Мари Грей

Зимняя сказка

Эротическая новелла

Дз-з-з-зынь! Дз-з-з-зынь!

Мишель вскочила с постели, разбуженная настойчивым звонком. Времени было всего полдесятого – и это в первый выходной, что она позволила себе за три недели. Муж ее на несколько дней уехал куда-то на съемки, и она могла бы спать и спать…

Дз-з-з-зынь! Дз-з-з-зынь! Дз-з-з-зынь!

Вот ведь какой неугомонный! «Неужели мир не может оставить меня в покое хоть на один день!» – в отчаянии застонала она. Настроение у нее было препаршивое, а день еще и начаться-то толком не успел. Выбора у нее не оставалось, и она, тяжело вздохнув, поднялась.

Она натянула на себя халат, вышла из комнаты и спустилась по лестнице, не переставая недовольно ворчать. Сквозь маленькое окошко у входной двери она увидела огромный букет белых лилий, за которыми была почти не видна голова принесшего их молодого человека.

– Что? Кто? Филипп?

Она открыла дверь.

– Мадам Бертье?

– Да…

– Это вам. Всего вам доброго!

Цветы были замечательные, но имени их приславшего нигде не обнаруживалось. Мишель пожала плечами, полагая, что отсутствие карточки выглядит довольно странно… Но тут она заметила конверт, прикрепленный к прозрачный упаковке, и догадалась, что там внутри, даже не открывая его, – одна из таких маленьких открыток с цветочками, ленточками и птичками. Она готова была спорить на что угодно, что на открытке банальная строчка, нацарапанная кем-нибудь из работников магазина: «Я тебя люблю. Филипп». Невзирая на эти мысли, подношение привело ее в более спокойное и умиротворенное состояние. Кроме того, ее, конечно, снедало любопытство.

Нет сомнения, это еще одна попытка ее дорогого муженька помириться с ней… Непродуктивная и предсказуемая попытка, которая конечно же не решит их проблем. Но все же попытка… Она бы предпочла, чтобы он придумал что-нибудь пооригинальнее, но такой поступок типичен для мужчины, которого она женила на себе и втайне надеялась изменить со временем к лучшему. Она вспомнила старую шутку, которую услышала лет сто назад: «главная проблема брака в том, что женщина выходит замуж, надеясь, что ее муж изменится, а мужчина женится, надеясь, что его жена всегда останется такой, как в день свадьбы».

Наконец она взяла открытку. Она и в самом деле была маленькой, но без всяких иллюстраций – абсолютно белая. Она раскрыла ее и увидела не предсказуемое «Я тебя люблю. Филипп», а загадочное: «Я уже некоторое время наблюдаю за Вами». И все. Ни подписи, ни инициалов, никаких тебе «Я тебя люблю» или «Прости меня». «Что это значит?» – спрашивала она себя в полном недоумении. «Я уже некоторое время наблюдаю за Вами?» Нет, такой лаконизм совсем не в духе Филиппа; стиль резкий и почерк отнюдь не аккуратный, как у Филиппа, что подтверждало ее предположение: послание было, по всей видимости, продиктовано по телефону. Но к чему такая таинственность?

Она пребывала в полном недоумении и некоторое время так и стояла у дверей, пытаясь разгадать загадку. Она теперь проснулась окончательно, и возвращаться в кровать уже не имело смысла. Она с сожалением отказалась от своих планов поспать подольше и постаралась утешиться хотя бы хорошей горячей ванной.

Эта записка не давала ей покоя, даже когда она входила в пузырящуюся ванну. Когда Филипп уходил из дома день назад, обстановка была хуже некуда. Напряжение между ними росло на протяжении последних нескольких месяцев и теперь вылилось в брань и ссоры. А почему? Она так толком и не могла понять. Возможно, это было следствием недомолвок, которые нужно было прояснить давным-давно, но вместо этого они подавляли, таили, носили в себе эти невысказанные претензии. Они были женаты уже пять лет, у обоих была работа и оба очень ее ценили, хотя она и отнимала у них массу времени; детей у них не было – тоже по причине большой занятости. Правда их отношения оставались довольно стабильными… вплоть до последнего времени. Мишель вдруг поняла, что не может вспомнить, когда они в последний раз занимались любовью… Месяца три назад, наверно, случилась у них очередное отработанное до автоматизма совокупление, завершилось оно быстро и было лишено даже малейшего намека на страсть. «Видимо, в этом есть и моя вина, – размышляла она. – Работаю слишком много… Конечно, как можно винить главу дома в том, что его жена чувствует себя неудовлетворенной. У него столько времени отнимает работа, и он, конечно же, не может ею пожертвовать… А моя работа – так, пустяки, да? Минимум того, что я могу сделать, – это найти энергию, чтобы работать по шестьдесят часов в неделю, решать все маленькие хозяйственные проблемы и, последнее, хотя и не менее важное, постараться оживить любовь и восхищение в моем повелителе. Что может быть проще?»

В то утро, несколько дней назад, случился в конце концов взрыв. Он ей ясно дал понять, что вот-вот свихнется из-за нее. А она с еще меньшей тактичностью призналась, что он ее больше ничуть не возбуждает. Он тогда ушел, и с тех пор она его не видела и не слышала, если не считать сегодняшней маленькой демонстрации. Но вот слова, которыми он воспользовался… Доказывали ли они его намерение (нечто эфемерное, чего она при всем желании не смогла разглядеть за последние несколько месяцев) продолжать их отношения? Или он сделал этот жест, чтобы предупредить ее обвинения в том, что он якобы больше не любит ее? Ничего путного ей в голову не приходило, а все, что приходило, не имело смысла. Ее муж всегда стремился к ясности и искренности. Нередко он бросал ей: «Скажи, что ты чувствуешь, и покончим с этим!»

«С чего же это он теперь, – спрашивала себя она, – напускает столько таинственности и тумана?»

Эта загадка не давала Мишель покоя, медленно, но верно вытесняя из ее головы все другие мысли. Она пыталась сказать себе, что у нее есть занятия куда как поинтереснее, чем расходовать свое драгоценное время на мысли о том, что там может быть на уме у Филиппа, но она ничего не могла с собой поделать, и ее мозг снова и снова возвращался к этой проблеме. Время перешагнуло за половину десятого, а ванна ничуть ей не помогла. Она начала ходить по квартире, как лев по клетке, и вдруг, ударив ей по нервам, зазвонил телефон.

Звонил Филипп. Голос у него был мягкий, он чуть ли не заикался. Филипп, который всегда с места в карьер объявлял причину своего звонка, а потом чуть ли не сразу же вешал трубку, теперь почему-то говорил неуверенно. После нескольких ничего не значащих слов он, наконец, перешел к сути.

– Мишель, мы должны поговорить. – Он глубоко вздохнул, секунду помедлил, а потом продолжил: – Я не могу сосредоточиться, я тоскую по тебе. Я не хочу тебя потерять. Я боюсь…

Она была так удивлена этим неожиданным проявлением эмоций, что от всей враждебности, которую она испытывала к нему в последнее время, не осталось и следа. Она попыталась смягчить голос – как и он.

– Филипп, я тоже испугана. Что с нами происходит? Скажи, когда мы перестали говорить и понимать друг друга? Когда произошли все эти перемены?

– Я постараюсь вернуться как можно скорее, хорошо? Сегодня среда, и съемки продлятся до следующего четверга, но я сделаю все, что в моих силах, чтобы вырваться пораньше. Я больше так не могу, мне не дает покоя мысль – найду ли я тебя, когда вернусь…

– Конечно найдешь. Нам нужно будет поговорить. По-настоящему, со всей откровенностью.

– Договорились. Я тебя люблю. Буду звонить. Береги себя. Обещаешь?

– Обещаю. Ах, да, чуть не забыла. Спасибо.

– За что?

– За то самое… Мне их принесли сегодня утром.

– О чем это ты?

– Да брось ты. О цветах, конечно же.

– О каких цветах? Я не посылал никаких цветов.

Ошибки быть не могло – тон его выражал искреннее недоумение.

– Ну, если ты так уверен…

– Нет, подожди, о чем это ты говоришь? О каких цветах? – после короткой паузы он холодно продолжил: – У тебя что, появился ухажер?

– Нет конечно. Наверно, это Лиза или Дэвид. Они знают, что в последние дни дела у нас с тобой шли неважно.

– Ты от меня что-то скрываешь?

– Нет! Слушай, мне пора. Ты позвонишь?

– Да. Скоро поговорим.

История с букетом, кажется, и в самом деле встревожила его… Но кто же, кроме него, мог послать эти цветы? И еще эта странная записка. Их лучшие друзья Лиза и Дэвид были не в курсе их проблем. А Филипп не из тех, кто стал бы играть в такие игры, и уж конечно обсуждать семейные проблемы с другими людьми было не в его правилах.

Она была теперь еще больше озабочена создавшейся ситуацией. Да и собственная совесть не давала ей покоя. Она помнила те жесткие слова, которыми они обменивались перед уходом Филиппа, и теперь испытывала сожаление. Во время этого последнего телефонного разговора ей показалось, что его желание исправить положение вполне искренне. Она со своей стороны тоже сделает шаг ему навстречу. Все шло прекрасно до тех пор, пока… Пока что? Ведь раньше она была безумно влюблена в этого человека. А потом страсть стала постепенно превращаться в нечто более приземленное. В нечто более глубокое. Да, она знала, что продолжает его любить, и он продолжал привлекать ее, невзирая на все то, что она чувствовала. Но потом… Отсутствие у него сексуального интереса к ней она переживала болезненно, это ее разочаровывало. Секс. Он способствовал снятию напряжения и сближению. Он помогал относить все их маленькие проблемы на дальнюю перспективу и, Господь знает, ей не хватало секса!

Сейчас она пребывала в немного растрепанных чувствах и уже не могла провести весь день дома, как собиралась, хотя и знала, что ей нужно отдохнуть, а завтра снова вернуться к работе. Она решила выйти на улицу, предварительно выпив еще чашечку кофе. Делала она это в своем любимом кресле за утренней газетой, развернутой перед ней на столике.

Именно в это время она, наконец, и позволила себе (испытывая значительное беспокойство) рассмотреть еще одну возможность, о которой не осмеливалась думать раньше. А что если у нее и в самом деле, как то предположил Филипп, есть воздыхатель? Какой-нибудь робкий поклонник, который наблюдал за ней издалека, а теперь больше не может скрывать свои чувства к ней… «Значит, я не такая уж уродина, хотя мой муж вроде бы и не испытывает ко мне больше влечения?»

Мишель позволила себе помечтать. Устроившись поудобнее в кресле, она начала предаваться фантазиям, которые не покидали ее с юношеских лет… Вот она идет в одиночестве по пустынной дорожке в летнюю ночь… Ее медленно догоняет незнакомец. Она его не заметила и вообще не подозревала о том, что он рядом, потому что он ступал осторожно, синхронизируя свои движения с ее. Он худой и высокий с короткими темно-каштановыми волосами, на нем свободно сидящие выцветшие джинсы и белая рубашка. Его сумасшедшие глаза жадно смотрят на ее спину, плечи и бедра. Его босые ноги все быстрее и быстрее делают шаги по влажной глине, он увеличивает скорость и наконец догоняет ее.

Когда она, наконец, почувствовала, что здесь кто-то есть, бежать уже было поздно. Он обхватил ее одной рукой за шею, а ладонью другой – зажал рот. От страха она почти не сопротивлялась, и он оттащил ее в кусты, росшие вдоль тропинки – там их никто не увидит. Потом он прислонил ее тело к стволу старого дерева. Засохший сучок пропорол на ней платье и больно впился в нежную кожу грудей. Скоро ее руки были надежно привязаны к одной из веток. За все это время не было произнесено ни одного слова, не высказано ни одной угрозы. Она почувствовала, как его член уперся в ее ягодицы. Он был огромный и такой же твердый, как ствол, к которому она была привязана.

Эта фантазия так поглотила Мишель, что она даже не заметила, как начала гладить свои груди, живот и бедра. Незнакомец приблизил свой рот к ее уху и предупредил: если она закричит, ему придется заткнуть ей рот тряпкой. Да и все равно, кричи, не кричи – услышать здесь ее было некому. Он разорвал на ней модное коротенькое платье, а потом одним движением сдернул трусики. Она почувствовала знакомый зов внизу живота. Боль вперемешку с наслаждением… тяжелое тепло разлилось у нее между ног, а по всему телу пошли восхитительные волны сладких содроганий.

Она, почти не сознавая, что делает, стащила с себя мешающий ей халат, и в этот момент ее воображаемый любовник приподнял ее за бедра, чтобы она встала на цыпочки. Он грубо развел ее ягодицы и начал страстно целовать в шею, покусывая плечи, покалывая кожу своим щетинистым подбородком.

От возбуждения у нее закружилась голова, и когда воображаемый насильник со всей своей грубой силой вошел в нее, она потянулась одной рукой к паху. Он продолжал покусывать ее, настойчиво, но неразборчиво бормоча какие-то слова. В его глазах было какое-то лихорадочное возбуждение, когда он, разорвав платье у нее на плечах схватил ее мягкие белые груди. Его член настойчиво и неумолимо ходил в ней туда-сюда.

Фантазия Мишель так расходилась, что она начала с неистовством ласкать свое раскрывшееся от желания лоно. Ее пальцы вслепую находили все самые чувствительные точки, они неуклонно шли к цели, массируя влажную розоватую плоть внутри этого горячего зева… Наконец она кончила.

***

В офисе она появилась в полдень, и вид у нее был немного усталый. Ее верная помощница Соня посмотрела на нее недоумевающим взором. Сказав, что у нее просто слишком много дел и она не может позволить себе бездельничать дома, Мишель взяла корреспонденцию и направилась в свой кабинет. В почте был обычный набор – рождественские поздравления, счета, всегда приходившие слишком рано, реклама. Но там еще оказался и простой белый конверт только с ее фамилией и без обратного адреса. Этот почерк… Она была уверена – почерк тот же самый, что и на открытке, прибывшей сегодня утром с цветами!

Испытывая возбуждение и любопытство, она разорвала конверт. Внутри лежал белый лист бумаги, на котором было написано: «Моя дорогая Мишель, надеюсь, цветы Вам понравились. Я за Вами наблюдаю и хочу Вас. Вечно я ждать не могу».

И опять – никакой подписи. И почерк явно не Филиппа, она была абсолютно уверена. Она тут же направилась в кабинет Сони.

– Как сюда попал этот конверт? – спросила Мишель.

– Не знаю. Вообще-то он лежал на полу, когда я пришла, словно его кто-то подсунул под дверь. Одно могу сказать наверняка – курьер его не приносил. Я бы запомнила… – Внезапно в глазах у нее засветилась тревога. – Что-то случилось?

– Нет-нет, все в порядке. Просто это немного странно, только и всего.

Она вернулась за свой стол и сунула конверт в сумочку, чтобы дома сравнить почерк на листе бумаги и на открытке.

Сравнив вечером обе записки, она убедилась, что написаны они одной рукой…

***

Четверг, одиннадцать тридцать.

Мишель пыталась работать, но сердце ее было где-то далеко. В кабинете творилось черт знает что, а она с самой осени все откладывала и откладывала наведение порядка в документах. Приняв сходу решение, она тут же призвала на помощь Соню. И только когда Соня вошла в кабинет Мишель, они обе заметили какую-то коробку у стены, хотя Мишель была уверена, что раньше ее здесь не было.

Это была белая коробка – в такие упаковывают покупки в универмагах, но ничто не указывало на то, каким образом она здесь оказалась. Мишель нервно развязала коробку, заглянула внутрь и открыла рот… На пакете из оберточной бумаге лежали две восхитительные лилии. Она помедлила секунду-другую, прежде чем чуть дрожащей рукой вытащить пакет. В нем лежал аккуратно сложенный превосходный кружевной пеньюар с великолепной отделкой и тоненькими шелковыми бретельками. Как она и подозревала на дне коробки лежала маленькая открытка. На сей раз на ней было написано: «Скоро, любимая». И больше ничего.

У Сони на лице появилась едва заметная понимающая улыбка, но Мишель пребывала в полном недоумении. Как эта коробка попала в ее кабинет? Вся эта ситуация начинала понемногу действовать ей на нервы. Если это дело рук ее мужа, то тогда он, скорее всего, никуда не уезжал из города. Но к чему такая таинственность? Такого рода вещи были совсем не в его духе. Но если это не он, то кто-то другой должен был организовать эту постановку. «Ничего не понимаю, – подумала она. – Я отнюдь не героиня какой-нибудь мыльной оперы. Я Мишель Бертье, обыкновенная женщина, замужем за обыкновенным мужчиной, и мы оба ведем обыкновенную жизнь. Скорее всего, мой муж решил, что нужно попробовать что-нибудь новенькое, только и всего». Но на самом деле ей не удалось убедить себя в этом.

– У вашего мужа неплохой вкус.

На лице у Сони появилось заговорщицкое выражение и даже – так показалось Мишель – что-то похожее на зависть. Соня подмигнула своей начальнице, вернулась за свое рабочее место и забыла об этом маленьком происшествии.

Придя в этот вечер домой, Мишель надела на себя подарок. Пеньюар был словно сшит на нее. Филипп (теперь она была убеждена, что за всем этим стоит именно он) знал ее тело, лучше, чем она думала. Это был необыкновенно женственный пеньюар, мягкий и воздушный. Впервые за многие месяцы она почувствовала себя желанной, любимой. Ей было очень любопытно узнать – чем закончится эта игра, и она вознамерилась свою роль сыграть до конца. Филипп не оставил телефона, по которому его можно было найти, а потому у Мишель не было выбора – только с нетерпением ждать его звонка.

Но телефон весь вечер молчал.

На следующий день была пятница, и ничего необычного не случилось – никаких посылок или телефонных звонков; никакие сюрпризы не нарушили монотонного течения дня. Она была немного разочарована. Она спрашивала себя – каким будет следующий ход Филиппа, и ей пришлось признаться самой себе, что такое внимание с его стороны ее возбуждает. Неужели он уже выбросил полотенце, сдаваясь на милость победителя?

Желания идти куда-нибудь этим вечером у нее не было, и она осталась дома. После приятного ужина, сопровождавшегося стаканчиком вина, Мишель позволила себе до конца вкусить прелесть одиночества. Ее приводило в восторг это уютное ощущение уединения, независимости и свободы. Она смотрела из окна на снежинки, которые неторопливо плыли в воздухе. Все вокруг пребывало в покое – типичный зимний вид. Все шумы приглушались толстым слоем выпавшего за день снега. Вино привело ее в расслабленное состояние, и она решила надеть свой пеньюар… Но чего-то ей не хватало. Она включила соответствующую ее настроению музыку, и тут, к ее великой радости, вернулся ее воображаемый преследователь и любовник. Это был всегда один и тот же человек, которого она давным-давно выдумала себе. Он подошел к ней сзади и обхватил ее рукой за шею – так он всегда делал, но только на сей раз это произошло в ее доме. Одним грубым рывком его рука сдернула пеньюар, та же безжалостная рука швырнула ее лицом в подушки. Он набросился на нее сверху, и она замерла, беспомощная. Он тут же подсунул ей под живот подушку, а потом с места в карьер вошел в нее своими пальцами и языком. Грубая кожа его пальцев прикасалась к самым нежным местам ее тела, он почти пожирал ее своим голодным ртом. Боль, которую она испытывала, доставляла ей наслаждение, страх захлестывал волной восторга, а блаженство было невыносимым… Но вдруг он остановился и встал на колени. Он стащил с себя джинсы и грубо вонзился в нее своим членом, разрывая и царапая ее нежную плоть. Неистовые качки – он проникает в нее все глубже и глубже, а ее влажная от желания киска вся раскрывается навстречу ему. Член у него такой огромный, и она чувствует, как нежная кожа ее губ растягивается под этими яростными ударами. Он знает, что ей больно и наслаждается этим. Врываясь в нее, он издает какие-то хрипящие звуки, член его ходит все быстрее и быстрее и наконец взрывается сладострастными спазмами. В эту ночь ее тело опять купалось в атласе и кружевах. Мишель уснула умиротворенная и спокойная.

В субботу утром ее разбудил телефонный звонок. Это был Филипп.

– Привет. Разбудил?

– Да, но это ничего. Как ты там?

– Неплохо. Съемки идут хорошо, и я, наверно, смогу вернуться в понедельник. Ты думала о нас? Я, правда, скучаю без тебя, Мишель. – Она ничего не ответила, и он продолжил. – Я был не прав. Я жалею, что наговорил тебе столько всего.

– И я тоже, Филипп. Мне правда очень жаль. Но нам нужно будет серьезно поговорить, если мы хотим все это уладить. Будет здорово, если ты вернешься в понедельник… – и тут не без сарказма она добавила: – Так значит, съемки идут хорошо?

– Да, все прекрасно. Слушай, я просто дождаться не могу, я… – Его учащенное дыхание было достаточно красноречивым. – Я хочу тебя.

Когда он говорил ей такие слова в последний раз? Теперь она не сомневалась: тайным ее ухажером был именно Филипп.

– Я тоже хочу тебя… – Тут она попыталась «расколоть» его и добавила: – Если бы ты видел, что на мне сейчас, то уж точно не удержался бы.

– Представляю тебя в этой соблазнительно коротенькой ночной рубашке… Все, хватит, а то я не выдержу!

– Ну, ладно, если ты хочешь играть так. Пока, любимый.

– Пока. До понедельника.

И все. Ни слова о подарке – одни намеки. Он оказался крепче, чем она думала. Ей пришлось признать, что пока в этой игре в счете ведет он. Но уж она-то постарается, чтобы смена лидера произошла как можно скорее.

В своем офисе она появилась около десяти часов. Ей нравилось работать по субботам. В офисе пусто и спокойно, телефоны (кроме ее персональной линии) выведены на автоответчик. Она сразу же приступила к работе и не поднимала головы до трех часов, пока не почувствовала голод. Сэндвич в ресторанчике на углу ей сейчас не помешает. У нее даже слюнки потекли при мысли о еде. Она уже собралась было уходить, когда зазвонил ее персональный телефон.

– Слушаю.

– Мишель?

– Да. Кто это?

– Я за вами наблюдаю.

Грубоватый, низкий голос, дыхание тяжелое… Нет, это не Филипп. Где-то в глубине ее чрева родилась неприятная судорога, пробежавшая по всему телу.

– Кто говорит? – В ответ только тяжелое дыхание. – Филипп, если это ты, то кончай свои игрушки. Ты победил. Слышишь? Я сдаюсь.

– Ага, значит, вот как зовут вашего мужа – Филипп? Скажите мне, Мишель, он смотрит на вас так же, как и я? Он хочет вас так же, как и я?

– Ну все, хватит. Я вешаю трубку. Это уже вовсе не смешно, Филипп.

– Жаль, что ваш Филипп не видел вас вчера вечером. Этот пеньюар, мой подарок, очень вам к лицу. Я люблю белый цвет. Он такой чистый, мягкий и нежный. Но ведь вы не любите нежных мужчин, правда, Мишель? Я именно из таких – из грубых. Я могу дать вам то, о чем вы давно мечтаете…

Сердце у нее почти остановилось. Она замерла на месте. Вчера вечером? Вчера вечером?

– Не бойтесь, Мишель, я не желаю вам зла. Вы вызываете во мне желание. Когда вы прикасаетесь к себе так, как вчера, меня это возбуждает неимоверно. Да даже когда я просто думаю о вас, во мне все твердеет и вырастает до таких размеров, что вам и не сладить. Я хочу видеть, как вы кончаете. Еще ни один мужчина не прикасался к вам так, как вы этого хотите, ведь правда, Мишель? Вы заслуживаете лучшего…

Она швырнула трубку.

Нет, с нее хватит! Голод ее исчез, и единственное, чего ей сейчас хотелось – убраться отсюда к чертям собачьим. Если это Филипп, то он зашел слишком уж далеко. Она спрашивала себя: что он делал эти три дня? Наблюдал за ней? А если он не был на съемках, то почему не ночевал дома? Нет, в этой игре явно больше не было ничего забавного. «А если это не он, – думала она с возрастающей тревогой, – то что тогда?» Это означало, что ей явно угрожает опасность. Этого только не хватало… Она выглянула в окно и увидела, что легкий снежок, падавший с утра, превратился в настоящую метель. Опять! Придется ей забыть о сэндвиче. Она решила отправиться домой и запереться там до завтрашнего дня. Если Филипп позвонит вечером, она выскажет ему все, что думает по этому поводу. Нет, он явно зашел слишком далеко! Поняв, что она взволнована, он непременно прекратит эту дурацкую игру. Если же он будет все отрицать, утверждая, что не имеет к этому никакого отношения, она вызовет полицию.

Покидая здание, она чувствовала себя гораздо лучше. Погода разыгралась не на шутку. В машине она включила радио – по всем каналам дикторы рекомендовали водителям поскорее добраться до дома, потому что ожидалось дальнейшее ухудшение погодных условий. Согласно прогнозу, ветер будет усиливаться, а к утру выпадет от двадцати пяти до тридцати сантиметров снега. «Черт бы побрал эту метель!» – подумала она. Вообще-то она любила снег, но это была третья метель за две недели! Убеждать ее поскорее вернуться домой не было необходимости. По пути она заехала в пару мест, а обстановка на дороге ухудшалась каждую минуту. Приближались сумерки, и она, наконец, с облегчением припарковалась у своего дома.

На пороге ее ждал еще один – на этот раз заваленный снегом – букет промерзших лилий. Она поспешила внутрь, разорвала непременный маленький конверт и прочла: «Извините, что напугал Вас, Мишель. Я не хочу, чтобы Вы боялись. Я просто хочу обладать Вами. Раз. Всего лишь раз. Вы не должны страшиться собственных фантазий…»

Ага! Ну, наконец-то. Испуг прошел. Она отчетливо помнила, как Филипп как-то раз упрекнул ее в том, что она не хочет поделиться с ним своими фантазиями. Он сказал, что фантазии – вещь здоровая и абсолютно нормальная, и если бы она откровенно о них рассказала, то он имел бы представление о том, как ее получше удовлетворить. Но Мишель считала, что есть вещи глубоко личные, и ее фантазии относятся именно к таким вещам. Филипп был мягким, терпеливым человеком, поэтому-то она и полюбила его. Но как-то раз он так настойчиво просил ее рассказать ему о ее фантазиях, что она решила, дабы избежать лишних препирательств, объяснить ему свою точку зрения.

«Ну, а если бы я сказала, что в одной из моих фантазий меня насилует какой-то незнакомец? Тогда бы ты стал волноваться еще больше – ведь ты человек мягкий, и ты бы начал изводить себя вопросам: почему я полюбила тебя, а не кого-нибудь более напористого, агрессивного. Ты бы, наверно, подумал, что я немного того. Большинство женщин боятся изнасилования, но некоторым эта мысль приносит какое-то извращенное удовольствие. Я думаю, некоторые фантазии должны оставаться тайной. Неужели какой-нибудь женщине понравится, если над ней совершат насилие? Нет, конечно. Тогда какой смысл говорить об этом? Я бы просто чувствовала себя неловко, да и тебя привела бы в смятение. Так что давай оставим эту тему. Договорились?»

Казалось, он согласился с ее точкой зрения; больше этого предмета он не касался. Она не знала, как ему сказать, что ей хочется всего лишь, чтобы он был иногда чуточку агрессивней в постели. Чтобы он был более сильным, более страстным, более грубым…

Вот только… Мишель с трудом могла поверить, что ее муж, который всегда считался корректным и консервативным, мог додуматься до всего этого. Как ей хотелось поверить, что он все же способен на такое! Но тревожные сомнения у нее все-таки оставались. Такое поведение было абсолютно не в духе Филиппа, которого она знала столько лет. Он бы никогда не решился на поступок такой непредсказуемый, с такой сексуальной начинкой. Только не ее Филипп. Но если не Филипп, то кто же?..

Метель бушевала во всей своей ужасающей красе – такие бывают только в этой части света да и то случаются не каждый год. В течение следующих нескольких часов все катаклизмы, какие есть в природе, обрушатся на город: снег, град, промозглый дождь, гром, молния, а к этому еще и ураганные порывы ветра. Не дай бог в такую погоду оказаться где-нибудь вне дома. Здесь она была вполне счастлива, завернувшись в свой любимый, теплый халат. Но в такую вот сумасшедшую погоду она всегда немного волновалась. Ее охватывало возбуждение, но к нему неизбежно примешивалась тревога. Наверно, ей не удастся уснуть. Нет, ничего страшного, конечно: стаканчик вина избавит ее от всех этих страхов. По крайней мере, успокоит.

Время шло, а Филипп так и не звонил. Наконец она отчаялась дождаться его звонка и отправилась в постель.

Она спала как мертвая, когда кто-то с нечеловеческой силой вцепился ей в волосы, а рука в перчатке зажала ей рот. Мишель почувствовала, что сейчас умрет от ужаса. Когда действие первого выброса адреналина прошло, ее ушедшее в пятки сердце заработало медленнее, а потом снова стало набирать обороты и, в конце концов, забилось так, словно было готово вот-вот выскочить из груди. Мысли ее бешено скакали – она пыталась осознать, что с ней происходит. Нет, это не сон: уж слишком все по-настоящему. Уверившись, наконец, в мысли, что это не сон, она попыталась вскрикнуть, но у нее ничего не получилось. Ее крик, хотя и вырвался из горла, но был заглушен перчаткой.

Легкие ее разрывались от нехватки воздуха, потому что она сопротивлялась изо всех сил. Но мужчина распластал ее на животе, крепко уселся на ее ягодицах, коленями больно прижал руки к кровати. Ей удалось раз-другой лягнуть насильника, но это ему было что комариный укус. Она тщетно пыталась успокоиться, проанализировать ситуацию. «Не впадай в панику! Не впадай в панику!» – убеждала она себя… Вдруг он заговорил:

– Успокойся, я не сделаю тебе ничего плохого. Я так давно наблюдаю за тобой… Больше я не мог ждать. Не заставляй меня бить тебя… Ты слишком красива, Мишель. Я хочу тебя сейчас.

Тон его не допускал возражений.

Это был он. Тот! Она попыталась повернуть голову и взглянуть на него. В спальне стояла полная темнота, и от этого ужас ее был еще сильнее – она не могла увидеть его и чувствовала себя совершенно беззащитной. Тысячи мыслей проносились в ее голове, сотни вопросов, на которые она, вероятно, никогда не получит ответа: «Как он попал сюда? Кто это? Что я сделала? Знаю ли я его? Неужели я – жертва насилия? Я? Почему я? Неужели он убьет меня? Я не хочу умирать!» Невзирая на панику, которая захватывала ее все сильнее и сильнее, она понимала, что темнота на самом деле – это ее спасение. Может, он и не убьет ее, понимая, что она никогда не сможет его узнать.

– Успокойся, постарайся успокоиться… Да успокойся же! – в голосе его послышались яростные нотки.

Потом, словно подтверждая ее мысли, он сказал:

– Я обещаю, что ничего не сделаю с тобой, если ты будешь вести себя тихо, – голос его теперь зазвучал мягко, успокаивающе: – Я уйду, когда закончу, и больше ты меня никогда не увидишь. Обещаю.

Незнакомец ласково погладил ее волосы.

– Не волнуйся, я тебя люблю. И не сделаю тебе ничего худого.

Мишель не верила своим ушам. Это было какое-то безумие. Абсолютное безумие. Он ее любит? Да кто он такой? Она знает его? «Господи, Филипп, почему тебя нет, когда ты мне так нужен?» Он прервал ее мысли, резко перевернув на спину. Она сверлила темноту глазами, пытаясь разглядеть его лицо, но без толку… Она видела только очертания его головы. Мужчина на мгновение утратил контроль над ней, и она испустила отчаянный крик и попыталась ударить его свободными теперь руками. Но горьковатая кожа перчатки снова закрыла ей рот – больше она ничего не добилась.

– Я же тебе сказал – успокойся.

Голос. Грубоватый, низкий голос исчез, вместо него она услышала мягкий, знакомый и терпеливый… Филипп! Неужели это он заломил ей в начале руки за голову, так что она чуть не взвыла от боли?

– Можешь кричать, сколько тебе угодно – все равно никто не услышит. Никто! Теперь ты моя. Я ждал этой минуты слишком долго. Я тебя люблю. Не противься мне. Я не желаю тебе вреда.

Внезапно она успокоилась, а он воспользовался этим и быстро засунул ей в рот шелковый шарф. Темнота по-прежнему ослепляла ее, но теперь она была уверена, что это Филипп. О, да! Конечно же, это был он. С самого начала – он. Она испытала облегчение и сразу же осознала всю абсурдность самой ее сильной фантазии. По мере того как облегчение вытесняло страх, ее киска начала распускаться. Она почувствовала, как набухли от желания и раскрылись ее губы. Филипп нежно поцеловал ее в висок, а потом крепко связал ей запястья над ее головой. Мишель почувствовала боль… но ощущение было такое, словно она всю жизнь ждала этого момента, словно перед ней открывалась дверь в какую-то новую, изощренную область чувствования. Он ухватился за ее ночную рубашку и одним рывком содрал с нее. Она вздрогнула. Она попыталась подняться, но он грубо схватил ее за плечи и снова уложил на кровать.

– Значит, ты не хочешь слушаться? Ну что ж, тогда у меня не остается выбора.

Филипп уселся ей на живот и в зловещем молчании стянул с себя ремень. Она продолжала оказывать сопротивление, попыталась закричать и подняться, но у нее не хватало сил. Ремнем он обмотал шелковый шарф, соединивший ее запястья и надежно привязал другой его конец к одному из столбиков кровати. Теперь она была почти полностью обездвижена. Ощущение было великолепное, сладостное, но и ужасно унизительное. Он провел рукой по ее ногам, и это прикосновение словно обожгло ее кожу. Жар в нижней части ее чрева был силен как никогда прежде. От резкой, хоть и слегка приглушенной боли между ног, она вся расплавилась, растеклась. Господи – о таком вот чувстве она и мечтала всю жизнь…

– Что ты делала здесь вчера ночью? Думала обо мне, да? – Мишель почувствовала улыбку на его лице. – Так ты этого хотела?

Она в самых своих буйных фантазиях не могла себе представить, что Филипп будет так говорить с нею. Он, казалось, и в самом деле был сердит и не собирался терпеть никаких возражений. Он подсунул одну руку ей под таз, приподнял, а другой стал гладить ее киску. Сильно, слишком уж сильно – именно так она и хотела. Его пальцы безжалостно массировали ее плоть, отчего она испытывала наслаждение и боль почти невыносимые. От боли в запястьях она готова была кричать, все ее тело пребывало в напряжении. Но в чреве ее бушевал огонь, и она чувствовала, как ее соки проливаются на простыни между ног. Она так жаждала этого наслаждения, так ждала его – не меньше, чем оседлавший ее мужчина. Он стал символом боли, и она с нетерпением ждала его. Словно прочтя ее мысли, Филипп ухватился за ее груди и грубо их смял. Его ногти впились в соски, и все ее нутро изошло криком. Теплые слезы побежали по ее лицу. Слезы наслаждения? Слезы боли? Она уже не чувствовала различий. Насильник принялся щипать и кусать ее груди, ее шею, ее плечи, живот. Он спускался все ниже и ниже, и наконец его зубы впились в такую нежную кожу – изнутри ее бедер. А руки тем временем продолжали больно мять ее тело. Когда его зубы прикоснулись, наконец, к широко распахнутым губам жертвы, крик, который она до той поры сдерживала, разнесся по спальне. Спустя какое-то время ее любовник извлек что-то из кармана. Он вытащил шарф у нее изо рта и вместо него воткнул этот непонятный предмет. Это была какая-то твердая довольно широкая цилиндрическая штуковина из стекла или металла. Потом он вытащил этот предмет у нее изо рта и резко всадил его между других губ – туда, где она так отчаянно жаждала его. Он медленно охаживал ее этой штукой, готовя к приему предмета куда как более внушительного. Она чувствовала, как ускоряются в ней эти грубые движения, а с ними надвигается вал опустошительного оргазма. Но он вдруг вытащил из нее цилиндр и швырнул его об стену – тот разлетелся на миллион мелких осколков.

Едва слышимый звук молнии на его ширинке, нарочитая замедленность движений были настоящей пыткой для его жертвы. Он встал на колени над ее головой. Наконец-то! Он раскрыл ее рот и безжалостно ворвался туда своим членом, который она с благодарностью приняла. Он вошел в нее до самого горла, она поперхнулась и слезы опять ручьем потекли по ее лицу. Не без труда она ласкала его своим языком, оказывая ему наилучший прием. Ей было больно, но ее киска изнывала от желания. Сила наслаждения пугала ее.

– Тебе это нравится, да? Отвратительно.

Один прыжок, и он уже стоял на ногах. Он отошел от кровати и с преднамеренной медлительностью направился к двери.

– Прощай, Мишель.

– Что?! Вернись! Вернись немедленно!!

Она услышала, как скрипнула входная дверь, и в спальне повеяло холодным воздухом. Он исчез! Чем она заслужила этот жестокий уход? Он оставил ее связанной и сгорающей от желания на грани самого мощного оргазма в ее жизни. Ублюдок! Но вдруг:

– Ты и правда решила, что я оставлю тебя в таком виде?

Грубые ласки начались снова. Он проникал в нее своими пальцами, щипал и кусал все ее тело. Мишель, больше не в силах сдерживаться, кончила.

– Я тебе не давал разрешения кончать. Еще рано!

Он замер на мгновение, размышляя.

– Я тебя накажу за это.

Он перевернул ее на живот, приподнял ее таз и вошел в нее одним мощным толчком и без всякой подготовки. Ей показалось, что ее сейчас разорвет пополам. Никогда Филипп не любил ее с таким остервенением, с такой грубостью – и ей нравилось это.

Она отнюдь не молила его о пощаде. Он наклонился над ней и ухватил ее груди, принялся их мять и царапать. Он с легкостью проникал в самые сокровенные глубины ее чрева. Она была раздавлена, повержена его немалым весом, и ей казалось, что ее ноги, таз сейчас разойдутся на две части. Она кончила еще раз, потом еще, а он оставался таким же твердым, как в начале, и продолжал насилие с такой яростью, что ей не оставалось ничего другого – только подчиниться его напору… Мышцы ее живота сокращались и все тело извивалось в неистовстве оргазма, который, казалось, будет продолжаться вечно, вынуждая ее любовника ускорять движения и проникать в нее с еще большим остервенением… Но тут кончил и он, оросив ее измученные ягодицы и бедра…

Они оба были без сил, хватали ртами воздух, пребывая в прострации. «Если это был сон, – думала Мишель, – то я по части фантазии явно превзошла самое себя!» Филипп осторожно развязал ее руки и лег рядом. Ей очень хотелось проанализировать свои чувства, но сейчас это было выше ее сил. Она испытывала полное и абсолютное удовлетворение. Они уснули вместе, и последнее, что она помнила, была легкая судорога, прошедшая по всему ее телу – последняя волна наслаждения, после которой она погрузилась в сон.

На следующее утро Мишель разбудил запах кофе, готовившегося внизу. Метель кончилась, сияло солнце, а на окнах красовались замечательные, похожие на кружева морозные узоры. Филипп (тот самый Филипп, которого она всегда знала) вошел в спальню с подносом, на котором стоял роскошный завтрак. Он был в своем обычном виде: молодой выпускник университета в махровом халате. Голос – мягкий и нежный. Он с любовью посмотрел на жену, но в его глазах она увидела искорки, которых прежде там не было…

Он ласково ее поцеловал в лобик и поставил перед ней поднос. Рядом с тарелками красовался великолепный букет белых лилий и лежал маленький белый конверт. Внутри оказалась открытка, а на ней аляповатая картинка – розовые цветочки, ленточки, птички. На открытке знакомым почерком Филиппа была написано предсказуемое: «Я тебя люблю. Филипп».

Content

Мари Грей
Зимняя сказка

Эротическая новелла