Марина и Сергей Дяченко

Хроники мегаполиса

(цикл историй для любителей современной городской прозы)

Зеленая карта

* * *

Пролог

Был весенний вечер.

Энергичный красноватый Ленин смотрел на мир с постамента перед Бессарабским рынком; из года в год ему открывалась одна и та же, незаметно меняющаяся картина. Сейчас перед каменным человеком лежала площадь с милицейской будкой, желтый фасад с большими часами «Минолта» – центр большого города; потоком лилась толпа, и потоком шли машины, и таращила пустые глаза разрушенная поликлиника – из года в год так стояла в руинах, ее стыдливо прикрывали щитами, но никак не могли спрятать, и укоризненный взгляд несчастного здания беспокоил Ленина по ночам.

Перед другим фасадом, куда как более художественным – перед красным фасадом Университета – застыл в горькой думе Тарас Григорьевич Шевченко. Поэт раздумывал о будущем своей страны, а потому выражение лица его выдавало глубокую депрессию.

Князю Владимиру, поставленному лицом к Днепру, было куда как веселее. У его постамента играл уличный скрипач – играл всем знакомого, чуть сладковатого «Лебедя» Сен-Санса. Вокруг не было никого, кто мог бы опустить в пустой футляр денежный эквивалент своей к скрипачу благодарности, вокруг вообще никого не было, кроме молодой женщины в поношенной курточке, которая, стоя поодаль, хотела, но стеснялась подойти…

Князь Владимир слушал скрипку и смотрел на реку, на склоны, на Левый берег. А возможно, спал с открытыми глазами; возможно, ему приснилось, что он ученик восьмого класса и что ему задали домашнее сочинение на тему «За что я люблю свой город».

«За что я люблю свой город. Сочинение. План. Первое – Киев древний город со славной историей. Скукотища… Второе – Киев красивый город с зелеными насаждениями, парками, памятниками архитектуры, музеями… что там еще? Цирком. Зоопарком. Вот блин. Третье – мое любимое место в Киеве… Если напишу, что Мак-Дональдс возле речного вокзала – точно влепит трояк. Если напишу, что Республиканский стадион – тоже влепит… Напишу, что парк имени Шевченко. Значит, так, пункт третий, мое любимое место в Киеве – парк имени Шевченко…»

Тарас Григорьевич думал, сдвинув брови.

Где-то гудел стадион.

Неподалеку от Шевченко примостился на своей скамье каменный Грушевский, очень похожий на своей портрет с дензнака. Вокруг светились рекламные щиты и нарядные пункты обмена валют; если бы первый президент знал, какой сегодня курс доллара – пошатнулся бы на пьедестале.

Бронзовый кот, невесть зачем поставленный неподалеку от метро «Золотые ворота», принимал ласки от девочки лет четырех – девочка забралась на постамент и нежно гладила «железную кисю».

Гул стадиона накатывал и отступал, подобно прибою.

«За что я люблю свой город. Сочинение ученика восьмого «Б» класса Шубина Евгения… Абзац. Киев – мой родной город. Ему уже больше полутора тысяч лет… Полу-тора… Или «полутара»? Напишу – почти две тысячи лет. От него не отвалится…»

Залитый светом стадион казался продолговатым блюдцем, до краев заполненным страстями.

У кромки поля гарцевал, захваченный игрой, мальчик лет тринадцати – сейчас, если мяч вылетит за кромку, он быстренько подаст любимому футболисту другой, запасной. И сразу же погонится за укатившимся – еще секунду назад этот мяч был центром внимания всего стадиона, всеобщим «предметом борьбы», и когда мальчику выпадало счастье взять его в руки, ему казалось, что мяч теплый.

Мальчик гарцевал у края поля – но ему казалось, что это он бежит сейчас по траве. Что это он подкатывается, отбирая мяч, что это он несется в прорыв, что это он в падении бьет по воротам…

«Какой прессинг, – озабоченно бормотал комментатор. – Как прессингуют гости… Сборная Украины пока не производит впечатления… Чувствуется разница в подготовке игроков киевского «Динамо» и игроков других клубов… Атака гостей! Опасно, как опасно… Шовковский успевает отбить мяч на угловой… Какое напряжение! Отборочный матч чемпионата мира… Внимание…»

Озабоченно хмурился Тарас Григорьевич – на этот раз, очевидно, его обеспокоил угловой.

«Наши перехватили инициативу… Яшкин… Контратака… Ребров с мячом! Пас Шевченко! Шевченко… выходит… обводит… проходит… Гол!!»

Ветер эмоций пронесся по вечернему городу.

«Шевченко», сияла надпись на табло.

На поле футболисты, устроив кучу-малу, обнимали своего форварда. Сиял от счастья мальчик, подающий мячи, вопили трибуны… А Тарас Григорьевич Шевченко отвлекся наконец от тяжких дум – казалось, он приподнял насупленные брови и чуть повернул голову в сторону стадиона.

– Шевченко! – радовался комментатор. – Какой удар!

Вокруг стадиона лежал вечер, еще прохладный, но уже остро пахнущий весной. Очень темный, кое-где сдобренный фонарями, райский вечер для целой армии киевских влюбленных…

Впрочем, не весь Киев свихнулся на сегодняшнем матче. Скрипач на Владимирской горке опустил инструмент, и его единственная слушательница сочла возможным приблизиться:

– Добрый… вечер. Спасибо вам большое, я каждый раз прихожу вас слушать… и…

– Спасибо вам, – вежливо ответил музыкант. – Я вас запомнил.

– Вы знаете, я по профессии далека от музыки… Я врач. Но я иногда хожу в филармонию… мне есть с чем сравнивать…

Музыкант чуть смутился:

– Видите ли, то, что играется на улице… это не совсем серьезно.

– Да-да, я понимаю. Может быть, вы могли бы сыграть для меня… что-нибудь… что вы считаете серьезным?

Музыкант некоторое время колебался. Потом поднял скрипку, и каменный Владимир получил возможность прослушать «Вокализ» Рахманинова. И они внимали – каменный князь безучастно, зато женщина в курточке – заворожено.

«Абзац. Кроме того, Киев очень красивый город. Он расположен на живописных склонах Днепра… Хм. На живописном правобережье, на живописном Левом берегу… Река Днепр очень живописная… Надо зачеркнуть. Напишу «красивая». Так. Символом Киева является ветка каштана, а это очень живописное… красивое… ну как сказать?! Хорошее… полезное дерево. Из плодов каштанов делают лекарства… Ну блин! Нет. Символом Киева является ветка каштана, каштаны красиво цветут на Крещатике… От блин.

Задолбался совсем. Заколебали».

* * *

Мальчик шел из школы; его щуплая узкоплечая фигура казалась еще более худосочной по контрасту с огромной спортивной сумкой, которую мальчик нес на боку. В такую сумку легко мог поместиться ее тринадцатилетний владелец; и сумка, и фирменная куртка на мальчишкиных плечах принадлежали футбольному клубу «Динамо» и вызывали внимательные, подчас завистливые взгляды окружающих пацанов.

Мальчик шел, глядя в землю прямо перед собой, и потому не мог видеть, что на почтительном расстоянии за ним следует прилично одетый мужчина лет сорока.

Мужчина оказался неважнецким сыщиком. Бабульки на скамеечке зыркали с откровенным подозрением, наблюдая, как доморощенный джеймс бонд пытается быть незаметным; мальчик тем временем свернул с асфальтовой дорожки, чтобы срезать дорогу к остановке, и через несколько шагов оказался перед глубокой, как скорбь, коричневой весенней лужей.

В луже тихо погибал раскисший кораблик из тетрадного листа.

Через воду был перекинут мост в виде нескольких мокрых досок; мальчик будто не видел его. Не останавливаясь и не раздумывая, так же размеренно, как шел до того по суше – шагнул в лужу.

Грязная вода залила его ноги по самые щиколотки; сделав еще несколько шагов, мальчик остановился. Переступив с ноги на ногу – в ботинках противно хлюпнуло – тупо уставился на кораблик.

Имело ли смысл выбираться на кладку из досок? Теперь никакого смысла не было. Ботинкам уже все равно. Так или примерно так подумал мальчик – и продолжил свой путь по воде, аки посуху.

Следивший за ним мужчина ускорил шаг. Почти побежал, больше не прячась.

Мальчишке повезло – от остановки как раз отходил троллейбус. Он успел втиснуться в заднюю дверь – какая-то тетка отпустила замечание в адрес его необъятной сумки…

Он оглянулся.

Ему показалось, что сквозь мутное заднее стекло он видит знакомую фигуру.

Впрочем, ему могло и померещиться.

* * *

Свет от уличного фонаря не давал заснуть, но встать и задвинуть шторы не хватало сил.

Чужая квартира пахла чужой жизнью. Немного нафталина. Призрак какой-то давно выветрившейся парфюмерии. Пыль. Устоявшийся дух сигарет. Ну и Малдер и Скалли, разумеется, тоже пахли.

Димин одноклассник Вовка, укативший на полгода в «страну швейцаров», Швейцарию, впустил друга детства пожить за совершенно символическую плату. Плюс уплата квартирных счетов, охрана от возможных грабителей (размечтался!) и кормежка Малдера и Скалли.

Перед сном Дима выпускал мышей погулять. Иногда развлечения ради сажал Скалли на пыльный глобус (очень старый, памятный еще по их с Вовкой школьным временам). Скалли осторожно перебирала миниатюрными розовыми лапами; отчего-то мышиный хвост, свешивающийся через всю Канаду аж на территорию Североамериканских Объединенных Штатов, доставлял Диме мрачное удовольствие.

Малдер и Скалли тоже были пришельцами в этой квартире. Вовкина соседка отдала их на время летнего отпуска – а вернувшись, «забыла» забрать. У Вовки мыши чуть не подохли с голоду – зато теперь, при Диме, отъелись и повеселели. Хотя Дима совсем не любил мышей, просто проклятое чувство ответственности, то самое, из-за которого и в школе, и в консерватории на него навешивали гору пионерско-комсомольских поручений, не допускало халатности ни в чем…

Фонарь-садист все светил и светил. Дима отвернулся к стене, плотнее закрыл глаза.

Сегодня (или уже вчера?) он видел Женьку. И не решился подойти. В первый раз в жизни не решился подойти к собственному сыну. Не захотел смотреть, как взгляд пацана становится холодным, откровенно неприязненным, как только в поле зрения Жени Шубина появляется некое раздражающее препятствие – собственный отец…

И Дима смалодушничал. Смотрел из-за кустов, как Женька удаляется в сторону троллейбусной остановки, и чем дольше и внимательнее Дима смотрел, тем сильнее ему казалось, что мальчишка идет неправильно. Слишком низко опустив голову… Слишком сгорбившись под тяжестью огромной «динамовской» сумки… Или померещилось, и сын просто устал после шести уроков, не выспался, поздно вернувшись с тренировки, да мало ли что, тройку схватил по алгебре?

Но когда Женька, не останавливаясь и не замечая препятствия, вляпался в ту чудовищную лужу – Дима не выдержал. Почти побежал, обгоняя ребят и девчонок с портфелями. И еще успел увидеть, как Женька влез в троллейбус, рассекая толпу своей гигантской сумкой.

Показалось ему или нет, что сын глянул на него через заднее мутное стекло? Что все эти жмурки-пряталки, обознатушки-перепрятушки были разоблачены и получили соответствующую оценку?

Воспоминание об этом взгляде преследовало его весь оставшийся день. Он автоматически отзанимался с пятью оболтусами, и, едва вернувшись в пустую, пропахшую чужими запахами квартиру, перезвонил на детскую динамовскую базу.

Ему сказали, что восемьдесят шестой на тренировке. Да, и Шубин тоже.

Перезванивать домой… (Да, он по-прежнему ловил себя на этом словечке, «домой». Странно, но ту, оставленную жизнь он по инерции продолжал считать своим домом.) Перезванивать домой Дима не стал. Боялся сухого, как июльский асфальт, Ольгиного «алло». Трус.

И теперь, когда триста раз пора бы заснуть, воспоминание о сгорбленной Женькиной спине не давало ему успокоиться. Муха невнятной тревоги, укусившая Диму во время малодушного подглядывания за сыном, в сумерках выросла до размеров если не слона, то хорошего крокодила.

Трус, трус…

Побоялся догнать. Побоялся перезвонить. А вдруг действительно что-то случилось? Вдруг сын ХОТЕЛ встретить его? Именно сегодня?

Очередная соломинка на спине двугорбого чувства вины.

Он понимает, что чувствует сейчас Женька. То же, что он, Дима, когда-то чувствовал по отношению к собственному отцу. Предатель. Алкоголик. Мама – в отличие от Ольги – никогда не настраивала маленького Диму против папы, но хватало недомолвок, переглядок, разговоров с соседками за фанерной стеночкой, когда Дима, как они думали, спал. Хватало фальшивого сочувствия, с которым эти соседки на следующее утро гладили Диму по голове; а через полгода отец умер, мама сразу вспомнила, каким он был честным, порядочным и талантливым, пока не сгубила его эта проклятая водка…

Теперь Женька.

Наверное, Женька тоже думает, что его папа алкоголик. Несколько раз сын действительно видел его пьяным – от этих воспоминаний у Димы стыдом закладывало уши… А Ольга добавила от себя. И про «нищету», и про «водку», и, вероятно, про многое другое…

Прохладная постель жгла. Тихо возились в клетке Малдер и Скалли.

Если мыши тебя достанут, полушутя-полусерьезно говорил Вовка, просто выпусти их во двор. Тут же полно котов, возражал Дима. Вот именно, говорил Вовка и радостно хохотал. Вот именно…

Наверное, он все-таки заснул. Иначе не вздрогнул бы так, не подскочил бы в холодном поту, подброшенный звуком дверного звонка. Звонок у Вовки был тот еще – играл четырнадцать мелодий, на этот раз пришла очередь «Неаполитанской песенки»: «Дарагая моя ба-пка, дай мне жареную ры-пку, я за жареную ры-пку попиликаю на скри-пке»…

Сон отвалился, будто высохшая короста. На бегу натягивая халат, Дима выскочил в прихожую; звонок повторился, на этот раз песенкой крокодила Гены: «Пусть бегут неуклюже»…

Выключатель нашелся не сразу. Дверной глазок показал искаженное примитивной оптикой, но вполне узнаваемое Ольгино лицо.

«Предчувствия его не обманули…»

Диме на мгновение стало стыдно за свой линялый, весь в обвисших ниточках махровый халат.

– Что случилось?

Отодвинув его плечом, Ольга прошла в комнату. На какую-то секунду Диме представилось, что он стал героем мексиканского сериала и сейчас последуют поиски любовницы с последующим громким скандалом. Надо же, какая ерунда придет в голову среди ночи…

– Что с Женькой?!

– Включи свет…

Ольга мельком выглянула на балкон. Скользнула взглядом по развороченной постели; Дима поспешил накрыть белые потроха одеялом.

– Да в чем дело, в конце концов?!

Ольга посмотрела прямо ему в глаза; он увидел, что она не ложилась сегодня. И плохо спала вчера. И что она на грани истерики.

– Значит, он не у тебя?

Ответа не требовалось; Дима почувствовал, как немеет лицо.

Значит, не померещилось.

Значит…

– Евгений Дмитриевич, – произнесла она раздельно и сухо, – изволили сбежать из дома. Причем в милиции мне предложили ждать, пока оне сами вернутся.

– Ты была в милиции?

– У меня оставалась призрачная надежда, что он у тебя… Но, конечно, к тебе он прийти не додумался.

Слово «конечно», в другом контексте безобидное, прошлось по Диминым нервам, как ржавая терка.

– Конечно, – подтвердил он сквозь зубы.

Ольга выудила из сумки сигарету, подчеркнуто спокойно закурила; огляделась, сбросила с кресла ворох газет, старых журналов, растрепанных нот, уселась прямо под Вовкиным любимым постером: лягушка, уже полупроглоченная цаплей, из последних сил душит свою убивицу… Подпись под постером гласила: «Никогда не сдавайся!»

– Что случилось? – услышал Дима свой до странности равнодушный голос.

– Он развернулся и ушел, – Ольга оглянулась в поисках чего-то, куда можно было бы стряхнуть пепел. Не нашла; вытащила из кармана пластиковую упаковку из-под какого-то лекарства, положила под язык две последние горошины, в опустевшей коробочке устроила пепельницу. – Сейчас я докурю… Возьмешь машину… И поедем его искать.

Спокойно, сказал себе Дима.

– Куда? Нет, подожди… Я спрашиваю – что у вас случилось?

– Поедем к одному его приятелю, – Ольга снова затянулась. – Из его команды. У него телефона нет, но адрес в записной книжке я нашла… Это частные дома на Эстонской… Всех, что с телефонами, я еще три часа назад обзвонила.

– Что это ты принимаешь? – с некоторым опозданием поинтересовался Дима.

– Не важно, – Ольга утопила окурок в импровизированной пепельнице, поднялась. – У тебя машина где?

– Машина на стоянке… Да подожди ты! Что значит «неважно»?!

– Нитроглицерин, – устало призналась Ольга. – Тебя это так интересует?

– Нет… То есть да… Я спрашиваю, что между вами… вы поссорились?

– Да, – Ольга шагнула к двери, давая понять, что разговор окончен. – Одевайся. Я обожду у подъезда.

* * *

Оказалось, что она очень надеялась на этот адрес. На этого Славика, полузащитника, «диспетчера», как уважительно называл его Жека. Она была уверена, что маленький мерзавец – ее сын – спрятался именно здесь. И уверяла себя, что совершенно не нервничает – только воображает сладостно, как отлупит, отхлещет по щекам эту дрянь. За весь этот вечер. За эту ночь. За то, что пришлось идти на поклон к Шубину…

Славик жил в частном секторе, то есть в такой себе деревне, уютно пристроившейся под боком у станции метро. Сперва Шубин петлял по темным улочками, потом они долго трезвонили у калитки, вызывая пароксизмы ярости у беспородного, невероятных размеров пса, по случаю ночи спущенного с цепи. Потом приковылял с фонариком очень раздраженный, очень напуганный Славкин дедушка в полосатых пижамных штанах, трогательно выглядывающих из-под накинутого на плечи бушлата; оказалось, что никакого Жени Шубина он в глаза не видел, и внук его тоже…

В конце концов разбудили Славика. Он узнал Олю и, честно хлопая круглыми со сна глазами, сообщил, что видел Женю на тренировке. Нет, завтра тренировки нет, потому что завтра суббота, единственный на неделе выходной. А в воскресенье они играют с «Зенитом». Сбор у метро «Осокорки» в одиннадцать тридцать. Вот и все.

– По крайней мере в воскресение он точно появится, – сказала Оля, когда калитку заперли и пса снова выпустили на пост. – Он попустит что угодно, только не игру с «Зенитом».

Шубин молчал.

Оля вытащила последнюю сигарету третьей за сегодня пачки. Теперь, когда перспектива отхлестать сына по щекам отдалилась на неопределенное время, на место картинке возмездия стали наплывать совсем другие, куда как менее приятные фантазии.

Он ничего не знает, кроме своего футбола. Ему тринадцать лет, но он ничего не знает, кроме круглого мяча и таких же как он чокнутых пацанов. Дом, школа, футбол; его представления о прочем абстрактны и умозрительны. Мир для него – разросшаяся до чертиков динамовская база… Дурак, сопляк, ну куда он пойдет?!

– Успокойся, – сказал Шубин. Оля подавила приступ раздражения:

– Я спокойна совершенно. Он взрослый мужик.

– Надо, наверное, ехать на вокзал? – неуверенно предположил Шубин. – Может быть, он решил… ну, там ночуют вообще-то…

– На вокзале милиция гоняет, – сквозь зубы Оля. И похолодела от собственных слов. «Заметут», изобьют без синяков, искалечат…

Ну не станут же они хватать ни в чем не повинного парня! На нем же куртка динамовская, и фирменная сумка, видно, что не беспризорник…

Куртка хорошая, сумка заметная. Могут найтись… охотники… А так как Жека сам не отдаст – могут и по голове…

– Надо ехать домой, – сказала она хриплым, не своим голосом. – И позвонить… в больницы, что ли…

– В какие больницы?! – взвился Шубин. – Прекрати истерику! Еще скажи – в морг!

Оба замолчали.

«Частный сектор» тонул в темноте. Где-то в отдалении выла цепная собака.

* * *

Перед входом в зоопарк стоя спал металлический зубр. Поблескивали медью лев и львица, отполированные детскими седалищами… В славное дело полировки вложили свою лепту и Оля, и Жека, да и Шубин, наверное. Да найдется ли в городе хоть кто-то, не сидевший в детстве на этом самом льве?

Невозмутимый Щорс перед железнодорожными кассами указывал на звезды – всегда спокойный, монументально-величественный Щорс на столь же монументальной бронзовой лошади…

Они все-таки поехали на вокзал.

Чужая спешка, чужие проблемы вертелись шестеренками равнодушного механизма; едва переступив порог главного зала, Оля уже знала, что Жеку здесь не найти. Тем не менее она позволила Шубину пробежаться по залам, по переходам, по перронам – тот вернулся подавленный, запыхавшийся. В ответ на ее взгляд отвел глаза:

– Нет.

Ну, разумеется, нет, она и так знала…

Сырой ветер перед рассветом бывает особенно промозглым. Хорошо хоть не мороз на улице, слава Богу, не зима.

– Стоп. Останови здесь.

Она вышла, чтобы купить сигареты в ночном киоске. Шубин ждал ее в машине. Какой-то весь беспомощный, сгорбленный, жалкий; у Оли вдруг сжалось сердце: каким великаном казался этот человек пятнадцать лет назад! И как неистово ей хотелось завоевать его, покорить, красивого и талантливого, по которому сохли и которого добивались целые эскадроны девиц…

– Так, – она закурила снова, хотя ее мутило от сигарет. – Возвращаемся. Не удивлюсь, если этот лоботряс вернулся и ждет под дверью.

Она ни на йоту не верила в это. Сказано было для Шубина. Просто из христианского сострадания.

– Слышишь? Поехали!

Шубин не шелохнулся. Все так же смотрел перед собой; в давно не мытое ветровое стекло ударила капля дождя.

– Ты слишком много куришь, Оля. Успокойся.

Он еще ее успокаивает!

Дождь пошел смелее. Вымокнет, подумала Оля обреченно. Если у него нет крыши над головой… Хотя… лучше под дождем, чем… подвалы с бомжами, притоны, приюты, «обезьянники»…

– Деньги у него есть? – спросил Шубин.

Оля поняла, что не знает точно, есть ли у Жеки деньги и сколько. Он никогда не просил. То есть он просил, когда тренер собирал на аренду спортзала, на какую-нибудь поездку… Вот, она дала ему на бассейн. Позавчера. Если он не успел отдать деньги тренеру – у него может быть гривен пятьдесят…

Он мог сделать какую-нибудь глупость, подумала она в ужасе. Уехать на электричке. Снять проститутку… То есть нет, этого быть не может, это полный бред!

– Скажи мне, что случилось, – в который раз за эту ночь попросил Шубин. Ну точно дятел: долбит и долбит…

– Я сказала, – пробормотала она, превозмогая тошноту.

Шубин вздохнул:

– Хорошо… У него есть девочка?

– Нету, – отозвалась Оля после паузы. – Какая девочка, у него есть только этот дурацкий футбол…

– Может, секта, или наркотики? Ты ничего не замечала?

Оля поморщилась. Ничего не сказала; дождь барабанил вовсю, машина стояла, но Шубин зачем-то включил «дворники». В потоках воды дробились, плыли огни фонарей – белые, желтые, оранжевые…

– Наркотики… – она хотела сказать «Тоже мне, папаша», но вовремя прикусила язык. – Когда ты его видел в последний раз?

Шубин долго молчал.

– Сегодня… То есть вчера.

Она вздрогнула.

– Вчера возле школы. После уроков.

– И что он сказал тебе?

Шубин пожал плечами:

– Мы не говорили… Ты же спросила, когда я его видел, а не когда разговаривал…

Оля промолчала.

– Ты знаешь, – пробормотал Шубин, – мне показалось, что он не в себе. Может быть, он… задолжал кому-то?

Оля снова поразилась, до чего слабо сидящий рядом мужчина представляет интересы и потребности собственного сына.

Они возмутительно похожи друг на друга. Только одному тринадцать, другому сорок с хвостиком. Оба одинаково беспомощны, когда заходит речь о серьезных вещах. Оба представляют жизнь по кино и книжкам. А Жека даже книжек не читает…

Ох, лучше бы объяснить все Шубину в другое время и в другой обстановке. Многое зависит от того, как он воспримет новость, сейчас не особенно удачный момент, но и оттягивать дальше нельзя – все, время пошло, секундомер запущен…

– Никому он не задолжал, не колется, клей не нюхает, девочек у него нет. А ушел он потому, что я ему врезала по морде.

Шубин посмотрел на нее, как похмельная сова. Такими же круглыми полоумными глазами.

– Да-да, – она нервно засмеялась. – Можешь не пялиться, это я зря, конечно, сделала, но очень уж он меня достал… Он упертый, как осел. Очень похожий на своего папу.

Шубин молчал, и это ее злило.

– Поехали, – она откинулась на спинку сидения. – Поехали обратно.

Машина плыла сквозь дождь, будто батискаф. На площади Победы мигали желтым светофоры. Фонари отражались в зеркальном асфальте. И никого. Ни одной машины.

Выехали на Проспект.

Оля любила эту дорогу, особенно вечером – когда красно-белые потоки огней сливаются в одну подвижную гирлянду. Но сейчас огней почти не было. Четыре часа утра… Темень. Дождь.

Ей показалось, что Шубин едет слишком осторожно и медленно. А потом, когда после ее раздраженной просьбы он поддал газу – наоборот, что слишком быстро, что для ночной скользкой улицы такая скорость неразумна…

Олина тайна была подобна горячему углю, спрятанному под одеждой. Не было больше сил – и необходимости – терпеть; Оле захотелось поразить Шубина прямо сейчас. Прервать полупрезрительное молчание, которое установилось в салоне после реплики про оплеуху.

– Дело в том, Шубин, – она вдохнула поглубже, так, что даже закружилась голова. – Дело в том, что мы едем в Америку. Я выиграла грин-карту в лотерею. И виза у нас уже почти в кармане.

Машина затормозила. Не удержавшись на скользкой трассе, развернулась юзом, едва не перевернулась; Оля успела крикнуть «Идиот!», прежде чем из-за дождя вынырнул полосатый светящийся жезл.

Менты? В половине пятого? В дождь?! Фантастика…

В глубине души Оля была даже рада. Потому что Шубин сейчас будет выяснять отношения не с ней, а с капитаном (или кто он там по званию?)

Протянув документы гаишнику, Шубин раз пять оглянулся на Олю. Мент о чем-то спросил, потом повторил громче, раздраженно:

– Ви щось пили?

– Ні, – Шубин снова оглянулся на Олю, для этого ему пришлось чуть наклониться.

– Що ви там дивитесь?!

– Он не пьяный, – Оля обворожительно улыбнулась. – Просто мы выиграли грин-карту и едем в Америку. – Я ему сказала – и вот…

Мент некоторое время смотрел на нее, пытаясь понять, не издеваются ли над ним. Блестящая от дождя накидка делала его похожим на малость обрюзгшего Робокопа.

– Подивимось…

Шубин покорно проследовал вслед за ментом к желтой машине – дышать в трубку; Оля вернулась на свое место и закусила губу.

Пожалуй, она не станет наказывать Женьку. Пожалуй, она даже простит ему эту идиотскую выходку. Только бы он поскорее объявился…

Она вспомнила последний выходной, который они провели вместе с сыном. Это было – Господи! – в сентябре, больше чем полгода назад. Тогда они поехали в Гидропарк… Она не помнит, была то суббота или воскресение. Воскресение – вряд ли, потому что седьмой день недели – игровой день… Выходной во всех спортшколах – суббота… Кто-то еще шутил – как в Израиле… А у нее, Оли, субботы обычно заняты. А воскресения заняты у Жеки…

А в Гидропарке было хорошо. Они играли в настольный теннис… Потом сидели в какой-то забегаловке… Она пыталась разговорить его. Но разговор сворачивал на футбол, все время на футбол, Жека совершенно разучился говорить о чем-либо другом…

Потом они нашли старую пристань…

Гидропарк.

Стадион.

Ее начало трясти.

Так, дрожа, она смотрела, как возвращаются мент и Шубин. У Шубина в руках документы – значит, отпускают… А мент почему-то сияет, как луна. Или Шубин хорошо ему «подмазал»?

– Щастить деяким, – и мент вдруг залихватски подмигнул. – Буває ж таке… Ну, з Богом! Ремінець тільки пристібніть…

Оле показалось, что он собирался взять под козырек, но в последний момент здравый смысл пересилил.

– Под мостом развернешься, – сказала она тоном, не допускающим возражений. – Мы едем в Гидропарк.

* * *

Дождь прекратился. Светало – бледнели фонари, вода Днепра отражала морщинистое, серое небо, и цепь далеких огней казалась излишним, ненужным украшением.

Что такое грин-карта, Дима приблизительно знал. Эта штука давала зеленую улицу желающим жить и работать в Америке; правда, о том, что такие грин-карты разыгрываются в лотерею, Дима прежде не слышал.

– Ты пошутила? Насчет лотереи?

– Нет. Ежегодно разыгрывается пятьдесят пять тысяч виз. В порядке тимуровской помощи прочему миру. Всем, кто не Америка. Почему-то кроме Польши, Вьетнама и еще десятка стран… Я заполнила заявку. Выиграла первый пакет. Таких первых пакетов рассылают вдвое больше, чем виз. Потом надо быстро отправить еще три анкеты. Это гонка на скорость. Кто не успел, тот опоздал… Короче, я… мы с Симой успели. Сима мне это все помогала провернуть. Все. Выиграли. Вот так.

Ольга смотрела на дорогу и говорила отрывисто, будто вколачивая гвозди. Ни о какой шутке не могло быть и речи; Диме потребовались силы, чтобы преодолеть нарастающую панику.

Увозят! Женьку увозят!

Пусть он не общается с сыном. Пусть сын отгородился от него прозрачной стенкой плохо скрываемого презрения – но, по крайней мере, так он может видеть Женьку хоть каждый день. Благо вход в музыкальную школу находится в ста метрах от входа в общеобразовательную, где учится Женька… Где он, Дима, когда-то учился, а после него – Оля… Ольга, поправил он себя.

А теперь ее вечная истерическая готовность обернулась поступком. И каким… Что за чертово совпадение, что за несчастное везение… Выходит, миллионы людей играют с жирной Америкой в эту унизительную игру… Но надо же, чтобы именно Ольга выиграла…

Если это выигрыш.

…Мост Метро. Клепаная баба с воздетым в небо мечем.

Пологий левый берег.

Сосредоточиться.

Для выезда детей требуется согласие обоих родителей… кажется. Во всяком случае, в романе «Интердевочка» было именно так.

– Тебе нужен развод? – спросил он через силу.

Несколько минут в салоне царило молчание.

– Ты меня неправильно понял, – вероятно, Ольга многое прочитала по его лицу, во всяком случае голос ее звучал непривычно мягко. – Грин-карта на нас троих. То есть я могу вписать туда и Женьку, и тебя. Если захочешь… Сейчас направо.

– Ты точно знаешь? – спросил он хрипло.

– Совершенно точно. Это условие. Именно потому, что мы с тобой официально не в разводе…

– Я про другое. Ты точно знаешь, что направо?

– Да, – на этот раз в ее голосе было куда как меньше уверенности. – Знаешь, останови машину, я хочу тебе что-то сказать…

Дима притормозил, но выключать мотор не стал. Бледный фонарь над ветровым стеклом вдруг погас, как прогоревшая свечка.

– Женька… уперся. Из-за этого, прости Господи, футбола. Уже почти взрослый парень, а ума нет… не соображает. Нам уже интервью назначено!

– Интервью? – переспросил Дима.

– Это собеседование с вице-консулом… Который, если все в порядке, визу дает… На интервью все документы надо… Медосмотр, справки из милиции, фотографии, все документы, с копиями, с переводами на английский, все ко дню собеседования должно быть готово! Остался месяц… Кто не успел – тот опоздал, и все усилия тогда к черту.. А этот… этот…

И Ольга вдруг заплакала.

Дима лет десять не видел, как она плачет.

Ему стало неловко. Как бывает во сне, когда вдруг оказываешься посреди площади голый…

– Скотина такая, – говорила Ольга, давясь слезами. – Чего мне это стоило… А Симе… Если бы не Сима… Симку ты помнить должен, она теперь в Нью-Йорке… Работа уже ждет, понимаешь ты, работа, легальная, в Америке! По специальности! Ты не представляешь, что такое было эту работу получить… Квартиру уже присмотрели… А эта скотина мне нервы крутит! Футбол у него, «Динамо» у него, Лобановский у него, прости Господи… Тут и так… как будто я вьючная лошадь, и на меня поставили Пирамиду Хеопса…

Она затихла. Широким мужским движением вытерла слезы, с вызовом уставилась Диме в глаза:

– Ты… если хочешь, поезжай с нами. Там анкеты… я и за тебя заполнила. Мы тогда еще… Ну… Еще думали… Это было полгода назад… На всякий случай. Вдруг пригодится. Только ты мне помоги! В очередях стоять надо, у тебя время есть, а у меня нету. Переводы, копии, все это надо организовывать… И еще – Жека. Эту дурь из него… не знаю как. Выбить, или уговорить. Придумай. Ты отец – вот и придумай!

Она отвернулась. Отогнула клапан над ветровым стеклом, заглянула в зеркальце; помнит, подумал Дима. И уверена, что это я не снял это зеркало. И я действительно не снял…

Не глядя, он включил радио – и вздрогнул от звука банджо, весело и нагло затопившего салон.

* * *

Они нашли его.

Их сын стоял перед кирпичной стенкой, сосредоточенно колотя в нее мячом. На стенке были намалеваны размеченные ворота; в воротах стоял вратарь, тоже нарисованный, в белой футболке и черных шортах до колен, с младенчески-розовым полустертым лицом: Женька методично лупил вратарю по фейсу. От стены летели чешуйки облупившейся краски.

Вставало солнце.

Дима почувствовал, что ноги его больше не держат. Отошел и сел на обломок скамейки.

Женька уже заметил их. И, возможно, струхнул – его удары стали резче, сильнее; он по-прежнему целил вратарю в лицо, но все время промахивался.

Ольгиного лица Дима не видел. Она так и осталась стоять – не приближаясь к сыну, ничего не говоря.

Немая сцена длилась довольно долго; первым не выдержал Женька.

Отлетев от стены, мяч укатился в лопухи. Сын оглянулся; лицо было злое, но с явными следами слез. И губы обветрились и распухли.

– Чего вам надо?

Голос его выдал. Твердая корочка презрения лопнула, пропустив боль, обиду и страх.

Ольга развернулась и пошла туда, где осталась машина.

– Идем, – сказал Дима как можно спокойнее. – Пошли домой.

* * *

На Мосту Метро Диму посетило видение.

Будто вместо клепаной бабы над Днепром стоит, нахально воздев к небу факел, Статуя Свободы.

* * *

(…Я бегу сквозь чужие, опасные запахи. Справа дощатый забор – я чувствую… на расстоянии. Трава пахнет приятно… у меня нет времени, чтобы валяться в траве.

Я бегу.

В каждом дворе – опасность, тупая, не острая, но я все равно вздрагиваю… Лай. Забор… Плоская крыша сарая… Мусорный бак – нет времени…

Бегу).

* * *

Он был здесь впервые за полгода. Он очень соскучился за этим домом. И очень боялся переступить порог.

Как когда-то, вернувшись из армии, боялся увидеть маму – постаревшей.

Эта квартира была ЕГО. Он вырос здесь. Он спал и учил уроки в той комнате, где теперь спит и учит уроки Женька.

Он ревниво отмечал все изменения, произошедшие с того времени, когда он в последний раз переступал этот порог. Изменений было больше, чем он мог предположить: обои в передней переклеены, мебель переставлена и еще не прижилась на новых местах. Да и вряд ли приживется – раньше стол, шкафы и кресла стояли на естественных, годами выверенных позициях. А теперь их переставили просто затем, чтобы изменить обстановку.

Чтобы выветрить память о прошлой жизни. О нем, Диме, который здесь вырос…

Он пожалел, что вообще пришел сюда.

– Я пойду спать, – сказал Женька. – Мне в школу.

Это были первые его слова за весь последний час. До этого говорили Дима и Ольга – перебивая друг друга, поочередно, дуэтом.

Ольга вошла в комнату, не снимая ботинок. Обрушилась в кресло; сейчас ей, моложавой тридцатитрехлетней женщине, можно было дать все сорок пять. Дима даже испугался.

– Ты… – сквозь зубы сказал он, взяв сына за тощее плечо и с трудом удерживаясь, чтобы не сдавить сильнее. – Ты посмотри, до чего мать довел…

Глаза у Женьки были Ольгины – большие и серые. И холодные, как осень:

– Уж как ТЫ ее довел, мне за всю жизнь не довести.

Стряхнул враз ослабевшую отцову руку. Двинулся в спальню, но на пороге остановился. Обернулся к безучастно глядящей в окно Ольге:

– Все, ладно, убегать не буду. Договорились. Мир, дружба, жувачка.

Ольга молчала.

– А в Америку свою езжайте сами, если хотите, – сказал Женька куда менее уверенно.

– И поедем, – отозвалась Ольга, не оборачиваясь. – Мы с отцом поедем, а ты останешься здесь. В интернате, или как хочешь.

Сын постоял еще – но Ольга так и не посмотрела на него.

Женька ушел в спальню, очень аккуратно и очень плотно прикрыв за собой дверь.

* * *

В машине ей казалось – только доползти до квартиры, упасть хоть на коврик в прихожей и спать, спать, спать!

Теперь сна не было ни в одном глазу.

Жекины ботинки стояли у входной двери – два комка грязи. Оля взяла их, чтобы нести в ванную – они показались ей неподъемно тяжелыми; загадка скоро разъяснилась: вытаскивая стельки, она чуть не выронила себе на ноги две металлических пластинки – одну за другой.

– Бли-ин… Это что еще такое?

Ясно, что за два часа ботинки не высохнут, и Жеке придется идти в школу в кроссовках…

Шубин мешал ей. Мешал больше, чем неудобно стоящий шкаф; зря она пригласила бывшего мужа зайти в квартиру. Непонятно, что на нее нашло, что за благие намерения… Объяснить Шубину его задание она могла бы и на нейтральной территории.

И еще – ей было стыдно за ту истерику в машине. Развезло. Раскисла. Укатал ее этот маленький негодяй.

– Что ты стоишь на дороге? Сядь куда-нибудь, я сейчас кофе сварю…

Он сел на табуретку – но уместнее от этого не стал.

– Что ты расселся посреди кухни? Как я пройду?

Оле хотелось пересадить его куда-нибудь еще. А лучше – выставить в коридор. Сослаться на усталость и перенести встречу на завтра. А тут еще и брошенные бигуди валялись на стуле горкой каких-то доисторических костей…

Но Шубин нужен ей. Нет худа без добра – Женькин фортель естественным образом свел ее с бывшим мужем.

Собеседование – в Варшаве! – назначено на девятнадцатое мая. Осталось ровно тридцать девять дней, из которых нельзя терять ни одного. Предстоят очереди, очереди, беготня. Шубин возьмет на себя черновую часть работы… и еще квартира, будь она неладна. Квартиру придется оценивать и продавать, это ясно как божий день…

– У тебя кофе убежало, – сказал за ее спиной Шубин, и она с удивлением увидела, что размышляет, глядя в совершенно пустую джезву. Что белая плита стала коричневой, а горелка, залитая первоклассной «Арабикой», захлебывается и шипит.

– Убежал, – сказала Оля раздраженно. – Кофе – мужского рода. Убежал.

* * *

Он слушал монотонный Ольгин голос, разглядывая лист ватмана с нанесенной на него «сеткой» оставшихся до собеседования дней.

– У тебя как в новом паспорте написано – «Шубин» или «Шубін»? А заграничный паспорт у тебя просрочен?! Немедленно продлевай! Да, еще сфотографироваться, вполоборота, чтобы левое ухо было полностью открыто и безо всяких украшений…

Дима механически потрогал собственное ухо. Какие, интересно, тут могут быть украшения…

– Говорят, что копии можно нотариально не заверять, – буднично продолжала Ольга, – но Сима советует все-таки заверить. Опять-таки переводы на английский – часть сама переведу, а часть Боря сделает за бутылку, я договорилась. Медосмотр стоит сто баксов, семьдесят за интервью, то есть собеседование с вице-консулом, еще тридцать – за визу. Может быть возня со справкой об отсутствии судимости… Копии сделаем сами на компьютере. Да, еще сфотографироваться… На квартиру приготовить документы, оценить на бирже, справку тоже скопировать и перевести… Маклера зовут Антонина Федоровна, она уже приводила двух покупателей смотреть квартиру… Пока просим двадцать тысяч, но, возможно, придется уступать, сейчас квартиры подешевели… Продавать будем сразу после девятнадцатого, как только получим визу…

– Квартиру? – механически спросил Дима. Сонная дымка лопнула, будто пробитый иголкой шарик.

Ольга вздохнула. Села напротив, вытирая полотенцем и без того сухие руки:

– С Симой договорено. Нас там ждут.

Дима смотрел на нее с таким ужасом, как будто ему предлагали продать собственный глаз.

– С квартирой так и так надо было бы что-то решать, – сказала Ольга мягко. – Ну… ты понимаешь.

Дима молчал.

Раньше он старался об этом не думать. О том, что будет, когда вернется из командировки Вовка, и ему, Диме, надо будет искать жилье. И что квартира, в которой он вырос, к которой привык, станет разменным товаром. И что обойтись без этого никак нельзя.

– Нам нужны деньги, – сказала Ольга жестче. – Оплатить интервью, медосмотр, билеты… Кстати, ищи покупателя на машину. Желательно поскорее, но не продешеви. И, кстати, сфотографироваться…

Дима молчал.

Оказывается, Ольга уже успела оценить квартиру.

Такая бешеная деятельность…

Если бы не этот Жекин финт – он узнал бы об их отъезде? Вообще – узнал бы?

Под его взглядом Ольга занервничала:

– Шубин… Я так и так собиралась тебе звонить. Если бы не этот Жекин финт – позвонила бы завтра или послезавтра. Понимаешь? Блин, сколько народу зубами выгрызают эту грин-карту, а ты смотришь на меня, как будто тебя мешком прибили!

Ольга поднялась, снова взялась за мытье плиты; плескалась вода в раковине.

– А если… – Дима запнулся.

Ольга обернулась от плиты. Медленно опустила выпачканные кофейной гущей руки:

– Шубин… Не надо, пожалуйста, усложнять. Ты поможешь мне здесь, я помогу тебе там. Все.

Дима узнал это «все». После такой точки в разговоре доказывать что-либо обычно бывало бесполезно.

Она уже все решила.

Триста раз решила. И не остановится на полпути. Кажется, именно это называется «целеустремленность».

Ему вдруг сделалось страшно.

– И ты не боишься…

– Боюсь, – Ольга снова вытерла руки, хотела закурить, но одумалась, отбросила сигарету. – Боюсь, что ЗДЕСЬ меня выкинут с работы, и придется идти на базар торговать трусами. Боюсь, что Жека заболеет, а у меня не хватит бабок, чтобы его вылечить… Боюсь остаться старухой, больной и на тридцати гривнях пенсии… А ты не боишься?

– А там? – спросил Дима после паузы.

– ТАМ, – Ольга пощелкала зажигалкой, – там Симка, она уже все сделала. Мы договорились еще в прошлый мой приезд… Уже есть работа, квартиру снимем – легально… Через пару месяцев машину купим. А через пару лет вы мне оба – и ты и Жека – спасибо скажете. Так что не тормози, пожалуйста, Шубин…

Дима вдруг представил себе, как горят мосты над Днепром. Мост Метро, мост Патона, Пешеходный… Даже маленький парковый мостик возле стадиона «Динамо» – и тот горит, не оставляя дороги назад…

– Перепиши расписание приемных дней в нотариальной конторе. По поводу квартиры надо будет в ЖЭК, в ИТК, в опекунский совет… Опекунский – это когда на руках будет виза.

– Сжигаешь все мосты? – спросил Дима.

– Иначе нельзя. Надо решать. Надо делать. У нас есть возможность делать свою жизнь – и делать жизнь для Жеки… Если снова грохнет Чернобыль – какая цена будет этой квартире?

Дима опустил глаза. Давнее пУгало. Жека родился в восемьдесят шестом – Дима помнит опустевший город, вереницы автобусов, увозящих детей, растерянную Олю с младенцем на руках… Они тогда уехали на целое лето и половину осени, снимали дом в селе где-то в Фастовской области, было ужасно трудно – без горячей воды, на чужом месте, без денег, и уж конечно без памперсов, о которых тогда они слыхом не слыхивали…

Оля (Ольга, поправил он себя) поняла, что попала с точку, и надавила чуть сильнее:

– Ты хочешь, чтобы твой сын жил в ЭТОЙ стране? Чтобы он получал двести гривен, как ты в своей школе? А по вечерам смотрел телевизор и пил водку?

Диме захотелось встать и уйти, но он пересилил себя. Ольга знала, что говорит. И знала, как подействуют эти слова на недавнего мужа.

– Я пробыла в Штатах месяц, – сказала Ольга после паузы. – Я знаю, о чем говорю… Жека выучит язык запросто, голова у него есть, не только ноги.

В последних словах был явный и нелестный намек на футбол.

– А я? – спросил Дима, и это была уступка. Он с ужасом понял, что смирился с неизбежностью поездки, и теперь прикидывает, как бы обойтись малой кровью.

– И ты выучишь, – жестко сказала Ольга. – Надо будет – выучишь. Самоучитель с кассетами я тебе прямо сейчас дам.

И она удалилась в комнату, где принялась рыться в ящике стола; Дима отхлебнул кофе, встал и подошел к двери, за которой спал Женька.

Спал? Или притворялся? Сам Дима Шубин столько раз лежал на этом диванчике под этой стеной, и успешно прикидывался спящим, пока мама жаловалась соседке на алкоголика-мужа…

Он осторожно-осторожно приоткрыл дверь.

Женька спал – в этом не было никакого сомнения. Укатали Сивку крутые горки…

Сквозь задернутые шторы пробивалось утреннее солнце.

Стены комнаты в три слоя были увешаны футбольными плакатами – одних изображений «Динамо» Дима насчитал штук десять. Лучезарно улыбались лучшие футболисты мира; Дима узнал только Шукера, Гуллита и Пеле. На цветных, сделанных «мыльницей» фотографиях улыбался сам Женька в динамовской форме, то один, то в команде, то с каким-то кубком в руках…

Под кроватью затаился мяч – белый с черными отметинами, он обретался там, где у маленьких детей обычно стоит ночной горшок.

Дима осторожно прикрыл дверь.

– Вот, нашла, – сказала Ольга. – Вот блин-компот, было девять кассет, осталось две. Номер семь и номер пять…

На захламленном столе лежали дешевый плеер и две кассеты – одна с надписью «Любовь», вторая – «Свадьба, медицина, кладбище». Дима взял их в руки – не без любопытства.

– Значит так, – Ольга вытащила откуда-то записную книжку. – Сегодня… нет, завтра у нас прием в милиции с одиннадцати утра, значит, к десяти надо приехать, занять очередь. Я тебе буду звонить на пейджер, как продвигается…

– У меня завтра ученики, – сказал Дима.

Ольга посмотрела на него с раздражением; он наблюдал, как она прямо-таки на глазах берет себя в руки. Она умела здорово владеть собой – когда возникала такая потребность.

– Шубин. Учеников перенесешь на другой день. Главное сейчас… Ну ты понял. Девятнадцатого мая у нас интервью в Варшаве. С вице-консулом. Это надо зарубить на носу. И тебе, и мне.

Они вернулись на кухню; допивая остывший кофе, Дима смотрел на разграфленный ватман.

День «икс», угрожающе разукрашенный красной тушью, казался пунцовой кляксой на белой простыне и рождал у Димы ассоциации, совершенно сейчас неуместные.

* * *

У подъезда на лавочке отдыхал дядя Боря. Рядом стоял линялый, видавший виды рюкзачок; тронь его – зазвенят пустые бутылки, сегодняшний Борин улов.

Разминуться с соседом не было никакой возможности. Пришлось поздороваться. И тут же отвести глаза – слишком проницательно смотрел пожилой переводчик с трех языков, а ныне алкаш, промышляющий сбором бутылок.

– Давненько тебя не видно, Димочка… Что, помирились?

Дима неопределенно мотнул головой.

* * *

В Исторический музей их повезли после третьего урока. Очень удобно – полетели география и физика.

Экскурсоводша рассказывала длинно и скучно; Женьку угнетала необходимость полчаса пялиться на одну и ту же витрину и не иметь возможности спокойно и вволю осмотреть остальные. Ему хотелось внимательнее рассмотреть диораму – древний город на холмах, голубая река с притоками, крепостные валы, храмы, слобода… Видны были даже крохотные фигурки людей. Ради диорамы Женька попытался понемногу отстать – но классная засекла его и загнала обратно в толпу, покорно топтавшуюся перед какой-то схемой.

– …город Ярослава. А здесь на схеме вы видите первое, еще примитивное футбольное поле, основанное по приказу самого князя. Сохранились протоколы нескольких матчей с варягами… Здесь, в витрине, вы можете увидеть окаменевший мяч того времени – он несколько тяжелее нынешних…

Женька оценил на глаз – да, наверное, тяжелее.

* * *

(…запах железа, отвратительно. Грохот… Я ложусь на землю, но земля дрожит тоже. Лезть на дерево не имеет смысла, я знаю… лежу, пока земля не успокаивается и этот железный…

Я бегу дальше. Трава пахнет плохо. Здесь все пахнет не так, как надо, но я должен бежать… Голод. Я устал.)

* * *

Она ворвалась в кабинет, не собираясь даже скрывать раздражения:

– Що трапилось? Які проблеми?

– Ти виїздила в Верховну Раду? І де ж сюжет? – Валентин по обыкновению делал вид, будто свалился с луны.

– Там немає сюжету. Там немає новин, самі лише внутрипартійні чвари… Я не бачу, що з цього можна зробити.

Шеф вздохнул. Хорошо знакомым жестом ткнул пальцем в потолок:

– ТАМ хочуть. Обов'язково.

– Якщо так, – сказала Ольга почти весело, – якщо вам настільки потрібний цей сюжет – робіть його самі! Або дайте кому-небудь, щоб зробили… Давати це неподобство в новинах – повне проститутство, але якщо хочете – вирішуйте самі…

Возможно, еще несколько дней назад она ничего бы подобного сказать не решилась. Но теперь испытывала острое удовольствие, наблюдая за реакцией шефа. Как он сперва чуть краснеет, потом играет желваками, потом закуривает…

Наконец, поднимает телефонную трубку:

– Таню? Зайди… – и через минуту, подошедшей журналистке: – Візьми в Олі касету і прес-реліз, подивись матеріал і змонтуй сюжет. І одразу покажешь мені…

Таня вспыхнула до корней волос, но ничего не сказала. Ольга молча удивлялась. Такого поворота событий, такой скорой капитуляции она не ожидала.

Валентин прошелся по комнате; повернул ключ в дверях. Ольга вопросительно на него воззрилась.

– Значит, проститутство? – шеф открыл маленький бар, вытащил початую бутылку коньяка и две крохотных рюмки. – А когда тебе хотелось поехать в Америку, ты ведь делала все, что угодно, правда?

Ольга пожала плечами:

– Нет, не все. Только то, что надо было делать, чтобы поехать в Америку.

– Ты молодец, – протянул шеф, разливая коньяк. – И как ты думаешь, у тебя есть перспектива… в нашей программе?

– Это угроза увольнения? – Ольга обворожительно улыбнулась. – За коньяком, при закрытых дверях?

– Ты сильно изменилась в последнее время, – признал Валентин.

– Все течет, все меняется, – Ольга улыбнулась еще обворожительнее.

– Тебе предложили другую работу? Кто?

Ольга прищурилась:

– Отвечать обязательно?

Шеф уселся, но не на свое место, а рядом с Ольгой; над глубоким креслом начальника висела круглая мишень с тремя торчащими из нее дротиками. Две шестерки и семерка, слабенько. Это когда же Валик в последний раз упражнялся?

– Когда кидаешь дротики, ты кого-то перед собой представляешь? Начальство? Сотрудников?

Он улыбнулся:

– Отвечать обязательно?

Ольга улыбнулась в ответ. Валентин внимательно посмотрел ей в глаза, поднял рюмку:

– Ну… за отсутствие в нашей жизни проститутства!

Тост был более чем двусмысленный. Ольга засмеялась:

– Зачем так сложно? Проще – за честное сотрудничество!

Валик усмехнулся в ответ. Как бы невзначай положил руку на Ольгино колено:

– Съездим в сауну? Сегодня? Расслабимся?

Она помедлила – может чуть больше, чем следовало. Потом аккуратно убрала руку:

– Сегодня я не могу.

– Завтра?

– Не выйдет.

– В воскресенье?

– В воскресенье, – она прикрыла глаза, – я занята. У сына матч… Кстати, я хотела бы делать интервью с Лобановским.

Валик плеснул коньяка себе в рюмку, залпом выпил:

– Знаешь, Оля… Не знаю, кто и что тебе предложил, но мне его немножечко жаль, – фразу про Лобановского он будто бы пропустил мимо ушей.

– Не понял? – Ольга приподняла брови.

– И не надо, – шеф стал, раздраженно завинтил пробку на коньячной бутылке, убрал хозяйство обратно в бар.

– Но, может быть, в воскресение, где-то с шести… если получится, – как ни в чем не бывало продолжала Ольга. – А насчет Лобановского есть классная концепция – футбол и искусство…

– Ты до него не доберешься, – прохладно сказал шеф. – Даже ты. Он сидит сейчас на базе в Конча-Заспе и никого не принимает. И я организовать не могу, уж извини.

Ольга рассмеялась.

* * *

Человеку постороннему трудно вообразить себе, до чего противен бывает звук самого благородного музыкального инструмента – скрипки, например. Человек непосторонний не обращает внимания. Привык. А кое-кому, вот как Диме например, нравилось слушать, как противный ученический звук понемногу облагораживается, приобретая право именоваться «музыкой»…

Но вот к надсадному пиликанью пейджера невозможно привыкнуть.

– Ирочка, повтори, пожалуйста, вот эти два этюда, я сейчас подойду… Мне надо к завучу зайти на пять минут…

Надо понимать, именно завуч общается со своими педагогами посредством пейджера. Какие новости в сфере народного образования!

Дима вышел из класса, неторопливо прошелся по коридору, от кабинета завуча резко свернул к входной двери; рысью пробежал под окнами, вскочил в машину, с третьего раза завелся, вырулил на дорогу.

Надо думать, Ирочка честно повторяет этюды. А может, тщательно расчесывается перед стеклянной дверцей шкафчика – сейчас это не важно.

В нотариальной конторе было душно и людно; Дима всей душой ненавидел атмосферу застарелой очереди. Когда любой человек априори враг – он может вписаться в кабинет нахально, против правил, в обход положенных трех часов ожидания…

В первый момент Диме показалось, что его очередь прошла, и волосы на его голове моментально встали дыбом; Бог, однако, миловал – женщина по имени Наталья Петровна по-прежнему сидела в углу, читала газету «Факты» и смотрела на Диму с укоризной:

– Что вы так долго? Обещали – на пять минут…

– Так получилось, – стал оправдываться Дима. – А сколько перед нами осталось?

– Еще двое, – в голосе Натальи Петровны слышалась гордость, как будто столь скорое продвижение очереди было ее, Натальи Петровны, личной заслугой.

– Так я звоню жене… Она сейчас придет вместо меня.

Стыли руки на кнопках уличного таксофона.

Когда он вернулся – под конец урока – Ирочка делала вид, что все еще повторяет этюды.

Едва вошел следующий ученик, мальчик Женькиных лет, – пейджер закурлыкал снова.

* * *

Все бесконечные очереди слились в один крысиный хвост. ОВИР, нотариальная контора, милиция… Опять нотариальная контора… Опять милиция…

Дима сам себе казался сумасшедшей белкой в механическом колесе, у которого полетели предохранители. И потому белка обречена бегать, выпучив глаза, пока не сдохнет на бегу или пока не лопнет приводной ремень…

Иногда он забывал покормить Малдера и Скалли. И уж конечно не хватало времени выпустить их из клетки на прогулку; мыши затосковали. Дима решил про себя, что в первое же свободное воскресенье сходит на Птичий рынок и продаст их в хорошие руки.

Как обычно, когда времени нет, косяком пошли частные уроки. Да такие, от которых нельзя отказаться; в пятницу позвонил старый приятель, еще по оркестру, слезно просил выручить – по субботам он играет дуэт с каким-то скандинавским послом, который самодеятельный пианист, и завтра как раз суббота, а он, приятель, как раз не может, а разочаровывать посла совершенно невозможно, кроме того, десять баксов за полтора часа – это ведь тоже деньги, ты не находишь?

…Посол жил, как водится, на Печерске. Дима любил бродить здесь пешком, они когда-то и с Женькой тут гуляли, разглядывая затейливые фасады – «шоколадный домик», «дом с плачущей женщиной»… Сегодня Дима почти не смотрел по сторонам, а если и оглядывался, то только в поисках нужного адреса.

В последний раз сверившись с бумажкой, он вошел в подъезд огромного, с высоченными потолками дома; обитую кожей дверь открыла блондинка-домработница.

В гостиной журчал фонтан и потрескивал дровами камин; Дима заинтересованно разглядывал потолки с лепниной, картины на стенах – до чрезвычайности абстрактные, зато очень большие.

В углу стоял белый рояль, похожий на дрессированного мамонта.

Дима достал из футляра инструмент, стал тихонечко его подстраивать – в эту секунду из соседней комнаты, из-за приоткрытой двери, явился молчаливый мраморный дог в шипастом ошейнике. Не то чтобы Дима боялся собак – собак он как раз любил; но ему не нравилось, когда собаки смотрят на него долгим оценивающим взглядом.

– Здравствуй, здравствуй, хорошая собака! – ласково сказал он, стараясь, по вычитанной где-то рекомендации, не смотреть догу прямо в глаза.

Дог молчал, не разделяя Диминой радости.

– Я тут по делу, – пояснил Дима. И добавил, раздосадованный тем, что приходится оправдываться, да еще перед псиной:

– Знаешь что… Шел бы ты, а?

Дог стоял не шевелясь; Дима попытался продолжить свое занятие – но взгляд собаки мешал ему.

– Слушай, ты, собачка Баскервилей…

Дог сделал шаг вперед, приоткрыл зубы, сделавшись неприятно похожим на своего родича, столь опрометчиво упомянутого Димой.

– Ты, э-э-э…

Дог сделал следующий шаг.

Какая-то мысль болталась у Димы на краю сознания, какая-то вполне здравая мысль…

– Гуд дог, гуд дог! Гу-уд до-ог!

Собака насторожила уши – и вдруг завиляла мускулистым хвостом, да так энергично, что от ударов зашаталась и чуть не грохнулась на паркет огромная напольная ваза.

Выискивая в памяти обрывки английских реплик, Дима попытался построить следующую обращенную к собаке фразу – когда в комнате появился хозяин квартиры, рояля и собаки. Веселый, лощенный и очень разговорчивый. И говорил он по-английски, разумеется.

Теперь уже Дима оказался в роли мраморного дога, языка не знающего. Правда, в отличие от собаки он был обременен приличиями и хотел получить свои десять долларов – а потому слушал и кивал, кивал и слушал, несмотря на то что в эмоциональной речи посла ему были понятны только отдельные слова. «Музыка», «друг», «вечеринка», еще раз «музыка»…

По счастью, посол не требовал от Димы ни ответа, ни хотя бы адекватной реакции. Ему хватало того, что в ответ на его белозубую улыбку Дима улыбался тоже.

На рояле разложены были ноты; положив руки на клавиатуру, посол некоторое время медитировал с закрытыми глазами – Дима поднял смычок. Раз, два,три…

Все сипы и скрипы районной музыкальной школы были всего лишь прелюдией к партии ф-но под руками посла. Как говаривал когда-то Димин педагог по специальности – «неритмично, зато фальшиво».

Лицо посла прямо-таки светилось вдохновением, экстазом истинного творчества.

Мраморный дог слушал с видом знатока; звук пейджера заставил пса насторожиться. Чтобы заглушить предательское курлыканье, Дима заиграл втрое темпераментнее…

* * *

– …Не хочу! Я устал!

Из-под башни из «Лего» торчали детские ноги в ярких носках, ноги молотили по цветному, расписанному гномами паласу:

– Не хочу! Сперва давай в машинки!

– Давай пять ноток сыграем – и в машинки, – терпеливо повторял Дима, чувствуя, что в следующую секунду не удержится и приложится ладонью по упитанной, обтянутой дорогими джинсами попе.

Зачирикал пейджер. Дима стиснул зубы.

«Как продвигается очередь?» – немо интересовался электронный тиран.

– Дмитрий Олегович, вы обещали в машинки! Обещали! А-а-а! Я устал!

– Хорошо, – сказал Дима, вытягивая нервы в звенящую, но еще прочную струну. – Один раз в машинки – а потом сыграем песенку про елочку…

Из-под «Лего» появилось круглощекое, перемазанное фломастерами лицо.

– Не хочу про елочку! Дайте мне ноты, я покажу, что я хочу!

Нет, Женька таким не был… И уже конечно у Женьки не было такого количества игрушек, и Женька не обращался с ними так по-варварски…

Прощаясь, Дима получил от няньки-гувернантки портрет очередного американского президента в зеленых тонах. Мужчина с купюры смотрел несмешливо, всепонимающе.

«А куда ты денешься, Дима?» – будто хотели сказать его тонкие сомкнутые губы.

* * *

…Ирочка скрипела гамму… И Юра, и Тоня, и Саша, которому в среду играть на академконцерте…

Трезвонил пейджер.

Дима шел по улице, покачиваясь, как сомнамбула. Уши его были залеплены наушниками плеера; вкрадчивый голос повторял и повторял английские фразы, а Дима смотрел, как беззвучно открываются губы прохожих. Как люди немо смеются, сидя на кромке фонтана, разговаривают, грызя мороженое, как бойко просит милостыню цыганчонок у метро…

Кассета номер семь. Свадьба, медицина, похороны. «У меня нарушения менструального цикла», – жаловался незнакомый мужчина. Он посещал последовательно стоматолога, кардиолога, гинеколога; кроме того, его бабушке надо было делать операцию. «Мне надо записаться к доктору немедленно, мне плохо! – жаловался он и получал в ответ вежливое: – А какая у вас страховка?» Наконец, закономерно попав на кладбище, он живо интересовался, во сколько обошлась родственниками столь пышная церемония и сколько стоит этот прекрасный гроб…

Прохожие косились на Диму. Слушая плеер, он смеялся, как сумасшедший.

* * *

– Можна вас на хвилинку? – Оля улыбалась доброжелательно, искренне, несмотря на то, что это была сорок первая улыбка здесь, на этом перекрестке перед Золотыми Воротами. – Ви не могли б відповісти на кілька питань? Скажіть, що ви вважаєте обличчям нашого міста? Що знають про нас у світі? Що згадують при слові «Київ»?

– Чорнобиль, – сказала веселая краснощекая девушка, явно видевшая АЭС только на картинках.

– Отстаньте, – сказал высокий парень.

– «И быше три брата, – вдохновенно продекламировала пожилая женщина, по виду типичная учительница младших классов. – Кий, Щек и Хорив. И сидяши Кий на горе, где же ныне увоз Боричев»…

– Дякую, – оборвала ее Ольга.

– Киевское «Динамо»! – бодро предположил мужчина лет пятидесяти. – Футбол!

Стоящая рядом бабка скептически поджала губы:

– Хай їм грець… Бігають по полю такі здорові мужики! Краще б працювали, тоді б відразу страна вийшла з кризиса…

* * *

Женька увидел это интервью – уже по телевизору.

Ему привиделось футбольное поле, наполовину вскопанное. Игроки поддевали зеленый дерн лопатами; вдоль лунок шагал вратарь в перчатках и с оцинкованным ведром на сгибе локтя. Бросал в ямки наполовину проросшую картошку.

* * *

В строю своей группы – восемьдесят шестого года рождения – Женька стоял ближе к хвосту; тем не менее Олег Васильевич считал, что это дело поправимое. Он, Женька, свое еще наверстает…

Ноги у него короче – зато он бегает наравне с самыми высокими пацанами. А значит, когда ноги вытянутся – он их обгонит.

Сегодня тренировку смотрел незнакомый тренер, которого привел Олег Васильевич, и который – Женька чувствовал – наблюдал прежде всего за ним, Женей Шубиным, а потом уже за прочими ребятами. Краем глаза Женька видел, как два тренера переговариваются; возможно, незнакомец присматривает игроков в юношескую сборную. Возможно, именно теперь Олег Васильевич говорит ему: «Если Шубину попадет мяч, то отобрать его можно только с помощью конной милиции…»

Под конец тренировки они разбились на две команды и сыграли мини-матч на малом поле; «Противники» были в синих нейлоновых майках поверх спортивных костюмов, их центральным нападающим был Витька, которого Олег Васильевич недавно взял из «Зенита». Взял, как поговаривали, затем, чтобы составить конкуренцию Женьке.

Под Витькой играл Славик, который отдает не пасы, а подарочки – только что бантика на них нет. А под Женькой играл новенький пацан, которому еще и форму-то не выдали. И который и будет, может быть, когда-нибудь играть… Когда-нибудь потом.

Женька понял, что его подставили, и злился все больше.

– Шубин, – кричал Олег Васильевич, – чего ты ждешь? За тебя кто-то сделает черновую работу? Отбирай мяч, отбирай!

Женька промазал раз и два; а потом споткнулся, с разгону приложился щекой о жесткую, едва покрытую весенней травкой площадку – и почему-то успокоился. Не дожидаясь, пока увалень-новичок отдаст ему пас, рванул на свою половину поля. Славик почуял неладное – но ничего сделать не смог; Женька отобрал у него мяч, паснул Вовке, а Вовка, умница, паснул в ответ. Раз, два, три…

В Жекиной жизни бывали минуты, когда мяч становился частью его тела. Ради этих звездных мгновений он отдал бы все кубки мира; играючи, он оторвался от преследования. Легко паснул новичку – и тот понял его, отправил мяч на ту самую точку, где быстрый Женька оказался в следующее мгновение!

Центральный защитник Валька, против которого сейчас предстояло играть, был выше Женьки на голову и раза в полтора тяжелее. И обожал силовые единоборства, каждый сезон пожиная урожай желтых карточек за грубую игру; он шел навстречу Женьке, как паровой каток, но Женька обыграл его так просто и непринужденно, что Валька нарушил строго установленные тренером правила – заругался в голос…

Женька бежал, и ему виделось поле, по которому он, центральный нападающий, победоносно ведет мяч. И конные милиционеры, окружившие его, ничего не могут сделать.

Удар! Гол!

Краем глаза он увидел, как улыбается Олег Васильевич, как он что-то говорит незнакомому тренеру, и как тот согласно кивает головой.

Счастливый Женька попытался сдержать улыбку – но не смог. Из-за сетчатой ограды на него восторженно смотрели малыши – девяносто первый год, возвращавшийся как раз с тренировки.

А чуть подальше за железной сеткой стоял Женькин отец.

Улыбка сползла с лица – сама собой.

Что-то говорил Славик, но Женька не слышал его. Он видел, как отец подходит к Олегу Васильевичу, здоровается за руку. Что-то говорит, и улыбка у него заискивающая. Женька терпеть не может, когда люди вот так, заискивающе, улыбаются…

– Шубин, заснул? Пошли…

Он сделал вид, что вообще не заметил отца. И поспешил вслед за ребятами в раздевалку, туда, где на двери красуется красноречивая табличка – «Батькам вхід суворо заборонений».

В раздевалке – облезлой, давно требующей хоть какого-нибудь ремонта – стоял застарелый запах пота, мокрой обуви, резины. Женька быстро ополоснулся в душе, стал одеваться, сперва торопливо, потом все медленнее и медленнее.

Торопить встречу не хотелось.

И колом в горле стояла догадка: рассказал! Отец все рассказал! Про грин-карту… Сейчас Олег Васильевич пожелает ему счастливого Диснейленда, пожмет руку и попросит вернуть форму – зачем она юному американцу?!

От одной этой мысли в Женькином животе разливалась противная, вяжущая слабость.

Если он рассказал, я его возненавижу, думал Женька, завязывая шнурки ботинок. Если он рассказал…

Там ведь был тот, другой тренер! Зачем-то Олег Васильевич привел его – именно сегодня! Посмотреть на Женьку, это же ясно, они верят в него, они видят для него перспективу… «Шубин – будет забивать»…

Ведь Шевченко когда-то тоже было тринадцать лет!

Женька закусил губу. Он был легок на слезы – и знал за собой этот грех.

Раздевалка опустела; Женька сидел, прижав к животу мяч. Смотрел в покрытый рваным линолеумом пол.

* * *

Все мальчишки давно переоделись – Женьки не было видно.

Дима ждал, покусывая травинку. Повернуться и уехать сейчас было глупо. Означало признать поражение. В конце концов, может быть, Женька и не заметил его…

Если бы не заметил – вышел бы вместе со всеми.

Дима смотрел, как пацаны прощаются – надолго, до завтра. Как несколько парней рассаживаются по великолепным машинам – юных футболистов ожидают два «Мерседеса» и джип. Как прочие, помахав рукой, отправляются к троллейбусной остановке пешком.

Шикарные авто отъехали, оставив Димин «Жигуль» в одиночестве.

Да где же он, в конце концов?!

Будто почуяв скорый конец Диминого терпения, приоткрылась дверь. Вышли двое – маленький Женька и его огромная динамовская сумка.

– Эй, мистер Ребров!

В Диминой веселости была изрядная толика фальши.

Сын посмотрел на него, как на чужого. Нехотя, чуть прихрамывая, подошел.

– Женька, ты чего? Нога болит?

– Ты сказал? – враждебно спросил сын.

– Что? – растерялся Дима.

– Ты сказал Олегу Васильевичу… про Америку?

– Нет, – Дима удивился, как такое могло прийти Женьке в голову. – Я поздоровался… и спросил, как у тебя дела.

Женька помолчал; лицо его чуть просветлело, но враждебность не исчезла до конца:

– Зачем приехал?

– Подвезти тебя, – терпеливо сказал Дима. – Я как раз был рядышком, и решил тебя подвезти.

Женька перевел взгляд с отца на «Жигуль» и обратно.

– Тогда бы хоть машину помыл…

– Что?

– Машина грязная.

Дима смотрел на сына, пытаясь понять, издевается он, провоцирует – либо просто говорит первое, что пришло на ум.

– Помоем, – сказал он через силу. – Ну, садись…

– Обойдусь.

И, закинув на плечо свою огромную сумку, Женька пошел прочь по дороге – один. Всем своим видом показывая, что лучше ходить пешком, чем путешествовать в облепленной грязью развалюхе.

* * *

Наспех сделав математику, он поставил в видик кассету с лучшими голами столетия – то была его гордость, его коллекция. Уселся в кресло, положил на колени учебник истории; нажал на «Play».

…Его величество гол – квинтэссенция игры. Его величество гол – момент экстаза; гол – красота и поэтика любимой игры. Гол – мгновение, ради которого миллионы людей забывают о своих заботах, гол – это восторг и траур, в зависимости от того, чьи ворота поражены. Женька собирал голы по разным передачам, переписывал у ребят; тут были и старые голы в черно-белой записи, и новые, последние, в цвете, с повторами и рапидом… Из классики – великолепные голы «с ходу» короля футбола Пеле, потрясающие финты Гарринчи, заканчивающиеся отчаянием вратаря… А вот Бышовец с лету, через себя «ножницами» забивает в девятку в далекой Мексике – недаром ему там поставлен памятник за красоту игры… Тут были голы на разный вкус – и с пенальти, и с игры, забиваемые и головой, и ногами, и даже руками – знаменитый гол Марадоны, лукаво забитый сборной Англии при позорном недосмотре судьи – и, как говорил потом хитрющий виртуоз, то была «рука Господа»… Тут были немыслимые по траектории голы Шукера и Ривалдо на последнем чемпионате мира, и знаменитый недавний удар Шевченко на последних минутах – резаный со штрафного, нокаутировавший выигрывавшую сборную России и повергший ее в болельщиков в состояние шока. Тут была и коварный, с центра поля, «парашют» Ачимовича на 84-й минуте, наказавший не успевшего вернуться в ворота Шовковского – гол, размазавший по стенке сборную Украины и лишивший ее возможности играть в Европейском первенстве…

Особенно красив гол со стандартного положения. Стандартное – это поединок команд, психологическая схватка; это спорт, цирк, балет, война…

Учебник что-то там талдычил про Запорожскую Сечь. В это время молодой Лобановский пробивал с углового знаменитый «сухой лист»… Черно-белая старая запись…

Ныли мышцы. Слипались глаза.

Женьке виделся Богдан Хмельницкий, отдающий пас козаку с оселедцем, в широченных шароварах. Шаровары разлетались на ветру, пряча в складках мяч; узкоглазый татарин в воротах широко раскрывал руки, прыгал – и пропускал, ревели трибуны, гол, гол…

Учебник истории соскользнул на пол.

Женька спал.

* * *

Он набивал мяч во дворе у стеночки и уже собирался домой, когда подошли соседи Игорь и Леха, один на два года старше Женьки, другой на три.

– Шуба, дай мяч поиграться с пацанами.

Один раз он уже давал им мяч. Через две недели получил, наконец, обратно – никуда не годный, черный, тряпку, а не мяч.

– Это не мой, – соврал он. – Мне его завтра надо отдать.

– Так слушай, мы до завтра вернем.

– Не мой это. Не могу.

И, подхватив мяч, заторопился домой.

Уже у подъезда услышал за спиной презрительное:

– Зазнался, бля… Динамовец…

* * *

(…Они… туда-сюда. Иногда все стихает, тогда я решаюсь перейти… но как только я выхожу не твердое, они появляются снова. От них идет ветер… Запахи… Бензин, резина… Они сигналят, увидев меня, я лежу, прижавшись к земле брюхом… Они задавят меня, как только я выйду из кустов… Я должен бежать туда, за дорогу… я должен бежать! Туда… Они перекрыли мне путь… Что мне делать?! Что делать?!)

* * *

В субботу класс повели в планетарий.

Здоровенная фиговина посреди зала называлась «скаймастером», то есть делателем неба; Женьке понравилось это слово. Чем-то похоже на «плеймейкер».

Симпатичная тетка недолго рассказывала про звезды, про созвездия, а потом предложила всем посмотреть рассвет.

Это было классно – темнота, звезды, такая музыка, потом край «неба» стал наливаться красным, светлеть, светлеть…

И вот из-за «горизонта» выкатился круглый красный мяч – такой яркий, что Женька даже зажмурился.

* * *

Украинка была не то чтобы противной, но, если не сдать ей вовремя сочинение – слетала с катушек.

Кроме Женьки домашнее сочинение про «За что я люблю мой город» не сдали еще человек десять; они стояли за своими партами и слушали, понурив головы и молча соглашаясь с тем, что оценка им будет снижена на балл; Женькина парта была у окна, и это было очень удобно, потому что, слушая украинкины нотации, можно было украдкой смотреть на школьный стадион.

Красивейшие голы столетия.

На этот раз забивал Роналдо. Шоколадный и гологоловый, лицом совсем пацан, великий Роналдо забил головой – в прыжке; первоклашки, выведенные на физкультуру, смотрели, восторженно разинув рты.

Роналдо обернулся, Женька видел его глаза. Их взгляды встретились.

«Не надо ехать, парень. В ихней Америке и футбола-то нет, один соккер».

Женька вздрогнул.

* * *

…Он поспорил с Витькой – на пять долларов, что пронесет мяч, не роняя на землю, через весь подземный переход под Майданом Незалежности, через всю «трубу», и до самого фонтана!

И Женька пошел.

А народу было! Нищие на ступеньках… Торговки цветами. Люди у телефонных автоматов…

– Ты что делаешь это, шкет?!

– Хулиганье малое…

Группа поддержки бежала вокруг, создавая лишнюю суматоху.

Тяжелее всего пришлось на выходе из перехода. Женьку толкнули, он потерял равновесие, грохнулся на четвереньки, но все-таки успел поймать мяч на голову, и так, с мячом на голове, встал; кто-то зааплодировал. С мячом на голове Женька одолел последние ступеньки, дальше было легче…

Испуганно отшатнулись лошади для платного катания (они стояли у кромки фонтана под надзором каких-то девчонок).

– Е-е-ес! – вопили пацаны. Витька, хмуро улыбаясь, отсчитывал пять долларовых купюр…

Женька взял деньги в руки – и вдруг помрачнел. Несколько минут стоял, разглядывая изображение Капитолийского холма.

– Ты че, думаешь, фальшивые? – возмутился Витька. – Настоящие!

– Настоящие, – эхом отозвался Женька.

И твердым шагом направился к ближайшему обменному ларьку – купюры нес за уголок, будто дохлую крысу.

* * *

Почти год назад от Бори ушла жена. Ушла к неведомой зверушке, которая по ее словам была чуть ли не «новым русским», хотя Дима пребывал в уверенности, что это миф. Что за интерес мог возникнуть у «нового русского» ко вздорной, полненькой, не первой молодости Раисе?

Конечно, Рая преувеличила социальный статус своего «хахаля». Тем не менее хахалев дом где-то в Ирпене не был мифом; Рая вывезла грузовик всяческого добра – шмоток и мебели, ковров и посуды, и в ответ на вопросительные взгляды соседей приводила единственный железобетонный довод – «все равно пропьет»…

И была права. Все, что не влезло тогда в Раин грузовик, Боря пропил достаточно быстро.

Теперь его однокомнатная квартира походила на оставленный беженцами приют – голые стены, пыль и мусор, старый письменный стол, черно-белый телевизор шестидесятых годов, тахта в углу, такая ветхая, что ее и пропить-то невозможно – неликвидна…

В первом базовом состоянии Боря был умнейшим собеседником и светлейшей личностью. Во втором – спал, преклонив голову куда придется, хоть на подушку, хоть в салат. А промежуточных фаз него практически не было – то трезв, трезв как стеклышко, потом – хоп! – пьян, пьян как свинья…

– Паспорта и дипломы я вам обоим перевел, вот ваши свидетельства о рождении, вот Жекино свидетельство, вот свидетельство о браке…

– Я принес справку из военкомата, – сказал Дима, разглядывая свое отражение в пыльном зеркале. В углу зеркала была скотчем прилеплена фотография распавшейся семьи – Боря, Рая, их взрослая дочка Ксюха и полосатый кот с белым пятном на груди – у Раи на коленях.

– Давай свою справку, – позвал из комнаты дядя Боря.

Он был мастером перевода – в свое время долго сотрудничал с журналом «Всесвіт», с какими-то издательствами; английским деловым он владел даже лучше Ольги – зная это, она передоверила переводы Боре, тем более что оплата осуществлялась «по бартеру» – за бутылку.

– Так, Шубін, Дмитро Олегович, росіянин, тисяча дев'ятсот п'ятдесят восьмого року народження… відбував військовий обов'язок… Ну, Димка, хоть какая-то польза оттого, что ты тогда не послушался маму, не пошел в мединститут и угодил в армию… Соединенным Американским Штатам будет приятно принять на проживание такого отличника боевой и политической полготовки…

Дядя Боря говорил – и одновременно быстро-быстро переписывал на лист бумаги содержание справки – по-английски.

– Послезавтра будут справки про отсутствие судимости, – сказал Дима.

– Замечательно! – дядя Боря цокнул языком, как будто мысль о таких замечательных справках доставляла ему подлинное наслаждение. – Справка об отсутствии судимости – это же класс, не каждый может похвастаться… Сейчас-сейчас, подожди… А справка об отсутствии геморроя не нужна? А знаешь, что коты, например, в Штаты принимаются только кастрированные? Хорошо, что ты не кот… Правда, у меня знакомый купил справку у ветеринара за пять гривен… Они же на справку смотрят, а не на кота…

Дима постоял, переминаясь с ноги на ногу (в комнате был один только стул). Потом прошел на кухню, вытащил из сумки бутылку «Пшеничной» (ему было дважды стыдно, за то, что принес водку, и за то, что она такая дешевая, в захудалом киоске купленная и, наверное, паленая). По возможности беззвучно поставил бутылку на пустой, в темных шрамах, стол.

– Димочка, а ты со мной выпьешь? – тут же спросил из комнаты дядя Боря. Как будто у него была возможность видеть то, что происходит на кухне.

Дима замялся.

Именно его посиделки с Борей в свое время привели к тому, что Женька поверил в то, что его отец «пьянчуга».

В старших классах школы дядя Боря помогал Диме делать уроки по математике и физике. О французских переводах нечего и говорить (французский Боря знал хуже, но в рамки школьной программы вполне укладывался); в какой-то степени Боря, тогда молодой и относительно счастливый муж тети Раи, сделался для мальчика Димы эрзац-отцом…

– Спасибо, дядь Боря, я в другой раз, – он постарался, чтобы голос его звучал естественно и весело. – Труба зовет. Надо копию на компьютере…

– Так ведь Оли еще дома нет, – сказал дядя Боря после паузы. – Если у тебя ключи есть – это одно…

У Димы, конечно, не было ключей от собственного дома. Почему-то именно теперь это обстоятельство показалось ему очень унизительным.

Выйдя на площадку, он некоторое время трезвонил в такую знакомую дверь. И прислушивался, как отдавался звонок в пустой квартире.

– Она обещала к восьми, – сказал он, вернувшись. – До полдевятого подожду – и все.

– Ага, – сказал Боря.

Перевод справки из военкомата – косые каракули на желтом листе – лежал в прихожей под зеркалом. Рядом с оригиналом – неприятной серой бумаженцией. И почему-то вид этой безобидной, в общем-то, бумажки вогнал Диму в глухую тоску.

– Димка… Ты чего загрустил?

Дима отвел глаза. Сказал неожиданно для себя:

– Тогда надо закуски какой-нибудь… У меня есть пара яблок…

– Так в холодильнике возьми, – обрадовался Боря.

Холодильник был крохотный, непонятной породы, со сломанным замком – отчего дверцу приходилось всякий раз подвязывать резинкой. В холодильнике царил январь, среди снежного запустения лежал сверток с докторской колбасой, пачка плавленого сыра и две огромных луковицы.

Маясь вялыми угрызениями совести, Дима отыскал нож, дощечку, нарезал колбасу и раскромсал сыр.

Водка, против ожидания, оказалась не такой уж и скверной.

– На первое мая хочу на рыбалку поехать, – сказал Боря. – Вот если бы кто-то еще с машиной нашелся, чтобы на Десну…

– Дядя Боря, – Дима развел руками. – Ничего не могу сказать. Обломался вот… не заводится, зараза. В воскресение чинить будем… А до Первого мая еще дожить надо…

– Индивидуалист, – беззлобно усмехнулся Боря. – Тренируешься быть американцем? Не тренируйся, Димка, все равно у тебя ничего не выйдет…

Дима осторожно поставил свой опустевший стакан. Укусил луковицу, как яблоко; овощ оказался слишком горьким даже для своей луковой репутации. У Димы перехватило дыхание, но он мужественно жевал – и луковицу, и слова:

– Я… не хочу… ехать, дядь Боря, но я же не могу… не ехать. Я же без Женьки… И… Оля права, все-таки, Женьке надо… в нормальную страну. А там, в Штатах, мы с Женькой наконец-то… ну, все переменится. И мы с Женькой…

– Не переменится, – Боря разлил по второй. – Все это иллюзии, Димочка, Америка никого не объединяет, Америка разъединяет. Особенно разные поколения. У всех своя жизнь, все живут сами по себе, и все счастливы своим особенным американским счастьем… Ну, поехали? За американскую мечту?

– Черт с ней, – сказал Дима с неподдельным отвращением.

– Есть такая история, – Боря смачно жевал бутерброд с докторской колбасой. – Вернее, научное предположение. Не так давно водолазы наши на дне Атлантического океана затонувший корабль… который по описаниям идеально подходил под судно Америго Веспуччи. И который никогда не добиралось до берегов Америки, которую, якобы, открыл… Так-то. Вот ты подумай, Дима, как человек с фантазией: если бы некие пришельцы захотели захватить Землю, как бы им сподручнее было поступить? Как у Уэллса? Треножниками?

– Не знаю, – сказал Дима.

– Вот-вот, – Боря улыбнулся. – Завоевание Земли уже заканчивается, Димочка. Ни Колумб, ни Веспуччи, ни первые поселенцы так и не добрались до американского берега… Их подменили в пути. Эти пришельцы создали ТАМ филиал своей цивилизации, и надо быть слепым, чтобы не видеть, как разительно она отличается от всего остального человечества! – некоторое время Боря со значением смотрел Диме в глаза, потом подмигнул и расхохотался.

Дима бледно улыбнулся в ответ.

От водки кружилась голова. Он целый день был на ногах, целый день почти ничего не ел… Плохо, если Ольга увидит его в раскисшем состоянии.

Но если увидит Женька – случится катастрофа.

– Дядь Боря… Спасибо, я пойду, наверное. Документы Ольга заберет…

– Кстати, об Ольге, – Боря откинулся на спинку стула. – Вероятно, ей будет хорошо там… Вероятно, она действительно приспособится, найдет себя… Гм. Вот еще об открытии Америки Веспуччи. Один мой приятель, обучаясь в аспирантуре в Мичигане, вел группы студентов. При первой встрече он раздавал коротенький тест, по результатам которого пытался выяснить, с кем имеет дело… Вопросы были как специальные, так и «общие». На вопрос «Почему Америка называется Америка?», большинство студентов из года в год отвечало: «Потому что это страна свободы и открытых возможностей…» («Because this is the land of opportunity and freedom»). Так вот у них мозги устроены… Потому и грин-карту среди нас, калек, разыгрывают, по доброте душевной, чтобы помочь прочему человечеству, кривому и косному, увидеть лучик в темном царстве…

Дядя Боря засмеялся – в одиночестве.

– А Женька? – неожиданно для себя спросил Дима.

– Что Женька?

– Он… ему там будет хорошо?

– Не знаю. Я же там никогда не был, – сказал Боря неожиданно сухо.

Зависла пауза.

В паузе дядя Боря налил по третьей.

– Женька не хочет бросать свое «Динамо», – убито признался Дима. – Я там был, с тренером говорил… Знаешь, что он мне сказал? Что Женька, он вроде бы перспективный. Я и сам видел…

– За Женьку, – сказал дядя Боря.

Выпили.

– Я вот хочу понять, – проговорил Дима, жуя проклятущую луковицу. – Ведь эти современные подростки, они же спят и видят, как бы смотаться в Америку. Во всяком случае, мои ученики, у кого я спрашивал… Вот и Оля уверена, что для Женьки его «Динамо» – это вроде как игрушка. Я хочу понять, как мне с ним… о чем мне с ним говорить…

Дяди-Борины глаза влажно блеснули:

– Дима… Ты знаешь, что такое «сухой лист»? Это такой эксцентричный удар, когда мяч летит по непредсказуемой траектории, будто падающий с дерева сухой лист… Потому и название. Ты знаешь, футбол – самая древняя игра в мире, за тысячелетия своего существования она успела оформиться в философию… Округлый предмет в языческом ритуале символизировал солнце. И потом, пинание ногами вражеских черепов, как это ни прискорбно… Планета круглая, как мячик… И не она одна… Воистину, создавая наш мир, Бог играл не в кости, как предположил Энштейн, а в футбол! Футбол, Димочка, о-бье-ди-няет, даже на уровне вселенной… Какое событие собирает одновременно больше всего зрителей Земли? Финал чемпионата мира! Четыре миллиарда! Футбол – это ноосфера по Вернадскому, интеллектуальная оболочка земли. Понимаешь?

Дима помолчал. Поводил пальцем по краю стакана:

– Дядь Боря, я пошел… Пора.

Сделал над собой усилие, поднялся с табуретки и побрел в коридор.

– Футбол объединяет, – напутствовал его дядя Боря, стоя в дверях. – Женька – правильный парень… Может, из него и вышел бы толк… Все, Димочка, заходи. Пока…

Дверь закрылась; почти одновременно внизу послышался Ольгин голос, что-то ответил Женька… Хлопнула дверь парадного…

Не успев толком ничего осознать, Дима взбежал по лестнице на третий этаж и затаился там, стараясь не дышать, чтобы запах алкоголя его не выдал.

– …Ну буквально отваливаются ноги, – говорила Ольга. – Жека, ты себе супа разогрей, а я ничего не хочу…

– А бутерброд с «Янтарем» будешь? – озабоченно спрашивал сын.

– А есть?

– Я купил.

– Тогда буду. А хлеба купил?

– Купил.

– Ой, класс… Знаешь, мне сегодня…

Дверь закрылась, оборвав Ольгину фразу.

Тихо, как разведчик – унизительно, как унизительно! – Дима спустился по лестнице и вышел через парадную дверь.

Он не чувствовал себя пьяным. Но Женька – Женька! – может учуять проклятый запах, и тогда еще труднее будет убедить его, что его отец не «пьянчуга»…

И еще – ему было очень грустно.

Потому что эти двое так тепло разговаривали друг с другом. Они вместе, они разделят сейчас по-братски хлеб и сыр «Янтарь», и вместе поужинают.

А он, Дима, отправится в общество Малдера и Скалли.

* * *

(…Собака!

Злоба. Острая, настоящая, возьмет… сзади. Настигает.

Дерево, дерево мне!

Внизу. Пусть лает внизу. Люди, смеются… Пусть смеются. Ветки, железная крыша… Там. Вперед…)

* * *

Ко второму занятию Оксана уже знала ноты. К третьему – принесла скрипку.

Кто-то из Оксаниных знакомых когда-то играл, заканчивал музыкальную школу, а потом отложил инструмент за ненадобностью; Оксана выкупила его за бешеные, в соотношении с ее зарплатой, деньги.

Это была «дровеняка», гроб, а не скрипка, грубо и топорно изготовленная на какой-то еще советской фабрике. К этому-то горе-инструменту Оксана прикасалась так, как будто над ним всю жизнь трудился Страдивари.

С Оксаной было легко. Дима и не предполагал, что будет так просто – когда, скрепя сердце, соглашался на эти уроки…

Брать с нее по пять долларов он не мог – у нее вся зарплата, наверное, долларов двадцать. С самого начала они уговорились, что урок стоит пятнадцать гривен; в третью их встречу Дима попытался скостить сумму до десяти – но Оксана не согласилась.

Она приходила уставшая, придавленная какими-то своими заботами; с Димой она никогда не разговаривала ни о жизни, ни о своей работе – торопилась поскорее начать урок.

Взяв скрипку, она преображалась, как наркоман после дозы.

Она вытягивала звук за звуком; она с надеждой вслушивалась в свой робкий скрип. К пятому занятию она научилась играть «Мишка с куклой» – пока щипком. И вполне прилично водила смычком по открытым струнам; со слухом у нее было все в порядке – в отличие от подавляющего большинства прочих Диминых учеников.

В суматохе с ОВИРом и нотариусом ему несколько раз приходилось отменять Оксанины уроки; когда он впервые сказал ей по телефону, что сегодня не может с ней встретиться – ответом было такое убитое молчание, такое потерянное «как жаль», что в следующий раз он вертелся ужом и отменял Оксанины занятия только в самом крайнем случае – когда деваться было совсем уж некуда.

Он стал ловить себя на том, что вместо оговоренных сорока пяти минут его уроки с Оксаной растягиваются на час, полтора, два. Совершенно естественно и без напряжения; после занятий он усаживал ее пить чай, суетился на маленькой Вовкиной кухне, а Оксана застенчиво вытаскивала из сумки то пару яблок, то пачку печенья.

Она полюбила возиться с Малдером и Скалли, сажала их на глобус, позволяла бегать по своим плечам; так получилось, что поход на Птичий рынок совпал с разговором об отъезде.

Оксана пришла, как обычно, в десять; они позанимались – с удовольствием, часа полтора – а потом Дима вспомнил, что сегодня воскресение и можно нести мышей на базар.

Продать, удивилась Оксана, зачем? Такие славные мыши… Все равно придется куда-то их девать, сказал Дима, ведь я ведь через пару месяцев уезжаю. Уезжаете, вздрогнула Оксана, куда?!

В Америку, сказал Дима, уже понимая, что совершает ошибку. Наверное, это известие надо было придержать. Или сказать по телефону. Или вообще не говорить пока, мало ли еще могло случится, может быть, Оксана сама охладела бы к этим урокам…

Она стояла – жалкая, бледная, будто пораженная громом.

Это не страшно, сказал Дима. Я договорюсь с хорошим педагогом, вы будете ходить к ней, это очень милая женщина…

Оксана молчала.

А пойдемте со мной на Птичий рынок, предложил Дима, как будто пытаясь искупить какую-то свою несуществующую вину. У вас есть время?

Оксана молча кивнула. Убрала в футляр свою скрипку; футляр был тот еще, наверное, Димин ровесник.

Дима чувствовал себя идиотом.

Из футляра вылетела упитанная желтенькая моль; Дима механически захлопал в ладоши, но насекомое не далось. Сгинуло где-то в недрах Вовкиной квартиры; а ему, Диме, что за забота. Пусть жрет остатки Вовкиных ковров, побитых многими поколениями прожорливых насекомых; ее детенышам не добраться до Диминого свитера – моль не летит через океан, если, конечно, не пронести ее с собой в самолет…

И почему-то именно от вида этой бледной бабочки ему стало тоскливо, прямо-таки тошно. Он был на грани того, чтобы, сказавшись на плохое самочувствие, отменить поездку на Птичий рынок…

Но было неудобно перед Оксаной.

…Клетку с мышами завернули в махровое полотенце.

Молча уселись в машину. «Жигуль» завелся с четвертого раза, Оксана даже спросила испуганно: что, не работает?

Машина тронулась; Оксана, прежде ни слова не упоминавшая о своей жизни, сама вдруг начал рассказывать.

Она работала участковым терапевтом – уже второй год после ординатуры. У нее большой участок… а когда болеют ее коллеги, то приходится работать и на два участка тоже. Полдня прием – полдня по вызовам… Очень трудно со стариками и старушками. Летом легче, чем зимой. Зимой грипп…

– А я чуть было не поступил в медицинский, – неожиданно сказал Дима.

– Да? – удивилась Оксана.

– Моя мама работала в мединституте. И она организовала мое поступление, то есть меня процентов на девяносто уже брали. Это было ясно еще до экзаменов…

Они остановились перед светофором.

– А почему… – начала Оксана.

Дима пожал плечами:

– Не захотел.

Мимо, по переходу, шли люди. Малыш лет пяти размахивал красным шариком с эмблемой «Мак-Дональдса».

– А я вот именно в медицинский хотела, – призналась Оксана. – Поступила… на третий год. Три года ходила на экзамены, как дятел…

– Не жалеете?

Светофор переключился на зеленый свет.

– Нет, – сказала Оксана после паузы. – Не знаю…

Дима в последний момент удержался, чтобы не спросить, какая у Оксаны зарплата.

Он и без того догадывался, какая.

– Оксана… если бы вам принесли не блюдечке эту самую грин-карту… вы бы поехали?

– Не знаю, – повторила она после паузы.

Возле Куреневского рынка толпились машины, он едва нашел место, где преклонить свой «Жигуль». Оксана взяла свою скрипку – не захотела оставлять в машине; Дима взял клетку с Малдером и Скалли.

И они пошли.

– …Почем эти мыши?

– Двадцать гривен вместе с клеткой.

– Десять – но без клетки.

Дима кивнул; он удивился, что все случилось так просто и быстро. В конце концов, клетка кушать не просит, клетку можно кому-нибудь потом подарить…

Парень лет шестнадцати молча полез за деньгами. Расплатился; уверенно пересадил Малдера и Скалли из клетки в картонный ящик с дырками, канул в толпу.

– Всех мышей скупает, – сказала старушка, торгующая птичьим кормом.

– Что?

– Каждое воскресение всех мышей скупает. Питон у него…

– Питон?!

Оксана смотрела беспомощно. Дима сунул ей клетку, велел стоять и не двигаться, кинулся в толпу вслед за парнем с картонной коробкой.

Успел уже отчаяться, прежде чем в толпе обозначилась памятная куртка.

– Слушай… – схватил парня за плечо. – Ты… Вот тебе твоя десятка, мышей отдай.

– Оборзел, дядя? – непочтительно поинтересовался подросток.

– На свои бабки! Мышей отдавай обратно!

– Они уже мои! Я их уже купил!

Дима готов был задушить его голыми руками – наверное, это было заметно невооруженным глазом; парень решил не связываться. Покрутил пальцем у виска. Поднял крышку ящика; у Димы потемнело в глазах. Мышей там было штук двадцать, всем было неуютно, все толкались…

– Ты своих не узнаешь, – сказал парень насмешливо. – Бери любых, дядя.

Дима выхватил Скалли – у нее была метка на ухе. С Малдером он сперва ошибся – ухватил другого самца, но сразу же обнаружил ошибку и исправился.

Мышиные лапы щекотали ладонь. Диме захотелось выкупить всех, предназначенных питону – он даже полез в карман за деньгами, но, кроме возвращенной парню десятки, там были только три двушки. И все.

Парень уже ушел; Дима вернулся к Оксане, пустил мышей обратно в клетку. Некоторое время они стояли молча, глядя в разные стороны; старушка с птичьим кормом косилась на Диму, как на сумасшедшего.

Дима не любил Птичий рынок. Не любил в детстве – тогда можно было сколько угодно канючить щенка, мама все равно не соглашалась и правильно делала. Не любил в юности – ему безумно жаль было всех этих котят, которым бабушки продавщицы «для привлекательности» привязывали на шею нейлоновый бант…

В торговле с лотка котятами и щенками есть что-то от работорговли. Кафа, невольничий базар. Рыбы – вот идеальный товар, рыбам плевать, покупают их или продают. Или готовят на корм какой-нибудь аквариумной щуке. Рыбы – столь же разумны, как камни на дне аквариума или декоративные осколки амфор…

Хомяки немногим лучше. И мыши… Казалось бы, безмозглое существо, но продавать их на корм питону… Или, например, вот этому крикливому пацану…

Пацану было лет девять, Дима прекрасно помнил, что Женька в таком возрасте был уже вполне взрослый. Этот орал как младенец, ревел вголос, топал ногами – видимо, ему не купили щенка…

– Тарасик, идем тебе купим мышку. С мышкой нет никаких забот – с ней гулять не надо… Даже две мышки. Хочешь?

Тарасик заинтересовался. Перестал орать, но губки держал все еще в надутом положении.

– Они не кусаются? – поинтересовалась Тарасикина бабушка. – Их можно покупать ребенку?

Дима пробормотал нечто невразумительное. Тарасик ему не нравился.

– У вас есть справка от ветеринара, что животные здоровы? Что у них нет клещей, блох?

– Какой хво-ост, – сказал Тарасик, пытаясь просунуть палец сквозь прутья клетки. – Как в мультике…

Дима представил, как, наученный «Томом и Джерри», Тарасик станет раскручивать за хвост беднягу Скалли. И подвешивать Малдера на веревочке к люстре…

– Как же без блох? – сказал он добродушно. – Где вы видели мышей без блох?

– И клещи найдутся, – радостно подтвердила Оксана.

– Так… Тарасик, идем, лучше тебе рыбку купим… Идем-идем, вон аквариумы, видишь?

Протестующие вопли Тарасика утонули в толпе; Дима с Оксаной постояли еще немного, но покупателей не было. Зато подошел неприятного вида парень в кожаной куртке и спросил, уплачено ли за место…

– А давайте я их куплю, – сказала Оксана. – У меня как раз есть двадцать гривен…

– Ну что вы, – сказал Дима испуганно. – Какие деньги… А они вам действительно нравятся?

* * *

– …Просто миф. В Америке есть все, в том числе футбол.

Женька не раз видел его на экране телевизора – Сергей Полховский вел спортивные программы. Этот человек летал в одном самолете с киевскими динамовцами, этот человек был вхож к Лобановскому; Женька мог сколько угодно хмуриться и принимать независимый вид, но слова Полховского было очень трудно пропустить мимо ушей. Мама знала, что делала, когда организовывала эту встречу.

Дома, лежа на кровати при свете фонаря за окном, Женька смотрел в потолок и вспоминал сегодняшний разговор.

– В Америке есть все, – говорил журналист. – И футбол есть. Там богатейшие футбольные школы, футбольные общества, причем возглавляют их в основном наши эмигранты. Балтача, помнишь, был такой футболист? Поля там не чета нашим… не чета тем, что у вас на базе. Материальная база – что там говорить, нашим такое и не снилось. А вот техническая подготовка игроков… Техника у них, конечно, отстает. И ты с твоей техникой там сразу будешь лидер. Автоматически. У тебя будет колоссальная фора. Они за тебя передерутся… Здесь ты просто подаешь надежды, а там ты сразу сделаешь карьеру. Вот, посмотри…

Женька смотрел на разложенные на столе открытки. Почему-то не верилось, что в этих апартаментах, белоснежных душевых, раздевалках с кожаными диванами может вонять пОтом так, как воняет у них в спортшколе…

Поля – зеленые скатерти. Выходи и играй.

…Женька откинулся на подушку. Великие футболисты смотрели на него с плакатов и календарей.

– Не слушай, – сказал Пеле. – Я играл в Америке. Ничего там хорошего нет, можешь мне поверить.

Ухоженные ребята в яркой форме. Белые мячи на траве. Все улыбаются до ушей – наверное, так умеют улыбаться только очень счастливые люди…

– Поезжай, – сказал Шевченко. – Это сперва кажется, что на «Динамо» свет клином сошелся… А потом все рвутся куда-нибудь за бугор, можешь мне поверить, я знаю, о чем говорю… Мне в «Милане» нравится!

И только Валерий Васильевич Лобановский молчал.

* * *

Звук принтера – пытка после напряженного бестолкового дня. Дима испытал мгновенное облегчение, когда мерзкий аппарат вдруг заткнулся.

Правда, одновременно замолчало радио на кухне. И сделалось темным-темно, как будто уши и глаза разом заткнули ватой.

– Вот блин-компот, – сказала Ольга.

Диме не хотелось подниматься с кресла. Он зажмурился – ничего не изменилось; под веками тоже была темнота.

– Эй, ты где? – спросила Ольга.

– Все там же, – отозвался Дима, не открывая глаз.

– И в соседнем доме нету, – пробормотала Ольга. – Авария, опять… Блин, как некстати…

Дима открыл глаза; внешняя темнота стала чуть менее темной. Обозначились углы мебели, спинки кресел, прямоугольник двери, ведущей в коридор.

– Где-то здесь была свечка, – бормотала Ольга. – Вот черт, где зажигалка…

Единственный слабый огонек подсветил ее лицо снизу.

– Ты переставила кресла? – спросил Дима.

Она не сразу поняла:

– Что? А, кресла… Сейчас я позвоню в «Киевэнерго».

И она ушла звонить на кухню.

Дима снова закрыл глаза; он ужасно, запредельно устал. Наверное, он даже заснул на секунду – потому что когда он открыл глаза, свечек было уже две. Вторую держала Ольга.

– Занято, – сообщила она. – В «Киевэнерго» занято, в ЖЭКе не отвечают… Хочешь есть?

– Есть?

– Я проголодалась. Ты – как хочешь.

– Который час? – Дима потер лицо.

– Не знаю… Где-то полдвенадцатого. Еще рано…

В серванте под стеклом стоял Женькин паровозик от железной дороги. Как стоял, так и стоит. Уже лет пять – с тех пор как, занявшись футболом, Женька забросил игрушки…

Дима глубоко вздохнул. Живя в этой квартире, он не ощущал ее запаха. Теперь, став чужим – ощущает. Запах дома.

В свете желтого огонька он стал разглядывать фотографии на серванте. Раньше их было куда больше; сейчас остались только Женькины – в младенчестве и теперь. И еще Ольгина – институтская, выпускная. Исчезли те, где Дима с Ольгой засняты были вместе. Свадебная, например. Только одна осталась – старая, желтая, глубоких советских времен. Первый звонок. Десятиклассник Дима несет на плечах первоклашку Олю…

– Бутерброды, – сказала Ольга. – И банка маслин. И полбутылки вина… Живем.

…Был даже фильм такой, любительский. Отчего был – есть, если поискать… Если пленка не осыпалась. Десятиклассник Дима Шубин с первоклашкой, своей соседкой Оленькой, на плечах… Идет осторожно, прежде ему не приходилось носить на плечах маленьких девочек, зато Оленька облюбовала его плечи уверенно и уютно, ей очень нравится плыть вот так над толпой, в центре общего внимания, и, довольная, она звонит что есть силы в медный колокольчик…

Маслины были черные, блестящие и одинаковые, и почему-то напоминали о первомайской демонстрации. Есть не хотелось.

– Ешь. Хочешь вина?

Она разлила «Монастырскую избу» в две чайных чашки. Он выпил, не почувствовав вкуса. И послушно стал жевать.

Во всем доме было тихо. В мире было тихо. Из комнаты сына не доносилось ни звука.

– Знаешь, – Ольга закурила, – мне даже не верится, что все это закончится.

Она явно ждала ответа, и потому он отозвался:

– Мне тоже не верится. Мне эти очереди уже снятся.

– Я не про это. Когда мы переедем и устроимся…

Дима вздохнул. О переезде думалось плохо. Вообще не думалось. Наверное, из чувства самосохранения.

– И ты устроишься, – сказала Ольга. – Ты же талантливый человек!

Он поморщился. «Талантливый» звучало в ее устах как упрек. «Ты талантливый человек, так почему ты не смог, не стал, не попытался…»

Он продолжал жевать – через силу; Ольга тоже жевала. Когда занят рот – молчание проще оправдать…

Потом бутерброд закончился. И не было никакого желания надкусывать следующий; Дима перевел взгляд на фотографию десятиклассника с малышкой на плечах.

Малышка радовалась жизни.

Бантики, белые бантики, море детских голов, родители с фотоаппаратами «Смена», песенка «Чему учат в школе», и вереница учеников, втягивающаяся в распахнутые двери…

– Мне иногда хочется туда, – шепотом сказал Дима.

Он покривил душой. В последнее время ему ВСЕГДА хотелось вернуться. В сорок лет он начал жить воспоминаниями. Что это, преждевременная старость?

– Куда тебе хочется? – чуть насмешливо спросила Ольга. – В Штаты?

– Нет, – Дима кивнул на фотографию. – Не в Штаты… Вернее даже, не туда, а в тогда.

– Ностальгия? – на этот раз насмешка в ее голосе и не думала прятаться.

По столбику свечки скатывались прозрачные капли. Скапывали на майонезную баночку.

– Просто мне кажется, – сказал Дима, будто оправдываясь, – что тогда было хорошо.

– А теперь плохо?

Я кажусь ей смешным, подумал Дима. Я кажусь ей нытиком, который сидит посреди цветущего луга и плачет по своему потерянному болоту… Даже нет. Я кажусь ей слепым посреди супермаркета. Когда вокруг полным-полно ярких этикеток, а я бормочу что-то про опустевшие полки…

Кто-то прошел под окном. Тишина; далекие пьяные голоса. Снова тихо.

Ольга допила свою чашку до дна; долила остатки вина из бутылки:

– Как у тебя в школе?

– Нормально. Никто не хочет учить детей музыке, все хотят учить детей каратэ, или на худой конец английскому…

– Кстати, как твой английский?

– Ничего. Учу, – Дима вздохнул.

– Учи…

– А как у Женьки? – спросил Дима после паузы. – Я имею в виду, в школе?

– Тройки, – Оля пожала плечами. – Ничего не читает, ничего ему не интересно, только мяч гонять.

– Ну, он устает, наверное…

– Устает… Но это, может, и к лучшему. Во всяком случае у него нет времени на ерунду… Знаешь, какие сейчас пацаны. Тут выйти во двор вечером бывает страшно. Шпана… Мат-перемат, шприцы потом валяются, презервативы, бутылки… Страшно за Жеку. Он же не в безвоздушном пространстве живет… А что у них в школе делается… Нет, у Жеки еще класс хороший, там у них классный руководитель – математик, мужчина, мужчина в школе, это теперь такая редкость… Да ты сам знаешь…

Дима сдержался, чтобы не поморщиться. Нет, она не хотела уязвить его. Она прекрасно знала, что в их музыкальной школе он единственный мужчина.

Потому что профессия – женская. Прибежище неудачников…

– Да… – Ольгины щеки порозовели, вино понемножку делало свое дело. – Видишь ли, Дима… Ты ведь хороший мужик, ты… я понимаю. Я отдаю себе отчет, что тогда… что ты, в общем-то… Я тоже в чем-то была не права. Я понимаю.

Дима зачерпнул ложкой маслины. Положил в рот, стал жевать; до него как-то не сразу дошло, что Ольга назвала его по имени. Впервые за полгода.

– Видишь ли… Я хочу, чтобы и Женьке было хорошо… чтобы у него было будущее. И чтобы тебе было хорошо. Потому что я все-таки… я к тебе… хорошо отношусь, что бы я там не говорила… Да, я сказала немножечко лишнего.

– И Женьке? – не удержался Дима.

Ольга сделала круглые глаза:

– Да ты что! Женьке – никогда! Клянусь! У мальчика должен быть отец, это как дважды два…

Дима отвел глаза.

Снова сделалось тихо.

– А как у тебя на работе? – спросил Дима, чтобы хоть как-то избыть неловкость.

Ольга прожевала маслину. Сказала, глядя мимо Димы, в темноту за окном:

– Как мне это все надоело, Шубин. Осточертело. Я вкалываю, как лошадь… С утра до ночи. Выезжаю на политические разборки, на дутые презентации… то заседание горсовета, то гомики, то опрос на улице, то какое-то сборище коммунальных работников, то эта… трансплантация органов – репортаж из операционной… Всем все надо. А когда я делаю что-то по-настоящему классное, интересное… мне говорят, что это уж точно не надо никому. Что этого никто не будет смотреть. Что это «искусство ради искусства», бесконфликтно, без экшена, без драйва, еще без чего-то… Мне все это о-сто-чер-те-ло, – сказала она по слогам.

– Ты же всегда любила свою работу, – пробормотал Дима.

– И сейчас люблю, – Ольга сухо усмехнулась. – Сквозь слезы… странною любовью.

– А… ТАМ? – рискнул спросить Дима, – там, если ты и устроишься…

– Уже устроилась, Шубин…

– Да… ты думаешь, там будет по-другому, и тебе дадут делать то, что ты хочешь? А не то, что хотят все эти… которые будут сидеть перед ящиком?

Ольга хрустнула пальцами, разминая суставы кистей:

– А там есть все, Шубин. Каналы для сытых, каналы для эстетов. Еще посмотрим…

Они помолчали. Свечи горели ровно, торжественно, будто в церкви. Впрочем, как раз в церкви Дима не был достаточно давно.

– У меня недавно сюжет убили, – сказала Ольга глухо. – Замечательный был сюжет… студенты кинофака в воскресенье на Андреевском устроили такую, как это сейчас говорят, инсталляцию… Очередные поминки по украинскому кино, но это было, по крайней мере, талантливо! Все, приняли, пошла программа… смотрю – нет моего сюжета! Оказывается, времени не хватило. На то, чтобы во всех видах показать скандал с какой-то девчушкой-попсушкой, показывать, времени как раз хватило…

Снова молчание.

– Шубин… – говорила Ольга оттуда, из внешнего мира. – Я понимаю… Если бы ты тогда послушал этого Лукова… Лукового… Он ведь наверняка говорил тебе, что бросать оркестр – глупость. Что… Слушай… Я была молодая, глупая… многого не понимала…

Ольга вдруг замолчала. Взяла свечу, подошла к двери в Женькину комнату; Дима видел, как мягко ступают ее ноги в серых махровых носках.

У нее всегда был маленький размер обуви. Тридцать пять. Золушкина ножка…

Ольга приоткрыла дверь в Женькину комнату. Тихонько закрыла опять. Вернулась:

– Этот Луков… точно говорил тебе, что ребенком должна заниматься мать. Я уверена. Наверное, не он один говорил. А ты не послушал…

Черный шарик маслины соскользнул с Диминой вилки, прыгнул на пол и укатился в темноту. Дима молча полез за ним.

– Оставь, я завтра подберу…

– А вдруг кто-то наступит? – спросил Дима из-под стола. – Будет пятно на ковре…

Судьба ковра не волновала его нисколечко. Ему хотелось малодушно спрятаться от этого разговора. От этого «вечера воспоминаний».

– …Тогда мне казалось, что это правильно, нормально… Я не знаю, как ты теперь все это… на все это… Может быть, ты раскаиваешься… так я хочу тебе сказать, что я понимаю. И… ценю, что ли… Вот если бы я пошла учиться на заочное, да, так все тогда делали… или вообще никуда не поступала, дождалась, пока Жека подрастет… Кстати, он страшно вырос в последнее время, – с переменой темы изменился и ожил тусклый Ольгин голос. – Ты знаешь, у него нога выросла сразу на два размера, всю обувь можно выкинуть, абсолютно всю… Никаких денег не напасешься. Хорошо хоть в «Динамо» им форму дают, бутсы знаешь как смешно называются? «Копачки»… Нет, ты не думай, что я тебя деньгами попрекаю. Деньги, они… Я просто хочу сказать, что прекрасно понимаю, что, в принципе, должна быть тебе благодарна. Я действительно… Да где же свет, черт побери?!

– Цибулько, – сказал Дима из-под стола.

– Что?

– Его фамилия не Луков, а Цибулько. Дай мне Женькин паровоз…

– Что?!

– Паровоз, на тумбочке стоит…

Она все равно не понимала, и ему пришлось выползти из-под стола. Взять с серванта будильник (рука сама помнила, как открывается блок питания). Вытряхнуть две батарейки, вставить в Женькин паровоз.

– Значит, Цибулько… – эхом повторила Ольга. Перевела дыхание:

– Дима. Все, что мы делаем – для Жеки, понимаешь? Ты подумай… Жека уже почти взрослый. То, что у вас тут не сложилось… Это понятно, в общем-то. Он взрослый, он многое понимает… выводы какие-то сделал, я тут ни при чем. Тебе надо заново… с ним налаживать. Авторитет, если хочешь, завоевать. Ну не может сын уважать отца, когда отец сам себя… Димка, ты прости, что я такие вещи тебе говорю. Но я ради тебя говорю, чтобы ты с ним смог… найти контакт. Но мне что-то не верится, что ЗДЕСЬ ты смог бы его найти. Здесь ты никто.

– А ТАМ?! – не выдержал Дима.

– А там, Димка, еще неизвестно что будет. С нуля… но нам помогут. Я верю, что мы устроимся. И ты верь в себя, верь, что ты талантливый… Язык поскорее учи… Надо верить в себя, надо работать, нельзя опускать руки, нельзя смиряться… Понимаешь?

Паровоз заурчал, колеса завертелись и над кабиной зажегся крохотный прожектор. Подсвечивая паровозом, как фонарем, Дима снова полез под стол.

– Если бы ты тогда удержался в оркестре… – сказала Ольга. И замолчала.

Если бы да кабы…

Дима знал, что он в любом случае не удержался бы в оркестре. Анатомическое устройство его языка не позволяло ему лизать чужие задницы. В то время как этот простой и для кого-то приятный процесс был единственным настоящим способом удержаться в прославленном, богатом, более того – выездном коллективе.

Так что Ольга зря казнится.

– …Ты бы состоялся как музыкант… Ты же талантливый мужик! Да, можешь не смотреть, ты такой-сякой, но в таланте я тебе не отказывала никогда. И все могло по-другому сложиться… Ты был бы выездной… Ладно, давай так: кто старое помянет… Мы же с тобой друзья, Димка. Друзья детства. Может быть, ТАМ у нас будет какая-то другая жизнь, другие знакомства…

Она запнулась.

– А с Женькой… Думаешь, мне с ним легко? Нелегко, переходный возраст… А если ты думаешь, что это я ему про тебя… клянусь – я ему никогда слова про тебя плохого не сказала!

Наверное, пока Дима возился под столом, ей тоже было легче говорить. Будто по телефону; он давно нашел маслину, но медлил. Сидел под столом, сжимая в ладони черный маленький плод. Слушал сбивчивые Ольгины откровения; услышав последние слова, болезненно поморщился.

– Ни слова плохого, клянусь тебе! – с жаром продолжала Ольга, будто уловив его недоверие. – Потому что у парня должен быть отец… А что у вас с ним не сложилось – так это… ты сам виноват. Понимаешь?

Дима покатал в пальцах беглую маслину. Медленно вылез из-под стола; Ольга слишком горячо и слишком часто клялась в том, что не настраивала Женьку против него, против неудачника-Димы…

Но он кивнул, соглашаясь. Пряча глаза.

– А в Штатах, – она заговорила быстро, почти весело, – надо будет помочь ему привыкнуть… Он быстро привыкнет. Там будет Сима, будет Санька… Я ту свою поездку – помнишь? – вспоминаю, как праздник. И ты привыкнешь. И у меня на душе будет спокойнее, если я буду знать, что у тебя все в порядке, и…

Она замолчала.

Дима вертел в руках игрушечный паровоз. Щелкал выключателем; фонарик зажигался и гас. Крутились пластмассовые колеса.

Вспомнился вокзал. Кто-то кого-то не то провожает, не то встречает… Красные и белые гладиолусы. Маленький Женька у Димы на руках. Огромные колеса…

– Симкин сын, Сашка, помнишь его? – она говорила и говорила, путаясь и повторяясь. – Он там как рыба в воде. Полным-полно друзей, хорошо учится, какие-то у них экзотические экскурсии, костюмированные праздники, и, главное, не болеет совсем… А как он здесь болел, этот Сашка, помнишь? Симка все тряслась над ним. Пишет, что впервые с его рождения успокоилась. Поверила, что все будет в порядке…

Ее голос дрогнул.

– Все будет в порядке, – глухо сказал Дима, глядя на паровоз.

– А?

– Все будет в порядке.

Ольга смотрела на него поверх огонька свечи.

В ее глазах не было ни обычного напора, ни привычного в последнее время холодка, ни даже уверенности в себе, той уверенности, которая выделяла девочку Олю среди соседок и одноклассниц – и той не было. Тоска, усталость и просьба о помощи. Дима вспомнил: «Будто я вьючная лошадь, и на меня положили Пирамиду Хеопса…»

– Оля, – сказал он через силу. Его язык уже разучился произносить это имя. – Все будет хорошо.

– Хорошо, – отозвалась она эхом. – Спасибо… что ты мне помогаешь, Димка. Одна бы я…

Она замолчала.

Прошла минута, другая, третья – они смотрели друг на друга поверх пламени свечи.

В какой-то момент Диме захотелось протянуть руку и коснуться ее плеча. Просто, чтобы ободрить, чтобы поддержать; он почти решился – но в этот момент зажегся свет, такой с непривычки яркий, что пришлось зажмуриться.

И они зажмурились – оба; потом Ольга молча задула свечу в майонезной баночке (вторая, недомерок, давно сдохла сама собой), подхватила поднос с объедками и пошла на кухню.

Почти сразу послышался крик, грохот посуды, частые удары по столу. Забыв о принтере, Дима кинулся на кухню.

Все происходило очень быстро. Таракан метался, Ольга бестолково колотила шлепанцем по столу. Диме до боли знакома была эта сцена – Ольга люто ненавидела тараканов, но брезговала давить их и потому постоянно промахивалась.

– Овода расстреливаем?

Это была дежурная шутка, но Ольга улыбнулась.

Дима смахнул насекомое на пол и недрогнувшей рукой – вернее, тапкой – завершил экзекуцию.

– Это невозможно. Я уже устала их травить. Их потравишь здесь – они к соседям, потравят соседи – они сюда…

– Заведи муравьев, – посоветовал Дима, убирая с пола тараканьи останки. – Говорят, они с тараканами не уживаются. Муравьи, они все-таки приятнее… Маленькие.

– Мама, что ты тут делаешь?

Недовольный сонный Жека стоял в дверях кухни. Сейчас он выглядел младше своих лет – ему можно было дать от силы десять-одиннадцать…

В следующую секунду его помятое о подушку лицо изменилось. Пропала расслабленность, и обманчивая детскость пропала тоже.

– Что ОН тут делает? Так поздно?!

Ольга почему-то смутилась.

* * *

Голова гудела, как улей. Пронзительная музыка марша Мендельсона заставляла морщиться от боли.

Сюжетец выйдет забавный… такая себе развлекаловочка на потребу публике. Не имеющая отношения ни к жизни, ни к искусству – собачья свадьба…

Ольга не любила пекинессов. А тут их было два – жених стоически переносил надетый на него фрак с бабочкой, зато невеста то и дело норовила избавиться от неудобной белой фаты.

– …Идея совершенно простая, но сколько радости у любящих хозяев! У нас, как во всяком дворце бракосочетаний, есть видеосьемка, услуги фотографа, гости и хозяева молодых распивают шампанское… Колоссальный успех такого нашего начинания, о колоссальном успехе говорит хотя бы то, что торжества расписаны уже на год вперед! – сухощавая хозяйка заведения, крашенная блондинка, светилась самодовольством.

Жених и невеста шествовали вверх по лестнице – на поводках. Перед входам в зал торжественных событий между ними едва не случилась крикливая свара – хозяева вовремя растащили брачующихся.

– А скажите пожалуйста, – со вздохом спросила Ольга, – не бывает такого, чтобы друг за другом шли свадьбы собак и кошек и, как бы сказать, несчастный случай, драка…

– Для безопасности брачующихся у нас введены раздельно собачьи и кошачьи дни, – радостно пояснила блондинка. – Думаем ввести еще и птичьи – уже поступают заявки на свадьбы канареек, попугайчиков…

Я схожу с ума, уныло подумала Ольга.

– Свадебные наряды мы выдаем напрокат, – рассказывала дальше блондинка. – У нас есть разные размеры, для пекинесов, болонок, спаниелей, даже догов…

Подвыпившие гости улыбались до ушей, совершенно счастливые, чего нельзя было сказать о молодоженах. Ольге почему-то не хотелось смеяться; происходящее не казалось ей забавным, скорее глупым.

– …Объявляю вас мужем и женой!

Хозяева опустились перед молодоженами на корточки – надеть им на лапы обручальные кольца. Невеста визгливо тявкнула.

Ольга посмотрела на часы.

– Поехали, – сказала она оператору. – Закругляйся.

– Надо еще доснять, – заупрямился оператор, молодой и оттого излишне старательный.

– Хватит, мне еще монтировать… Поехали!

И, не обращая внимания на происходящее, вытащила из сумки мобилку:

– Оператор такой-то, номер такой-то… Диктую: «У фотографа в четырнадцать тридцать. Встретишь Жеку из школы».

Оператор танцевал вокруг брачующихся псов, и вид у него был такой, как будто он снимает по меньшей мере встречу президентов Украины и Соединенных Штатов. В последнее время Ольгу раздражали эти игры: жрать торт из папье-маше и чувствовать при этом вкус крема…

– Егор, поехали!

– Еще минуту.

– Егор, у меня нет времени!!

Она говорила сущую правду. До встречи с фотографом оставалось полчаса.

* * *

Шубина отсняли быстро; в костюме с галстуком, серьезный и причесанный, ее бывший муж поражал импозантностью. Наметанным глазом Ольга определила заинтересованность, мелькнувшую в глазах девушки-приемщицы; девица даже порозовела, выдавая Шубину квитанцию.

Ольга мрачно усмехнулась.

Но с Жекой начались проблемы.

– Ты можешь сидеть, как тебя посадили, и не шевелиться?! Ухо должно быть видно полностью!

– Мне на тренировку надо, – повторял сын сквозь зубы.

– Ну так и посиди нормально, сразу же пойдешь на тренировку…

Пока она разбиралась с Жекой и фотографировалась сама, Шубин сидел в углу, в наушниках, и глаза у него были совершенно стеклянные.

– У него музыка для медитаций? – с опасливым восторгом поинтересовалась девушка-приемщица.

– Конечно, – сказала Ольга.

Шубин смотрел сквозь нее, погруженный в звуки чужого языка; вот что значит стимул, подумала Ольга. Выучит, за месяц выучит.

* * *

Дима медитировал. Кассета номер пять, «Любовь». «Вы знаете статистику? – Ду ю нау зе статистик? – Из семидесяти женщин пятьдесят изменяют! – Фром зе севенти вумен фивти фуллчит! – А как насчет верного мужчины? – Вы найдете одного в зоопарке. – Ю вилл файнд ван ин зе зоо! – Самцы в клетках, как правило, верны… – Где ты провела вечер, дорогая? – Не твое дело. Я не могу видеть тебя, ты дерьмо! – Шлюха! – Негодяй! – Иди к черту!»

* * *

– Стрелец, – говорил Славик с придыханием, – после тюрьмы уже и бегать не мог. Мне папка рассказывал… Все бегают, а он стоит! Но удар у него был пушечный. Пас ему отдадут, или там стандартное, так он сразу забивает. Сколько дают, столько забивает!

Женька переобувался.

Ему виделось зеленое поле, посреди которого стоит раскладной стул. Некто в форме сидит, читает газету, в то время как вокруг носятся, сбивают друг друга, отбирают мяч…

Свисток судьи – штрафной.

Игрок – легендарный Эдуард Стрельцов – встает со стола, аккуратно складывает газету, медленно, пешком, идет к мячу…

Соперники, стоящие в «стенке», бледнеют и прячутся друг за друга. Закрывают в ужасе глаза.

Удар! Стенка разлетается, мяч летит, как из пушки, виляет по немыслимой траектории, уходит прямо из рук вратаря, влетает в «девятку»… Рвет сетку ворот…

– А еще говорят, что ему запрещали бить пенальти! – бубнил Славка. – Потому что он мог ударом убить вратаря!

– Врут, наверное, – сказал Женька нарочито равнодушным голосом.

…Вечером выстирал форму.

Вывесил на балкон сушиться.

* * *

– Скажите, пожалуйста, вы бы хотели эмигрировать в Америку? Получить визу, легальную работу, жилье?

– А что, можно? – оживился молодой парень.

– Я б хотів, тільки мене там не чекають… – промямлил другой.

– Да куда угодно, – разраженно признался пожилой мужчина.

– Що ви! Я хочу жити у своїй країні! Це моя вітчизна…

– Я поеду. У меня уже там брат с женой устроились.

– А мне вообще не нравится жить в этой стране…

– Я бы хотел.

– Я бы хотела.

– Нет, ну что вы! Как там можно жить среди этих американцев!

– Я не хочу быть эмигрантом. Эмигрантов никто не любит.

– Я бы поехал…

* * *

(…Много машин, но собак нет. Ни одной.

Жестко бежать. Болят лапы. Я должен бежать.

Мокро. Вода с неба. Дождь. Хочется есть…

Хочу есть. Ни одного мусорного бака. Мыши… дождь смыл все запахи. Кроме запаха гари и железа.

Бежать…)

* * *

Была суббота – единственный выходной в рабочей Женькиной неделе.

Ночью шел дождь, и форма не высохла. Женька аккуратно поправил футболку и трусы, перевесил так, чтобы влажные места оказались на воздухе. Выбежал на зарядку, пробежался по обычному маршруту, размялся на пустынной в это время детской площадке, попрыгал на скакалке, подтянулся десять раз на турнике. Когда вернулся, мама уже завтракала – обычно она так рано не вставала.

– Доброе утро!

Он не видел ее несколько дней – утром он уходил, когда она еще спала, вечером она возвращалась, когда спал он. Сейчас, глядя в ее румяное со сна лицо, он понял, что соскучился.

– Привет, ма…

– Можно я дерну тебя за нос?

Он не выдержал и улыбнулся:

– Дергай…

Ее руки пахли травой. То есть Женька знал, что это крем, но все равно всякий раз ему казалось, что это самая настоящая трава. Как в детстве.

– У тебя сегодня съемки?

– Поедем в Лавру. Большой сюжет, будем снимать в пещерах…

Сковородка уже плевалась маслом на плите; Женька автоматически шлепнул на нее одно за другим два яйца. Глазунья смотрела на него сперва пристально, потом со все возрастающим равнодушием и, наконец, тупо и покорно.

Глядя в глаза яичнице, Женька почему-то вспомнил свою украинку. И что она говорила относительно сочинения про Киев; и что его сочинение так и не дописано. Он хотел закончить его вчера, но так устал, что, раскрыв тетрадку, сразу и закрыл ее…

Украинская мова шла вторым уроком. Литература – третьим; двух коротких перемен явно не хватит, чтобы добить сочинение, которое киснет уже две недели.

– Ма…

Мама сразу поймала Женькину многообещающую интонацию. И перестала жевать:

– Что?

– Ты мне обещала съемки показать…

Мама проглотила кусок бутерброда, отхлебнула кофе из чашки – не сводя с Женьки испытующего взгляда:

– У тебя же школа?

– Да что за школа, – Женька махнул рукой. – Два труда, два украинских… еще история, кажется…

Мама молчала.

Женька знал, что ей льстит интерес к ее работе и обижает равнодушие. А он, сын, слишком часто бывал равнодушным – ну не интересовали его все эти политические разборки, опросы на улицах и собачьи свадьбы. Маминым сюжетам он предпочитал спортивные программы – а ее это обижало.

– Ты знаешь, ма, я так давно в Лавре не был… Так интересно, как ты пещеры снимешь…

Он шел ва-банк, потому что мама же не глупая, она прекрасно понимает природу Женькиной заинтересованности.

– Я за всю четверть ни одного дня не пропустил. А тут… два труда… Ты мне потом записку напишешь.

– А так можно? – спросила мама после паузы, и Женька понял, что победил.

* * *

Это прямо праздник какой-то!

В микроавтобусе с надписью «телевидение» они прокатились по городу, и разомлевшему от такой удачи Женьке даже пришли на ум два-три предложения на тему «Почему я его люблю». Наверное потому, что в этот момент он действительно любил его – перекресток перед стадионом «Динамо», вычурные фасады Печерска, парк, Мариинский, зеленеющие липы, пулемет перед станцией метро «Арсенальная», снова липы, сирень, каштаны…

В Лавру вошли не через главный вход, а через боковой; на этой круто спускающейся вниз улочке Женька никогда раньше не был. Слева тянулась крепостная стена с окошками, навстречу шли два высоких черных монаха, Женьке на секунду показалось, что его перебросили в другой мир, в другое время…

Откуда-то вынырнуло семейство попрошаек, затараторили, обращаясь к маме, и Женька тут же спустился с небес на землю. Едва отбились…

Археолога звали Максимом. Они с мамой поздоровались, как давние знакомые; мама сказала оператору, что первым делом надо отснять вид с колокольни, оператор стал возражать, и они в мамой слегка погрызлись. Победа, как всегда, осталось за мамой; Максим сказал, что пока подберет им комбинезоны, чтобы лезть в пещеры. Втроем – мама, Женька, оператор – прошли к недостроенному Успенскому Собору, и кирпичные дорожки с поперечными выступами-ступеньками были похожи на корабельный трап. Небольшими стадами бродили по заповеднику экскурсанты; снаружи царило солнце, внутри колокольни было темно и прохладно, и крутые ступеньки, раз начавшись, никак не желали заканчиваться.

– То же самое в Соборе Святого Петра в Риме, – прервала молчание мама.

Женька никогда не был в Риме. Но надеялся когда-нибудь попасть – может быть, уже скоро…

Он помогал оператору нести штатив. И мама, и оператор скоро выдохлись; Женька легко обогнал их.

– Ну, видно, что ты футболист, – уважительно сказал оператор откуда-то снизу, из-под ног.

Несколько раз им встретились компании, идущие вниз; чтобы разминуться, приходилось прижиматься к холодной стенке и прижимать штатив к груди.

Потом они вышли на открытую площадку – отсюда уже открывался вид вполне ничего себе, но ступеньки вели вверх, и Женька, не задумываясь, пошел.

…Снизу нельзя было предположить, что эти колокола такие здоровенные. Даже страшновато смотреть на них.

Пока оператор устанавливал штатив и камеру, Женька успел облазить всю смотровую площадку.

Внизу лежал Днепр.

Внизу лежал город; это было немногим хуже, чем смотреть с самолета.

От горизонта до горизонта, залитый солнцем; Женька почувствовал, как подошла мама и остановилась рядом. И тоже смотрела.

Оператор уже снимал, и лицо у него было как у вратаря, когда он отслеживает угловой у ворот соперника.

Мама положила руку Женьке на плечо, и он, сторонившийся поцелуев-объятий, на этот раз не вывернулся.

Над стадионом «Динамо» высились четыре вышки с прожекторами. Далеко-далеко шел по мосту поезд – энергичный поджарый червяк.

* * *

– Здесь полным-полно подземных ходов, – говорил археолог Максим. – Подземные помещения, мы даже подозреваем, что в одном из них может быть Лаврская библиотека… Вот здесь – отсюда и туда – минная галерея… Там ответвления, ниши, в них хранили бочонки с порохом. А здесь тоже, вот, земля все время проседает, время от времени надо сверху насыпать новую…

– А почему? – спросил Женька.

Максим пожал плечами:

– Подземная полость какая-то… Исследовать ее не можем – нет денег. Просто следим, чтобы землю вовремя досыпали…

– А бывают обвалы? – спросил Женька.

– Конечно, – охотно закивал Максим. – Особенно весной, когда талые воды, или там когда дожди…

– А не опасно спускаться? – поинтересовался оператор.

– Сейчас нет, – заверил Максим. – Мы все время ходим…

Женька молча восхищался. Он был действительно храбрым, этот парень. Надо быть воистину смельчаком, чтобы вот так лезть под землю, в темноту, в неизвестность, где случаются оползни и обвалы, где полным-полно неисследованных помещений, да еще и говорить об этот так просто, как будто речь идет о прогулке по Крещатику: там был оползень, мы сказали монахам, чтобы они не спускались в пещеры, пока мы не решим, что там безопасно…

– …Крест, высеченный, предположительно, самим Антонием. Кто такой Антоний, знаешь?

– Знает, конечно, – быстро сказала мама.

– Не знаю, – сказал Женька.

– Ты меня позоришь, – пробормотала мама со вздохом.

– Основатели Лавры – Антоний и Феодосий… Так вот, этот крест высечен тем же инструментом, что и сама пещера – а ее, предположительно, копал Феодосий…

Женьке пришлось преодолеть себя, спускаясь в темноту.

В детстве у него было два повторяющихся сна: кошмар про метро и кошмар про лифт. Наверное, он не рожден для темных закрытых помещений. Тем более под землей.

Рядом сопел оператор. Женька давно заметил – операторам хоть потоп, их интересует только то, что у них в видоискателе. Так и на стадионе – даже когда нашим забивают гол, операторы только и думают, чтобы его снять посмачнее. Циники…

В стене стали попадаться ниши с мощами. Женька боялся покойников, даже таких древних.

– А вот… – Максим обернулся, пропустил оператора вперед, посмотрел Женьке прямо в глаза. – Где-то здесь, по преданию, была келья одного затворника… То есть затворником он стал потом. А знаменит он был одной оригинальной ересью, он выдвинул предположение, что, мол, Иисус с двенадцатью апостолами были первой футбольной командой с тренером и запасным вратарем. Он и сам хотел команду собрать, но братия его не поддержала… Остаток жизни он прожил под землей… Там, чуть дальше, есть такая большая полость, просторная и подозрительно четырехугольная. Руками высечено. Так что не исключено, что он и под землей играл в футбол. А могилу его до сих пор не нашли…

Женька смотрел, пытаясь понять, шутит археолог или говорит правду.

– А кстати, – сказал оператор, – в Софии есть такая фреска, «киевляне играют в мяч». Сам видел.

– В футбол, – автоматически поправил Женька. – «Киевляне играют в футбол».

* * *

Пообедать зашли в маленькое кафе – там включен был видик с мультиком про Короля-Льва. «Никто не может не бояться твоего папу!»… Несколько лет назад это был любимый Женькин мультик, его подарил отец…

Женька вздохнул оторвал глаза от экрана. Уставился в тарелку.

– Ты когда чего-то не знаешь, – негромко говорила мама, – лучше молчи. Не позорься.

– Подумаешь, – сказал Женька.

Мама вздохнула:

– Вот что… Когда ты последний раз был в филармонии?

– А это где?

– Блин, – сказала мама в сторону. – А какую ты книжку последнюю прочитал?

– Блохин. «Футбол на всю жизнь».

– Блин-компот, – сказала мама.

* * *

В подземном переходе, длинной заасфальтированной кишке между станциями «Крещатик» и «Площадь Независимости» сидел веселый мужичок с гармошкой. Перед ним на земле лежала засаленная кепка с россыпью пятаков; мужичок наяривал «Амурские волны», Женька невольно ускорил шаги. Почти побежал, стараясь поскорее миновать гармониста.

– Куда ты рванул? – недовольно спросила мама. – Жека…

И осеклась. Оглянулась на гармониста, ускорила шаг вслед за Женькой.

Все эти уличные, подземные и надземные музыканты кололи ему глаза. При мысли, что и его отец где-то вот так же стоит, положив перед собой… ладно, не кепку – футляр… при одной этой мысли у него загорались уши и холодело в животе.

И он отлично помнил слово, сказанное мамой в сердцах и положившее конец их с папой ссорам.

Потому что сразу после этого слова отец собрался и ушел к дяде Володе…

Попрошайка, сказала мама.

Женька покачивался в вагоне метро; в полудреме – а в метро ему постоянно хотелось спать – ему мерещились часы, такие, как когда-то виденные им в Москве на фасаде театра Образцова. Из одной дверцы выплывают фигурки, одна за другой идут по невидимой рельсе, прячутся за другой дверцей…

Женьке казалось, что такой рельс проходит вдоль любого вагона метро. И по нему вереницей следуют традиционные фигуры: цыганская девочка с чернявым мальчишкой лет пяти… Инвалид в камуфляже, на коляске… Беременная женщина с самодельным плакатиком… Снова цыганчонок… Продавец «Фактов»… Снова инвалид… Продавец «Вечернего Вестника»… Снова беременная женщина с плакатиком…

– Жека, вставай, мы приехали…

Он едва продрал глаза. Устоявшаяся привычка – досыпать в транспорте.

* * *

С утра в субботу Дима вышел поиграть на Владимирскую горку. Встал неподалеку от беседки, у балюстрады; положил у ног раскрытый футляр, натер канифолью смычок, посмотрел вниз, на реку и на город, решая, какая мелодия лучше других ляжет на погоду и на пейзаж.

Выбрал «Сонату Ля-минор» Баха. Поднял скрипку; несколько секунд стоял неподвижно, позволяя еще не рожденной музыке овладеть его мыслями и настроением. Потом с облегчением вздохнул – и заиграл.

Сразу несколько десятков голов повернулись в Димину сторону; глаза заинтересованные, равнодушные, удивленные, даже восторженные глаза попадаются на этом поле, да, и таких хватает… Зеваки и гуляющие, нейтральные и к музыке и к мату, на короткое время превратились из праздношатающихся – в слушателей.

Поднимался от земли разогретый солнцем воздух.

В беседке сделалось тесно; люди приходили и садились, потому поднимались и уходили прочь. Вокруг Димы собралось широкое, то редеющее, то вновь густеющее кольцо.

Он играл, покуда не устал. А устав, опустил скрипку.

Послушались редкие хлопки; живое кольцо зашевелилось, люди разбредались по своим делам – гулять с детьми, любоваться видами, сопровождать знакомых иностранцев…

У самой балюстрады стояла, облокотившись, Оксана. Дима понятия не имел, когда и откуда она здесь появилась.

– Привет…

– Добрый день, – она улыбнулась.

Дима опустил глаза; в футляре, оказывается, лежала пригоршня мелочи и несколько бумажек. Ого, даже пару долларов бросила чья-то щедрая заморская рука…

– Гуляем, – сказал Дима, желая скрыть невесть откуда взявшееся смущение. – Разбогатели.

– Вы еще будете играть?

– Нет, я, правда, уже домой собирался… Подвезти?

У лотка с мигающей лампочкой охрипшая тетка расхваливала преимущества почти беспроигрышной лотереи.

– Хорошее название, – сказала Оксана. – Лотерея «Патриот».

– Не люблю лотерей, – сказал Дима.

– И я не люблю…

– Это полное надувательство, – сказал Дима уверенно.

Потом порылся в кармане, насобирал гривну мелочью, подошел и купил лотерейный билет. Ногтем содрал защитный слой, прочитал микроскопическую надпись – «нет выигрыша».

– Да, – вздохнула Оксана.

– Продул я свой патриотизм, – сказал Дима весело. Но билет выбрасывать не стал – сунул в карман джинсов.

– Зачем он вам? – спросила Оксана, когда они спускались к машине.

Дима пожал плечами:

– Не знаю. На счастье.

– Вы сегодня… как-то очень легко играли, – сказала Оксана после паузы. – У меня даже на душе стало легче.

– А у вас тяжело на душе?

– Ну так… не очень, – Оксана вздохнула. – Малдер и Скалли ведут себя хорошо. Сестра, правда, хочет котенка…

– Главное, чтобы не питона, – сказал Дима, думая о другом.

Машина завелась, как ни странно, с первого раза.

* * *

Они сидели у Вовки на кухне и пили чай с гематогеном, когда зазвонил телефон.

– Шубин, – сказала Ольга. – Сегодня вечером можешь пойти с Жекой на Лебединое, в Оперный?

– Сегодня? – Дима быстро посмотрел на часы. – Могу, конечно… Конечно, могу! А он – как?

– Сейчас, – сказала Ольга.

Трубку она прикрыла ладонью, поэтому слов Дима не мог разобрать, но раздражение, с которым Женька отвечал матери, не оставляло ни малейшего сомнения в содержании разговора.

– Отменяется, – сказала Ольга. – Извини.

И повесила трубку.

Под аккомпанемент коротких гудков Дима некоторое время стоял с трубкой в руке; когда он вернулся на кухню, Оксана уже совсем собралась уходить:

– Я прошу прощения, я пойду… Ой. Что-то случилось?

– Нет, – сказал Дима, отхлебывая из чашки остывший чай. – Все в порядке.

– Извините, – Оксана потупилась. – Мне показалось…

– Нет. Ничего.

Спасибо Оксане – она не стала провоцировать его на откровенность.

* * *

Вечером Женька с мамой все-таки оказались на «Лебедином озере». Все шло хорошо, пока в середине первого акта не назначили штрафной.

Что тут скажешь – прыгали они здорово, на «втором этаже» борьба шла на равных…

И вот в обыкновенной игровой ситуации, где не было никакого нарушения, судья показал желтую карточку и назначил пенальти!

Грянул оркестр…

И Женька проснулся. Уже в антракте.

Мама смотрела с осуждением.

* * *

На воскресение была назначена игра с ДЮСШ № 11. Женька встал в шесть, как обычно. Вернувшись с пробежки, пошел снимать форму с балкона…

Сперва он тупо стоял, глядя на пустую веревку. Потом поспешил в комнату – возможно, он еще не проснулся, может быть, он сам уже снял форму, или мама сняла…

Нигде ничего.

– Ма! Ты мою форму снимала с балкона?!

Мама просыпалась долго и трудно. Открыла один глаз, потом другой:

– Отстань… дай поспать… нет, не знаю, не трогала…

– Форму! Форму!!

Присмотревшись к его лицу, мама наконец-то проснулась. Села на кровати:

– Жека, что случилось?

– Форма! Форма… У нас же… нам же… мне же играть сегодня… на первенство…

Он все еще метался по квартире, ворошил белье в ванной, выворачивал шкафы, разглядывал дорожку и палисадник под балконом – а внутри уже сложилось холодное, как сосулька, понимание.

Форму просто сперли.

Это просто – залезть на яблоню перед балконом… Там было полторы прищепки, и те дохлые…

И он приблизительно знает, кто мог это сделать.

Сперли, сперли… Невозможно. Сегодня игра!

Столбом стоя на опустевшем балконе, Женька смотрел, как возвращается с уловом – со звякающим бутылками рюкзачком – дядя Боря. Увидел Женьку, заулыбался… посерьезнел:

– Ты чего?

Женька не ответил. У него хватило сил только на то, чтобы в отчаянии махнуть рукой.

* * *

Весь матч он просидел на скамеечке. Просидел, не поднимая глаз.

В последний момент ему хватило мужества не сказаться больным, не симулировать травму – приехать на игру. И сказать Олегу Васильевичу, что… в общем, что он не готов играть. Что формы нет.

Пацаны смотрели на него, как на… нету такого слова. На марсиан смотрят с большим пониманием.

– Шуба, ты оборзел?!

Один Витька, кажется, был доволен. Понятно почему – его выпустили играть вместо Женьки.

Команда продула два-один.

Олег Васильевич не смотрел на Женьку.

Как будто его не было.

* * *

В понедельник он сидел на уроке, тупой, как бревно, когда под локоть ему подсунули мятую записку.

Женька механически развернул…

На клочке бумаги были нарисованы футболка со значком «Динамо» и тщательно заштрихованные шариковой ручкой трусы.

Если бы на стуле под Женькой оказался слепень, если бы этот слепень сумел прокусить шерстяную ткань школьных брюк – эффект был бы куда меньшим.

Женька оглянулся. Буценко по прозвищу Буца, его сосед и одноклассник, улыбался от уха до уха. Со значением улыбался.

* * *

– Хлопцы пошукают, – сказал Буца. – Только хлопцы на тебя обижаются. Потому что ты куркуль, Шуба. Ходишь такой надутый, мяч не даешь… с пацанами не играешь…

Дело было в школьном туалете; Буца курил, глубоко затягиваясь. Поглядывал испытующе – чего он ждал? Что Женька начнет плакать и клянчить?

Или надо сделать вид, что поверил в каких-то злых «пацанов», которые форму сперли, и добрых Буцыных приятелей, которые «пошукают»?

– Ты ко мне заваливай сегодня, – Буца выпустил к потолку толстую струю дыма. – Хлопцы придут… Поговорим.

Женьке стало неприятно. Как будто суют в рот уже обслюнявленную кем-то конфету.

Он наглядно знал Буцыных родителей. Они с утра до ночи торчали на базаре около метро «Петровка» – торговали утюгами, микроволновками и еще чем-то, во всяком случае Буца в деньгах никогда не нуждался; он здоровался с Буцыным отцом, высоким измученным дядькой, и недолюбливал его мать, тетку крикливую и скорую на мат.

Ему меньше всего хотелось идти к Буце в гости – да еще на разговор с какими-то «хлопцами».

Но он надеялся вернуть форму.

– Когда? – спросил он подчеркнуто небрежно.

Буца прищурился:

– Часикам к трем…

– К шести. У меня тренировка.

Некоторое время Буца молчал, оценивая Женькину наглость; потом вдруг заулыбался:

– Ну да, ну да… У вас же там нельзя прогуливать… К шести. Окей. Забили.

* * *

И вот он сидел перед Ольгой – человек с неподвижным, одутловатым лицом, Женькин Бог, облаченный в просторный спортивный костюм. Сколько кордонов ей пришлось одолеть, пробираясь на прием к футбольному божеству, проще, наверное, пробиться к Президенту…

Теперь она пробралась на знаменитую базу в Конче-Заспе, в элитный садок-питомник украинского футбола. Как и полагается государству в государстве, база отделена была границей, и граница эта пребывала на замке – хватало одного взгляда на охранявших ее пограничников; сопровождавший Ольгу оператор все охал и ахал, и порывался снимать, за что был строго предупрежден.

База и вправду поражала размахом, продуманностью, какой-то даже элегантностью; говорят, такого нету и у богатейших западных клубов. Да, Ольга в чем-то понимала сына – приманка весьма аппетитна, тысячи пацанов спят и видят, как бы оказаться полноправными птичками в этой золотой клетке…

– Валерий Васильевич, вот вы неоднократно говорили о сходстве футбола и театра. И там, и там присутствует режиссер, он же тренер, и там и там присутствует ансамбль игроков-исполнителей… И в футболе, и на театре опасно премьерство… И в футболе, и на театре режиссер спрятан за кулисами…

Она замолчала, ожидая реакции от собеседника, но проще было дождаться отклика от скифской бабы.

Ольга не растерялась. Она была готова к сложностям и не собиралась отступать:

– Я, признаться, не знаток футбола, да я и не люблю футбол, честно говоря…

Она подождала реакции теперь уже на свою провокацию – тщетно.

– Так вот, я хотела спросить вас – вы по-прежнему любите театр? Вы посещаете Киевские театры? Какие спектакли вы посмотрели в последнее время?

У ее собеседника запищала в кармане мобилка.

– Да. Нет… Нет. Все, – он спрятал телефон опять в карман.

– Вы читали Пелевина? Каких современных авторов вы предпочитаете? – Ольга говорила не умолкая. И – будто с гранитной глыбой.

Мобилка запищала снова. Ольгин собеседник чуть шевельнулся:

– Футбол – искусство. Я уже об этом говорил. Извините… У меня нет времени.

– Две минуты! Видите ли… О футболе в вами будут говорить специалисты, а я не специалист, а вообще не понимаю прелести футбола… – Ольга сбилась, растерялась, что случалось с ней очень редко; сидящий напротив человек гипнотизировал ее, как кролика. – Мой сын играет в футбол, занимается в спортшколе «Динамо», он буквально фанатеет…

– У меня нет времени на эти разговоры, – голос Ольгиного собеседника был по-прежнему мягок, тих и весок, тем не менее он поднялся из кресла, и усадить его обратно не было никакой возможности.

Ольга подалась вперед:

– Валерий Васильевич, у меня к вам колоссальная личная просьба. Отпустите моего сына, Валерий Васильевич. Он занимается в школе «Динамо»… Скажите сейчас, в камеру, что вы отпускаете его, что он спокойно может ехать в Америку и там играть в футбол… вы ведь спокойно ездили в Эмираты, Шевченко спокойно поехал в Милан… Я вас умоляю, это очень важно, вы можете буквально спасти человека… Пожалуйста…

Ольгин собеседник помолчал еще несколько секунд – разглядывая Ольгу, как удав разглядывает кролика, причем такого, который на вид неаппетитен. Потом, ни слова не говоря, вышел.

– Ну ты даешь, – сказал за Ольгиной спиной потрясенный оператор. – Эксклюзив, блин.

* * *

Весь коридор Буцыной квартиры загроможден был коробками от «Филлипса». Протискиваться пришлось боком; в комнате кто-то громко застонал, Женька покрылся холодным потом.

– Проходи, – торопил его Буца.

Женька сделал над собой усилие и вошел.

В комнате царили полумрак и духота. Трое «хлопцев» сидели на диване: двое были Игорь и Леха, третьего Женька никогда не видел, но ему тоже было лет пятнадцать-шестнадцать, и он тоже заворожено пялился на мерцающий в углу экран.

Женьке ему махнули рукой: садись, мол, не мешай.

Он остался стоять у двери; прямо на паласе у противоположной стены сидел еще один парень, на коленях у него была девчонка, здоровенная, лет семнадцати. А может, Женькина ровесница – в полумраке и под слоем косметики не разобрать…

Стон повторился; Женька перевел взгляд на экран – и отшатнулся.

На огромной кровати раскинулась голая грудастая тетка, и двое мужиков, тоже голых, удовлетворяли ее сразу с двух сторон. Вернее, это она их удовлетворяла; кто из них стонал, непонятно – наверное, стонали по очереди все трое…

Женька почувствовал, что его сейчас вырвет. Быстро отвел глаза – на лицах «хлопцев» лежал мерцающий отблеск экрана, Женька видел, что хлопцы заведены, что они истекают слюной, что они готовы облизывать этот маленький паскудный видик и стонать, стонать как те, на экране…

Девчонка захихикала, наблюдая за Женькиной реакцией. А может быть просто потому, что парень, на котором она сидела, по-хозяйски ее лапал.

– Выпить хочешь? – свистящим шепотом спросил подошедший из кухни Буца.

Женька мотнул головой:

– Поговорить… когда?

– Да успокойся, малый, – раздраженно сказал Леха. – Сядь.

К троице на экране прибавились еще две бабы и мужик.

– Еще минут десять, – все так же шепотом сказал Буца. – Да посмотри, ладно… Разрешаю…

У одной из новоприбывших теток груди были, как два мяча – адидасовские, черно-белые в какую-то странную сеточку, с аккуратным отверстием ниппеля. Женьку снова стало подташнивать; неизвестно, чем бы закончился для него этот просмотр, но пленка, по счастью, закончилась, телевизор зашипел так же сильно, как до того стонал, и серый экран подернулся будто сеткой из ползающих мух. Парни на диване завозились, обмениваясь полувнятными репликами; минут через пять заметили Женьку.

– Сядь, динамовец!

– Закуришь?

Женька переступил с ноги на ногу:

– Я, это…

– Леха, дай ему цыгарку…

– Я не курю, – сказал Женька тверже. – У меня режим.

– Тю-у-у, – протянул незнакомый парень. – У тебя режим, а мы тут порнушку крутим… Светка, посмотри на этого пацана, у него режим.

Веселая Светка не без труда выцарапалась из объятий своего ухажера, поднялась с ковра, подошла к Женьке так близко, что он уловил запах пота пополам с дешевой туалетной водой:

– Режим? Как это, трахаться тоже нельзя?

– Он футьболисть, – сказал Леха. – Были у отца три сына – двое умных, а третий футьболисть…

– Тут такое дело, пацаны, – вступил Буца с притворной серьезностью. – Беда у динамовца, форму у него сперли…

– Как?! – театрально удивился Игорь.

– Не может быть, – подхватил Леха.

– Да-да! – закивал, давясь от смеха, Буца. – Форма, она бабок стоит… Кто же это спер?

– Суки, – сказал Леха. – Какие-то суки сперли.

– А он динамовец? – спросили из угла. Светкин ухажер вернулся к своему занятию; облапываемая Светка радостно смеялась.

– Динамовец, – сказал Буца. – «Хто вище б'є, той краще грає».

И все радостно заржали.

…Через полчаса Женька вернулся домой. Радуясь, что мамы нет, сбросил куртку и кроссовки, босиком прошел в ванную, открыл воду и намылил руки.

«Три гола, – сказал Леха. – Закатаешь этим три гола – тады пошукаем твою форму и тех сук, что ее сперли, накажем. Только не подкачай, малой, на тебя ставка делается, если не закатаешь – у тебя бабок не хватит, чтобы потом расплатиться…»

Женька намылил руки во второй раз. Пробиваясь между пальцами, пена делалась белой и нежной, как подтаявшее мороженое.

«Этих» он несколько раз видел на площадке за гаражами. Площадка принадлежала соседнему ПТУ; пэтэушники иногда играли в футбол на деньги, хотя футболом эту толкотню, возню и драку можно было назвать только с большого перепугу…

Женька намылил ладони в третий раз. Руки дрожали мелкой противной дрожью.

* * *

(…Я близко. Я почти добежал. Здесь полно собак. Здесь полно мусорных баков с едой… Запах! Запах сводит с ума… Я не могу не идти на запах… Рыжая. Она. Зовет. Черный. Рядом с ней. Рвать, драться, рвать его… Она зовет… Только желание, только жажда – взять ее… Взять, сейчас… рыжая… Выгибается… ее голос… ее запах… хвост… Черный шипит. Он большой. Он хорошо ел… Я могу порвать его. Он молодой и глупый. Я сильнее… Я хочу эту рыжую… хочу… ХОЧУ! Ничего… Не могу. Я должен бежать дальше. Я не могу. Я должен…)

* * *

– В чем дело, Оля? В чем дело? Зачем тебе потребовалась эта лажа с Лобановским? Какого черта… Ты же профессионал! Ты же дискредитировала себя, программу… всех людей, которые тебе помогали, за тебя просили… Зачем?

За спиной шефа помещалась круглая мишень; два дротика торчали из «яблочка», и только один чуть отклонился, попал в «восьмерку». Ольга и сама не понимала, почему и зачем допустила такой вызывающий прокол – и потому злилась все сильнее.

– Я понимаю, – продолжал шеф, – у тебя есть свои интересы, сын, футбол и так далее… Но мне кажется, еще пару месяцев назад ты поостереглась бы, не стала бы так откровенно… использовать служебное положение. Ты думаешь, ты уже в Штатах? А после тебя – хоть потоп?

Ольга вздрогнула. Подняла глаза.

– Ты думала, это большая тайна? – насмешливо спросил шеф.

– Это мое личное дело, Валентин Васильевич… Откуда вы узнали?

Шеф усмехнулся:

– Откуда надо. Город наш ма-аленький… Но неприятно, Оля, наблюдать, как ты меняешься на глазах. Где раньше сдержалась бы – хамишь… Где раньше постеснялась бы – не церемонишься… Ясно, что тебе здесь уже не работать. Но вот не слишком ли торопишься? Пока визы на руках нет… Вдруг еще и откажут, чем черт не шутит?

Типун тебе на язык, раздраженно подумала Ольга.

* * *

Она сидела на продавленной тахте; одна ножка у тахты была сломана, ее место занимала стопка книг: в основном современная английская литература, в основном – в подлиннике.

Дядя Боря сидел напротив – на пластмассовой табуретке, похожей на безобразно разросшуюся шахматную фигуру.

– Все было хорошо, – устало повторила Ольга. – Димка… Ты ведь его с детства знаешь, дядь Борь. Он в своем классе три года комсоргом, – она чуть усмехнулась. – Но не ради карьеры… он не способен, Димка… Просто потому, что не мог отказаться… Вот. Все было хорошо, пока не наступил девяносто первый год. Девяносто первый, как у Гюго, да? Независимость! Рынок! Свобода! И все! Нельзя тихо сидеть на своем стуле, как раньше, ждать аванса, ждать получки, тихо сидеть – и получать понемножку, но каждый месяц! Надо двигаться, что-то делать… как-то выкручиваться… А у него ответственность перед семьей, он же ответственный! Но и трусами торговать не может. Ответственный – но не может! И в ночном ларьке не может… Это ладно. Но другие люди находят и другую работу! Он же классный музыкант! Он мог бы устроиться… Не умеет. Но ответственный. Это что же получается, дядя Боря, ему, чтобы себя уважать, надо на грошах своих сидеть в музыкальной школе… И на улице со шляпой стоять…

Оля перевела дыхание. На табуретке перед ней лежала последняя переведенная справка, ей поблагодарить бы Борю и уйти восвояси, но мысль о том, что придется дожидаться сына в пустой квартире, нагоняла на нее тоску. Да и сын наверняка не пойдет на разговор – в последние дни он как мешком из-за угла прибитый – из-за того, что сперли эту проклятую форму…

– Дядь Боря… я тебя не задерживаю?

Ее собеседник чуть заметно усмехнулся. Надо было обладать воистину садистским юмором, чтобы задать такой вопрос пожилому интеллигентному пьянчуге – да за бутылкой вина, да в семь часов вечера…

– Димка… он… ты же знаешь. Я была в первом классе, он был в десятом. Я его с первого класса… смешно? Я уже тогда подумала – этот парень будет моим мужем. И сказала однокласснице, Витке. Так эта Витка через десять с лишним лет была у нас свидетельницей на свадьбе! Всем эту историю рассказывала, но никто не верил. А ты, дядь Боря… он такой красавец… отличник был, медалист. Сколько за ним девчонок бегало, из его, между прочим, класса. Все они сейчас… Нинка на базаре торгует, обрюзгла, опустилась… Людка медсестрой работает, выглядит сейчас на пятьдесят… Мать у нее парализованная. И дочь – без мужа… Почему я это все рассказываю? Они такие девки были… красивые. За Димкой… И Димке они нравились, с Людкой они даже целовались… вечером во дворе, на скамейке… Когда я еще октябренком была. Вот… Такой интересный парень, и с характером… Слава Богу, что у них с Людкой ничего серьезного не было, а то бы он женился. Да, Дима – он женился бы… Он такой. Старорежимный. Про таких в книжках… Но нет. Теперь все будет по-другому. Потому что Димку я отсюда вытащу, ты что хочешь думай, дядь Боря, а я его вытащу хоть за шиворот из этого… из всего этого. Потому что… дядь Боря, для него же главное, что его сын не уважает. А за что его уважать? За кепку… ну ладно, футляр, в который медяки кидать?

Дядя Боря, до того сидевший безучастно, теперь поднял глаза:

– Ты, Оля, ветку пилишь, на которой сидишь.

И опустил голову. Замолчал.

– Ты чего? – тихо спросила Оля. – Дядь Боря… ты к чему, а?

– Ты, – тихо сказал Боря, – ты Женьке говорила, что отец у него тряпка? Говорила или нет?

Ольга поджала губы. Некоторое время смотрела на соседа; потом подалась вперед так, что старая колченогая тахта скрипнула:

– Знаешь, дядя Боря… – она сделала длинную паузу. – Я этот футбол… ненавижу. Ноги. Ноги, ноги, ноги! Иду по улице – ноги, ноги… Футбол. Футбол сожрал Жеку… не читает книжек, никуда не ходит, ничего ему не надо, только мяч… Ничего не интересует… даже телек… Да… Ну что ты так смотришь? Что, он нормальный современный мальчик? В ботинках куски свинца таскает – чтобы ноги укреплять! Это же додуматься надо! Когда ему выдали бутсы – он в бутсах в школу ходил! Цокал, как лошадь… Под подушку клал грязные бутсы! Это нормально? Я понимаю, все они понемножку от чего-то фанатеют… Но не настолько же!

– А иначе не выходит, – тихо сказал дядя Боря. – Чтобы стать Шевченко, надо быть именно фанатиком…

Ольга горько усмехнулась:

– Не смеши меня. Шевченко! Зидан! Ривальдо! Он думает… дурачок. Да, они богатые… но это элита! Жека думает, что он так прямо в сборную покатится, что его там ждут с распростертыми… А ждет его вторая лига где-нибудь… И ради этого он… по шесть часов ежедневно! Считая дорогу на базу и обратно… А пишет с ошибками, по математике – тройки…

Боря улыбнулся – улыбкой горькой и безжалостной:

– Ты сыну говорила, что отец у него не мужчина? Ни на что не способен, все за него надо решать самим? Говорила?

Стало тихо, и слышно было муху, безуспешно пытающуюся пробиться сквозь мутное оконное стекло – на свободу.

– Мужчина, – тихо сказал Боря, – это гордыня. Это… философия. Вон видишь – жужжит? А тут – жужжи-не жужжи… Вот как он.

– Это она, – сказала Ольга. – Муха.

– Это он, – сказал Боря чуть снисходительно, будто школьнице. – Это он…

– Мух?

– Не знаю… Мужчина. Стекло… бейся-не бейся… Вот так. А лекарство – одно, – он кивнул на почти пустую бутылку. – От всего – от чувства собственной беспомощности… от концепции мира как бо-ольшой кухни с липучками… Концептуальные липучки. Вот как. А гордыня… она не позволяет подавать вид, что прилип. Она… как бы ты пришел на прием… на концерт в филармонию. Такой делаешь вид. А на самом деле ты на липучке… И еще – структура твоего восприятия не позволяет… А ты – сыну… Нельзя.

Оля долго смотрела на муху.

А когда снова глянула на Борю – философ спал, положив щеку на недоеденный ломтик батона.

* * *

Оксана играла «Вислу». У нее были хорошие руки – мягкие от природы. И даже звук получался вполне приличный; безусловно, она была одаренным человеком. Другое дело, зачем ей это нужно?

– Оксана, – спросил он неожиданно для себя. – А зачем вам это нужно? Играть?

– Нравится, – сказала она удивленно. И добавила: – А почему вы спрашиваете, вам ведь тоже нравится?

– Мне?

Дима подумал.

– Гм… Все-таки «нравится» – не совсем точное слово.

– Люблю, – сказала Оксана очень тихо.

– Что?

– Люблю… скрипку. У меня пока не получается, но…

– Что вы, Оксана! Для того десятка уроков, что мы отзанимались, у вас получается просто отлично!

Одумавшись, он глянул на часы. Так и есть, они отзанимались полтора часа вместо сорока пяти минут, и он уже опаздывает в милицию, где ему наконец-то должны выдать справку об отсутствии судимости…

Оксана уже вытащила из кошелька аккуратно сложенные пятнадцать гривен. Положила на край стола.

– Знаете что, – сказал Дима, задумчиво глядя на эти деньги, – знаете, Оксана, лучше в следующий раз рассчитаемся.

– В следующий раз будут следующие…

– Знаете… что. Если за любовь платить… Это уже не любовь, а проституция. Заберите.

Неожиданно для него Оксана покраснела, как помидор. До слез. Решительно поднялась, взяла деньги, снова положила, направилась к двери…

– Оксана! Да я пошутил! Неудачно… Да что вы в самом деле! Любовь к музыке… Ну я пошутил… По-дурацки… Оксана…

Она замедлила шаг. Ей было стыдно за свою реакцию, но она ничего не могла поделать.

– Дмитрий Олегович…

На Оксаниных глазах явно блестели слезы, эти слезы злили ее, а злость не позволяла высохнуть слезам, замкнутый круг…

– Я… позвоню.

Прижала к груди футляр со скрипкой и шагнула к двери; в ту же секунду Вовкин звонок разразился песенкой «Прекрасное далеко». Оксана отшатнулась; Дима посмотрел в глазок.

– Это Ольга, – сказал как можно спокойнее. – Моя жена… бывшая.

Звонок грянул «Не слышны в саду даже шорохи». Дима поспешил открыть – иначе темпераментная Ольга прокрутит весь репертуар звонка, все четырнадцать мелодий.

– Здравствуйте, – сказала Оксана, пытаясь проскользнуть между Ольгой и дверным косяком. – До свидания…

Ольга окинула ее внимательным взглядом: покрасневшие щеки, слезы на глазах, скрипка…

– До свидания…

Дима не успел глазом моргнуть, а Оксана уже выскочила в коридор. Ольга захлопнула дверь; подошла к Вовкиному зеркалу, вытащила из сумочки расческу, тщательно расчесалась – Дима был готов руку отдать на отсечение, что еще минуту назад Ольга не помышляла о своей прическе. И явилась без звонка вовсе не затем, чтобы прихорашиваться перед зеркалом.

А потом он заметил, что на полочке под зеркалом лежит забытая расческа Оксаны.

– Скажи ей, что в ее возрасте женщине надо пользоваться косметикой, – сказала Ольга, поправляя прическу. – Только очень красивая женщина может позволить себе пренебрегать карандашом и помадой.

– С какой стати, – сказал Дима, чувствуя себя полным дураком. – С какой стати, это моя ученица, ее косметика – не мое дело…

Ольга поморщилась:

– Слушай… Меня это мало волнует. С тех пор как ты ушел из дому, ты можешь делать все, что хочешь… я, кстати, тоже. Понятно?

– Это моя ученица!

– Зачем ты оправдываешься? – резонно поинтересовалась Ольга. – Меня интересует дело, а не… – она оборвала сама себя. – Так. Ты получил справки в милиции?

Дима молчал.

Прием в милиции закончится через пять минут. Нет, уже через три минуты.

– Ты получил справки? – спросила Ольга почти шепотом, но в голосе ее прорезалась сталь. – Ты сегодня должен был заехать в милицию за справками! Когда там приемные часы?

– Я заеду завтра, – сказал Дима.

Ольга сжала губы, глаза ее превратились в две маленькие острые щелочки:

– Завтра, дорогуша, уже надо будет заверить копии!

– А копии заверим послезавтра.

– А послезавтра суббота!

– Не психуй, – сказал Дима. – Мы все успеем…

– Мы успеем, – сказала Ольга почти спокойно. – Успеем… Пока я упираюсь рогом с утра до ночи, пока я тащу на себе Жеку… Пока Жека там с ума сходит из-за этой хреновой формы…

– Погоди, да погоди ты… Что с Женькой? Какая форма? Да перестань психовать, мы успеем…

– Успеем! – выкрикнула Ольга. – Пока я вкалываю как лошадь и маюсь с этим его футболом, мы успеем и погулять, и в носу поковырять, и девку привести!

– Ты… – Дима задохнулся.

– Нет, ты. Ты! Ты мужик? Ты баба в штанах, тварь безответственная, бездельник, бездельник! Тебе, дрянь, все принесли на блюдечке, ведут тебя за ручку, вытаскивают из дерьма… Так ты еще… тебе поручили! Ты… пустое место, неудачник, тебе подарок сделали, так ты сраную справку не можешь принести! Ты… Тебе плевать, что происходит с сыном! Тебе плевать… Ты тряпка, пустое место! Ты… Ты…

Ольгины слова еще долго отдавались у Димы в ушах.

Даже когда дверь за ней давно закрылась, и каблуки простучали вниз по лестнице.

* * *

(…Бегу… Бока ввалились. Нет сил. Хочу есть. Бегу… Уже скоро… Я должен… Машины. Собаки. Неопасно. Глупые. Незлые. На поводках. Я бегу…)

* * *

Наконец, он оставил машину возле бывшего кинотеатра имени Чапаева, сел на парапет дохлого фонтана возле Дома Одежды и стал смотреть в толпу.

Подходили и уходили троллейбусы и «Автосвиты»; переключался светофор, процеживая туда-сюда идущих людей и туда-сюда текущие машины. Рядом с Димой на парапет уселась парочка – по виду студенты; молодые люди почти сразу принялись целоваться.

Дима слепо смотрел на толпу; в горле и в груди застрял будто комок пластилина.

Невероятно толстая толстушка купила три трубочки с кремом и уселась рядом на парапет, счастливая, как Золушка на свадьбе.

«Вы прекрасно выглядите! Где ваши эрогенные зоны?» – интересовался диктор в наушниках.

* * *

Ближе к вечеру Дима купил бутылку «Старки» и пошел к дяде Боре.

Возле подъезда стояла «Мазда» соседа с третьего этажа; Диме пришлось оставить «Жигуля» в стороне, у площадки для сушки белья. Парусами колыхались чьи-то простыни; Дима терпеть не мог, когда белье вот так бесстыдно вывешивалось на улицу. Сам бы он никогда не стал бы вывешивать простыни, пусть даже очень чистые, на чужое обозрение…

На балконе стоял дядя Боря в одной только белой майке. Смотрел куда-то за гаражи, и лицо у него было мрачнее тучи.

– Дядь Боря!

Сосед увидел Диму. Торопливо поманил пальцем.

* * *

Площадка была покрыта асфальтом, ни о какой разметке, разумеется, речь не шла. Ни о каком судействе – тоже…

В ожидании соперников пэтэушники курили на скамейке; к Женькиному удивлению, на них было даже какое-то подобие формы – одинаковые желтые футболки с какой-то картинкой на животе. Картинка изображала, кажется, орла…

– Ну, ща будем вас рвать, – беззлобно пообещал самый маленький из них, конопатый мальчишка лет пятнадцати.

Играть предстояло пять на пять. За Женькину «команду» выступали трое полузнакомых парней и Буца – на воротах; матч должен был продолжаться до тех пор, пока одна из «команд» не забьет пять голов.

– О, это тот самый крутой пацан? Типа, динамовец?

– Это ж мелочь пузатая.

– Не, он, говорят, крут… Супер-пупер…

Переглянулись со значительными ухмылками. Бросили бычки. Вразвалочку вышли на площадку; на скамейке и около осталось человек десять – среди них пара взрослых мужиков; Женька видел, как к одному из них подкатился Игорь, что-то зашептал с заискивающей улыбочкой, показывая то на одни ворота, то на другие. Вытащил из кармана зеленую бумажку, сунул мужику; тот кивнул, достал записную книжку. Букмекер? – вяло подумал Женька.

В животе было холодно, ноги ступали, будто ватные; парни смотрели с ухмылкой. В ПТУ идут после девятого класса, Женька в восьмом, значит, все соперники старше его года на два-три.

– Давай!

Свистка не было. Просто высоко над площадкой взлетел Женькин белый мяч.

Началась игра – бестолковая, пересыпанная азартным матом. Буца отбил мяч Женьке, высоко и неточно; Женька выпрыгнул – но его отбросили плечом, будто котенка. Несколько минут обе команды с равным успехом возили мяч по полю, Женька по возможности старался беречь ноги. Наконец, кто-то из пэтэушников издалека и на удивление точно долбанул по воротам, Буца неуклюже прыгнул, мяч проскочил у него под руками и запрыгал в голом каркасе ворот, у стальной сетки ограды…

– Один-ноль, – сказал дядька, которого Женька определил как бумекера.

– Тю, – сказали со скамейки.

– Блин! – заорал на Буцу полузнакомый парень. – Руки дырявые, куда смотришь, падла!

– Динамовец, – сказал парень в желтой майке и сплюнул длинной липкой слюной. – Мудак ты, а не динамовец.

Не время и не место, казалось бы, но от обиды у Женьки свело челюсть, он на время забыл и про страх, и про отвращение, и про то, что нужно вернуть украденную форму.

– Ладно, – сказал он сквозь зубы. – Ладно.

Мяч отпрыгнул от чьей-то ноги, будто от протеза, как от деревянной колоды. Женька подхватил его, выдернул из-под неуклюжей попытки отобрать, перепрыгнул через подставленную ногу, и еще… Рванул вперед, разом оставив позади этих неумех с их костылями, легко обвел здоровенного защитника, и еще одного, встретился глазами с вратарем в желтой майке… Вратарь бежал на него, Женьку, тянул руки к мячу, будто доярка к вымени… Непонятно, откуда всплыло это сравнение, кажется, однажды так сказал о ком-то Олег Васильевич – тянет руки, будто доярка к вымени…

Женька ударил мимо удивленного вратаря, в левый верхний угол. Мяч прошел под перекладиной и ударился в сетку с такой силой, что ограда задребезжала.

– Один-один, – удовлетворенно сказал букмекер.

– Оба-на, – пробормотал кто-то из пэтэушников. – Кирюха, держи этого шкета, если он еще раз забьет…

А, подумал Женька мстительно. Держи, как же…

Ему довольно-таки точно паснул Леха – Женька подхватил мяч и рванул к воротам, когда по ногам ударили будто дубиной. От неожиданности Женька вскрикнул, потерял мяч, и уже без мяча получил еще раз – по щиколотке.

От боли потемнело в глазах. Никто не думал останавливать игру – костоломы уже толкались к противоположных ворот, и рядом с Женькой никого не было – тот, кто бил, успел смыться.

По асфальту перед глазами полз муравей. Совершенно не понимая, что через минуту-другую на него обязательно наступят…

У ворот радостно заорали пэтэушники – Буца пропустил гол.

Женька сжал зубы, сперва похромал, потом побежал. Костоломы колотили сильно и по-дурному, будто протезами; Женька перехватил мяч, паснул парню, ожидавшему на фланге… этот парень, пожалуй, самый толковый из них, мог бы, мог бы…

Додумать ему не дали. Толчком сшибли с ног, бросили на асфальт, не давая добраться до мяча.

Он встал.

* * *

Дима стоял за опрокинутой баскетбольной стойкой. За лежащим на боку щитом, из которого жалобно торчало ржавое кольцо без сетки.

Женька рехнулся. Что там за история с этой украденной формой… Какого черта… Его заставили играть? Стоит ли какая-то форма… Да что же они делают!..

Сына снова сшибли. Нагло, уверенно, без правил.

Игра без правил.

Почему я стою, спросил себя Дима. Позвать, остановить, забрать домой… Ох, не пройдет этот номер. Грань, за которой папин голос еще служит для сына серьезным раздражителем, давно перейдена. И по возрасту, да и… Что уж там говорить.

Женька встал. У него было маленькое, бледное, очень злое лицо; он вообще казался очень маленьким среди этих переростков – они хватали его за футболку, били по ногам, толкали всей своей немалой массой…

Они ничего не могли с ним сделать.

Женька забил. И еще.

Среди парней в желтом начались свои разборки. Кто-то был виноват, кто-то пропустил, кто-то не так сыграл; мат-перемат стоял до неба, как оглобля.

Краснощекий парень в воротах Женькиной команды исполнял одновременно роль сектора болельщиков – прыгал и орал невразумительно, но бодряще.

Женьку снесли снова.

Он снова встал.

И – в следующую минуту – забил.

– Все! – заорал парень в воротах. – Пять-два, спускайте воду!

Сидевшие на скамейке парни завопили и заулюлюкали; кто-то пожимал кому-то руку, кто-то был явно доволен, кто-то не скрывал досады. Парни в желтом топтались на площадке, все еще выясняя отношения; на них уже не обращали внимания.

Дима смотрел на Женьку.

Он видел, как он идет к площадке, ровно идет, стараясь не хромать. Останавливается перед длинным парнем в куртке с красным быком-»Чикагобуллсом» на спине, что-то говорит, едва разжимая разбитые губы.

Тот переспрашивает.

На Женькиных бледных щеках проступает румянец; он повторяет свой вопрос, парень в куртке с красным быком пожимает плечами. Разводит руками, смеется, что-то спрашивает у приятеля; Женька сделал еще один шаг, и лицо у него было такое, что Дима сразу вышел из-за щита.

Женька его не заметил.

– Ты обещал! – кричал сын уже со слезами в голосе. – Вы же мне обещали, гады!

– Ты фильтруй базар, – угрожающе протянул парень с быком на спине. – За такие слова…

– Вы мне обещали отдать форму!

– Какую-такую форму?! Мы в глаза никакой формы не видели, пошел ты на фиг!

Женька всхлипнул и схватил парня за куртку. Парень сбросил его руку и оттолкнул так, что мальчишка еле удержался на ногах.

– Хлопцы, гля на этого сцыкуна, тут еще права качает…

Дима уже бежал. Дверь на площадку была с противоположной стороны, но железная сетка прорвалась во многих местах, и Дима легко протиснулся в прореху.

Парень с быком оказался почти одного с ним роста.

– Слушай, – Дима старался говорить спокойно. – Или отдавай ему форму, или…

Пацаны вокруг притихли – от неожиданности. Парень с быком насупился:

– Чего надо? Иди себе, дядя…

Дима протянул руку и крепко взял парня за плечо:

– Где форма? Ну-ка, побежал, принес, слышишь?!

– Да пошел ты на фиг! – выкрикнул парень, вырываясь. – Какую, бля, форму?

– Эй, в чем дело? – один из мужиков, сидевших на скамейке, поднялся, другой остался сидеть, но оба смотрели на Диму.

Совсем рядом, за спиной, был Женька. Дима чувствовал его взгляд.

А если ошибка? Если этот пацан с быком на спине действительно не имеет к Женькиной форме никакого отношения?

Дима обернулся. Женька был очень бледен, маленький бледный мальчик с обветрившимися губами.

– Женя, это он тебе обещал отдать форму?

Вокруг протестующе заматерились.

– Это ОН? – переспросил Дима.

– Мужик, чего надо? Иди отсюда, пацаны играют в футбол, чего ты лезешь? – тот, со скамейки, уже стоял рядом.

– Он у моего сына форму…

– Да какую форму?! – взвизгнул переросток. – Ты, дядя, уху ел…

Выворачиваясь, парень лягнул Диму по колену. Дима не почувствовал боли, схватил за ускользающий воротник…

Его ударили по ноге. И сразу еще раз ударили; в следующую секунду мужик ухватил Диму за грудки, от резкого движения рукав его куртки поддернулся, обнажая синеватую татуировку. Дима рванулся…

– Ах ты сука?! Ты на кого руку поднимаешь?! – рявкнул мужик…

* * *

На специальных зажимах им вынесли рентгеновские снимки, мокрые, блестящие, как дельфинья шкура:

– Несите доктору, пусть опишет…

Дима прекрасно помнил, как выглядят спрятанные Ольгины слезы. Затертые, тщательно запудренные, их мог разглядеть только человек, хорошо знающий Олю…

Ольгу, поправил он себя.

За ухом у Димы надулась шишка, из рассеченной брови постоянно что-то сочилось, колено не желало сгибаться. Женька был весь в синяках, собранный, очень сосредоточенный; сильнее боли его донимал страх перелома.

– …Нет, перелома нет. Отечность – за счет сильного ушиба… Повреждены связки. Мы можем наложить гипсовую повязку…

– Гипс?! – взвился Женька. – Но ведь перелома нет!

Дяденька-травматолог глянул на Женьку из-под очков:

– Ты же хочешь, чтобы зажило без последствий?

– Мне играть надо, – сказал Женька тихо. – У меня первенство… Мне нельзя гипс!

Травматолог перевел взгляд на Ольгу:

– Вы мать, решайте… Что до вас, молодой человек, – это Диме, – то сотрясения, на ваше счастье, тоже нет, легко отделались…

Дима потрогал шишку за ухом. Поморщился.

– Пошли, – Женька шагнул к двери, но, ступив на больную ногу, побледнел и схватился за Димин рукав.

– Жека… – растерянно сказала Ольга. – Может, гипс?

Дима давно не видел энергичную Олю такой беспомощной.

Женька замотал головой:

– Я знаю… Упражнения специальные… я восстановлюсь.

Травматолог покачал головой:

– Бог мой, какие упражнения? Впрочем, смотрите сами…

Ковыляя и держась друг за дружку, выбрались на улицу.

– Я пойду машину поймаю, – сказал Ольга. И пошла – с каждым шагом ее походка обретала обычную упругость и уверенность.

Дима с Женькой молчали.

Прохожие косились на них с подозрением – вид у обоих был тот еще.

За все время, которое потребовалось Ольге, чтобы поймать и подогнать машину, они не проронили ни слова.

Бэтмена из Димы не вышло. И украденную форму, разумеется, уже никто никогда не вернет.

* * *

С утра стоял туман, такой густой, что даже соседнего дома не было видно. Свет фар тонул в тумане – две желтых беспомощных культяпки. Дима ехал со скоростью осенней мухи; до кладбища они добирались почти сорок минут.

У ворот остановились, чтобы купить цветы. Машину оставили на горе, перед шлагбаумом; побрели сквозь опустившуюся на землю влажную вату, мимо чужих могил, оградок, плит. Шли медленно – и Дима, и Женька заметно хромали.

Ухоженные, опрятные могилы чередовались с забытыми, поросшими бурьяном, с облупившимися оградками. Женька догнал Олю и пошел рядом.

На могиле матери Дима в последний раз был пару месяцев назад. С тех пор остался маленький венок – он высох и пожелтел, но его, по крайней мере, не стащили.

Молча, в шесть рук, навели относительный порядок. Выбросили сухие стебли, повыдергали сорняки, протерли плиту с надписью «Шубина Анна Александровна»; Дима дал Женьке цветы, тот все так же молча положил их на дерн.

С эмалированной пластинки смотрела Женькина бабушка, которую он почти не помнил. Димина мама.

Дима стоял и смотрел – минут десять, и рядом так же молча стояли Ольга и сын.

Говорят, теперь существуют интернет-кладбища. Никуда не надо ехать и идти, не надо носить цветы и убирать на могиле, не надо ни о чем думать… Просто кликнуть мышкой, по-быстрому почтить память и жить дальше с чистой совестью.

– Идем…

И они пошли, не оглядываясь. Ольга говорила, что ее брат будет присматривать и за могилой Диминой мамы, что она договорилась, что ее брат очень исполнительный человек…

Дима молчал. Женька молчал тоже.

Они прошли в другой конец кладбища – туман и не думал рассеиваться – и так же прибрали на могилах Ольгиных бабушки и дедушки; положили второй букет, пошли дальше.

– Это здесь, – говорила Ольга. – Где-то в этих участках… Я была тут осенью, кажется… А, вот!

Две могилы рядышком. Родители Симы, Ольгиной американской подруги.

– Здесь надо ограду подкрасить, – сказал Дима, когда они прибрали на могилах и положили цветы. – Может, мы с Женькой в следующую субботу…

– Да, – согласился сын быстро, даже поспешно. – Ма… а за теть-Симиными… кто будет смотреть?

Ольга промолчала.

Тишина стояла над миром. Тишина, туман, безветрие.

* * *

…В Мак-Дональдсе суетились ребята в униформе официантов. По очереди вскидывали руку:

– Свободная касса… Свободная касса…

– Три чизбургера, – сказала Ольга, – две картошки, два вишневых пирога… Жека, ты будешь пирог? Значит, три вишневых пирога, два кофе, три маленьких кока-колы…

– Я не буду кока-колу, – сказал Дима.

– Значит, две кока-колы… Все?

Парень у кассы назвал сумму.

– Ого, – сказал Дима. Ольга молча расплатилась.

Сели за свободный столик; в противоположном углу праздновали детский день рождения. Гости в картонных шапочках, похожих на кокошники, шарики, флажки с изображением веселых уродцев, картонные стаканы с торчащими соломинками, довольные взрослые вокруг…

Чизбургер не лез Диме в рот. Он был какой-то очень неудобный, слишком большой; вишневый пирог оказался приторным до невозможности. Кофе в картонном стаканчике обжигал пальцы.

Урна для мусора была похожа на почтовый ящик. Туда сбрасывали посуду вместе с подносами – хлоп, хлоп, хлоп…

Женька уплетал вовсю – ребенок проголодался, у него большой расход энергии. Ольга ела аккуратно, красиво, привычно.

Поймав его взгляд, подняла голову:

– Тебе здесь не нравится?

Дима пожал плечами:

– Я подумал… что сейчас миллион людей по всему миру вот так же кусают точно такой же чизбургер. Конвейер…

Женька хмыкнул, но жевать не перестал.

– Да? – Ольга прищурилась. – А помнишь, какие были вонючие котлеты в нашей столовой, еще в школе?

Дима невольно улыбнулся:

– Отчего же не помнить… Помню.

– Молоко с пенками… – мечтательно улыбнулась Ольга.

– Чай из тряпки… – подхватил Дима.

– Рыба с костями…

– Перестаньте! – возмутился Женька. – Вы мне аппетит на фиг перебьете!

– Ты не видел эту столовую, Жека, – сказала Ольга со вздохом. – Вам, малышне, не понять… Я была в первом классе, а твой папа – в десятом.

– Вы кормились на первой большой перемене, а мы – на второй, – вспомнил Дима. – А я старался носить из дома бутерброды… – он посмотрел на зажатый в руке чизбургер.

– Ешь, – сказала Ольга. – Это закусочная, а не ресторан, это для скорости и удобства, а не для эстетствования… И как для закусочной – вполне прилично. Вкусно, Женька?

Сын кивнул, потягивая из трубочки кока-колу.

Дети с картонными шапочками на голове убежали кататься на принадлежащей заведению причудливой горке. Дима положил недоеденный чизбургер обратно на поднос.

– Только не подумай, что Америка поголовно питается чизбургерами, – усмехнулась Ольга. – Штамп номер пятьдесят два. Человеку, который никогда там не был, очень легко оперировать штампами. Америка – страна целлулоида, Америка – страна бездуховности, прямо советская пропаганда сразу вспоминается… Блин. Диснейленд, Мак-Дональдс, Голливуд.

Дима молчал.

Ольга вздохнула. Заговорила негромко и сбивчиво:

– Когда Симкин папа выезжал в Израиль с новой женой… сдавал в парткоме свой партбилет. И все знали, что он ни-ког-да сюда не вернется. И была, между прочим, целая трагедия, я помню, как Симка ревела белугой… Как бежала за поездом… Они почему-то на поезде уезжали, уже не помню, почему. Какие письма были в первые месяцы – ну слезы! И скучают, и мучаются, и все чужое… Уже через три года они приехали повидать родных – сияли, как помидоры! И все у них класс, и дом, и работа, и друзья, и жизнь наладилась, и нас, бедных, им жалко. И это было лет семь назад! А сейчас…

– Ма, я возьму мороженого, – сказал Женька. Встал и пошел к кассам, Ольга проводила его взглядом.

– Дима… Ты прости меня, идиотку. Я себе места не нахожу… Что мне сделать, чтобы ты меня простил? Забудь, что я тебе наговорила, я….

– Конечно, – быстро сказал Дима. – Ну конечно.

– Я дура, – покорно признала Ольга. – Когда меня зашкаливает, я… говорю всякое, а потом жалею ужасно. Честное слово. Прости. Мне примерещилось… на ровном месте примерещилось какое-то… Но все дело в том, что я тогда психовала из-за Женькиной формы, и вообще, из-за этой истории… Дима, ты не заслужил тех… таких слов. Хочешь, обзови меня как-нибудь. Мне будет легче.

– Оля…

– Да ну, обзови. Я эгоистка. Скандалистка. Черноротая баба… Согласен?

– Нет, – Дима невольно улыбнулся.

– Драная кошка. Может, даже «сраная» – для экспрессии.

– Оля!

– Ты меня простил?

– Я идиотка, паразитка, брехуха, дрянь…

Вернулся Женька. Перевел взгляд с Ольгиного лица на Димино, хмыкнул.

– …Вот Жека уже все понял, – продолжала Ольга как ни в чем не бывало. – И он хочет ехать. А ты сидишь и всем своим видом показываешь, что тебя насильно тянут. Да в конце-то концов, если тебе там не понравится – вернешься! Ты же ничего не теряешь! Я знаю людей, которые с грин-картами живут здесь, а туда ездят только в гости. И наоборот – живут там, а сюда мотаются чуть не каждый месяц. Это же совсем другой мир, не то что десять лет назад! Тогда люди уезжали – это была трагедия. А теперь – это путешествие! Захотел – живешь там, захотел – живешь здесь… И не суди о Штатах с чужих слов. Сам посмотришь и тогда решишь – ладно?

Дима пожал плечами:

– Да я как бы и не против…

Недоеденный чизбургер так и остался лежать на подносе.

* * *

В шесть утра Женька поднялся. Нога за ночь отекла и всячески сопротивлялась его намерениям.

Стиснув зубы, он облился холодной водой. Натянул треники и футболку – старую еще, с фальшивой надписью «Найк». Завязал кроссовки, хромая, спустился во двор.

Отец сидел на лавочке перед детской площадкой. Как вчера. Как позавчера. Во дает…

Женька прекрасно знал, что отец никогда не вставал раньше полдевятого. И это особенно интересно, потому что сейчас двадцать минут седьмого, а отец сидит на лавочке в спортивном костюме, свеженький и чисто выбритый…

– Привет.

– Привет.

Все. Больше ни слова; Женька потихоньку, преодолевая боль в ноге, потрусил вдоль бровки.

И отец за ним.

Ночью был дождь. Бледное небо отражалось в больших овальных лужах.

Поднималось солнце.

Каждый шаг давался легче. Женька бежал мягко, боясь перетрудить ногу; отец очень скоро сбился с дыхания.

Как вчера. Как позавчера.

Женька чуть прибавил скорости – просто посмотреть, отстанет отец или нет.

Не отстал. Даже чуть выдвинулся вперед – выпендрежник, хочет показать, что и он не лыком шит…

Женька сбавил бег. Ничего, еще минут пять – тогда посмотрим…

Отец не собирался сдаваться. Дыхалка у него короткая, зато ноги длиннее; некоторое время отец с сыном бежали «ноздря в ноздрю».

Ранние прохожие торопились на работу.

Болела нога. По-хорошему надо было закругляться с пробежкой, но Женьке хотелось, чтобы отец сдался. Спекся, остановился, делая вид, что у него развязался шнурок… Доказал свою слабость. Как позавчера.

Отец не отставал.

Обежали вокруг клумбы – на ней копошилась целая бригада тетушек в спецовках, по специальному трафарету высаживали рассаду. Деловитые дворники подбирали метлами вчерашние фантики, обрывки полиэтиленовых пакетов, окурки…

Легли на обратный курс.

– Как нога?

– Нармальна…

Отец не отставал. Жека сжал зубы – нога болела.

Возле дома, на детской площадке, он подтянул штанину; присвистнул. Блин-компот, как говорит мама.

– У Буряка была такая история, – сказал отец, превозмогая одышку. – У него клиновидная кость была переломана в трех местах… Месяц в гипсе… А потом он стал восстанавливаться – бассейн, пробежки босиком, бег трусцой…

Женька подумал и снял кроссовки. Пошел по траве; от холодной росы боль притупилась.

– Да, я читал, – сказал Женька снисходительно. – И он поехал на чемпионат мира восемьдесят второго… А ты откуда это все?..

Отец пожал плечами:

– «Горячие точки поля»… Не лыком шиты.

Женька посмотрел недоверчиво; под его взглядом отец будто бы смутился. Отвел глаза:

– Я вот тут тебе привез…

Засуетился, полез в машину, вытащил из папки бумажный листок:

– Вот… Возьмешь?

Женька посмотрел на картинку: наполовину проглоченная цаплей лягушка прямо из птичьего клюва тянет передние лапы – и душит свою убийцу.

Надпись гласила: «Никогда не сдавайся».

– Забавно, – все так же снисходительно сказал Женька.

* * *

– Против этого Сидоренко играть – все равно против бульдозера, – озабоченно делился Славик. – Сносит нафиг…

Женька сидел на скамейке, привалившись спиной к ребристой батарее.

Ему привиделось: на пустынном футбольном поле только он, Женька, да мяч, да бульдозер с необъятным ковшом. Бульдозер рычит, выбрасывая из под гусениц комья земли и травы… Женька пытается обвести его справа и слева – все впустую, бульдозер отражает мячи и надвигается, надвигается, будто танк в старом фильме про войну…

Женька поежился.

В коридоре разговаривал с кем-то Олег Васильевич; Женька боялся встречаться с ним.

Он боялся, что его не поставят играть на первенство.

Он боялся.

* * *

(…Не дойду.

Я знаю, что уже скоро… Но я не дойду. Нет сил… Любая собака догонит… Отчаяние. Болит грудь…

Там, на новом месте, была еда… Двор… Сад… Трава… Тепло… Нет собак… Гладят… любят…

Но я не дойду…)

* * *

– Ну, в принципе, участок хороший, но эта смородина – старая… надо все выкорчевывать и сажать заново. Яблони не плодоносят…

– Плодоносят, – сказала Ольга. – Та, что возле калитки, это «Белый налив». Правда, яблоки раз в два года.

– Место здесь действительно хорошее, – покупатель смотрел за забор, туда, где за переплетенными ветками пряталась Десна. – Было хорошее до Чернобыля… Официально здесь какая степень загрязнения?

– Здесь как в Киеве, – сказала Ольга. – В Киеве же мы живем? – Живем. И здесь…

– Давайте за три пятьсот, – сказал покупатель. – Дом ветхий…

– Нет, – сказала Ольга, и в голосе ее скользнула сталь. – Дом еще вполне крепкий, да и участок стоит больше. Мы и так уже уступили.

Покупатель на сегодняшний день был единственный, Дима бы на месте Ольги сразу согласился. Нужны деньги, билеты в Варшаву надо брать уже сейчас, медосмотр обойдется в копеечку, да и за интервью, то есть собеседование с вице-консулом, придется выкладывать несколько сотен долларов…

И неизвестно, когда они найдут другого покупателя, если с этим не удастся сторговаться.

Он смотрел, как Ольга с покупателем оживленно жестикулируют у высокого деревянного крыльца. Как идут в дом, действительно старый и подгнивший, памятный Диме дом.

Еще пацаненком Дима приезжал сюда в мае, после окончания занятий в школе, а уезжал к первому сентября.

У него было полно друзей в поселке. Ловили рыбу, валялись на песчаных косах… Десна тогда была быстрая-быстрая, сбивала с ног… Или это так помнится?

Потом они с Олей провели здесь несколько замечательных летних месяцев.

Потом грохнул Чернобыль и родился Женька, и они на несколько лет поставили на даче крест…

А потом оказалось, что ничего страшного, в Летках люди живут, и в Пуховке живут, Дима приезжал сюда с дозиметром, и хитрый приборчик ничего особенного не показал.

И они привезли сюда маленького Женьку… И он плавал на круге под Диминым присмотром, под строгим Олиным надзором. Вон там – тропинка к берегу, после дождя она делалась упругая и черная, будто резиновая, после ливня – раскисала…

Видео тогда только начиналось, а любительская кинокамера Олиного отца была уже старой и часто ломалась, но они все-таки успели снять несколько пленок – маленький Женька в песке, Оля, бродящая по пляжу с дозиметром у руке, красный от ягод малинник…

Утром, еще до завтрака, они бежали на речку, теряя в песке резиновые «вьетнамки». Женька боялся коровы, которая обязательно была привязана вон там, на лужайке.

У хозяина коровы, дяди Толи, была длинная, как такса, моторка с деревянными скамьями вдоль бортов. Плавали на заливные луга, делали, что хотели… Или это теперь кажется, что тогда было так хорошо? Симптом почти старческой ностальгии, которая так раздражает Ольгу?

Олю…

Они вышли из дома – покупатель был чем-то недоволен. Ольга держалась, как скала.

– Три восемьсот – мое последнее слово.

– Четыре, – не дрогнула Ольга.

– Тогда извините…

Покупатель, сопя, направился к своей машине.

– Ты что, – сказал Дима, порываясь бежать следом. – Из-за двухсот долларов…

– Стой на месте, – ледяным тоном скомандовала Ольга. – И не мешай.

Дима хотел еще что-то сказать – но встретился с ней взглядом и замолчал.

Покупатель тем временем сел в свой старый бежевый «Опель». Завелся, выпустил облачко сизого дыма из выхлопной трубы…

– По-глупому, – устало сказал Дима. Но в душе даже радовался – продавать домик ему очень не хотелось.

Машина еще постояла, отравляя округу дымом – и замолчала. Покупатель выбрался, насупленный, злой:

– Ладно, четыре. Настойчивая вы женщина, однако…

В голосе его слышалось уважение.

– В пятницу в десять со всеми документами – у нотариуса…

Ольга улыбалась. Они с покупателем пожали друг другу руки; Дима стоял столбом, как случайный свидетель сделки.

Значит, все. Раз-два-три – продано.

– Вы поезжайте, Игорь Владимирович, – любезно сказала Ольга покупателю. – Нам еще вещи собрать и мусор этот сжечь. Мы тут сами все запрем, ключ вам в пятницу отдадим…

Покупатель распрощался. Снова сел в машину, по кочкам выехал на дорогу и скрылся за поворотом.

Ольга обернулась к Диме:

– Ну? Поздравляю…

– Поздравляю, – сказал он без энтузиазма. – Торгуешься ты… лихо. Ты же не скупая…

– Не в скупости дело, – невозмутимо отозвалась Ольга. – Правила игры такие… Уважай себя сам – и тебя будут уважать другие.

– Да, наверное, – согласился Дима печально.

– Который час? – Ольга посмотрела на небо. – Тут еще работы – начать и кончить.

Они съели по бутерброду и взялись за дело.

Вытряхнули пару ватных одеял, чудом не тронутых мышами. Свернули в скатки и сунули в багажник. Добавили к ним три подушки, плоских, как блины.

– А зачем мы это все берем? – озабоченно спрашивала Ольга. – Мы же с собой эти шмотки не потащим, продать их некому…

– Дяде Боре отдадим, – предложил Дима.

– Ну разве что… Так, прочий хлам брать не будем. Сейчас костер сделаем и спалим все к чертовой матери.

В домике пахло пылью и волглым деревом. И еще чуть-чуть – гнилью.

Здесь, на крыльце, они играли по вечерам в карты.

Старые шторы, когда-то надувавшиеся от ветра, как белые паруса, теперь свисали грязными тряпками.

– Помоги мне… Кухню надо освободить от хлама, я этому Игорю пообещала, да и правильно, в общем, мы же не свиньи какие-то…

Кухня – старый газовый баллон, плитка на две конфорки, изрезанный ножами столик – была завалена связками старых журналов. Дима пригляделся – «Знание-сила», «Семья и школа», «Химия и жизнь», «Огонек», «Пионер», «Юный натуралист»…

– Оля, жалко жечь. Это же… теперь такого не бывает.

– Ты что, Плюшкин? – Ольга посмотрела укоризненно. – Они тут сколько провалялись, погнили… Грязные… Куда мы их денем? С собой возьмем? В самолет?

Дима молча признал ее правоту.

Ветхий шпагат лопался, рассыпая пачки; Дима сгребал журналы, стараясь не рассматривать особенно иллюстрации и на вникать в содержание. И все-таки пару раз не удержался – и начал читать прямо посреди царившего вокруг разора, и только Ольгин голос возвращал его в реальность.

Рассказы, которыми когда-то зачитывался Женька. Повести с продолжением в «Пионере», которыми зачитывался сам Дима… Даты – семьдесят девятый год, восемьдесят пятый, восемьдесят седьмой, девяностый… Перестройка…

Все сложили на мусорной куче в углу двора и подожгли.

Горящую груду бумаги привалили деревянными быльцами Женькиной детской кроватки, которая тоже нашла на даче последнее пристанище. Что ж, она уже была не новая, когда баюкала Женьку. Она помнит еще пару младенцев до него…

Помнила.

Как и этот развалившийся детский стульчик.

Плетеное кресло, все в дырах. Старые кеды. Лыжная палка, обломок удочки.

Ритуальный костер.

– У тебя такое лицо, будто бы ты сжигаешь Жанну д'Арк, – сказала Ольга. – И тебе ее жалко.

– Жалко, – признался Дима.

Ольга подошла близко. От нее пахло дымом.

Положила руку на плечо:

– Не грусти. Все будет о'кей. Через полгодика мы вспомним этот вечер… Ага?

Дима посмотрел на нее; подсвеченная живым огнем, Оля была особенно красивая, живая, молодая, почти такая же, как десять лет назад, когда они вот тут же жгли костер, чтобы печь картошку.

«Мы вспомним этот вечер».

Ему вдруг сделалось жарко, несмотря на то, что вечер намечался достаточно прохладный.

– Ага, – сказал он.

И вздохнул – кажется, с облегчением.

* * *

Машина заглохла в полукилометре от шоссе – на проселочной дороге. Дима сперва не очень-то обеспокоился – в последнее время «Жигуль» глох чаще, чем он, Дима, обедал.

– Ну блин-компот, – сказала Ольга. – Ну блин-блинович..

Дима покопался под капотом, но ничего предосудительного не нашел. Наверное, отошел, как обычно, какой-то окислившийся контакт, а где его искать, как чистить и что на это скажет неновый уже аккумулятор – это вопрос вопросов…

– Если бы с горки – завелся бы, – сказал Дима неуверенно. – Подождем, сейчас кто-то будет ехать – попросим дернуть…

Они подождали.

Было уже одиннадцать часов, из источников света были только звезды и фонарь-радиоприемник, трещавший и моловший всякую ерунду: «Итак, у нас уже есть один звонок… Алло? Девушка? Здравствуйте. Как вас зовут? Ира? – Я бы хотела поздравить с днем рождения свою сестру Юлю и пожелать ей здоровья (смех)… Юленька, тебе привет, большой-большой… И хороших оценок… И поздравить ее друга Сашу… – У вас есть шанс выиграть два пригласительных билета в ночной клуб… И пойти туда вместе с Сашей… – Это Юлин друг, а моего друга зовут Костя…»

– И что? – нервно спросила Ольга. – Что теперь?

– Знаешь что, – Дима раздумывал, – сядь-ка за руль… я толкну. Попробую разогнать… тут вроде дальше дорога под уклон…

Метров двести они проехали «в упряжке» – Дима толкал, Ольга пыталась завестись. Наконец, «Жигуль» покатился с горы, мотор заработал – и сразу же замолчал опять.

– Я идиотка, – в сердцах сказал Ольга. – Я его случайно заглушила!

– Ничего, – утешил ее Дима. – Если раз завелся, заведется и второй… Попробуем еще.

– Только ты сядь за руль. Я уже боюсь.

– А ты что – машину толкать будешь?

– А почему нет? – осведомилась Ольга воинственно, и Дима решил не возражать.

Еще метров тридцать они проехали на мускульной силе Ольги. Потом позади показались фары.

– Кто-то едет!

Дима выскочил из машины, и они с Ольгой принялись энергично «голосовать».

Машина – кажется, пыльный «Москвич» – притормозила, чтобы сразу же дать газ и укатить по дороге дальше.

– Вот сволочь, – возмутилась Ольга. – Ну что ему стоит?!

– Может, еще кто-то проедет, – без уверенности сказал Дима.

Становилось по-настоящему холодно.

– У нас одеяла в багажнике, – сказала Ольга. – Видишь, пригодились…

Они выждали еще полчаса; в начале первого ночи стало ясно, что ждать рассвета придется здесь, а значит, надо подумать о ночлеге.

Машину столкнули на обочину. При свете фонаря выбрали более-менее удобное место в лесополосе, под соснами. Из ватных одеял и подушек соорудили подобие гнезда. В тишине сгрызли яблоки, оставшиеся от съестных припасов.

– Может, костер?

– Зачем?

– Согреться…

– Полночи топливо собирать? Проще побегать кругами, сразу согреешься…

– А Женька… волноваться будет? – помявшись, спросил Дима.

– С чего ему волноваться? Решит, что мы остались в хате на ночь…

В траве неподалеку что-то зашуршало – мышь? Ежик? Ольга бросила зверю огрызок яблока, но то воспринял это как агрессию – затаился.

– Так мы же не собирались оставаться на ночь?

– Ну и что? Женька – взрослый мужик уже…

– И он не удивляется, когда ты не приходишь на ночь? – тихо спросил Дима.

В темноте он не видел Ольгиного лица. И уже сам жалел, что дурацкий вопрос.

– Бывает… – медленно сказала Ольга. – Бывает, что я на ночь остаюсь… поработать. Иногда.

Возможно, ее позабавила Димина ревность.

Дима молчал. Пахло травой и хвоей.

– Давай спать, Шубин?

– Давай спать.

Они легли рядышком и укрылись общим одеялом; Дима боком чувствовал Ольгин локоть. Теплую грудь под ветровкой. Бедро – в джинсовых заклепках…

– Не спишь?

– Не сплю.

Шорох. Тишина. Сверчки.

– Не спишь?

– Не сплю… Олька, а у тебя кто-то был?

– Отпусти, – она попыталась вывернуться. Он крепче прижал ее к себе:

– Кто-то был? А?

– Не было, – сказала она сердито. – А если б и был, я бы тебе не призналась.

Он выпустил ее.

– Почему? Признавайся, мне-то что…

Она молчала.

Он выбрался из теплого гнезда. Пошел к машине; устроился на заднем сидении, укрылся курткой, подтянул колени к животу.

Заснул не сразу и ненадолго; снилась какая-то чушь.

Проснулся оттого, что замерз до дрожи. Скрючившись, выбрался наружу, попрыгал, пытаясь согреться…

Рядышком, в лесополосе, включился фонарик – уже слабенький, на севшей батарейке. Погас и снова включился, и снова погас, и включился, будто желая подать сигнал. Качнулся вправо, влево, вниз, вверх, потом снова мигнул…

Дима постоял, злясь на себя, смущаясь, переминаясь с ноги на ногу.

Посмотрел на небо, вспомнил, какое у нее было лицо – подсвеченное огнем…

И на негнущихся ногах зашагал к месту Ольгиного ночлега.

Орали сверчки. Все небо было в звездах – таких, какие горожанину и не снились.

Помедлив, нырнул под одеяло.

И сразу одурел от тепла. От ее запаха. Он горячих рук.

– Димка, ты прости меня, дуру… Я хочу, чтобы ты был счастлив, Димка… Ты заслужил…

Он, оказывается, не забыл вкус ее губ.

И никогда не забудет.

– Олюшка… Олюшка… Оля…

Ночь имела явственный привкус нереальности. Возможно, это было продолжением сна; до сих пор только во сне Диме бывало так хорошо и свободно.

И, может быть, в прошлом. В воспоминаниях.

– Оля, – бормотал он, имя каталось у него во рту, гладило губы, холодило язык. – Оля… О-лень…ка…

Одеяло куда-то свалилось. Дима, не гладя, подтянул его; ночь была на грани душного жара – и сырого холода.

– О Господи… Оля…

И он стащил с нее свитер, сдернул неподатливые джинсы и присвоил – он присвоил ее, независимую, принадлежавшую доныне только себе, а теперь – ему, мужу.

По праву и навсегда.

Она плакала, а он слизывал ее слезы.

Потихоньку мерк брошенный с траве фонарик – умирала батарейка. И по мере того, как угасал фонарик, гасли звезды и светлело небо.

…На рассвете по их ватному одеялу пробежалась белка. Оттого они и проснулись. И, проснувшись, на ощупь нашли друг друга.

Белка влезла на сосну и оттуда смотрела – удивленно. У них в беличьем царстве ЭТО делается по-другому.

* * *

Возвращаясь с пробежки, Женька увидел, что у подъезда стоит отцов «Жигуль». Приехали, слава Богу…

В следующую секунду он увидел, как из подъезда выходят родители. Отец открывает машину, но не спешит садиться за руль – мама стоит рядом и как-то странно улыбается.

Женька замедлил шаг.

– Ну, пока, – сказала мама. Но вместо того, чтобы развернуться и уйти, вдруг положила руки на папины плечи.

Давным-давно Женька не замечал между родителями подобных нежностей. Но то было только начало.

Отец неуверенно, будто боясь отпора, обнял маму за талию – и они поцеловались! Ни фига себе! ПОЦЕЛОВАЛИСЬ, да так, что Женька чуть не покраснел.

Они, которые уже давным-давно терпеть друг друга не могли! Мама, которая ТАКОЕ говорила про отца! И отец, который… который…

Поцеловались! И обнялись!

И так стояли, обнявшись, не замечая Женьку.

Они помирились. Они не просто помирились, они…

Женька вздохнул и пожал плечами.

* * *

Она специально выбрала этот час – когда в комнате почти никого нет. Когда можно избежать ненужных взглядов и вопросов; ей нужно было забрать с работы кое-какие свои вещи. Сувениры, Жекину фотографию, туфли на низком каблуке, которые она иногда использовала вместо домашних тапочек… Затейливый коврик для «мышки» – подарок с какой-то компьютерной выставки…

Она собрала вещи быстро и профессионально, как вор. Во рту пересохло – в автомате с напитками она взяла стаканчик «Коки». И, допивая на ходу, у входа в лифт столкнулась с Валентином. В руках у шефа был листок бумаги, в котором Ольга узнала свое заявление об уходе.

– Уходишь, не попрощавшись?

– Я собиралась к вам… к тебе зайти.

– Мы столько лет знаем друг друга, что могла бы и не врать, – устало сказал шеф. – Я помню тебя маленькой начинающей журналисточкой… Мы помогали тебе… все, помогали, понемногу, по крупице. И радовались, между прочим, когда у тебя, соплячки, что-то начинало получаться…

– Я благодарна, – сквозь зубы сказала Ольга.

– Твоя благодарность… это такая специфическая вещь. Благодарность к использованному презервативу.

– Валентин Васильевич… – Ольга вспыхнула.

Шеф двумя пальцами вытянул у нее из руки целлулоидный стакан из-под «Коки», пустой стакан с отпечатком напомаженных губ:

– Да. Сперва ты использовала меня… Когда тебя интересовала карьера, поездки…

– Кто еще кого использовал, Валентин Васильевич! Разве вы… – она осеклась.

– …А теперь вот использовала мужа… – как ни в чем не бывало продолжал шеф. – Он-то думает, что ты его берешь в Штаты из большой любви. А ты его берешь, потому что развод тебе дороже обойдется! Потому что это «перемена статуса», а значит, придется переделывать все документы… Да, еще раздел квартиры.

– Неправда! Он достойный человек и замечательный отец! И… я его люблю!

Шеф хмыкнул. Смял хрустнувший под рукой целлулоид:

– …Ты и в Америке устроишься. Журналист ты неплохой, школа есть, и хватка есть – по головам пойдешь… Только не оступись как-нибудь. Мой тебе совет – смотри под ноги.

И он ушел, уронив на пол остатки стаканчика.

Оля взяла себя в руки.

Вошла в лифт. Посмотрела в зеркало.

Поправила прическу. Улыбнулась.

* * *

В раздевалке царило приподнятое настроение – пацаны обсуждали планы на лето. Вчера на родительском собрании Олег Васильевич рассказал и о сборах в Крыму, и о турнире в Вильнюсе, и о предстоящей в сентябре поездке во Францию… На вопрос, почему не явились его родители, Женька промямлил что-то невнятное. Заняты, на работе, не могут…

Теперь он чувствовал себя лгуном и обманщиком. Потому что ни на сборах, ни на турнире в Прибалтике, ни тем паче во Франции его уже не будет – зря они улыбаются, зря хлопают по плечу, зря говорят, что Шуба сильно вырос за последнее время и теперь будет забивать еще больше…Что они на него надеются, что он будет забивать…

– Шуба, ты сегодня опять смурной?

Он улыбнулся через силу.

Что они скажут, когда наконец узнают? Что скажет Олег Васильевич?! Эта минута приближается, ее нельзя оттянуть, Женька знает, что НЕ СМОЖЕТ ему сказать…

Пацаны, может быть, и позавидуют, когда узнают. Скажут: «Гуд бай, Шуба». И побегут разминаться, и поедут на сборы… На турнир…

Поле было не то чтобы блеск, но вполне приличное. Залитый солнцем стадион, трибуна сбоку – места почти полностью заняты; в первом ряду сидели отец и мать. Конечно, почему бы им теперь не сидеть рядом…

Думай об игре, оборвал себе Женька. Остальное – потом…

У каждого перед выходом на поле был свой ритуал. Трогали поле, шептали специальные молитвы, почти все крестились; Женька по очереди погладил бутсы, и правому и левому шепотом приказал: «Забивай».

Построились – большого труда стоило сдержать нервную дрожь в коленках. Поприветствовали соперника; игрочки были из Донецка, сильная, говорят, команда. Судья, высокий тощий дядька, бросил жребий, по которому мяч должны были разыгрывать донетчане.

Свисток!

Игрочок под номером шесть сразу паснул мяч назад, себе в тыл; там его подхватил белобрысый парень-полузащитник, аккуратненько двинулся вдоль фланга вперед – на него набежал Витька, но мяч отобрать не успел: белобрысый перевел на центр, номеру пятнадцать, тот обвел Славика, паснул вперед…

– Разобрали игрочков! – кричал Олег Васильевич. – Шубин, что ты там делаешь?! Вперед выдвигайся! Вперед!

В голосе тренера было раздражение.

Вратарь Вовка Плаксий выпрыгнул, поймал мяч, махнул рукой, показывая ребятам, чтобы шли вперед; за Женькиным плечом сопел защитник донетчан, конопатый и широкий в кости, поглядывал на Женьку с явным намерением держать его до конца матча и не пропустить к воротам. Наверное, ему сказали, что вот этого Шубина под номером десять надо специально опекать…

Вовка ударил от ворот. Не очень хорошо и не очень высоко, к мячу кинулись сразу четверо…

Над головой висело белое и круглое, как мяч, маленькое злое солнце.

– Шубин, предлагай себя! Где предложение?!

Женька предложил себя и получил пас; справа и сзади навалились защитники, Женька почувствовал, что сейчас потеряет мяч, и отдал пас Витьке – но неточно. Мяч ушел прямиком к полузащитнику донетчан.

– Шубин, ты за кого играешь? За какую команду? А?!

Футболка прилипла к спине. Все шло не так, все шло неправильно; мяч был чужой, и поле чужое, неудобное, и атака никак не складывалась…

Пот заливал глаза. Холодный пот поражения.

* * *

– Ничего не понимаю, – сказала Оля, глядя на тренера. – Чего он так все время орет? Женька что-то делает не так?

– Вообще-то он паршиво играет, – признал Дима после паузы. – Все время мяч теряет… вон, смотри, ну прямо пас вратарю отдал! Чужому вратарю!

Тренер Олег Васильевич уже и не орал – обреченно смотрел из-под ладони, как его воспитанники пытаются играть осмысленно – но вместо этого то и дело срываются на бестолковую беготню. Даже отобрав у соперников мяч, даже разыграв его, команда не могла организовать мало-мальски острую ситуацию у чужих ворот. Женька старательно «предлагал себя» – но получив мяч, все время ошибался.

Удар не шел. Женька МАЗАЛ по воротам. Бил по воронам. Терял мяч, или вообще пасовал сопернику…

– Ну зараза, – бормотал тренер себе под нос. – Ну… Парализованный, блин. Ах ты… – и тренер добавил несколько слов, не предназначенных для чужих ушей.

И Диме, и Оле неприятно было слушать, как их сына костерят на чем свет стоит. Оба подавленно молчали. Дима старался не смотреть на поле, чтобы лишний раз не расстраиваться; вместо этого он стал наблюдать за публикой, а уж она-то была разношерстная: пацаны и девчонки, мамы с колясками – жительницы соседних домов, бабушки с внуками, малыши с резиновым мячиком, устроившие свой футбол на асфальтовом пятачке перед раздевалкой, и, конечно, родители – мамы и папы Женькиных товарищей по команде…

– Что-то они так бестолково…

– Ну что он делает? Что делает, а?!

– Беги! Да беги же! Пас давай, вон же парень открыт!

– Куда ты пасуешь, балбес! Ну вот…

Свисток – команды пошли на перерыв; Дима и Оля видели, как Олег Васильевич, собрав команду на краю поля, что-то втолковывает, размахивает руками, показывает на ворота, стучит себя по лбу…

– Может, поедем? – нарушила молчание Оля.

Дима покачал головой.

Установочная минутка закончилась – мальчишки побрели на поле, кто-то приседал, растягиваясь, кто-то перебрасывался мячом; в противоположном конце поля промывал мозги своей команде тренер донетчан, немолодой уже грузный мужчина.

На поле снова вышел судья; игроки разошлись по местам. Даже на таком расстоянии Дима видел, как нервничает Женька.

Свисток!

Мяч почти сразу же попал к Женьке, тот побежал вперед, обводя защитника…

Упал.

Судья не остановил игру – невооруженным глазом было видно, что нарушения нет; мяч переместился к воротам динамовцев, что-то закричал с противоположного конца поля донецкий тренер… Женька медленно, слишком медленно встал.

Дима перевел дыхание.

По огромному полю бегали двадцать два еще не взрослых, но уже преданных футболу мальчишки; единственная трибуна – бетонные ступеньки с облупившимися деревянными досками сидений, родители и друзья, да просто случайные прохожие – вопила и ругалась так азартно, как будто на не очень ровном поле стадиона «АТЭК» происходил по меньшей мере полуфинал чемпионата мира…

И Женька – цепкий и легкий Женька – не мог попасть по мячу, будто слепой или колченогий.

Свисток; судья показал желтую карточку Женькиному приятелю Славику. Тот едва не заплакал, открыл было рот – но снова закрыл, потрусил прочь…

– От зараза, – бормотал тренер. – От зараза…

Вперед выдвинулся Женькин конкурент по команде – Витя. Ударил опасно – попал в штангу; мяч отлетел прямо к Женькиным ногам, но Женька растерялся, или оступился, или промахнулся, или и то и другое разом…

Мяч перешел к донетчанам.

Тренер молчал. Играл желваками.

Оля поднялась:

– Я к тренеру.

– Зачем?!

– Надо объяснить ему…

– Оля, ты что…

Но Ольга уже перелезла через невысокую железную оградку. Подошла к тренеру, стоявшему рядом на беговой дорожке; Диме, как и многим сидящим в первом ряду, было прекрасно слышно каждое слово.

– Он что, заболел? – раздраженно спросил тренер, обращаясь к Ольге. – У него гепатит, у вашего сына? Что с ним такое, черт побери?

– Мы едем в Америку, – сказала Оля. – Вы извините, он очень переживает…

– Не мешайте! Идет игра!

– …Что придется бросать команду, но мы выиграли грин-карту в лотерею, поэтому…

– Уйдите с поля! После игры… Да что они… Что?! – он обернулся к Оле.

– Мы едем в Америку, – с той же интонацией, как магнитофон, повторила она. – Всей семьей. Мы выиграли грин-карту в лотерею, у нас будет виза уже через неделю, а в июне мы улетаем в Нью-Йорк…

– Что?!

– В Нью-Йорк. Мы улетаем. Навсегда.

Некоторое время тренер молчал, забыв про игру, глядя на Олю так пристально, что Дима счел нужным встать и тоже перелезть через ограду.

Свидетели разговора оживленно переговаривались:

– Это Жени Шубина родители…

– Вот везет людям!

– Все, Шуба теперь на бейсбол переучится…

– Кла-асс…

– Что же он, – тихо и раздельно произнес тренер. – Что же он… Я же его в заявку включил на Прибалтику! И на Францию тоже!

– Вы простите, – сказал Дима как можно убедительнее. – Вы простите. Конечно, нам надо было… ему надо было…

– Что же он мне не сказал! – повысил голос тренер. – Я же его на игру поставил! Я же… с ним… на него…

– Простите, мы не хотели… для него это травма… вы нас поймите тоже…

Тренер смотрел на Диму, как на марсианина. Будто сквозь толстый слой льда.

– Вот что, папаша. Вы… уйдите с поля. Уйдите. Потому что…

Трибуна загудели сильнее; тренер обернулся, специально чтобы увидеть, как Женька наконец-то пробивает по воротам соперника, как долговязый вратарь донетчан выпрыгивает и отбивает мяч рукой.

Угловой.

Теперь Дима смотрел в коротко стриженый затылок тренера.

– Мы просим отнестись с пониманием, – сказала Оля. – Но, конечно, играть он больше не будет… То есть играть в «Динамо». Он в Америке будет играть… Он вас очень уважает, он вам напишет…

Тренер, не оборачиваясь, отмахнулся, как от мухи. Дима взял Олю под руку:

– Пойдем…

Женька устанавливал мяч на траве – и никак не мог установить.

* * *

Мяч не желал становиться, как надо. Долгую минуту Женька устанавливал его на отметке; в ушах бухала кровь.

Из штрафной площадки на него смотрели Славик, Витька, все свои пацаны, и при каждом сторожил донетчанин. На кого выбивать?

Они ждали.

Хлестко ударить по мячу. «Отпустить» ногу… Блохин тренировался с утяжеленным, мокрым мячом…

Сколько раз Женька прокручивал на видике черно-белые кадры – молодой Лобановский пробивает с углового свой знаменитый «сухой лист»!

Сейчас верзила-вратарь из Донецка выпрыгнет, как кошка, выхватит мяч из теплого, струящегося под солнцем воздуха, выбьет в поле – и шансы на победу в этой игре потихоньку стекут к нулю…

Хотя Женьку это, строго говоря, не должно интересовать. Результат этого матча… что он изменит в Женькиной судьбе?!

Он отошел. Примерился; побежал.

Удар получился звонкий, будто пнули тяжелый бубен. Мяч завертелся в воздухе, как волчок, как планета. Полетел прямо в руки вратарю – и вдруг изменил направление. Вильнул, уходя от чьей-то подставленной макушки, вывернулся, нырнул под верхнюю перекладину – и соскользнул в сетку, Женьке показалось, что он слышит этот специфический звук, хотя на таком расстоянии расслышать шелест мяча по сетке – затруднительно…

Несколько секунд стояла тишина. Оглядывались Женькины товарищи, недоумевали, где же мяч; удивлялся вратарь, глядя в сетку собственных ворот, столбами стояли защитники…

– Гол! Гол!! – закричали с трибуны, и тогда Женька побежал.

* * *

– Он забил! Ты видела, КАК он забил?! Ты видела?!

– С ума сошел, отпусти меня…

– Нет, ты видела?!

Шли последние минуты матча, судья то и дело смотрел на секундомер. Что-то кричал тренер донетчан; мальчишки устали, мяч катался через силу.

– Как он забил… Нет, это невозможно… Ты видела?!

– Видела, успокойся…

Грянул финальный свисток.

Вопили и прыгали пацаны из Женькиной команды, довольно переглядывались родители; понуро шли со стадиона донетчане. Женьку обнимали и хлопали по плечу, легонько толкали, подначивали; он не отвечал, и его оставили в покое. Команда уходила с поля, последним шел герой матча Шубин.

Тренер Олег Васильевич шагнул к нему навстречу:

– Значит так, я уже все знаю, такой подляны мне не делал еще ни один ученик за пятнадцать лет…

И осекся.

Женька молча плакал. На ресницах болтались слезы; он стыдился их, но не мог остановить. Хотел что-то сказать – но не мог, потому что у него перехватило горло.

– Ты… – пробормотал Олег Васильевич. – Это…

Женька отвернулся. Вытер лицо и без того мокрым рукавом футболки; расходились с трибуны зрители, ребята из АТЭКа волокли по траве снятую с ворот сетку, несли на плече выдернутые из земли угловые флажки – как на параде…

Дима и Оля стояли в отдалении, не зная, стоит ли подойти – или лучше не вмешиваться.

Женька молчал, глядя в землю.

На противоположном конце поля выскочил на траву чей-то пес в погоне за резиновым красно-синим мячиком.

– Я не хочу ехать, – сказал Женька, глядя тренеру в глаза. – Я не хочу ехать. Но я ничего не могу сделать… Я маленький.

Тренер чуть не поперхнулся. Оглянулся на Олю и Диму; развел руками:

– Ну что ты… Туда все хотят. Все будет в порядке… Удачи тебе… Чтобы все на новом месте было хорошо.

* * *

Девятнадцатого мая они получили свои визы.

Дима запомнил все как в угаре – длинная дорога в эту проклятую Варшаву, молоденький польский таможенник, который, узнав, что они едут за визой, рассмеялся и пожелал удачи…

Несколько очередей у посольства, фотограф, предлагавший услуги тем, кто не успел сфотографироваться… Сперва у них приняли документы, потом вызвали на интервью. Беседовали по-русски – через маленькое окошко; молодая приятная американка спрашивала, кто ждет их в Штатах, как и где они будут жить, где работать… Беседу завершила непривычная процедура клятвы: надо было поднять правую руку ладонью вперед и сказать «Да». Приятная собеседница очень напряглась в этот момент, видимо, у нее были особые инструкции относительно распознавания лгунов…

Говорят, по прибытии в Штаты, прямо в аэропорту, с них снимут отпечатки пальцев. К выходцам ОТСЮДА там относятся с подозрением: как если бы в колледж для преуспевающих, чистеньких, богатых детишек пустили трудного подростка с улицы. Разумеется, за ним глаз да глаз…

В пять часов того же дня им выдали визы.

Все трое не чувствовали ничего, кроме усталости; и, разумеется, красот Варшавы они так и не увидели.

* * *

Следующий месяц прошел в безумии, но в безумии теперь уже размеренном, вошедшем в колею, рациональном безумии, если так можно выразиться. Квартиру продали, вещи частью продали, частью сдали в комиссионки, частью роздали знакомым. Старая мебель, которую комиссионки не брали, переместилась к дяде Боре.

За неделю до отлета стало известно, что Женьку допустили до обслуживания матча «Динамо» с «Реалом». Прощальный жест тренера Олега Васильевича; впрочем, Женька отреагировал на него как-то подозрительно вяло.

Всю Женькину комнату занимал упакованный багаж – чемоданы и огромные полиэтиленовые сумки, в каких носят товар базарные торговцы. Димины вещи тоже были здесь, в общей куче; поверх вещей лежала скрипка в футляре, на ее вывоз пришлось оформлять специальное разрешение…

Все свои плакаты Женька аккуратно снял, частью раздарил, частью взял с собой. На голых стенах остался только постер – полупроглоченная цаплей лягушка душит своего палача…

«Никогда не сдавайся».

…Само собой получилось, что день накануне матча стал днем прощания. Приходили соседи – Ольга всем пыталась всучить какие-то вазочки, статуэтки, разрозненные чашки от разных сервизов. Приходили Олины сотрудники – пили на кухне водку, желали удачи, хлопали Диму по плечу.

Пришли и Димины коллеги из музыкальной школы. Принесли букет ромашек; охали и ахали, вспоминали знакомых, в разное время уехавших в Америку. И всем хорошо, у всех подрастают дети-американцы… А у некоторых уже и внуки… Конечно, жаль, что Дима уезжает, Дима хороший парень и прекрасный педагог, его будут вспоминать, без него будет грустно…

Пришли Олины родители и брат с женой.

Соседка с третьего этажа не умела сдержать жгучую зависть. Наблюдать за ней было одновременно забавно и печально.

– Знаете, нашим так трудно в Штатах устроиться на работу… – сетовала соседка с фальшивым, преувеличенным сочувствием. – Скорее всего, придется посуду мыть в ресторане или мусор вывозить… Вот у меня знакомая семья… он театральный закончил, подавал большие надежды как артист… Так вот он там устроился ванны чинить, и пока ехал в автобусе на работу, повторял про себя монолог дяди Вани…

Оля, улыбаясь, объясняла, что у нее работа уже есть, и неплохая, по специальности. И что у Димы работа тоже будет – посуду мыть ему вряд ли придется.

– Это же у вас все родственники тут остаются… – соседка сочувственно качала головой. – Наверное, заскучаете…

Оля объясняла, что она уже была в Штатах, что у нее полно знакомых в Нью-Йорке, в том числе лучшая подруга – Сима. И что родственников – отца, маму, брата и жену, и их ребенка – она перетащит в Штаты, как только устроится сама.

– Эти американцы – они такие жлобы, – говорила соседка, поджав губы. – Никакой духовности, никакой культуры. «Чи-из», зубы наружу, фальшивые эти улыбочки… Терпеть не могу.

Она говорила, а в глазах ее стояла тоска. Было совершенно ясно, что покажи ей хоть издали вожделенную визу – побежит в объятия жлобов-американцев, готовая хоть посуду мыть, хоть ванны чинить, если, конечно, эта дородная немолодая женщина умеет чинить ванны…

Разговор то и дело сворачивал на грин-карты и лотерею; Оля была центром компании. Всех интересовали подробности, всем хотелось попытать счастье.

– …в течение месяца, причем если твое письмо придет в первый день, но раньше двенадцати ноль-ноль, хоть на минуту раньше – его не примут… – охотно объясняла Оля.

– Что ты! Какой е-мейл! Только почта, и только обыкновенная почта, не заказное, не срочное – только обыкновенное… По американской почте… – удивлялась Оля чьей-то наивности.

– …Да что вы говорите! – то и дело восклицала завуч Диминой школы, пианистка.

– …обязательно. Обязательно напишу, как только устроимся. Конечно, это удобно… Я сразу дам знать, когда объявят очередной прием заявок… – щедро обещала Оля; в голосе ее проскальзывали вполне барские интонации.

– …говорят, что выигравшие заявки определяет компьютер совершенно случайно. Ну а верить или не верить – это уж наше дело, правда? – и Оля многозначительно усмехалась.

– …ерунда. Знаем мы эти случайные отборы, эти компьютеры… Дураков не берут, наверное? – весело спрашивала Олина коллега-журналистка.

– …образовательный ценз, – охотно делилась Оля. – Только с высшим образованием.

– Ну я и говорю! Здесь людей забесплатно выучили… И ведь лентяй не поедет, нет. Едут все сплошь активные, образованные, энергичные, вот как Оля… Вот вам и вся лотерея, – журналистка развивала собственное предположение.

– …Абсолютно реально, – продолжала Оля. – Анкету можно оформить и отправить самому, главное – узнать срок и точно выполнить все условия. Абсолютно реально!

Дима слонялся по квартире, как привидение.

– С Олиной энергией – она весь город в Штаты вывезет! – шутил полузнакомый молодой мужчина, Дима не раз видел его на телеэкране, в новостях.

– Если бы на Украину свалились с самолета пятьдесят миллионов грин-карт, – пошутил кто-то из соседей, – все бы скопом снялись с места и…

Дима вздрогнул.

– Я бы не поехала, – сказала молоденькая соседка с первого этажа. – У меня подруга три года с грин-картой живет. У нее в Штатах родители, брат, а она здесь живет. Не хочет.

– Да я бы и сам не поехал, – смутился Димин телезнакомый. – Это все так, шуточки…

Завистливая соседка с третьего этажа переменилась в лице, но ничего не сказала.

Бренькнул звонок. Пришел – совершенно не вовремя – новый хозяин квартиры. Новый хозяин жизни – шумный и бесцеремонный; привел с собой мастеров-строителей, и в квартире, и без того людной, сразу сделалось тесно, как в троллейбусе в час пик.

– Так. Полы… мда. Короче, все поменяем. Рассчитайте площадь… Вот эту стенку снести нафиг, здесь, короче, поставим ванну, в санузле должно быть просторно. Ну и обои… Подвесные потолки? А, смету ты мне, короче, потом составишь…

Рабочие что-то отмечали в блокнотах, замеряли длину стен, долго и придирчиво рассматривали старенький, видавший виды сортир, стучали в перекрытия… У Димы потихоньку приливала кровь к лицу. Как будто он продал на базаре собственную мать – и теперь смотрит, как ее ощупывают чужие грязные руки.

Он всегда был чуть-чуть сентиментален. Непозволительно… Это уже не его квартира, не его дом. Это труп его дома, распотрошенный труп…

Ерунда! Это всего лишь стены. Не стоит выдумывать всякую чушь. Это стены, и не очень уютные. Будут и лучше, и комфортнее, надо только немножко потерпеть…

На дверном косяке в прихожей сохранились карандашные отметки – когда-то мама отмечала Димин рост. А потом он сам отмечал фломастером, как месяц за месяцем растет Женька…

– А я за последние месяцы пять сэмэ прибавил, – сказал незаметно подошедший сын.

– Да ты что, – сказал Дима.

– Идем пить чай! – позвала появившаяся из кухни Оля. И обеими руками обняла одновременно Диму и Женьку: – Мальчишки! Какие вы у меня оба классные!

Оля была чуть пьяна, и немудрено – сегодня ей не однажды приходилось пить за счастливый переезд. И еще – она была опьянена азартом, она пребывала в кураже.

Олина мать, сухощавая маленькая женщина, улыбалась, стоя в дверях кухни:

– Ну вот, это другое дело… Когда все вместе…

– Жить-то вы будете вместе? – спросил телевизионный молодой человек. – В одной, ну, квартире?

– Конечно! – радостно заявила Оля, и Дима подумал, что хоть эту новость следовало скрыть от соседки с третьего этажа – теперь она совсем позеленеет от зависти.

– Слава Богу, – искренне обрадовался Олин отец.

– Все-таки есть на свете справедливость! – чуть патетично проговорила завуч Диминой школы, пианистка.

– Р-разрешите…

Небрежно отодвинув Диму, по узкому коридору прошли новый хозяин с рабочими. Вошли в Женькину комнату; Диме слышно было каждое слово.

– Так… Так. Ну и жлобские обои, это же надо было додуматься… Короче, развели тут срач…

У Димы подобрался живот. Он медленно двинулся по направлению к бывшей комнате сына; остановился на пороге.

– Столярку поменяем везде, – говорил новый хозяин, а рабочие строчили в блокнотах. – Да, короче, стеклопакеты… Что тут с окнами?

И новый хозяин одним движением оборвал с карниза старенькую штору с гномами – уже ветхую Женькину штору.

– Папа, – сказал за спиной Женька. – Мама звала чай пить…

Дима понял, что стоит, сжимая кулаки. Что ногти впились в ладони. Что кровь отхлынула от лица.

– Папа… Пошли!

В прихожей снова бренькнул звонок (двери на лестницу не закрывались, но каждый очередной гость считал своим долгом бренькнуть).

И сразу послышалось Олино радостное:

– А! Добрый день, добрый день! Заходите, не стесняйтесь… Дима, к тебе пришли!

– Я принесла ноты, – сказал тихий и неуверенный Оксанин голос. – Дмитрию Олеговичу…

Дима перевел дыхание.

– Да, да… Мы как раз послезавтра улетаем… Дима!

Он вышел в прихожую, позабыв о новом хозяине и о его строителях.

Вместо обычных джинсов и свитера на Оксане было летнее платье, длинное, совершенно преображающее фигуру; Дима не сразу понял, что изменилось в Оксанином лице, и только минуту спустя догадался – появилась косметика. Оксана подкрасила глаза и губы, макияж очень шел ей.

– А вы прекрасно выглядите, – все так же радостно сообщила Оля.

– Спасибо… – смутилась Оксана.

– Дима, – Оля улыбалась широкой покровительственной улыбкой. – Предложи… э-э-э… Оксане вина?

– Нет, спасибо, я ненадолго… – Оксана еще больше смутилась. – Я… вот.

Это был сборник «Юный скрипач», который Дима давал ей давным-давно и про который совершенно забыл.

– Как кстати, – сказал Дима через силу; возможно, Оксанин приход действительно оказался кстати. – Давайте, я дам вам телефон преподавательницы, которая будет с вами заниматься…

Оксана замялась:

– Мне не хотелось бы отбирать ваше время…

– Что вы! Это одна минута!

– Я прощаюсь, – сказала Оля. – Всего хорошего, Оксана.

– До свидания…

Оля вышла; скажи ей кто-нибудь, что чуть больше месяца назад она способна была ревновать Диму к молодому участковому врачу – совершенно искренне приняла бы за шутку.

Дима записал номер телефона в Оксанин блокнот. В какую-то секунду ему захотелось дописать что-то вроде пожелания, прощального напутствия «самой преданной своей ученице» – но в последний момент он удержался. Кто его знает, как это будет воспринято…

Оксана спрятала блокнот, даже не взглянув на запись. Дима был почти уверен, что она не позвонит преподавательнице; ему стало неловко.

– Спасибо. Я пойду? – спросила Оксана.

Дима заколебался. Вокруг ходили какие-то люди, переговаривались, ели бутерброды, курили прямо в комнатах… Входная дверь не закрывалась, из коридора тянуло сквозняком.

Он вдруг почувствовал себя чужим в собственной квартире. Настолько чужим, настолько лишним, что перехватило горло. Даже тогда, когда он ушел из дома, оставив здесь Олю и Женьку, чувство потери не было таким острым.

– Стоим, как на вокзале, – сказал он тихо.

Оксана кивнула.

Разговаривать было не о чем, но просто так сказать «До свидания» Дима почему-то не мог.

Он повертел в руках потрепанного «Юного скрипача»:

– Знаете что… Наверное, оставьте себе. Вам пригодится… А мне его тащить через океан…

– Спасибо, – сказала Оксана после паузы. – Может быть, дадите мне задание?

– Задание?

– Да, как обычно… – она бледно улыбнулась. – Правда, проверить его вы не сможете – но мне было бы приятно.

– Знаете что… – сказал Дима после паузы. – Идемте на балкон.

На балконе было не прибрано – валялись под ногами старые газеты, обрывки веревки, полиэтиленовые пакеты. Старая яблоня совала ветки чуть ли не в окно. Под балконом мяукал невесть откуда взявшийся кот.

– Вот, этот этюд на память, и этот… И эту пьесу разобрать, – он привычно ставил против названий карандашные «птички». – Хватит?

Оксана улыбнулась снова:

– Да. Спасибо.

Говорить было не о чем, но они все-таки стояли – молча, под аккомпанемент истеричного требовательного мява.

– Это всегда тяжело – переезд, – сказала наконец Оксана, будто желая его подбодрить. – Потом будет легче.

– У меня что, такой удрученный вид? – Дима через силу улыбнулся.

Оксана отвела глаза:

– Нет… Просто я знаю. Мне приходилось переезжать… Правда, всего лишь на другую улицу, но все равно страшно.

– Страшно?

(Мау! – орал кот. – Маау!)

– Ну, неприятно…

– Как у вас дела, Оксана? Как на работе?

– Ничего. Летом легче… может, в августе дадут пойти в отпуск.

– Поедете на море?

(Мау! Мау-ау-аау!)

– Нет, что вы… На огород…

– Я теперь, наверное, никогда не попаду в Крым, – сказал Дима.

– Зато попадете куда-нибудь получше, – улыбнулась Оксана. – Там океан…

– Да… Да заткнется он наконец?!

Дима перегнулся через перила; у плотно закрытой двери в подъезд вертелся серый, худой и грязный, в репьях, кот.

– Он хочет в дом, – сказала Оксана. – Кажется, дешевле будет его пустить…

Дима присмотрелся к коту; да, конечно, он сильно исхудал и вымазался, белое пятно на груди стало серым – но не узнать его, это пятно, было трудно.

– Дядя Боря! – позвал Дима.

Сосед был уже изрядно выпивши; не сразу понял, чего от него хотят, а перегнувшись через перила, едва не вывалился с балкона:

– Мур… зик! Мурзик!

Кот услышал. Поднял морду и посмотрел на балкон.

– Мурзик, – дядя Боря, кажется, слегка протрезвел. – Елки-палки… Это…

Шлепая по лестнице разношенными тапками, сосед сбежал вниз – и тут же бегом вернулся, причем облезлый кот несся, опережая его на полкорпуса. Уверенно подбежал к двери Бориной квартиры, встал на задние лапы и принялся когтями драть дерматин.

– Мурзик! – повторял Боря. – Мурзик, это ж надо! Откуда?!

Кот не обратил на него никакого внимания.

Боря распахнул дверь:

– Мурзик… Ну елки-палки… Димка! Я… Мурзька… дрянь такая серая… прибежал… Рая уже три месяца как за ним убивается… Три месяца! Из Ирпеня! Димка, колбасы тащи, у меня ж нет ничего, колбасы ему, докторской…

Кот шел по квартире, неторопливо и методично, как наступающая армия. Последовательно и подробно выявлял произошедшие за время его отсутствия изменения: обнюхал углы, урча, потерся о край тахты, о ножки стола, полез под тумбочку, под шкаф, собрал на себя чуть не всю пыль и паутину, потом принялся рыть лапами линолеум в коридоре – Боря спешно вытащил откуда-то огромную кювету для проявки фотографий, древнюю, бурую от реактивов. Торопливо изорвал подвернувшуюся под руки газету; кот торжественно сел в приготовленную таким образом кювету и справил нужду – под одобрительные охи-ахи гостей, набежавших из соседней квартиры.

– Это Рая, Борина жена, как уехала жить в Ирпень, так кота взяла с собой, – объясняла Диминым коллегам соседка с третьего этажа. – А кот вернулся…

Толпа прощающихся почти полностью переместилась к Боре – смотреть на героического кота. Коту тащили колбасу и кусочки сыра, йогурт в баночке, молоко в блюдце – скиталец ел все.

– А Рая переживает, – сообщила соседка с третьего этажа. – Райка его любила, как не знаю что, и он у Райки на подушке спал…

– Не трогаете его, он грязный, – говорила жена Олиного брата. – Он мог подцепить лишай, у него полно блох… Оля, обязательно руки помой…

– А вот это, за ухом, не лишай?

– Не, это шерсти клок выдранный. Кто-то выдрал по дороге…

– Бедное животное!

– Да нет, вполне нормально себя чувствует… Дай ему еще пожрать…

– Так вот, он Райку любил, а к Борьке сбежал.

– Он в свой дом сбежал… Коты – они такие паскудные…

– Ерунда! Вот у меня был один кот…

Дима вернулся к себе, вошел на опустевшую кухню; для чего-то полил чахлые цветы на подоконнике.

– Я пойду, – сказала неслышно подошедшая Оксана. – Ну, я пойду?

– До свидания, – помедлив, сказал Дима.

– До свидания, – шепотом отозвалась Оксана. – Только… – она запнулась.

– Что?

– Синдром кота, – она улыбнулась. – Не болейте. Счастливого пути.

Он пожал протянутую руку:

– Синдром…

– Не болейте, – повторила Оксана. – Счастливо.

Стоя на балконе, он смотрел, как она идет к троллейбусной остановке. А шла она необыкновенно прямо, по-королевски неторопливо, высоко подняв голову – как никогда раньше не ходила.

Мимо молодых мам с колясками…

Мимо развешенного на веревке белья…

Мимо малышей на детской площадке…

Не оглядываясь.

* * *

Они шли по городу.

На пешеходном (воскресенье!) Крещатике катались на скейтах и роликах мальчишки и девчонки. Гуляли влюбленные и пенсионеры; какие-то припанкованные подростки распивали пиво, поблескивая донышками банок. Малыши несли на палочках шарики, как когда-то на первомайской демонстрации, только вместо голубя мира – теперь на шариках белел значок «Мак-Дональдса». Из многих динамиков доносилась музыка, и сливаясь, ее потоки образовывали неповторимый звуковой коктейль.

Они шли рядом – Дима, Оля, Женька. Картинки пешеходного Крещатика проворачивались перед их глазами, создавая странный «эффект отсутствия». Как будто они смотрят на свой город издалека, сквозь толстое стекло. Так бывает в последний день на море – тебя уже не интересует прогноз погоды на завтра, потому что завтра тебя здесь не будет. Потом, дома, ты положишь под стекло фотографии с этим днем, зафиксированным, засушенным, будто бабочка в коллекции, будто цветок между страницами книги. И будешь вспоминать с ностальгией… А пока ты еще здесь, и ностальгии нет, есть только отстраненность.

Оля положила пригоршню мелочи на ладонь маленькой тихой старушке в белом-белом платке.

И они пошли дальше.

В музыкальную кашу, в общий галдеж добавился новый ингредиент – мрачноватый, размеренный звук барабана. Никак не сочетаясь с расслабленной воскресной обстановкой, на Крещатик вышла колонна людей в черной униформе; перед колонной два мужика в шароварах несли огромный барабан. Над головами идущих колыхалась хоругвь, а замыкали процессию женщина в национальном наряде и маленькая девочка – тоже в вышиванке и в веночке.

Роллеры уступили место колонне – и тут же снова заняли всю ширину улицы; звук барабана удалялся, растворяясь в шуме этого странного дня. Дима, Оля и Женька пошли дальше.

Перед Софийским собором висело солнце; Дима прищурился. Он так и не успел сходить и посмотреть на экзотическую бытовую фреску – «Киевляне играют в мяч»… А когда-то он окажется здесь в следующий раз? И вспомнит ли, и сохранится ли фреска?

У входа в Михайловский Златоверхий кучковались пожилые немцы – ухоженные бодрые бабульки и дедульки, человек двадцать. Глазели на аляповатую роспись-новодел; Шубины прошли мимо.

На Андреевском торговали сувенирами; толпа расступалась перед гурьбой молодых людей – ролевиков в кольчугах и с огромными деревянными мечами. Ребята звали друг друга странными звучными именами; эльфы, подумал Дима.

Он тоже любил Толкина. Правда, не до такой степени.

В переходе торговали с пола каким угодно товаром – расческами, книгами, яблоками; Шубины миновали Речной вокзал и остановились возле парапета над Днепром. Отсюда видны были чуть ли не все мосты города, сейчас они были подкрашены закатом, и заходящее солнце отражалось в далеких окнах на Левом берегу…

Зазывал покататься прогулочный теплоходик – часовая речная прогулка; не сговариваясь, Дима, Оля и Женька направились к кассам.

…Плыли мимо знакомые берега. Хрипел динамик, развлекая пассажиров нестерпимой для слуха музыкой.

Дима, Оля и Женька стояли у борта.

* * *

В свете этих прожекторов каждый предмет имеет четыре тени. Четыре фасеточных солнца висели над Республиканским стадионом, четыре светящихся грозди.

Стадион был единым живым существом. По трибунам прокатывались волны, а значит, что и Оля с Димой, и сумасшедшие фанаты с размалеванными лицами, и Президент в своей ложе, и президентская охрана, и все, кто пришел сегодня посмотреть на матч, жили в одном ритме, ловили ритм друг друга, в этом единении множества разных людей было что-то низменное и одновременно захватывающее, потому что нет такой силы, которая могла бы объединить и Диму, и Олю, и этих орущих фанов, и крупного чиновника в привилегированном секторе, и демобилизованного солдата, и всех их, разных и разобщенных, но болеющих за одну команду, болеющих так искренне и темпераментно, как будто судьбы мира зависят оттого, попадет ли пестрый мяч в большую деревянную раму и забьется ли в сетке, как пойманная рыбина, переменится ли счет на табло, и запрыгают ли от счастья парни в динамовской форме, редко кому выпадает в жизни такое самозабвенное счастье. Разве что первая любовь и первое свидание, разве что рождение первенца, разве что поступление в вымечтанный, выстраданный институт… Но не со всеми и не для всех, не каждый способен испытывать эмоцию такой силы, какая исходит от человека, только что забившего важный гол. Такое счастье… и такая боль – вынимать мяч из собственных ворот. Пожимать плечами, всем своим видом показывать стадиону, что ты сам не знаешь, как это произошло. Что это судьба, или это случайность, что пропади оно все пропадом, и что надо отыгрываться…

Оля смотрела чуть скептически – как подросток, оказавшийся среди малышей на новогодней ёлке и через силу подыгрывающий Деду Морозу – не потому, что это интересно, а просто из вежливости. Но Оля держала Диму за руку – а значит, сама того не желая, подключена была к общему действу; Дима держал за руку незнакомого парня в «Динамовском» шарфике, а парень держал за руку свою девушку, а девушка… и так далее, весь стадион держался за руки, время от времени пропуская по живым цепям импульсы-волны, а там, внизу, у кромки поля, почти неузнаваемый с такой высоты, Женька ждал мгновения, чтобы подать на поле улетевший мяч.

А совсем неподалеку под стеклянным тентом, похожим на автобусную остановку, неподвижно сидел человек, превративший футбол в искусство. Сидел безучастной скифской бабой, спрятав под забралом равнодушия все свои страсти и весь свой темперамент. И Женька нет-нет, да и оглядывался на него…

Дима сжимал холодную Олину ладонь. Ему хотелось, чтобы и она почувствовала азарт сегодняшнего матча.

Оля вежливо улыбалась.

* * *

«И пораженья от победы ты сам не должен отличать…»

Он прав, этот Пастернак. Наверное, хороший был футболист.

Люди шли по вечернему городу. Хрипели горны, дудели дуделки, трещали трещотки; фаны шли, завернувшись в желто-голубые знамена, как в банные полотенца, потому что это был теплый, душный, летний вечер.

«И пораженья от победы…»

– Что с тобой, Дима? – обеспокоено спросила Оля.

Он не понимал, почему она так спросила. Ему казалось, что с ним – ничего. Наоборот – ему легче, чем вчера, и намного легче, чем позавчера…

Стихали горны и трещотки. Люди шли, держась за руки; над улицей плыло звездное небо, бледное из-за света фонарей.

Женька шел рядом. Сегодня после матча он был как зомби, этот Женька. Его приходилось тащить, уводить со стадиона, вести за руку, как младенца; он, казалось, не замечал этого. Для него матч еще не кончился…

Они шли и шли, и не сворачивали к метро, толпа становилась все реже; в какую-то минуту Диме показалось, что стекло, все эти дни отделявшее его от города, треснуло, разошлось, осыпалось осколками.

И в этот лопнувший иллюминатор хлынул звездный теплый вечер.

Город не станет бежать за автобусом, как добрый привязчивый пес с турбазы. Но городу, как и псу, трудно что-либо объяснить.

Оля говорила и говорила; Дима слышал обрывки ее фраз. О том, что жизнь их только начинается, что скоро они вот так же будут гулять по вечернему Нью-Йорку, что это феерическое зрелище, что, когда они вернутся сюда погостить, им будет с чем сравнить…

– Да что с тобой, Димыч?!

Кажется, он начинал понимать, что с ним.

Осознание ошибки. Не такой, которую можно исправить красными чернилами, и даже не такой, которую можно исправить в ЗАГСе, аннулировав штамп о браке…

Они шли по Крещатику, но Дима не видел Крещатика за светящимися рекламными щитам. А на щитах – на всех – почти взрослый десятиклассник нес на плече первоклашку с бантами в полголовы, с колокольчиком в маленькой руке…

– Димка, ты какой-то не такой сегодня…

Он, не глядя, кивнул.

Как пелось в фильме о приключениях Электроника, «своими руками судьбу свою делай».

А если делаешь чужими – не обессудь… Правда, роль жертвы обстоятельств имеет и свои плюсы. В любой момент можно сказать – так я и думал. Что я мог поделать?

Когда-то мама пыталась устроить Димино счастье. Потому что профессия врача – это стабильно и уважаемо… Во всяком случае в те годы было так. Тогда он нашел в себе и силы и нашел в себе наглость поступить наперекор… Он был молодой, считал себя сильным…

С тех пор многое изменилось.

…Миновали Площадь Независимости. Молча, не сговариваясь, свернули к Владимирской горке.

На фасаде филармонии лежал тёплый желтый свет.

В аллеях было темно, зато Владимир высился под лучами прожекторов, и у балюстрады стояли, попарно обнявшись, штук шесть романтичных влюбленных.

– Димка… посмотри на меня?

Он посмотрел.

– С тобой все в порядке?

Он кивнул; у него все сильнее кружилась голова. Все смутные ощущения последних недель сложились, как кусочки головоломки-»паззла», и получившаяся картинка пугала. Когда-то школьником, впервые увидев карманный калькулятор, он попытался обмануть хитрую машинку и попросил ее поделить что-то там на ноль. Error, укоризненно ответил калькулятор.

Причем здесь это воспоминание? Да ни при чем.

Error, мигала красная лампочка в глубинах сознания, ошибка, error…

От камня тянуло теплом. Хотелось прислониться к нему, а лучше – лечь, закрыть глаза, ни о чем не думать; не думать – не получалось. Он смотрел на Олю, как она курит, как с наслаждением затягивается, и с ужасом понимал, что между ним и этой женщиной уже лежит океан, уже давно лежит, а может быть, лежал всегда… И ЭТОТ океан не переплыть, не перелететь, она уже – там, он навсегда – здесь… А кто из них до смерти будет чужаком и эмигрантом – решит завтрашний авиарейс…

Над городом плыл самолет. Правое крыло – зеленый огонек. Левое – красный. И подмигивающий желтый глаз. Кто-то уже улетал, кто-то уже сделал свой выбор…

Олина сигарета казалась в полутьме пульсирующим пурпурным угольком. Справа и слева горели вдоль балюстрады такие же огоньки: романтичные влюбленные курили.

Оля вздохнула, стряхивая пепел:

– Ну вот, мальчишки… Запомните его таким. Мы, конечно, еще вернемся, может быть, скоро… в гости. Но на всякий случай – запомните. Мало ли…

Женькина ледяная рука выскользнула из Диминой ладони.

Сын медленно отошел в сторону, в темноту.

Оля загасила окурок о балюстраду; во всем мире было тихо, только еле слышно гудел уходящий за горизонт самолет.

Дима подумал, что лучше бы стекло, окружавшее его последние дни, удержалось и не треснуло. Лучше бы оно не впускало в трещину ни этот вечер, ни эти огни, ни этот самолет. Он наверняка бы осознал ошибку – но не сейчас, когда еще можно все изменить. Потом он вспомнит этот вечер; ТАМ он будет несчастлив, и, что самое страшное, Женька будет несчастлив тоже. И вот он вспомнит этот вечер и поймет – все можно было изменить…

И не захочет жить.

Он тряхнул головой.

– Что с тобой? – спросила Оля.

ОНА будет счастлива.

Коту не ужиться с собакой.

– Да что с тобой, Дима?!

Он хотел ответить – и тут увидел Женьку.

Их сын стоял в нескольких шагах, у балюстрады; курил, неумело затягиваясь, кашляя и затягиваясь снова. Глаза его странно блестели – может быть, от первой закуренной сигареты…

Женька смотрел вниз, на Днепр, на мосты, на огни.

Оля хотела что-то сказать, уже открыла рот…

И осеклась.

Женька молчал. Курил, глотая попеременно дым и слезы; Дима понял, ЧТО именно сейчас, сию секунду, чувствует его сын.

– Женька, ты… Брось… ты что…

– Он уже взрослый, – стеклянным голосом сказала Оля… Ольга. – Я в его возрасте уже закурила…

Женька не посмотрел на нее.

Дима подошел к сыну. Встал рядом – и увидел, как вырос Женька за последние месяцы. Вытянулся. Стал шире в плечах.

– Женька…

Молчание.

Господи, да что же делать?! Он проявил слабость, он дал втянуть себя в эту гонку, в чужую, чуждую ему игру, и ведь для его сына эта игра тоже никогда не станет своей! Он будет сыт, одет, пристроен… Несчастен.

Что делать?!

– Ничего, – сказал сын сдавленным тусклым голосом. – Я просто… что «Динамо» проиграло… я… в порядке. Все…

Все.

Аэропорт, таможенники, чемоданы и сумки… Заграничные паспорта… Визы… Спокойный и свободный мир между контролем и посадкой, мир «дьюти фри», где пахнет кофе и духами…

«Объявляется посадка»…

Дима вытащил из внутреннего кармана авиабилет в ярком конвертике.

Вытряхнул на балюстраду несколько листков, скрепленных скрепкой.

Вырвал оранжевый листок – мелькнули номер рейса, номер места, еще какая-то подробная доброжелательная чушь.

Спокойно, аккуратно сложил маленький самолетик…

Он не должен был лететь, этот самолет. Слишком узенький клочок бумаги, слишком малая площадь крыла.

Но он полетел.

Поймал восходящий поток – и полетел не вниз, а вверх. К Владимиру с его крестом, над верхушками деревьев, над Днепром…

«Пристегните ремни»…

Ольга открывала и закрывала рот – как будто разом растеряла все обидные слова для обозначения умственно неполноценных.

Женька вдруг улыбнулся.

Дима удивленно на него глянул – его сын смеялся. Облегченно, радостно, будто сбросив тяжелую ношу; сын смотрел на него так…

В последний раз Женька смотрел так на папу лет десять тому назад.

Женька смотрел на Диму, как смотрел бы на Лобановского.

Нет… пожалуй, нет.

Как на отца.

Огромная тяжесть, гора, ледяной горб, наросший на Димину спину в последние несколько лет, отвалился и истаял. Он видел белое, застывшее лицо жены – но, преодолевая горечь, улыбался, глядя, как кружит в воздушных потоках маленький самолетик.

Все правильно.

Теперь все будет хорошо.

* * *

Самолет заложил вираж и пошел набирать высоту.

Они сидели в самолете – вдвоем, а рядом было пустое кресло.

«Я люблю мой город не за то, что ему почти две тысячи лет, и не за то, что он красивый… Мало ли красивого на свете…»

Под крылом лежала земля в лоскутках полей.

«Я люблю мой город не за то, что я здесь родился… Мало ли кто где рождается…»

Потом наползли облака, и земля пропала из виду.

«Я люблю мой город… да не знаю, за что его люблю. Вот устрою маму… чтобы у нее все было в порядке… И вернусь к тебе».

Конец

Баскетбол

* * *

– Это Саша, – сказал тот, что стоял у Антона за левым плечом.

Саша был двухметровым тощим парнем в линялой желтой майке с цифрой «девять» на животе.

– А это Людовик.

Людовик сидел на камушке в тени покосившегося забора. Очки в тоненькой гнутой оправе то и дело съезжали ему на нос, и он время от времени вскидывал голову, забрасывая их обратно. Антон не мог отвести глаз от этих очков – его будто тянули за взгляд, как за ниточку. Людовик усмехнулся и подмигнул сквозь мутное стекло, и от этой усмешки и этого подмигивания у Антона мороз продрал по коже.

– …А это мяч.

Оранжевый мяч звонко подпрыгнул, и Антон машинально поймал его. Ощутил пупырышки на резиновой поверхности – знакомое прикосновение, сразу напомнившее о хорошем. Что-то из давнего славного времени.

– Саша у нас играет с Людовиком, а ты будешь играть со мной, – тот, что стоял у Антона за спиной, вышел наконец на свет. Поднял голову, взглянул, щурясь, на небо:

– Ну и пекло сегодня… Ну, идем.

Он назывался Мэлом, был невысок – во всяком случае, в сравнении с Антоном и Сашей. Носил оранжевую футболку с желто-бирюзовым рисунком на груди: натюрморт из двух груш и неестественно синей сливы. Его джинсы были подвернуты до щиколоток и открывали взгляду огромные белые кроссовки.

– А вот наше поле. Нравится?

Баскетбольная площадка была полностью покрыта снегом. Снег – слой толщиной в палец – подтаял и застыл, и это было неприятно, потому что сверху жгло невидимое, но от этого не менее злое солнце. А снег лежал.

– Вот, ребятки, – Мэл улыбнулся, от его улыбки Антону стало почему-то спокойнее. – Разминайтесь, пристреливайтесь, а мы с Людовиком посмотрим… Давай, Антоша, смелее.

Нет ничего более странного, чем играть в баскетбол на утоптанном снегу. Время от времени кроссовки скользили; долговязый Саша позволил Антону немного постучать мячом, пробежаться, несколько раз бросить со штрафной в кольцо – а потом они встали на центре, лицом к лицу.

Саша взялся отбирать у Антона мяч, и почти сразу отобрал. И рванул к кольцу – Антон не поспевал за ним; бросок – мяч забился в сетке. Саша нервно улыбнулся, потом оглянулся зачем-то на Людовика и Мэла, молча сидящих в тени:

– А ну, давай еще…

Они кружили по площадке, забыв про снег под ногами и невидимое солнце над головой. Саша был, по всей видимости, профессионал; Антон готов был прервать игру, опустить руки и сдаться.

В какой-то момент Сашино лицо оказалось очень близко, Антон услышал едкий запах пота и сбивчивые слова:

– Сачкуешь… Играй! Он же смотрит! Играй, сука!..

Антон обозлился. Раскрыл Сашу обманным движением, наконец-то отобрал мяч, повел по ледяному полю, и с каждым ударом о белый спекшийся снег к нему возвращались и навыки, и рефлексы, и радость Игры.

Он даже успел удивиться.

Чужое дыхание за спиной; Антон крутанулся, обвел Сашу и бросил мяч в кольцо – так яблоко кладут в корзину. Оранжевый шар проскользнул с сетку, будто намазанный маслом.

Со стороны зрителей донеслось несколько хлопков. Антон обернулся; Мэл аплодировал. Людовик усмехался, поблескивая стеклами очков.

– Молодец, – сказал Саша. Его волосы сосульками прилипли к вискам. – Давай еще…

И они играли еще. Саша забросил два мяча, Антон три, причем один из них – почти с середины поля. И всякий раз, когда Сашино лицо оказывалось рядом, Антон слышал сбивчивое:

– Играй… Не филонь…

Наконец мяч, отскочив от Сашиного колена, укатился прямо под ноги зрителям. Людовик придержал его остроносым ботинком, посмотрел на Мэла, перевел взгляд на остановившихся в пяти шагах Антона и Сашу.

– Ступайте, ребята, – сказал Мэл. – Антон, познакомься с командой.

Саша пошел впереди, Антон следом. Обогнули деревянный забор; Антон с трудом удерживался, чтобы не обернуться на Мэла с Людовиком, по-прежнему сидящих в полосатой тени неплотно пригнанных досок.

Саша облизнул губы:

– Ты… Хорошо играешь. Только не сачкуй. Тут один был до тебя… Играй, короче, только в полную силу. Понял?

– А я и играю в полную, – сказал Антон. – Просто я…

– Никого не интересует, – сказал Саша. – Если тебе хоть здесь повезло, так и отрабатывай… Ты мастер?

– Не успел, – сказал Антон. – Кандидат.

– Мэл никого ниже мастера не берет, – сказал Саша. – Видать, ты очень-таки фартовый. Пруха тебе… Только не трясись. Тут еще неплохо – если привыкнешь.

Антон оглянулся. Рядом, метрах в десяти, двумя тесными группками стояли парни – из тех, чьи головы обычно плывут над толпой. Четверо в желтых майках и четверо – в зеленых. Один, наголо стриженый, держал зеленую майку в руках.

– Привет, – сказал стриженый. – Это твоя.

– Антон, – сказал Антон, протягивая руку.

– Вова, – сказал стриженый.

У них у всех были влажные ладони. И крепкие, без задней мысли, пожатия.

– Артур…

– Игорь…

– Костя…

Саша кивнул своим. И те тоже подошли знакомиться:

– Олег…

– Славик…

– Я тоже Славик…

– Дима…

Все они стояли, переминаясь с ноги на ногу. Смотрели, как Антон стягивает белую футболку, как надевает зеленую майку, пахнущую… чем?

– Значит, вместе будем играть, – сказал Вова, и видно было, что ему неловко.

– Ага, – сказал Антон.

– Ты за кого играл?

– За юношеский «Зенит»…

– Как за юношеский?

– Так… Я кандидат… Мастера не успел получить…

Парни в зеленом переглянулись.

– Он классно играет, – сказал Саша. – Мэл же его взял.

– Ну да, – сразу согласился Вова. Как показалось Антону, с облегчением.

– Пошли, – сказал Саша. – Уже пора.

Антону показалось, что прошло всего две минуты с того момента как Людовик сказал «Ладно, ребята, идите»…

И Людовик, и Мэл сидели все там же. В тени забора.

– Готовы? – Мэл улыбнулся. У него была хорошая, искренняя улыбка; Антону сразу стало легче, он несмело улыбнулся в ответ:

– Мы же… а тренировка? Комбинации?

– Мы будем играть игроками, а не комбинациями, – серьезно сказал Мэл. – Я буду помогать вам, Людовик – им… Фолить не надо, грубо играть не надо, свисток слушать надо, а в остальном – сам все увидишь, – и Мэл кивнул, давая понять, что время разговоров прошло.

– Будешь играть в связке со мной в нападении, – шепотом сказал Вова.

– Но мы же не тренировались, – робко возразил Антон.

Вова насупился:

– А ты разуй глаза и следи за игрой. Я пойду в проход и вытащу твоего защитника на себя, а потом отдам тебе пас за голову, а ты тогда вколачивай сверху…

Людовик подобрал губы и свистнул. Взлетел мяч; команда Людовика рванула в атаку сильно и слажено. Антон на секунду растерялся – Вова толкнул его в спину, выкрикнул что-то непечатное, тогда Антона будто включили: он увидел мяч, бьющий в наст под широкой ладонью парня с цифрой «пять» на желтой майке, потом увидел Сашу, который ожидал передачи, а потом увидел всю игру – колесики и шестеренки, готовые зацепиться одна за другую, и вот механизм команды соперников приходит в движение, и вот уже Саша атакует кольцо, которое защищают, кажется, Костя с Игорем…

Бросок сорвался. Костя перехватил мяч, отдал передачу Игорю, а тот – Артуру; Антона перекрывал защитник с номером «шесть» на майке, Антон не помнил его имени. Следовало избавиться от опеки как можно скорее; Вова ждал паса, и Артур отдал ему пас, но Саша – это был Саша! – выпрыгнул и перехватил мяч, и понесся к кольцу, танцуя, обводя защитников, отдал пас кому-то из своих и получил ответную передачу, снова выпрыгнул…

Боковым зрением Антон видел, как Мэл взмахнул рукой. Круглый камень величиной с куриное яйцо ударил Сашу в затылок; мяч отскочил от кольца. Саша упал, выбросив вперед длинные мосластые руки.

– Ноль-ноль, – спокойно сказал Мэл.

Антон уже был рядом с Сашей и видел, как закатившиеся было глаза вернулись на место. Антон протянул руку, но Саша поднялся без его помощи, хотя и с трудом. Выпрямился; носком кроссовка отшвырнул камень с поля. Осторожно потрогал затылок.

– Не стой! – раздраженно бросил Антону. – Играй…

Антон удивленно обернулся на Мэла.

– Играй, Антоша, – мягко сказал тот. – Ничего страшного.

Антон оглядывался, ища взгляды товарищей по команде. Кто-то отворачивался. Кто-то ухмылялся.

Мяч снова был в игре. Команда противников почти сразу провела удачную комбинацию, выведя на бросок одного из Славиков, но тот промахнулся.

Игра есть игра; сквозь потрясение и сквозь звон в ушах к Антону понемногу возвращалось ощущение поля, мяча, команды. Он начинал понимать Вову, мысленно достраивать победную комбинацию; он ввязался в борьбу за мяч, отобрал и отдал точную передачу Косте, получил ответную передачу и тут же отдал мяч Вове. Вова снова пошел в прорыв, ему удалось-таки увлечь за собой Антонова защитника, Антон открылся, Вова отдал пас, и Антон впервые с начала игры ощутил настоящий кураж. Рванул, чтобы заколотить мяч сверху…

Он успел увидеть, что мяч в кольце. И тут же – с опозданием – пришла боль; из Антонова плеча торчал маленький дротик, похожий на швейную иголку с головкой, одетой в шелковый парик.

Преодолевая темноту перед глазами, Антон вырвал иглу. Крови было немного, и она тут же запеклась.

Кто-то аплодировал. Мяч, только что побывавший в кольце, укатился за поле.

– Два-ноль, – удовлетворенно сказал Мэл. – Блестяще, Тоша.

Антон растеряно огляделся.

– Играй, – быстро сказал Вова.

Антон непонимающе взглянул на Мэла.

– Хватит помнить об этой царапине, – сказал Мэл. – Ты же забросил! Мы ведем два-ноль. Давай закрепим преимущество?

Игра началась снова, но Антон уже не понимал ее. Был наблюдателем. Видел, как «желтые» рвутся к кольцу, какое ожесточенное сопротивление оказывают «зеленые»; видел, как Вова орет на Игоря. Видел, как Олег идет в атаку, выпрыгивает на линии штрафных для броска – но вместо того, чтобы атаковать корзину, дает красивую передачу Саше, который к тому времени освободился от опеки. Саша взметнулся над кольцом – в эту секунду железный шарик, подшипник от какого-нибудь гигантского колеса, ударил его в висок.

Мяч прокатился по ободу корзины – но внутрь так и не попал, свалился снаружи; кто-то – Людовик! – разочарованно выругался.

– По-прежнему два-ноль, – удовлетворенно сообщил Мэл.

Саша поднялся с подмерзшего снега. Слепо огляделся. Скользнул взглядом по Антону, но не увидел его.

– И снова мяч в игру, – сказал Мэл. – Что с тобой, Тоша?

Антон молчал. Смотрел, как Саша бредет по площадке – по-прежнему вслепую. Как будто перед глазами у него до сих пор темно.

– Что с тобой, Антон? Идет игра…

– Но я так не могу, – сказал Антон.

Людовик усмехнулся. Резко запрокинул голову, водворяя на место очочки. Тряхнул длинными тусклыми волосами.

Мэл поднял брови:

– А через «не могу»? Как тебе мама в детстве говорила, когда ты отказывался от каши?

Слово «мама» было, как скрип железа по стеклу. Антон дернулся; Мэл кротко улыбался и смотрел ему в глаза.

Тогда Антону – снова – захотелось спрятаться. И от этого взгляда, и от слова «мама», и от всего. Он подобрал мяч; где-то внутри его крепло знание, что спрятаться можно в игре. Ему захотелось забросить оранжевый шар в кольцо – захотелось с такой силой, как хочется иногда почесать зудящий комариный укус.

Вперед. Стук мяча о мерзлый снег. Вова понял его сразу же – отличный он разыгрывающий, Вова. Передача, еще передача, обманное движение; рывок, обводка, прыжок…

Что-то ударило Антона сзади. Он споткнулся и упал, растянувшись на снегу; он не чувствовал тела и не мог видеть своей спины, но откуда-то знал, что прямо из середины ее точит сейчас рукоятка тяжелого метательного ножа, что это конец, что это несправедливо, и подло, однако жестокая игра наконец-то закончена…

– Четыре-ноль, – донеслось издалека и сверху.

– Это только начало, – донеслось в ответ.

– Хорошее начало… Ты видишь, Лю, я был прав.

– Продолжаем…

– Продолжаем…

– …аем…

Антон закрыл глаза, ожидая, пока назойливое эхо в ушах не стихнет совсем. Пока не настанет окончательная тишина.

– Что ты разлегся? – носок ботинка несильно ткнул его под ребра. – Вставай…

И Антон почувствовал, как из спины у него – вжик! – с усилием выдернули нож.

– Вставай-вставай… Поднимайся.

Его взяли за майку и потянули вверх; он понял, что снова может двигать руками и ногами. Что спина глухо болит, будто по ней ударили сгоряча древком лопаты. Был такой случай когда-то в деревне, сосед очень обиделся за обобранное вишневое дерево и…

Деревня? Сосед?

Он встал на четвереньки. Потом сел на корточки; Людовик стоял рядом, вытирал нож о штанину, насмешливые, но не злые глаза поблескивали из-под мутных стекол:

– Удачно тебя Мэл подобрал… Упрямый ты. Играем дальше?

– Сейчас? – тихо спросил Антон. И сам услышал, каким жалобным получился вопрос.

– Ну что, пусть отдохнет? – донесся откуда-то издалека голос Мэла.

Антон через силу выпрямился.

– Ладно, – усмехнулся Людовик. – Ступайте, ребята, в душевую.

* * *

Стены душевой были облицованы белой кафельной плиткой. Кое-где вместо выпавших кафельных квадратов темнели пустые бетонные четырехугольники; на потолке набрякали тяжелые капли, а из душа – пластмассового распылителя на высокой никелированной трубе – широким веером хлестала горячая, очень горячая вода. Антон попытался покрутить вентиль – тщетно; температура воды не регулировалась.

Ребята стояли, запрокинув головы, подставив лбы обжигающим потокам. Сейчас на них не было футболок, и Антон не мог различить, где свои, а где чужие. Где игроки Мэла, а где – Людовика.

Душевая была просторная. Кранов хватало на всех. Случайно – или не случайно – Антон выбрал себе душ напротив кабинки Саши.

Из всех этих ребят Саша – соперник – был ему ближе всего. Может быть потому, что именно Саша был первым, кого он встретил?

– Становись под струю сразу, – сказал Саша глядя, как Антон пытается остудить воду в ладонях. – Привыкнешь. Это все-таки не кипяток.

– Да? – неуверенно спросил Антон.

– Послушай меня, – сказал Саша. – Иди сразу под душ.

Антон послушался. В первую минуту было нестерпимо, но потом – очень быстро – он действительно привык. Только морщился.

– Ты – почему? – спросил Саша, глядя в сырой потолок. Щеки его были очень бледными для человека, стоящего под горячей водой.

Антон решил промолчать.

– Я в армии, – сказал Саша. – Меня эти козлы… Ну, не важно. Короче говоря, я в армии, а ты? Тоже?

– Я в армии не был, – сказал Антон. – Я в институт…

– Так ты на гражданке? – удивился Саша. – А с чего?

Антон сделал вид, что не слышит.

– Я думал, что мне будет как бы послабление, – задумчиво сказал Саша. – Через этих козлов. Оказалось – ни фига. Просто мне повезло, что Людовик искал баскетболиста. А то загремел бы на общих основаниях…

– Как это – на общих основаниях? – спросил Антон.

Саша поежился под горячим душем:

– Хрен его знает. Я думаю, что это хуже, чем здесь… Сильно хуже. Тот парень, который играл с Мэлом раньше – он теперь на общих основаниях.

– Ты меня почему сукой обзывал? – спросил Антон.

Саша покосился недобро:

– А ты не понял, с понтом дела… Если бы ты так дальше играл, как в первые десять минут – тебя бы уже здесь не было. Было бы тебе совсем другое.

Хлестала из душей вода. Лаково поблескивала кафельная плитка.

– А тебе-то что? – спросил Антон.

Саша вздохнул:

– Люди друг друга поддерживать должны…

Рядом переговаривались другие ребята. Их голоса странно, по-птичьи звучали под мокрыми сводами.

– Да, – сказал Антон, чтобы прервать молчание.

– Вот прикинь, – сказал Саша, потирая ладонями плечи. – Если бы даже кто-то из тех козлов здесь вот оказался… Я бы и то ему добра желал. Вот честно.

– А что тот парень сделал? – тихо спросил Антон. – Который на моем месте играл?

– Филонил, – нехотя сказал Саша. – А может, не филонил. Может, характер такой. И он ведь мастер был, международного класса… Мэл сказал, что он игру не любил. Игру любить – это значит… Вот ты сегодня дважды забросил. А я лопухнулся два раза. Еще пару раз лопухнусь – и тоже на общих основаниях пойду…

– Нет, – быстро сказал Антон.

Саша пожал плечами:

– Нет… Потому что в следующий раз я не лопухнусь.

– Как можно любить эту игру? – шепотом спросил Антон.

Саша невесело усмехнулся:

– Игра – она игра и есть… Я со школы в баскетболе. С первого класса. Так, думал, и буду всю жизнь в баскетболе… А вот с армией… Я в команде ЦСКА не удержался… Тренер там был один, скотина. И пустили меня… Тоже на общих основаниях, – Саша вздохнул. – Вот… А ты, если рассказывать не хочешь – так я же не пристаю. Я так просто… Поговорить.

Антон выгнулся, пытаясь дотянуться до середины спины. До того места, куда вошел нож; ничего не было. На ощупь – совершенно гладкая кожа.

– Это поначалу жутко, – сказал Саша. – А потом – ничего… Втягиваешься. Главное – ни о чем не думать. Вот Вовка ваш. У Мэла нападающие меняются, как у младенца памперсы… А Вовка держится. И ты держись…

Журчала вода.

– Что сейчас? – спросил Антон.

– Играть.

– Снова? А…

– Времени-то нет, – сказал Саша как-то очень печально. – Самое неприятное… Времени здесь нет. Ни утра, ни ночи… Ничего. Площадка и душ. И все. И, если Людовик позволит – посидеть в тенечке… Но тебе надо у Мэла спрашиваться. А он, по-моему, злее. Антон вспомнил, как Людовик вытирал нож о штанину. Мэл – злее?

* * *

Он помнил зеленый двор под ногами, скрип жестяного козырька, угрюмую решимость кого-то за что-то наказать.

Себя? Ленку? Маму?

Весь последний месяц он находил и выписывал в блокнот изречения великих и просто известных. О том, что события имеют свойство развиваться от плохого к худшему, что если неприятность может произойти – она обязательно происходит, о том, что единственный свободный выбор в этой рабской жизни – отказ от нее.

Он помнил момент толчка. Он даже полет немного помнил. Секунда, замирание, и кровь в жилах превратилась, кажется, в холодец…

И он знал, что было потом. Он очень многое откуда-то знал.

Мама вернулась с работы, вымыла руки и стала готовить ужин. На столе в кухне стоял маленький телевизор, там крутили сериал…

Телефонный звонок зазвонил одновременно на экране – и в прихожей.

Мама вытерла руку о полотенце и подняла трубку.

И голос, незнакомый и официальный, спросил ее, она ли такая-то.

И тогда она все поняла.

* * *

…Саша и в самом деле забросил – красиво завершил атаку зеленых маек.

И тут же упал, потому что в шее у него сидела короткая стрела с черным оперением.

– Ее выдергивать трудно, – сказал кто-то, кажется, Олег.

Выдернули. Из маленькой дырочки выкатилась большая капля крови, сползла вниз, оставляя вокруг шеи лаковую спиральную дорожку. Докатилась до ложбинки между ключицами, остановилась; Саша вытер шею тыльной стороной ладони. Не стер – размазал.

Вова с Антоном провели несколько комбинаций, но безрезультатно.

– Тебе в бросках надо тренироваться, – в сердцах выговаривал Вова. – А то комбинируй-не комбинируй, а результативность никакая… Команду подводишь!

Людовик был доволен, покачивал острым носком ботинка. Мэл грыз соломинку.

Антон устал. Мышцы повиновались, и ноги были легкие, будто на разминке – тем не менее внутри он устал смертельно. Сверху палило невидимое солнце, под ногами поблескивал оледеневший снег, оранжевой молнией метался перед глазами яркий пупырчатый мяч. Вова что-то говорил – Антон понимал с пятого на десятое.

– Тоша, – позвал Мэл. – Подойди сюда…

Антон подошел. Тень забора упала на лицо – на мгновение сделалось легче.

– Тоша, – сказал Мэл. – Я ведь на тебя рассчитываю. Возьми себя в руки, а то, гляди, у меня уже двое кандидатов на твое место в заначке… Понял?

– Мне бы отдохнуть, – выговорил Антон.

– Не нужно тебе отдыхать… Ты в прекрасной физической форме, – Или ты играешь сейчас – или отправляешься, куда следует… Понял?

Антон молча кивнул. Вернулся на площадку; перед ним расступились.

– Играй, – сказал Саша умоляюще. – Там – хуже. Поверь.

* * *

Утра не было. Не было ночи. Никто не ложился спать. Антон только теперь понял, что это такое – быть без времени.

Может быть, они играли день. А может, неделю. А может, год. Мышцы не уставали – не выдерживали нервы. Игра делалась все напряженнее; фол следовал за фолом, штрафной за штрафным. Противники, прежде более чем лояльные друг к другу, теперь чуть что сыпали оскорблениями и даже норовили ударить. Счет был тысяча двести шестьдесят четыре – тысяча двести шестьдесят в пользу команды Мэла. Антон набрал девятьсот двадцать шесть очков и сделал четыреста пять «подборов».

Кажется, Людовик и Мэл тоже поддались азарту. И тоже повздорили; они сидели, не глядя друг на друга, и с каждым броском все стремительнее разворачивали «гонку вооружений».

Антон получал сперва камнем по затылку. Потом дротиком в шею. Потом ножом в спину. Потом стрелой в сонную артерию. Потом во время его броска раздался выстрел; мяч прокатился по кольцу и не попал в корзину. Пока Антон лежал на снегу с пулей в пояснице, Мэл и Людовик устроили тихое разбирательство: Мэл утверждал, что соперник выстрелил не в момент броска, а раньше, а Людовик предлагал ему проигрывать с достоинством.

В отместку Мэл тоже начал стрелять игроков Людовика, причем калибр у него был, будто для охоты на слона. Атакующего Олега он убил раз сто, а Сашу – двести семнадцать раз, причем последним выстрелом размозжил Саше голову, и тот минуты три лежал под кольцом, прежде чем сумел подняться.

– Разобрали игрочков! – орал Вова.

– Не тормози! На скорости! – кричал Саша.

Счет был тысяча триста девяносто шесть – тысяча триста девяносто восемь в пользу команды Людовика, когда Мэл вытащил огнемет…

* * *

С потолка срывались капли – тяжелые и прозрачные, и очень холодные в сравнении с остальной водой.

Пар сгустился. Казалось, что смотришь на мир сквозь школьную промокашку.

На Сашином теле не осталось уже ни следа копоти, а он все тер и тер бока, плечи, спину. Лицо. Коротко стриженые волосы.

– …А бывает, стыдно признаться, – говорил Вова. – Стыдно признаться людям, какую подлость совершил…

– Глупость, – поправил, поморщившись, Олег.

– Подлость, – хрипло отозвался Саша. – Правильно Вован говорит.

– А я детдомовец, – надменно бросил Олег. – Кому я нужен?

– У тебя дети могли быть, – укоризненно сказал Саша.

– А могли и не быть, – огрызнулся Олег. – Это вы, у кого мать там, отец, кто из-за жвачки повесился – вы дураки. А мне другой дороги не было… Так и так пришили бы…

– Ты бы рот заткнул… Кто, ты сказал, из-за жвачки повесился?!

Антон потихоньку отошел в сторону. Отвернулся лицом к стене.

Горячая вода хлестала по макушке.

* * *

…Не в один день. Медленно. Долгие месяцы.

Тогда еще было время.

Уже полгода прошло с тех пор, как Ленка вышла замуж. Ее живот был как огромный баскетбольный мяч. Злые языки говорили, что свадьба случилась «по залету», и уговаривали Антона «не переживать». Потому как «невеликое сокровище».

Антон слушал. Не кивал, но и не спорил. Только потом, вернувшись домой, долго мыл руки, уши, тер мылом щеки.

Кожа на лице скоро стала шелушиться. Мама купила ему крем.

Мама смотрела бесконечные нудные сериалы.

Он уходил на школьную спортплощадку и играл. Сам с собой. До остервенения. Забрасывал мячи в лысое, без сетки, кольцо. Колотил об асфальт. В темноте. Вслепую. Играл.

– Ты понимаешь, что если вылетишь из института, тебя сразу загребут в армию?!

Он послушно ходил на лекции. Ничего не понимал. Сидел, как болванчик.

Над ним смеялись – из-за роста. Звали «кишкой», «шпалой», да ну, всех баскетболистов дразнят одинаково…

В глубине стола хранились их с Ленкой фотографии – он их не выбросил. Идиот.

Ему надоели мамины упреки. Ему надоели сериалы. Он понимал, что сессию не сдаст.

У него не было ни одного друга.

Он был лишний.

А мама в тот день приготовила ему бутерброд с маслом и сыром. Заварила чай в маленьком термосе. И положила яблоко.

Он не знал об этом. Он не открывал сумку. Он только теперь об этом знал.

Если бы он открыл сумку – это яблоко удержало бы его.

* * *

– Мэл…

– Да?

Антон понял, что не сможет сказать приготовленную фразу. Глаза у Мэла были темно-зеленые, вязкие, а кроссовки белые, как яичная скорлупа.

– Я сожалею, – выговорил Антон. – Я раскаиваюсь.

– В том, что плохо играл?

– Нет… В том, что я…

И замолчал.

– Ну и? – Мэл чуть заметно подмигнул.

– Я мерзавец! – почти выкрикнул Антон. – Я предатель…

– И что? – Мэл усмехнулся.

Антон молчал.

– Не имеет значения, – сказал Мэл. – Я тебе не судья. Теперь у тебя одна задача и одна мысль в голове: как бы забросить мяч в корзину. Это единственное утешение, которое я могу тебе предложить… И будь доволен: другим и такое утешение недоступно.

* * *

Смысл его слов дошел до Антона много позже.

Игровое поле было местом, заменяющим жизнь, а душевая – аналогом смерти. Символом отчаяния.

Во время игры он думал только о мяче. Только о том, как избавиться от защитника-опекуна и «предложить» себя разыгрывающему. Как точнее сделать передачу. Как обвести. Как отобрать. Как забросить.

Будничная гибель, подстерегающая его в момент результативного броска, перестала пугать. Только огнемет по-прежнему вызывал ужас, но огнеметами и Людовик, и Мэл пользовались в исключительных случаях. На глазах Антона однажды сожгли Сашу и однажды – Вову. Сам он подобной участи до сих пор избегал.

Зато в душевой он всегда помнил, что случилось. В душевой он всегда думал о маме и о красном яблоке на дне спортивной сумки. Стоял лицом к мокрому кафелю, слушал, как переговариваются ребята в соседних кабинках, видел зеленый двор под ногами – и мамино лицо, когда она узнала.

Ленка почти не вспоминалась.

Она, наверное, уже родила. А может быть, прошел только один день… А может быть, сто лет. И там нет уже никого, кто его знал. И, значит, мама уже свободна от…

А может быть, это навечно.

– Слушай, Сашка…

– Чего?

– А что эти козлы, в армии… что они с тобой делали?

– Отстань, – Саша сразу отдалился, насупился и поскучнел.

– Ты понимаешь, – сказал Антон, глотая горячую воду. – Меня ведь никто… Я из тех, кто «из-за жвачки повесился». Только я не вешался. Я…

– Мало ли, – сказал Саша. – Вон Славка-младший тоже. У него папаша был бизнесмен. Славка в Англии, в колледже… так ему надоело. Выбрал, понимаешь, свободу. И ты выбрал свободу. Ну и я тут, вместе с вами. Через этих козлов.

– А у тебя мама осталась?

Саша посмотрел вверх, не жмурясь под струями воды, как будто глаза его были стеклянные:

– Хоть бы справедливость была… А так – никакой справедливости. Людовик меня поменяет, если только что… Я ему говорил – вы же все про меня знаете. Я ж не с жиру, а от отчаяния… А он говорит – ну и что.

* * *

– Что с тобой, Тоша?

Антон молчал.

Вот уже вторую игру он откровенно саботировал. Ронял мяч. Промахивался из выгоднейших положений. Равнодушно следил за игрой, ходил по площадке пешком, будто сторонний наблюдатель.

– Что с тобой, ты перехотел играть? Надоело? Готов расстаться с ребятами – и со мной?

– Да, – сказал Антон.

– Что?!

– Я готов пойти на общих основаниях, – выговорил Антон, глядя Мэлу поверх головы. – Это было бы справедливо.

Мэл помолчал. Взял Антона за плечо; его прикосновение было, как ласка гигантского богомола:

– Ты что-то знаешь о справедливости? Поделись со мной. Я вот не знаю.

* * *

– Это Данилка, – сказал Людовик. – Отлично играет в нападении. Прошу любить и жаловать… Антон, можно тебя попросить размяться с Данилом один на один?

Парень был двухметровый и очень молодой. Лет шестнадцати, не больше. Насупленный. Напряженный, но не испуганный. В хорошей футболке от известной фирмы.

– Давай, – Мэл бросил Антону мяч. И пока мяч летел – Антон успел понять, что Сашу больше не увидит.

«Что ты знаешь о справедливости?»

Почему – Саша?!

Он, Антон, добровольно отказался от поблажки. А Саша – тот всегда боялся пойти на общих основаниях…

«Людовик меня поменяет, если только что…»

И вот он, Антон, играет с каким-то Данилкой.

…Этот подросток был решителен и самоуверен. И он был на полголовы выше Антона; игра шла по кругу: Данил прижимал Антона к линии, мяч выходил в аут. И снова: Данил прижимал Антона к линии…

– Хорошо, – сказал Людовик. – Мэл, Антон, обождите меня недолго.

И ушел за забор – вместе с Данилом.

– Менять будет, – сказал Мэл.

– Что? – не понял Антон.

– Этот не годится.

– А чем ему не угодил Саша?!

Мэл пожал плечами:

– Ведь это он себе выбирает игроков, а не я и не ты… Правда?

И в ту же секунду появился Людовик с другим парнем – это был ровесник Антона, затравленный, мосластый, в поношенной флотской тельняшке.

* * *

Когда счет в новой игре сделался две тысячи сто восемь – две тысячи девяносто в пользу команды Мэла, Людовик отложил армейский автомат. Антон еще не видел огнемета – но знал, что он непременно появится; он знал это – но все равно рванулся к кольцу. Зная, что заколотит.

Мяч был оранжевый, а огонь – белый. Если смотреть изнутри. Белый с тонкими черными веточками, похожими на кровеносные сосуды. И Антон бежал и горел – долго, несколько длинных секунд.

В огне сворачивались листья каштана. И листы чьих-то писем – детский почерк; и оплывали, будто льдинки, цветные и черно-белые фотографии…

Они с Ленкой на море. С «сувенирным» видом за плечами. Ленка улыбается и обнимает Антона за шею.

Ленка в тонком халатике на мокрое тело.

Ленка…

«Мама! Забери ты меня из этого лагеря. Тут скучно, в девять вечера спать, и все время дождь. И вожатый противный. Я жду тебя в воскресение…»

Когда Антон смог открыть глаза, в воздухе все еще пахло паленым. И ноги в кроссовках стояли кругом – в серых и синих кроссовках; потом блеснула будто яичная скорлупа, и белые, как пароход в далеком море, большие тяжелые кроссовки выплыли откуда-то и остановились у Антона перед глазами.

– Вставай, – сказал Мэл.

Копоть была всюду. И – запах.

– Теперь ты имеешь представление о месте, куда так просился, – сказал Мэл Антону на ухо. – Поэтому соберись и играй дальше.

* * *

Вода стекала в забранную решеткой дыру посреди душевой. Ребята говорили вполголоса и косились на Антона с опаской. Новенький – его звали Кирилл – сидел на корточках, обхватив руками стриженую голову.

Вода была черной. Копоть никак не желала отмываться.

* * *

– Мэл…

– Да?

– Я ведь не могу ничего исправить… Ничего вернуть. Ведь не могу?

Мэл хмыкнул:

– Ты хочешь, чтобы я тебя утешал?

– Нет, – сказал Антон. – Я просто спросил. Я подумал… Ведь трудно забросить мяч под огнеметом, правда?

– Трудно, – согласился Мэл.

Антон отвел глаза. Посмотрел на свои руки. Ладони были серые как пепел.

– А что, если кто-то сделает? Это? Забросит в огне?

Мэл некоторое время его разглядывал, а потом вдруг расхохотался:

– Ты хочешь торговаться, что ли? Нет – я тебя правильно понял? Ты хочешь заключить договор?

У него были ровные острые зубы. Большая слива на футболке переливалась всеми оттенками синего.

* * *

Счет был пять тысяч сто тридцать шесть на пять тысяч двести в пользу команды Мэла. Новичок Кирилл был очень хорош в игре, но слаб психологически. Всякий раз, когда в спину ему ударяла автоматная очередь, он умирал всерьез и надолго; его приходилось едва ли не силой поднимать с подмерзшего снега и пощечинами приводить в чувство. И долгие минуты после этого Кирилл мыкался по площадке, будто слепой котенок; команда Людовика теряла очки, и Антон знал, что скоро придет очередь огнемета.

Пришла.

Антон выпрыгнул с линии штрафной – и увидел Вову, который рвался к кольцу и был совершенно открыт. И Антон паснул, и Вова обязательно заколотил бы, если бы тонкая огненная струя, прицельно выпущенная Людовиком, не превратила его в пляшущий факел.

Мяч ушел в аут.

Новичок Кирилл сел на снег.

Антон подошел к черной кукле, которая еще секунду назад была Вовой, и которая через секунду снова станет Вовой, грязным и отвратительно пахнущим.

– Моя очередь, – сказал Антон угрюмо. – Вытащишь на себя меньшего Славика и паснешь мне… Понял?

И Вова кивнул.

* * *

…Внизу был зеленый двор. Большие каштаны. Машины у соседнего подъезда. Провода.

Скрежетал жестяной козырек.

Приглашающе покачивались кроны. Мягкими струями изгибались облака, звали полетать…

Опрометью, как нашкодивший кот, он кинулся прочь от края крыши. Спотыкаясь, путаясь в какой-то проволоке, налетая на антенны, снося все на своем пути – прочь, на лестницу, в полумрак.

Шестнадцатый этаж. Пятнадцатый. Четырнадцатый…

Кто-то отшатнулся с дороги:

– Ты чо, сдурел?

(Огонь мешал и думать, и видеть. Мяч был белый. Все было снежно-белое. Пальцы уже лопнули, обуглились, но глаза еще видели белый-белый свет этого последнего огня.

Пламя было плотное, будто желе. Белое с черными прожилками.

Антон успел увидеть, как над кольцом со сгоревшей сеткой…

К тому моменту его уже не было, он сам уже почти сгорел…

Опускается большой, неправильной формы мяч, будто голова снежной бабы…

Катится по краю кольца – и валится внутрь…)

Он выбежал на этот незнакомый двор, под это незнакомое солнце, под взгляды незнакомых старушек. Тех старушек, которым так и не пришлось стать свидетелями его полета…

(Огонь…)

Его провожали покручиваниями пальцев у виска; он бежал по тротуару, задевая прохожих, кинулся к телефону-автомату, но не смог набрать номер и бросился бежать дальше…

(Зеленый двор под ногами. Скрип жестяного козырька…)

Вот дом.

Вот этаж.

Вот дверь.

Сейчас откроют.

– Мама!..

* * *

Стены душевой были облицованы белой кафельной плиткой. Кое-где вместо выпавших кафельных квадратов темнели пустые бетонные четырехугольники. На потолке набрякали тяжелые капли, а из душа хлестала широким веером горячая, очень горячая вода.

Конец

Две

* * *

Пролог

Люблю Новый год.

В десять вечера зажигаю свечи, включаю гирлянду на елке, готовлю стол. Валяюсь на диване, читаю Тарковского. Немножко смотрю телевизор – без звука, просто чтобы не пропустить бой часов. «Где ветер бросает ножи В стекло министерств и музеев, С насмешливым свистом стрижи Стригут комаров-ротозеев…»

В одиннадцать звонит с поздравлениями соседка, тетя Света. Спрашивает между прочим, кто у меня, и узнав, что никого нет, почему-то страшно огорчается. Армия стереотипов – если я одна на Новый год, значит, я несчастна…

Ерунда. Я счастлива оттого, что могу наконец-то заняться любимым делом и быть собой… И не думать, кто и как на меня посмотрит.

Сердобольная тетя Света зовет в гости. Боже мой, она думает, что сидеть перед телевизором с ее мужем, сыном и невесткой интереснее, чем валяться на диване, жечь свечи и бенгальские огни, читать Тарковского и ждать полуночи…

Бьют часы. Бьет хлопушка в моих руках, осыпает елку и меня дождиком из конфетти.

Лучший в году праздник.

Елена

…Дождь.

Клавдия Антоновна улыбается, не разжимая тонких старческих губ, стесняясь показать десны. Ей под восемьдесят, у нее короткие седые волосы, аккуратно подведенные тушью ресницы и неожиданно зеленые безмятежные глаза. Звукооператор Костя цепляет «петлицу» на воротничок ее светлой шелковой блузки.

– В те годы Михаил Максимович был самым молодым профессором консерватории… И представьте – он никогда не набирал в свой класс девочек! Я была абитуриентка, у меня была очень сложная программа… Просто руки от волнения тряслись…

В маленькой чистой квартире пахнет чужим жильем и терпкими духами. В комнате негде повернуться – здесь помещаются рыжий немолодой рояль, журнальный столик под ажурной скатертью, потертый диван и оператор с камерой. Клавдия Антоновна сидит, вжавшись в подоконник, и за ее спиной льет по стеклам летний дождь.

На журнальном столе опасно кренится на бок башня-стопка пожелтевших нот. С фотографий смотрят черно-белые люди – пятидесятые, семидесятые годы. Клавдия Антоновна садится за рояль: она похожа на большую старую птицу, которая собирается взлететь, набирает воздух, немножечко боясь, что, может быть, на этот раз земное притяжение окажется сильнее…

В свои восемьдесят она еще летает!

То есть играет. Что-то легкое, игривое, даже фривольное, как странно слышать эти звуки из-под пальцев старушки…

Полвторого ночи. Я специально заказываю ночные часы в монтажной. Так проще и спокойнее.

«Синицы полетели с неизъяснимым звоном, Как в греческой кофейне серебряные ложки»…

Улыбаюсь. Тру воспаленные глаза. Отматываю назад. Клавдия Антоновна снова говорит, снова садится к роялю…

Милая старушенция, сказал оператор, когда мы вышли за дверь. Уходящая натура, добавил, закуривая.

Отматываю вперед. Здесь я попросила крупно взять окно, какую-то герань на подоконнике, и дождь за стеклом…

«То были капли дождевые, Летящие из света в тень. По воле случая впервые Мы встретились в ненастный день».

А хорошо получается.

* * *

Возвращаюсь домой под утро. Дожидаюсь восьми и звоню ему домой.

Никто не берет трубку. Мобилка отключена.

* * *

Посреди нашего двора глубокая лужа. На асфальтовом дне ее извивается червяк.

Ищу на газоне надежную палочку. Справа налево проносится соседский пес, обдает меня запахом травы и псины, и летящими из-под лап брызгами, и комочками земли. Издалека кричит соседка Лора – пес, разумеется, плевать хотел на ее указания, проносится теперь слева направо, виляет мне хвостом, а у меня нет хвоста, чтобы ответить ему тем же, зато палочка на газоне – вот она, прочная и не очень грязная. Поднимаю червяка со дна, как поднимают подводные лодки, он извивается, вообразив, наверное, что я рыбак… Впрочем, червяку нечем думать, он срывается с палочки и шлепается в лужу снова, он тонет и гибнет, я повторяю процедуру снова и, наконец, выпускаю розовую змейку в траву.

Ух.

Лора с противоположного конца газона смотрит на меня, как на идиотку. Как хорошо, что в моей жизни Лора ничего не значит; с ее псом мне общаться куда приятнее, право слово, пес хоть и невоспитанный и глупый, как бревно, но зато искренний. За это многое прощается.

«…За штукатуркой мышиной стены».

Иногда строчка сидит в голове день за днем, уже и забываешь, откуда она взялась, а она обретает свой собственный голос, и в самый неожиданный момент начинает звучать или шуршать, как вот эта:

«…За штукатуркой мышиной стены».

Программа с Клавдией Антоновной поставлена в программу на сегодня, четырнадцать ноль-ноль. Полчаса назад я говорила с ней по телефону; она очень волнуется. Ей кажется, что она сказала что-то не так, или что она плохо выглядела (а она удивительно следит за собой, она такая кокетка)… Потом, оказывается, ей стыдно за свою крохотную квартирку. Но главное не это – она верит, что ее покойный муж будет очень рад этой программе. «Ведь его почти совсем забыли за десять лет… Да что там – его забыли, когда он был еще жив… У него столько учеников… Но все его забыли… Кто в Америке, кто в Израиле, кто вечно на гастролях…»

Я уверила ее, что все будет хорошо. «Я обзвонила всех соседей, – сказала она, стесняясь. – Это вообще-то нескромно… Но я знаю, Миша так бы хотел, чтобы все посмотрели…»

Червяк наконец-то зарылся в траву. Невоспитанный пес наконец-то пойман за ошейник и с натугой впихнут в парадное, будто последнее платье в переполненный чемодан.

* * *

Звоню ему вот уже в четвертый раз. Презрев, можно сказать, гордость.

…Зачем я принесла ему книги?

Когда мы познакомились месяц назад, мне казалось… Впрочем, ничего мне не казалось. Я его гнала точно так же, как остальных; обычно, стоило мне спросить «Любите ли вы Лорку?», как половина претендентов на блуд рассасывалась незаметно, а другая половина удивленно вопрошала: «Какую Лорку?»

Вот что меня беспокоит: зачем я дала ему книги, первый том из Бродского и очень редкое издание Кортасара? Какого черта?

В любом случае, наш «образцовый» роман с цветами и виршами не мог продолжаться долго. Мне ли не понимать?..

Вру себе. Плевать мне, собственно, на этого Кортасара…

Просто мысль о том, кто мои книги будут стоять на его полке, а он будет в это время любить под пледом другую женщину… Почему-то он мерзляк, без пледа – никак…

Говорю себе, что больше не позвоню ему. Даже ради книг.

* * *

В это время в метро не так много народу.

Напротив меня сидит девочка с деревянным веслом от байдарки. Весло огромное, с двумя лакированными коричневыми лопастями, и на каждой остановке девочка пытается пристроить верхнюю лопасть под поручень, ближе к сиденью. Для этого она толкает вперед нижнюю лопасть, через весь проход, прямо к моим ногам; ничего не получается. Весло кажется огромным, на весь вагон.

После четвертой девочкиной попытки я не выдерживаю, поднимаюсь, берусь за весло и наклоняю его в сторону. Верхняя лопасть проходит как раз под поручнем, и весло оказывается в нужной позиции. Девочка хлопает глазами.

* * *

В курилке говорят обо мне.

«За штукатуркой мышиной стены…»

– Психология синих чулков? Какая к черту психология, это же на уровне рефлекса… Вроде все при ней, и сиськи и попа, а как гляну – моментальная клиническая импотенция…

Хохот.

Скрючиваюсь и ухожу на цыпочках. Хотя надо бы выйти, посмотреть им в рожи… Что-то, может быть, сказать, может быть, они смутятся…

Ага. Смутятся, как же. Сейчас.

«Я человек, я посредине мира, За мною мириады инфузорий, Передо мною мириады звезд»…

Не могу взять себя в руки. Скверно.

«Тогда муравей полумертвый ответил тихонько и грустно: я, знаете, видел звезды…»

В сумке у меня, в потайном кармашке лежит кусок мела. Я закрываюсь в туалете (там есть просторный пятачок перед кабинками). Рисую на кафельном полу круг.

– Значит, так. Я – внутри. А вы – снаружи. Я не боюсь вас. Мне на вас наплевать. Я здесь. Вы там. Я независима, я ни от кого не завишу. Я – здесь, вы – там, мне на вас начхать!

«Да, муравей отвечает. Я видел звезды, поверьте. Я поднялся высоко, на самый высокий тополь, и тысячу глаз лучистых мою темноту пронзили…»

Стук в дверь:

– Эй, там, у тебя совесть есть? Ссать хочу – лопаюсь!

* * *

Сижу за своим рабочим столом. На экране компа – заставка. В углу комнаты – телевизор, и через десять минут начнется моя программа.

Моя программа.

Сколько нервов стоило ее пробить. Сколько сил. Вот уже пятая выходит по счету – да, в «мертвое время», в будний день, да, раз в две недели – но выходит…

Звоню ему по очереди на рабочий, на мобильный, на домашний. Везде тишина, только на домашнем включается автоответчик. Который раз. Вот скотина…

– Привет, – говорю как можно веселее. – Мне почему-то кажется, что ты дома… Ладно, ты не можешь подойти к телефону, но включи хотя бы телек, сейчас будет моя программа…

Не отзывается. Ну ладно – может быть, его и впрямь дома нет…

«Губастые бульдозеры, Дрожа по-человечьи, Асфальтовое озеро Гребут себе под плечи…»

Сижу и дрожу, как бульдозер.

Заканчиваются дневные новости. Репортаж о последнем бое Дымко – я его вижу в пятый раз, наверное, им завершают все спортивные выпуски вот уже несколько дней. Идет интервью в записи; поразительно, как внутри элегантного костюма помещается, будто внутри скафандра, вся эта гора мускулов, блестящая кожа, блестящие глаза…

Впрочем, глазам не обязательно помещаться внутри костюма. Молча смеюсь сама над собой.

Интервью с Дымко записывали в субботу, в соседней студии. Так получилось, что мы столкнулись в коридоре – вся эта махина проплыла мимо меня, обдав запахом хорошего одеколона, скользнув взглядом, как по детали интерьера…

Рекламный блок все не кончается и не кончается.

Идет заставка – не моей программы. Протираю глаза.

Узнаю Люськину программу про попсовую певицу, повтор субботней передачи…

Смотрю, как слепая, в компьютер. «В программе произошли изменения»…

На меня косятся – или мне это только кажется?

* * *

– Ты должна меня благодарить за то, что тебя не увольняют. Пока.

Шеф не отводит глаз. Он не чувствует за собой не то что вины – неловкости.

– Это коммерческий канал, а не богадельня…

Он говорит еще и еще, но я не слышу. Мне становится страшно; напротив меня сидит мертвец с цепкими мертвыми глазами. Его взгляд касается меня, как усики огромного таракана. Моя хрупкая защита тает, будто пластмасса в кислоте.

Мне кажется, что я сижу перед ним голая.

…А чей это голос сказал – «А как гляну – моментальная клиническая импотенция…»?!

– Придумай что-то другое, – говорит он формально, для порядка. – А лучше всего… переходи-ка на другую работу, лапушка. Вон, помрежей не хватает…

* * *

«В пять утра во мгле осенней распахнулась дверь балкона, и, как скорбная Мадонна, вышла черная ворона. И на землю посмотрела, где голубка шла, зевая, и на небо улетела, криком душу раздирая…»

Людей мало.. Хорошо, что я пришла.

Гроб несут какие-то старики.

Музыки нет.

На Клавдии Антоновне все та же шелковая блузка, к воротничку которой звукооператор Костя прикалывал микрофон.

Неужели всего два дня прошло?

Два дня назад старушка с зелеными глазами растерянно спросила в телефонную трубку: «Как… Совсем не будет? Никогда?..»

«Там, на небе, все другое, все на небе поправимо, больше сердце никакое не разрывно, не ранимо…»

Похороны короткие. Без речей. И это к лучшему… если уместны такие слова.

* * *

Возвращаюсь домой после похорон.

Захожу в магазин и покупаю торт. С кремом.

«Показывали страуса в Пассаже.

Холодная коробка магазина, И серый свет из-под стеклянной крыши, Да эта керосинка на прилавке – Он ко всему давным-давно привык. Нахохлившись, на сонные глаза Надвинул фиолетовые веки И посреди пустого помещенья, Не двигаясь, как чучело, стоял, Так утвердив негнущиеся ноги, Чтоб можно было, не меняя позы, Стоять хоть целый час, хоть целый день Без всякой мысли, без воспоминаний».

Пытаюсь отключить мозги – не отключаются. Наверное, в такой вот вечер у нормальных людей принято напиваться допьяна. В крайнем случае звонить кому-то и плакать на чьем-то плече…

Ставлю торт в холодильник.

Зачем я его купила?

Обманка для себя самой. Сейчас я позвоню ему… Не может же он, в самом деле, и в этот раз не подойти к телефону.

Я скажу ему, что у меня есть торт… Но нет водки, чтобы помянуть Клавдию Антоновну.

Нет, я не стану нагружать его своими проблемами. Я не стану говорить о том, что погубила человека. Этот человек пережил войну, репрессии, смерть мужа… Для того, чтобы я его мимоходом погубила со своими идиотскими иллюзиями.

Долго сижу перед телефоном.

«Ты лучше голодай, чем что попало есть, и лучше будь один, чем вместе с кем попало…»

Значит, бывает все-таки время, когда оставаться в одиночестве – ну невозможно? Ну невыносимо уже?

Набираю номер. Гудки. «Здравствуйте, вы набрали номер такой-то и слушаете автоответчик… Оставьте ваше сообщение после длинного гудка…»

– Привет, – говорю я. – Это Елена. Пожалуйста, занеси мои книги на проходную, оставь… В любое удобное для тебя время. Пока.

И вешаю трубку.

* * *

Торт стоит на столе, и он мне противен. Он провоцирует тошноту. Он жирный, сладкий, кремовый. В пошлых розовых розочках.

Выдвигаю ящик кухонного стола. Гремлю вилками и ложками, как хирург гремит инструментами… Или как палач. В цинковом тазу.

Выбираю самый большой нож. Мясницкий. Долго точу его точилкой. Звук такой – волосы дыбом поднимаются.

Пытаюсь вспомнить хоть одну строчку – не могу.

Начинаю уничтожать этот торт. Он хрустит и не поддается. Розовые розочки смазываются о полированную поверхность ножа-тесака.

Он мог бы мне сказать по телефону: «Ты эгоистка, поэтому с тобой невозможно. Ты думаешь только о драгоценной своей внутренней жизни… А моя жизнь тебя не интересует ни капельки».

Механически слизываю с ножа то, что осталось от розочек.

* * *

Вода из крана бьет в поверхность наполненной ванны, как в барабан. Или мне кажется, что так громко?

Закручиваю воду.

Лежу в ванной с ножом в руках. В ноже отражается мой левый глаз и кусочек носа.

Я ненавижу себя.

Я хочу из себя выскочить, как змея из кожи. Как рука из перчатки. Я хочу освободиться, наконец.

Набираю воздуха. Ныряю. В горячей воде открываю глаза; вижу сквозь воду стойку для полотенец, растрескавшийся потолок ванной…

Офелия, блин.

Выныриваю. Вода плещет на пол, на домашние тапочки. А нож отмылся от крема. Теперь он чистый и блестит, как штык на параде.

Никогда не видела, как на параде блестят штыки…

Не могу больше так жить. Не хочу больше так жить. Хочу, чтобы меня не было…

Закрываю глаза.

А когда открываю их – вода в ванной понемногу розовеет. Клубится красным; ванна выглядит так, будто в ней только что зарезали Марата.

Вскакиваю в ужасе.

В ванной плавает, как дохлая изумрудная рыба, пластиковая бутылочка из-под краски для волос. «Огненный каштан».

* * *

Лена

В девять десять выхожу из дома. Погода классная, градусов двадцать, солнце.

Посреди двора оборачиваюсь, как будто мне дунули в затылок. Рядом никого. Мамаши с детьми на площадке, старик с палочкой и авоськой. Бегает соседки-Лорин полоумный пес. И все.

Поднимаю голову и смотрю на свои два окна. С чего бы это мне на них смотреть?

Занавеска шевельнулась – видно, от сквозняка. Форточка открыта… Хотя я, вроде бы, закрывала.

И в глубине, за стеклом, мерещится тень. Забавная игра света.

Соседка Лора выглядывает из подъезда. Зовет пса. Псу пофиг.

Интересно, если я сейчас помашу рукой пустому окну – что подумает Лора?

Так и делаю. Машу рукой. Любуюсь Лориной физиономией.

Иду дальше.

* * *

Явившись в офис, заворачиваю в туалет и привожу себя в порядок. За моей спиной открывается дверь; это Люська. Увидев меня, останавливается и скорбно вытягивает и без того длинное лошадиное лицо:

– Добрый день, Леночка…

Я киваю ее отражению в зеркале.

Она «позвоночница». Если бы не высокопоставленный любовник, черта с два ее держали бы здесь, черта с два давали бы клепать программки про специфических подростковых кумиров, которых я бы лично выпускала на сцену только после того, как выполнен дневной урок по склеиванию коробочек…

Теперь она смотрит на меня удивленно. Уже не скорбно (знаем мы цену этому карамельному трауру), а естественным деревенским образом: как баран на новые ворота.

Подмигиваю ей – в зеркале, не оборачиваясь.

– А… что случилось? – спрашивает она неуверенно.

– У меня ничего, – отвечаю, роясь в сумке в поисках косметички. – А у тебя?

– Это, конечно, не мое дело, – говорит она, заново разглядывая меня с ног до головы, будто собираясь снять мерку для гроба. – Но ты бы зашла шефу. Сокращение у нас.

Поджимаю губы. Чего-то подобного следовало ожидать. Ну что же, кто предупрежден, тот вооружен.

* * *

Шефа нет на месте – будет через полчаса. Ну и ладненько.

Иду в буфет, беру чашечку кофе, сажусь за свободный столик, закуриваю. Знакомые и полузнакомые, симпатичные и несимпатичные люди образуют вокруг меня броуновское движение – беспорядочно ползают взгляды, кто-то с кем-то против кого-то дружит, сигаретный дым коромыслом.

Закуриваю тоже. Осматриваю поле боя.

Поджарые и толстые, энергичные и вялые, молодые и потасканные, они воображают себя поварами, готовящими снедь в одной большой харчевне, в «обжорке», поставляющей гастро-зрелища воображаемому зрителю на диване – усталому бухгалтеру, подвыпившему слесарю, пэтэушнице с басистым смехом, школьной училке, задрюченной тупыми как валенок подопечными. На самом деле они – блюда, а повар на этой кухне – некто без лица, но с именем. Зовут его Рейтинг, он хочет кушать, передо мной за столиками сидят цыплята табака, удерживая сигареты в поджаристых румяных крылышках. Поросята под хреном пьют свой кофе, ромовые бабы поскрипывают стульями, распространяя запах духов и утреннего коньяка, утки совещаются со своими яблоками, а я… Кто я на этом блюде? Высохший блинчик из вокзального буфета, сухой жалобный блинчик с желтыми крупинками творога, с завернувшимися, как поля ковбойской шляпы, краями?

Еле удерживаю смех.

Через несколько минут – сигарета выкурена наполовину – замечаю, что вокруг что-то изменилось.

Взгляды уже не бродят как попало. Все взгляды торчат во мне, как стрелы Робин Гуда в деревянной мишени. Как будто гастрономическая картинка, увиденная моими глазами, каким-то образом передалась потребителям кофе.

Смачно затягиваюсь. Фыркаю, не скрывая смеха.

Ко мне идет через весь буфет наш редактор Дима. В руке его колеблется, как живой, кофейный дымок над фарфоровой чашкой. Дима подсаживается за мой столик:

– Привет…

И выжидательно молчит.

– Привет, – говорю я. Он исключительно забавен сейчас – он хочет о чем-то меня спросить, но стесняется.

– Ты уже знаешь? – спрашивает, отводя глаза.

– О чем? О сокращении?

Он кивает.

– Не бери в голову, – я улыбаюсь.

Он разглядывает меня так, будто хочет отыскать десять различий между правым моим глазом и левым.

* * *

В курилке людно. Бубнят голоса:

– …Но восьмом раунде. Все ждали, что Дымко его сделает на первом…

– Да брось, все знают, под кого это сокращение, успокойся, тебя не тронут…

– …Не хотел брать! Дело, говорит, передаю в суд. Еле всунул ему двадцатку… Бля, мужики, одолжите денег, без копейки остался…

Я появляюсь – все затыкаются. Прямо хорошая традиция какая-то стихийно образовалась.

Забавно наблюдать за их лицами. Сперва – напускное сожаление, вроде как при посещении в больнице безнадежно больной и безнадежно чужой родственницы. Потом – замешательство. Интерес. Любопытство. Наконец, удивление.

Закуриваю вторую за этот день сигарету. Мысли слушаются, как тренированные псы. Замечаю каждую складочку в углу чьего-то рта, ловлю каждый запах, каждый взгляд.

– Что вылупились, мужики? – интересуюсь добродушно.

– А что случилось?

Традиционный вопрос. В который раз я сегодня его слышу?

– Тетя Соня застрелилась, – отвечаю серьезно.

У них такие уморительно серьезные лица, что я начинаю ржать, как ребенок на кукольном представлении. Ржу, чуть не роняя сигарету.

– Это что, истерика? – робко интересуется наш стажер, студентик шефа, белобрысый Митя.

– Милый мальчик, ты так свесил, – отвечаю сквозь смех. – Кто тебе ждал, что Дымко его сделает на первом? Все прогнозы были – седьмой-восьмой раунд!

Они молчат. Митя пытается выплюнуть едва не заглоченную сигарету.

– Шеф уже у себя? – спрашиваю иначе, по-деловому.

Иду по коридору, стук каблуков такой, будто красная конница мчится. За спиной моей, в курилке, остается удивленная тишина.

* * *

Шеф сегодня не ночевал дома. Определяю это сразу же, едва переступив порог кабинета.

Он не выспался. У него красные глаза, и майка наверняка несвежая. И чешется под лопаткой. И тухлый привкус во рту.

– Ну что же, Елена Викторовна… – начинает он официальную часть Марлезонского балета. Начинает вполне по инерции, как детская машинка с пружиной внутри.

И осекается, встретившись со мной глазами.

Я смотрю на него: немолодой усталый человек, добившийся в жизни кое-какого успеха, завидующий всем, кто стоит на полступеньки выше, страшно боящийся потерять доверие Большого Босса и соскользнуть на полступеньки ниже. Ожидающий объяснения с женой. Удрученный. Потный.

Мне кажется, что он сидит передо мной голый, и я вижу его синюю пупырчатую кожу, впалую грудь и жировые складки на животе.

Молчание становится неприличным.

– Э-э-э, – говорит он наконец. – Что-то случилось?

– У меня ничего, – улыбаюсь, и от этой улыбки он вдруг подтягивается, как сеттер, учуявший дичь. – Угостите сигареткой?

У него такой вид, будто он складывает в уме многозначные числа. Наконец, лезет во внутренний карман пиджака и вытаскивает пачку «Парламента». Подносит, как завороженный, зажигалку.

– У меня идея классной программы, – сообщаю, глядя прямо в его воспаленные глаза. – Вот такая, – и показываю колечко из большого и указательного пальцев.

* * *

Елена

* * *

На полу лежит большой кусок ватмана – я три дня рисовала на нем витражные узоры. Теперь переношу узор с ватмана на прозрачные папки-файлики – по кусочку, по фрагменту, сперва черный контур, а потом – заливка витражными красками.

На улице солнечно. Я смотрю на солнце сквозь цветное стекло – через то стекло, которое я уже оклеила. Цветной мир.

«…Бумажный кораблик плывет по реке.

Ребенок стоит на песке золотом,

В руках его яблоко и стрекоза.

Покрытое сеткой прозрачной крыло

Звенит, и бумажный корабль на волнах

Качается, ветер в песке шелестит,

И все навсегда остается таким…»

Как хорошо, что не надо никуда уходить. Можно сидеть вот так, рисовать витражи, скоро вся кухня будет цветная, будто веселая средневековая часовня…

На дорожке перед подъездом нарисованы девочка с винтообразным бантиком и верблюд с мордой доброго идиота. Вспоминаю, что сегодня после обеда я собираюсь читать Туве Янссон, «Филифьонку в ожидании катастрофы», почти библейскую притчу, замаскированную под детское чтение…

Мне становится весело. Я сижу на подоконнике, болтаю ногами и смотрю, как от подъезда до угла двор пересекает энергичная женщина в деловом костюме.

Лена

Выхожу из подъезда. Времени, как всегда, в обрез.

Соседка Лора машет издали рукой:

– Леночка, доброе утро! Мы смотрели вчера твою передачу!

Благосклонно киваю в ответ:

– Понравилось?

– Супер!

Бабушки с далекой скамейки машут руками, чтобы я, не дай Бог, не прошла мимо без приветствия:

– Добрый день, Леночка, смотрели передачку-то…

…Иду по коридору, как комета по траектории. Изо всех дверей и поворотов ко мне выскакивают метеориты, желая пересечь свой путь с моим:

– Лена, привет! Видел твою программу вчера…

– Елена Викторовна, шеф просил зайти…

– Лена, там у тебя на столе папочка от редакторов, посмотришь?..

– Лен, поздравляю. Молодец.

– Елена Викторовна…

Вхожу, как вламываюсь, в кабинет к шефу. При виде меня его глаза теплеют, приобретая сходство с двумя колечками колбасы «Салями».

Секретарша тут же приносит кофе.

– Лена, – говорит шеф. – Звонили финансовые партнеры… Хотят вложиться в проект.

– Поглядим, – говорю радушно.

* * *

Звонок на мой рабочий телефон.

– Алло… Это ты?

Это я. Кто же еще.

– Привет. Извини, что я пропал… У меня была командировка…

Очень хорошо. Внезапные командировки полезны для личной жизни.

– Я тут прочитал твое сообщение на автоответчике…

Ну конечно. Не прошло и полгода.

– Я думаю, может быть, нам встретиться? Посидеть…

Ага-ага.

– К сожалению, я очень занята, – говорю легким, как бриз, и таким же прохладным голосом. – Будь добр, занеси мои книжки на проходную и оставь для меня. Спасибо.

И вешаю трубку.

* * *

Национальный конкурс красоты. Фуршет. Мисски полнят зал вперемешку с бомондом. Гул, звон, по полу тянутся кабели от осветительных приборов, то здесь, то там снуют мальчики с камерами на плечах и девочки с микрофонами, большими и черными, как адское «эскимо».

Стареющий актер обнимает за талии сразу четырех миссок. Останавливаюсь посмотреть – и все равно не понимаю, как ему это удается.

Хожу и тусуюсь. Меня иногда узнают. Представляют друг другу: это та самая, программа «Щели», помните?

Министры с женами, депутаты с женами, целый выводок звезд, попеременно жующих и дающих интервью. Опять-таки мисски.

И Дымко, от которого не отходят. Одна камера сменяется другой, не дают человеку поесть… Правда, ему, кажется, кроме апельсинового сока ничего не надо.

Я уже выпила два бокала шампанского, мне хорошо. Пришла в то самое состояние, за которое человек на многое готов: легко и весело, и не надо ни о чем думать. Зачем наркотики, зачем алкоголь, зачем электрод, вживленный крысе в голову… Вот для этого самого. Легко и весело.

Гул. Звон. Повизгивают мисски, которых кто-то там по-отечески щекочет.

В углу заводит электронный звон маленькая поп-бригада. Солист поет нечленораздельно, но энергично и прочувственно. Начинаются танцы-манцы, к этому моменту все камеры из зала предусмотрительно убраны…

Мне становится смешно смотреть на танцующих с папиками миссок. Вот так, смеясь, тоже иду танцевать.

Зал вертится вокруг, как кузов бетономешалки. Мисски подпирают головами потолок, удивленно смотрят на меня сверху вниз. Вот так вам. И еще вам. И вот вам, получите. Вы хотели? Вот вам. Нравится?

Нравится. Прихлопывают. Сгрудились вокруг, растягивают довольные рты, все добрые, все щедрые, вот как все меня любят…

Мне становится скучно – так же внезапно, как перед тем сделалось смешно. Обрываю танец, проталкиваюсь через толпу (одобрительные руки тянутся, чтобы панибратски похлопать по плечу, приходится их отряхивать, как налипший снег). Подхожу к столу, беру бокал красного вина. Он, как живой, выворачивается из пальцев и медленно летит вниз, на паркет.

Тупо смотрю, как он летит – ножкой вниз, легко наклоняясь. Сейчас…

У самого пола его подхватывают – за ножку, почти не расплескав.

Смотрю, как бокал плывет обратно, вверх. Останавливается на уровне моей груди; поднимаю глаза.

Дымко стоит рядом. Держит мой бокал. У него большое светлое лицо, бесстрастное, как Луна.

Мне становится любопытно. Смотрю ему в глаза и выпускаю бокал из пальцев.

Ловит снова. Вина, правда, стало вполовину меньше.

Смотрю ему в глаза. В третий раз не поймает.

Поймал. Не отдает мне – держит в руках.

– Я тоже так могу, – говорю серьезно.

Он разжимает пальцы. Бокал падает и разбивается.

* * *

…Здоровое сильное животное. Будто лошадь, или породистый пес; средоточие физической радости, энергии, невинного собачьего восторга.

Смотрю телевизор.

На экране Дымко бежит по берегу океана, бежит, распугивая чаек, многопудовая громадина, едва касающаяся земли подошвами кроссовок…

Запись последнего боя. Вот что мне это напоминает: две кобры стоят на хвостах друг перед другом и раскачиваются пружинами. Две кобры на хвостах, кто первым ужалит.

* * *

Кто-то вскакивает в лифт прямо за моей спиной. Волной бьет запах хорошего одеколона.

Двери лифта закрываются. Я оборачиваюсь.

Голова Дымко почти касается зеркального потолка. Один Дымко, отраженный, стоит на макушке, другой, настоящий, стоит прямо передо мной. Смотрит сверху вниз.

На нем элегантный костюм-скафандр. Из ткани, истраченной на такой костюм, можно сшить, наверное, три сотни мини-юбок.

– Привет, – говорю, не задумываясь.

– Привет, – отвечает он осторожно. – Мне восьмой.

– Замечательно, – говорю я. – Очень удачно. Мне тоже.

Лифт трогается.

– А вдруг мы застрянем? – спрашиваю я с чуть-чуть преувеличенным испугом.

– Да? – спрашивает осторожно.

– Я забашляла электрику, чтобы отключил лифт, – говорю серьезно.

– Зачем? – он сомневается, верить мне или нет.

– Да чтобы в твоем обществе застрять! – объясняю.

Он неуверенно улыбается. Лифт замирает; Дымко недоверчиво смотрит на дверь.

Лифт держит длинную паузу.

Наконец, дверь открывается. Восьмой этаж. Дымко смотрит на меня – кажется, укоризненно.

– Облом, – говорю. – Двадцати долларов электрику мало. Придется доплатить.

У него уморительный вид. Я смеюсь.

* * *

Мы сидим в кафе на крыше небоскреба. Я пью кофе. Он – апельсиновый сок.

– Ты нифига не понимаешь в жизни, – говорю глубокомысленно. – Вот был бы ты очкастый мальчик со скрипочкой, ходил бы в филармонию, по восемь часов в день водил бы смычком… И не понимал бы жизни ни на грош. Так и ты. По восемь часов пендюлишь свою грушу, как заяц на барабане. Ездишь по миру, а мира не видишь…

Смотрю, что будет дальше.

– А ты, можно подумать, все видишь и знаешь, – усмехается.

– Я? Ко мне в программу люди приходят и «за жизнь» рассказывают. Кто как кого повстречал, как полюбил, как разлюбил и бросил, как воровал детей у бывшей жены, как покупал мужей и проигрывал в карты жен…

– У тебя, значит, что-то вроде мыльной оперы?

– У меня психологическое шоу.

– Я слышал, – хмыкает.

– Не смотрел?

– Нет времени.

– А на что у тебя есть время? Как ты женщин клеишь, например?

– Я им цветы дарю.

– Оригинал… А еще что?

– Конфеты. Мягкие игрушки.

– «Мадам, вот вам зайчик, лягемте в койку?»

– Ага. Примерно.

– Так ты бабник?

– Нет времени.

Смеюсь. И он смеется. Симпатяга.

– Ты на метле летаешь? – спрашивает сквозь смех.

– Летаю. А тебе что?

– Возьмешь покататься?

* * *

Осторожно скатываюсь с краешка широкой кровати. Бреду в чужую незнакомую ванну (евроремонт, все путем), смотрю на себя в зеркало. М-да.

Включаю горячую воду. Лезу под душ.

Да уж. Полетали на метле.

Вода течет по лицу.

Елена

Стою под душем.

Кусочек плитки над ванной откололся. Аккуратный белый квадрат стоит у стеночки, как мольберт в ожидании Малевича.

Плачу. Или мне кажется.

«Откуда ни возьмись – как резкий взмах – Божественная высь в твоих словах – как отповедь, верней, как зов: «за мной!» – над нежностью моей, моей, земной. Куда же мне? На звук! За речь. За взгляд. За жизнь. За пальцы рук. За рай. За ад…»

Почему человечество так тянется к мелодраме? К истории о том, как жила-была невинная душа, ее долго обижали, а потом она повстречала Прекрасного Мужчину…

Почему сегодня утром мне хочется оплакивать… невесть что, или невесть кого, кто даже не родился?

Я что, несчастна? Какая пошлость. Понятие о «счастье» и «несчастье» придумали авторы мелодрам…

«Звучи же! Меж ветвей, в глуши, в лесу, здесь, в памяти твоей, в любви, внизу постичь – на самом дне! не по плечу: нисходишь ли ко мне, иль я лечу»…

Реву белугой. И – о ужас – мне это нравится.

Лена

Закутавшись в огромный, на двадцать размеров больше халат, выплываю из ванной.

Ого, квартирка. Можно заблудится.

Мой герой лежит, заложив руки за голову. У него чисто выбритые подмышки.

– Привет, – говорю деловито. – Ну что, сварить тебе кофе для полноты картины?

– Сам сварю, – отвечает. – А то ты мне еще что-нибудь на кухне сломаешь.

Поднимается. Не могу оторвать взгляд.

– Да по тебе анатомию мышц можно в школе изучать…

Хмыкает. Идет на кухню.

Я сажусь на то место, где он только что лежал. Смотрю на отпечаток его головы на подушке. Вдыхаю запах.

Мир вокруг вдруг теряет резкость. Беру подушку, как младенца.

Прячу в ней лицо.

– Ты что-то сказала?

Вскидываю голову.

Стоит в дверях. Вокруг бедер – алое полотенце победителя.

– Нет, – пожимаю плечами под халатом.

Наклоняет голову, будто прислушиваясь:

– Нисходишь ли ко мне – иль я лечу… Это стихи?

– Где?

Улыбается. Как будто я удачно пошутила.

– А кофе будет? – спрашиваю после неловкой паузы.

* * *

Пьем кофе.

Разглядываю его внимательно. А он разглядывает меня. Хрустит своей морковкой, как чудовищных размеров заяц.

– Ты похож на зайца.

– Ну и что?

– Ну и ничего… Что ты так смотришь?

– Мне показалось…

– Что?

Отводит взгляд. Болтает ложечкой в чашке с чаем; ложка звенит.

– А ты когда-нибудь бывала в греческой кофейне?

– Нет, – отвечаю равнодушно.

– А у тебя нет… сестры-близнеца?

Гляжу на него оторопело:

– А почему ты спрашиваешь?

– Подумалось. Что, может быть, у тебя есть сестра-близнец…

– …И было бы неплохо трахнуть нас сразу вместе. Спасибо за завтрак, Витька, но мне на работу уже пора.

– Заставлять несчастных людей рассказывать о своих семейных проблемах?

– Давать возможность счастливым людям выплакать счастливые слезы в просоленную жилетку коллективного бессознательного… Пока, малыш. Спасибо, с тобой было клево…

Целую его в щечку.

Как легко и пикантно. Запах терпких духов.

Надеюсь, мы никогда больше не увидимся.

Елена

«В снегу, под небом синим, а меж ветвей – зеленым, Стояли мы и ждали подарка на дорожке. Синицы полетели с неизъяснимым звоном, Как в греческой кофейне серебряные ложки».

Я никогда не бывала в греческой кофейне. И это не важно. Совершенно не имеет значения.

Сижу на подоконнике. Смотрю сквозь щели в моем витраже. Дети бегают на площадке. Воробьи возятся в ветках.

«Могло бы показаться, что там невесть откуда Идет морская синька на белый камень мола, И вдруг из рук служанки под стол летит посуда, И ложки подбирает, бранясь, хозяин с пола».

Звонит телефон. Не буду брать трубку, ну его.

Звонит и звонит, вот наказание. Звонки ползут в воздухе, как длинные веревки вот-вот из-под удавленника.

– Алло.

– Леночка? – бодрый голос шефа. – Послушай, тут такая новая информация…

– Одну минуту, – говорю.

И кладу трубку рядом на тумбочку – голосом шефа вниз.

Лена

…Что он все-таки имел в виду? При чем тут греческая кофейня и сестра-близнец?

Впрочем, не важно. Совершенно не имеет значения; такие встречи хороши легким безболезненным расставанием.

Кстати, тот дуралей, что в конце концов оставил мне мои книжки на проходной, ухитрился приложить к Лорке и Кортасару уморительно трогательное послание. Нефиг, нефиг, закричали индейцы, что прошло, того не вернешь, а при случае можно перед кем-нибудь похвастаться, что переспала с Дымко…

Воображаю, какой обрушится град вопросов. И среди прочего главный: не опасно ли оказаться под такой огромной тушей?

Обнимаю подушку.

Чего я ждала? Что он и в постели будет красивым сильным животным?

Мужчина. Господи, все мы тоскуем о мужике…

Мачо, блин.

Нет, он не мачо… Он не виртуоз. Есть, наверное, разница между виртуозным исполнением – и скрипичной искренностью страстного дилетанта…

Правда, я не могу считать себя экспертом. Любой участник моей программы мне в этом деле фору даст.

Внутри меня полным-полно скребущих кошек. На кухне кто-то звенит посудой и вздыхает. Может быть, ветер.

– Не ной, – говорю вслух. – Вышло как вышло.

В ответ, разумеется, тишина.

– Что-то в нем есть, – говорю с ответным вздохом. – Что-то… Но это не важно. Совершенно не имеет значения.

Беру в ящике стола клей «Суперцемент». Иду приклеивать плитку, отвалившуюся в ванной. Безобразие. Давно пора забабахать ремонт.

Смотрю на себя в зеркало.

За моей спиной, в проеме приоткрытой двери, проходит тень.

Мало ли теней, шастающих ночью.

* * *

Предлагаю редактора Диму переименовать в криэйтера. Ему нравится.

– Где твой креатив? – спрашиваю.

Извлекает из кейса целую папку креатива. Просматриваю. Не то. Плоско, беззубо. Пресно. Мелко. Неинтересно.

Сообщаю ему все, что думаю по этому поводу. Морда его непроизвольно вытягивается.

– Ласточка, – говорю в ответ на робкую попытку протеста. – Я держу тебя в этом проекте не для того, чтобы ты мне тащил полову. Все эти мыльные страсти, – щелкаю про бумажке с «креативом», – отработаны еще в «Пионерской зорьке». Ну, мужик, которого жена возбуждает только в поясе монтажника на голое тело, или баба, которая испытывает оргазм только в инвалидной коляске, хотя сама здорова, как кобыла… Это еще так-сяк. Остальное – бред. Подмененные в роддоме дети – вообще позор. Зита и Гита, блин. Я тобой недовольна.

Молчит. Морда в пятнах.

* * *

Беседую с претендентами на участие в программе. Баба хорошая, фактурная. Мужичок тусклый. Будем менять.

Звонок на мобилку. Выхватываю трубку, как кинжал из ножен:

– Да!

– Лена?

– Ну.

– Это Виктор.

– Виктор? Какой Виктор?

– Дымко.

– А-а-а…

Две мысли в башке. Одна прыгает, как мячик: какого хрена он звонит? Встретились, переспали – чего еще? Другая сладко тянется, как теплая ириска: может быть, еще раз? Почему нет?

– Привет, – говорю, взяв себя в руки. – У меня тут люди…

– Когда тебе можно перезвонить, чтобы ты была свободна?

Ухмыляюсь. Мне все равно, что подумают фактурная баба и этот мужичок… Впрочем, мужичка менять, это совершенно точно.

* * *

Спортбаза за городом. Аллея через лес; Виктор бежит свой кросс. Я еду сзади на велосипеде.

Лошадь, ну в натуре лошадь! В хорошем, конечно, смысле. Бежит, едва касаясь земли подошвами. Волнами ходят мышцы на спине. Ну что за прелесть!

Первое время я смирно тащусь сзади. Потом вырываюсь вперед. Потом начинаю крутить вокруг него круги и восьмерки; он бежит, не меняя темпа, посмеиваясь, вот уже полчаса!

У меня деревенеют ноги. Все-таки я очень давно не каталась на велосипеде.

Майка прилипла к спине. У меня, а не у Виктора. У того уже давно прилипла. Я сбавляю темп и думаю только о том, чтобы не свалиться с велика и благополучно добраться до финиша.

– Долго еще?

Молчит. Скалит зубы на бегу.

– Эй… Далеко ли до Лондона, сэр?

Поворачивает голову:

– Теперь далеко, сэр.

* * *

Лесок. Вокруг – ни души. Мой герой колотит кулаками по воздуху – бьется с тенью, надо полагать. Сколько вокруг теней, и каждой надо отвесить в челюсть…

Сперва наблюдаю. Потом мне становится скучно.

Тычусь носом в сосну. Запах смолы, запах детства.

По стволу ползет гусеница в очень яркой спортивной форме: полосы, пятна, не хватает только бренда на спине… Подставляю ладонь. Гусеница, не задумываясь, переползает ко мне на руку.

Доверяет.

Щекотно. Она ползет, каждый изгиб спинки приближает ее к счастью быть бабочкой… или, может быть, какая-то другая тварь вылетит из ее куколки, я поганый энтомолог, мне просто нравится смотреть, как она ползет. Символ проползающей мимо жизни – зелено-красная гусеница…

Смотрю.

Вдруг вздрагиваю – Дымок стоит рядом. Высится, как башня. Прячу гусеницу за спину – инстинктивно.

– Ты чего? – спрашивает.

– Ничего, – говорю беспечно и сощелкиваю гусеницу в траву.

* * *

Колотит в диком темпе по маленькой цветной груше. Завораживающее зрелище. Как жонглер в цирке, нет, как фокусник…

Берет огроменную дубину и лупит – попеременно с правого и с левого плеча – по половинке резиновой камеры от самосвала. По форме упражнение для верхнего плечевого пояса, по сути – картина свирепой экзекуции. Зверь, думаю с восхищением. Терминатор.

Сижу в углу в спортивном костюме. Пью чай из огромной дымящейся кружки.

Весело.

* * *

– Не пойду же я в кабак в спортивных штанах. Мне надо заехать переодеться…

– Я тебя завезу, – предлагает.

Колеблюсь. Соглашаюсь.

Катим через весь город. Всюду пробки, пробки; всюду напряженные лица водителей и злые – регулировщиков.

– Ты одна живешь? – спрашивает, как бы невзначай.

Молчу, вроде как не расслышала.

Наконец-то приехали.

Смотрю на свой дворик его глазами. Чахленько, скромненько, рабочая окраина. С другой стороны, зелено, цветочки в палисаднике; мой красавец вылезает из машины и собирается подниматься ко мне!

– Вот что, – говорю тоном, не терпящим возражений. – У меня там бардак, зрелище не для слабонервных, обожди здесь.

– А я не слабонервный, – улыбается.

– Все равно нефиг, – поворачиваюсь и иду к подъезду. Он остается ждать меня возле машины.

Елена

Он сидит на оградке палисадника. Он не может меня видеть за цветной пленкой витражей, но мое чувство безопасности напряжено, как кожа на барабане.

Я боюсь его? С какой стати?

Он чужой мне. Он вообще никто. Любая картинка в моем витраже реальнее, чем он. Скоро он исчезнет, и я больше никогда его не увижу.

Нечего бояться.

Хочу отойти от окна. Не могу. Сижу и смотрю.

Он чувствует взгляд – поворачивает голову и смотрит прямо на мое окно! Как Снежная Королева у Андерсена. Странно, что от этого взгляда мои витражи не свернулись трубочкой и не опали, будто прошлогодняя афиша…

Отпрыгиваю, как будто меня сдуло с подоконника ветром.

Нахожу в шкатулке под зеркалом мелок, обвожу на полу круг, стою в центре с закрытыми глазами.

«Крик идет петушиный

В первой утренней мгле

Через горы-долины

По широкой земле».

Здесь меня не найдут.

Лена

– А я знаю, где твое окно, – говорит Виктор.

(Я только что выскочила из парадного. На мне мое лучшее платье, а на ногах шпили такие, что еще чуть-чуть – и сравняюсь в росте со своим спутником. Изо всех окон к тому времени торчат любопытные физиономии, отовсюду взгляды, взгляды, о, я местная знаменитость, славная теперь не только тем, что появляюсь «в телевизоре», но и в первую очередь тем, что ко мне приезжает на шикарной машине сам Дымко!).

– И где же? – интересуюсь равнодушно.

Он кивает, указывая. Поднимаю глаза; витражные стекла резко выделяются среди всех соседских окон.

– Что это ты придумала? – спрашивает.

– Когда? – искренне удивляюсь и сажусь в машину. Нечего, мол, трепаться под взглядами соседей, как на сцене. Концерт окончен.

Он садится рядом. Водитель заводит мотор.

– Я с самого начала подумал, что это твои окна, – говорит Виктор. – Это что, настоящие витражи?

Пожимаю плечами. Что бы такое ему ответить?

– Да, настоящие, – говорю небрежно. – Бешеные бабки, между прочим. Бригада специальных рабочих горбатилась две недели. А прямо перед тем они делали кое-какой заказ для Кентерберийского аббатства…

Он беззастенчиво меня разглядывает. Строю ему козью морду.

Елена

Два человека в атласных трусах – белый и черный – глядят друг на друга, не мигая, ни на мгновение не останавливаясь. Пульсируют, покачиваются, замкнутые в квадратном загончике из натянутых канатов, и маленький человечек в белом прыгает рядом. Любопытствует.

В третий раз поднимаю пульт, собираясь выключить запись. В третий раз опускаю руку, как нерешительный дуэлянт.

Тот, что на экране, никакого отношения не имеет к тому, что смотрел на мои окна. У меня нет – и никогда не будет – ничего общего с этим большим, мускулистым, свирепым человеком.

Машина для нанесения ударов. О чем с ним можно говорить? В его мире «любят глазами», а значит, любят внешнее…

В четвертый раз поднимаю пульт, и в этот момент сахарно-белый боец кидается вперед, как кобра на мангуста, и пробивает защиту соперника. И сразу целая серия ударов – раз, два, три; столкновение лица и перчатки рождает веер брызг, летящая влага блестит в свете прожекторов, черный человек оступается и садится, а потом и ложится на спину, за канатами кричат возбужденные люди, у лежащего стремительно опухает лицо, его соперник победно вскидывает руки, любопытный человечек в белом навис над лежащим и отсчитывает время, на его снежной тенниске – кровавые пятна…

Наконец выключаю телевизор.

Долго лежу с закрытыми глазами.

Лена

Сидим при свечах в очень милом кабаке.

– Знаешь, почему ты не любишь белого вина?

– Почему?

К нему в четвертый раз подходят за автографом.

– Ну блин, – говорю раздраженно. – По-моему, народ сомневается, умеешь ли ты писать, и хочет проверить.

– …Так вот, приличные белые вина начинаются на очень хорошей цене. А все, что ниже этой цены, пить невозможно…

– Правда?

Когда в пятый раз к нашему столику подходят с блокнотом, я демонстративно отворачиваюсь. И зря, выходит. Потому что на этот раз пришли по мою душу:

– Елена Викторовна, мы с сыном очень любим вашу передачу… Подпишите, пожалуйста…

Расписываюсь на меню, как последняя дура. Как раз напротив «телятины под соусом Лимонный Сингапур».

Она смотрит! Мою программу! С сыном!! Сумасшедшая корова. Она еще бы с внуком смотрела.

Начинаю злиться невесть на кого. Поклонники, блин. Ну жрите, жрите, приходите ко мне за автографами, с сыновьями, с племянниками, с невестками – всем подпишу, не обижу…

Этот, сидящий напротив, за мной наблюдает.

– Что ты так смотришь? – спрашиваю Дымка.

Он качает головой. Ничего, мол. Просто смотрю, и все.

Мне хочется к кому-то прицепиться. Была бы училкой – влепила бы пару двоек.

– Вот скажи, – отхлебываю из своего бокала. – Зачем я тебе нужна?

Молчит. Делает вид, что удивлен.

– Не понимаю, – говорю искренне. – Мог бы закадрить кого-нибудь покруче. Все к твоим услугам, все флаги в гости к нам… Нет?

Хмыкает. Улыбается.

– Я хочу выпить и потанцевать, – говорю. – Ты мне на ноги наступать не будешь?

Мнется.

– Ну что еще? – спрашиваю.

– У меня для тебя подарок…

Дает знак официанту. Тут же приносят откуда-то диких размеров плюшевого зайца.

Хохоча, чуть не сползаю со стула.

* * *

Танцуем.

Кабацкий ансамблик (довольно приличный, впрочем) играет что-то трогательное, и певичка лет семнадцати насилует репертуар Селин Дион.

Мой партнер двигается, как бабочка. Свечи сгибаются ветром, когда он проходит мимо чьего-то столика, но танцует, как бегает – почти не касаясь пола.

Мне легко и весело. И меня смешит эта вполне мещанская спокойная сценка – пошлый кабак, пошлые свечи, танцующая парочка, влажные ладони. Молча смеюсь.

– Почему ты такая грустная? – спрашивает Дымок, глядя мне в глаза.

– Я грустная? Я?!

– Очень грустная, – говорит он, подумав.

Молча танцуем дальше.

– Кого ты от меня прячешь? – спрашивает вдруг.

– Что?

– Кого ты от меня прячешь?

– Никого.

Мрачнеет.

Музыка заканчивается. Певичка у микрофона переводит дыхание; усаживаемся снова за наш столик. Я тут же принимаюсь хлебать, как воду, дорогущее белое вино.

– У тебя муж? – спрашивает.

– Нет. Не выдумывай.

– Тогда что у тебя?

– А тебе какое дело? – смотрю ему в глаза. – Кто ты такой, чтобы меня спрашивать?

Смотрит на меня с непонятным выражением. Э-э, да это обида, обыкновенная пацанячья обида, вот так неожиданность…

– Нет у меня никого, – говорю примирительно. – Но если будешь приставать – я разозлюсь.

* * *

Темно.

Пытаюсь потихоньку выбраться из кровати. Спящий Дымко протестует – противостоять ему не так-то просто; наконец, ухитряюсь подсунуть ему дареного зайца. Тогда он успокаивается – огромный мальчик, сжимающий в руках огромную игрушку…

Долго смотрю на него. Потом потихоньку выхожу из спальни.

…Я иду по его огромной квартире, халат волочится за мной, как шлейф. Или как мантия. Не включаю свет. Иду со свечкой, как по темной пещере. Детали чужой квартиры кидаются на меня из темноты, будто летучие мыши.

Какие-то кубки. Как бутылки в пункте приема стеклотары – кажется, они всюду. На полках, на полу, на гладильной доске…

Углы шкафов.

Сувенирная коробка шахмат на чистой, без единой пылинки, полке.

Африканские маски, китайские драконы, еще какая-то этнографическая бутафория.

Пробираюсь в следующую комнату. Прикрываю за собой дверь. Комната сравнительно маленькая; при свете своего огонька вижу письменный стол с компьютером и большой дубовый шкаф.

На столе порядок, какого у меня никогда не бывает. Монитор стоит на специальной полочке, чуть наклонившись вперед, как перед прыжком в воду. На столешнице – оргстекло по моде семидесятых, под стеклом – большая фотка, папа-мама-я, счастливая семья…

Всматриваюсь в лица. Мальчишка симпатичный. Крепкий такой, лобастый, в зимней шапке и курточке. Родители держат в руках каждый по паре лыж… Какой же это год?

Зорким глазом выхватываю среди нескольких корешков на полке («Книга о вкусной и здоровой…», «Нормирование нагрузок…», «Рабочий календарь…») стандартный фотоальбом на двести карточек.

Оглядываюсь, как воровка. Я пришла сюда без спросу. Меня не звали…

Вытягиваю альбом. Раскрываю; подсознательно жду компромата. Знойные красавицы, яхты-теплоходы, негритянки в баре, или, на худой конец, бесконечные боксерские будни, рефери с поднятыми руками, чемпионский пояс в двенадцати ракурсах…

Внутри нет ни одной цветной фотографии. Все старые, черно-белые, аккуратно приведенные в соответствие со стандартным форматом: некоторые ножницами, а некоторые при помощи бумаги и клея. Альбом имени милосердного Прокруста…

Разглядываю его детские фотографии.

С Дед-Морозом. С родителями. В песке на берегу реки. В лодке. С игрушками в детском саду. С букетом на школьной линейке (он стоит впереди строя, почти на голову выше одноклассников, а лицо – испуганное, растерянное, и, кажется, ему больно. Наверное, он так сжал в кулаке свои розы, что шип воткнулся в палец… Или новые туфли жмут… Впрочем, это все мои фантазии).

Сажусь за стол. Переворачиваю страницу. Увлекаюсь; замечаю неладное, только когда язычок свечи колеблется. Поднимаю голову: рядом с моим лицом в темном экране монитора отражается его лицо. Того, что так растерялся когда-то, впервые отправляясь в школу.

– Не злись, – говорю быстро.

И, прежде чему он успевает меня упрекнуть, поднимаюсь на цыпочки и обнимаю его за шею.

Тепло.

* * *

– Ты здесь?

– А где же?

Лежим в полной темноте. Сквозь плотные шторы не пробивается ни лучика. Фонарь под окном не горит.

– Мне иногда кажется, что ты уплываешь, – говорит он. – Удираешь. Я протяну руку – а тебя нет.

– «Лап-лап – i нема. Пiдманула-пiдвела»?

– Ленка, – говорит, помолчав. – Ты точно не ведьма?

Елена

Я стою в меловом кругу и не смею дохнуть. А вокруг ходит и ищет меня, ищут..

Тянется руками. Натыкается на границу мелового круга.

…Как если бы приласкать ожогового больного. Невинная ласка – пытка для человека без кожи. Я – внутри, ты – снаружи. Уходи…

…Просыпаюсь.

Лена

Оказывается, спарринг-партнера подбирают, как невесту. Он должен быть в точности похож на предстоящего противника – по росту, весу, сложению и манере вести бой. И таких вот «клонов» нужно несколько – чтобы менять их, как памперсы, каждые три раунда.

– Объясни мне: если спарринг партнер так же крут, как ты, почему он сам не выходит на большой ринг? А если он не так крут, как ты – как ты можешь тренироваться, ведь для боя нужен равный!

Объясняет. Оказывается, многие боксеры как раз из спарринг-партнеров и получались; киваю, просвещенная и счастливая.

Спрашиваю, чем двойная комбинация с джебом отличается от тройной комбинации с джебом.

Показывает. И заодно объясняет, что такое левый хук и почему он так полезен.

Искренне восхищаюсь.

Вот делать мне нечего, своей работы у меня нет, только вот сидеть в зале и смотреть, как он молотит своих «невест» одного за другим – и только пористые маски (пародия на рыцарские шлемы!) спасают их морды от участи отбивнушек. Парни все здоровые, высоченные, шесть человек всего – баскетбольная, блин, команда…

В корзине растет гора мокрых маек. Воздух сгущается – он пахнет свирепыми мужчинами. Запах свежий, не застоявшийся, и потому приятный даже, щекочущий ноздри, рождающий в груди сладкое, блин, томление.

* * *

– «…Здравствуйте – а где тут у вас принимает уролог и окулист? – А что у вас? – Да не пойму – то ли я дальтоник, то ли моча синяя…»

Все ржут. Криэйтер Дима громче всех. Но, кажется, он просто хочет мне угодить…

Снова смотрю на экран. «Загадочные Преступления Прошлого! В разделе «Пытки» можно прочесть новую, расширенную версию очерка «Клеймение преступников в Российской Империи». В разделе «Маньяки» размещен новый большой очерк: Дин Коррл, убийца по кличке «Леденец»…

Выхожу из Интернета.

– Леночка, – Дима подсаживается ближе, – у тебя будет сегодня пару минут переговорить… конфиденциально?

* * *

Курим в кабинете шефа. Сам шеф куда-то выдернут три минуты назад.

– Это, в общем-то, не мое дело, – начинает Дима. Стандартное вступление.

– Ну? – поощряю.

– У тебя с Дымко… Как, серьезно?

Поднимаю брови:

– Боже упаси, Димочка. «Серьезно» – лексикон девочек-пэтэушниц. Что с тобой?

– В общем-то ничего особенного, – мямлит. – Только среди, тэк-скэть, сотрудников компании имеет место тотализатор… когда Дымко надоест с тобой трахаться?

– И большие ставки? – интересуюсь.

Кажется, бравый криэйтер удивлен. А какой реакции он ждал, интересно?

– Я тебе скажу по-товарищески, – говорю. – Предупрежу, когда надумаю его бросить… Только выигрыш пополам, идет?

Елена

Звонок в дверь. Я никого не жду.

Иду в прихожую, готовая к обычной череде «ктотамов» и вариаций на тему «почта», «счет за квартиру» и прочее. В последний момент – в самый-самый последний, когда рот уже открылся для первого «ктотама», когда уже потянулась, чтобы заглянуть в глазок, – в этот самый последний момент интуиция вдруг говорит мне: стоп.

Замираю.

За тонкой небронированной дверью – шелест, вроде бы как целлофана. Втягиваю ноздрями воздух; нет, запах одеколона не чувствуется, это же не дымовая шашка, чтобы через двери благоухать…

Снова звонок. Я стою почему-то на цыпочках и сдерживаю дыхание.

Тот, кто за дверью, чует мое присутствие. Неуверенно спрашивает:

– Лена?

Хоть бы соседи не догадались вывалиться сейчас на лестничную площадку. И сообщить приветливо, что дома, мол, дома, и присоединиться к звонкам и стукам, и громко удивляться, почему хозяйка не открывает, и даже начать беспокоиться…

О, где ты, мой уединенный домик на необитаемом острове!

Прижавшись ухом к дерматину, слышу, как там, за дверью, набирают номер на мобилке.

В комнате звонит телефон. Снаружи отлично его слышно. Третий гудок, шестой…

Замолкает.

Ну все, думаю я, прижавшись к двери щекой. Теперь уходи.

– Лена, – говорит тот, что на лестнице. – Ты… чего, а?

Универсальный вопрос.

– Слушай… Я ведь прекрасно понимаю, что без приглашения и все такое. Выгляни на секунду – и все. Я даже в дом не войду…

Большое спасибо.

– Ленка, – говорит почти шепотом, и что-то такое в его голосе заставляет меня подобраться. – Что ты от меня прячешь? Скажи, не бойся…

Он не может меня слышать. Я даже не дышу. И пол не скрипит под моими ногами.

– Лена… Я хотел тебе сказать…

Закрываю глаза.

«И это снилось мне, и это снится мне, И это мне еще когда-нибудь приснится, И повторится все, и все довоплотится, И вам приснится все, что видел я во сне. Там, в стороне от нас, от мира в стороне Волна идет вослед волне о берег биться, А на волне звезда, и человек, и птица, И явь, и сны, и смерть – волна вослед волне»…

– Лена?

После паузы он снова набирает номер на мобилке. Но мой домашний телефон на этот раз молчит.

– Алло? – говорит он. – Лена? Ты где?

Выслушивает ответ.

– Извини, – говорит наконец. – Я почему-то думал, что ты уже дома… Не догадался набрать мобильный…

Снова выслушивает ответ.

– Хорошо, – соглашается. – Ну, пока.

Выключает трубку, но не уходит, а какое-то время стоит. Я его не вижу и не понимаю, почему он все еще здесь.

– И повторится все, – бормочет он саркастически. – И все довоплотится…

Вздрагиваю. Слышу, как он спускается по лестнице, и как в его руках трещит тугой целлофан.

Лена

– А тебе подарок!

– Еще один заяц? Или на этот раз мишка?

Вытягивает из заначки альбом Ван-Гога.

Смотрю без восторга:

– Знаешь что, подари лучше Холифилду, получится непристойный намек на их отношения с Тайсоном…

– Чего?

– …Посредством откушенного уха. Птица – курица, поэт – Пушкин, Ван-Гог – ухо… Кстати, это правда, что перед поединком соперники должны как следует друг друга выматерить?

– Да?

– Мужская психология. «Я съем его печень», «Я оторву его яйца», а вот некто Джон Руис сказал поизобретательнее: «Я буду гонять его, как сутенер гоняет девку»…

– Ты даже знаешь, кто такой Джон Руис?

– Витя, – говорю проникновенно. – Я вся растворилась в твоей жизни. Я уже даже понимаю, чем джеб отличается от хука…

Взвешиваю на руке альбом. Сколько он может стоить? Хорошая вещица. Слона им убить совершенно реально.

– Ленка… А ты не рисуешь? На досуге?

– С чего ты взял?

Он вдруг улыбается:

– «Там, в стороне от нас, от мира в стороне Волна идет вослед волне о берег биться, А на волне звезда, и человек, и птица, И явь, и сны, и смерть – волна вослед волне»…

Долго его разглядываю.

– Сам, что ли, придумал? – интересуюсь наконец.

Он пытается понять, шучу я или нет. Иногда мне кажется, был бы у него рентген-аппарат – уже просветил бы меня насквозь, выискивая темные (или белые?), никак не понятные ему пятнышки…

Смотрю на часы. Разыскиваю на диване пульт, без разрешения хозяина включаю телевизор; на экране кто-то кого-то режет, и я переключаю канал. Идет родная заставка; вот так-то лучше.

– Ты так и не смотрел мою программу? – спрашиваю невинно.

* * *

«…А на волне звезда, и человек, и птица, И явь, и сны, и смерть – волна вослед волне»…

Они смотрят в экран, как кроманьонцы – в костер. И, надо сказать, им куда веселее, чем кроманьонцам. Они смотрят мою программу, смеются и хрустят… Чем они хрустят? Не важно. Чипсы или семечки, или арахис. Они довольны. Им нравится.

Ухмыляюсь.

На экране – студия в огнях и блестках. Полукругом, как в греческом амфитеатре, сидят пять десятков зрителей (все их родственники прильнули к экранам с особо экзальтированным вниманием). В центре – площадка-подиум, стилизованная под боксерский ринг. В центре ее разворачивается драматургическая ситуация – двое мужиков соревнуются, кто быстрее введет тампон «Тампакс» снежной бабе, на заказ изготовленной из латексной резины. Один мужик – известный журналист. Другой – школьный учитель. Оба азартны. Оба хотят выиграть поездку на Багамы…

Их жены, сыновья и дочери, тоже участвующие в моей семейной программе, «болеют» по углам ринга. Визжат от азарта и хлопают в ладоши.

Я люблю вас, болваны. Я вас обожаю. Вы такие предсказуемые. Крепкая рука профессионала ведет вас по жизни, не давая заскучать. Наши руки – не для скуки… Вот в бой на ринге вступают жены: «На что похож член вашего супруга – на булочку, батончик или столичную колбасу?»

Я горда тем, что сумела доставить вам это счастье. Ласковое телячье счастье, написанное сейчас на ваших искренних мордашках. И на тысячах других мордашек, придвинувшихся ближе к экрану. Кто – беззаботно, кто – с гримаской, кто – одним глазком, втайне от себя: глянем, мол, хоть раз, от чего это народ балдеет…

Вы свободные и выбираете. Уже выбрали. Молодцы. Королева в восхищении…

Вздрагиваю – на меня смотрят. Поворачиваю голову; Виктор сидит рядом, и тяжелая его челюсть выдвинута вперед немного больше, чем следует.

– Что? – усмехаюсь. – Кайф, да?

Молчит. Снова смотрит на экран.

* * *

Не звонит.

Вот уже вторую неделю – ни слуху ни духу.

Сижу в своем кабинете перед монитором. Одновременно курю, пью кофе и просматриваю сценарий. Никак не могу сосредоточиться; наконец, набираю телефонный номер.

– Алло! Ма? Привет… Как у вас дела? Нормально? У меня тоже нормально… Я тут на работе сижу, затра… то есть замоталась совсем.

Удивленное молчание в трубке. Что-то не так.

– Ма, ты чего?

– Ты же мне пять минут назад из дома звонила, – говорит мама. – Ну вот буквально только что…

Глоток кофе встает у меня поперек горла. Кашляю.

– Ну, извини, – говорю. – Совсем затурканная… Как в том анекдоте… Ты прости, я тебе еще вечером перезвоню… Не могу сейчас говорить…

Вешаю трубку.

Елена

Выхожу из дома и иду, куда глаза глядят.

Подаю милостыню старушке, чем-то похожей на Клавдию Антоновну, царство ей небесное.

В переходе играет «надежды маленький оркестрик», вернее, маленький оркестрик безнадежности, и клочковатая жизнь, протекающая мимо, под звуки музыки обретает подобие смысла. Что за несчастье – всю жизнь говорить о еде и ценах, думать о накладных и прайсах… и отвлекаться от них только по субботам, глядя по телевизору, как кто-то поедает на ком-то трусы из сладкого желе…

Фотографируюсь с удавом в зоопарке.

«– Подруга, – ей отвечала другая лягушка, Слепая и сильно помятая с виду, – Когда я была девчонкой, я верила: Бог услышит когда-нибудь нашу песню И сжалится он над нами. С тех пор прожила я долго И уж ни во что не верю, И петь совсем перестала…»

Удав тяжелый, как вериги. Он любит ласку, говорит фотограф. Погладьте его, пожалуйста, по голове.

Целую удава в морду. Раз любит ласку – пусть терпит…

Стою посреди человеческого потока на круглом канализационном люке.

Они проходят мимо, как будто не видят.

Вы – там. Я – здесь. Вам меня не достать.

«Кто это?» – «Неуловимый Джо». – «Никто его поймать не может?» – «А кому он нужен?»

В самом деле, кому?

Лена

Возвращаюсь домой поздно. Мигает огонек на автоответчике; три сообщения. Первое от мамы; второе от какого-то мелкого газетчика, обрываю его сразу после приветствия. Третье сообщение – от нее. Голос глухой и какой-то удивленный:

– Он больше не позвонит… И ты ему не звони.

Короткие гудки.

Плюхаюсь на диван. Первое движение – к телефону. Набрать номер Дымка.

Останавливаю себя. Во-первых, он в такое время обычно спит, у него режим. Во-вторых… если и не спит – у него определитель. Что может быть унизительнее, чем слушать длинные гудки в трубке и знать, что в это время механический голос повторяет и повторяет на всю большую Дымкову квартиру твой номер, красноречивые семь цифр, которым давно уже не на что надеяться…

Останавливаю себя снова. Что за бред – Дымок как надежда?

Стираю все сообщения на автоответчике.

На кухне падает на пол тарелка – и, судя по звуку, вдребезги.

Елена

Лежу на диване, забросив руки за голову.

В ванной шумит вода.

Звонит мобилка на тумбочке в прихожей, и я вздрагиваю.

Телефон выводит тему Монтекки и Капулетти. Трезвонит. Не смиряется. Пищит противным электронным голосом про великую вражду и рознь, и вода в ванной шумит все так же упруго и жизнерадостно.

Через силу поднимаюсь.

– Алло?

– Привет, Ленка…

Обмираю. Закусываю губу.

– Привет…

– Что с тобой?

– А что?

– Такой голос… Ты не заболела?

– Нет, – говорю. – У меня все хорошо. Тьфу-тьфу-тьфу.

И стучу костяшками пальцев в дверь ванной.

Шум воды становится тише.

– Прости, что я пропал. Уезжал. Окончательно определилось со следующим боем…

– Замечательно, – говорю.

– Ты обиделась?

– Я? Нет…

– Слушай… Я хотел тебя спросить…

– Да?

Мнется. Он – мнется!

– …Спросить: ты сегодня на работе?

В ванной тишина.

– Через час примерно, – говорю, обреченно глядя на закрытую дверь.

– Отлично… Я там тоже буду. Припахали на интервью.

– Хорошо… Ну, пока…

Кладу трубку обратно на тумбочку. Подхожу к зеркалу.

Долго себя разглядываю.

За моей спиной медленно, как в страшном сне, открывается дверь в ванную.

Лена

Кто-то вскакивает в лифт прямо за моей спиной. Волной бьет запах хорошего одеколона.

Двери лифта закрываются. Я оборачиваюсь.

Он стоит, почти касаясь головой зеркального потолка. Смотрит сверху вниз. Молчит.

И я молчу.

Лифт закрывает двери и едет на восьмой этаж. Мы плаваем в нашем молчании, как в кефире.

Лифт проезжает четыре с половиной этажа и останавливается, жалобно дернувшись.

Тишина. Двери и не думают открываться.

– Ну, – спрашивает Виктор без улыбки, – сколько на этот раз ты заплатила электрику?

* * *

Снаружи – суета и мат-перемат. Оказывается, Дымко опаздывает на интервью в прямом эфире, а электрика нет и лифтера не могут найти.

Я сижу на корточках, привалившись спиной к стене.

– Ты ведьма? – спрашивает.

– Это не я, – говорю.

– А кто?

– Не знаю.

Он садится напротив, у другой стены. Так и сидим, как два кота на задворках – рядом, молча.

– Слушай… зачем ты это делаешь? – спрашивает он наконец.

– Что?

– Программу «Щели».

– За бабки, – говорю, честно глядя ему в глаза.

– А по-моему, нет, – говорит он, подумав.

Смеюсь:

– А для чего тогда?

– Ради кайфа, – говорит он серьезно. – По-моему, ты ловишь кайф… Когда показываешь, какие все идиоты.

– Это тоже, – пожимаю плечами. – Но бабки важнее. А кайф можно по-другому словить… Есть миллион способов словить кайф, – подмигиваю.

Он не улыбается.

Снаружи начинаются ремонтные работы. Лифт слегка сотрясается; пахнет нагретой изоляцией. От этого запаха меня вдруг охватывает острый приступ клаустрофобии.

– Эй, чем это воняет?

– Дымом, – отвечает бесстрастно.

– Блин… каким дымом? Мы что, тут сгорим нафиг, как крысы в крысоловке?

Пытаюсь открыть дверь. Барабаню кулаками:

– Эй, соплежуи! Что у вас там горит?

– Не бойся, – говорит он за моей спиной.

– Что?

Он поднимается, заполняя собою половину просторной кабины:

– Не бойся…

И обнимает меня за плечи.

Остановись, мгновенье! Ты комфортно…

* * *

Жду, пока он закончит со своим интервью (он все-таки опоздал. Все перетряслись, все нервничают и на меня косятся).

Потом вместе идем в кафе. Я беру кофе, он – апельсиновый сок. Платим каждый за себя.

– Ты мне снилась, – говорит Дымок.

– Мне гордиться?

– Но ты мне снилась очень странно, – говорит он. – Как будто я ищу тебя – наощупь – в какой-то темной комнате. Я знаю, что ты прямо передо мной. Но я тебя не вижу.

– Не к добру, – отзываюсь, подумав.

За соседним столиком сидят криэйтор Дима и целый выводок наших сотрудников. Глядят на нас круглыми глазами.

Подмигиваю.

* * *

Добравшись наконец до рабочего места, вытягиваю из сумки блокнот. На стол вываливается сложенная вчетверо бумажка.

Разворачиваю. Читаю.

Вытаскиваю мобилку, набираю свой домашний телефон. Слушаю собственный голос: «Вы набрали номер… и слушаете автоответчик. Оставьте ваше сообщение после сигнала…»

– Хватит ныть, – говорю я, прикрывая трубку рукой. – Подобрать сопли. И сидеть тихо. Нишкни. Поняла?

Кладу трубку. Записку, скомкав, прячу на дно сумки.

Вот так.

Елена

Лежу на диване, укрывшись томиком Бродского, как избушка – крышей.

«Октябрь. Море поутру / лежит щекой на волнорезе. Стручки акаций на ветру, / как дождь на кровельном железе, / чечетку выбивают. Луч / светила, вставшего из моря, / скорей пронзителен, чем жгуч…»

Я умею только брать. Только требовать – понимания, любви, еще чего-то. Только лежать на диване и читать книги. Да еще смотреть в окно.

В окне виден лоскуток синего неба.

Небесный краешек.

Смотрю на него, не отрываясь.

Лена

Культурно развлекаемся. Летаем на вертолете.

Дымок, весь опутанный ремнями, совершает беспарашютный прыжок вниз головой. Весь смысл и удовольствие этого дела в том, чтобы, пролетев пятьдесят метров, повиснуть на веревочке и подлететь снова, как игрушка йо-йо.

Я сижу в вертолете, опасливо поглядывая вниз, а мой друг вываливается из двери с ликующим воплем. Мое сердце подпрыгивает к горлу и сразу падает в желудок; мне кажется, что канат (или как он у них называется?) порвался, и Дымок продолжает полет уже безо всяких пут, свободно…

Потом я вижу, что он уже не падает, а просто болтается между небом и землей, как на паутинке, и от радости вопит так, что слышно сквозь шум ветра…

Небо синее. И зеленая земля.

…Выбираюсь из вертолета, пошатываясь. Специальные люди помогают Виктору освободиться от сбруи; он что-то говорит, но я не слышу. В ушах моих до сих пор ревут мотор и ветер.

Он берет меня за плечи:

– Ты чего такая бледная?

Трясу головой.

– Лен… Ты что, перетрухала?

– Иди ты, – отталкиваю его руки.

Он меня обнимает. А из таких-то объятий не очень-то вырвешься.

* * *

Рассказывает мне о предстоящем бое. Взахлеб.

Разумеется, я полечу с ним. Почему бы мне не выкроить свободную неделю и не подержать друга на ринге? Я соглашаюсь. В самом деле, почему?

На экране телевизора постоянно крутятся поединки его будущего противника. С повторами; здоровенный мулат с руками до земли, с блестящей голой головой, похожей на пасхальное яйцо нежно-кофейного цвета. У мулата три десятка побед нокаутом. Разговаривая со мной, Дымок нет-нет да и отвлечется, чтобы полюбоваться очередным ударом – с разлетающимися брызгами, с рассечениями и кровью, с гематомами в полголовы, с валяющимися на полу телами…

Кто это мне рассказывал, как один предприимчивый боксер поместил рекламу на подошвах – и на том немало заработал, провалявшись некоторое время в нокауте?

– Ты в него влюбился, – говорю, кивая на экран.

– Да, – кивает с энтузиазмом. – Ты себе не представляешь, как это интересно… Его разгадать. Раскрыть. Это круче, чем шахматы. Предугадать ход… Цепочку ходов, комбинацию… Чтобы в конце этой цепочки был твой победный удар. Ждать, выжидать, водить его… Сперва дебют, потом миттеншпиль…

Хмыкаю с сомнением:

– А я думала, что бокс – это когда бьют.

– Бокс – это когда думают!

Мне нравится его горячность. Он прыгает по комнате, как по рингу, а я наскакиваю на него, изображая бритоголового мулата. Его чудовищные кулаки носятся в воздухе, будто мухи, и, не рассчитай он движение хоть на волосок – мой нос окажется сломаным навеки.

Но он точен.

Я лицом ощущаю ветер, поднятый его кулаками.

Потом на столе пищит телефон – пищит и трясется, как припадочный, съезжает со столешницы, Дымок ловит его уже в падении и, извинившись, идет разговаривать в соседнюю комнату.

Выждав минуту, иду слушать, с кем и о чем он говорит. Нет, это не женщина. Это по делу.

Возвращаюсь в комнату. Скучая, обхожу ее кругом.

Дверца шкафа приоткрыта; сюда я еще не заглядывала. Трогаю дверцу – мизинцем; она приоткрывается сама, и я вижу, что шкаф, оказывается, книжный.

Мешанина. Каша. Все вперемешку.

Пятый том собраний сочинений Пушкина, старенький, горчичный такой, я его отлично помню, там «Маленькие трагедии»… Гессе – из новых изданий. Толкин на английском. Франко-русский словарь. Фолкнер. Груда первоклассной беллетристики, среди которой попадается и нон-фикшн – стоят, блин, воспоминания Черчилля в оригинале…

Увлекаюсь. Вздрагиваю, когда он кладет мне руку на плечо.

Смеюсь, чтобы спрятать некоторую неловкость:

– Пардон… Я тут слегка влезла в чужое приваси…

– Вообще-то у меня библиотека на старой квартире хранится, – говорит, будто извиняясь. – Здесь – только так… Всякое такое…

– Ты что, читаешь?

– Ну, школу-то я закончил, – пожимает плечами. – Буквы складывать умею…

– Я не о том…

– Ласточка, когда же мне читать? У меня времени нет совершенно… Так, разве что на ночь… Когда тебя нет рядом…

Жарко дышит в ухо:

– Но теперь-то ты есть…

* * *

– «Ты, что бабочкой черной и белой, Не по-нашему дико и смело, И в мое залетела жилье…»

Мне кажется, что он говорит, не разжимая губ.

На паркете стоит длинная зажженная свечка, но она не кажется мне пошлой.

– «…Не колдуй надо мною, не делай Горше горького сердце мое…»

– Витя! Молчи…

Пламя свечки колеблется.

* * *

Свечка почти догорела.

– Знаешь, я сперва думал, что у тебя в доме больной муж… или ребенок-инвалид… какая-то такая… тайна…

– Не смеши мои тапочки.

– А теперь я думаю, что… Слушай, может ты мне скажешь?

– Иди ты… Тоже мне, придумал себе развлечение – тайну Мадридского двора.

– Ленка… Мне кажется, что у тебя есть счет… какой-то счет к этому миру. Что ты могла бы начать Троянскую войну… Поджечь что-нибудь…

– Да?

– Помолчи… Мне кажется, что я играю с тобой в шахматы… и ты все время меняешь правила.

Елена

Мою зеркало в ванной.

На половине работы бросаю, иду в прихожую и берусь за веник.

Оставив веник, переступаю через мусор и вытаскиваю швабру. В комнате весь паркет в меловых кругах, хватило бы на двадцать олимпийских символов, на тридцать машин «Ауди»…

Смываю мел. Тру и тру.

На комоде оплывшие свечки.

Лена

Бредем через лесок, взявшись за руки.

Дорогу нам пересекает стадо коз во главе со старушкой. Старушка не узнает Дымка. У нее дома нет телевизора, и я сразу испытываю к ней неподдельную симпатию.

Просим разрешения сфотографироваться с козами. Вернее, с козлятами. В стаде их трое – один совсем маленький, чуть больше недели. Ничто не предвещает, что через несколько месяцев это ангельски милое существо превратиться в натурального козла со всеми атрибутами.

Дымок щелкает и посверкивает вспышкой. Я прижимаю к груди не очень легкое, не очень чистое, зато мягкое, трогательное, снежно-белое создание.

Потом мы оставляем коз в покое и идем, взявшись за руки, все дальше и дальше, и никто нам не встречается, кроме дятлов…

– Ленка… А о чем ты мечтала, когда была маленькой?

– Быть богатой и знаменитой, – смеюсь. – А ты?

– А я мечтал сделать открытие, – говорит вдруг.

– Что?

– У меня была такая книжка… в детстве… Об изобретателях и изобретениях… Да у меня родители инженеры оба, ты не знаешь? Я сам политех закончил… Собирался диссер даже писать, но потом бросил…

– Не жалеешь?

– Иногда жалею…

– А у меня была книжка «Юный кибернетик», – говорю, подумав.

И мы идем дальше.

…Господи, какая красота! Какие мы счастливые, что живы, что идем, взявшись за руки, что все это видим…

Белка винтом вьется по стволу.

Впереди открывается озеро; от берега к берегу плывет ужик, мы наблюдаем за ним, пихаясь локтями:

– Тихо! Не спугни…

– Сам ты тихо…

– Я его тебе поймаю…

– Не трогай! Его инфаркт хватит, бедное животное… Не подходи к нему вообще!

У самого берега ужик замечает нас и разворачивается на сто восемьдесят градусов.

– Ну вот, – говорю. – Спугнули змея…

Отражения деревьев всплывают, кажется, со дна. При нашем приближении плюхаются в воду лягушки – как-то особенно красиво, по-балетному.

– Я мечтала быть лесничим, – говорю. – Мне было лет семь…

– Да?

– Жить в лесу… Знаешь, лес…

Сцарапываю со ствола комочек сосновой смолы. Подношу к носу, как флакончик духов:

– Да… Белок кормить с руки. Чтобы птицы были разные, сойки там, удоды, а не просто воробьи. Хотя воробьи тоже хорошо… Зимой чтобы был снег, днем гонять на лыжах и кормить птиц, лосей там всяких… А вечером греться у камина.

– В одиночестве?

Я молчу.

Дымок берет меня за плечи:

– Ленка… а что важнее: быть успешным или быть счастливым?

– Это треп или школьное сочинение?

– Скажи…

– Откуда я знаю? Лучше быть богатым и здоровым… По-моему, так…

(«Ты, несомненно, простишь мне этот// гаерский тон. Это лучший метод// сильные чувства спасти от массы// слабых. Греческий принцип маски// снова в ходу. Ибо в наше время// сильные гибнут. Тогда как племя// слабых – плодится и врозь и оптом»…)

Трясу головой. Как будто слова можно вытряхнуть из ушей, как воду.

– Ты же доволен жизнью, Витя, – говорю поспешно. – И это правильно. Потому что человек должен быть богатым и здоровым.

Не выпускает меня. Держит взглядом. Как будто пытается что-то разглядеть сквозь запотевшее стекло.

– Давай посмотрим, – говорит наконец и освобождает мои плечи. – Просто посмотрим вокруг…

Опускается солнце.

Посреди полянки сидит удод, большая, несравненной красоты птица, и не смотрит на нас.

Когда удод улетает – сам по себе, по своим делам, мы его не спугнули – садимся на какое-то бревно возле самой воды.

«На Трафальгарской площади ночной Крылатый мусор реет за спиной. Обнимемся на каменной скамейке, – Ты больше здесь не встретишься со мной. Кровь от любви становится лазурной»…

Смотрю на узор своих вен на запястье. Синие вены.

– А давай съездим как-нибудь в Лондон, – говорит мой друг.

– Почему? – ежусь. – Почему ты о Лондоне – именно сейчас?

– Подумалось просто, – усмехается. – Почему бы нам…

Резко оборачивается.

За нашими спинами – шагах в двадцати – собирается небольшая толпа бледных бритых парней лет по шестнадцать-семнадцать. Их шестеро. Нет, семеро. А может быть, за деревьями есть кто-то еще. Все они смотрят на нас, не сводя глаз, и глаза их как-то странно поблескивают.

Я тянусь к телефону. Хотя…

Виктор поднимается.

Он встает с бревна – два с лишним метра ростом, сотня боевых килограммов. Загораживает меня широкой спиной; лица не вижу. Вижу только затылок.

Мальчишки невольно отступают на шаг.

Не Трафальгарской площади ночной…

Виктор не двигается с места. Неторопливо тянется правой рукой к внутреннему карману куртки.

Неужели у него пистолет?..

В кронах сосен перекликиваются синицы.

После длинной паузы центральный мальчишка – главарь их, что ли? – шагает вперед. Лицо его растягивается, как резиновое, в заискивающей улыбке:

– Пожалуйста… Подпишите плакатик…

Из-за спин бритоголовых возникают, как по волшебству, блокноты, постеры и просто огрызки бумаги.

Виктор вытаскивает руку из-за пазухи. В руке у него ручка «Паркер».

– Да ради Бога, – говорит он радушно и немного устало.

* * *

На автоответчике единственная запись.

– Ты знаешь, чем это кончится, – звучит ее голос, и слышно, что она почти плачет. – Тебе же будет хуже, если он найдет… Нельзя! Не подпускай!

Короткие гудки.

* * *

…По дороге на ринг он похож на арабского шейха: потрясающей красоты халат с шелковым поясом и надписью «Dymko» на спине ниспадает до самого пола, матово отсвечивает, ловя огни тысячи прожекторов. Вокруг роятся, освобождая дорогу, давая советы, вспыхивая камерами, помогая снять халат, смазывая, сбрызгивая чем-то блестящую белую кожу.

В противоположном углу ринга суетятятся, как муравьи вокруг матки, представители соперника – кофейного мулата. И тоже сбрызгивают, смазывают, вытирают, обмахивают, суют в рот капу…

Я начинаю нервничать, и с каждой минутой волнуюсь все сильнее.

Я сижу на трибуне, справа и слева от меня несколько спортивных чиновников в дорогих костюмах, дальше – многоголосый англоязычный звон, и надо всем этим – запах духов и пота. Мельком оглядываю возбужденные разноцветные лица; почти машинально примеряю на них программу «Щели». «А теперь в нашей студии – неожиданный поворот событий… Встречайте – Бабушка из Дома Напротив с ее Большим Биноклем!»…

Что-то жуют. Потирают ладошки. Интересно, хоть кто-то из них – кроме чиновников – болеет за моего Дымка?..

Моего. Как лихо я его присвоила.

В ужасе смотрю на мулата – он выходит на середину ринга, оставляя за канатами споро ретировавшуюся команду. Он блестит под электрическим светом, как циклопическая елочная игрушка.

Виктор выходит ему навстречу. Маленький белый человечек (на самом деле не такой уж маленький, все дело в пропорциях) говорит, что полагается в таких случаях (не могу разобрать слов) и при звуке гонга отпрыгивает назад…

Закусываю губу.

У Виктора гипнотизирующие, цепкие, совершенно безжалостные глаза. Глаза его соперника тонут под массивными надбровными дугами, и они тоже безжалостные – так смотрит волк на агонизирующую добычу.

Шахматы. Дебют, миттеншпиль.

Елена

Не могу лежать на диване. Не могу есть яблоко. Сижу, нервно почесывая щеку. Начинаю грызть ногти. Опомнившись, отдергиваю руку.

Семь утра.

Прямая трансляция.

Дымко вдруг бросается в атаку. Раз, два, три; вот сейчас полетят из-под кулака брызги, и все закончится уже во втором раунде…

Публика там, в телевизоре, орет и вскакивает с мест.

Показывают повтор; мулат ухитрился уйти от удара, уклониться в последний момент, и кулак Дымко только слегка съездил его по скуле. Комментатор говорит, что Виктор как никогда близок к успеху, но не стоит расслабляться, соперник себя еще…

Лена

…Атакует. Дымко едва успевает поймать чудовищной силы удар.

Взволнованно бубнит где-то английский комментатор.

– Нельзя так его подпускать! – резко говорит спортивный чиновник, сидящий справа от меня. – Он допрыгается!

Обнимаю себя за плечи.

Не подпускай его близко! Не подпускай!

– Тут достаточно пропустить один удар, – рассудительно говорит чиновник. – Один удар пропустить – и все, спускай воду…

Я не люблю чиновников.

Конец раунда. Виктор плюхается на стул в своем углу ринга, и его закрывают от меня чужие спины. Поднимаю глаза, смотрю на монитор; большой электронный Дымко кажется спокойным. Ему что-то говорят, он не отвечает, только кивает в ответ…

Сигнал к продолжению боя. Все начинается снова.

Пытаюсь слушать, что говорит мой спортивный чиновник. Если верить ему – Дымко все делает не так. Он расслабился. Он недооценивает противника. Он слишком низко держит руки. Он ждет непонятно чего. Он уже десять раз мог провести атаку…

И Виктор проводит атаку, но кофейный человек отражает удары, уклоняется, переходит в контрнаступление. Чиновники справа и слева от меня кричат и даже как-то поскуливают от напряжения; Виктор с кофейным стоят обнявшись, как лучшие друзья, и не могут выпустить друг друга, тогда белый человечек небрезгливо берет их за плечи и растаскивает, расцепляет, как вагоны расформированного состава…

Наконец-то гонг.

Елена

Комментатор говорит, что после второго раунда бойцы перестали оправдывать ожидания. Что нету яркого, зрелищного бокса. Что слишком много проволочек, связываний и попыток измотать друг друга. И что неизвестно, между прочим, как проявит себя Дымко в поздних раундах, а ведь все дело идет к тому, что будет борьба на измор…

Зачем я вообще включила телевизор?!

«Зачем я ушла из дому? – плачет улитка. – Я верю // в вечную жизнь, конечно, // вы правы…»

Лена

…Закладывает уши от крика и свиста. Шахматы?!

Уже девятый раунд, оба измотаны, у Виктора на скуле наливается краской кровоподтек.

Мой спортивный чиновник – и другие спортивные чиновники, справа и сверху от меня – матерятся. Их ругательства тонут в общем шуме.

Виктор атакует. И атакует снова.

Я ненавижу его противника. Я ненавижу блестящего мулата с руками до земли. Я готова выскочить на ринг и перегрызть ему горло.

– Дай ему! Дай ему, Витька! Врежь ему!

На трибуне напротив тоже прыгают и орут.

– Убей его! Врежь ему! Давай!

Не знаю, слышит ли он мой голос в этом реве. Куда там…

Елена

Мельком вижу трибуны.

Успеваю заметить грузную чернокожую даму, потрясающую кулаками, мужчину в расстегнутом – нет, расползающемся под напором темперамента – пиджаке, и еще одного толстяка, и еще одну пожилую бабищу в вечернем платье, азартно молотящую воздух… И вдруг – ее, с яростными глазами, с разинутым в свирепом крике ртом.

Секунда. Мгновение. Могло и показаться…

Лена

Десятый раунд.

У Виктора рассечена бровь. У мулата наливается на лбу гематома.

Я охрипла.

Мой спортивный чиновник сидит, закрыв руками лицо. Нервишки шалят.

Когда Виктор вдруг подается вперед – я не успеваю ничего понять. Над рингом взлетает фонтан чужого пота; голова кофейного мулата мотается назад и вбок. Он отступает на шаг; Виктор бьет еще раз. Рефери бросается, как белая чайка на помощь птенцам…

Мулат отступает еще – и осторожно, будто боясь ушибиться, ложится на пол.

Виктор вскидывает руки над головой и оборачивается ко мне лицом.

Он смотрит мне в глаза – или это только кажется?

От сполохов бело. Как будто над головой моего победителя бушует ненормальная беззвучная гроза.

Елена

Выключаю телевизор.

Вижу себя в темном пустом экране. Свое отражение, слегка искривленное неровным стеклом.

Вытаскиваю из бара початую бутылку коньяка.

«Душа к губам прикладывает палец – Молчи! Молчи! И все, чем смерть жива И жизнь сложна, приобретает новый, Прозрачный, очевидный, как стекло, Внезапный смысл»…

Подхожу к окну.

Там, снаружи, утро. Солнечный столбик едва просачивается через цветную ночь моих витражей.

Осторожно берусь за лепесток большого цветка. Тяну; витраж пленочкой отходит от стекла, и в образовавшуюся щель тычется лучик света, ложится мне на щеку.

Прижимаюсь к стеклу лицом.

Лена

Я обладаю сокровищем.

А сокровище время от времени обладает мной.

Мы отдыхаем на чьей-то вилле. Не помню уже, чьей. Здесь павлины и водопад, и в кроне дерева над нами сидит, наверное, снайпер. Отстреливает папарацци.

Теперь готова поверить во все, что угодно.

Павлины выпрашивают что-то, как голуби на улице. Мы бросаем им арахисовые орешки, и еще изюминки, выловленные из мороженного. Мы бросаем камни в ручей. Мы купаемся в водопаде, как герои какой-нибудь мелодрамы.

Время от времени мы по очереди подползаем к стоящему на траве ноутбуку и просматриваем последние новости.

Новость одна. «Защитил чемпионский титул… победа нокаутом».

– Ты когда-нибудь был в нокауте?

Молчит. Улыбается.

– На что это похоже?

– Говорят, – он потирает скулу, – что это, как выключенный свет… Как будто становится темно, и ты уже лежишь на полу… Вот и все.

Глажу его по коротко стриженым волосам:

– А ты звереешь?

– Что?

– Ты звереешь на ринге? Ты хочешь его убить?

– Нет… Зачем? Я же рассказывал тебе – это просто комбинация ходов… Это шахматная партия.

Недоверчиво мотаю головой:

– Непохоже…

Улыбается.

– Ты знал, что завалишь его в одиннадцатом раунде?

– Предполагал… Его надо было вымотать. Удержать – десять раундов подряд…

– Ты лучший, – говорю без улыбки. – Ты.

Елена

Идет дождь.

Не весенний. Серый холодный дождь, я смотрю на него сквозь дыру в своих витражах.

Я спросила бы у него: а зачем все это?

Ярость, сила, бойцовские качества во всей их красе… Зачем? Если бы ты стоял на крепостной стене, а за спиной у тебя были твой город, люди, женщины и дети… Если бы ты вышел, на худой конец, биться на дуэли за чью-то там эфемерную честь… Тогда бы я поняла тебя. А так…

А так за спиной у тебя – деньги, слава… одним словом, успех. Что лучше – быть успешным или быть счастливым? Не твой ли это вопрос?

Я, как кислота, прогрызла бы каверну в твоей победе. Ты – деятельный, сильный, яркий. Я сижу здесь, за рваными витражами, и предчувствую… что предчувствую? Твое поражение?

Но ты всегда будешь победителем. Выйдешь на покой, откроешь боксерскую школу под сенью славного имени… Станешь заниматься благотворительностью, дарить боксерские перчатки сиротам из детдома…

Здесь, внутри моего мелового круга, неприлично не сомневаться. А там, на твоем ринге, с сомневающимися поступают просто – размещают рекламу на подошвах… Чем больше ступни, тем шире рекламная площадь…

Внутри моего мелового круга неприлично быть победителем. И страшно быть побежденным. Остается только уклониться от схватки, но тот, кто уклонился – жалок…

Из моего круга нет выхода. И день ото дня он становится все уже.

Лена

– Что с тобой? – спрашивает он.

Я пялюсь остановившимися глазами мимо него – туда, где прыгает на ветке какая-то желтая птичка.

– Ленка… Ты чего?

Трясу головой:

– Ничего…

– Вообще я не люблю, когда так смотрят мне за спину, – говорит он после паузы. – Ты как будто привидение увидела.

– Я никогда не думала, что останусь с тобой надолго, – говорю, едва шевеля губами.

– Что?

– Витенька, а я ведь тебя старше…

– Здрас-сьте, – он осторожно ставит на траву поднос с орешками. – С чего бы это ты?..

«И в этой зыбкости, в болтанке штормовой, // ведя за ручку сонного ребенка, // ты задеваешь звезды головой, – чтоб знал, как хорошо с тобой, как звонко, // как ничего не страшно, как светло, // как нежно, как таинственно, как свято!..»

Он улыбается и проводит рукой перед моим лицом:

– Ленка…

– Чего ты?

– Ты останешься со мной? Надолго?

– Навсег… – начинаю я, но самое мелодраматическое из всех слов не желает ложиться ко мне на язык.

Он кивает.

Елена

«Но, когда серебристая цапля // грусть мою, как последняя капля, // переполнит в осенний четверг, // пролетая над полем свекольным…

А чем зрители во всех этих казино и развлекательных комплексах, в тех самых, где ставят ринги, – чем они отличаются от зрителей программы «Щели»?

Они такие же.

Конечно, бокс честнее… Бить, рискуя попасть под удар, сражаться на равных – это, по крайней мере, естественно для человека… для мужчины. Да. Наверное, это естественнее, чем пожирать на игрушечном ринге карамельные лифчики и пересказывать похабные анекдоты, заменяя ключевые слова эвфемизмами «Африка» и «Гондурас»…

Ты играешь со зрителем, как истощенная больная кошка – с миллионом крепких мышей. Но ты кошка. И они ведутся.

А он – крысиный лев, выведенный на потеху публике… А публика ждет нокаута. Это тебе не теннис и не водное поло… Публика обязательно хочет крови. И рефери – в белом, чтобы кровь на рубашке была виднее…

Гладиаторы – те хоть были рабами.

«…я каким-то чутьем треугольным / забиваю спасительный клин / в серебристое воспоминанье, / чтобы сердца последнее знанье / не опошлить концовкой счастливой. / День – недолог, а путь мой так длин…»

Что, опять не нравится?

Прости.

Лена

– С кем ты разговариваешь?

Лежим в обнимку под шелковыми простынями.

– Ни с кем. С тобой.

– Мне кажется, что ты будто по телефону разговариваешь… Молча.

– Так не бывает.

– Вот и я говорю… Ленка, я тебе все по себя рассказал… Ты все знаешь.

Смеюсь.

– А ты… так и не скажешь мне?

– О чем?

– Об этом.

– Ты даешь… Как я догадаюсь, о чем, если ты не говоришь?

Мрачнеет.

«Я – хуже, чем ты говоришь. Но есть молчаливая тайна: Ты пламенем синим горишь, Когда меня видишь случайно. Я хуже, чем ты говоришь…»

– Должна быть в женщине какая-то загадка, – сообщаю доверительно. – Должна быть тайна в ней кака-ая-то. Помнишь такой фильм?

– Нет, – говорит он серьезно. – Но если ты не скажешь… Я догадаюсь.

Елена

Рисую меловой круг на паркете. Мел ломается. Рассыпается крошкой.

По темной комнате ходят тени.

Машина проехала – прошарили фары по потолку.

Кому мне молиться, чтобы меня не нашли?

Я не переживу, если меня вытащат. Чешуя моя высохнет, а глаза, не знавшие света, ослепнут. Кому мне молиться?

«Положи этот камень на место, В золотистую воду, В ил, дремучий и вязкий, как тесто – Отпусти на свободу!»

– Отпусти на свободу, – шепчу одними губами.

Я проклята. Я была проклята в тот момент, когда добровольно отказалась быть собой; что поделать, я слабая. Не всем же выходить на ринг…

Он кажется своим, и в этом вся беда. Если бы он был чужим – никогда не заметил бы моего круга… Прошел бы мимо, не глядя, и все было бы хорошо…

«Отпусти этот камень на волю, Пусть живет как захочет, Пусть плывет он по синему морю, Ночью в бурю грохочет»…

Лена

Он придвигается близко. Очень близко. Трогает губами мой нос:

– Если выбросит вал шестикратный Этот камень на сушу, – Положи этот камень обратно И спаси его душу…

– Витя, что ты говоришь?!

Улыбается:

– Положи за волнистым порогом Среди рыб с плавниками. Будешь богом, светящимся богом, Хоть для этого камня.

Молчу. Не знаю, что сказать.

– Ленка, – говорит он мне в самое ухо. – Бросай свои «Щели». Оставайся со мной. Возвращайся ко мне.

– Откуда?

Он прикрывает глаза:

– «Откуда ни возьмись – как резкий взмах – Божественная высь в твоих словах – как отповедь, верней, как зов: «за мной!» – над нежностью моей, моей, земной. Куда же мне? На звук! За речь. За взгляд. За жизнь. За пальцы рук. За рай. За ад…»

Не могу сопротивляться.

– «Звучи же! Меж ветвей, в глуши, в лесу, здесь, в памяти твоей, в любви, внизу постичь – на самом дне! не по плечу: нисходишь ли ко мне, иль я лечу»…

Боксеры не умеют так смотреть.

Елена

Я – на крыше. Город – подо мной.

Жестяной козырек мокрый. Льет дождь.

Он не достанет меня. Нет. Здесь граница моего мелового круга.

Вокруг – огни, как будто наступает вражеская армия. Мой город, родной и привычный, ощетинился фарами и осаждает мою бетонную башню под жестяным козырьком.

Меня не достанут.

Еще один его шаг навстречу – и я шагну тоже.

Лена

– С какой это стати, – говорю холодно, – я должна бросать работу? Я ведь не предлагаю тебе бросить бокс, правда? У тебя есть профессия, ты добился кое-каких результатов… Ну и я добилась, между прочим. Я профессионал. И не говори мне больше, пожалуйста, таких глупостей.

– Ты человек, – он терпеливо улыбается. – Ты вовсе не собственность этого своего… рейтинга. И никто тебя не просит бросать работу…

Выскальзываю из-под простыни. Иду одеваться.

– Лена? – спрашивает он удивленно.

Лихорадочно разыскиваю телефонную трубку.

Елена

В пустой квартире надрывается телефон.

«Здравствуйте. Вы набрали номер… и слушаете автоответчик. Оставьте ваше сообщение после длинного гудка»…

С оконных стекол лохмотьями свисают пленочки витражей. Паркет – в меловых кругах, в центре одного из них лежит раздавленный тюбик помады.

Лена

– …Витя, мне не нравится, что ты лезешь в мои дела.

– Послушай… А почему ты так со мной разговариваешь?

– Тебе не нравится тоже? Вот и славненько, мы обменялись взаимными претензиями.

– Лена…

– …Тебя не устраивает мой тон, меня не устраивает твое покровительство. Я в нем не нуждаюсь. Моя жизнь – это моя жизнь.

– А мне показалось… – говорит он глухо.

– Ты хочешь изменить меня. Хочешь, чтобы я, как тапочек, приняла форму твоей ноги. А этого не будет.

– То есть ты ничем, совершенно ничем не собираешься поступаться… ради…

– Ради чего? И с какой стати я должна поступаться?

– Что, совсем не для чего? – тихо спрашивает и потихоньку теряет румянец.

Усмехаюсь:

– Витя, ты взрослый мальчик… Когда отношения двух людей начинают из стеснять – жертвовать следует отношениями, а не друг другом.

– А что, наши отношения…

– По всей видимости, увяли помидоры, – развожу руками. – И это совершенно естественно. Дельфин и русалка, как ты понимаешь, ни в коем случае не пара.

– Это… ты? – спрашивает после паузы, потрясенно меня разглядывая.

Гордо выпячиваю грудь:

– Это я. Единственная и неповторимая.

* * *

Сидим в самолете. Смотрим в разные стороны. А вокруг – взгляды, взгляды, удивленные, вопросительные и злорадные. Карамельно улыбается стюардесса…

Дымко заказывает коньяк. Впервые за все наше знакомство я вижу, как он пьет алкоголь.

Я беру апельсиновый сок.

Самолет заходит на посадку.

* * *

– Всему хорошему рано или поздно наступает… конец, – говорю я, лукаво улыбаясь в камеру. – Он подкрадывается, как правило, незаметно… Вы знаете, что обычно подкрадывается незаметно?

Публика в студии смеется. Она знает.

– Это может быть скука, рутина, ползучий быт, – продолжаю я. – Но нередко это – некая черная тайна, вдруг выплывшая на свет…

За моей спиной со скрипом раскрывается дверца бутафорского шкафа, оттуда вываливается натуральный скелет. Зрители смеются.

– …Сегодня у нас в студии люди, лучше других знающие, что такое скелет в шкафу и чем опасны раскрытые тайны! – провозглашаю я. – Встречайте!

И под бравурную музыку мои хомячки занимают почетные места на квадратном, стилизованном под ринг подиуме.

* * *

Блондинка лет тридцати, полненькая, волоокая, рассказывает о любовнице своего мужа, и как она нашла в собственной ванной женский бритвенный станок, и демонстрирует улику публике.

Неожиданно из-за ширмы появляется любовница. Гневно опровергает версию жены: ее ноги не нуждаются в бритье! Раз в месяц она посещает косметический салон и делает полную де-эпиляцию!

Муж смущенно улыбается.

После свары следует конкурс, приз победителю – два билета в Ниццу. Участницы – жена и любовница – должны на скорость побрить бутафорские ноги, специально для этой цели изготовленные из пластика и синтетической ворсистой ткани…

Выключаю монитор.

Он не выключается. В пульте села батарейка. Я жму и жму на кнопку; на экране мыло, пена, смех зала, поездку в Ниццу выигрывает любовница и зовет с собой мужа, муж колеблется, жена в истерике…

Поднимаюсь и просто выдергиваю из стены шнур.

Стук в дверь. Криэйтор Дима.

– Уйди.

– Леночка… Пару слов всего… Во-первых, шеф балдеет от последней программы. Во-вторых, тут намечается еще один партнер, немец, очень перспективный… В-третьих… Ты же меня подставила! Я тридцать баксов продул в тотализатор. Ты же обещала предупредить, когда вы с Дымко разосретесь!

Подумав, вытаскиваю из сумки три зеленых бумажки. Кладу перед ним на стол.

Елена

Лежу на диване. Смотрю в потолок.

«Никого со мною нет. На стене висит портрет. По слепым глазам старухи Ходят мухи, мухи, мухи. Хорошо ли, – говорю, – Под стеклом твоем в раю? По щеке сползает муха, Отвечает мне старуха: – А тебе в твоем дому Хорошо ли одному?»

Окна цветные. В комнате – холод и полумрак, как в заколоченной церкви.

Лена

Просматриваю новости в Интернете.

Мелкий терракт на Ближнем Востоке.

Катастрофа пассажирского самолета.

Премьера нового мюзикла.

Дымко убыл в Австралию, праздновать победу и купаться в коралловых рифах.

Скатертью дорога.

* * *

Пробка на много километров. Сигналы и бензиновая вонь. Ни вправо, ни влево. Серые лица за мутными стеклами. Ругань. По радио – реклама гигиенических прокладок.

Бросаю машину. Спускаюсь в метро.

Здесь тоже толпы, но здесь они, по крайней мере, двигаются.

Останавливаюсь в самом начале перрона, перед тоннелем, возле огромного зеркала. Подходит поезд; вижу, что в вагон мне на этот раз не сесть.

Кабина машиниста оказывается прямо передо мной. Средних лет мужичок в форменном мундирчике улыбается и машет мне рукой.

Поначалу не понимаю, чего он хочет. Вижу приоткрытую дверь в кабину; решаюсь.

– Здравствуйте, – он, оказывается, меня узнал. – Я и не думал, что вы ездите в метро…

Усаживает меня на откидное сидение и прикрывает старым пальто – чтобы не заметно было с перрона.

Оглядываюсь. Теснота, рычаги и лампочки, за ветровым стеклом – тоннель в желтом свете прожекторов.

Осторожно, двери закрываются.

Впервые в жизни еду в кабине поезда метро. И, наверное, в последний.

Тоннель влажный и какой-то темно-рыжий. Справа и слева возникают время от времени черные боковые ходы; следующая станция возникает сперва светлым пятном, потом цветной гирляндой, как новогодняя елка. Двери открываются; двери закрываются. Какая у вас интересная работа, льщу я машинисту. Это только в первый раз интересная, говорит он искренне. И я думаю: что за судьба по восемь часов в день смотреть на мелькание шпал в рыжем и волглом тоннеле…

Разве он не имеет права отдохнуть в субботу вечером у телевизора? Посочувствовать, посмеяться, расслабиться, наблюдая за чужой жизнью?

И какое я имею право презирать его за эту маленькую слабость?

Я жду, когда появится новая станция, но ее нет и нет. Поезд стучит все быстрее.

Вопросительно смотрю на машиниста:

– Какой длинный перегон…

Он оглядывается на меня и вдруг начинает хохотать.

Он смеется, довольный собой. А поезд летит и летит, и впереди тоннель, только тоннель, и желтый круг трех прожекторов тускнеет с каждой секундой, мы летим в абсолютную темноту…

Застонав, просыпаюсь.

* * *

– …Бросить раскрученный проект вот сейчас, на пике?! Ты что, сдурела?

Сижу на краешке шефового стола. Курю. Стряхиваю пепел на пол.

– У меня новая идея, – говорю небрежно. – Реал-шоу в женской тюрьме. С натурными съемками в лагерях и колониях.

Он смотрит на меня, как детка на фокусника. Медленно закрывает рот.

Елена

На углу ветер носит обертки, обрывки, ненужные теперь лоскутки из чьей-то жизни.

Кладу монету в протянутую ладонь маленькой озябшей старухи.

Старуха поднимает на меня глаза – за толстенными стеклами древних очков они кажутся круглыми, как две планеты.

Лена

Расхаживаю по квартире, громко разговаривая сама с собой. Нет ничего лучшего для юной концепции, кроме как быть проговоренной вслух.

– …Половина действующих лиц будут уголовницы, ничего не знающие о программе… Другая половина – внедренные участницы, сражающиеся за приз… Ты слышишь?

Ногой раскрываю дверь в кухню.

Пусто. Льется вода в пустую раковину.

Закручиваю кран.

– …В сценарий так и просится дружба, предательство, любовь… Между подсадной участницей – и натуральной осужденной… Ты слышишь?

Рывком отдергиваю занавеску.

Там никого нет. Лохмотьями висят наполовину ободранные витражи.

– Пусть радуются, – говорю я. – Потребуются большие деньги… Мне их дадут. Мне – дадут. Ты слышишь?

Возвращаюсь в комнату, где нарисован на паркете неровный белый круг. Бесцельно брожу, проводя пальцем по корешкам книг.

Пятый том собраний сочинений Пушкина, старенький, горчичный такой, и римская цифра «пять» на корешке, как пальцы подростка на рок-концерте. Гессе… Шекспир в переводе Маршака. Джойс…

– Я это сделаю. Они предсказуемы… Дебют, миттеншпиль… Нет, это не шахматы, это лапта… Перетягивание каната…

На телефоне мигает лампочка автоответчика. Прохожу мимо, не взглянув.

Останавливаюсь перед дверью в ванную.

Слушаю глухой шум воды.

Елена

Струя из крана звучит глуше, попадая в гору взбитой пены. Гора растет.

Я сижу на краешке ванны.

И никто ни в чем не виноват, кроме меня. Это преступное, по сути желание: чтобы тебя оставили в покое.

Мне надо было родиться камнем. Камни могут сколько угодно думать о себе, ничего не делая. Никого не упрекая. И никто им ничего не должен.

А я родилась человеком, и мне все должны, должны, должны. Должны понимать меня, щадить меня… Да кто я такая, чтобы меня щадили?..

Я – кислота. Я – ходячее поражение. Я бессилие, безволие, безнадежность. Убийца, может быть, любви. А может быть, чего-то посерьезнее.

Потому что все, что за меловым кругом – дозволено, но бессмысленно. А внутри круга… Нет, это дружба фитиля с пороховой бочкой, дружба легких с туберкулезом, дружба костра и пластмассового стаканчика…

Ванна уже почти полная. Пена стоит над ней белым искрящимся горбом.

Лена

Стою, упершись лбом в дверь ванной.

– Не надо истерик, – говорю тише.

Шум воды замолкает. Только капли падают – кап, кап.

Возвращаюсь к телефону. Нажимаю на кнопку автоответчика; одно сообщение.

– Я тебе мешаю, – говорит она. – Я тебя предала.

– Нет, – говорю сквозь зубы.

– …Я ни для кого, только для себя… Я бы хотела иначе, но не могу… Встретились добрый массажист… и человек без кожи… Понимаешь? Я не могу… Я здесь, вы все – там…

Слушаю сообщение еще раз.

Усаживаюсь в глубокое кресло.

«Вполголоса – конечно, не во весь – // прощаюсь навсегда с твоим порогом. // Не шелохнется град, не встрепенется весь // от голоса приглушенного.

С Богом!»

Я наберу команду и поеду снимать реал-шоу в женской колонии… А потом еще какое-нибудь реал-шоу, или ток-шоу, а через несколько лет, наверное, дело дойдет до трупов в прямом эфире, до публичных казней и назидательных изнасилований, и я перестану понимать, где мои зрители, а где я сама…

«По лестнице, на улицу, во тьму… Перед тобой – окраины в дыму, простор болот, вечерняя прохлада. Я не преграда взору твоему, словам твоим печальным – не преграда».

Ни она, ни я совсем не думаем о Викторе.

Она – потому что способна думать только о себе.

Я – потому что знаю цену сентиментальным всхлипам. У него много других игрушек, он быстро утешится.

«И что оно – отсюда не видать. Пучки травы… и лиственниц убранство… Тебе не в радость, мне не в благодать безлюдное, доступное пространство».

Моя мобилка играет «Монтекки и Капулетти». Не глядя, нажимаю кнопку «Отказ».

Войти сейчас в ванную – она не заперта…

Очень просто. Без боли. Рвануть неожиданно за ноги – и мгновенный сердечный приступ…

Мобилка играет снова.

Мы обе знаем, что я не сделаю этого и она не сделает… тоже. Все будет оставаться по-прежнему; я буду снимать реал-шоу… Она будет потихоньку гнить в благодатном одиночестве, в меловом круге. Она сделается прозрачной, как ее витражи. Я располнею и куплю другую квартиру. А здесь будет музей, мемориал, гробница.

Выключаю мобилку.

Звонит телефон.

Выключаю телефон.

В ванной тихо. Еле слышное движение, шорох, да вода падает: кап, кап…

Смотрю на свое отражение в зеркале.

Стою, прижавшись к двери спиной.

Елена

Стою, прижавшись к двери спиной.

Смотрю на свое отражение в зеркале.

В ванне оседает пена.

Заканчивается что-то. По секунде. Истекает.

Это все.

Лена

Звонок в дверь. Я содрогаюсь.

Беру себя в руки. Возвращаюсь в комнату и усаживаюсь в кресло.

Позвонят и уйдут. Соседка? Почта? Кого принесло мне на радость, и, главное, кстати?

Звонит и звонит, скотина. Выйти, обматерить как следует…

Поднимаюсь – с трудом, как после болезни.

…Или все-таки сами уйдут?

Нет, трезвонят!

Сейчас милицию вызову, блин.

Или просто выверну пробку. Вот так: легкое движение руки – и дверной звонок смолкает, и тот, кто там, снаружи, давит на кнопку, оказывается в войлочной тишине…

Во всей квартире темень. И в ванной темень тоже. Подхожу к двери.

И дверь открывается. Медленно. Беззвучно.

Отшатываюсь. Как?! Как я могла не запереть…

Тот, кто стоит на пороге, не двигается с места. Тусклая лампочка горит за его спиной, а в квартире темнота, и поэтому я вижу только силуэт.

Отступаю. Спасаюсь бегством, а получается так, будто я приглашаю его войти…

Он на моей территории.

И кого мне звать?

Отступаю еще. В комнату.

Он останавливается возле счетчика. Протягивает руку к пробкам; во всей квартире загорается свет.

Теперь во всем моем убежище нету темного уголка, чтобы спрятаться. Пол содрогается от шагов оккупанта, хотя тот шагает легко и почти неслышно.

Я отступаю.

Теперь я стою в меловом кругу, и не сделаю больше ни шага.

* * *

– Почему ты не берешь трубку? – спрашивает он.

У него внимательные, как на ринге, немигающие жесткие глаза. В руках – розовый букет, свободный от целлофана и потому беззвучный. Он держит его небрежно, головками вниз, как банный веник.

Я молчу.

Он едва заметно морщится. Смотрит на руку, только что державшую букет; пальцы в крови.

– Это розы, – говорит он, как будто я не знаю, как называются цветы с шипами.

Он оглядывает мою комнату. Она выставлена – нагишом – на его обозрение. Вместе со старыми фотографиями в серванте, оплывшими столбиками свечей, пыльными книжными корешками, пожелтевшими обоями и растрескавшимся потолком…

– Почему ты не берешь трубку? – спрашивает он, как будто в самом деле надеется на ответ.

– Я очень занята, – говорю я. – У меня… будет новая программа.

У него внутри как будто зажигается теплая елочная лампочка:

– Правда?

Смотрю ему в глаза. Не знаю, что сказать.

– Какая программа, Ленка? Ты бросаешь «Щели»? Ты…

– Зачем ты пришел? – обрываю.

Он смотрит на свою окровавленную ладонь. Потом берет с полки пустую стеклянную вазу. Идет в ванную, а я только разеваю рот, как рыба, пытаясь его остановить.

Я слышу, как он моет руки. Как набирает воду в вазу. Как возвращается, наконец, и ставит розы на пол – по ту сторону меловой черты.

В ванной – там, откуда он ушел – тихо.

– Зачем же ты это сделал, – спрашиваю шепотом.

– Они без воды завянут, – отвечает он шепотом тоже. – Сделал затем, потому что жалко…

– Кого жалко?

– Розы…

– А больше никого?

– Я хотел сказать тебе, – говорит он.

Молчу. И он молчит. Смотрит под ноги, на черту между нами.

– Там ванна остыла, – говорит он.

– И что?

Смотрит на меня очень серьезно:

– Ничего. Там никого нет… И ванна остыла… И… знаешь… пусть живет как захочет.

Зажмуриваюсь.

Темно.

Елена

Темно.

Потом вдруг вспыхивает свет.

Размытые очертания становятся четкими. Как будто близоруким глазам сама собой возвращается способность видеть пылинки в солнечном луче.

Скорлупа лопается изнутри, и мир рывком прорастает за пределы моей комнаты.

«Я человек, я посредине мира, За мною мириады инфузорий, Передо мною мириады звезд»…

– Лена, – говорит мой собеседник, и его зрачки вдруг расширяются, как черные озера. – Лена?!

Вижу свое отражение в его глазах.

Выпрямляю спину.

И, не зажмуривая глаз, не склоняя головы, делаю первый шаг за пределы мелового круга.

КОНЕЦ

Крыло[1]

* * *

Двор стоял опрокинутым колодцем, и на квадратном дне его плавали облака.

Внизу, там, где стенки колодца упирались в асфальт, цветными фишками ночевали машины. Утром и днем их было мало, и освободившееся пространство покрывалось меловыми узорами – девчонки расчерчивали «классики», мальчишки – площадку для игры в «квадрата». Иногда билось стекло, и голоса взметывались, ударяясь о стенки колодца, высоко-высоко, к самому дну. К облакам.

Вечером машины возвращались, выстраивались в ряды, и каждая прятала под брюхом свою частичку мелового узора.

Лето было длинное; в распоряжении Егора оказался целый балкон, три метра в длину и полтора в ширину, огромный балкон, на котором без труда можно развернуть самую тяжелую, самую неуклюжую коляску.

Вечером на всех четырех стенах колодца загорались окна. Высвечивались электроогнями сотни, тысячи судеб, защищенных от чужого взгляда только тонкой тканью штор, а шторы падали небрежно, оставляя неприкрытыми целые лоскуты вечерней жизни…

Тогда Егор брал бинокль, ложился локтями на облупившийся поручень балкона и смотрел.

Он видел люстры и обои, закопченную кафельную плитку, чьи-то белые майки на веревках, халаты, поцелуи, скандалы, уроки, тени на стенах, мутные голубые глаза телевизоров, дни рождения, посуду на полках, обеды и ужины, хитрости, измены, слезы.

Люди жили и хорошо, и плохо. И спокойно, и нервно. Разводились и сходились опять; одинокий толстячок с шестого этажа наконец-то женился и вот уже три месяца был счастлив. Мальчишке с седьмого, ровеснику Егора, купили велосипед; странноватый парень с пятого куда-то пропал, окна стояли темные, и пылились на подоконнике шеренги пустых бутылок…

Старушка с седьмого этажа была Егору симпатичнее прочих жильцов. Каждое утро она выходила на свой балкон, чтобы срезать к завтраку пять перышек лука, росшего вместе с петрушкой и чернобривцами в цветочных ящиках; она делала это с таким трогательным постоянством, что Егору стало не по себе, когда однажды утром лук на балконе остался нетронутым… Он видел, как собравшиеся на поминки гости напились в драбадан, а старушкин зять, дородный мужчина лет пятидесяти, забыл даже притворяться, будто чем-то огорчен…

Прошло десять дней, и старушка забылась. Мальчишка с седьмого этажа колесил по двору и не давал приятелям прокатиться.

Солнце редко заглядывало на балкон Егора – окна их с мамой квартиры были обращены на север. Зато противоположная сторона колодца была освещена совсем не плохо, и Егора это устраивало, он мог продолжать наблюдения не только вечером, но и днем…

На четвертом родились близнецы.

Семейство с шестого уехало в отпуск.

А на пятом затеяли не то ремонт, не то переезд. Нет, все-таки переезд; теперь Егор целыми днями наблюдал, как старые хозяева опустошают комнаты и грузят на грузовики утварь, и как потом появляются новые хозяева, как они выметают мусор и меняют обои, как приколачивают карнизы и вешают на них цветные занавески – тонкие, почти прозрачные, так что заглянуть за них по-прежнему не составляло для Егора никакого труда…

У новых жильцов была дочь. Наверное, она была чуть старше Егора; во всяком случае, вытягиваясь на кровати и сопоставляя длину своего тела с высотой дверного косяка, он пришел к выводу, что девочка из квартиры напротив чуть выше его ростом. Всего на несколько сантиметров.

Они поднимались все вместе – около восьми. Девочка в ночной сорочке шлепала в ванную и долго сидела там, мать и отец по очереди торопили ее; наконец она появлялась в халатике и шла на кухню, где почти вовсе не было занавески. Она была немножко ленива, эта девочка – медленно размазывала масло по одному-единственному куску хлеба, пока ее мама успевали либо яичницу пожарить, либо сварить кашу, либо разогреть приготовленное с вечера жаркое…

Девочка мазала масло на хлеб – и почему-то мечтательно улыбалась.

Егор долго не мог рассмотреть цвет ее глаз. Разумеется, обладатели светло-русых волос обычно носят голубые глаза – но у этой девочки глаза были карие. Егор разглядел их, когда однажды она долго плакала у окна…

(Тогда он впервые пожалел, что она почему-то не видит его. Если бы она его видела – он бы помахал ей рукой, или скорчил рожу, или еще как-то попытался бы ее развеселить…)

После завтрака она обычно гуляла во дворе, с девчонками. Сверху он видел их макушки, да еще ноги в разноцветных сандаликах, ноги, топчущие разлинованный асфальт, удерживающие в натянутом состоянии длинную резинку или пинающие цветной мячик; девочка из квартиры напротив часто выходила во двор с бадминтонными ракетками, и это нравилось Егору больше всего, потому что, подбрасывая воланчик, девочка смотрела вверх, и Егор вместо светлого затылка с пробором от двух тугих «хвостов» видел запрокинутое серьезное лицо…

Жаль, что перебрасываться воланчиком во дворе было почти невозможно. Сквозняками тянуло из четырех подворотен, воздушные потоки отражались от разогретых стен, ветер метался в замкнутом пространстве и закручивал над асфальтом миниатюрные пылевые смерчики, а воланчик летел совсем не туда, куда направила его ракетка…

Отец девочки уходил на работу утром и возвращался поздно вечером; субботу он почти полностью проводил за письменным столом, склонясь над бумагами – Егор, напрягая зрение, иногда различал на них какие-то хитрые чертежи. А воскресным утром Егор со щемящей ревностью наблюдал, как семейство собирается на прогулку, как отец с дочкой надевают джинсы с кроссовками, отправляясь на пикник, либо наряжаются, собираясь в театр или в гости, либо долго пререкаются, никак не в состоянии выбрать занятие на сегодня, и наконец мать отправляется с сумками на базар, а отец принимается чистить на балконе ковры…

Егор смотрел, как девочка играет со своими куклами. Она немного стеснялась родителей; когда ее заставали с куклой в руках, смущалась и делала вид, что совершенно к кукле равнодушна; у нее было при этом такое уморительно-взрослое лицо, что Егор, не удержавшись, улыбался.

Егор смотрел, как девочка поливает свой единственный кактус, большой, похожий на голову зеленого марсианского младенца. Непонятно, зачем поливает – кактусы живут в пустыне и не видят дождя по десять недель….

Однажды ее родители серьезно поссорились. Егор давно научился отличать простую размолвку от тягостной трещины, разделявшей жизнь на «до» и «после»; тогда-то он и разглядел цвет девочкиных глаз, и впервые пожалел, что не может ее окликнуть…

Три или четыре дня минули в безвременьи – а потом пошатнувшийся было мир вернулся на прежнюю устойчивую позицию, девочкины родители надежно помирились, и к Егору вернулась возможность каждый вечер наблюдать за семейным ужином.

За маленьким столом на их маленькой пестрой кухоньке оставалось пустым одно место. Так всегда бывает, когда трое садятся за прямоугольный стол; Егору нравилось мечтать, что это его место. Что неуклюжая инвалидная коляска смогла бы, пожалуй, уместиться за этим столом – между стеной и белым боком холодильника…

Близилась осень.

Лето было очень длинное, но теперь близилась осень. По утрам Егор кутался в плед; летний распорядок ветров, уже изученный им досконально, потихоньку менялся. Сильнее становился холодный сквозняк из западной подворотни, а восходящие теплые потоки уже не имели той прежней, июльской силы.

Однажды утром, глядя, как светловолосая девочка развешивает на балконе белье, Егор подумал, что хорошо бы с ней поговорить.

Эта мысль и раньше приходила ему в голову; к несчастью, он не знал, с чего начать разговор, а без такого знания о какой беседе может идти речь?

Девочка развешивала колготки, легкомысленно болтающие длинными мокрыми ногами, белые наволочки с вышитыми цветами, маленькие разноцветные трусики, трепетавшие на ветру, как сигнальные флажки… По ее голым до локтя рукам скатывались капли воды, во всяком случае Егору казалось, что он видит эти капли.

Егор подумал, что ее руки такие тонкие, что он, пожалуй, мог бы обхватить ее предплечье большим и средним пальцем одной ладони.

И что обязательно надо сказать ей, что кактусы не поливают каждый день.

И что ему очень хочется увидеть ее глаза вблизи. И проверить, действительно ли они такие темные, как показалось ему в тот день, когда девочка плакала.

На балкон вышла девочкина мама; она назвала девочку по имени, и Егор почувствовал – впервые за много месяцев! – как радостно колотится сердце.

Потому что по губам женщины он совершенно точно прочитал девочкино имя. Раньше он сомневался – зовут ее Оля или Юля, или даже Марина; теперь оказалось, что зовут ее Аля, Алина – и тем самым разъяснились все его предыдущие ошибки.

Тогда он подумал, что если он знает ее имя – это дает ему определенные права. Более того – он ЗНАЕТ, с чего начать разговор…

Он улыбнулся.

В ящике письменного стола полным-полно было бумаги – и разлинованных тетрадок, и отдельных желтых листов, и белых мелованных, и даже несколько тонких пергаментных листиков…

Егор неторопливо, тщательно загнул уголок разлинованного листа. Потом второй; потом повторил ту же процедуру с новыми уголками; крылья должны были идеально соответствовать друг другу, а потому Егор не спешил и старался все делать очень аккуратно.

Отогнул закрылки.

Для пробы пустил самолетик вдоль комнаты – получилось хорошо.

С трудом, помогая себе пластмассовой гимнастической палкой, вытащил самолет из дальнего угла, куда тот завалился. Выкатился на балкон; было двенадцать часов дня, из восточной подворотни тянуло порывисто и влажно, из южной – слабо, но постоянно, солнце скрывалось за облаками и не могло внести в игру ветров хоть сколько-нибудь ощутимую лепту…

Егор послюнил палец, дождался, пока ветер, по его ощущениям, ослабеет, и пустил самолетик в неверный воздух перевернутого колодца.

Самолетик пролетел несколько метров по прямой, потом нырнул в воздушную яму, кувыркнулся в воздухе; чудом вышел из штопора, встал на крыло и полетел прочь, потихоньку снижаясь, пока и не скрылся на чьем-то балконе, чьем-то постороннем, пыльном, увешанном линялыми пеленками балконе…

Второй самолетик долетел до самого дня колодца и лег на разлинованный «классиками» асфальт.

Лето заканчивалось.

Девочка готовилась к школе; облокотившись о перила, Егор смотрел, как она вертится перед зеркалом в коротеньком форменном платьице. Вероятно, она очень выросла за лето; вероятно, именно об этом ей сказала появившаяся из кухни мама. Девочка вздохнула и принялась стаскивать платьице через голову; тоненькая майка задралась, и Егор, прежде наблюдавший в свой бинокль за совершенно взрослыми людьми и повидавший немало интересного и запретного, невольно вздрогнул.

И опустил глаза.

Ему по-прежнему хотелось смотреть, даже больше, чем когда-либо: его жгло любопытство, и даже не совсем любопытство, а какое-то новое, не менее жгучее желание; вместе с тем он откуда-то знал, что, если он не отвернется сейчас – потеряет право шепотом называть ее по имени…

А ведь в последнее время это было его любимым развлечением – засыпая, шептать в темноту, будто окликая: «Аля!»…

Он стал вырезать из газет прогноз погоды на завтра. Его интересовали не температура и не облачность, а только сила и направление ветра.

Впрочем, он скоро понял, что и температура, и облачность, и даже влажность вносят свою лепту в устройство розы ветров. Она снилась ему – исполинский, грозной красоты цветок, заполняющий пространство ветрами-лепестками. Егор не раз смотрел, как теряются воробьи, попадая в завихрения воздушных струй. Как бьются уносимые ветром бабочки…

Он придумывал все новые устройства стабилизаторов, но все его изобретения отказывались работать на практике, и крылья шлепались на чужие балконы, на крыши машин, на асфальт.

Вечером тридцать первого августа девочка долго стояла на балконе, и Егор понял, что она прощается с летом. С каникулами, с привольной жизнью; наверное, ей предстоит пойти в новую школу, в новый класс, и целых несколько недель ее так и будут звать – «новенькая»…

Осень стояла теплая и сухая. Перед рассветом ветер чуть стихал, но воздух был такой холодный и влажный, что крылья сразу проваливались в него, и самолетик стремительно терял высоту. К моменту, когда воздух прогревался, начинались уже сквозняки из четырех подворотен; после полудня – если погода была солнечная – от обращенной на восток стены начинала идти робкая волна тепла, и, встречаясь со сквозняком от северной подворотни, давала любопытные воздушные завихрения…

Егор соорудил большую рогатку и экспериментировал, выстреливая комочками бумаги в разные точки колодца.. По утрам владельцы машин снимали с капотов упавшие с неба самолетики, а дворник бранился невнятно и глухо, Егор видел его глаза, шарившие по бесчисленным балконам, и видел, как шевелятся дворниковы губы и дергается кадык, но слова не желали лететь хоть сколько-нибудь высоко, слова были бескрылые, нелетучие…

Девочка возвращалась из школы к двум и сразу садилась за уроки; решая математику, она грызла пластмассовый кончик ручки, а переписывая русский, покусывала нижнюю губу. Стихов она никогда не учила – значит, запоминала еще в школе; однажды Егору посчастливилось увидеть, как она читает какой-то рассказ – от начала и до конца.

Девочка сидела у окна, и сперва книга веселила ее; затаив дыхание, Егор смотрел, как она смеется, и порывается зачитать что-то вслух – но мама занята на кухне и не может подойти…

Потом девочка помрачнела; темные глаза потемнели еще больше, она сгорбилась над книгой, закусила нижнюю губу…

А потом Егор увидел, как она плачет. Увидел во второй раз; выплакавшись, девочка вытащила откуда-то из-под подушки толстую тетрадь, села над ней – и долго думала, глядя прямо перед собой. Писала короткие фразы, зачеркивала… Сочиняла?

Он опустил бинокль, вернулся в комнату и подкатил коляску к письменному столу, на котором лежали расчерченные под линейку, с причудливыми стабилизаторами, облегченные и утяжеленные, урезанные и доклеенные, скомбинированные из нескольких видов бумаги, фигурные и прямые – крылья.

Наступила настоящая осень. Квадратик неба над перевернутым колодцем то и дело разражался дождем; девочка надевала в школу красный плащ с капюшоном.

Ветер в колодце совсем сошел с ума – развешенные для просушки вещи мотались на веревках, и многие хозяйки по утрам торопились, причитывая, вниз – подбирать из лужи улетевшее белье…

Однажды у Али собралось человек десять ребят и девчонок – Егор понял, что это день рождения.

Ему почти не было завидно. Наоборот, ему приятно было, что Аля такая оживленная, такая красивая; они играли в фанты и смешно танцевали под неслышную Егору музыку, причем один парень, высокий и чернявый, норовил танцевать непременно с Алей, кривлялся, острил, вызывая взрывы неслышного Егору смеха…

Нет, Егору не было завидно. То, что он испытывал, называлось по-другому; он утешал себя тем, что никто из собравшихся на веселый праздник не знает о толстой тетради, которая живет у девочки под подушкой. А он, Егор, – знает.

Пошел дождь.

Егор вернулся в комнату и сел над своими крыльями; на квадратной схеме двора были нарисованы основные и второстепенные воздушные потоки, и где они сталкиваются, и под каким углом отражаются от стен – все результаты многодневных наблюдений, экспериментов с летающими перышками, мама и то заметила, что подушка Егора похудела едва ли не вдвое…

Последние экспериментальные модели он пускал на веревочке, чтобы потом втянуть обратно. Их было жалко терять – слишком много сил было вложено в каждое крыло, сил, пуха, клея, щепок, папиросной бумаги, папье-маше, ниток, резинок, гнутых шпилек, краски…

Западный ветер втягивал во двор пригоршни желтых и красных листьев; во дворе не было ни одного дерева, Егор был благодарен ветру – за прилипшие к мокрому асфальту разномастные яркие пятерни.

«Аля», – писал Егор на причудливо изогнутых крыльях.

Девочка стояла у окна; кактус с балкона давно унесли. На обвисших веревочках сохла скатерть – та самая, которой накрыт был стол на Алином дне рождения. Аля смотрела прямо на Егора – но не видела его.

А Егор посмотрел вниз. Весь мусор двора собирался обычно в северо-восточном углу, туда сносило, как правило, и не выдержавшие испытания крылья…

С кучи мусора сорвался вдруг полиэтиленовый пузырь пустого пакета. Надулся ветром, закружился над асфальтом – и вдруг пошел набирать высоту, выше, выше; метнулся вбок, перескочил с одного потока на другой – и пошел, пошел, вот он над крышей, вот он под облаками, наверное, ни одна птица не поднималась так высоко, как взлетел этот никчемный кулек, предназначенный свалке отброс, самодеятельный воздушный шарик…

Егор сцепил пальцы.

Ему показалось, что он понимает. Ему показалось… нет. Он ничего не понял. Он знал.

Коляска не желала повиноваться; со всхлипом перевалив ее через слишком высокий порожек, Егор ринулся к письменному столу.

Выбрал крыло… нет, не это… позавчерашний самолет со сложной формой четырех растопыренных, как у воробья, крылышек.

Танец пузыря стоял перед глазами.

Только бы не переменился ветер… Только бы не спряталось солнце… Только бы Аля не ушла с балкона…

Егор взял ножницы и поправил все четыре крыла, слегка изменив их форму.

Потом чуть подогнул закрылки.

Потом схватил со стола фломастер и написал на хвосте, написал, обмирая: «Аля»…

Коляска тяжело вывалилась на балкон; по квартире прошелся ветер. Кажется, мама закричала из кухни, чтобы он не смел открывать балконную дверь…

Ветер по-прежнему дул что есть силы. Моталось белье на веревочках, а Аля стояла в дверях своей комнаты, глядя вверх, туда, где скрылся мятежный кулек.

Крыло легло на воздух – и почти сразу ухнуло вниз.

Вцепившись в облупившийся поручень, Егор смотрел, как падает самолет. Входит в штопор, будто настоящий, летит к земле, к асфальту…

Выравнивается.

Несомый маленьким смерчем, поднимается вверх.

Кругами ходит над пустым двором, от стены к стене, от балкона к балкону…

Перескакивает с потока на поток.

Поднимается все выше…

На секунду замирает напротив Алиного лица.

И ложится ей в протянутые ладони.

* * *

Эпилог первый

Собственно, это все.

Можно было бы дописать, как спустя месяц в квартире у Егора задребезжал дверной звонок, как мама, вытирая руки о передник, спросила «Кто там?» – она думала, что это принесли с почты Егорову пенсию…

И как в дверном проеме встали высокий мужчина и светловолосая девочка.

В руках у девочки был самолетик со сложной формой четырех растопыренных, будто у воробья, крыльев.

А в руках у мужчины была большая папка и толстая пластмассовая труба – футляр для чертежей. И, когда он сбивчиво заговорил, указывая то на самолетик, но на свою папку, женщина не поверила своим ушам…

И что вскоре после этого визита – и в результате его! – у Егора появились деньги на пресловутую операцию, и операция прошла хорошо, поэтому инвалидную коляску скоро продали в специальную ортопедическую комиссионку, а о Егоре написали большую статью в городской газете – под названием «Моцарт авиастроения»…

Аля между тем оказалась даже младше его, но Егор, оставленный из-за пропусков на второй год, все-таки очутился с ней в одном классе.

Как хочется, чтобы все так и было!

А пока она стоит на балконе с самолетиком в руках.

И читает надпись фломастером на бумажном хвосте: «Аля».

Эпилог второй

– Не стой на балконе, – крикнула мама из кухни. – Слышишь, Аля? Простудишься…

Влажная скатерть покачивалась на ветру; девочка смотрела то на самолетик в своих руках, то на стену дома напротив. Балконы, балконы… застекленные и открытые, увитые желто-красным по осени виноградом. Будто телеграфные провода, покачивались пустые бельевые веревки.

Прямо напротив, этажом выше, на пустом балконе стояла древняя, ржавая, забытая всеми инвалидная коляска.

На пустом балконе квартиры, где вот уже несколько лет – девочка знала от соседей – никто не живет.

Конец

Марта

* * *

Сказать, что Денису обрадовались на его новой работе – значит не сказать ничего. Его приняли, как долгожданного, любимого и родного. По доброй воле явиться из столицы в провинциальную дыру, да в районную больницу, да молодому, да с красным дипломом, да мужчине – на Дениса бегали смотреть, как на невидаль, ему отвели лучший кабинет, и в честь его первого рабочего дня накрыта была в складчину (у Дениса денег принципиально не взяли) богатая «поляна» на трех сдвинутых канцелярских столах.

Главврачу можно было дать лет шестьдесят, на лице его, как на поле боя, видны были следы многолетнего противостояния – врожденное благородство и недюжинная воля сражались там с алкоголем, недосыпом и безденежьем. Другие коллеги были немногим моложе, а то и старше; самой юной, не считая Дениса, была сорокалетняя дама-окулист.

Пили, желая новичку успехов, клялись в верности, любви и уважении; рассказывали о красотах родной природы, о скорой весне, о чистом воздухе («Здесь не то что там у вас, в загазованной клоаке!»), о дешевизне, натуральных продуктах и прочих преимуществах провинциальной жизни, рассказывали так искренне и душевно, что, право, удивительно было, отчего все поголовно выпускники медицинских ВУЗов не рвутся, сшибая преграды, в районную больницу города N…

Потом, разомлев и расслабившись, принялись вспоминать случаи из практики, и от историй этих, простых, бесхитростных и чудовищных, у Дениса мороз продирал по затылку.

– Не бось, – сказал главврач, заметив перемену в его настроении. – Жизни научишься. Жизни, сынок, такой, какая вашим академикам и не снилась. Квартиру тебе выбьем годика через три. Выбьем, не сомневайсь. Жену найдем хорошую… Народ тебя зауважает – у нас не как у вас, у нас если человек уважения достоин – его и уважают будь здоров как, все ему несут, последнюю рубашку… А страшно – оно ведь только поначалу. Потом – нет, потому как жизнь…

Коллега, сидевший напротив Дениса (тот никак не мог запомнить его простого имени-отчества) хихикнул, вылавливая из консервной банки последний кусочек рыбы скумбрии:

– Ага… Когда в первый раз Марта приходит, так вроде как стремно. А вот когда в десятый…

Денис ничего не понял, но все за столом вдруг замолчали и посмотрели на поедателя консервов. А тот жевал, делая вид, что ничего такого особенного не случилось.

Наверное, Мартой они называют смерть? – неуверенно подумал Денис.

Прошло не меньше минуты, прежде чем болтовня за столом возобновилась.

* * *

– Слушай, – сказал главврач, плотно закрыв за собой двери кабинета. – Сядь…

Денис послушно опустился на кушетку, покрытую старой голубоватой клеенкой.

Главврач прошелся по кабинету, сопя и растирая подбородок.

– Ты… это. Мне-то скажи. Какая тебя нелегкая понесла сюда? Мог ведь, наверное, там у себя место найти…

Денис отвел глаза, но главврач и не требовал от него ответа. Уселся за стол, окинул взглядом пирамиду картонных папок с завязочками (Денис давно уже таких не видел), вытащил шариковую ручку из нагрудного кармана (а халат его был чистый и отутюженный, но как бы прозрачный от множества прошлых стирок).

– Баба? – спросил главврач, бесцельно щелкая ручкой, выдвигая и пряча стержень.

Денис механически повертел абажур настольной лампы, изготовленный из рентгеновского снимка. По стенам забегали тени – чьи-то ребра и позвоночник.

– Понимаю, – сказал главврач. – Год хотя бы проработаешь?

– Да я… – начал Денис.

– Ладно, – сказал главврач. – Тут еще есть такое дело…

И замолчал, подбирая слова.

– Я работать буду, – вставил Денис. – Я затем и…

– Ладно, – повторил главврач громче. – Придет тут к тебе… одна. Придет… а может, и не придет. Чем черт не шутит… Может, и не придет, только надеяться на это – не очень-то…

Денис молчал, сбитый с толку.

– Короче говоря, – сказал главврач решительно. – Если к тебе на квартиру придет… да кто угодно, и станет тебя куда-то звать – не ходи. Не пугайся, двери не открывай и сделай вид, что не слышишь. Всего и делов-то.

– Кто придет? – спросил Денис.

* * *

Домик был наполовину деревянный, наполовину кирпичный. По видимому, его строили и перестаивали на протяжении десятилетий – но давно, ох как это было давно; когда-то здесь обитала большая семья, баба Ганя была в ней невесткой и бранилась со свекровью, а потом сама сделалась тещей и занялась уже собственным зятем, и в конце концов осталась в доме одна и получила возможность зарабатывать, сдавая пристройку внаем.

Пристройка была большая и светлая, с продавленной панцирной кроватью, желтоватыми обоями и большим окном, которое пришлось долго конопатить и заклеивать, и все равно оттуда нет-нет да и тянуло сырым сквозняком. Вселившись, Денис долго сидел на панцирной сетке, глядел на одинокий чемодан посреди деревянного пространства, сдобренного вытертым половичком, и наслаждался угрюмой радостью сомнительной свободы.

Баба Ганя была глуховата и смотрела телевизор, врубив его на полную мощность. В первый же вечер на новой квартире Денис купил и принес бабке пару китайских наушников. Он не очень-то рассчитывал на успех, однако новшество прижилось: заложив большие бледные уши кусочками черного поролона, баба Ганя с головой ушла в созерцание экрана, и дом погрузился в благословенную тишину.

Прошла ночь, и другая, и дежурство, и снова ночь; Денис лежал, глядя в невидимый потолок, и подумывал, что хорошо бы заснуть прежде, чем баба Ганя надумает укладываться. То ли слух у Дениса обострился, то ли перекрытия с старом доме имели особенное свойство усиливать звуки – но даже треск старухиного кресла, даже звук откинутого одеяла казались Денису слишком громкими, чтобы под них засыпать.

Или он просто не привык еще?

Наконец, глаза его закрылись; в тот момент, когда он совсем уже завис в ласковом промежутке между сном и дремой, в дверь вдруг позвонили.

Ну вот, подумал Денис.

Он был совершенно уверен, что это за ним пришли из больницы, что кому-то зачем-то он именно сейчас понадобился.

Шлепанцы были холодные, как остывший компресс. Денис натянул спортивные штаны, набросил на плечи куртку и с таком виде выбежал в коридор.

Дверь в хозяйкину комнату была приоткрыта. Баба Ганя сидела в своем кресле, как изваяние, на экране какой-то спецназовец крошил врагов в капусту; когда звонок в дверь повторился, старуха даже не шелохнулась – черные провода наушников подключали ее к говорящему ящику так крепко, будто вставлены были не в уши, а прямо в мозг.

– Сейчас, – сказал Денис и отпер дверь.

На пороге стояла девочка лет десяти. Денис удивился. На девочке была длинная, до земли, черная юбка и какая-то странная кофточка; бледное лицо ребенка казалось фарфоровым.

– Господин доктор, – быстро пробормотала девочка, воспользовавшись тем, что Денис не нашелся, что сказать. – Господин доктор, ради Господа нашего Иисуса Христа умоляю: помогите отцу, он очень болен, он почти умирает…

Ее губы затряслись. Она шагнула к Денису, протянула руки, тонкие пальцы взялись за рукав его куртки:

– Пойдемте со мной. Я отведу вас к отцу. Ради Господа нашего, помогите!

– Что с ним? – быстро спросил Денис. – В «Скорую» звонили?

– Ради Иисуса Христа, – повторила девочка. – Пойдемте со мной. Я отведу вас к отцу. Он очень болен. Очень. Помогите, господин доктор…

– Погоди, – пробормотал Денис, чувствуя, как зябко на улице, как слишком холодный для сентября ветер пробирает его до костей. – Подожди, ты объясни сначала…

– Пойдемте со мной, – девочка потянула его за рукав. Денису сделалось не по себе; гостья не походила на попрошайку, но походила на сумасшедшую. Пытаясь понять, что с ней не так, Денис присмотрелся: глаза на белом кукольном лице были прозрачные, будто кусочки стекла. Он мог бы, наверное, видеть сквозь них пачку «Примы», брошенную кем-то в двух шагах от порога…

Денис содрогнулся и попятился. «Если к тебе на квартиру придет… да кто угодно, и станет тебя куда-то звать – не ходи…»

– Господин доктор! – повторила девочка с отчаянием. – Пойдемте же, ему все хуже…

Ее прозрачные глаза наполнились слезами.

Рванувшись изо всех сил, он высвободил рукав и, отпрянув, успел захлопнуть дверь.

У дверей бабы-Ганиной комнаты лежал голубой отсвет экрана. Дениса трясло так, что по вислому трикотажу спортивных штанов ходили будто бы волны. Он прислушался; снаружи было тихо. Тогда Денис на цыпочках поспешил в свою комнату, отодвинул край занавески и выглянул в окно.

Пачка «Примы» по-прежнему белела на дорожке у порога, но визитерши и след простыл.

* * *

– Да, – сказал главврач. – Это не глюки… Это… так. Такое. Ко всем нашим она приходит время от времени. Редко. У нас, видишь, народ в основном жизнью трепанный, да по двадцать лет на одном месте работает… Не особенно-то пугается. А вот в прошлом году один парень приехал по разнарядке. Так через месяц уже собрал шмотки и тю-тю… Ты пойми: вреда от нее нет. Она только приходит. Пошлешь ее по матушке разика три, она тебя оставит в покое. На год примерно. Потом опять придет, ты ее опять пошлешь… и она отсохнет года на два…

– Не понимаю, – сказал Денис, разглядывая мерный стаканчик с остатками разведенного спирта. – Не понимаю… Я думал… Стал ее расспрашивать, что там с батей…

Главврач жестко сжал губы. Уселся перед Денисом, уперся кулаками в колени:

– Помер ее батя в тыщу семьсот каком-то году. Вот в чем главная неприятность. Допей, – и он кивнул на стаканчик в Денисовых руках.

– Фигня какая-то – медленно сказал Денис.

– Фигня, – согласился главврач. – Уже имя его нашли в церковных списках, скорняк он был… Могила не сохранилась. Помер, а она с тех пор все ходит и ходит… То нет ее, а то снова. И знает ведь откуда-то, кто «господин доктор», а кто так, погулять вышел… Откуда знает? Мы тут с батюшкой советовались, что оно такое и зачем. Дежурил батюшка у меня на квартире… Так когда он дежурит – Марта не приходит.

– Марта?

– Звать ее так. Марта. Как пошла однажды, триста лет назад, к батюшке своему врача звать – так и ходит с тех пор.

– Не бывает, – сказал Денис.

– Кто бы спорил, – вздохнул главврач. – Разумеется, не бывает.

* * *

Звонок повторился. Денис лежал, натянув одеяло до подбородка, слушал, как баба Ганя шлепает по коридору, и, остановившись перед дверью, спрашивает решительно и властно:

– Кто там?

Полуминутная тишина.

– Вот поймаю! – вполголоса обещает кому-то баба Ганя. – Сволочи, ходят и звонят. Мерзавцы…

Тук-тук-тук, еле слышно простучали в окно. Денис натянул одеяло выше – ему казалось, что там, за окном, за плотно задернутыми шторами, он различает маленький тонкий силуэт.

* * *

Клара Ивановна, пациентка из третьей Денисовой палаты, шла на поправку медленно и трудно – антибиотики ей кололи лошадиными дозами, но анализы все еще оставляли желать лучшего. У Светы, глуповатой девушки восемнадцати лет, операционный шов заживал «как на собаке», температура стабилизировалась, Денис знал, что через пару дней ее можно будет выписать. Константин Никанорович из четвертой палаты умер от перитонита прямо во время Денисиного дежурства.

– Все правильно делал, – сказал главврач, просмотрев записи в истории болезни. – Семьдесят два года – не шуточки. Выпей и отдохни.

Денис глотнул разбавленного спирта – и поперхнулся.

* * *

Баба Ганя ушла в гости к родственникам. Некоторое время Денис тупо смотрел телевизор; когда раздался звонок в дверь (у бабы Гани были свои ключи, она никогда не звонила), он почти не удивился.

Как там сказал главврач, «Чем жестче ты ее прогоняешь, тем дольше будет передышка перед следующим визитом, а потому не стесняйся в выражениях, матерись…»

Он распахнул дверь, набирая в легкие воздуха; на пороге стояла дородная дама в рыжем велюровом плаще и еще одна, поменьше, в красной куртке.

– А пошла ты… – успел сказать Денис. – Ой… Извините.

– Мы – свидетели, – ничуть не удивляясь, сообщила большая дама.

Кого-то зарезали, безрадостно подумал Денис. Это свидетели. Сейчас и меня в понятые…

– Мы – Свидетели Иеговы, – продолжала тем временем дама. – Хотели бы поговорить с вами о Библии. У вас найдется несколько минут?

* * *

– Значит так, Лена, – сказал Денис. – Вы видели, что у Боровой делается на месте ваших уколов? Это как же надо, какими же кривыми ручками надо колоть, чтобы по три дня уплотнения не сходили? Почему грелку не прикладывали, я вас спрашиваю?

Медсестра Лена смотрела на него круглыми голубыми глазами. Она была местная уроженка, выпускница медучилища, и она была на несколько лет старше Дениса – старая дева, катастрофическая дура и редкостная неумеха. Во всяком случае, Денису так казалось.

– Прикладывали, – сказала Лена еле слышно. – Грелку… честное слово, Денис Юрьевич.

Денису показалось, что она чем-то похожа на Марту. Во всяком случае, глаза ее очень похоже наполнились слезами; сдерживая раздражение, Денис молча двинулся к двери.

– Вы уходите? – шепотом спросила Лена. – Я хотела…

– Что вы хотели? – Денис развернулся, будто на пружине, будто желая ударить эту неуместную, нерадивую, безвольную женщину. – Чего вы еще хотели, мало того, что вы уже сделали? Или того, что вы должны были сделать, но вот не судьба?

Лена молчала.

– Ну? Чего вы хотели?

– У меня сегодня день рождения, – тихо сказала Лена. – Я хотела… пригласить вас.

Денис перевел дыхание, и Лена по-своему истолковала выражение его лица:

– У меня честно день рождения! Вот, могу паспорт показать…

И она вытащила из сумочки паспорт в клеенчатой обложке.

* * *

– Не шпыняй ее очень-то, – сказал главврач.

– Я не шпыняю, – сказал Денис.

– Она четыре года в мединститут поступала, не поступила, – задумчиво сказал главврач. – А отца я ее хорошо знал, у нас же он и работал… Хороший был дядька. Поехал на вызов, а там какая-то разборка… И его застрелили вместе с пациентом.

* * *

Шел дождь. У Дениса не было зонта. Он стоял у входа в гастроном, под «козырьком», и ел пирожок с капустой, а у ног его сидели, не обращая внимания на сырость, шесть воробьев, и все шестеро смотрели вверх с одинаковым выражением.

Денис никогда прежде не видел, чтобы воробьи подбирались к ботинкам так близко. Время от времени он отщипывал крошки от пирожка и ронял их воробьям. Те расправлялись с едой моментально и снова поднимали головы, пялились на Дениса, как отличники на школьную доску.

– Добрый вечер, Денис Юрьевич, – сказала Лена.

Денис вздрогнул.

– Добрый вечер…

– У меня есть зонтик, – сказала Лена. – Проводить вас?

Денис вспомнил главврача.

– Спасибо, – сказал он Лене. – Если это вас не очень затруднит.

* * *

– А раньше в этом доме, где вы сейчас, жил такой хирург Виктор Палыч, – сказала Лена. – Так он не додумался купить бабке наушники. Ночевал на работе… Только на дежурствах и спал. А потом вообще уехал.

– Из-за Марты? – спросил Денис, будто его дернули за язык.

Лена не удивилась.

– Да… Наверное, из-за Марты тоже. Но вообще-то он хотел больше зарплату, и вообще ему у нас не нравилось… А вы не уедете?

Денис хотел сказать «нет», но в последний момент придержал язык.

– Я Марту видела, – сказала Лена, помолчав. – Еще когда она к отцу приходила. Я пацанкой была, боялась ее страшно…

– А сейчас? – не удержался Денис.

– А она к нам с мамой не ходит, – сказала Лена. – Она ведь только к докторам.

Денису стало неловко. Он пожалел, что поперся в гастроном, не захватив зонта, что вздумал кормить воробьев, что согласился на Ленино предложение.

– Мне ее жалко, – сказала Лена. – Ходит, и ходит… И не понимает, что никто из наших не может ее папаше помочь. Даже если бы он был здоров и прожил сто лет, все равно сейчас бы уже умер… Знаете, мой отец искал их могилы, Марты и ее отца. Но старое кладбище застроили еще в пятидесятых… Ничего не осталось.

* * *

Прошел месяц. Денис получил уведомление с почты – его вызывали на междугородние переговоры.

Он не пошел, но через неделю уведомление пришло снова.

И он снова не пошел.

* * *

Баба Ганя смотрела в наушниках сто двадцать пятую серию какого-то фильма; Денис пожалел, что на входной двери нет глазка. Звонок повторился. Потом повторился еще.

– Кто там? – спросил Денис.

– Господин доктор… Пожалуйста, мой отец очень плох, пойдемте к нему, помогите, ради Христа…

Денис на цыпочках пошел на кухню. Налил себе воды из бака; напился, уселся в углу, обхватил руками плечи.

– Господин доктор…

Денис подпрыгнул на табурете.

Маленькая Марта заглядывала в окно. Бледное лицо ее поблескивало дорожками скатившихся слез.

Денис ушел к себе и задернул шторы.

* * *

Он долго слушал женский голос в трубке. Переговорная кабинка была тесная и душная, фанерный столик пестрел чьими-то телефонами в чернильных сердечках. Денис стоял и слушал; голос был далекий, почти космический…

В ту ночь дежурство вышло спокойное. Он сидел за столом и резал бумагу – пополам, потом еще пополам и так далее, пока вся столешница не покрылась мельчайшими обрезками, будто снегом.

Маленькая Марта не приходила с тех самых пор, как Денис выругал ее, велев убираться прочь.

* * *

– Понимаю, – сказал главврач.

– Нет, – отмахнулся Денис. – Я не собираюсь никуда уезжать. Я не мальчик, чтобы каждый день менять решения. У меня здесь работа, в конце концов, больные…

– Понимаю, – повторил главврач. – Ты правильный мужик, Деня… Годик, пожалуй, продержишься.

* * *

Денис отработал в районной больнице тринадцать месяцев, день в день.

Проводы устроили все в той же ординаторской, на сдвинутых вместе канцелярских столах.

Медсестра Лена не пришла. Прочие желали успехов, хвалили Дениса за надежность, ответственность и профессиональное чутье, говорили грубоватые комплименты. Денис выпил со всеми, всех поблагодарил, расцеловался с главврачом и ушел домой, к бабе Гане, где уже ждал его посреди пустой комнаты собранный чемодан.

Больше никто и никогда не видел его.

Сперва не хватились – решили, что уехал, никому ничего не сказав, ночным поездом, дабы не растягивать прощание. Через несколько дней пришла тревожная телеграмма, а потом приехала черноволосая женщина с зелеными глазами и тонким волевым ртом – женщина разыскивала Дениса, и когда ей сказали, что он уехал – не поверила.

У бабы Гани на квартире обнаружился собранный чемодан, о котором старуха прежде почему-то не сочла нужным рассказывать. Получилось, что Денис вышел из дому налегке, в одной куртке, прихватив с собой одну только сумку через плечо.

Сообщили в милицию о пропаже человека. Развесили фотографии Дениса на щитах с объявлениями, напечатали сообщение в местной газете; молодой врач растаял, как клочок тумана, не оставив по себе никаких следов.

Был уже октябрь.

В один прекрасный день жители города N, выглянув утром в окно, растерялись и выбежали на улицу – проверить, не обманывают ли их глаза. Листья деревьев, частью желтые, частью опавшие, оказались снова все на своем месте, сочно-зеленые, будто в мае; абрикосы цвели, пугая запахом последних осенних мух, и яблони покачивали бело-розовыми соцветиями. Все, у кого были любительские камеры или просто фотоаппараты, спешили запечатлеть на пленку небывалый природный феномен; в городок съехались синоптики и репортеры, и целый день был отдан болтовне и пересудам, консультациям с гадалками и посещению единственной в городе церкви.

На другой день листья пожелтели и опали, а плодовые деревья отцвели.

И никто из врачей районной больницы не видел больше у своего порога бледной девочки в странной одежде, девочки, зовущей доктора на помощь умирающему отцу.

Ее вообще никто не видел больше.

Конец

Примечания

1

Этот рассказ существует в двух вариантах. Соавторы так и не пришли к единому мнению, который из финалов предпочтительнее.

Content

Марина и Сергей Дяченко
Хроники мегаполиса
(цикл историй для любителей современной городской прозы)

Зеленая карта

Пролог

Баскетбол

Две

Крыло

Эпилог первый

Эпилог второй

Марта

Примечания