное происхождение (Мальдивские острова), были неплохо известны славянским и балтским племенам.

12

Мергужеле – ласковое обращение к девушке (лит.).

13

Сварог считался покровителем кузнецов.

14

Самое забавное, что этот примитивный способ заключения браков действительно бытовал кое-где в деревенской России уже в то позднее время, когда туда заезжали не сборщики дани, а этнографы.

15

В Древней Руси, по свидетельству новгородских грамот и летописей, женщину называли по имени мужа. Поскольку Замила является младшей женой и не носит титул княгини, то вне своей семьи ее должны именовать так.

16

Велс – бог мертвых у балтских племен, собственно, это другой вариант имени Велеса.

17

меется в виду свадебный обряд соединения, при котором жених обводит невесту вокруг печи в своем доме, тем самым приобщая к роду.

18

Вещий словник.

19

Есть мнение, что «белый свет» мыслился существующим сам по себе, не связанным напрямую с источником, то есть солнцем.

Content

Елизавета Дворецкая
Тропы незримых

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Послесловие

О мифологической основе сюжета

Пояснительный словарь

Примечания