Михаил Окунь

НГАНАСАНКА

Рассказ

Шумел-гремел юбилей Музея этнографии. Но хитрый дизайнер Славик, бывший мой одноклассник, оформлявший праздничную экспозицию и завлекший меня на торжество, подозрительно исчез в недрах старинного дворца, оставив друга дорогого на галерейке главного зала — пить шампанское с возрастными сотрудницами учреждения культуры. К шампанскому прилагались какие-то мелкие соленые крендельки, уместные разве что в пивном баре. И ничего более.

«Что-то здесь не то!» — подумал я и, покинув радовавшихся обилию шипучки музейных фемин, наугад отправился на поиски.

Я шел мимо убранных коврами покоев грузинского князя. Перед хозяином униженно мялись крестьянин в войлочной шапчонке и его носатая жена — вероятно, пришли просить у феодала отсрочки долга.

Позади осталась юрта казахов. Они гурьбой толпились у входа и завистливо глядели мне вслед.

Дальше стоял чум старого эвенка. Хозяин с двумя дочками сидел у маленького костерка. Скуластенькие девчонки вид имели удрученный — наверное, не пускал их строгий папаша на юбилейный банкет родного музея.

Чуть звякнули бубенчики на кухлянке камлающего шамана, будто подтверждая, что я на верном пути. Еще один поворот, наплыв невероятных кулинарных запахов, распахнутые двери небольшого зальчика — вот оно!

С размаху мимо двух секьюрити проскочил я на банкет «ближнего круга». А там…

Шкворчало в огромных серебряных чашах рагу. Купалась в красных лучах специального светильничка нежно-розовая буженина. Ощетинилась утыканная пластмассовыми иголками с насаженными на них мизерными бутербродиками-канапе жареная индейка. И прочее в том же духе. А среди груды ананасов и манго покоился на боку увитый зеленью искусно расколотый глиняный кувшин с неиссякаемо-журчащей водопроводной струей. Вот ведь орлы! — и классика не позабыли: мол, «Чудо, не сякнет вода…» Правда, ни одной печальной девы нигде в округе не обнаруживалось — ликование было всеобщим и полным.

Юными прекрасными жрецами этого храма жратвы были бесшумно скользящие мальчики и девочки типа «унисекс» в белоснежных кительках с перламутровыми пуговицами. А на отдельном столике было сервировано самое главное — французские и испанские вина, мартини, водки всевозможных сортов и видов. Среди них, как патриарх, возвышалась гигантская, покрытая искусственной изморозью бутыль с золотым краником внизу. Последний вызывал ненавязчивые, но вполне определенные ассоциации.

В центре небольшой группы девушек манекенного типа полыхала ярко-рыжая репа моего коварного друга — быть может, единственный отечественный овощ среди импортного изобилия. Приметив меня среди банкетных избранников судьбы, он округлил нетрезвые очи — проникнуть в эту пещеру Али-бабы я никак не должен был, хотя бы и твердил «Сезам!» до отупения.

После банкета праздник растекся по многочисленным закоулкам музея. Мы со Славиком, вновь объединившись, оказались в отделе северных народов. Меня усадили между двумя представительницами оных — пожилой и молодой. Внимание мое приковалось, естественно, к последней, сидевшей слева.

Юная студентка пединститута Зоя оказалась нганасанкой. Существует где-то на самом краю жизни такая вымирающая народность — их и уже меньше тысячи, а скоро и вовсе останутся от малых сих лишь курительные трубочки в витринах музея.

Как вымирают нганасаны? Просто и мужественно. Мать Зои вышла с коллективной попойки из двухэтажного дома городского типа с лопнувшими трубами и битыми стеклами, упала в сугроб и отключилась. И, занесенная метелью, ушла тридцатилетняя красавица к своим северным богам. Может быть, к тому же Писвусъыну — покровителю зверюшек, катающемуся на мышах. Старичок он настолько деликатный, что питается исключительно запахами. Возможно, и выпивает таким же неординарным способом. И, вполне вероятно, от щедрот своих дозволяет Зоиной матери нюхнуть время от времени какой-нибудь «писвусъыновки». Но что касается большего — ни-ни! Мол, хватит уже, допрыгалась, нганасаночка…

Через несколько месяцев после смерти жены отец Зои, ускоренно добравшийся до белой горячки, ушел в тундру, сел на кочку, упер двустволку прикладом в родной ягель, приладил стволы под подбородком и спустил оба курка.

Изнасиловали Зою в двенадцать лет — двое держали, третий делал дело. Потом, естественно, менялись. Порнокассеты с другими вариантами групповых оргий в нганасанский прокат на то время еще, видимо, не поступали.

Вообще же в поселке девственность до тринадцати лет не удавалось сохранить никому — так уж повелось.

Обо все этом я узнал от Зои несколько позже, а пока огненная вода напористо делала свое привычное дело. А, как известно, у людей Севера иммунитет к ней напрочь отсутствует. Соседка справа уже валилась мне на плечо, и кончилось дело тем, что она опрокинула на мои колени стакан спиртного — и ладно бы водки, а то мерзостного липкого ликера. Не зря же это зелье, по свидетельствам немногочисленных очевидцев, подают на шабашах вместе с прочей дрянью — гороховым хлебом, свиной требухой и т. п. Некстати вспомнилось, что близится конец апреля. Следовательно, Вальпургиева ночь на горе Брокен была уже не за горами (каламбурим как умеем).

Между тем брюки стали отвратительно подсыхать, при этом намертво приклеиваясь к их содержимому. Необходимо было что-то предпринимать.

Мне указали комнатку размером со стенной шкаф, практически весь объем которой занимала черная труба, чуть потоньше фабричной, исходившая из пола и улетавшая в потолок, и железная эмалированная раковина. Здесь мне и предстояло смыть свой невольный позор. Я стал набирать воду в горсть и с отвращением тереть собственные ляжки.

Внезапно в комнатенку, дверь которой не имела защелки, протиснулась заполярная красавица Зойка.

— Выйди, голубушка, — взмолился я. — Мне бы брючата замыть…

Но она, видимо почувствовав ответственность за оплошку другой представительницы Севера, застенчиво улыбнувшись, предложила:

— Давайте, я вам помогу. Жалко ведь — брюки совсем новые. Вот и тряпочка есть чистая…

Действительно, в руках у нее возник белый лоскуток размером чуть больше конфетного фантика.

Мы расположились лицом к лицу, разделяемые микроскопическим расстоянием, и смоченная в ледяной воде тряпица пошла гулять по моим ногам, поднимаясь от колен все выше. Раздосадованный, я думал лишь о том, как бы поскорее перетерпеть неприятную процедуру и вернуться за стол, пока на нем «еще было».

Внезапно я ощутил, что тряпка забралась уже в те области, которых не достиг треклятый ликер. Одновременно и с моей доброй самаритянкой произошли очевидные перемены: глаза ее прямым ходом ушли под лоб, голова откинулась, ослабевшие колени подогнулись, руки зашарили перед собой, пальцы торопливо затеребили брючную «молнию»… О Боже, сколь милосердно явил Ты мне Зоину слабость! — по счастью, именно такую, а не, скажем, пристрастие к тому самому зелью, что ведет ее народ к прямой погибели.

После холоднющей воды извлеченная на свет плоть моя словно обратилась в шагреневую кожу на ее последней стадии, но уже через несколько секунд животворящие губы и язык юной волшебницы совершили чудо. Я накрепко притянул к себе ручку двери.

Родные мои, милые нганасаны, не вымирайте столь окончательно и бесповоротно! Или хотя бы оставьте на этом безумном ковчеге, именуемом планета Земля и несущемся неведомо куда, своею последней представительницей Зою, на худой конец (Впрочем, двусмысленность неуместная!).

В дверь требовательно постучали. Пальцы мои на ручке окаменели. Зоя утроила усилия. Еще чуть-чуть! Камлай, шаман!! Взорвись, северное сияние!!!

…Через минуту я отпустил дверь. Молодой человек с жидкой бородкой и хвостиком на затылке подозрительно оглядел нас. Зоя старательно замывала последние следы ликера. Пятен иного происхождения, к ее чести, на брюках не наблюдалось. Но выглядели они уже так, будто я в них купался.

Юноша оказался Зоиным женихом. Прежде я его как-то не приметил, хотя за столом он сидел по другую сторону от нее. Художник-авангардист, из народа отнюдь не северного, а скорее даже южного — того, что базируется в районе Стены Плача. Молодец! Экзотическая красавица-невеста, она же, вероятно, бесплатная натурщица, если таковые еще потребны авангардистам. Он, однако, уже успел смекнуть, что за нею нужен глаз да глаз, и бдительности более не терял, пас ее крепко.

Мы вернулись за стол. Зоя что-то оправдательно-горячо втолковывала жениху, кося на меня узким черным глазом, наливавшимся, как слезой, явно демонстративным негодованием. Впрочем, все завершилось мирно, и тогда-то нганасанка поведала мне свою немудреную историю. Живописец, уже наверняка слышавший этот рассказ, сидел рядом, сокрушенно качая головой. В конце концов, почему бы троим интеллигентным людям и не поговорить по пьянке о мерзостях жизни?…

И все же я вконец огорчился наличию у Зои жениха. Славик мой снова куда-то сгинул. Принесли еще водки. Пожилая соседка справа уже мирно спала, словно это не из-за нее разгорелся сыр-бор. Хотя, действительно, сон — лучшее средство забыться от всех бед и огорчений. А уж бронебойный алкогольный сон — куда как лучшее…

…Проснулся я в чуме в обнимку с дочками старика-эвенка, который сидел тут же, уставившись на меня и раздумчиво посасывая трубочку. Спросил у него, как пройти к нганасанам, но он неодобрительно промолчал, покосившись на старинное длинноствольное ружьишко. Уж не покусился ли я на честь дочерей опытного охотника? Прямо-таки маньяком по части юных северянок сделался. Что ж, поделом мне! Хорошо еще, что не завалился на ночевку к грузинскому князю — тот наверняка пришел бы в сильнейшее негодование.

Мимо ошалевшей билетерши, только-только в десять утра занявшей свой пост, я выскочил на Площадь Искусств. Пояснил мимоходом, что я из новой экспозиции «Писатели постсоветского мезозоя» и за примерное поведение получил увольнительную до вечера.

После угрюмой полярной ночи яркое апрельское солнце резануло глаза. Этот , слава Богу, на месте. Сейчас скажу ему…

Здравствуй, Пушкин! Да, Александр Сергеич, да! Все верно! Все мы здесь! И гордый до невозможности внук славян, и финн (этими-то вообще все кругом завалено), и ныне по-прежнему дикой тунгус со своим метеоритом под мышкой, и друг степей мультимиллионер-президент-калмык, и нганасанка Зоя…

Кстати, как разыскать ее? Обойти все деканаты и кафедры пединститута? Но я не знаю даже фамилии… Ежедневно с утра до вечера дежурить у дверей общежития? А если она вообще там не живет?

Толкаться по вернисажам в надежде встретить Зоиного авангардиста? И о чем я его спрошу?

Пустые хлопоты, казенные дома… Мало на Земле нганасанов, а в Питере и вовсе одна. Так ее больше и не встретил.

Прошло шесть лет. Да было ли все это?! Жгла ли та ласка так, как потом не жгла никакая и ничья другая — у черной облупленной трубы, рядом со щербатой раковиной, под аккомпанемент пьяного гвалта?

Было. Жгла. Вот и брюки с ликерными родимыми пятнами не совсем еще истрепались.

А бывая в Музее этнографии и проходя мимо чума старого эвенка — хозяин по-прежнему крепок, а девчонки его совсем не взрослеют — всегда мысленно извиняюсь за причиненное когда-то беспокойство. Заговаривать же вслух не решаюсь — согласитесь, это может быть неверно истолковано другими посетителями.

© 2007, Институт соитологии

Content

Михаил Окунь
НГАНАСАНКА
Рассказ