Валерия Горбачева

Медвежий камень

Весна – как молодость, всегда одинаковая: яркая, зеленая, буйная, залитая легкими, ничего не значащими слезами дождя и ослепленная искрящимся молодым солнцем.

А осень всегда разная и у каждого своя. Кто-то не хочет признавать наступающее увядание – и стоит как будто молодой и зеленый, и пусть зелень уже не та – покрытая пылью прожитых дней, прошитая серыми прожилками безумных гроз и изматывающих ветров, но все равно это зеленый цвет.

Другие в отчаянии злятся на наступающие холода и буреют, осыпаясь невыразительными коричневыми листьями. Кто-то, бросая вызов неумолимой природе, неожиданно ярко, вызывающе алеет, лишь бы остаться ярким пятном вопреки всему. А кто-то спокойно ловит последние лучи солнца, собирая и накапливая их в золоте своих листьев, создавая даже в пасмурный день ощущение мягкого теплого свечения.

Но всех укроет зима…

Раскоп начался неудачно. С трупа. Причем не археологического, а настоящего.

– Свежак, – зло сощурив глаза, сказал Мишель.

Вообще-то Мишеля зовут Иван Семенов, но он совсем не похож на Ивана: стройность, переходящая в худобу, стильная французская небритость, такие же стильные очки и неизменный берет – ни дать ни взять французский художник-импрессионист, ну какой он Иван? Язык не поворачивается назвать его Ваней. Выручило отчество – Михайлович, и уже давно он для всех Мишель. Но он не художник, а профессиональный археолог, кстати, в отличие от нас, прикомандированных. Мы, музейные сотрудники, только на период археологического сезона становимся археологами, а точнее даже сказать – лаборантами на археологическом раскопе. Выполняем обязанности начальников участков, чертежников, камеральщиков: под руководством начальника раскопа записываем, чертим, считаем находки, руководим рабочими-землекопами, а когда раскоп заканчивается, возвращаемся к своим обязанностям в музее. А профессиональные археологи – начальники раскопов после завершения сезона все эти материалы обрабатывают, анализируют, систематизируют, пишут отчет в Москву, чтобы к началу следующего сезона можно было снова копать.

– Почему «свежак»? – хмуро удивился молодой мужчина, предъявивший удостоверение капитана милиции. Он стоял рядом, засунув руки в карманы и постукивая ногой о землю. – Ему уже месяца три, не меньше…

– Если бы столетия три хотя бы, – Мишель усмехнулся, – а еще лучше бы тысячелетия…

– А, в этом смысле, – покладисто согласился капитан, – да, это не ваш клиент…

– А ваш, – подхватил Мишель.

– Да, скорее всего, и не наш, – капитан пренебрежительно махнул рукой куда-то в сторону, – скорее всего, бомжи своего безвременно ушедшего сотоварища прикопали. Тоже ведь люди…

– Угу, – неопределенно согласился Мишель, – молодцы, поверх земли не оставили…

Они довольно лениво и спокойно перебрасывались фразами, как будто ничего не произошло. Конечно, для капитана милиции это обычная работа, а Мишель просто зашел нас проведать – его раскоп совсем в другом районе и идет уже полным ходом, наш же только начался, вернее – должен был начаться: балласт начали снимать. Балласт – слой отложений современного мусора толщиной около одного метра – снимается экскаватором, археологи при этом только присутствуют – контролируют, чтобы глубже нужной отметки не копали.

Вот мы с Мариной и стояли на краю участка – контролировали, когда экскаватор, пройдя уже несколько метров, зацепил какую-то длинную корягу, потянул, рыхлая земля как-то очень легко осыпалась в уже вырытую яму, и в осыпи явно выступили ноги… Марина закричала, чтобы экскаватор остановился, но экскаваторщик и сам уже все увидел.

Я сидела на бревнах на краю наполовину вырытой ямы и думала свою грустную думу. Марина, как начальник раскопа, объяснялась с милицией, рядом стоял начальник стройки и пытался дозвониться по мобильному до хозяина. Хозяин, Станислав Владимирович Дрозденко, известный в городе предприниматель, строил на берегу реки целый жилой квартал. А город наш древний, в нем копать землю просто так нельзя, обязательно нужно предварительное археологическое исследование провести. Когда в прошлом году началось строительство в этом районе, Станислав Владимирович, помнится, очень удивился, узнав, что ему придется еще оплачивать и археологические раскопы под строительство своих домов. Удивился, но спорить особенно не стал, поскольку выбился в известные бизнесмены не из бандитов, хотя, по некоторым источникам, дела кой-какие он с ними вел и имя соответствующее имел – Стас Командир, но это, говорили, просто по необходимости: время у нас такое. А вообще-то он из бывших военных еще советского образца. И образование у него приличное, и жена не куколка-пустышка, а первая, со студенческих лет, и детей двое. В общем, не совсем обычный он у нас. Разбогател же он на каких-то махинациях с цветными металлами. Помню, однажды, прослушивая старую пластинку, я наткнулась на одну интермедию. Разговаривают два приятеля. Один говорит: «Ты почему уходишь с представления? Разве тебе не нравятся акробаты? Посмотри, какие комбинации исполняет гимнастка на проволоке!» – «Ну, разве это комбинации? – разочарованно говорит второй. – Если бы вы видели, какие комбинации на проволоке выделывал один мой приятель, – вы бы закачались!» – «Какие комбинации?» – «А такие: он взял два вагона проволоки и поставил дачу! Вот это была комбинация!» Вот и наш господин Дрозденко так же комбинировал на проволоке. Правда, там, в интермедии, продолжение было более прозаичное. Первый спрашивал: «Ну и что, стоит?» – «Нет, сидит!» – отвечал второй.

Наш оказался посмышленее, или времена изменились, но он вполне процветал. И теперь вот строительством занялся. Для себя и своей семьи, конечно. В прошлом году я здесь не работала, раскоп этот начался позднее других, и я уже работала на другом. Марина тогда, конечно, расстроилась – мы привыкли с ней работать, десятый сезон все-таки, но делать нечего, начатый участок не бросишь, и я лишь иногда заглядывала к ним, просто полюбопытствовать – что нашли и какой век копают, как обычно любят спрашивать прохожие. Сейчас на месте того, прошлогоднего раскопа уже стоит дом, в котором идут отделочные работы.

В этом году я пообещала Марине, что приду к ней точно, и пришлось отказаться от других предложений. Мишель до сих пор дуется. А здесь и в этом году раскоп начинается поздно: конец августа – время, когда приличные люди раскоп уже заканчивают, но у Стаса Командира опять что-то не заладилось с согласованием, и поэтому все задержалось. И целое лето никакой работы до настоящего момента. Вчера, наконец, Марина позвала меня на объект, понаблюдать за началом раскопа. Вот и понаблюдали… Я вздохнула. Что ж не везет-то так? Я ждала этого сезона с каким-то особенным чувством. Археологический сезон вообще штука приятная. Во-первых, интересно: раскоп – это всегда загадка, что-то новое в истории города, никогда не знаешь, что там, под землей, – то ли улицу древнюю откроешь, то ли двор, а может, и часть крепостной стены. Во-вторых, люди, с которыми работаешь: и сами археологи народ необычный, увлеченный, веселый, и землекопы – в основном школьники старших классов или студенты. С ними вообще не соскучишься. Так что на раскопе обычно весело, хоть и суматошно бывает. Особенно когда у тебя на участке работают сразу шесть-семь пар рабочих и каждый задает вопросы, требует внимания, а то и напортачить что-нибудь норовит. Я помню, как однажды сказала ни в коем случае не вырывать четыре маленьких столбика, которые мы еще не зачертили и глубинные отметки не взяли, а ретивые землекопы, стоило мне отойти на несколько минут на другой квадрат, тут же их радостно снесли. На мое возмущение и горестные вопли: «Я же просила не трогать!» – они смущенно меня утешали: «Да не расстраивайтесь вы так, они совсем гнилые были!» Можно подумать, что я из них дом строить собиралась. В общем, глаз да глаз за нашими рабочими. Устаешь на раскопе, конечно, сильно, но и платят хорошо. Это третья причина, почему мы ждем сезон с нетерпением. Увеличение нашей музейной зарплаты в несколько раз – это приятно, что и говорить. Но в этом году у меня была еще одна причина, по которой я ждала начала раскопов. Я меняла работу. Увольнялась из музея и переходила на работу в отдел охраны памятников. Мне предстояло расстаться со всеми, с кем приходилось встречаться каждый день, с кем каждый день пила чай, с кем решала вопросы… Мне нужно было уйти. Это нелегко, когда проработаешь на одном месте почти двадцать лет. Но уходить нужно. Работать с новым директором, назначенным полгода назад, я просто не могла. Об этом я даже думать не хотела. «Все. Ухожу! – решила я. – Просто сначала поработаю на раскопе, чтобы привыкнуть и развеяться от всяких неприятных мыслей, а после – сразу на новую работу».

С хорошим настроением, так сказать. Но раскоп начался неудачно. С трупа.

И вот я сидела на бревнах, и делать мне было абсолютно нечего. «Интересно, – думала я, – когда мы теперь начнем?» К трупу я не подходила и даже не глядела в его сторону. А рабочие со стройки толпились у места происшествия и что-то бурно обсуждали. Марина стояла около экскаватора и слушала начальника строительства. Он, похоже, уже дозвонился до хозяина и теперь что-то активно втолковывал Марине. Смешно размахивал руками, заглядывая ей в глаза снизу вверх – Марина выше его на целую голову.

Я прислонилась спиной к забору, около которого лежали мои бревна, и прикрыла глаза. Предосеннее солнце слабо пробивалось сквозь густую листву, легкий ветерок чуть касался моего лица. Спать я, конечно, не собиралась, но посидеть вот так, расслабленно, бессмысленно, когда еще придется. Только бы не думать ни о чем. Не вспоминать, как обиделась на меня Таня, подружка моя, за то, что ухожу из музея, а она остается. Не думать о том, что не ладится у меня и с Леной, с которой мы тоже были закадычными подругами, неразлейвода, что называется, а последнее время часто ссорились и не понимали друг друга. Не сожалеть о том, что не звоню старым институтским друзьям. Не плакать, что осталась без друзей. И благодарить судьбу за то, что со мной моя семья. Муж, дети, родственники. С ними, конечно, мы тоже ссоримся, но ненадолго и не всерьез.

– Ксения, ты не уснула часом? – Марина опустилась рядом со мной на теплые бревна.

– Уснешь с вами, – я с сожалением открыла глаза.

– Ты плакала? – Марина с удивлением посмотрела на меня. – Расстроилась из-за этого? – она кивнула в сторону ямы.

– Нет, не плакала, просто глаза что-то воспалились. – Я смутилась: неужели все-таки плакала? – Но неприятно, конечно. Что менты говорят?

– Пока ничего не говорят. Сейчас дождемся Дрозденко, с ним еще побеседуют, потом вроде можно вывозить.

– Так сегодня больше не будут копать?

– Не знаю, – Марина вздохнула, – хотелось бы сегодня еще поработать, конечно, но когда это все будет… А ты что, уйти хотела?

– Да разве я тебя брошу здесь одну? – Я с почти веселым возмущением гляжу на нее. – Нет уж, пока все не решится – никуда не пойду. Тем более что здесь на бревнышках очень даже неплохо.

– Неплохо, – соглашается Марина, – только жестковато…

– А это надо сидельник иметь. – Я показала на круг из пенопласта и поролона, на котором сидела. Такая специально сделанная фишка для экспедиций: круг привязывается на резинке к поясу, так что, когда нужно сесть на камень или на землю, он всегда при тебе – и тепло, и достаточно мягко. – В крайнем случае куртку подложи, – я кивнула на свою ветровку.

– Нет, спасибо, все равно идти туда надо. – Марина поднялась. – Кстати, Мишель спрашивал, придем ли мы обедать на базу.

– У меня здесь ничего нет, – я развела руками, – можно попросить нам сюда принести чего-нибудь, если не сможем вырваться.

– Ладно, посмотрим по обстановке. – Марина ушла.

А я осталась сидеть. Видно, сильно обиделся на меня Мишель, даже про обед спросил у Маринки, а ко мне не подошел. У нас с ним своеобразные отношения. Считается, что мы с ним дружим, хотя в гостях друг у друга не бываем, проблемы не обсуждаем, вдвоем никуда не ходим. Он младше меня лет на десять, а то и больше, но относится ко мне как к младшей сестре – снисходительно-заботливо, хоть и называет меня по имени-отчеству и на «вы». Эту странность все заметили. Потому что бросалось в глаза, когда молодой человек спрашивал строго немолодую тетеньку: «Ксения Андреевна, вы обедали?» – и если в ответ слышал «нет», покачав укоризненно головой, шел ставить чайник и делать бутерброд. Поначалу удивлялись, обсуждали и намекали на более «теплые» чувства, отнюдь не братские, но потом привыкли: подумаешь, ну такие вот отношения, в жизни все бывает. Иногда Мишель на меня сердился, но это недолго обычно. Если обедать на базу не идем, обязательно приносил что-нибудь.

Дрозденко приехал довольно скоро. Рабочих тут же как ветром сдуло с нашей площадки, но тише от этого не стало, а наоборот, они энергично начали стучать, пилить и греметь на стройке, изображая бурную деятельность: а как же – хозяин явился.

Сквозь полуприкрытые веки я наблюдала, как Станислав Владимирович широким быстрым шагом идет к месту раскопа. Проходя мимо бревен, на которых я сижу, он бросил внимательный и слегка недоуменный взгляд – не узнал. Я, усмехнувшись, вежливо кивнула и получила в ответ машинальный, но такой же вежливый кивок. А через несколько минут я поняла, что означает «деловой человек». Разрулил Дрозденко ситуацию просто виртуозно. Я не слышала, что именно он говорил и даже кому именно, но буквально через час труп уже был вывезен. Экскаваторщик снова завел свою машину, а мы с Мариной встали на краю и продолжили контролировать его работу.

Милицейский капитан появился через неделю. Он остановился на краю раскопа с коричневой папкой в руке и внимательно принялся разглядывать нашу яму.

– Олег Георгиевич, здравствуйте, – радостно окликнула его Марина. – Спускайтесь, если хотите, здесь еще можно сегодня походить…

– А что, скоро уже нельзя будет? – попался на удочку капитан. Он довольно охотно и ловко спустился по трапу. – Почему?

– Ксения Андреевна не разрешит, – смеясь, указала на меня Марина. – У них скоро зачистки пойдут.

– Не разрешу, – кивнула я, – зачистки дело трудоемкое и дорогое.

Олег Георгиевич, суровый и неразговорчивый капитан милиции, приехавший неделю назад на обнаруженный нами труп, сегодня не хмурился, а с удовольствием расспрашивал о методике раскопа.

– Что-нибудь нашли? – задал он традиционный вопрос.

– Конечно, – пожали мы плечами, – много всего. А вы что-нибудь раскопали?

– Конечно, – в тон нам ответил Олег Георгиевич, – много чего…

Почему-то от этих слов, несмотря на, казалось бы, шутливый тон, в воздухе повисла какая-то тревога. Как будто колючий холодный ветер забрался под легкую ветровку и прошелся по спине и плечам неприятным ознобом. Я внимательно посмотрела на капитана и поняла, откуда взялась моя тревога. Его глаза. Они были холодными и совсем не веселыми. В них была все та же суровость и даже какая-то угроза. Я оглянулась на Марину. Она удивленно смотрела на капитана, тоже, видимо, уловив какую-то странность в его словах. Наверное, он почувствовал наше состояние, потому что перестал улыбаться, а сказал прямо, даже жестко:

– Убийство. Бомжа, конечно, но странное.

И снова повисла пауза. Тяжелая, двусмысленная, страшная. Я поежилась. Спрашивать его про убийство?! Задавать киношные вопросы: «Как убийство? С чего вы взяли? Почему странное?» и тому подобное? Глупо как-то и по-детски. В его словах ни вопроса нет, ни растерянности. Он не сомнениями делился, а информацией, причем коротко и ясно. Зачем же переспрашивать? Но реагировать-то как-то нужно. Может, о погоде с ним поговорить? Лучше тогда уж в обморок грохнуться. Я поймала себя на том, что даже мысленно пыталась ерничать и даже как будто шутить. Нервы? Нервы, конечно. Не так много прошло времени на раскопе, чтобы я вполне успокоилась, хоть и полегче немного стало. Раскоп – он почти живой, он за действия плохих людей не отвечает и изо всех сил пытается реабилитировать свое неудачное начало. Первой находкой, не считая трупа, конечно, был клад столового серебра, прикопанный, видимо, в первой четверти двадцатого века, в революцию. Приятное начало: ложки, вилки серебряные, кольца для салфеток с вензелями, чайничек с позолотой. Красиво. Да и потом как-то все гладко пошло. Дождей не было, и рабочие вполне вменяемые, сколько скажешь копать, столько и копают, и Мишель заглядывал, контролировал, все ли у нас в порядке. Рабочие со стройки не мешали, даже хозяин пару раз заглянул, поинтересовался, как дела идут и не нужно ли нам чего. Для меня это было непривычно, а Марина говорила, что и в прошлом году Станислав Владимирович интересовался ходом раскопок, спрашивал про находки, помогал с вывозом и даже по собственной инициативе дал денег на выставку находок по окончании сезона. Необычный, что и говорить. В общем, раскоп шел хорошо, и про труп мы стали забывать. И вот те раз.

– Почему странное? – Это Марина, не мучаясь сомнениями и дурацкими мыслями, задала естественный, в общем-то, вопрос.

– Руки связаны и ноги. В куртке был, но без обуви. А тело все в глубоких царапинах, даже, можно сказать, в порезах – на груди, на спине, на руках. – Олег Георгиевич говорил скупо, даже скучно.

Он напоминал киношного милиционера – усталый, серьезный, много чего повидавший, делано-равнодушный. Правильный такой мент.

Мы молчали. А что говорить-то? Ужасаться? Возмущаться? Но все внешние проявления ужаса кажутся мне ненастоящими и показушными. На самом деле я была в шоке. Никогда раньше не сталкивалась в реальной жизни с убийством. И пусть меня это совсем не касалось, и пусть убитый какой-то неизвестный мне бомж, я все равно была в шоке. Поэтому просто молчала.

– Я зашел сказать, что если тут кто вертеться будет, спрашивать про происшествие или что-то в этом роде, то вы приметы постарайтесь запомнить, а еще лучше – сразу мне звоните. – Олег Георгиевич протянул Марине визитку, но видно было, что говорил он просто так, потому что должен сказать, и сам же не верил, что кто-нибудь придет и что мы позвоним.

Он еще немного помолчал, оглядываясь вокруг, вздохнул и, как будто вспомнив что-то, повернулся снова к нам:

– Мне еще нужен начальник строительства. Не знаете, где его найти?

– Сергей Николаевич, наверное, в вагончике, – довольно неуверенно сказала Марина, – или в доме…

– В вагончике нет, я там был уже.

– Тогда в доме, – оглядываясь по сторонам, сказала Марина и неожиданно попросила: – Ксюша, если не трудно, проводи Олега Георгиевича…

Я удивленно посмотрела на нее: с какой стати мне его провожать, он что, маленький и заблудится? Или его не пустят в дом? С его-то полномочиями и волшебным удостоверением? Но не успела ничего сказать – Олег Георгиевич обрадованно поддержал несуразную просьбу Марины:

– Пожалуйста, Ксения Андреевна, покажите мне территорию.

Я пожала плечами – не вопрос, если так надо. Мы выбираемся из раскопа и направляемся к строительной площадке.

– Ксения Андреевна, расскажите еще раз, как был обнаружен труп, – вот почему капитан попросил меня проводить его – не хотел при землекопах допрос учинять, ладно, хоть понятно теперь.

Я начала рассказывать, вспоминая подробности. Олег Георгиевич слушал внимательно, не перебивал, только в конце задал несколько вопросов – кто при этом присутствовал, кто потом подошел. Мы уже остановились около строящегося дома, когда он неожиданно спросил:

– Вы потом долго сидели в стороне, на бревнах, наблюдали все со стороны. Ничего необычного не заметили? Может, кто звонить срочно начал или посторонний кто в толпе рабочих был? Или еще что-нибудь?

Я старательно пытаюсь вспомнить. Нет, вроде ничего такого не было. Рабочие, конечно, толпились, обсуждали, но никто особенно не выделялся. Впрочем, я ведь и не смотрела специально. Я о своем думала.

– Ну, если вспомните – позвоните, – правильной, опять-таки киношной фразой завершил разговор капитан.

Мы вошли в дом.

– Ух ты, – непроизвольно вырвалось у Олега Георгиевича. Здание внутри действительно поражало своей площадью. Огромный холл, посередине которого место для фонтана, две широкие лестницы, ведущие на второй этаж, много окон и света…

– Ничего, когда придут наши, здесь будет детский садик, – не удержалась я.

Олег Георгиевич рассмеялся. Мы с ним поняли друг друга – эта шутка не имела никакого двойного дна, в ней не было ни зависти, ни злобы. Это скорее шутка над реальностью. Мы с хозяином дома из разных социальных слоев, и все. И у каждого свои преимущества. Нас удивляет его дом, его – наша работа и наша независимость, для него непонятная. А на самом деле «мы люди государевы, – как любит повторять Мишель, – на нашей стороне закон», и это правда. И такие, как Стас Командир, вынуждены нам подчиняться. Потому что строить без раскопа нельзя, даже договорившись с кем-нибудь или запугав кого-нибудь конкретно.

– Для детского садика здесь туалетов маловато, – раздается сверху веселый голос, – но я учту это в корректировке проекта.

Мы подняли головы. На лестнице стоял хозяин дома – Станислав Владимирович собственной персоной.

– Да уж, учтите всенепременно, – нисколько не смущается Олег Георгиевич, – и дворик соответствующим образом еще оформите – с качельками.

Мы еще немного посмеялись. Потом я ушла. Пусть дальше они сами разбираются, кто какие вопросы кому задавать будет.

На раскопе как-то непривычно тихо. Землекопы молча перебирали землю на носилках, Марина что-то писала в своей тетради, Лешка – наш чертежник – с мрачным видом устанавливал рейки, готовясь чертить угольное пятно в третьем квадрате.

– Мариша, что такое? – я подсела к начальнику. – Что все такие мрачные?

– Услышали про убийство, – нехотя подняла голову Марина, – принесло этого мента на нашу голову. Вроде мы тихо разговаривали, а все равно все всё знают уже.

Я вздохнула. Ничего не утаишь на раскопе, рано или поздно все равно все стало бы известно. Плохо только, что в этот раз рано. Впрочем, что это мы так все расстроились-то? Неприятно, конечно, но к нам это никакого отношения не имеет. А про убийства по телевизору каждый день рассказывают. С подробностями.

Я попыталась таким образом успокоить свою тревогу, но получилось неважно. Над раскопом висела давящая тишина. Надо было занять чем-то голову. Я села на маленький стульчик и, раскрыв полевой дневник, начала описывать слой. Карандашные строчки ровно и привычно ложились в тетрадь: «Слой темно-серого цвета, средней плотности, сухой. Включения – мелкий известняковый щебень, точечные включения угля и обожженной глины…» Я вгляделась в землю и подумала, что, пожалуй, еще надо вписать желтый песок. Легкий шорох шагов на краю ямы заставил меня поднять голову. На краю раскопа стоял Дрозденко. Легкая светлая куртка распахнута, демонстративно подчеркивая стильную футболку из этой же коллекции, руки засунуты в карманы дорогих джинсов, светлые кроссовки в меру запылены, чтобы не выглядеть слишком уж парадно-выходными – так, на каждый день. Уверенный, подтянутый, ухоженный.

– Почему вы не работали у меня в прошлом году?

Его вопрос прозвучал вполне доброжелательно и вежливо, но я, прекрасно представляя, как выгляжу – старая ветровка, джинсы, о которые постоянно вытираются то руки, проверяющие качество переборки, то шпатель, которым зачищается угольное или глиняное пятно, и кроссовки, первоначальный цвет которых угадать невозможно из-за толстого слоя пыли, – ответила почти насмешливо, с ударением:

– А я и в этом году у вас не работаю. – Получилось грубее, чем я хотела, поэтому, смягчая слова и насмешливую интонацию, я улыбнулась. Есть у меня в арсенале такая улыбка: открытая, искренняя, даже наивная. Действует она всегда безотказно.

Недоуменно нахмурившийся было Командир улыбнулся мне в ответ:

– Нашли что-нибудь интересненькое?

Он задал вопрос с правильной интонацией, как свой, понимающий. А не так, как задают вопросы некоторые сильно «продвинутые» прохожие, попадаясь на первом же ответе. Помнится, был у нас раскоп, проходящий прямо по проезжей части центрального проспекта. Копали его быстро, в две смены, чтобы надолго не перекрывать движение. Но даже за две недели чего только не услышали мы от любопытных! И как записаться в наш археологический «кружок», и нашли ли мы золото, и вообще что мы здесь ищем, и даже «кого мы здесь ищем». Но это вопросы, задаваемые большей частью с интересом и вполне доброжелательно. А вот «продвинутые» спрашивают уверенно, командно-проверяющим тоном. И такой вот «продвинутый» тем самым проверяющим тоном, со знанием дела, мог спросить: что, мол, здесь было раньше, что означают все эти бревна, которые мы так тщательно чертим и фотографируем? Мы отвечаем, что в шестнадцатом веке была здесь богатая усадьба…

– Да ладно! – с возмущением восклицает «знаток». – Что ж она так посреди улицы и стояла?!

Невдомек ему, бедному, что улица двадцать первого века совсем не обязательно проходит там, где проходила улица века шестнадцатого. И когда такой спрашивает, что интересного мы нашли, каждый раз мы неустанно отвечаем, что для науки археологии все интересно и равнозначно – и полусгнившие бревна, обозначающие древнюю мостовую, и бронзовый браслет, завалившийся между этих бревен, и разбитые керамические горшки, позволяющие датировать слой, и обширные угольные пятна, свидетельствующие о городском пожаре. Все интересно. Но Станислав Владимирович спросил о другом. «Интересненькое» – это что-то необычное, то, что выбивается из каждодневных находок. Например, монетка-чешуйка – редкая находка, потому что и теряли денежку нечасто, да и найти ее, крохотную, размером с детский ноготок, в земле крайне сложно. Или боевой топор, или того лучше – меч! Ладно, пусть не целый, пусть фрагмент. Мечта… Потому что оружие теряли еще реже, чем деньги. А археологи чаще всего находят именно то, что было потеряно. Или выброшено. Есть еще, правда, захоронения, но это совсем другое дело. Это уже само по себе из ряда вон выходящее событие.

– Пока все обычно, Станислав Владимирович, – я продолжаю улыбаться, – хороший пятнадцатый век идет. Правда, есть в отдельных квадратах пара венчиков двенадцатого века… – Я, наклонившись к лотку, стоящему рядом со мной, достаю большой фрагмент сосуда с высоким горлом. – Это вдохновляет. Может, хоть на этом участке двенадцатый покопаем?

Я люблю керамику раннего Средневековья: изящные сосуды с высокими горловинами, украшенные полосками, елочкой, волнистыми линиями. Есть в них своеобразная гармония и удивительная пропорциональность. Но, к сожалению, в этом районе керамика одиннадцатого-двенадцатого веков встречается редко: в это время поселения здесь не было – только огороды или пастбища.

– В прошлом году тоже встречалась такая керамика, но совсем немного, – сказал Станислав Владимирович, задумчиво глядя куда-то поверх моей головы.

Почему-то его тон вызвал у меня легкий нервный озноб, и я, уткнувшись в свою тетрадь, пробурчала:

– Ну, так они здесь не жили постоянно, чтобы сильно-то мусорить.

– Значит, говорите, двенадцатый век… – не обращая внимания на мою ворчливую интонацию, а может, даже и не заметив ее, проговорил Станислав Владимирович. – А раньше?

– Первые поселения на берегу реки отмечены пятым веком, – ответила я, – только это ближе к излучине, но здесь могли быть их охотничьи угодья, например, или языческие капища…

Темные кроны деревьев оттеняли пока еще светлое небо. Но солнце давно спряталось за далекий холм, и вечерние сумерки уже начали свою работу: зелень высоких сосен стала суровой и даже мрачноватой, на нежной березе листья слились в одно сплошное пятно, а сочная трава стала темной и как будто даже жесткой. Лес мрачнел, становясь незнакомым и странным. Мальчишки, сидящие свободной группкой на поляне, с наступлением темноты теснее прижались друг к другу и инстинктивно потянулись ближе к огню. Сгорбленный старик в светлой широкой рубахе длинной палкой пошевелил горящие сучья и, усмехнувшись, подкинул еще несколько деревяшек. Огонь радостно подхватил пищу и благодарно затрещал. Неожиданно громко где-то послышался шум ломающихся веток и невнятное сопение. Мальчишки настороженно завертели головами, а один тихонько ойкнул, прикрыв рот грязной ладошкой. Но уже все стихло. Старик, ласково взглянув на ребят, сказал:

– Нельзя бояться. Нужно уметь слушать.

Он немного помолчал, а потом продолжил:

– Послушайте ветер – он расскажет, что на далеком большом озере рассердился Дух воды, застучал своим посохом, закрутил своей бородой, и вздулись волны и вышли на землю. – Старик, приподняв голову, потянул носом ночной воздух.

Мальчишки, словно маленькие волчата вслед за матерью-волчицей, старательно засопели, пытаясь уловить незнакомые запахи.

– Чуете? Ветер пахнет солью и водой. – Старик говорил размеренно, прикрыв глаза и чуть покачиваясь в такт своим словам. – Совсем скоро вода придет к нам и прольется на наши земли холодным дождем…

Мальчишки, как будто почувствовав на своих плечах прохладные крупные капли, заерзали. А старик продолжил:

– Посмотрите на огонь – он согреет и накормит, отпугнет злых духов и защитит от недобрых зверей. – Морщинистая рука ласковым и властным движением потянулась к костру, и всполохи пламени послушно прильнули к земле. – Но если оставить его без внимания, он либо умрет – и не будет защитника, либо обидится – и горе тогда всем: Дух огня не прощает обид – он пожирает все на своем пути.

Мальчишки, протянувшие свои ладони к костру, пробуя так же, как старик, усмирить пламя, тут же отдернули руки. Никому не хотелось испытывать Дух огня. Один из мальчиков, подумав немного, положил в костер еще несколько небольших палок и взглянул на учителя. Старик одобрительно покачал головой.

– Лес тоже полон духов. Каждое дерево, каждый зверь, каждый ручей – живой дух, – старик снова прикрыл глаза и начал чуть раскачиваться. Мальчишки слушали затаив дыхание.

Каждый раз, когда зарождалась новая луна, старик приводил их на эту поляну и рассказывал истории о злых и добрых духах, живущих в этом лесу.

– У каждого народа – свой дух-покровитель, – речь старика была проста, но образна, – а наши дома защищает самый сильный зверь – Медведь. Он пришел к нам издалека еще давным-давно, когда дома наши стояли на берегу реки без защиты. Не было еще тогда таких крепких дубовых стен вокруг наших домов, не запирались крепко-накрепко высокие ворота. И однажды недруги пришли на нашу землю. Решили изгнать нас с берегов нашей реки. Крепко стояли мужчины в бою с ворогом, но тех было больше. И стали отступать наши воины. И тогда из леса вышел Медведь. Ростом он был с гору, из пасти у него вырывался огонь, а из глаз сыпались искры. Схватил Медведь мощными лапами огромный камень да швырнул его во врагов. Вмиг рассыпалось вражеское войско, убежали они без оглядки и больше не возвращались. А камень этот на поляне той до сих пор лежит. На нем медвежья лапа отпечаталась. Боятся враги камня медвежьего, не смеют приходить на нашу землю.

– А где поляна та? – спросил один из мальчишек.

Старик молча поднялся с земли, взял из костра большую горящую ветку, поднял над головой, подобно большому факелу, и, не говоря ни слова, пошел к темному лесу. Мальчишкам страшно было покидать уютный светлый круг у костра, и конечно, думали они, раз учитель промолчал, значит, можно и остаться посидеть здесь, но тогда вовек не увидишь волшебного камня с отпечатком лапы Чудо-Медведя, и ребята дружной стайкой потянулись за стариком. Он довольно усмехнулся в густую седую бороду: трусов нет среди этих ребят. Они прошли сквозь густые заросли какого-то кустарника, перепрыгнули через небольшой ручеек и вскоре вышли на небольшую поляну, окруженную стройными высокими елями. Старик взмахнул горящей веткой, чтобы огонь разгорелся поярче, и протянул руку к огромному валуну, стоящему прямо перед ними, в центре поляны. Падали, тая в темноте, многочисленные искры, и при их неровном таинственном свете ребята увидели глубокий след, прорезавший камень. След медвежьей лапы.

– Языческие капища – это когда они идолов своих расставляли по кругу? – Станислав Владимирович нисколько не смущался примитивности своих познаний.

– Типа того, – согласилась я.

Вот привязался. Я уже и не рада была, что завела с ним этот разговор, и поэтому демонстративно продолжила писать дневник. «Включения желтого песка встречаются небольшими линзами…»

– Я хочу вам кое-что показать.

Ишь, хозяин жизни – он хочет показать, а хочу ли я смотреть? Конечно, я не сказала этого вслух, все-таки воспитанная, елки-палки, но мне уже не восемнадцать и даже не тридцать, чтобы совсем уж безропотно подчиняться глупым условностям. Поэтому я довольно медленно подняла глаза и, слегка вопросительно изогнув бровь, молча посмотрела на Дрозденко. Пауза получилась. И он счел нужным объяснить:

– Вас же не было в том году.

Я вздохнула и посмотрела на часы:

– Я должна отпустить рабочих на обед, это через десять минут.

Я уже успела сообразить, что, скорее всего, это что-то археологическое, а значит, посмотреть нужно. То есть, конечно, не то чтобы нужно, раз это уже было в прошлом году, но хотелось. Командир кивнул довольно охотно: «Я подожду».

Когда я наконец вылезла из ямы и мы направились к строящемуся дому, на горизонте появился Мишель. Ну, не на горизонте, конечно, а в воротах, однако меня и Дрозденко он заметил. Я помахала ему рукой, получив в ответ скептический кивок. Теперь объясняться придется. И зачем мне такой друг, перед которым я должна отчитываться? У меня муж для этого есть. Я разозлилась. Действительно разозлилась. А тут еще Дрозденко прошел мимо дома и направился вниз к реке по широкой, но пока еще не сильно обустроенной лестнице.

– Куда мы направляемся? – Мой вопрос прозвучал немного раздраженно. Конечно, обеденный перерыв всего час, а мне и поесть надо, и отдохнуть хоть немного в тишине, и раньше рабочих в раскоп спуститься – таковы правила, и это не обсуждается: мы первыми спускаемся в раскоп и последними вылезаем из ямы. Поэтому тащиться куда-то неизвестно еще ради чего мне совсем не хотелось. И еще с Мишелем объясняться…

– Это совсем рядом, – не оборачиваясь, сказал Станислав Владимирович, – уже и пришли.

Он свернул за какой-то куст и остановился. Я выглянула из-за куста. Прямо перед нами лежал огромный гранитный камень. Большой валун темно-серого цвета с точечными черными вкраплениями. Гладкая, почти отполированная поверхность его была нарушена четырьмя глубокими бороздами, прорезавшими камень наискосок сверху донизу, и заканчивалась округлой вмятиной.

– Культовый камень, – машинально сказала я вслух, – похоже на след какого-то большого зверя…

– Это медвежий след, – уверенно заявил Станислав Владимирович, – поверьте, Ксения Андреевна, старому охотнику.

– Медвежий? – удивилась я. – Каким же должен быть этот медведь, чтобы такого размера след оставить?

– С гору, – с улыбкой ответил Стас Командир, он доволен, что камень произвел впечатление. Да, действительно, камень произвел на меня сильное впечатление. И выглядит он внушительно, чувствуется в нем какая-то мощь. Основательный камень.

Я принялась осматривать необычный валун.

– А знаете, Ксения Андреевна, – неожиданно говорит Станислав Владимирович, – сколько человек хотели его у меня забрать – выкупить, украсть, выпросить? Умоляли, угрожали… Но не поддался я.

– А музей не хотел его забрать?

– А вам хранить его негде, – довольно весело и даже, я бы сказала, радостно развел руками Дрозденко, – да и неподъемный он, честно говоря.

– А как он здесь оказался?

– Так из раскопа же, – пожал плечами Станислав Владимирович. – Он был на дне большого колодца, на самом материке. Разве Маришка вам не говорила? А чтобы не мешал стройке, его перенесли сюда. Здесь же парк будет.

Надо же – «Маришка»… Ладно, не мое это дело, в конце концов.

– Как перенесли-то? Сами говорили, что он неподъемный!

– В Египте вон какие пирамиды отгрохали, и без техники, между прочим. Людские возможности безграничны…

Я протянула руку к камню. От него исходило слабое тепло. Конечно, я понимала, что камень просто нагрет августовским солнцем, но почему-то мне было очень приятно прикасаться к нему, даже хотелось присесть перед ним на корточки и прижаться щекой к гладкой поверхности. Но рядом стоял Стас Командир, а при нем проявлять эмоции мне не хотелось.

Я незаметно вздохнула, но руки от камня не отняла, продолжив легко поглаживать теплые бока валуна, проводя пальцами по глубоким следам «медвежьей лапы».

– Осторожнее с камнем-то, Ксения Андреевна, – чуть насмешливо заметил Станислав Владимирович, – в нем темные силы дремлют.

Я улыбнулась и искоса посмотрела на Стаса. Никогда бы не поверила, что такой человек, как Стас Командир, верит в темные силы.

– Что вы улыбаетесь? – Он подошел ближе и тоже дотронулся рукой до камня. – Не верите?

– Нет. – Я все-таки опустилась на корточки и прижалась щекой к камню. – Не верю.

Ласковое тепло камня расслабляло и успокаивало. Неожиданно я поймала себя на том, что веду себя и разговариваю с Дрозденко так, будто он мой давний приятель, с которым в институте, например, мы бегали в столовку или передавали друг другу шпаргалки на экзамене. Это было немного странно, но сейчас не имело никакого значения. Может, и правда камень колдовской? Я улыбнулась своим мыслям.

– А мне рассказывали, что камень этот ритуальный, на нем приносили жертвы разным злым духам, – все так же насмешливо, но уже с каким-то едва уловимым мальчишечьим упрямством продолжал Стас, – по этим желобкам стекала кровь жертвы, скапливаясь в углублении…

– Все равно не испортите мне настроения, – с упрямством ответила я. Но на самом деле расслабленность моментально прошла. Я с сожалением встала: – А кто вам об этом рассказывал? Неужели Марина?

– Нет, – покачал головой Стас. – Те, кто хотел его забрать.

– А, пугали… – Я понимающе кивнула. – Да не на того напали?

Мы решили вернуться на площадку. Мы пробыли около камня всего минут двадцать, а у меня было ощущение, что прошло гораздо больше времени и что обеденный перерыв должен уже закончиться. Но оказалось, что время еще осталось и можно было даже спокойно поесть. У дома мы расстались.

– Спасибо, Станислав Владимирович, что показали мне камень, – сказала я и как будто снова вернулась в реальность: я – археолог, он – заказчик. Ничего личного.

У небольшого каменного сарая, где располагается наша камералка, стоял Мишель. Камералка – это место, где первоначально обрабатываются все наши находки: их тут считают, сортируют, моют, заворачивают и готовят к отправке на археологическую базу. Там, на базе, идет уже настоящая обработка: те экспонаты, что нуждаются в реставрации, отправляют к реставраторам, остальные заносят в компьютерную базу данных, зарисовывают, фотографируют, присваивают учетные номера, чтобы потом передать на хранение в фонды музея. Заведует нашей полевой камералкой Катенька. Она в этом году окончила институт и теперь работала у археологов. В поле Катя работать не любит: еще будучи студенткой, она пробовала быть и начальником участка, и чертежником, но не получилось – она очень боится землекопов. Голос у нее тихий, сама она девушка робкая, поэтому рабочие ее не слушаются. Они и землю копают глубже, чем надо, и плохо ее перебирают, и спорят по поводу расчетов. Сплошные мучения. А на камералке – очень хорошо. Предметы Катя знает, считает косточки и черепки быстро, заворачивает ловко… В общем, на месте человек.

Катенька сидела около входа на маленькой скамеечке и разбирала лоток – кости животных в одну сторону, керамику – в другую, гвозди – в третью… А Мишель стоял рядом.

– Катюша, обед, – подходя ближе, говорю я, – пе-ре-рыв!

– Сейчас, сейчас, Ксения Андреевна, последний лоточек разберу и иду.

– Мишель, – обращаюсь я к другу, – ты чего стоишь здесь?

– И куда это вы ходили, Ксения Андреевна? – игнорируя мой вопрос, спрашивает Мишель. – Можно узнать? – спросил он, как всегда, с легкой иронией, даже с издевкой, но ласково.

– А тебе-то что за интерес? Можно узнать? – я тоже спросила с иронией, ласково и весело, при этом взяла его под руку и повела в здание. Миновав несколько пустых комнат, между которыми нет дверей, мы оказались в нашей камералке, где стоит большой стол, за которым мы обычно едим. Марина уже вскипятила электрический чайник, нарезала хлеб и колбасу для бутербродов.

– Где тебя носит? – весело спросила она. – Мы уже оголодали тут…

– Вот-вот, Марина Николаевна, – подхватил Мишель, – спросите-ка, где это Ксению Андреевну носит и, главное, с кем.

– С кем? – послушно спросила Марина.

– И почему это у всех камералки как камералки – теплый вагончик или квартира в доме по соседству, а у нас вечно какой-то сарай – либо недостроенный, либо уже разрушенный? – проворчала я, усаживаясь на лавку возле стола.

– Вы от ответа не увиливайте, Ксения Андреевна. – Мишель тоже сел. – Расскажите начальнику, где были.

– Вот пристал, – засмеялась я, – мы ходили с Дрозденко смотреть культовый камень. Мариш, ты мне про него не рассказывала…

– Слушай, Ксюша, а не успела просто. Он же уже в конце, на самом материке, был, а тебя чего-то тогда не было. В командировке ты была, по-моему.

– Ну да, мы же раньше закончили, а потом я сразу в Москву уехала почти на неделю.

– Вот-вот. Ну а потом как-то забылось.

– Мариш, я что-то не поняла, он в колодце был?

Камень очень большой, это же что нужно сделать, чтобы его в колодец спустить?

– Не совсем. – Марина покачала головой. – Тут видишь какая штука: он был в яме, но в верхней части этой ямы было прямоугольное, даже почти квадратное, сооружение из бревен. Для колодца – большое, для дома – маленькое. Я даже пока и не знаю что. Условно назвали колодцем.

– Интересный камень, красивый… – Я вспомнила свои ощущения. – Приятный такой, теплый на солнышке.

– Это который с медвежьей лапой? – переспросил Мишель. – Да, забавная штучка. – Мишель у нас специалист по разным легендам и мифам.

«Надо будет, – подумала я, – порасспросить его потом, какие есть „медвежьи“ сказки».

Он опять пришел сюда ночью. С тех пор как старик показал им медвежий камень, Олешка приходил сюда, как только появлялась возможность. Раньше, когда был маленьким, он убегал из дома днем, потому что вечерами мать не отпускала одного в лес. Когда же ему исполнилось пятнадцать и он считался охотником и воином, он стал приходить сюда по ночам, потому что днем было много дел. Раньше они прибегали сюда с друзьями, иногда с Нежданой, теперь же он чаще приходил один. Он звал сегодня Неждану, но она только пожала плечами, украдкой взглянув в угол, где лежала ее мать. Олешка прождал девушку до восхода луны, но Нежданка не появилась. И он пошел один. Камень встретил его теплом, накопленным за солнечный день. Сколько лет приходили люди к камню, и ни разу он не был холодным. Олешка сел на землю и прижался плечом к граниту. Рана, полученная весной, все еще болела, мешала и сковывала движения, но от теплого прикосновения камня боль угасала, пряталась куда-то глубоко и долго потом не беспокоила. Олешка еще плотнее прижался к камню и прикрыл глаза. Он не спал, он слушал лес, он слушал ветер, и еще он думал. Вспомнилось ему, как несколько зим назад поставили на горе, что около поселка, деревянный дом, на странной крыше которого установили крест. А потом всех согнали в реку, и почему-то все плакали. Маленький Олешка ничего не понял тогда, только потом объяснили ему, что теперь духов нет, есть один главный Дух и живет он в этом деревянном доме. Олешка не поверил. Неждане и другим девочкам в доме с крестом понравилось – конечно, там было тепло и уютно, там не падали на плечи холодные капли дождя, не залезал за ворот рубахи пронизывающий ветер, но Олешка любил лес. И не важно, что земля здесь бывает сырой и холодной, и не важно, что от мокрых веток набухает рубаха, зато воздух свежий и терпкий, полон запахов и звуков, по ним Олешка мог многое определить: мог узнать, будет ли завтра светить солнце или пойдет дождь, мог сказать, какой тропинкой пробежала лисица и где прятался от нее заяц. Да, Олешка любил лес. И непонятно было ему, куда подевались духи, как мог исчезнуть, скажем, Дух огня? Разве он умер или ушел? Попробуй, оставь его без присмотра – быстро поймешь, что шутки с ним плохи. Или, например, медвежий камень. Олешка сонно улыбнулся. Вспомнил, что когда опасность надвинулась на их поселок, то все пошли к камню просить защиты.

Ходят, конечно, ходят и в деревянный дом с крестом, особенно женщины, и просят там и защиты, и помощи, но и камни не забывают, и лес, и ветер, и солнце… И малышей старик все так же приводит сюда в новую луну и рассказывает им про духов лесных, про Чудо-Медведя…

Стоит медвежий камень, и спит, прижавшись к нему, мальчишка. Словно быстрокрылые птицы пролетают над ними года, и вот уже и сын Олешки и Нежданы прибегает к камню. Вот и поселок стал городом, и вознеслась над ним белокаменная церковь, поставленная взамен деревянной. А камень стоит, и спит около камня мальчишка…

– Доброе утро, – Станислав Владимирович остановился на краю раскопа, улыбается: – Как дела?

– Доброе, – улыбнулась в ответ Марина, – дела отлично…

– «Дела отлично, как обычно», – процитировала я себе под нос известную песню, но удержалась все-таки, не продолжала: «А с личным? Ну, вот только с личным – привет».

В конце концов, я же решила, что их отношения – это не мое дело. К счастью, землекоп на моем участке нашел что-то ему неизвестное и призывно махнул рукой. Я с готовностью пошла к нему. Неизвестным предметом оказался ледоходный шип, и я зафиксировала его в дневнике, а потом заполнила на него полевой паспорт, как на индивидуальную находку.

Молодой парнишка некоторое время с интересом разглядывал свою находку и наконец спросил: для чего этот странный предмет? Я с удовольствием принялась объяснять, что эти шипы приделывали к обуви, чтобы ходить по льду и не скользить. И конечно, тут же рассказала известную байку о том, как когда-то одна студентка, первый раз работающая на раскопе, была поставлена записывать находки под диктовку опытного археолога. Он деловито и быстро диктовал: «Грузило каменное, поплавок деревянный, шип ледоходный, бусина мелкая…» В перерыве девушка робко спросила археолога: «Скажите, пожалуйста, что такое шипле и какой с него был доход?» Ничего не понимающий археолог заглянул в список: «Грузило деревянное, поплавок каменный, шипле доходный, бусенна мелкая…»

Мои землекопы радостно погоготали над каменным поплавком и доходным шипле и с усиленной энергией взялись за переборку земли.

– Ксения Андреевна!

Я подняла голову. Ну, конечно, Станислав Владимирович собственной персоной.

– Я должен уехать на несколько дней…

Видимо, заметив мое совершенно искреннее недоумение, он замолчал на какие-то доли секунды. И в самом деле, что это он отчитывается? Этот вопрос отчетливо читался на его лице, и я невольно поспешила ему на помощь:

– Мы постараемся без вас культовых камней не раскапывать.

Напоминание о камне вырвалось у меня случайно, видимо, потому, что только нашей с ним беседой там, у камня с медвежьей лапой, я могла объяснить его приход сегодня.

– Да уж, пожалуйста, – почти обрадованно ухватился за эту идею Дрозденко. – И если что интересное будет – попридержите, на базу не увозите, чтоб можно было посмотреть…

– Это к начальнику, к Марине Николаевне, – с усмешкой сказала я. – Как она скажет, так и будет.

Меня снова позвали землекопы, теперь чтобы проверить уровень слоя, и я, улыбнувшись – «До свидания, удачи!» – пошла к нивелиру, чтобы взять отметки. Краем глаза заметила, как Станислав Владимирович, поговорив о чем-то с Мариной, быстрым шагом направился к дому, на ходу набирая на телефоне чей-то номер.

В воротах забора, условно огораживающего строительную площадку, появилась Татьяна, моя подружка из музея. Она остановилась и нерешительно и немного нервно огляделась, выискивая раскоп.

Быстро взбежав по трапу, я энергично помахала ей рукой.

– Привет, – радостно поприветствовала я подругу, – какими судьбами?

Вопрос был далеко не праздный, еще только начало рабочего дня, и Тане положено было быть на работе, в музее, а она разгуливает по раскопам. Значит, либо по делу пришла, либо по делу шла, а к нам по пути заглянула, либо в отгуле.

– Вот, зашла посмотреть, как вы тут деньги зарабатываете, пока мы в музее паримся.

Началось… Я лишь улыбнулась и слегка покачала головой. Меня это уже перестало задевать, немного было неприятно, что такие слова говорила подруга, но я на нее не обижалась. Каждый сезон часть сотрудников музея уходила на раскоп, а другая часть возмущалась, что они, дескать, в музее работают, а кто-то пока деньги гребет лопатой. И это при том, что на раскоп приглашали всех, бывало, что катастрофически не хватало участковых или чертежников, но та часть коллектива, что возмущалась, на раскоп идти не хотела. На раскопе тяжело. Здесь не посидишь, не попьешь чайку, не уйдешь, если надо, пораньше. На раскопе то очень жарко, то сыро и холодно. На раскопе грязно, руки трескаются и шелушатся, маникюра нет и в помине. На раскопе шумно – рядом стройка, а это машины, краны, молотки и сварочные аппараты. Одним словом, это не курорт. Поэтому на самом деле немногие идут на раскоп. Конечно, часть оставшихся понимает, что просто так денег не платят, и даже сочувствует, но часть тех, кто не идет, возмущается. Вот такая странная ситуация. «Мы сидим – и вы сидите!» Первое время мы расстраивались, оправдывались, искренне предлагали работу на раскопах, а потом успокоились. Те, кто хотел, – работали, а кто не хотел, пусть себе говорят… Странно только, что Татьяна присоединилась к «возмущенным», она и сама иногда работала на раскопах и в этом сезоне уже успела покопать, но я не хотела сейчас выяснять отношения и разбираться.

– Как дела? – спросила я вполне миролюбиво.

– Нормально, – довольно резковато ответила подруга, и я все-таки насторожилась: в чем дело? Она что, до сих пор сердится, что я увольняюсь? Так и есть, следующие слова подтвердили мои догадки.

– Так ты что, Ксения, серьезно уходишь, что ли? – напрямик спросила Таня. – Не вернешься уже в музей?

– Нет, не вернусь, – вздохнула я. – Танюш, уже все решено: заканчиваю раскоп – и на новое место.

– Ну вот, а я должна, значит, мучиться, – раздраженно проговорила она. – Значит, вы умные, нашли куда деться, а мы, значит, дураки, должны…

Понеслось… Все это я уже слышала не раз, не два и не три. Какое-то время я покорно слушала, изредка вставляя: «Танюш, перестань, Тань, ну что ты, Таня, подожди, может, все уладится», но мои слова только больше раззадорили ее. Со словами «все вы такие, ладно, я пошла» она собралась уходить.

– Заходи, – сказала я напоследок, даже не пытаясь ее задержать.

– Зайду, конечно, – неожиданно покладисто ответила Татьяна, – может, уговорю тебя остаться. Ты же здесь еще месяц, наверное, пробудешь?

– Да, не меньше, – кивнула я, не обращая внимания на предупреждение о предстоящих уговорах, – заходи почаще.

– Кстати, – сделав несколько шагов, Татьяна снова повернулась ко мне, – ты знаешь, Мыльникова тоже уходит.

– Лена? – почти не удивилась я, хотя и не знала об этом. – А куда?

– В архив, конечно, – Татьяна пренебрежительно повела плечами. – Не знаю, чего идет, денег там не больше, чем в музее.

– Зато там спокойнее работать, – не согласилась я, – и потом, ее давно звали туда.

– Все разбегаетесь, – проворчала подруга, – ладно, пока.

Какое-то время я смотрела ей вслед. Мне было жалко ее, и я не сердилась на ее выпады. Татьяне давно за сорок, она на несколько лет старше меня и всю жизнь проработала в музее. Поэтому уйти ей и правда некуда – уж больно специфическая у нас специализация. Мне просто повезло.

Как нарочно после отъезда Дрозденко просто валом пошли замечательные находки. За три последующих дня стеклянные бусины уже перестали вызывать ажиотаж, перестали сбегаться на каждую монетку-чешуйку землекопы, а шиферные пряслица Марина пообещала скоро причислить к массовым находкам, наподобие гвоздей. Это, конечно, была шутка, шиферные пряслица – редкая находка, они привозились к нам только в период Киевской Руси, а значит, до тринадцатого века. Все это радовало, создавало хорошее рабочее настроение. Землекопы старательнее перебирали землю, потому что когда было что искать, то искать становилось интереснее. Скучно же выискивать в земле одни и те же глиняные черепки. Это только сумасшедшим археологам «интересен каждый фрагмент». А с точки зрения простого землекопа, все не так романтично. Они же видят, как большинство черепков и косточек, которые они с таким старанием выискивают в земле и складывают в лотки, мы просто пересчитываем, а потом выбрасываем. Те, что попонятливей, соображают, что статистика массовых находок – керамики, костей животных, гвоздей и тому подобного – указывает на степень заселенности этой территории в определенный период, но большинство об этом даже не задумывается. Поэтому когда идет одна керамика да кости, интерес постепенно падает, и переборка становится все хуже и хуже. Другое дело – индивидуальные находки. Когда они появляются, качество переборки взлетает на невообразимую высоту – «если на соседнем квадрате что-то откопали, то, значит, и у меня может быть». Всем интересно найти браслетик или кольцо. Пусть бронзовое. Или бусину золотостеклянную. Найдешь такую – весь раскоп сбегается посмотреть, начальники охают, восхищаются, историю какую-нибудь замечательную рассказывают.

Я записывала в дневник как раз такую золотостеклянную бусину, когда услышала негромкий, как будто сдавленный крик. Резко подняв голову, я увидела, как один из землекопов – молодой парнишка – зажимает одной рукой другую, по которой обильно течет кровь. Его напарник с вытаращенными глазами смотрит на него, сжимая к руке окровавленную лопату. Я бегом несусь к ним.

– Покажи. – Я схватила парня за локоть, значительно выше того места, откуда текла кровь. Землекоп морщился, но продолжал зажимать рану. – Да убери ты руку свою грязную, еще не хватало…

Он послушно отнял руку от раны.

– В камералку, за аптечкой, быстро! – скомандовала я ошалевшему напарнику, и мальчишка стрелой понесся к сараю. А я потянула незадачливого землекопа из раскопа к крану с водой.

Аккуратно обмыв рану, я попыталась ее разглядеть. В это время прибежала Катенька с аптечкой. Отыскав перекись водорода, я залила рану.

– Терпи, Максим! – Мальчишка морщился от боли. – Мне надо посмотреть.

То, что я увидела, успокоило: рана была хоть и широкая, но неглубокая, ни сухожилия, ни вены задеты не были. Крови же так много оттого, что рана большая.

Стерильный тампон, бинт – я крепко и привычно забинтовала руку.

– Сколько можно говорить, Максим, переборка идет только на носилках, – ругала я парня, попутно накладывая повязку, – какого ты под лопату полез? Ведь Сережа не успевает остановиться. Ты что, первый день работаешь?

– Простите, Ксения Андреевна, – Максим смущенно оправдывался, – там что-то блеснуло…

– Ты за технику безопасности расписывался? Инструктаж проходил? – Я почему-то никак не могла успокоиться, а больше входила в раж: – Нельзя под лопатой перебирать, только на носилках! В крайнем случае, увидел что-то – предупреди напарника-то…

– Как вы ловко бинтуете, Ксения Андреевна, – Максим попытался меня отвлечь. – Как профессиональная медсестра…

– Станешь тут профессиональной медсестрой! Ты, наверное, думаешь, ты один такой бестолковый? У меня же опыт с вами какой! Кто под лопату лезет, кто мозоли кровавые сдирает, кто на трапе падает. – Я закончила перевязку. – Все, боец, на сегодня отвоевался. Иди переодевайся, я пока тебя рассчитаю.

– А завтра можно приходить? – Максим был явно расстроен.

– Сейчас пойдешь в травмпункт, пусть сделают укол и посмотрят, – привычно объяснила я, – если там все в порядке и к вечеру не разболится, то завтра приходи. Но в рубашке с длинным рукавом, чтобы все было закрыто.

– Ксения Андреевна, зачем в травмпункт? – привычно начал скулить землекоп. – У меня и не болит почти…

– Ты про анаэробную инфекцию слыхал? – довольно жестко сказала я. – Кроме того, здесь же слой пятнадцатого века, там свои микробы были. – Я постаралась объяснять как можно доступнее: – У нас на них может не быть иммунитета. Понял? – Максим неохотно кивнул. – Без справки из травмпункта на раскоп не допущу, – добавила я на всякий случай. – Иди, дорогой.

Максим ушел переодеваться, а его напарник вместе с Катенькой направились в камералку – отнести аптечку и взять ведро. Я достала калькулятор, чтобы посчитать работу Максима.

– Ксения Андреевна, Ксения Андреевна, вы абсолютно неправильно себя ведете! – насмешливо-радостный голос за спиной заставил меня резко обернуться: Станислав Владимирович.

– Почему неправильно? – спросила я машинально.

– Вы должны быть хрупкой и беззащитной. У вас же имя такое – Ксения Андреевна, – он произнес мое имя слегка нараспев. – Так звали девушек из института благородных девиц. А при виде крови вы должны были в обморок упасть. Вы же ведете себя как… – он слегка запнулся, подыскивая сравнение, – как Ксанка из «Неуловимых».

– «А ты не путай теплое с мягким, – процитировала я свою излюбленную гоблиновскую фразу. – Добро победит в перспективе». Это в душе я хрупкая и беззащитная, а в реальности приходится спасать мир, пусть в лице таких вот мальчишек…

«Как это я перешла на „ты“?» – подумала я.

Впрочем, это же была цитата, да и несмотря на мои уверения, что оказывать на раскопе медицинскую помощь уже вошло у меня в привычку, все-таки это не совсем была правда. Бинтовать я, конечно, умела и раны обрабатывать тоже, но все равно каждый раз нервничала, вот и молола языком что ни попадя.

– Ну, как вы тут без меня? – улыбнулся Станислав Владимирович, видно, поездка прошла удачно. – Трупов больше не было?

– Типун вам на язык, – строго ответила я. – С ума сошли, что ли?

– Шучу, шучу, – Стас поднял вверх руки. – Только не стреляй, Ксанка…

Я засмеялась. Почему-то мне понравилось, как он меня назвал, хотя…

– Ксанка – это от Оксаны, по-моему, – не очень уверенно сказала я.

– А какая разница, главное – это из «Неуловимых мстителей», и тебе идет.

На это возразить мне было нечего, и я просто засмеялась. Однако побеседовали – и хватит, пора было возвращаться в яму.

Ближе к обеду я обнаружила, что у меня закончились бланки паспортов на индивидуальные находки. Да, раскоп явно старался нас порадовать: такого количества находок давненько не было. Я хотела было крикнуть Катеньке, чтобы она принесла мне паспорта, но увидела, что она сидит на лавочке и моет в ведре керамику, которая должна пойти на хранение. Руки ее в резиновых перчатках, мокрых и довольно грязных, чтобы принести паспорта, ей придется их снимать, а это не очень простое дело. «Ладно, – подумала я, – сама схожу».

– Катюша, где у тебя паспорта? – Я подошла к девушке и, заметив, что она порывается встать, похлопала ее по плечику: – Сиди, я сама возьму, только скажи где.

– Ксения Андреевна, они в коробке около окна, – Катюша на мгновение задумалась и уточнила: – Коробка из-под ксероксной бумаги. Ой, может, вы тогда и щетку мне другую принесете? На подоконнике лежит, желтенькая такая…

– Принесу, – охотно согласилась я, – может, еще куртку тебе? А то солнышко уже от твоей скамеечки ушло.

– Угу, – с благодарностью и смущением пробормотала Катя, – пожалуйста.

Я пошла в камералку. Ну почему у всех камералки как камералки – камеральные лаборатории, а у нас даже окон нет, вернее – окна есть, а вот рам и стекол в них нет! Кажется, я уже об этом не раз говорила, но факт оставался фактом. Я нашла желтенькую щетку на подоконнике и наклонилась к коробке, чтобы набрать себе пачку паспортов. И в этот момент услышала голос Дрозденко прямо под нашим окном:

– Опять?! Отвали от меня, пока я тебя по стенке не размазал!

– Я что, я уйду, – ответил ему дребезжащий, но определенно мужской голос, – я только сказать хотел, что вот и лопата кровушкой обагрилась, говорили тебе…

Я замерла, присев около коробки. Странный голос, интонация странная: вроде как угрожающая и в то же время как будто испуганная. Как будто человек и сам боится того, о чем говорит. Или того, с кем говорит? Я боюсь выглянуть, но разговор стих, только слышны удаляющиеся шаги.

О чем это они говорили? О Максиме? Но ведь это случайность… Меня почему-то бросило в жар. Неприятно вспотела спина и даже шея. Пересилив страх, я осторожно приподнялась и выглянула в окно. Дрозденко стоял, засунув руки глубоко в карманы, и смотрел куда-то вдаль. Того, с кем он разговаривал, видно не было. Постояв еще секунду, Станислав Владимирович вытащил из кармана пачку сигарет, задумчиво повертел ее в руках, а потом неторопливо достал зажигалку. Внешне он был совершенно спокоен, и только когда начал прикуривать, я вдруг отчетливо увидела, как дрожат у него кончики пальцев…

Я тихо опустилась на скамейку. Опять что-то произошло. Вернее – не произошло, а продолжает происходить, потому что он сказал «тебе же говорили». Значит… Ну при чем тут Максимкина царапина? Такое на раскопе часто бывает, когда ребята увлекаются, поэтому и держим аптечку наготове и пополняем ее все время. Так что ничего страшного не случилось. Или все-таки случилось, а я просто не знаю? И вовсе не Максимкину лопату он имел в виду? «Господи, – подумала я, – ну почему так путаются мысли? Жар сменяется ознобом. Что происходит? Надо взять себя в руки и подумать. Но не сейчас. На обеде. Сейчас нужно вернуться на раскоп и спокойно дожить до перерыва. А там уйти куда-нибудь от всех подальше и все обдумать. Да. Это правильно».

Успокаивая себя таким образом, я вышла на улицу. Странное дело, но я не забыла ни паспорта, ни желтенькую щетку, ни куртку для Катюши. Не свойственная мне сосредоточенность, обычно я в экстремальных ситуациях прихожу в ступор. Может, ситуация не экстремальная? Я усмехнулась про себя: экстремальность ситуации – это наша реакция на любую ситуацию. Для милицейского капитана труп на раскопе – не экстремальная ситуация, а для меня загадочная интонация неизвестного мужчины – экстремальная. «Ладно, об этом тоже подумаю, – решила я. – Главное, чтобы до обеда больше ничего экстремального…»

– Ксения, иди сюда. – Марина махнула мне рукой.

Ну вот, сглазила.

Около Марины стоял Олег Георгиевич. И зачем только я вспомнила о нем и о трупе? Мне совсем не смешно, скорее наоборот, у меня даже чуть-чуть начала кружиться голова от какого-то внутреннего напряжения, но тем не менее я подошла к ним, улыбаясь, и даже пошутила:

– Зачастили вы к нам, Олег Георгиевич. Может, во вторую смену покопать придете? Нам люди нужны.

– С удовольствием бы, но только если в ночную, а то днем не вырваться никак, – поддержал шутку капитан.

Оказывается, он зашел спросить, не было ли чего новенького, и заодно принес фотографии происшествия. Честно говоря, смотреть эти фотографии я не хотела и попыталась отвертеться, но Олег Георгиевич настоял:

– Взгляните, Ксения Андреевна, это место происшествия. Всех ли рабочих вы видели на стройке, может, на фотографиях есть кто-то, кто появился здесь только раз?

Очень смешно. Как будто мы знаем всех рабочих со стройки. Своих землекопов мы, конечно, знаем всех, но их на момент происшествия здесь еще не было. А уж рабочие со стройки… И все-таки я просмотрела фотографии. Быстро, не задерживая взгляда на деталях, в общем-то, лишь делая вид, что смотрю, только для того, чтобы капитан от меня отстал. Какой по счету была та фотография – восьмой или двенадцатой, – я не знаю. Но когда я увидела ее, что-то резко ударило в затылок, сбилось дыхание, рука, державшая фото, дрогнула, и я чуть не выронила всю пачку. Осторожно подняв глаза, я огляделась. Слава богу, никто, кажется, моей такой неожиданной реакции не заметил. Марина с Олегом Георгиевичем были заняты разговором, а больше рядом никого не было. Я снова опустила взгляд на жуткую фотографию. На ней крупным планом изображена грудная клетка бомжа с нанесенными повреждениями. Четыре глубокие царапины прорезали кожу наискосок сверху донизу и заканчивались небольшой округлой вмятиной. Я узнала его сразу. Медвежий след. Медленно я перебрала оставшиеся фотографии и снова вернулась к той . Потом опять, уже внимательно, просмотрела остальные. Теперь я вижу этот знак и на других фотографиях. Четыре глубокие борозды отчетливо видны на спине и руках.

Гулко застучало сердце, и моментально пересохли губы. О том, что это может быть обычным совпадением, я даже не думаю. Слишком уж похоже. Что делать? Что мне делать? Сказать капитану?

– Посмотрели, Ксения Андреевна? – Олег Георгиевич спокойно взглянул на меня. – Никого не заподозрили?

– Нет, – почему-то я не сказала ему про след, что-то удерживало меня. Это неправильно, я должна была ему сказать, но язык отказывался повиноваться.

Что же делать? Говорить? Не говорить? Пожалуй, сначала я должна посмотреть на камень. А что, если я ошиблась и это не очертания следа? Слабое оправдание, но другого я не придумала. Я протянула пачку фотографий капитану:

– Я плохо знаю рабочих со стройки, Олег Георгиевич, мы с ними почти не соприкасаемся, – извиняющимся тоном проговорила я, – так что простите…

– Да ничего, все понятно, – Олег Георгиевич убрал фотографии. – Это же скорее к начальнику стройки, я понимаю, а к вам я так, на всякий случай…

Время до обеда тянулось чрезвычайно медленно. За пятнадцать минут до перерыва я все-таки не выдержала.

– Ребята, – обратилась я к «своим» землекопам, к тем, что работали у меня на участке, – давайте заканчивать, мне нужно пораньше уйти на обед.

Прошло еще минут десять, прежде чем я смогла уйти.

– Мариш, вы не ждите меня обедать, я пойду погуляю немного…

– А если Мишель придет? – с легкой усмешкой спросила Марина.

– Не придет, он вчера был, в крайнем случае скажешь, что я обедала.

– Врать?! – засмеялась Марина. – Как не стыдно…

Вымыв руки под краном на краю раскопа, я деловым шагом пошла к реке. Я шла с сосредоточенным выражением лица, держа в руке тетрадь и поглядывая на часы. Весь этот антураж был исключительно для того, чтобы никто не пристал по пути: пусть думают – идет человек по делу, до обеда успеть должен, нечего отвлекать. В общем, обычно это срабатывает. Сработало и в этот раз. Спустившись по широкой лестнице, вскоре я остановилась около камня.

Первый робкий луч солнца коснулся лица, и мальчик открыл глаза. Завертел светловолосой головой, потер щеки и, потянувшись, расправил плечи. Пора. Отец никогда не ругал его за то, что он ночует около камня, лишь бы с рассветом был дома. Андрейка встал, легко и привычно коснулся рукой валунного бока, благодаря камень за защиту и тепло, и быстрым шагом направился к дому. Издалека услышал он колокольный звон, проходя по улице, заметил суетливое движение в соседних дворах, а подойдя к своему дому, услышал плачущий голос матери: «Олешка, где наш сын? Ну почему ты разрешаешь ему ночевать в лесу?» – «Успокойся, Неждана, – голос отца был тверд, – Андрейка придет». Быстро вскочив на крыльцо, Андрейка распахнул дверь: «Мам, я здесь!» Оказалось, что под утро прискакал из пригорода гонец с дурными вестями. Снова сожжены деревни, и враг направляется к городу. Отец, уходя, быстро обнял мать и повернулся к сыну: «Андрейка, идите к камню, просите защиты у медвежьей лапы». И они пошли. Все, кто не мог биться с оружием, все пошли к камню. Дети, женщины, старики. Просили защиты, похлопывая камень по гладким бокам, становясь на колени и прижимаясь к нему лбом. А от камня пошли в церковь белокаменную и там просили защиты, ставили свечи, молились, становясь на колени и прижимаясь лбом к полу. И вернулись с победой мужчины, и даже близко к городу не подошел враг. Но именно тогда впервые услыхал Андрейка, как недовольно сказал священник: зачем, дескать, к камню ходили, только от Бога отвлеклись. Бог великодушен, Он простил людей за то, что сначала к камню пошли, но если и дальше так будет – рассердиться может и лишит город своего покровительства. Странными показались эти слова Андрейке, но переспрашивать он не стал. Ведь главное, что отец вернулся живой и невредимый, а Бог ему помог или камень медвежий – Андрейке было все равно.

Одного взгляда на камень было достаточно, чтобы убедиться в том, что я ничего не перепутала. Четыре глубокие борозды в точности повторяли наклон и расположение царапин на теле бомжа. Вернее, конечно, царапины в точности повторяли следы на камне. И от этого как-то сразу не стало сил, и я тихо опустилась на землю. Мой пенопластовый сидельник при мне, спиной я облокотилась на теплый камень и, устроившись поудобнее, закрыла глаза. Но ни о какой расслабленности не может быть и речи. В голове гулко пульсирует кровь, пальцы нервно и оттого неритмично постукивают по тетрадке, лежащей на коленях, а мысли скачут беспорядочно, и никак их не успокоить, и никак не сосредоточиться. Все путается, и сейчас мне даже не вспомнить, о чем я хотела подумать в тишине. Ага, вспомнила, о странном подслушанном разговоре. Странные угрозы, намек на окровавленную лопату… Меня снова бросило в жар. А может, это связано? В смысле убийство и разговор. А может… Додумать я не успела.

– Ксанка, что случилось?

Я открыла глаза. Станислав Владимирович стоит рядом, засунув руки в карманы своих дорогих джинсов, и требовательно смотрит на меня. Конечно, глупо отрицать, что что-то случилось, но из-за его требовательного взгляда мне снова стало обидно. Я молчу, не просто молчу, а выдерживаю многозначительную паузу с вопросительно поднятой бровью, как тогда, на раскопе. И он снова счел нужным объяснить:

– Бледная, пальцы дергаются, дыхание поверхностное и неровное.

Понятно. Очень квалифицированно все объяснено. Я еще какое-то время молчу, и, надо отдать ему должное, он тоже с честью выдерживает паузу.

– Стас, ты видел фотографии убитого бомжа? – Я тоже перешла на «ты», может, из-за того, что он называет меня Ксанкой, а может, потому, что здесь, рядом с медвежьим камнем, как будто стираются какие-то грани, исчезают надуманные условности и отношения становятся простыми и естественными.

– Нет, фотографии не видел. – Стас опустился на землю рядом со мной, подложил под себя какую-то невесть откуда взявшуюся то ли картонку, то фанерку. – Я его самого видел, в натуре.

Порывшись в кармане куртки, он достал какой-то шоколадный батончик и маленькую коробочку сока. Протянув все это мне, усмехнулся:

– Держи, а то твой Мишель изведется, что ты голодная.

Ну, вот скажите, пожалуйста, откуда он знает про наши отношения? Честно говоря, этот вопрос в любое другое время вызвал бы у меня смех и игривое любопытство. Но сейчас мне не до смеха, совсем не до смеха. Кто-то, что называется, «стучит», что ли? Зачем? Кому это нужно? А может, и тот разговор, случайно услышанный мною, совсем не случаен? И идет какая-то неизвестная мне игра? Все эти мысли вихрем проносятся у меня в голове, опять становится тяжело дышать. Никому нельзя верить?

Я медленно повернула голову, Стас спокойно встретил мой взгляд и, уловив возникшее напряжение, почти ласково сказал:

– Марина рассказала о твоем бдительном друге. Ешь.

Конечно, он меня не успокоил окончательно, но шоколадку и сок я взяла. Есть-то и правда хотелось, несмотря на нервы. А может, как раз из-за них.

– Стас, ты видел царапины на теле?

– Ты сказала об этом капитану?

Я отрицательно покачала головой. Его встречный и почти нелогичный вопрос тем не менее для меня вполне логичен и многое объясняет. Значит, Стас все видел, тоже сопоставил царапины со следами на камне и тоже не сказал об этом милиции. Как интересно, мелькнула у меня довольно неожиданная и отвлеченная мысль, мы понимаем друг друга практически без слов. И тут же эта мысль была перебита другой, более прозаической и от того более страшной. А почему он не сказал об этом милиции?

Я снова подняла глаза на Стаса. И увидела ответ: «Не знаю, чересчур как-то все неправдоподобно».

Я вздохнула:

– Мне кажется, мы должны сказать Олегу Георгиевичу.

Стас помолчал немного, потом нехотя пробурчал:

– Наверное.

– Только не думай, что ты сам во всем разберешься, – с легкой ехидцей заметила я, – это не обычные бандитские разборки…

– Во-первых, почем знать, – с ленцой ответил Стас, явно дразня меня, – а потом, с чего ты взяла, что я в обычных разборках специалист?

Что-то угрожающее послышалось мне в его последних словах, и я замолчала. Тревожные подозрения с новой силой поднялись откуда-то изнутри, перебивая дыхание и застилая глаза темной пеленой. Странная интонация. Как будто человек не спрашивает, а утверждает, причем утверждает обратное тому, о чем, казалось бы, спрашивает. Утверждает, что специалист. Специалист в бандитских разборках. Мысли проносились беспорядочным, нелогичным потоком.

– Ксанка, я не бандит, – вдруг очень серьезно сказал Стас, – но я офицер.

И мне неожиданно стало легче. Ну не знаю почему, но легче. Казалось бы, просто слова, но я верю им сразу, мне не нужны ни доказательства, ни уверения. Я просто верю. Может, зря? Но что теперь поделаешь…

– Чего от тебя хотел тот, который с дребезжащим голосом?

– Да все камень хотят забрать. – Стас совсем не удивился, он даже не спросил, откуда мне известно про разговор. Меня это так поразило, что я, плохо вникнув в его ответ, спрашиваю именно об этом:

– А тебе не интересно, откуда я…

Он не дал закончить:

– Перестань, Ксанка, ты шуршала и вздыхала в камералке так, что только глухой не услышал бы.

– А почему…

– Я не знал, кто там шуршит. Только когда ты уже вышла, увидел.

Мне стало смешно. Да, разведчик из меня никакой. Постойте-ка, а что хотел дребезжащий голос?

– Стас, он хотел забрать камень? – переспросила я. – А это не может быть связано как-то?

– В смысле, что те, кто хочет забрать камень, и есть убийцы? – В его интонации не было ни насмешки, ни издевательства, дескать, какие мы тут умные, сразу все и раскрыли. Скорее раздумье: – Кто знает…

– По крайней мере, это зацепка. Нужно сказать Олегу Георгиевичу. Ты рассказывал ему…

Закончить я опять не успела, Стас уже понял, о чем я хочу спросить, и отрицательно покачал головой.

– Значит, должен рассказать, – почти с воодушевлением продолжила я, – ты же обрисовать этого человека сможешь? Ты же его помнишь?

– Кого? – легкая усмешка все же почувствовалась, но я не обратила внимания.

– Как кого? Того, кто камень просил и угрожал тебе сегодня.

– Так это разные люди были. Сегодняшнего, например, я видел первый раз в жизни. Ксанка, ты не представляешь, сколько людей приходило ко мне поглазеть, попросить… Десятка два, если не больше – знакомые, знакомые знакомых и просто какие-то. Еще и по телефону звонили.

Сдаваться мне не хотелось:

– Но ведь кто-то просто просил, а кто-то тебе угрожал, и кто-то рассказал жуткую историю про стекающую кровь.

– Да, это верно. Только понимаешь, Ксанка, это тоже были разные люди, а про стекающую кровь, кстати, по телефону рассказывали. Но не в этом дело. Знаешь, самое смешное… – Стас на мгновение задумался, тщательно подбирая слова: – Самое смешное, что они все чем-то очень похожи, как-то сливаются они все у меня в памяти. – Стас замолчал и снова задумался.

Мне захотелось ему помочь:

– Может, они все одного возраста?

– Нет. В смысле, я не помню. – Стас напряженно вглядывался в траву, силясь вспомнить свои ощущения. – Знаешь, мне показалось, что те, кто угрожал, сами чего-то боялись.

От неожиданности я даже онемела на мгновение, а потом резко повернулась к Стасу:

– Слушай, ведь мне тоже показалось, что этот, дребезжащий, сегодня, что он тебя боится, то есть он чего-то боится. А я подумала, что тебя… – Моя быстрая сумбурная речь нимало не смутила Стаса, и он понимающе кивнул.

– Нет, эти люди – не убийцы, слабые они какие-то, неуверенные, и фразы у них как заученные, и потом слишком много их на одного бомжа, – подвел итог Стас. – Но капитану мы все расскажем. – Он с легкой улыбкой посмотрел на меня: – Я как смогу опишу, кто ко мне обращался.

Понятно, эти слова были сказаны в качестве успокоительного.

Вечером, рассказывая за ужином последние новости, я кратко упомянула и о фотографиях. Без деталей и смакования.

Только оставшись наедине с мужем, я рассказала все. И про царапины на теле, и про подслушанный разговор, и про нашу беседу с Дрозденко.

Телефон мелодично зазвонил в тот момент, когда я уже почти закончила рассказ. Муж взял трубку и, послушав мгновение, протянул ее мне:

– Тебя. – На мой немой вопрос «кто?» пожал плечами – «не узнал».

– Слушаю, – я спокойно и удобно уселась в кресло, приготовившись к приятной болтовне, потому что «не узнает» муж обычно моих подружек.

– Слушай, – послышался в трубке насмешливый мужской голос, – и внимательно.

– Кто это? – Странное дело, но в первый момент я даже не испугалась, скорее удивилась.

– Ты, главное, не вникай, – не отвечая на вопрос, продолжил мужчина. А может, это он таким образом как раз и ответил?

– Простите?

– Не вникай ни во что. Не задумывайся сильно. Это может очень повредить. Тебе.

Резкие рубленые фразы, спокойная уверенная интонация – и ни малейшего смысла.

– Не вникай, – еще раз повторил незнакомец и положил трубку.

Я медленно подняла глаза. Муж, почувствовав неладное, остановился рядом.

– Мне сказали не задумываться, – почти легкомысленно проговорила я, и тут же меня снова бросило в жар: – Господи, это же про раскоп, вернее, не про раскоп, а про камень, вернее, не про камень, а про убийство…

И тут мне стало страшно. Я машинально закрыла руками рот и испуганно посмотрела на мужа. Он сел рядом и спросил:

– Что сказали? Подробно перескажи, что тебе сказали.

Меня начало трясти, но я сбивчиво попыталась пересказать разговор. Вернее, не разговор, разговором-то это даже назвать нельзя, а те несколько бессмысленных фраз, произнесенных уверенным тоном.

– Какая интонация была? – спросил муж. – Угрожали тебе или, может, наоборот, предостерегали, предупреждали?

Я судорожно пожала плечами. Мне было так страшно, что я даже говорить не могла. Но интонация все равно была уверенная.

– Он просто сказал: «Не вникай» – и уверен, что я так и сделаю.

– Так и сделаешь, – сказал муж, – передашь все твоему капитану, как его…

– Олег Георгиевич.

– Ну да, Олегу Георгиевичу, и перестанешь об этом думать. Тебе же не говорили никому ничего не рассказывать? Молчать не просили?

– Нет, сказали только не задумываться сильно.

Муж помолчал немного.

– А может, это твой Дрозденко звонил? – неожиданно спросил он вдруг. – Может, у него какая-то своя игра?

– Голос совсем не похож, – возразила я, – и потом, какая игра? Камень-то и так у него, и я на него, поверь, не претендую.

– Ну да, – согласился муж, – но ты ему все-таки расскажи о звонке и посмотри реакцию. Ведь он мог не сам звонить, а попросить кого-то… Посмотришь реакцию и забудешь про все это, – спохватившись, добавил он.

Я прижалась к его плечу и улыбнулась. Такой же, как и я, – увлекающаяся натура.

На следующий день Дрозденко появился уже только после обеда. Быстро кивнув Марине, он прямиком направился на мой участок.

– Привет, Ксанка, – улыбнулся он, – я был с утра у Олега Георгиевича.

– Ну и? – Я тут же отложила в сторону дневник, в который вносила запись. Мы отошли в сторону. – Ты рассказал ему?

– Рассказал, дал описание всех, кого помню, и даже отнес ему фотографии камня. Видишь, какой я молодец! – последняя фраза прозвучала с легкой издевкой, будто Станислав Владимирович подшучивал надо мной.

– Он заинтересовался?

– По-моему, да. Во всяком случае, фотографии взял и все записал.

– А мне вчера звонили, – совершенно без перехода сказала я.

– В смысле «звонили», – удивленно уставился на меня Стас. – Из милиции, что ли? Чего хотели?

Стас спросил совершенно естественным, спокойно-удивленным тоном. Я не заметила ни наигранности, ни чрезмерного любопытства.

– Нет, не из милиции, – вздохнула я. – Незнакомый мужчина настоятельно рекомендовал ни во что не вникать и ни о чем не задумываться.

Я внимательно следила за реакцией Дрозденко. Стас смотрел на меня немного недоуменно:

– О чем это не задумываться?

– Не знаю, – пожала я плечами, – мне кажется, об ассоциациях… Чтобы не сравнивала следы и царапины.

– А кому ты говорила про свои ассоциации? – задал неожиданный вопрос Стас. – С кем, кроме меня, обсуждала эту тему?

– С мужем вчера вечером, – несколько растерянно ответила я. – Больше ни с кем.

– Ну, насколько я понял, муж не мог тебе звонить с предупреждениями. И даже если бы хотел, то просто не успел бы, – с насмешкой спросил Стас. – Вспоминай, с кем еще?

– Ни с кем, – зло ответила я, – с тобой только. Может, это ты звонил? Я ведь тебя по телефону не слышала ни разу, а голоса по телефону сильно меняются. Или вообще, приказал кому-нибудь меня напугать…

Стас рассмеялся.

– Тебя напугаешь… Неуловимые мстители рядом с тобой просто отдыхают и нервно курят в уголке. Слушай, а если серьезно, ты можешь думать что угодно, но я-то точно знаю, что не звонил. Тогда кто?

Почему-то я ему поверила. Опять просто поверила. Вопреки всякой логике. Ну и пусть.

– Стас, а ты кому-нибудь рассказывал о нашем разговоре?

– Нет, – покачал он головой. – Только в ментовке сегодня утром. А звонили тебе вчера, ты говоришь.

– Вчера, – согласилась я.

– Значит, остается одно – нас подслушивали.

Стас сказал это совершенно спокойно, но мне снова стало страшно.

– Значит, этот кто-то здесь , – медленно проговорила я.

Стас кивнул. Мы помолчали какое-то время. Потом Стас взял меня за руку и, заглянув в глаза, тихо сказал:

– Будь осторожна, не обсуждай это ни с кем. А я постараюсь быть рядом.

Он ушел, а я вернулась на участок. Через несколько минут ко мне подошла Марина. Она осмотрела угольное пятно, которое я описывала, бросила несколько ничего не значащих фраз, типа «скоро уже конец рабочего дня» и «успеть бы закончить расчистку частокольной канавки», и вдруг спросила:

– Завтра первое сентября, между прочим, ты помнишь?

Честно говоря, голова у меня была занята совсем другими проблемами, хотя мои дети к школе уже были готовы, даже цветы бабушка с дедушкой с дачи привезли, поэтому я довольно равнодушно спросила:

– Первое? Помню, а что?

– С завтрашнего дня не будет студентов и школьников. – Марина оглянулась на моих рабочих: – У тебя сколько взрослых пар на участке?

Елки-палки, действительно же, начало учебного года – это не только мои дети в школу идут, но и все остальные тоже! И в школу, и в институт. Совсем из головы вылетело…

– У меня две пары только, правда, еще Максим с Сережкой собирались работать во второй половине дня, после занятий, но это проблемы не решает, – я посмотрела на Марину, – на других участках, похоже, тоже негусто с рабочими…

– Мы еще несколько дней назад дали объявление, что требуются землекопы, но пока желающих немного.

Какое-то время мы обсуждали сложившуюся ситуацию. Вообще-то такое бывает каждый год. Просто теперь понадобится несколько дней, чтобы набрать новых людей и приноровиться к новым условиям.

– Хорошее время – студенческие годы, – совершенно неожиданно поменяла тему Марина, – все время первого сентября мне хочется снова в институт, завидую студентам…

– Да ладно, – усмехнулась я, – опять экзамены, зачеты… Мне, например, до сих пор иногда снится, что нужно сдавать что-то, а я все перезабыла…

– А мы с Ларисой ведь вместе учились, на одном курсе и даже в одной группе, – задумчиво произнесла Марина.

– С какой Ларисой? – удивилась я. Что-то сегодня Маришка какая-то рассеянная, и переходы у нее в разговоре странные.

– С женой нашего заказчика – Дрозденко Станислава Владимировича, – немного насмешливо проговорила Марина. – Так что мы с ним знакомы еще со студенческих лет.

Вот это новость.

Марина начала рассказывать о том, как они вместе учились, как молодой лейтенант ухаживал за скромной и приятной во всех отношениях девушкой Ларисой, какие цветы дарил, как помогал конспекты им делать, как приносил в общагу разные вкусности. Какая Лариса всегда была тихоня, и как они ей завидовали – Стас такой красавчик, такой обаятельный и уверенный, к тому же военный. И так влюблен!

Я слушала. Сначала с удивлением и неподдельным интересом, но по мере продолжения рассказа у меня появилось странное чувство. Мне почему-то показалось, что все это Марина рассказывает мне не просто так. Мы с ней знакомы много лет, вместе работаем практически каждый сезон. У нас прекрасные отношения, но деловые. Только деловые. Когда нет раскопов, мы встречаемся редко – раз в месяц или даже раз в два месяца. Конечно, очень радуемся встрече. «Как дела?» – «Нормально, а у тебя?» – «Тоже все в порядке!» Несколько свежих анекдотов, несколько последних сплетен о знакомых, несколько дежурных фраз о планах на следующий сезон: «Готовься, в этом году заказов много, может, уже в апреле начнем» – и мы расстаемся до следующей случайной встречи. На раскопе разговоры в основном о раскопе, а в перерывах болтаем обо всем – те же анекдоты, сплетни и, как исключение, какие-нибудь глобальные изменения жизни – предстоящие экзамены у детей, или свадьба брата или сестры, или что-нибудь еще такого же масштаба. Что называется, ничего личного. Я, конечно, знала, как зовут Марининого мужа, но абсолютно не в курсе, как они познакомились, я помнила имена двух ее дочек, но в честь каких родственников они названы или выбор имен был случаен – я не знала. И вдруг такие подробности. Машинально я отметила про себя, что все это объясняет, почему Стас называет ее Маришкой и почему Маришка рассказывает ему подробности нашей жизни. Только это не объясняет, почему вдруг она рассказала все это мне .

А Марина тем временем продолжала рассказывать про Ларису. Какая она всегда была тихая и скромная, какая хорошая, верная и порядочная.

Я почувствовала, как во мне вдруг поднимается раздражение. Марина подозревает меня в желании закрутить роман с Дрозденко, что ли? Очень смешно. Самое ужасное в этой ситуации, что прямо мне ничего не говорит. Сказала бы она мне: «Ксения, не вздумай крутить с заказчиком, я с его женой дружу» – я бы ей так же прямо ответила, что, дескать, «я вообще не кручу романов, а уж в моей нынешней ситуации тем более не до романов, тут дела посерьезнее разворачиваются», и сразу стало бы проще.

К счастью, нас прервал мелодичный звонок моего мобильного телефона. На дисплее высветился незнакомый номер. На доли секунды я задумалась – отвечать или нет на звонок, но в конце концов нажала кнопку ответа.

– Алло!

– Ксения, привет! Это Ирина.

– О, Иринка! У тебя что, номер сменился? Я смотрю – номер незнакомый, – с облегчением воскликнула я.

– Ксюша, у меня неожиданные новости, – без перехода говорит Ирина, – я уезжаю и, соответственно, прошу тебя выйти на работу пораньше.

Ирина – моя давняя приятельница и будущая начальница. Это она предложила мне работу в центре по охране памятников, когда в музее стало просто невыносимо. Я ей благодарна и, конечно, приду, когда потребуется.

– Конечно, Иришка, когда нужно?

– Завтра.

Я замолчала. Завтра – это довольно неожиданно. Кроме того, Марину ведь тоже не хочется подводить…

– Ксюша, Маринка там рядом? – Ирина тоже из бывших археологов и, конечно, знает всех, – дай ей трубку, пожалуйста, я сама все объясню.

Я протянула телефон Марине:

– Это Ирина Бородина, хочет поговорить.

Пока они разговаривали, я пыталась осмыслить ситуацию. Они, конечно же, договорятся. Это почти на сто процентов. Тем более у нас и рабочих останется мало, работа все равно пойдет медленнее, так что отпустить меня отпустят. Не то чтобы совсем уж безболезненно, но без обид и катастрофы. Немного жалко оставлять недокопанный участок, тем более что идут такие прекрасные находки, но что делать…

Мысли мои заметались: что же теперь делать? Конечно, все это должно быть только к лучшему. В конце концов, подальше от камней, следов и трупов – не это ли лучший выход из сложившейся ситуации? Да и от Дрозденко Станислава Владимировича подальше, от сплетен и домыслов окружающих, а то если даже Марина позволяет себе подозревать… Немного страшновато выходить на новую работу, но ведь все равно начинать когда-то надо.

Я дождалась, когда закончится разговор Марины с Ирой. Конечно, они договорились, как я и предполагала. Марина протянула мне телефон и несколько театрально развела руками, дескать, что делать.

– Ксения, мы все уладили, – сказала Ирина. – Завтра ты можешь уже выходить на работу. Но Марина просто так тебя отпускать не хочет, просит по вечерам еще поработать, ты как?

– Посмотрим, я еще не знаю, чего конкретно она хочет, – я посмотрела на Марину. – Так завтра с утра, к девяти?

– К девяти. Короткий инструктаж, и с обеда ты остаешься одна…

– Что? – я в шоке. – Как с обеда одна? Ты шутишь, что ли?

– Нет, не шучу, приходи завтра, я тебе все объясню, – сказала Ирина ласково и даже почти заискивающе. – Ксюша, правда, так складываются обстоятельства. Пока, до завтра, – и она отключается.

Я молча посмотрела на Марину. Она сочувственно развела руками и вздохнула:

– Ксения, и я хочу тебя попросить…

– Давай, чего уж там, – я кивнула и подумала: «Как я буду выкручиваться?»

– Ты не могла бы вечером помочь в камералке? – спросила Марина несколько неуверенно. – Катеньку я бы поставила с обеда на твой участок, а ты после работы поразбирала бы лотки. Много находок уже не будет…

Марина еще какое-то время убеждала меня, что работы будет немного, что поработать мне нужно будет часа два всего, а что не успею, так можно на утро оставить, Катенька в первой половине дня будет разбирать находки, а только во второй будет на участке… Я слушала вполуха и думала о том, что надо позвонить домой и хотя бы ради приличия спросить совета или даже разрешения у мужа работать вечерами. Он, конечно, разрешит, он же понимает, что Марину я не могу подвести неожиданным уходом. А потом в нашей жизненной ситуации деньги лишними не бывают. Но позвонить и спросить я должна.

Конечно, муж был не против. Для порядка он немного поворчал, что совсем от дома отбилась. Но потом сказал, что раз ситуация такая – то нужно идти работать и там, и там. Расходы нам предстояли в этом году немалые, а заработать можно только летом, отдыхать же зимой будем.

Итак, завтра я должна была уйти с раскопа. Ничего не менялось от того, что я буду приходить сюда вечерами, чтобы разобрать находки. Вечером здесь не будет никого – ни землекопов с их вопросами, шутками, непонятками, ни археологов с их рассказами и гипотезами, выдвигаемыми прямо по ходу раскопа, ни рабочих со стройки, в любой удобный момент приходящих к нам, чтобы посмотреть, спросить… Вечером раскоп спит. Это, в общем-то, даже не раскоп, это просто яма и отдельные предметы, в этой яме найденные.

Что-то сжалось внутри меня от этой мысли. Жаль, действительно было жаль уходить. «Интересно, – подумала я, – должна я сказать Стасу, что ухожу и с завтрашнего дня меня не будет? Его же вечерами здесь тоже не бывает. Предупредить его, что больше мы не увидимся?»

Я не знала ответа на этот вопрос. Вроде как ничего я никому не должна, но наши дружеские отношения, сложившиеся сами собой в последнее время, вроде как и обязывали… Неожиданно я разозлилась. Да что это такое, спрашивается? Почему я вечно впутываюсь в какие-то непонятные отношения? Зачем мне друзья, перед которыми я должна оправдываться, отчитываться? Неужели мне Мишеля мало? Так теперь еще и перед Стасом отчитываться? Не буду. Ушла и ушла.

Приняв такое решение, я почувствовала себя предательницей, но менять его не собиралась. Мелькнула спасительно-жалкая мысль, что если Стас появится сам на раскопе до конца рабочего дня, то тут уж я, так и быть, предупрежу его, а если нет, то сам виноват. Вот так.

Стас до конца рабочего дня не появился. Передавая вечером участок Кате, объясняя ей свою методику ведения дневника, показывая проблемные квадраты и предупреждая ее об особенностях некоторых землекопов, я невольно все время поглядывала по сторонам, не видно ли Дрозденко. А когда мы с Мариной пошли к сторожу, чтобы предупредить его о том, что я вечерами буду приходить работать в камералку, я, не удержавшись, мимоходом спросила у него, будет ли сегодня еще Станислав Владимирович, на что получила категорический ответ, что точно нет, потому что он после пяти никогда здесь не бывает. Никогда.

Почему-то я почувствовала себя виноватой. И даже утешительная мысль о том, что если его нет, то что ж я могу поделать, ведь у меня нет его телефона, чтобы позвонить и предупредить, тут же сменилась ехидно-укоризненной: можешь спросить номер у Марины, у нее-то наверняка его телефон есть.

В общем, настроение было хуже некуда. Да еще и волнуешься, как завтра на новой работе… Когда ж проблемы-то закончатся? Впрочем, одной проблемой точно станет меньше. Камень. И следы на теле убитого бомжа. Можно, конечно, потом поинтересоваться, что и как, полюбопытствовать, так сказать, но бояться уже будет нечего. Теперь-то уж точно это меня касаться не будет.

Мне захотелось сразу пойти к камню, но я сдержалась. Как раз камень-то никуда не денется. К нему я могу приходить и вечерами. Даже лучше вечером-то, когда никого нет и никто не мешает просто посидеть и подумать о чем-нибудь. Я так живо и отчетливо представила, как я в одиночестве сижу около теплого валуна, как ветер легко перебирает мои волосы, а вокруг тишина, и только река едва слышно шепчет что-то, да листья на деревьях так же тихо отзываются ей в ответ… Я так это ясно представила, что мне даже показалось, что на миг все стихло вокруг.

Андрейка сидит у камня, чутко прислушиваясь к шорохам. Вокруг тишина, только река вздыхает, плескаясь о берег, и чуть слышно шелестят листья, разговаривая с ветром. Привычные, успокаивающие звуки вечернего леса. Андрейка знает каждый звук, каждый запах в своем лесу. Он даже сквозь сон может различать их. Но сейчас он не спит. Он ждет. Странные слухи поползли по городу. Вот уже который раз слышит Андрей, что завелись в лесу какие-то люди. Одеты в шкуры, хлеб не едят. Никого, правда, не трогают, если кого-то встретят в лесу, то сразу уходят, в разговоры не вступают, и куда уходят, никто не знает. Говорят, что по ночам они приходят именно сюда, на эту самую поляну, чтобы поклониться Медведю. Андрейка хочет посмотреть на них. Что делают они около камня медвежьего? Андрейка не собирается им мешать, он только посмотрит… Долго ждал Андрей около камня, но никто не пришел. Андрей будет приходить сюда каждую ночь, сначала он будет сидеть около камня, потом в стороне, потом он станет прятаться, чтобы не спугнуть странных людей. Он будет ждать долго и безрезультатно. Никто не придет к камню.

Застывшая на миг тишина тут же рассыпалась, вернув окружающему миру реальность в виде человеческих голосов, скрежета каких-то машин и еще какого-то привычного и потому неосознаваемого шума. Я даже немного потрясла головой, зажмурив глаза, чтобы стряхнуть с себя наваждение.

– Ксения Андреевна, я все учетные тетрадки буду оставлять на столе, – это Катюша теперь передает мне камералку, – и сверху буду писать записку, если будут какие особенности…

Я слушаю, кивая головой. Все понятно, ведь на камералке мне тоже приходилось уже работать, хоть и не так много, как начальником участка, но общее представление есть, ну а, в крайнем случае, всегда ведь и позвонить можно, если что. Сейчас я уже больше думаю о завтрашнем дне. Как там будет, на новой работе?

Ирина встретила меня радостно и возбужденно.

– Ксюша, прости меня, что так тебя сдернула, но ситуация просто фантастическая и совершенно неожиданная, – затараторила она, как только я пришла, – я сейчас тебе все объясню. Но сначала – вот твой стол…

Ирина весело показывает мне помещения, компьютеры, знакомит с бухгалтером, сообщая попутно, что сотрудников в отделе девять человек, но сейчас все в отпусках. «Только вот наш главный бухгалтер – Зинаида Геннадьевна осталась, и ты, – Ира чуть виновато улыбается, – но это ненадолго – всего на две недели».

Я кивнула.

– Ирин, ну ведь я ничего не знаю, как я буду решать вопросы?

– Я тебе сейчас все объясню и даже напишу список…

Ирина действительно берет лист бумаги.

– Смотри. Первое: должны принести подписанные договоры аренды по следующим адресам… – Она быстро пишет несколько адресов. – Эти договоры просто подшить вон в ту синюю папку. Там с нашей стороны все уже подписано, нужно проверить только, чтобы и со стороны арендатора были и подпись, и печать. Проверишь – и подшивай. Второе: археология. В городе сейчас три раскопа и два участка под наблюдением. Везде мы их как бы контролируем, но тебе ничего пока не надо делать. Только на раскопе по Георгиевской улице закончили один участок, там, кстати, Мишель копает. – Ира лукаво поглядывает на меня, я привычно качаю головой – все подкалывают время от времени. – Так он должен принести на подпись акт приема работ, промежуточный, его просто подпишешь, там все в порядке, я смотрела. Третье. Могут свалиться подрядчики с проектами. Там тяни резину, если что-то непонятно будет, но в принципе не должны. Все проекты уже подписаны, остался только Спасский монастырь, но матушка Иоанна предупреждала, что раньше середины сентября она не появится, а к этому времени и я уже вернусь. Но в принципе, даже если она и раньше приедет, то там нам нужно подписать только дефектную ведомость по восстановительным работам, а матушка сама все знает лучше, так что можно и подписать в крайнем случае. Четвертое. Будут приходить с заявлениями на заключение охранных обязательств…

Постепенно у меня начала голова идти кругом. Папки, договоры, файлы, бланки, телефоны… А Ирина уже писала на следующем листе:

– Восьмое. Акты технического состояния памятников. Образцы и акты за этот год есть в электронном виде, в твоем компьютере, в папке «Мои документы» папка «Акты тех. сост.». Это для того, что если вдруг кому-то нужны будут копии уже составленных актов – распечатаешь, подпишешь и отдашь, а если новые акты нужны будут, то скажешь, что только через две недели.

Когда мы, наконец, сели пить чай, в голове была полная каша. И от этого мне почему-то было весело. Я вдруг подумала, что если выдержу эти две недели, то все у меня на этой работе будет хорошо, а уж если не выдержу, то еще успею назад в музей вернуться, так как числюсь там в очередном отпуске.

– Ира, а ты-то в такой спешке куда срываешься? – задаю я, наконец, интересующий меня вопрос. – Чего стряслось-то?

– Просто фантастика, – Ира даже качает головой, как будто сама не верит в то, что говорит, – мой бывший вдруг купил нам с Митей путевки в Турцию. Мало того, что полностью все нам оплачивает, еще и обновки Митьке купил…

Ирина с мужем развелась довольно давно. И хотя он исправно платит алименты на сына, дополнительной помощи от него почти нет – зарабатывает он немного. Да и видит Митя отца всего раза два в год, потому что живет тот не в нашем городе. Поэтому две путевки в Турцию – это действительно что-то из ряда вон…

– А документы? Загранпаспорта? – спрашиваю я.

– За неделю все оформили. Я до последнего не верила, что это все реально, поэтому тебе и не звонила. – Ирина чуть виновато улыбается. – Но ты ведь не сердишься?

– Нет, конечно, – совершенно искренне говорю я, – я за вас очень рада! Такая удача. Просто подарок судьбы…

– Митя, конечно, пропустит школу, – смеется Ира, – но когда еще такая возможность будет. Да и рад он такому стечению обстоятельств безмерно – каникулы на две недели продлить! Шутка ли!

– Начало учебного года – не страшно, – соглашаюсь я. – Митя парнишка умный, нагонит быстро, тем более в начале одно повторение всегда идет. А твой бывший разбогател, значит?

– Наверное, – пожимает плечами Ирина, – он уже полгода как в Питер перебрался, а там заработки побольше.

– Так и хорошо, – смеюсь я, – глядишь, и вам полегче будет…

После обеда Ирина, распрощавшись («ну, счастливо тебе, звони мне на мобильный, если что, не стесняйся, деньги на телефон мне мой тоже положил») и проверив еще раз составленный для меня список («вроде ничего не забыла, опять же звони, если что»), уходит.

– Пойдемте чайку еще попьем, Ксения Андреевна, – говорит Зинаида Геннадьевна, – вдвоем мы с вами остались…

Конец дня прошел спокойно. Я порасспрашивала о работе, проверила еще раз папки, сделала для себя еще несколько заметок, чтобы можно было потом вспомнить, что говорила Ирина, и, закончив таким образом первый день, отправилась на раскоп.

Стройка встретила меня непривычной тишиной. Сторож, выглянувший из своего вагончика, кивнул, узнавая, и снова скрылся. Пустая камералка показалась холодной и неуютной, несмотря на то что все было прибрано, лотки аккуратно стояли около входа, а тетради стопочкой лежали на столе. Два часа разбирала я находки, записывала в таблицы и даже помыла керамику, но никто так и не появился. Сказать, что я ждала кого-то конкретно – нет, но когда никто так и не пришел, я почему-то подумала, что это довольно грустно.

Я пошла к камню. Теплая поверхность показалась живой и ласковой. Я легко и осторожно провела пальцами по медвежьему следу и уже почти привычно прижалась к нему щекой. Пусть никого нет, пусть… Расскажи мне что-нибудь, медвежий камень, у тебя ведь тоже бывали трудные дни…

– Жертвы на нем приносят, жертвы духу медведя! – резкий голос раздается откуда-то сбоку.

Андрейка живо обернулся, но, кто конкретно произнес злые слова, не понял: все что-то говорят, но голоса сливаются в общий невнятный шум. Андрейка проходил мимо, но, услышав слова про камень, остановился и подошел ближе к кучке людей, стоявших посреди улицы, увидел среди них отца и протиснулся к нему. Из обрывков отдельных фраз он понял, что снова обсуждают странных людей, живущих в лесу.

– Нет там никого, – попытался сказать Андрейка, – никто не приходит по ночам к камню, – но никто его не услышал.

– Уничтожить камень нужно! Отвадим тогда и пришлых… – раздался резкий голос в толпе.

Андрейка присмотрелся, но за спинами не увидел говорящего.

– Нет в лесу никого, – повысил голос мальчишка, – я каждую ночь у камня дежурю, ни разу не приходил никто!

На мгновение устанавливается тишина.

– Безбожника ростишь, Олеша, – вкрадчиво прошептал тот же голос. Но шепот этот слышен всем. – В храм ходить нужно, а он к камню бегает!

Олешка нахмурил косматые брови и твердо положил руку на плечо сына:

– Он ходит в храм, как положено православному. А что лес любит и знает, что не боится ничего – так это только хорошо. Воин растет, охотник, защитник.

Дома отец предупредил:

– Осторожнее, Андрейка, не всегда можно говорить все. И осторожнее в лесу. Может, пока и не стоит тебе ночевать у камня?

– Я буду осторожен, – Андрейка был благодарен отцу, что тот не запрещал, а лишь советовал ему, – я не буду спать.

В ответ отец молча покивал головой.

Не знал Андрейка, что в эту ночь ему действительно не придется спать. Когда сгустились сумерки и солнце скрылось за дальними холмами, оставив лишь слабую угасающую полоску на краю неба, Андрейка, прихватив из дома кусок хлеба, пошел в лес. Он шел, настороженно вглядываясь в темнеющие заросли и чутко вслушиваясь в лесные звуки. Он ничего не боялся, ничего не искал, эта чуткость была привычкой, а внимательность и осторожность – необходимостью для выживания в лесу. Все было привычно для Андрейки в этом лесу: и узкая тропинка, то петляющая между густых зарослей орешника, то стремительно и ровно перерезающая полянку, и старые деревья, укрывающие своими ветвями молодую поросль, и ручеек, весело и игриво бегущий под толстыми поваленными бревнами и бойко прыгающий по небольшим камушкам. Привычно отмечал мальчишка следы косуль, перескочивших песчаный овраг, ствол, ободранный толстой шкурой лося, чесавшего спину, примятую траву кабаньего лежбища. Андрейка шел легкими, неслышными шагами охотника, перепрыгивая ямки, легко наклоняясь под густыми ветками. Все было привычно, все хорошо, все правильно. Скоро уже должен был показаться медвежий камень…

Андрей резко остановился на краю знакомой поляны. Как будто темной пеленой полоснула по глазам открывшаяся ему картина. Медвежий камень залит чем-то темным. Андрейка еще не подошел к нему, он еще не дотронулся до темно-красной жидкости, стекающей по камню и уходящей в землю, но уже понял, что это кровь. Подойдя ближе, он потянул носом воздух, наклонился к камню, опустился на землю и внимательно посмотрел все вокруг. Потом выпрямился и стер рукавом набежавшую непрошеную слезу. Постоял немного, всем телом ощущая жар, идущий от камня. Потом стянул с себя рубаху и направился к ручью. Он будет мочить рубаху в воде и смывать кровь с раскаленного камня. Он будет работать всю ночь. Он устанет, но будет продолжать мыть медвежий камень.

Последующие дни мало отличались от первого. На новой работе оказалось довольно много дел. Действительно приходило много людей – нужны были и акты, и договоры, потом вдруг выяснилось, что ко всем уже подписанным проектам необходимы исторические справки, а это ни много ни мало шестнадцать памятников! Хорошо, что я работала в музее и вообще историк, – знала и где материал взять, и как его подать, так что справки составила. Мишель заходил несколько раз: один раз принес акты по законченному участку на подпись, потом пришел совершенно без дела, рассказал, какие новости на раскопе и в музее, решив, видимо, что это мне интересно. Конечно-конечно, и поесть принес. В общем, скучать не приходилось, и день пролетал незаметно. А после работы я шла на пустой раскоп. Разбирала лотки, все прибирала и шла к камню, чтобы хотя бы минуту постоять у теплого валуна. А назавтра опять люди, звонки, бумаги… И так почти всю неделю. Выходные пролетели незаметно, мы с детьми съездили в лес, набрали грибов – весь вечер их чистили, а в воскресенье – домашние дела, уроки и что-то совсем неинтересное по телевизору. Понедельник начался тоже обычно – звонки, бумаги на работе, лотки и тетрадки на раскопе. Однообразно и спокойно.

Я сидела в камералке и записывала статистические данные в таблицу. Вдруг прямо под моим окном раздался глухой голос:

– Ну, что нового?

Человек спрашивал спокойно, даже лениво, как будто говорил с приятелем.

В ответ кто-то пробурчал довольно неразборчиво:

– Ничего.

– Я плачу тебе, чтобы хоть что-то происходило. – Интонация говорившего не поменялась нисколько, ни тон, ни манера его речи, но в этом спокойном ленивом голосе вдруг так явно почувствовалась угроза, что я замерла.

Я испугалась. Так испугалась, что боялась не то что пошевелиться, но даже скрипнуть карандашом или перелистнуть тетрадь, да что там тетрадь – я вздохнуть боялась. И при этом мне так хотелось посмотреть, кто это разговаривает, что я с трудом сдерживалась, чтобы не подойти к окну и не выглянуть. Послышался скрип шагов. Это мужчины отошли чуть дальше от моего окна, и от этого стало хуже слышно, о чем они говорят. Можно было перевести дух. Шальная мысль пришла неожиданно: конечно, раз мне их почти не слышно, следовательно, и они меня не слышат, а значит, можно осторожно встать и, пройдя несколько шагов по коридору, выглянуть в соседнее окно. Слава богу, дверей-то у нас нет и рам нет – скрипеть не будут! Главное – под ноги смотреть, чтобы на стекло или деревяху какую не наступить.

Я понимала, что веду себя совершенно неразумно, но поделать ничего не могла. Любопытство пересилило страх.

Осторожно соскользнув с лавки, длинной, тяжелой, большой и потому совершенно неподвижной и, соответственно, бесшумной, я затаив дыхание начала двигаться по коридору. Уже через несколько шагов я могла довольно отчетливо разобрать слова:

– …А несчастный случай и подстроить можно. Научить?

Я невольно сглотнула сухой ком в горле и облизала губы. Страшно. Где-то между лопатками побежала холодная струйка пота. Но теперь я уж точно должна была посмотреть на говорившего. Его собеседник, и до этого-то отвечавший довольно невнятно, замолчал, может быть, тоже испугавшись. Неожиданно по улице, что шла вдоль нашей стройки, с ревом и скрежетом пронеслись несколько мотоциклистов, тут же оглушительно залаяли собаки. Я воспользовалась этим шумом и сделала еще несколько быстрых шагов вперед по коридору, затем свернула в соседнюю комнату и бросилась к окну, из которого были видны силуэты разговаривавших мужчин. И в этот же момент меня схватили. Крепкая мужская рука, молниеносно скользнув по груди, обхватила мои плечи и прижала руки так, что я не могла пошевелиться. Ладонь сильно зажала мне рот. Я просто онемела. Мужские руки, не ослабляя хватку, резко развернули меня, и я подняла глаза. Передо мной стоял Стас. Увидев, что я узнала его, он разжал руки. Ноги мои предательски подкосились, но, ухватившись одной рукой за плечо Стаса, другой я несколько раз сильно, хоть и бесшумно ударила его в грудь. Он покачал головой, дескать, согласен, виноват, и, осторожно обняв меня за плечи, прижал к себе, показав жестом, что надо молчать и слушать.

– …а потом объяснить, как такое могло произойти.

Я пропустила начало фразы и толком понять не могла, о чем идет речь, но этот голос, хоть и показался мне не таким угрожающим, как несколько минут назад, все равно не предвещал ничего хорошего.

– Подстава получается, – пробурчал второй невнятно, как будто опасаясь чего-то. – При чем тогда камень-то?

– Да ты никак сомневаешься? – О боже, опять. Опять эта ледяная угроза, от которой по всему телу бегут мурашки… Недолгое молчание – и снова спокойный ленивый тон: – Кстати, а эта, из археологов, еще здесь?

Час от часу не легче. Я вздрогнула и подняла глаза на Стаса. Несмотря на то что на улице было еще относительно светло, в помещении царил полумрак. Поэтому разглядеть реакцию Стаса мне не удалось, но мне показалось, что он лишь слегка повел плечами.

– Да, здесь, но не беспокойся, она на той стороне, у входа черепки моет, нас не видит и не слышит.

– Интересная баба, яркая, – ленивый голос еще больше растягивает слова и как будто даже усмехается, – в глазах что-то этакое у нее, бесовское.

– Даже не думай, – пробурчал собеседник, теперь уж как-то раздраженно. – Тебе что, неприятности нужны?

Было слышно, как первый в ответ хмыкнул, а в голосе говорившего появились тревожные нотки:

– Серьезно тебе говорю, не думай даже. На нее сам хозяин глаз положил.

Я, конечно, головы не повернула. А что вы думаете? Выдержка у меня что надо. И вообще, тут о другом надо подумать, вдруг решат они, что нужно вообще-то проверить, сижу ли я на лавочке, мою ли черепки и… Но решить, что в таком случае нужно делать, я не успела. Я почувствовала, как дрогнула рука Стаса на моем плече, как сжались его пальцы и твердые губы коснулись моего виска. Удивленно вскинув голову, я успела лишь заметить лихорадочный блеск в его глазах, и в то же мгновение его губы нежно, но уверенно прильнули к моим.

Почему я не остановила его, почему не вырвалась, почему не прервала этот сумасшедший, запретный, упоительный поцелуй? Мне хочется думать, что я знала, что любое сопротивление произведет шум, а шуметь было нельзя, ни в коем случае нельзя. Но… в общем, единственное, на что у меня хватило сил и здравого смысла, – это упереться ладонями в его грудь, чтобы хоть как-то контролировать ситуацию. Это нас и спасло. Потому что через минуту самым краешком сознания я уловила опасность, исходящую от слов, произнесенных невнятным раздраженным голосом:

– Пойду посмотрю, что она там делает…

И ленивый ответ:

– Ну-ну, иди, смотри только, чтобы она не заметила, что ты ее контролируешь…

Выскользнув из объятий Стаса, я метнулась к выходу. Да, человеческие возможности безграничны! Я проскочила по коридору бесшумно, словно тень, не задела никакого угла, не наступила ни на одну железку. Вылетев на улицу, я села на скамейку, натянула резиновые перчатки и начала мыть керамику. Я плохо соображала, что делаю. В висках стучало, руки немного подрагивали, и сосредоточиться я не могла. Если бы кто-нибудь в этот момент подошел ко мне, он бы сразу понял – что-то не так. Но никто не подошел. Усилием воли я в течение минут пятнадцати сосредоточенно смотрела только на керамику, не оглядываясь по сторонам, хотя и чутко прислушивалась к каждому шороху. Постепенно я успокоилась, но еще какое-то время продолжала сидеть над ведром с водой, не разгибаясь. Я пыталась заставить себя проанализировать, чьи голоса я слышала, потому что один, тот, что бурчал невнятно, показался мне смутно знакомым, и вообще, нужно было вспомнить, о чем они говорили. И я честно пыталась подумать именно об этом, но вопреки моим намерениям мысли возвращались к Стасу. Зачем он поцеловал меня? Просто опасность, адреналин взыграл или слова незнакомца задели? Наверное, все вместе. Но какой фантастический это был поцелуй…

Я чуть прикрыла глаза, вспоминая. И от этого у меня снова начинало прерываться дыхание, и сердце гулко забилось в груди. Даже голова закружилась так, что я замерла, опустив руки. Какой поцелуй…

Успокойся, тебе не пятнадцать лет, или что, у тебя тоже – адреналин? Хватит уже.

Наконец я довольно демонстративно разогнула спину и потянулась, показывая, как затекло мое тело от долгого сидения, и попутно огляделась. Никого. Я поднялась со скамейки, стягивая перчатки. В это время из своего вагончика показался заспанный сторож, взглянул на меня равнодушно и сел покурить на крылечке. Я вынесла ведро с грязной водой, сложила пустые лотки, убрала щетки. Никого. Я вернулась в камералку, чтобы сложить тетради и собрать свои вещи. Осторожно осмотревшись, быстро заглянула в соседнюю комнату. Никого. Куда подевался Стас, я так и не поняла. И дома ничего не рассказала. Почему? Не знаю.

Даже утром следующего дня я все еще не могла прийти в себя. Мысли постоянно возвращались к вчерашним событиям. К Стасу. Что делал он в сарае? Как давно стоял там? Каждый ли вечер приходил и узнал ли говоривших под окном? И главный вопрос – зачем он поцеловал меня? Нет, главный другой – что теперь делать? И еще – придет ли он, будет ли разыскивать меня?

Я пыталась настроить себя на более реалистичный лад – зачем ему тебя разыскивать? Один поцелуй ничего не значит, если бы хотел, он разыскал бы меня давно. Чего проще – спросить у Марины мой номер телефона. Нет, здесь, в общем-то, все понятно: адреналин, обстановка возбуждающая, подходящий случай еще раз доказать, кто в доме хозяин, и все такое, да, с этим все понятно, а вот о чем разговаривали те двое? Голос второго, который бурчал невнятно, и правда какой-то знакомый. А вот первый, лениво растягивающий слова – этот голос я не слышала никогда. А он меня, выходит, знает? Раз сказал, что в глазах у меня чертики. Да, информации у меня маловато, надо было слушать дальше, что они говорили, а не целоваться со Стасом.

Мишель пришел как раз в тот момент, когда я отвечала на звонок матушки Иоанны из Спасского монастыря. Она позвонила, прервав мои очередные тщетные попытки не думать о поцелуе Стаса.

– Ириночка? – голос у матери Иоанны сильный, звучный, с едва уловимым украинским акцентом. – Это из Спасского монастыря…

– Здравствуйте, матушка Иоанна. – Я почему-то сразу поняла, что это именно она. – А Ирины нет, она в отпуске.

– Понятно, так это, наверное, Ксения? – Мне стало приятно, что она меня знает.

– Да, матушка, это я. Ирина предупреждала, что мы должны подписать вам дефектную ведомость… – Я тороплюсь показать, что мы не забыли про нее, чтобы тоже сделать что-то приятное.

– Спаси вас Господь, – благодарит она, – Ксения, я приеду, скорее всего, на следующей неделе.

– Хорошо, я буду ждать.

В этот момент и зашел Мишель. Я улыбнулась и помахала ему рукой, дескать, проходи, присаживайся, я сейчас. В этот момент в разговоре с матушкой возникла непроизвольная пауза, и я, подумав, что прервалась связь, осторожно сказала в трубку:

– Алло?

– Все будет хорошо, Ксения, – ласково прозвучал украинский говорок матушки. – До свидания. Спаси Господь.

– До свидания, – немного растерянно ответила я и положила трубку.

Солнечный луч привычно разбудил мальчишку, без сил свалившегося около чистого камня. Андрейка поспал совсем немного, но, почувствовав солнце на своей щеке, открыл глаза, повел занемевшими плечами, чуть потягиваясь, и вскочил на ноги. Сильными, резкими движениями растер озябшее тело, стряхнул со штанов приставшие травинки, внимательно посмотрел на камень, ласково провел рукой по глубоким царапинам медвежьего следа и пошел домой. Когда уставший Андрейка, держа в руках мокрую грязную рубаху, поднялся на крыльцо, отец понял все без слов. Но Андрей, сев за стол и придвинув предложенную ему кружку молока и кусок теплого хлеба, все равно начал рассказ. Только закончить его он в этот день не успел. Потому что вдруг истошно заголосила на улице соседка, захрипел надрывно колокол, и сотни голосов слились в один голос беды: «Пожар!»

В тот жуткий день выгорело две улицы. Начавшись с выпавшей из печи головешки, незамеченной, неприбранной, заклятой, огонь мгновенно почуял свободу и рванулся вверх – по половикам и стенам на крышу, на открытый воздух, а там разгулялся на свежем ветерке, разошелся, треща и разбрасывая вокруг искры, щепки, и перекинулся на соседние избы. Охватывая сухое дерево срубов со всех сторон резко и сразу, не давая возможности ни вырваться из его объятий, ни уклониться от них, он летел быстро и яростно, сея страх, отчаяние и боль. Всем миром встали на пути разгулявшегося пламени. И тут уж никто не разбирал, чей дом, чья живность. Вода, песок, багры, крики, плач, вой – все смешалось.

В один из моментов увидел Андрейка священника и подивился: старик в одном исподнем, без длинной рясы, засучив рукава, тащил тяжелые ведра с водой. Его волосы спутались, на щеках и почему-то на носу виднелись следы копоти и сажи, а борода висела спутанными клочьями. Светлая рубаха была порвана, но старик не обращал на это внимания. Он нес воду. Только иногда он останавливался, чтобы перевести дыхание, и приговаривал как будто только для себя: «Грехи наши тяжкие. Ох, грехи наши. Веры мало, смирения нет, наказание нам за грехи наши» – и снова тащил воду, бесстрашно подходя к самому пламени.

Мишель молча смотрит на меня.

– Как жизнь, Мишель? – я пытаюсь говорить легко и шутливо. – Что нового в большом мире?

– Что с вами, Ксения Андреевна? – Мишель, как всегда, спрашивает чуть насмешливо. – Вы как будто не в себе?

– Что, сильно заметно? – я говорю совсем не жалобно, а скорее спокойно, как будто подыгрывая ему.

– Нет, со стороны и не скажешь, – Мишель смотрит мне прямо в глаза, – это я сердцем чувствую.

– Вот только про любовь не надо, – привычно отшучиваюсь я. – А то, знаешь ли, женщины такие фантазерки, из одного слова целую повесть выдумают.

Или из одного мимолетного поцелуя неземную любовь придумают – этого я, понятное дело, не сказала. Но подумала.

– Будет вам, Ксения Андреевна, – Мишель насмешливо и укоризненно покачал головой, – кто тут про любовь говорит? Я – только про сердце.

Мы смеемся.

– Что у вас случилось-то, а, Ксения Андреевна? – Вот в этом весь Мишель: пока не получит ответ на свой вопрос, не отстанет. Можно его отвлекать, отшучиваться, переводить разговор на другое… все бесполезно. Если спросил – будь добра ответить.

– Да ничего, Мишель, ничего не случилось, просто устаю немного и потому сплю плохо: и здесь работы прилично, да и незнакомое все, а вечером на раскоп надо. Устаю.

Я кривлю душой, и мне это неприятно. Вообще-то я Мишелю не вру никогда. Если я не хочу ему говорить правду – ну мало ли что личное бывает! – то говорю прямо: тебя, мол, это не касается, отстань. Он не обижается, у нас такие отношения. Почему я сейчас так не сказала?

– Не хотите говорить – не надо, – тут же обиженно реагирует Мишель, – но что-то я вас раньше на вранье не ловил, Ксения Андреевна. А я, может, помочь могу…

– Не можешь, Мишель, – я не отрицаю, что говорила неправду, и именно поэтому вижу, как у Мишеля добреют глаза, – может быть, потом, позже…

Мишель кивает, дескать, ладно, проехали.

– Кстати, о раскопе, – бодро переводит он разговор на другую, как ему показалось, тему. – Вы слышали? У Дрозденко опять неприятности – грузовик сторожа задавил. Насмерть. Вот не везет человеку…

Что произошло со мной в ту секунду – я не знаю. Как я не умерла от разрыва сердца? Я не вскочила, не вскрикнула, не упала в обморок. Только что-то холодное-холодное разлилось в груди и тоненько загудело в ушах. И еще комната как-то странно качнулась из стороны в сторону.

– Ксения Андреевна, – Мишель неожиданно подходит ко мне и берет меня за руки. Он не выглядит ни насмешливым, ни ироничным, лишь внимательным и, пожалуй, встревоженным. – Ксения Андреевна, это несчастный случай.

– Несчастный случай и подстроить можно, – непроизвольно цитирую я вчерашний подслушанный разговор. Комната снова приобрела свои обычные очертания, а холод в груди сменился гулкими ударами сердца. – Мишель, я должна туда пойти.

Я гляжу на часы – около двенадцати.

– Зинаида Геннадьевна, – я поднимаюсь и иду в комнату бухгалтерии, – я должна уйти пораньше на обед…

Видимо, у меня все-таки что-то было написано на лице, хоть я и старалась говорить спокойно, потому что Зинаида Геннадьевна ничего не стала спрашивать, а только поспешно и с сочувствием сказала:

– Конечно-конечно, Ксения Андреевна, можете даже задержаться, сегодня вообще неприемный день, так что посетителей не должно быть.

– Спасибо, возможно, что и задержусь, – немного рассеянно говорю я и, быстро накинув куртку, иду на раскоп. Мишель пошел со мной.

– Вы можете объяснить, что происходит, Ксения Андреевна? – довольно серьезно, непривычно серьезно спрашивает он меня по дороге.

– Нет, Мишель, – честно и спокойно говорю я, – пока нет. Потом.

– Угу, – неопределенно мычит он в ответ и добавляет своим насмешливым тоном: – Только осторожнее, сердце мне не разбейте.

И я невольно улыбаюсь. Друг.

На строительной площадке непривычно тихо. Никто не стучит, не пилит, не кричит. Несколько человек рабочих толпятся около дома, молча курят и смотрят в землю. На раскопе тоже тихо. Землекопов нет, в яме лишь Лешка-чертежник сосредоточенно что-то измеряет рулеткой. Марины не видно.

– Леша, привет. – Я подхожу к краю раскопа, но вниз не спускаюсь. – Где Марина?

– Здравствуйте, Ксения Андреевна, – чертежник улыбается приветливо, но грустно, – а Марина Николаевна на базу пошла. Все равно сегодня больше копать не будем.

– Да-да, понятно, – я оглядываюсь, отыскивая взглядом Мишеля. Оказывается, он около камералки. Сидит на корточках перед заплаканной Катенькой и, взяв ее за руку, что-то тихо говорит. Хорошо, что он занят, потому что я должна найти Стаса.

– Леш, – обращаюсь я снова к чертежнику, – ты не знаешь, Дрозденко здесь?

В ответ он лишь неопределенно пожимает плечами. Рабочие, стоявшие у дома, ответили тоже довольно неопределенно «где-то здесь был». Я иду к камню, почему-то мне кажется, что Стас там. Но я ошибаюсь, у камня никого нет, и я снова возвращаюсь на площадку. Елки-палки, где же ты, Командир?

Я еще раз оглядываюсь и, наконец, вижу Стаса. Он стоит в окружении нескольких мужчин. Кажется, там начальник стройки и еще какие-то, тоже знакомые, лица. Все они деловые и сосредоточенные, и как-то сразу становится понятно, что обсуждают они свои строительные проблемы, и ничуть они не испуганы, может, лишь чуточку подавлены и чересчур серьезны. За время раскопа я не раз наблюдала, как решаются у них разные строительные проблемы: обычно очень громко, лишь с деликатным приглушением нецензурных выражений – это если недалеко от раскопа. И чаще всего бойко и весело, даже если ругаются. А сейчас они разговаривали негромко. Они разговаривали, размахивая руками, но не очень оживленно, а так, просто изредка указывая на что-то. В общем, люди были заняты делом. Мне отчего-то стало не по себе. А я-то чего пришла? Чего ради я прибежала сюда? Кто меня звал? Ну, дорогая, признавайся – нашла повод увидеть Стаса? Да что же это такое, в конце-то концов?! Ты ведь хотела быть подальше от тайн, намеков и прочей ерунды. Ты вообще должна быть в стороне от всего этого, и даже когда работаешь в камералке, должна не тихо, как мышка, сидеть, а шуршать, вздыхать и кашлять, чтобы ни у кого не оставалось сомнений, что здесь рядом сидит человек, не слепой, не глухой и вполне даже вменяемый. А ты что делаешь? Мало того, что подслушиваешь чужие разговоры, так еще и выводы какие-то делаешь и теперь вот примчалась как сумасшедшая на стройку. Зачем? Что тебе здесь нужно? Кто тебя звал? Я чувствую, как щеки мои наливаются краской, сердце начинает проваливаться куда-то, и на глазах появляется предательская слеза. Да, подруга, что-то с твоими нервами: чуть что – сразу в слезы. Сжав зубы и сощурив глаза – чтобы не разреветься прямо здесь, – быстрым шагом я иду к воротам. Мишель простит, что я ушла, ничего ему не сказав. Может, позлится немного, но простит. До спасительного выхода на улицу осталось уже несколько шагов. Только бы никто не окликнул, только бы никто… А там еще несколько шагов по дороге, и справа малоприметная тропинка, ведущая к реке. Вниз по ней еще чуть-чуть – и ты в довольно уединенном месте. Здесь, правда, нет скамеечек и довольно сыро – берег низкий и чуть заболоченный, – но именно поэтому здесь обычно никого и не бывает. А это как раз то, что мне сейчас нужно.

Я оглядываюсь. Теперь можно присесть на какую-нибудь деревяшку или камешек, коих по берегу валяется тьма-тьмущая. Присесть и поплакать от отчаяния и беспомощности. Вот ведь какая беда – даже пожаловаться некому. Ни подружки рядом нет, ни мужу не скажешь, потому что, во-первых, не спрашивал он у меня ничего: как, мол, ты там? Поговорила со своим Дрозденко? И вообще, как дела ваши продвигаются – со следами-то? Ничего не спрашивал, как будто и не было разговора.

Я чувствую, как во мне с новой силой поднимается обида. Никому ничего не интересно про меня. И Дрозденко тоже хорош. Мог бы мне сообщить о несчастном случае – ведь вместе же подслушивали. Мог сообщить. Но не счел нужным. Да и то подумать – кто я ему? Пока на раскопе была – так вроде можно и пообщаться, а ушла так ушла – сама виновата. А он найдет с кем разговоры разговаривать.

Я вздохнула и, достав зеркальце, посмотрела на свое лицо. Глаза, конечно, красные от слез, но тушь, слава богу, не растеклась. Можно возвращаться на работу. Я пригладила щеткой растрепанные волосы и еще раз посмотрелась в зеркало – ничего, нормально.

По той же тропинке я вышла обратно на улицу и в полном одиночестве дошла до работы. Собственно, обед еще даже не начинался. Зинаида Геннадьевна, завидев меня, спросила участливо:

– Все успели? – А услышав мое «да, спасибо, все нормально», сказала: – Тогда я тоже пойду на обед.

– Конечно. Можете тоже немного погулять, раз уж день неприемный, – улыбнулась я через силу. – На улице очень хорошо. А я все равно здесь буду.

Мне очень хотелось побыть одной. Хотелось молча посидеть, тупо погонять какого-нибудь «сапера» на компьютере или просто посмотреть в окно. В общем, попереживать. Первый телефонный звонок раздался, когда еще даже Зинаида Геннадьевна не ушла.

– Привет, Ксения, как дела на новом месте? – Это Таня. Странно, но она не звонила и не появлялась с тех пор, как мы поговорили с ней на раскопе, и я уже начала думать, что, наверное, она больше звонить и не будет.

– Привет, – я ответила приветливо, но без энтузиазма. Мне хотелось побыть одной. Одной! – У меня нормально все. А у тебя как?

Задавая этот вопрос, я приготовилась услышать очередную порцию упреков и жалоб, но Татьяна говорить не захотела.

– Все так же, – коротко сказала она и продолжила без перехода: – У вас там мест свободных нет? В смысле работы? Может, замолвишь за меня словечко? Хоть на какую-нибудь ставку?

– Танюша, я сама здесь без году неделя, откуда я могу знать? – Я оправдывалась и чувствовала себя ужасно неловко. – Да и начальства сейчас нет, Ирина же в отпуске…

– Я знаю, – довольно раздраженно, как, впрочем, всегда в последнее время, ответила подруга. – Ну вот приедет, и поговори с ней.

– Ты сама бы поговорила, – советую я довольно жалобно, – ты же ее так же хорошо знаешь…

– Но ты знаешь ее лучше. Тебя-то она сама позвала.

– Сама, – вынуждена была согласиться я.

– Ну вот видишь, – как будто упрекая меня или уличая в чем-то постыдном, сказала Таня. – Тебя позвали, а я, значит, должна напрашиваться?

Этот бессмысленный и неприятный разговор длится еще какое-то время. Я устало и невнятно оправдываюсь, она нервно и резко просит. Наконец она кладет трубку. Как мне хочется побыть одной! Но телефон звонит снова.

– Ксюша, привет! Это муж. – От звука его голоса у меня что-то внутри обрывается. – Как ты? У тебя все в порядке?

– Почему ты спрашиваешь? – осторожно, чтобы не разреветься, произношу я.

– Не знаю. – Я слышу, как он слегка вздыхает, и представляю, как легкая смущенная улыбка проскальзывает по его губам: он всегда так улыбается, когда не может объяснить свои эмоции. – Не знаю, мне показалось, что ты грустная. У тебя было очень грустное «алло», – поясняет он.

И тут я уже больше не выдерживаю, я начинаю говорить, говорить быстро и многословно:

– Ты представляешь, ужас какой: на моем раскопе, ну не на моем, а на бывшем моем, ну, ты понял, в общем, у Дрозденко, так там, на стройке, сторожа грузовик задавил, насмерть, представляешь?! Это какой-то кошмар. Я туда сейчас ходила, но там уже никого не было, а я… – И вдруг меня как будто окатило ледяной водой. Я замолкаю на полуслове. Господи, какая же я глупая! Что же я делаю? Зачем же я рассказываю все по телефону? Ведь запросто подслушать можно. И у нас есть параллельный телефон, и у мужа на работе несколько аппаратов на одном номере. Я чувствую, как меня начинает лихорадить.

– Ксения? – муж явно что-то почувствовал. – С тобой все в порядке?

– Да, дорогой, конечно. – Я говорю очень спокойно. Очень спокойно, демонстративно спокойно. – Со мной все в порядке, просто я как-то занервничала из-за всего этого, неприятно все это как-то, но это долго рассказывать, да и не хочется по рабочему телефону – позвонить ведь могут, а тут так долго телефон будет занят.

Какой у меня все-таки муж! Он тут же все понял.

– Ладно, потом расскажешь, – он сказал это легко, даже легкомысленно. – А я сегодня после обеда на районном отделении буду, это же рядом с вами, так что давай я за тобой после работы зайду? Вместе по магазинам пройдем, а то нам, ты говорила, уже много чего покупать нужно.

Он еще перечисляет подсолнечное масло, вермишель и что-то еще, а я, уже совершенно не вникая, поддакиваю, ликуя в душе: он зайдет за мной, он понимает, как мне страшно и одиноко, он зайдет! И мы пойдем вместе, и я расскажу ему все. Или почти все. Про поцелуй, наверное, все-таки не стоит.

Настроение у меня после разговора с мужем улучшилось, и поэтому раздавшийся через несколько минут третий по счету телефонный звонок меня рассмешил: хотела побыть одна, помолчать и поплакать? Этот звонок был по работе – спрашивали про охранные обязательства, потом звонили из комитета, потом просили принять факс… Звонок Стаса Дрозденко был седьмым или восьмым.

Конечно, я не узнала его по телефону, и на вежливую просьбу: «Будьте добры, пригласите, пожалуйста, Ксению Андреевну» – я деловым и спокойным тоном ответила: «Я вас слушаю».

И только когда в трубке прозвучало:

– Ксанка, это Стас, – я наконец-то осознала, кто мне звонит.

Вот почему всегда так? Ни гроша – и вдруг алтын. То никого нет, то прямо на разрыв.

– Привет, Стас, – говорю я довольно спокойно, хотя – что себя-то обманывать? – сердце застучало чуть быстрее.

– Ксанка, мы можем поговорить?

Деловой человек, сразу к делу. И интонация такая, будто с подрядчиками или партнерами по бизнесу встречу назначает. Нет чтоб поинтересоваться, как дела, как здоровье, про погоду какую-нибудь ерунду спросить или сказать. Или повздыхать в трубку. Нет, ничего такого я ему, конечно, не сказала. Хорошо хоть не стрелку бандитскую забивает, и на том спасибо.

– Можем, говори. – Я показательно немногословна – краткость, как известно…

– Нет, не по телефону, – решительно заявляет Дрозденко, – ты когда заканчиваешь работу?

Вот это здорово. Хорошо, что он не видит, как я закатываю глаза и в театральном отчаянии закусываю губы.

– Лучше, если прямо сейчас, – говорю я осторожно, – после работы у меня другие планы.

Другие планы – это муж. После работы я встречаюсь с мужем, но этого я Стасу тоже не говорю.

– Хорошо. Через пятнадцать минут я подъеду, выходи на улицу, – и он отключается.

Какое-то время я просто сижу, пытаясь унять дрожащие пальцы. Потом решительно беру телефон и звоню мужу. Какое счастье, что мне не надо оправдываться и врать! Коротко говорю, что сейчас пойду на встречу с Дрозденко, что это очень важно и что вечером все объясню. Слышу в ответ «будь осторожна» и улыбаюсь.

– Зинаида Геннадьевна, мне все-таки нужно на часок уйти, – говорю я уже вернувшемуся с обеда бухгалтеру, – день такой, – я улыбаюсь смущенно, – сумасшедший.

– Ну, конечно, идите, – Зинаида Геннадьевна тоже улыбается, – вы же практически на обеде так и не были.

Я киваю благодарно и через пятнадцать минут выхожу.

Стас уже на месте. Он говорит мне «привет», спокойно и деловито чмокает в щеку и открывает дверцу своей машины.

– Стас, может, просто пройдемся? – мне почему-то не хочется никуда ехать.

Я не знаю почему – наверное, я начиталась детективов и насмотрелась шпионских фильмов, – но машина вызывает у меня ощущение ненадежности. И прослушка в ней может быть, и увезти в ней можно кого угодно, куда угодно, и вообще лучше в парк, на скамейку, благо, что парк рядом совсем, буквально через дорогу. И погода замечательная.

К моему удивлению, Стас соглашается охотно, и через несколько минут мы уже сидим в небольшом летнем кафе. Странно, но начать разговор почему-то очень трудно. Мы шли до парка, направлялись к кафе, усаживались за столик, Стас покупал мне сок, брал себе кофе, и при этом, кроме вопроса «что будешь?», он не произнес ни слова. И теперь тоже сидит молча. У меня на языке, конечно, вертится фраза: типа, ты ничего не перепутал? Это ты, мол, позвонил, поговорить хотел. Так что молчишь-то? Но я сдерживаюсь.

– Ты знаешь, что у нас произошло?

Ждала-ждала вопроса, а все равно вздрогнула.

– Да, Стас. Как все это случилось? Жалко сторожа…

Стас смотрит на меня слегка удивленно.

– Ксанка, ты что, ничего не поняла?

Теперь я удивляюсь:

– Что не поняла?

– Ты не узнала его? – Стас смотрит на меня не то чтобы подозрительно, но с каким-то недоуменно-веселым изумлением. – Это же был он.

Я чувствую, что что-то упускаю. Какая-то логическая цепочка не выстраивается у меня в голове. И я молчу.

– Ксанка, это был сторож. Это он разговаривал с кем-то около камералки, когда мы с тобой… – Стас чуть запнулся, или мне показалось, что запнулся, – когда мы слушали их вчера.

Ну, конечно, знакомый голос – невнятный, вечно недовольный и раздраженный. Это сторож. Как я сразу-то не поняла! Сторож. Мысли заметались, выстраиваясь в ту самую желанную логическую цепочку. Сторож. Теперь понятно, кто нас мог подслушивать и как мог оказаться на охраняемой территории труп бомжа. Конечно, он-то все знал. И его больше нет. Весь кошмар происходящего вдруг доходит до меня. Единственная ниточка, способная нас вывести на разгадку, утрачена!

И тут же в душе появляется некоторая неловкость и даже раскаяние – человек погиб, а я про ниточки… И снова забегали, засуетились мысли и вопросы: сторож разговаривал с незнакомцем – кто он, этот незнакомец? Узнал ли его Стас? И снова досада – непрошеная, даже неприличная, но искренняя – как же так, даже поговорить со сторожем не успели… А может, Стас успел?

– Стас, ты разговаривал с ним?

– Нет, не успел, – Стас говорит тоже с досадой, но без тени раскаяния, – утром все случилось, я еще в администрации был…

– А куда ты вчера пропал? – этот вопрос вырывается сам собой, совершенно вопреки моему желанию, но слово – не воробей…

Стас усмехается:

– А ты меня искала? А, Ксанка?

Издевается, что ли? Но мне тоже, знаете ли, не пятнадцать, чтобы теряться или краснеть.

– Конечно, я посмотрела, – говорю я спокойно, – я довольно долго еще потом мыла керамику… Постой, Стас, ну а как же так? Ведь сторож вылез из своего вагончика при мне, уже потом. – Я тут же забыла про намеки, недомолвки и прочую, честно говоря, чушь. – И он был заспанный весь…

– Артист! – серьезно сказал Стас, он даже не улыбнулся. – Он прошел по другому краю дома, посмотрел на тебя – и в вагончик сразу. А из окошка вагончика тебя тоже отлично видно, я сегодня проверил. Когда ты засобиралась, он выполз, чтобы быть на глазах. Вернее, чтобы ты была на глазах.

– А с кем он разговаривал? Ты другого, который слова растягивал лениво так, не узнал?

– Нет, – Стас с сожалением покачал головой, – я его только со спины видел.

Я с любопытством смотрю на Стаса:

– Ну и какой он?

– Средних лет, – Стас почему-то усмехается и смотрит на меня как-то непонятно. – Высокий, широкоплечий, волосы длинные, темные, забраны в хвост… – Он помолчал секунду и добавил: – Думается мне, как вы это называете, – интересный мужчина.

В том, как он это произнес, было что-то странное, и мне очень захотелось прояснить эту странность, но о чем конкретно я должна спросить, я не знала и поэтому просто промолчала.

Стас потянулся в карман за сигаретами.

– Не возражаешь? – спросил он, и без того уверенный, что я торопливо и покладисто скажу «конечно-конечно, кури». Ладно, кури, пусть будет по-твоему, но говорить я ничего не стала, только делано-равнодушно кивнула.

– А что наш милицейский капитан, Олег Георгиевич, не появлялся? – задумчиво глядя куда-то вдаль, спрашиваю я.

Задумчиво вдаль я гляжу специально. Мне не нравится, как Стас смотрит на меня: взгляд у него какой-то напряженный и даже тяжелый. Я никак не могу понять, что вдруг изменилось, почему у него так явно испортилось настроение. Не сказать, чтоб он был веселый и вначале нашей встречи, но сейчас он явно злился и нервничал.

– Появлялся, – равнодушно произносит Стас, – только ничего нового не сказал. Намекнул, что есть какие-то зацепки, на камень сходил посмотрел и ушел.

– Камень… – теперь я смотрю на Стаса, чувствуя, как что-то очень важное витает в воздухе, – камень…

– Да, мне уже позвонили с утра, – Стас тоже смотрит мне прямо в глаза, не отрываясь, – сказали, дескать, не отдашь камень – неприятности будут продолжаться.

– Неприятности? Смерть человека – неприятность?! – Я чуть не задохнулась от возмущения.

– Вот и я сказал ему: «Ну ты и урод».

Стас помолчал, сильно затягиваясь сигаретой, и мне было видно, что он все еще нервничает. Может, торопится, а я его задерживаю? Только я хотела спросить его об этом, как он заговорил снова:

– Ксанка, а звонил мне сегодня он . Раньше разные звонили, приходили, помнишь, я тебе говорил? – Стас не смотрел на меня, но я кивнула, хоть и так было понятно, что вопрос риторический. А Стас продолжил, почему-то усмехаясь: – А сегодня звонил он, тот, кого мы подслушивали с тобой.

Я чувствовала, что Стас хочет мне сказать что-то очень важное, но почему-то не торопится, а как будто подготавливает меня. Поэтому, когда он замолчал, я решила не нарушать паузу.

– А он совсем другой, – снова продолжил Стас, – он сильно отличается от всех тех, что мне раньше звонили, угрожали.

Дрозденко поднял, наконец, глаза от чашки с кофе и посмотрел на меня:

– Ксанка, ты удивительная, я таких раньше не встречал, поэтому я скажу тебе. Это убийца.

Не знаю, что произвело на меня более сильное впечатление – то, что он разговаривал с убийцей, или то, что я «удивительная». Честно говорю, не знаю. И я снова промолчала. Только судорожно сглотнула и, почувствовав, как вдруг стало очень холодно, прижала плотнее воротник свитера к шее.

Стас передвинул легкое пластиковое кресло ближе ко мне и обнял меня за плечи.

– Испугалась? – Он посмотрел на меня внимательно и ласково, его пальцы крепко сжали мое плечо, а губы были совсем рядом.

Я почувствовала, что поцелуй неминуем. Средь бела дня, в кафе, на глазах у всего честного народа…

Ситуацию нужно было спасать, а сил сопротивляться совсем не было.

– Нет, – тихо говорю я.

– Что «нет»? – спросил Стас тоже тихо, и мы оба понимаем, о чем он, но продолжаем играть.

– Нет, не испугалась, – уточняю я и понимаю, что все-таки выкрутилась. Потому что момент прошел, теперь тема уже задана, и вернуться к поцелую будет сложно, вот если бы я промолчала, тогда… А сейчас, сейчас все прошло. И вдруг мне становится жаль, что я не промолчала. Я отворачиваюсь, чтобы скрыть свое разочарование, и чувствую, как Стас прижимается губами к моим волосам.

– Ксанка… – шепчет он, – Ксанка…

Предательская слеза уже который раз за сегодня выкатывается из глаз. Я поворачиваюсь к Стасу и спрашиваю, почти улыбаясь:

– А почему у тебя испортилось настроение?

Он ласково вытирает слезу на моей щеке.

– Мне показалось, что ты заинтересовалась этим ублюдком.

Я пожимаю плечами:

– Конечно, заинтересовалась, нам же надо его вычислить. Кстати, Стас, – теперь, когда я немного пришла в себя после первого потрясения, я вспоминаю о другом: – А почему ты сказал, что он убийца?

Слова эти даются мне легко, как будто мы обсуждаем книжку или фильм. И Стас отвечает обстоятельно, хоть и немного отрешенно:

– Понимаешь, он говорил спокойно, хладнокровно, с такой легкой издевкой. Он ничего не боялся, как те, которые раньше звонили, и жизнь человеческая для него действительно ничего не стоит. – Стас вздохнул. – При этом он ведь просто воспользовался несчастным случаем.

– В каком смысле? – переспросила я.

– Сторож погиб в результате несчастного случая, Ксанка, – пояснил Стас, – это не было подстроено.

– Ты уверен? – я говорю это осторожно, чтобы не обидеть его.

– Да, уверен. Мне рассказали достаточно подробно. Грузовик, разворачиваясь, задел какое-то дурацкое ведро, а сторож, не разобравшись, может, с похмелья был, потянулся его вытащить. – Стас усмехнулся: – Вот уж точно, бог не Тимошка – видит немножко. Никто этого придурка под колеса не толкал. Сам полез.

– Не надо так, – невольно поежилась я, – человека нет уже.

Стас в ответ только неопределенно хмыкнул.

– И тебе тут же позвонил этот, другой… – я попыталась поймать какую-то нить, но почувствовала, что упускаю что-то очень важное. – Стас, я должна идти, – я сказала это решительно и неожиданно для самой себя, но я чувствовала, что должна подумать, а для этого мне нужно было побыть одной.

Стас посмотрел на меня понимающе и кивнул, но руку с моего плеча не убирал.

– Стас! – я почти требовательно посмотрела на него.

– Ксанка, я вечером не приду сегодня на площадку, у меня встреча в мэрии важная. Будь осторожна, ладно? – он сказал это тихо, но с нажимом. – Может, вообще не пойдешь сегодня на раскоп?

– Пойду. Но ты не волнуйся, за мной муж сегодня зайдет. – Я сказала это спокойно и тут же почувствовала, как сжались его пальцы на моем плече. Интересная у него реакция: чуть что – сразу пальцы в кулак. Но ответил он спокойно:

– Отлично. Завтра я тебе позвоню.

Прозвучало это не очень хорошо. Напомнило сцену из дешевого фильма: он говорит «я позвоню», она ждет, а он, естественно, не звонит. Но я не хочу заострять на этом внимания и просто киваю: «Хорошо». Перебрасываясь ничего не значащими словами, мы возвращаемся. На прощание он касается моей щеки губами и, не проронив больше ни слова, садится в машину. А я возвращаюсь на работу. Там меня ждет Мишель. Интересно, что сегодня за день такой? Может, парад планет или вспышка какая на солнце? Или кому-то там, наверху, показалось, что слишком спокойно прошли предыдущие дни? Я останавливаюсь в дверях кабинета и молча смотрю на Мишеля. Я знаю абсолютно точно, что разборок типа «куда вы подевались и почему не предупредили, что уходите» я сейчас не выдержу. Запущу в него чем-нибудь тяжелым.

– Я принес салат с фасолью и рогаликов, давайте поедим, – говорит Мишель, – а то ни я, ни вы, ни даже Зинаида Геннадьевна сегодня не обедали.

С трудом перебравшись через лежавших на полу людей, Андрейка вышел на крыльцо. Свежий воздух показался чересчур холодным и даже морозным после духоты, царившей в доме. К счастью, до них огонь не добрался, поэтому, конечно, они приютили погорельцев с соседней улицы. Андрейка потянулся всем телом и пошел к колодцу. Наскоро ополоснув лицо, вытерся краем рубахи. Тело немного ломило, и тихонько гудело в голове. Но Андрейка все равно решил сбегать в лес, посмотреть на камень – ведь эту ночь он провел дома. Стащив с забора забытую с вечера отцовскую куртку, Андрейка запахнул ее поплотнее и побежал нескорым бегом, стараясь согреться. Легкий иней, покрывавший серебристой крошкой кончики зеленой травы, хрустко шуршал под ногами. Знакомая поляна выглядела непривычно торжественно: зеленая трава в серебряном обрамлении казалась сказочной. На краю поляны возвышался камень, покрытый инеем, как будто благородной сединой. Трава вокруг него была совсем белой, и Андрейка понял, что скопившаяся вода, которой он мыл камень, замерзла и превратилась в самый настоящий лед. Андрейка подошел ближе и потрогал камень. Он был совсем холодным. Первые светлые лучи уже заиграли на верхушках деревьев, и Андрейка поднял голову к солнцу. «Согрей камень, – попросил он, – верни ему тепло». Он постоял еще немного, поглаживая холодные бока валуна. Ему нужно было возвращаться – рабочие руки сейчас очень нужны, а он уже достаточно взрослый, он многое умеет, он будет работать наравне с мужчинами, восстанавливая сгоревшие дома. Андрейка вздохнул и повернулся, собираясь уходить… но замер. На краю поляны стояла девушка. Она стояла чуточку напряженно, как будто собираясь броситься бежать в следующее же мгновение. Склоненная набок голова с тяжелой косой, алая лента на лбу, внимательные глаза. Андрейка молча рассматривал девушку.

– А я тебя знаю, – неожиданно сказала она. – Ты Андрейка, твой отец – Олеша, Медвежий сын.

Андрейка улыбнулся, ему нравилось прозвище отца, и он надеялся, что и его когда-нибудь будут называть так же.

– Ты ночевал у камня?

Тонкий звонкий голосок девушки вызывал у Андрейки почему-то смех. Рассмеявшись, он отрицательно покачал головой. Девушка нетерпеливо переступила с ноги на ногу, поправила выбившуюся прядь, потом звонко рассмеялась в ответ. Легкой осторожной походкой она подошла к камню, протянула руку и провела кончиками тонких пальцев по медвежьему следу.

– Холодный, – сочувственно прошептала она, потом обошла камень вокруг, не отнимая руки, – а здесь вот уже немного теплее, потрогай!

Андрейка протянул руку и положил ладонь рядом с пальцами девушки. Чуть заметное, едва уловимое тепло исходило то ли от камня, то ли от ее руки.

– Кто ты? – спросил Андрейка, глядя в глаза девушки.

– Я – Анна, Семена Кожемяки дочь. – Девушка улыбнулась, и Андрейка улыбнулся ей в ответ. Вдруг, как будто вспомнив о чем-то, Анна отдернула руку от камня, повернулась и побежала прочь. На краю поляны она остановилась и, оглянувшись, спросила:

– А тебя будут звать – Медвежий внук? – И тут же энергично замотала головой: – Нет, все равно – Медвежий сын. Потому что так лучше, – совершенно неожиданно добавила она. И убежала.

– А почему Зинаида Геннадьевна не обедала? – машинально спрашиваю я, проходя к столу и кидая сумку.

– Говорит, что на почте долго в очереди простояла – вот и не успела. – Мишель поднимается и проходит в наш «чайный» уголок. – Зинаида Геннадьевна! – кричит он оттуда. – Чайник вскипел, и Ксения Андреевна пришла, пойдемте есть, наконец, а то я голоден как черт.

– Жениться тебе надо, Мишель, – говорю я, увидев накрытый стол, – тогда будет о ком заботиться.

Последние слова я бурчу себе под нос, чтобы он не услышал.

– Я обязательно подумаю над вашим предложением, Ксения Андреевна, – насмешливо качает головой Мишель, – но где вы, простите, раньше были? Боюсь, что я сегодня уже обещал жениться на другой…

– Да ладно, – недоверчиво смотрю я на него, – неужели ты как раз сегодня сделал кому-то предложение?

Зинаида Геннадьевна с легким любопытством следит за нашим разговором.

– Я не сказал, что сделал предложение, – Мишель наливает чай и протягивает мне кружку, – я сказал, что обещал жениться.

– Ну, вот, все-таки обещал девушке…

– Я обещал себе , а не девушке, – Мишель серьезен, – я обещал себе, что женюсь.

– На ком?

– Вы, Ксения Андреевна, сильно так не расстраивайтесь, вас-то я в любом случае не брошу.

– И на том спасибо, – усмехаюсь я, – будет хоть к кому голову приклонить на старости лет, если что.

Зинаида Геннадьевна уже поняла, что мы шутим, и тоже улыбается.

– Мишель, скажи, – я тихонько пробую чай – не горячий ли, – ты ведь видел камень?

– Это тот, что у Стаса Командира? – Мишель постукивает пальцами по столу. – Видел. Хороший камень.

В том, как он это произнес, было что-то фантастическое. И сразу стало понятно, что камень этот не рядовой, а выдающийся камень. А не рядовым для Мишеля может быть только тот артефакт, о котором ходят легенды. То есть имеется у Мишеля в запасе что-то загадочное, какая-нибудь история, предание или какие-нибудь слухи. Ему есть что рассказать. Многообещающую интонацию Мишеля уловила даже Зинаида Геннадьевна, человек от археологии далекий, потому что она тут же… нет, не спросила, а попросила:

– Расскажите…

– Культовые камни со следами якобы лап разных представителей животного мира встречаются довольно часто, насколько это определение – «часто» – можно вообще применить к культовым камням, – сухо и даже равнодушно начал Мишель. – Они когда более, когда менее узнаваемы. И медвежья лапа тоже встречается.

Мишель замолчал, выдерживая паузу. А когда снова заговорил, от сухого равнодушия не осталось и следа:

– Но медвежья лапа такого размера – явление уникальное. Видимо, поэтому и сохранились в народе предания о Чудо-Медведе… Ростом он был с гору, из пасти огонь, из ушей дым… и все такое, далее все по русским народным сказкам. – Мишель смеется. – А поскольку медведь этот роста был невероятного, то и вес у него был соответствующий, и потому где шел мишка – там огромные следы оставлял. Где приляжет – озерко образуется, где когти поточит или там пороет что – там овраги… А как рассердится на что-то – так камнями кидаться начнет. А в гневе мишенька страшен – опять же огонь, дым, когти раскаляются добела, да так, что камни прожигают. Вот один такой камень у нас и нашли.

Мы слушаем затаив дыхание, словно школьницы. Умеет Мишель картинку нарисовать.

– Это одна история, другая про Медведя-защитника. Напали враги на поселок, не справиться было с ними местному населению, и тогда вышел из леса Чудо-Медведь – огромный, огонь из пасти и далее по тексту. – Мишель усмехается. – Схватил огромный камень – валун и изо всех сил бросил во вражеское войско. Те испугались да бежать. И с тех пор камень лежал на границе поселка, охраняя его. А враги к поселку больше никогда не подступали.

– Камень-защитник. Оберег, – я киваю, – пограничный столб в своем роде.

– Да, – соглашается Мишель, – но это еще не все. Камни такие считались защитниками не только от врагов, но и от злых духов.

– Ну, это понятно, – я почти отмахиваюсь, – все обереги несли такую магическую нагрузку.

– А между прочим, камни и правда реагируют на злые помыслы. – Мишель говорит серьезно, и я с удивлением смотрю на него. – Говорят, что если на камень попытаться навести порчу, то он начинает защищаться.

– Мишель, ты это сейчас серьезно? – я пытаюсь слегка образумить увлекающегося рассказчика, так ведь недолго и в Бабу-ягу поверить.

– Если оберег почувствует, что его хотят использовать в недобрых целях, – не реагирует на мои слова Мишель, – то он раскаляется, концентрируя всю свою энергию, становится горячим-горячим, а потом резко выбрасывает ее на негодяя, и тот либо заболеет, либо вообще умрет. А камень после этого становится ледяным.

Все это Мишель произносит на одном дыхании, совершенно не обращая внимания на мои колкости.

– А что, меняют же некоторые камни свой цвет в зависимости от состояния здоровья человека, и даже от настроения, – довольно неожиданно поддерживает Мишеля Зинаида Геннадьевна. – Может, и тут что-то есть…

Я лишь пожимаю плечами в ответ. Не сказать, что я совсем уж не верю в мистику, экстрасенсов, биополе и тому подобное. Что-то в этом мире не всегда понятно. Но так вот безоговорочно поверить, что камень, пусть и с царапинами, сам по себе может убить кого-то, пусть и плохого, – извините, в такое я поверить не могу.

Мишель тем временем отодвинул чашку и вздохнул.

– Это почти веселые истории, с положительным акцентом как бы.

– А что, есть и с отрицательным? – Я понимаю, что Мишель специально интригует нас, но удержаться не могу. Пусть я ему немного подыгрываю, лишь бы рассказал.

– Да, к сожалению. Медведь остается тот же – ростом с гору, с огнем и дымом, только герой он не положительный, а отрицательный. Медведь-людоед.

– Лучше бы ты с плохого начал, – ворчу я, – а хорошим закончил.

– Что, Ксения Андреевна, привыкли к хеппи-энду? – Мишель чуть ли не грозит мне пальцем. – А в жизни все переплетается, – назидательно произносит он, – из плохого нужно просто делать правильные выводы…

– Ладно, ладно, хватит, – довольно бесцеремонно перебиваю его я, – все выводы сделаем, всех перевоспитаем, и вообще рассказывай давай.

– Да я, честно говоря, и сам эти истории не очень люблю. Медведь-людоед – это что-то противоестественное…

– А огонь из пасти – очень естественно, – не удерживаюсь я от сарказма, это ему за нравоучения, – и камень, сам собой раскаляющийся…

– Огонь – это художественный прием, – почему-то «ведется» Мишель, – а людоедство – это сами люди и придумывают. Чтоб пострашнее.

– Конечно, придумывают, – опять поддерживает Мишеля Зинаида Геннадьевна, – а как детишек еще удержать, чтобы в лес одни не шастали? По болотам разным да трущобам.

– Вот-вот, – подхватывает Мишель, – в воспитательных целях, так сказать.

– Ладно, – соглашаюсь я, – я же не спорю, просто шучу. Так что там про камень?

– А камень в таком случае – жертвенный. Якобы для того, чтобы Медведь-гора на поселок не нападал, не разорял дома, не воровал детей и девушек, раз в год приносили ему жертву. Может, барана, может, человека – в зависимости от степени тяжести душевного заболевания рассказчика. – Мишель говорит зло и даже с презрением. – В общем, убьют жертву, на камне разложат, чтобы кровь по желобкам стекала…

Мне становится нехорошо. И даже не от натуралистичности описания, а от того, что я вспомнила, как Стас говорил мне почти те же слова, когда рассказывал о колдовской силе камня.

– Мишель, а откуда ты все это знаешь? – Я перебиваю его почти резко, поэтому пытаюсь смягчить вопрос. – Прости, конечно, но…

– Легенды эти по деревням до сих пор ходят, – Мишель не обижается нисколько, – мы же когда обследование по районам делаем, не только съемкой занимаемся.

Да, это я знаю, сама с института в экспедиции ездила. Это у нас называлось «археологическая разведка». Приезжаешь на место, на край деревни, несколько человек идут по окрестностям, по лесам, по полям: посмотреть, полазить – может, курган какой найдется или площадка среди леса ровненькая – не иначе городище или селище… А двое – по домам с вопросами. Старожилов расспрашивать – нет ли поблизости места, которое неизвестно почему зовется «городок», или «камни», или «могилы»… и тому подобное. Мы с подружкой любили именно опрашивать, да и получалось у нас это лучше всего. Умели мы разговорить стариков. В руках у нас блокноты, на одном плече – нивелир, на другом планшет с картой, в кармане удостоверения Государственной археологической экспедиции. Видно, что люди работают, причем не просто работают, а наукой занимаются. Встречали нас всегда хорошо. И рассказывали, и даже провожали до места, нас заинтересовавшего, и накормить всегда пытались, хотя наш начальник и ругался, если мы продукты приносили в лагерь. Мы, дескать, на службе, нечего попрошайничать. Да кто ж попрошайничал-то? Люди сами старались угостить. «Вы небось, девоньки, до вечера голодные ходите? – спрашивает бабушка какая-нибудь. – А вечером в палатку? И ночуете в палатках? А едите что? Консервы? Деточки мои, да возьмите хоть молочка – свеженькое, только надоила…» И сметанки «криночку», и яиц «только из-под курочки», и капустки «прямо с грядки»… В общем, иной раз наш начальник, высаживая нас с подругой около очередной деревни, командовал: «Продотряд – на выход!» А заменить нас не хотел – лучше нас никто с местными не говорил. Эх, золотое было время!

Увлекшись воспоминаниями, я как-то отвлеклась мыслями, но, кажется, ничего важного не пропустила. Мишель тоже рассказывает Зинаиде Геннадьевне про разведку и – смешно! – тоже про институт.

– Мы не только археологические названия собирали, – говорит Мишель, – мы и фольклор записывали. Тогда я и «подсел» на легенды, – он улыбается. – У нас совместные с литфаком экспедиции были. Мы как на первом курсе с ними вместе абитуриентскую практику отрабатывали, так и потом вместе и в экспедиции, и на практику в школу… И был там такой любитель оккультных наук – Язычник кличка у него была, – его как раз культ животных больше всего и интересовал. Красивый парень – девки все с ума сходили – высокий, стройный, волосы черные, вьющиеся, до плеч, глаза черные, брови такие… выразительные. И ходил вечно в черном пальто до пят. Демон. – Мишель вздыхает. – Говорят, потом совсем свихнулся.

– Вот и ты скоро свихнешься со своими легендами, – по-добродушному усмехнулась я, – ты же ученый, Мишель, кандидат наук, а туда же – камни раскаляются…

– Я вам легенды рассказываю, – Мишель пожимает плечами. – Я же их в научные статьи не вставляю, сами просили рассказать…

– Просили, просили, – охотно соглашаюсь я, – только рассказать, а не пугать пожилых тетенек.

И вдруг я вспоминаю – темноволосый, волосы до плеч, высокий…

– Сколько тебе лет, Мишель?

Он смотрит на меня с легким недоумением и после секундной задержки спрашивает насмешливо:

– Ксения Андреевна, вы опять за старое? Разница в возрасте не помеха для гармоничных отношений, и мы с вами…

Но мне не до изящных словесных баталий. Если они вместе абитуриентскую практику отрабатывали, значит, Язычник этот – ровесник Мишеля.

– Мишель, – чуть повышаю я голос, – сколько тебе лет?

– Двадцать девять. – Мишель перестал смеяться, он просто удивлен и потому вопросительно смотрит на меня. Но я молча встаю из-за стола и достаю мобильный телефон. Я звоню Стасу. Да, у меня уже есть его номер, как раз сегодня, перед тем как мы ушли из летнего кафе, он сказал: «Запиши мой телефон, мало ли что». Я не стала спорить и теперь рада этому. Услышав в трубке знакомый голос, я отворачиваюсь к окну и негромко спрашиваю:

– Стас, а сколько ему лет, как тебе показалось? – Я с досадой думаю, как глупо я задаю вопросы – ведь ничего не объяснила. Сейчас Командир станет переспрашивать: кому, дескать, а я должна буду…

– Тридцать четыре, – отвечает Стас. Фантастика, он опять понял меня с полуслова.

– Не подходит, – то ли с облегчением, то ли с разочарованием говорю я. И сама не пойму.

– Жаль, – я слышу, как смеется Стас.

– Смейся, смейся, – довольно радостно бурчу я, – ладно, пока.

– Пока, – охотно соглашается Стас, – подробности при встрече?

– Угу, – у меня нет слов – что он имеет в виду, при какой встрече? Я отключаю телефон, но тут же звоню ему снова: – А откуда ты знаешь так точно? Или ты издеваешься таким образом?

– Нет, не издеваюсь, – Стас серьезен, – он мне сам сказал.

– Когда? – я возмущена. – И ты мне ничего не сказал?

– Подробности при встрече. Ксанка, у меня планерка.

– Ладно.

Я возвращаюсь к столу.

– Все в порядке? – спрашивает Мишель. – Вам разрешили со мной общаться?

Мы смеемся. Посидев еще немного, Мишель уходит. Остаток рабочего дня пролетает почти незаметно, и вот я уже на раскопе. Находок почти нет, как я и думала. Не успели много накопать за утро, а когда несчастье случилось – больше уже и не работали. Хорошо, что мало лотков, статистику пока подобью. Муж пришел примерно через час, когда я уже почти закончила. Сложив стопочкой тетради, я взяла сумку.

– Я готова, пойдем?

– Слушай, Ксюша, а покажи мне камень, – неожиданно говорит муж, – а то я его даже плохо представляю.

На стройке ни души. Тихий осенний вечер мягко светится желтоватым теплом. Последние лучи уходящего солнца нежно трогают верхушки деревьев. Пока мы идем от раскопа к дому, спускаемся по широкой лестнице к реке, я рассказываю мужу события последних дней. И про подслушанный нечаянно разговор, и про несчастный случай, и про встречу с Дрозденко, и даже про легенды о камне. Я рассказываю кратко, без подробностей и эмоций, только факты.

– Интересно, а почему он сам позвонил твоему Дрозденко? – Муж совершенно не обращает внимания на легенды, и, похоже, даже гибель сторожа не произвела на него сильного впечатления. – Никогда, я так понимаю, не звонил, а тут вдруг…

Я вопросительно смотрю на мужа:

– Знаешь, я как-то не задумалась об этом… Действительно, а почему?

– Вариантов, как всегда, два, – задумчиво говорит муж. – Первый: этот тип не связан с предыдущими звонками, он сам по себе, очередной соискатель, так сказать… – Муж, заметив, что я хочу возразить, поднимает руку, погоди, мол, и продолжает: – Я согласен, что это маловероятно, но если поставить вопрос по-другому – предыдущие не связаны с ним, – то это звучит не так однозначно, правда?

Я вынуждена согласиться. Мало ли кто звонил и просил камень, не обязательно все действовали по указке нашего незнакомца. Но кое-кто мог действовать и по его приказу.

– Вариант второй: часть звонков была все-таки по его указке, то есть мы имеем дело с организованной преступной группой, именуемой в народе «шайкой», – цитирует муж любимого Глеба Жеглова. – Но у него вся связь с этой шайкой была только через сторожа. То есть те, которые раньше звонили или приходили, были связаны со сторожем, а не с ним. Я вообще думаю, что, скорее всего, сторож просто каждый раз нанимал каких-нибудь алкашей или бомжей за бутылку пива или рюмку водки. Ну, я бы так сделал, по крайней мере. То есть совершенно случайные люди – ни проследить, ни запомнить их нет никакой возможности.

– И тогда понятно, почему они сами трусили, – вставляю я. – Дрозденко говорил, что они все боялись, и я тоже заметила, что тот, который про окровавленную лопату говорил, боялся чего-то…

– Конечно, им сказано, что сделать или сказать, они выполнили. Пробормотали что-то, получили свою дозу выпивки и отвалили в неизвестном направлении. В таком случае совершенно естественно, что у него, то есть у главного этого, выхода на исполнителей нет.

– А упускать такой подходящий, по его мнению, момент он не захотел, – подхватываю я.

– Вот именно, и пришлось ему «засветиться»…

Мы пришли и стоим недалеко от камня. Я не хочу пока подходить ближе, чтобы дать возможность мужу самому почувствовать камень. Муж подходит к валуну, протягивает к нему руку и тут же оборачивается ко мне.

– Мне казалось, ты говорила, что камень теплый, – с удивлением произносит он.

Не успев ничего подумать, даже не успев ничего почувствовать, подчиняясь лишь какому-то импульсу, я оказываюсь около камня и осторожно протягиваю к нему ладонь. Почему-то я боюсь прикоснуться к поверхности, я почти заставляю себя приблизить руку. Но еще даже не коснувшись камня, я чувствую ледяной холод, идущий от него. Усилием воли я заставляю себя прижать ладонь к поверхности. Камень холодный. Холодный как лед.

Мне кажется, что я теряю сознание. В голове отдельными яркими вспышками проносятся слова и образы. Сторож, планирующий несчастный случай, Мишель, произносящий зловещие слова «тот либо заболеет, либо вообще умрет», грузовик, разворачивающийся и задевающий невесть какое ведро, слова Мишеля: «А камень после этого становится ледяным», мужчина с черными глазами, усмехающийся демонической улыбкой, и снова сторож, и его слова «а камень тогда тут при чем?». Все перемешалось – реальные события и вымышленные образы, то, что я слышала и видела сама, невероятным образом перемежается картинками, которых я не видела, а только слышала от других… Голова кружится, что-то пульсирует в виске, и я с трудом удерживаюсь на ногах.

– Ксюша, так я что-то не понял: он всегда такой холодный? – Муж смотрит на камень, но стоит, засунув руки в карманы. Ему, видимо, совсем не хочется прикасаться к нему. Это и понятно, мне и самой не хочется. Потому что камень не просто холоден. Он мертв.

– Нет, родной, он всегда был теплым… – Как странно, что я могу говорить, в голове все еще сильно пульсирует какая-то жилка, мешающая и причиняющая невероятную боль. – Вчера только не знаю, каким он был. Вчера я не подходила к нему, напуганная разговорами под окном камералки.

Я говорю это почти спокойно и только отстраненно удивляюсь про себя – неужели это было только вчера? Сколько всего произошло…

– Ты думаешь, что вчера он был раскаленным? – Муж по-прежнему не смотрит на меня, я его понимаю: взгляд от камня отвести трудно – так ведь должно быть, согласно легенде?

Наконец он поворачивает голову ко мне:

– Он должен был быть раскаленным вчера?

Потом резко хмурится и хватает меня за плечи:

– Что с тобой? Тебе плохо? Бледная вся.

В ответ я лишь судорожно вздыхаю.

– Ксения! – повышает голос мой муж. – Опомнись! Ты что, веришь во всю эту ерунду?

– Но он всегда был теплым. – Я чуть не плачу, да что там «чуть», я плачу, всхлипывая и вздрагивая, к тому же сильно мешает бьющаяся около виска жилка.

– Да мало ли что могло произойти?! Осень на дворе – заморозки по ночам.

Меня вдруг разбирает смех, смех сквозь еще не высохшие слезы:

– Какие заморозки? Тепло еще.

– А может, здесь природная аномалия проходит. Низина и все такое…

Мой нервный смех обрывается так же внезапно, как и начался, но и плакать я тоже перестала. И вдруг ясно поняла, что бьющаяся в голове боль – это не жилка. А мысль. Мысль, причиняющая боль: «Неужели камень умер?» Я не замечаю, что говорю вслух, и осознаю это, только услышав ответ мужа:

– Я думаю, что за прошедшие века камню не раз приходилось защищаться, если уж на то пошло. А значит, он не умер, а просто устал.

Верно. Я хватаю телефон и набираю номер Мишеля.

– Да, Ксения Андреевна, – слышу я радостный голос в трубке, – добрый вечер!

– Мишель, скажи, а после того как камень выбрасывает энергию и становится холодным, что с ним происходит?

– Он начинает накапливать ее заново. На это нужно время. – Мишель нисколько не удивляется ни моему звонку, ни моему вопросу.

– Сколько нужно времени?

– По-разному. Легенды говорят, от дня до века.

– Века?

– Знаете, Ксения Андреевна, – Мишель явно в замешательстве, – я мог бы сказать… но боюсь, вы опять издеваться надо мной начнете…

– Не начну, Мишель, – говорю я предельно серьезно, – не начну. Камень на дрозденковском раскопе ледяной.

Я слышу, как сначала замер, а потом судорожно вздохнул Мишель.

– Камню можно помочь, – когда он заговорил снова, его голос был тоже серьезен, – но для этого нужно устранить источник зла. – Мишель помолчал и снова вздохнул: – Если верить легендам, Ксения Андреевна, то камень охраняет нас от злых духов, но, пока он холоден, он слаб. Нужно быть осторожным, в это время всякое может произойти.

– Понятно. Мишель, зайди завтра, ладно? Поговорим.

Я отключаю телефон и смотрю на мужа.

– У тебя сильный динамик, – говорит он мне, – я практически все слышал. – И, помолчав немного, добавил: – Вы все тут сумасшедшие. И я скоро стану таким же.

Я улыбаюсь. Потом подхожу к камню и, поглаживая его холодные бока, говорю тихонько:

– Потерпи, мы поможем тебе, потерпи. И сам старайся.

По дороге домой муж неожиданно говорит:

– Я думаю, Дрозденко должен рассказать о звонке в милиции. Длинные волосы, рост, конкретный возраст – это не так мало, особенно когда у милиции есть какие-то зацепки.

– Я тоже так думаю.

Я устала. Я жутко устала за сегодняшний день. Сумасшедший день. Мне кажется, что так не бывает, чтобы в один день столько всего произошло. Мне кажется, что в этих сутках было больше положенных двадцати четырех часов. Спать. Только спать. Больше никаких разговоров, только спать. С трудом объясняя детям, что я устала и что у меня болит голова, я разбираю постель. Я знаю, что еще нет даже девяти, но поделать с собой ничего не могу. Спать. Спать. Дети ласково и немного встревоженно целуют меня, желая спокойной ночи, я с благодарностью глажу их по головам и щекам. Спасибо, родные, я завтра поговорю с вами о ваших делах, безусловно, важных и срочных, но простите меня, хорошие мои, только завтра. Вы ведь потерпите до завтра? Да? Спасибо. Спать. Спать. Спать.

Сквозь наваливающуюся тяжесть сна я все-таки различаю едва слышный телефонный звонок. Слышу, как муж берет трубку и говорит слегка приглушенным голосом: «Она спит», а потом, помолчав немного, видимо выслушав собеседника, немного повышает голос: «По работе и звоните на работу!» Вот и славно. Спасибо, родной. Все правильно. Потому что я уже сплю.

Первое, что я вижу, открывая глаза под треньканье будильника, – это вчерашняя газета. Наша, областная. В ней синей шариковой ручкой обведено что-то. Я приподнимаюсь, отключая будильник, и протягиваю руку за газетой. Так, посмотрим, что тут подчеркнуто. Ага, «сегодня по области… ожидается… ветер… м/сек… давление будет падать… температура по области днем +15°… +16°, ночью +4°… +6°, в отдельных районах на почве возможны заморозки». Понятно. Мой муж уже нашел разумное объяснение происходящему. Ну что ж, тем лучше. А мы поищем другое. Источник зла.

После недолгих заморозков снова наступило тепло. Короткое тепло перед долгой зимой. Золотые листья еще весело шелестели под легкими ласкающими движениями ветра, еще ярко синело небо и солнце согревало остывшую за ночь землю. Работы было много – и в поле, и дома. Поднимались возрожденные после пожара дома, город залечивал раны. Андрейка все так же часто приходит к камню, только задерживается здесь совсем ненадолго – много работы. Иногда сюда приходит и Аннушка. И тогда они вдвоем сидят около теплого валуна. Иногда они смеются, иногда молчат, но им всегда хорошо вдвоем.

– Андрейка, скорее, они опять камень уничтожить хотят! – Анна стоит у ворот, не решаясь зайти в чужой двор.

Андрейка, услышав ее звонкий голосок, выскакивает из сарая, в котором складывал наколотые дрова.

– Скорее, пойдем, – девушка тянет его за руку, – там опять все кричат…

Они прибежали на площадь, когда все уже расходились. Священник, сердито хмуря брови, разгонял людей, приговаривая:

– Нашли место для спора, чуть не подрались перед храмом Божьим, мало вам наказаний? – Потом, повернувшись к церкви, широко осенил себя крестным знамением и опустился на колени. – Прости им, Господи! Ибо не ведают, что творят…

Вслед за ним опустились на колени те, что остались на площади перед храмом.

Андрейка молится вместе со всеми, но в голове у него все время вертятся слова Аннушки, которые она говорила по дороге, пока они бежали: «Они решили разбить камень на маленькие кусочки. Они сказали – запалим костер вокруг, а потом – водой, и так несколько раз – тогда камень сам треснет и развалится. Потому что не выдержит злой дух священного огня. Но не все так хотят, потому и кричали, кто-то даже драться начал…» Молится Андрейка, повторяет слова молитвы, а в голове только одно: «Спасти камень нужно, спасти любой ценой, спасти…»

Телефонный звонок был просто очередным. Я не почувствовала никакого толчка, не пробежал по коже мороз, не вздрогнула я, как от неожиданности. Ничего такого. Обычный телефонный звонок, обычное мое «алло».

– Что ж так рано спать-то ложишься? – уверенно-насмешливо говорит мужчина, и я тут же узнаю его – это он звонил мне, предупреждая, чтобы я «не вникала». Вот теперь полный комплект: я почувствовала и мороз по коже, и вздрогнула, и онемела.

– Что молчишь?

Я продолжаю молчать. И не из принципа, а просто не могу вымолвить ни слова.

– Ладно, хорошо еще, что дышишь тяжело, так мне хоть слышно, что ты там не умерла от страха, – насмешливый голос совсем не похож на тот, ленивый, который я слышала у камералки. Эта мысль приводит меня в чувство

– Извини, я отвлеклась немного, ты что-то говорил? – Эта тирада, произнесенная с намеренной издевкой, далась мне с большим трудом. Я ведь на самом деле не такая смелая, просто, во-первых, я уверена, что по телефону мне ничего не сделают, а во-вторых, голос ну абсолютно не похож на голос того, кого Стас назвал убийцей.

– О, какие мы смелые, – похоже, он действительно удивлен, – надо же. Молодца. Ладно, ты помнишь, о чем тебя просили?

– Конечно, стараюсь изо всех сил, – я пытаюсь продолжить в том же тоне – издевательском, – каждое утро повторяю «только бы не забыть, только бы не забыть».

– Я не шучу, Ксения Андреевна, – вдруг серьезно говорит мужчина, – я вас серьезно предупреждаю – не вникайте, а делайте, что вам говорят.

От его тона и от того, что он вдруг стал обращаться ко мне по имени-отчеству и на «вы», мне стало страшно. Страшнее, чем первый раз. Я услышала не просто угрозу, а деловую меру. И от этого стало не по себе.

– Что говорят? – мой голос задрожал, я спрашиваю без издевки, я просто и правда не поняла, о чем это он. – Кто мне и что говорит?

– Вы поймете со временем, – интеллигентность его тона страшнее угроз, – поймете.

В трубке раздались короткие гудки, и я, отключив телефон, осторожно положила его на стол. Что я сделала такого, что вызвало этот звонок? Я стараюсь проанализировать: прошлый раз я сравнивала следы на камне и царапины на теле убитого бомжа. И после этого мне позвонили и сказали «не вникать». Потом никто не звонил. Не звонили, когда я просто работала в камералке. Не звонили, когда я подслушала разговор под окном камералки. Правда, в тот день я ни с кем это и не обсуждала. А вот вчера вечером, после такого напряженного дня, – позвонили. Правда, я уже спала, поэтому позвонили сегодня. Мысли сумбурные, нелогичные. Вообще-то я ничего не сравнивала, кажется. Информации было много, событий много, но я не делала никаких выводов. Или делала? Что-то плохо помню – так много всего было. Начинает гудеть голова: я не понимаю, почему мне позвонили. Не понимаю! Прошлый раз я поняла сразу, а сейчас все как-то неправильно, что-то я упустила. Что-то я сделала такое, чего сама не осознаю. Что? Что?!

Весь день я периодически возвращалась к этому вопросу: что я сделала? Почему мне позвонили? И еще: он сказал «делайте, что говорят» – это о чем? Может быть, это мне еще предстоит? Может быть, мне еще скажут? Может быть, тот, другой, который звонил Стасу, это он должен мне позвонить и сказать что-то? Но почему мне – ведь камень у Стаса? Не понимаю. Не понимаю!

Мишель позвонил уже в конце дня и, извинившись, сказал, что зайти сегодня ну никак не может – какие-то срочные дела. «Вы не обидитесь, Ксения Андреевна? Я, честное слово, не могу вырваться!» – «Конечно, Мишель, конечно, я все понимаю, приходи, когда сможешь». – «Вы правда не сердитесь?» – «Правда, Мишель, правда». – «Если очень нужно, то я…» – «Мишель, хватит. Я же сказала – приходи, когда сможешь». Этот недолгий, но очень эмоциональный разговор немного приободрил меня. Приятно, что не забыл, приятно, что искренне переживает, приятно, что готов даже пожертвовать чем-то, если вдруг мне срочно понадобится что-то. Да. Приятно. Но что хотел от меня звонивший незнакомый мужчина?

Вечерний раскоп тих, как обычно. У вагончика, где раньше сидел сторож, теперь дежурит молодой парень в форме какой-то охранной фирмы. Вчера его еще не было. Парень спрашивает у меня фамилию и приветливо кивает: проходите, мол, все в порядке. Я интересуюсь, есть ли кто-нибудь на раскопе. Задаю вопрос просто так, зная ответ, хочу еще раз убедиться, что его голос не похож ни на голос незнакомца с раскопа, ни на голос звонившего мне сегодня. Да, я понимаю, что это ненормально, что это похоже на сумасшествие, на паранойю, но… Слава богу, голос совсем другой.

Я подхожу к нашему сараю: лотки, как всегда, аккуратно поставлены Катенькой у входа, тетради стопочкой лежат на столе. Совсем немного лотков сегодня. Это и понятно – пошли уже предматериковые отложения, а там находок обычно немного, может, еще в ямах будет чуть больше, но и самих ям может быть мало. Так что работы немного, и я справляюсь довольно быстро. Закончив, я тоже складываю все аккуратно и какое-то время просто сижу на нашей большой скамейке, подперев голову рукой. Сижу и смотрю в окно без рам. Я не устала. Я просто оттягиваю момент, когда пойду к камню. Я пойду к нему обязательно, только я боюсь. Боюсь, что камень все еще холодный, что он не начал оттаивать, что он еще не ожил. Поэтому и сижу тут. Ладно, сколько ни сиди, идти все равно надо. Я встаю, но направляюсь почему-то не к выходу, а в соседнюю комнату. Зачем? Да не знаю, просто посмотреть, нет ли там Стаса. Это я осознаю уже потом, я понимаю, что пошла туда именно за этим, только тогда, когда увидела его озорную улыбку, его блестящие глаза, почувствовала его руки, обнявшие меня нежно и властно, и услышала его «наконец-то». Больше не было произнесено ни слова. Мы целовались, как школьники, – жадно, страстно и бестолково, не замечая времени, не задумываясь ни о чем. Только когда Стас прошептал «поехали ко мне», я наконец пришла в себя.

– Нет.

Дыхание сбивается, слезы застилают глаза, но я все равно качаю головой, обнимая Стаса за шею: «Нет». Он не спрашивает «почему?», он сильнее прижимается ко мне всем телом, его поцелуи становятся более страстными, руки – более требовательными, объятия – более смелыми… Я чувствую, что снова теряю голову, еще мгновение – и я соглашусь ехать с ним куда угодно, а может, даже и… и… и не придется никуда ехать, а все произойдет здесь, в этой полевой камералке, потому что ничего сейчас уже не будет иметь значения…

Меня остановил страх. Тот самый страх, который маленькой черной точкой живет в голове, наверное, каждой женщины: он называется «а что потом?». У кого-то эта точка совсем маленькая, и она не останавливает женщину, совершающую опрометчивые поступки, у кого-то эта точка расплывчатая и нечеткая, она не формулируется достаточно ясно, и женщина никогда не осознает своего страха. У всех она разная. У меня она большая, четкая, резко ограничивающая мои желания и контролирующая мои поступки. Этот страх, что потом я буду ждать, а он не придет, я позвоню, а он ответит, что занят, и скажет, что перезвоню, мол, и, конечно, не перезвонит, что эти отношения ни к чему не приведут, а стыдно мне будет и перед мужем, и перед собой… Обо всем этом я даже не думаю сейчас – я это просто знаю и поэтому резко вырываюсь из рук Сатса и, даже не взглянув на него, ухожу. Быстро хватаю свою сумку, куртку и выскакиваю на улицу. Не обернувшись, я почти бегу вдоль стройки к реке, перепрыгивая через ступеньки широкой лестницы, спускаюсь к камню и с ходу прижимаюсь к нему. Прохлада каменной поверхности нужна мне сейчас, как никогда: остудить горячую голову, руки и тело, пылающие, как в огне, от страстных, умелых, ласковых объятий Стаса. Я стою, обняв прохладный камень, и чувствую, как уходит постепенно мой жар, выливаясь горячими слезами, капающими прямо на камень. Остывают кончики пальцев, и щека, прижавшаяся к камню, перестает гореть лихорадочным огнем. Успокаивается бешено бьющееся сердце, и появляются первые спокойные мысли. Все хорошо, все правильно. Я прихожу в себя. И чувствую, что камень под моей рукой совсем не такой ледяной, как был вчера. Он еще холодный, но слабое, едва уловимое тепло где-то уже проступает. И я улыбаюсь. Сквозь слезы.

Ночью я почти не сплю. Проваливаясь на какие-то мгновения в забытье, я тут же почему-то выныриваю в реальную темноту ночи. Обрывки мыслей, старательно прогоняемые мной из уставшей, тяжелой головы, возвращаются снова и снова, не давая уснуть. Стас, целующий меня, смотрит на меня из ночи обиженно и удивленно: почему я убежала? И как объяснить ему, что я не могу согласиться, не имею права? И не спросила я у него ничего. Ни про незнакомца – когда он узнал его точный возраст? Ни про фирму, что теперь охраняет стройку. Не рассказала про звонок мне на работу сегодня, и про легенды не рассказала, и про то, что камень остывший. И как теперь мне на раскоп вечерами ходить? Ходить, не заглядывая в соседнюю комнату? Это было бы правильно, но нереально. Я знаю, что не смогу удержаться. И что потом? Зачем же продолжать эти бессмысленные отношения? Господи, как трудно! Я ворочаюсь, прогоняя ненужные мысли. Спать. Спать. Я должна хоть немного поспать. Стас, прости меня, я абсолютно не знаю, как ты ко мне относишься, может, ты просто развлекаешься, но все равно прости меня. И как я теперь узнаю, что будет дальше? Запросто теперь не спросишь. Спать. Спать. Надо бы Олегу Георгиевичу все рассказать. Хотя мне-то про что рассказывать? Не про легенды же. А про звонок и рассказывать нечего. Никакой конкретики. А Стас вот должен рассказать… Опять Стас. Хватит уже! Спать.

Невыспавшаяся, нервная, раздраженная, я пошла на работу пешком. Пусть это не очень близко, пусть пришлось пораньше выйти, но я должна как-то привести себя в чувство. Свежий прохладный воздух сентябрьского утра действует на меня успокаивающе. Я иду вдоль шумных улиц, поглядывая на проезжающие мимо машины, с удовольствием гляжу на яркие клены и золотые березы: золотая осень в самом разгаре. И на работу прихожу вполне умиротворенная. Осталось всего несколько дней до приезда Ирины. И кажется, по работе у нас все нормально. Я подшиваю в папку очередные договоры и довольно спокойно думаю свои думки. Я еще не знаю, как мне быть с раскопом, но до вечера еще далеко. Никто мне не звонит, в смысле мне лично не звонит, по работе-то звонков предостаточно, а значит, пока все я делаю правильно. Какое-то затишье наступает. Уж не перед бурей ли? Я усмехаюсь. Буря была позавчера, в тот день, когда сторожа грузовик задавил, вот уж событий было!

В обеденный перерыв я иду на раскоп. Не знаю, чего это вдруг я решила, просто собралась и пошла. Наверное, соскучилась по живому раскопу с археологами, землекопами, с находками и нивелирными отметками. Соскучилась по всему тому, что и составляет раскоп. Да, именно это я и поняла, придя на площадку. У них обеденный перерыв уже закончился, и поэтому все на местах. Встав на краю ямы, я какое-то время просто наблюдаю за работой. Землекопов немного, да и новенькие почти все. Зато Лешка все так же аккуратно раскладывает рейки и, отойдя чуть в сторону, разглядывает что-то на слое, примеряясь, чтобы было удобнее чертить. Марина сидит на маленькой скамеечке и что-то сосредоточенно записывает в тетрадь. Катенька сидит на корточках возле носилок и вместе с землекопами перебирает землю: видимо, совсем новая пара, не знают даже, что искать в земле. Я улыбаюсь. Как я соскучилась! Неожиданно Марина поднимает голову и видит меня.

– Ксюша! – обрадованно восклицает она. – Наконец-то! Мы уж по тебе так соскучились! Какими судьбами?

– Обеденный перерыв, – улыбаюсь я в ответ, мне приятна ее неподдельная радость, – пришла вас проведать.

– Молодчина, – Марина смеется, – спускайся давай.

– Зачисток нет? – по привычке спрашиваю я. – Не наследить бы вам.

– Своим можно, – Марина поднимается мне навстречу. – Помнишь же нашу заповедь? «Начальники и чертежники – невесомы, они следов не оставляют».

Мы смеемся. Увидев меня, тут же подходят и Лешка с Катенькой.

– Ксения Андреевна, здравствуйте, почему вы к нам так долго не заглядывали? Мы без вас скучаем.

Веселые, необязательные, приятные слова поднимают настроение, и я понимаю, что не зря пришла.

– Рассказывайте, какие новости тут у вас?

Они наперебой говорят. И про то, что материк уже пошел на довольно большой площади («посмотрите, Ксения Андреевна, вот уже сколько квадратов закрыли»), и про ямы интересные («чистый двенадцатый век, Ксения Андреевна, поглядите, какая керамика»), и про землекопов новых («кошмар, Ксения Андреевна, вчера эта пара опять в лоток покидала и пробой, и нож. Неужели им гвоздь от ножа не отличить?»), и про землекопов старых («Максим с Сергеем попозже приходят. Жалко, Ксения Андреевна, что вы их не дождетесь – они про вас часто спрашивают»). Мне легко и приятно разговаривать.

– Мариш, находок, я так понимаю, немного? – осторожно спрашиваю я.

– Немного, – согласно кивает Марина, – ты отдохнуть хочешь?

– Приятно, когда тебя понимают с полуслова, – смеюсь я, – и откуда ты все знаешь?

– Так не первый год вместе работаем, – разводит руками Марина, – да и понимаю я: ты целый день на работе, и каждый вечер еще на камералку – конечно, тяжело.

– Так я сегодня не приду, ладно? – Эта идея, честно говоря, пришла мне только что. Не приходить сегодня на раскоп – это, конечно, малодушие и трусость, но другого выхода я пока не вижу. Сегодня переждем, а там видно будет.

– Ладно, – соглашается начальник, – отдыхай сегодня, чего уж там… – Неожиданно она, глядя куда-то поверх моей головы, говорит удивленно: – О, Лариса приехала.

Я резко оборачиваюсь. У ворот стоит женщина в светлом плаще и разговаривает с охранником. Ее что, не пускают, что ли? Нет, видимо, она у него что-то спросила, потому что он показывает ей рукой куда-то в сторону дома. Она идет к дому, а я стараюсь разглядеть ее. Из ямы видно неважно, но заметны светлые уложенные волосы, стройная фигура, изящная сумочка и легкая походка. Хорошо выглядит. Я отворачиваюсь.

– Часто она приезжает? – я стараюсь спрашивать с умеренным любопытством.

– Да нет, не часто, – пожимает плечами Марина, – пару раз была всего. Что ей здесь делать?

– Катюша, я сегодня не приду, – перевожу я разговор на другую тему, – но статистика остается за мной – завтра я все сделаю, хорошо?

– Да, Ксения Андреевна, хорошо. – Катюша сегодня как-то необыкновенно хороша и весела. – Если у меня останется время, то я сделаю и сама, а если нет, то вы…

– Договорились. Отлично выглядишь, Катенька, – не удерживаюсь я от комплимента, – прямо светишься вся: работа начальником участка идет тебе на пользу.

Она весело смеется и чуточку краснеет. Может, у нее роман какой образовался? С каким-нибудь красавчиком-землекопом? Интересно…

– Здравствуйте, – приятный женский голос заставляет поднять голову.

На краю раскопа стоит Лариса Дрозденко. Мы вежливо здороваемся в ответ. Марина, улыбаясь, говорит «привет» и выходит из ямы. Забавно, но спуститься вниз, в раскоп, она Ларисе не предложила. Туфли ее бережет или наши зачистки? Я, поговорив еще немного с Катюшей, прощаюсь. Поднимаясь по трапу и вылезая из ямы, я невольно оказываюсь рядом с остановившимися у края раскопа Мариной и Ларисой.

– Знакомьтесь, – неожиданно говорит Марина, – Ксения, это Лариса, жена нашего заказчика и моя институтская подруга. – Она улыбается. – Лариса, а это Ксения, наш лучший начальник участка.

– Очень приятно, – киваю я.

– Ксения? – Лариса явно обрадовалась. – Мне очень приятно. Я про вас так много слышала.

Интересно, это от кого?

– Вот как? – я вежливо улыбаюсь. – И что вам наговорили?

– Марина говорила, что вы – участковый от бога, – Лариса смеется, – что вам на перевоспитание отдают нерадивых землекопов. А Станислав рассказывал, как вы самоотверженно бинтуете раны.

Это ж когда было! Я незаметно вздыхаю. Приятная женщина, симпатичная, искренняя и приветливая. Я улыбаюсь, говорю какие-то необязательные приятные слова, вспоминая, кстати, как Марина ее нахваливала, и, взглянув на часы, с сожалением развожу руками: пора, дескать.

– Может, вас подвезти? – радушно предлагает Лариса. – Я на машине.

– Нет-нет, спасибо, здесь же совсем рядом. – Я улыбаюсь. – Дольше выезжать да объезжать будем. Спасибо. До свидания.

Распрощавшись, я ухожу. Н-да. Веселая история. Я медленно иду по улице. Марина была права: жена у Дрозденко и правда очень приятная женщина. Таких называют «милая». Даже придраться не к чему. Вот только очень мне интересно, а она замечает, что с ее мужем что-то происходит? Я даже не о том, что он, понимаешь ли, целуется по вечерам в каком-то полуразрушенном сарае, как мальчишка… Хотя и это тоже, скажем прямо… Я о том, что у него проблемы. Проблемы с камнем, с угрозами, с трупами. Он ей это все рассказывает? Почему-то мне кажется, что нет. И не потому, что меня гордыня заедает, что я, дескать, знаю, а она – нет. Просто она такая спокойная, тихая, домашняя какая-то – ну как ей рассказать про труп со следами медвежьей лапы? Вот она-то как раз в обморок и будет падать. Это только Ксения Андреевна, «из института благородных девиц», может знать, что убийца звонит и требует камень. И обсуждать это спокойно. И целоваться в темной камералке. А Лариса небось даже не представляет, каково это… Я вздыхаю. Милая женщина, светлая, нежная и невыразительная, как береза осенью.

– Здравствуйте, Ксения Андреевна! – слышу вдруг над самым ухом радостный вопль. – А вы на раскопе были?

Обернувшись, я вижу Максима и Сергея – моих землекопов. Они радостно улыбаются, немного смущенно глядя на меня.

– Привет, мальчики! Да, я заходила проведать наших, а мне сказали, что вы попозже приходите, – я рада видеть ребят. – Как дела, студенты?

– Да нормально все, – привычно-стандартно отвечают они. – До сессии еще далеко, – добавляет Максим.

– Понятненько, – я смеюсь, – можно развлекаться пока. Впрочем, что это я говорю? – Я шутливо качаю головой. – Вы такие молодцы, вместо того чтобы развлекаться – работаете.

Мальчишки тоже смеются.

– Уж лучше работать, чем развлекаться так, как мы тут попали один раз, – Максим смотрит на друга, усмехаясь, – правда, Серый?

Сергей смущенно бормочет что-то в ответ, я лишь разбираю слова «хватит уже издеваться» и «кто ж знал?».

– А что такое? – я с веселым любопытством смотрю на ребят. – Или это под грифом «совершенно секретно: только для детей»?

Нравятся мне такие ребята: не обижаются на шутки, не задираются и не строят из себя крутышек. На раскопе людей видно сразу. Работа тяжелая, грязная, иногда скучная. И мальчишки, которые здесь работают, вызывают у меня уважение. Они разные все: кто-то молчун, кто-то весельчак, кто-то схватывает на лету, а кто-то привыкает долго и трудно, но они все работают. Поэтому они нравятся мне все. Но те, кто работает весело, просто вызывают восхищение. Максим как раз из таких. Балагур, умница, может, чуть раскрепощен сверх меры, авторитетов для него не существует, но я таких люблю. Сергей чуть потише, но тоже неплохой мальчишка. Вот и теперь они весело смеются над «детьми».

– Конечно, секретно, но вы, Ксения Андреевна, меня, можно сказать, спасли. Можно сказать, с того света вытащили. – Максим строит серьезную мину. – Я перед вами в неоплатном долгу, поэтому все-все расскажем…

– Когда я тебя спасла? – я спрашиваю, только потом соображая, что попадаюсь на удочку этого шутника.

– А как же?! – Максим в шутливом возмущении разводит руками. – Меня, истекающего кровью, можно сказать, вытащили с поля боя, то есть из ямы, раны мои обработали…

Я смеюсь:

– Хватит, Максим. Сергей, угомони этого болтуна. Так где же вы развлекались-то?

– На маскараде.

– Где? – моему изумлению нет предела. – Какой маскарад – до Нового года еще далековато.

– Ой, Ксения Андреевна, такая фигня, извините, – Максим нисколько не смущен, – одеваются в зверюшек разных и скачут вокруг стула.

– Вокруг какого стула?

– Да откуда я знаю! Это все Серый: «Пойдем посмотрим, пойдем посмотрим», – тоненьким голоском, совсем не похожим на Сережкин, передразнивает друга Максим. – Фигня, детский утренник отдыхает.

– Да ладно, – подает голос Сергей, – у главного шкура настоящая была.

– Зато у других – детские маски. Волк из «Ну, погоди!», – отмахивается Максим, – и зайчик с ушками из картона… Очень трогательно.

– Ребята, я что-то не поняла, при чем тут зверюшки, маски, шкуры? Это что, охотники что-то организовывали?

– Наверное, или, может, «Гринпис» какой-нибудь, но не знаю, это надо у его соседа спросить, – Максим кивает в сторону Сергея, – это он Серого надоумил. Да еще мы по тридцатке заплатили за это «шоу». Ой, Ксения Андреевна, нам пора, – спохватывается Максим, – вы приходите к нам еще.

– И вы, ребята, заходите. Я же здесь недалеко работаю, – я показываю рукой на здание под зеленой крышей, – вон там, второй этаж и направо. Я рада буду вас видеть. Приходите.

Мы прощаемся. Придя на работу, я первым делом звоню мужу, чтобы сказать, что сегодня я на раскоп не иду, а прямиком направляюсь после работы домой. Слышу в ответ радостное «слава богу, а то дети тебя забудут скоро» и улыбаюсь. Остаток дня пролетает незаметно. Уходя с работы, я отключила свой мобильный телефон. Не для того, чтобы никто не звонил. Я сделала это для того, чтобы не ждать звонка.

За ужином, как обычно, мы обсуждаем домашние дела. Рассказываем новости. В основном рассказывают, конечно, дети. Проблем с учебой у них никогда не было, а вот других новостей всегда много. Нужно обсудить и матч английской футбольной премьер-лиги, который, по мнению сына, был просто уникальным, и тут мне, главное, не перепутать вратаря «Челси» с нападающим «Манчестер Юнайтед», и надо оценить шутку из школьной команды КВН, в которой играет дочь, и тут, главное, даже не смеяться, а по возможности помочь развить мысль или обострить. Мы обсуждаем, смеемся, шутим. Потом дети уходят в свою комнату, а мне нужно кое-что погладить. Домашние дела, как всегда, крадут остаток вечера. Я не слышала звонка, видимо, у детей звук на телефоне был приглушен до минимума, но я услышала, как муж довольно строго спросил: «А кто ее спрашивает?» – и только после этого передал телефон мне. На мой привычный немой вопрос «кто?» только улыбнулся. Поэтому мое «алло» прозвучало удивленно.

– Ты что творишь, а? – Сказать, что Стас в ярости, это не сказать ничего, он в бешенстве. – Тебе что, пятнадцать лет – выкрутасы крутить? Не хочешь – не надо, черт с тобой, но предупредить, что не придешь, можно было? – Он почти кричит. – Такая обстановка напряженная, а она фокусы ребячьи выкидывает!

– Стас, – пытаюсь я остановить этот нелепый поток брани, но он не слушает.

– Что «Стас», что? Я что подумать должен был? Этот ублюдок звонит днем, намеки дурацкие делает, а ты подыгрываешь ему? Совсем с ума сошла?

– Какие намеки? – пытаюсь я спросить, но чувствую, что это бесполезно, пока он не выкричится, он не услышит ничего.

– Я что тебе – мальчик? Я слов не понимаю? Ты что, совсем не соображаешь ничего? Зачем мобильник вырубила?

Неожиданно он замолкает. Я тоже молчу.

– Завтра в обед я приеду, – говорит он почти спокойным, деловым тоном.

– Стас, я… – я пытаюсь объясниться.

Но он холодно перебивает меня:

– Я уже сказал: не хочешь – не надо, я не маньяк, просто нужно обсудить кое-что. – Это прозвучало довольно обидно, но я проглотила. Заслужила потому что.

– Хорошо, позвони только, когда подъедешь.

Я отключаю телефон и смотрю на мужа:

– Стас ругался, что не предупредила его, что сегодня не буду на раскопе. Он подумал, что что-то случилось.

– А вы что, каждый день там встречаетесь? Он каждый вечер приходит?

Я вздрагиваю от его тона. Даже не от тона. От какого-то не ярко выраженного намека, от намека на подозрение.

– Не было ничего, – говорю я тихо, глядя прямо ему в глаза, – ни-че-го.

– А я и не подумал ни-че-го, – пожимает плечами муж, – просто спросил.

И добавляет уже совсем другим тоном – ласковым:

– Успокойся, я тебе верю.

Мне остается только улыбнуться. Я даже не знаю, как самой расценить свой поступок, – обман это или элементарное и, в общем-то, естественное желание скрыть собственную глупость. Потому что иначе как глупостью я этот поцелуй объяснить не могу. Ну, может быть, стрессом еще. Но все равно, поцелуй – это ведь еще не… В общем, это ведь правда – не было ничего.

Утром пошел дождь. Крупные капли забарабанили по оконному стеклу неожиданно громко. Я выскочила на балкон, спасая от воды футбольные кроссовки, которые сын выставил «проветриться». И остановилась, глядя на залитые улицы. Дождь был совсем не осенний – сильный, прямой и теплый. Такие ливни бывают летом – мощные и короткие. Я протянула ладони под дождь. Острые капли радостно застучали по рукам, отскакивая и падая мне на плечи, забрызгивая лицо и даже волосы. Ох, постоять бы под этим дождем где-нибудь в поле, вымокнуть бы до нитки, а потом, завернувшись в сухое теплое одеяло, выпить около камина кружку глинтвейна.

Я на минуту закрываю глаза: потрескивает в камине огонь, я сижу на широкой лавке в огромной клетчатой мужской рубахе, на ногах у меня теплые полосатые носки, на плечах толстый плед, в руках кружка с горячим вкусным напитком… Фантазерка! Ну почему я хотя бы не могу остаться дома? Проводив детей в школу, забраться под одеяло с книжкой, на столик рядом поставить коробочку с засахаренным миндалем и чашку с чаем… Я с сожалением открываю глаза. Реальность такова, что надо идти на работу.

К тому времени, когда я вышла из дома, дождь уже закончился, светило солнышко, и только потоки грязной воды, бегущие вдоль дороги, напоминали о прошедшем ливне. Я иду, осторожно обходя огромные лужи. На раскопе, наверное, простой – после такого дождя копать нельзя, даже если ям совсем нет. Слой еще будет просыхать какое-то время. Стоило мне об этом подумать, как я увидела Катюшу, стоящую около пешеходного перехода.

– Доброе утро, Катюша, что, амнистия вышла? – Я подхожу к девушке. – Незапланированный отдых?

– Здравствуйте, Ксения Андреевна! – улыбается Катенька. – Да, на час распустили землекопов, и я решила где-нибудь кофе выпить, а то не завтракала сегодня.

– Проспала, что ли?

– Ой, совсем не встать было, – смущенно улыбается девушка.

– Пойдем ко мне, – приглашаю я, – приличные кафе только с десяти, а что ты по забегаловкам ходить будешь…

На работе никого нет: Зинаида Геннадьевна с утра поехала в банк. Мы с Катей ставим чайник, я достаю кофе, сахар и печенье, и мы садимся за стол.

– Большая работа начинается с большого перекура, – обреченно говорю я банальную фразу, – и от этой правды жизни никуда не деться.

Катя смеется. Я спрашиваю ее, как там у нас в камералке, и Катюша отвечает, что находок почти нет, что совсем скоро уже все закончится.

– Наверное, мне уже и приходить не стоит вечерами, – задумчиво говорю я, – вы там уже и без меня справитесь.

Хорошо, если бы так. Раз – и все. Сегодня в обед я сказала бы Стасу, что больше не буду работать, и все. Этого я, понятное дело, вслух не произнесла, но подумать – подумала.

– Не знаю, Ксения Андреевна, это как Марина Николаевна скажет, – Катя пожимает плечами, – но работы и правда мало.

Мы еще какое-то время разговариваем о раскопе, но вскоре Катенька начинает прощаться.

– Мне пора уже, спасибо, Ксения Андреевна.

– Приходи еще, – смеюсь я в ответ, – я всегда рада.

– Ксения Андреевна… – девушка замолкает, явно не решаясь что-то сказать.

– Что, Катюша?

– Вы не обидитесь, если я спрошу?

– Только не матерись, – усмехаюсь я, – а в остальном я постараюсь пропустить мимо ушей, ежели что…

Катя смущенно улыбается.

– Спрашивай, что такое, – уже нормально говорю я.

– Ксения Андреевна, – Катюша вздыхает как перед прыжком, – вы ревнивая?

Интересное кино. Честно говоря, я ожидала чего угодно, но такой поворот мне в голову не приходил.

– Жутко ревнивая, – честно отвечаю я, даже не пытаясь что-либо выдумать или соригинальничать, – просто беда.

Катя смотрит на меня чуточку не то испуганно, не то расстроенно.

– А что такое, Катюша? Ты решила завести роман с моим мужем?

Девушка испуганно качает головой:

– Нет, что вы!

– А что тогда тебя так заинтересовала моя ревнивость?

– Нет, ничего, так просто, – неуклюже пытается выкрутиться Катенька.

Я подхожу к ней, беру за руку и усаживаю рядом с собой.

– Катюша, давай начистоту. Что случилось? Я же вижу, что все не просто так. Не пугай меня, ради всего святого…

Я говорю ласково и в меру обеспокоенно, глядя ей прямо в глаза. На самом деле я не очень встревожена, потому что что-то подсказывает мне, что тут дело не в моем муже и, кажется, даже не во мне.

Катя молчит.

– Катя, тебе сколько лет?

– Двадцать один, – она удивленно смотрит на меня, – скоро двадцать два. А что?

– Двадцать два, – задумчиво повторяю я, – двадцать два…

В этот момент дверь открывается и входит Мишель. Елки-палки, ну что такое, даже поговорить не получается! Я ждала Мишеля два дня – он обещал зайти еще в среду, сразу после того, как мы с мужем обнаружили, что камень стал холодным, а сегодня пятница! Он, конечно, позвонил, помнится, и сказал, что занят, но это вовсе не означает, что он должен прийти именно сейчас, когда мне нужно поговорить с Катей.

– Привет, Мишель, – вздыхаю я обреченно, но выгнать его – язык не поворачивается, – проходи, раз пришел.

– Здравствуйте, Ксения Андреевна, – как всегда, чуточку насмешливо говорит Мишель. – Вы как будто не рады, что я пришел…

Я скептически улыбаюсь. Мишель тем временем подходит к Кате и, наклоняясь… нежно целует ее в щеку, попутно слегка взъерошив рукой ее челку.

– Привет, – говорит он ласково, – ты почему не на раскопе? До десяти часов осталось всего пятнадцать минут.

Катюша жутко краснеет и растерянно смотрит на меня. А я начинаю хохотать. Да-да, не улыбаться, не смеяться, а именно хохотать. Я смеюсь громко, в голос, так, что даже слезы выступают на глазах. Мишель и Катя смотрят на меня удивленно, потом, видимо зараженные моей истерикой, тоже начинают смеяться. Я уже хочу успокоиться, чтобы попытаться объяснить свою реакцию, но у меня получается плохо. Сквозь смех я только и могу, что пробормотать: «Ой, Катя, ну ты даешь!»

– А что такое? – интересуется Мишель, тоже смеясь, хоть и чуточку удивленно.

– Нет, Мишель, – качаю я головой, постепенно приходя в себя. – Это наша с Катей фишка. Прости, дорогой.

Катя с благодарностью смотрит на меня и вдруг спохватывается:

– Без пяти десять! Я помчалась!

– Пока, Катюш, – говорю я весело, – передавай привет всем, – и, наклоняясь к ее уху, шепчу, – ты не представляешь, как я за тебя рада!

Вижу, как радостно вспыхивают ее глаза, и она шепчет «спасибо».

– Мишель, может, ты во второй половине дня зайдешь? – Я немного виновато смотрю на него. – И так я целый час проболтала, сейчас Зинаида Геннадьевна из банка вернется, а я обещала к этому времени список ей подготовить. И с тобой мне нужно поговорить не на ходу.

– Выгоняете? Ладно. – Мишель шутит, я даже внимания на это не обращаю. – Но вечером я только после четырех смогу.

– Хорошо, – соглашаюсь я, – приходи после четырех.

– Пошли, Кэтти, – Мишель ласково берет девушку за руку, – провожу тебя до работы, а то ты опять где-нибудь потеряешься.

– Катя, скажи Марине, пусть она мне позвонит, – прошу я на прощание, – может, уже вообще мне приходить не стоит вечером-то.

Наконец они уходят. Я сажусь за компьютер, составляя списки памятников для Зинаиды Геннадьевны. Получается неожиданно быстро, и к приходу бухгалтера у меня уже практически все готово. Я сохраняю файл и вывожу на печать готовый документ, пока Зинаида Геннадьевна снимает плащ и ставит чайник.

– Давайте чайку попьем, Ксения Андреевна, – говорит она, – а то что-то я даже как будто продрогла…

– Это из-за сырости, наверное, – я кладу ей на стол бумаги и иду к чайному столику, – дождь с утра, и не лето уже все-таки.

Мы пьем чай, разговаривая о погоде, о детях и еще о чем-то приятном и неспешном. Я улыбаюсь, что-то спрашиваю, отвечаю что-то, но думаю о другом. Я думаю о том, что в обед приедет Стас, и мы должны будем встретиться. Как мне вести себя? Наверное, Стас будет сух и подчеркнуто холоден, почти наверняка он не станет выяснять отношения или упрекать меня. Максимум, что он может сделать, так это еще раз отругать за «выкрутасы», да и то вряд ли. Значит, и я должна вести себя соответственно. Ведь не было же ничего. Значит, все должно быть так же, как в первые дни нашего знакомства, – приветливо, но выдерживая дистанцию. Ничего личного, как говорится. Он хотел что-то обсудить? Вот и отлично, обсудим. Мне тоже нужно ему рассказать про звонок неизвестного, который настойчиво рекомендует «не вникать», про легенды и про то, что камень был холодный. Хотя, может, про камень и не стоит. Ведь заморозки были.

Мы уже попили чай, убрали со стола, и я сижу за компьютером, составляя картотеку папок с договорами. И снова и снова прогоняю в мыслях предстоящую встречу со Стасом. Как сказать, как не сбиться с верного тона…

– Здравствуйте! – В кабинет входит мужчина и оглядывается вокруг. – Поменяли тут все, ремонт сделан, молодцы.

Я с интересом смотрю на него. Из его слов понятно, что он здесь не впервой, но кто это, я, конечно, не знаю. Может, архитектор? Или реставратор? Кое-кого из наиболее известных в городе я, конечно, в лицо знаю, но не всех. Этого не знаю. Но все равно улыбаюсь приветливо:

– Здравствуйте, да, ремонт был недавно.

– Моя фамилия Максимов. – Он подходит к моему столу и, по-хозяйски придвинув стул, садится около меня. – Я из петербургской реставрационной фирмы «Наследие». А вы, наверное, Ксения Андреевна?

Петербургскую фирму «Наследие» я знаю. Они очень много работают на наших памятниках – это я видела по договорам, и фамилия Максимов там тоже встречалась. Рассеивая совсем мои сомнения, из смежного кабинета выглядывает Зинаида Геннадьевна:

– Здравствуйте, Артем Сергеевич, давненько вы к нам не заглядывали! Какими судьбами нынче?

– Здравствуйте, Зинаида Геннадьевна! – Мужчина поднимается и приветливо раскланивается. – По делам приехал, как всегда, по делам…

Они мило беседуют, а я только отмечаю про себя, что эта подозрительность становится совсем уж ненормальной: человек только вошел, а я уже насторожилась. Так я скоро себя бояться начну.

– Ну, работайте, раз по делам приехали, – шутливо говорит бухгалтер. – Ксения Андреевна, я в комитет сведения понесла, скоро приду.

Она берет пакет с бумагами и, пробормотав «вроде ничего не забыла», попрощавшись с Максимовым («до свидания, Артем Сергеевич, приезжайте к нам еще») и выслушав шутливо-обязательное «всенепременно приедем, куда ж мы без ваших памятников», уходит. Артем Сергеевич поворачивается ко мне:

– Ксения Андреевна, я привез бумаги по Спасскому монастырю, – он достает толстенную пачку документов. У меня невольно округляются глаза:

– Столько бумаг? Что это?

– Дефектные ведомости и сметы, – смеется Артем Сергеевич, – три объекта, по восемь экземпляров… Бюрократия не дремлет.

– Дефектные ведомости? – Я в недоумении. – По-моему, Ирина говорила, что их должна привезти матушка Иоанна.

– У нас здоровая конкуренция, – разводит руками Максимов, – кто выиграет тендер, тот и будет работы проводить.

– Понятно, – киваю я, – а что от меня требуется?

– Вы должны эти дефектные ведомости подписать, поставить печать, и все.

Я чувствую легкое беспокойство, необъяснимое, едва уловимое, но ужасно раздражающее. Я перебираю листы, не вглядываясь, просто как бы пробуя их на ощупь, примеряясь, сколько же я буду эту пачку подписывать. И в это время пытаюсь понять, что меня насторожило. Ирина сказала, что ведомости привезет матушка Иоанна, она сказала, что я могу их подписать, потому что матушка все равно лучше нас знает, что там сделано, в каком состоянии памятники и какие еще предстоят работы. Но Ирина ничего не говорила про «Наследие», вообще их не упоминала.

– Может, подождать Ирину? – спрашиваю я осторожно. – Она будет уже на следующей неделе – во вторник.

– Ну, что вы, Ксения Андреевна, – машет рукой Максимов, – завтра крайний срок подачи документов, мы вечером прямо от вас выезжаем в Москву. Так что времени у нас только до вечера, – шутливо добавляет он.

– Как раз до вечера такую кипу подписывать и буду, – отшучиваюсь я в ответ.

Я смотрю листы и натыкаюсь на графу «вывоз мусора». Так я и не поняла, почему вдруг я уперлась взглядом именно на нее. Но там, в этой графе, было написано «разбор завалов» и стояла совершенно несусветная цифра – четыре миллиона. И тут же память услужливо вытащила на поверхность, казалось бы, ненужную и почти забытую информацию. Я вспомнила, как писала неделю назад историческую справку на Спасский монастырь. И специально смотрела последние фотографии, чтобы вспомнить и поточнее сформулировать расположение отдельных зданий. Там не было никакого мусора . Храм практически полностью восстановлен, а братский корпус уже возведен почти под крышу. Я, конечно, не совсем уверена, что полностью понимаю все эти работы, но…

– А вы поторопитесь.

Я поднимаю глаза на мужчину. Мне не понравился его тон. Совсем не понравился.

– Извините, но я должна сначала посмотреть, что я подписываю, разобраться, понять…

– А вы не вникайте .

Мороз, острой дрожью пробежавший по моему позвоночнику, застрял где-то в затылке и теперь оттуда медленно распространялся во все стороны. Я чувствую, как немеет сначала шея, и мне уже не повернуть головы, не поднять глаза на говорившего…

– Делайте, что вам говорят, и все.

Вот и плечи, скованные леденящим холодом, уже отказываются повиноваться.

– Не задумывайтесь. Подписывайте.

Звонил, наверное, не он. Мне кажется, что его голос я бы узнала. Впрочем, те несколько фраз, что говорились по телефону, – этого ведь очень мало, особенно когда голос без ярко выраженных индивидуальных особенностей. А у него голос как раз без ярко выраженных. Но теперь это и не важно – он звонил, не он… Это все равно. Теперь понятно, по какому поводу звонили. Я украдкой, мимолетно взглянула на итоговую цифру – в глазах зарябило от количества нулей. Конечно, за такие деньги можно повоевать.

– Да, меньше знаешь – лучше спишь, – каким-то чудом выдавливаю я из себя банальную чушь. – Сколько, вы говорите, здесь экземпляров?

– Восемь, как и положено.

И в это время звонит телефон. Я медленно беру трубку, заледеневшие руки все-таки отказываются повиноваться.

– Алло.

– Ксения, привет, как дела? – это муж.

– Да, Зинаида Геннадьевна, я вас слушаю. – Я не знаю, что на меня нашло. Самое главное, что я не уверена, что динамик в трубке тих настолько, что сидящий рядом человек не сможет разобрать, разговариваю я с мужчиной или с женщиной, я надеюсь просто на удачу и только сильнее прижимаю трубку к уху.

– Ксюш, ты сейчас со мной разговариваешь? – муж явно шутит.

– Конечно, Зинаида Геннадьевна, конечно. – Я говорю спокойно, вернее – медленно, но это исключительно потому, что язык у меня тоже заледенел от страха. Господи, что дальше-то?

– Ксения, у тебя все в порядке? – кажется, муж встревожен.

– Да, почти, – отвечаю я, и тут меня осеняет: – Конечно, могу, диктуйте адреса.

Я хватаю лист бумаги и виновато пожимаю плечами. Извините, мол, Артем Сергеевич, одну минуту. Он покладисто кивает: ничего, мол, ничего, я подожду.

– Ксения, какие адреса? – вдруг муж замолкает буквально на доли секунды, но я чувствую эту паузу, чувствую, что, кажется, он понял. – Тебе нужно выиграть время?

– Конечно! Я пишу, – говорю я, – диктуйте.

– Советская, 52, Лесная, 47… – начинает скороговоркой говорить муж.

Я записываю несколько адресов, потом перебиваю его:

– Записала. Значит, сделать копии этих паспортов и отнести в приемную. Нет? Председателю? Прямо в кабинет? Хорошо. Зинаида Геннадьевна, а это срочно?

– Конечно, срочно, – отвечает муж, – Ксения, когда мне тебе позвонить?

– Нет, конечно, я сама принесу.

– Понял, я жду твоего звонка.

Я кладу трубку и виновато смотрю на Максимова.

– Извините, Артем Сергеевич, я должна сделать срочно несколько копий паспортов и отнести их председателю комитета.

Он молча и немного подозрительно смотрит на меня.

– Давайте так, – говорю я заинтересованно и живо. – Вы оставляйте документы и приезжайте через… ну, где-то часа через полтора. Я как приду, сразу начну подписывать, а вы подойдете…

– Нет, – перебивает он меня, – я лучше вас подожду. Кстати, а далеко комитет от вас? Может, вас подвезти туда, чтобы побыстрее? Я на машине.

– Нет, комитет через дорогу, это недолго.

– А может, все-таки сначала подпишете? – спрашивает мужчина. – А потом будете спокойно делать свои копии, уж наверняка ваш председатель не знает, сколько это копирование у вас займет времени. Задержитесь на полчаса – он и не заметит.

– Так печать все равно ведь в бухгалтерии, – развожу я руками даже как будто сочувственно, – а Зинаида Геннадьевна там же, в комитете, и пока я копии не принесу…

– Я понял, – он перебивает меня резко. – Хорошо. Я приеду через час.

– Оставляйте бумаги, я, может, и раньше справлюсь и начну подписывать, – приветливо и даже услужливо говорю я.

– Да нет, не стоит, – как-то нерешительно замялся он, подумал секунду и добавил: – Несколько минут роли не сыграют, а я пока еще там посмотрю кое-что.

– Ну ладно, – соглашаюсь я.

Он еще не ушел, неторопливо убирая документы в папку и застегивая куртку, а я уже полезла в шкаф и достала папку с «нужными» паспортами. Он еще стоял в коридоре, звоня по телефону, а я уже проворно встала около ксерокса, делая бессмысленные копии. Наконец я услышала звук спускающихся по лестнице и удаляющихся шагов. Метнулась к окну, распахнула настежь раму и, высунувшись на улицу, увидела Максимова, вышедшего из нашего здания. Только тогда я бессильно опускаюсь на подоконник. Сердце стучит быстро и как-то судорожно, а может, это я дышу судорожно. Руки у меня дрожат, и ноги как будто ватные. Да, действительно, как будто ватные. Не задумывалась я раньше над этим образным выражением, а сейчас ощутила это очень явственно. Ватные, они совсем не слушаются. Что же делать? Честно говоря, я даже не понимаю, зачем затеяла это представление с паспортами и комитетом. Выиграть время? Для чего? Даже документов он мне не оставил, чтобы посмотреть, действительно ли там… Что? Что я там могла бы увидеть? Я же ничего не понимаю в строительстве. О боже! Что это я сижу-то? А вдруг он стоит рядом где-то и смотрит, понесу ли я копии паспортов. Даже наверняка стоит. Так подозрительно на меня смотрел… Я вскакиваю. Хватаю те несколько листов, что уже успела скопировать, и еще какие-то старые бумаги, чтобы пачка была попредставительнее, накидываю куртку, закрываю кабинет и спускаюсь вниз.

Выйдя на улицу, я несколько демонстративно смотрю на небо, на подсыхающие лужи, типа нет ли дождя и как удобнее пройти, не замочив ног. Это для того, чтобы оглядеться. Машину с питерскими номерами – светлый «Фольксваген», стоящий на противоположной стороне улицы, я замечаю сразу. Больше того, я отчетливо вижу мужчину, сидящего за рулем. Он обнял баранку двумя руками, прижавшись к ней подбородком, и пристально смотрит в лобовое стекло. Смотри, Артем Сергеевич, смотри. Видишь, я иду в комитет, в руках у меня пачка бумаг, и я в меру тороплюсь. Интересно, ты здесь целый час так и простоишь? Я перехожу дорогу и сворачиваю за угол здания. Я на самом деле иду в комитет. Конечно, я войду только в вестибюль большого здания областной администрации, дальше, чтобы пройти к кабинетам, нужен специальный пропуск. Когда нужно, его заказывают, но сейчас мне этого и не надо. Стекла в здании затемнены, так что с улицы не видно, прошла я дальше или стою около окна. А я как раз и встану около окна и посмотрю, будет ли сопровождать меня светлый «Фольксваген». Я вижу, как машина Максимова развернулась около здания и уехала. Понятно. Следил. А теперь приедет через час. Вернее, минут через сорок. Может, сорок пять. Я ловлю себя на мысли, что думаю о каких-то минутах, о какой-то ерунде и совершенно не представляю, что теперь делать. Одно утешает, что Зинаида Геннадьевна мимо меня не пройдет. А значит, и не встретится без меня с Максимовым. У меня есть какое-то время, чтобы почти спокойно подумать. Сначала надо позвонить мужу, потому что он наверняка беспокоится. Я достаю мобильный. Хорошо, что вестибюль почти пуст, только охранник сидит у лестницы, но это довольно далеко.

– Дорогой, это я.

– Ксюша, что случилось? Ты можешь теперь объяснить? – Муж схватил телефон на первом же звонке. Сразу видно, что ждал. Я вздыхаю. Как бы объяснить попонятнее, но покороче?

– Ко мне сегодня пришли те, кто звонил и советовал «не вникать», – начинаю я говорить. Муж молчит. Я знаю эту его манеру: он никогда не переспрашивает и не задает пустых вопросов типа «да?» или «и что?», если слушает действительно внимательно. Если он напряжен или волнуется, он всегда молчит. Поэтому я продолжаю. Медленно, стараясь говорить только то, что действительно важно, эмоции и подробности будут потом, сейчас некогда: – Это не связано с камнем. Это связано с работой. Я должна подписать дефектные ведомости на восстановительные работы в Спасском монастыре. Но там какие-то нереальные работы, но очень реальные деньги. Понимаешь?

– И без вашей подписи им этих денег не отмыть, – сразу схватывает суть мой мужчина. – Не заморачивайся, Ксения, это сплошь и рядом. У них наверняка все уже оговорено, твоя подпись – чистая формальность. Тебе системы не переделать. Себе дороже воевать с системой. Подписывай.

– Но на эти деньги претендует и сам монастырь, – я говорю это уже просто так, я уже поняла и сделаю, как советует муж. Говорю же по привычке, чтобы просто выдать собеседнику всю информацию.

– Тендер? И они хотят опередить монастырь, – муж усмехнулся. – Не хочется тебя расстраивать, дорогая, но, скорее всего, так и будет. А жаль: монастырь на эти средства, скорее всего, реальную стройку бы провел, – муж помолчал, – это и понятно, они для себя же делают. Это все равно что в своей квартире за государственный счет евроремонт делать.

Такой у меня муж. Реально смотрит на вещи.

– Значит, подписывать? – я жду ответа.

– Жаль, но деваться некуда, – муж серьезен. – Они не пришли бы с такими, как ты говоришь, липовыми бумагами к вам, если бы не заручились поддержкой тех, кто проводит конкурс.

– Но как же монастырь, он же тоже подал на конкурс бумаги, а к церкви у нас сейчас повышенное внимание, сам знаешь. Может, они все-таки выиграют?

Мне очень хочется как-то обнадежить себя, что все не так мрачно и что деньги не уйдут по карманам частных лиц. И я делаю последнюю попытку:

– Монастырь скажет, что завалов-то уже нет, им, конечно, поверят…

– А представители фирмы скажут, что завалы они уже разобрали и теперь только хотят вернуть затраченные свои средства. Потому что наверняка эта фирма какие-то работы в монастыре проводила. Ксения, все не так просто, – муж нетерпеливо вздыхает, – и отмывка денег – сложный процесс, в котором все участники в выигрыше. Все, понимаешь, в том числе и устроители конкурса. А монастырь может элементарно не успеть к сроку. Согласись, странно, что завтра – последний день, а монастырь еще и документы не привез. Они запросто могли сдвинуть сроки. Скажут, что где-то в какой-то газете передвижку опубликовали. Это я примитивно говорю.

Я поняла. Я поняла, что ничего в этом не понимаю, что муж специально очень просто объясняет, чтобы я уяснила принцип. А принцип ясен: обмануть можно.

– Значит?..

– Подписывай.

Я еще какое-то время молча смотрю в окно. Потом иду к мусорному ведру, выбрасываю «нужные срочно» бумаги и выхожу на улицу. Я не хочу подписывать липовые бумаги, но мне придется это сделать. Воевать с системой себе дороже.

Максимов приехал через час. Примерно через час, я даже отслеживать точное время не стала. Зачем? За это время, пока его не было, я просто сидела за своим столом и думала. Как ловко все у них получилось. И Ирины, которая понимает в этом вопросе лучше меня, сейчас нет. И обо мне они откуда-то узнали. Звонили мне заранее, предупреждали, чтобы я в ответственный момент не заупрямилась. Если бы я сразу поняла, что это по работе, то я связалась бы с Ириной или с монастырем, а я думала, что это про камень.

Я вздыхаю. В конце концов, ничего страшного в том, что я подпишу эти бумаги, не будет. Ну, украдут очередную порцию государственных денег, так это же не в первый и, увы, не в последний раз. Стоит один раз телевизор посмотреть, чтобы иллюзий на этот счет не оставалось. Так что ничего не поделаешь. Неприятно, конечно, но… С камнем страшнее, там с человеческими жизнями все связано, а деньги… Деньги – большие. Интересно, а откуда они меня знают? И знают, что я подписывать буду, а Ирины нет? Наверное, спланировано все было. Я нисколько не удивляюсь своей мысли. Конечно, все спланировано. Такими деньгами не шутят. Только как они узнали, что Ирина уедет? И откуда мой телефон домашний узнали? Рассуждения мои прервал Максимов, появившийся на пороге. Я через силу улыбаюсь ему, одновременно в голове мелькает: «Прости меня, господи! Помоги мне…»

– Вы освободились? – довольно приветливо спрашивает он, только глаза у него не приветливые, а жесткие.

– Да-да, – киваю я, – давайте.

Он спокойно, не торопясь, вытаскивает пачку документов и раскладывает их на моем столе.

– Здесь все разложено по экземплярам, – объясняет он. – Ваша подпись и печать – на верхних семи листах в каждом комплекте.

– Понятно, – киваю я снова. «Господи, помоги мне, ведь неправильно же это, так быть не должно». – Я сначала все подпишу, а потом сразу везде печать поставим.

– Конечно, как вам удобнее, – почти насмешливо говорит Артем Сергеевич.

Я беру ручку и делаю несколько пробных росчерков на каком-то обрывке, как бы проверяя, пишут ли чернила. «Господи…» Я придвигаю к себе первый комплект документов и ставлю подпись. Переворачиваю лист… Мне хочется плакать.

– Здравствуйте!

Я поднимаю тяжелую голову. Нет, я не надеялась, что сейчас придет Ирина и все решит за меня, нет, я не ждала, что войдет Стас, или Мишель, или муж, чтобы оттянуть еще хоть нанемного эту пытку. Я ничего и никого не ждала, я просто среагировала на звук. И подумала, что сошла с ума и у меня начались галлюцинации. В кабинете, улыбаясь, стояла матушка Иоанна.

– Матушка!

Мы произнесли это с Максимовым одновременно. Даже интонация у нас похожая – изумленная. Только я воскликнула с надеждой, а Артем Сергеевич – растерянно.

И через пятнадцать минут все было решено. Я плохо соображала и с трудом отслеживала переходы в их разговоре, улавливая лишь отдельные фразы матушки, потому что Артем Сергеевич сначала только невнятно бормотал что-то. «Что это ты привез, Артем? Дай-ка полюбопытствовать». – «М-м-м, это… в общем…» – «Креста на тебе нет, разве можно так?» – «М-м-м, я… они…» – «Ты ведь меня знаешь, я в любые кабинеты без стука вхожу»… И дальше в том же духе.

Потом они звонили по телефонам, каждый со своего, матушка у кого-то что-то спрашивала, Максимов кому-то что-то объяснял. Потом они что-то разбирали в бумагах и снова звонили.

В результате они поладили. Как это ни странно, но факт. Максимов забрал все свои бумаги, и я так поняла, что участвовать в конкурсе они не будут, но проводить работы монастырь поручит «Наследию», так что внакладе они не останутся. Кажется, так. По крайней мере, я так поняла из их разговоров. Я подписала дефектные ведомости, привезенные матушкой Иоанной, а матушка подписала какие-то бумаги, подготовленные Максимовым. Может быть, и это было спланировано? Могло же быть так, что «Наследие» не было уверено в своей победе в конкурсе, и тогда они вообще «пролетели» бы, а так они свою долю заказа все равно получили. И монастырь, понимая систему , решил использовать своих соперников в своих целях. Да, умные люди всегда найдут выход из создавшегося положения. Кажется, у меня будет интересная работа…

Старик подошел ближе и, вздохнув, тяжело опустился на траву. Он немного поерзал, устраиваясь поудобнее, и, наконец, затих, привалившись спиной к камню. Андрейка молчал. Так они сидели молча какое-то время, потом священник заговорил:

– Теплый камешек, приятный… – Он произносил слова чуточку нараспев, с едва уловимым необычным говором. – Часто ночуешь здесь?

Андрейка кивнул.

– Бог, Андрейка, он всех любит, обо всех думает, всех оберегает – и траву, и деревья, и зверье всякое, и реку, и камни.

Андрейка повернул голову и посмотрел на старика. Слова священника были просты и размеренны. Когда-то именно так рассказывал им про духов старый учитель. Андрейка был совсем маленький тогда. Он многого не понимал, почти ничего не запомнил из тех преданий, но эта речь нараспев, этот голос глубокий, и мудрость, и любовь ко всему миру, сквозившие в каждом слове, в каждом звуке, – это Андрейка узнал. Вспомнил, почувствовав что-то родное.

– Весь мир Бог любит, – продолжал тем временем старик, – но больше всего забота Его о душе человеческой. Хочет Он от нас любви, терпения, добра.

– Добра, как же, вон как кричали сегодня. – Андрейка не злится уже, он всхлипывает. – Камень-то чем Богу мешает? Зачем крушить его?

– Не нужно его уничтожать, – старик тихонько гладит Андрейку по голове. – Те люди, что клевету на камень возводят, они просто во тьме блуждают. Нет в их сердцах истинного понимания Бога. Ты их прости. Ты мальчик умный, Андрейка, и добрый, ты поймешь то, что я тебе сейчас скажу. Только слушай внимательно, сердцем слушай…

Андрейка доверчиво поднял глаза на старика. Тот покачал головой и, взяв Андрейку за руку, сказал:

– Бог сотворил нашу землю – весь наш мир. В том числе и камень этот. Как же можно уничтожать то, что создано Богом? И зачем? Уничтожение – спутник ненависти. Кому нужна ненависть? Бог дает каждому возможность любить. Любить землю. Любить небо. Любить людей. Поэтому нельзя обидеть Бога, любя то, что создано Им. – Старик вздохнул и покачал головой: – Но нельзя любить и верить просто в камень , забывая, что это Его творение. Это удел дикарей – любить и верить только в предметы, забывая о Творце. Пора повзрослеть.

Андрейка слушает. Ему понятно почти все, но вертятся на языке вопросы, много, самые разные. Старик ласково и понимающе кивает головой:

– Спрашивай, сынок.

– А как же с камнем быть? – Много вопросов у Андрейки, а первый – все равно про камень. – Ведь они его и мажут кровью, и слухи пускают разные, лишь бы уничтожить.

– Подождем немного, – качает головой священник, – может, успокоятся, а если нет и захотят люди уничтожить его, тогда спрячем.

– Спрячем? – Андрейка недоуменно глядит на старика. – Как? Он вон какой большой!

– Придумаем что-нибудь. Например, можно яму большую вырыть, и в нее камень столкнуть. Все лучше, чем раздробят на мелкие кусочки.

Лучше. Андрейка согласен.

– А чтобы не разрыли – на этом месте часовенку поставим, – священник улыбается, – место памятное обозначим.

Мудрые люди были всегда. Как и мракобесы.

В две минуты второго позвонили на мой мобильный:

– Я внизу – выходи.

Ни тебе «добрый день», ни тебе «пожалуйста», ни даже вопроса хотя бы «ты готова?». Как хотелось мне выкинуть очередной «фортель» и не выйти! Пусть стоит и ждет. Командир нашелся. Но, вспомнив, что мне и в самом деле далеко не пятнадцать лет, я все-таки пошла. Кроме того, у меня хорошее настроение. Нет, не так. У меня перевозбужденное состояние, и я должна вылить его на кого-нибудь. Я позвонила было мужу, но он, узнав, что все нормально, проговорил скороговоркой: «Я на совещании, Ксюш, позвоню тебе попозже» – и отключился. Я не обиделась, я понимаю, что он и так совершил подвиг, не отключив телефон на время совещания у начальства, и более того – ответил на звонок. Я понимаю. Но эмоции мои все равно ведь нужно выплеснуть. И потом, должна же я сказать Стасу, что звонки мне домой не имели отношения к камню, а это значит, что нас никто на раскопе не подслушивал. Впрочем, это уже не важно. Во-первых, Стас и не знает, что мне звонили второй раз, а во-вторых, «лазутчик» на раскопе все-таки был, но мы его вычислили, и его уже нет. Что ж, про звонки, выходит, можно и не рассказывать? Я спускаюсь по лестнице, и настроение мое стремительно портится. Нет, не так, я подумываю о том, что, может, все-таки и не выходить?

Стас стоит около машины, разговаривая по телефону. Увидев меня, он, заканчивая разговор, открывает дверцу, делая приглашающий жест. Мне не хочется никуда ехать. В прошлый раз мы так мило посидели в кафе в парке через дорогу, и я думала, что и в этот раз…

Не было никакого желания лезть в машину, но я покорно села на переднее сиденье. Вот почему сегодня я делаю все не так, как хочу? Странный день: думала не идти на работу, а пришлось, собиралась поговорить с Катей – не дали, согласилась подписать ведомости – чуть было не подписала… Поперечный какой-то день. Все поперек. Правда, все заканчивалось хорошо. И с Катей, и с подписями. Неожиданно, но хорошо. Может, и сейчас все будет нормально? Чего ж я так не хочу ехать-то? Боюсь, что ли? Ну не убьет же он меня, в конце-то концов? Муж, например, знает, с кем я в обед встречаюсь. Можно, скажем, ему сейчас позвонить и попросить, чтобы перезвонил после обеда, или, еще лучше, сказать, что, мол, акты я не подписала, пусть не волнуется, а сейчас еду обедать со Стасом. Он поймет. Я даже полезла в сумку за мобильным, чтобы позвонить, но вовремя остановилась. Глупости какие! Стас сразу догадается, для чего я звоню, ведь что ни говори, а понимаем мы друг друга почти без слов, и буду я выглядеть как идиотка. Да и не боюсь я его нисколько, на самом деле.

Я делаю вид, что проверила, на месте ли мобильник, и краем глаза вижу, как ласково усмехнулся Стас. Ну и пусть. Потому что, конечно, я и в самом деле веду себя как школьница. Губы мои против воли растягиваются в улыбку. Мне неожиданно становится весело и хорошо. Хорошо, что звонить мне с угрозами больше не будут, хорошо, что матушка приехала вовремя, и хорошо, что сейчас рядом со мной Стас. Да, хорошо, что он рядом. Себя-то чего обманывать?

Изо всех сил стараясь сдержать смех, я сосредоточенно смотрю прямо перед собой, а сердце колотится все быстрее и быстрее. Стас, одной рукой придерживая руль, другой вдруг резко притягивает меня к себе, целует в висок и тут же отпускает, прошептав: «Ненормальная». И я смеюсь. Ну что поделать, если это правда?

Стас останавливает машину около какого-то небольшого домика почти на окраине. Уютный дворик с яркими кленами и мощеной дорожкой кажется сказочным или, по крайней мере, нарисованным. Я не спрашиваю, куда мы приехали. Я просто осматриваюсь с любопытством и удовольствием: здесь я ни разу не была. Вот вроде и город у нас небольшой, а все равно есть места, в которых не то что не бывал, а даже, что называется, мимо не проезжал. Живем, как пелось в песне, «как-то без азарта, однообразно, как в раю». Ходим одной и той же дорогой на работу – с работы, покупаем продукты в одних и тех же магазинах, раз в месяц стрижемся у одного мастера, ну, иногда в другой район на день рождения к друзьям или родственникам, это правда. Пять-шесть маршрутов, десяток привычных действий… И сорок лет жизни позади. А оказывается, что совсем рядом есть такой вот сказочный домик с багряно-золотыми деревьями и резным деревянным крылечком, ведущим… куда? Куда-то…

– Ты здесь ни разу не была, что ли, Ксанка? – спрашивает Стас. Он закрыл машину и подошел ко мне. – Это кафе уже больше двух лет работает.

Я вздыхаю. Не ходим мы по кафе. Дома едим. И праздники дома справляем. С родственниками.

– Пойдем пообедаем. – Стас легко приобнял меня за плечи. В его жесте нет ни чувственности любовника, ни вульгарности собственника, только дружеское и чуть снисходительное покровительство. – Заодно поговорим спокойно.

– Да, пойдем. – Я легко взбегаю по ступенькам, вхожу в открытую Стасом дверь и… замираю на пороге. Небольшая бревенчатая комната, в углу – камин с живым потрескивающим огнем, около него широкие лавки… Только и не хватает, что мужской клетчатой рубахи и толстых полосатых носков. Я встряхиваю головой. И только теперь вижу и столики, и немногочисленных посетителей, и милую девушку, приветливо идущую нам навстречу. Да, мы не в заброшенном домике на краю земли, мы в уютном кафе. Только и всего. Чудес не бывает.

– Рассказывай, Ксанка, какие новости?

Мы сели за дальний столик, почти у самого камина. Стас предложил мне меню, но я покачала головой: дескать, выбирай сам, я тебе доверяю. Он быстро, не заглядывая в меню, сделал заказ. Видно, что его здесь знают, потому что, когда он, улыбаясь, сказал: «Нам нужно поговорить», девушка понятливо кивнула: «Конечно, Станислав Владимирович, никого рядом не будет». Видимо, постоянный посетитель, раз так сразу понимают и по имени-отчеству величают. И вот теперь этот постоянный посетитель спрашивает меня, какие новости. А я даже не знаю, с чего начать. Наверное, с самого простого – с вопроса.

– Стас, а откуда ты знаешь, сколько ему лет?

– Он сам сказал, – Стас усмехнулся, – когда я сказал ему, что он урод.

– Прямо так и было? – Я немного злюсь: мужчины совершенно не умеют рассказывать. – Ты сказал «ты урод», а он ответил «мне тридцать четыре года»?

Стас смеется.

– Почти. Слушай, Ксанка, прости, я не спросил, а ты вино будешь? Я сам-то за рулем…

– Нет, я в одиночестве не пью, – улыбнулась я. – Так как было-то?

– Да не помню я точно. Я так разозлился тогда, много чего ему «доброго» наговорил, и когда обозвал его «салагой», что ли, он сказал обиженно: типа, я не салага, я на год старше Иисуса Христа.

Стас рассказывает легко и почти весело. Я чувствую, что у него хорошее настроение. Он шутит и смеется.

– А чего ты тогда спрашивала?

– Да Мишель рассказывал про институтские экспедиции и…

В этот момент звонит мой мобильный. От неожиданности я вздрагиваю и почему-то, не двигаясь, как завороженная, смотрю на сумочку, висящую на спинке стула. Мобильный продолжает звонить.

– Ксанка, – Стас внимательно смотрит на меня, – возьми телефон.

Очнувшись, я достаю телефон и, даже не взглянув на определившийся номер, поспешно отвечаю:

– Да.

– Ксения Андреевна, это Зинаида Геннадьевна, извините, что отрываю вас от обеда, но тут вот какое дело…

Я машинально гляжу на часы: без двадцати два. И у меня сжимается что-то внутри: до конца обеда осталось всего двадцать минут, а мы еще и разговаривать-то не начали, даже если я и задержусь минут еще на двадцать, все равно времени совсем-совсем мало. Только бы не расплакаться, а то у меня что-то последнее время глаза все время на мокром месте.

– Ничего-ничего, я слушаю, – говорю я как можно приветливее и спокойнее, – случилось что-то?

– Да как сказать, – почему-то смеется бухгалтер, – и да, и нет. В нашем здании отключили электроэнергию. Что-то они там будут делать, я даже, честно говоря, и не поняла. Только позвонили из комитета и сказали закончить сегодня работу к трем часам. Так я и звоню сказать вам, чтобы вы уж не приходили сегодня. Какой смысл приходить на полчаса? Я и сама здесь все закрою.

По мере того как она говорит, у меня начинает кружиться голова. Ну, надо же, какая удача! Можно спокойно разговаривать сколько угодно, времени – завались, как говорит мой сын. Вот тебе и «поперечный» день.

– Спасибо большое, – говорю я весело, – конечно, до свидания.

Я отключаю телефон и убираю его в сумку.

– Стас, а у тебя сколько времени? Когда тебе на работу?

– Я сам себе хозяин, – усмехается в ответ Стас. – А что такое?

– Нет, ну у тебя бывают же планерки, встречи в мэрии…

– Стрелки бандитские, – продолжает Стас.

– Свидания любовные, – подхватываю я.

Стас смеется.

– А что такое-то? Тебе что, пора уже, что ли? – Он смотрит на часы, и я вижу, как гаснет его улыбка. – О, черт, а задержаться ты не можешь? – спрашивает он осторожно.

Я улыбаюсь.

– Могу, – странно, но мне даже не хочется кривляться и мучить его, поэтому я говорю сразу: – Мне сегодня больше на работу не надо. Представляешь? Сейчас позвонили – у нас там какие-то аварийные или ремонтные работы будут проводить, сказали – освободить помещение.

Я говорю и вижу, как в глазах Стаса появляется что-то. Лихорадочный блеск. Надежда. Ожидание. Но спрашивает он о другом:

– Ксанка, почему ты так испугалась звонка? Тебе что, опять звонили с угрозами?

Я чувствую легкое разочарование. Мне казалось, что он должен был… ну не знаю, намекнуть на что-нибудь, предложить мне поехать куда-нибудь или хотя бы обрадоваться сильно. Я бы, конечно, не согласилась никуда ехать, но… Вот все мы, женщины, такие, интересно, или я только? Ты давай страдай, мучайся, люби меня безответно, а я буду наслаждаться твоими мучениями, ничего не давая взамен. Я осознаю свой эгоизм почти физической болью – застучало в виске, как в той рекламе – про дятла, но стараюсь не показать вида.

– Да, звонили, – отвечаю я на вопрос Стаса, – только теперь это уже не имеет значения – это, оказывается, по работе.

Я рассказываю про сегодняшний визит петербургской фирмы «Наследие». Рассказываю подробно, с деталями, лишь бы немного отвлечься от дятла, стучащего в висок своим железным клювом. Стас слушает внимательно, кивая, уточняя и переспрашивая что-то. Ему интересно. А мне нет. Мне совсем неинтересно, хоть и рассказываю я эмоционально, образно и живо. Я притворяюсь. На самом деле я думаю о том, что, наверное, мне показалось, что я увидела в глазах Стаса надежду и что-то еще. Наверное, все показалось. По крайней мере, если и было что у него в мыслях раньше, то после моей выходки все закончилось. Он же сказал «не хочешь – не надо, черт с тобой», вот и все. В общем, и нечего фантазировать.

– Так что они, по-моему, так все и решили: монастырь получает деньги, а «Наследие» выполняет работы на эти деньги, – заканчиваю я рассказ, – если, конечно, я правильно все поняла.

– Думаю, что принцип ты поняла правильно. Хотя механизм, наверное, сложнее, – усмехается Стас. – Значит, говоришь, до вечера ты свободна?

Теплый толчок изнутри, и дятел просто растворился.

– Да, так что мы можем спокойно все обсудить, не поглядывая каждую минуту на часы, – весело говорю я и понимаю, какая же я все-таки эгоистка. – Если ты, конечно, не торопишься.

– Я? Я тороплюсь, у меня времени совсем мало, – неожиданно говорит Стас, – в обрез буквально времени. Так что давай к делу.

Я опешила.

– Нет, Стас, если ты торопишься, – я говорю без обиды и кокетства – настолько я удивлена, – давай в другой раз.

– Нет. Сейчас. На чем мы остановились? – Стас нетерпеливо барабанит пальцами по столу. – А! На возрасте. Ты сказала, что тридцать четыре года не подходит. Почему?

– Мишель рассказывал, что в институте одновременно с ним, только на литфаке, учился парень, по описанию похожий на этого, которого ты видел, – я все еще немного удивлена словами Стаса, но тема медвежьего камня меня интересует очень сильно, и, начиная рассказ, я увлекаюсь. Непонятное поведение Стаса отодвигается на второй план. – Высокий тоже, с длинными темными волосами. И этот парень собирал всякие легенды и обряды, связанные с культом животных. Понимаешь?

Командир кивает: «понятно».

– Причем парень этот выискивал не только легенды, но и описания камней, изображений, фетишей. Просто помешался на всяком таком… оккультизме. Ну, я и подумала, вдруг это он?

– Ну и сколько лет твоему Мишелю?

– Двадцать девять, – вздыхаю я, – я сразу спросила, потом тебе позвонила. В общем, не подходит. Язычник младше нашего незнакомца на пять лет.

– Как ты сказала? Язычник? – Стас хмурит брови.

– Ну да, это кличка у него была такая, Мишель сказал.

– Теперь слушай сюда, Ксанка. – Стас отодвигает от себя чашку с недопитым кофе. – Я вчера был у Олега, в ментовке.

Я так понимаю, что Олег – это наш капитан Олег Георгиевич. Понятненько, значит, они уже приятельствуют. Неплохо для дела.

– Так вот, он сказал, что есть в нашем городе некая секта. Поклоняются там животным. Собирается молодежь и подростки в основном, но есть и постарше, устраивают ритуальные танцы, моления, в общем, вся такая дребедень. Так. Главное. Мальчишка один, попавшийся на каком-то мелком воровстве, рассказал, что он ходил в эту секту, и ему приказали украсть, чтобы пройти первый обряд посвящения. Типа, «ты должен быть ловок, быстр и смел, как зверь, – пойди и укради», – Стас усмехнулся и пожал плечами. – Олег говорит, что, может, пацан и врет, потому что, чтобы отвертеться, и не такое придумывают, но парнишка еще одно сказал. Он сказал, что ритуалы свои они проводят вокруг… ты будешь смеяться, стула ! Поклоняются стулу! И объясняют это тем, что главный их идол – камень – пока находится в чужих руках. Понимаешь, Ксанка?

– И они хотят получить этот камень? – спрашиваю я. Что-то еще вертится у меня в голове, но что – пока уловить я не могу.

– Вот именно. Но это еще не все.

Стас неожиданно замолкает и виновато смотрит на меня:

– Ксанка, я курить ужасно хочу. Пойдем куда-нибудь на улицу, а?

– Пойдем, – соглашаюсь я, – только ты рассказывай дальше.

Мы выходим на улицу и садимся в машину.

– Куда поедем? – спрашивает Стас. – Может, на берег, к «Башне»?

– Давай, – охотно соглашаюсь я. «Башня» – один из зеленых уголков, каких в нашем городе много. Они скрыты от городских улиц густой зеленью, и именно поэтому многие любят там отдыхать.

– Стас, так что еще? – нетерпеливо спрашиваю я.

– Ксанка, так неинтересно рассказывать, – смеется Стас, – я за дорогой слежу, отвлекаюсь постоянно. Потерпи минуту, сейчас приедем.

Наконец мы на берегу. Сейчас здесь довольно тихо и пустынно. Никого нет, скамейки все свободны. Стас кидает на одну из них свою куртку, усаживает меня на нее, и сам устраивается рядом. Я смотрю на него и вопрос «ну что там дальше?», готовый сорваться с губ, застревает где-то внутри. Стас смотрит на меня серьезно и грустно. Медленно и как будто несмело он поднимает руки и кладет их мне на плечи, сильно сжимает пальцы. Какое-то время он просто молча смотрит мне в глаза. Потом рывком притягивает меня к себе. Обнимает, прижимая мою голову к своей груди, целует мои волосы и ничего не говорит. С трудом я поднимаю голову, и тут же Стас покрывает поцелуями мое лицо.

– Стас… – пытаюсь я что-то сказать, но он не дает, начиная страстный, сильный, долгий поцелуй. И я ничего не могу с собой поделать, забываю обо всем на свете.

– Стас… – шепчу я через какое-то время, едва переводя дыхание. – Сумасшедший, что ты делаешь?

– Молчи, Ксанка, молчи, пока я не увез тебя к себе, молчи, пока я еще хоть что-то контролирую. Молчи, пока я помню, что ты против…

Стас крепко прижимает меня к себе. Я слышу, как сильно бьется его сердце, как тяжело он дышит. И слушаю, что он говорит:

– Я все понимаю, Ксанка, я с самого начала знал, что все так и будет. Ты – не для меня. Я знал, но рискнул. Дурак.

– Ты не дурак, – шепчу я, – ты замечательный, ты лучший, только…

– Только не вовремя .

Мы оба молчим. Да. Не вовремя.

Через несколько минут Стас, все еще крепко обнимая меня, говорит почти обычным тоном:

– Может, и правда, камень этот необычный? Вон как закрутил нас…

– Может. – Я тоже пытаюсь улыбнуться. – Стас, – я поднимаю голову, заглядывая ему в глаза снизу вверх, – а что все-таки еще тебе сказал Олег Георгиевич?

Стас вздыхает, прижимая меня крепче.

– Он сказал, что верховодит там, в этой секте, мужчина средних лет по прозвищу Язычник.

Я вздрагиваю и даже чуть отстраняюсь от груди Стаса.

– Язычник?

– Вот именно. А настоящего его имени они не знают. Пацан этот, которого поймали, говорит, что все называют его только по прозвищу. И, конечно, не знает ни кто он, ни где живет. И сборища свои они проводят каждый раз в разных местах. Собираются где-нибудь и только тогда идут на место. По крайней мере, так он сказал.

– Видимо, он из новеньких, – рассуждаю я.

Стас кивает: «похоже на то».

– Язычник – не такая уж распространенная кличка, это тебе не Серый. Правда, Стас? Все-таки необычное прозвище, – продолжаю рассуждать я, – но возраст… Возраст точно не подходит.

– А может, он в армии отслужил до института? Да еще и поступил потом не сразу…

– Слушай, Стас, а ведь это можно проверить. Разницу в год можно и не заметить и забыть, а в пять лет – должно запомниться. – Я лезу в сумку за мобильным. – Давай Мишелю позвоню.

– Звони, – соглашается Стас, не отпуская меня тем не менее, – и заодно спроси, может, он и имя его помнит?

Я киваю, набирая номер.

– Мишель, привет!

– Здравствуйте, Ксения Андреевна. – Мишель, как всегда, рад меня слышать. – Где пропадаете? На работе все закрыто, дома вас нет…

– А ты что, домой мне звонил?

– Я – нет, я только на работу зашел, как обещал, а вот Марина Николаевна пыталась. Просила передать, что можете отдыхать пока. Работы почти нет. Кэтти справляется. А вы где?

– Отстань, Мишель, – смеюсь я, – какое тебе дело? Скажи лучше, помнишь, ты рассказывал нам про парня с литфака, которого Язычником называли?

– Помню, конечно, только вы, Ксения Андреевна, не увиливайте от ответа и разговор на другое не переводите. – Мишель, как всегда, в своем репертуаре. – Где гуляете?

– Мишель, отстань, у меня свидание.

– Деловое?

– Почти. Скажи-ка, пожалуйста, этот Язычник, он что, старше вас был?

– Да, он после армии уже пришел. Три года на флоте, потом еще сверхсрочную служил. Матерый такой, я ж говорю, девушки с ума сходили. А вы откуда знаете?

Я чувствую, как быстро заколотилось сердце и дыхание стало сбиваться.

– Я не знала, Мишель, просто показалось из твоего рассказа, что он немолоденький был. Скажи, дорогой, а как его зовут, ты случайно не помнишь? – я спрашиваю и замираю: только бы вспомнил, только бы вспомнил…

– Помню. Николай Воронин его зовут.

– Молодец, Мишель. Спасибо тебе.

– Не за что, – насмешливо тянет он, – приходите еще. А что он вас так заинтересовал?

– Мишель, прости, сейчас не могу тебе объяснять, это долго. Правда. Но потом все расскажу. Не обижайся, ладно?

– На вас – никогда, – искренне и без тени насмешки говорит Мишель.

Я поворачиваю голову к Стасу.

– Я все слышал, – говорит он, – у тебя сильный динамик.

Я вздрагиваю. Точно так же говорит мой муж. Мне становится не по себе. Стыдно. Сижу здесь, целуюсь… Я осторожно отодвигаюсь, делая вид, что роняю сумку, убирая в нее телефон. Когда выпрямляюсь, ловлю на себе сосредоточенный и даже немного жесткий взгляд Командира. Прищурив глаза, он не торопясь достает пачку сигарет, крутит ее в руках и снова убирает в карман.

– Что случилось, Стас? – мой вопрос вырывается непроизвольно, ну не может же быть, что он обиделся, если я немного отодвинулась? Нет, обидеться он может, но не настолько, чтобы так зло глядеть на меня. Да и взгляд у него был не обиженный, а сердитый.

– Стас… – я касаюсь его руки, потому что он сидит, уставившись в землю. – Стас, посмотри на меня.

Он поднимает голову:

– Что?

– Так продолжаться все равно не может, – начинаю я осторожно, с трудом подбирая слова, – у тебя семья, у меня семья, легкой интрижки у нас не получится, а значит – боль, обида, ложь…

– Ксанка, – Стас перебивает меня, – я уже сказал, что все понимаю. Ответь мне только на один вопрос. Только на один, но честно. Ответишь? – Он смотрит мне прямо в глаза, смотрит серьезно и в то же время как-то по-детски доверчиво.

– Да. Я отвечу честно, – обещаю я.

– Мишель – он…

– Друг, – я даже не даю задать ему дурацкий бессмысленный вопрос, – только друг. Можешь даже считать, что ты не задавал этого вопроса. Потому что мне обидно на него отвечать.

– Прости. – Стас просит прощения, но в интонации и во взгляде нет ни капли раскаяния – только какой-то телячий восторг. Мальчишка! Он снова обнимает меня, и его губы нежно ласкают мои волосы, касаются моего виска, щеки…

– Стас, я не могу… – Я хочу сказать, что это неправильно, но он снова перебивает меня:

– Завтра, Ксанка, завтра. Завтра я сотру твой номер из моего телефона, вернусь к обычной жизни, и все закончится.

– Ну уж нет, только вот завтра телефон мой не стирай – потому что завтра ты должен мне позвонить и отчитаться, что ты сказал Олегу Георгиевичу, как зовут Язычника.

Стас хохочет.

– Вместо того чтобы обидеться, как, дескать, все закончится? Разве ты не станешь стоять под окнами, и звонить, и молчать в трубку? Разве ты не будешь страдать и мучиться? Вместо всего этого ты…

– Погоди, я до этого еще не дошла, – смеюсь я немного смущенно: и откуда он знает всю эту женскую чушь? – Все будет потом. Но сначала нам нужно вывести Язычника на чистую воду, а то морочит голову детям со своим стулом ритуальным…

Я замолкаю на полуслове и даже не двигаюсь, почти не дышу, боясь спугнуть мелькнувшую догадку.

– Ксанка? – Стас, наклоняясь, заглядывает мне в лицо. – Что?

– Стул, – я поднимаю глаза и поворачиваюсь к Стасу. – Они скачут вокруг стула в детских масках.

– Кто-то из твоих знакомых там побывал. – Стас не спрашивает, он утверждает. Да, как же мы хорошо понимаем друг друга – просто чувствуем. – Кто?

– Максим и Сережа – землекопы с моего участка. Студенты…

Я рассказываю о том, как встретила ребят, стараясь, по возможности, во всех деталях вспомнить, что они говорили. К сожалению, тогда я не обратила должного внимания на их болтовню.

– Можно порасспросить их поподробнее, они каждый день во второй половине дня у тебя копают, – продолжаю я с воодушевлением, но тут же вздыхаю: – Только что это даст? Они всего один раз там были и вряд ли пойдут снова – Максиму сильно не понравилось…

– Ну, если мы Максима попросим, я думаю, он и еще раз сходит, – говорит Стас, – особенно если задание ему дать.

– Стас! – я с возмущением гляжу на него. – Это дети совсем, ты что, подставить их хочешь? Ты забыл, с кем мы имеем дело?

И вдруг меня осеняет:

– Надо мне туда пойти.

– Очень смешно, – Стас качает головой и целует меня в ухо. Я не сопротивляюсь, ведь решили уже – завтра…

– А что такого? – я прижимаюсь к его плечу. – Даже если мальчишки туда еще раз сходят, то что они узнают? Ну, молятся там, ну скачут вокруг стула – закон развлекаться не запрещает…

– А ты сразу все узнаешь, – скептически говорит Стас, – придешь, и Язычник тебе расскажет, как он бомжа убивал, какие еще убийства планирует и вообще какие нехорошие дела замышляет. В первый же вечер все расскажет, раскается и пойдет сдаваться в милицию…

– «И тут Остапа понесло…» – не выдерживаю я. – Стас, угомонись. Серьезно говорю, посмотреть бы не мешало. А потом, ты помнишь, я ему понравилась. Может, он…

– Забудь.

Похоже, он рассердился. Я замолкаю. Потом тихо поднимаю голову и осторожно целую его в щеку. Понимаю, что не права, но ведь завтра уже ничего не будет…

– Не провоцируй меня, Ксанка, – неожиданно серьезно говорит Стас, – я и так уже…

– Ты говорил, что у тебя мало времени, – неожиданно вспоминаю я, – ты опоздал уже, наверное?

– У меня мало времени на встречу с тобой, – Стас смотрит на часы, – через час ты заканчиваешь работу.

Я замолкаю. Стас осторожно перебирает рукой мои волосы, гладит меня по плечу. Потом ласково одним пальцем проводит по моей щеке и, коснувшись подбородка, поворачивает к себе.

– Что же мне делать с тобой, а, Ксанка? – Он говорит тихо, как бы про себя. И я молчу, понимая, что на этот вопрос нет ответа. Впрочем, он и не ждет его. Это я знаю. И еще я знаю, что если вот так молча буду смотреть ему в глаза и ждать его слов… да, приятных, красивых, о том, как трудно ему, о том, что нравлюсь я ему, или даже о том, что он меня любит, – если буду ждать всех этих ласкающих слух и самолюбие женщины слов, то, конечно, дождусь. Еще немного, и он начнет говорить, но… это жестоко. С моей стороны жестоко. Потому что через час я заканчиваю работу и должна буду идти домой, и еще потому, что завтра ничего больше не будет. Мне кажется, что это «завтра» ему дастся труднее, если сейчас будут сказаны слова. Но он дорог мне, и я не хочу причинять ему боль. Я не хочу, чтобы этот мужчина страдал. Поэтому я улыбаюсь и говорю:

– Как что делать? Отпустить, конечно, в секту.

При этом я смотрю на него ласково, но несерьезно.

Стас улыбается.

– Нет.

– Стас, но ты согласен, что надо посмотреть, что там за секта?

– Согласен, но ты туда не пойдешь. Опасно. Я же не могу пойти с тобой. Он меня знает.

– Со мной может пойти муж.

Я произношу эти слова и жду. Рука Стаса снова сильно сжала мое плечо. Он молчит.

– Стас?

– Ксанка, ты можешь завтра вырваться из дома? Хотя бы на час?

– Зачем? – я задаю вопрос и понимаю, что делать этого не стоило. Потому что сейчас я могу услышать что угодно и в любом случае буду недовольна. Если сейчас Стас скажет, что он зовет меня на свидание, то я должна буду отказаться, и объясняться, и снова говорить, что мы ведем себя плохо, неправильно, и вообще… вообще мне будет неприятно. А если Стас скажет, что у него есть дело, что нужно, например, пойти в милицию, или что-то в этом роде, то мне будет ужасно обидно, что он не пригласил меня на свидание. Да, завтра ничего не должно быть, я помню, но обидно-то все равно. Должен же он попытаться хотя бы. Все это мелькает у меня в голове за считаные мгновения, и я, даже не дождавшись ответа, прикладываю свой палец к губам Стаса.

– Не отвечай. Пожалуйста, не отвечай. Завтра я приду на раскоп, – я задумываюсь, прикидывая более-менее реальное время, – где-то часов в одиннадцать-двенадцать.

В это время звонит телефон. Мой. Я смотрю на определившийся номер: муж.

– Ксения, это я, – говорит он мне довольно весело, – слушай, сейчас батя звонил. Они с мамой хотят забрать детей на выходные на дачу.

– На выходные? – я еще с трудом переключаюсь на домашние дела.

– Ну да, сегодня вечером, то есть прямо сейчас, конечно, они за ними приедут, а в воскресенье вечером привезут. Ты же не возражаешь?

– Подожди, как не возражаю? – я, наконец, понимаю, о чем речь. – Очень даже возражаю. Они же в субботу учатся!

– Ксения, перестань, – насмешливо говорит легкомысленный папаша, – подумаешь, одну субботу пропустят! Самое начало учебного года, да и никогда проблем у них не было. И потом, надо же дедушке с бабушкой помочь – конец дачного сезона – там все прибрать, закрыть…

– Ну, не знаю, – говорю я, – а они сами-то что хотят?

– Догадайся с трех раз! – муж смеется. – Можно подумать, они когда-нибудь были против дачи…

Это верно. Дети наши дачу любят, и как мне кажется, исключительно потому, что копать и полоть там ничего не надо: на даче у бабушки и дедушки растут деревья, кусты и цветы, и никаких грядок. И еще на даче велосипеды, соседские ребята и полная бесконтрольность – когда и что поели, когда спать улеглись и тому подобное. И это при том, что бабушку с дедушкой они обожают, никогда не обижают и помогают всегда. Просто те разрешают им почти все. Так было всегда. И когда ребята были совсем маленькие и дом был полон разбросанных игрушек, и когда подросли и на большой лужайке возле дома стали собираться компании соседских девчат и парней. В общем, со школой не сравнить.

– Ксения, давай отпустим, – муж спрашивает только для порядка, я думаю, он уже детям пообещал. – Представляешь: все выходные в нашем полном распоряжении – хочешь спи, хочешь ешь…

Я вздыхаю.

– Ладно, пусть прогуливают. Они когда уезжают? Прямо сейчас? А ты дома? Проверь, чтобы ключи не забыли, а то мало ли что.

– А ты скоро? – привычно спрашивает муж. Я слышу, как забегали по квартире дети: видимо, папа дал отмашку, что можно собираться.

– Да, скоро. Родителям привет передавай.

Я отключаю телефон.

– Тебе пора? – спрашивает Стас.

– Да.

Мы молчим. Одной рукой Стас все еще крепко обнимает меня за плечи, другая ласково перебирает мои пальцы, его губы легко касаются моего виска, но мы уже вернулись в реальность. Это трудно объяснить, тем не менее это так. Мы вернулись в реальность, и в этой реальности мне пора домой.

– Ты отвезешь меня? – я поднимаю глаза на Стаса. Я не кокетничаю, не проверяю его реакцию, не намекаю ни на что. Я просто спрашиваю.

– Да, отвезу, – Стас отвечает спокойно и чуточку грустно, он не возмущается («что ты спрашиваешь, я тебя здесь оставлю, что ли?!»), не спрашивает наигранно-заботливо: «А ничего, что я тебя подвезу, тебя ни в чем не заподозрят?» Я просто спросила, он просто ответил. Мы понимаем друг друга. Понимаем.

Когда мы остановились около моего дома, я повернулась к Стасу.

– Стас, ты когда пойдешь к Олегу Георгиевичу?

– Сегодня. Сейчас позвоню ему, и как договоримся – может, я подъеду к нему в отдел, а может, он… – Стас смотрит прямо перед собой, сжимая руль так сильно, что белеют костяшки пальцев. – А что?

– Завтра я поподробнее расспрошу у мальчишек, как они попали на это сборище. Максим сказал, что их позвал Сережин сосед.

Стас кивает, сжимая и разжимая пальцы на кожаном чехле руля: «я помню».

– Может, этот сосед знает больше. Ты скажи Олегу Георгиевичу, что если ребята завтра будут, то мы у них спросим…

Стас снова молча кивает: «скажу».

– Стас…

– Иди, Ксанка, – неожиданно прерывает меня Командир, – иди уже, а то я за себя не отвечаю…

Он улыбается, поворачивая голову ко мне, и я вижу, что улыбается он через силу.

– Иди и не волнуйся , завтра я обязательно буду на раскопе. С самого утра.

Мне хочется поцеловать его, но я понимаю, что делать этого нельзя. Надо бы сказать какие-нибудь слова, что-нибудь веселое и легкомысленное или, наоборот, что-то утешительно-ободряющее, но у меня нет сил притворяться и придумывать что-то. Поэтому я просто киваю головой, говорю: «Пока!» – и вылезаю из машины. Не оборачиваясь, я иду к подъезду, чувствуя на себе ожидающий пронзительный взгляд. На секунду задержавшись у двери, я вхожу в подъезд и тут же слышу, как, резко взревев, поехала машина Стаса. А я, прислонившись к стене, стою, ожидая, когда перестанет так сильно стучать сердце. И жду, когда сами собой высохнут набежавшие слезы. Ну что же делать, если он нравится мне? Что делать?

Наверху хлопнула чья-то дверь, приводя меня в чувство. Домой. Я иду домой.

Дети уже уехали, оставив, как всегда, небольшой кавардак в квартире. Вкусно пахнет жареной картошкой, негромко бормочет телевизор, и шумит в ванной вода.

– Ксения, это ты? – кричит из ванной муж. – Я сейчас!

Конечно, я. А кто еще-то может быть? Почему-то мне смешно. Его глупый вопрос совсем не раздражает, а, наоборот, веселит меня. Может быть, потому, что задает он его таким радостным тоном? А может быть, потому, что он пожарил картошку и, как я успела заметить, сделал мой любимый салат и даже поставил на стол парадные бокалы для вина: значит, ждал, и я не обманула его, не заставила нервничать и страдать, и это совесть так веселится? А может, просто потому, что я люблю только его? А Стас? Сердце сжимается. Как там? Будем решать проблемы по мере их поступления? Или нет, лучше так: я подумаю об этом завтра. Да, именно так. Завтра.

За ужином я начинаю подробно рассказывать мужу о сегодняшнем дне. Относительно подробно, конечно. Когда я закончила говорить о фирме «Наследие» и неожиданном появлении матушки Иоанны, муж спросил:

– Ксюша, а как они на тебя вышли?

– Кто?

– «Наследие», – муж немногословен, а значит, он очень серьезен.

– Знаешь, дорогой, я сама об этом подумала, – вспоминаю я, – только не успела додумать до конца.

Муж молча смотрит на меня – ждет продолжения.

– Я просто подумала, как удачно для них все сложилось – и Ирина уехала, и я новенькая…

– Вопрос не об удаче – вопрос о звонках тебе домой.

– Ты хочешь сказать…

– Кто-то тебя подставил.

Муж говорит спокойно, даже немного насмешливо. Я понимаю, что это потому, что все уже закончилось, что теперь-то мне уже ничего не грозит, что все страхи позади. Я понимаю, но все равно как-то не по себе. Потому что если один раз подставили…

– Надо бы вычислить, кто так постарался, – говорит муж.

Надо бы вычислить. Конечно. А как? Вслух я вопроса не задаю, но смотрю вопросительно. Честно говоря, мне сейчас не очень хочется думать – устала я. Да и разве вычислишь так вот, сразу?

– Ты про эту фирму раньше знала? – Муж вертит в руках бокал, разглядывая вино, оставшееся на самом дне.

– Ну, наверное, они же на многих памятниках работают.

– Ты слышала про них раньше? – повторяет вопрос муж, доливая вино в бокалы. – Когда в музее работала или на раскопах?

– Не помню я точно. – Мне лень вспоминать – вкусный ужин, приятное вино.

– Ксюша, – муж ласково гладит меня по щеке, – не спи, мы еще не закончили…

– Я не сплю. «Наследие», «Наследие»… – я улыбаюсь, расслабленно щурясь, – очень знакомое название, но, может, это потому, что журнал такой есть, и еще клуб при детской библиотеке, и…

И тут я вспоминаю. Вспоминаю так резко, что лень и усталость слетают с меня моментально. Я даже вскакиваю от неожиданности.

– «Наследие», Санкт-Петербург! Они же занимались у нас ремонтом и реставрацией дома Кулигиной! Ну, это где сейчас выставочный зал! – я смотрю на мужа. – Точно! В прошлом году они уже закончили, поэтому я сразу их и не вспомнила!

– Ты могла и вообще их не знать, – усмехнулся муж. – Твой отдел памятниками не занимался и ни к ремонту, ни к реставрации отношения не имел.

Я смотрю на мужа: говорит он с какой-то странной интонацией. Как будто он что-то знает, а я должна отгадать, что именно.

– Повтори, что ты сейчас сказал?

– Я говорю, что ты ремонтом не занималась и близко знать их не могла, – муж смотрит на меня, как бы говоря «думай, думай».

– Да, я не занималась. С ними немного занимался хозяйственный отдел и в основном архитектурный… Таня.

– Мне жаль, – говорит муж.

Я подхожу к нему, и он, обняв меня, усаживает к себе на колени. Я прижимаюсь к нему. Я не плачу, не злюсь. Я просто чувствую себя какой-то потерянной. Логическая цепочка выстраивается сама собой, без провалов и натяжек. Конечно. Фирма решила заработать. Вышли на тех, кого хорошо знали, с кем работали не один год, с кем, если верить слухам, даже был роман. Таня. Моя подружка. Узнали, что Ирина ушла в отпуск, и все рассчитали, и получили и мое имя, и мой телефон, и даже мою беспомощность в специальных вопросах. Таня. Я вдруг вспоминаю, как однажды у нее завязался роман с одним нашим охранником. В музее мало мужчин, а тут вдруг такой… «мачо». Он был высоким, мускулистым и симпатичным. Светлые волосы, серые глаза… Фантастика! И форма. Как он носил форму! Она сидела на нем как влитая, в меру свободная, обтягивающая только в плечах, подчеркивая их мощь. Он носил летом темные стильные очки и вообще всем своим видом напоминал полицейского из американского фильма. Он правильно стоял, широко улыбался, был приветлив и обходителен. Наши музейные барышни сходили с ума. И он никого не обделял вниманием. Увы! Не пропустил ни одной желающей поближе познакомиться. Этот прискорбный факт очень скоро стал достоянием общественности, но… Таня все равно попалась. И, как и следовало ожидать, стала просто «очередной». Ей тогда уже было немало лет, «мачо» был намного моложе. Тане было тогда очень трудно. Каждый день она приходила на работу, расписывалась в книге регистрации ключей, которая находилась на посту охраны. Каждый день здоровалась с ним и страдала. Многие из наших, попавшие в сети этого красавца, отделались как-то легко, не увязая, что называется, по горло. Но Танюше было трудно. Мы старались ей помочь, выслушивая, сочувствуя, понимая…

Я осторожно слезла с колен мужа и подошла к телефону. Молча набрала номер Татьяны. Долгие гудки: один, другой, третий… Мне кажется, я сейчас сойду с ума…

– Алло.

– Танюша. За что ты так со мной? – Я чувствую, как сзади подошел муж и обнял меня, прижавшись всем телом.

– Ты о чем, Ксения? – голос подруги дрогнул.

Я промолчала. А вдруг я ошибаюсь? А вдруг это все не так? Вдруг…

– Ну что такого-то? – неожиданно резко говорит она. – Тебе что, трудно подписать было?

– А как они узнали, что я должна буду подписать? Откуда они узнали, что Ирина в отпуске?

– Так ее бывший муж теперь там работает…

Последнее звено прочно встало на свое место. Не просто знали – подготовили ее отпуск. Хорошо, что все позади…

– Подумаешь – подпись поставить, – продолжает нервно Таня. – Все равно от тебя ничего не зависит, а людям работа, заработок…

Она еще говорит что-то, убеждая меня или себя, не знаю. Я не слушаю. Только, дождавшись паузы, тихо произношу:

– А мне было страшно, Таня. Когда они мне звонили и пугали – мне было страшно.

Она замолкает. Потом спрашивает растерянно:

– Пугали?

И снова повисла пауза. Мне не хотелось ничего рассказывать. Я уже поняла, что ее просто использовали, возможно, убедили в честности своих замыслов, может, даже целовали и объяснялись в любви. И обещали красивую любовь и красивую жизнь. Мне жаль ее – немолодую, одинокую, нервную и обманутую. И мне жаль, что она не смогла устоять.

– Да, Танюш. Давай встретимся в понедельник. Мне кажется, нам нужно поговорить.

– Хорошо, – подавленно говорит она.

Я поворачиваюсь к мужу. Он медленно берет телефонную трубку из моих рук и кладет на тумбочку. Пристально глядя мне в глаза, проводит руками по моей голове, плечам… И от этих властных, хозяйских, но удивительно нежных прикосновений у меня начинается легкая дрожь. Начинает быстрее колотиться сердце, трудно дышать, хочется перевести дыхание, чуть очнуться, прийти в себя, но я не могу оторвать взгляда и стою, как загипнотизированная. Что-то неуловимо насмешливое, уверенно-мужское мелькает в его глазах, он легко поднимает меня на руки и несет в комнату…

Поздно вечером, уже засыпая, я вспоминаю, что не сказала мужу о том, что завтра собралась на раскоп. Легкий укол совести сгоняет дремоту. Может, не ходить? Конечно, я не стану «выкидывать фортель» – я обязательно позвоню Стасу и скажу, что не могу прийти… Стас. Вспомнив о нем, я окончательно просыпаюсь. Запуталась я что-то. Узкий луч фонарного света пробивается сквозь неплотно закрытую штору. Это не лунная дорожка, двигающаяся и постоянно меняющаяся, за которой приятно и необременительно наблюдать. Нет, это – застывшая полоса, резко и однозначно разрезающая потолок на две неравные части. Почему так сложно все? Недавно я смотрела какой-то очередной фильм о любви. Все сложилось, или, как любят говорить мои продвинутые дети, «склалось» у героев: он – состоявшийся, преуспевающий, но у него жена – алкоголичка, и поэтому он несчастный, она – породистая, красивая, но муж у нее – ни рыба ни мясо, и, соответственно, счастья тоже нет. И сразу понятно, почему их потянуло друг к другу. Ей нужен настоящий мужчина, ему – красивая женщина. Все просто. А как быть, когда все нормально, а что-то возникает? Как объяснить, что я сейчас думаю о Стасе? И что он тоже думает обо мне? Я даже не смеюсь над собой сейчас: мол, уверена ли ты, что он о тебе думает? Почему-то я знаю, что думает. И вот: у меня хороший, любимый муж, у него – милая, красивая жена. Тогда как же объяснить вот эту белую полоску, так неожиданно и жестко разделившую сердце на две части, и связанные, и совершенно отдельные друг от друга? Что происходит?

Я закрываю глаза. Я не знаю, что случается, когда вдруг из ничего – из одного взгляда, из пустого слова, из легкой дружеской улыбки – возникает чувство . Сильное, изматывающее, сбивающее с пути, меняющее наши представления и нас самих. Цунами, шторм, смерч…

– Эй, соня, ты вставать думаешь?

Я открываю глаза и вижу мужа, наклонившегося надо мной с ласковой и одновременно нетерпеливой улыбкой. Я потягиваюсь и качаю головой:

– Нет, не собираюсь, а что, уже поздно?

– Десять. – Муж присаживается на кровать рядом со мной. – Я проголодался и иду завтракать. Если ты еще будешь спать, то…

– Сначала разбудил, а потом «спи, дорогая», – я ворчу, но улыбаюсь, – нет уж, пошли завтракать вместе, только я сначала в душ.

– Иди, чайник еще не вскипел, я же тоже только встал…

За завтраком муж спрашивает:

– Ну, какие планы?

– Не знаю, – я как-то теряюсь, ведь я так и не решила вчера – пойти мне на раскоп или не стоит. – А ты чего хотел?

– Ничего! – радостно смеется муж. – Я ничего не хотел. Но я помню, что ты вроде хотела на раскоп сходить?

– Да? – я удивляюсь. Удивляюсь тому, что он об этом знает.

– Ты же вчера говорила. – Муж смотрит на меня подозрительно. – У тебя амнезия?

Ну не помню я.

– А я рассказывала тебе про Язычника?

– Нет. Какой такой Язычник?

– Елки-палки, ты же главного не знаешь!

И я начинаю рассказ. Говорю быстро, даже, возможно, коротко, но главное стараюсь не упустить. А главное – это то, что существует секта, которая хочет забрать камень. И что мы, с большой долей вероятности, знаем имя главного в этой секте.

– Представляешь, можно поговорить с мальчишками – Максимом и Сережей, узнать, как на эту секту выйти, и попробовать в нее внедриться, а там уже…

– Ксения, вот только самодеятельности не надо, ладно? – муж строго смотрит на меня. – Дрозденко расскажет все в милиции, даст им имя, след, так сказать, и хватит. Ты понимаешь, как это опасно, если действительно они убили бомжа?

Я понимаю. Конечно.

– А на раскоп ты зачем собиралась?

– Поговорить с ребятами. Интересно подробности поспрашивать, – признаюсь я честно. – Ну и заодно с Мариной поговорить, узнать, как там с работой, может, уже вообще больше приходить не нужно…

– Понятно, – муж смотрит на меня внимательно и серьезно.

– Если хочешь, я могу и не идти, – говорю я.

– Иди, – муж улыбается. – Я понимаю твое любопытство, но обещай мне, что хотя бы прямо сегодня в секту внедряться не станешь.

– Обещаю, – я вскакиваю и целую мужа в нос. – Тогда я пошла. А ты что будешь делать?

– А я буду валяться на диване, – назидательно говорит мой мужчина, – отдыхать буду. Ты к обеду вернешься?

– Конечно, сегодня суббота же, раскоп только до двух, так что мне дольше там делать нечего.

Я собираюсь. Джинсы, рубашка, кожанка…

– Дорогой, как там с дождем? – завязывая шнурки на кроссовках, кричу я из коридора.

– Не ожидается, – муж выходит проводить меня. – Солнце вовсю светит, но, кажется, прохладно пока, так что куртку надевай.

– Слушай, а у нас ничего к чаю нет вкусненького, чтобы на раскопе угостить? – вспоминаю я в последний момент. – А то прошлый раз я ничего не приносила…

– Кажется, нет, – муж идет на кухню, – пачка печенья уже начата, конфет мало… Зайди по пути в какой-нибудь магазин да и купи, проблем-то. Ты же не опаздываешь еще?

– Нет, не опаздываю, это же не проходная. – Я гляжу на часы – одиннадцать. – Ладно, зайду, только кинь мне денег в кошелек, а то что-то я не помню, сколько там оставалось.

Наконец я выхожу. Яркий солнечный день, но осенний, прохладный, особенно это чувствуется с утра. Потом, после обеда, воздух прогреется и станет тепло, куртку можно будет скинуть. Я помню, что надо зайти в магазин за гостинцем, но это лучше поближе к раскопу, чтобы не тащить пакет всю дорогу. Я иду улыбаясь, мне легко и приятно, я не знаю, что будет дальше у нас со Стасом, но сейчас я его увижу – и это здорово.

Полуподвальный магазинчик со смешным названием «Конфетка» попадается мне на полпути, и я не раздумывая захожу в него. Как интересно, снаружи кажется, что он должен быть совсем маленьким, а здесь, оказывается, довольно просторный зал самообслуживания и большой ассортимент всяких сладостей. Что называется, «это я удачно попал». Я прохожу по рядам, выбирая, что купить. Сзади довольно неожиданно ко мне подошел молодой охранник:

– Почему вы положили шоколад в карман, а не в корзину?

Глупый вопрос вызвал раздражение.

– Какой шоколад, молодой человек? – Я говорю строго и высокомерно, чтобы отстал, потому что ухажеры бывают всякие.

– Вот этот, – он достает из кармана моей куртки маленький батончик какого-то дешевого шоколада.

Я тупо смотрю на невзрачную обертку, потом поднимаю глаза на парня:

– Это фокус такой, да? Очень весело, но извините, я спешу.

– Вы хотели его украсть?

– Прекратите, в самом деле! – Я не просто раздражаюсь, я злюсь, потому что никогда еще так глупо со мной не заигрывали.

– Пройдемте к директору, – охранник берет меня за руку.

Я вырываюсь:

– Никуда я не пойду, вы в своем уме?

Неожиданно рядом появляется еще один парень в форме:

– В чем дело?

– Воровка, – коротко объясняет ему первый охранник.

– Да как вы смеете? – Я даже задохнулась, у меня нет слов. – Что вы несете такое?

– Пройдемте к директору. – Они вдвоем берут меня за руки.

Но я снова вырываюсь:

– Оставьте меня, уберите руки! Я и сама могу идти.

Однако вместо того, чтобы идти, я достаю из сумки мобильный, чтобы позвонить.

Один из охранников вырывает телефон из моих рук и тут же отключает его.

– Что вы делаете? – возмущаюсь я. – Что за беспредел?

– Пройдемте, – тупо повторяет парень и снова протягивает ко мне руку, намереваясь, по-видимому, меня тащить.

– Уберите руки! – кричу я. – Я уже иду.

Через какую-то служебную дверь мы проходим в подсобные помещения, куда-то сворачиваем и оказываемся в небольшом кабинете.

– Вот, Николай Алексеевич, доставили. – Один из парней чуть подталкивает меня вперед и кладет на письменный стол мой телефон. – Мы можем идти?

Сидящий за столом мужчина поднимает голову, тут же встает и выходит из-за стола:

– Да, спасибо, идите.

Парни скрываются за дверью, а я чувствую себя героиней какого-то боевика. Потому что ничего не понимаю.

– Извините, Ксения Андреевна, что пришлось разыграть эту маленькую сценку, – неторопливо говорит мужчина, – но такую редкостную удачу упускать было никак нельзя.

Кино. Однозначно кино. Или, может, я сплю? Потому что совершенно не понимаю, кто этот мужчина, откуда он меня знает и вообще что происходит? Последний вопрос я задаю вслух:

– Что происходит?

– Присаживайтесь, пожалуйста, – не отвечает на мой вопрос мужчина. – Чаю хотите?

– Я тороплюсь, – я говорю резко, даже грубо. Хватаю со стола свой мобильный телефон, разворачиваюсь и иду к двери.

– Ксения Андреевна, не будьте такой наивной, вас все равно не выпустят.

Что-то насторожило меня в его интонации или манере говорить, но я делаю вид, что не слышу, и распахиваю дверь. На пороге стоит парень, тот, что первым пристал ко мне в зале. Он молча смотрит на меня и, конечно же, даже не думает посторониться. Ладно, я резко захлопываю дверь и поворачиваюсь к хозяину кабинета.

– В чем дело? – я стараюсь говорить высокомерно и холодно. – Вам заплатить за шоколадку?

– Чай будете? Или кофе, может быть?

Я молчу. Мне вдруг становится страшно. Потому что я понимаю, что это не кино. Что же все-таки происходит? Мне не семнадцать лет, чтобы можно было снимать в порнофильмах или продать в гарем в какую-нибудь восточную страну. У меня нет богатых родственников или своего бизнеса, чтобы можно было требовать выкуп. У нас даже квартира дешевая, в непрестижном районе и на последнем этаже, то есть абсолютно нечего с меня взять. Может, просто договориться со мной хотят о чем-то? Но о чем? По работе я ничего не решаю, и вообще в понедельник или во вторник уже выходит Ирина, ни дел я никаких не веду, ни кредитов я не даю.

– Решили?

– Насчет чего?

– Чай или кофе?

– Спасибо, я завтракала.

Бессмысленный разговор немного отвлекает меня от вопросов, роящихся в голове, и я смотрю на мужчину. Высокий. Статный. Красивый. Темные, почти черные глаза под изящной, четко очерченной бровью, тонкий прямой нос, жесткие губы. Темные волосы забраны в хвост. Восточный тип, уверенный и страстный. Но меня не трогает совершенно. Я гляжу на часы – начало второго. Ничего себе! Это что, я уже почти целый час здесь нахожусь?

– Торопитесь? Не хочется вас огорчать, уважаемая Ксения Андреевна, но вам придется сегодня опоздать, – усмехнулся мужчина.

Странная манера у него говорить – медленно, даже лениво как будто, но какая-то в голосе энергетика чувствуется: то ли скрытая страсть, то ли угроза… Наконец до меня доходит, кто это. Так его зовут Николай Алексеевич? Высокий. Волосы длинные. И как я сразу этот голос не узнала? Ведь он с ярко выраженными индивидуальными особенностями… Да, подзабыла, видать, уже.

– Язычник.

Он с интересом смотрит на меня, а у меня внутри все холодеет от страха. Да, мне страшно, потому что я не знаю, как себя вести.

– Ну что ж, тем лучше, – говорит он, слегка прищурив глаза. – Раз все всем понятно, приступим к делу.

– К какому делу? – я спрашиваю, просто чтобы не молчать, при этом ноги меня уже не держат, и я прохожу в глубь кабинета и опускаюсь на диван. Снимаю кожаную куртку и кидаю ее вместе с сумкой в угол дивана.

– Вы действительно незаурядная женщина, – усмехается Язычник. – Неужели совсем не боитесь ничего?

– С чего вы взяли, что не боюсь? Очень даже боюсь. – Внутри у меня все трясется, и я не вру нисколько.

– Хорошо держитесь.

– А откуда вы меня знаете? – Я задаю этот вопрос потому, что очень хочу задать другой. Мне не терпится спросить: «Что вам от меня нужно?» Только знаю я ответ и не хочу слушать про свое недалекое будущее – страшно.

– У вас работает мой сосед, он много рассказывал, какая вы замечательная, как много знаете. По-моему, он тайно в вас влюблен. Мне стало любопытно, захотелось посмотреть, и я зашел на раскоп. Мальчик не обманул: вы необыкновенная – и красивая, и бесовское в вас что-то есть. – Он помолчал немного, потом подошел к дивану, на котором я сидела, и сел рядом. – Мы могли бы быть вместе… – Он пристально глядит мне в глаза, и я непроизвольно усмехаюсь. В голове мелькает фраза: «Какая самонадеянность!» – однако произносить вслух я это не решаюсь – страшно.

– Но в вас влюбился Командир, – Язычник откидывается на спинку дивана и пожимает плечами. – Не повезло.

Я молчу.

– Почему вы не спрашиваете, кому не повезло?

– Потому что и так понятно, что всем не повезло. И мне, и Командиру, и вам.

Он усмехнулся.

– Ситуацию можно исправить, что мы и попытаемся сделать. Пусть повезет хотя бы мне. Отдайте мне свой телефон. – Язычник протянул руку, и я послушно достала свой мобильник, проверила, что он выключен, и только тогда отдала.

Он снова усмехнулся, но ничего не сказал, только встал и подошел к своему столу. Порывшись среди бумаг, достал свой мобильный телефон.

– Может, все-таки хотите чаю? – Он нажал какие-то кнопки на телефоне.

– Нет, не хочу, спасибо. – Черт его знает, какой у него чай, может, траву какую подсунет, и буду я сонная или невменяемая какая-нибудь.

– Здравствуй, Командир, – говорит он в трубку, – да, это я.

В голове у меня начинает гудеть. Этот шум, этот гул так силен, что я даже не слышу, о чем он говорит со Стасом. Вот оно что! Значит, он решил шантажировать Стаса! Сейчас будет угрожать ему, что убьет меня, если тот не отдаст ему камень. Стас, конечно, камень отдаст, тут я не сомневаюсь нисколько, но я не уверена, что меня после этого отпустят. Боже мой, надо бы послушать, что он говорит, а я не могу совладать с собой – я так боюсь, что ничего не слышу. Я закрываю лицо руками, тру лоб и виски и встряхиваю головой. Надо послушать. Может, есть шанс?

– Конечно, еще жива, какой мне смысл тебя обманывать? И пока с ней все в порядке. – Язычник смотрит на меня спокойным взглядом. – Хочешь услышать? Не вопрос, сейчас я дам ей телефон.

Он подходит ко мне, но, прежде чем передать трубку, медленно и размеренно говорит, и от его голоса бегут мурашки по всему телу:

– Скажешь что-нибудь лишнее – я тебя убью, понятно?

Я молча киваю.

– Можешь сказать одно слово, – он протянул трубку.

– Но по одному слову он даже не поймет – я это говорю или подстава какая-нибудь. – Я не взяла телефон и посмотрела на Язычника почти спокойно. – Можно хоть фразу сказать?

Он усмехается:

– Ладно, фразу, но ничего лишнего.

Я беру телефон. В голове у меня заметались мысли: как сказать, где я? Как намекнуть, что меня можно найти через Сережу? Как дать понять, что Сережкин сосед, который позвал их в секту, и есть Язычник?

– Стас, – говорю я медленно, – позвони Максиму, он не дома, он у друга . – Я перевожу дыхание и сосредоточенно облизываю губы. – Скажи ему, пожалуйста, что ключ у соседей , а то он домой не попадет.

– Ксанка, – Стас явно пытается спросить что-то, но произносит совершенно банальное: – Как ты?

– Нормально, будь добр, обязательно позвони Максиму.

Язычник отбирает у меня трубку.

– Максим – это кто? – он спрашивает, подозрительно глядя на меня.

– Сын. – Я вру, но вряд ли он это знает.

Он кивает и снова подносит телефон к своему уху.

– Ну как, слышал? Видишь, все в порядке, – он немного помолчал, то ли слушая, что говорит Стас, то ли просто выдерживая паузу.

Наконец он снова заговорил:

– Интересная женщина, Командир, и дело даже не в красоте, правда? – Он засмеялся, и от его смеха мне опять стало плохо, и я опять с трудом понимаю, что он говорит, улавливая лишь отдельные слова: – Мне нужен камень… скажу… сначала деньги… не смеши… это и в моих интересах… – И что-то еще, какие-то слова, которые ни понять, ни запомнить я не в силах.

Наконец он отключает телефон и снова подходит ко мне, усаживаясь рядом на диван.

– Придется подождать немного, Ксения Андреевна, – ласково говорит он, свободно откинувшись на спинку дивана. – Я дал вашему любовнику несколько минут, чтобы он немного остыл и взвесил, что ему дороже – вы или камень. Обсуждать с ним в данную минуту дела затруднительно, – он усмехнулся, – потому что он в ярости. Такие, как он, не привыкли подчиняться и делать выбор, они привыкли повелевать и все брать себе. Такие, как он, считают, что мир принадлежит им, и они вольны делать в этом мире все, что им заблагорассудится, такие, как он…

По мере того как он говорит, его голос накаляется. Его правильная литературная речь придает этому накалу какой-то странный оттенок. Оттенок утонченной, хорошо продуманной, но безудержной страсти. Я с интересом слушаю его. Не его слова, а его интонацию. Когда человек злится, нервничает, переживает, его голос, накаляясь, начинает срываться, он с трудом подбирает слова, путается, повторяется и кричит. Но у Язычника очень правильная, литературная, красивая речь, ни одного ненужного междометия, ни одного слова-паразита, ни единого нецензурного выражения, ни даже грубого, оскорбительного слова, но при этом я чувствую, что он отнюдь не спокоен. Внутренняя страсть, какой-то бешеный огонь в глазах, ненависть, ломающая четкую линию губ, – все это завораживает. Резкий диссонанс – кричащее, вызывающее противоречие между внутренним состоянием и внешним проявлением – наводит меня на неожиданную мысль. Он болен. У него не в порядке с головой. Слова Мишеля «потом совсем свихнулся», сказанные про Язычника, всплывают в моей голове очень отчетливо, я даже как будто слышу насмешливо-легкомысленный голос Мишеля и вижу его небрежный взмах рукой при этих словах. Нет, дорогой друг, это совсем не так просто и смешно. Свихнулся – это страшно. Вот что у него сейчас в голове? Мне кажется, что он даже не видит меня. А вдруг ему сейчас покажется, что перед ним не я, а Стас, который для него, по всей видимости, просто олицетворение вселенского зла? Вот возьмет и пристукнет меня. Вместо Стаса. Надо его отвлечь.

– Это ваш магазин?

Он смотрит на меня затуманенным взглядом, постепенно проясняющимся, но еще не очень осмысленным.

– Или вы здесь только директор?

– Это мой магазин, и я же здесь и директор. – Кажется, он пришел в себя. – А что?

– Просто спросила. Хороший магазин, – я вздыхаю и неожиданно спрашиваю: – А как вы узнали, что я сюда зайду?

Вопрос задан. Зачем я снова поднимаю эту тему? А? Вот смотришь иногда фильмы и удивляешься, чего это герой или героиня ведут себя так глупо? Нужно сидеть на месте, а она обязательно пойдет шляться по коридорам и закоулкам. Нужно молчать – а она обязательно вылезет с глупостью какой-нибудь. И сразу думаешь – нереальный фильм, а вот она – реальность.

– А я и не знал, – усмехается Язычник, – случайно увидел вас в зале. Повезло. Видимо, сама судьба привела вас ко мне.

Я молчу. С этим трудно спорить.

– Зачем вам камень?

В конце концов, почему я должна спрашивать его о магазине или о погоде, когда мне интересно совсем другое? И потом, кажется, я его не сильно раздражаю. Пока он реагирует вполне спокойно на мои вопросы. Видимо, только про Стаса пока лучше не упоминать. А про камень можно.

– А разве вы не почувствовали на себе его магическую силу?

Еще один интересный момент отмечаю я про себя: мы разговариваем на «вы». Только один раз он перешел на «ты», когда предупреждал, чтобы я лишнего не говорила, и то, я думаю, вполне сознательно, чтобы дошло. А так, очень интеллигентно разговариваем.

– Камень необычный, – соглашаюсь я, – но это не ответ на вопрос: «Зачем он вам?»

– Он отдаст мне свою силу.

С этим тоже трудно спорить, да и зачем спорить с сумасшедшим?

– И куда вы его денете? В магазине поставите? – Вопрос помимо моей воли прозвучал насмешливо, и я тут же испугалась.

– Зачем же в магазине? У меня есть дом.

Кажется, проскочила.

– В квартиру потащите? А какой у вас этаж? – Теперь я свою интонацию контролирую, вопрос звучит сочувственно и заинтересованно.

– У меня дом. В деревне. – Он смотрит на меня с легкой усмешкой. – Зачем вам это знать, Ксения Андреевна?

– Просто так. Камень-то огромный, тяжелый. Как вы его перевозить будете?

– Найму рабочих и технику, – снисходительно говорит Язычник, – а оплатит это все ваш любовник.

Разубеждать его, что Стас не любовник мне, я не стала. Язычник же уже второй раз это сказал, явно провоцируя меня. Но лучше не поддаваться на провокации, лучше сделать вид, что не расслышала.

– Вы требуете со Стаса деньги? – удивленно-весело говорю я. – Так это всего-навсего банальное вымогательство?

На этот раз не проскочила. Язычник неожиданно вспыхнул – какой-то неестественной краской залились его щеки, в черных глазах метнулся огонь, а рот превратился в узкую полоску. Язычник резко развернулся, сделал какое-то неуловимое движение рукой в сторону и вдруг сильно ударил меня по плечу. Резкая боль обожгла руку от локтя и выше, и я увидела, как брызнула кровь.

– Это тебе, чтобы не забывалась! – Язычник снова перешел на «ты». – Медведь шутить не любит.

Я медленно повернула голову и посмотрела на свою левую руку. По ней сквозь разорванную рубашку тонкими струйками сбегала кровь. Рубашка даже не разорвана – она разрезана: четыре длинные полоски, идущие от верха рукава почти до локтя. Я осторожно зажимаю рану правой рукой и поднимаю глаза на Язычника. Он смотрит высокомерно и холодно. В руках у него что-то наподобие кастета с четырьмя острыми лезвиями. Я понимаю, что делали с бомжом.

– Я залью тебе кровью весь диван, – медленно говорю я. – Дай перевязать чем-нибудь. Я больше не буду шутить.

Я вижу удивление в его глазах. Первый раз я вижу у него нормальную человеческую реакцию.

– У меня нет здесь ничего. Полотенце только.

– Давай.

Он достает откуда-то небольшое махровое полотенце. Не самый удобный материал, но я кое-как обматываю руку. Больно ужасно, и у меня на глазах выступают слезы.

– У тебя водки нет?

Он молча достает из стола бутылку какого-то напитка и наливает мне в кружку. Я молча выпиваю. Обжигающее тепло разливается внутри, сейчас должно немного полегчать.

– Жалко будет тебя убивать, – неожиданно говорит он.

– Мне тоже, – бурчу я в ответ, не поднимая на него глаз.

Язычник подходит ко мне и опускается прямо на пол передо мной. Осторожно обнимает мои колени и заглядывает мне в глаза.

– Прости меня.

Это довольно неожиданно. И шальная мысль – а может, удастся выкрутиться, я же ему нравлюсь! – тут же сменяется более прозаической: он ненормальный, эти перепады – всего лишь показатель неустойчивой психики, надо быть осторожной.

– Сама виновата, – спокойно говорю я, – неудачно пошутила.

Я вижу, как у него загораются глаза, учащается дыхание, и страх опять закрадывается в мою душу. Что сейчас он думает? Целоваться полезет? Или убивать начнет?..

– Ты собирался звонить. Ты просил напомнить – я говорю наудачу. Он ничего меня не просил, и я даже не знаю, как он договорился со Стасом – сам будет звонить или Стас должен с ним связаться. Я ничего этого не знаю и говорю просто так. Хочу переключить его внимание. Как ни странно, но мне это удается. Язычник встает и берет телефон, предварительно сильно сжав мое колено:

– Спасибо.

Пока он набирает номер, я незаметно с облегчением вздыхаю: наверное, минут пять у меня есть. Потом можно будет попросить все-таки чай и чего-нибудь поесть, но осторожно, ненавязчиво. Сейчас же надо послушать, что он будет говорить. Очень болит рука, набухшее полотенце тянет вниз, что-то сильно дергает и пульсирует в ране, и кровь, по-моему, все еще идет. Но алкоголь уже дает о себе знать, и мне немного легче. Да и некогда плакать. Пусть слезы текут по щекам, я же буду внимательно слушать, что говорит Язычник.

– Ты успокоился, Командир? Давай тогда обсудим наши дела.

В этот момент звонит телефон на столе. Обычный городской телефон. Язычник театрально приподнимает бровь и говорит в мобильный:

– Извини, Командир, у меня важный разговор, придется тебе подождать. Я перезвоню через несколько минут.

Сколько издевки, сколько показной властности, сколько высокомерия в его голосе! Мне ужасно жалко Стаса, вынужденного подчиняться этому ублюдку, представляю, каково ему, тем более он ведь и правда привык командовать. Я вспоминаю, как мы встретились с ним в первый раз, как мелькнуло у меня в голове это определение – «хозяин жизни». Наверное, и частный предприниматель Воронин Николай Алексеевич где-нибудь, когда-нибудь столкнулся с бизнесменом Дрозденко Станиславом Владимировичем… и затаил обиду. И теперь Язычник мстит Командиру. А я попала между ними. Случайно.

Язычник отключает мобильный и берет трубку городского телефона. Этот звонок не имеет отношения ни ко мне, ни к камню – звонят по работе, какие-то поставки, вернее – какие-то проблемы с какими-то поставками. Язычник, точнее Николай Алексеевич, решает эти самые проблемы по-деловому – что-то выслушивает, что-то объясняет, и я, честно говоря, тут же перестаю слушать.

Первым делом я смотрю на часы. Половина пятого вечера. Муж, наверное, уже сходит с ума. Не появилась к обеду, мобильник выключен… Что же делать? Может, попросить у Язычника разрешения позвонить мужу? Скажу, что совру ему про какую-нибудь подругу, просто чтобы не беспокоился. А там уж найду слова, чтобы муж понял, что я в беде. Я поглядываю на Язычника: он все еще разговаривает. Интересно: догадался Стас, о чем я ему говорила? Должен, мы же с ним понимаем друг друга с полуслова, чувствуем. Да и он прекрасно знает, как зовут моего сына. Должно сработать. То есть понять, что нужно разыскать Сережу, Стас должен. Тут проблема в другом: а вдруг как раз сегодня мальчишки не придут на раскоп? Где их тогда искать? Отдел кадров музейный, где они оформлены чин-чинарем, по всем правилам – с паспортными данными и с пропиской, по субботам не работает, а так мы у землекопов домашние адреса не спрашиваем. Незачем нам это.

Я вздыхаю. Очень я надеюсь, что Стас найдет способ разыскать мальчишек, а иначе я даже подумать боюсь, что будет.

Язычник заканчивает разговор. Какое-то время просто смотрит на меня. Стоит около своего стола и молча смотрит. Под его непонятным взглядом мне становится опять не по себе, и я торопливо вытираю слезы со щек.

– Хочешь еще выпить? – Почему-то мне не нравится его вопрос, что-то меня настораживает, я чувствую, что он снова что-то задумал, какой-то ход, но какой именно – понять не могу. Отвечаю неуверенно, боюсь совершить ошибку:

– Нет, спасибо, чуть позже, может быть.

Язычник усмехнулся, взял мобильный.

– Командир, это снова я.

Как мне хочется услышать, что говорит Стас! Но, к сожалению, я слышу только слова Язычника:

– Все, что я говорил, остается в силе…

Елки-палки, ну повтори, что ты говорил-то? Я же ваш первый разговор прослушала, у меня же уши заложило от страха, ну повтори!

– …меняется только одно – сроки…

Торопится, ужесточает срок, чтобы Стас ничего не успел придумать.

– …я откладываю срок доставки денег до завтра…

Как до завтра? Что это такое? Что-то непонятно, он дает Стасу больше времени? А как же я?

– …фантастическая женщина, ты должен меня понять…

Спасибо за комплимент, конечно, но…

– …а Ксения Андреевна проведет эту ночь со мной…

Что?!

– …брось, Командир, главное – ты получишь ее живой, об этом подумай…

А вот это вряд ли, как я понимаю.

В этот момент распахивается дверь, и на пороге появляются какие-то мужчины. Я испуганно жмусь в угол дивана, ничего не понимая. Все дальнейшие события я воспринимаю как какие-то отдельные вспышки. Резкие, обособленные, короткие, словно кадры щелкающего фотоаппарата. Щелк! Мужчины быстро проходят в кабинет и закручивают руки так же ничего не понимающему Язычнику. Щелк! Крупным кадром среди этих мужчин я узнаю Олега Георгиевича. Понимание того, что сейчас произошло, наваливается на меня внезапно и тяжко, лишая возможности двигаться, разговаривать или хоть как-то реагировать. Я только беспомощно перевожу взгляд с одного на другого и продолжаю сидеть. Щелк! В дверях кабинета появляются Стас и мой муж. Они входят одновременно и стоят плечом к плечу. Я по-прежнему не могу двинуться и только молча смотрю на них. Я не верю, что все закончилось. Щелк! Неожиданно раздается какой-то странный клокочущий звук. Я поворачиваю голову. Это Язычник, увидев на пороге Стаса, опустился в кресло и начал хохотать. Его смех звучит странно, это смех сумасшедшего. И это выводит меня из оцепенения. Я вскакиваю с дивана и бросаюсь к мужу. Он прижимает меня к себе и тихо бормочет на ухо какие-то утешительные слова, что-то совсем пустое: типа, «успокойся, все хорошо, все позади». Потом смотрит на мою замотанную окровавленную руку, и взгляд у него становится страшным, бешенство, нормальное человеческое бешенство полыхает в его глазах.

Чуть отстранив меня, он начал двигаться к Язычнику. Я схватила его за руку – «не надо, родной, ты убьешь его, а как же я?!».

Он остановился, но еще тяжело и неровно дышит. А я плачу.

Я плохо понимаю, что происходит дальше. Я сижу на диване рядом с мужем и что-то пью. Даже не знаю – чай, воду или опять виски. Вижу, как уводят Язычника – в наручниках. Слышу, как меня о чем-то спрашивает Олег Георгиевич, но отвечает за меня муж. Какие-то парни что-то смотрят на столе, кто-то входит и выходит, а я все сижу, сжимая в руках чашку.

Неожиданно я чувствую, что могу говорить, и поднимаю глаза от чашки:

– Как?

– Мне позвонил Стас, – тут же отвечает муж. Он повернулся и, отыскав взглядом кого-то, негромко окликнул: – Стас!

Мое сердце бешено колотится, я боюсь поднять глаза, но знаю, что должна. Медленно, словно через силу, я все-таки смотрю на подходящего к нам Стаса. И молчу.

Он присаживается рядом с нами на диван и спокойно спрашивает меня:

– Ну, как ты?

Поспешно кивая, я шепчу:

– Ничего, нормально.

– Расскажи ей, Стас, как все было. – Муж осторожно притягивает меня к себе, и я кладу голову ему на плечо. При этом получается, что смотрю я на Стаса. А он начинает рассказ. Иногда его дополняет мой муж, и хоть рассказывать они совершенно не умеют, из их сбивчивых слов я все равно представляю все очень живо.

Стас ждал меня на раскопе и делал вид, что решает какие-то строительные проблемы. Шутил, разговаривал с Мариной, заглядывал в камералку, рассматривал последние находки, при этом делал вид, что занят, а сам ждал меня. Он сказал об этом скупо: «Я тебя ждал» – но при этом его взгляд был таким… В общем, я поняла, как он меня ждал . Потом он начал звонить мне на мобильный. «Первый раз я позвонил в двадцать пять минут первого». Но мой телефон к этому времени уже был выключен. Он попробовал еще. «Я начал тебе названивать, но телефон был выключен». Стас разозлился и решил, что я опять обманула его, и позвонил мне домой. «Я позвонил на домашний телефон, чтобы узнать, где ты». Представляю, как он злился, но муж ответил, что я ушла на раскоп, причем уже давно, и предложил перезвонить мне на мобильный. Стас опешил и, может быть, даже растерялся на какое-то мгновение, поэтому мужу в тот момент говорить ничего не стал. А муж удивился, что Стас мне звонит домой, он был уверен, что мы на раскопе должны встретиться. «Я сам позвонил тебе на мобильник, потому что узнал Стаса, и хотел тебе сказать, что он тебя ищет, но мобильник был вырублен». И тут Стас снова позвонил на домашний телефон. Он решил, что мужу все-таки нужно сказать, что что-то тут не то – куда я могла пропасть? Муж собрался в считаные минуты и приехал на раскоп. В это время Язычник позвонил первый раз.

Их рассказ был прерван миловидной немолодой женщиной в белом халате. Я даже не сразу поняла, что это врач, но оказалось, что это Олег Георгиевич вызвал медиков, когда увидел мою окровавленную руку. Женщина решительно размотала тяжелое полотенце и сочувственно покачала головой.

– Очень жаль, конечно, но рубашечку придется испортить окончательно, – она говорит хоть и сочувственно, но весело и смотрит на меня, как бы ожидая разрешения «испортить рубашечку».

Я киваю:

– Давайте, чего уж теперь.

Ловкими быстрыми движениями она разрезает ножницами мою многострадальную побуревшую рубаху, обнажая руку и плечо. На мгновение мне становится неловко, а впрочем, это всего лишь плечо.

Я перевожу взгляд на свою руку: кровь все еще сочится, как-то особенно ярко выделяясь на светлой коже. Краем глаза вижу, что муж, нахмурившись, внимательно и обеспокоенно смотрит на рану, а Стас, резко дернув головой, отводит взгляд от моего плеча. Прости, Командир…

Доктор, осмотрев мою рану, снова качает головой, потом, не говоря уже ни слова, делает укол и только после этого начинает обрабатывать все еще кровоточащие полосы. Мне больно, слезы непроизвольно выступают на глазах, и, чтобы не разреветься, я прошу:

– Рассказывайте дальше.

Когда Стас выслушал мою просьбу позвонить Максиму и сказать, что ключ у соседей, он, конечно же, сразу понял, что я имела в виду, тем более что муж стоял рядом и было понятно, что ни о каких ключах от дома речь просто не идет. «Мы приехали бы еще быстрее, но ребята уже закончили работать к тому времени, и нам пришлось искать адрес Максима или Сережи через Олега Георгиевича». Конечно, они позвонили ему, и к Сергею приехали уже все вместе.

– Представляешь, Ксанка, – Стас, увлекшись, называет меня этим именем при муже, – мы ведь думали, что сосед Сергея, возможно, выведет нас на кого-нибудь из секты. Мы приходим к Сергею домой и спрашиваем: где, мол, твой сосед живет, что в секту вас с Максимом затягивал? А он отвечает, что здесь, мол, и живет, на нашей лестничной клетке. Пойдем к нему, говорим, спросим кое-что. Выходим из квартиры и по пути уж интересуемся: как, дескать, зовут-то его, соседа твоего, чтобы повежливее обратиться? – Я вижу, как улыбается Стас, и чувствую, мой муж тоже усмехнулся. Видимо, и правда их это развеселило. – А Серега отвечает: Николай Алексеевич Воронин. Я чуть не упал.

Они смеются.

– А дальше было совсем просто. – Это уже муж продолжает рассказ. – Дома его не оказалось, хоть мы и входили со всеми предосторожностями: а вдруг ты там? Но дома никого не было.

– А как же вы входили, – я чувствую какое-то противоречие, – если никого дома не было?

– Дверь сломали, – отвечает муж, – с нами же Олег Георгиевич был, так что почти законно.

– Сломали дверь? – я на мгновение даже забываю о боли. И вижу, как улыбается женщина-врач. Видимо, ее тоже увлекает рассказ.

– Ну, не то чтобы совсем сломали… – Легкомысленность тона, с которым мужчины говорят о сломанной двери, меня просто поражает. – Скажем так – открыли. Замок, правда, немного повредили.

– Кошмар, – качаю я головой, – а дальше?

– А дальше Сергей сказал, что у Воронина есть магазин и что он может быть на работе. И мы приехали сюда.

– Пришлось только немного подождать, пока ребята подтянутся, – подхватил Стас, – но я как раз с ним по телефону разговаривал, так что времени немного было. Ты лучше скажи, как тебя сюда занесло?

– За пряниками зашла, – говорю я, – к чаю.

Доктор уже закончила свою работу. Перевязав мою руку, она заглянула мне в глаза, пощупала лоб, проверила пульс.

– Вы неплохо держитесь, – сказала она мне, – но вам лучше лечь в постель, сейчас я сделаю еще один укол, а в понедельник – на перевязку. Понятно?

Она ловко и совсем не больно колет и, напомнив еще раз, что «вам лучше лечь», уходит.

– Поехали домой, Ксения, – муж осторожно обнимает меня. – Ты слышала? Тебе надо поспать. Олег Георгиевич обещал машину.

Я послушно встаю, муж берет мои сумку и куртку и, ласково придерживая меня за талию, ведет к выходу. На середине комнаты я оглядываюсь: Стас сидит на диване и смотрит нам вслед. Я судорожно вздыхаю, облизав пересохшие губы, и отворачиваюсь. Неожиданно муж отпускает меня и, как-то неопределенно кивнув, говорит:

– Я подожду тебя в машине, – и улыбнувшись, добавляет: – А то ты даже «спасибо» не сказала.

Мы остаемся одни. Медленно я подхожу к Стасу. Он сидит на диване и, не отрываясь, смотрит на меня. Я останавливаюсь рядом с ним. Молчание затягивается, и я не нахожу ничего лучшего, чем задать тупой, банальный вопрос:

– Я кошмарно выгляжу, да?

– Кошмарно, – соглашается он.

Здоровой рукой я осторожно провожу по его волосам, лбу, щекам, я смотрю на него, и слезы начинают снова катиться из моих глаз. Он бережно, стараясь не задеть мое плечо, обнимает меня и прижимает к себе, усаживая на свое колено.

– Не плачь, Ксанка, не надо, моя хорошая. – Он снова покрывает поцелуями мое лицо, осторожно, нежно целует плечо, сильно, страстно прижимается к моим губам и шее. – Не плачь, любимая моя…

Я плачу. Слезы текут безудержным потоком, капая на его свитер. Стас ласково гладит мое лицо, целует плечо. Одной рукой я обнимаю его за шею, другую прижимаю к его груди. Все быстрей и быстрей кружится комната, теряются мысли и исчезает все вокруг. Я задыхаюсь и, кажется, теряю сознание…

– Стас, спасибо тебе, Командир, – шепчу я, сквозь слезы вглядываясь в его глаза, – спасибо тебе…

Он как-то протяжно вздыхает, еле слышно бормочет «о, боже мой», и его губы сильно прижимаются к моим.

В машину я сажусь все еще в слезах. Муж, накинув мне на плечи куртку, осторожно притягивает меня к себе и молча поглаживает по голове. Водитель, совсем молоденький парнишка, смотрит на меня с плохо скрываемым любопытством и изо всех сил старается вести машину аккуратно, объезжая ямы и выбоины на дороге. Остановившись около нашего дома, он поворачивается и спрашивает:

– Вам помочь?

– Нет-нет, благодарим, не нужно, – отвечает муж, – и так спасибо огромное, что довезли.

Я тоже шепчу «спасибо» и выхожу из машины. Наверное, мне сделали какой-то усыпляющий укол, потому что ноги стали тяжелыми, непослушными, а в голове мелькает только одно: «Лечь, я хочу лечь», даже не «спать», а именно «лечь».

Видимо, моя слабость довольно заметна, потому что как только мы вошли в квартиру, муж, ничего не спрашивая, усаживает меня на скамейку, помогает снять кроссовки и, пока я безвольно сижу на этой маленькой скамеечке в коридоре, проходит в спальню и разбирает кровать. Кое-как с его помощью я стаскиваю с себя джинсы и жалкие остатки рубашки, осторожно, чтобы не задевать больное плечо, надеваю просторную ночнушку и наконец-то добираюсь до подушки. За это время мы не проронили ни слова.

Уложив меня в постель и укрыв теплым одеялом, муж присаживается на край кровати. Поправив мне волосы, он ласково провел ладонью по моей щеке и взял за руку.

– Ты любишь его, что ли, Ксения? – спросил он вдруг, глядя мне прямо в глаза.

Я задерживаюсь с ответом, может, немного дольше, как если бы меня спросили об этом неделю назад. Люблю? Я всматриваюсь в родное лицо и вижу в самой глубине его потемневших глаз тревогу и какую-то совершенно незнакомую мне растерянность. Она мелькнула лишь на мгновение, но мне хватило. Я прижимаюсь щекой к его руке и говорю ласково, даже чуточку улыбаясь:

– Нет, родной, я люблю только тебя.

Я вижу, как вспыхнул огонек там, в глубине глаз моего самого дорогого человека, изгоняя тьму и возвращая его взгляду ту самую мужскую уверенность и снисходительность, от которой у меня до сих пор падает сердце и перехватывает дыхание.

Да, я люблю своего мужа. До сих пор люблю, хоть и женаты мы столько лет. Это правда. Но не вся.

– Но он мне нравится, – говорю я честно, чтобы правда была полной. – Очень.

– Это ничего, – усмехнулся мой мужчина, – это не страшно. Это пройдет.

– Правда? – Я, все еще прижимаясь щекой к его теплой ладони, закрываю глаза.

– Конечно, – уверенно говорит он, – вот увидишь. А сейчас спи.

Да, мне нужно уснуть. В моем отключающемся сознании невнятными, расплывчатыми образами, плавно перетекающими друг в друга, меняются картины: солнечный луч, только что играющий на золотостеклянной бусинке, тут же ласково гладит медвежий камень, легко перескакивая на следы огромной лапы. А вот и наша камералка с широким столом и большой лавкой, и соседняя комната, в которой я столько слышала и столько пережила. И сказочный домик на окраине. И яркая листва старых кленов. И лица. Мишель. Марина. Максим. Они мелькают, фантастически перемежаясь с листьями, деревьями и облаками. Катюша. Сережа. Лариса…

Стас. Мое стихийное бедствие. Цунами, шторм, смерч… Мне почему-то вдруг подумалось, что этот год, год, когда я неизвестно почему рассорилась со всеми друзьями, в общем-то, готовил меня к чему-то подобному, вырвав из привычного круга общения, обострив чувства, обнажив нервы. Или, может быть, освободив меня от мучительного извечного женского желания рассказать, поделиться, посоветоваться. Я осталась одна, чтобы попытаться справиться самой, без советов подружек, без пристальных взглядов, без осуждения или поддержки. Жизнь протекает неровно. Эта банальная фраза осознается мною сейчас как высшая истина, как откровение. Жизнь протекает неровно. Еще вчера у тебя были друзья, приятели, а сегодня ты вдруг остаешься один. Один на один со своей жизнью. Одиночество, пусть не в полном, страшном смысле этого слова, а одиночество как ответственность, как невозможность спросить совета у кого-либо, – это не только испытание, это благодать, данная тебе как раз для того, чтобы понять, кто ты есть сам. Именно сам, без советов, без поддержки, без общественного мнения. Кто ты есть…

Первый раз за последнюю неделю выглянуло солнце. Дряхлый старик, тяжело опираясь на сучковатую палку, вышел из дома и, пройдя несколько шагов вдоль бревенчатой стены, опустился на широкую лавку под окном. Он поднял голову к солнцу, прищурив слезящиеся глаза, и тихо улыбнулся, почувствовав на своих щеках ласковое прикосновение тепла. Молодой мужчина, стоявший во дворе, увидев старика, тут же подошел к нему:

– Дед Андрей, может, тебе тулуп вынести? Плечи накроешь али колени?

– Нет, Федор, не надо, на солнышке-то оно ничего. Тепло на солнышке-то.

– Ну, смотри. Ежели замерзнешь, так покличь, я мигом.

Федор постоял, посмотрел на деда, потом спросил:

– Пустить, что ли, ребятню-то? Заждались они тебя, пока ты болел.

– Пускай, конечно, – старик усмехнулся в седую бороду, – раз ждали.

Через несколько минут двор был полон. Мальчишки и девчонки веселой стайкой окружили старика. Расселись – кто на лавке, рядом с ним, кто на пеньках, взятых из поленницы, а кто и прямо на земле. Сначала они наперебой рассказывали про свои дела – кто в лесу был, кто на реке. Старик слушал, кивая седой головой, изредка усмехался и грозил шалунам пальцем.

Но вот новости исчерпаны, ребята затихли. Теперь будет рассказывать дед Андрей. Только вопрос задать…

– Дед Андрей, а почему наша улица Медвежьей называется? Здесь раньше медведи жили?

– Нет, медведи живут в лесу, – улыбается старик. – А улица наша так называется, потому что раньше на том месте, где сейчас стоит часовня, с которой и начинается наша улица, была большая поляна, и лежал на ней медвежий камень.

– Медвежий? – От восторга у детишек широко распахиваются глаза, и они еще ближе придвигаются к старику.

– Да, медвежий, потому что был на камне том след от лапы медведя…

– След… – как завороженные, повторяют маленькие слушатели.

– Давным-давно, когда наш город был совсем маленьким поселком и не было у него крепких каменных стен, пришли враги на нашу землю и захотели прогнать нас с нашей реки. – Закрыв глаза, медленно, неторопливо начинает рассказ дед Андрей. – Мужественно сражались мужчины, но врагов было больше… И стали отступать наши воины. И вышел тогда из леса огромный медведь…

Рассказывает про Чудо-Медведя старик, про след медвежий на камне, про разбежавшихся врагов, про поляну, где камень лежать остался, про часовню, что поставили на том месте… Многое он сам видел, о чем-то рассказывал его дед… Многое помнит старик, есть о чем детям рассказать…

– Ксения Андреевна, сентябрь заканчивается, у нас деньги остались на канцтовары. – Зинаида Геннадьевна, улыбаясь, подходит к моему столу. – Подумайте, может, вам нужно что-то, но недорогое…

Я смеюсь:

– Мне калькулятор нужен маленький, а то мой барахлит чего-то, видимо, купание в ведре даром не прошло.

Мой калькулятор неделю назад очень удачно слетел со стола, аккурат в ведро с водой для поливки цветов, – я доставала какую-то бумагу и не заметила, что калькулятор на ней лежит, ну и дернула.

– Ладно, записала, – бухгалтер кивает. – Еще что-нибудь?

– Мне нет, – я пожимаю плечами.

– Мне нужны папки пластиковые на «молнии», – напоминает Ирина.

– Это записано. – Зинаида Геннадьевна смотрит в свой список. – Теперь пойду других поспрашиваю.

Я смотрю на часы – скоро обед.

– Ирин, на обеде я пойду к археологам на базу, а то я сто лет никого не видела. – «Сто лет» – это десять дней. Десять дней с того самого дня, когда я собиралась к ним на раскоп, но не дошла. – Ты пойдешь со мной?

– Нет, я сегодня обещала сестре, что пройдусь с ней по магазинам – ей куртку осеннюю надо купить. – Ирина разводит руками. – Так что привет только передавай.

Здание, где располагается археологическая база, находится на другой стороне городского парка. Я иду по дорожке, с двух сторон которой растут березы. Березовая аллея. Желтые кроны деревьев смыкаются над головой, образуя золотую арку, опавшие листья устилают дорогу, скрывая невыразительную серость асфальта под желтым шуршащим ковром. Получается удивительный светло-золотистый туннель, по которому я иду почти в полном одиночестве. Красивая дорожка, красивая осень, красивый город… Как хорошо!

Когда я вхожу в кабинет, где сидит обычно Марина, то застаю там довольно большую компанию археологов.

– У вас что, совещание? – расстроенно говорю я. – Я не вовремя?

– Очень даже вовремя! – веселятся они. – Только что тебя вспоминали…

Начинается суета. Говорят сразу все, подкалывают, шутят, спрашивают и тут же сами отвечают.

– Как твой след-то медвежий на плече? Заживает? – задает кто-то вопрос.

– Заживает, – отвечаю я, – чешется только сильно.

– Беспокоят, значит, медвежьи дела?

– Ой, беспокоят, – весело соглашаюсь я.

– А что будет Язычнику-то?

– Олег Георгиевич говорит, скорее всего, его признают ненормальным и направят на принудительное лечение.

– Он уже лечился…

– Слушайте, а как он дела тогда вел, у него же магазин свой был, справлялся же как-то…

– Так он же не дурак и не идиот. Он шизофреник, а они очень умные бывают…

– Умные, только дураки…

– Не дураки, а с заскоками.

– Вот уж повезло тебе, Ксения, на такого попасть. Ты, кстати, печенье, что нам сейчас принесла, не в его магазинчике брала?

– Нет уж, в тот магазин я пока не хожу…

– А что так?

– Да он закрыт! А так бы Ксения каждый день туда заглядывала – ностальгия…

В этот момент в кабинет входит Катюша. Все смеются: дескать, пришла еще одна участница событий, пусть и косвенная.

– Ксения Андреевна, – не обращает внимания на шутки Катенька. – Вы обедали?

– Нет, Катюш, не успела, я ведь только…

Катя, укоризненно покачав головой – ну точь-в-точь как Мишель, – идет ставить чайник.

– О, нет! – Я в отчаянии закатываю глаза и закрываю лицо руками. – Народ, вы видели это ?

Народ видит, народ хохочет.

– Катюша, ты что делаешь, стесняюсь спросить? – пытаюсь я вразумить девушку.

– Бутерброды. А что?

– Бутерброды?!

– Ксения Андреевна… – Катю нисколько не смущают археологи, не просто хохочущие, а уже лежащие в истерике. – Идите, поешьте.

– Это просто невероятно, – никак не могу успокоиться я, – народ, ну как это называется…

В этот момент входит Мишель. Он проходит к столику, где Катюша готовит бутерброды, и ласково целует ее.

– Молодец, Кэтти. – Он поворачивается ко мне, требовательно и в то же время вопросительно смотрит мне в глаза: – Ксения Андреевна, я не понял…

– Иду, я уже иду, – обреченно говорю я. – Народ, пойдемте обедать. Нет, это просто катастрофа…

Ответом мне был хохот.

Вечером, рассказывая мужу об этом невероятном событии, я все еще не могу поверить, что такое возможно.

– Они теперь вдвоем будут меня опекать, представляешь? Будто других забот нет.

Муж смеется.

– Брось, Ксения, ты должна была это предвидеть, он же обещал, что тебя в любом случае не бросит… Кстати, когда у них свадьба?

– В конце октября. Я что-то подзабыла, какого точно числа.

– Молодец! – скептически качает головой муж. – Мы же приглашены. А когда идти – не знаем?

– Ой, до этого времени еще сто раз все узнаем. Ладно, дорогой, прости, но мне нужно посмотреть кой-какие материалы, завтра лекцию просили почитать…

Я устраиваюсь поудобнее на диване и достаю папку со своими записями. Муж усаживается в свое любимое кресло перед телевизором и надевает наушники, чтобы не мешать мне работать. Дети в своей комнате, кажется, делают уроки. Старший-то точно, а дочка, скорее всего, слушает музыку, тоже в наушниках, чтобы не мешать брату. Тишина. Я улыбаюсь и переключаю все внимание на документы…

– Ксения, – муж неожиданно вынимает наушники и включает звук телевизора, – твой выступает…

Я с трудом отрываюсь от бумаг, не совсем понимая, о чем он говорит. И не верю своим глазам. На экране Стас. Станислав Владимирович Дрозденко. Легкий озноб. «Мой».

– Не было ничего, – бурчу я, снова опуская глаза в бумаги, – ничего не было.

– Да ладно, – пожимает плечами муж, – это я так, образно сказал. Пойду чайник поставлю, ужасно пить хочется. Ты будешь?

– Да, буду, – машинально говорю я, провожая его взглядом.

Отложив в сторону бумаги и подтянув к груди колени, я смотрю телевизор. Стас. Темно-коричневый свитер, хорошая стрижка, серьезный и умный взгляд. Я не слушаю, что он говорит, я просто смотрю, машинально поглаживая плечо: четыре глубоких пореза, покрытые коричневой коркой, прорезавшие кожу наискосок сверху вниз, почти до локтя. Врач сказала, что шрамы останутся в виде узких белых полосок. Пусть. Мой медвежий след. Память о камне. И о Стасе. Я не видела его «сто лет», те же самые «сто лет», которые прошли с того памятного дня. Сто лет. Десять дней. Вечность. Да, мы не виделись с ним ни разу. И не разговаривали по телефону. Он не звонит, и я благодарна ему за это. Потому что я не просила: «Не звони мне, пожалуйста». Эти слова произносятся только тогда, когда хочется сказать: «Позвони мне». Но я действительно не хочу, чтобы он звонил. Потому что это мучительно. Мучительно не только для меня, но и для него. Для него даже больнее. Мне-то будет приятно, что он меня помнит, что он скучает, ждет. А вот каково ему?

Он смотрит с экрана прямо мне в глаза, и я невольно прислушиваюсь. Чуть улыбаясь, он говорит что-то о том, как он рад, что судьба свела его с такими интересными людьми, как археологи, о том, что вот уже второй сезон у него производятся археологические раскопки, и он счастлив, что у него есть возможность соприкоснуться… Он смотрит прямо на меня, в его глазах я вижу легкую грусть, и мне кажется, что он говорит это мне. Я знаю, что он говорит это всем, но так приятно думать…

Муж гремит чем-то на кухне, и мне вдруг приходит в голову странная мысль: интересно, а как поступил бы Стас, окажись он на месте моего мужа в такой вот ситуации, как сейчас? Неожиданная мысль приходит и застревает, мешая просто смотреть. Я вглядываюсь в лицо Командира. Он, скорее всего, просто переключил бы канал, сказав, что «нечего здесь смотреть». Он не оставил бы меня одну, чтобы я могла не украдкой, а спокойно, не пряча взгляд, не лукавя, просто посмотреть на дорогого мне человека. Он бы не позволил. Это обидно. Так что правильно все я сделала. Правильно. Не было ничего…

А жаль.

Content

Валерия Горбачева
Медвежий камень