Алексей Лютый

Двенадцать подвигов Рабин Гута

Часть I

Кончил дело, туда тебе и дорога!

Глава 1

Ну вот и сбылась мечта идиота! Мы дома, и в это даже не верится, если честно. Как-то отвык я от всего. И от аромата выхлопных газов, о котором мечтал долгими скандинавскими ночами, чихать хочется, и «педегри» в пасть не лезет, а уж грязища на улицах раздражает хуже блох! Ну вы посмотрите, лапу поставить некуда. Тут наплевано, там какая-то сволочь бутылку разбила. Под деревом человеком нагажено, а уж окурков столько валяется вокруг, что кажется, будто весь город табачным запахом пропитался. Бедному псу и вздохнуть полной грудью возможности никакой нет.

Впрочем, я не расстраиваюсь. Какая-никакая, а это моя Родина. И уж поверьте мне, нет ничего приятнее, чем ощущать себя в своем времени и на своем месте. Опять же футбол по телевизору показывают.

Правда, конечно, поначалу не все так гладко пошло. Помните, какой дебош Сеня устроил, когда котомку свою сразу найти не смог? Как это не помните? Вы вот лично, мужчина, где были, когда бог память раздавал? За пивом стояли? А вам, женщина, в это время, наверное, повестка к косметологу пришла? Ах, вы предыдущую книгу не читали? И первую тоже? Просто наказание какое-то… Ау, Горыныч, ты где? Расскажи за меня все сначала. Это у тебя три языка, один болтливее другого. А у меня один всего. Да и тот только бульон из миски лакать приучен. Пытаюсь сейчас на практике человеческий мат освоить, но пока плохо получается. Только одно слово практически без акцента произношу. Да и оно, по-моему, вполне литературным выражением считается.

Ну да ладно. Мои лингвистические способности обсудим в более подходящее время, а пока придется коротко ввести вас в курс дела. Есть у меня три друга – Ваня Жомов, Андрюша Попов и Сеня Рабинович. Правда, один из них хозяин, но это не страшно. Бывают в жизни вещи и поужаснее. Например, теща в роли альфа-лидера или свекровь в качестве панадола. И от головы, и от температуры. Был такой случай! Мне однажды рассказывали…

Что-то я опять отвлекся. Прямо беда со мной, после возвращения домой жутко рассеянный стал. Уж и не знаю от чего. То ли от перемены климата и смены временных поясов, то ли просто от того, что из-за нашего затянувшегося путешествия у меня жизненный цикл нарушился и мой персональный весенний гон начинается теперь прямо посреди ноября. А может быть, просто истосковался по родной обстановке. Не знаю, но оставлю решение этих вопросов собачьим психиатрам. Пусть, как только их изобретут, они над моими проблемами голову поломают, а я пока продолжу.

Так вот, трое моих друзей, которые, между прочим, вместе со мной несут службу в милиции, после традиционного отмечания профессионального праздника вступили в несанкционированный контакт с колдуном Мерлином и оказались в местах очень отдаленных. Таких, что Колыма после них просто соседним двором покажется. Из-за своего идиотского упрямства три доблестных милиционера утащили меня за собой, и пришлось нам помотаться во времени и пространстве. Побывали и в древней Англии, и в ее более современном варианте. А затем, совершенно случайно, посетили с дружественным визитом Скандинавию в целом и Одина в частности. По дороге насмотрелись всяких чудес и диковинок, стригущий лишай им на все волосатые части тела! Ну а по окончании этой идиотской турпоездки вернулись домой. Причем, знаете ли, тоже абсолютно не нарочно!

По дороге мой Сеня, как это у него заведено, подбирал всякую дрянь. То банду разбойников в Шервудском лесу, то птенцов из-под кукушки для колдовского зелья, а то просто су… пардон, женщин. Хотя больше всего на свете Рабинович любит коллекционировать деньги и драгоценности, что пристало скорее Скупому рыцарю, а не честному менту. По большей части насобирал Сеня бриллианты, надеясь на безбедную жизнь где-нибудь подальше от Красного моря, вот только именно эти камушки его и подвели. Неизвестно отчего, но алмазы все до единого превратились в графит. А за остальные самоцветы можно было, конечно, выручить некоторую сумму, но совсем не такую, как Сеня рассчитывал. И пришлось Рабиновичу оставить все мечты об образе жизни пресыщенного путешествиями аристократа.

Ваня с Андрюшей тоже, разгуливая по временам и параллельным вселенным, стяжательством не брезговали. Вот только в отличие от Рабиновича сноровки особой проявить не смогли. Поэтому их основными призами за перенесенные тяготы и лишения стали лишь большой, погнутый в углах серебряный крест да огромная золотая чаша, называвшаяся Святой Грааль до того, пока ее не потеряли англичане, и переименованная Ваней в Мою Питейную Емкость после того, как он ее нашел.

Моим же единственным трофеем, привезенным из иностранных земель, оказались два десятка блох, проникновение которых в мою безукоризненную (хм!) шерсть я проморгал во время одной из ночевок в блохастой Скандинавии. Впрочем, прожили они у меня недолго, поскольку Сеня первым делом – конечно, после того, как проинспектировал свои «сокровища», пожаловался на судьбу-злодейку, обзвонил друзей и т. п. – вымыл меня в ванной антиблошиным шампунем. Блохи, хоть и оказались шведского качества, как «Сааб», сдохли довольно быстро, и я вновь стал радостен и чист. Последнее словосочетание употребляйте в любой удобной вам последовательности!

Правда, несмотря на «первоочередность» Сениной заботы о моих чистоте и здоровье, все же нужно отдать ему должное. О своей гигиене он тоже позаботился. После меня в ванну залез… И вы не улыбайтесь многозначительно! Мой Рабинович не относится к тем людям, которые, погладив пса, тут же руки бегут мыть. Он, между прочим, знает, что у породистых собак шерсть более стерильна, чем ваши руки перед завтраком. Конечно, если эти псы за собой следят и хоть раз в неделю заставляют хозяев их купать. А я именно к таким и отношусь – и породистый (чистокровный кобель немецкой овчарки), и аккуратный.

В общем, едва мы с Сеней закончили приводить себя в порядок, как домой к нам нагрянули Ваня с Андрюшей. Оба довольные, сияющие. Особенно Попов. Он, видите ли, едва от радости не лопнул, когда, проснувшись утром, сообразил, что вернулся домой в ночь с десятого на одиннадцатое ноября и его любимые рыбки еще даже проголодаться не успели. Правда, как он сказал, там мамин кот около аквариума как-то подозрительно выхаживал, но Андрей бесову животину быстро приструнил, отправив разгуливать к подъезду. Туда ему и дорога! Ну, не пойму никак, зачем люди этих котов домой пускают? Самое место им в подворотнях и на чердаках.

У Жомова тоже веский повод для радости был. Понимаете, он в нашей компании – единственная аномалия. Женатый человек, что с него возьмешь? Вы, если тоже в такую беду попадали, поймете, что могло бы быть, явись Ваня домой хоть на сутки позже, чем это позволено рабочим графиком. А он ведь не на сироте женат. У него и теща, между прочим, имеется. Да и мы уж никак не меньше месяца по разным там вселенным шатались.

Вот и представьте, как обрадовался Жомов, когда проснулся утром одиннадцатого рядом с женой, да к тому же, сколько она ни принюхивалась, была вынуждена с горечью констатировать, что запах алкоголя у инспектируемого объекта абсолютно отсутствует. Она ведь у него, как гаишник, только благодаря пьяным и живет. Правда, работники дорожной инспекции деньги таким образом на пропитание добывают, а Ванина жена кровь пьет. Правда-правда! Он сам не раз моему Рабиновичу об этом говорил. Только, видимо, пьет она помалу. Поскольку за столько раз, сколько Жомов за их совместную жизнь домой пьяным приходил, я, наверное, кровь бы у половины города выпить смог. А Ваня ничего. Живой ходит и даже не бледнеет. Прямо не человек, а кровеваренный завод!

В общем, все были рады, один Рабинович грустил. Да оно и понятно, у Сени забот всегда больше всех. Вот вы сами подумайте, Жомов с Поповым по возвращении хоть что-то, но приобрели: Андрюша нашел своих рыбок в добром здравии, а Жомов спасся от жены-кровопийцы. Даже я и то сделал приобретение, пусть и сомнительное, в виде сувенирных скандинавских блох, и лишь Сеня окончательно потерял мечту о Канарах. Вот такая несправедливость! И мой Рабинович настолько расстроился, что даже способность трезво рассуждать потерял.

– Нет, не будем, – отрезал он, когда Жомов предложил выпить в честь благополучного возвращения. – Охренел совсем? Нам на службу еще идти.

– Что это с тобой, Рабинович? – ошарашенно поинтересовался Иван. – Сегодня ведь по календарю одиннадцатое ноября. Значит, вчера праздник был, и все в отделе удивятся, если мы туда неопохмеленные придем. У них же просто обмороки случатся! Тебе людей не жалко?

– Жомов, если я сказал «нет», значит, не пьем! – Ну, просто позавидовать можно твердости характера моего хозяина! – Вот после работы отметим возвращение. А сейчас хватит лясы точить. Одеваемся и выходим!

Попов с Жомовым удивленно переглянулись. Мне же невыносимо захотелось поставить лапы Рабиновичу на грудь и посмотреть в его умные глаза. Или какие-нибудь анализы у Сени взять, чтобы удостовериться в подлинности Рабиновича. Не мог же за ночь человек так кардинально перемениться?! Но я пес серьезный, не болонка какая-нибудь приблудная, поэтому на задних лапах скакать не стал, а покорно взял в зубы поводок и направился к двери. Андрюша с Ваней тоже не дураками оказались. Они синхронно пожали плечами и пошли следом за мной.

До отдела внутренних дел от нашего дома – десять минут ходьбы. Мы же их превратили во все двадцать из-за того, что Жомов с Поповым, как два идиота, пялились по сторонам, то и дело останавливаясь и с бурной жестикуляцией принимаясь обсуждать ту или иную деталь окружающего пейзажа. Понять их, конечно, можно. Все-таки по родным урбанистическим красотам мы все соскучились. Но когда два взрослых мужика, да еще одетых в милицейскую форму, начинают хлопать друг друга по плечам и орать: «Ой, смотри-смотри, троллейбус поехал!» – это выглядит, мягко говоря, странно. Так и тянет подойти к ближайшему телефону-автомату и набрать номер «Скорой помощи». Удивительно, что никто из прохожих помочь душевнобольным ментам так и не попытался. Просто пялились удивленно, а кое-кто даже на другую сторону улицы поспешил перебраться.

Один только мой Сеня выглядел грустно-задумчивым. Шел себе тихонько по тротуару, опустив голову, и даже мой поводок в руку взять забыл. Понятно, конечно, что он из-за утраты драгоценностей расстроился, но я почему из-за этого страдать должен и собственным поводком давиться? А Рабинович моих страданий не замечал, и я так и довел сам себя до нашего отдела. От этого, честное слово, крамольные мысли в голову полезли: а может быть, раз я сам оба конца поводка контролирую, то хозяин-то мне и не нужен?.. Но я титаническим усилием воли прогнал эти дурацкие думы прочь. Согласитесь, не бросать же мне хозяина из-за того, что он один раз свои прямые обязанности выполнить забыл! Пропадет он без меня…

Не знаю, что именно так угнетало Сеню. Конечно, разрушенные в прах мечты еще никому радости не доставляли, но, может быть, мой Рабинович так же, как и я сам, чувствовал себя неуютно дома. Уж не знаю, что именно, но что-то вокруг мне казалось странным и необычным. И вывеска над магазином вроде бы не так висит, и этих афиш о концерте я, кажется, раньше не видел. В общем, такое ощущение, что мир вокруг переменился. А может быть, переменились мы за долгое путешествие? Не знаю. Но забивать этой чепухой себе голову я не стал. Просто решил махнуть на все хвостом и заново попробовать привыкнуть к цивилизованной жизни. Тем более что и к отделу мы уже подошли. Пора приступать к работе! Но тут и начались первые странности…

Несмотря на то что мы вышли из дома раньше обычного, на утреннюю планерку все-таки умудрились опоздать. Наши коллеги уже расходились по своим рабочим местам, а мы только еще подошли к «аквариуму». К моему вящему удивлению, на месте старшего дежурного по отделу сидел не бессменный Матрешкин, а не кто иной, как сам наш начальник – подполковник Кобелев. Причем погоны на нем были лейтенантские! Я застыл, не веря своим глазам, да и мои товарищи оторопело уставились на нового дежурного, явно не понимая, что это за чудо. А Кобелев, кстати, с не меньшим удивлением смотрел на нас. Даже рот раззявил, будто четыре привидения враз увидел.

– Это что, новый прикол? – оторопело поинтересовался Жомов, пихая локтем моего Сеню и кивая головой в сторону Кобелева.

Рабинович ничего не ответил, видимо, от удивления потеряв дар речи. Он таращился на «лейтенанта-подполковника», а тот пялился на Жомова, не замечая ничего вокруг. Естественно, дежурный был в «аквариуме» не один, а с помощником. И тот, закончив с кем-то разговор по телефону, присоединился к своему начальнику, уронив трубку из рук. Немая сцена росла и ширилась. В дежурку то и дело заходили иные-прочие сотрудники нашего отдела и поочередно застывали, глядя на нас, как на призраков. Мои менты не желали приходить в себя, не в силах оторвать глаз от претерпевшего метаморфозу Кобелева, а я метался от одного к другому и постепенно начинал звереть, извините, от тщетности собственных усилий вернуть их к действительности. Я уже успел порычать и подумывал, не покусать ли кого-нибудь, но тут неожиданно мне оказали помощь.

– И что это тут, как в бане, за выставку восковых фигур устроили? – прогремел позади меня знакомый голос. Я обернулся и едва не уронил нижнюю челюсть себе на передние лапы!

В дверях, ведущих в глубь нашего отдела внутренних дел, стоял экс-старший дежурный Матрешкин. Причем стоял не как-нибудь, а подбоченясь, гордо неся на плечах подполковничьи погоны. Сеня медленно, о-очень медленно повернулся к нему. Движение моего хозяина повторили и Жомов с Поповым, причем Андрюша от неожиданности едва не приземлился на пятую точку и почему-то похлопал себя по карманам. Крест, что ли, искал?! А Матрешкин замер в дверях, подобно всем остальным. Несколько секунд он молча багровел, а затем прорычал:

– Жомов, и что это за маскарад ты тут устроил? После вчерашней пьянки отойти не можешь? – И прежде чем Ваня успел что-либо ответить, «подполковник-лейтенант» продолжил орать: – Ты что это такое на себя нацепил?

– Не понял, что за наезд?.. – обескураженный Жомов осмотрел себя с ног до головы. – Форма как форма.

– Ты мне тут свою «гоблинскую» лексику не выставляй напоказ. Тут тебе отдел милиции, а не конкурс пародистов, – продолжал визжать Матрешкин, окидывая взглядом безмолвствующую аудиторию. – Дурака он из себя строит! А то не знает, что ОМОН уже три года, как ликвидировали. Или, можно подумать, сам когда-нибудь в ОМОНе служил…

– Не понял, – вновь повторил Ваня, теряясь еще больше. – А где же я служил, по-твоему?

– Ты мне не тыкай, лейтенант, – заорал как резаный новоиспеченный подполковник. – Марш домой, переоденься в нормальную форму и топай к себе в криминально-экспертный отдел…

Вот тут у всех у нас челюсти окончательно поотваливались. Люди добрые, это что же такое на белом свете творится?! Я совершенно не понимал, что происходит, а мои менты, судя по их вытянутым физиономиям, разбирались в ситуации даже хуже, чем я сам. Впрочем, они всего лишь люди и требовать от них быстроты мышления просто грешно. Тем более что все вокруг страшно напоминало дешевый розыгрыш. И первым эти мысли озвучил Попов.

– Ребят, это что, прикол такой у вас сегодня? – растерянно поинтересовался Андрюша. – Прекратите дурака валять. Не до шуток мне…

– Во-во, – поддержал его Жомов. – Я не знаю, кто это придумал, но как только пойму, не одни рога напрочь посшибаю!

– Ой, да помолчи ты, киллер доморощенный! Ты хоть комара когда-нибудь прихлопнул в своей жизни? – махнув рукой, оборвал его Матрешкин.

Все остальные сотрудники отдела, наши коллеги, так сказать, услышав эту фразу, дико загоготали, как будто стадо гусей при виде кошки. Жомов от такой несказанной наглости поначалу оторопел, а затем я заметил, как начали блестеть у Вани глаза… Ой, мать моя овчарка немецкая, что-то сейчас будет! Я буквально наяву увидел, как разгневанный Жомов начинает крушить все вокруг направо и налево, и начал просчитывать, сколько же ему суток за такой беспредел в участке влепят, но погрома не произошло. Рабинович вцепился в разъяренного Ивана мертвой хваткой и, к моему вящему удивлению, сумел удержать омоновца на месте. Мне оставалось только поражаться, откуда у Сени для такой рискованной операции силы взялись! И поверьте, зрелище было столь незабываемым, что я даже хвостом от удивления завилял, чего со мной со щенячьего возраста не было. А Матрешкин тем временем повернулся к Андрюше, будто Жомова и не существовало вообще.

– А вам, Андрей Гаврилович, должно быть стыдно с подчиненными в игрушки играть! Все-таки вы мой заместитель и должны вести себя соответственно. Так сказать, показывать сотрудникам пример чести и достоинства милицейского мундира. А вы что тут за балаган устроили? – грозно поинтересовался то ли лейтенант, то ли подполковник. Попов от изумления просто закаменел. – Будьте добры, наденьте майорские погоны обратно на плечи, – не обращая внимание на ступор Андрея, закончил свою тираду Матрешкин. – А то, как клоун, Гаврилыч, выглядишь, ей-богу!

– Все, приехали, – обреченно подал голос мой Сеня. – Ну а я в этом бардаке чем занимаюсь?

– Ты чего, Рабинович, охренел совсем? Допился до ручки? Совсем бордель от службы уже не отличаешь? – заверещал в ответ новоявленный начальник отдела. – Скажи еще, что и ты не знаешь, что такое ППС! И потом, тебе сколько можно говорить, что собаку таскать на работу запрещено?! Тут тебе не зоопарк в джунглях, а государственное учреждение. Отведи своего пса домой и через пять минут придешь ко мне в кабинет за выговором!

Постойте, постойте! Это как это меня домой отвести? Я, между прочим, на службе лучшие молодые годы загубил, за всякими ворами, убийцами и насильниками по злачным местам гоняясь да среди футбольных фанатов порядок поддерживая. Я, Матрешкин, не меньше твоего прав имею в этом отделе находиться!

– Фу, Мурзик, – как всегда, оборвал меня Сеня. Уж и слова не скажи! Пришлось заткнуться. А Рабинович посмотрел на ошалевших друзей. – Пошли отсюда, ребята!

– Вот именно! Марш все трое домой переодеваться, – рявкнул Матрешкин, видимо, для самоутверждения. – Чтобы через час были в отделе в надлежащем уставу внутренних дел виде. – А затем заорал, переводя глаза с одного сотрудника нашего отдела на другого: – А вы что уставились, будто в цирк пришли?! Дел ни у кого нет или выговор получить каждый хочет? – и, не дожидаясь ни от кого ответа, круто развернувшись, скрылся в глубине помещения.

Сеня, покачав головой, несколько секунд безмолвно смотрел Матрешкину вслед, а затем подобрал с пола поводок, который я из зубов выплюнул, когда пытался новому «подполу» политику партии разъяснить, и, дернув меня за собой, направился к выходу. Ваня Жомов зло осмотрел всех присутствующих в аквариуме наших коллег – если после всего случившегося их так можно было назвать! – а затем пошел за Рабиновичем. Последним, задумчиво почесывая лысину на макушке, из отдела вышел Андрюша.

Мы понуро брели обратно от отдела внутренних дел к нашей с Сеней квартире. Настроение у всех было подавленное, да оно и понятно. Кому это приятно снова оказаться обманутыми? Ну вы сами посудите, разве похоже это безобразие на наш родной мир? Жомов – эксперт-криминалист, Попов – зам начальника отдела, мой Сеня – пэпээсник, а я и вовсе в органах не служу. Нет, определенно, это нонсенс! Ну, удружила нам эта дурацкая старуха со своими снежками. Домой вернула, называется! А тут домом и не пахнет, как ни принюхивайся. А я еще голову ломал, почему мне все вокруг странным кажется? Раньше следовало догадаться, что нас снова в какую-то параллельную вселенную занесло. Вот только где же тогда Горыныч? Наверное, в какой-нибудь кунсткамере заспиртованный плавает? Жалко. Он мне иногда даже нравился!

Судя по всему, моих ментов одолевали те же самые грустные мысли, поскольку шли они молча и голов от земли не поднимали. Ну чистые питбули на прогулке. Разве что морды не такие тупые. Все трое передвигались, еле переставляя ноги, и никто не произносил ни слова. Лишь Ваня Жомов пару раз порывался что-то сказать. Но, каждый раз запутываясь в дебрях своего словарного запаса, лишь махал рукой и продолжал путь молча.

Не доходя до дома, Сеня уверенно свернул к дверям гастронома. Что, собственно говоря, и следовало ожидать, поскольку мой хозяин был абсолютно нормальным человеком и, испытав два жесточайших разочарования за пару часов, просто не мог не напиться. В винном отделе Рабинович самым безжалостным образом обчистил карманы своих друзей и купил две бутылки водки. После недолгих раздумий он приобрел и третью. Жомово-поповских денег на закуску не оставалось, а своих было жалко, поэтому Сеня решил разносолов не покупать. Дома он выудил из холодильника две банки кильки в томатном соусе и соленые огурцы, которые тетя Соня прислала еще к прошлогоднему Дню милиции. В этом году она ограничилась поздравительной открыткой без марки, которую, видимо, бросил к нам в почтовый ящик кто-то из ее знакомых, случайно оказавшийся в наших краях.

Рабинович разложил все это съестное великолепие (и открытку в том числе!) на столе, высыпал мне в миску остатки «Педигри» и широким жестом пригласил всех к столу.

– За что выпьем? – наивно поинтересовался албанский мальчик Попов. Я, лежа под столом, буквально всей шкурой почувствовал, что мой Сеня собирается сказать очередную гадость, но он почему-то сдержался.

– За победу наших на зимних Олимпийских играх, – меланхолично ответил Рабинович.

– Каких наших? – жомовская рука с рюмкой застыла на полдороге ко рту.

– Сборной Израиля, – не меняя интонации пояснил Сеня.

– А при чем тут Израиль? – удивился Попов.

– А тебе не все ли равно? – в тон ему спросил Рабинович.

Судя по раздавшемуся булькающему звуку, Андрюше было действительно все равно. Подумав, как много я упускаю, не видя их постных физиономий, я выбрался из-под стола и занял наблюдательный пункт на промятом Сенином диване. Рабинович меня обычно оттуда гонял, но в этот раз лишь проводил взглядом и не пошевелился. Жомов с Поповым и вовсе на мою смену дислокации внимания никакого не обратили. Да и что им на меня смотреть, когда водка на столе стоит? Вот только в этот раз гулянка получилась такой же радостной, как кобель на цепи во время брачного периода. До четвертой рюмки никто из ментов больше не произнес ни слова, а затем Ваня полюбопытствовал:

– Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? Как этот хрен, Матрешкин, за одну ночь подполковником оказался? И что это там он за пургу про ОМОН гнал? Как его могли три года назад распустить, если я, получается, только вчера с мужиками на задание вместе ездил? Нас три года, что ли, не было? А почему никто не удивился? – Жомов вдруг застыл и внимательно посмотрел на Рабиновича. – Сеня, мы что, снова не туда попали?

– Дошло, как до утки – на третьи сутки, – ухмыльнулся Рабинович. – Гений ты у нас, Ванюша. Жаль, что никто об этом не догадывается…

– Ты мне зубы не заговаривай, – Жомов показал моему хозяину кулак. – Опять твои шуточки дурацкие? Колись быстро, куда ты нас загнал.

– В психбольницу! – Сеня, потеряв терпение, заорал так, что даже я чуть с дивана не свалился. – Задолбали оба с Поповым. Что вокруг ни происходит, во всем я вам виноват. В Англию попали из-за Рабиновича, к викингам вас тоже Рабинович затащил, водкой Рабинович вас спаивает… И в ментовке все с ума посходили, так и тут опять я же виноват. Крайнего нашли, что ли?

– Да я просто так спросил, – стушевался Ваня. – Спросить, что ли, ничего уже нельзя?

– А я вообще молчу, – решил заранее оправдаться Попов.

– Вот и молчи! – рявкнул на него Сеня и разлил водку по рюмкам.

Ох, не пойму я этих людей! Каждый раз из мухи слона делают. Конечно, оказавшись вместо дома в какой-то очень похожей, но совершенно чужой вселенной, расстроиться каждый может, однако не истерики же из-за этого устраивать. Мне ведь не лучше, чем моим ментам, пришлось. Они хоть в этой вселенной работу сохранили, а меня и вовсе из органов выперли. Так я же не бегаю кругами и не вою на луну! Конечно, старуха, к которой нас эльф привел, здорово нам напакостила, но в теперешнем положении есть и определенные плюсы. Во-первых, если раньше мы мотались по всяким там древнемистическим мирам, то сейчас оказались практически дома. А это значит, что мы на правильном пути. Ну а во-вторых, выбирались уже и не из таких переделок. Что-нибудь да придумаем!

– Значит, мы снова не дома, – Жомов горестно вздохнул и продолжил искать крайнего: – Ох, поймаю я этого поганого эльфа…

ХЛО-О-ОП!!!

Договорить Ваня не успел. На высоте полуметра от стола совершенно из ниоткуда появился наш старый летучий знакомый. Бешено размахивая своими маленькими крылышками, эльф посмотрел на застывших в изумлении ментов и спикировал вниз, опустившись рядом с открытой консервной банкой. Критически исследовав ее содержимое, Лориэль макнул в соус палец и, осторожно облизав его, тут же брезгливо сплюнул.

– Привет, козлы безрогие, – поздоровался вежливый эльф и пнул ногой консервную банку. Та даже не пошевелилась. – Да-а, хреново вы тут питаетесь. У нас таким дерьмом даже гоблинов не кормят.

– У нас тоже, – устало вздохнул Рабинович. – Мужики, если хотите, можете оторвать ему все, что под руки попадется.

– Э-э-э! Охренели совсем? – завопил Лориэль, взвиваясь вверх. – Разве так старых друзей встречают? А, мать вашу? Забыли, уроды, сколько я из-за вас выстрадал? Да за такие дела морды бить нужно!

– Что я сейчас и сделаю, – пообещал Жомов и попытался поймать маленького нахала в пригоршню.

Не тут-то было! Эльф легко увернулся от Ваниной ладони и, совершив в воздухе невероятный кульбит, оседлал жомовскую кисть и укусил его за большой палец. Омоновец хрюкнул от неожиданности и попытался ладонью второй руки прихлопнуть наглеца, но эльф ускользнул и от этого удара и, зависнув перед носом Попова, показал ему язык. Андрюша, только утром произведенный в чин майора, такой наглости, естественно, стерпеть не мог и попытался сбить Лориэля пустой рюмкой, но промазал и едва не угодил Жомову в лоб. А маленький наглец взлетел к потолку и оседлал люстру.

– Ах, так, козлы? – угрожающим тоном поинтересовался он сверху. – Я, значит, мотаюсь, как проклятый, вас спасаю, а взамен что? Ни пожрать, ни выпить не дали, да еще и покушение на убийство организовать надумали? Я фигею! Да пошли вы все… – эльф на секунду задумался, – …в свой отдел на новых должностях работать!

Лориэль плюнул сверху, угодив Попову на лысину, и растворился в воздухе, прежде чем я на него гавкнуть успел. Вместо этого я лишь клацнул зубами и соскочил с дивана на пол. Ох, стригущий лишай меня разбери, как мне хотелось в этот момент перекусать всех трех ментов! Эльф, конечно, не подарок, но нельзя же было на него так откровенно наезжать. Ведь в прошлые разы все было более-менее ясно. Чтобы вернуться домой, нам нужно было только отыскать того, кто перенесет нас в наше время и нашу вселенную. А теперь что делать? Впору хоть действительно на работу идти, как Лориэль посоветовал.

Слушать меня, естественно, никто не стал. Рабинович снова рявкнул, отправляя меня на место, а Жомов попытался успокоить, погладив по голове. Так я и разрешил ему об меня руки вытирать! Отскочив в сторону, я уже собрался поднять бунт, но в этот момент к моему хозяину неожиданно вернулось здравомыслие.

– Ваня, оставь пса в покое, – потребовал он и, когда Жомов выполнил это распоряжение, добавил: – Мужики, может, нам, прежде чем бучу поднимать, нужно было выслушать, что эльф скажет?

ХЛО-ОП!

– Че, козлы, думали, избавились от меня? – заверещал Лориэль, вновь появляясь над столом. – А вот хрен угадали! Я вам еще не всю кровушку попортил. Вы еще к Оберону будете прошения тоннами писать, для того чтобы меня в другое место перевели, и все равно не выйдет у вас ничего!

Вот такого точно никто не ожидал! До сих пор еще не было ни одного случая, чтобы маленький наглец, исчезнув однажды, вновь возвращался к нам через несколько секунд. А теперь вот он, висит над столешницей и злобно сверкает маленькими глазками. Мои менты на несколько секунд потеряли дар речи, а затем Сеня поднял руки вверх, будто сдаваться собирался.

– Не ори, Лориэль, – примиряющим тоном проговорил Рабинович. – Давай поговорим спокойно.

– Ага, урод длинноклювый, как бешеный тролль тебя за задницу укусил, так даже имя мое вспомнил? А до этого оторвать мне все, что можно, собирался? – возмутился жужжащий недомерок. – Хрен тебе за пазуху. Не выйдет у нас разговора!

– А зачем ты тогда появился? – обезоруживающе-наивно поинтересовался Сеня.

– Я появился?! – агрессивно изумился эльф и тут же одернул себя. – Ну да, я и появился, тролль вас всех раздери…

– Тролль перетопчется, – отрезал Рабинович, откидываясь на спинку стула. – Ты лучше объясни, как нас снова в чужую вселенную занесло?

– Вы что, в натуре ничего не поняли? – удивился Лориэль. – Во тупорылые! Да вы же у себя дома…

Мне срочно потребовалось кого-нибудь укусить! Я, конечно, ожидал от эльфа любых, самых мрачных, известий, но то, что он сказал, совершенно не укладывалось у меня в голове. Сомневаться в утверждении Лориэля у меня не было никакого повода. Все-таки он уже не раз доказывал, что знает всю сложную структуру взаимодействия и сосуществования параллельных миров куда лучше, чем мы все, вместе взятые, и все же его словам верить не хотелось. Ведь если мы вернулись домой и оказались в таком бардаке, то получалось, что наши путешествия между мирами изменили настоящее и теперь мне придется смириться с незавидной ролью комнатной собачки. А от этого любой нормальный пес взбеситься может. Что я и сделал.

– Фу, Мурзик! – рявкнул на меня Рабинович (а чего еще от него ждать?) и повернулся к эльфу. – То есть как это дома? Объясни!

И Лориэль объяснил. Поначалу я даже слушать его не хотел, но затем начал понимать, что еще не все нами потеряно. Положение хоть и сложное, но вполне поправимое. Не буду вам подробно пересказывать всю его болтовню. Эльф хоть и пытался объяснять ситуацию доступным языком, но все равно иногда залезал в такие дебри специфических терминов, что заумные речи Горыныча по сравнению с рассказом Лориэля казались детским лепетом.

В общем, дело было так! Мотаясь между мирами, мы нечаянно нарушили равновесие, вызвав своими поступками целую волну неуправляемых событий. Эльфийские специалисты считали, что все их можно исправить, но для этого мы должны были либо самостоятельно найти путь из владений Одина к себе домой, либо просто погибнуть во время Рогнарека. Как вы знаете, ни того ни другого не произошло и происшествие со старухой испортило ситуацию окончательно.

Бабка оказалась злыдней и, услышав от моего Сени имя верховного аса, решила нас уничтожить индивидуально разработанным колдовским методом, но вместо этого вернула всех домой. Однако наше перемещение между пространствами параллельных вселенных вновь получилось спонтанным и вызвало огромные волны искажений их структур. Миры сжимались и разжимались, накладываясь один на другой, а когда стабилизировались, изменения оказались очень серьезными.

– Я уже говорил вам, что от судьбы вашей вселенной в целом и России в частности зависит хрупкий баланс сил, предохраняющий миры от коллапсирования, – подвел черту Лориэль, но договорить не успел.

– Слушай, ты, мух болтливый, объясняйся нормальным языком, – оборвал его Жомов. – Уши уже пухнут от твоих дурацких словечек.

– Ну, естественно! У нормального человека мозги бы опухли, а у тебя, шкаф глазастый, они отсутствуют, – огрызнулся эльф и тут же махнул рукой. – Эх, послать бы вас всех к гномьей матери, да, кроме вас, это дерьмо разгребать некому. Сами напакостили – сами и исправите.

– И куда мы для этого должны отправиться? – поинтересовался умный Рабинович.

– В античную Грецию, – настороженно покосился на него Лориэль. – А точнее, в один параллельный с нею мир. Там Зевс пропал.

Нашему удивлению не было предела. Мои менты завалили эльфа вопросами, и я бы тоже сказал пару слов, да вот никто из них нормального языка не понимал. Пришлось молча сесть на собственный хвост и слушать объяснения дальше. Лично мне и без Лориэля было ясно, насколько сильное влияние культура Древней Греции оказала на весь мир, и все же кое-что любопытное я из его рассказа почерпнул.

Исчезновение Зевса из параллельной вселенной не прошло для нашего мира даром. После того как верховного бога Олимпа не стало, рассыпалась в прах вся структура древнегреческой религии. Следом за ней раскололось на отдельные анклавы, поклоняющиеся собственным богам, и без того не слишком дружное государство. Античные герои, воспетые легендами, начали шляться по различным городам и по большей части просто безобразничать. Греция захлебнулась в междоусобицах и скатилась в варварство еще до того, как началась Троянская война.

Не знаю, известно ли вам, но лично я впервые услышал от Лориэля о том, что Рим основал один из почти греков. А точнее, троянец Эней, сын тамошнего крутого босса Анхиса и богини Венеры. То бишь греческой Афродиты. Он, дескать, сбежал с семейством из поверженной Трои, добрался до Италии и, опять же при помощи греческих богов, ее завоевал.

Это было… То есть должно было бы быть, но поскольку из-за нас не было Троянской войны, то и Эней никуда не сбегал, а римская цивилизация развилась под влиянием шумерских богов. Дальнейшие пакости перечислять можно кучами, но в завершение скажу лишь то, что на свет даже не появились монахи Кирилл и Мефодий, да и крестили Русь не в православие, а в какую-то странную помесь мусульманства и лютеранства. Потом была еще куча изменений, а привела она к тому, что все мы оказались не на своих местах.

– И это еще цветочки, – закончил свой рассказ эльф. – Ткань миров не слишком податлива внешним воздействиям. Пока изменения в вашей вселенной не очень заметны, но с каждым днем они будут нарастать, подобно лавине, и в итоге, с вероятностью в девяносто девять процентов, вы скоро даже перестанете узнавать друг друга. В общем, вам решать. Заставить что-то делать я вас не могу. Не уполномочен. Но если не хотите, чтобы весь ваш мир полностью изменился, нужно искать Зевса.

– А что же вы сами его не найдете? Слабо? – поинтересовался Жомов.

– Слабо, блин! – сквозь зубы процедил Лориэль. – Из-за изменений, произошедших благодаря вашим шатаниям, мы вообще все доступы на Олимп утратили, и ситуация с каждым часом все сильнее выходит из-под контроля…

– Вот это ни фига себе, – возмутился Попов. – Значит, нам нужно всю черновую работу сделать, для того чтобы вы, чокнутые эльфы, вновь миры контролировали?

– Да нет, Андрюша, – вместо Лориэля ответил Рабинович. – Нам это сделать нужно, чтобы домой вернуться. Не в этот бардак, а ДОМОЙ. Лично я считаю, что нам нужно на Олимп отправиться.

– Я за, – Жомов поднял обе руки кверху. – Я без ОМОНа жить не могу.

– Это что же у нас, круговорот ментов в природе какой-то получается? – пробормотал Попов себе под нос. – Конечно, майором быть неплохо, но с таким начальником, как Матрешкин, и святой повесится. Хрен с вами. Поехали!

Глава 2

В этот раз все было проще. Не болела голова, не ломило кости и во рту кошки не гадили. Провал в памяти, конечно, присутствовал, но Рабинович очень быстро пришел в себя и отчетливо осознавал, что именно с ним произошло. Хотя именно этот факт и сводил на нет все приятные ощущения. Сеня резко сел и осмотрелся.

В этот раз их выбросило в параллельный мир на опушке леса, на самом краю широкой травянистой равнины. За спиной у Рабиновича высились какие-то деревья с невероятно яркими изумрудными кронами, впереди издевательски медленно колыхалась под порывами легкого ветерка столь же сочно-зеленая трава, а у самого горизонта возвышались пологие горы, тыкаясь кипенно-белыми вершинами в бирюзовое небо. Буйство красок! Особенно по сравнению с серединой ноября в России.

«Блин, словно в диснеевский мультик ненароком попал», – недовольно подумал Сеня и пнул ногой Жомова, развалившегося на травке неподалеку.

– Рота, подъем! Выходи строиться.

Ваня подскочил как ужаленный. Несколько секунд он совершенно ошалело смотрел по сторонам, а затем разум постепенно вернулся в его синие очи. Старательно проморгавшись, Жомов глубоко вздохнул и потряс головой, окончательно приходя в себя.

– Сеня, ты так больше не ори, – недовольно пробормотал он. – А то ведь и в ухо случайно зарядить могу. Мы уже приехали?

– Угу, приехали, – Сеня усмехнулся. – Поезд дальше не идет. Рельсы кончились. Теперь поплюхаем пешком.

– И куда? – Жомов недоуменно посмотрел по сторонам.

– Насколько я помню, Олимп – это гора. – Рабинович косо посмотрел на Ивана. – Здесь горы только на севере наблюдаются, а значит, туда и пойдем. Но сначала нужно этого борова в чувство привести.

Сеня кивнул головой в сторону Попова и направился к распростертому на траве телу. А Андрюша храпел, как непрогретый трактор, распугивая местную живность. Правда, полных оборотов храп Попова еще не набрал, но окрестные птахи уже зябко поеживались и затихали, пытаясь прочистить собственные органы слуха от безобразных трелей новоявленного оперного солиста. Рабинович поморщился и тряхнул криминалиста за плечо, но эта манипуляция не дала ожидаемого результата. Попов лишь чмокнул губами и, перевернувшись на другой бок, продолжил выводить рулады. Сеня удивленно хмыкнул, а затем шлепнул ладошкой Андрюшу прямо по маковке. Криминалист хрюкнул в ответ, помолчал пару секунд, а затем вновь продолжил вокальное истязание окрестностей.

Рабинович развел руками и, кивнув головой, пригласил Жомова подключиться к экзекуции. Ваня особо церемониться не стал. Подойдя к Попову, омоновец одним мощным рывком поднял несчастного соню на ноги и отпустил. Андрюша, не открывая глаз, пару секунд раскачивался из стороны в сторону, пытаясь сохранить равновесие, а затем вновь свалился в траву, захрапев еще громче. Жомов с Рабиновичем переглянулись и с удвоенным усердием продолжили побудку. Через минуту к ним присоединился и Мурзик, до этого момента спокойно разведывавший окрестности, однако и с помощью верного пса разбудить криминалиста не удавалось. И лишь когда Сеня сбегал с поповской кепкой к ближайшему ручью и с помощью Жомова нахлобучил ее на лысеющую голову Андрюши, тот открыл глаза.

– У кого мой зонтик? – растерянно пробормотал он, промаргиваясь и шаря вокруг себя руками.

– У рыбы, – ответил Рабинович, поднимаясь с колен.

– А зачем тебе зонтик, Андрюша? – Жомов сочувственно посмотрел в глаза криминалисту.

– Так дождик же идет, – Попов похлопал себя ладонью по макушке и только тогда окончательно проснулся. – Офигели совсем, кабаны, так над людьми издеваться?! Нормально разбудить не могли?

– Не ори. Будили, – поморщился Сеня. – Вставай лучше. А то нам вон до тех горушек плюхать.

– Эх, ничего себе! – присвистнул Андрей. – А какое-нибудь местное такси нельзя вызвать? – Попов поднялся на ноги. – Зачем я только с вами поперся? Сидел бы себе дома, рыбками бы любовался и мамин борщ кушал…

– Говорят, придет беда – не пойдет на ум еда. А Попу на все плевать, было б только что пожрать, – фыркнул Рабинович и подтолкнул криминалиста в спину. – Пошли, чревоугодник, на Олимпе оттянешься!

Андрюша хотел что-то ответить болтливому кинологу, но лишь махнул рукой и поплелся в сторону гор следом за остальной компанией. Жомов, как обычно, возглавил процессию, а Мурзик носился по лугу взад и вперед, то обгоняя ментов, то далеко отставая от них. Сеня не обращал на забеги своего пса никакого внимания, стараясь выработать хоть какой-то план действий.

Перед тем как отправить доблестную троицу в новое путешествие, эльф, как мог, обрисовал им положение дел. Хотя от его рассказа было мало толку. Как объяснил друзьям Лориэль, обычные каналы перемещения между мирами для той вселенной, в которой оказались менты, совершенно не действовали. И как следствие, эльфы утеряли вместе с каналами и возможность получения информации. Для проникновения в мир античных мифов соплеменники Лориэля могли использовать лишь какие-то особые пути, у которых был целый ряд недостатков.

Во-первых, при частом использовании экстремальных каналов последствия для посещаемого мира могут быть еще более страшными, чем после самопроизвольного перемещения ментов. Во-вторых, пользоваться новыми линиями сообщения можно было лишь очень короткие промежутки времени, что исключало возможность проведения серьезных разведок. Ну и в-третьих, спецканалы не могли открыть путешественникам доступ непосредственно на Олимп.

– В общем, делать вам все придется самим, – подвел итог Лориэль, и этим очень обрадовал Рабиновича.

Вот и вышагивал Сеня по греческим просторам, пытаясь придумать, что именно им самим следует сделать. Из прочитанного в детстве Рабинович помнил не так уж и много. Однако не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять простую истину – хоть греческие боги и были явно общительней скандинавских, но вряд ли в их обитель продают входные билеты где-нибудь на склонах Олимпа. Скорее всего, попасть во владения Зевса будет не легче, чем на аудиенцию к Одину. И чтобы отыскать ту единственную проходимую для посторонних дорогу, следовало найти проводника. А где обычно прячутся проводники? Правильно, в людных местах! Которых, кстати, поблизости не наблюдалось.

Сеня трижды проклял чокнутого эльфа, не сумевшего толком сфокусировать точку их входа в этот мир, и стал раздумывать о том, что сделает с маленьким садистом, после того как все благополучно завершится. Мысли о медленном выдергивании пинцетом крыльев или поджаривании пяток эльфа на огне зажигалки начали греть его израненную душу, но помечтать как следует Рабиновичу не дали. Неожиданно Мурзик залился бешеным лаем, и Сеня цыкнул на пса, призывая его к порядку. И тут же сам получил тычок по ребрам от Жомова.

– Ты уснул, что ли? – рявкнул прямо в ухо Рабиновичу Иван. – Что там впереди такое происходит?

Сеня удивленно вскинул голову и посмотрел из-под ладони на противоположный склон. По еле различимой отсюда дороге двигалась вниз какая-то непонятная толпа, поднимая клубы пыли. Навстречу ей из-за леса выдвигалась такая же орда, и было очевидно, что встретятся они как раз в той точке предгорий, к которой направлялись друзья.

– Что там такое? – снова поинтересовался Жомов, интуитивно примериваясь к дубинке.

– Может быть, баранов гонят? – предположил Попов. – Я где-то читал, что в Греции баранов много разводили.

– Вот чего не знаю, того не знаю, – пожал плечами Сеня. – Может, и баранов, но это значения не имеет. Главное, что там люди точно есть, а нам другого и не нужно. По крайней мере, узнаем, правильно ли мы идем.

Рабинович поспешил вперед, увлекая за собой друзей. Ему не терпелось поскорее найти какую-нибудь живую душу, чтобы избавиться хоть от малой доли неопределенности и выяснить правильность выбранного направления. Довольно быстро ментам удалось подойти к дороге настолько близко, что можно было довольно четко рассмотреть обе сближающиеся толпы. Однако определить, бараны это или нет, оказалось проблематично. Представители обеих группировок выглядели как люди, но вот гнали их друг на друга как баранов!

По узкой дороге сходились две воинские части, численностью не больше батальона каждая. Экипированы обе были совершенно одинаково – короткие замызганные туники, кожаные жилетки с металлическими полосками на груди, явно изображавшие доспехи, медные шлемы и мечи плюс деревянные щиты, обитые толстой кожей, в руках. Различия между двумя воинскими частями были минимальны и заключались лишь в различной цветовой гамме туник и перьев на гребнях шлемов у офицеров. И те и другие солдаты плелись по дороге, еле передвигая ноги и опустив головы вниз. Отчего, видимо, и не заметили появления на обочине ментов. Жомов смело встал между сближающимися войсками.

– Стой! Раз, два, – скомандовал он.

В первую секунду никакой реакции со стороны местных не последовало, а затем передние ряды, не поднимая голов, начали потихоньку тормозить, упираясь ногами в землю. Задние по инерции врезались в них и продвинули на несколько метров вперед, отчего количество пыли над дорогой удвоилось. На мгновение Попову показалось, что Ваню сейчас сомнут, расплющив между двумя сближающимися армиями, как селедку в маринаде, но Жомову стоило лишь вытянуть руки в стороны, и, наткнувшись на них, обе толпы окончательно потеряли скорость.

– К бою го-о-товсь! – утробным голосом предложил кто-то из задних рядов, и в ответ на это обе армии ответили таким разочарованным мычанием, каким болельщики на стадионе сопровождают упущенный момент для взятия ворот. Сеня с улыбкой наблюдал за этим зрелищем со стороны, предоставив Жомову возможность вволю оторваться.

– Я те дам к бою! – рявкнул тем временем Иван. – Ну-ка иди сюда, умник.

Толпа воинов снова пришла в движение. Задние ряды начали шевелиться, выталкивая кого-то вперед. Неизвестный пока Жомову командир почему-то упирался ногами и идти вперед никак не хотел. Однако он был не Жомов, и с явным численным преимуществом своих подчиненных справиться не сумел. Несмотря на упорное сопротивление, военачальника постепенно выталкивали в первые ряды. Если не считать легкого побрякивания амуниции, все это действо происходило в абсолютной тишине и страшно медленном темпе. Ваня уже начал терять терпение и собрался помочь военачальнику предстать пред свои светлые очи, но в этот момент передние ряды, предприняв нечеловеческое усилие, вытолкнули взмыленного предводителя вперед. Тот поправил шлем, съехавший на глаза, и удивленно посмотрел на Жомова, тут же неожиданно подбоченился и, закинув край плаща за плечо, вскинул правую руку вверх.

– Гордые эллины, новое чудо узрите, – нараспев, с пафосом, проговорил он. – Боги Олимпа ментов вам навстречу послали. Знать, не угодно Кронидам сражение это, и отвели они прочь от нас козни Гекаты. Так воспоем же, тиринфцы, мы мудрость Кронидов. Пусть же в веках люди помнят их славное имя…

Первые несколько секунд военачальник декламировал в абсолютной тишине, а затем оба войска взорвались дикими криками и свистом. Передние ряды войск заулюлюкали и начали топать ногами, а откуда-то из задних рядов в несчастного поэта полетели тухлые яйца и помидоры. А тот, ни на что не обращая внимания, остался гордо стоять между двух огней, так и не опустив правую руку.

– Долой! Заткнись!! Фуфло!!! – раздались крики из толпы. – Опять, Гомер, пургу гонишь? Закрой пасть, пока тебе оба глаза не выкололи, чтобы пергамент не пачкал…

– Молчать! – стукнув кулаком правой руки ладонь левой, заорал Жомов, но его рык никакого эффекта не возымел. Задние ряды посчитали, что это несчастный Гомер пытается возразить, и завопили еще громче. Сеня толкнул локтем Попова.

– Мо-о-о-олчать!!! – во всю мощь собственных легких заорал тот.

Вопль Попова пронесся по толпе порицателей поэзии ураганным ветром. Щиты и мечи повываливались из рук у солдат, шлемы посрывало с голов, а ближайших к Андрюше воинов и вовсе ударной волной повалило в пыль и швырнуло под ноги Гомеру. Тот оскалился и, плотоядно потерев руки, принялся топтать поверженных врагов подошвами своих сандалий. И, судя по всему, получал от этого такое огромное удовольствие, что даже слюни пустил на подбородок и закатил глаза. Попов от такого зрелища оторопел, перестав орать. И тогда стало слышно Гомера.

– Вот вам, проклятые слуги титанов, – шипел он сквозь зубы. – Как вас сейчас попираю своими ногами, так же и с памятью вашей поступят потомки. Я же прославлюсь пред миром, имя в бессмертье свое пронеся сквозь эпохи!

На свою беду, начинающий пиит стал декламировать вирши в непосредственной близости от Жомова, а Ваня к любителям поэзии никак не относился. Зато он очень плохо относился к тем людям, которые мешают ему проводить занятия по строевой подготовке. Две воинские части шли по дороге отвратительно. Их разрозненный строй настолько коробил эстетические вкусы Жомова, что единственной целью его вмешательства в маневры двух армий было срочное проведение занятий по маршировке. Гомер в эти планы вмешался дважды. Во-первых, когда приказал своему войску идти в атаку. А во-вторых, когда посмел что-то болтать без приказа. Естественно, кара последовала незамедлительно.

Мини-триллер на глазах изумленно-оглушенных эллинов! В главных ролях: Немезида – Ваня Жомов. Ее жертва – пока еще зрячий Гомер. Краткий сценарий фильма: Немезида карает жертву посредством увесистой оплеухи с непременной дальнейшей потерей жертвой сознания. Зачетное время – 0,78 секунды.

– Кто еще хочет? – грозно поинтересовался Иван, отрывая взгляд от поверженного поэта, на время краткого отдыха решившего присоединиться к своим недавно попранным жертвам.

Ответа на вопрос Жомова, естественно, не последовало. Отчасти из-за того, что более половины обоих воинств из-за акустических экспериментов Попова его просто не слышала, а отчасти потому, что остальные бойцы могли лично наблюдать в действии жомовский удар. Ваня разочарованно покачал головой.

– А жаль, – вздохнул он и только тогда вспомнил о своих спутниках. – Сеня, ты, кажется, у этих уродов что-то спросить хотел?

– А ты разве уже закончил? – сделав удивленно-наивные глаза, поинтересовался Рабинович.

– Еще нет, – с серьезным видом покачал головой Ваня. – Но могу продолжить позже.

Собственно говоря, к первым встреченным на дороге людям у Сени был один-единственный вопрос: «Как пройти к Олимпу?» Его он и задал, вполне обоснованно ожидая ясного и четкого ответа. Однако, к вящему удивлению Рабиновича, оба войска уставились на него с таким видом, будто он сморозил несусветную глупость. Несколько мгновений потрясенные вояки и удивленный Сеня рассматривали друг друга с абсолютно одинаковым выражением недоумения на лице, а затем Рабинович повторил свой вопрос.

– Что в этом сложного? – раздраженно поинтересовался он. – Я же у вас не спрашиваю, где найти Зевса. Я просто интересуюсь, как добраться до Олимпа. Гора у вас, в Греции, такая есть.

Солдаты продолжали стоять молча, не сводя с Рабиновича широко открытых глаз. Правда, теперь у некоторых из них к вытаращенным зенкам добавились еще и раззявленные рты. Сеня начал тихо звереть.

– Чего вы уставились на меня, как монгольские кочевники на дредноут? – зарычал он. – Что вам не ясно? Русский язык не понимаете или про Олимп никогда не слышали? А может, просто вы все тугие на оба уха?

– Сеня, давай я врежу кому-нибудь, – Жомов решил помочь другу, но Рабинович лишь махнул на него рукой. Дескать, подожди. Без тебя тошно!

Толпа античных воинов между тем потихоньку начала выходить из оцепенения. Некоторые солдаты стали переминаться с ноги на ногу, другие почему-то принялись поправлять амуницию, третьи и вовсе начали ковыряться в носу древками дротиков, но все без исключения что-то невнятно стали бормотать себе под нос. Рабинович, отчаявшись дождаться ответа на свой вопрос, окончательно потерял терпение. Он набрал полные легкие воздуха, чтобы заорать на медноголовое стадо баранов, но затем передумал и устало махнул рукой.

– Ладно, Ваня, уговорил, – тяжело вздохнул Рабинович. – Врежь в ухо вон тому, крайнему. Может быть, твоя методика допроса сработает.

Жомов довольно осклабился и, поплевав на ладони, что есть силы влепил подзатыльник ближайшему воину, продолжавшему стоять в позе заблудившейся статуи. Оплеуха получилась удивительно звонкой и мелодичной. Шлем грека зазвенел, будто валдайский колокольчик, но на этом приятные последствия от удара и закончились. Оглушенный солдат удивленно моргнул глазами, почему-то своим невинным взглядом напомнив Попову молодую корову перед подойником, и, не произнеся ни звука, плашмя рухнул носом в дорожную пыль. Андрюша расстроенно покачал головой.

– Вань, по-моему, ты ошибся. Сеня тебе не на того грека показывал, – попытался он подкорректировать прицел Жомова. Омоновец принялся крутить головой, выискивая отмеченную цель, но Рабинович не дал ему возможности пойти на повторный заход.

– Мать вашу в следственный изолятор, – истошно заорал он на сброд в доспехах. – Кто-нибудь понимает вообще, о чем я говорю?

– Кое-кто понимает, – в ответ неожиданно раздался из кучи контуженных тел протяжный голос Гомера, а затем и само будущее чудо античного стихосложения выбралось наверх. – Но скажите мне, во имя Дики, богини правды и правопорядка, ужель не герои вы, полубоги, посланные вестниками храброму воинству тиринфскому?

– Ну, естественно, герои. Кто же мы еще? – с тяжким стоном развел руками Рабинович. – Вон тот амбал трижды Герой Советского Союза. Я Герой России, а толстый корабельный ревун, что стоит рядом со мной, и вовсе Герой Республики Зимбабве, почетный обжора королевства Замбезии и несравненный полубог штативов и пробирок.

– Герои чего? – удивленно поинтересовался Гомер. – Полубоги от кого?

– Ты чего, наехал, что ли? – одновременно с ним обиделся Попов, но Сеня криминалиста не слушал. Схватив за шиворот оторопевшего поэта и командира половины вооруженного медными столовыми ножами сброда, он ткнул его носом в каменный живот Жомова.

– От кутюр! – теперь уже окончательно потеряв самообладание, завопил Рабинович в ответ на вопрос Гомера. – Какие герои, придурок? Какие полубоги? Где ты у нас на кителях ордена увидел и нимбы над макушками нашел?

Поэт ничего не ответил. Может быть, он и хотел что-то сказать, но Сеня столь яростно возил его носом по животу Жомова, что изо рта Гомера ничего, кроме бессвязного бульканья, вырваться просто не могло. Некоторое время Иван с заинтересованным вниманием сверху вниз смотрел на голову поэта, не без помощи Рабиновича выписывающую параболы и гиперболы на животе омоновца, а затем резко отодвинулся в сторону. Не ожидавший такой подлости от друга, Сеня едва устоял на ногах. Но вот Гомера из рук все-таки выпустил.

– Может, хватит об меня его сопли вытирать? – недовольно глядя на пылающего праведным гневом Рабиновича, поинтересовался Иван. Сеня только махнул рукой.

– Тьфу на вас на всех, – сплюнул кинолог и, отойдя на обочину, уселся прямо на траву. – Сами с этими уродами разбирайтесь.

– А чего тут разбираться? – удивился Попов, из-под ладони посмотрев на солнце. – Время позднее, пора обедать. Я тут прихватил кое-что из дома, – Андрюша достал из-за пазухи увесистый сверток и с сомнением в глазах осмотрел его. – Но думаю, что этого на всех не хватит. Вань, может быть, потрясешь этих горе-вояк на предмет съестных припасов?

Жомов был бы плохим ментом, если бы не мог вытрясти из попавшегося под руку нарушителя общественного спокойствия что-нибудь полезное для себя. Поэтому просьба Попова не заставила его краснеть и возмущаться. Зычным голосом приказав приготовиться к досмотру, Ваня принялся потрошить содержимое тощих котомок греческих воинов. Эллины, видимо, воспринявшие подобное обращение с собственным имуществом как должное, не выказывали никакого неудовольствия бесцеремонными действиями омоновца, и Жомов вскоре вернулся к друзьям, неся в одной из экспроприированных котомок несколько кусков вяленого мяса, пресные лепешки и целую россыпь головок чеснока. Андрюша тут же спрятал свой НЗ обратно за пазуху и вместе с Ваней принялся за поглощение отобранных с боем трофеев. Рабинович недовольно покосился на обоих и, презрительно проворчав что-то нечленораздельное, отвернулся, забрав из рук Жомова лишь небольшой кожаный бурдюк с кисловатым слабеньким вином.

Вид жующих Жомова и Попова вызвал у греческого воинства обильное слюновыделение. Желудки эллинов громко заурчали, настоятельно требуя от своих хозяев присоединиться к трапезе, и оба отряда тут же рассыпались по обочинам дороги. Вскоре на тропе так и не начавшейся войны остались только Гомер и еще какой-то расфуфыренный, как декоративный петух, грек в багровой тунике и с разноцветным плюмажем на позолоченном шлеме. Он стоял посреди дороги, там, где недавно находился второй отряд, и, оперевшись на меч, с закрытыми глазами раскачивался из стороны в сторону, просто чудом умудряясь удерживаться на ногах. Гомер немного растерянно посмотрел по сторонам, а затем подошел к противнику и тронул его за плечо.

– Иксилон, очнись, – проговорил поэт. – Хвала олимпийцам, сражения не будет.

– А? Че? – встрепенулся командир второго отряда и, открыв глаза, с удивлением уставился на стоявшего прямо перед собой Гомера. Несколько секунд Иксилон удивленно хлопал ресницами, а затем истошно завопил:

– Пилосцы, к оружию! Враг окружил вашего командира!

Ваня Жомов, мирно жевавший пищу на травке, явно не ожидал, что в обеденный перерыв кто-то может начать истошно орать. Поперхнувшись непрожеванным куском мяса, он резко обернулся и запустил первым попавшимся под руку булыжником в возмутителей спокойствия. Гомер, уже наученный горьким опытом, рыбкой нырнул в дорожную пыль, а вот Иксилон, проспавший всю самую интересную часть представления, остался стоять неподвижно. За что и поплатился.

Пущенный железной рукой омоновца булыжник на околосветовой скорости произвел стыковку с позолоченным бронзовым шлемом грека, огласив округу оглушительным набатным звоном. Несколько мгновений Иксилон стоял неподвижно. Он даже успел удивленно хлопнуть ресницами, прежде чем обрушился на дорогу по соседству с Гомером и, нечленораздельно хрюкнув, тут же свернулся клубочком и громко захрапел, как новобранец после команды «отбой». Жомов недовольно покосился на Иксилона, раздумывая, не уменьшить ли громкость храпа вторым булыжником, но, решив, что это уже не поможет, только махнул рукой и вернулся к трапезе. А Гомер, поднявшись с пыльной дороги, отряхнулся и подошел к Рабиновичу.

– Скажи, благородный, коль вы не герои, откуда пришли вы на землю Эллады? – нараспев поинтересовался он. – Диковинный облик такой подобает лишь грозным титанам да гордым Кронидам. Ответь же мне, кто вы, во имя Афины!

Несколько секунд Рабинович задумчиво рассматривал поэта, словно решая, что лучше – дать ему сразу в ухо или послать в пригород Магадана, а затем все равно дать в ухо. А Гомер ждал ответа, совершенно не подозревая о том, какую каверзу судьба в лице кинолога готовится ему преподнести. Сеня несколько мгновений смотрел в наивные глазенки поэта, а затем махнул рукой.

– Хрен с тобой. Живи, – великодушно разрешил греку Рабинович. – Только сразу предупреждаю, еще раз начнешь со мной своим «высоким слогом» разговаривать, скормлю псу. Он у меня непривередливый. Сожрет все и не подавится. Понял?

Мурзик укоризненно посмотрел на своего хозяина, всем своим видом выражая недовольство подобной клеветой, а затем фыркнул и, стащив из-под рук у Попова кусок вяленого мяса, отошел в сторону. Дескать, поэтов, хозяин, будешь сам жрать, а меня и баранина вполне устроит. Гомер проследил за псом взглядом и расценил его действия иначе. Поэт посчитал, что уж если странный пес странных путешественников и вяленым мясом не брезгует, то и от грека на закуску отказываться не станет. Горестно вздохнув, Гомер пробормотал себе под нос: «Нет пророка в своем отечестве!» – а затем обиженно посмотрел на Рабиновича.

– И что вы все такие зануды? – поинтересовался он. – Уйду я от вас на развалины Трои. Лишь души героев оценят поэта…

– Опять начинаешь?! – рявкнул на грека Сеня. Тот испуганно покосился на безразличного ко всему происходящему Мурзика и прикусил язык.

– Вот так-то лучше, – усмехнулся кинолог. – Так как нам пройти к Олимпу?

Грек глубоко вздохнул, то ли собираясь ответить наконец на простой вопрос Рабиновича, то ли намереваясь снова о чем-то его спросить, но не успел. Едва Гомер разинул рот, собираясь выдавить из себя очередную порцию шедевров античной литературы, как неожиданно для всех окрестности огласил громогласный звук фанфар или их греческих аналогов, удивительно похожий на сигнал воздушной тревоги времен Второй мировой войны.

Гомер подпрыгнул на месте и застыл с открытым ртом. Попов, напротив, от неожиданности так резко сглотнул, что едва не подавился, и пару секунд не мог шевелить челюстями, замерев у дороги, как идеальный натурщик для лепки статуи немого удивления. Сеня вздрогнул и интуитивно схватился за дубинку, Жомов вскочил на ноги и даже Мурзик угрожающе зарычал, повернувшись в сторону гор, с отрогов которых и долетел звук труб Иерихона. А греки, побросав свою скудную трапезу, к тому же ополовиненную жомовско-поповской ордой, суетливо принялись выстраиваться в боевой порядок прямо напротив застывшего на пятой точке Андрюши.

Античные бойцы все до единого принялись расправлять помятые туники и, пытаясь приладить на место непослушную амуницию, натирали ее пропыленными и засаленными котомками, видимо, надеясь этим странным способом заставить ее сверкать на солнце. Причем ни один грек не смотрел на то, что делают его руки, а каждый, раззявив рот, пялился в сторону горной дороги, по которой с невероятной скоростью приближался огромный столб пыли.

Неизвестный локомотив мгновенно домчался до равнины и, скрипя тормозами, резко остановился прямо напротив двух армий, застывших по стойке смирно. Сопровождавшие его почетным эскортом клубы пыли в первую секунду не заметили остановки и проскочили мимо. Но затем они исправили свою ошибку и вернулись назад, осев не на дороге, а на греках, ментах и Мурзике толстым серым налетом. Видимо, просто из вредности!

Пока доблестные сотрудники милиции откашливались, отплевывались и протирали глаза, пыль окончательно утратила способность к беспилотным перелетам и опустилась вниз, открыв путешественникам довольно-таки странное зрелище. Прямо посреди дороги возвышался небритый и давно не стриженный долговязый панк с маленьким серебряным рожком в руках, обутый в ковбойские сапоги с пришитыми к голенищам крылышками и обряженный в девственно-белый хитон.

Вопреки всякой логике, позолоченные птичьи конечности не свисали вниз, словно нос у тапира, а непрестанно трепетали. Причем правое крыло левого сапога усиленно старалось врезать по левому крылу правой половины обуви. А поскольку глаз оно не имело, то чаще всего попадало то по голому колену панка, то по его икре, а то забиралось и кое-куда повыше, прямо под край хитона. Панку это довольно быстро надоело, и он решил пошире расставить ноги. Отчего мгновенно стал похож на младенца-переростка, у которого «памперсы» уже да-авно перестали что-либо впитывать. Впрочем, было похоже, что небритого скорохода его собственная поза ничуть не волнует.

– Так, блин, короче, слушай сюда! – заорал он, тыча пальцами в греческих воинов. – То, что сказал вам Арес, позабудьте, мерзавцы. Новые милости шлют вам владыки Олимпа. С этого часа счастливыми стать вам поможет лишь Артемида. Богиня удачу сулит вам в охоте, и недостатка уж в пище у вас не наступит навеки. Больше не нужно вам драться друг с другом мечами, и поклоняйтесь отныне вы только лишь ей – Артемиде! – панк резко выдохнул. – Поняли меня, уроды? Марш на охоту все!

– Я, блин, не понял, – удивленно посмотрел на застывших друзей непробиваемый Жомов. – Еще один Гомер? А почему так быстро бегает?

– Мне по фи… – просипел в ответ Попов, а затем, прокашлявшись, заорал: – Мне по фигу, как он бегает, но сейчас я ему покажу, что бывает, когда стоваттные колонки вместо наушников используют!

Панк вздрогнул и только тогда обратил внимание на ментов и застывшего рядом с ними Гомера. Пару мгновений он удивленно рассматривал путешественников, видимо, пролистывая в голове персональный каталог национальных костюмов, а затем, недоуменно пожав плечами, поморщился и произнес:

– Артемида по поводу диких варваров мне ничего не говорила. Но ты, жирная свинья, если еще раз посмеешь так рявкнуть на олимпийца, будешь жрать свеклу в хлеву у Геры. И тебя, бык комолый, – панк кивнул головой в сторону Жомова, – это тоже касается! А пока живите. Меня дела ждут!

И прежде чем оторопевшие друзья успели что-то ответить, небритый скороход протрубил в свой рожок и стартовал с места, постепенно набирая скорость. Та пыль, что осела на ментах, слегка дрогнула, видимо, решая, отправиться ей вдогонку за быстроногим оленем из племени крылатых лосей или остаться на облюбованном месте, а затем выбрала второе. В отличие от Жомова, который с истошным криком «стоять» рванулся вслед обнаглевшему бегуну. Удержать Ваню никто не успел, и ему пришлось пробежать метров двести, прежде чем омоновец понял всю тщетность попытки задержания очередного возмутителя спокойствия. А когда запыхавшийся Жомов вернулся, Гомер с укоризной посмотрел на него.

– Это же Гермес, – проговорил он так, будто для омоновца это имя что-то должно было значить. – Его не догнать даже героям. Он вестник богов и психомп…

– Да мне по фигу, псих он или нет, – прорычал взбешенный Жомов. – Встречу его еще раз, ноги в рот запихаю так, чтобы крылышки на ботинках у него из задницы торчали.

– Ты не понял меня, чужестранец, – со снисходительной улыбкой профессора орнитологии, объясняющего ребенку, от чего плавают утки, проговорил поэт. – Психомп – это значит душеводитель. Гермес провожает тени умерших в царство Аида.

За свою ехидную улыбочку наивно-недалекий Гомер непременно бы схлопотал в нос от и без того разозленного омоновца, но свершиться правосудию помешал Рабинович. Толкнув обоих болтунов в плечи, он развернул их лицом к античному воинству, которое вело себя, мягко говоря, очень странно.

– Это что за ерунда? – удивленно выдавил из себя омоновец.

А удивляться, собственно говоря, было чему. Бравое воинство, еще недавно с усилием начищавшее доспехи и оружие, теперь лихорадочно освобождалось от атрибутов воинского ремесла, бросая их где попало. Сверкающие доспехи безжалостно отправлялись в пыль, шлемами пара умников играли в футбол, мечи загонялись по самую рукоять в мягкую землю, а со щитов стали сдирать бронзу и кожу, видимо, чтобы сдать в пункт приема цветных металлов и утильсырья, соответственно. Не подверглись надругательству только дротики, копья и луки, которые усиленно разбирались из общей кучи сошедшим с ума воинством. Причем из-за последних разгорались самые ожесточенные схватки. Немногочисленные лучники античного воинства никак не хотели делиться своими орудиями труда, совершенно неожиданно приобретшими у остальных солдат бешеную популярность.

– Что это с ними? – хмыкнув, поинтересовался Попов, толкнув Гомера в бок. – С ума, что ли, все посходили?

– Дивны обычаи чуждых Элладе народов, – удивленно посмотрев на него, нараспев продекламировал поэт. – В жарком Египте, к примеру, вон, женщины мочатся стоя. Но, чтобы люди словам олимпийских богов не внимали – это, простите меня, ни в какие ворота не лезет!

– Опять?! – с угрозой зарычал на него Рабинович. Гомер поперхнулся. – Язык нормальный забыл или своего лишиться хочешь?

– Нет! – сразу на все три вопроса ответил поэт. – Вы же сами слышали, что сказал Гермес. Прежнее обещание всеобщего счастья и благоденствия победителю в войне, которое посулил Арес, отменяется. Артемида указала более простой путь к процветанию. Теперь не нужно никуда ходить походами и штурмовать города. Чтобы быть счастливым, достаточно просто отправиться на охоту. Вот теперь все эллины и переквалифицируются из воинов в загонщиков дичи…

– Что-то хренота какая-то получается, – неодоуменно перебил его Жомов. – Охота – это, конечно, круто, но и в армии, по-моему, классно служить. Я думаю, тут…

О чем думал Ваня и думал ли он вообще, история умалчивает, поскольку именно этот момент выбрал очередной греческий катаклизм для того, чтобы предстать пред ясные очи воинско-охотничьей толпы и путешественников между мирами. Неизвестно откуда на абсолютно ясном небе вдруг появилось небольшое облачко ядовито-зеленоватого оттенка. Под завывания невидимого хора, исполняющего арию бурчащего желудка из оперы о прободной язве, неизвестная газообразная субстанция начала катастрофически быстро увеличиваться в размерах, стремясь опуститься прямо на головы оторопевших людей. Можно подумать, Гермесовой пыли им было недостаточно! Оторопевший Жомов несколько секунд взирал на зеленое облако, а потом, словно очнувшись от сна, дико заорал:

– Взво-о-о-од! Газы!!! – и, не найдя на боку противогаза, сорвал с головы кепку и закрыл ею рот.

Видя, что никто из его друзей даже не пошевелился, радетельный Ваня подскочил к Попову и, стащив с него фуражку, попытался запихать ее в бездонную пасть криминалиста. Не удалось. Кокарда помешала! Но Жомов не растерялся. Легонько стукнув Андрюшу по затылку, омоновец уговорил его упасть мордой вниз, прямо в котомки со съестными припасами. Согласитесь, для Попова это был куда более приятный наполнитель рта, чем форменная фуражка.

Следующей жертвой Жомова стал Рабинович. С ним Ваня уже не слишком церемонился. Видимо, не решившись на новый эксперимент с фуражкой, Жомов в одно мгновение сорвал с себя китель и, накинув его на голову ничего не подозревавшего Сени, затянул рукава вокруг горла кинолога. Удовлетворившись результатом своих заботливых действий, Ваня обернулся по сторонам, выискивая новую жертву. В опускающемся на землю мутно-зеленоватом тумане в поле его зрения оказались только Гомер и Мурзик.

Жомов – настоящий друг. Решив, что грек в состоянии заткнуть себе пасть самостоятельно, омоновец бросился оказывать первую помощь псу. Вот только Мурзик почему-то не захотел попасть в лапы садиста, перекрывавшего доступ кислорода всем живым существам, попадавшимся ему под руку. Удивленно посмотрев на Жомова, пес мотнул головой, словно стряхивая с шерсти воду, и припустил в глубь равнины, подальше от дороги и озверевшего омоновца, соответственно. Несколько секунд Ваня гнался за кобелем, а затем, резко остановившись, швырнул на землю кепку, которой затыкал до сего момента рот, и истошно заорал:

– Да остановись ты, глупая псина! Подохнешь ведь, как собака. Это же иприт!

Глава 3

Сами знаете, что я – пес не из пугливых. Могу и на бандита с ножом броситься, могу один и толпу фанатов ЦСКА разогнать, а могу и с рогатиной на медведя пойти, если, конечно, эту рогатину в руках такой же медведь, например, как Ваня Жомов, держит, но уж как напугал меня в этот раз наш бравый омоновец, вы и представить себе не можете!

Да вы сами посудите. Сижу я спокойно на травке, обиду на Сеню вынашиваю за то, что он мне грека пытался скормить, а тут сначала пылью обсыпали, как штангиста тальком, затем с неба зеленое облако со странным запахом каких-то сгоревших трав на землю оседать стало, а тут еще и огромный омоновец взбесился. Честное слово, думал, у него куда-то крыша поехала. На разборки с солнцевскими, например! Пасть себе кепкой заткнул, Попова в нокаут отправил, Рабиновича моего душить принялся, а затем и за меня решил взяться. Думаю, все! Припомнил мне друг Ванюша, как я его в отделе отвлекал, чтобы Попову водки больше досталось.

Сами знаете, что люди во многом на собак похожи. Вот, например, в стрессовых ситуациях один человек теряется и плачет, а другой, наоборот, кому-нибудь настроение испортить норовит. У нас, у псов, все точно так же. Вот только водку мы не пьем! Если бы я был не породистый кобель немецкой овчарки, а какой-нибудь там щенок дворовой шавки, то, наверное, когда Ваня на меня помчался с бешеными глазами и растопыренными в разные стороны медвежьими лапами (в смысле, лапы были жомовские, только они у него здоровые, как у медведя!), хвост бы поджал и заскулил. А так мне Ваню покусать захотелось. Ну, вы сами понимаете, что кусать убогого – грех великий, вот я и решил сбежать от этого греха подальше.

Бегу, оглядываюсь. Мне бы о чем-нибудь вечном на прощанье, пока меня это взбесившийся танк не затоптал, подумать.

Но вдруг Жомов про иприт заорал, и я от неожиданности так резко затормозил, что едва через голову не перекувыркнулся. Диагноз сразу поставил – военно-патриотический невроз! Даже психиатра не потребовалось. Да вы и сами посудите, откуда в Элладе иприт? Конечно, в Греции, говорят, все есть, но не до такой же степени! Вот я и решил вернуться, чтобы Ваню в чувство привести и напомнить, в каком мы мире находимся. А этот здоровый лось и рад моему маневру. Свалился на меня сверху, к земле придавил, и морду мою норовит себе под брюхо засунуть. А что, я давно не нюхал, как форма омоновская пахнет? Вот и пришлось его слегка укусить. Ваня подскочил вверх, а тут и мой Рабинович на помощь подоспел.

– Ты что, баран безрогий, совсем офонарел? – завопил он, хватая Жомова за грудки. – Мало тебе на людей кидаться, так еще и кобеля решил мне покалечить? Тебя какая муха укусила?

– Так ведь иприт же, – растерянно залопотал Ваня, кивая головой в сторону медленно рассеивающегося зеленого облака.

– Ну да. Иприт. А я – акын казахский, – кивнув головой, согласился мой Сеня и вдруг рявкнул: – Какой иприт, идиот ты славянский? Откуда в Древней Греции иприт? Да единственные отравляющие вещества массового поражения, которые тут могут оказаться, это поповские выхлопные газы!

– Вот только не нужно, Сеня, все на меня валить. От вас от самих воняет порядочно, – огрызнулся на Рабиновича Андрюша, сумевший, наконец, выбраться из кучи местной снеди, а затем посмотрел на Жомова. – Ванечка, родной! За такие ласки я когда-нибудь ночью огрею тебя медным тазом по башке, чтобы ты на своей шкуре испытал, какой кайф люди от твоих подзатыльников получают…

А вот это вряд ли! То есть вряд ли Андрюша когда-нибудь Жомова по башке тазом стукнет из-за мягкости собственного характера. А вот с первой частью фразы я с ним был абсолютно согласен. В данный момент от всех троих друзей пахло совершенно одинаково: дорожной пылью, жжеными травами, потом, вяленым мясом и чесноком. В общем, ароматец еще тот. Как только люди его не чувствуют?

Я фыркнул и отвернулся от моих излишне ароматизированных друзей в сторону. Чтобы дышалось полегче. А затем посмотрел на дорогу, надеясь понять, что там все-таки происходит. Ванин «иприт» постепенно рассеивался, и моим глазам предстали греческие аборигены, растерянно застывшие в самых разнообразных позах. И уж поверьте, у эллинов такая забавная финальная сцена античного «Ревизора» получилась, что я не сразу и заметил одинокую хрупкую фигурку, возникшую прямо посреди дороги. А уж когда увидел ее, то не тявкнуть от удивления, как щенок спаниеля перед драной кошкой, честное слово, не мог. Трое моих спутников тут же обернулись на лай и, мгновенно оборвав споры, застыли, подобно эллинам. Правда, греки просто находились в состоянии недоумения, а мои менты от удивления и вовсе рты пораззявили.

Впрочем, удивляться было от чего. На пыльной дороге, посреди медленно оседающих клубов зеленоватого облака стояла девчонка, лет десяти на вид. Точно такая же, какие у нас в любом парке через скакалки сотнями прыгают. Вот только нарядец у нее был неописуемый. Мало того что волосы девчушки были покрашены во все цвета радуги и стояли дыбом, как у заправской вокалистки панк-группы из Задрыгино, так еще и одет был ребенок так, словно родители ее с детства страдали дальтонизмом, обостренным полной слепотой.

Хитон на девочке был наполовину синего, наполовину красного цвета, подпоясанный широким зеленым ремешком. Сандалия на одной ноге отливала оранжевым, на другой – голубым цветом. Причем нога в голубом башмаке к тому же еще и обтягивалась желтым гольфом, а левая щеголяла в фиолетовом. И это разноцветное маленькое чудо стояло посреди дороги, напряженно ковыряясь пальцем в носу. Уж не знаю, что девочка оттуда выковыривала, но длилось это действо необычайно долго. Так долго, что у меня даже возникло невольное желание помочь ей руку подальше протолкнуть. Но именно в этот момент девочка закончила экзекуцию над собственным носом и, чихнув, неожиданно густым басом произнесла:

– Хелло, пиплы! Опять по Артемиде загоняетесь? И не в лом вам по прериям таскаться? – несколько секунд она молчала, то ли вспоминая оставшуюся часть речи, то ли дожидаясь ответа, а затем закончила все-таки фразу: – В общем, так, Дионис велел передать, что истина в вине. Поэтому бухайте на здоровье. А уж счастье само к вам придет. Усекли? Тогда я пошла.

И девочка, мгновенно окутавшись клубами зеленого дыма, тут же вознеслась в небеса, не оставив и следа своего присутствия. Впрочем, вру! След от ее присутствия все-таки остался, причем довольно существенный. И представлял собой несколько кожаных бурдюков размером с живот Андрюши Попова. Греки, издав дикий вопль, представляющий собой смесь возгласов «аллилуйя» и «гип-гип-ура!» с воплем мамонта, которому наступили на хвост, кинулись к этим бурдюкам. А Ваня Жомов немного растерянно поинтересовался:

– Что это чучело насчет бухалова сказало?

– Это Ирида, богиня радуги, – тут же пояснил взявшийся невесть откуда Гомер. – Весть принесла эта дева с вершины Олимпа. Сам Дионис ее к праведным грекам отправил… – поэт запнулся, поймав на себе исполненный неземной ласки взгляд Рабиновича, и коротко закончил: – В общем, сказала Ирида, что указ богини охоты отменяется. Теперь для того, чтобы быть счастливыми, достаточно просто напиться вина.

– Что-то вас, греков, хрен разберешь! – удивленно фыркнул Жомов. – На фига одно от другого отделять. По-моему, если сначала повоевать, потом поохотиться и после всего этого круто напиться, самый кайф и поймаешь. А вы тут себе какое-то разделение труда устроили. – Ваня посмотрел на Рабиновича: – Ну что, Сеня, пойдем к гулянке присоединимся?!

– Ща-ас! Даже и не заикайся, – зашипел на него мой хозяин, как кот на бультерьера. – Хмель шумит, так ум молчит. Да Ивану все равно: Ваня ум пропил давно! – А затем повернулся к поэту: – Дорогой мой Гомер, или ты сейчас мне расскажешь, что у вас тут за кавардак происходит, или я тебе твои бесстыжие буркалы выколю!

– Ну вот, и вы туда же, – горестно вздохнул поэт, но угрозу принял всерьез и начал тут же давать показания.

Не буду пересказывать вам дословно историю, поведанную Гомером. Во-первых, говорил он не слишком понятно не только для нормального среднестатистического человека, но даже для такого образованного пса, как я. Этот греческий болтун так часто приправлял свою речь поэтическими вкраплениями, что Рабинович замучился на него орать, а я – зевать от скуки. А во-вторых (что следует из всего вышесказанного), дословно запомнить его речь было абсолютно невозможно. Разве что записывать. А поскольку писать моими лапами несколько неудобно, то уж извините, передам суть.

После исчезновения Зевса Арес решил спрятать его трон, но тут в дело вмешались Гера и примкнувший к ней Гефест. Они вдвоем наехали на Диониса, чтобы тот опоил бога войны, но оказалось, что Дионис уже заключил пакт с Посейдоном, и они пригрозили Гере потопом, а Гефесту пообещали подпилить рукоятку у его молота. Тут в дело вмешалась Дика и заявила…

Запутались? Вот и мы с ментами тоже ничего понять не могли. Ну, меня-то оправдать за отсутствие знания греческой мифологии можно. Я читать по титрам на экране телевизора научился и книги никогда в лапы не брал… Хотя вру! Однажды, по малолетству, решил книжку одну почитать. То ли «Пограничный пес Алый» называлась, то ли «Ко мне, Мухтар!», не помню. Да и неважно это сейчас. Важно то, что книжку я с полки достал и попытался ее лапами перелистывать. Пока переплет открывал, еще терпимо было. А вот как до страниц дело дошло, так тут вообще беда началась: лапами сразу несколько листов перекидываю, а попробовал языком листать, тут страницы у меня и вовсе слиплись.

Я тогда молодой, горячий был. Вот с расстройства и покусал слегка эту книжку. А Сеня решил, что его любимый пес вандализмом начал заниматься и шедевры литературы для потомства отказывается беречь. Естественно, моих объяснений хозяин не понял и сурово меня наказал: купил мозговую кость, заставил меня целый час ее сторожить, а потом взял, садист, и соседскому пуделю ее отдал! Представляете, как мне обидно было?! Вот и вам хочу сказать, граждане читатели, если у вас любимый пес слегка покусал какую-нибудь книгу, то знайте, это не от ненависти к литературе, а от любви к чтению. Поэтому или продайте все книги из дома, или хоть изредка на ночь своей собаке детективы, что ли, почитывайте! Но я снова отвлекся. Извините, больше не повторится.

В общем, Гомер начал перечислять, какие беспорядки случились на Олимпе, а мои менты его расспросами засыпали о том, кто такая Гера, да почему она именно с Гефестом объединилась, да какого хрена во все это дело Дика вмешалась. Она-то вообще откуда вылезла? Поэт удивленно на них покосился. Дескать, вы не с луны свалились? Но выяснять этого не стал. Первый раз проявил благоразумие. Глубоко вздохнув, Гомер принялся рассказывать о том, как Крон родил Зевса, Зевс родил Ареса, Арес родил… Короче говоря, выложил ментам всю родословную олимпийских богов вплоть до …надцатого колена. И вышло у него это так увлекательно, что примерно к середине повествования все мои трое друзей задремали, да и я начал позевывать. А первым пришел в себя Жомов.

– Ты охренел, что ли? – замотав головой, поинтересовался он у Гомера. – Бдительность российской милиции усыпить своими баснями вздумал? Не выйдет! А ну-ка, докладывай по существу.

Тут Гомер и офигел. Ну, представьте сами, человек из кожи вон лезет, чтобы подробно всю суть олимпийской проблемы изложить, а его в предумышленной даче ложных показаний обвиняют. От неожиданности поэт решил, что повел свое повествование не с самого начала и принялся объяснять нам о том, откуда и сам Крон появился. Вот тут уже и я его готов был покусать, хотя и считаю греков крайне непригодным для втыкания зубов объектом. Хорошо, что хоть мой Сеня вмешался и, стукнув поэта по затылку, перевел разговор в нужное русло.

Гомер пояснил, хотя и совершенно не понимал, почему мы этого не знаем, что верховным владыкой этого мира, творцом всех его законов и высшим судьей (что-то вроде нашего президента, Думы и Верховного суда, вместе взятых) является Зевс. Он здесь работает абсолютным правителем, ему подчиняются все, и без его ведома даже кошка мяукнуть не смеет. Так вот, эта «надежа и опора» всего того мира, в который мы попали, однажды утром просто взяла и исчезла из своей кровати, прямо из-под бока у своей жены, престарелой ворчуньи Геры.

Супруга поначалу не волновалась (мало ли какие государственные дела у верховного бога могут быть?!), а затем, когда Зевс не появился и через неделю, устроила всем олимпийским богам, и в первую очередь Афродите, настоящую истерику. Дескать, муж шляется где-то по смертным любовницам, вы его покрываете, а потом Гераклы всякие появляются! Подать, говорит, его сюда немедля. Я у этого ловеласа пару-другую приличных седых клоков из бороды повыдергиваю.

Боги поначалу бросились искать своего пропавшего босса, а потом совместно решили на это дело плюнуть. Да и действительно, зачем старого начальника возвращать, когда можно слегка подсуетиться и его место занять? Ну, хотя бы на срок до ближайшего конца света! Лично Гомер считал, что тут приложила руку Геката, богиня тайных заговоров, но я что-то в этом не уверен. В конце концов, не может же быть греческая богиня такой же стервой, как наша с Рабиновичем соседка, которая потеряет аппетит, если за день хотя бы кота с собакой не поссорит.

Короче, античные боги принялись объединяться во всевозможные коалиции, которые распадались и вновь образовывались по три раза на дню. Бардак на Олимпе начался страшный. А поскольку тутошные люди так устроены, что во всем подражают своим богам, то и они принялись друг с другом непрестанно скандалить.

Это безобразие решила прекратить Дика, богиня правды и правопорядка, здешний аналог прокуратуры, как я понимаю. Объединившись с Афиной, они собрали весь состав олимпийских небожителей и объявили, что дальше разводить анархию нельзя. Иначе можно до того докатиться, что даже люди на богов плевать начнут. А это, как вы сами понимаете, совершенно неприемлемо. Уж не знаю, могли ли прожить тут люди без богов, но вот богам без людей – никуда. Поскольку забытые небожители уже не боги, а так – предмет для сочинения анекдотов.

Жители Олимпа подумали и с этим согласились, естественно, поинтересовавшись, как им умудриться и выбрать из своих рядов временно исполняющего обязанности пре… то есть верховного бога. Дика с Афиной переглянулись и сказали, что выбрать должны люди, а не боги. Демократия, дескать, в Элладе, а не монархия какая-нибудь. Так вот, кому простые смертные станут больше поклоняться, тот и станет и.о.в.б.

Вот тут и началось все самое интересное. Каждый бог попытался донести до сознания народа все преимущества своего будущего правления. Посейдон рекламировал рыбную ловлю и парусный спорт, Афродита читала с трибуны «Камасутру» в греческом варианте, Асклепий взялся за пропаганду здорового образа жизни, ну а рекламные кампании некоторых остальных богов вы и сами уже видели.

Уж не знаю, на что Афина с Дикой рассчитывали, но мудрецов и прокуроров в античной Греции оказалось на удивление мало. Поэтому рейтинги богинь-инициаторов демократических выборов стремительно полетели вниз, и даже преимущество использования средств массовой информации в лице вестников богов Гермеса и Ириды, полученное на общем собрании олимпийцев (не путать с членами нашей многострадальной спортивной сборной!), им не помогло. Греки почему-то предпочитали пьянствовать, охотиться и заниматься сексом, вместо того чтобы философствовать, наводить порядок в собственных домах и созерцать шедевры искусства. Вот такие они несознательные… В отличие от нас, жителей России!

В общем, в Элладе полным ходом шла предвыборная борьба, свидетелями которой мы и стали. На данный момент ни один из богов решающего преимущества получить не мог, хотя каждый из них ежедневно и вывешивал на стенах храмов свои собственные рейтинг-листы с фантастическими цифрами напротив собственных имен.

– Может быть, все в конце концов и закончилось бы хорошо, но нацменьшинства стали поднимать головы, – с тяжелым вздохом закончил Гомер свой рассказ и, поймав на себе удивленно-негодующий взгляд моего Сени (тоже мне, нацменьшинство!), замахал руками. – Нет, вы не подумайте, я не расист какой-нибудь, но у нас в Элладе в последнее время прижилось очень много египтян, финикийцев, вавилонян и персов. Они, видите ли, требуют допустить к выборам их собственных богов. Ну а вы подумайте, что это такое будет, если у нас, в Греции, верховным божеством станет, например, какой-нибудь Озирис?

– Зажрались вы тут, – недовольно буркнул Рабинович и поднялся на ноги. – Ладно, болтовни на сегодня уже достаточно. Вы, греки, можете развлекаться как вам угодно, а нас дела ждут. Показывай, Гомер, как к ближайшему городу пройти.

Действительно, засиделись мы что-то на месте. Пока Гомер рассказывал историю Олимпа, а мы слушали, солнце не только успело перевалить зенит, но и темпами породистого скакуна стало приближаться к вершинам гор. Тени удлинились, а вместе с ними удлинились и языки у греческого воинства. Естественно, не из-за солнца, садившегося за горизонт, а от непомерного количества выпитого вина, подкинутого им Иридой. Бравые эллины, довольно молчаливые еще в обед, теперь болтали без умолку и распевали свои аборигенские песни. Жомов с завистью посмотрел на них.

– Нечего пялиться. Пока не сориентируемся на местности, ни капли в рот не возьмем, – поймав его взгляд, отрезал Рабинович. – Понял?

– Садист ты, Сеня, – буркнул Ваня и, сглотнув слюну, отвернулся.

Я, глядя на заходящее солнце, наверное, излишне задумался о бренности бытия и попусту потраченном времени, иначе сразу заметил бы новые изменения в пейзаже. Впрочем, винить мне себя не в чем. Я, как истый сын урбанистической цивилизации, не привык замечать легкую дрожь почвы, особенно после нескольких лет проживания около железнодорожной ветки. Поэтому и не сразу обратил внимание на топот целого стада мамонтов, приближавшихся к нам со стороны леса. А вот Попов их заметил. Тем более что у него на этих «мамонтов» особый нюх.

– Твою мать… И здесь эти твари, да еще целыми стадами, – сплюнув, в сердцах проговорил он.

Мы обернулись на его голос. Я, как и очень многие современные псы, с раннего детства страдаю близорукостью. Очки, понятное дело, нам никто не прописывает, вот и принял поначалу приближающееся к нам стадо за обычный лошадиный табун. Однако я ошибся. Надвигающаяся на нас конская лавина лошадьми оказалась только в нижней части. Верхняя же половина у них была абсолютно человеческой. Она размахивала руками с зажатыми в них флажками и транспарантами и вдобавок еще и громогласно скандировала: «Внесите Крона в список кандидатов! Внесите Крона в список кандидатов!» Я удивленно уставился на живых кентавров, раздумывая, как отреагировать на их появление, а вот Попову, кажется, было абсолютно все ясно.

– Нет, я еще могу стерпеть, если лошади – это лошади. Но когда эти мерзкие твари под людей косить начинают, пусть пеняют на себя, – проскрипел он зубами и истошно заорал: – Пошли на хрен отсюда, мутанты парнокопытные!

Первым делом во все стороны из рук кентавров разлетелись транспаранты. Затем попадала с копыт ближайшая к нам линия демонстрантов, а следом, после секундного колебания, решил прилечь и второй ряд. В общем, поначалу получилось точно так же, как в стихах у какого-то поэта: «Смешались в кучу кони-люди, и залпы тысячи орудий затмил поповский вой!» Впрочем, в кучу смешались только первые два ряда. Остальная часть кентавров на ногах удержалась, но, видимо, сразу сообразив, с кем имеют дело, бросилась наутек. Андрюша хотел рявкнуть еще разок им вдогонку, но затем передумал, видимо, полностью удовлетворившись полученным результатом. Его милосердный поступок позволил подняться на ноги сбитым на землю кентаврам, и они с криками: «Атас, менты санкционированный митинг разгоняют!» тут же умчались вслед за своими собратьями. Попов удовлетворенно вздохнул.

– Вот так-то лучше, – ухмыльнулся он и отскочил в сторону, поскольку Гомер совершенно неожиданно для всех нас бухнулся перед ним на колени.

– Божественный голос. Божественный голос! – завопил он. – Ох, как многое я мог бы с таким голосом сделать. Читал бы свои стихи в акрополе, и ни одна тварь не смогла бы заставить меня заткнуться. Тогда бы я стал величайшим в истории поэтом, – грек охватил руками колени криминалиста. – Прошу тебя, не гони. Обучи навыкам вокала. Что хочешь для тебя сделаю!

– Дорогу в ближайший город покажешь? – поинтересовался Попов и, когда Гомер в ответ закивал головой так, что любой китайский болванчик бы позавидовал, великодушно хлопнул его по плечу. – Тогда вставай. Пойдешь с нами.

– О боже, нам только еще одной иерихонской трубы не хватало, – мой Рабинович возвел очи к небу. – Смотри, Андрюша, берем его с собой только под твою личную ответственность!

Жомов как-то с сомнением посмотрел на вновь организованный кружок ораторского искусства и, фыркнув, пожал плечами. Дескать, развлекайтесь, детки. А моего мнения, естественно, никто не спрашивал. Мог бы я им рассказать, какие последствия может повлечь за собой такой поступок, да не стал. Все равно не прислушаются. Тем более что уже было решено тронуться в путь, и счастливый Гомер возглавил нашу процессию. Я, как обычно, хотел оспорить у него это право, но, увидев, как он вприпрыжку скачет впереди, постоянно оглядываясь на Андрюшу влюбленными глазами, фыркнул и пошел рядом с Рабиновичем. Ну, ей-богу, стыдно на такое убожество смотреть. Словно дворняга приблудная себя ведет. Нет у этого грека ни породы, ни экстерьера!

До ближайшего к месту нашей высадки и первой встречи с аборигенами городка на Пелопоннесе под названием Тиринф путь оказался не слишком близким. Нам пришлось преодолеть невысокое взгорье и подняться почти к отрогам гор, прежде чем показались его стены. На дорогу ушло часа три или четыре, сказать точнее было трудно, поскольку часы у всех трех человекообразных моих спутников шли то в обратную сторону, а то и вовсе работали вместо компаса.

За весь путь до Тиринфа развлечений на мою голову не выпало почти никаких. Может быть, моих спутников и забавляли непрекращающиеся стенания Попова по поводу пешеходных прогулок или ужимки Гомера в стиле шелудивого щенка, но мне, если честно, от этого было только тошно. Тем более что Сеня даже не давал мне мелкую живность погонять, постоянно окриком подзывая к себе. Положение несколько улучшилось, когда наш греческий экскурсовод начал рассказывать о местной геополитической ситуации и об особенностях предстоящего путешествия на Олимп.

Не знаю, может быть, вы уже слышали, что в нашем мире античная Греция была разбита на множество независимых городов-государств. Так вот, в этой вселенной все было точно так же. Неугомонные эллины постоянно искали на свое посадочное место приключений. А не находя их, попросту шли стенка на стенку целыми деревнями. Тиринфцы не переваривали пилосцев. Те, в свою очередь, при случае били морду спартанцам, а последние с огромным удовольствием гоняли дубьем афинян. И так без конца!

Может быть, и нам пришлось бы поразвлечься, пробираясь к Олимпу, но сейчас в Элладе шла предвыборная кампания и грекам попросту было не до войны. Нет, воевать они, конечно, пытались, когда Арес рассыпал милости и щедрые обещания, но тут же вмешивался другой бог, и о войне эллины забывали. Впрочем, что я вам об этом рассказываю! Вы и так уже все видели.

В общем, Гомер обещал нам, что до Олимпа мы можем добраться без особых приключений, чем ужасно опечалил Жомова. А затем и Рабиновича озадачил, рассказав, какие проблемы возникли с самим Олимпом. Как вы помните, к самой горе прогуляться мог кто угодно, но вот попасть на ее вершину, где обитали боги, мог далеко не каждый. С исчезновением Зевса ситуация и вовсе усложнилась. Теперь, если верить словам Гомера, даже путь к горе люди найти не могут. И если кто-то и может попасть в это смутное время на Олимп, то только боги или герои, то бишь метисы богов и обычных людей.

– Так в чем проблема? – тут же хмыкнул Жомов. – Поймаем какого-нибудь бога и заставим его нас до места довести…

– Молчи лучше, ловец удачи. Вон ты у нас уже поймал одного, – отмахнулся от него мой Сеня, явно намекая на встречу с Гермесом. – Сейчас не будем над этим голову ломать. Переночуем, а утром поразмыслим, как решить проблему.

Ваня сердито покосился на моего хозяина, недовольный его напоминанием о собственном поражении, но возразить на слова Сени Жомову было нечего. Омоновец упрек проглотил, но замолчал и до самого Тиринфа не произнес ни слова.

Городишко хоть и выглядел довольно убого, но оказался довольно чистым. Улицы Тиринфа жители выложили тщательно пригнанными друг к другу каменными плитами. Большинство домов были одноэтажными, но попадались двух– и даже трехэтажные чудеса античной архитектуры, причем многие оказались украшены всякими там колоннами и статуэтками. Конечно, это был не наш родной город, но, по сравнению с убожеством скандинавов, в Тиринфе мы столкнулись просто с чудом цивилизации.

Несмотря на сгущавшиеся сумерки, городские ворота в Тиринфе оставались открытыми. Прислонившись к их створкам, клевали носами два полупьяных стражника. Жомов принюхался к аромату, раздававшемуся на два километра в стороны от перепившейся охраны, и, судорожно сглотнув слюну, жалобно посмотрел на Рабиновича. Сеня придал лицу выражение жертвы медузы Горгоны, сделав вид, что не замечает молящих взглядов друга. Ваня безнадежно махнул рукой, и мне, честное слово, стало его жаль. Так бы и выхватил из рук у стражника бурдюк с вином и сунул его потихоньку несчастному омоновцу!

– Вы-ы к-куда это, ик, из го-орода п-поперлись на ночь глядя… й-я?! – встрепенулся один из стражников при нашем приближении.

– В тундру за клюквой! – рявкнул на него Жомов. Охранник поперхнулся.

– Ну-у, тогда в-ворота за собой з-закрывайте, – скомандовал он на свою голову.

Ваня Жомов, которого Сенина борьба с алкоголем уже начала доводить до белого каления, после распоряжения стражника попросту взбесился. Подойдя к этому дворецкому городского масштаба, омоновец бесцеремонно взял его за шиворот и зашвырнул в ближайшую канаву, оказавшуюся крепостным рвом. Затем отпихнул второго ногой, освобождая створки ворот, и с силой захлопнул их за собой.

– Еще распоряжения будут? – рявкнул он, глядя в закрытые створки. Ответа, естественно, не последовало, и Ваня, саданув ногой попавшийся на дороге шлем, продолжил свой путь к ближайшему постоялому двору.

– Совсем озверел мужик без выпивки, – горестно вздохнул сердобольный Андрюша. – Сеня, ты кончай в свое общество трезвости играть. Дождешься, он тебе тут полгорода разнесет и международный скандал вдобавок устроит.

– Потерпит, – буркнул мой Рабинович и ускорил шаг. – Давайте, пошевеливайтесь, а то мы до гостиницы и к утру не доберемся.

Но тут мой хозяин откровенно преувеличивал. От городских ворот до лучшей, по словам Гомера, гостиницы в Тиринфе мы шли не более пяти минут. Ну, максимум шесть! Заведение было двухэтажным, построенным без колонн и прочих архитектурных излишеств. Называлось оно «Приют скитальца», а над вывеской с названием была намалевана кривобокая кровать, на которой почему-то лежала овца.

– Интересно, а почему это у них на кровати скотина какая-то спит? – рассмотрев рисунок, удивленно поинтересовался Попов.

– А потому, что тут, наверное, только такие бараны, как мы, спать могут, – сердито буркнул мой Сеня и добавил: – Тебе-то, Андрюша, не все ли равно, что на вывеске нарисовано? Один хрен брюхо набьешь и хоть в хлеву ночевать сможешь.

– Сам свинья, – огрызнулся Попов и вслед за Гомером вошел в дверь.

Я переступал порог осторожно, памятуя о том, какую почетную встречу в подобных заведениях во время наших предыдущих путешествий мне устраивали блохи. Я уже приготовился к неравной схватке с полчищами этих кровожадных бандитов, но меня ожидало приятное удивление: внутри гостиницы было сухо, чисто и светло. Солома, видимо, на протяжении многих веков служила в трактирах ковровым покрытием, но тут хоть, по крайней мере, она была свежей и чистой. Более того, я даже заметил девушку, которая только тем и занималась, что выносила испачканную солому во двор и устилала пол свежей. Ну, на самом деле цивилизованный мир!

В «Приюте скитальца» было довольно оживленно. Народ сидел, стоял, лежал повсюду и, к величайшему раздражению Жомова, находился в различной степени алкогольного опьянения. Представляя себе, каково сейчас приходится Ивану, я постарался держаться от него подальше, чтобы, не дай бог, не попасть под свалившееся в результате его силового воздействия на пол чье-то тело. Мы уже почти добрались до единственного свободного столика, как вдруг случилось непоправимое. Один из пьяных греков оторвал голову от амфоры с вином и толкнул Жомова в бок.

– Эй, чужестранец, не выпьешь со мной во славу Диониса? – добродушно поинтересовался он.

– Чего? – резко остановился омоновец. – Почему это я за твоего Дениса пить должен? Да кто он вообще такой? А? Я тебя, урод, спрашиваю!

– Ты не понял, – опешил грек.

– Кого ты послал? – сделал вид, что тоже не понял, Жомов и зарядил эллину кулачищем в ухо.

Грек, не долго думая, нырнул под стол и, растянувшись на соломе, прикинулся шлангом. Его сосед по столику то ли решил вступиться за друга, а скорее всего, попросту собрался сбежать подальше, но Ваню это, естественно, не устраивало. Поймав улепетывающего эллина за шею, омоновец ласково провел его личиком по столу и затем запустил в сторону выхода. Расправившись с двумя туземцами, Ванюша отнюдь не собирался успокаиваться и обернулся вокруг своей оси в поисках новой жертвы, но Сеня успел его остановить.

– Достал ты уже меня, Жомов, – прошипел он, поймав его за рукав. – Хрен с тобой. Заказывай выпивку. Но не больше одного литра! – А затем Рабинович обвел взглядом притихших посетителей: – Граждане греки, приносим прощение за небольшое беспокойство. Предъявлять дальнейшие претензии не советую, поскольку после этого каждый из вас может совершить беспосадочный перелет за дверь. Отдыхайте! – И, ухмыляясь, пошел к своему столику.

В этот раз я располагался на полу без опаски. Блохами тут, судя по всему, и не пахло, котами тоже. Ни кобелей, ни волков я не встретил, так что конкуренции за право обладания падающими под стол мозговыми костями можно было не опасаться. В общем, ждал меня вкусный, комфортный и спокойный ужин… Только, наверное, где-то в другом месте ждал!

Не успел Попов заказать всем чего-нибудь вкусненького, как я услышал приближающиеся к нам легкие женские шаги, а затем прямо перед мордой увидел ноги существа соответствующего пола. Тщательно обнюхав их и вновь, в очередной раз, так и не сумев определить, что же в ногах человеческих самок привлекает кобелей соответствующей породы, я отвернулся, изо всех сил надеясь, что к нашему столику подошла официантка за заказом, но и в этот раз ошибся. То, что подошло к нам, было несравненно хуже официантки – это была разгневанная женщина. Самое опасное существо из всех, мне известных.

– Извините, чужестранцы, что прерываю ваш ужин, но вы поступили несправедливо, – звенящим голосом произнесла она.

Я высунул морду из-под стола, чтобы разглядеть остальные части тела говорившей особы. Ничего примечательного! Две гипертрофированные молочные железы, как и у всех человеческих самок, такая же тощая талия, как у недокормленной гончей, присущая многим молодым женщинам, и те же абсолютно безволосые задние конечности. В общем, все, как у остальных особей женского пола, я даже на лицо не стал смотреть! Однако мой Рабинович пялился на нее, разинув рот, как сенбернар на миску с кашей. По-моему, он даже не сразу понял, что именно дамочка говорит. А она тем временем продолжила:

– Я не знаю, может быть, в вашей стране другие обычаи, но в Элладе не принято бить по лицу человека, предлагающего тебе угощение…

– Милашка, мы же извинились, – с широкой улыбкой на губах перебил ее Рабинович.

– Этого недостаточно! – отрезала девица. – Я требую, чтобы вы прилюдно покаялись в совершенном проступке и спросили у пострадавших, что именно они хотят в компенсацию за причиненный вами ущерб.

А вот это она зря! При слове «компенсация» с лица Рабиновича улыбку как ветром сдуло. Девушка мгновенно перестала ему нравиться, и Сеня тут же потребовал от нее объяснений по поводу того, кто она такая и почему суется не в свое дело. Та в ответ разразилась гневной тирадой, суть которой сводилась к тому, что не обязательно быть матерью и женой, для того чтобы вступиться за обиженного человека. Я решил закрыть уши лапами, догадываясь, каким может быть ответ Рабиновича, но тут в дело вмешался Попов.

– Сеня, лучше сделай то, что она просит, – тоскливым голосом попросил он. – Похоже, она из тех баб, которые всю плешь проедят, пока их желание не исполнишь. Уж я-то знаю, у меня мама такая же.

– То-то я и вижу, что у тебя лысина на башке раньше времени появилась, – огрызнулся Рабинович, но из-за стола встал и поднял с пола поверженного Жомовым грека.

– Ты что-нибудь хочешь в компенсацию за то, что тебя ударили по лицу? – прошипел он прямо в лицо перепуганного эллина. Тот отрицательно покачал головой, и удовлетворенный Сеня швырнул его обратно на пол, а затем повернулся к девице. – Вот видишь, гражданин совершенно счастлив! Ты довольна?

– Нет, – отрезала та, но, резко развернувшись, все же пошла к лестнице на второй этаж. – Видимо, за справедливостью нужно идти только к Зевсу!

– Скатертью дорога, – буркнул ей вслед Рабинович и, вернувшись к столу, посмотрел на Гомера. – Кто это вообще такая?

– Не знаю, – пожал плечами тот. – Но точно не местная. В Тиринфе женщины не такие беспокойные.

– Ну хоть это радует, – фыркнул мой Рабинович и тут же застонал: – О боже!

Я выглянул из-под стола, чтобы рассмотреть, что моего хозяина так расстроило, и увидел Ваню Жомова, тащившего по направлению к нам огромную амфору с вином, емкостью никак не меньше ведра. Это минимум! Со счастливой улыбкой на лице Ваня осторожно прислонил глиняный сосуд к столу и, сев на свое место, скромно потупил глазки.

– Сеня, только не ругайся, – проговорил он. – Оказывается, в этой дыре совершенно не знают, что такое литр. Я попросил у хозяина показать те емкости, которые есть на складе, чтобы на примере объяснить то, что мне нужно, и, представляешь, у него там не оказалось мельче посуды. Честное слово, я выбрал самый маленький графинчик!

Рабинович посмотрел на омоновца как на безнадежного идиота, а потом со вздохом махнул рукой. Дескать, хрен с тобой, разливай. И я с вами за компанию выпью, чтобы нервы успокоить. А то, можно подумать, до появления девицы он пить не собирался! Мне осталось только вздохнуть и надеяться на то, что в этот раз мой хозяин напьется до такого состояния, что не найдет в себе сил донимать меня всю ночь душеспасительными разговорами…

Глава 4

Ох уж это похмелье! И голова болит с утра, и во рту, как в пустыне в засушливый год, да и в желудке будто дракон с острова Комодо поселился: урчит, гад, неусвоенный алкоголь требует обратно выпустить. Вдвоем им, видите ли, неуютно, а человеку хоть помирай. Организм в целом к тому же буянит, воды требует. Хоть к пожарному шлангу присасывайся и канистру целиком в себя закачивай. В общем, тихий ужас. И ведь каждый догадывается, к каким последствиям может привести бесшабашная гулянка, а все равно каждый раз надеется на лучшее…

Рабинович тихо застонал и открыл глаза, надеясь этим нехитрым физическим упражнением отогнать позднее раскаяние, а заодно и испугать похмельный синдром. Синдром не испугался. Напротив, он начал злорадно свирепствовать и вызвал головокружение в помощь остальным симптомам. Будто их наличия Рабиновичу было недостаточно. Сеня снова застонал, но глаза все-таки открыл и жалобно посмотрел на пса, лежавшего возле кровати.

– Мурзик, ты бы воду с утра приучился к кровати приносить, что ли, – горестно вздохнул Рабинович. Пес моргнул и равнодушно отвернулся.

– Уж лучше бы у меня вместо тебя жена была, – упрекнул Мурзика Сеня, и в этот момент к нему в комнату постучали.

– Дверь хотя бы открой, псина бессердечная, раз воду не хочешь нести, – взмолился Рабинович, но верный пес и в этот раз остался глух к стенаниям хозяина. Пришлось кинологу напрячься и простонать из последних сил: – Входите, открыто.

Эта фраза получилась такой печальной, что Рабиновичу стало самого себя жалко и захотелось погладить себя по голове. Погруженный в свои страдания, Сеня даже не сразу сообразил, что в комнату к нему вошла молоденькая симпатичная девушка, принесшая в руках две изящные амфоры. С трудом перекатывая в голове тяжелые мысли, Рабинович попытался решить, что лучше: потерять реноме ловеласа или остаться в живых. В итоге, как ни странно, выбрал последнее, поэтому и остался лежать, страдальчески глядя в потолок.

– Мы в шутку называем это «подарком Диониса», – улыбнулась девушка, безошибочно угадав состояние кинолога. – Но, судя по тому, сколько вы вчера выпили с друзьями, веселый бог на самом деле наградил вас необычным даром. Иначе бы вы все уже были во владениях Аида.

– Передай Дионису, пусть он своим подарком подавится, – простонал Рабинович и покосился на кувшины. – Что это такое?

– В одном сосуде вино, а другой – с ключевой водою, – снова улыбнулась девушка. – Ты сам вчера, чужестранец, просил принести их тебе.

– Гляди-ка, какой я предусмотрительный, – искренне поразился Сеня и посмотрел на девушку. – Спасибо, красавица. Можешь идти. Чаевые дам, когда поправлюсь.

Девушка в третий раз улыбнулась и, чуть кивнув головой, грациозно вышла из комнаты. Рабинович, впрочем, ее грациозности не заметил. Он напряженно вглядывался в амфоры, пытаясь решить, достаточно эффективным лекарством от похмелья окажется вода или придется прибегнуть к более сильнодействующему средству. В итоге народная мудрость – «от чего заболел, тем и лечись» – пересилила здравый смысл, и Сеня потянулся к амфоре с вином. Пес предостерегающе тявкнул.

– Мурзик, не возникай. Я выпью только лишь два глотка, – отмахнулся от него Рабинович и, приложившись к амфоре, осушил ее наполовину.

Облегченно вздохнув, Сеня прислонился к стене, чувствуя, как организм прекращает забастовку и начинает усиленно работать, обреченно принимаясь за расщепление алкоголя. Несколько секунд Рабинович прислушивался к себе, готовясь в случае малейшего проявления лени со стороны желудка, печени, почек и прочих органов подстегнуть их новой дозой греческого виноградного вина, но все системы работали нормально, и Сеня расслабился, просто наслаждаясь исчезновением похмелья. И к тому моменту, когда сверкающий довольной улыбкой Жомов заглянул к нему в комнату, Рабинович мог даже стоять на ногах.

– Ну, мы вчера дали жару, – довольно потер руки Ваня. – Кстати, ты это здорово, Сеня, придумал, чтобы нам в комнаты опохмелиться принесли!

– Убить вас обоих мало, – беззлобно выругался кинолог. – И тебя, и эту свиноматку Попова. Кстати, где он?

– Как где? – удивился Жомов. – Опохмелился, а теперь на кухне себе брюхо мясом набивает. Я тоже там уже побывал. Мне этого мизерного графинчика с вином не хватило. Пришлось добавки попросить…

– Охренел, что ли?! – тут же взвился Рабинович. – У нас дел невпроворот, а этот бездонный бурдюк себя винищем залить решил. Честное слово, Ваня, устрою тебе до конца путешествия трезвый образ жизни.

– Да ладно рычать-то, – обиделся омоновец. – Я же не ведро сегодня выпил.

– Попробовал бы только, – пригрозил Сеня и подтолкнул Жомова к двери. – Пошли завтракать, а затем подумаем, как нам до Олимпа добраться, – и посмотрел на неподвижного пса: – Мурзик, тебе особое приглашение требуется?

Внизу, в обеденном зале, Попов с Гомером уплетали подогретые остатки вчерашнего ужина. Причем поэт в скорости поглощения пищи ни в чем не уступал своему новому наставнику, видимо, решив, что обучение азам вокала следует начать с полного подражания образу жизни учителя. Ох, как бы ему такими темпами заворот кишок не заработать! Сеня опустился с ними рядом и, посмотрев по сторонам, только сейчас заметил, что, несмотря на довольно поздний час, ни в трактире, ни на улицах Тиринфа не видно ни одной живой души. Не считая, конечно, хозяина «Приюта скитальцев».

– А что случилось? Где народ? – удивленно поинтересовался Рабинович.

– Так это Морфей вчера вечером всех обдурил, – белозубо улыбнулся владелец трактира, грек по имени Анхиос. – Прислал психомпа с обещаниями доставить всем наслаждение во сне. Эллины купились и теперь дрыхнут без задних ног, а вестник богов с утра никого найти не может.

– А вы почему тогда не спите? – заинтересованно спросил Сеня.

– Мы под покровительством Гермеса, бога торговли, находимся, – серьезно ответил трактирщик. – Нам с другими богами якшаться не положено, да, собственно, и не имеет значения, кто именно Зевса заменит. Торговлю ему все равно не отменить. Так что и Гермес, и мы любому верховному божеству понадобимся… Вы заказывать что-нибудь будете?

Рабинович, посмотрев на заваленный мясом, фруктами и лепешками стол, решил, что такое количество пищи даже трем Поповым не под силу съесть, а поэтому от заказа воздержался. Жомов было попытался потребовать вина к столу, но под испепеляющим взглядом кинолога осекся, и Анхиос, не дождавшись заказа, пожав плечами, ушел на кухню. Путешественники остались в зале одни.

– Ну так что мы дальше делать будем? – поинтересовался Сеня, лениво закидывая в рот сочные виноградины. – Какие-нибудь умные предложения есть?

– Выпить бы надо, чтобы башка варила, – тут же отреагировал Жомов.

– Я сказал «умные», – отрезал Рабинович, и омоновец, пожав плечами, принялся с горя жевать баранью ногу, кидая здоровенные куски под стол Мурзику. Попов и вовсе тактично промолчал, уставившись в потолок. Видимо, считал, что так солиднее выглядит. Сеню это не убедило.

– Понятно. Из умных здесь остались только я и Мурзик, – вздохнул Рабинович и посмотрел под стол. – Псина, что посоветуешь?

Мурзик что-то невнятно рыкнул в ответ, дескать, сам разбирайся, и Сеня остался в одиночестве. Театрально вздохнув, Рабинович принялся истязать расспросами Гомера. Тот строить из себя дурака не посмел, напротив, считая, что должен убедить новых товарищей в своей незаменимости, заново начал пересказывать вчерашние байки о городах-государствах, богах, героях, пропавшем Зевсе и исчезнувшем пути на Олимп. Пару минут Сеня терпеливо это сносил, а затем ехидно поинтересовался:

– Ну а конкретно что ты можешь предложить?

Грек тут же замер, удивленно посмотрев на кинолога. И снова никто не мог понять, то ли смысл вопроса ускользнул от поэта, то ли он просто просчитывает в уме варианты ответов, стараясь подобрать единственно верный. Все трое ментов терпеливо ждали, а когда Жомов уже начал выходить из себя и приготовился подзатыльником помочь шестеренкам Гомера вертеться быстрее, поэт улыбнулся во весь рот.

– Есть на вопрос твой один лишь ответ, Рабинович, – нараспев проговорил он. – Нужно к богам олимпийским воззвать и, набравшись терпения… ждать, что ответят они и какие потребуют жертвы…

– Опя-а-ать?! – Сенин вопль, оборвавший декламацию нового шедевра Гомера, получился таким истошным, что перепуганный трактирщик выскочил из кухни посмотреть на происходящее. А увидев перекошенную физиономию Рабиновича, тут же испуганно заскочил обратно. Поэт заткнулся и, втянув голову в плечи, испуганно пролопотал:

– То есть я хотел сказать, что нужно в каком-нибудь храме попросить одного из богов помочь нам добраться к Олимпу. Может быть, кто-нибудь из олимпийцев во время предвыборной кампании снизойдет до наших просьб и укажет дорогу.

– Это я понял, мог бы и не повторять, – буркнул Рабинович. – Только нам ждать некогда. Еще какие-нибудь мысли есть?

– Можно какого-нибудь героя поискать, – торопливо предложил Гомер.

– И где они водятся? – ехидно поинтересовался кинолог. – По лесам, как лоси, бегают?

– Почему? – искренне удивился поэт. – Героев можно найти рядом с логовами каких-нибудь чудищ или в местах ведения крупномасштабных боевых действий.

Сеню, однако, и этот ответ не удовлетворил. Он попытался выяснить, в каких именно местах Греции обитают чудовища, или идет война, но и тут Гомер ничего вразумительного не смог ответить. С его слов получалось, что на время предвыборной кампании богов ни о каких серьезных сражениях, вроде взятия Трои, и речи быть не может, а монстры в Элладе долго не живут. Стоит одному из них появиться на свет, как тут же примчится какой-нибудь герой и отрубит несчастному уродцу башку.

Вот и получалось, что единственным выходом для путешественников было сидеть и ждать. Либо окончания выборов у олимпийцев, либо известия о появлении какого-нибудь нового монстра. А уж тогда нестись в указанный квадрат бешеным темпом, надеясь перехватить героя раньше, чем тот разделается с монстром и умотает куда-нибудь на каникулы. Ни тот ни другой вариант действий ментов не устраивал, а свое предложение о том, чтобы дать объявление «ищу героя» в местную газету Жомов и сам не закончил высказывать, поскольку еще до конца фразы сумел понять, что сморозил очевидную глупость.

Под меланхоличное пережевывание Поповым несметных запасов пищи, Сеня продолжил экзекуцию над Гомером. Пару раз у него даже мелькнула мысль о том, не применить ли на самом деле дыбу, для того чтобы у грека быстрее голова заработала, но затем Сеня все-таки решил, что подобные гестаповские методы неприемлемы для российского милиционера. Непривычно! Да и где в Древней Греции дыбу найдешь?

– Ну, все! – развел руками Гомер после получасового терзания вопросами. – Раз ничего из сказанного вас не устраивает, осталось только обратиться за советом к оракулу.

– Еще какую-нибудь дурость скажи, – устало посоветовал Рабинович. – Знаем мы этих ваших оракулов. Сидит внутри статуи какой-нибудь зажравшийся жрец и людям головы дурит, утверждая, что они с богами разговаривают.

– А вот тут ты, Сеня, не прав, – впервые встрял в разговор Андрюша. – Скажи, еще не так давно ты в параллельные миры верил? Или в то, что эльфы на самом деле существуют? А мог себе представить, что мифы о скандинавских и греческих богах не выдумкой окажутся?.. Вот то-то и оно! Мы в другом мире, Сеня. Здесь все не так. Так почему бы и оракулам не быть на самом деле посредниками между богами и людьми?

И впервые мудрый Рабинович не нашел, что возразить на утверждение Попова. Ему оставалось только развести руками, соглашаясь с умозаключениями криминалиста, и торжествующий Андрюша тут же был вознагражден дружеским шлепком Жомова, от которого вся проглоченная пища едва не выскочила обратно на стол.

На том и порешили. Нужно было найти какого-нибудь оракула, и Гомер посоветовал обратиться к дельфийскому предсказателю, дескать, и надежнее, и по пути к Олимпу находится. Возражений на это предложение не последовало, и менты принялись собираться в дорогу. Собственно говоря, сборов никаких и не было. Просто перед дорогой Попов набил несколько котомок всевозможной снедью. Сеня, как обычно, взял на себя обязанность по расчету с хозяином гостиницы, а Ваня, пока Рабинович не видел, упер со склада Анхиоса пару объемистых бурдюков с вином. После этого приготовления были закончены, и трое друзей в сопровождении верного пса и довольного Гомера отправились в неблизкий путь.

От Тиринфа до Дельф пройти предстояло действительно довольно большое расстояние. Поначалу, как объяснил Гомер, следовало обогнуть тот горный хребет, у подножия которого располагались сейчас путешественники. Затем предстояло пройти через Фермопилы, и лишь после этого открывалась прямая дорога на Дельфы. Пешком преодолеть такое расстояние было бы накладно, да никто этого делать и не собирался. Даже Попов, узнав, сколько нужно будет идти, безропотно согласился взять лошадей, в душе еще раз обозвав Лориэля самыми нехорошими словами из своего милицейского лексикона, в котором термин «преступник» находился где-то в середине списка уменьшительно-ласкательных выражений.

Гомер заявил, что лучшие в округе лошади находятся в конюшнях местного крупного конезаводчика, у реки, на окраине Тиринфа. Вот туда предстояло идти пешком, поскольку летать без помощи огромных орлов менты еще не научились, а местный таксопарк оказался закрыт ввиду повальной спячки всего персонала. Андрюша, как ни старался, больше двух третей набранных котомок распихать друзьям не смог и всю дорогу плелся в хвосте процессии, беспрестанно стеная и жалуясь на черствость своих спутников.

В итоге, уставший слушать его стоны, Сеня пригрозил взвалить на криминалиста весь груз целиком, что вынудило Андрюшу заткнуться и молчать до тех самых пор, пока из окна конюшен, мимо которых проходили путешественники, не выпорхнул огромный комок лошадиного навоза и не спикировал Попову прямо на темечко. Андрюша на секунду оторопел, а Жомов с Рабиновичем, увидев обтекающего криминалиста, дико захохотали.

– Нет, вы что? Офигели совсем? – взвился Попов. – В вашего друга дерьмом швыряются, а вы ржете, как два придурошных мустанга!

– Ничего, тебе полезно, – сквозь смех смог выдавить из себя кинолог. – Глядишь, от удобрения волосики на темечке расти лучше станут.

– Да пошли вы оба!.. – окончательно взбесился Андрей и, заорав в окно конюшни: «Убью гада!» – бросился в обход строения в поисках двери.

Давясь смехом, остальные путешественники, включая Мурзика и Гомера, бросились следом за ним, чтобы посмотреть на редкое зрелище буйствующего Попова. А обычно медлительный Андрюша вдруг перекрыл все собственные рекорды по бегу, и догнать его друзья смогли только уже внутри огромной конюшни. Видимо, последний вопль Попова, направленный в окошко, попал в цель, поскольку какой-то худой, долговязый парень, мотая головой, как после хорошего удара, пытался выбраться из кучи навоза. Андрюша, злобно оскалившись, бросился добивать его, но не успел. Взбесившегося Попова остановил вопль Гомера.

– Остановитесь, чужестранцы, – истошно заорал поэт, бежавший позади всех. – Вы искали героя, так вот он, перед вами! Это же Геракл. Вы что, не узнаете?

Менты удивленно остановились, и даже Мурзик затормозил всеми четырьмя лапами, оставив глубокие борозды в навозе, толстым слоем устилавшем пол. Пес брезгливо фыркнул и бросился прочь из загаженного помещения, а его спутники остались, рассматривая долговязого парнишку. Овеянный легендами мифический герой наконец сумел выбраться из кучи навоза. Геракл почти не уступал ростом Жомову, но был таким худым, что даже вблизи больше всего напоминал друзьям лыжную палку. Он уже довольно твердо стоял на ногах, но взгляд парнишки еще не обрел осмысленного выражения. Видимо, во время вопля Попова он слишком близко подошел к окну и получил порцию децибелов прямо в незащищенное ухо. А такой звуковой удар и слона контузить может!

– Это и есть Геракл? – удивленно поинтересовался Жомов, подходя поближе к греческому акселерату и брезгливо ощупывая его мускулы. – Пургу ты гонишь, Гомер! Что-то он дохловат для супергероя. Да к тому же если он – Геракл, то что ему в пустых и загаженных конюшнях делать?

– Навоз чистить, – неожиданно плаксивым голосом проговорил парень, наконец придя в себя. – А вот вам что тут понадобилось? По какому такому праву на героев орете?

– А ты, урод, чего навозом кидаешься? – Попов наконец-то вспомнил, зачем бежал в конюшню. – По ушам давно не получал?

– Цыц все! – рявкнул Рабинович, прекращая скандал, готовый разгореться с новой силой.

Спорщики замолчали, и Сеня вышел вперед, слегка отодвинув криминалиста в сторону. На несколько секунд он замер, удивленно рассматривая Геракла. Парень, конечно, не тянул на того героя, которого менты привыкли видеть в учебниках по древней истории и во всевозможных американских фильмах, но ведь он был совсем молод. Глядишь, еще успеет мышечную массу набрать. Да и не нужна была путешественникам его сила. Главное, чтобы Геракл дорогу на Олимп показал.

– Так зачем ты навоз чистить подрядился? – как можно мягче поинтересовался Рабинович. – Заняться больше нечем? Может быть, на Олимп с нами прогуляешься?

– Можно и на Олимп, но сначала я должен совершить двенадцать подвигов, которые потребовал от меня здешний царь Эврисфей. Это один из них, – Геракл шмыгнул носом и кивнул головой в сторону навозной кучи. – Велено мне вычистить Авгиевы конюшни. И пока я это задание не выполню, никуда не пойду…

– А зачем тебе вообще понадобились эти подвиги? – удивленно поинтересовался Сеня.

– Не скажу зачем, – плаксиво проговорил сын Зевса. – Смертным знать не положено. В сказках прочитаете.

– Я те дам прочитаете, – рявкнул начавший терять терпение Ваня и сунул под нос Гераклу свой огромный кулак. – Сейчас врежу разочек по едовищу, вмиг научишься со старшими разговаривать…

– Тихо, Ваня, – остановил его Рабинович. – Врезать ты ему всегда успеешь, дай я сначала с парнем по душам поговорю.

Геракл оказался человеком не слишком разговорчивым. На все вопросы Рабиновича о том, зачем он золотарем подвизался и не хочет от такой грязной работы отмазаться, сын Зевса отвечал односложно, словно в армии: «Положено – не положено!» После недолгой и незадушевной беседы Сене стало абсолютно ясно, что ни за какие коврижки Геракл не сдвинется с места до тех пор, пока не вычистит эти проклятые конюшни. И на Олимп их не поведет, пока царь Эврисфей не даст ему краткосрочный отпуск. Вот такие печальные дела. Нашли героя, а он путешественников на Олимп вести не хочет!

– Слушай, Сеня, что с ним валандаться, – Жомов махнул рукой. – Спеленаем, как младенца, доставим до места, а там пусть попробует отказаться проводником быть. Я ему вмиг покажу, где у мамки титька!

– Нет, Ваня, тут по-человечески нужно, а то он нас заведет куда-нибудь, как Сусанин поляков, – покачал головой кинолог. – Может быть, поможем ему эти конюшни вычистить?

– Да ты офигел совсем? – возмущенно, как бык после укола, взревел Попов. – Тут навоза хватит, чтобы целиком поля двух колхозов удобрить. Без бульдозера мы эти лошадиные останки до седых волос отсюда вытаскивать будем, да и к тому времени вряд ли управимся!

– Так на то у нас и голова есть, чтобы придумать, как процесс механизировать! – перебил криминалиста Рабинович.

– Не положено, – встрял в их дискуссию упрямый Геракл. – Я один должен конюшни вычистить. Таково условие договора.

– Вот видишь, – развел руками Попов.

– Да заткнитесь вы оба! – теперь и Сеня потерял терпение. – Ты, Геракл, швыряй свой навоз молча, а мы пока пойдем на свежий воздух и постараемся придумать какой-нибудь выход. Всем все ясно?

Жомов молча пожал плечами, дескать, как скажешь, начальник. Попов недовольно пробурчал себе под нос все, что думает об упрямстве сынов израилевых вообще и Сени Рабиновича в частности, Геракл меланхолично принялся швырять навоз в окно, а мнения Гомера и вовсе никто не спрашивал. Сеня же обвел строгим взглядом своих спутников и, только выйдя на воздух, вдохнул полной грудью. Удалившись от Авгиевых конюшен метров на сто, Рабинович сел на прибрежный валун и задумался. Гомер несколько секунд смотрел на него сквозь пальцы, сложенные рамочкой, а затем горестно вздохнул.

– Эх, жалко я не Роден и скульптуры лепить не умею, а то такая бы хорошая статуя мыслителя получилась, – пробормотал он себе под нос. – Но ничего, при встрече я расскажу этому ваятелю, какие именно типажи следует выбирать для своих творений.

– Что ты там бурчишь? – недовольно посмотрел на него Сеня. – Если есть какие-нибудь предложения, говори вслух. Никто тебя не укусит. Пока не скажешь, по крайней мере.

После этих слов Гомер вздрогнул и испуганно посмотрел по сторонам, выискивая взглядом Мурзика. Пса нигде поблизости не было видно, и поэт, облегченно вздохнув, покачал головой и спрятался за спину Попова. А Мурзик тут же напомнил о своем существовании громким лаем. Забравшись на вершину прибрежной одинокой скалы, пес накрыл всех присутствующих собачьим матом, давая понять, какого он мнения об их умственных способностях. Сеня прикрикнул на пса, а Жомов как-то странно посмотрел в его сторону и задумался. Андрюша, у которого лай Мурзика, по-видимому, немного активизировал умственную деятельность, почесал затылок.

– Насколько мне помнится, – проговорил он. – Геракл запрудил реку…

– Вот этот доходяга? Без бульдозера? – Рабинович презрительно фыркнул и махнул рукой. – Да он и струю лошадиную запрудить не сможет.

– А что, это мысль, – хлопнул себя по бедру Жомов.

– Струю лошадиную запрудить? – язвительно поинтересовался Сеня. – Нобелевскую премию тебе, Ванечка, за такие мысли присудят.

– Дурак ты, Рабинович, – обиделся на него омоновец и рассказал о своем плане. Сеня как-то растерянно и удивленно посмотрел на него и, чтобы уж окончательно не ударить в грязь лицом, принялся вносить в план коррективы. В общем, молниеносно прибрал руководство проектом в свои загребущие руки.

План Жомова был прост, как и все гениальное. Выказавший недюжинную смекалку омоновец предложил свалить в реку ту самую скалу, с которой их облаял Мурзик, используя для осуществления этого действия необычные свойства милицейских дубинок, обретенные ими в параллельных мирах. Естественно, колотить «демократизаторами» по камням никто не собирался. Ваня предложил, вбивая в подножие скалы резиновыми дубинками металлические клинья, проделать в камне трещину, а затем просто свалить скалу вниз, перегородив ею реку.

Первым делом решили отправить в Тиринф Гомера за клиньями, однако тут же возникла проблема. Едва Рабинович отдал поэту распоряжение, как выяснилось, что далекий от строительных работ грек совершенно не понимает, что именно от него требуется. После пятиминутных утомительных разъяснений, сопровождаемых созданием эскизов нового камнедробильного аппарата на песке, Сеня махнул рукой и потребовал от Гомера вместо клиньев притащить к скале бронзовые мечи. Грек радостно кивнул головой и, пришпоривая себя ивовым прутом, помчался к городским казармам. Проводив его взглядом, Рабинович позвал соратников за собой, чтобы наметить вдоль подножия скалы точки для импровизированных клиньев.

– Конечно, следовало бы Андрюшу порох заставить изготовить… – развел руками Рабинович.

– Ага! А тротильчику тебе под хвост не накласть? – язвительно перебил его криминалист, но Сеня, не обратив на его слова никакого внимания, закончил фразу:

– …Но красна птица перьем, человек ученьем, а попу с его умом быть в супу окороком.

– Сам дурак, – обиженно буркнул Андрей и, не найдя, что еще сказать, отвернулся к скале, сделав вид, что тщательно изучает место для будущего расположения клиньев.

Несмотря на многочисленные споры и нещадные препирательства, к тому моменту, когда Гомер вернулся назад с охапкой бронзовых мечей в руках, план прохождения трещины троим друзьям наметить все-таки удалось. Больше всех кипятился Жомов, доказывая, что его спутники ничего не смыслят в подрывном деле, но каждый из ментов утверждал то же самое. Даже Мурзик подключился к работе, безапелляционно поставив на скале свою собачью метку. Попов тут же обозвал пса свиньей, но Сеня вступился за своего подопечного, заявив, что даже Мурзик лучше криминалиста разбирается в точках максимального напряжения породы, и настоял на том, чтобы один из клиньев вбили именно на месте собачьей метки. Жомов покрутил пальцем у виска, однако спорить с чокнутым кинологом не стал. Себе дороже выйдет!

А затем сдался и Попов, предоставив Рабиновичу право самому определить места расположения клиньев. Андрюша в итоге даже предложил Сене самому эти треклятые клинья вбивать, на что Рабинович ответил, что для этого у них имеется омоновец. Дескать, Жомову не привыкать дубинкой размахивать, значит, ему и карты в руки! Возражений со стороны Ивана не последовало, и Рабинович, приказав Гомеру свалить мечи возле скалы, предусмотрительно отошел в сторону и отвел с собой пса, дабы случайно не оказаться погребенным под обвалом.

Жомов поплевал на ладони и, скомандовав: «Поберегись», отцепил от пояса дубинку. Первые удары по бронзовым мечам он наносил очень тихо и аккуратно, лишь закрепляя их в намеченных точках, а затем разошелся не на шутку. После его могучих ударов импровизированные клинья входили в скалу, словно нож в масло, своим узором образуя довольно внушительного вида ломаную линию. Гомер, поначалу скептически наблюдавший за действиями чужестранцев, после каждого удара Жомова менялся в лице и вскоре попросту окаменел с открытым от удивления ртом.

– Видимо, силой титанов чудные менты обладают, коли под силу свернуть им ударами гору, – наконец смог выдавить из себя поэт. – Зевс Олимпиец, тебе не играть лучше в прятки с ментами, ибо, устав от исканий, сломают тебе, на фиг, челюсть!

– Заткнешься, может быть? – вкрадчиво поинтересовался у него Рабинович.

– Ага, – тут же согласился Гомер и судорожно сглотнул слюну. – Как скажешь, начальник!

А Жомов тем временем продолжал методичными ударами вгонять бронзовые мечи в скалу, расширяя и расширяя трещину у ее основания. Парочка импровизированных клиньев согнулись пополам после его ударов, но остальные свое дело сделали, и вскоре скала держалась на краю обрыва лишь на честном слове. Самодовольно ухмыльнувшись, Ваня прицепил дубинку обратно на пояс и демонстративно, двумя пальцами, столкнул огромный осколок в реку.

Скала с грохотом упала вниз, полностью перегородив неглубокий, но очень быстрый поток. Река сразу озверела от такого посягательства пришельцев на собственный суверенитет и попыталась вытолкнуть скалу обратно, да силенок не хватило. Все-таки это была всего лишь заурядная греческая речка, а не доблестный российский омоновец. Поэтому ей не оставалось ничего другого, как попытаться удрать через новое русло, пока старое окончательно не завалили камнями бесцеремонные россияне. И под громкое улюлюканье путешественников вода с бешеной скоростью устремилась прямо по направлению к Авгиевым конюшням.

– Мать моя женщина! – неожиданно завопил Рабинович, схватившись за голову. – Мы ведь Геракла не предупредили. Смоет на хрен идиота!

Трое ментов тут же бросились в сторону конюшен, выкрикивая на бегу имя настырного полубога. Впрочем, это было абсолютно бесполезно. Во-первых, потому что за диким ревом воды, отыскивающей себе новое русло, их вопли были практически не слышны. А во-вторых, река намного раньше их добралась до конюшен и, даже если бы Геракл мог их услышать, выбраться из бурного потока он никак не успевал.

Первым до дверей загаженного жилища лошадей добрался Ваня Жомов и, не раздумывая, бросился в ледяную воду. Мощным напором его едва не смыло, и омоновцу пришлось уцепиться за косяк. Попов с Рабиновичем в реку прыгнуть не рискнули, да и незачем было. И так даже с берега было прекрасно видно, что в конюшнях нет не только Геракла, но и задней стены.

– Все, утопили парня, – обреченно выдохнул Андрей и опустился на пятую точку прямо в лужу. – Что мы теперь его папаше скажем?

– Что застыли, тормоза? – заорал на них Жомов, выбираясь из воды. – Бегом марш вниз по течению. Может быть, придурка этого где-нибудь на берегу еще выловим.

Сеня первым сорвался с места и помчался вперед, вдоль бурлящего потока воды. Метрах в двухстах ниже конюшни река вновь возвращалась в старое русло. Рабинович напряженно вглядывался в бурлящие волны, стараясь рассмотреть среди их пенных гребней кучерявую голову Геракла. Поначалу нигде не было даже следа тонущего героя, но за небольшим поворотом русла, где река образовывала довольно широкую и относительно спокойную заводь, кинолог увидел Геракла. Причем не одного! Беспомощного полубога вытаскивал из воды служебный пес Мурзик, схватившись зубами за хитон героя.

– Молодец, Мурзик. Держи его! – радостно завопил Рабинович и, бросив кепку на прибрежный песок, бросился в воду на помощь смелому псу. Через пару минут Геракл был уже на берегу и подвергался нещадным издевательствам в виде искусственного дыхания со стороны Попова. Исторгнув из легких воду, Геракл сел на песке и, удивленно посмотрев по сторонам, поинтересовался:

– Ну и кто кран на полную отвинтил? Теперь что? Мне еще и засорившуюся канализацию чистить?

– Ничего, почистишь. Главное, что живой, – ухмыльнулся в ответ Иван и так ласково хлопнул сына Зевса по спине, что тот зарылся носом в песок, оставив за собой довольно внушительную борозду.

– Тише ты, монстр, – рявкнул на него Сеня. – Я парня из воды не для того вытаскивал, чтобы ты его тут же, на берегу, как муху прихлопнул.

Минут через пять, когда менты вылили воду из ботинок, отжали кители, а Жомов даже умудрился успеть почистить пистолет, вся процессия, возглавляемая гордым Мурзиком, которого растрогавшийся Рабинович обещал наградить медалью за спасение утопающих (из картона, что ли, вырежет?!), отправилась назад, к конюшням. Геракл с тяжелым вздохом осмотрел свое рабочее место, не только лишившееся стены, но теперь еще и гордо украшавшее собой середину реки, меланхолично поинтересовался:

– Ну и как тут теперь лошадей держать?

– Слушай, чувак, а ты не оборзел? – возмутился Жомов. – Базар был только о том, чтобы конюшню почистить, а вот насчет лошадей разговору не было. Мы за тебя работу сделали, так что теперь докладывай своему начальству и пойдешь с нами на Олимп.

– Действительно, – согласился с ним Рабинович. – Веди-ка нас к этому Эврисфею, а уж остальное мы сами разрулим.

– Да мне все равно, – пожал плечами Геракл. – Отпустит царь – пойду и на Олимп. Мне без разницы, где именно подвиги совершать.

– Подвиги? – удивился Ваня.

– Ну да. Подвиги, – так же меланхолично пояснил сын Зевса. – Помогать страждущим, утешать несчастных, бороться с приспешниками моей злой мачехи Геры. Можно и кентавров перебить, если Дионис вина подбросит.

– Вы поглядите только на него. Он не только псих, но еще и буйный алкоголик, – фыркнул омоновец. – Молчи лучше, трепач. Твоя задача нас до Олимпа довести. А будешь в дороге без команды дебоширить, мигом жвалы тебе местами поменяю. Мы все-таки в форме, а это значит – при исполнении.

Геракл удивленно посмотрел на Жомова и пожал плечами. Дескать, мне по фигу. Все равно люди про мои подвиги легенды станут рассказывать. Затем он еще раз окинул грустным взглядом разоренные конюшни и поплелся в сторону дворца Эврисфея. Менты последовали за ним. Гомер замыкал процессию. Пронырливый грек тут же прикинул, что приписать подвиг никому не известного в Элладе Жомова всенародному кумиру Гераклу куда выгоднее для увеличения собственной популярности. На ходу придумывая строки нового стиха, он принялся вполголоса проговаривать их себе под нос, но наткнулся на испепеляющий взгляд гонителя поэтов Рабиновича и, обиженно шмыгнув, тут же замолчал и всю дорогу до покоев Эврисфея не произнес больше ни слова.

Стража у ворот дворца уже освободилась от оков пропаганды Морфея. Сон после обильных возлияний в честь Диониса штука, конечно, хорошая, но от похмелья греков он, как ни странно, не вылечил. Только что проснувшиеся и выгнанные из постелей на яркое солнце стражники были не в состоянии выполнять свои обязанности и просто проводили измученным взглядом пятерых путников с собакой, даже не спросив у них удостоверения личности.

Эврисфей оказался тучным бородатым стариком, одетым в пурпурный плащ поверх белоснежной туники. Он восседал на атласных подушках, постеленных поверх огромного мраморного трона, и дремал, безвольно свесив на грудь кудлатую голову в короне, больше похожей на диадему какой-нибудь светской львицы, чем на величественное украшение царского чела. Его охрана, услышав звуки шагов путешественников, встрепенулась, старательно пытаясь выбраться из дремотного состояния, но сам владыка Тиринфа даже не пошевельнулся. Жомов критически окинул царя взглядом и резко свистнул, засунув два пальца в рот. Эврисфей резко дернулся и поднял голову, уронив на пол корону. Та, коротко звякнув о мраморные плиты, закатилась под трон, но царь этого даже не заметил.

– Что такое? Кто такие? – удивленно поинтересовался он, обведя присутствующих мутным взглядом и, остановив свой взор на лице Геракла, облегченно вздохнул. – А, сын Зевса? Ты почему уже вернулся?.. Впрочем, ладно. Подай со стола кубок с вином, а то у меня голова после вчерашнего трещит.

Геракл кивнул и уже двинулся выполнять приказание Эврисфея, но Жомов остановил его, грубо дернув за плечо.

– Ты, что ли, здешний царь? – наглым голосом поинтересовался омоновец у Эврисфея, за что тут же получил от Рабиновича удар локтем по печени.

– Ваня, вечно ты поперек батьки в пекло лезешь, – зашипел кинолог. – Стой молча. Я сам все улажу, – и произнес уже громче, обращаясь к правителю Тиринфа: – Эврисфей, Геракл вычистил конюшни. Теперь мы пришли забрать его на Олимп. Дело государственной важности. Так что ты не обессудь. Остальные подвиги он будет выполнять после возвращения.

– А Сатир вам не мясо?! – протрезвев от удивления, поинтересовался царь. – Что это за уроды и кто их сюда пустил? Стража, вышвырните их из города. Геракла можете оставить.

Несколько секунд дюжина закованных в бронзовую броню воинов пыталась сообразить, что именно от них требуется, а затем они все как один радостно хлопнули себя по лбу и, опустив вниз копья, направились в сторону незваных гостей. Рабинович развел руки в стороны, дескать, я не виноват, сами напросились.

– Вот теперь, Ванюша, можешь поразвлечься, – великодушно разрешил Рабинович и отошел в сторону. – Надеюсь, с этими недоумками справишься?

– Справлюсь, не маленький, – буркнул омоновец и отстегнул от пояса дубинку. – Ну, идите сюда, недомерки.

Схватка получилась короткой. Для начала Жомов с размаху провел дубинкой по наконечникам направленных на него копий, словно заправский тапер по клавишам пианино. Копья, тихо шурша, тут же вылетели в окно, оставив своих хозяев наедине с разъяренным сотрудником российских органов внутренних дел. От такого нежданного поворота событий в первую секунду стражники опешили, а затем попытались неуклюже вытащить мечи из ножен, что позволило Жомову спокойными ударами дубинки размазать их всех, по очереди, по ближайшей каменной стене. И пока охрана царя плавно стекала вниз, Ваня подскочил к Эврисфею и схватил его за бороду.

– Ты, старый жирный козел, не слышал, что тебе сказали? – вкрадчиво поинтересовался он. – Повторю: Геракл идет с нами. Ясно?

– Да, пожалуйста. Я выпишу ему командировку, – тут же согласился перепуганный царь.

– Вот и договорились, – оскалился Иван и, отпустив Эврисфея, вернулся к друзьям.

Геракл, широко раскрытыми глазами удивленно наблюдавший за скоротечной битвой, тут же подошел и восхищенным взглядом посмотрел в лицо омоновца. Жомов удивленно мотнул головой, спрашивая, что нужно сыну Зевса. Тот улыбнулся.

– Сила твоих ударов достойна богов, – радостно сообщил Геракл, будто Ваня и сам этого не знал. – Покажешь как-нибудь на досуге пару приемчиков?

– Пошли на Олимп, а там видно будет, – ухмыльнулся Жомов и, хлопнув полубога по плечу, направился к двери. Остальные последовали за ним, причем Андрюша Попов не постеснялся стащить со стола кабаний окорок… В дороге все сгодится!

Глава 5

После представления, устроенного Жомовым во дворце Эврисфея, мы всей компанией отправились в гости к Авгию одолжить у него лошадей. Пока мы добирались до его дома, какой-то не в меру быстроногий товарищ уже доложил греческому конезаводчику о погроме, случившемся во дворце царя, и тот не только не стал нам препятствовать, но даже ругать Геракла за потопленные в реке конюшни не решился. Напротив, Авгий похвалил его за усердие и недюжинную силу, не переставая коситься на Жомова. А затем так заспешил от нас избавиться, что вместе с конями и колесницей даже съестных припасов на дорогу выделил, чем весьма порадовал прожорливого Попова.

Коней для нашего путешествия поручили выбирать Гераклу и Гомеру, поскольку, хоть мои менты и передвигались в последнее время по дорогам в основном на этих ненавистных Попову животных, разбираться в лошадях так и не научились. Я во всей этой чехарде со сборами участия никакого не принимал. Ну, разве что рыкнул на парочку особо любопытных слуг Авгия, пытавшихся пощупать руками диковинного пса чужестранцев. То бишь меня. Догадываетесь, что с ними стало после таких вольностей? Да нет, не съел я их! Говорил вам уже, что греками не питаюсь. Просто показал этим наглым аборигенам свои великолепные клыки, и любопытство слуг Авгия словно ветром сдуло. А следом сдуло и их самих. В другой конец двора. Причем так поспешно, что их скорости иной котяра позавидовал бы.

В остальном все прошло тихо и мирно. Местные кони на Андрюшу косились и беспрестанно фыркали, но истерик не устраивали и вообще вели себя вполне пристойно. Да и сам Попов, хотя не выглядел счастливым, буянить не начинал, и мне казалось, что он уже смирился со своей участью вечного пассажира колесниц и телег – верхами ехать Андрюшу по-прежнему невозможно было заставить.

Наши сборы в дорогу закончились погрузкой в колесницу съестных припасов, добровольно пожертвованных на нужды экспедиции Авгием. Впрочем, добровольной из них была лишь малая часть. Наш самозваный завхоз Попов, которому любое количество продуктов всегда кажется маленьким, увидев, что именно выдает разоренный потопом конезаводчик, попросту взбесился.

– Да ты не офигел тут совсем?! – возмущенно заорал он на оторопевшего Авгия. – Мало того что мне придется всю дорогу на твоей вонючей кляче ехать, так ты еще и овес меня жрать заставить хочешь? А ну, тащи сюда нормальный харч, да побольше!

– И винца не забудь, – ласково улыбнувшись, поддержал его Жомов.

В итоге на колесницу было нагружено столько, что обе клячи, запряженные в нее, от удивления даже присели на задние ноги. Пришлось моему Сене вмешиваться и урезонивать дорвавшихся до дармовщины друзей. Отогнать-то от Авгия он их отогнал, но и сам от стяжательства удержаться не мог. Попов с Жомовым этого не видели, но я-то находился рядом, лично присутствовал при том, как Рабинович вкрадчивым голосом принялся вымогать у конезаводчика кругленькую сумму на дорожные расходы. Грек, не знавший уже, как от нас избавиться, попытался сунуть моему хозяину несколько медяков, чем едва не довел его до инфаркта.

– Слушай, родной, как ты думаешь, сколько имущества уплывет из твоего дома вниз по реке, если его так же, как конюшни, почистить? – вкрадчиво поинтересовался он у Авгия.

Фу-у, Сеня, это уже банальный рэкет! Я фыркнул и отошел подальше, не желая наблюдать за дальнейшими перипетиями шантажа в виртуозном исполнении моего хозяина. Просто поначалу стыдно стало. Ведь, согласитесь, «трясти» коммерческие ларьки перед профессиональным милицейским праздником – это одно, а терроризировать невежественных аборигенов – это совсем другое. Впрочем, брезгливо скалился я совсем недолго. Мы же в античную Грецию не на курорт приехали, а спасением их мира от катастрофы занимаемся. А это уже называется «спасательная операция». Значит, и содержать нас греки просто обязаны.

В общем, Сеню я винить ни в чем не стал, а он сам себя и подавно. Вернулся назад со счастливым выражением на лице и тут же приказал отправляться в путь. От этих слов Авгий просто расцвел и едва на колени не бухнулся, чтобы помолиться за свое счастливое избавление от безжалостных стяжателей. Я, конечно, не слышал, каких пожеланий он нам в спину после нашего отъезда с его двора наговорил, но думаю, что речь шла совсем не о попутном ветре.

Путь до Фермопил предстоял неблизкий, и в этот раз транспортным средством я брезговать не стал. Побегав немного по округе, почти сразу забрался в телегу к Попову. В этот раз путешествие проходило довольно скучно и почти без происшествий, если не считать того, что в самом начале нашего пути две клячи, запряженные в колесницу, видимо, обидевшись на то, что Андрюша обозвал их «вонючими», на самом деле начали отравлять воздух. Попов поначалу стоически выдерживал их специфический запах, но затем и его терпению пришел конец. Грозно рыкнув на лошадей, он клятвенно пообещал замазать цементом все дырки в их организме. Лошади от таких угроз сильнее любить Андрюшу не стали, но и орошать нас дезодорантом собственного производства больше не пытались.

Впрочем, Попову это настроения не прибавило. Всю дорогу он стенал, ворчал, жаловался на жизнь, проклинал нашего персонального эльфа, всех его предков и начальников. Даже ночевки на относительно мягких кроватях в придорожных харчевнях и тонны поглощенной пищи не поднимали ему настроения. А уж когда Гомер напомнил Андрюше, что тот обещал научить его ораторскому искусству, так Попов до того взбесился, что своими истошными воплями перебил у хозяина одного из трактиров всю птицу во дворе. Ну что же. И это тоже можно было считать уроком поэту.

Зато Ваня Жомов только тренировками всю дорогу и занимался. То утром заставит Геракла отжимания и приседания выполнять, то рядом с лошадью приказывает кроссы устраивать, ну а во время привалов, для собственной разминки, натаскивает сына Зевса по рукопашному бою. Ваня и меня пытался к занятиям привлечь, да не на того напал. Вы сами попробуйте носиться по горам рядом с греком, от которого за версту потом и чесноком несет, так не хуже меня зубы скалить начнете. Рыкнул я пару раз на Жомова с его курсантом, и они сразу от меня отстали. Тем более и Сеня за меня вступился. Объяснил Ивану, что псы хуже людей перемещения в параллельные миры переносят, а из-за этого кого угодно покусать могут. Тоже мне, знаток собачьей психологии нашелся, нечего сказать! Но я на него за такую галиматью не обижался. Он ведь у меня страдал больше всех.

Видите ли, у моего хозяина не так уж много психических отклонений, но все они крайне серьезные. И оба, я думаю, где-то на генетическом уровне существуют. Во-первых, Рабинович даже дня прожить не может, чтобы не провернуть какую-нибудь выгодную сделку. Ну, хоть спор у кого-нибудь выиграть. А во-вторых, без женщин Сеня просто сохнет. И если в наших двух предыдущих путешествиях компанию моему хозяину составляли некоторые особи противоположного пола, то сейчас идти нам пришлось исключительно в мужской компании. Вот и вздыхал Рабинович, горестно глядя на гречанок в тех городишках, мимо которых мы проезжали.

А тут еще и тоска зеленая одолевать начала. Греки с этими выборами нового верховного бога просто взбесились. Кидаются из крайности в крайность, а нормальные человеческие дела позабросили. Не разбойничают, не грабят, не убивают никого. Даже драк в кабаках не стало. А скажите мне на милость, как нормальному российскому милиционеру развлекаться там, где ни одного правонарушителя нет?! Не знаете? Вот и мы тоже не знали до тех пор, пока до Фермопильского прохода не добрались.

Я тогда от скуки и безделья совсем шальной стал. Чем только не пробовал себя занять. Даже лошадей в Андрюшиной колеснице пугать пытался, чтобы хоть какое-то развлечение было. Но Сеня на меня за такие вольности наорал и пригрозил к поводку пристегнуть, вот я и счел за благо подальше от него убраться, а то еще заставит действительно на поводке рядом с его каурой клячей бежать, словно пешего буденновца за басмачами.

Я свернул в придорожный лесок, начинающийся у пологого спуска в довольно узкую ложбину, и попытался там найти кого-нибудь, кто не будет орать, как Попов, когда я к его кобылам приближаюсь. Однако после Андрюшиного истошного вопля, судя по всему, вся окрестная живность решила убраться подальше от дороги, видимо, приняв его рев за трубы Иерихона.

Я уже собрался вернуться назад, к нашему каравану, и вздремнуть на трясучей поповской колеснице, но именно в этот момент наконец заметил какую-то живность в ближайших кустах. Подкравшись незаметно, я приготовился выскочить прямо перед обитателем зарослей и радостно объявить: «А вот и я!» Тут выяснилось, что «живностью» является какой-то обнаглевший абориген, который старательно метил территорию.

Я пес не драчливый и на чужие владения обычно не претендую, но когда какая-то безволосая и беспородная животина наглеет до того, чтобы у меня под носом территорию помечать, тут, извините, не сдержался – рявкнул на наглеца так, что тот с испугу кусты перескочил и с дикими криками прочь помчался.

Ну уж такого развлечения я пропустить не мог. Все-таки погонять хоть кого-то можно, не слыша за спиной истеричные призывы моего «альфа-лидера»! Вот и бросился следом за вопящим греком, выкрикивая ему вслед всякие обидные словечки. Сомневаюсь, чтобы он меня дословно понял, но вот интонации угадал безошибочно. Поэтому и продолжал бежать дальше, не разбирая дороги.

Конечно, в зарослях леса догнать аборигена в бронзовых доспехах труда мне не составляло. Сомневаюсь, что он убежал бы от меня и по ровной дороге, но все-таки я решил ему дать шанс хотя бы попытаться. Вот только забега по прямой у нас не получилось! Едва выскочив на дорогу, я тут же затормозил, поскольку прямо передо мной, ощетинившись копьями, стояло не меньше взвода вооруженных до зубов греков. Своего товарища внутрь строя они, естественно, пропустили, а вот мне продолжить финишный спурт не дали. Пришлось перед строем замереть, чтобы не получить несколько лишних и совсем не нужных дырок в моей шикарной шкуре. А аборигены, увидев, кто именно гонится за их товарищем, истошно заржали. Ну, ни дать ни взять, как те лошади из колесницы Попова, когда Андрюша в первый раз пытался им постромки развязать.

– Ну, Тесей, ты храбрец! – послышался звонкий голос из толпы греков.

Я оторопел: прямо посреди разношерстой орды стояла огромная девица, одетая практически в то, в чем ее мать родила, но со щитом и мечом в руках. Хотя, может быть, эти предметы ей тоже достались от рождения. А девица, не обращая никакого внимания на мое замешательство, продолжила:

– Мы-то думали, что за тобой целый выводок сатиров несется, – давясь от смеха, проговорила она. – А тут всего лишь щенок какой-то облезлый…

Что-о?! Это я щенок облезлый?.. Я зарычал, приготовившись за такое оскорбление вцепиться дамочке в какую-нибудь чувствительную часть тела. Наглая особа тут осеклась, уставившись в мою сторону испуганным взглядом, и я было на миг решил, что это мой рык на нее такое неизгладимое впечатление произвел, но оказалось, что я ошибался. Позади меня раздался бешеный стук копыт, и на поляну перед строем аборигенов вылетели мои друзья. Естественно, за исключением Попова, колесница которого громыхала на ухабах где-то неподалеку.

– К бою! – истерично завопила гренадерша, и ее воинство, мгновенно проглотив смех, вновь сомкнуло ряды.

Ну что же. По крайней мере, их дисциплинарной подготовке следует отдать должное. Мои спутники осадили коней, удивленно всматриваясь в толпу перед собой.

– Что это тут за бардак? – поинтересовался Сеня, лихо гарцуя перед строем на своем скакуне. Прямо-таки настоящий джигит. Только тель-авивского разлива!

– Ба, кого я вижу? Клянусь мечом Ареса, это Геракл, собственной персоной! – вместо ответа на вопрос Рабиновича закричала предводительница отряда, выходя вперед и упирая руки в бока. – А это что за ярмарочные клоуны с тобой? Ты теперь в цирковой труппе работаешь?

– Ну вот, опять приставать будет, – меланхолично вздохнул сын Зевса и спрятался за широкую спину Жомова. – Эх, ну почему мне так не везет все время?

– Это кто такая? – удивленно поинтересовался мой Сеня, оборачиваясь к Гераклу.

– Да так. Зена. Зовет себя королевой воинов и генеральным секретарем Партии Приверженцев Ареса, – махнул рукой тот. – А на самом деле простая воинствующая феминистка или сексуально озабоченная нимфоманка. Я все время их путаю. Работает предводительницей банды разбойников. Постоянного места жительства не имеет, состоит на учете в милиции, но никем не разыскивается, потому что такая баба на фиг никому не нужна.

Мой хозяин после этой тирады полубога обернулся назад и оценивающе посмотрел на Зену. Судя по тому, как скривились его губы, я понял, что, несмотря на отсутствие женского общества, Сеня еще не дошел до такой стадии, когда мужчины начинают ухаживать за слонихами в бигуди и галантно подавать руку колченогим коровам в бикини. Хотя, может быть, Рабинович просто давно не пил водки?! Выяснить, в чем разница между первым и вторым, мне так и не удалось, поскольку в интеллигентную беседу хозяина и полубога встрял Ваня Жомов.

– Я не понял. Эта бочка из-под солидола нас клоунами назвала? – возмущенно поинтересовался он. – И что теперь делать, Сеня? Мне как-то не в кайф бабе хрюльник рихтовать.

– Без паники на «Титанике», – брезгливо хмыкнул Рабинович и повернулся к феминистке-рецидивистке. – Леди, прошу вас освободить проезжую часть и убрать в сторону своих оборванцев. Мы люди цивилизованные, но в случае неповиновения будем вынуждены применить физическую силу.

– Ну ты гонишь, чувак. Где таких слов нахватался? – хихикнула в руку предводительница разбойников и вдруг, обернувшись к своему воинству, завизжала: – Разорвите этих уродов на подошвы для сандалий, во имя Ареса!

В ответ на этот призыв толпа диких обезьян, для простоты речи именуемых античными греками, взорвалась истошным ревом. Орали они минуты три, и я уже устал ждать продолжения спектакля, но тут наконец сюжет пошел. Греки бросили копья и щиты, выхватили мечи и разделились на две группы. Одна часть воинства принялась завывать какой-то невообразимо фальшивый мотив, отбивая такт ударами ладоней по бедрам, а вторая группа придурков начала исполнять под эту мелодию русский народный танец сиртаки. Зена солировала. Я оторопел. Мои менты тоже.

– Это что за конкурс художественной самодеятельности? – ошалело поинтересовался неизвестно у кого Жомов. – А драться когда?

– Видимо, после балета, – ответил за всех Рабинович и предложил: – Может быть, с лошадей слезем? Мы же не конная милиция.

Возражений не последовало. Сеня с Иваном отпустили коней и приготовили свои верные дубинки. Гомер с Гераклом, которые, судя по моим наблюдениям, уже приготовились улепетывать со всех ног, с сомнением посмотрели на моих боевых товарищей. Затем переглянулись и, покинув свои насесты на спинах абсолютно равнодушных ко всему копытных меланхоликов, заняли позиции за спинами урезанного наряда милиции. Я несколько секунд раздумывал, чем заняться, и решил оккупировать лучшие места в партере. Зрелище должно было получиться занятным.

Наконец одна часть античного воинства перестала завывать, а другая прекратила дергаться, будто кот в припадке эпилепсии. Развернувшись к нам, они дружно поклонились, видимо, ожидая аплодисментов. Не дождались! Сеня поприветствовал их вращением пальца у виска, а Жомов просто сплюнул на траву и отвернулся, как монашенка, случайно забредшая на сеанс порнофильма. Пришлось мне приободряюще гавкнуть, а то бедные греки уже и не знали, как им поступить дальше.

– Вперед, славные воины Ареса! – тут же заорала Зена, и все ее воинство табуном рванулось в указанном направлении.

Гляди-ка что! Сработало. Может, по возвращении домой мне пойти в шоу-бизнес работать?

Зена дико заверещала и, размахивая руками, будто кособокая ветряная мельница, бросилась вперед, обгоняя свою подтанцовку в бронзовых доспехах. Предводительница разбойников явно выбрала своей мишенью Геракла и принялась описывать полукруг, рассчитывая обойти моих ментов с фланга. Не вышло! Заметив ее маневр, Ваня занял новую позицию, стремясь защитить своего подопечного от бессовестных домогательств отъявленной хулиганки. Зена обиженно скуксила свое лошадиное личико и, отказавшись от первоначального замысла, помчалась прямо на омоновца.

Постольку поскольку женщину бить неприлично, даже если она бежит на тебя со сковородкой или, например, как сейчас, с мечом в руке (это даже псы знают!), то Ваня бить Зену и не стал. Он просто выставил вперед кулак и подождал, пока дамочка сама на него наткнется. Стыковка этих двух объектов произошла с таким же звуком, какой издают две целующиеся лошади. Несколько секунд Зена, скосив глаза, любовалась Ваниным кулаком у себя на переносице, а затем томно вздохнула.

– Ах, какой же мужчина! – протяжно произнесла она. – Ну, настоящий па-алковник! – и без чувств рухнула на траву.

– Старший сержант, – поправил ее Ваня и зарделся. – К тому же женатый!

Жомов тут же торопливо развернулся, выискивая глазами, чью бы еще похвалу заслужить. Мог бы и не волноваться – объектов для отработки действий по разгону демонстраций вокруг было хоть отбавляй! Конечно, мой Сеня трудился на совесть, и на различной дистанции от него валялось уже больше десятка контуженых разбойников, но поработать еще было над кем.

Я часто видел по телевизору, как в древние времена войска, потеряв своих командиров, тут же бросались наутек. Однако с шайкой Зены этого казуса не случилось. То ли отряд не заметил потери бойца, как было у нас в славные времена Гражданской войны, то ли разбойники, напротив, внезапно решили отомстить за свою атаманшу, но поле боя они не покинули. И Жомов, счастливо улыбнувшись, врубился в самую гущу сражения. Наши греки, осмелев, также решили урвать свой кусок пирога, да не успели – до поля боя наконец-то добрался Андрюша Попов.

Измученный необходимостью управлять колесницей, криминалист трезво оценить ситуацию на поляне не смог. Он лишь увидел, что какие-то бронированные бандиты окружают его друзей, явно намереваясь задавить численным преимуществом. Такого беспредела Попов стерпеть не мог, а никто из нас не успел его предупредить. Вот и воспользовался Андрюша единственным оружием (за исключением дубинки, конечно), имеющимся в его арсенале – собственным голосом. Не спрашивая ни у кого разрешения, Попов ни с того ни с сего вдруг завыл, подражая милицейской сирене. Эффект получился впечатляющим. Не хуже настоящего оружия массового поражения.

Первыми, естественно, пострадали лошади, запряженные в колесницу. С перепугу они замерли, как вкопанные, едва не выбросив из колесницы Попова, и тут же дружно оставили на дороге свои автографы. Следом за ними под действие поповской артиллерии попали несколько разбойников. Схватившись за головы, они упали на колени и скрючились, как поклонники Кобзона на концерте Витаса.

Досталось и Жомову. Ванюша, ошалев от неожиданно раздавшегося воя, промахнулся по своей мишени, чего с ним ни разу в жизни не случалось! Да что тут говорить об остальных, если даже у меня, мирно лежавшего на краю поляны, уши заложило, а когда звуковая волна докатилась до противоположной Андрюше опушки леса, то самым браконьерским образом сломала две сосны. В общем, всем пришлось несладко, но Попову и этого показалось мало. Выхватив из кармана любимое жомовское табельное оружие, он заорал:

– Всем стоять. Прекратить сопротивление и немедленно сдаться. В противном случае открываю огонь на поражение! – а затем еще и выстрелил в воздух.

Грохот пистолетного выстрела был последней каплей, которая и утопила остатки храбрости разбойников. Побросав оружие и не подобрав контуженых, воинство Зены рвануло с поляны на такой скорости, что по сравнению с ними болид Шумахера показался бы трехколесным велосипедом. Не успело эхо выстрела затихнуть в лесу, как на опушке уже остались только мы да греки, вкусившие ментовских дубинок. Попов широко улыбнулся и облегченно вздохнул.

– Кажется, я успел вовремя, – радостно подытожил он.

– Кажется, тебе пасть зашить пора, – не согласился с ним Сеня, прочищая пальцами уши.

– Знаешь что, Андрюша, – поддержал его Жомов, растерянно глядя на то место, где еще недавно был абориген, по которому он недавно промазал дубинкой. – Если ты еще раз крикнешь мне под руку, будешь всю оставшуюся жизнь работать в спортзале. Боксерской грушей.

– Свиньи вы неблагодарные, – обиделся Попов и, спрыгнув с колесницы на землю, застыл. – А это что такое?!

Андрюша, вот когда научишься спрашивать, у кого нужно, тогда и будешь получать ответы. А то так всю жизнь экспертом в криминальном отделе и проработаешь! Мои спутники удивленно уставились в сторону гор на столб пыли, с бешеной скоростью двигавшийся в нашем направлении, совершенно не понимая, что он может означать. Ну а я сразу догадался, кто именно прибыл к нам в гости. И не ошибся! Едва пыль начала оседать, как из нее появилась тощая фигура Гермеса.

– Здравствуй, папа! Я услышал грохот грома и сразу примчался, чтобы первым… – бог плутов удивленно посмотрел по сторонам.

– Это опять вы? – недовольно поинтересовался он. – А Зевс где?

– В Караганде! – рявкнул Жомов. – Сейчас и ты там будешь, чмо олимпийское!

– Сначала догони, бычара, – ехидно проверещал Гермес и тут же умчался прочь со скоростью курьерского поезда.

– Вот гад, – Ваня в сердцах так махнул дубинкой, что едва не прибил Гомера. – Поймаю, ноги повыдергиваю!

– Для него это будет трагедией, – вздохнул Рабинович и кивнул головой в сторону брошенного лагеря разбойников, что располагался в самом дальнем углу поляны. – Пошли посмотрим. Кажется, там кто-то шевелится.

Лично меня дважды просить не потребовалось. Сегодня мои напарники свою порцию удовольствия получили, теперь не мешало бы и мне развлечься как-нибудь. Поднявшись с места, я тут же устремился к дальнему краю опушки, чтобы исполнить свою обязанность и произвести разведку на местности. Лагерь разбойников я обследовал мельком, поскольку ничем интересным, если не считать подгоравшую на углях тушу кабанчика, в нем и не пахло.

А вот зато запах от шевелящегося тела показался мне слегка знакомым. Я осторожно подошел поближе и фыркнул от удивления. Тело шевелилось не одно. Вместе с ним извивались руки, ноги и моталась из стороны в сторону голова. И все это принадлежало той самой особе, которая не так давно в кабаке довела до приступа кошачьего бешенства моего Сеню, потребовав от него возместить физический и моральный ущерб жертве плохого жомовского настроения. Вот так встреча! Здравствуй, собачка моя… Впрочем, ответить она мне не могла, поскольку на пасть ей был надет намордник… Тьфу ты! Кляп был во рту.

Вы уже, наверное, заметили, что все кобели питают патологическую ненависть к всяческим путам, цепям, поводкам и намордникам. Некоторые стоически терпят, но ненавидят все. Это у нас врожденное. И именно из-за того, что, в отличие от нас, псов, на котов никто и никогда цепей и намордников не надевает, у нас с их породой и длится многовековая война. Мы просто горло им готовы перегрызть за такие незаслуженные привилегии, а вы, хозяева, этого и не замечаете.

Я тоже не исключение и котов недолюбливаю. А не гоняю их по двору, во-первых, из-за того, что считаю любые контакты с презренной породой кошачьих ниже своего достоинства, а во-вторых, война из-за намордников кажется мне пережитком прошлого. Точно таким же, как сицилийская вендетта. Впрочем, сознаюсь. Иногда и мне хочется увидеть какого-нибудь зажравшегося котяру в полной собачьей экипировке – в наморднике, строгом ошейнике и на коротком поводке! Однако над людьми, если они не преступники, а тем более над человечьими самками подобные извращения считаю недопустимыми. Поэтому и попытался помочь дамочке освободиться. Но, увидев мои зубы, она начала так сильно дергаться и мычать, что я испугался, как бы наша старая знакомая не померла от страха и мне не достался бы труп, вместо благодарности за спасение. Пришлось плюнуть на эту бестолочь и отойти в сторону. Пусть Рабинович с ней разбирается. Ему не привыкать к подобного рода общению.

Сеня себя долго ждать не заставил. Увидев, что я треплю зубами шевелящееся тело, он завопил: «Фу!» и ускорил шаги. Я и без его команды уж от перепуганной девицы отцепился и отошел в сторону, чтобы на безопасном расстоянии посмотреть, как он будет эту фурию развязывать. Я уже примерно догадывался, какими словами она его приласкает за мое вмешательство, но действительность превзошла все ожидания.

– Негодяи! Подлецы! – завопила дамочка, вскакивая на ноги. – Вы же женщину покалечили. Справились пятеро здоровых лбов с горсткой несчастных и голодных оборванцев, а теперь стоите здесь и ухмыляетесь, словно подвиг великий совершили.

Рабинович, ожидавший благодарности и поцелуев от освобожденной жертвы разбойничьих репрессий, наткнувшись на такую встречу, попросту оторопел. Может быть, он и желал бы сейчас больше всего на свете стереть счастливую ухмылку со своего лица, но она прилипла к нему намертво. Перекосило моего Сеню, как от лимонной кислоты. А вот Жомова, пропустившего сцену в тиринфском трактире да к тому же привыкшего получать всяческие нагоняи от жены, смутить было трудно.

– Девушка, вы перестаньте тут на представителей власти орать, – категоричным тоном потребовал он. – А то сейчас свяжем вас обратно и оставим тут валяться.

– Давайте, вяжите! Творите несправедливость дальше, – завопила между тем девушка. – Вы ведь только и можете каждый спор в свою пользу физической силой аргументировать. А вы когда-нибудь задумывались, что случится с миром, если каждый в нем будет жить по собственным законам, не подчиняясь никакой высшей справедливости?

– Эк загнула, – усмехнулся омоновец. – Нам справедливость ни к чему. Ни высшая, ни низшая. У нас есть устав, есть закон. И как по нему полагается, так мы и поступаем.

– Вань, оставь ее, – Андрюша дернул Жомова за рукав. – Пусть бормочет, что хочет, а мы дальше своей дорогой пойдем.

– Конечно, сейчас вы пойдете, потому что, кроме меня, вас тут устыдить некому и призвать к ответу по справедливости вас никто не может, – возмутилась девица. – Но придет время, и я добьюсь, чтобы каждый ответил за подлые и бесчестные дела. И вы в том числе! – разгневанная фурия повернулась к нашим грекам. – А ты, Геракл, что делаешь в обществе этих подлецов, садистов и насильников? Стыдись, ибо позоришь ты имя отца своего.

После этой фразы девица круто развернулась и пошла прочь от лагеря, в ту сторону, куда убежали остатки разгромленной банды басмачей Зены. Несколько секунд в безмолвной тишине мы все смотрели ей вслед, совершенно не понимая, какая муха постоянно кусает эту девушку за разные интимные места, а затем Рабинович спросил:

– Геракл, а ты разве ее знаешь?

– Угу, – буркнул тот. – Это Немертея, дочь Нерея. Ее предков, титанов, мой папанька в тюрьму посадил, а она думает, что ему просто сфабрикованные факты подсунули. Вот с тех пор, вместо того чтобы в океане плавать да петь, ходит по свету, собирает всякие доказательства для помилования, а между делом все время лезет туда, куда не просят. Теперь папаньке на меня стуканет.

– Так он же пропал, – удивился Попов.

– Ничего. Она его все равно отыщет, – обреченно махнул рукой полубог.

– Тогда, может быть, нам с ней пойти? – почти без надежды в голосе предложил Андрюша.

– Не надо! Сами не маленькие, – рявкнул на него Жомов. – Нам это дело поручили, мы его и выполним. Причем без помощи всяких мымр нечесаных.

– Ну, не такая уж она и мымра, – начал было защищать Немертею Рабинович и, поймав на себе удивленно-ироничный взгляд друзей, смутился. – По крайней мере, прическа у нее вполне нормальная.

Услышав это, Попов с Жомовым разразились просто диким хохотом. Я тоже поначалу фыркнул, но затем вдруг осознал, что смеются они над моим хозяином, а тот, пожалуй, впервые на моем веку не находит, что ответить. Пришлось мне за Рабиновича заступаться. Рявкнул я на двух гогочущих идиотов, но они и бровью не повели. Пришлось Попова слегка цапнуть за ляжку. Он ойкнул, обиделся, но ржать перестал. А следом выдохся и Ванюша. Несколько секунд над поляной вновь висела гробовая тишина, но длилось это удовольствие недолго…

– Молодой человек, а вы не подскажете, это дом номер семь? – раздался позади Жомова вкрадчивый голосок. Это Зена подкралась к нему со спины и положила свою кувалдоподобную ручку Ване на плечо.

– Нет! – истерично рявкнул Жомов, подпрыгивая на месте. – И вообще, шла бы ты отсюда подальше, пока я тебя в участок не отвел.

– Ой-ой-ой! Напугал, начальник, – тоном бывалой уголовницы произнесла мужеподобная девица. – Давай, веди. А то я, наверно, что-нибудь в твоем участке не видела. – Зена развернулась и вихляющей походкой пошла прочь от лагеря, распевая во все горло местный блатной хит: «А на черной скамье, на скамье подсудимых…»

Атаманша разбойников вернулась на поле битвы и принялась приводить в чувство своих контуженных ментами подчиненных. Выглядели эти остатки разгромленного войска крайне убого, и мои спутники перестали обращать на них внимание, принявшись инспектировать брошенный лагерь. Мой Сеня, естественно, искал среди трофеев что-нибудь, что могло заменить ему утрату алмазов, Попов бросился к костру спасать кабанчика, а Ваня просто шатался по лагерю, проверяя на прочность все, что попадалось под руки. В итоге переломано было все, за исключением небольшой бронзовой статуэтки, которую Ваня просто расплющил о ближайший валун. Я больше наблюдал за друзьями, чем за остатками разбойничьей армии, но, когда бандиты под предводительством Зены принялись собирать оружие, разбросанное на поле боя, я предостерегающе зарычал. Сеня обернулся в сторону разбойников и рявкнул:

– А ну, хватит тут шастать! Марш все отсюда, чтобы я вас не видел и в кошмарных снах.

– А чего вы кричите-то? – раздался в ответ откуда-то из толпы плаксивый голос. – Вещи наши отдайте.

– Иди да забери, – добродушно усмехнулся Жомов, не обнаруживший среди пожитков разбойников абсолютно ничего интересного для себя.

Некоторое время в армии Зены было заметно нервное шевеление. Кого-то пихали локтями, кто-то толкался сам, а некоторые даже пинка получить успели и, пулей вылетев из строя, бочком стали приближаться к некогда своему лагерю, отбитому нами у них с боем. Мы сидели неподвижно, с одинаково кривыми улыбками наблюдая за приближением разбойников. Подойдя ближе, бандиты горестно вздохнули, глядя на огромную кучу хлама – все, что осталось от их имущества.

– Эх вы, варвары. А еще менты называетесь, – плаксиво пробормотал один из них.

– Ты мне языком потрепи еще. Сейчас я тебе его мигом на шее завяжу, а потом за этот же самый твой болтливый язык на дерево подвешу, – оскалился Жомов. – А ну-ка цыц все отсюда, пока у ваших чайников донышки не повышибало.

Ваня начал подниматься с места, угрожающе отстегивая от пояса дубинку. Два делегата по сбору утиля сначала попятились от него, а затем резко развернулись и помчались под крылышко своей атаманши. Та испепеляюще посмотрела в нашу сторону и, что-то пробормотав себе под нос, собрала остатки собственного воинства в строй и парадным шагом вывела их через служебную дверь… То есть я хотел сказать, по едва заметной в лесу тропинке.

Только после этого мои спутники вспомнили о брошенных без присмотра лошадях. Ну и, естественно, заставили меня за ними гоняться, поскольку после поповской пародии на вой сирены бедные клячи разбежались кто куда. Хоть я и не хотел бегать за кобылами, но делать это все же пришлось, потому что после издевательств Андрюши с Ваней над моим хозяином я просто не мог своим неподчинением нанести ему еще одну душевную травму. Во всей этой кутерьме радовало только одно – поповские клячи как застыли посреди поляны, так никуда и не двигались. По крайней мере, хоть с телегой мне возиться не придется.

Пока я загонял лошадей, а мои спутники их ловили, Андрюша, ехидно ухмыляясь и издеваясь над нашими мучениями, не спеша, вразвалочку шел к своей повозке. Краем глаза я видел, как он пытается повести за собой коней, взяв их под уздцы, но меланхоличные, послушные лошади вдруг превратились в упрямых ослов, и не только не желали сдвигаться с места, но и вовсе не замечали присутствия конененавистника Попова. Как Андрей ни старался, сдвинуть свою колесницу хотя бы на миллиметр он не мог. Наконец терпение криминалиста лопнуло.

– Сеня, сделай же что-нибудь, – заорал он. – Эти твари проклятые меня не слушаются!

– А ты поцелуй их в лобик, – съехидничал Рабинович. – Может быть, после твоих слюнявых губ они к тебе любовью воспылают и шелковыми сделаются.

– Да пошел ты… в «аквариум» дежурным, – обиделся Андрей. – У меня проблема, а этот гад еще прикалывается.

– Ладно, не грусти. Сейчас помогу, – и Сеня с ироничной улыбкой направился к колеснице.

Однако как он ни старался, лошадей сдвинуть с места тоже не смог. Более того, они вообще ни на что не реагировали. Просто стояли не шевелясь посреди поляны и тупо смотрели перед собой. Рабинович их и гладил, и шлепал, и за хвосты дергал, но все оказалось бесполезным. Не помог сдвинуть лошадей с места ни экстренно созванный консилиум из всех членов нашей экспедиции, ни даже мои истеричные прыжки и завывания у коней под брюхом. Лошади просто окаменели. А когда все способы воздействия на них были испробованы, на поляне наступила гробовая тишина. Вдруг Рабинович встрепенулся и посмотрел на Попова дикими глазами.

– Эх, твою мать, Андрюха! – истерично заорал он. – Что же мы творим-то такое? Кони в коме, того и гляди сдохнут, а мы тут ерундой страдаем. Марш быстро к телефону, реанимацию вызывай!..

Перепуганный криминалист подскочил на месте. Глаза его расширились так, что можно было легко через них остатки мозгов в его голове увидеть. Попов подскочил на месте, крутанулся вокруг собственной оси, пытаясь высмотреть ближайший телефон, и вдруг замер. Дошло наконец, что мой хозяин за прикол отыгрался?!

– Ах ты, гад! Приколол, значит? – выдохнул Андрюша под дикий хохот Сени и Ивана и вдруг истошно заорал, вызвав лавину в ближайших горах: – Убью за такие шутки, ментяра поганый!

И не успел он закончить фразу, как лошади встрепенулись, заржали и понесли. Ох, не знаю, чем бы закончилось наше путешествие, окажись перед взбесившимися конями не Ваня Жомов, а кто-нибудь другой. Ну а наш бравый омоновец народ не подвел. Увидев несущихся на себя коней, Ваня подавился смехом, а затем просто задрал вверх единственную в колеснице оглоблю, едва не заставив коней подавиться удилами. После этой ласки лошадки мгновенно успокоились. Ну все! Теперь можно ехать дальше…

Глава 6

Несмотря на то что приближался вечер, ночевать в бывшем лагере разбойников никто не хотел. Во-первых, слишком уж вокруг намусорено было. А во-вторых, даже Арес, которому поклонялись грабители, вряд ли знал, что у них на уме. Вдруг они снова где-нибудь соберутся, осмелеют на ночь глядя и, решив, что одной порции тумаков им маловато, надумают вернуться. Придется тогда перед сном часовых выставлять, а людей, которых на пост поставить можно, – раз, два да обчелся. Если уж быть совсем точным, то это Жомов да Рабинович.

На Попова из-за его лености и сонливости надежды было мало. У Геракла хромала физическая и боевая подготовка, Гомер со своим поэтическим мировоззрением и вовсе в счет не шел. Мало ли чего? Замечтается ночью, глядя на звезды и сочиняя какую-нибудь «Илиаду», и прощай, свобода! Даже, может быть, и с головой придется раздружиться, благодаря мечу какого-нибудь особо кровожадного разбойника. А такая перспектива никого не прельщала.

Конечно, можно оставить в качестве часового Мурзика. Все-таки чутье у него получше человеческого. Однако Рабинович быстро спустил с небес на землю размечтавшихся о сторожевом псе путешественников, заявив, что его кобель, конечно, умница, но лесной житель и его провести вокруг пальца сможет. На что пес сразу обиделся и повернулся к хозяину хвостом. Дескать, сторожи тогда сам, умник. Вот только Сеня ни один, ни даже вдвоем с Жомовым дежурить всю ночь не собирался. Поэтому все посовещались, и Рабинович решил искать на ближайшем горном склоне какую-нибудь пещеру, пробраться в которую незаметно будет крайне тяжело.

Такое серьезное дело откладывать в долгий ящик было невозможно, и, быстро собрав недоеденный ужин, путешественники двинулись в путь. Естественно, возвращаться назад никто не собирался. Поэтому вся кавалькада невольно устремилась вслед за сбежавшей с поляны разгневанной Немертеей. Сеня тешил себя надеждой догнать по дороге красивую поборницу справедливости и объяснить девушке ее ошибку относительно произошедшего на поляне сражения с разбойниками. Именно поэтому он гнал вперед всю кавалькаду, не останавливаясь даже для того, чтобы осмотреть горы, до тех пор, пока не начало смеркаться. Тут Рабинович вынужден был признать, что Немертея как сквозь землю провалилась, разбив все его надежды на мелкие осколочки.

– Видно, не судьба, видно, не судьба, – ерничая, писклявым голосом пропел Попов, прекрасно понимавший, куда Сеня гонит лошадей. За что тут же едва не схлопотал по затылку. Рабинович буркнул себе под нос какое-то непотребство и спешился, требуя от друзей немедленно начинать поиски подходящей пещеры.

Удобное место нашлось довольно быстро. Прямо над границей редеющего леса пологий склон горы превращался в широкий скальный уступ, в глубине которого глазастый Гомер разглядел широкий вход в пещеру. Оставив Попова с Гераклом сторожить лошадей, трое остальных путешественников, естественно, в сопровождении Мурзика, поднялись на уступ по широкой скальной трещине в виде лестницы и остановились, чтобы перевести дух. В сгущающихся сумерках дорога внизу была почти не различима, хотя силуэты коней хоть с трудом, но еще угадывались.

– Ладно, хватит прохлаждаться, – буркнул Рабинович, поднимаясь с валуна. – Скоро стемнеет, а нам еще наверх пожитки тащить, да и дров для костра надо заготовить. Пойдемте посмотрим, что тут нам за жилище природа приготовила.

В пещере было темно, словно в бездонном сундуке у тети Сони, где малолетний Сеня когда-то давно пытался навести ревизию с целью экспроприации ценных вещей. Найти ничего он там так и не успел, поскольку провалился внутрь и был прихлопнут крышкой. Зато тетя Соня нашла Рабиновича и вволю предалась воспитанию племянника, поочередно таская его за уши, лишая супа и читая нотации на идише. Особенно извращенным был последний вид экзекуции, и, вспомнив о нем, Сеня невольно покрылся липким потом. Отвлек его от тягостных воспоминаний Мурзик. Пес фыркнул, сдержанно зарычал и попятился из пещеры.

– Чем тут так воняет? – скривился Жомов. – У нас в детдомовской кухне приятней пахло, чем в этой дыре. И вы думаете, я тут ночевать останусь?

– Я рядом, на уступе, еще одну пещеру заметил, – проговорил в ответ Гомер. – Она поменьше этой. Может быть, там поуютнее будет?

– Пошли посмотрим, – скомандовал Рабинович.

Соседняя пещера действительно оказалась не такой большой, как первая. А точнее сказать, была совсем мизерной, поскольку даже в сгущавшихся сумерках можно было рассмотреть ее заднюю стену. Впрочем, если не рассчитывать на установку двуспальных кроватей, то пятеро человек могли в ней довольно сносно разместиться. К тому же в отличие от первой дыры в скале, здесь абсолютно ничем не воняло.

– Решено. Забираемся сюда, – вынес приговор Сеня. – Ваня, займитесь с Гомером дровами, а мы спрячем где-нибудь лошадей и поднимем наверх вещи.

Был бы на месте Жомова Андрюша Попов, он бы непременно начал брюзжать, выискивая себе занятие полегче. Но Ваня – парень детдомовский. Работы в жизни, до того как попал в милицию, он перепробовал много всякой-разной и не привык отлынивать. Молча кивнув, омоновец слегка подтолкнул вперед зазевавшегося греческого поэта и отправился вниз по склону в поисках сухого валежника. Рабинович поспешил следом, торопясь побыстрее разгрузить колесницу и спрятать где-нибудь в кустах лошадей, поскольку затащить этих кляч на горную кручу, да еще в темноте, совершенно не представлялось возможным.

Попов, естественно, начал ворчать по поводу того, что нормальные люди уже спят давно в теплых постелях и лишь он мотается бог знает где, да еще и вынужден по горам лазить с баулом на плече, будто горный вьючный козел. Сеня терпел его стоны ровно до тех пор, пока Андрюша не начал утробно-заунывным голосом акцентировать внимание пролетавших мимо сов и летучих мышей, указывая, кто именно вынуждает его вести столь тяжелый образ жизни.

– Попов, ты не горный козел, – оборвал стенания друга Рабинович. Андрюша настороженно застыл с мешком в руках. – Запомни раз и навсегда, что ты эксперт-криминалист нашего родного отдела внутренних дел, временно откомандированный на спасение вселенной. А это значит… – Попов разомлел, а Сеня вдруг рявкнул: – А это значит, что ты хуже горного козла! Ты хуже даже простого деревенского козла, и будешь сейчас совсем плох, если не заткнешь свою пасть и не займешься делом!

– Сам ты психованый, – выдохнул Андрей и, взвалив себе на спину сразу два мешка, потащил их в гору. – Тебя в гаишники переводить нужно.

Для нормального мента такое предложение, конечно, было неприкрытым оскорблением, но Сеня благоразумно решил сделать вид, что ничего не слышал. Он посчитал, что пока Попов хоть что-то делает, его лучше не тревожить, поскольку в противном случае ворчливый криминалист мог бы просто объявить сидячую забастовку. Плюнув вслед довольно ухмыляющемуся Попову, Рабинович приказал Гераклу спрятать где-нибудь лошадей и покормить их, а сам, подхватив с земли мешок с припасами, пошел наверх, к пещере.

Примерно через полчаса, когда над горами окончательно стемнело, перед входом в пещеру полыхал маленький, но жаркий костерок, на котором Попов разогревал жаркое. Мешки с припасами и вином были свалены в углу пещерки, а на ее полу практичный Жомов соорудил настил из веток, на котором путешественникам и предстояло провести ночь. Около огня собрались почти все члены героической экспедиции к вершинам Олимпа. Не хватало только Мурзика, да и Геракл еще не вернулся. Гомер сидел в сторонке, опасливо косясь на костерок.

– Слушайте, а вам не кажется, что этот огонь покажет разбойникам, где мы находимся, – кивнув в сторону леса, проговорил он.

– Это было бы хорошо, – хрустнув костяшками пальцев, счастливо оскалился Жомов. – Пусть придут. А то я сегодня что-то слабовато размялся.

– О, удивись же, Эллада, доблести Вани-героя, – восхищенно пробормотал себе под нос поэт. – В битву всегда он стремится, сон позабыв и усталость. Пусть же завидуют боги! Силой он равен титану…

– Слушай ты, урод, – обидевшись, перебил его Жомов. – Если ты еще раз меня с этим водонагревательным прибором сравнишь, я тебе ухо откушу!

– Лучше глаз выдави, – меланхолично посоветовал Рабинович.

Попов хмыкнул, а Гомер, опасливо посмотрев на российских милиционеров, отодвинулся от них подальше. За свою недолгую практику общения с ними античный поэт уже успел понять, что с ментами лучше не связываться, и благоразумно предпочел заткнуться. А Жомов, тут же забыв о его существовании, посмотрел по сторонам.

– И где мой курсант? – удивленно спросил он пустоту, а затем рявкнул во всю сержантскую глотку: – Геракл, строиться на вечернюю поверку!

Попов прыснул в кулак, представив, как простодушно доверившийся истязателю греческий полубог начинает рассчитываться на первый-второй. Сеня, кивнув головой в сторону омоновца, покрутил пальцем у виска, но Иван ничего этого не заметил. Он подождал пару секунд, напряженно вглядываясь в темноту. А когда собрался воззвать к чувству дисциплины своего подопечного еще раз, пригрозив тремя нарядами вне очереди, запыхавшийся Геракл взобрался на скалу и вытянулся перед своим сэнсэем в струнку. Жомов самодовольно улыбнулся и приготовился отчитать подопечного за излишнюю медлительность, но в этот момент где-то внизу, у леса, зашелся истошным лаем Мурзик. Рабинович вскочил, отстегивая от пояса дубинку.

– Что за ерунда? – удивленно поинтересовался он.

– Сейчас проверим, – процедил сквозь зубы Жомов и также приготовил свое орудие труда. То бишь кулаки и «демократизатор».

Иван с Сеней в сопровождении Геракла, обнажившего меч, сделали пару шагов к спуску с уступа, но дальше пройти не смогли – Мурзик вылетел им навстречу. Пес, увидев вооружившихся друзей, радостно гавкнул, а затем развернулся к спуску вниз и угрожающе зарычал. Жомов с Рабиновичем приняли боевые стойки, приготовившись отразить нападение неизвестного бандформирования, но вместо кучки разъяренных греческих моджахедов над краем уступа показалась сначала голова, а затем плечи совершенно невообразимого гиганта. Моргнув единственным глазом, почему-то размещенным прямо во лбу, уродец широко раскрыл пасть, из которой на друзей пахнуло ароматом общественного туалета.

– Вот, блин, что тут такое! – радостно провозвестил гигант. – У меня, е-мое, оказывается, гости. А я иду, вижу огонь и думаю, блин, опять плиту выключить забыл!

После этих слов гигант полностью вылез на уступ. Росту он оказался действительно не маленького, примерно два тридцать, но был отнюдь не так велик, как сначала показалось друзьям. Видимо, природа, делая проект этого странного создания, не учла острый дефицит сырья. Голова и торс уродца были огромны, соответствуя примерно пятиметровому великану, а вот все, что располагалось ниже, явно страдало дистрофией. В итоге у природы получился эдакий древнегреческий мутировавший рахит. Вдобавок ко всему, уродец оказался лыс, как колено. Жомов удивленно посмотрел на него.

– Из какого зоопарка эта облученная горилла сбежала? – поинтересовался он у Сени.

– Явно не из нашего, – фыркнул Рабинович и повернулся к Гераклу: – Это что за чучело такое?

– Циклоп, – обреченно вздохнул полубог. – Отойдите в сторонку. Я с ним сам разберусь.

– Может, тебе помочь? – Жомов недоверчиво посмотрел на мускулы своего подопечного.

– Не положено, – отрезал Геракл. – В мои обязанности входит борьба со всякими чудовищами, и я должен это делать один.

– Нет, мента из него не выйдет, – повернувшись к Сене, тяжело вздохнул омоновец.

А Геракл, больше не обращая внимания на своих спутников, засунул меч в ножны и принял стойку боевого самбо, паре приемов из которого успел обучить полубога Ваня. Сам сэнсэй вместе с Рабиновичем отошел чуть в сторонку, чтобы не мешать Гераклу совершать подвиг. Циклоп удивленно следил за ними.

– Мужики, вы совсем озверели, что ли? Меня домой не пускаете, – возмущенно проговорил он. – Это моя квартира, и я в ней живу. Если хотите, могу паспорт с пропиской показать…

В ответ на эти слова Жомов с Рабиновичем почти одновременно скептически кивнули головами, а Геракл начал прыгать перед уродцем, словно бешеная лягушка, размахивая и руками и ногами одновременно. Пару раз он почти достал циклопа ударом по подбородку, но уродец каждый раз уклонялся, чуть отступая назад. Полубог осознал тщетность своих усилий и, тяжело дыша, остановился.

– Нет, без меча ничего не получится, – горестно вздохнул он, обнажил оружие и меланхолично пригрозил циклопу: – Я сейчас отправлю тебя в преисподню, титанов выродок.

– Да-а, – покачал головой Жомов. – Ругаться его тоже придется научить.

– А вот этого не надо, – вкрадчиво посоветовал Рабинович.

Геракл тем временем, схватив меч обеими руками, принялся махать им перед носом у циклопа. Удивленный монстр уворачивался как мог, причем совершенно не пытаясь хоть как-то ответить на удары. Будь, конечно, на месте нескладного полубога Жомов или даже Попов, лежать бы уже циклопу у подножия горы с подбитым глазом или, в крайнем случае, разрубленным пополам, но юному герою, конечно, было далеко до профессионализма российских милиционеров, и уродливый владелец смежной пещеры продолжал бегать по уступу, оставаясь совершенно невредимым.

– Мужики, уберите от меня этого психопата! Он же, е-мое, своей иголкой глаз мне выколоть может, – обращаясь к ментам, завопил циклоп. Жомов с Рабиновичем одновременно и молча отрицательно покачали головами.

– Ах, так, блин?! – обиделся уродец и посмотрел на Геракла. – Ты сам напросился…

Циклоп перестал бегать кругами. Он остановился посреди уступа и, подождав, пока Геракл нанесет очередной удар, легко ушел в сторону и, не прекращая движения, стукнул героя своим огромным кулачищем прямо по лбу. Геракл выронил меч и свалился на камни как подкошенный. На секунду вокруг воцарилась гробовая тишина.

– Ни фига себе! Охренел мутант, – возмутился Жомов и тут же сорвался с места.

В два шага Ваня преодолел расстояние, отделявшее его от циклопа и, словно торпеда, протаранил его плечом в грудь. Циклоп, явно незнакомый ни с методами работы ОМОНа, ни с банальной уличной дракой «а-ля детдом – городские», явно не был готов к такому нападению. Беспомощно взмахнув руками (видимо, собираясь взлететь), он обрушился на щебенку, рядом с поверженным полубогом. Жомов оказался сверху и, не соблюдая правил хорошего тона, принялся колотить поверженного врага своей верной дубинкой. Причем особо не выбирал, по каким местам циклопа следует бить. Увлекшись этим занятием, Ваня настолько разошелся, что Рабиновичу с Поповым стоило больших трудов оттащить его от циклопа.

– Фашисты, – пробормотал уродец, поднимаясь с земли и вытирая рукавом разбитый нос. – Я на вас жалобу министру напишу.

– Тебе что, добавить? – удивился Сеня. Теперь уже Жомов вцепился в него.

– Ладно, уговорили, – шмыгнул носом циклоп. – Я сам с лестницы упал, а вы мне просто первую помощь оказали.

– Вот так-то лучше, – кивнул головой Рабинович и, наклонившись над Гераклом, пошлепал его по щекам. – Эй, вояка, хватит спать. Зима пришла. Замерзнешь.

Несколько секунд полубог не проявлял никаких признаков жизни, а затем резко сел и с удивлением посмотрел на склонившиеся над ним лица. В первые мгновения во взгляде Геракла не было заметно и проблеска разума, но когда герой встретился глазами с Жомовым, то тут же вскочил на ноги.

– Моя школа, – гордо сообщил присутствующим омоновец, а полубог, вместо того чтобы встать по стойке «смирно» и доложить о провале задания, бросился Ване на шею.

– Папочка вернулся! – радостно завопил он. – А ты мне в подарок хвост от наяды принес?

Жомов оторопел, совершенно не понимая, что происходит. Циклоп удивленно-заинтересованно посмотрел на них, а Попов противно захихикал.

– Это что же получается? – дернув за рукав Рабиновича, спросил он. – Выходит, мы Зевса нашли?

Может быть, в другой ситуации Сеня и поддержал бы хохму друга, но в этот раз Рабиновичу было не до шуток. Он даже не услышал слов Андрюши, оторопело глядя, как Жомов пытается оторвать от себя полубога, со смачными звуками целующего его в обе щеки. Видя, что одному омоновцу с ситуацией не справиться, Рабинович пришел на помощь и оттащил Геракла от друга. Полубог, не стерпев столь наглого вмешательства посторонних в проявление своей «сыновней» любви, истерично завизжал, а затем плюхнулся на пятую точку и принялся реветь, размазывая кулаками слезы по глазам. Жомов повернулся к циклопу.

– Ты что мне с курсантом сделал, сволочь?! – грозно поинтересовался он.

– Тихо, тихо! – выставил вперед руки циклоп. – Сейчас все исправим. Я доктор. Телемом зовут, может, слышали? – и, осторожно обогнув разъяренного омоновца, устремился к Гераклу. – Не волнуйтесь. Наверное, у него просто шок и небольшое сотрясение мозга. Честное слово, я не хотел. С этими полубогами всегда морока. Никогда не знаешь, чего в нем в данный момент больше, божественного или человеческого. Вот я и не рассчитал удар, – и, остановившись перед сыном Зевса, Телем испуганно обернулся к ментам. – Только не волнуйтесь. Сейчас я его вылечу.

Поначалу успокоить плачущего Геракла никак не удавалось. Никто из ментов опыта общения с детьми не имел и что делать с двухметровым дылдой, распустившим нюни, совершенно не представлял, а на огромную голову Телема, моргавшую одним-единственным удивленно-наивным глазом во лбу, полубог реагировал только усилением рева. Наконец Жомов не выдержал и рявкнул на Геракла, впавшего в детство. Сын Зевса мгновенно замолчал и, шмыгнув носом, обиженно поджал губы. Менты облегченно вздохнули, а циклоп принялся за обследование пациента.

Приподняв пальцами веки Геракла, Телем посмотрел ему в глаза, потрогал лоб, заставил разинуть рот и даже зачем-то залез пальцами в уши. Полубог, сидя на камне, хихикал и извивался, но, несмотря на все усилия новоявленного лекаря, никаких признаков возвращения в нормальное состояние не проявлял. Телем распрямился и поскреб рукой свой огромный затылок. Затем, пробормотав что-то себе под нос, бросился в ту самую вонючую пещеру, от которой отказались путешественники при выборе своего временного жилья.

Вернувшись назад, циклоп притащил с собой в закрытой рогожей корзине целый арсенал всевозможных средств. Попов попытался рассмотреть, чем именно собрался воспользоваться Телем для исцеления полубога, но циклоп, недовольно проворчав нелицеприятную фразу о извечном людском любопытстве, заслонил корзину спиной. Достав из своей античной аптечки хрустальный шар на серебряной цепочке, циклоп быстро прикрыл корзину рогожей и принялся размахивать амулетом перед носом у Геракла.

– Ты засыпаешь… Твои веки тяжелеют и слипаются… Глаза закрываются, и ты чувствуешь, что проваливаешься в сон, – замогильным голосом начал он убеждать полубога, но здоровенный детина, вместо того чтобы послушаться первобытного гипнотизера, начал идиотски хихикать и принялся неловко ловить шарик руками.

– Да успокойся ты, наконец! – не выдержав такого непослушания, рявкнул на него Телем и тут же обернулся к Жомову. – Извините. С детьми так трудно ладить…

Ваня, который еще не успел привыкнуть к роли отца, не нашелся, что ответить, и лишь прокашлялся. Андрюша тут же захихикал еще более идиотски, чем недавно Геракл, за что тут же получил подзатыльник от Жомова. А Телем, которому так и не удалось загипнотизировать пациента, снова начал ковыряться в корзине.

Сначала он испробовал на Геракле какую-то вонючую мазь. Затем заставил его пить не менее ароматную жидкость из глиняного сосуда и, не добившись никакого результата, кроме плевка от пациента, не удовлетворенного вкусом лекарств, принялся массировать Гераклу голову. Трое ментов настороженно наблюдали за манипуляциями Телема, и лишь Гомер, закатив глаза, не обращал на происходящее никакого внимания, что-то исступленно бормоча себе под нос.

В итоге, циклоп опробовал на пациенте все. Применял и иглоукалывание, и шоковую терапию, и народной медициной не побрезговал. Даже заговоры читал, яростно размахивая над макушкой Геракла своими непомерно огромными ручищами, но сын Зевса оказался невосприимчив к лечению. Телем снова опробовал на пациенте мази и отвары, и на секунду, когда Геракл заявил: «Когда вы закончите, козлы? Я спать хочу», всем показалось, что определенный прогресс есть. Однако уже в следующее мгновение сын Зевса начал пускать пузыри изо рта и, протянув к Жомову руки, потребовал: «Агу!»

– Ты, телец хренов, или как там тебя, – зашипел на него Жомов. – А ну сделай, как было, или я сейчас твоей тупой башкой в баскетбол играть стану!

Андрюша тут же отреагировал на эту фразу ехидным смешком, представив себе, какой должна быть корзина для мяча из головы Телема, но Ваня показал ему кулак, и Попов решил, что лучше будет, если он тотчас же закроет рот. Подавившись смехом, Андрюша решил на эти экзекуции не смотреть, и вернулся к костру. Подойдя к Гомеру, он погладил его по голове.

– Молись, молись, дитя мое, – нравоучительным тоном произнес криминалист. – Только божественными молитвами и яростной верой мы сможем убедить богов вернуть память нашему новому другу, – и, сплюнув в костер, уселся спиной ко всем, глядя на звезды.

Удивленный Жомов проводил его оторопелым взглядом и, покачав головой, переключил внимание на Телема. Тот еще несколько минут поколдовал над Гераклом, а затем вынужден был признать свое поражение. Широко разведя руки в сторону, циклоп удрученно вздохнул.

– Я сделал все, что мог, но моих знаний явно оказалось недостаточно, – шмыгнув носом, проговорил он. – У пациента наблюдается ретроградная амнезия при наличии полного и глубинного погружения в детство. Крайне любопытный случай, излечить который под силу, пожалуй, только Асклепию. Боюсь, я ничем не смогу вам помочь.

– А ты не охренел? – взвился тут же Жомов. – Значит, поуродовать человека мы можем, а отремонтировать у нас не получается? Да я тебя за такие дела… – Ваня на секунду задумался, – …с горы скину!

– Боюсь, и это не поможет, – горестно вздохнул Телем, а затем сменил тон. – Мужики, блин, ну, е-мое, на фиг, в натуре! Не нарочно я. Попробуйте в Дельфы, к оракулу сходить. Может быть, он, блин, что-нибудь подскажет. А я вам, е-мое, продуктов на дорогу дам. Того-сего, там…

– Не-е, братан. Продуктами ты не отделаешься, – радостно улыбнулся Рабинович и, высоко подняв руку, хлопнул циклопа по плечу. – Уголовного кодекса, как я понимаю, тут нет, так что пошли в сторонку. Обсудим, чем ты нам нанесение тяжких телесных повреждений компенсировать будешь.

Развернув Телема, Сеня повел его на дальний край уступа. Посмотрев им вслед, Жомов сплюнул и махнул рукой. Дескать, хрен с тобой, Рабинович, разбирайся сам, но и парня сам лечить будешь. Посмотрев на счастливо улыбающегося Геракла, Ваня горестно вздохнул и, взяв его за руку, повел к костру. Полубог, подпрыгивая, пошел рядом, влюбленными глазками глядя в лицо мрачного, как грозовая туча, омоновца.

– Папочка, а мы сегодня с тобой будем играть в «Оторви ноги титану»? – предвкушая удовольствие, поинтересовался он у Вани.

– Не называй меня папочкой! – истерично зарычал в ответ омоновец.

– А как мне тебя называть? – удивленно-испуганно поинтересовался Геракл.

– Зови его «дяденька милиционер», – ехидно посоветовал сыну Зевса Попов, чем тут же вызвал новую бурю негодования со стороны Ивана.

Что такое «милиционер», Геракл не знал и, несмотря на истошные вопли разъяренного Жомова, тут же потребовал объяснений. Андрюша попытался рассказать, что «милиционер, если говорить о твоем папочке, это такой же бандит, только в погонах», но Жомов тут же едва не разорвал на куски не в меру болтливого криминалиста, и Андрюша капитулировал, заткнув себе рот огромным куском жаркого. Жомов, не зная, что еще можно сделать с впавшим в детство Гераклом, отправил его спать, а сам сел у костра и насупился. Пару минут он сидел молча, а затем резко встал.

– Не знаю, как вы, но я сегодня напьюсь, – грозно пообещал он и, круто развернувшись, скрылся в пещере.

– Придется составить ему компанию, – обреченно вздохнул Андрюша. – А то сопьется ведь. В одну харю!

К тому времени, когда Сеня закончил на скальном уступе первый раунд переговоров с Телемом, а потом успешно завершил второй, уже внутри пещеры циклопа, и вернулся назад с увесистым мешочком в руках, Ваня и Андрюша, за компанию с Гомером, успели изрядно опустошить бурдюк с вином и сидели у костра заметно повеселевшие. Рабинович покачал головой и неспешно подошел к ним.

– И что мы празднуем? – сердито поинтересовался он, останавливаясь у костерка.

– Сеня, ты где-нибудь тут видишь шашлыки, баб? – спросил в ответ Жомов и, не дождавшись ответа, закончил свою мысль: – Значит, у нас не праздник, а траур.

– Логично, – согласился с ним Рабинович. – Сказал бы я вам, кто вы, но вы и сами это знаете.

Махнув рукой на нарушение сухого закона, единогласно принятого на время путешествия до Олимпа, Сеня сел у костра и потребовал себе посуду с соответствующим ситуации содержимым. Выпив первую рюмку, если это можно назвать именно рюмкой, а не ведром, Рабинович попытался обсудить с друзьями дальнейший план действий, но Жомов с Поповым дружно наорали на него. Под давлением большинства Сене пришлось уступить, и он, еще раз махнув на все рукой, принялся перевыполнять нормы по расслаблению. В итоге до сделанных Жомовым постелей из веток, кроме Мурзика, не дополз никто!

Изъятое из кладовых Авгия вино оказалось на удивление хорошего качества, и наутро с похмелья никто не страдал. Жомов, конечно, попытался изобразить жуткую головную боль и добраться до бурдюков, но Сеня встал стеной и не дал совершиться непотребству. В итоге Ваня, горестно вздохнув, принялся таскать вниз, к лошадям, мешки с провизией. Геракл, которому утром не полегчало, вприпрыжку бежал рядом, ухудшая и без того не радужное настроение Ивана и требуя поиграть то в «разруби гидру», то в «сожги феникса». Закончилось это тем, что Жомов его самым естественным образом отшлепал и поставил в угол. К ближайшему дереву.

Пока запрягали лошадей и загружали колесницу, Геракл так и стоял на месте, заложив руки за спину и обиженно надув губы. Жомов косился на него, раздумывая, не наградить ли своего нового сына хорошим подзатыльником в сержантском стиле, но, помня, как Геракл после процедур Телема начинал «агукать», отказывался от своих намерений. Не хватало еще того, чтобы этот здоровый детина начал мочиться в штаны, а бравому омоновцу пришлось бы менять ему подгузники. Которых еще, судя по всему, и не придумали!

Наконец, когда все было готово к отъезду, случилась еще одна беда. Геракл, вчера лихо скакавший на коне, вдруг заявил, что он маленький и садиться на лошадь ему мама не велела. Дескать, упадет и носик свой длинный греческий расквасит! Никакие уговоры и угрозы не помогли. Омолодевший Геракл только начал реветь и цепляться за ствол дерева, боясь, что его силой затащат на лошадь. Пришлось на него плюнуть и посадить в колесницу.

Развеселившийся полубог тут же принялся ковырять в носу, лезть Попову в карманы и громко пукать, приговаривая при этом какую-то идиотскую детскую считалку. Что-то вроде «пукнул раз, пукнул два, оторвалась голова!». Андрюша от такого проявления античной культуры мгновенно озверел и потребовал от Жомова взять «своего малолетнего идиота» к себе на лошадь. В ответ Ваня, естественно, послал Попова северней Магадана, и неизвестно, до чего бы они договорились, если бы в дело не вмешался Рабинович.

– Цыц, петухи! – заорал он, вставая между разозлившимися друг на друга друзьями. – Хоть перед греками российскую милицию не позорьте. А то ославили нас уже во всех вселенных…

Почему-то этот довод показался Жомову и Попову достаточно убедительным. Наверно, просто случайно о чести мундира вспомнили! Хмуро посмотрев друг на друга, криминалист с омоновцем пожали друг другу руки и разошлись по своим транспортным средствам. Освободившуюся лошадь Геракла Сеня привязал к колеснице и, позвав Мурзика, пришпорил коня каблуками милицейских башмаков. Ленивая животина, уже успевшая привыкнуть к таким тычкам по ребрам, презрительно фыркнула и неспешно тронулась в путь. Остальные члены экспедиции отправились следом.

Телем, выбравшийся из своей пещеры, чтобы проводить путешественников, встал на краю уступа и совершенно искренне решил пожелать им доброго пути. Подняв свою здоровенную ручищу над головой, он принялся неистово размахивать ею, при этом мило улыбаясь. Однако сей добрый жест был не понят Жомовым, потерявшим в лице впавшего в детство Геракла единственное развлечение в пути. Свесившись с лошади, Ваня подхватил с дороги увесистый камень и прицельно запустил его в единственный глаз циклопа…

Забегая чуть вперед, отметим, что зрение Телему с трудом, но удалось спасти его соседям. Однако когда он пришел в себя, то еще целую неделю вынужден был прикладывать медный таз к шишке на лбу, едва не превысившей размеры его собственной головы… Знал бы это Жомов, наверняка порадовался бы!

В дальнейшем путешествие протекало без приключений. Фыркали лошади, копыта стучали по камням на дороге, в кустах щебетали птицы… Геракл звал «папу» и говорил, что хочет «пи-пи», Попов орал на него и на Жомова, который на «папу» упорно не откликался, Ваня орал на Андрюшу, Мурзик гавкал на всех, Гомер начинал читать вслух стихи, а когда они все замолкали, с гор доносились вопли Телема, который не видел ничего из-за заплывшего глаза и то и дело натыкался на скалы…

В общем, царила настоящая идиллия. Эдакий воскресный семейный пикник, от которого даже конь под Рабиновичем начинал терять терпение. А уж что говорить о самом всаднике? Устав от всеобщего крика, Сеня орал на всех вокруг, и на пару минут наступала тишина. А затем все по новой: лошади, копыта, птицы, Геракл, Попов, Жомов, стихи и… очередной вопль Рабиновича. Во всей этой катавасии радовало только одно. Если разгромленные вчера разбойники и решили взять реванш, устроив где-нибудь на дороге засаду, то, услышав путешественников, они наверняка решили не связываться еще раз с этой сумасшедшей компанией. И правильно сделали! Поскольку подходить к злым ментам опасно для здоровья любого россиянина, не говоря уже о каких-то там античных греках.

Ближе к полудню обстановка в экспедиции слегка разрядилась. Андрюша наконец смог привыкнуть к выходкам своего нового соседа по колеснице и бил по рукам Геракла каждый раз, когда он пытался отстегнуть дубинку от пояса, откусить кусок ремня, залезть в карман криминалисту или просто проверить, что это за такие блестящие круглые штучки расположены на штанах «дяди Вани» в районе паха. Полубог на удары по рукам не обижался. Напротив, он посчитал это новой игрой, наподобие «оторви Икару крылья», и радостно хохотал даже тогда, когда утомившийся Попов отвешивал полубогу подзатыльник.

Гомер всю дорогу с умилением наблюдал за этой парочкой, складывая в своем извращенном воображении новые вирши о похождениях Геракла, но вслух их уже не читал, надеясь, что потомки оценят их лучше, чем современники. Правда, пару раз он пытался открыть рот, желая приобщить спутников к собственной гениальности, но, натыкаясь на стальной взгляд Рабиновича, тут же рот закрывал.

Жомов, потеряв лучшего (читай, единственного!) ученика, захандрил и каждый раз, когда Геракл называл его «папой», вздрагивал. В голове омоновца невольно вырисовывалась такая картина.

Жомов приводит домой полубога и говорит: «Познакомьтесь, это мой сын!» Жена сразу падает в обморок, теща хватается за скалку и требует от дочери немедленно развестись с «подлецом-зятем, о котором и раньше ничего доброго сказать нельзя было, а теперь и подавно!».

Единственным светлым пятном в этой мрачной картине было то, что тесть непременно предложит обмыть знакомство, но и этот светлый образ мгновенно таял. Уж кто-кто, а Ваня прекрасно знал, как тещи относятся к тому, что тести пьют с зятьями. А уж по такому поводу и вовсе можно было бы не то что скалкой, табуретом в лоб получить!

В общем, Жомов загрустил окончательно. Не развеяло ему мрачного настроения и предложение Рабиновича остановиться на обед. Зато обрадовался Попов, которому и поесть всегда в радость, и избавиться от общества Геракла, пусть хотя бы на время, плохой перспективой не показалось. Остановив колесницу на небольшой поляне, покрытой, как футбольное поле, ровненьким зеленым дерном, Андрюша принялся доставать из колесницы съестные припасы, погнав Гомера собирать хворост. Геракл увязался с поэтом, и через пару минут они скрылись в лесу. Впрочем, ненадолго!

Не прошло и пяти минут, как друзья услышали истошный вопль Гомера чуть южнее поляны, а затем и сам поэт вылетел из лесу с выпученными глазами и, промчавшись мимо оторопевших ментов, спрятался за колесницей. Предчувствуя неладное, менты приготовились к бою, выхватив из-за пояса дубинки. Все трое, не сговариваясь, ринулись в лес, спасать Геракла, но тот выскочил на поляну сам, возбужденно и радостно размахивая руками.

– Папа, папа, там гидра! – заорал он и, схватив меч, бросился обратно. – Сейчас я проверю, правду ли говорят, что у нее вместо одной отрубленной головы две вырастают.

Произошло все настолько быстро, что никто из ментов даже среагировать не успел на демарш Геракла, не говоря о том, чтобы перехватить его на полдороге. Пока трое друзей переводили удивленные взгляды с поэта на полубога, последний уже снова скрылся в лесу, радостно вопя и срубая по пути ветки с деревьев. Жомов опомнился первым и ринулся вслед за Гераклом. Сеня с Андрюшей попытались его догнать, но никто из троих не успел добежать даже до кромки леса, как оттуда, спиной вперед, вылетел подопечный омоновца и, плюхнувшись на траву, разревелся горючими слезами от страшной обиды на непокорную гидру.

– Нет, до чего все гуманоиды бестолковые, – раздался в кустах недовольный голос, и на поляну перед оторопевшими друзьями выбрался… раздувшийся от обиды Горыныч.

– Я так и думал, что вы где-нибудь поблизости окажетесь, – поочередно покачав всеми тремя головами, проговорил вместо приветствия Ахтармерз. – Ну, и когда эти мытарства закончатся? Или мне теперь до конца жизни ваше общество терпеть?

Горестно вздохнув, трехглавый монстр безнадежно махнул крылом и, выпустив из всех своих пастей длинные языки пламени, поджал задние лапы, мешком плюхнувшись на траву…

Часть II

Ищи олимп в поле

Глава 1

Жалко мне все-таки людей! И нюх у них хуже, и слух никуда не годится, да и насчет зрения можно поспорить о том, лучше ли оно у них, чем у меня. Ну, посудите сами, как это можно не почувствовать издалека характерный запах Горыныча, если от него за километр тухлыми яйцами так несет, что любой химзавод после этого трехглавого загрязнителя воздуха парфюмерной фабрикой покажется?

Я еще до того, как мы на поляну вышли и мой Сеня надумал привал устроить, почувствовал, что ахтармерзским духом подуло. Конечно, поначалу и я ошибся. В первую секунду подумал, что мы к какому-нибудь болоту подходим, но в тот же момент сообразил, что в горах болот просто быть не может. Ну а раз так, значит, кроме Горыныча, появиться было некому. Вот я и прилег спокойно на травке, ожидая прибытия старого соратника.

И нечего, Сеня, было на меня коситься! Ну и что из того, что эти два античных дурака с воплями по поляне бегают? Я-то знал, что нам ничего не грозит. В отличие, например, от той же пещеры! Ведь нормальным же языком предупреждал, что место занято и хозяин может вот-вот появиться. Только люди нормального языка не понимают. Им можно все либо через тумаки, либо при помощи мата объяснить. Но я пес воспитанный. Хоть и с ментами вожусь, да и сам мент, чего тут скрывать, но подобные обороты речи употребляю редко. Именно поэтому мои спутники меня и не поняли. Что же, сами виноваты, вот теперь пусть и нянчатся с увечным Гераклом!

До появления Горыныча я все раздумывал, чего мне все время не хватает? Вроде уже и привык шляться по всяким параллельным мирам, вместо того чтобы спокойно службу нести. К постоянно меняющимся климатическим поясам, пейзажам и повадкам людей также успел приспособиться, и никакого дискомфорта ощущать не должен. Ан нет! Не хватает мне чего-то, и все тут. Даже на луну ночами выть хотелось, а я никак не мог понять почему. А как появился Ахтармерз, сразу встало все на свои места. Оказалось, что я просто к нему привыкнуть успел. Не в том смысле, конечно, что жить без этой трехглавой самовозгорающейся керосинки не могу, а от того, что в параллельном мире окружающий пейзаж без Ахтармерза – что болонка без ушей! В общем, вы поняли, что я Горыныча в нос лизнул не от большой любви, а от радости из-за вновь обретенного душевного равновесия.

Горыныч мне тоже обрадовался и с ходу провел санитарную обработку моей шубы… Фу-у, идиот! Нечего на меня своей вонью дышать! Тут не Англия и не Скандинавия. Блох еще не придумали, и пиратствующей живности на мне, слава Полкану, не водится. А вот теперь придется мне целую неделю отмываться, чтобы отвратительный запах из шкуры выветрился.

Впрочем, я отвлекся. А Андрюша мне едва на хвост не наступил, когда поближе подошел, чтобы старого друга… Ну еще бы. Ему ведь вперед всех пролезть надо. Они же с Горынычем братья по запаху!

В общем, выругался я и отошел в сторону, чтобы посмотреть, как пройдет встреча двух дружественных цивилизаций из параллельных миров. А кроме меня издалека за явлением Горыныча народу наблюдал только перепуганный Гомер. Даже Геракл перестал реветь и подобрался поближе, пытаясь рассмотреть, откуда это у монстра огонь вылетает. Сеня остался стоять чуть в стороне, лениво поигрывая дубинкой.

– Ну и что вы мне здесь за встречу на Эльбе устроили? – поинтересовался он, когда Попов с Жомовым закончили брататься с летающей керосинкой. Оба тут же отошли в сторону, смущенно потупив очи долу. А Рабинович ткнул «демократизатором» в сторону Ахтармерза.

– Ответьте мне, уважаемый представитель неземной цивилизации, какого хрена вы потеряли в этом мире? – задал он новый вопрос. – Или вас, сударь, сюда тоже со спецзаданием забросили?

– Нет, ну почему вы, гуманоиды, все время такие двусмысленные? – удивленно покачал средней головой монстр. – Вроде говорите вежливо, а тон такой, словно оскорбление пытаетесь нанести…

– Ты не ответил на мой вопрос, – перебил его настырный Рабинович. – Повторю еще раз: как ты здесь оказался?

– Вот вам и старые товарищи, – горестно вздохнул Горыныч. – Я-то надеялся, что после стольких пережитых вместе приключений две наши дружественные расы будут связаны узами взаимопонимания, но оказывается, что в среде гуманоидов по-прежнему процветает расизм и неприятие иных жизненных форм…

Ну, все! Понесло. Несмотря на то что в своей параллельной вселенной Ахтармерз всего лишь слабоуспевающий второклассник, в нашем мире по степени болтливости он может дать фору любому политику. А уж когда он начинает рассуждать на тему взаимодействия двух различных форм жизни, эволюционирующих в совершенно отличных друг от друга условиях… Тьфу ты, кошачий сын! Этот трехглавый болтун кого угодно с толку собьет! Кроме Сени…

Объясняя моему хозяину, отчего тот такой дурак, Ахтармерз залез в такие лингвистические дебри, что я его абсолютно перестал понимать. То же самое можно сказать и об остальных. Примерно после третьей фразы Горыныча Ваня Жомов скривился, как от «паленой» водки, и пошел в лес, чтобы сломать дерево потолще. Он у нас теперь таким образом мозги от избытка ненужной информации очищает. Следом за ним общее число слушателей Ахтармерза уменьшилось еще на одного человека. Это Андрюша Попов, махнув на трехглавого болтуна рукой, вернулся к приготовлению обеда. Ну а затем настала очередь и моего Сени смыться с лекции.

– …В общем, я думаю, что всем гуманоидным расам пришла пора коренным образом пересмотреть свое отношение к межвидовому взаимодействию разумных существ, – на одном вдохе закончил свою затянувшуюся тираду Горыныч и с удивлением обнаружил, что остался один. – Эй, да вы меня не слушали?

– В школе учителю будешь голову парить, – буркнул Жомов, проходя мимо него с огромным бревном на плече. Ну прямо Ильич на субботнике! – А еще раз станешь нас загружать, привяжу к колеснице, а сверху медный котел поставлю. Будешь у нас вместо паровозной топки работать.

– Да что вы, в конце концов, к каждому моему слову цепляетесь?! – обиделся болтливый керогаз. – Я, между прочим, здесь по вашей вине нахожусь, вместо того чтобы на каникулах в тиблоидах по стурпанике кататься…

– Чего ты сказал? – Ваня от удивления выронил бревно.

– Надоели вы мне, – буркнул в ответ Горыныч и от расстройства начал набирать объем.

– Эй-эй-эй! – махнув на него свиным окороком, заорал Андрюша. – А-ну прекрати. Поляна маленькая, ребенка задавишь.

– Это кто тут ребенок? – удивился Ахтармерз и, посмотрев всеми тремя головами в разные стороны, увидел Геракла, все еще пытавшегося заглянуть удивительному животному в рот. – Ни фига себе! Если это дитя, то я штопаный носок. Деточка, скажи «агу», – и Горыныч состроил полубогу жуткую гримасу. Тот заревел и бросился на шею к Жомову, едва не уронив омоновца на землю вместе с бревном.

– Ты, тритон мутировавший, – завопил Иван, пытаясь оторвать от себя перепуганного Геракла. – Еще раз напугаешь мне его, будешь до конца жизни в яслях погремушкой работать!

– Да заткнитесь вы все! – не выдержал мой Рабинович и посмотрел на трехглавого хулигана. – Горыныч, или ты сейчас расскажешь, как здесь оказался, или проваливай на все четыре стороны. У нас и без тебя забот хватает.

– Вот вы, значит, как? – возмутился Ахтармерз, но тут же сник и сдулся, как прокушенный терьером мячик. Глубоко вздохнув всеми тремя головами поочередно, он обреченно посмотрел по сторонам и, не найдя поддержки и сочувствия в глазах ментов, принялся рассказывать о своих похождениях.

В общем и целом история Горыныча была точной копией случая с нами. Явившись в свою вселенную, Ахтармерз был шокирован с первых же минут. Мало того что у него мамка с папкой оказались намного выше на ступеньках иерархической лестницы, так еще сам Горыныч считался в школе круглым отличником, несмотря на то что знаний ни в одной из его трех голов не прибавилось.

Поначалу юному двоечнику все это страшно понравилось. Он просто ликовал, увидев отпечаток своей лапы на доске почета, и радовался тому, что многие соплеменники, даже на его родителей внимания раньше не обращавшие, теперь и с ним почтительно здороваются. А потом выяснилось, что старые друзья его не узнают, а те, что считаются новыми, вроде бы и вовсе не друзья. К тому же, когда он схлопотал первую двойку на уроке, преподавателя пришлось телекинезировать в реанимацию, а мать от стыда так раздулась, что ее позор видно было на несколько километров вокруг.

В общем, была у Горыныча жизнь не как мозговая косточка, а стала и вовсе горше испорченной колбасы. Но Ахтармерз – щенок упрямый. Он твердо решил не сдаваться и побороть все трудности, встретившиеся в его изменившемся мире, но тут на его беду явился наглый эльф и потребовал от двоечника исправить в параллельных мирах те ошибки, которые он вместе с ментами наделал. Горыныч поначалу взбрыкнул и хотел поджарить незваного пришельца, но тот крайне доходчиво объяснил, что будет с мамкой и папкой трехглавого второгодника, если он продолжит капризничать. Ахтармерз нам эти ужасы, описанные мухоподобным шантажистом, пересказывать не стал, но раз он все-таки оказался в античной Греции, значит, впечатление на него слова Лориэля произвели.

– Да-а, влип ты, керогаз перелетный, – посочувствовал ему Жомов. Горыныч слизнул левой головой пару мокриц с лопуха и горестно кивнул оставшимися черепушками. – Но ничего, выкрутимся. Вот только приведем этого идиота в порядок, – Ваня кивнул головой в сторону гонявшегося за бабочкой Геракла. – Быстренько найдем Зевса и вернемся домой.

Знаю я это «быстренько». Сталкивались уже. Пришлось нам с Сеней как-то участвовать в задержании опасной банды вместе с ОМОНом. Я тогда должен был в штурмовой группе быть и сразу же вцепиться в глотку первому преступнику, который откроет нам дверь квартиры на четвертом этаже девятиэтажного дома. Однако дверь бандиты открывать отказались. Более того, когда омоновцы ее взорвали, эти гады по нам огонь из автоматов открыли.

Ребята, естественно, попрятались и, как водится у ОМОНа, зашвырнули в бандитский притон десятка два гранат со слезоточивым газом. Но преступники оказались тертыми калачами. Предвидя такое развитие событий, они запаслись противогазами и продолжали палить из всех стволов, едва кто-нибудь из наших пытался ворваться в дверь. Двух омоновцев тяжело ранили, да и у меня пуля клок шерсти из бока выдрала. Вот тут-то в дело и вступил Ваня Жомов.

– Подождите, не лезьте на рожон, – говорит. – Сейчас я с крыши по веревке спущусь, и вместе с двух сторон этих уродов успокоим надолго. Не дергайтесь, я быстренько!

Сказал так и умчался наверх, взяв одного бойца для подстраховки. Наши парни огонь прекратили и сидят спокойно. Ждут, когда Ваня условный сигнал подаст, а его все нет и нет. Мы уже ждать замучились и решили самостоятельно что-нибудь предпринять, но тут точно такая же мысль пришла в голову и бандитам. Подумали они минут пять, отчего менты не стреляют, и решили, что «волки позорные» затеяли что-то страшное. Например, взорвать их вместе с домом решили, чтобы не мучиться. От такой мысли все члены банды до единого повыкидывали оружие на лестничную площадку и вышли к нам с поднятыми руками. И тут свершилось чудо! С криком «Ура! За Родину! За Сталина!» Жомов выбил окно и ввалился в квартиру, намереваясь перестрелять всех, кто попадется. Хорошо, что вовремя опомнился, а то сделал бы капитану пару лишних дырок в черепе.

Сеня тогда специально поинтересовался, куда это Жомов провалился во время операции. Оказалось, что Ваня просто забыл, на каком мы этаже! Ввалился сначала в квартиру на седьмом. Быстренько вышиб окошко, быстренько скрутил ни в чем не повинную старушку, быстренько удивился, как это она могла одна сразу из четырех «калашей» стрелять. Быстренько понял, что попал не туда, куда нужно, еще быстрее извинился и уж совсем с бешеной скоростью выскочил обратно в окно. Вот так и спускался до четвертого этажа. Быстренько выставлял все окна на своем пути и тут же торопился разломать следующую раму. И успел… к шапочному разбору! Вот так оперативно иногда Ваня работать может. Прямо залюбуешься!

Ну а пока я вам тут все это торопливо рассказывал, мои сослуживцы успели быстренько изложить Ахтармерзу историю нашего появления в Элладе и все последующие события, вплоть до сегодняшнего дня. Горыныч внимательно выслушал, а потом, в своей типичной манере, принялся указывать моим друзьям на допущенные в ходе экспедиции ошибки. Такой наглости от него, естественно, менты стерпеть не могли и укрыли разглагольствующего Горыныча медным тазом. Спрятать с глаз долой Ахтармерза тазик не смог, поскольку от обиды надувной птеродактиль мгновенно увеличился в размерах, но зато он замолчал, сердито повернувшись к ментам спиной и принявшись остервенело поглощать всю популяцию насекомых в радиусе действия его голов. Сеня облегченно вздохнул и ткнул Попова локтем.

– Хватит жрать, – потребовал он от Андрюши. – Перерыв окончен, пора ехать дальше. Иначе снова придется в пещере с каким-нибудь местным рахитом ночевать.

После встречи с Горынычем лично меня такая перспектива не пугала. Ведь столько вони, как наш летающий просроченный дезодорант производит, ни одному циклопу выработать не удастся. Однако мои спутники, видимо, думали по-другому и принялись торопливо собираться, чтобы к заходу солнца успеть добраться до дельфийского оракула.

Теперь к Попову в колесницу добавился еще один груз в виде летающего примуса, способного в любой момент к непроизвольному выбросу пламени. Андрюшу такая перспектива не очень прельщала, но выбирать ему было особо не из чего: либо ехать верхом на лошади, что абсолютно неприемлемо ввиду необъяснимого антагонизма этих животных и Попова, либо трястись в колеснице в обществе впавшего в детство Геракла и еще не вылезшего из этого юного возраста Горыныча. Андрюша, естественно, выбрал второе и, кряхтя, занял место в колеснице, приказав и болтливому птеродактилю, и поглупевшему полубогу держаться от него подальше, насколько это в колеснице возможно.

Вскоре Попов понял, что ехать в обществе двух малолеток не так уж и неприятно. Дело в том, что Геракл, не сводивший взгляда с Ахтармерза с того момента, как тот появился на поляне, и в колеснице не желал оставлять зверюгу в покое. Более того, сын Зевса и по совместительству пасынок Жомова сделал для себя гениальное открытие. Он выяснил, что если ткнуть задремавшего Ахтармерза соломинкой в бок, тот резко поворачивается и выпускает три небольших язычка огня. Геракла это ужасно забавляло, и он всю дорогу только и делал, что ждал, пока Горыныч заснет, а затем пытался проткнуть его соломинкой. Ахтармерз на убогого не обижался и продолжал подпаливать из своих газовых горелок соломинки до тех пор, пока не сжег поочередно всю солому на полу колесницы.

Попов сначала злился и рычал на обоих, опасаясь в одночасье оказаться в горящей колеснице, но вскоре заметил, что Горыныч, как старший по возрасту, зорко наблюдает за своим полоумным товарищем по играм и мгновенно пресекает все попытки несанкционированного возгорания соломы. Я поначалу бежал рядом с ними, подстраховывая бдительного Попова, но затем мне эта детская забава надоела, и я умчался вперед, оставив далеко позади даже своего хозяина, возглавлявшего колонну.

Судя по всему, Сеня зря сегодня рассчитывал добраться до оракула. Ни Дельфами, ни оракулом впереди даже и не пахло. Зато отчетливо тянуло запахом прелой листвы, заячьим пометом, а к нему примешивался терпкий аромат какого-то парнокопытного слона или чего-то в этом же роде. Я, как вы понимаете, житель городской и в первобытных запахах разбираюсь весьма приблизительно. Конечно, я запоминаю те ароматы, которые попадаются на пути. Но, хоть мне и довелось уже посетить два параллельных мира, с фауной Древней Греции я был плохо знаком. Поэтому, естественно, и не мог поручиться за то, каким именно зверем впереди пахнет.

Я прибавил скорость, стремясь догнать обладателя запаха, не числившегося у меня в картотеке. Сначала мне с трудом удавалось уловить его среди удушающей вони деревьев и трав, но затем след неизвестного зверя начал проступать все явственней и явственней, а вскоре стал таким отчетливым, что даже щенок болонки не смог бы его потерять. Я стал передвигаться осторожнее, стараясь обойти пахучее животное с наветренной стороны, и вскоре, совершенно неожиданно, услышал отдаленные голоса.

Признаюсь честно, меня это не удивило. После выкрикивающего лозунги стада кентавров меня не поразил бы даже говорящий носорог, интересующийся прогнозом погоды на ближайшие выходные. Однако один из голосов мне был очень знаком. С такого большого расстояния разобрать, кому именно он принадлежал, я не мог, но отчетливо услышал проскальзывающие в этом голосе нотки почти панического страха. Мне пришлось снова ускорить свой бег. И хотя я понимал, что все больше и больше удаляюсь от своих друзей, нотки страха в знакомом голосе подстегивали меня, как кнутом. Инстинкт, понимаете ли, будь он трижды неладен!

Примерно через сотню метров я стал различать отдельные слова, а пробежав еще чуть-чуть, опознал владельца голоса и едва не повернул обратно. Дело в том, что прямо по курсу с кем-то разговаривала Немертея. Та самая правдолюбивая титанида, которая приставала к моему хозяину в кабаке, а затем облаяла нас, как дворняга по весне, за то, что мы ее, видите ли, посмели спасти от разбойников. Теперь, даже несмотря на страх в голосе Немертеи, я совсем не был уверен, следовало ли ее спасать, или у дамочки просто очередной приступ мазохизма. Выяснить это можно было только на месте, и я пошел вперед, стараясь производить как можно меньше шума. Подобравшись поближе к кустам у кромки леса, я осторожно выглянул на залитую солнцем довольно широкую опушку.

Прямо передо мной возвышался небольшой, но уютный домик, сделанный из какого-то белого камня. Я не геолог, поэтому во всяческих горных породах не разбираюсь, и на все наводящие вопросы по поводу стройматериала, пошедшего на строительство этой симпатичной дачки, могу сказать только одно: это был точно не силикатный кирпич! Рядом с домом стояла уютная на вид кровать, а вот уже на кровати лежало тело эллинской правдолюбицы. Тело еще шевелилось, но очень плохо. Впрочем, хотел бы я посмотреть, как вы попытались бы пошевелиться, если бы были прикованы к кровати широкими металлическими полосами через грудь и над бедрами. А рядом с кроватью стояла одетая в тунику огромная волосатая обезьяна, запах которой я и принял за аромат парнокопытного слона.

Это чудовище в человечьей шкуре… то есть одежде, с сомнением взвешивало в руках угрожающего вида клещи и отполированные до зеркального блеска медные цепи. Причем, судя по всему, обезьяна собиралась ими не груши околачивать! Я лихорадочно попытался придумать, что можно сделать для спасения плененной девицы, но почему-то именно этот момент выбрала крошечная мошка для того, чтобы забраться мне в нос. Естественно, я не удержался и чихнул, а уродец в грязной тунике тут же обернулся, сверкнув на меня маленькими злобными глазками.

Мне ничего другого не оставалось, как выбраться из кустов и с самым наглым видом подойти прямо к странной кровати. Изобразив походку прогуливающегося по набережной дога, я лениво обогнул постель, пытаясь рассмотреть, как отстегиваются полосы. При этом обезьяна провожала меня настороженно-удивленным взглядом. Не обращая внимания на буравящие затылок поросячьи глазки уродца, я снова обогнул кровать. Застежки я нашел довольно быстро, но мне это ничего не дало. Хоть они и были крайне примитивны на вид, но чтобы открыть их, нужны были не клыки и когти, а что-нибудь похожее на человеческие пальцы. Вот хотя бы такие приспособления, которые были на руках у человекоподобной гориллы.

– Что, нравится? – явно обращаясь ко мне, поинтересовался уродец. – Сам изобрел. Прокрустово ложе называется.

Я едва не поперхнулся. Вот уж не думал, что здесь день за днем начнут оживать персонажи из увиденных по телевизору мифов. Хотя чего тут удивляться? Мало ли я чудес в Англии и Скандинавии за наше путешествие насмотрелся? Так почему бы и в Элладе не быть на самом деле Прокрусту с корявой кроватью, по его пониманию, идеально соответствующей человеческим стандартам? Интересно, а для псов кроватки у него не найдется? Может быть, он и меня решит укоротить или вытянуть в соответствии с размерами ложа?

В общем, вопросов у меня была масса. Если хотите, могу еще пару десятков задать, но отвечать мне все равно никто не станет, а для того чтобы начать разговаривать самому с собой, я еще недостаточно долго в милиции проработал. В общем, не обращая никакого внимания на реплики Прокруста, я обошел вокруг его знаменитой кровати, раздумывая, как протянуть время до прибытия подмоги. Ну а сам создатель «эталона» человеческого роста вволю упивался своим могуществом и беспомощностью жертвы.

– Как ты думаешь, – это он опять со мной разговаривает, идиот! – Мне ее сначала цепями растянуть, а потом немного клещами подправить, или тащить цепями до конца, а там посмотреть, что из этого получится? А, собачка?..

Что-о-о?! Этот урод меня «собачкой» назвал? От злости я забыл, что нужно тянуть время и, оскалив зубы, зарычал на Прокруста. Однако, вопреки надеждам, мой леденящий душу рык перепугал только Немертею. Обезьяна в тунике, напротив, от этого только рассмеялась. Более того, с кривой улыбкой на губах, больше похожей на помятый радиатор машины, чем на человеческий рот, Прокруст направился прямо ко мне.

– Ну, что ты сердишься, мерзкая собачка? – И, вы только представьте, этот дурак решил меня погладить.

Клац!.. Только и требовалось сказать мне, и Прокруст завертелся волчком, зажимая укушенный палец. Хоть и противно мне его кусать было, но не могу же я позволить, чтобы какой-то посторонний нечистоплотный мужчина гладил меня по голове! Да после такого изнасилования мне Рабиновичу в глаза стыдно смотреть будет. Именно поэтому я и зарычал еще раз, давая понять уродцу, что хоть я и не брезгливый (раз уж кусаю такого грязного урода!), но все же не настолько, чтобы позволить ему прикасаться к моей шкуре.

Практикующий садист такого поворота событий явно не ожидал. Ну еще бы! Он-то привык иметь дело с неподвижными жертвами, привязанными к кровати, а тут живой и вполне резвый пес. Раз я уже начал пачкаться, то нужно доводить это дело до конца. Я собрался укусить Прокруста еще и за ляжку, пока он прыгает на месте и не смотрит по сторонам, но волосатый уродец мой бросок каким-то невероятным образом заметил и не только успел увернуться, но и едва не попал мне цепями прямо по носу. Я отскочил в сторону, и у нас с Прокрустом тут же началась игра в «кошки-собаки». Только в этот раз презренной ролью кошки довольствовался я.

Нет, вы не подумайте, я не струсил. В любой другой ситуации я непременно бы прыгнул вперед, стараясь достать клыками до горла злодея, но в этот раз мною двигало исключительно человеколюбие. Ну, представьте, что будет с бедной Немертеей, если я вдруг промахнусь, а вот Прокруст по мне попадет? Все-таки мои соратники были еще далеко. И хоть я и начал призывно лаять, добраться до меня они могли в лучшем случае через пару-тройку минут. А за это время грязный садист успеет превратить понравившуюся моему хозяину человеческую су… самку в полную калеку. Да еще и меня может прибить. А я Сене два таких страшных горя принести не хочу!

Вот так и носились мы вокруг Прокрустова ложа. Впереди я, без коня, но галопом, а следом сам хозяин коварной постели, размахивающий цепями. Я старался не убегать слишком далеко, чтобы не дать Прокрусту возможность выместить свою злость на Немертее, и в то же время пытался держаться на таком расстоянии, при котором цепи в руках вонючей обезьяны никак не могли меня достать. А если учесть, что мне приходилось еще и следить за тем, чтобы Прокруст случайно не заехал цепями в лицо будущей подружке моего Рабиновича, то приходилось мне ой как не сладко. А тут еще и девица с постели встряла в наши разборки.

– Немедленно прекратите мучить собаку! – гневно завопила она, пытаясь выбраться из оков. Молчала бы лучше, чокнутая! – Вы бессовестный, жалкий, трусливый подлец! Ни на что другое, кроме как терзать маленьких и беззащитных существ, вы не способны. Оставьте в покое собаку, я вам сказала! Терзайте лучше меня, но помните, что есть еще на земле справедливость, и рано или поздно вы расплатитесь за все свои злодеяния. Хотела бы я посмотреть, как вы затрясетесь от страха, когда столкнетесь с настоящим героем…

– Тут меня кто-то звал? – поинтересовался Рабинович, влетая на поляну верхом на взмыленном жеребце.

Ну, наконец-то!.. Высунув язык, я круто завернул и пристроился рядом с хозяином, угрожающе оскалив клыки. Увидев всего лишь одного тощего Рабиновича, пусть и на коне, но без меча, Прокруст осклабился и, радостно подвывая, рванулся вперед, не забывая раскручивать цепи над головой. Но не успел он пробежать и пару шагов, как на поляну вылетели Жомов и Гомер. Обезьяноподобный варвар резко затормозил.

– Та-ак, а вот это уже не по правилам, – уперев руки в бока, нагло заявил Прокруст. – Трое на одного, да еще и бешеная собака…

Ты кого, сволочь, собакой бешеной назвал?!

– Фу, Мурзик, ты свое дело сделал, – как всегда, осадил меня Рабинович, альфа-лидер хренов, и посмотрел на уродца. – Трое на одного, говоришь? Будешь дальше возникать, сейчас четвертый и пятый подъедут.

– Ничего у вас не получится! – нагло заявил в ответ Прокруст. – В этом месте подлость и мошенничество разрешены богами только мне. И победить меня может только настоящий герой. Причем в одиночку. Ясно вам?

– Сеня, да что ты с ним разговариваешь? – встрял в разборки Жомов. – Дай я ему разочек из тыквы бубен сделаю, и поедем дальше.

– Нет. Я сам, – осадил его мой хозяин и спрыгнул с коня. – Герой, говоришь, тебе нужен? Что-то достали вы меня все в последние дни с этими героями. Иди сюда. Будет тебе герой.

Сеня отстегнул от пояса дубинку и, размяв кисти, твердым шагом направился к Прокрусту. Поскольку доспехов на уродце не было, поначалу я решил, что мой Рабинович сошел с ума, собравшись драться резиновой дубинкой против металлических цепей, но почти сразу сообразил, что именно хочет сделать мой хозяин.

Увидев единственного и почти безоружного врага, смело идущего навстречу, Прокруст дико завыл и, раскрутив цепи над головой, смело бросился вперед. Подбежав на расстояние удара, он что есть силы метнул цепи в Рабиновича. Сеня мгновенно присел и, выставив вверх дубинку, сориентировал ее навстречу летящей куче бронзы. Цепи спружинили о дубинку, а поскольку Прокруст не выпустил их концы из рук, то полетели они не куда-нибудь, а прямо в мерзкое рыло придорожного маньяка. С глухим звуком цепи ударились прямо в лоб Прокрусту, и он тут же рухнул на траву, не издав ни единого звука.

– Вот так-то, – усмехнулся Рабинович. – А ты говоришь, что тут герой нужен.

Пнув ботинком поверженного врага, мой Сеня гордо прошествовал к Прокрустову ложу и остановился так, чтобы Немертея могла его видеть. Узрев, кто именно ее спас, девица открыла от удивления рот и часто-часто захлопала ресницами. Рабинович снова ухмыльнулся. На этот раз, видимо, пародируя Джека Николсона.

– Это снова вы? – наконец смогла пролепетать Немертея.

– Увы, да, – развел руками Сеня. – Впрочем, если моя кандидатура в качестве спасителя вас снова не устраивает, я могу оставить все как есть и поехать дальше своей дорогой.

Так я тебе и поверил! Однако провести прикованную к ложу девицу оказалось куда проще, чем такого опытного и умудренного жизнью кобеля, как я. Немертея снова часто заморгала и, поджав губки, отрицательно покачала головой.

– Нет-нет, – выдохнула она. – Я очень вам благодарна за спасение и должна перед вами извиниться за те грубые и неверные слова, которые сказала вам на поляне. Сегодня утром я видела Зену. Она была не только живой, но еще и с особым удовольствием вспоминала о вашем огромном спутнике. Зена сказала, что хотела бы еще раз встретиться с ним. Вот и получается, что я обвинила вас огульно. Требуйте от меня все, что хотите, в наказание за лживые обвинения. Я готова выполнить все ваши условия.

– Потребовал бы я у тебя, – буркнул себе под нос Рабинович так тихо, что только я услышал. А вслух он сказал совсем другое, неожиданно даже для самого себя перейдя в разговоре с Немертеей на «ты»: – Забудь, я не злопамятный. А сейчас просто скажи, отвязывать тебя от этой кровати или ты еще полежишь?

– Спасибо, я уже отдохнула, – затрясла головой девица, и Сеня принялся возиться с застежками.

Открыть их Рабиновичу никак не удавалось, и пришлось спешиться Жомову, чтобы помочь другу в беде. Подойдя к ложу, Ваня двумя мощными рывками вырвал с корнем застежки, и Сеня тут же протянул вперед руку, помогая этой взбалмошной девице встать.

Видя, как засверкали при этом глазки у моего хозяина, я невольно вздохнул. Какой-то древний мудрец сказал: «Сделай добро и подложи его под дверь соседу!» А у меня все наоборот получается – свое добро всегда ношу с собой. Ведь знал же, когда спасал Немертею, что мой Сеня ее непременно с собой потащит. Знал, что теперь к обществу помешанного поэта, впавшего в детство Геракла и трехглавого второгодника добавится еще и воинствующая правдолюбка. Понимал, чем все это может обернуться, и все-таки вытащил дамочку из лап маньяка. Не знаю, как правильней объяснить человеческим языком, но путешествовать в такой компании – все равно что сунуть морду в муравейник, а хвост положить на подстилку из-под блохастого кота. В общем, ужас! И все это я сделал своими клыками и горлом. Ну да ладно. Придется потерпеть, если хозяину моему от этого легче будет. А Сеня тем временем повел Немертею к въехавшей на лужайку колеснице.

– Андрей, возьми даму к себе. Она с нами до Дельф поедет, – приказным тоном сообщил криминалисту Рабинович.

– Да я вам что, катафалк, что ли? – взвился Попов. – Что вы мне в телегу весь хлам ненужный грузите? Сажай эту шизанутую скандалистку к себе на лошадь да и вези хоть до Дельф, хоть до Олимпа, хоть до собственной постели!

– Вы несправедливы ко мне, – поджала губки Немертея. – Я не скандалю, а требую от людей, чтобы они всегда и во всем проявляли хотя бы элементарные принципы справедливости…

– Знаешь что, дорогая, – перебил ее Андрей. – Найди себе мужика, и пусть он у тебя что хочешь проявляет. Хоть принципы, хоть фотографии. А от нас отстань, всех богов ради!

– Слушай, Попов, заткнись, а? – не выдержал Сеня. – Я тебе сказал, что девушка с нами поедет, значит, именно так и будет. А не нравится тебе, так иди пешком.

– Вот даже как? – ехидно поинтересовался Попов. – Да я вообще могу в другую сторону идти, и горите вы все со своим Зевсом синем пламенем…

– Цыц, петухи! – это уже Ваня Жомов торпедой влетел между двумя взаимно оскорбленными друзьями. – Вы еще из-за бабы мне подеритесь. Обоих сразу скручу, в колесницу брошу и до конца дороги кляпы изо рта не выну.

И с этим я не мог не согласиться. А чтобы показать Ване свою солидарность с его решением, я тоже встал между моим Сеней и Андрюшей, поочередно оскалив на обоих клыки. Несколько секунд, пока Немертея стояла в сторонке, потупив очи, оба буяна смотрели друг на друга злыми глазами, а потом Попов недовольно покачал головой.

– Нет, Ваня, так дело не пойдет, – расстроенно хмыкнул он и вдруг широко улыбнулся. – Я же с кляпом во рту к завтрашнему утру с голоду сдохну.

Рабинович, увидев его ухмылку, несколько секунд из последних сил пытался сохранить серьезное выражение лица, но затем не выдержал. Сначала мой хозяин прыснул в кулак, а уж затем захохотал во все горло. Жомов, посмотрев на обоих, покрутил пальцем у виска, но этот идиотский смех оказался столь заразным, что и он сдался и заржал, схватившись за живот и грохнувшись в траву. Его поддержал Гомер, а Геракла и вовсе уговаривать не нужно было. Полубог сейчас находился в таком состоянии, что ему лишь палец покажи, и он смеяться станет. Последней покорилась смеху Немертея, и минут пять все просто давились слезами. А когда приступ прошел, Андрюша Попов, растирая кулаком глаза, сделал широкий жест:

– Добро пожаловать в карету, сударыня, – вот так рядовая колесница превратилась в четырехместный седан.

Немертея галантно кивнула головой и обошла доисторическую колымагу. Я ожидал, что, увидев Горыныча, дамочка если не истерику закатит, то хоть завизжит, как кастрированный бультерьер, но она меня обманула. Столкнувшись нос к носу с огнедышащим птеродактилем, Немертея не только не испугалась, но даже и не удивилась совсем.

– Скажите, вы, случайно, родом не из титанидов? – крайне вежливо поинтересовалась она.

– Нет, я вообще из другой местности, – не понял вопроса Горыныч, и Немертея, пожав плечами, с помощью Рабиновича взобралась на борт лимузина дохристианской эпохи.

Прежде чем отправиться дальше, предстояло решить, как поступить с Прокрустом. Тюрем здесь не было, да и тащить с собой этого уродца никто не хотел, и уж больше всех этому противился Андрюша. Оставить на свободе зверствующего маньяка менты также не могли, поэтому приняли решение, способное побороться за звание самого мудрого с Соломоновым. То есть мои соратники решили просто приковать садиста к его собственному ложу и оставить так лежать. Выберется – будет жить, а не сможет…

Уложив Прокруста на его эталонную постель, Жомов так старательно вогнал края бронзовых пластин в доски кровати, что даже невооруженным глазом было заметно, какая именно судьба ждет впереди жестокого маньяка. Впрочем, туда ему и дорога, а нам – абсолютно в другую сторону. Пока в Дельфы, а затем – на Олимп.

Закончив возиться с Прокрустом, который уже пришел в себя и вопил дурным голосом, то умоляя пощадить его, то угрожая расправой, мы приготовились отправиться в дальнейший путь. Но, чем ближе подходило время нашего отъезда, тем громче Прокруст орал. Наконец Попов не выдержал такой конкуренции собственному вокалу. Подойдя к уродцу, он осторожно наклонился к уху Прокруста и, поднеся палец к губам, вдруг рявкнул с неистовой силою:

– Заткнись, гад!

Надо ли говорить, что именно произошло? Уродливый маньяк от такой силы звука получил вполне серьезную контузию и потерял сознание, а мы смогли спокойно отправиться в путь, чтобы к вечеру увидеть вдалеке вожделенные огни Дельф…

Глава 2

К удивлению друзей, Дельфы оказались вполне приличным местом. Мощенные камнем улицы, двух– и трехэтажные дома, огромный храм Аполлона, почитаемого здесь едва ли не больше, чем сам Зевс, по сравнению с колхозно-коммунальным бытом скандинавов и разношерстно-кичливым укладом средневековой Англии казались настоящим эталоном цивилизации.

Если бы среди путешественников нашлись истинные ценители древней архитектуры, то они могли бы наслаждаться видами Дельф бесконечно и поездка к Олимпу точно накрылась бы медным тазом. Но, по счастью, таковых в их пестрой компании не наблюдалось. Гомер уже бывал здесь не раз и просто хрюкать от восторга давно замучился. Немертею ничего, кроме правдоборства, не интересовало. Ну, разве что какие-нибудь шмотки на лотках. Однако, к вящей радости Рабиновича, караван добрался до города слишком поздно, и рынок был уже закрыт.

Если Геракл и бывал раньше в Дельфах, что выяснить не удалось по причине неожиданно свалившегося на него скудоумия, то в данный момент меньше всего интересовался красотами архитектуры. Впавшему в детство герою надоело баловаться с трехглавой зажигалкой, и он требовал у своего новоявленного «папочки» немедленно поиграть с ним в «отломай рога Минотавру». Ну а доблестных милиционеров, откомандированных на спасение мира, ввиду приближающейся ночи волновало только одно: где найти постоялый двор с мягкими постелями, хорошим вином, плотным ужином и возможностью перед сном набить кому-нибудь морду. Все-таки целый день без развлечений! Корявый Прокруст за таковое, естественно, считаться не мог.

Несмотря на поздний час, на улицах Дельф оказалось полно народу. Причем народу повально пьяного и абсолютно без намека на присутствие хотя бы ППС, не говоря уже об ОМОНе. Сердобольный Жомов хотел было это упущение исправить и уговорить друзей разогнать парочку-тройку самых шумных групп, да только Сеня воспротивился. Рабинович заявил, что размяться Ваня сможет и в кабаке, а если уж ему так не терпится погоняться по улицам за пьяными идиотами в туниках вместо штанов, то он может заняться этим в полном одиночестве, поскольку лично Рабинович с Поповым и прочими собирается пить вино из амфор и не откажется при этом плотненько закусывать.

– Ни фига себе. Ну вы молодцы, – тут же возмутился Ваня. – Значит, меня в наряд отправляете, а сами бухать идете?

– Так это не я, это ты предложил, – усмехнулся Сеня.

– Вот только не нужно пургу гнать, – окончательно обиделся Жомов. – Что я, дурак, по-твоему, чтобы такую ерунду молоть? Хрен ты угадал! Вместе в кабак поедем.

И вновь Гомеру пришлось выступать в роли экскурсовода. Впрочем, по-другому и быть не могло, поскольку именно в качестве проводника его и взяли в дорогу. Поэт несколько секунд задумчиво смотрел по сторонам, а затем уверенно выбрал центральную улицу, ведущую прямо к храму Аполлона, объяснив, что на площади, перед храмом, и находится лучший в Дельфах постоялый двор. Однако не успели они проехать и двадцати метров, как из-за угла высыпала огромная толпа полуголых греков в каких-то невообразимо идиотских масках и полностью перекрыла дорогу. Мужчины и женщины были пьянее, чем Попов после литра самогонки. Они распевали песни, подозрительно похожие на стихоплетства Гомера, и прямо на проезжей части занимались настоящим непотребством – играли в «ладушки». Геракл, увидев это, дико захохотал и попытался сбежать из колесницы, но Андрюша вовремя успел его поймать и, отвесив хорошую затрещину, усадил на место. Увидев это, Жомов поморщился и грозно посмотрел на толпу, перегородившую дорогу:

– Это что за сброд такой? ОМОНа давно не видали?

– Вот уж не знаю, видел ли кто-нибудь из них Амона, – пожал плечами Гомер. – А этот сброд называется Обществом любителей Диониса. Они тут вакханаются потихоньку.

– Ни хрена себе, потихоньку. Да за такое «потихоньку» пятнадцать суток без базара дают, – возмутился дисциплинированный Ваня и заорал на толпу: – А ну, разойдись! Мать вашу… к моей теще на практику!

Крик Жомова никакого воздействия на распоясавшееся общество алкоголиков-любителей не оказал. Судя по всему, никто из толпы даже не заметил, какую страшную участь приготовил их родителям Иван. Омоновца это, естественно, огорчило, и он тут же собрался провести среди попавшихся под руку эллинов воспитательную беседу при помощи резиновой дубинки, но в дело вмешался Андрюша и все удовольствие Жомову испортил. Вместо того чтобы подождать, пока Ивану не надоест изображать из себя внука Буденного, Попов взял и включил на полную мощность свой природный громкоговоритель.

После его вопля часть разгулявшейся компании унесло вдоль по улице, а остальные позорно отступили в боковые переулки. ИТАР-ТАСС сообщает, что большинство демонстрантов отделалось легким испугом. Однако несколько человек обратились к ближайшим эскулапам с телесными повреждениями различной степени тяжести, а один из пострадавших оказался в столь сильном шоковом состоянии, что немедленно явился в храм Аполлона и признался жрецам, что это именно он убил президента Кеннеди.

Сильнее всего пострадал двухэтажный коммунальный дом по улице Афродиты Космодемьянской, который по несчастливому стечению обстоятельств оказался прямо на пути ударно-звуковой волны, испущенной Поповым. После встречи с ней у дома обвалился фасад, бесстыдно выставив на всеобщее обозрение внутренности квартир вместе с девицей Н., почему-то именно в тот момент принимавшей ванну на грудь. Стыдливо покраснев, девица кокетливо улыбнулась и, сказав: «Совсем охренели, менты поганые!» – скрылась в соседней комнате. Подробности о происшествии смотрите в программе «Итого, и этого!» с Мурзиком Рабиновичем…

– Вот Джельсомино гребаный! – облегченно выдохнул Сеня, едва Андрюша перестал орать. – Еще раз так рявкнешь, я в нашем дежурном «уазике» крышу прорежу и твою пустую голову в дыру вставлю. А потом попрошу шефа тебя из экспертного отдела в штатные сирены перевести.

– Так вот, значит, какие они, сирены?! – восхищенно пробормотал Гомер себе под нос. – Что же, теперь я смогу кое-что рассказать потомкам…

Когда эхо поповского крика заблудилось где-то в колоннах храма Аполлона и появилась возможность заткнуть рот истерично вопящему Гераклу, а заодно и привести в чувство Немертею, впавшую в легкий транс, кавалькада путешественников продолжила свой путь к постоялому двору. К счастью для Дельф, улица впереди оказалась совершенно пустынна, и у Попова просто не возникло шанса устроить городу слегка урезанную версию гибели Помпеи.

В дальнейшем вечер обошелся без приключений, если не считать, конечно, того, что трое друзей никак не могли привыкнуть к выходкам Геракла. Впавший в детство сын Зевса то норовил попасть куриной ногой точно по лысине пожилого грека, что сидел за соседним столиком, то старался плюнуть с пяти метров в амфору с вином, а под конец ужина и вовсе принялся гоняться за античной официанткой, доказывая, что эта бедная, ни в чем не повинная девушка является его няней и просто обязана провыть ему на ночь хоть одну колыбельную песню.

В итоге Геракл под конвоем Немертеи был отправлен в снятые на ночь комнаты, что в свою очередь послужило причиной новой трагедии. Сеня Рабинович, оставленный без предмета воздыхания, опечалился настолько, что даже отказался пить и ушел в свой номер, обозвав подвернувшихся под руку Жомова с Поповым алкашами и безмозглыми идиотами. Жомова эти ласковые прозвища не впечатлили, а вот у излишне ранимого Попова они вызвали приступ депрессии. Андрюша, в свою очередь, обозвал Жомова с Рабиновичем идиотами и ушел в свою комнату, сказав на прощанье, что лучше в одной ванной с барракудой купаться, чем с Сеней и Ваней в одном отделе работать.

Гомер, который и до этого таскался за Поповым, как будто скотчем приклеенный, увидев душевное состояние своего предполагаемого учителя по вокалу, посчитал несопоставимым с честью великого античного поэта оставаться в обществе его обидчика и покинул помещение следом за сэнсэем. Ваня таким демаршам друзей поначалу страшно обрадовался, решив, что теперь ему по крайней мере больше выпивки достанется, но оказалось, что задаром только уксус сладкий, а вот в одиночку пить – как-то даже и не весело. На всякий случай Жомов осмотрелся по сторонам, надеясь если не выпить, так хоть подраться с кем-нибудь, но ни одной достойной кандидатуры в пределах видимости не оказалось, а гонять мух монтировкой Ваня как-то не привык. Горестно вздохнув, Жомов забрал с собой остатки вина в номер и обернулся, чтобы поискать, куда запропастился Горыныч.

Оказалось, что трехглавый сушеный птеродактиль пристроился на уголке одного из столов и вел достаточно оживленную беседу с каким-то подвыпившим седоволосым греком в белоснежной тунике. Ахтармерз что-то возбужденно доказывал, чувствуя себя в Элладе словно рыба в воде. Дело в том, что как бы это ни показалось странным, но никто из греков не удивлялся встрече с говорящим трехглавым драконоподобным иномирянином. Вот и седовласый незнакомец лишь поинтересовался, подобно Немертее, не титанид ли он, а в остальном не выказал совершенно никакого изумления, наблюдая, мягко говоря, странного собеседника.

– Познакомься, Иван, – Горыныч махнул правой головой в сторону Жомова, левой – в направлении своего оппонента. – Это тот самый знаменитый Сократ…

– Ну, не такой уж я и знаменитый, – скромно потупил голову седовласый. – Узнают, конечно, на улицах, что я Сократ…

– Да мне плевать, хоть двести крат, – буркнул в ответ Ваня, все еще пребывающий не в лучшем настроении, и обернулся к Горынычу, поперхнувшемуся от удивления. – Короче, керосинка болтливая, марш быстро в номер. Тебя одного оставлять нельзя. Или опять всю гостиницу переломаешь, или полгорода, как в Камелоте, спалишь, – и, схватив в охапку обидевшегося Ахтармерза, пригрозил: – Ты у меня только попробуй тут раздуйся. Будешь потом полжизни вместо дирижабля над Дельфами туристов катать.

Горыныч тут же сообразил, что сейчас с Ваней лучше не пререкаться. Поэтому сопротивления при задержании не оказывал. Он лишь перекинул длинную шею через Ванино плечо, прощаясь с недавним собеседником, а потом пробормотал себе под нос, что в его мире даже второгодники знают, кто такой Сократ, а уж гуманоидам просто должно быть стыдно не знать своего великого предка. Сказал так, словно обидеть Жомова хотел, только вот на Ваню эта тирада не произвела ровным счетом никакого впечатления. Ему на самом деле было безразлично, кто разговаривал с Ахтармерзом – Сократ, Панкрат или Домкрат. Да и какое значение может иметь чье-то имя, когда запланированная и предвкушаемая попойка таким бессовестным образом обламывается? В такие моменты Ваня Жомов, как и любой нормальный мужик, плевать хотел на философию с ее прародителями, историю с ее загадками и литературу с ее печатными буквами, вместе взятые!

Забросив Горыныча в комнату к Попову, Ваня вернулся в свою и, устроившись на довольно удобном топчане, принялся потягивать вино прямо из огромной амфоры, задумчиво глядя в потолок и прислушиваясь к сопению Геракла. Вот так и не заметил, как высосал из амфоры двадцать литров, и тут же, будто невинный младенец, заснул, видя во сне исключительно тир и безумную комбинацию из Рабиновича, Попова, Геракла и собственной тещи в качестве грудных мишеней.

Утром, вместо петухов, будильника или сигнала тревоги средством для всеобщей побудки решила поработать Немертея. Встав по обыкновению рано, правдолюбивая девушка в порядке утреннего моциона решила прогуляться по анфиладе внутреннего дворика. Подышать чистым воздухом, улыбнуться первым лучам солнца, насладиться прохладой, тишиной, утренним покоем и все такое прочее. Но вот тут-то, коварно затаившись за углом, ее и ждала очередная подлость человеческой натуры!

Выйдя на анфиладу, Немертея не прошла и пары шагов, как едва не столкнулась с девчушкой лет девяти на вид, усердно надраивавшей мраморные плиты пола. Ласково улыбнувшись, титанида похвалила малютку за усердие, старание и трудолюбие, а также пообещала, что если она и дальше будет такой умницей и помощницей родителям, то Гера непременно сделает для нее что-нибудь приятное. Например, пошлет хорошего мужа. После этих слов и сама Немертея мечтательно закатила глаза, представив такую хорошую награду, и начала подумывать о том, не взять ли самой тряпку в руки, но тут девчушка неожиданно опустила ее с небес на землю. Так сказать, с олимпийского пьедестала, да мордой прямо в тест на допинг-контроль!

– Ой, тетенька, на фига мне муж? – всплеснула руками малышка. – Вы лучше скажите своей Гере, пусть она моей мачехе другого мужа пошлет, потому что эта корова старая только и делает целыми днями, что валяется на папиной кровати, а я вкалываю, как колхозница на посевной. Может быть, когда мачеха с другим мужем смоется, я хоть недельку отдохну. В Артек съезжу или в крайнем случае на Кипр.

Нетрудно себе представить, что тут началось. Первые пару секунд правдолюбивая титанида просто стояла на анфиладе, беспомощно открывая рот, а затем, круто развернувшись, помчалась внутрь постоялого двора, прямо в хозяйские покои. Без стука распахнув дверь, Немертея ворвалась в спальню и начала в извращенно-тактичной манере сыпать нелицеприятными выражениями, из которых хозяин трактира и его жена поняли лишь одно: «Ребенок имеет право на отдых, на взаимопонимание, любовь и самовыражение!»

Неизвестно, чего бы еще в праведном гневе наговорила хозяевам Немертея, но от остальных ужасов культурной речи их спас Рабинович. Проснувшись от истошного крика своего нового увлечения и решив, что правдолюбицу атакуют никак не меньше эскадрильи горгон, батальона минотавров и флотилии гидр, Сеня мгновенно бросился ей на выручку, чем, собственно говоря, спас владельцев постоялого двора от тихого помешательства. Правда, после этого инцидента никакой речи быть не могло о том, чтобы хоть слегка задержаться в трактире, но в планах Рабиновича подобной задержки и не было. Быстро собрав вещи, Сеня без завтрака выгнал друзей на улицу и, несмотря на яростное сопротивление оголодавшего за ночь Попова, повел всех к оракулу.

Храм Аполлона, где располагался оракул, при близком рассмотрении оказался выдающимся сооружением, причем как в прямом, так и в переносном смысле этого слова. Храм был действительно красив, да вдобавок еще и возвышался над всем городом почти на десяток метров. Словоохотливый Гомер по дороге успел рассказать путешественникам, что на самом деле Дельфийский оракул далеко не всегда стоял в храме Аполлона. Не так давно жрецы, решив, что таскать на каждом празднике дары от оракула к храму и обратно довольно тоскливо, сочли необходимым исправить положение раз и навсегда. Они совместили две реликвии в одну, изобретя таким образом античный религиозный «шампунь-кондиционер». Более того, чтобы окончательно запудрить несчастному обывателю мозги, жрецы Аполлона еще и придумали оракулу совершенно дурацкое имя – Пифия, заявив во всеуслышание, что это имя им назвал сам бог. Жители Дельф, а особенно паломники, которым также надоело во время праздников носиться за жрецами от одной святыни к другой, сделали вид, что поверили этой болтовне, и с тех самых пор Дельфийского оракула дразнят Пифией и стоит он у ног статуи Аполлона.

Андрюша Попов, горячо убеждавший друзей обратиться за помощью к оракулу, от созерцания оного ожидал каких-либо необычайно одухотворенных красот, но Пифия оказался всего лишь огромным квадратным камнем, испещренным со всех сторон столь же выдающейся резьбой, как граффити малолеток на стенах его подъезда. Удивленно осмотрев кусок гранита со всех сторон, Андрюша поник головой и остановился около Рабиновича.

– Сеня, что-то я уже сомневаюсь, что обычный кирпич может высказать умную мысль, – разочарованно вздохнул он. – Теперь я даже не уверен в том, что булыжники, хоть в Греции, хоть в Катманду, разговаривать могут.

– А не уверен, так и нечего было приходить, – раздался со стороны оракула писклявый голос. Попов подпрыгнул на месте, вызвав мелкое землетрясение своей тушей, и резко обернулся, чтобы нос к носу столкнуться со стариком в желтом хитоне. – Тута тебе не театр небось какой!

– Тьфу, хрыч старый, напугал до полусмерти, – облегченно выдохнул Андрей. – Больше так не делай, а то ведь я с перепугу и рявкнуть могу. Мало не покажется…

– А вот этого не надо, – перебил его дедок. – Слыхал я вчерась уже, что вы за погром в городе учинили. Бандиты этакие! Ущерб кто возмещать будет?

– Ты, отец, не офигел? – удивился Ваня, но Немертея перебила его.

– Извините, почтенный Анхиос, но ни о каком возмещении ущерба и речи быть не может, – твердым голосом произнесла она, делая шаг вперед. – Да будет вам известно, что на нас напала орда пьяных приверженцев партии Диониса и мои спутники просто защищались. Пусть и таким неординарным способом.

– Андрюша, покажи, – предложил Рабинович, но служитель храма тут же замахал руками.

– Я же сказал, что не надоть в храме орать, – завопил он. – У меня, между прочим, того-этого, ремонт храма в смету на будущий год включен, а в этом на всякие стихийные бедствия расходов не предусмотрено. Так что будем считать, вчерашний ущерб вы возместили. А разрушенный дом дионисовцы отремонтируют. Они все равно ни хрена из вчерашнего не помнят и думают, что сами послужили причиной обвала стены… Ну, так что привело вас в храм? Надеюсь, вы пришли с благими намерениями? – старец недвусмысленно потер ладошку, но Сеня этот жест проигнорировал.

– Ну еще бы, отец?! Конечно, с благими, – развел он руками. – Мы идем искать, куда пропал Зевс, и надеемся, что твой добросовестный и бескорыстный оракул этому поможет.

– А какое мне дело до вашего Зевса? У меня, между прочим, собственный претендент на трон есть, – усмехнулся старик. – И поверьте мне, для всех же лучше будет, если громовержец так и не вернется и на его место придет молодой и талантливый Аполлон.

– Вот что, дедок, ты мне бодягу тут брось разводить, – возмутился Жомов и ткнул пальцем в каменного оракула. – Или ты мне сейчас эту хренову говорилку включишь, или я тебя самого выключу и в утиль отправлю.

Престарелый жрец Аполлона такой наглости не ожидал и совершенно оторопел. Несколько секунд он смотрел куда-то в потолок храма, шамкая беззубым ртом и размахивая руками, но отыскать под куполом соответствующую случаю шпаргалку так и не смог. А когда старик наконец придумал ответ на дерзость чужестранца и перевел глаза на Ваню, то наткнулся на один из самых лучших ледяных взглядов омоновца и в этот раз позабыл не только слова, но и буквы греческого алфавита. Вдобавок ко всему, он еще и застыл, как жаба перед удавом. Сеня следил за этой сценой с ухмылочкой на губах, ожидая, когда дедок сломается и начнет колоться, а Немертея, переведя взгляд с одного спорщика на другого, откровенно испугалась за жреца и заслонила его своим телом. Глядя на омоновца, она укоризненно покачала головой и обернулась к служителю бога.

– Почтенный Анхиос, – успокаивающим голосом проворковала она. – Вы знаете, что я титанида и ввиду этого не могу испытывать к Зевсу особой любви и симпатии. И все же я должна замолвить за него слово…

Старый жрец наконец смог оторвать взгляд от Жомова и удивленно перевел глаза на Немертею. А та, увидев реакцию Анхиоса, заговорила столь страстно, что, найми ее Бен Ладен в адвокаты, Буш не только бы не стал бомбить Афганистан, но, прослезившись, засыпал бы Кабул розовыми лепестками. В этот раз застыли все, не сводя с нее взгляда, а Сеня и вовсе впился в девицу влюбленными глазами, забыв даже хлопать, хоть изредка, ресницами.

– Все мы удивляемся, почему в нашем мире столько много несправедливостей и бед, страданий и боли, разочарований и горести, – с жаром проговорила Немертея. – Мы виним во всех этих ужасах богов, соседей, лимиту и беженцев с Кавказа, но никогда не задумываемся об истинных причинах этого бездонного моря страданий, а ведь они очевидны. Мы знаем правильный ответ, но не находим в себе силы произнести его вслух. Более того, мы даже думать о нем не хотим, каждый раз загоняя очевидное в самые потаенные глубины души…

– Девушка, а можно все это как-нибудь попроще сказать? – попытался перебить ее Ваня, но Сеня зашипел на него: «Заткнись!», и омоновец, пожав плечами, зевнул и отвернулся в сторону. А Немертея даже не заметила, что ее хотели прервать.

– …и это наша самая большая беда, – продолжила она, не снижая тона. – Я назову тебе вслух, Анхиос, то, чего не хочешь ты сказать себе сам. Я скажу тебе, в чем причина страданий рода человеческого, поражения титанов и скорого краха олимпийцев. – Немертея сделала небольшую театральную паузу. – Эта причина в нас самих. Она кроется в нашем корыстолюбии, в нашем стремлении урвать себе кусок получше за счет кого-то другого…

– И что в этом плохого? – искренне удивившись, вполголоса проговорил Ваня. – Даже «духи» в учебке знают, что завтрак съешь сам, обед отбери у друга, а за ужин морду разбей врагу.

– Жомов, если ты сейчас не заткнешься, то я твой пистолет в ближайшей речке утоплю! – зашипел на него Рабинович, и Ваня, испуганно схватившись за кобуру, мгновенно замолчал. Немертея покосилась на них, но продолжила свою речь, как ни в чем не бывало.

– И пока так будет продолжаться, все мы будем страдать, – с пафосом закончила она первую часть. – Все это я говорила потому, почтенный Анхиос, что хотела объяснить, отчего и Зевс имеет право на справедливость. Ведь, в сущности, захватив власть, он не стал счастливее. Напротив, проблем у него прибавилось, и его исчезновение подтверждает это. И ты не станешь счастливее, получив выгоду на чужом горе. Нужно отринуть от себя желание легкой наживы, и тогда спокойствие снизойдет на твою душу, почтенный жрец. А за ним придет понимание окружающего мира и счастье от того, что не лежит на тебе грех подлости, – девица вскинула вверх руки. – Помоги нам, Анхиос, и пусть не смущает тебя возвращение Зевса. Я уверена, что, придя на Олимп, царь богов не останется прежним. Хлебнув горя, Кронид уже не сможет вершить неправый суд, и критерием его поступков станет Высшая Справедливость!

Немертея замолчала, и несколько секунд в абсолютной тишине храма эхо ее голоса перебегало от колонны к колонне, никак не желая умолкнуть. Попов покосился в его сторону и слегка кашлянул, предупреждая о том, кто в доме хозяин звуковых эффектов, и эхо, скромно потупившись, спряталось за статуей Аполлона, надеясь еще погулять по храму после ухода незваных пришельцев.

Несколько мгновений после этого старенький, пристыженный Анхиос тупо смотрел себе под ноги, а потом залился горючими слезами. Сделав пару нетвердых шагов, он обнял Немертею и уткнулся ей в грудь, пропитывая тунику влагой души. Девица стала гладить его по лысеющей голове, но это не уменьшило, а, напротив, лишь усилило истеричные всхлипы.

Сумасшествие оказалось заразным. Геракл, глядя на душещипательную сцену, пару раз шмыгнул носом, а затем, заревев, как вятская белуга, бросился к Немертее и обнял ее сзади, так же, как и дед, уткнувшись в тунику носом. На груди девицы места для него не осталось, поэтому сыну Зевса пришлось довольствоваться плечом, увенчанным колючей застежкой.

Немертея также начала всхлипывать, безуспешно пытаясь гладить руками головы обоих рыдающих греков. Гомер, глядя на эту троицу помутневшим взглядом, закрыл рот ладонью и принялся что-то невнятно бормотать себе под нос. Видимо, вдохновенный неутешным плачем, сочинял душераздирающую сцену отбытия Одиссея из Итаки. Следом за ним загрустил и Попов, вспомнив о несправедливо забытых дома рыбках и проклятом эльфе, который сам ни хрена не может сделать, а лишь гоняет других по всякому захолустью. Рабинович растерянно принялся тереть лоб и молчал, недовольно обводя взглядом свихнувшуюся компанию. Но когда и Мурзик принялся подвывать в такт всхлипываниям плакальщиков, омоновец дольше все это безобразие терпеть не стал. Подойдя к Гераклу, он отвесил ему подзатыльник, оторвал сына Зевса вместе с Анхиосом от девицы и, держа обоих на вытянутых руках, поинтересовался:

– Может, хватит? Или кому-то у чайника носик свернуть?

Казалось, ни жрец, ни тем более Геракл не услышали этих слов. Оба продолжали всхлипывать, и Анхиос, болтаясь в воздухе, протянул руки в сторону растрогавшей его Немертеи. Жомову пришлось хорошенько встряхнуть дедка, и только тогда к жрецу вернулся дар речи. Помотав головой, он проговорил:

– Ох, и пристыдила ты старика, дочушка! И срамно бы мне такие слова от девицы слышать, да ведь правду ты говорила. Истую правду! До того горькую, что теперича хоть в петлю влазь. А уж если кто и сможет добиться справедливости от Зевса, так окромя тебя некому. Если кому и суждено найти громовержца, так пусть это будешь ты, – старик еще раз шмыгнул и посмотрел на омоновца снизу вверх. – Отпусти меня, воин, и скажи спасибо титаниде. Без нее вы и пытками не заставили бы меня помогать вам.

– А вот это еще не факт, – буркнул Жомов и выронил жреца из рук.

Тот свалился вниз, загремев костями по мраморному полу. Пару раз всхлипнув, видимо, для поддержания нужного тонуса, Анхиос похлопал себя по щекам и побежал за благовониями. Вернувшись назад, он запалил их и принялся завывать себе под нос какую-то тарабарщину, окуривая благовониями оракула. Сеня для истории пытался разобрать, что говорит старик, но единственными понятными словами в его речи были «Аполлон», «Пифия» и «твою мать…» Правда, было ли последнее ругательством или просто констатацией факта, понять Сеня так и не смог. Наконец Анхиос замолчал и повернулся к путешественникам.

– Спрашивайте, – приказал он. – Но помните, у вас есть право только на три вопроса!

– Где нам найти Зевса? – сделав шаг вперед, спросил Рабинович, решив, как всегда, взять инициативу в свои руки.

Задав вопрос, Сеня застыл, с любопытством ожидая, что же сейчас произойдет. А ничего и не произошло! Как лежал камень с граффити у ног статуи Аполлона, так и остался лежать. Не взлетел, не разломился. Рта и глаз у кирпича-переростка не появилось. Несколько секунд Рабинович напряженно ждал, сдерживая желание чихнуть, засвербившее у него в носу из-за мощного аромата благовоний, чем-то напомнивших кинологу запах родной слезоточивой «черемухи». А когда Сеня уже собрался накрыть старика отборной милицейской лексикой, неожиданно завибрировал пол под ногами. Рабинович посмотрел по сторонам, ища глазами дверь, в которую каждый благоразумный человек выскакивает во время землетрясения, но убежать не успел – камень заговорил человеческим голосом!

– Если бодливый козел о скалу лоб ударом расквасит, станет ли враз он мудрее Афины великой? Нет, отвечаю! Но чудо вдруг станет возможным, если сумеет он птицею прыгнуть над Стиксом.

Оракул замолчал, и в храме жомовской дубинкой нависла тишина. Несколько секунд путешественники напряженно ждали продолжения пророчества, но вместо этого мелкая дрожь пола стала ослабевать, а затем прекратилась совсем. Ошарашенный таким ответом Рабинович удивленно обернулся к друзьям. Попов покрутил пальцем у виска, глядя на разукрашенный примитивной резьбой кирпич, а Ваня упер руки в бока.

– И что это за херня? – грозно поинтересовался он у Анхиоса.

– Не херня, а пророчество, – буркнул тот. – И вообще, с дурацкими вопросами ко мне не приставайте. Я за Пифию не отвечаю. Она всегда говорит то, что считает нужным. А уж как ее понимать, это ваше личное дело, – жрец перевел взгляд на Рабиновича. – Так, еще будут вопросы? Или мне заканчивать сеанс громкой связи?

– Вот дурдом! – фыркнул Сеня. – Ладно, попробуем что-нибудь попроще… Эй, Пифия, твою мать, хоть как пройти к Олимпу, сказать можешь?

В этот раз ждать ответа так долго не пришлось. Почти сразу после реплики Рабиновича пол под ногами путешественников вновь начал дрожать, отзываясь зубодробительной вибрацией в суставах, а затем тот же утробный голос произнес:

– Там, где туманы скрывают приметы былого, тлен лишь и прах остаются сынам Немезиды. Сердцем искать им придется дорогу к победе, разум дежурному сдав, как всегда, на храненье.

В этот раз даже Немертея с Гомером удивленно переглянулись, услышав незнакомые слова в странном пророчестве. Попов безнадежно махнул рукой в сторону оракула, а Рабинович вопросительно посмотрел на жреца, раздумывая, не натравить ли на оного Мурзика. И лишь Жомов не собирался бездействовать.

– Я не понял, это кто мозги у дежурного оставляет? – возмущенно завопил он. – Ты, детище криворукого каменщика, еще раз такое честным ментам скажешь, я тебя двумя ударами в кучу щебенки переработаю!

– Еще вопросы будут? – ехидно поинтересовался Анхиос, видимо, уже избавившийся от тлетворного воздействия душещипательных речей Немертеи.

– Ладно, попробуем еще раз, – как ни странно, но Сеня решимости не растерял. – Задаю вопрос для начальных классов школы недоразвитых имбецилов! Как нам вылечить Геракла?

Судя по тому, как долго в этот раз раздумывал оракул, до начальных классов вышеупомянутого учебного учреждения он еще не дорос. Камень долгое время не подавал никаких признаков жизни, а затем минут пять лихорадочно трясся, своей вибрацией отколов от ближайших колонн несколько увесистых кусков. И лишь когда Жомов стал раздумывать, не применить ли к оракулу недавнее тиринфское изобретение скалодробления, Пифия заговорила. Издав звук заводящегося тракторного мотора, она изрекла:

– Эллинам глупым приходится слушать все дважды, а для ментов повторять все раз десять придется. Сказано вам, чтоб прислушались к голосу сердца, или вовек повышения званий не будет!

Оракул резко вздрогнул, обвалив одну из храмовых колонн, а затем, издав звук разорвавшейся гранаты, задымился и затих окончательно. В огромном помещении вновь наступила тишина, которую из-за перекошенных физиономий ментов даже эхо не решилось потревожить. После падения колонны перепуганная Немертея бросилась в объятия Рабиновича, да так там и застыла. Геракл, испугавшийся не меньше ее, захныкал, а Ваня, покосившись в его сторону, угрожающе зарычал:

– Ну и кому теперь морду бить?

Сеня и сам за выкрутасы оракула был готов огреть жреца, нагло обманувшего их ожидания, чем-нибудь не слишком приятным. Например, упавшей колонной. Однако Рабинович быстро сообразил, что таким поступком тут же навсегда подорвет доверие Немертеи, которое с таким трудом только начал завоевывать, и, тяжело вздохнув, вынужден был сдержаться. Посмотрев на тихо зверевшего Жомова, он кивнул головой в сторону двери.

– Пошли отсюда, мужики. Кидалово все это, – с грустью от несбыточных мечтаний в голосе проговорил он, а затем посмотрел на Анхиоса. – Радуйся, старик, что у нас времени мало, а то за твой лохотрон соответствующую статейку быстренько впаяли бы!

Сеня сплюнул на пол и, поддерживая Немертею, направился к выходу. Мурзик далеко обогнал его, а остальные направились следом. Последним, отвесив подзатыльник хнычущему Гераклу, из храма выходил Жомов. Лишенный удовольствия оторваться на Анхиосе, разгневанный омоновец так саданул кулаком по каменному косяку, что тот вывалился наружу вместе с дверями и доброй половиной стены. Потерев слегка ушибленную руку, Ваня на прощание погрозил кулаком хихикающему Анхиосу и для симметрии обрушил оставшуюся часть фронтальной стены храма. Лишь после этого, почувствовав небольшое облегчение на требовавшей возмездия душе, Жомов поспешил догнать друзей. А те уже вступили в оживленную дискуссию между собой.

– Да лохотрон это натуральный, – горячо убеждал путешественников Попов. – Видел я такие трюки по телевизору. Чревовещанием называются. Этот чокнутый Анхиос брюхом своим говорил, а мы и уши развесили, как бараны деревенские перед столом наперсточников.

– Я не совсем понимаю твои слова, учитель, но чувствую, ты не веришь в божественность Пифии, – произнес в ответ Гомер. При слове «учитель» Андрюша слегка поморщился, но промолчал. А поэт продолжил.

– Я допускаю, что Анхиос мог вещать своим чревом, – кивнул головой он. – Но какое чрево нужно иметь, чтобы заставить храм так дрожать? Для этого даже размеров твоего почтенного живота, учитель, будет недостаточно!

– Поостри мне еще, умник, – обиделся Попов. – Полы в храме не от пуза тряслись. Там, внизу, наверняка машинка какая-нибудь спрятана. Сами же видели, что эта каменюка в конце задымила, как «Запорожец» на семьдесят втором бензине!

– Позволю себе заметить, что вы, гуманоиды, не обладаете всей полнотой восприятия окружающей действительности, – выглянув из корзинки, которую нес Геракл, вступил в дискуссию Ахтармерз. – Я готов согласиться, что вы лучше меня чувствуете нюансы речи, довольно сносно различаете цветовую гамму и неплохо разбираетесь во вкусовых ощущениях, но следы психокинетической энергии и паронормальное присутствие вы различать пока еще не научились. Вполне возможно, что в будущем ваша цивилизация достигнет и этого уровня, но пока вам придется поверить мне на слово. Во время разговора оракул просто истекал эктоплазмой и…

– То есть ты хочешь сказать, что этот дурацкий кирпич на самом деле разговаривал с нами? – Рабинович недоверчиво посмотрел на трехглавую пародию на российский герб.

– Точно так же, как сейчас это делаем мы! – Горыныч кивнул всеми тремя черепушками сразу.

– Ну так объясни, недоученный умник, что же нам поведал этот бетонный говорун? – ехидно поинтересовался у него Попов.

– А вот этого я не знаю, – растерянно шмыгнул носом правой головы Ахтармерз. – Построение, структуру и дешифровку иносказательных выражений, применяемых в гуманоидных цивилизациях ближнего параллельного зарубежья, мы будем проходить только в пятом классе, да и то факультативно. Были бы вы из цивилизации ахтыркаков, я бы еще смог чем-нибудь помочь. А так вам придется самим поискать разгадку слов оракула.

– Приятно слышать речи умного птеродактиля-мутанта, – галантно раскланялся Рабинович. – Но мы только с блатного на русский переводы можем делать. А вот с пифийского на общедоступный ни хрена не получится.

– И чем мы тогда сейчас займемся? – поинтересовался у Сени догнавший друзей Ваня Жомов.

– Пойдем Горынычем груши околачивать, – невозмутимо ответил Рабинович.

Ахтармерз от обиды тут же раздулся и поломал корзину, в которой его несли. Дальше ему пришлось топать ножками, а не пользоваться халявными услугами добровольных рикшей. До оставленных в конюшне постоялого двора коней он шел вместе со всеми и так же, как и все, молчал. А когда друзья в растерянности остановились у колесницы, не зная, куда теперь идти, Немертея тронула Рабиновича за рукав.

– Слушайте, может быть, исцелить Геракла поможет Хирон? – спросила она. – А уж вспомнив, кто он такой, сын Зевса покажет нам путь на Олимп.

– Точно! Как я сам об этом не догадался?! – тут же радостно завопил Гомер.

– Цыц, молекула! – осадил его Сеня и посмотрел на девицу. – И кто такой этот Хирон?

– Кентавр-врачеватель и один из наставников Геракла, – ответила титанида. – Кажется, я знаю, где его найти…

Глава 3

У людей это называется «попали из огня да в полымя», а мы, псы, выражаемся несколько иначе. В таком случае, какой произошел с нами, мы говорим: «Сбежал от кошатника, попал к ветеринару!» Смысл и в том, и в другом случае, конечно, один и тот же – смывался от «хорошего», а оказался еще в более «лучшем» положении, – но ведь пойди объясни моему Сене, когда он в рот этой ненормальной Немертее заглядывает, что уже пробовал один урод (я, сами понимаете, Телема имею в виду) Геракла лечить. Все знают, что из этого получилось. Так зачем его еще к одному мутанту парнокопытному, эскулапу доморощенному, на прием вести? Это все равно, что меня заставить жирафу грыжу вырезать. Толку, как из кошки пуховик. Ан нет, Сеня идеей загорелся, а два других дуболома внутренних дел молчат, будто верят, что Хирон поможет и от головы, и от температуры. Да он Гераклу – что тете Асе панадол!

Был у нас однажды примерно такой же случай. Правда, его сиятельство господин Рабинович тогда слегка под хмельком был, но сути дела это не меняет. Мы с Сеней тогда футбольный матч обслуживали. Стадион патрулировали, чтобы какая-нибудь фанатская морда беспорядков на трибунах не учинила. Ну, мой Рабинович к концу матча и настадионился: со школьным приятелем – бутылку пива, с омоновцами – сто граммов, с тестем, который второй раз в жизни от жены на футбол смог сбежать, – бутылку водки, ну а на посошок – с двумя расфуфыренными, как персидские кошки, фанатками нашего клуба – литр коньяка…

В общем, сами понимаете, что после такой дозы не веселиться просто нельзя. Вот Сеня и радовался вовсю жизни. Так развеселился, что с хозяином Альбатроса (того самого восточноевропейского кобеля, что над моим именем шутить постоянно пытался) пари решил заключить. Мы тогда как раз к секретному заводу подходили, который между нашим домом и стадионом находится. Чтобы своего хозяина в постель затащить, мне нужно было крюк делать, как той бешеной собаке из поговорки. А когда их светлость Сеня Рабинович изволит пребывать в таком блуждающем состоянии, сделать это, признаюсь честно, даже мне непросто.

До завода мы дошли нормально. Без эксцессов и выкрутасов со стороны человеческого экземпляра в нашей паре. А как проходная Рабиновичу на глаза попалась, он и давай орать на всю улицу, обращаясь к Сергею, хозяину Альбатроса, мол, спорим, я сейчас напрямую через завод пройду, а охрана даже пикнуть не посмеет. Тот поменьше моего Сени на грудь принял и способность здраво мыслить еще не всю потерял. Быстренько сообразил, что охрана на заводе вневедомственная и к милиции прямого отношения не имеет. Наша и их службы, хоть и не враждуют, но тут даже коту ясно, что, будь ты хоть трижды мент, без соответствующих разрешений и ордеров на завод тебя никто не пропустит, тем более когда мент застенчивый. То есть как мой Сеня – во время ходьбы за стенки держится.

Сергей быстро просчитал, что отжать в таком споре стольник у прижимистого Рабиновича будет все равно, как квартиру в лотерею выиграть, поэтому заключить пари сразу согласился. И мой Сеня, олух царя иудейского, попытался утащить меня к проходной. Я, естественно, всеми четырьмя лапами в тротуар уперся, пытаясь хоть этим вразумить хозяина, но Рабинович и своего-то разума не слышал, а что уж говорить о моем голосе благоразумия. Но сдался я только тогда, когда понял, что пьяный Сеня прямо сейчас сядет на асфальт и будет мне нотации читать по поводу служебного собачьего долга и верности своему хозяину. А уж, поверьте мне, такого ни одно разумное существо не выдержит!

К проходной мы подошли довольно твердым шагом. То есть я и до этого нормально шел, а вот мой Сеня сумел, собрался. Губы поджал, глаза прищурил, руку на ремень положил и встал около стеклянных дверей. Ждет, когда перед ним охранник створки распахнет. Тот, хоть и был уже немолодым парнем, да и робким его с такой рожей вряд ли кто-нибудь посчитать мог, но все же, увидев в дверях перекошенного мента с огромным псом на поводке, невольно разволновался. Посмотрел на нас, подошел к двери и спрашивает, что случилось. Мой Сеня достает из кармана корочки и, держа их лицевой стороной к себе, сует под нос охраннику и по слогам читает:

– Фамилия: Рабинович. Имя: Семен. Отчество: Абрамович. Год рождения: тысяча девятьсот… В общем, ясно! Мы с напарником преследуем опасного, ик, преступника и видели, что он перелетел через забор на территорию завода…

– Как птица? – ехидно поинтересовался охранник, сразу сообразив, что перед ним не мент, а кандидат в вытрезвитель.

– Сам ты птица! – обиделся Рабинович. – Я же говорю, пе-ре-ле-тел.

Тут сторожу все окончательно стало ясно, и дальнейшие переговоры он решил прекратить. Однако от моего Сени так просто не отвязаться. Пару минут он теребил охранника, пытаясь его то уговорить, то запугать, а затем и вовсе с катушек съехал. Давай, говорит, поспорим. Если мой пес через твой дурацкий забор перепрыгнет, то ты нас внутрь пропустишь. Ну а если нет, я тебе стольник отстегну.

Я от такого беспредела просто ошалел. Нет, мне, конечно, приходилось немалые барьеры брать, но прыгнуть через трехметровый бетонный забор, к тому же обвитый поверху колючей проволокой, даже я не в состоянии. Что я ему, кенгуру австралийский?

Охранник это не хуже моего понимал и хотя не знал, что до сего момента выиграть деньги на спор у моего Рабиновича почти никому не удавалось, а следовательно, не мог оценить всей полноты своего счастья, принять спор, естественно, согласился. Мой Сеня тут же встал в позу памятника Ленину на центральной площади и заорал благим матом: «Мурзик, барьер!»

Ну да! Нашел дурака. Прыгать я, естественно, отказался. Рабинович как ни уговаривал меня, как ни увещевал, но будь он хоть трижды альфа-лидер, заставить меня полететь все равно бы не смог. Я остался сидеть, где сидел, укоризненно глядя на распоясавшегося хозяина, и тому в итоге пришлось сдаться.

Вот таким образом сто рублей из кармана моего Рабиновича перекочевали в руки охранника, а второй стольник спокойно спикировал в кошелек Сергея. Но самое страшное началось рано утром. Есть у Сени привычка деньги перед работой пересчитывать. Представляете, что началось, когда он утром двух сотен не досчитался?.. Ох он и орать начал. И «оборзел совсем народ, пьяных ментов на улицах обирает» (будто самому с народом такого делать не приходилось?!), и «это те две шлюхи в баре меня кружанули» (словно сам во время рейдов «ночных бабочек» за мзду снова на работу не отпускал). Ну, а когда Рабинович вспомнил, куда на самом деле деньги подевались, так тут его и вовсе едва инфаркт не хватил. Мне даже пришлось звуковую терапию применить. То есть попросту наорать на него, а то Сеня так до конца жизни из комы бы и не вышел…

Я это потому рассказал, что после этого случая Рабинович навсегда зарекся что-то делать, трезво не оценив ситуацию для начала. Но мой Сеня, что влюбленный, что пьяный, одинаковый дурак! Причем можно еще поспорить, в каком состоянии он больше идиотских поступков совершает. Вместо того, чтобы подумать и понять всю бессмысленность похода к Хирону, Рабинович хлопал влюбленными глазенками (тьфу!) и готов был потакать своей пассии во всем.

Лично я считал, что мотаться с Гераклом по эллинским докторам можно до скончания веков, да так и не добиться каких-либо сдвигов. Нужно было идти к Олимпу и найти его папашу. А уж тот, поскольку бог как-никак, что-нибудь и придумал бы для исцеления своего сына. В сказки о том, что Олимп куда-то исчез, я не верил. Сами посудите, ну куда может пропасть огромная гора, высотой почти три тысячи метров над уровнем моря?.. Правильно, никуда! Это же вам не жомовская заначка после тщательного обыска жены.

До Олимпа нас и Гомер спокойно довести мог, а уж там, на месте, и решили бы, как попасть на сходку местных богов в законе. Однако слушать меня, естественно, никто не стал. Лишь один Горыныч попытался возразить Рабиновичу, сказав, что нам лучше поторопиться найти Зевса, пока не случилось чего-нибудь совсем непоправимого, но Сеня у него ехидно поинтересовался, запасся ли Ахтармерз картой местности, или одна из его голов, как компас на север, всегда в сторону Зевса смотрит. Горыныч понял, что спорить с упершимся Рабиновичем бесполезно и, обреченно махнув крыльями, забрался поглубже в колесницу.

В общем, Сенино решение о походе к Хирону оспаривать было некому, и наша экспедиция стала собираться в дорогу. В первую очередь Жомов, обидевшийся на хозяина постоялого двора за столь бесцеремонное утреннее обращение с гостями, самым наглым образом спустился в винный погреб и экспроприировал оттуда две амфоры с лучшим вином. Хозяин попытался воспротивиться разбою и приготовился звать городскую стражу, но, получив кулаком по макушке, решил, что заведение понесет меньше убытков, если быкоподобный чужестранец спокойно возьмет то, что хочет.

Попов, успевший к тому времени под шумок стащить из кухни целого жареного барана, увидев, что именно принес Ваня, взбесился. Он заявил, что отказывается ехать в колеснице, если в компанию к Гераклу, Немертее и Горынычу добавятся еще и катающиеся из угла в угол глиняные канистры. Жомов, естественно, парировал эту тираду своим любимым вопросом: «А в нос?» – и пришлось в их дискуссию вмешиваться моему Рабиновичу, после чего вино было перелито в бурдюки, а амфоры расколоты об стену, на радость будущим археологам.

Чтобы не участвовать в этом бедламе, я отошел в сторону и принялся горевать, глядя на вихляющих задами местных сучек. Таковых оказалось рядом сразу три, и у всех трех по каждой подпалине на роже откровенно читалось одно: «Красавчик, а не прогуляться ли нам до ближайших кустов, чтобы вместе поклониться нашей собачьей Афродите?» Ща-ас! Держите хвост милицейской дубинкой. Я как только представил, какой временно-пространственный парадокс я с этими маломерками устрою, если еще и здесь детей напложу, так у меня шерсть на загривке дыбом встала и зубы сами собой оскалились. Девочки поняли этот знак, как «пошли на фиг, я сегодня не завтракал», и скрылись за ближайшим углом, обозвав меня самыми нехорошими греческими словами, которые, конечно, по сравнению с нашим матом – писк недельного котенка после лая бультерьера. Но все равно обидно!

Глядя им вслед, я с тоской вспомнил ту самую московскую сторожевую, с которой познакомился в злополучный День милиции, и, в сочетании с мыслями о путешествии к Хирону, мне еще хуже стало. Захотел завыть на эллинскую луну, покусать Немертею или, в крайнем случае, хоть Жомова облаять. Однако делать этого я не стал, а положил голову на передние лапы и попытался найти в новом походе что-нибудь положительное. Сделать это оказалось крайне трудно и, за исключением того, что наш поход можно считать эквивалентом турпутевки в Грецию, которой дома Сене никогда не видать, как собственных ушей, к тому же Пелион, горный хребет в Фессалии, где жил Хирон, оказался не так далеко от Олимпа, как это могло бы быть.

После того как вино перелили из амфор в бурдюки, а Андрюша уложил в колесницу барана и мешок пресных лепешек «а-ля лаваш», торжественные сборы в поход были окончены. Сеня галантно (тьфу, противно смотреть!) подсадил Немертею в колесницу, где уже сидел бедолага Геракл, пытаясь ногтем просверлить дырочку в бурдюке, и тут же отдал приказ отправляться в дорогу. Я специально не двигался с места, давая понять Рабиновичу мое отношение к его затее, и встал на лапы лишь тогда, когда мой хозяин оставил свое место во главе кавалькады и вернулся назад, чтобы позвать меня в третий раз.

Через Дельфы мы пробирались сквозь толпы любопытных греков. Все городское население с самого утра только и делало, что обсуждало поведение необычных чужестранцев вчера вечером и сегодняшнее пророчество Пифии. Уж что про нас говорили, и передать нельзя, а присутствие в нашей компании смазливой титаниды и вовсе превращало сплетни в бред плешивого кота. Пересказывать все эти россказни никакого смысла нет. Скажу лишь, что самой распространенной среди них была байка о том, что мы – элитный спецотряд суперкиллеров, нанятый сверженными титанами для того, чтобы вышвырнуть богов с Олимпа, пока Зевс мотается по бл… В общем, находится в творческой командировке.

По счастью для нас, Немертея этих несправедливых обвинений не слышала, да и вообще вряд ли в тот момент она могла что-нибудь слышать. Польщенная вниманием такой огромной толпы народа, она, подбоченясь, застыла в колеснице и гордо улыбалась, словно Афина Паллада, прибывающая на развалины Трои. Сеня не сводил с нее глаз, а Жомов настороженно поглядывал по сторонам, тщетно ожидая хоть малейшего намека на беспорядки. Однако до самых городских ворот ничего экстраординарного не случилось, и мы спокойно покинули Дельфы, чтобы тащиться к коту под хвост, а точнее, в Пелион к Хирону.

Дальнейшая дорога обделила нас приключениями. В основном все путешествие проходило под непрекращающиеся споры по поводу возможных толкований пророчества дельфийского оракула. Насчет первого пророчества о козле мои менты даже говорить ничего не хотели. Гомер, правда, пытался объяснить, что Афина – это богиня мудрости, а Стикс – река вечности, отделяющая подлунный мир от царства Аида, то бишь бога мертвых, но друзья ему тут же заткнули рот, сказав, что они сейчас поэту, вместо того козла, о скалы рога переломают.

По поводу второго пророчества лишь Ваня Жомов, излишне чувствительный к заявлениям по поводу отсутствия разума, отказывался слушать объяснения. Он горько сожалел, что не заехал тогда Анхиосу в ухо, и ускакал прочь от колесницы, когда Немертея попыталась вспомнить, были ли у Немезиды вообще какие-нибудь дети. Этот факт остался покрыт кошачьей шерстью, а из остальных слагаемых этого пророчества однозначно сошлись лишь на том, что, говоря о приметах прошлого, скрытых туманом, Пифия, конечно же, имела в виду пропавшую дорогу на Олимп.

Из третьего пророчества ни Гомер, ни Немертея и уж тем более Геракл, который тоже пытался принять самое деятельное участие во всеобщей болтовне, почти ничего не поняли. Трое же моих друзей посчитали его явным оскорблением чести и достоинства российского милиционера и горько пожалели, что нельзя привлечь Пифию за такие слова к уголовной ответственности, а бить морду камню, естественно, смысла не имело. Тем более что и морды-то у Пифии никакой нет!

Лишь один трехглавый второгодник из мира мутировавших ящеров, старательно выбирая выражения, попробовал объяснить моим ментам, что это вовсе не пророчество, а лишь деликатная просьба оракула более внимательно прислушаться к двум первым четверостишьям. Его молча выслушали, покивали головами, а потом безапелляционно заявили, что если еще раз «этот трехмордый надувной дебил позволит себе назвать сотрудника милиции идиотом, то ему век придется работать Везувием где-нибудь в районе Галапагосских островов». В лучшем случае – станет курить бамбук на Земле Франца-Иосифа.

Горыныч обиделся и раздулся так, что едва не сломал колесницу. Лишь заступничество Немертеи вернуло его в нормальное состоянии и уберегло экспедицию от безвременной кончины единственного многоместного транспортного средства. Бедным ментам под давлением титаниды пришлось еще и извиниться перед Ахтармерзом, что вновь привело к катастрофически быстрому увеличению объема его тела. На этот раз от огромного удовольствия.

С этой аварийной ситуацией справились просто – Попов пинком согнал Горыныча с колесницы и заставил его ковылять вслед за процессией до тех пор, пока портативно-раскладная керосинка не вернулась в свои обычные размеры. Только тогда Горынычу позволили сесть на место, и путешествие продолжилось своим чередом.

За всю поездку до Пелиона больше ничего необычного не произошло. Если, конечно, считать нормальным явлением то, что вместо обещанных Немертеей двух недель мы достигли предгорий уже на третий день. Подробно это странное явление мог бы вам объяснить Горыныч, и вы полюбопытствуйте у него сами при встрече. Если, конечно, сумеете что-нибудь понять из его слов. Ну, а мне было ясно только одно. Из-за исчезновения Зевса баланс паранормальных сил был нарушен и вселенная эллинов стала претерпевать пространственные деформации под влиянием быстро изменяющейся энергетической оболочки этого мира. То есть, если мы вскорости не найдем Громовержца, эта вселенная либо изменится до неузнаваемости, искорежив таким образом и смежные с ней миры, либо вовсе коллапсирует, что приведет к еще более ужасным последствиям. В общем, конец коту! Гадить по углам больше не будет…

Естественно, подобные заявления Горыныча порадовать никого не могли, и Сеня потребовал ускорить движение, чтобы быстрей отыскать Хирона и вернуть память Гераклу. Однако в этот раз Немертея проявила завидное благоразумие. Она заявила, что до темноты к горам мы не доберемся, а ночью она может не найти дорогу. Пришлось Рабиновичу с ней согласиться. Тем более что после наших блужданий несколько лишних часов кардинально ситуацию изменить не могли. Вся экспедиция тут же устроилась на ночлег, и Сеня, естественно, назначил меня часовым. Диктатор хренов!

Ночь прошла спокойно, а вот утро началось с сюрпризов. Впрочем, это смотря для кого. Лично я перед рассветом уже не спал, а лишь дремал вполуха, выполняя свои сторожевые обязанности, а потому и все случившееся сюрпризом для меня не было. Чего о других не скажешь.

Думаю, было никак не больше шести часов, когда Попова разбудил мочевой пузырь. Он сбегал в ближайшие кустики, как заправский кобель, и попытался снова заснуть, но его пухлые бока отказались вновь укладываться на жесткую постель под ветвями какого-то ужасно пахучего дерева. Андрюша поворочался минут пять, а затем сел, бормоча себе под нос ругательства. Причем сам того не заметил, что бубнит их прямо над ухом Гомера.

Слух у поэта оказался достаточно чутким, для человека, конечно, и он проснулся, удивленно глядя мутными глазами на нависшего над ним Попова. Некоторое время грек пытался сообразить, где он находится и что это за толстая, помятая рожа у него перед глазами, а когда понял, что именно за существо около него, тут же сел и улыбнулся.

– Каждое утро прекрасная Ио зарю зажигает, чтобы увидели эллины мир свой иными глазами. Я поклоняюсь ее красоте небывалой и воспеваю бессмертное имя богини, – нараспев продекламировал он. Попов поморщился.

– Слушай, Гомер, – Андрюша тронул поэта за плечо. – Я, конечно, не Рабинович и в стихах кое-что понимаю, но давай-ка оставим твои творения для потомков, а сейчас будем разговаривать нормальным языком.

– Учитель, я, конечно, не Геракл, и немного мозгов в голове у меня осталось, – в тон ему ответил грек. – Я понимаю, что ты слишком устаешь в дороге, но когда же наконец ты дашь мне хотя бы один урок из тех, что обещал в Тиринфе?

Попов снова поморщился. Я, даже не открывая полностью глаз, отчетливо видел, как спросонья ворочаются шестеренки в голове криминалиста. Андрюше было лень напрягаться и объяснять Гомеру, почему ему удается так громко орать. Но, с другой стороны, обращение «учитель» явно льстило Попову. И, как человек слова, он чувствовал, что должен выполнить данное поэту обещание. Тем более что до конца экспедиции оставалось не так уж и много времени. Обреченно разведя руками, Андрюша вздохнул.

– Ладно, слушай сюда, – проговорил он, ткнув себя пальцем в грудь. – В первую очередь, для того чтобы громко кричать, нужно обладать натренированными, сильными голосовыми связками. Можешь попробовать тренировать их вот так, – Попов издал горлом гортанный звук, похожий на завывание якутских фольклористов.

У меня от этого соло мурашки по коже побежали и шерсть на загривке дыбом поднялась, а Гомер покорно попробовал повторить трюк. Вышло у него слабовато, да и мало похоже на поповское рычание, но Андрюша все равно похвалил его и хлопнул по плечу.

– Повторяй это упражнение как можно чаще, – посоветовал он. – А когда связки немного окрепнут, можешь попробовать так, – и Попов, закинув голову вверх и набрав полные легкие воздуха, вдруг пронзительно заорал на весь лес: «А-а-а-а», удерживая звук на одной ноте.

Вы когда-нибудь спали около ревуна общей тревоги? Просыпались, когда он начинает орать вам в ухо? Нет? Ну, тогда могу вас поздравить: самого страшного пробуждения в жизни у вас еще не было! А вот все члены нашей небольшой экспедиции смогли сполна оценить все прелести подобной побудки.

Первым подскочил тренированный Жомов. Выхватив пистолет из кобуры, он завертелся на месте, словно детский волчок, совершенно не понимая, что происходит. Следом за ним проснулся мой Сеня, стороживший всю ночь покой Немертеи, лежа под колесницей. При этом он так приложился головой к ее дну, что эллинская телега проехала вперед пару метров, вспахав единственной оглоблей мягкий дерн.

Все это почему-то отрицательно сказалось на титаниде, спавшей на соломе внутри колесницы. Неизвестно с чего, но она жутко перепугалась и, проснувшись от воя Попова, вскочила на ноги. Лобовой таран Рабиновича вновь опрокинул ее на солому, и девица, прижав руки к груди и закатив глаза, подхватила Андрюшин крик. Правда, сфальшивила. Взяла на два тона выше.

Геракл от этого спаренного воя мгновенно взобрался на самую верхушку дерева, под которым ночевал, и, повиснув на ней, завыл, будто Тарзан в джунглях. Ну а больше всех досталось несчастному Гомеру, который сидел прямо перед Андрюшей и заглядывал ему в рот, надеясь проследить за работой уникальных голосовых связок. Спасло его только то, что, перед тем как кричать, Попов поднял голову вверх. Именно поэтому у поэта не оторвало череп, а лишь слегка контузило. Да еще и волосы от Андрюшиной звуковой волны задуло назад. Так они и остались стоять торчком, словно «ирокез» у панка. А вот Горыныч от испуга почему-то так сжался, что мы его потом едва в траве отыскать смогли.

Да что там о моих спящих спутниках говорить?! Даже я, бодрствовавший и догадывающийся о том, что может произойти, услышав этот жуткий вой, подскочил с места метра на полтора, словно заправский мангуст, уходящий от укуса кобры. Какая-то греческая пичуга, не знакомая с поповскими выходками и собравшаяся запеть прямо по курсу звуковой волны, была вдавлена в дерево и осталась там, словно муха в янтаре. Со всех деревьев, расположенных на пути распространения звуковой волны, облетели ближние к Попову ветки. А когда его крик добрался до гор, то с них сошла такая мощная лавина, что после ее позорного бегства осталась ровная, как немецкий автобан, полоса длиной километров в десять.

– Мо-ол-чать! – истошно заорал Жомов, пытаясь заткнуть пистолетом уши, но его понял только я. И то потому, что по губам хорошо читаю.

Тогда Ваня, не придумав ничего лучшего, вскинул пистолет вверх и нажал на курок. Звук выстрела почти утонул в продолжающемся вое Попова, но Андрюша после него все же заткнулся. Хотя только потому, что в его легких наконец-то кончился воздух. Довольно усмехнувшись, криминалист перевел взгляд на Гомера.

– Ну, примерно так это должно звучать, – проговорил он, глядя в остекленевшие глаза поэта, а затем очнулся. – Эй, Гомер, ты что? Что с тобой?

– Я тебе сейчас покажу, сукин сын, что с ним! – вместо грека ответил Жомов и широким шагом устремился к Андрею.

– Но, но, но! – завопил Попов, вскакивая на ноги и пятясь к тому самому дереву, внутри которого по его вине оказалась замурована птичка. – Ваня, не подходи. А то сейчас так заору, что барабанные перепонки лопнут.

На лице Жомова ни один мускул не дрогнул. Он двигался вперед, полный решимости во что бы то ни стало добраться до ходячего мегафона и навсегда сломать ему усилитель. Попов через пару шагов уперся в дерево, и еще неизвестно, чем бы закончилась эта битва титанов, если бы между ними не оказался мой Сеня. Толкнув Жомова в грудь, чтобы хоть как-то задержать движение этой танковой дивизии, Рабинович повернулся к Андрюше.

– Ты что, Поп, охренел совсем? – грозно поинтересовался он. – Ты же, придурок, чуть нас всех идиотами не сделал.

– А что сразу я-то? – завопил Попов. – Значит, когда мы под звуки смотра строя и песни, которые этот жлоб здоровый Гераклу устраивал, просыпались, то все нормально было? А мне, значит, и крикнуть разок нельзя?

– Нет, он точно дурак, – констатировал Ваня, боевой запал у которого быстро иссяк, и пошел снимать с дерева Геракла. – Кто-нибудь однажды ему за такие выходки башку прострелит…

– И будет абсолютно прав! – добавил Рабинович и направился в другую сторону – успокаивать Немертею.

Про меня Сеня, как обычно бывает в таких случаях, абсолютно забыл. Вот она, людская дружба и преданность! Что-то, господин хозяин, если я сучкой увлекся, а ты во мне нуждаешься, я все бросаю и к тебе бегу. А от тебя даже взгляда заботливого в критической ситуации не дождешься!

В общем, обиделся я на Рабиновича и от скуки пошел Гомера в чувство приводить, поскольку про него тоже все позабыли. Сами понимаете, пощечины давать я не приспособлен, орать, как Попов, не умею, да и током, словно скат, ударить не могу. Поэтому в моем арсенале средств шоковой терапии было крайне мало. Собственно говоря, единственное, что я мог сделать, это зарычать на поэта. Однако после децибелов Попова мой клиент на звуки совершенно не реагировал. Пришлось сграбастать его зубами за тунику и попытаться энергично потрясти.

И вот только тогда Андрюша вспомнил, что его ученик требует к себе внимания, иначе так и останется сидеть посреди поляны, пока его археологи не раскопают. С криками «Мурзик, фу! Прекрати!» Попов бросился выручать Гомера, загрызаемого сердобольным псом.

От такой лживой оценки моих стараний я едва и Андрюшу не покусал, но вовремя опомнился. Жалко все-таки его. Он же не со злого умысла всякую дурь вытворяет, а по простоте душевной. Да к тому же кусать его опасно. Потом так поповским потом пропитаешься, что и дезинфекция Горынычем запаха не перебьет! Поэтому я спокойно отошел в сторонку и стал наблюдать, как Андрюша пытается привести незадачливого ученика в чувство. Поначалу у него ничего не получалось, и лишь когда Попов решил отвесить поэту мощнейшую оплеуху, тот мотнул головой, моргнул, встал на ноги и провозгласил:

– Голос услышал я с гор Пелиона, и он возвещал неумолчно: «Прячьтесь, убогие! „Юнкерсы“ в небе столицы!»

Оторопевший от такого поворота Попов врезал Гомеру по другой щеке. Тот тряхнул головой, несколько секунд смотрел мутными глазами куда-то в безоблачное небо, а затем ойкнул, икнул и кашлянул.

– Что это было? – спросил он. – Не глас ли родителя Зевса? Крона, который отродьем своим оказался погублен?

– Ты погляди, ожил вроде! – в ответ на это покачал головой Рабинович, которого успокоившаяся Немертея наконец прогнала от себя, направившись к ручью «попудрить носик», а Попов облегченно вздохнул.

– Ну что же, будем считать, что первый урок прошел без телесных увечий, – хлопнув Гомера по плечу, оповестил всех он.

– Последний, – отрезал Сеня.

– Что? – не понял его Андрюша.

– Последний урок это был, я сказал, – хмуро пояснил мой хозяин. – Еще раз себе что-нибудь подобное позволишь, я уже Ваньку останавливать не буду, когда он соберется тебя в свиную отбивную превратить.

– Да пошли вы все, уроды… – обиделся Попов, но вместо этого пошел сам. Подальше в лес. Видимо, для того, чтобы в одиночестве потосковать по своим безмолвным и безответным рыбкам.

К тому времени, когда Андрей, хмурый и молчаливый, вернулся обратно, все уже были в сборе и успели отойти от оригинальной утренней побудки. Попов уселся в стороне от всех и так жалобно принялся грызть травинку, что мне, честное слово, захотелось утешить бедолагу, притащив ему в зубах здоровый кусок жареной баранины. Вот только не возьмет же! Ну, не знает, чудак, что у него во рту живет более двух миллионов бактерий, а у меня – почти в два раза меньше. От того я и кариесом не страдаю, в отличие от людей. Впрочем, мое желание исполнил Иван. Отрезав от барана целую заднюю ногу, он завернул ее в листья салата, положил сверху пару лепешек и принес Андрюше. Тот удивленно посмотрел на друга, а Жомов оскалился во всю свою безразмерную пасть.

– Ну что, толстая визгливая свинья? Мир? – поинтересовался он у криминалиста. Тот усмехнулся в ответ и проговорил:

– Мир, безмозглая твоя бычья башка!

После этого на поляне наступило всеобщее согласие и благоденствие. На кого оно наступило, точно не скажу, но что не на Горыныча, это факт, поскольку тот оказался цел и невредим, лежа под жомовской форменной кепкой. Сожрав пару комаров и мелкого кузнечика, Ахтармерз довольно быстро набрал нормальный жизненный тонус, и Ванина кепка стала ему уже не укрытием, а чем-то вроде седла. Омоновец даже не сразу нашел, куда его головной убор подевался. А отыскав, шлепнул кепкой по среднему носу Горыныча.

– Не смей больше носить мои вещи, мародер! – сердито провозгласил он, а Ахтармерз в знак благодарности за проявленное внимание едва не прожег Ване дырку на штанах.

Впрочем, в этот раз все обошлось, и маленькую шалость второклассника-второгодника не заметил никто, кроме меня. Ну а я промолчал, поскольку на сегодня норма криков была всеми с успехом перевыполнена.

Пока на поляне продолжалась вся эта катавасия, солнце на небе поднялось довольно высоко, и торчать под его лучами было не слишком приятно. Именно поэтому завтракать путешественники решили в тени деревьев, около душистых кустов, на противоположной следу Андрюшиной звуковой волны стороне поляны.

Все чинно уселись в кружок, а я специально отошел в сторонку, чтобы не портить себе аппетита зрелищем того, с какой скоростью Андрюша поглощает пищу. Не успел я примериться зубами к огромной берцовой кости, специально для меня отобранной из общей кучи Сеней, неожиданно вспомнившим, что у него все-таки есть пес, как в кустах, справа от меня, послышалось тоненькое хихиканье. Поначалу я решил, что мне пригрезилось, но смешок повторился, и я, чтобы не спугнуть непрошеного гостя, сделал вид, что ничего не замечаю, а сам осторожно скосил глаза вправо и обомлел! Рядом со мной, на границе кустарниковых зарослей, стояла миниатюрная, не более тридцати сантиметров в холке, копия человеческой суч… то есть женщины.

Одета она была в такую же тунику, как и Немертея, только настоящей десантной камуфлированной расцветки. Ручки, ножки и личико мини-женщины были то ли покрыты зелеными рисунками, то ли странный орнамент на них был вытатуирован, я так и не разобрал, но эти узоры на коже делали маскировку почти идеальной. Увидев, что я на нее смотрю во все глаза, крошка захихикала снова и показала мне язычок. Как ни странно, но такой же зеленый, как и узоры на коже!

– Хи-хи-хи. Здравствуй, собачка, – тихо произнесла пигалица.

Меня? Собачкой называть?! От такой наглости я озверел и собрался ее куснуть разочек, чтобы знала, как к милицейскому псу следует обращаться, но ее голос услышал Сеня и резко обернулся. Пигалица попыталась спрятаться от его взгляда среди листвы, но правая голова Горыныча, появившаяся неизвестно откуда, молниеносным броском поймала мелюзгу за подол камуфляжной туники… Мне пришлось удивленно гавкнуть, отметив таким образом невероятную реакцию нашего персонального птеродактиля.

– А ну, отпусти меня немедленно! – заверещала пигалица, стараясь попасть кулачками сразу по всем трем головам Ахтармерза. Тот легко уворачивался, но пару чувствительных затрещин все же получил.

– Кто это такая? – удивленно глядя на нее, поинтересовался у греков Рабинович.

– Это дриада, – ответила Немертея и, поймав на себе удивленные взгляды ментов, пояснила: – Дриада – это нимфа, обитающая в древесной листве. Отпусти ее. Она безобидное и дружелюбное существо. Просто излишне любопытна. – Горыныч выплюнул изо рта подол туники, а титанида протянула руку коротышке. – Привет, сестричка! Как тебя зовут?

– Мелия, – ответила та, хихикнула и деловито пожала протянутую ладонь. Несколько секунд они смотрели друг на друга, а затем Немертея вздохнула и перевела взгляд на отроги гор.

– Их всегда было много около Пелиона, – задумчиво произнесла она. – Они издревле любили здешние места. Ведь тут многое напоминает о былом величии титанов…

– Блин, достали уже со своей простотой! – перебил девицу Жомов. – Только и слышу от вас, что титаны то, титаны се. Что за бред, блин? Насколько мне известно, титан – это металл…

– Хорошее сравнение, – теперь Немертея перебила его. – Титаны действительно были тверды, как металл, и многие – даже крепче адаманта. Однако Зевсу удалось сломить и их.

Девица замолчала, и умный Андрюша пояснил вместо нее:

– Ваня, титаны – это такие существа… Ну, тоже боги, только правили миром до олимпийцев. Как раз Зевс всех титанов и разогнал. А уж металл их именем назвали потом.

Немертея никак не отреагировала на эти слова. Она сидела неподвижно, задумчиво глядя в сторону близких гор, и даже смешливая малютка Мелия притихла, сжавшись в комочек у ее ног. Рабинович растерянно хлопал глазами, совершенно не понимая, что нужно сделать для разряжения обстановки. Понятное дело, пришлось выручать мне. Я сделал вид, что заинтересовался пролетавшей мимо бабочкой и попытался поймать ее зубами. Причем, хватая ее, намеренно промазал и крайне неуклюже проехал носом по траве. Зеленая пигалица, увидев это, задорно рассмеялась своим тоненьким голосочком, и даже на лице Немертеи мелькнула тень улыбки… Учись, Рабинович!

– Действительно, не будем думать о грустном, – вздохнула Сенина пассия. – Дриады очень чувствительные существа. Они, может быть, и остановились в своем развитии на уровне пятилетних детей, но зато очень остро улавливают любые эмоции. Не будем ее печалить. Хорошо?

Предложение Немертеи было принято единогласно, и все, кто был на поляне, загалдели одновременно, пытаясь оказать знаки внимания зеленой малютке. А она резвилась вовсю, на вопросы отвечала охотно, хотя и рассказать что-нибудь путного, кроме того, что «маленькая маслина на опушке вчера перепила талой воды и одна из ее веточек теперь болит», нам совершенно не могла. А когда Сеня полюбопытствовал у Немертеи, не может ли малышка, раз она родственница бывших богов, указать путь в жилище богов нынешних, титанида снисходительно улыбнулась.

– Ну что ты? – произнесла она. – Зевс навсегда закрыл Олимп от глаз титанов. Да к тому же дриады крайне привязаны к своим подопечным деревьям и никогда от них не отлучаются. Мелия даже не знает, что где-то на свете есть Олимп.

После такого ответа Рабинович решил, что единственным способом попасть на Олимп было исцеление Геракла, и заторопил друзей в дорогу. Я, естественно, в сборах принимать участие отказался, зато позволил Мелии немного поиграть с собой. Первый и последний раз! Все-таки я взрослый пес и должен вести себя подобающе. Впавший в детство Геракл тоже присоединился к нашим играм, но от него я старался держаться подальше и обрадовался, когда Ваня наконец приструнил распоясавшегося сына Зевса. А когда все было готово к отъезду и пришла пора прощаться с дриадой, неожиданно раздался знакомый звук:

ХЛО-ОП!!!

А за ним и знакомый голос.

– Отдыхаете, значит, козлы? Пикник устроили? А мне по всей Элладе носиться пришлось, чтобы вас отыскать! Ну, вы оборзели, уроды, я вам скажу! – завопил эльф, появляясь прямо в воздухе над колесницей. – О! А дриада что тут делает?.. Деточка, ты с ментами не водись. Они тебя плохому научат.

– Эй, ты базары-то фильтруй немного, – обиделся на него Жомов. – А то так недолго и мухобойкой по башке получить.

– Ты кому так сказал, бык педальный? – возмущенно завопил Лориэль, поворачиваясь к Ване. – Ты своему непосредственному начальнику хамить вздумал? Меня, между прочим, сам Оберон назначил возглавить эту операцию. Да я тебя, волчара поганый, за нарушение субординации в КПЗ сгною!

Ваня в ответ на такую наглость только возмущенно выдохнул и попытался припечатать Лориэля ко дну колесницы резиновой дубинкой. Естественно, промазал, поскольку поймать эльфа еще не удавалось никому. Вместо хамоватого порхающего коротышки Жомов что есть силы приложился по бурдюку с вином. От такого страшного удара швы разошлись, и столь любимая моими друзьями жидкость вся до капли пролилась на землю. Жомов взревел и попытался достать до Лориэля еще раз, но наглец снова увернулся, и печальная безвременная кончина настигла второй бурдюк.

– Что, козел, напился? – ехидно поинтересовался эльф. – Приятного аппетита, – а затем обернулся вокруг своей оси, чтобы посмотреть на горестно застывших от тяжкой утраты Рабиновича и Попова. – Ладно, гады, сами напросились. Я умываю руки и сваливаю отсюда к гномьей матери. Выбирайтесь как хотите!

С легким хлопком Лориэль тут же растворился в воздухе, оставив после себя лишь бледную тень голубоватой дымки. Несколько секунд на поляне проходила репетиция финальной сцены еще не написанного Гоголем «Ревизора», а затем Немертея удивленно спросила:

– Это кто такой тут был?

– Да так. Хрен без кожаного пальто, – пожал плечами Сеня и замолчал, тупо глядя на влажную траву, впитавшую в себя все вино экспедиции.

Я чихнул и потряс головой. Вот так всегда! Появится маленький нахал, обзовет всех, как только придумать сумеет, и исчезает, так ничего и не объяснив. А мы стоим, как тупые шавки в подворотне, и гадаем: «А чаво приехал? Чаво привез?..»

Глава 4

Эльф появился и исчез так же, как поступал почти всегда. Единственное серьезное исключение из этого правила Лориэль сделал тогда, когда пытался уговорить троих друзей отправиться на поиски Зевса, спасая тем самым и собственный мир от необратимых изменений. Тогда он был вежлив, дружелюбен и очень велеречив, приводя в пользу готовящейся акции неопровержимые доводы. А вот теперь, подлец, возомнил себя большим боссом!

Менты молча ехали по лесной дороге, поднимающейся на отроги гор. Никто из них не хотел вслух обсуждать поведение наглой эльфийской свиньи, но в душе каждый вынашивал план мести и за поруганную перед аборигенами честь и достоинство российского милиционера, и за безвременно почившие алкогольные запасы экспедиции, в чем Жомова никто, естественно, обвинять не собирался! Попов поначалу даже начал раздумывать о том, из чего ему в местных условиях сконструировать самогонный аппарат, но вскоре вынужден был отбросить эту мысль.

Дело в том, как вы, наверное, и сами знаете, что для приготовления этого национального русского напитка требуется какое-нибудь слабоалкогольное сырье. Например, тот эль, которым в предыдущем путешествии викинги поили ментов. Но сейчас под руками у Андрюши не было даже его, а для изготовления хотя бы примитивной браги у путешественников не было ни времени, ни посуды, ни места. В общем, на экспедицию, злорадно скаля зубы, надвигался сухой закон. Естественно, его приближение никого радовать не могло, за исключением, пожалуй, одного Горыныча.

– Не стоит так расстраиваться из-за утраты алкоголесодержащей жидкости, – это так он по-своему попытался утешить друзей. – В нашем мире, например, алкалоиды считаются сильнодействующим ядом и применяются только в крайних случаях, как превентивная мера борьбы с опасными вредителями. Нашему виду поглощение этого вещества абсолютно противопоказано. Может быть, это и является исключением из правил, но я знаю и множество других разумных видов, которые спокойно могут обходиться без поглощения алкоголя. Конечно, я понимаю, что в физиологическом плане ваш организм устроен несколько иначе…

– Вот именно, иначе! – сердито перебил его Рабинович. – А раз так, то лучше помолчи, пока беды не случилось.

– Да ничего ты, Горыныч, не понимаешь! – Попов резко обернулся к пропагандирующему трезвый образ жизни второгоднику-второкласснику. – Проблема не в том, что у нас нет выпивки, а в том, как именно мы ее лишились. Одно дело, если бы вино у нас кончилось или мы просто не взяли бы его с собой. Конечно, это маловероятно, но в таком случае никто особо переживать не стал бы. Но когда вот так, собственными руками, уничтожить все… Э-ех!

Слов у Андрюши больше не осталось, и он смог только обреченно взмахнуть рукой и отвернуться от собеседника. Его горестный полувздох-полустон поддержал и Жомов, так же бессильно махнув рукой. Горыныч поочередно перевел взгляды всех трех своих голов с одного на другого и, заявив, что все равно ничего не понимает, для успокоения нервов принялся жевать солому.

На это безбожное уничтожение конского фуража, за которое в другое время всеядного проглота приговорили бы к изгнанию из колесницы, в этот раз никто внимания не обратил. А уж меньше всего горынычевский рацион сейчас волновал Жомова. Ваня, сгорбившись, ехал на своей каурой кляче впереди каравана, стыдясь даже посмотреть в глаза друзьям. После всего случившегося он чувствовал себя по отношению к ним предателем, детоубийцей и вообще полным подлецом.

Конечно, если бы было возможно повернуть время вспять, омоновец бы сто раз подумал (если бы нашел чем!), над каким именно предметом он пытается прихлопнуть этого скотину эльфа. Однако прошлого вернуть нельзя, и Жомову оставалось только проклинать себя последними словами. Вылив на себя ушат самых грязных эпитетов, которые только нашлись в его лексиконе, Ваня поклялся, что по возвращении домой тут же компенсирует друзьям все моральные издержки от столь тяжкой утраты вина, купив каждому по литру водки. Ну и себе литр, соответственно! И пусть только жена попробует наехать на него по поводу пропавших из зарплаты трехсот рублей. Тогда он и ей, и теще… скажет, что потерял их по дороге, когда рассчитывался в троллейбусе за проезд. Ну а этому подлому Лориэлю Жомов решил отомстить. И собирался поквитаться за причиненные страдания максимально жестоко.

– Я этому летающему скоту безмозглому сначала все крылья пинцетом повыщипываю, – бормотал он себе под нос. – Затем привяжу жгутом к карандашу и посмотрю, как он тогда ехидничать станет. Я этой сволочи такого «приятного аппетита» пожелаю, что ему до конца дней кусок в горло не полезет… У-у, блин! Убил бы гада.

И все-таки, несмотря на очевидный ущерб, постоянно наносимый эльфом моральному состоянию лучших сотрудников милиции, трое друзей были вынуждены признаться самим себе, что и определенная польза от маленького мерзавца все же есть. Дело в том, что в обоих прошлых путешествиях Лориэль почти всегда появлялся тогда, когда ментов ждала какая-нибудь серьезная неприятность. Он служил своеобразным сигналом, предупреждающим путешественников о том, что все системы их корабля дальнего плавания находятся в предаварийном состоянии.

Вот и сейчас никто из ментов ничего хорошего от лежавшей впереди дороги не ждал. Поочередно выныривая из состояния транса, в котором друзья находились после изуверского трюка Лориэля, заставившего несчастного Жомова уничтожить винный запас, менты настороженно поглядывали по сторонам, ожидая какого-нибудь подвоха. Однако время шло, лес начал редеть, а путешествие к Хирону проходило удивительно тихо и мирно. А когда, по словам Немертеи, до жилища пожилого кентавра оставалось не более часа верховой езды, менты и вовсе начали сомневаться, появлялся ли эльф для того, чтобы предупредить их о чем-то, или же просто решил напомнить, кто в Элладе хозяин. В таком случае его слова о том, что друзьям придется самим из чего-то выпутываться, были не больше, чем блефом. Подъезжая к узкой расщелине в скалах, за которой должна была открыться долина кентавров, менты почти поверили в правильность своих предположений и тут же поняли, как сильно ошибались.

Сначала со всех сторон послышался глухой стук копыт, перемежающийся с шумом катящихся камней. Затем стало явственно слышно приглушенное ржание и грубоватые смешки, и наконец на небольшое пространство перед входом в ущелье, окружив небольшой караван широким кольцом, невесть откуда высыпало десятка три лошадей, скрещенных каким-то сумасшедшим генетиком с людьми и именуемых в Элладе кентаврами. Ну, а вход в долину загородил широкоплечий смуглокожий и омерзительный на вид тип, вросший в туловище вороного коня.

– Та-ак, блин, – перекосившись, протянул Попов. – Мало мне этих парнокопытных кляч, на которых приходится ездить в этом гнилом зародыше будущей цивилизации, так некоторые из них пытаются под людей косить? И вы думаете, я буду терпеть общество этих уродов? Да я лучше с Горынычем целоваться стану!

– А вот этого не надо! – зашипел со дна повозки Ахтармерз. – Во-первых, я еще маленький, а во-вторых, у нас с гуманоидами полная генетическая несовместимость видов. Дети уродами получатся.

От такого оборота Андрюша попросту оторопел и не нашелся, что можно ответить не в меру понятливому Горынычу. В любое другое время Сеня непременно замучил бы криминалиста подколами, но сейчас ему было не до этого – кентавры постепенно сужали круг. Рабинович настороженно следил за ними, стараясь понять сильные и слабые стороны этих необычных созданий.

Наконец смуглолицый тип остановился прямо перед Сеней и Жомовым. Рабинович внимательно осмотрел его с копыт до макушки и усмехнулся. Ни одежды, ни доспехов на кентавре не было. Единственными предметами туалета служили два широких кожаных ремня, перекрещивающихся на груди и покрытых многочисленными бронзовыми и серебряными бляшками. Сеня решил, что этого металла будет вполне достаточно для нормального функционирования дубинок, и довольно кивнул головой, но тут же поморщился. Кроме небольшого дротика в руках, вооружение кентавров дополняли луки и полные колчаны стрел. А это уже никуда не годилось!

– Пацаны, рад вас видеть, в натуре! – расплывшись в широкой улыбке, завопил смуглолицый, и Сеня решил, что в этот раз все обойдется. – Не часто, блин, к нам сюда такие конкретные чуваки заглядывают. Может, оттопыримся? У нас клевый план есть.

– Извините, ребята, но нам пора ехать, – ответил Рабинович, с трудом подавив в себе инстинкт милиционера, требующий немедленно арестовывать наркоманов и наркоторговцев. – У нас слишком мало времени. Давайте отдохнем вместе в другой раз.

– Ну, вы меня, в натуре, разочаровываете, – развел руками смуглый кентавр, а его товарищи разочарованно замычали. – Ну, ладно. Проезжайте. Только учтите, что тут проход платный. Я понятно базарю? – его морда вмиг перекосилась, став похожей на фотографию известного рецидивиста с доски почета под названием «Их разыскивает милиция».

– Будь вы кентаврами с Пелопоннеса, мы взяли бы с вас по соответствующей таксе, – продолжал крыситься смуглолицый. – Но поскольку вы всего лишь мерзкие людишки, вы отдадите нам все! Мы отберем у вас лошадей и отпустим их на волю. Мы возьмем себе все ваше имущество. Мы надругаемся над вашей подстилкой так же, как вы издевались над нашими прекрасными женщинами. А затем мы пропустим вас в долину… Может быть!

Вороной кентавр заржал, и его истеричный хохот подхватило все стадо человекоподобных баранов. Они смеялись до слез, размахивая дротиками, и совсем не замечали, как Жомов постепенно начинает терять контроль над собой. Ваня считал себя виноватым перед друзьями за утрату вина и решил, что не вправе вмешиваться в разборки без их команды. До самого последнего момента он сдерживался, предоставив Рабиновичу возможность взять ситуацию под контроль, но терпеть подобные наезды гордой душе российского омоновца было уже не под силу. Жомов распрямился в седле и заорал во всю силу своих сержантских легких:

– А ну, молчать, скоты!

– Ваня, как всегда, умеет назвать вещи своими именами, – буркнул Рабинович, отстегивая от пояса дубинку, а затем поддержал друга: – Вы что, уроды, не слышите, что вам говорят?!

Чувствуя полную безнаказанность и ожидая от незваных пришельцев покорных просьб о помиловании, кентавры от наглости ментов опешили. Несколько секунд они стояли замерев, от чего стали похожи на забракованные копии памятника Петру Великому работы Зураба Церетели, а затем временный паралич прошел. Кентавры сначала начали переглядываться, затем перешептываться и, наконец, в полный голос принялись обсуждать, какие карательные меры следует применить к обнаглевшим людишкам. В их довольно объемном перечне предложенных вариантов были такие экзотические, как «переделать всех в Икаров» и «замедузить их Горгоной». Дискуссия длилась минуты три, а затем решение было принято единогласно.

– Насадим их на копья! – заверещала вороная ошибка генетики и, яростно заржав, бросилась вперед, сотрясая над головой своим примитивным колющим оружием.

– Эх, «РПК» бы сюда, – мечтательно вздохнул Ваня и тут же скомандовал: – Женщины, дети и поэты остаются в повозке. Сеня, ты защищаешь левый борт, а я правый. Андрюха, ты прикрываешь тылы!

Волна кентавров нахлынула на повозку со всех сторон одновременно. Нагловатые людо-лошади ни секунды не сомневались, что без труда сомнут горстку ничтожных людишек, которые к тому же не носили доспехов, да и вооружены были какими-то странными штуками, куда больше похожими на куски подгоревшей во время копчения колбасы, чем на боевое снаряжение. Однако их ждало разочарование!

Невиданные доселе чужестранцы оказались великолепными бойцами. Одним ударом своих странных штучек они, казалось, без особого труда сбивали с ног самых опытных воинов. Да к тому же еще и их бешеный пес метался, словно смертоносная молния, между конских ног, хватая то одного, то второго мутанта за бабки. Ошарашенные таким отпором, кентавры на миг отхлынули от колесницы, но храбрости или настырной тупости им было не занимать. Поэтому, получив серьезный отпор и оставив на земле несколько своих соплеменников в бессознательном состоянии, не бросились в панике бежать обратно, а предприняли новый штурм.

В этот раз кентавры атаковали людей куда более внимательно, осторожно и организованно. Жомову удалось сбить с ног троих, Сеня уложил двоих, а Попов сподобился только на один точный удар, а в основном просто бесполезно махал дубинкой перед носом конеобразных грабителей с большой дороги, умудряясь таким странным способом держать кентавров на расстоянии. Впрочем, немалая заслуга в прикрытии тыла принадлежала и Мурзику. Это именно он то и дело кусал за ноги и животы взбешенных кентавров, каждый раз не позволяя нанести точный удар копьем по неуклюжему Попову.

Второй короткий бой длился не дольше одного раунда в боксе. Сросшиеся с лошадями грабители атаковали яростно, но добиться своими наскоками ничего не могли. Трое ментов либо выбивали копья из их рук, попадая по наконечникам резиновыми дубинками, либо наносили нешуточные увечья. Жомов с Рабиновичем сражались прекрасно, а Попов и вовсе бился, как зверь, зажмурив глаза и бесцельно размахивая перед собой дубинкой. Верный ученическому долгу, Гомер попытался помочь ему. Ослушаться приказа омоновца он не посмел, но ведь нигде не было сказано, что он не имеет права сражаться, не покидая указанного начальником места временной дислокации.

Просунув голову с руками между широко расставленных ног Андрюши, поэт наполовину высунулся из колесницы и попытался достать коротким мечом до копыт скачущих вокруг идиотов. Целился воинствующий поэт старательно, однако вместо конских сухожилий умудрился перерезать мечом шнурки Андрюшиных ботинок. Не ожидавший такого предательства Попов оступился, потерял один башмак и свалился на дно колесницы. Прямо на голову своевольного Гомера. Оказавшись в совершенно беспомощном положении и увидев над собой занесенные копья, криминалист решил прибегнуть к последнему средству защиты – к своему могучему голосу. Набрав полную грудь воздуха, Попов собрался выдать очередной перл акустики, способный свалить с ног не только кентавра, но, возможно, и небольшого слона. Андрюша рявкнул во всю мощь голосовых связок. Но вместо трубного гласа с его губ сорвался лишь сдавленный хрип. Это утренние вопли на сыром воздухе не прошли для него даром!

– Мать моя женщина, голос сел, – испуганно прохрипел Попов и зажмурил глаза, ожидая неизбежного удара пикой, однако его не последовало.

Андрюша молниеносно вскочил на ноги и огляделся вокруг, пытаясь понять, кому обязан своим чудесным спасением. Жомов и Рабинович были заняты битвой так, что не имели даже возможности обернуться. Геракл сидел в углу колесницы и тупо сосал палец. Гомер спокойненько лежал на дне, отправленный в нокаут падением на него поповской туши. Андрюша перевел взгляд на Немертею и на секунду удивленно замер: девушка прыгала на одной ноге, прижимая к ней вторую, на которой не было сандалии, и со стоном посасывала палец, ноготь на котором девица сломала во время снайперского броска обуви в лоб зарвавшемуся кентавру.

Благодарно кивнув головой Немертее, Попов вновь включился в репетицию Бородинской битвы, во время которой через пару тысяч лет вновь смешаются в кучу кони и люди. А настырные кентавры наседали. И лишь когда Ваня Жомов обеспечил беспосадочный перелет в ближайшие кусты еще двум представителям «дружественной» делегации встречающих, а Сеня почти сравнялся с ним в счете, обескураженные кандидаты в экипажи омнибусов немедленно отступили.

– Приготовить луки! – истошно завопил смуглолицый великан, почти не принимавший участия в сражении. – Сейчас мы из них сделаем подушечки для булавок.

– Вот этого я и боялся, – вздохнул Рабинович. – Горыныч, твою мать! Ну-ка, выбирайся на свет божий. Долго тебя еще ждать нужно?

– Сейчас, Сенечка, подожди. Только лягушку дожую! – раздался откуда-то из-под колесницы чавкающий голос.

– Ты посмотри на этого проглота! – удивился Рабинович. – Мы тут кровь за Родину проливаем, а он под телегой спрятался и брюхо себе набивает. Марш наверх, кому говорю. Эти полудурки уже луки натягивают!..

Ждать появления Горыныча из-под телеги Сеня не стал. Спрыгнув с коня, он подхватил на руки Мурзика, который, широко расставив лапы, стоял между кентаврами и колесницей и свирепо скалился на врагов. С псом на руках Рабинович одним прыжком перемахнул через высокий борт эллинской повозки и упал на пол, успев уронить вместе с собой растерянно застывшую в углу Немертею. Только Сеня приземлился, как сверху на него свалилась туша Жомова, державшего на вытянутых руках Ахтармерза. И тут же в борта колесницы ударил град стрел.

– Да начинай же ты, змеюка безмозглая! – рявкнул на Горыныча Ваня, и тот, пристроившись у него на груди, задрал вверх хвост и с бешеной скоростью закрутился вокруг своей оси.

Форменный китель на груди омоновца мгновенно смялся, приняв вид жеваной бумаги. Однако сейчас это не имело никакого значения. Главным было то, что из хвоста Ахтармерза, словно из бенгальского огня китайского производства, начали сыпаться во все стороны зеленые искры. А затем изумительного цвета изумрудный купол накрыл собой колесницу и всех, кто находился внутри. Подобная метаморфоза туповатых кентавров совершенно не шокировала. Вскинув луки, они выпустили по противнику еще одну тучу стрел, но те оказались неспособны пробить энергетический барьер, созданный Ахтармерзом.

– Придумывайте что-нибудь быстрее, – совершенно спокойным голосом потребовал от ментов малолетний маг и факир. – Сами знаете, что таким манером я долго не продержусь.

– Андрюша, рявкни, что ли, на этих уродов, – тут же потребовал Рабинович. – Честное слово, больше не буду придираться к твоим воплям. Только не устраивай больше таких побудок по утрам.

– Не могу. Голос сел, – прохрипел в ответ Попов.

– Вот свинья! – возмутился Сеня. – Значит, как нормальных людей по утрам пугать, так с голосом все в порядке. А когда твой вокал по-настоящему нужен, так ты всегда умудришься охрипнуть… Ладно, раз орать не можешь, скажи какую-нибудь свою поговорку. Может быть, хоть это поможет.

– Не могу, – как попугай, почти с крокодиловыми слезами на глазах, буркнул Андрюша. – В голову ничего не лезет!

Рабинович застонал. Если Попов не мог им ничем помочь, то положение становилось почти совершенно безнадежным. Конечно, у ментов в арсенале оставался еще пистолет Ивана, но надежды на него было мало. Во-первых, потому, что, вернувшись домой, Жомов не успел перезарядить табельное оружие. А поскольку стреляли они немало за три своих путешествия, то в магазине ПМ оставалось всего лишь два патрона. Ну, а во-вторых, судя по всему, эти разбойники из клана кентавров были еще тупее арабских террористов-камикадзе и совершенно не представляли себе, что такое страх.

И все же нужно было попробовать. Осторожно просунув под крутящегося волчком Горыныча гомеровский щит и тем самым вернув омоновцу свободу движений, Сеня попросил его рискнуть одним патроном, чтобы проверить, повезет ли на этот раз и сможет ли грохот пистолета заставить кентавров в суеверном ужасе разбежаться по разным, самым дальним, уголкам леса. Жомов кивнул головой и приподнялся над бортом колесницы. Увидев его появление внутри изумрудного купола, намертво сросшиеся с лошадьми бандиты истошно завопили и выпустили по Ивану целую тучу стрел. А едва они осыпались с энергетического купола вниз, как Ахтармерз на несколько секунд тут же снял защиту.

Жомов нажал на курок, и эхо пистолетного выстрела, громыхая, покатилось по горной лощине. В первую секунду путешественникам показалось, что этот проверенный трюк снова сработал, поскольку кентавры сорвались с места и галопом бросились врассыпную, но длилось это недолго. Не пробежав и десятка шагов, бандиты круто развернулись и, вскинув луки, ответили на выстрел новым градом стрел. Горыныч вовремя успел активизировать защиту, и прицельная атака кентавров вновь не принесла никакого вреда друзьям.

– Ну, все. Приехали. Сушите весла, господа, – констатировал Жомов, опускаясь на дно колесницы. – У кого есть предложения по спасению? Или просто подождем, пока Горыныч выдохнется и нас нашпигуют стрелами?

– Заткнись и не мешай думать! – резко оборвал его Рабинович. – Кажется, у меня есть план…

Что это был за план, Сеня рассказать так и не успел. Кентавры, не оставляя попыток добраться до ненавистных им людей, попробовали пробить защиту навесным огнем. Новая туча стрел взвилась в голубое бездонное небо и обрушилась почти вертикально вниз на изумрудный купол. Никакого эффекта и этот залп нападавшим не принес. За одним маленьким исключением: какая-то из стрел не отскочила от купола, а соскользнула по касательной вниз и воткнулась прямо в круп пегой лошади, запряженной в колесницу рядом с каурой.

Бедная кобыла могла ожидать вероломного нападения от кого угодно, но от кентавров подобной подлости не ждала. В первую секунду кляча решила, что это конененавистник Попов исподтишка мстит ей за строптивость. Она дико заржала и лягнула обеими задними ногами, пытаясь покарать подлого садиста. А когда, обернувшись посмотреть на результат своего коронного удара, увидела торчавшую в мягком месте стрелу, навсегда потеряла веру в справедливость и решила, что пора уносить ноги. Ее подруга согласилась с мнением пегой страдалицы на все сто процентов, и обе лошади, истошно завопив, с места в карьер рванули прямо на вереницу кентавров, волоча за собой колесницу с ментами и прочими потенциальными жертвами данной передряги.

Парнокопытные бандиты к такому повороту событий оказались не готовы и стремительно бросились в стороны, чтобы не оказаться участниками ДТП. Влекомая кобылами колесница с экипажем пронеслась сквозь строй кентавров, будто нож сквозь масло, и, стремительно набирая скорость, помчалась прямиком в то самое ущелье, в которое и хотели попасть путешественники. Кентавры сначала бросились вдогонку. Но, не пробежав и двадцати метров, вдруг резко повернули копыта назад. Сеня весело расхохотался.

– Ну, примерно такой трюк я и хотел сделать, – оповестил он друзей. – Горыныч, снимай защиту, я вожжи в руки возьму. А то эти клячи точно нас расшибут о скалы или на дне пропасти похоронят.

Трехглавый начинающий маг тут же исполнил Сенину просьбу, и Рабинович поднялся во весь рост, пытаясь заставить лошадей бежать помедленнее. Однако, несмотря на все его усилия, кобылы соблюдать дисциплину наотрез отказались. Не слушаясь управления, они мчали в глубь ущелья, почти не разбирая дороги. То есть просто старались не врезаться лбом в скалы, а на все остальное им было плевать. Дескать, раз вы все с нами обходитесь по-свински, то и в нашем купе не надейтесь на комфортные условия!

Едва удерживаясь на ногах от дикой тряски, Жомов попытался помочь другу обуздать взбесившихся лошадей. Но, даже вцепившись вдвоем в вожжи, доблестные сотрудники милиции оказались не в состоянии справиться с диким нравом оскорбленных в лучших чувствах кобылиц.

Вот тут на беспрецедентный шаг решился Горыныч. Он начал стремительно увеличиваться в размерах и взмыл в воздух, собираясь обогнать взбесившихся животных и опуститься на землю прямо на их пути. Ахтармерз рассчитывал, что неожиданное появление огромного и агрессивно настроенного существа (а для создания такой иллюзии Горыныч решил дать из своих огнеметов пару залпов в воздух!) испугает лошадей и те невольно остановятся, решив бежать в обратном направлении. Вот тогда-то у ментов и будет хороший шанс укротить лошадей. Ахтармерз уже поднялся над головами людей, готовясь выполнить задуманное, но сделать этого не успел. За одним из пологих поворотов ущелья, прямо посреди дороги, взору путешественников открылась черная дыра. Она висела в пустоте, словно дверь туда, где нет ни времени, ни пространства, и плотоядно шевелила рваными краями, готовясь поглотить всех, кто посмеет приблизиться к ней.

– Ой, мамочки! Только не это! – истошно завопил Ахтармерз, впервые заговорив всеми тремя головами сразу.

Обрушившись на борт колесницы, прямо между застывшими от удивления Жомовым и Рабиновичем, Горыныч вытянулся в струнку, чудом балансируя на ребре доски. Положив все три головы одну на другою, он засветился изнутри, а затем выстрелил по направлению к черной дыре извивающееся щупальце зеленого пламени.

Сгусток чистой энергии, направленный Горынычем против неизвестной людям аномалии, поначалу, казалось, прожег ее насквозь. Дыра дернулась и начала сжиматься, но эти изменения длились лишь долю секунды. Затем неизвестная субстанция стала впитывать в себя зеленое живое пламя и разрастаться вширь. Луч, выброшенный Горынычем, с каждой секундой становился все тоньше и тоньше. Ахтармерз слабел, а люди, как завороженные, смотрели на непонятную для них борьбу.

До черной дыры оставались уже считаные метры, когда произошло совершенно невероятное событие. С кривенького деревца, росшего на склоне горы, прямо под ноги несущимся лошадям спрыгнуло маленькое создание в камуфляжной тунике. Кто именно это был, Мелия или одна из ее сестренок-дриад, Сеня разобрать не успел. Все, что он смог сделать, это изо всех сил потянуть на себя вожжи и истошно заорать:

– Уйди с дороги, малявка! Затопчут ведь…

Но было поздно. Маленькое зеленое тельце исчезло где-то под копытами коней. Жомов с Рабиновичем одновременно закричали, и тут произошло нечто, еще более необъяснимое. Несущиеся во весь опор лошади вдруг начали так странно разворачиваться вбок, будто какая-то неведомая сила приподняла их снизу. Колесница начала заваливаться на левый борт, и, казалось, еще немного, и все ее содержимое вместе с людьми вывалится на каменистую дорогу, прямо под основание черной дыры. Однако этого не произошло. Лошади и колесница ударились о неведомую субстанцию боком и с чавкающим звуком провалились внутрь.

Рабиновичу показалось, что он разваливается на атомы, а затем вдруг ничего не стало. Не стало ни черной дыры, ни лошадей, ни колесницы, ни его спутников. Все растворилось в черноте, а Сеня несся к свету, будто паровоз через тоннель. Яркая вспышка ослепила глаза. Рабинович зажмурил их, а когда открыл вновь, то понял, что сидит на поляне перед расстеленным на траве белоснежным холстом, заваленным лепешками, жареной бараниной и серебряными кубками с вином.

– Хи-хи-хи! Здравствуй, собачка, – услышал Сеня за спиной тоненький голосок и резко обернулся, опасаясь, что не терпящий такого обращения Мурзик сейчас покусает неведомого гостя.

Рабинович уже приготовился заорать на пса «фу!», но тут же застыл в немом удивлении. Его собственный верный Мурзик, не позволявший никому чужому не то что гладить себя, но и даже браться рукой за поводок, сейчас и вовсе вытворял недопустимые фортели – валялся, подлец, кверху брюхом и, радостно виляя хвостом, старался лизнуть шершавым языком миниатюрную копию Немертеи. Пигалица хихикала и играючи теребила пса за усы.

«Вот тебе хрен! – удивленно подумал Сеня. – Кто это такая и как она смогла моего зверя укротить?»

И тут Сеня, словно герой одного из американских фильмов, вспомнил все! И этот самый завтрак, и визит Лориэля, и поездку к горам. Бесстыжая память тут же подсунула воспоминания о скоротечной битве с бандой кентавров-бандитов, дикую скачку через ущелье и бросок маленького тельца под копыта взбесившихся лошадей. Рабинович безмолвно открыл и закрыл рот, а затем посмотрел на своих спутников. Все, кроме Горыныча, сидели с обалделым видом, будто толпа буддистов, присутствующих при сошествии Шивы на Землю. А Ахтармерз слизнул гусеницу с листа и рыгнул.

– Временная петля, – пояснил он и кивнул головой в сторону Мелии. – Это она нас спасла.

– Здравствуй, дочка, – неожиданно для всех в полной тишине вдруг выдавил из себя бравый омоновец.

– Здравствуй! – хихикнула дриада и, круто развернувшись, побежала к противоположному концу поляны. Мурзик скачками помчался рядом с ней, а секундой позже к ним присоединился и одуревший от счастья Геракл.

– Жомов, значит, с женой никак, а тут уже детей успел наплодить? – ехидно поинтересовался Андрюша. – Интересно, что твоя Ленка скажет, когда я ей об этом расскажу?

– Чего? – переспросил Ваня и потряс головой, приходя в себя. – Да пошел ты… плац ломом мести, кабан ожиревший!

– Только после вас, сэр, – парировал криминалист, чем вызвал дикий, истеричный взрыв хохота.

Смеялись все пятеро, оставшиеся за импровизированным столом. Хохотали до слез, до коликов в животе. А когда смеяться уже не стало сил, снопами повалились на траву. Воспользовавшись затишьем, спокойный Горыныч пояснил, что с ними произошло. Оказывается, стенки параллельных миров не соприкасаются друг с другом вплотную. Между ними существует так называемое пространство мертвой пустоты (сокращенно ПМП, как объяснил Ахтармерз), ширина которого зачастую не превышает размеров одного атома. Это пространство служит как бы амортизатором, предохраняющим миры от взаимного проникновения, и любая материя, попавшая в ПМП, подвергнувшись неописуемому давлению, тут же аннигилируется, впитываясь в пористые стенки параллельных вселенных.

В мире Ахтармерза даже вскрытие входа в ПМП считается самым страшным преступлением, за которое наказывают с максимальной строгостью. Все из-за того, что держать под контролем вход в это мертвое пространство практически невозможно, и вскрытие ПМП почти мгновенно приводит к уничтожению целого мира. Во вселенной Горыныча была лишь одна попытка вскрытия входа в это пространство. Этот опыт, хоть и длился всего лишь несколько мгновений, тогда дорого обошелся его цивилизации, поглотив всю магическую, паранормальную и кинетическую энергию целой планеты. Больше подобных экспериментов не проводилось.

– Я не знаю никого во всех изученных вселенных, кто мог бы в одиночку удерживать вход в ПМП в течение такого долгого срока, – закончил эту часть своего рассказа Ахтармерз. – Для этого любое существо должно обладать такими невероятными способностями, что и десятую их часть мне даже представить трудно. Или же этот индивидуум имеет неограниченный доступ к энергетическим ресурсам многих вселенных сразу, – трехглавая энциклопедия сделала небольшую паузу. – Пока вы тут ржали, как сумасшедшие, я кое-что продумал и понял, что мне известно лишь одно существо, обладающее таким могуществом. Это Оберон. Повелитель эльфов.

– Ты, брат, пургу гонишь! – рассмеялся Рабинович. – Не хочешь ли ты сказать, что Оберон нас затащил в этот мир только для того, чтобы подстроить такую дорогостоящую ловушку для нашей ликвидации?

– Ничего я не хочу сказать, – плаксивым голосом ответил Ахтармерз. – Я вообще не знаю, что тут творится, и хочу домой, к маме с папой.

– Ой, мамочки, детонька сопли распустила, – хмыкнул Сеня. – Платочек дать, чтобы ты нос вытер, или ты его тут же слопаешь?

– Перестань издеваться над ребенком, – прежде чем Рабинович наговорил еще каких-нибудь гадостей, встряла в разговор сердобольная Немертея. А затем, повернувшись к Горынычу, сказала: – Не обращай на него внимания. Он просто переволновался. Лучше объясни, что с нами-то случилось?

Болтливый птеродактиль тут же забыл про все обиды и начал излагать свою версию происшедшего в горном ущелье. Для начала он сослался на то, что слишком мало знает для точной оценки случившегося. Титанида кивнула головой, соглашаясь с тем, что рассказ Горыныча может быть бездоказательным, и он, приободренный, продолжил. Судя по его словам, зеленым лучом направленной энергии он пытался заставить сомкнуться створки врат, ведущие в ПМП, но очень быстро понял, что не сможет нарушить баланс сил, удерживающих аномалию посреди горной дороги. И когда Ахтармерз понял, что мы все обречены, неизвестно откуда появилась Мелия.

– Понимаете, еще общаясь с ней на этой же поляне прошлый раз, я почувствовал, что она наделена совершенно неизвестной мне силой, – проговорил он.

– Силой титанов, – грустно вздохнула Немертея.

– Может быть, – согласился с ней Горыныч. – А когда она бросилась под копыта лошадей, чтобы остановить колесницу, я сразу почувствовал, что эти силы активизируются, пытаясь воздействовать одновременно и на повозку, и на ворота. С колесницей Мелия не сумела справиться и в последний момент, перед столкновением, я почувствовал, как она сосредоточивает всю свою энергию на вратах, – Ахтармерз снова шмыгнул носом. – Я не знаю, что именно сделала Мелия, но она каким-то образом изменила структуру сил, сдерживавших вход в ПМП, и, вместо того чтобы засосать нас в мертвое пространство, эти силы создали очень редкое и уникальное явление, временную петлю…

– Вечно ты, Горыныч, тень на плетень наводишь, – недовольно буркнув, перебил его Жомов. – То у тебя спираль временная, то петля. Что это за хрень, вообще, такая?

– Спираль – это структура построения времени, – менторским тоном, видимо, подражая своему учителю, ответил Ахтармерз. – А временная петля – это преломление временных плоскостей, которое возвращает тебя в твое собственное прошлое.

– Стоп, стоп, стоп, стоп! – Ваня медленно начал понимать. – Ты хочешь сказать, что эта черная хреновина не просто отбросила нас назад на несколько километров, но и вернула в сегодняшнее утро, когда еще выпивка была цела?

– Долго же до тебя доходит, – вместо Горыныча ответил ему Сеня. Но Жомов уже не слушал. Он на всех парах мчался к колеснице и, заглянув внутрь, с ликующем воплем вытащил на свет божий оба бурдюка.

– Точно, все на месте, – радостно завопил он. – Ох и напьюсь же я сегодня. Только сначала эльфа покалечу.

– Слушай, Горыныч, – не обращая на омоновца внимания, спросил у трехглавого знатока Сеня. – То есть получается, что, добравшись до того момента, откуда началась спираль времени, я пройду тот же самый путь и вновь буду отброшен в прошлое? Или что-то можно изменить?

– Что-то мы уже меняем. Вспомни, ведь утром этого разговора не было, – усмехнулся Ахтармерз и тут же погрустнел. – Но можно ли разорвать эту петлю, изменив детали, я не знаю. Мы еще не успели этого пройти. Как и не знаю того, что случилось или случится с Мелией после того, как она спасет нам жизнь.

– С этим мы разберемся, – пообещал Ваня, подходя к собеседникам. – А пока давайте займемся Лориэлем. Кто-нибудь помнит, в каком именно месте эта свинья проклятая должна появиться?

– Пойдем, я покажу, – поднялся на ноги Попов. – Сам же знаешь, что у меня память фотографическая.

Криминалист довольно быстро нашел ту точку, в которой возник, точнее, должен возникнуть эльф. Поначалу Ваня хотел огреть его дубинкой, но Немертея воспротивилась, сказав, что убивать живое существо за столь ничтожную обиду несправедливо и она не позволит этому совершиться. После некоторых торгов они сошлись на том, что с Лориэля будет достаточно и щелбана. Жомов плотоядно улыбнулся и, корректируемый Поповым, встал у точки ожидаемого выброса эльфа, держа приготовленную руку на весу.

Эльф появился не так уж и внезапно, поэтому Жомов отреагировать успел. Распрямив сжатый, словно стальная пружина, палец, Ваня отвесил наглецу такой щелбан, что тот закувыркался в воздухе, словно ас высшего пилотажа, и, не выйдя из пике, свалился в солому на дне колесницы. Помотав враз отупевшей головенкой, Лориэль выбрался из кучи соломы и удивленно посмотрел на склонившихся над ним друзей.

– Я не понял, козлы, мать вашу!.. Что это такое вы, корм свинячий, себе позволяете? – завопил он и вдруг растерянно посмотрел по сторонам. – Ах, вот оно что?! Значит, вы против меня временную петлю использовали? Это же нечестно, бараны. Все! Теперь ждите. Я Оберону рапорт на вас накропаю такой, что вылетите со службы без выходного пособия…

Лориэль оборвал себя на полуслове и, взвившись в воздух на полметра, тут же растворился в пространстве. Менты самодовольно переглянулись и рассмеялись, хлопнув друг друга по раскрытым ладоням.

– Ну вот, одно дело сделано. Теперь можно с этими мерзкими кентаврами разобраться, – Ваня оскалил рот в звериной ухмылке. – Сеня, давай-ка сломаем все кубки. Сейчас мы покажем этим гадам, что такое ментовский перекрестный огонь…

Глава 5

Ох, завидую же я моим ментам!.. Ну, вы сами посудите – вокруг такой невообразимый кавардак творится, а они кот знает чем занимаются и даже не удивляются ничему. Лично я всю голову уже сломал, раздумывая над тем, почему, вернувшись в прошлое, мы не встретили самих себя, а их, похоже, эта проблема абсолютно не волнует. Один с бурдюками обнимается так, что любая жена бы позавидовала, другой плотоядно на баранью грудинку пялится, раздумывая, влезет ли еще что-нибудь в его пузо, а третий и вовсе про все забыл, увлеченно беседуя с этой шваброй титановой о смысле бытия… А еще хозяин называется! Я, между прочим, не накормлен, не напоен, да и нервы теперь, после всех этих «черных дыр» во времени, никуда не годятся, а он на меня столько же внимания обращает, сколько слон – на китайского мопса.

В общем, обиделся я на своего Рабиновича, стащил у ментов со стола удобоваримый кусок мяса и сбежал от них подальше. Для начала я, чтобы хоть как-то привлечь внимание Сени, решил с Мелией поиграть и, поскольку такого еще никогда не было, наивно думал, что сейчас Рабинович от удивления собственным языком подавится. Ан нет! Он и ухом не повел. Так увлекся этой правдолюбивой суч… Тьфу ты!.. Женщиной, конечно!.. В общем, вы поняли, а мне и говорить дальше не хочется.

Поначалу я принялся с Мелией играть только для того, чтобы хозяина удивить, а потом как-то незаметно увлекся. Оказывается, дети – а Мелию, судя по ее поведению, вполне можно назвать ребенком – довольно забавные существа. Даже вполне безопасные. И никаких ужасов, вроде дерганья за усы, выкручивания хвостов и отрывания ушей, о которых мне знакомые кобели рассказывали, со мной не случилось. Я даже стал подумывать о том, что хорошо бы было, если бы и Сеня когда-нибудь завел себе ребенка, но тут же выгнал эти крамольные мысли из головы. И без того забот хватает, чтобы я еще о всякой ереси думать начинал!

А мои менты, пока я с маленькой дриадой развлекался, наконец-то оторвались от созерцания любимых предметов быта и развили бурную деятельность. Под руководством Андрюши Гомер с Гераклом принялись ломать ветки каких-то растений, похожих на акацию. Точное название этих кустов назвать вам не могу, поскольку ботаникой никогда не увлекался, но вот то, что они делали с ветками, было бы понятно даже мартовскому коту. Все трое и присоединившаяся к ним Немертея принялись вязать из акациевидного кустарника толстые вязанки, а затем стоймя прикрепили их к бортам колесницы. Получилась вполне приличная защита от стрел кентавров.

Жомов с Рабиновичем занялись куда более извращенным делом. Повытаскивав из мешков всю металлическую посуду, они стали изготавливать из нее суперсовременное баллистическое оружие. В прошлом нашем путешествии, в мире викингов, мы впервые столкнулись с проблемой нейтрализации толп бандитов, не упакованных в консервные банки, именуемые доспехами. Выход, как всегда, нашел мой Сеня. Он решил использовать милицейские резиновые дубинки в качестве бейсбольных бит, а вместо мячиков – металлические шарики. Таким образом он убил двух зайцев: и придумал оружие страшной разрушительной силы, и изобрел для викингов лапту.

Против оголтелых парнокопытных расистов Жомов с моим хозяином решили применить то же лекарство. Правда, здесь возникли небольшие трудности. Дело в том, что, путешествуя по мирной Греции, погруженной в кутерьму выборов, никто из нас даже не подумал о возможности столкновения с ордами бандитов, и, естественно, металлическими шариками мои менты не запаслись. Вот и пришлось изготавливать боезапас из подручных средств.

Поначалу дело у Рабиновича с Ваней совсем не ладилось. Да вы и сами посудите, как без каких-либо подручных средств можно превратить бронзовые кубки и тарелки в метательные шары? Жомов, конечно, парень крепкий и пальцами пятаки гнуть может, но скатать тарелку в шар и для него оказалось проблемой.

Сеня предложил плющить кубки, постукивая по ним милицейской дубинкой, и Жомов, как дурак, послушался. Зажав кубок в левой руке, он слегка стукнул по нему дубинкой. После этой нехитрой процедуры он сначала просто заорал, потом заорал обычным матом, плавно перешедшим в благой. Тряся отбитой ладонью, Ваня попытался огреть дубинкой моего хозяина, но Сене благополучно удалось удержать дистанцию.

Жомов побегал за ним по поляне минуты три, а затем успокоился и попытался расплющить кубок на сваленном бурей бревне. Естественно, и эта попытка оказалась неудачной, а ее результатами были переломленное пополам бревно и безвременно покинувший нас кубок, закопавшийся в землю минимум метра на три.

– Слушай ты, медведь криворукий, – недовольно проворчал Сеня, отбирая из рук омоновца бронзовый кубок, приготовленный на заклание. – Иди лучше лес вали, а ювелирную работу оставь профессионалам.

Ваня презрительно фыркнул и, повернувшись спиной к Рабиновичу, отправился на помощь к нашим лесорубам и сноповязальщикам, а я с интересом стал наблюдать, как мой хозяин справится с проблемой преобразования кубков в шары. Сеня сделал все крайне просто. Он нашел большой валун и, используя его как наковальню, начал обрабатывать античные питьевые сосуды. Действовал он крайне осторожно, но все равно после завершения работы валун уменьшился ровно наполовину.

К тому времени когда Рабинович закончил изготовление «боеприпасов», остальные полностью преобразовали колесницу в передвижную крепость. Андрюша загрузил провизию внутрь и уже можно бы было отправляться в путь, но из-за рассеянности нашего трехглавого второгодника пришлось немного задержаться.

Дело в том, что Горыныч на голодный желудок практически не способен извергать пламя и мог бы помочь нам только в качестве щита, как это было в первый раз. Однако после превращения колесницы в эдакий хворостяной танк стрел мы могли не бояться, а вот в качестве боевой единицы военно-воздушных сил Ахтармерз мог бы очень пригодиться. Именно поэтому нам пришлось ждать, пока пилотируемая рептилия не набьет свой бездонный желудок, и лишь затем мы смогли тронуться в путь.

Если прошлый раз никто, кроме меня, не заметил, как Мелия исчезла с поляны, то теперь нашу маленькую дриаду очень быстро хватились. Зеленоглазая прилипала из рода титанид по имени Немертея Нереевна растерянно оглянулась по сторонам и, остановив колесницу, потребовала от покорного Рабиновича (тьфу, противно смотреть!) немедленно отыскать Мелию и прихватить с собой, дабы всячески препятствовать ее безвременной кончине. Сеня, а за ним и вся королевская рать, бросились на поиски смешливой малышки. Однако ее и след простыл.

То есть след, конечно, не простыл. Он даже не чихал, и лично я мог бы отыскать его в течение нескольких секунд, тем более что видел, в каком направлении скрылась дриада. Вот только делать этого я не стал. А когда мой хозяин категоричным тоном приказал броситься на поиски, я и вовсе сделал вид, что лишился нюха, слуха, остатков зрения и вдобавок подцепил с помощью энцефалитного клеща паралич все четырех конечностей. Сеня удивленно посмотрел на меня и, бессильно махнув руками, приказал отправляться в путь без нашей маленькой спасительницы.

Вы, наверное, сейчас тоже удивляетесь и думаете, что я за существо бессердечное такое?.. Ну и ладно. Вам простительно. И ментам моим простительно, и паранормальному Горынычу простительно, потому что он не из нашей вселенной. Даже грекам нашим простительно, а вот почему «многомудрая» Немертея с таким предложением выступила, понять не могу. Все-таки родственница, пусть и дальняя. Должна была бы знать, что дриады на дух насилия не переносят, и малышка Мелия просто с ума сошла бы, окажись она в центре нашей схватки с расистами-кентаврами. Да к тому же наша новая знакомая куда мудрее, чем кажется на вид, и ей лучше нас известно, что может произойти и как в этой ситуации действовать. Уж если кого в сложившейся ситуации нужно было спасать и сохранять, так это нас, а не ее. Все-таки Мелия была куда сильнее, чем все мы, вместе взятые.

Я все это понял сразу, как увидел малышку в кустах по соседству с нашим походным столом… Ну, может быть, не понял, но почувствовал. Поэтому не только не стал мешать ей уйти, но и всячески препятствовал тому, чтобы мои друзья могли ее обнаружить. Ну, а когда Рабинович прекратил бесполезные поиски, начатые по прихоти его новой пассии, и отдал приказ отправляться к месту готовящейся схватки с бандой оголтелых кентавров, я облегченно вздохнул и с радостным лаем помчался впереди колесницы – ох и отыграюсь я на вас, мутанты парнокопытные!..

На тропе, перед входом в ущелье, все началось точно так же, как и прошлый раз. Сначала топот копыт, ржание, легкий шорох катящихся камешков и грубоватые смешки. Та же орда высыпала на тропинку, окружая кольцом наш небольшой караван. Тот же нагловатый хам загородил вход в ущелье, вот только я в этот раз был не возле колесницы, а за спиной у кентавров… Та-ак! Теперь ждем сигнала к началу представления, а затем покажем зарвавшимся бандитам основные принципы работы российских милиционеров.

– Пацаны, рад вас видеть, в натуре… – знакомым голосом проговорил вороной предводитель кентавров и тут же осекся, увидев, как над колесницей начал подниматься Горыныч, постепенно увеличиваясь в размерах.

– Это что, блин, за чудище такое? – удивленно прохрипел он.

– Сю-урпри-из, – ласково пояснил Сеня и скомандовал Жомову:

– Ваня, пли!

Пока Горыныч, мало способный к вертикальному взлету, бешено размахивая крыльями, набирал высоту, мои менты дали залп по вражескому строю. Во все горло распевая очередную чушь, их поддержал Гомер, соорудивший себе во время стоянки вполне приличную пращу. Попову бесценных боеприпасов не доверили, как и прошлый раз, поручив охранять тылы. И Андрюша, не зная, что делать во время залпа по кентаврам, просто стоял на колеснице, грозно размахивал «демократизатором» и хищно скалился во все тридцать два гнилых зуба.

Кентавры, шалевшие поначалу от вида распухающего Горыныча, на первый залп моих друзей никак не отреагировали. Но, увидев падающих на камни соратников, быстро пришли в себя и бросились вперед. Ване с Рабиновичем пришлось прекратить стрельбу и вступить врукопашную. Я пару секунд подождал, пока бой погорячее завяжется, а затем с дикими воплями ринулся в драку, рассекая пополам плотное кольцо парнокопытных правонарушителей, оцепивших наш античный патрульный транспорт.

Двухметровые мутанты такой наглости с моей стороны, естественно, не ожидали. По сравнению с ними я был, словно кот рядом с сенбернаром, но зато та-акой наглый!.. В общем, кентавры ошалели, а я прошел сквозь их строй, как нож сквозь масло. Покусанные за бока и бабки человеколошади шарахнулись от меня в разные стороны, явно ожидая появления следом за мной нового, более многочисленного отряда ненавистных им коварных людишек. Они переключили свое внимание на опушку леса, а мне больше ничего и не требовалось!

Пропустив меня к колеснице, кентавры вынуждены были сбиться в две плотные группы, и теперь Горыныч без опасения подпалить остатки волос на лысой макушке Попова мог пройтись на бреющем полете прямо над головами этих генетических ошибок природы. Что он и сделал.

Конечно, приготовлением на ужин жареной конины Ахтармерз заниматься не собирался. Именно поэтому он включил свои сероводородные горелки не на полную мощность, и результатом его атаки была лишь полная потеря волосяного покрова у половины парнокопытных агрессоров да дикий ужас, заблестевший в их глазах.

Горыныч плавно развернулся в воздухе, собираясь произвести термическую стрижку и бритье у оставшейся части мутировавших лошадей, но этого не потребовалось. Увидев, что кентавры прекратили атаку на колесницу, Ваня с моим Сеней дали новый залп по бандитам. Этот подлый поступок окончательно переполнил чашу терпения бесчинствующей таможенной службы. Забыв о пошлинах, которые кентавры собирались с нас брать, эти уроды с дикими воплями кинулись в лес, стремясь укрыться от праведного гнева сотрудников российской милиции. Я, естественно, поспешил кентаврам помочь и своими укусами их филейных частей заметно прибавил мутантам скорости. После этой моей нехитрой манипуляции кентавры ломанулись прочь так, что через пару минут даже их криков в окрестностях слышно не было.

– Так, мужики, теперь путь свободен, – усмехнулся Попов так, словно это он в одиночку расправился с бандой оголтелых парнокопытных расистов. – Предлагаю перекусить в честь успешного завершения операции, а уже затем попробовать разобраться с этим проклятым входом.

Услышав такое, я едва собственным языком не подавился. О каком отдыхе и обеде может идти речь, когда даже слепому котенку ясно, что ущелье нам нужно проскакивать как можно быстрее?! Ну, вы сами посудите! Горыныч говорил, что на удержание входа в ПМП требуется затратить массу энергии, из чего следует, что удерживать эти проклятые врата долго никто не может. Получается, что время нашего появления в лощине было строго рассчитано, и эти парнокопытные хмыри оказались на дороге совсем не случайно. Вот и выходит, что в нашей ситуации есть только два выхода: либо мчаться через ущелье сломя голову, либо сидеть и ждать, пока наш неведомый враг придумает еще какую-нибудь пакость… К счастью, это понял не я один.

– Не хочу вас обидеть, но боюсь, что такой поступок был бы крайне неразумен, – едва услышав предложение Попова, нараспев проговорила Немертея. – Мне кажется, нам следует побыстрее уехать из этого места и пройти это страшное ущелье.

– В натуре, Андрюха, сколько можно жрать? – поддержал ее Жомов. – Пока ты брюхо будешь набивать, эта зеленая малявка одна за нас впрягаться будет?

– А у тебя никак родительский инстинкт проснулся? – ехидно поинтересовался Попов и тут же осекся, поймав на себе гневные взгляды трех пар глаз – Немертеи, Жомова и Рабиновича.

– Кому тошно, а попу в мошно, – это уже мой Сеня. – У Андрюхи не мозги, а с гвоздями пироги!

– А может быть, действительно сначала поедим? – вступился за сэнсэя Гомер. – Мало ли что нас может ждать впереди?

– Ты еще поговори мне, абориген нечесаный, – оборвал его Рабинович. – С Сократом дискутировать будешь, а сейчас заткнись. Все, трогаемся! Мурзик, рядом.

Ну, естественно! Без этого его светлость обойтись не может. Нужно же показать всем, кто в доме хозяин. Ну и на ком, кроме как на мне, это делать? Вот и получается, что я для Сени только демонстрационный материал. А друга во мне он и не видит!..

В общем, облаял я хозяина, как умел, повернулся к колеснице спиной и, игнорируя оклики, устремился в ущелье, опережая наш маленький караван.

Скачка была просто бешеной. Мы с Жомовым немного оторвались от остальных, составив смешанный человеко-собако-конный авангард, и были готовы в случае появления врат на дороге тут же любыми способами остановить колесницу. Следом мчалась двухколесная античная повозка, где роль возницы исполнял Гомер, с дикими воплями нахлестывавший лошадей. Ну а замыкал пелетон мой Сеня, старательно уворачивавшийся от связок кустарника, которые выкидывали из колесницы Немертея с Андрюшей, стремившиеся уменьшить вес повозки. Геракл тем временем выполнял роль милицейской сирены. Он вцепился обоими клешнями в борт нашего гужевого транспорта и жутко визжал, изредка перемежая завывания выкриками типа: «Папочка, отпусти меня, я больше не буду в чашку Аполлона писать!»

В общем, зрелище было еще похлеще, чем культпоход пьяных десантников в парк Горького в день ВДВ. Грохот, вопли, пыль столбом и все прочие атрибуты. Разве что песен не было. Гомер попробовал один раз что-то провыть из избранного, но Сеня на полном скаку ему так по затылку заехал, что новоявленная поп-звезда едва не вылетела из колесницы прямо на спины лошадям. После этого Немертея так укоризненно посмотрела на Рабиновича, что тот, понурив голову, вновь пристроился в хвосте процессии и больше вперед не вырывался.

Впрочем, разбираться в тонкостях взаимоотношений между членами нашей экспедиции мне было некогда, поскольку больше приходилось смотреть на дорогу, чтобы, не дай бог, не вылететь на одном из крутых поворотов и не найти свой последний собачий приют где-нибудь на дне пропасти.

К счастью для Рабиновича (а что бы он один без меня делал?!), я был достаточно бдителен и сумел удержаться на трассе до того самого корявого деревца, возле которого во время нашей первой попытки прорыва и стояли врата в преисподнюю. Честно скажу, я немного струсил и, выскакивая из-за последнего поворота, слегка замедлил бег. Но, увидев перед собой совершенно чистое от всяких магических глюков пространство, не смог удержаться от радостного лая и вдвое ускорил бег. Проскочив то место, где прошлый раз висела шевелящаяся черная дыра, я остановился и посмотрел по сторонам, выискивая Мелию… Не поверите! Не найдя и признаков присутствия маленькой дриады, я почувствовал настоящее сожаление, но тут же отогнал его прочь. Вперед, Мурзик. Тебя ждут великие дела!

Я собрался броситься дальше, однако не тут-то было. Ваня Жомов, видимо, не желавший закончить свое путешествие в качестве начинки для стен параллельных вселенных, словно автолюбитель – жезл гаишника, воспринял мою короткую заминку как знак к немедленной остановке. Он так резко нажал на тормоза своего парнокопытного «харлея», что едва не вылетел из седла через руль. То есть через лошадиную голову с вытаращенными от удивления глазами.

Удержаться на спине кобылы Жомову удалось. Как и лошади – остановиться. Она застыла посреди узкой горной дороги и истошно завопила, покрывая неаккуратного жокея своим лошадиным матом. Ваня, словно Илья Муромец, поднес ладонь ко лбу, пытаясь высмотреть где-то вдали надуманную угрозу, и я невольно залюбовался им. Вот с кого памятник Петру Первому лепить нужно было. Прямо хоть кайло в зубы бери и статую из мрамора начинай выдалбливать! Вот только мои творческие настроения продолжались недолго.

Гомер, лихо правивший колесницей, по нашим дорогам не ездил и с сотрудниками ГИБДД не был знаком. Со мной на задержание ему ходить тоже не приходилось, поэтому в том, что огромная собака вдруг застыла посреди дороги, ничего предостерегающего он не увидел и, естественно, притормаживать колесницу не стал. А когда на дороге вместе со мной застыл и Жомов, тормозить античный катафалк было уже поздно. Единственное, что мог предпринять Гомер в сложившейся ситуации, это объехать статую Вани сбоку. Естественно, не с той стороны, где обочина дороги плавно переходила в бездонную пропасть. Ну, а с другой стороны стоял я!

Залюбовавшись застывшим омоновцем на каурой кляче, я заметил несущуюся на меня колесницу слишком поздно. Вы, наверное, слышали о том, что даже спящая собака успеет выскочить из-под колеса телеги, едва та тронется с места? Насчет телеги утверждать не берусь, но из-под колес дежурного «уазика» выскакивать приходилось. Правда, тогда было куда отскочить! А в этот раз с одной стороны высился нерушимый Жомов, а с другой – не менее неприступная скала.

Вы когда-нибудь пробовали залезть на отвесную стену, пользуясь только когтями и зубами? Правильно, и не стоит. Даже рехнувшемуся коту это не под силу. Не справился с такой задачей и я. Истошно вопя, я с перепугу попытался изобразить из себя альпиниста-экстремала, но ничего хорошего из этого не получилось. Забраться на скалу мне, конечно, удалось, но только до того места, куда доставали передние лапы и высохший вмиг нос. Это оказалось пределом моих талантов!

Орать матом на ошалевших лошадей, впряженных в колесницу, было абсолютно бесполезно. Скала тоже не хотела отодвигаться в сторону, и мне не оставалось ничего другого, как смиренно сесть на хвост и безропотно принять смерть под копытами взбесившихся кобыл. Что я и сделал. Оскалившись последний раз в жизни прямо в вытаращенные зенки одуревших лошадей, я грустно вздохнул и, сказав Сене последнее «прощай», закрыл глаза и прижал уши… Врагу не сдается наш гордый «Варяг»… Ва-у-у!

Ничего не произошло.

Я посидел еще пару минут с закрытыми глазами, размышляя о том, как же сильно растягивается время в миропонимании приговоренного к смерти, но и после этого никаких неприятных ощущений не последовало. Тогда я подумал, что, наверное, уже умер. А если так, то я не прочь еще пару раз попробовать помереть. Стонов грешников слышно не было, поэтому я решил, что нахожусь не в аду. Мне стало интересно посмотреть, как выглядит рай, и я открыл глаза.

Открыл, и едва не поперхнулся – господи, и тут лошади! Мало того, что я из-за них помер, так они еще и в раю меня преследовать будут?! Протестую! Секретарь, занесите протест в протокол суда! Решив, что и на земле с меня парнокопытных было вполне достаточно, я угрожающе зарычал прямо в две лошадиные морды, роняющие вниз густые ошметки белой пены. Морды укоризненно посмотрели на меня глазами и сказали голосом Жомова:

– Мурзик, не рычи. Все нормально!

Конечно, нормально. Если в раю еще и лошади жомовскими голосами разговаривают, отправьте меня немедленно в ад! Решив срочно предъявить апелляцию господу богу, я осмотрелся по сторонам в поисках оного, но вместо милого старичка с нимбом на лысой макушке увидел ухмыляющуюся Ванину физиономию и его огромную лапищу, державшую взмыленных лошадей под уздцы.

Я потряс головой, стараясь прогнать навязчивый мираж, но он исчезать не хотел. Пришлось с этим смириться и признать, что я жив, из Эллады никуда не делся и все мои попутчики рядом. Причем, как один, уставились на меня с заинтересованно-сочувственным выражением на идиотских лицах… Что пялитесь, гады? Я же не голый!.. Впрочем, зачем возмущаться? Все равно никто не понимает.

Сеня, соскочив со своей клячи, пробрался ко мне, распихивая на ходу лошадей и повозки в разные стороны. По дороге он снова отвесил оплеуху несчастному Гомеру. Правда, на укоризненный взгляд Немертеи в этот раз внимания не обратил. Проснулся в нем наконец-то заботливый хозяин! Опустившись передо мной на корточки, Рабинович принялся аккуратно меня ощупывать. Я, конечно, понимал, что Сеня выискивает у меня переломы, но не поинтересоваться о том, не сменил ли Рабинович сексуальную ориентацию, я не мог. Жаль только, что шутка выстрелила вхолостую, поскольку среди присутствующих прямоходящих нормальный язык никто не понимал.

– Мурзик, ты как? – озабоченно поинтересовался Сеня.

Матерь собачья! Впервые обошелся без того, чтобы не начать строить из себя альфа-лидера. Я настолько от этого ошалел, что начал подумывать о возможном зачислении себя в последователи Анны Карениной. Правда, без отрезанных колесами конечностей и вспоротых животов. Так, просто проскочить перед поездом, и пусть он за меня снова поволнуется. Но паровозов в Древней Греции не водилось, поэтому пришлось отложить осуществление задуманного до более подходящих времен, а пока я просто лизнул Рабиновича в нос. На тебе, Сеня. Успокойся! Однако мой хозяин воспринял этот жест по-своему.

– Ты, рысак античный, – со злостью обернулся он к доисторическому поэту. – Посмотри, что с Мурзиком сделал. У него настолько психика повредилась, что он, как кутенок, со мной целоваться начал. Еще раз попробуешь на моего пса колесницей наехать, я тебе зенки своими руками выдавлю. Чтобы не только в колесницах ездить, ходить бы не смог!

Все, Гомер, приплыл! Видно, никуда тебе от судьбы не деться. Быть тебе слепым, как ни крути. Если не Сеня за вождение, то местные хулиганы за рифмоплетство тебя зрения лишат. Вот он, типичный случай непризнания гения при жизни. Интересно, как после подобного отношения к поэтам до нас еще гомеровские творения дошли?

Пока я размышлял над незавидной судьбой создателя «Илиады», за него вступилась Немертея. Соскочив с колесницы, она обошла эту кособокую повозку и встала рядом с Сеней, уперев руки в бока. Я попытался как-нибудь предупредить хозяина о предстоявшей ему разборке, но Рабинович, вдруг решивший всеми возможными способами проявить заботу обо мне, ни на что другое обращать внимания не хотел. А Немертея терпеливо ждала, пока он оторвется от своего питомца. То бишь от меня. Что тот в итоге и сделал.

– Ладно, концерт окончен, – проговорил Рабинович, поднимаясь с колен. – Давайте… – и замер, оказавшись лицом к лицу с разгневанной правдолюбицей. Интересно, а она на самом деле Немертея или эту девушку Мегерой зовут?

– Если вы, уважаемый, считаете, что имеете право угрожать слабым и беззащитным, ставя им в вину надуманные поступки, то вы глубоко ошибаетесь, – с жаром проговорила она, не сводя с моего хозяина разгневанного взгляда. – Думаете, что с воцарением Кронидов на Олимпе справедливость в Элладе закончилась и каждый может творить суд по своему собственному желанию? Ошибаетесь! Есть в мире еще силы, способные вступиться за несправедливо обиженных и оскорбленных!

– Золотце, ты что это завелась-то? – Сеня удивленно похлопал глазами, словно сенбернар, увидевший, как соседский кот внаглую жрет из его миски. – Чего такого я опять сотворил?

– Ах, вы даже не поняли, что нанесли беззащитному поэту страшную обиду? – стервозная правдолюбица всплеснула руками. – Гомер, между прочим, пытался спасти всех нас и вашего друга, – она театрально указала на растерянного Жомова, – от неминуемого падения в пропасть. Единственным выходом было направить колесницу вдоль скалы, и в том, что на дороге оказался ваш пес, Гомер не виноват. Он не пытался задавить вашу собаку, сударь. Еще раз повторюсь, что достойнейший поэт пытался лишь спасти нас, а вы за это пообещали его ослепить, предварительно ударив по голове…

– Ну вот. Опять сейчас компенсации требовать будет, – обреченно вздохнул Сеня.

– Именно так! – воскликнула Немертея, вновь переходя на «ты». – Ты должен извиниться перед поэтом и…

– Все! Понял! – так рявкнул Рабинович, что титанида от неожиданности замолкла.

А Сеня, зло посмотрев на нее, пошарил по карманам форменки и достал оттуда позеленевшие десять копеек. Резко развернувшись, чеканя шаг, он подошел к колеснице и, схватив Гомера за грудки, притянул его к себе так, чтобы перепуганное лицо поэта оказалось прямо напротив оскаленной не хуже моей физиономии кинолога.

– Извини, друг, – прошипел Рабинович прямо в лицо Гомера. Поэт попытался что-то ответить, но едва он открыл рот, как мой Сеня тут же запихнул туда десять копеек.

– Вот тебе компенсация и за моральный, и за физический ущерб. И за сегодняшний случай, и на десять лет вперед. Ты удовлетворен? – полюбопытствовал Рабинович. Гомер, не решившись еще раз открыть рот, чтобы туда не засунули еще что-нибудь, например, булыжник с дороги, молча закивал головой. Сеня отпустил его и повернулся к Немертее.

– Я извинился. Теперь мы можем ехать дальше? – поинтересовался он у титаниды.

Та задумчиво посмотрела в лицо моему хозяину и перевела взгляд на Гомера. Античный поэт то ли от шока, то ли просто получая от этого удовольствие, продолжал кивать головой. Немертея кротко вздохнула.

– Пойми меня. Я не хочу сказать, что ты плох сам по себе, – смиренно проворковала она. – Может быть, в твоих краях, в Ментовии, действительно люди ведут себя грубо по отношению к соотечественникам, но мы находимся в центре цивилизованного мира и…

– Так нам можно ехать дальше или нет? – едва не срываясь на рык, поинтересовался мой Сеня.

Может быть, до него наконец стало доходить, что именно собой представляет новая пассия?

– Вот и снова ты груб, – вздохнула Немертея, но развивать свою мысль не стала, обреченно махнув рукой. – Ладно, надеюсь, у меня еще будет время, чтобы сделать из мента цивилизованного члена общества. Ну а пока поехали.

– Спасибо, – Рабинович отвесил девушке земной поклон и повернулся к Жомову. – Чего застыл? Давай трогай!

– Что потрогать? – не понял омоновец.

– Пистолет свой! – рявкнул Сеня.

Жомов полез в карман, и Попов едва не подавился собственным языком от смеха. До Ивана наконец дошло, что над ним издеваются. Омоновец начал спешно багроветь.

– Жевательницу закрой, кабан перекормленный, – рявкнул он на Андрюшу. – Или я тебе туда оба берца засуну!

– Ну вот, опять я крайний, – поперхнулся Попов и посмотрел на титаниду, забирающуюся в колесницу. – Немертеечка, за меня заступиться не хочешь? Я ведь тоже униженный и оскорбленный.

– Руку бы лучше подал, – отмахнулась от него титанида, все еще страшно разочарованная неудачной попыткой приобщить Рабиновича к цивилизации.

Попов горестно вздохнул и, схватив Немертею за запястье, одним мощным рывком загрузил ее в колесницу. Мой Сеня прошествовал мимо, даже не посмотрев в сторону грустной титаниды-правдолюбицы, и забрался на спину своей кляче. Несколько секунд наш караван безмолвной скульптурной группой красовался посреди дороги, а затем Жомов подхлестнул свою лошадь и вновь возглавил пелетон. Правда, теперь мы не неслись вперед с бешеной скоростью, а еле плелись вниз, к не подозревающей еще о приближении ментов колонии кентавров с требующимся нам Хироном во главе.

Немертея была права, когда говорила, что поселение парнокопытных мутантов находится недалеко от входа в лощину. Вот только после встречи с бандой распоясавшихся расистов и рэкетиров на той стороне гор я здорово сомневался в том, что нам у Хирона окажут «самый радушный прием», на который так рассчитывала правдолюбивая титанида. После недавней стычки даже неоднократные Жомовым заверения жены в том, что он бросает пить, выглядели куда правдоподобнее! Мои менты, пожалуй, считали так же, поэтому на территорию поселения въезжали с большой осторожностью. Ваня даже на всякий случай предложил сразу при прибытии двум-трем уродам задние копыта с передними поменять, но Сеня, прислушавшись к голосу «титановой совести», уговорил соратника повременить с проведением в жизнь омоновской методики профилактики преступлений.

Если честно, после Дельф, Коринфа и прочих древнегреческих чудес архитектуры, я надеялся увидеть в поселении кентавров достаточно много признаков цивилизованного мира, но был здорово разочарован: античной культурой тут и не пахло! Почти вся колония кентавров располагалась в целой анфиладе пещер, невесть каким образом появившихся на склонах гор, и лишь почти у самой кромки леса, прямо у подножия склонов, ютились десятка три перекошенных каменных строений, лишь отдаленно похожих на человеческие дома.

В общем, смотреть тут было абсолютно не на что. Зато было что послушать! Едва ступив на территорию поселения, я чуть не оглох от какого-то невероятного шума, здорово напоминавшего звук вытяжки, работающей в лаборатории Попова. Я даже невольно прижался к земле и поднял вверх голову, пытаясь рассмотреть в воздухе эдакий огромный раструб, изо всех сил стремившийся перекачать на ту сторону гор устойчивый запах конюшни.

Однако я ошибся. Никакой вытяжки, естественно, над поселением кентавров не было. Зато в воздухе висел огромный рой насекомых. Слепни, оводы, навозные мухи и прочая нечисть парила над нами на бреющем полете, явно оценивая вкусовые качества вновь прибывшего десерта. В ужасе от предстоящей встречи с перепончатокрылой армадой я захлопнул пасть, прижал к голове уши и даже собирался закрыть глаза, но, прежде чем рой жалящих насекомых пошел в атаку, собираясь полакомиться нашей кровушкой, в небо с колесницы поднялся наш трехглавый дирижабль, начиненный дихлофосом.

Издав ликующий вопль, Горыныч дал такой мощный залп из всех своих пульверизаторов, что все мухообразные чудища разом рухнули вниз, покрыв дорогу разноцветным ковром почти двухсантиметровой толщины. Кентавры, поначалу совершенно не обратившие внимания на наше прибытие, удивленно замерли, наблюдая за новоявленным истребителем насекомых. А Горыныч, обрадованный огромным количеством излюбленного лакомства, годами заготавливаемого кентаврами специально к его прибытию, в два приема слизнул всех мух с дороги и, вдвое увеличив свой объем, пошел на второй заход.

Его новую атаку на летающих паразитов кентавры встретили единоутробным торжествующим ревом. Ахтармерз удивленно покосился на них, но свой полет не прервал. Правда, в этот раз мух травили только две его головы, а третья на лету проглатывала рой за роем, словно кит планктон. Через пару минут такой санитарной обработки вся колония кентавров намертво пропиталась характерным запахом Горыныча, смешанным с устойчивым ароматом конского навоза, зато от летающей армады насекомых и следа не осталось. Часть была заживо проглочена Ахтармерзом, часть валялась на земле, приготовившись последовать в бездонный желудок Горыныча, а те из насекомых, кто оказался немного сообразительнее, «делали крылья» подальше от поселения, дав себе зарок не возвращаться назад по крайней мере лет сто пятьдесят. А Ахтармерз, сожрав остатки перепончатокрылых, удовлетворенно рыгнул, обдав всех нас мощной струей сероводорода.

Немертея от такого сногсшибательного парфюма упала в обморок, Геракл, видимо, склонный к токсикомании, начал хихикать, а у Гомера сделалось одухотворенное лицо, и он, выпучив глаза, принялся размахивать руками, дирижируя невидимым оркестром. Под Жомовым, оказавшимся ближе всех к эпицентру выброса газа, пала лошадь, а он сам неуклюже принялся затыкать собственной кепкой все три газовых трубы Горыныча одновременно. Сеня, собрав остатки мужества и помутневшего разума в маленькую кучку, пополз поднимать свою пассию, павшую в неравной битве с отравляющей отрыжкой, я невольно заскулил, стараясь заткнуть лапами ноздри, и лишь Андрюша, которого, как известно, никаким запахом не проймешь, удивленно смотрел по сторонам, явно не понимая, что с нами происходит.

Несколько секунд мы были в полной прострации, пытаясь поймать в воздухе хоть молекулу кислорода, а кентавры тем временем сбились в кучу. Некоторое время они совещались, а затем одним рывком примчались к нам и упали на землю, преклонив передние колени перед Горынычем. Тот удивленно посмотрел на них.

– Ты – бог! – с восхищением поставил в известность обожравшуюся рептилию один из парнокопытных.

– Нет, я только учусь, – скромно потупив все три пары очей долу, ответил Горыныч, и именно в этот момент Жомов наконец добрался до кислорода.

– А это тебе оценка за экзамен, – проговорил Ваня и от души приложился кулачищем к нижней челюсти средней головы Ахтармерза. – Садись, два!

Раздувшийся до размеров автобуса Горыныч несколько мгновений удивленно смотрел на омоновца, а затем закатил глазоньки и мешком рухнул на землю. Нокаут! И в принципе поделом. Рыгать после еды неприлично.

Глава 6

Кентавры, которые никем и никогда не были поставлены в известность о правилах гигиены, издревле мучились от полчищ всевозможных кровососущих насекомых. Ленивые и недальновидные, более склонные к пустопорожним разговорам, чем к конкретным действиям, кентавры никак не могли придумать средство борьбы с оводами, слепнями и прочей кусачей живностью. Издревле они терпели присутствие в своих поселениях летающих паразитов, а когда те их слишком сильно доставали, просто шли и топились в ближайшей речке или направлялись к ближайшему людскому городу, чтобы поделиться своей бедой.

Однако люди эту беду принимать не хотели и, издали завидев очередную делегацию кентавров, приближающуюся к городским стенам вместе с полчищами мух, закрывали ворота и под угрозой разделения парнокопытных мутантов на чучела и конскую колбасу требовали убраться обратно. Кентавры, постояв несколько дней у городских ворот и требуя трубными голосами от людей принять к себе хотя бы часть кровососущих насекомых, в итоге доводили население города да буйного помешательства. Все человечество тут же бросалось на изготовление мухобоек, которые сами кентавры изготовлять ленились, и целыми возами отправляло их за городские ворота. После чего счастливые парнокопытные ошибки генетики, привязав мухобойки к своим хвостам, убирались восвояси. И так до следующего раза, пока разномастные хлопушки не изнашивались.

К тому моменту, когда смешанный ментовско-греческий караван прибыл в одно из последних поселений кентавров, оставшихся в этой параллельной вселенной, как раз прошло уже два месяца после того, как износилась последняя мухобойка у самого запасливого парнокопытного лошадечеловека по имени Силем. Остальные кентавры, измученные паразитами, уже вовсю вели дискуссии о том, отправиться им к людям за новой партией хлопушек или потребовать от какого-нибудь бога раз и навсегда избавить их от назойливых мух, пообещав за это отдать свои голоса на выборах в президенты Олимпа.

Именно поэтому Горыныча, дорвавшегося до огромного количества дармового десерта, кентавры и приняли за бога. Быть бы Ахтармерзу кандидатом, выдвинутым на должность верховного божества, если бы не досадная для него выходка Жомова, раз и навсегда подорвавшего божественную репутацию летающего истребителя насекомых. После Ваниного удара по источающей газ голове Горыныча недальновидные кентавры приняли трехглавого проглота за очередную модификацию мухобойки и попытались выменять его у ментов, предложив небывалый по тем временам бартер: за каждую голову Ахтармерза – по полторы тонны кумыса. Сеня несколько секунд прикидывал, какую прибыль от этой сделки можно получить, экспортировав кумыс в Казахстан, но, просчитав дорожные расходы и приплюсовав к ним возможную полезность Горыныча в дальнейшем путешествии, с сожалением вынужден был отказаться, хотя и постарался сделать это в самой мягкой форме.

– Нет, этот экземпляр нам самим нужен, – развел руками он. – А вы лучше сходите в Дельфы. Там таких Горынычей – пруд пруди. Приобретете по дешевке.

Кентавры, рассудив, что полторы тонны кумыса за голову действительно слишком дорого, согласились с предложением Рабиновича и, решив в ближайшие пару месяцев снарядить экспедицию в Дельфы, утратили к людям интерес, а менты и древние греки сгрудились около поверженного Ахтармерза. Жалостливая Немертея принялась гладить летающего монстра по бессознательным черепушкам, а любознательный Геракл тут же попытался оторвать у Горыныча крыло, за что и получил от Жомова подзатыльник.

– Ванечка, в следующий раз, когда соберешься кого-то ударить, сначала разбегись и стукнись своим зародышем мозгов о гранитную скалу, – ехидно посоветовал Жомову кинолог. – Может быть, тогда желания махать кулаками и думать местами поменяются.

– Так я же не нарочно, – оправдывался омоновец, привыкший сам применять различные отравляющие газы на правонарушителях, но совершенно не приспособленный к обратному процессу. – Это же рефлекторно получилось.

– Поглядите, какие слова Ванечка знает, – фыркнул Рабинович. – И что теперь прикажешь с Горынычем делать? В чувство как его приводить?

– А ну, разойдись! – рявкнул откуда-то сзади Андрюша Попов. Все удивленно обернулись.

Оказывается, криминалист, на которого дыхание Ахтармерза не произвело ровным счетом никакого эффекта, после демарша Жомова быстрее всех сообразил, что следует делать. Отыскав среди дорожного инвентаря два кожаных ведра, Андрюша успел сбегать к ближайшей речке, набрать в них воды и вернуться обратно. Теперь оставалось только щедро оросить живительной влагой черепушки Ахтармерза, что Попов и поспешил сделать, попутно окатив волной брызг Немертею, не успевшую вовремя убраться подальше. Девица еще удивленно обтекала, когда Горыныч открыл глаза.

– Если учесть, что насилие – это единственный способ людей разрешать нетривиальные ситуации, то вполне понятно, почему вы никогда не достигнете вершин цивилизации и не продвинетесь в самопонимании, – шмыгнув носом, проговорил он. – С точки зрения более развитого существа, я должен принять издевательства стоически и сделать соответствующие поправки к теории взаимоотношений двух различных цивилизаций. Но с точки зрения несовершеннолетнего индивидуума, каковым я и являюсь в некоторой степени, мне следует просто закричать. Что я сейчас и сделаю, – и вдруг заорал во всю мощь собственных органов дыхания: – Па-а-па-а, а меня Ва-анька бьет!

Человеческая часть экспедиции на Олимп на несколько мгновений оказалась ошарашена таким переходом в монологе Ахтармерза и изумленно застыла. А затем каждый в меру своих сил и сообразительности принялся утешать обиженного монстра. Немертея вновь стала наглаживать головы Ахтармерза, Попов побежал к колеснице за остатками завтрака, Геракл принялся орать вместе с Горынычем, Жомов извинялся, а Сеня тут же подверг омоновца всеобщей обструкции. Даже Мурзик и тот лизнул хнычущего второгодника в нос, и лишь Гомер стоял в стороне, декламируя во весь голос очередные вновь сочиненные вирши, которые слышали лишь ошалевшие от сутолоки лошади. Первым всеобщие крики не вынес Попов.

– Молчать! – заорал он во всю свою луженую глотку и, когда наступила мертвая тишина, вежливо поблагодарил: – Спасибо, – и тут же засунул баранью ногу в открытую пасть Ахтармерза.

– Пожалуйста, – сглотнув, ошалело ответил тот и мгновенно уменьшился в размерах до величины комнатной болонки.

– Ну, вот. Так-то лучше, – обрадовался Жомов и тут же сгреб Горыныча в охапку и спрятал за пазуху. Затем повернулся к Рабиновичу: – И что дальше?

– С кем хлеб-соль водишь, на того и походишь, – обреченно вздохнул Сеня. – Что одна башка, что три, а мозгов нет, хоть умри!.. Хирона ищем, Ванечка. Хирона, – а затем дернул за хвост проходившего мимо кентавра. – Эй, потомок Пржевальского, где нам вашего старейшину найти?

Поначалу кентавр оторопел от такого нахальства и собрался лягнуть оборзевшего Рабиновича, но, посмотрев на наглые рожи ментов, быстренько передумал. Несколько секунд он задумчиво чесал грязной лапой лохматую маковку, затем перенес нехитрую операцию на лоб, после чего поковырялся пальцем в зубах. Глядя на эти манипуляции, Сеня уже собрался навсегда потерять терпение, но тут кентавр заговорил.

– И-гы-ы-а-му-о-мо-бы? – поинтересовался он, не вынимая пальца изо рта. Жомов без сурдопереводчика вопроса не понял и дубинкой слегка указал кентавру на его же собственную руку, до неприличия забравшуюся по самый локоть в пасть. – Вы чего? Охренели напрочь? – возмущенно завопил тот, пытаясь восстановить кровообращение в конечности, обработанной омоновским учителем хороших манер. – Не в «трюме» находитесь. И вам тут не тридцать седьмой год! Беспредельничать сейчас никто не позволит. Я на вас найду управу…

– Все сказал? – поинтересовался Жомов и, не дожидаясь ответа, собрался еще раз приложиться «демократизатором» к кентавру. На этот раз – к голове. Но Сеня не позволил. Поймал омоновца за руку.

– Я еще раз спрашиваю, урод, где находится Хирон? – вежливо обратился он к кентавру. – Снова не ответишь, руку этого добрейшего человека удерживать больше не буду.

– Прекратите издевательство! – взревела Немертея, мгновенно вырастая между ментами и древней генетической ошибкой о четырех ногах. – Что вы за аресовцы такие? Неужели нельзя по-хорошему все узнать? – А затем повернулась к обиженному судьбой в лице Жомова кентавру и почти умоляюще произнесла: – Скажи им, уважаемый, где же найти Хирона.

– А я и говорю, что в центральной пещере, – буркнул тот. – Где еще этот старый скряга может быть?

Покрутив пальцем у виска, нервный бракованный конь умчался куда-то по своим парнокопытным делам. Ваня Жомов, обычно добрейшей души человек, в этот раз почему-то оказался больше всех раздосадован неуважительным поведением кентавра. Но, как это водится у воспитанных омоновцев, все же решил пожелать ему счастливого пути, использовав для этого пятикилограммовый кусок мраморной скалы. Однако излишне мнительная Немертея, усмотрев в прощальном жесте Жомова какой-то подвох (во сумасшедшая?!), всем своим весом повисла на руке омоновца и помешала ему выполнить задуманное.

– Ну и ладно. Не больно-то и хотелось, – буркнул Ваня и забрался на спину своей клячи, не забыв по пути отвесить подзатыльник о чем-то задумавшемуся Попову. – Чего пасть раззявил, свинюк? Поехали. Дел еще навалом.

Андрюша поначалу оторопел, затем решил обидеться, но после некоторых раздумий все же решил проявить благоразумие. Действительно, зачем с дураком связываться? Вместо этого Попов связался с его лошадью. Без телефона. Просто подошел вплотную к коняшке, готовой свихнуться от одного присутствия ненавистного всем парнокопытным существам Попова, и, ласково схватив ее за холку, нежно, так, что вороны с ближайших кипарисов посыпались, рявкнул животному в ухо:

– А ну, пошла отсюда, скотина!

Кобылу, косившую на Попова лиловым глазом, упрашивать не пришлось. Даже не проверив состояние барабанной перепонки, коняга резко развернулась в противоположную от Андрюши сторону и, с пробуксовкой, резво рванула с места в карьер. Ваня, не ожидавший такой прыти от меланхоличной животины, свалился с ее хребта, подняв в воздух внушительную тучу пыли. И к тому моменту, когда он смог подняться на ноги, и кобыла, и Попов были уже далеко.

Разгневанный Жомов поначалу предпринял резвый спурт за подлым криминалистом, но хитрый Андрюша знал, где следует спасаться. Требуя высшей справедливости, он начал нарезать круги около оторопевшей Немертеи, стараясь изо всех сил не попасться в загребущие лапы омоновца. Правдолюбивая титанида, естественно, тут же вступилась за несчастного Андрюшу, но угомонить Жомова было не так-то просто. Неизвестно, сколько бы километров накрутил он вокруг Немертеи в погоне за Поповым, вопя об измазанной форме и о том, кто за все это будет отвечать, если бы титанида не пообещала самолично исправить эту погрешность и сполоснуть китель Жомова в проточной воде. После такого предложения Ваня, не любивший длительных забегов, остановился и великодушно позволил Немертее помирить их с толстяком, пока остальные члены экспедиции умирали от хохота.

После кругового забега менты вместе с греками потратили некоторое время на возвращение в состав каравана сбежавшей жомовской животины и лишь после этого смогли тронуться в путь. Еле протащив колесницу по узеньким дорогам поселения кентавров, менты через полчаса наконец-то добрались до входа в пещеру Хирона.

– Тук-тук, кто в теремочке живет? – громко поинтересовался Сеня, при этом стукнув резиновой дубинкой о стену пещеры так, что откуда-то сверху посыпались сушеные мухи, пауки и контуженые летучие мыши.

– Я сейчас кому-то постучу по голове! – раздался из пещеры настолько наглый голос, что даже менты опешили.

После такого рискованного заявления пред ясные очи доблестных сотрудников российской милиции показалось и само существо, его издававшее. Раздвинув занавески из шкур какого-то неведомого животного, скрывавшие от чужих глаз содержимое пещеры, наружу выбрался кентавр воистину огромных размеров. Даже великан Жомов, оседлав свою клячу, едва бы мог достать затылком ему до подбородка, а уж об остальных и говорить нечего. Кентавр был сед как лунь. Так, что даже короткая шерсть, покрывавшая его вороную конскую половину, в солнечных лучах отливала серебром. Гигант собирался добавить что-то еще к своей не слишком вежливой фразе, но, увидев необычных гостей, застыл с открытым ртом.

– Так, блин, – воспользовался паузой Жомов, отстегивая дубинку от пояса. – Какую ему ногу первой ломать?

Однако дождаться ответа на свой вопрос ему было не суждено. Кентавр, увидев Геракла, ковырявшегося пальцем в носу за спинами остальных путешественников, вдруг взревел диким голосом и, расшвыряв всех в стороны, бросился к полубогу, впавшему в детство. Схватив долговязого идиота в охапку, Хирон легко оторвал его от земли и, подняв на уровень своего лица, трижды по-брежневски облобызал, не забывая при этом трижды проорать: «Сыночек мой, как я рад тебя видеть!» В ответ на такое теплое приветствие Геракл завопил истошным голосом и принялся молотить по груди кентавра кулаками, стараясь вырваться из его медвежьих объятий.

Первым сориентировался в ситуации Рабинович. Не долго думая, он пнул ботинком по ноге Хирона, спеша прийти на помощь перепугавшемуся Гераклу. Однако маневр не удался. Кентавр обратил на его пинок внимания не больше, чем пикирующий бомбардировщик на идущего на таран комара. На помощь кинологу тут же пришли верный Мурзик и бесстрашный Жомов. Первый облаял обнаглевшего Хирона, а второй, накрутив на кулак конский хвост кентавра, попытался повернуть оного к себе.

– Эй ты, роковая ошибка хирурга, а ну отпусти пацана, – завопил что есть мочи омоновец, все еще сомневаясь, стоит ли пускать в ход резиновую дубинку. Приказа-то на это не было!

– Геракл, мальчик мой, ты не узнаешь своего учителя? – не обращая на людей никакого внимания, поинтересовался Хирон у перепуганного сына Зевса.

– Не знаю я тебя, пугало пелопоннесское! – завопил в ответ Геракл и посмотрел на Жомова. – Папа, скажи этому уроду, чтобы он меня отпустил.

Хирон дожидаться команды омоновца не стал. Поставив Геракла на землю, он обернулся в сторону Жомова и, сграбастав того в охапку, с криком: «Что вы сделали с моим учеником?» – оторвал омоновца от земли. Ваня на секунду опешил от такого поворота событий, а затем молча стукнул своим кулачищем между глаз кентавра. Тот удивленно хрюкнул и, замерев на мгновение, с грохотом обрушился на землю, так и не выпустив Жомова из рук. Сеня уже начал придумывать, каким образом извлекать омоновца из-под туши, но тот выбрался на свободу сам.

– Второй, – констатировал Ваня, отряхивая ладони. – Бог любит троицу. Кто следующий?

– Отдохни пока, – посоветовал ему Рабинович и повернулся к Попову. – Андрюша, может, сбегаешь за водичкой еще раз?

Тот в ответ фыркнул и, подойдя к поверженному гиганту, начал шлепать его по щекам, пытаясь привести в чувство. После десятого или одиннадцатого удара ему это наконец удалось. Хирон открыл глаза, еще раз хрюкнул и с трудом поднялся на ноги.

– Что это было? – поинтересовался он, помотав головой. За всех ответил Гомер. Встав в подобающую случаю позу, он во весь голос с восторгом продекламировал:

– Крепкие скалы трещали от поступи мощной древних кентавров, старинных приятелей Крона. Но даже им никогда и нигде не удастся выстоять против сильнейших бойцов из ОМОНа.

– Вот это правильно, – похвалил его довольный Ваня и собрался что-то добавить от себя, но поэтическим настроениям Жомова не дал реализоваться в сохраненные навечно строки поэтоненавистник Рабинович.

– Заткнитесь оба, – рявкнул он на гомеро-омоновский дуэт и повернулся к Хирону. – По сведениям, поступившим из некоего источника, имя которого я раскрывать не буду, нам известно, что ты, Хирон, ведешь врачебную практику без лицензии и тайно делаешь скрывающимся от правосудия преступникам пластические операции. Что ты на это скажешь?

– Врут люди, гражданин начальник, – неожиданно захныкал кентавр. – Какой из меня доктор? Я даже клизму поставить не умею. О каких тут пластических операциях можно говорить?

– Значит, нет? – не сдавался Сеня. – А если я тебе очную ставку устрою?

– Да мамой клянусь, не лечу я! Вот зуб даю, – упирался Хирон, но, заметив Немертею, тут же сник. – Ну, если только чуть-чуть.

– Вот и хорошо, – ласково оскалился Рабинович. – Значит, сейчас нам Геракла вылечишь, а мы забудем о твоих прошлых грешках.

– А что с моим учеником? – удивленно поинтересовался Хирон, вновь оборачиваясь к сыну Зевса.

Тот, не желая снова целоваться с полулошадью, ужом юркнул за спину Жомову, и Ваня загородил его собой, уперев руки в бока. Однако нового применения Ваниной силы больше не потребовалось. Хирон, наученный горьким опытом, скромно потупил глаза и вновь повернулся к Сене за разъяснениями. Тот коротко вздохнул и принялся рассказывать о постигшей их беде, скромно опустив детали появления ментов в этом мире, заселенном существами из земных мифов Древней Греции, и даже почти не возвысил собственную роль в этой экспедиции.

Хирон, разинув рот, так заслушался басней Рабиновича, что даже забыл пригласить гостей в свое жилище. Пришлось Сене ненадолго прервать свой рассказ и намекнуть маразматичному от старости кентавру на то, что неплохо было бы куда-нибудь присесть и чего-нибудь выпить, чтобы смочить пересохшее горло. Насчет первого Хирон ничуть не возражал, а вот услышав о выпивке, начал недовольно ворчать о том, что и год был неурожайный, и эллинских торговцев давно не видно, да и в недавние праздники много вина выпили. В ответ на эту длинную тираду Жомов деликатно кашлянул и пару раз согнул в руках резиновую дубинку. Кентавр горестно вздохнул и пригласил всех в свою пещеру.

Жилище Хирона даже слепой на ощупь не смог бы назвать привлекательным. Кентавр раздвинул занавески из шкур, не доходившие до верха сантиметров на тридцать, что создавало нечто похожее на окно над входом, и пропустил гостей внутрь. Вошли все, за исключением Мурзика, который, принюхавшись к запахам жилья Хирона, категорично отказался воспользоваться кентавровым гостеприимством. Остальные изумленно уставились на внутреннюю обстановку: шкуры на полу в углу пещеры, что-то вроде лекторской кафедры посередине, несколько потухших факелов на стенах, очаг в противоположном от постели углу и ничего больше. Небольшую нишу в одной из стен также закрывали шкуры, и Хирон, махнув рукой гостям в сторону шкур в углу, скрылся в этой нише. Брезгливо пощупав шкуры, менты все же решили сесть и едва успели дать отдых уставшим ногам, как кентавр вернулся обратно, неся в руках бурдюк и несколько серебряных кубков.

– Сами разливайте, – буркнул он и протянул бурдюк Рабиновичу. Тот передал его Жомову и терпеливо ждал, пока омоновец наполнит кубки вином.

– Фу-у, кислятина, – поморщился Сеня, пригубив предложенное Хироном угощение.

– Не нравится, отдай мне, – потребовал пивший буквально все Жомов и тут же протянул вперед загребущую лапищу.

– Перетопчешься! – отрезал Сеня и, осушив кубок, вернул его на раздачу.

Только после второй порции рассказ был продолжен. Рабинович поведал престарелому лекарю о встрече с Телемом, о травме Геракла и последующих попытках ментов восстановить нормальное состояние сына Зевса. Хирон все внимательно слушал, в самых напряженных местах причмокивая губами и качая головой. И, когда Сеня закончил свой рассказ, проговорил:

– Да, удивительные вещи происходят в Элладе. Если бы эту историю рассказали бы мне менее достойные доверия люди… – кентавр опасливо покосился на Жомова, – …я бы никогда не поверил, что такое возможно, а теперь вижу, что дела на Олимпе и впрямь обстоят крайне плохо. И, надо думать, Дионис здорово укрепил там свои позиции.

– Почему именно Дионис? – удивился Гомер, до сего момента что-то неслышно бормотавший себе под нос.

– Молодой человек, если бы такой вопрос я услышал от этих почтенных чужестранцев, то мог бы понять их неведение, но вам неприлично не понимать прописных истин, – назидательно проговорил Хирон, а затем обвел всех присутствующих торжествующим взглядом. – То, что вытворяют сейчас боги вместе с эллинами для того, чтобы занять пустующий трон Зевса, – настоящее сумасшествие. То, что произошло с Гераклом, тоже сумасшествие. Да и Громовержец должен был бы сойти с ума, чтобы вот так вот сбежать с Олимпа, – кентавр сделал паузу и поднял вверх правую руку с вытянутым указательным пальцем. – Насколько мне помнится, за безумие на Олимпе всегда отвечал Дионис. И я ничуть не сомневаюсь, что это именно он организовал всю суматоху, а сейчас принялся убирать конкурентов. Скоро богам придется совсем плохо, а на Геракле Дионис просто опробовал свои силы. Вот так!

– Интересная теория, – кивнул головой Сеня. – Мы ее учтем, когда начнем на Олимпе разбирательство. А пока, чтобы мы все-таки могли туда попасть, не соизволишь ли вылечить Геракла? Скажи только, что не можешь, и я попрошу Ванечку провести с тобой воспитательные работы.

– Ну почему не могу?! – усмехнулся Хирон и опасливо посмотрел на Жомова. – Чтобы вернуть разум Гераклу, большого ума не нужно.

Ваня вернул кентавру улыбку, оформленную в виде лучшего образца омоновского оскала. Тот зябко поежился и, резко развернувшись, скрылся в нише за занавесью из шкур. Пару минут его не было, а из-за перегородки раздавались шорохи и легкий грохот. Затем Хирон вновь предстал перед любопытными зрителями, увешанный пучками трав, словно белорусский партизан пулеметными лентами. В руках кентавра покоились два небольших глиняных горшочка. Понюхав содержимое одного из них, Хирон перекосился и попросил Гомера развести огонь в очаге. Тот мгновенно исполнил просьбу, заполнив густым сизым дымом внутренности пещеры. Тут же доблестные сотрудники российской милиции, собиравшиеся наблюдать за процессом возвращения памяти блудному сыну Зевса, все как один зашлись кашлем и выскочили на свежий воздух из жилища кентавра.

– Блин, даже когда у меня в лаборатории полка с химикатами свалилась, такой вони не было, – прокашлявшись, проговорил Андрюша, отходя подальше от смердящей пещеры.

– Не нравится мне все это, – буркнул Рабинович, не сводя взгляда с занавески, из щели над которой вырывались плотные клубы дыма. – Не внушает мне Хирон доверия.

– Да вы не беспокойтесь, – проговорила Немертея, выбравшись следом за ментами из жилища кентавра. – Хирон знает Геракла с детства и любит его, словно собственного сына. Плохого ему кентавр в любом случае не сделает.

– Может быть, тогда ближайший кабак поищем, пока этот лось педальный Геракла лечит? – с робкой надеждой в голосе полюбопытствовал Жомов. – В горле уже два часа как пересохло.

– Да и пожрать бы что-нибудь не мешало, – мечтательно поддержал его Попов.

Сеня хотел было что-то съязвить по поводу бездонных желудков некоторых присутствующих здесь личностей, но в этот момент полог, скрывавший вход в пещеру, раздвинулся и наружу выбрался гигантский кентавр. Слегка поморщившись от яркого света и прочистив горло, Хирон пробасил:

– Все в порядке. Геракл спит. Когда проснется, будет как новенький. Кстати, питейных заведений у нас не водится, но через пару часов мы собирались устраивать праздник в честь счастливого избавления от слепней. Вы все приглашены, так что чистите фраки, подвязывайте галстуки и собирайтесь на главной площади. Я приведу себя в порядок и присоединюсь к вам там. Гомер мне пока поможет…

Не добавив больше ни слова, Хирон вновь скрылся в пещере. Сеня подозрительно посмотрел ему вслед. Было заметно, что ему никак не хочется оставлять сразу обоих своих проводников в лапах подозрительного шамана, но остальные его опасений не разделяли. Ваня Жомов бросился ловить ближайшего кентавра, чтобы потребовать проводить людей на главную площадь, а Андрюша тут же забрался в колесницу и, достав из мешка баранью грудинку, принялся тренировать желудок перед праздничным пиршеством. Рабинович беспомощно развел руками и тяжело вздохнул, видимо, приготовившись выдать еще один перл народной мудрости. Озвучить его вновь помешала Немертея.

– Не беспокойся и расслабься, – ласково проговорила она, дотрагиваясь кончиками пальцев до плеча кинолога. – Я знаю Хирона. Поверь, все будет в порядке.

Сеня расплылся в самой идиотской из доступных ему улыбок.

– Наверное, ты права. Мне нужно расслабиться, – вздохнул он. – Пошли приготовимся к празднику. Кстати, нужно придумать, как украсить виновника торжества, – Рабинович кивнул в сторону Горыныча. Тот пошел бирюзовыми пятнами, что у существ его расы соответствовало высшей степени смущения.

– В нашем мире высшей наградой герою считается чашепестик листогрыза, прикрепленный к… – скромно потупив очи долу, начал было намекать Ахтармерз, но Сеня перебил его.

– Листогрызов тут хоть отбавляй, – он кивнул в сторону кентавров, собиравшихся на площади. – Только вот сомневаюсь, что они отдадут тебе свои чашепестики. Поэтому обойдешься тем, что Немертея придумает.

Все приготовления к празднику не заняли у ментов даже сорока минут. Попов как раз к тому времени успел догрызть грудинку. Сеня умылся в речке и кое-как почистил форму подручными средствами, а Немертея сплела венки из каких-то цветочков и украсила ими все три тыковки Горыныча. От такого внимания трехглавый истребитель мух стал почти полностью бирюзового цвета и напрочь лишился дара речи. Он лишь глупо хихикал и пытался спрятать крайние головы под крылья. А вот Жомов, не отличавшийся спринтерскими качествами, кентавра так и не догнал. Пришлось всем поселением ловить самого Жомова и торжественно провожать его на площадь. Правда, недогадливый Ваня принял попытку вернуть его к друзьям за новый бандитский налет, и, если бы Сеня, забравшись на спину одного из парнокопытных мутантов, не подоспел вовремя, пришлось бы ментам отмечать освобождение кентавров от слепней в полном одиночестве.

К тому времени, когда суета, связанная с торжественной доставкой омоновца к месту празднества, улеглась, из своего жилища выбрался Хирон и торжественно прошествовал на главную площадь. Старый гигант успел принарядиться к торжеству, нацепив на шею толстенную золотую цепь и взяв в руки не менее массивную булаву. Его сопровождали Гомер и четверо молодых кентавров, двое из которых шествовали рядом со старейшиной, неся в руках массивные копья, а остальные члены свиты волокли на спине бурдюки с вином. Зрелище последних и послужило главным успокоительным средством разбушевавшегося Ивана. Плотоядно облизнувшись, омоновец наконец позволил усадить себя на одно из почетных мест.

Вскоре всем ментам представился шанс убедиться в том, что во все времена и в любых вселенных одна попойка мало отличается от другой. Парнокопытные монстры пили точно так же, как и люди. За одним исключением – у них не было стульев. Ментам бы тоже пришлось поглощать пищу и алкоголь стоя, но гостеприимные кентавры предложили им свои спины в качестве сидений. Этим воспользовались все, за исключением Попова. Андрюша, так и не сумевший перебороть свое отвращение ко всем созданиям, имеющим копыта, предпочел сидеть прямо на столе, лишь бы не залезать на спину кентавру. Впрочем, он ничего от этого не прогадал, поскольку благодаря такой позиции оказался ближе всех и к выпивке, и к закуске, соответственно.

Пир продолжался довольно долго. Было все, как положено: торжественные тосты и приветственные речи вначале, бестолковая болтовня и споры в середине и падение пьяных особей под стол в конце. Правда, на удивление Жомова, кентавры оказались более стойкими к выпивке, чем эллины, но с ментами им было не тягаться. К тому моменту, когда над поселением появились первые звезды, на ногах держалось не более пяти парнокопытных мутантов, все доблестные милиционеры, соответственно, а также непьющие Горыныч и Немертея.

Жомов разочарованно потряс последний, почти пустой, бурдюк с вином и осмотрелся по сторонам, выискивая, кого бы послать за выпивкой. Единственным, кто попался ему на глаза, был Геракл, выбравшийся из пещеры и сонно потягивающийся прямо перед входом. Ваня помахал ему рукой и свистнул так, что один из пьяных кентавров подскочил с земли и бросился бежать, видимо, приняв свист омоновца за сигнал тревоги. Правда, умчался он недалеко – встретился лбом с ближайшей стеной и, поцеловав ее, успокоился до утра. Жомов не обратил на этот забег никакого внимания.

– Геракл, захвати там, в кладовой у Хирона, пару бурдюков с вином и тащи их сюда, – зычно приказал Жомов, и сын Зевса тут же скрылся в пещере, торопясь исполнить просьбу.

– Вот сейчас и проверим, что ты за дохтур, – заплетающимся языком проговорил Рабинович Хирону, глядя одновременно и на него, и на приближающегося Геракла. – Ну-ка, чувак, скажи мне, кто твой родитель?!

– Он, – ответил полубог и ткнул пальцем в сторону Жомова. – А вы разве не знаете?

– Не по-онял! – заревел Сеня и, отстегивая дубинку от пояса, повернулся к Хирону. – Что за ерунда?

– Подождите секунду, – взмолился тот. – Геракл еще толком не проснулся. Сейчас он выпьет с нами, и все будет хорошо.

– Ну-ну, – буркнул Рабинович и, кивнув в сторону принесенных бурдюков, потребовал от сына Зевса:

– Пей.

Тот вопросительно посмотрел на Жомова, ожидая подтверждения. Ваня кивнул головой, разрешая, и Геракл тут же приложился к бурдюку, едва не осушив его наполовину. Удивленный омоновец едва успел вырвать емкость с алкоголем из рук полубога и потряс ее около уха, пытаясь определить, сколько же там осталось. Разочарованно вздохнув, он хотел заорать на Геракла, но тут с сыном Зевса вдруг стали твориться странные вещи.

Сначала Геракл бешено затряс головой, губами издавая при этом звук работающего миксера. Затем он закружился на одном месте, словно контуженый бегемот на соревнованиях по фигурному катанию. Все присутствующие застыли, удивленно глядя на метаморфозы, происходящие с Гераклом, а тот, прекратив крутиться, подпрыгнул в воздух на три метра, испустив при этом клич подстреленного в пятую точку индейца апача. Едва опустившись на землю, сын Зевса схватил копье одного из телохранителей Хирона и наперевес с ним бросился к своему учителю.

Полупьяный Хирон совершенно неожиданно для всех проявил чудеса ловкости и успел отскочить в сторону. Геракл с разбега налетел на стол и всей своей массой опрокинул его на землю. Копье при этом обломилось, оставив в руках взбесившегося сына Зевса лишь тяжелое древко. Однако препятствием это не стало. Геракл, перехватив дубину поудобнее, принялся налево и направо дубасить кентавров, вповалку лежавших рядом с опрокинутым столом.

– Остановите его! – завопил Хирон и тут же едва сумел увернуться от удара тяжелым древком.

– Правильно. Мочи их, братан, – радостно поддержал ученика Жомов и влепил дубинкой по маковке ближайшего кентавра. Тот хрюкнул и по-пластунски пополз куда-то в темноту.

– Ты-то хоть не лезь, – осадил его Рабинович. – Сами отравили Геракла, пусть теперь сами и разбираются, – но тут же изменил свое мнение, поскольку Немертея истеричным криком потребовала прекратить побоище. – Ладно, Ваня. Давай тормознем этого маньяка с дубьем.

Впрочем, сделать это оказалось не так просто. Геракл, совершенно ошалевший то ли от зелья Хирона, то ли от выпитого после него вина, оказался просто неудержим. Он легко уворачивался от пьяных ментов, успевая попутно потчевать дубинкой попадавшихся под руку кентавров. Те, совершенно не понимая, что происходит, решили, что на поселение напала огромная банда аресовцев, и бежали кто куда мог.

Несчастный Хирон, видя, как любимый ученик гоняет по площади любимых подчиненных, заламывал руки и истошно вопил, не пытаясь при этом вмешаться в побоище. Рабинович и Жомов, кроя его матом, гонялись за Гераклом. Ленивый Андрюша восседал на столе, изредка корректируя траектории возможного перехвата взбесившегося полубога. А когда ему надоела вся эта суета, просто сложил ладони рупором и рявкнул, направив всю силу своей звуковой волны в сторону озверевшего Геракла:

– Лежать, урод!

Большего и не требовалось. Сын Зевса оказался сбит с ног мощнейшими поповскими децибелами и покатился по земле. Сеня одним прыжком настиг его и попытался утихомирить, заломив руки за спину. Правда, сделать это оказалось не так уж просто. У выпившего Геракла невесть откуда отыскались излишки сил, и он непременно сбросил бы с себя Рабиновича, если бы не подоспел Ваня. Вдвоем им удалось нейтрализовать взбесившегося сына Зевса и нацепить на него наручники. Геракл мгновенно успокоился и неожиданно для всех заплакал.

– Вот, всегда так, – недовольно буркнул Жомов, поднимаясь с земли. – Буянят, как идиоты, а стоит их арестовать, сразу реветь начинают. Тьфу! – и повернулся к Хирону, который продолжал завывать, заламывая себе руки. – Ты чего скулишь, баран мериногий? Чего ты в вино подсыпал? ЛСД?

– Ох, беда на мою седую голову! – продолжал вопить тот, не обращая ни на кого внимания. – Ох, не нужно мне было брать подарка Диониса! Ох, что же теперича будет?

– Заткнись! – рявкнул на него Рабинович, и Хирон послушался. – При чем тут Дионис этот гребаный?

Вместо кентавра Сене почему-то ответил Гомер. До этого спокойно, в виде трупа, валявшийся чуть в стороне от эпицентра событий, он вдруг поднял голову и совершенно трезвым голосом изрек:

– Бойтесь, менты, коммерсантов, дары приносящих, ибо нечисты их помыслы вечно. Если паленой водярой они не отравят, то прокурору ведь тут же доложат о том, что берете вы взятки частенько.

– Ты еще поговори, оракул пьяный, – рявкнул на него Рабинович, и послушный поэт тут же уронил голову обратно в пыль, а Сеня повернулся к Хирону. – Я тебя, кажется, спросил, чего это ты во все дыры Диониса пихаешь?

– Я бы его пихнул во все дыры, – горестно вздохнул старый кентавр, но продолжать фразу не стал, обреченно махнув рукой.

Хирон еще раз вздохнул и попытался объяснить ментам, что же пару минут назад произошло с Гераклом. Оказывается, за несколько дней до исчезновения Зевса двое кентавров – Силем, лучший друг Хирона, и Мелина – играли свадьбу, и был на этом пиршестве Дионис. Он-то и преподнес в подарок молодым вина собственного изготовления. Однако подарок передал не Силему, а Хирону, чтобы тот разделил его в соответствии с обычаями племени кентавров, а тот пожадничал. Только унюхав, какой у Дионисова вина чудесный аромат, он решил его спрятать, так сказать, для личного пользования. Так бы и хлестал его Хирон по маленькой рюмочке в день, не отыщи вино Геракл.

– Я во всем виноват, – снова завопил в конце рассказа замшелый мутант. – Дионис все здорово рассчитал. Знал, гад, что я по жадности своей спрячу вино, и добавил в него безумия. Он, видимо, уже тогда намеревался свести с ума Геракла и догадывался, что лечить его ко мне поведут. Этот проклятый Дионис всегда знал, что у Геракла исключительный нюх на выпивку, и понимал, что найдет сын Зевса проклятое вино у меня в кладовой. Вот и решил этим вином окончательно его с ума свести, а заодно уничтожить ненавистное олимпийцам племя кентавров. Мы ведь на выборах за титанов бы голосовали. Что мне теперь, несчастному, делать? Ох, погубили-таки олимпийцы племя кентаврово!

– Да, – коротко подвел итог Рабинович, не ответив на вопрос Хирона. – Сам во всем виноват, старый дурак, вот теперь и сиди тут, жди, когда твои подданные вернутся. Если вернутся вообще! Лично я от такого начальства держался бы подальше, – и посмотрел на Геракла, пускавшего пузыри. – С ним нам что теперь делать?

– Теперь вам может помочь только Зевс, – обреченно буркнул Хирон и, развернувшись, поплелся в свою пещеру. – Позор на мою седую голову!

– Вот именно, – согласился с ним Сеня и повернулся к друзьям. – Ладно, давайте спать. Утро вечера мудренее…

Часть III

Там, где собака порылась

Глава 1

Нас утро встречает прохладой… Ой, извините, не заметил, что я уже в эфире. То бишь с вами разговариваю. Это я так, проснулся на главной площади поселения кентавров от того, что продрог. Нет, вы не подумайте, что я неженка какая-нибудь. Могу, между прочим, и в десятиградусный мороз на голом снегу спать. Пробовал однажды, ради эксперимента. Наверное, справился бы и с более холодной температурой, но подобные испытания что-то мне не очень понравились, и я решил их прекратить. Ну а сейчас я продрог просто от резкого перепада температуры. Все-таки вчера вечером плюс двадцать семь было, а сейчас – градусов пять тепла. Не больше. Горы, знаете ли!

Моим-то ментам все по фигу. Пока похмелье не начнется, они даже внутри айсберга спать будут. Я вчера, как обычно, не пил, поэтому и проснулся легко. Впрочем, в мое персональное общество трезвенников ненароком успели затесаться Геракл, проспавший все самое веселое, и Немертея, но они не считаются. Сын Зевса пристроился Жомову под бок, и наш доблестный омоновец, видимо, с перепою перепутав ущербного юношу с собственной женой, так придавил его собственной тушей, что утренней прохладе просто пролезть некуда было.

Немертея, понятное дело, приткнулась к моему Рабиновичу. А лежит-то как тихо, паразитка! Головку ему на плечо положила и сопит в две дырочки так мило, что мне даже захотелось подойти поближе, наклониться к уху этой девицы и поинтересоваться, который сейчас час. Причем очень громко.

Я уже почти решил осуществить задуманное и даже слюни от удовольствия распустил, словно сенбернар малолетний, но как представил, что за бучу устроит мой Сеня после такого невинного вопроса, так потребность в определении точного времени у меня тут же пропала. От скуки я решил прогуляться по окрестностям – поискать кентавров да пометить ту территорию, которую не обошел вчера, – и уже почти осуществил задуманное, как совершенно случайно наткнулся еще на одного члена Общества Трезвенников имени Меня, о котором спросонья совсем забыл.

Горыныч, раса которого использует алкоголь в качестве средства для борьбы с вредителями, вчера пить, естественно, отказался. Когда суматоха, вызванная разгоном кентавров и поимкой банды дебоширов в лице Геракла, намеренно троившегося в глазах моих ментов, стихла, все отправились спать. В том числе и наша самонаводящаяся керосинка. Где он лег, я не видел, но сейчас я нашел Горыныча около Андрюши Попова.

Да будет вам известно, что Ахтармерз – существо холоднокровное. То есть не пофигист, а просто очень быстро остывает или накаляется в соответствии с температурой окружающей среды. Когда мы в снежной Скандинавии находились, нам пришлось для Горыныча даже спальный мешок изобрести, чтобы, не дай пес, не охладить его до температуры обычной сосульки. А тут, в Греции, посреди лета, никто и подумать не мог о том, что наша пикирующая рептилия может замерзнуть.

Когда я на Ахтармерза наткнулся, он уже практически не подавал признаков жизни, уменьшившись до размеров отощавшего кота и тщетно пытаясь укрыться под боком Попова от утренних заморозков. Горыныча нужно было срочно спасать, и я, конечно, мог бы попробовать это сделать самостоятельно, но меня взбесила мысль о том, что мои менты, из-за которых невинно пострадал трехглавый второгодник, будут спокойно спать, пока я буду заменять в Греции службу спасения. Именно поэтому я оттащил Ахтармерза подальше от Попова, чтобы тот, проснувшись, не придавил его ненароком, и, встав в позу, поднял такую бучу, что от моих воплей на ближайшем перевале случился небольшой обвал. Конечно, у Попова получилось бы лучше, но, как говорит мой Рабинович, чем богаты, то от вас и спрячем.

То, что произошло после того, как я поднял тревогу, было вполне предсказуемо. Первым проснулся мой Сеня, поскольку был соответственно выдрессирован и прекрасно умел освобождаться ото сна по моему первому сигналу. Затем с места вскочил Ваня, спросонья принявший мой голос за утреннюю команду к побудке, поданную дежурным по роте.

Жители античной Греции просыпались в следующем порядке: сначала Немертея, которую Сеня, забыв, что спит не один, просто стряхнул с себя; следом пробудился Геракл, правда, по иной причине – Жомов, увидев, с кем обнимается, так виртуозно выматерился ему в ухо, что я пожалел об отсутствии у меня шариковой ручки, бумаги и способности к правописанию; ну и последним из греков разлепил зенки Гомер. Ему приснилась Троянская война, и он вскочил на ноги с криком: «Спасайтесь, люди, данайцы в городе!» Затем, видимо, для иллюстрации своих слов, поэт схватил вместо меча обглоданную берцовую кость и пару минут отбивался ей от невидимых врагов. Ровно до тех пор, пока случайно не зацепил своим необычным оружием Жомова, и Ваня, естественно, чисто рефлекторно не стукнул его по лбу, отправив обратно, досматривать крайне интересный сон.

Последним пробудился сильно перебравший вчера Андрюша и тут же принял участие в общем гвалте. Правда, в этот раз обошлось без порванных барабанных перепонок, разрушенных зданий и горных обвалов. И спасло нас от всех этих несчастий только то, что с похмелья у Попова пересохло в горле, и он скорее не орал, а просто хрипел. Через пару минут прослушивания этой оперы для психов с оркестром, я начал жалеть о том, что вообще затеял всеобщую побудку, и собрался самолично заняться спасением тела и души нашего летающего мерзлявого друга, но тут Сеня проявил чудеса сообразительности. Он наконец понял, что я от него хочу, и, заставив всех замолчать, бросился ко мне.

– Е-мое! Про Горыныча все забыли, – заорал он и, сорвав с себя китель (воистину благородный поступок!), укутал им замерзавшего Ахтармерза. – Тащите сюда все теплое, что найдете.

Его приказ исполнили, пожалуй, излишне буквально. Все члены экспедиции, за исключением Гомера, по мановению Жомова, вернувшегося на стены Трои, бросились врассыпную искать теплые вещи. Пока Сеня баюкал Горыныча на груди, Немертея принесла конскую попону, Андрюша вернулся с грудой полотняных мешков, Жомов ограничился экспроприацией шкур со входа в жилище Хирона, а догадливый Геракл попробовал использовать меня в качестве теплой вещи. Пришлось клацнуть зубами около его правой руки, после чего в коллекции Горыныча стало одной «теплой вещью» меньше. Правда, благодаря усилиям остальных, он и без этого через минуту стал похожим на комок вторсырья для текстильной промышленности с аккуратно вкрапленными в центр рептильими черепушками. И знаете, что сказала эта летающая балаболка после того, как слегка отогрелась? Ни за что не догадаетесь!..

– Извините за беспокойство, – смущенно пропищал Горыныч, шмыгая сразу всеми тремя носами.

– Да ладно, чего уж там, – хмыкнул в ответ Жомов, а мой Сеня поинтересовался:

– Ну, что? Отогрелся? Наружу будешь вылезать?

– Если позволите, я пока воздержусь, – раздался в ответ писк Ахтармерза. – Просто забросьте меня в колесницу. Я погреюсь еще пару минут.

Вот тут я, в буквальном смысле, от удивления чуть хвост себе не отгрыз. Нет, конечно, Горыныч и раньше отличался от всех нас повышенным вниманием к культуре речи, но такой версальской вежливости даже я от него не ожидал. Честное слово, я тогда подумал, что, может быть, если и моего альфа-лидера хорошенько поморозить, он тогда со мной нормальным языком разговаривать научится?

Идея показалась мне очень хорошей, и я пару минут с наслаждением смаковал ее, но в итоге все же был вынужден отказаться. Дело в том, что его светлость Рабинович уже неоднократно морозил себя без посторонней помощи во время ежегодных осенне-зимних пиков сексуальной активности, но к кардинальным изменениям его манер это ни разу не привело. Либо мой Сеня был морозостойким, либо для того, чтобы перевоспитать его, требовались средства посильнее обморожения. Гильотина, может быть?

Пока я размышлял, мои боевые товарищи, вместе с очнувшимся Гомером и Немертеей, погрузили Горыныча на борт колесницы и собрались поблизости держать военный совет. Собственно говоря, предметом обсуждения была лишь одна тема: отправиться в дальнейший путь сразу или поначалу пойти проститься с Хироном. Последнее, естественно, могло прийти в голову только нашей ненаглядной, чуткой, добросердечной правдолюбице. Остальным до старого кентавра, сгубившего себе жизнь и заодно осложнившего нам задачу поисков Зевса, было столько же дела, сколько глухому кобелю до мелодий Шопена.

– Вы к нему несправедливы, – с жаром проговорила Немертея после того, как Сеня поинтересовался, а не послать ли Хирона в экскурсию по лесоповалам Колымы. – Поймите, что каждого из нас грызут свои пороки – стремление к власти, жажда славы, потребность в любви – любые! И чем старше мы становимся, тем труднее противиться искушениям. Нам кажется, что с каждой минутой мы упускаем последний шанс попробовать что-то, ранее нам недоступное, и из-за этого совершаем ошибки. Хирон не виноват в том, что произошло. Он уступил своей слабости, совершенно не представляя того, к каким страшным последствиям она может привести.

– Во-во, – хмуро кивнул головой Рабинович. – Так одна излишне нервная жена и заявила на допросе у следователя: «Я же не знала, что топором убить можно!»

– Да как вы не понимаете?! – возопила не менее нервная титанида. – Хирон оказался просто орудием в руках коварных олимпийцев, давно мечтавших разделаться с кентаврами, этими наивными детищами титанов. Вы же не будете обвинять меч, поранивший вас, а лишь станете порицать руку, его державшую.

– А что, руке отдельно от тела обвинение выдвинуть можно? – тупо поинтересовался запутавшийся в казуистике Жомов. Немертея оторопела, Попов фыркнул, изо всех сил стараясь не рассмеяться, я спрятал морду, сделав вид, что у меня чешется нос, а Сеня уничижительно посмотрел на друга.

– Ваня ляпнет, как в воду сморкнется, – ехидно прокомментировал он жомовский вопрос и махнул рукой, признавая свое поражение перед титанидой. – Ладно. Пошли проведаем старого копытного дурака.

Я раздраженно гавкнул, но никто не обратил на меня внимания. Да я и не надеялся. Просто никак не пойму, почему у любого спора Рабиновича с каждой отдельно взятой женщиной финал получается одним и тем же? Вам не кажется, что все это наводит на одну совершенно определенную мысль? А именно, что мой Сеня – потенциальный подкаблучник?

Вот сказал и сам ужаснулся. Я как только представил, что мой Рабинович когда-нибудь надумает жениться, а его благоверная тут же заявит, что «собаке дома не место, выбирай: или я, или этот блохастый», так у меня сразу шерсть на загривке дыбом поднялась, а из горла вырвалось совершенно непроизвольное рычание. Рабинович обернулся.

– Ну, что еще, Мурзик? – раздраженно поинтересовался он.

Ну, зачем ты, мозговую косточку бульдог у тебя отбери, меня спрашиваешь? Все равно, что тебе ни говорю, понимать ничего не желаешь! Вот и сейчас он меня не понял. Посмотрел умными человеческими глазами и не нашел ничего лучшего, чем скомандовать мне «фу» и «рядом». Вот и поговори после этого с ним! Пришлось перестать возмущаться и, изобразив из себя послушного пса, последовать за хозяином. А какая мне разница? Все равно в ту же сторону иду. Так почему бы не сделать хозяину приятное, показав, что беспрекословно подчиняюсь его приказам?

Поднявшись к пещере Хирона, мои спутники сразу прошли внутрь, а я остановился на пороге и с высоты оглядел поселение, надеясь найти хоть какой-нибудь признак присутствия кентавров. Однако вокруг не было даже малейшего намека на движение. Даже характерный терпкий запах этих парнокопытных мутантов начал выветриваться! Похоже, перепуганные Гераклом кентавры действительно разбежались по окрестностям и вряд ли в ближайшем будущем решатся сюда вернуться. Придется Хирону, по крайней мере, некоторое время, побыть мэром города с населением численностью в одного человека… То есть я хотел сказать, в одного кентавра! Тяжело, понимаю. Но если ему мама в детстве не объяснила, что жадничать и прятать чужое плохо, пусть сейчас этому учится.

Сделав такие глубокомысленные выводы, я поспешил войти в пещеру к Хирону и, похоже, умудрился пропустить начало разговора. Когда я приспособился к полумраку, то увидел, что мой Сеня и Немертея снова застыли напротив Хирона, валявшегося на шкурах и жалеющего самого себя. Все прочие члены нашей экспедиции старались держаться от них подальше. Жомов потому, что знал, чем заканчиваются споры с женщинами, а остальные просто интуитивно понимали: лучше к бранящимся милым не подходить. Это в поговорке они только тешатся, а в жизни такие потехи часто заканчиваются нанесением тяжких телесных повреждений. Вот, помню, у нас случай однажды был. В отдел поступил вызов от соседей. Они сообщали, что за стенкой творится что-то ужасное… Ой, извините, потом расскажу. Похоже, начинается самое интересное!

– Я тебе еще раз повторяю, что нельзя упрекать Хирона в том, чего он не совершал, – повышая голос, заявила Немертея, совершенно не обращая внимания на то, что предмет их спора меланхолично жует пучок травы, даже не слушая спорщиков. – Лживые олимпийцы просто подставили его, чтобы прикрыть свои махинации. Разве не видишь, что великий Хирон безмерно страдает, переживая очередное предательство?

– Да мне по барабану его страдания. Пусть берет горн в зубы, флаг в руки и возглавит колонну вечных страдальцев, – завопил в ответ мой Рабинович. – Из-за этого старого плода греховной жизни хозяйской кобылы с пьяным конюхом, пристрастившегося к халявной выпивке, судьба нескольких миров висит на волоске.

– И пусть они сгинут в преисподней, эти миры, если в них живут такие бессердечные, бесчувственные и жестокие существа, как ты! – с жаром выпалила титанида, ткнув пальцем Сене в грудь.

– Ах, это я бессердечный и жестокий?!

Правильно, хозяин, тут она переборщила…

– Заткнись, Мурзик! – заорал в ответ Рабинович (вот она, людская благодарность!), а затем, сделав небольшую паузу, твердо заявил: – Хорошо. Пусть я жестокий и бессердечный. Тогда скажи мне, кладезь добродетелей, что же ты так много времени проводишь в моем обществе?

– Это я провожу время в твоем обществе? – изумилась Немертея. – Да это ты увиваешься за мной с того самого момента, как в первый раз увидел.

– Я?! – Сеня изобразил еще большую степень изумления. – Нужна ты мне, как собаке «томагочи»!

– Не нужна? – можно было подумать, что титанида обрадовалась. – Хорошо. Больше ты меня не увидишь! – и, круто развернувшись, бегом бросилась из пещеры.

– Скатертью дорога! – пожелал ей вслед Рабинович, и после этой фразы на несколько долгих секунд в пещере повисла тишина. Первым ее, то ли по глупости, то ли из-за отсутствия мозгов, решился нарушить Жомов.

– Сеня, ты все правильно сделал, – с чувством проговорил он. – С бабами только так, построже нужно быть.

– Да пошел ты… в школу, этику семейной жизни преподавать! – рявкнул на него неблагодарный Рабинович.

– Уйдите, люди. Я в печали, – неожиданно подал реплику обездоленный Хирон.

– И ты иди туда же! – приказал мой Сеня и, видимо, для того, чтобы показать дорогу, выбрался из пещеры.

Хирон сначала решил последовать совету моего хозяина и, вскочив на ноги, бросился следом. Но, не сделав и пяти шагов, кентавр неожиданно вспомнил о печали, грызущей его душу, и вернулся назад, всем своим видом показывая, как должна играть молодую жену на похоронах семидесятилетнего мужа-миллионера актриса из мексиканских телесериалов. Неодобрительно посмотрев на него, Андрюша Попов покачал головой и поспешил догнать Рабиновича. Остальные потянулись следом, предоставив Хирона мне. Я же, в свою очередь, пожелав кентавру порепетировать сцену вселенской грусти в драмкружке ближайшей средней школы, бросился догонять ушедших вперед спутников.

Когда я добрался до колесницы, выяснилось, что Немертея действительно ушла, забрав свои вещи. Ее запах все еще витал в воздухе, и мне, наверное, не составило бы труда взять след, но команды не последовало, а сам я не рвался на поиски этой взбалмошной девицы. Надеюсь, вы понимаете почему? Конечно, Немертея, как и все прочие пассии моего хозяина, нравиться мне не могла, но мое нежелание отправляться на ее поиски объяснялось не только этим. В первую очередь я был рад, что Сеня проявил наконец твердость характера, ну а мои пристрастия можно смело расположить следом.

Однако мой Рабинович почему-то не выглядел счастливым. Вместо того чтобы гордиться собой, он угрюмо сидел на большом валуне и швырял мелкие камешки в стену покинутого кентаврами жилища. Я остановился посреди дороги, удивленно уставившись на хозяина. Нет, у Рабиновича определенно проявляется синдром подкаблучника. Иначе с чего бы он стал горевать об ушедшей женщине, которая только тем и занималась, что всячески его третировала? Беда с ним.

– Ладно, сидя на заднице, до Олимпа не доберешься, – наконец поднялся с валуна мой Сеня, умудрившись при решительном тоне сохранить на лице угрюмое выражение. – Гомер, теперь вся надежда на тебя. Веди нас к Олимпу, а там сами как-нибудь разберемся.

Речь, достойная не кинолога, а самого породистого кобеля немецкой овчарки! Услышав ее, все члены экспедиции заметно оживились, собираясь в дорогу, и лишь один Попов заупрямился, не желая никуда трогаться не позавтракав. Подумав, я присоединился к его требованиям. Чуть позже к демонстрации протеста, отвергающей любую попытку сдвинуться с места на голодный желудок, подключились остальные, и Рабиновичу пришлось уступить.

– Господи, какие же вы все проглоты, – сердито пробормотал он и демонстративно отказывался присоединиться к трапезе ровно до тех пор, пока до его ноздрей не добрался запах жареной баранины и разогретых пшеничных лепешек.

К моему великому удивлению, завтрак проходил «на сухую». То бишь абсолютно без каких-либо признаков присутствия алкоголя, хотя, по моим наблюдениям (а глаз у меня наметан!), четыре седьмых нашей дружной компании должны были помирать со страшного похмелья. Однако никто не стонал от головной боли и не просил бутылочку-другую пива. Лишь Ваня, прислушавшись к своим ощущениям, с каким-то совершенно не свойственным ему сомнением предложил друзьям выпить по паре глоточков вина. Однако, встретившись с ледяным взглядом Рабиновича, потупил глаза и больше о выпивке не заикался. А я, сколько ни пытался придумать объяснение этому паранормальному явлению, так и не смог изобрести ничего вразумительного. Оставалось только списать сей факт на общее расстройство психики, связанное с долгим отсутствием в помещении нашего отдела внутренних дел, и выкинуть странное поведение ментов из головы.

Завтрак уже почти заканчивался, когда я вдруг почувствовал какой-то странный зуд за ушами. Первой моей мыслью, и самой ужасной при этом, было то, что я докаркался на свою голову и где-то стригущий лишай подцепить умудрился. Пытаясь рассмотреть загривок и понять, правдивы ли мои подозрения, я чуть голову себе передними лапами не открутил. Но, немного успокоившись, я вдруг осознал, что зуд этот вызван не какой-нибудь заразой, а чем-то другим. И, скорее всего, это было предчувствие…

Что вы смеетесь? Значит, если у вас рука чешется, то это к деньгам, нос – к выпивке и так далее, а у нас, у псов, такого быть не может? Еще как может. Конечно, раньше такого со мной не было, но, пошатавшись по всем этим параллельным мирам, можно и не такую паранормальную заразу подхватить. В общем, я понял, что сейчас что-то должно случиться. И это «что-то» не заставило себя долго ждать.

ХЛО-О-ОП!!!

Всего в каких-то двадцати сантиметрах от моего носа, как всегда из ниоткуда, возникла уменьшенная человеческая копия, оснащенная перепончатыми мушиными крыльями. Эльф завис в воздухе неподвижно. Несколько секунд он просто висел, старательно моргая глазами. Видимо, бедолага пытался привыкнуть к здешнему освещению. Ну, я и клацнул зубами, пытаясь его поймать. Честное слово, случайно вышло. Просто рефлекс, как у Вани Жомова, когда его кулаком нечаянно задевают. А эльф этого не понял.

– Да что же это, мать вашу козлиную, творится такое?! – заверещал он, отскакивая от моей морды. – Значит, уроды, опять ваши дурацкие ментовские шуточки вытворять удумали? Вчера морду набить пытались, а сегодня пса своего озверевшего на меня натравливаете? Так, клянусь матерью Оберона, это вам с рук не сойдет!

Естественно, после этого истошного писка не заметить эльфа было просто невозможно. Все остальные члены экспедиции одновременно, словно по команде, повернулись в сторону маленького нахала. Первым заговорил Рабинович.

– А, горевестник прибыл, – горько усмехнулся он. – Только в этот раз ты опоздал. Все самое страшное уже случилось. Так что можешь перестать стонать и уматывай отсюда хоть на хрен, хоть в гости к Оберону.

– Ах, так?! – возмутился крылатый дебошир. – Значит, мне мучайся, а вы еще и грубить будете? Все. Прощайте, козлики, тролль вас укуси. Я умываю руки…

– Эй, подожди! – рявкнул Попов, но эльфа уже и след простыл. Андрюша зло посмотрел на Рабиновича.

– Дурак ты, Сеня, – рявкнул он. – Мы же узнать хотели, кто может набрать столько энергии, чтобы умудриться контролировать врата в пространство мертвой пустоты.

– Плевать я хотел на это пространство, – огрызнулся в ответ Рабинович. – И вообще, хватит жрать, свинья перекормленная. Пора в дорогу собираться.

Попов обиделся и решил долго не разговаривать с Сеней. До тех пор, пока тот не извинится! А сборы в дорогу много времени не заняли, поскольку практически все вещи, исключая Горыныча, присоединившегося позже, со вчерашнего дня так и не покидали внутренностей колесницы. Жомов голодным взглядом посмотрел на бурдюки вина, подаренные Дионисом, но тащить их в наш античный автобус не решился. Тяжело вздохнув, он взобрался на свою лошадь и попытался, как и вчера, возглавить караван, но Сеня остановил его.

– Ваня, мы поедем сзади, – почти командным тоном приказал он. – Пусть Гомер показывает, куда ехать.

– Без проблем, – пожал плечами омоновец. – Только, если они меня пыль глотать заставят, я из них голенищ для кирзовых сапог наделаю.

Сеня великодушно согласился с этим предложением, и лишь тогда процессия тронулась в путь. Описывать нашу дальнейшую поездку я не буду, поскольку если мне скучно о ней говорить, то я представляю, какой пыткой для вас будет слушать.

Вы когда-нибудь пробовали читать милицейские протоколы допросов или объяснения участковых?.. Вот и не пытайтесь. Либо сойдете с ума, стараясь уяснить для себя хотя бы общий смысл большинства фраз, либо скончаетесь от тоски, не прочитав и половины. Те же из вас, кто обладает извращенным чувством юмора, к середине второго протокола умрут от смеха. В любом случае вариантов останется не так и много: либо психушка, либо страшная смерть. Я вам этого не желаю, поэтому и избавлю от подробностей нашего передвижения и сути диалогов, звучавших во время пути. Впрочем, только до того момента, когда начало темнеть.

Мой Сеня, после того как его пассия испарилась с нашего горизонта, словно одержимый стал. Он нас весь день гнал по направлению к Олимпу с таким остервенением, словно мы были армией Наполеона, а он Кутузовым, не опохмелившимся после совета в Филях. Мне-то что, я пес – к пробежкам привычный, а вот остальные члены нашей экспедиции явно были не готовы к такому марафонскому забегу.

Кстати, оказывается, эти самые забеги дремучие эллины придумали. Не скажу точно, как у них это получилось. То ли они с кем-то подрались, а потом бежали от врага, то ли наоборот. Мне лично больше Андрюшина версия понравилась, подредактированная Сеней. Он заявил, что после победы над врагом греки такую гулянку устроили, что вылакали абсолютно все запасы алкоголя, имеющиеся в наличии у маркитанток. А утром проснулись и ужаснулись. Да и немудрено – головы с похмелья трещат, а выпить нечего. Тут же, как это водится в любом цивилизованном обществе, скинулись по червонцу и послали гонца в ближайший ларек за «Клинским». Как назло, кто-то из греческих богов в это время устроил борьбу с торговыми точками на остановках и посносил все ларьки. Вот несчастному гонцу и пришлось плюхать до ближайшего работающего в это время магазина.

Хоть некоторые и говорят, что в Греции все есть, но, похоже, это «все» появилось немного позже. А тогда с торговлей спиртным в Элладе был явный перебой. Ну, посудите сами, разве это дело, когда мужику, чтобы опохмелиться, приходится идти аж за сорок с лишним километров? Мой Сеня и ста метров бы в таком состоянии не прошел, но гонец, видимо, очень сильно выпить хотел. Вот и ковылял потихонечку, пока до торговой точки не добрался. Понятное дело, назад он возвращаться не стал. Зато напился сам и гусарить начал: на войсковые деньги всю деревню напоил. Окрестные жители, ранее таких щедрот не видевшие, совершенно от счастья ошалели и решили с тех пор ежегодно праздники в честь этого события устраивать. То есть попросту выбирали одного «добровольца», поили его до потери сознания, а утром гоняли вокруг деревни, пока он сорок два километра сто девяносто пять метров на спидометр не наматывал. Догадываюсь, что большой радости он от такого праздника не испытывал. Хотя, кто его знает?! Может быть, после такого способа избавления от похмелья и глоток прокисшего пива ему дикое наслаждение доставлял.

Сразу хочу оговориться, предвидя ваши возможные расспросы, что я и понятия не имею, что стало с тем войском, которое так и не дождалось гонца с выпивкой. Да и о том, в каком состоянии нашли этого гонца после того, как до него обманутые вкладчики добрались, тоже сказать не могу. Тут уж догадывайтесь сами. Особенно легко это будет тем, кто хоть раз в подобной ситуации оказывался. Ну а непьющих отсылаю за консультацией к специалистам.

Впрочем, я отвлекся. Сеня весь день экспедицию терроризировал, почти не давая времени на отдых. Ни разу не возмутились этим только я, Горыныч, да железный Жомов. Геракл один раз попробовал начать хныкать, но его «папа» тут же провел воспитательную работу, использовав резиновую дубинку в роли кнута, а свой кулак в качестве пряника. Геракл умолк и больше о своей усталости не заикался. Тем более и занятие себе для развлечения нашел – всю дорогу выискивал способ надувания Горыныча при помощи соломинки.

Гомер оказался несколько более терпелив, в отличие от своего соотечественника. Довольно долго поэт стоически выносил все тяготы и лишения милицейской службы, но затем и он сломался – упал на дно колесницы, искусно изобразив голодный обморок вперемешку с эпилепсией, кататонией, пониженным уровнем гемоглобина, катарактой и слабоумием. На период его исключительно зрелищного театрального представления колесница стала неуправляемой, поскольку Попов, задолго до Гомера объявивший забастовку, к вожжам подходить наотрез отказался, а больше античным транспортом управлять было некому. Вот и пришлось Сене, как он ни кривился, объявить привал и дать возможность слабосильному поэту как следует отдохнуть.

– Зацепился за пень, да и стоит весь день, – проворчал Сеня, сползая со своей клячи. А затем, чтобы все поняли, о ком это он так ласково, добавил: – На дела Попу плевать, лишь бы было, что жевать!

– А ты, между прочим, можешь и отказаться от обеда, – великодушно предложил Андрюша, но мой Сеня такой щедрости не принял. Встроенное благородство не позволяло.

Раньше чем через полтора часа тронуться в путь у нас не получилось. Сеня бесился и бегал кругами, но сделать ничего не мог. Зато он отыгрался позже, заставив нашу экспедицию двигаться вперед почти до самого наступления темноты. Может быть, Рабинович и спать бы нам не позволил, но Гомер вновь решил проявить свой артистический дар, и пришлось моему хозяину клятвенно пообещать, что спать мы непременно будем. Вот только нужно было забраться на ближайший холм и выбрать место для ночлега. Что мы и сделали, на свою беду!

– Это что там за сборище? – удивленно поинтересовался Ваня, едва наш караван застыл на вершине холма.

Ему никто не ответил. Все стояли молча, напряженно пытаясь рассмотреть, что происходит внизу. А там горели костры, около которых двигались какие-то фигуры. Я, как вы знаете, отличным зрением не обладаю, но нюх меня еще никогда не подводил. Едва до нас донесся первый ветерок от подножия холма, как я сразу уловил запах меди, жаркого, конского табуна и еще чего-то не совсем понятного. Поначалу я решил, что мы догнали сбежавших от Хирона кентавров, но, разобрав недостающую часть ароматической гаммы, с удивлением понял, что внизу, у подножия холма, лагерем расположились женщины. И не просто женщины, а вооруженные женщины… Та-ак! Похоже, пришел конец нашему спокойному путешествию. Сеня, у которого был исключительный нюх на слабый пол, тоже это понял.

– Блин, да там целый батальон телок, чтоб мне премии лишиться! – заявил он, а поскольку все знали, что подобное пожелание было самым страшным, что только мог представить себе Рабинович, оспаривать его утверждение никто не стал. – Ну что же, вот сейчас и отдохнем. – То ли позабыв о Немертее, то ли решив таким образом отомстить ей, Сеня потер руки и направил свою клячу к подножию холма. – Де-еву-ушки-и-и! Радуйтесь. У вас гости.

Они и обрадовались. Несказанно. Едва наш караван, возглавляемый сластолюбцем Рабиновичем, который по совместительству еще считается и моим хозяином, спустился вниз, как тут же оказался окруженным толпой ликующих женщин. Одеты дамочки были самым разнообразным образом – от туник и кожаных жилеток до купальных костюмов и пучков травы в интимных местах – но в то же время у них было много общего. Во-первых, половая принадлежность. Во-вторых, выражение дикой радости на лицах. И, в-третьих, наличие натянутых луков в отнюдь не нежных руках.

– Мать наша, Гера, благодарим тебя за подарок к ужину! – разом завопили они, а затем самая наглая из женщин заявила, явно обращаясь к ментам:

– Спешиться и сдать оружие, если у таких идиотов, какими являются мужчины, оно имеется. Сопротивление бесполезно, хотя можете попробовать. Мы получим просто божественное удовольствие, начиняя вас стрелами. У вас пять секунд на раздумье. Время пошло.

– Будь я проклят! Это амазонки, – обреченно выдохнул Гомер и, выругавшись в жомовском стиле, чему я несказанно удивился, швырнул свой меч на землю. – Вы не имеете права применять ко мне насилие. Я тиринфскоподданный и требую вызова консула!

Женское воинство дико захохотало. Причем часть его, видимо, наиболее смешливая, даже выронила из рук луки, за что тут же заработала огромное количество нарядов вне очереди. Мои менты растерянно переглянулись, пытаясь найти какой-нибудь выход из создавшегося положения. Но поскольку против лука нет ответа, если нет бронежилета, пришлось и моим ментам сдаваться, а такой позор даже Сене перенести было трудно. Не говоря уже о Жомове. Тот от стыда, наверное, руки себе бы по локоть отгрыз, если бы амазонки их вовремя за спиной омоновца не связали.

Впрочем, участь быть связанным постигла не одного Жомова. Одуревшие су… Извиняюсь, самки рода человеческого опутали, в буквальном смысле этого слова, всех членов экспедиции, не исключая меня и Горыныча. Причем у последнего оказались связанными не только конечности. Амазонки собрали в аккуратный пучок и три головы Ахтармерза. Он принял пленение стоически, а вот я попытался сопротивляться. Даже укусил пару дамочек. Но Сеня, побоявшись, что меня пристрелят, приказал мне прекратить сопротивление. Я послушался и вскоре оказался привязан к ближайшему дереву. Причем привязан конкретно, поскольку амазонки дело знали и в качестве поводка использовали настолько толстую дубину, что перегрызть ее раньше чем через пару недель я просто не мог.

Обездвижив таким образом всю нашу экспедицию, дамочки, не стесняясь в выражениях, принялись обсуждать наше дальнейшее будущее. Вариантов было предоставлено великое множество, а самым мягким из них можно было считать принудительную кастрацию без применения наркоза. Про остальные и говорить не хочется!

– Ну, спасибо тебе, Сенечка, за ужин, отдых и ночлег, – наслушавшись ужасов, простонал Андрюша. – Моли бога, чтобы они выполнили хотя бы одно из своих обещаний. Потому что, если мы выберемся, я сделаю с тобой то же самое, но намного больнее!

– Я-то тут при чем? – изумился мой Рабинович и хотел добавить еще что-то, но не успел.

– В натуре, Сеня, лучше заткнись! – поддержал криминалиста Жомов, и это был, пожалуй, первый случай, когда мой хозяин остался один против двоих своих друзей.

На Рабиновича сразу стало страшно смотреть. Он поник головой, осунулся и даже как будто уменьшился в размерах. Таким я его еще никогда не видел. Даже в самые страшные дни на моей памяти, когда Рабинович неделю не мог понять, в каком именно магазине ему недодали полтора рубля сдачи, он и то выглядел лучше! Честное слово, хотя я и злился иногда на хозяина, но сейчас мне так стало его жалко, что захотелось взвыть на греческую луну или перегрызть глотку двум-трем террористам, вооруженным автоматами. Впрочем, не мне одному!

– Ладно, Сеня, не обижайся, в натуре, – извиняющимся тоном попросил Рабиновича Ваня. – Мы не со зла, а просто от расстройства. Ты не виноват. Мы сами тоже, как дураки, пожрать, выпить и отдохнуть с холма ломанулись. Правда, Андрюха?

– Угу, – буркнул тот себе под нос. – Сеня, ты только придумай, как нам отсюда выбраться, а уж я чмошником буду, если тебе дома после этого ящик пива не поставлю!

Мой Рабинович хотел ответить что-то язвительное, но, посмотрев на друзей, передумал. Вместо этого он улыбнулся им и наморщил лоб, видимо, пытаясь силой мысли разорвать путы или разметать бешеных женщин по белому свету. Сомневаюсь, что это у него бы получилось, но кое-что Сеня придумал.

– Слушай, Андрюха, давай, пока нас под прицелом не держат, рявкни во всю глотку, – предложил он. – Часть контузится, часть разбежится, а мы затем как-нибудь от веревок избавимся…

– Не получится, – буркнул Попов. – У меня уже полдня маковой росинки во рту не было. Глотка пересохла. Сейчас я не то что орать, нормально разговаривать не могу.

– Ну, может быть, попробуешь какую-нибудь присказку свою произнести, – попробовал Сеня еще один вариант. – Помнишь, как ты тогда с викингами лихо разобрался? Может, и сейчас получится…

Однако не получилось! Уж не знаю от чего, то ли из-за неподходящей атмосферы, то ли из-за особенностей греческого климата или из-за чего-то другого, но приобретенный в странствиях Андрюшин дар не срабатывал. Сколько он ни произносил всевозможных поговорок, прибауток и матерных пожеланий, ничего нового в окружающей нас обстановке не появлялось. Лишь Горыныч принялся дергаться и мычать. Но из-за того, что пасти были связаны в букетик, разобрать его мычание оказалось невозможным.

Мы все поникли и поняли, что обречены на какую-нибудь ужасную гибель. Сеня еще пытался хорохориться, предлагая различные бредовые варианты, вроде Божьего суда в Англии, но было очевидно, что и он выдохся. Ну, не было у нас возможностей для спасения!

А амазонки тем временем закончили обсуждение нашей участи. Правда, к единому мнению они не пришли и решили отложить вынесение окончательного вердикта до утра, но нам от этого легче не стало. Тем более, отправляясь спать, феминиствующие дамочки выставили поблизости караул из трех особ непередаваемо грозного вида. Решив хотя бы хорошо выспаться перед казнью, я улегся на мягкую траву и уже закрыл глаза, как вдруг уловил позади себя едва заметный шорох. Следом за ним до моих ноздрей донесся хорошо знакомый аромат и столь же узнаваемый голос прошептал на ухо Сене:

– Не двигайся и не подавай вида, что меня слышишь. Сейчас я постараюсь вас освободить!

Это была Немертея. И уж о чем я совершенно не мог подумать, так это о том, что я когда-нибудь обрадуюсь ее возвращению!

Глава 2

– Сидите тихо и не подавайте вида, что меня слышите, – шепотом проговорила Немертея. – Сейчас я разрежу ваши путы, но вы не двигайтесь. А когда я подам знак, сразу бегите в лес. Там дриады, они вас спрячут.

Титанида действовала быстро и бесшумно, словно профессиональный диверсант. Три воинственные дамочки, сидевшие напротив арестантов, за костром, даже и не заподозрили, что их добычу кто-то собрался отнять, и продолжали свой бесконечный спор о том, что следует сделать с мужчинами вообще и с пойманными экземплярами в частности.

Сеня, если бы раньше не знал Немертею, ни за что бы не поверил, что она существо из плоти и крови. Но по-настоящему ее мастерство смог оценить только Жомов. Ваня застыл, как статуя, тщательно соблюдая правила игры, и весь обратился в слух, пытаясь разобрать хоть какой-нибудь звук, выдающий присутствие титаниды. А когда, так ничего и не услышав, почувствовал, как нож в ее руках освобождает его от веревок, так удивленно выпучил глаза, что стал похож на чернобыльского рака – огромного, бесцветного и от избыточной дозы радиации навсегда забывшего, где ему зимовать положено.

Немертея исчезла так же бесшумно, как и появилась. Менты сидели, не шевелясь, ожидая обещанного сигнала. Секунды, прошедшие с момента исчезновения титаниды, растягивались в года, превращаясь в бесконечность. Жомов первым начал терять терпение, собираясь плюнуть на все и самостоятельно заняться своим спасением, но в этот момент Немертея вышла из леса на противоположной стороне лагеря амазонок и встала в позу адвоката, готовящегося сразить наповал своей речью присяжных заседателей.

– Сестры! – громко провозгласила она, привлекая к себе всеобщее внимание. – Ужели забыты вами законы чести и справедливости? Ужели люди, пусть и противоположного пола, но не причинившие вам зла, из-за простой прихоти должны становиться презренной добычей и подвергаться страшным и жестоким карам? Одумайтесь! Своей жестокостью вы породите только ответную жестокость и навсегда запятнаете свои имена. Потомки проклянут вас за изуверства, а матери станут пугать вами своих дочерей. Вы этого добиваетесь?..

– Фуфло! Не слушайте эту сумасшедшую, – раздались в ответ выкрики, а одна из охранниц и вовсе заорала на вес лагерь:

– Скажи спасибо, что ты баба. Иначе бы сейчас вместе с этими уродами сидела.

– Иди отсюда и не вводи нас в искушение! – поддержала ее товарка. – А то ведь мы можем и забыть, что ты с нами одного пола.

– Ну что же, – с пафосом ответила Немертея, обращаясь к последней. – Если ты, Ипполита, не хочешь слушаться голоса разума и нести в мир справедливость и доброту, то когда-нибудь амазонки лишатся всего – родины, крова и «тампаксов». А ты, жестокая, вдобавок и своего волшебного пояса. Это будет позже, а пока же вы лишитесь своей добычи. – И повернулась к ментам: – Бегите, мужчины! Бегите. Ваши мучительницы не получат ничего и будут прокляты!

Повторять дважды свой призыв Немертее не пришлось. Мужчины вскочили на ноги, хотя их взгляды на дальнейшее развитие событий тут же разделились. Греки что есть силы помчались в спасительную темноту леса, прямо в заботливые руки маленьких дриад. Сеня бросился отвязывать Мурзика, Попов подхватил на руки Горыныча, пытавшегося что-то сказать, и застыл на месте, нерешительно переводя взгляд с улепетывающих греков на своих друзей, а Ваня Жомов не спеша отстегнул от пояса дубинку.

– Нет, хоть они и бабы, но мозги им вправить нужно срочно, – со знанием дела проговорил он. – Иначе потом мужики намучаются, когда кого-нибудь из этих мегер в жены возьмут.

– А стрелы? – растерянно поинтересовался Попов.

– Не боись, – успокоил его омоновец. – Сейчас дистанцию сократим и выстрелить по нам они не смогут.

– Ну и ладно, – кивнул головой Андрей. – Тогда дайте мне чем-нибудь горло промочить.

Однако сделать это оказалось не так просто. Амазонки, до этого оторопело смотревшие на чудом освободившихся пленников, завопили, как стая одуревших от воздержания кошек, и бросились вперед, спеша вернуть ментам на руки веревки. Первыми, естественно, около бывших пленников оказались их незадачливые стражницы.

Ваня долго не церемонился, отбив удар бронзового меча дубинкой так, что холодное оружие вылетело из рук взбесившейся амазонки и птицей унеслось выше деревьев, доставшись спящей в гнезде вороне в качестве сувенира. Та от такого подарка совершенно ошалела и, трижды каркнув, от счастья потеряла чувства, вывалившись из гнезда. Ну, а Ваня одной рукой развернул незадачливую воительницу и стукнул по мягкому месту так, что та против своей воли помчалась следом за мечом. Правда, на бреющем полете. Следующую стражницу омоновец нежно усыпил при помощи удара резиновой дубинкой по девичьему темечку, ну а третьей амазонкой занялись Рабинович с Мурзиком. Первый лишил ее чести, отобрав меч, а второй навсегда опозорил парочкой укусов в филейные части и заставил плача бежать через весь лагерь.

– Держи, Андрюша, – Жомов подобрал у костра брошенный амазонками бурдюк с вином и, хорошенько к нему приложившись, бросил Попову. Тот промочил горло и, облегченно вздохнул, готовясь к аудиоатаке.

– А ну, стоять, мать вашу! – рявкнул он навстречу волне разъяренных женщин, накатывавшейся на ментов.

Эффект он произвел как раз тот, который от него и ожидали. Часть амазонок оказалась сбита с ног, часть схватилась за голову, защищая уши, а остальные, совершенно одурев от счастья, бросились бежать в противоположном направлении. Вскоре на лесной опушке никого, кроме абсолютно невредимых ментов и контуженых амазонок, не осталось. Попов допил вино и принялся развязывать пасть Горынычу, Жомов обиженно смотрел по сторонам, чуть не плача от того, что вся драка так быстро закончилась, а Сеня вместе с Мурзиком направился разыскивать в куче девичьих тел невинно пострадавшую титаниду. Прекрасная спасительница вскоре была обнаружена, опознана и приведена в чувство двумя ласковыми оплеухами.

– Тело, погруженное в жидкость, вытесняет такой объем оной, каковым обладает само, – бессмысленно глядя на Рабиновича, произнесла Немертея, а затем, придя в себя, испуганно закрыла рот ладошкой.

– Ой, что же я наделала?! – пролепетала она. – Это же Архимед должен придумать и немного позже. – Затем умоляюще посмотрела на Рабиновича: – Пожалуйста, не говори никому, что я сейчас сказала. Да и вообще забудь мои слова.

– Ладно, – милостиво согласился Сеня. – Да я физику никогда и не любил.

Мир между ними был восстановлен. К тому времени как контуженая Немертея пришла в чувство, пристыженный Гомер вернулся из леса, таща за руку упирающегося Геракла. Сын Зевса, решивший, что они играют в прятки, никак не хотел возвращаться назад и обижался на поэта.

– Не ты водишь! – кричал он, брызгая слезами во все стороны. – Меня те тетеньки должны искать. А ты – предатель!

– Заткнись! – рявкнул на него Жомов, но на Геракла это не подействовало. Он стал орать еще громче, и тогда Немертея проявила завидное материнское чутье: сорвав пояс с Ипполиты, она сунула его в руки сыну Зевса, и он, увлекшись новой игрушкой, забыл о «предательстве» Гомера, который, в свою очередь, тут же решил в стихах увековечить сей факт для потомков, занеся его в собственные анналы.

Естественно, ночевать в лагере амазонок, ожидая, пока они придут в себя, снова соберутся вместе и придумают очередную гадость, никто не собирался. Сеня отдал распоряжение Гомеру с Гераклом набрать съестного и вина из запасов воительниц, а сам повел к колеснице Немертею, аккуратно поддерживая ее под руку. Жомов от безделья принялся приводить амазонок в чувство, надеясь, что кто-нибудь из этих прародительниц Орлеанской девы решится с ним подраться. Однако, вместо того чтобы доставить омоновцу удовольствие, воительницы, едва увидев его ухмыляющуюся физиономию, тут же разбегались в разные стороны. В итоге Ваня еще больше расстроился и оставил амазонок в покое, отправившись помогать Попову разгонять их лошадей. Ну а когда и с этим было покончено, греко-милицейский караван отбыл из становища амазонок и растворился в ночи.

Впрочем, ехали они не долго. Во-первых, была ночь, а фары для транспорта еще никто не придумал, что явно не способствовало успешному продвижению вперед. Во-вторых, все, не исключая Немертею, устали и страшно хотели есть. Ну а в-третьих, дриады от своего обещания, данного титаниде, не отказались и каким-то одним им ведомым способом устроили так, что расположившихся на лесной опушке людей найти никто не мог. Сеня проверил – со стороны даже костра видно не было!

Насытившись, все завалились спать и почивали почти до полудня, а затем продолжили свое путешествие. Немертея с Рабиновичем больше не ссорились и мило ворковали всю дорогу, рассказывая друг другу такую сущую ерунду, что утомившемуся от их болтовни Попову пришлось ласковым матом попросить обоих заткнуться. Сеня обиделся и хотел съездить другу по уху, но титанида не позволила. Ласково улыбнувшись Андрюше, она перебралась из колесницы на одну из запасных лошадей и поехала рядом с Сеней, немного отстав от каравана.

Так они и двигались до тех пор, пока Гомер не попросил Жомова, возглавлявшего пелетон, остановиться. Омоновец замер, удивленно оглядывая окрестности из-под ладони, отчего сразу стал похож на Илью Муромца с картины, написанной каким-то сумасшедшим художником, питавшим не совсем понятную слабость к милицейской форме. Рабинович с Немертеей быстро нагнали караван.

– Что случилось? – обеспокоенно поинтересовался Сеня.

– Не знаю, – повел широкими плечами омоновец. – Этот хрен с бугра, – от ткнул пальцем в сторону Гомера, – говорит, что мы приехали.

– Что-то я гор никаких не вижу, – оторопел Сеня, поворачиваясь к поэту, застывшему в колеснице с несчастным видом. – Ну, и куда ты завел нас, Сусанин Гомер?

– Не знаю. Раньше тут Олимп был, – развел руками оскорбленный таким сравнением поэт. – Вон, видите, даже табличка стоит.

У дороги действительно красовалась табличка с надписью: «Олимп. Жилище богов. Вход – 3 обола. Детям и ветеранам Второй Пунической войны – скидки!» Рабинович снова растерянно посмотрел по сторонам, тщетно пытаясь увидеть хоть намек на присутствие какого-нибудь холма, способного оказаться Олимпом, а затем горестно вздохнул и слез с кобылы.

– Все, приехали! – заявил он. – Распрягайте лошадей, хлопцы, и садитесь в круг. Думу думать будем…

Греки, уже приученные своей агорой сидеть кружочком, мгновенно выполнили пожелание Рабиновича и расположились на траве, почему-то выбрав центром собрания запыленную колесницу. Сене, издавшему еще один тяжкий вздох, пришлось Геракла с Гомером усаживать так, чтобы они все время находились перед глазами. Попова удалось выманить из античного транспорта только после того, как ему было позволено захватить с собой баранью грудинку. Жомов с отвращением посмотрел на него.

– Ну и сколько можно эту проклятую баранину жрать? – простонал он и мечтательно улыбнулся. – Эх, тушенки бы сюда соевой. У меня жена с ней так вкусно макароны делает. Или картошечку жареную!

– Да-а, картошки бы я сейчас, наверное, ведро сразу бы съел, – поддержал его Андрюша, не забывая уплетать баранину за обе щеки. – В следующий раз куда-нибудь отправимся, надо будет с собой мешочек взять. А то сиди тут и жди, пока Колумб в Америку поплывет.

– Может быть, вы заткнетесь или вам нужно помочь? – вспылил Рабинович. – Как вы вообще о брюхе своем можете думать, когда у нас абзац полный?! Геракл отупел, Гомер заблудился, Немертея на Олимпе никогда не была. Где мы это гребаное жилище богов теперь искать будем? Или вам все по хрену и вы готовы в этой дыре еще на пяток тысяч лет остаться, чтобы потом при помощи посольства домой вернуться?

Естественно, подобная перспектива никого из друзей не устраивала, но особо бурные протесты по поводу такого предположения Рабиновича выразили Мурзик и Горыныч. Первый разразился таким злобным рычанием, что Попов от неожиданности едва не подавился куском мяса, а Геракл заревел и попытался забраться на руки к Жомову. За что и был поставлен в угол. Между двух деревьев. Горыныч высказал свой протест несколько тактичнее.

– Я, конечно, понимаю, что задача перед нашей спасательной экспедицией стоит архисложная, но не думаю, что усилием коллективного разума ее нельзя разрешить, – слегка воспарив над травой, проговорил он. – Если устроить мозговой штурм, с точностью до пятого знака после запятой определив математические вариации направления дальнейшего развития событий, то…

– Что этот урод сказал? – прервав его, удивленно поинтересовался омоновец у окружающих.

– Нет, если мы опять переходим на личные оскорбления, то я вести дискуссию отказываюсь! – обиделся Ахтармерз. – Не желаю выслушивать ваши грязные инсинуации по поводу моей внешности и расистские выпады на тему…

– Заткнитесь все, – ласково попросил Сеня.

Жомов пожал плечами и, плюнув, для успокоения собственной души сломал парочку деревьев. Горыныч демонстративно отвернулся, а остальные стали ждать, какие предложения выдвинет самоназначенный караван-баши. Рабинович выдержал надлежащую случаю паузу и задал единственный уместный в этой ситуации вопрос:

– Как теперь найти дорогу на Олимп?

После чего над поляной повисла гнетущая тишина.

Собственно говоря, ситуация действительно была тупиковой. Единственным, кто мог бы помочь решить проблему попадания в жилище богов, был Геракл. Но у того, как известно, после некорректного поведения Телема память отшибло. Поэтому сын Зевса выбывал из кандидатов на должность проводника.

До последнего момента Сеня рассчитывал на Гомера, надеясь, что рассказы о пропаже целой горы окажутся либо вымыслом, либо небольшим преувеличением. Рабинович был твердо уверен, что у греков просто отшибло память и они забыли, какая из гор довольно большого массива между Пенеем и Алиакмоном называлась раньше Олимпом. Однако, наткнувшись на плоскую равнину вместо высокогорной гряды, Сеня свою уверенность растерял, и теперь в окрестных лесах ее не смог бы отыскать даже Мурзик.

Андрюша выдвинул предположение о том, что горы спрятали дриады. Точно так же, как совсем недавно они укрыли их от воинственной клики амазонок, спешащих на выборы верховного бога в Афины. Однако Немертея тут же отмела это предположение. По ее словам, дриады, дальние родственницы титанов, ни за что не стали бы мешать ей в поисках, а все они как одна отрицали свое участие в организации побега Олимпа с места его постоянной дислокации.

– Я думаю, что к укрытию жилища богов приложил руку тот же чародей, который устроил нам ловушку на дороге к Хирону, – заявила титанида, но ее слушать никто не стал.

Во-первых, сейчас никого не интересовала технология исчезновения горы с лица земли. А во-вторых, этого неизвестного чародея вряд ли удалось бы найти до того, как олимпийские боги выдадут ментам необходимую для поисков информацию. Жомов тут же предложил «припахать» самих богов показывать дорогу, и за неимением лучшего варианта было решено опробовать этот.

Для начала, помня появление быстроногого и ехидного Гермеса во время знакомства доблестной российской милиции с мужеподобной Зеной, Ваня с выражением безмерного сожаления на лице дважды выстрелил в воздух из пистолета. Все долго ждали какой-либо ответной реакции, но либо олимпийские боги оглохли, либо Гермес уже растрепал всем и каждому, кто именно теперь вместо Зевса производит гром на планете. Истошные крики Жомова с угрозами в адрес богов тоже не сработали, как и не помогла молитва, наспех сконструированная Поповым. Боги остались глухи, немы и, видимо, на время заработали себе полный паралич.

Поняв тщетность всех усилий, менты поникли головами. Греки тоже не выглядели веселыми, и даже Геракл, увидев хмурую физиономию своего «папочки», едва не разразился вновь горючими слезами. Попов, предвидя, чем все это может закончиться, пожалел несчастное дитя и заткнул ему рот почти нетронутой бараньей ногой, а затем посмотрел на Рабиновича.

– Сеня, есть идея, – несмело проговорил он. – Я где-то читал, что погруженные в транс люди часто вспоминают такое, чего ни за что не могли бы вспомнить в нормальном состоянии. Может быть, попробуем загипнотизировать Геракла? Глядишь, поможет.

– И кто это у нас тут дипломированный психиатр? – ехидно поинтересовался в ответ Рабинович. – Ты, что ли, Андрюша, будешь его гипнотизировать?

– Ну, а что? Давай я попробую. Видел уже, как это делается, – скромно потупил очи криминалист. – Меня даже самого один раз гипнотизировали.

– Флаг тебе в руки, – Сеня разрешил начать эксперимент.

Первым делом Андрюша принялся искать какой-нибудь блестящий предмет, который можно будет использовать в качестве маятника. Таковым оказалась потускневшая серебряная ложка. Гомера тут же заставили чистить ее до зеркального блеска, и, пока он этим занимался, Попов расхаживал по поляне взад-вперед, зачем-то разминая руки и что-то бормоча себе под нос. Наконец к начищенной ложке была привязана веревка, и Андрюша остановился напротив Геракла, приготовившись пробовать себя в новой роли – внештатного гипнотизера-любителя Олимпийского районного отдела внутренних дел.

– Ты засыпаешь. Твои мышцы расслабляются. По твоему телу разливается тепло, – утробным голосом провинциального Калиостро провозгласил он, раскачивая ложку перед носом Геракла. – Тебе хочется спать. Твои глаза слипаются. Ты не можешь сопротивляться сну…

Попов бубнил не переставая, продолжая махать своим импровизированным маятником, больше похожим на кадило. Все члены экспедиции внимательно наблюдали, вполголоса строя предположения о том, получится у Андрюши что-нибудь или нет. Минуты две Геракл сидел неподвижно, усиленно кося глазами вслед движению ложки, а затем захихикал и принялся ловить самопальный маятник руками. Попова это взбесило и, чтобы вернуть сыну Зевса надлежащую процедуре неподвижность, пришлось Жомову садиться позади своего подопечного и мертвой хваткой прижать его руки к телу.

Криминалист-гипнотизер продолжил обрабатывать Геракла. Бормоча всевозможную ерунду по поводу различных фаз сна прямо в лицо хихикающего Зевсова отпрыска, Попов неистово размахивал ложкой у его носа, но эффект эти манипуляции дали лишь один – Горыныч жалобно пискнул и, сделав оборот вокруг своей оси, плюхнулся на траву.

– Перестаньте, пожалуйста, – жалобно пролепетал он. – Я еще маленький. У меня вестибулярный аппарат плохо развит. Если продолжите махать ложкой, то меня стошнит. Сами ведь потом пожалеете.

Пришлось Андрюше, из сострадания к ближнему, на время прекратить свои попытки погружения Геракла в транс. Правда, он не отказался от мысли их продолжить, но тут в спор Попова с Рабиновичем вмешался омоновец. До смерти уставший смотреть на летающую перед носом ложку и нюхать запах баранины, мощными волнами вырывавшийся у Андрюши изо рта после каждого произнесенного слова, Ваня отпустил Геракла и поднялся на ноги.

– Все, хватит. Задолбали, – проговорил он, обращаясь к друзьям. – Посмотрел я на вас, теперь по-своему с Гераклом разберусь. Мой тесть, а он, между прочим, мужик умный, всегда говорил, что от чего заболел, тем и лечись. Вот сейчас я этого Зевсиного сына и вылечу одним махом, – и, прежде чем кто-нибудь успел возразить, Жомов что есть силы заехал в ухо ничего не подозревавшему Гераклу. Тот закатил глаза и рухнул на траву.

– По-моему, Ваня, ты дурак, – обреченно проговорил Рабинович, даже не потрудившись покрутить пальцем у виска. – Превышение служебных полномочий тебе, конечно, тут никто не пришьет, но труп одной из ключевых фигур греческих мифов будет на твоей совести.

Жомов недоверчиво посмотрел на друга, а потом нагнулся над поверженным сыном Зевса. Рядом в ту же секунду оказалась Немертея и, не обращая внимания на ревнивые взгляды Рабиновича, расстегнула застежку туники Геракла. Припав ухом к груди, титанида попросила тишины, пытаясь прослушать сердце полубога. Как ни странно, но оно билось!

– Ну, я же вам говорил, что с ним ничего не случится, – принялся врать Жомов, но фразу докончить не успел.

Прямо посреди ясного неба грянул гром, и поляну осветила молния. Гомер свалился ниц, Попов втянул голову в плечи, а Сеня с Жомовым удивленно уставились вверх. Там, прямо посреди ветвей опаленного дерева сидела громадная птица с женской головой и торсом, не прикрытым даже перьями. Науке неизвестно, куда смотрел Жомов, а вот Рабиновича голова не интересовала. Помесь птицы и девушки удивленно осмотрелась, а затем во все горло хрипло провозгласила:

– Будь я проклята, если еще раз соглашусь работать на полставки не по своей специальности. Вечно отправляют меня ко всяким уродам и при этом даже надбавки за моральный ущерб не начисляют.

Затем помесь прокашлялась и продекламировала уже совсем другим, удивительно мелодичным голосом:

– Если б имели мозги, вы бы их поломали, думая, как результата добиться в исканьях. Было же сказано: «Слушайте голос сердца!» Многих проблем удалось избежать вам тогда бы!

После этого странное существо на секунду застыло, а затем поинтересовалось у самой себя: «Ничего не забыла?» И, утвердительно ответив на свой же вопрос, тут же проделало фокус с громом и молнией, добавив дереву опаленных ветвей и растворившись в воздухе.

– Нет, я еще мог понять, когда тут кому-то удалось людей с лошадями скрестить, но чтобы женщину с птицей… – удивленно пробормотал Рабинович. – Интересно, а продукт получился живородящий или яйцекладущий? Слушай, Поп, а может быть, это твоя работа? Типа свистящего рака?

Андрюша открыл рот, собираясь приложить Рабиновича матом, но сказать ничего не успел, потому что в этот момент зашевелился и застонал Геракл. Все внимание тут же было обращено к сыну Зевса и Немертее, заботливо помогавшей ему принять вертикальное положение. Геракл сел и помотал головой, стараясь очнуться после нокаута.

– У кого-нибудь есть сотовый? Папе позвонить нужно, – деловито поинтересовался он, окончательно приходя в себя, а затем удивленно замер и, обведя присутствующих испуганным взглядом, растерянно поинтересовался: – А что я сейчас такое сказал?

– Неважно, – махнул рукой Рабинович, подходя поближе к Гераклу. – Ты помнишь, как тебя зовут? – Тот кивнул головой, продолжая удивленно смотреть в обеспокоенные лица вокруг. – А кто твой отец?

– Ну вот, и вы тоже издеваться надо мной начали, – меланхолично констатировал Геракл. – Сами же знаете, что мой папа – большая шишка на Олимпе. Что, мне теперь из-за этого и на людях показаться нельзя?

– Свершилось! – радостно завопила Немертея, подбегая к Жомову и восхищенно глядя ему в глаза. – Ты, как и положено настоящему герою, не только доблестный воин, но и великий врачеватель!

– Да ладно, чего уж там, – смутившись, покраснел Ваня. – Это не я. Это тесть…

– Жомов, у тебя жена дома, – ревниво посмотрев на них, напомнил другу Рабинович. Тот обреченно кивнул головой и пошел проверить лошадей. Сеня облегченно вздохнул и повернулся к Гераклу.

– Что тут вообще происходит? – удивленно поинтересовался тот. – Где мы и зачем вы меня сюда притащили?

Рабинович удивленно посмотрел на него, решив, что сын Зевса помешался окончательно, но все оказалось намного проще. Видимо, удар Жомова, поменявший полярность контактов в голове Геракла, заодно и отключил все воспоминания, связанные с путешествием. То, что было до встречи с Телемом, сын Зевса теперь помнил, а вот оставшийся промежуток с того момента до сегодняшнего дня – совершенно забыл.

Сеня посчитал, что пытаться подробно рассказывать Гераклу о всех приключениях, выпавших на их долю, будет нецелесообразно. Пообещав изложить всю историю в деталях позднее, Сеня кратко ввел полубога в курс дела и потребовал немедленно проводить всю экспедицию на Олимп.

– Не могу, – буркнул в ответ Геракл. – Простым смертным свободный вход туда запрещен, а после исчезновения папы даже экскурсии отменили.

– Может быть, попросить Ваню, чтобы он тебя еще разок стукнул? – оторопев, поинтересовался Рабинович. – Или давай я тебе в другое ухо дубинкой заряжу?!

– Спасибо, не нужно, – немного подумав, отказался Геракл и встал с земли. – Ладно, пошлите. Только, если вас с Олимпа выгонят или в каких-нибудь жаб превратят, на меня потом не жалуйтесь. Я вас предупредил!

Возражений не последовало, если, конечно, не считать возражением фразу Жомова о том, что еще неизвестно кто, кого и откуда выгонит. Геракл грустно посмотрел на членов экспедиции и в присущей ему манере, от которой менты уже успели отвыкнуть, опустив голову и ссутулив плечи, поплелся прямиком в лес. Лошадей и колесницу брать с собой он запретил, объяснив, что они просто не смогут пройти на Олимп – таможня не пропустит. А вот рассказать, куда же пропала сама гора, кто ее спрятал и почему ее никому не удается найти, он толком так и не смог. Менты устроили сыну Зевса перекрестный допрос, но тот либо еще не отошел от контузии, либо с детства был кретином, либо действительно практически ничего не знал. Иначе одного жомовского поигрывания дубинкой хватило бы для того, чтобы заставить говорить даже Зою Космодемьянскую.

В общем, доблестные российские милиционеры, хорошо натасканные на выбивании признаний у подозреваемых, пытали Геракла долго, но добились немногого. По словам полубога выходило, что даже сами обитатели Олимпа никак не могли понять, что происходит с их домом и с окружающим миром. Просто, проснувшись однажды утром, они обнаружили, что Большой Босс исчез. Значения этому не придали никакого, поскольку Зевс любил ходить налево, а вот пропаже Олимпа с лица земли удивились здорово.

Первым подобное чудо обнаружил персональный враг Жомова в данной вселенной – Гермес. Ему, как обычно, не сиделось дома. К тому же в то утро Гефест отдал ему модернизированные парой новых клепок крылатые сандалии, вот бог плутов и решил их быстренько обкатать. С Олимпа он выбрался довольно легко, пробежал пару сотен километров, а вот когда возвращался назад, тут и офигел – Олимпа на месте не оказалось!

Поначалу Гермес ударился в панику и стал истерично вопить, призывая проклятье на головы всех, кто посмел умыкнуть гору и тем самым лишить его крыши над головой. Но затем, устав орать, закрыл глаза и тут же почувствовал, как сандалии, натянутые на его тощие ноги, сами понесли его в нужном направлении. Так он и шел, не решаясь разлепить буркалы, пока не уткнулся носом в стену собственного дома. А затем, радостно завопив, бросился рассказывать остальным богам о происшествии.

Те, естественно, не поверили и бросились самолично убеждаться в том, что бог плутов не врет. Убедиться-то они убедились, но вот Гермес не сдержался и повытаскивал из их квартир честно нажитое за счет эллинов добро. Пропажу обнаружили, Гермесу набили морду (дважды Арес, затем Гефест и после этого снова Арес) и, поспорив немного о том, на фига Зевсу понадобилось устраивать такие приколы, разбрелись по своим делам.

– Ну а затем началась предвыборная кампания, и все перестали интересоваться тем, как Зевсу удалось спрятать целый горный массив, – меланхолично закончил долговязый Геракл свой рассказ. – Да и мне это, собственно говоря, по фигу. Я все равно на Олимпе редко бываю. Только за зарплатой прихожу, – Геракл остановился и принюхался. – Ага, нектаром пахнет. Значит, пришли. Отвернитесь, я код введу. Смертным его знать не положено.

Жомов, как и полагается образцовому сотруднику милиции, от которого свидетели пытаются скрыть важную информацию, собрался заехать в ухо обнаглевшему сыну Зевса, но Рабинович остановил его. Более того, только благодаря усилиям Сени Жомова удалось развернуть спиной к Гераклу. Остальные это сделали самостоятельно и пару минут внимательно разглядывали ближайшие деревья, пока полубог наконец не разрешил повернуться. Рабинович, первым увидевший, что совершенно ничего не изменилось и Геракл по-прежнему стоит посреди леса, хотел было потребовать объяснений, однако застыл, открыв рот. Неожиданно откуда-то сверху раздался громкий скрежет, и абсолютно из ниоткуда появился открытый лифт. То есть вход в лифт был, и совершенно осязаемый. Но, если смотреть чуть сбоку, где стоял Рабинович, никакого лифта уже видно не было. Удивленный Сеня даже попытался обойти кабину сзади и, оказавшись нос к носу с Гераклом, застывшим посреди леса, и не найдя даже следов присутствия лифта, растерянно присвистнул.

– Ни фига себе, – удивленно пробормотал он, с опаской возвращаясь назад. – На что только ни насмотрелся, но невидимых лифтов еще не встречал.

– Да ничего сложного, – малолетний второгодник из школы трехглавых керосинок презрительно хмыкнул, помогая кинологу разобраться в ситуации. – Обычное изометричное использование проекции четвертого измерения. Конечно, все сделано примитивно. Даже подстраховывающих хорд Ляпсуса нет, но для цивилизации приматов это уже серьезное достижение. Впрочем, может быть, тут не обошлось…

– Я не понял, вы лифт вызывали или нет? – прерывая разглагольствования Горыныча, раздался слегка нагловатый, певучий голос, и лишь тогда путешественники, зачарованно рассматривавшие необычное сооружение, заметили, что внутри его кто-то есть.

Этим «кем-то» оказалась маленькая, худенькая девушка, ростом около полутора метров. Одетая в темно-серый хитон, такого же цвета накидку и серебристые сандалии, она стояла около боковой стенки, уперев руки в бока. Девушку можно бы было назвать привлекательной, и вполне вероятно, что бабник Рабинович начал бы с ней заигрывать, если бы не несколько дефектов, сводящих на нет всю ее красоту.

Во-первых, из-под коротко стриженных пепельных волос лифтерши отчетливо выступали маленькие рожки. Во-вторых, ее уши были, пожалуй, излишне велики для такой миниатюрной головки. Ну, и в-третьих, серые зрачки ее глаз были настолько огромны, что казалось, будто белки совсем отсутствуют. И теперь, когда девушка подала голос, все перестали удивленно таращиться на странный лифт и не менее пристально начали пялиться на его содержимое. Впрочем, девицу это не смутило.

– Геракл, снимись с ручника и заходи внутрь, – потребовала она категоричным тоном. – А вообще, я буду вынуждена доложить начальству, что ты привел с собой к служебному лифту троих ментов, одного грека, титаниду и двух животных, породу одного из которых я не могу определить.

– Не понял. Нас посчитали? – оторопело поинтересовался Ваня. – Рабинович, что за беспредел? И вообще, кто она такая?

– Ореада. Горная нимфа, – вместо него ответил сын Зевса. – Конкретно эту зовут Полиада, и она состоит в спецподразделении камнегрызок, занимающихся охраной входов на Олимп, – а затем повернулся к ореаде: – Утухни, Поля. Меня еще, между прочим, привилегий никто не лишал, и я могу приводить на Олимп группу численностью до десяти человек.

– Человек, но не животных и титанид, – сварливо перебила его юная хранительница входов. – Про них в правилах ничего не сказано.

– Вот именно, что ничего не сказано, – обиженно буркнул Геракл. – А раз нет конкретного запрета, значит, проходить им можно. И вообще, прекрати со мной спорить, иначе пожалуюсь отцу, он тебя обратно на Кавказ переведет. Будешь вместе с моджахедами от налетов авиации прятаться.

– Найди папаньку сначала, – буркнула себе под нос Полиада, но вход в лифт освободила. – Ладно, заходите. Только учти, Геракл, это под твою ответственность, и начальству я все равно доложу.

– А мне плевать, – равнодушно ответил ей полубог и шагнул вперед. – Забирайтесь. Места всем хватит…

В лифте, внешне казавшемся не очень вместительным, действительно свободно расположились. Правда, Андрюше пришлось взять Горыныча на руки, а Мурзика достаточно плотно прижали в углу, но зато остальные чувствовали себя вполне комфортно. Исключая, пожалуй, Полиаду. В соседи ей достался Андрюша Попов вкупе с Ахтармерзом, а они для непривычного носа, заключенного в тесное помещение, вместе испускали излишне резкий аромат. Ореада, морщась, водила носом из стороны в сторону, пытаясь определить, от кого это так «приятно» пахнет. А когда справилась с этой непосильной задачей, своротила свое рогатое личико подальше от Попова. Тот сделал вид, что ничего не заметил.

Лифт поднимался вверх довольно-таки долго, и Сеня, поначалу пытавшийся посчитать хотя бы примерно, сколько этажей они проехали, в конце концов был вынужден оставить это бесполезное занятие, сбившись со счета на семьдесят седьмом или семьдесят восьмом этаже. А когда ему уже стало казаться, что поднимающее их устройство должно оказаться на орбите Луны, лифт наконец остановился. Дверки распахнулись, и Сеня оторопел – прямо перед ним был тот же самый лес, из которого они только что уехали.

– Не понял, – грозно проговорил он. – Это что, приколы в Греции такие? – и когда Геракл с ореадой удивленно посмотрели на него, добавил, кивнув головой в сторону открывшегося за дверями лифта пейзажа: – Мы же отсюда только что приехали!

– А-а, – меланхолично протянул сын Зевса. – Нет, мы поднялись на Олимп. А лес сделан точно таким же, как и внизу, в качестве защитной меры. Когда-то давно была пара случаев несанкционированного проникновения в обитель богов, и такую маскировку придумала Афина. Любой нарушитель, забравшись сюда, теряется и снова пытается воспользоваться лифтом. А запустив его во второй раз, оказывается внизу, поскольку лифт делает только две остановки. У подножия Олимпа нарушителя, естественно, уже ожидает охрана. Тут ему, как говорится, и крышка от унитаза!

– Понятно, – буркнул в ответ Сеня. – Но запомни, если ты нас дурачишь, пятнадцатью сутками уже не отделаешься. Вляпаем пару лет за дачу ложных показаний.

Рабинович выпустил из лифта Мурзика и вышел следом за ним. Затем под бдительным конвоем в лице Жомова, Попова и Горыныча на территорию обители богов выпихнули Геракла, и лишь после этого душную кабину покинули Немертея и Гомер. Пока они выбирались, Сеня уже успел осмотреть местность, а Мурзик поспешил застолбить территорию, отметившись на стволах двух деревьев и ноге мраморной статуи какого-то бородатого типа, охранявшего дорогу из камня, берущую начало от небольшой площадки справа от места высадки на Олимпе смешанного титано-зверино-людского десанта.

– Нам туда, – кивнув головой в сторону сверкающей белизной дороги, проговорил Геракл и, сгорбившись, пошел в указанном направлении.

– Что же, полдела сделано, – хмыкнул Сеня, направляясь следом. – Ну что, Зевс? Не долго тебе прятаться осталось…

Глава 3

Если бы мне кто-нибудь сказал, что Рабинович вдруг станет увлекаться античной скульптурой, я бы, наверное, покусал подлеца за клевету. Ну, посудите сами, разве приличествует честному милиционеру заниматься такими глупостями, когда во всем мире наблюдается рост преступности и разгул насилия, дети приобщаются к наркотикам, а у нормального, красивого кобеля столько дел, что даже на встречу с московской сторожевой времени не остается?! Ан нет, оказывается, некоторые считают по-другому. И Сеня, страшно торопившийся на Олимп, оказавшись в жилище античных богов, вместо того чтобы немедленно начать поиски Зевса, принялся пялиться на статуи вдоль дороги. Чем буквально вогнал меня в ступор. Я даже забыл, что хотел как следует окрестности проверить, и застыл на обочине, будто пресловутую медузу Горгону узрел.

– Ну-ка, мужики, посмотрите! По-моему, с этим типом мы уже знакомы, – проговорил Рабинович, тыча пальцем в одну из статуй.

Ну, глаз-алмаз у моего Сени, да и только! Это же надо в трехметровой скульптуре узнать Гермеса?! Теперь можно бурными овациями наградить его за наблюдательность и какой-нибудь местный орден на пузо нацепить… Извините, это я слегка разозлился. Устал, наверное, и соскучился по родному коврику, любимой миске с дарственной надписью от Жомова и даже по соседскому наглому коту, который всегда норовит неожиданно выскочить из кустов и царапнуть меня по носу. В общем, я домой хочу, а мой драгоценный хозяин, вместо того чтобы быстренько уладить на Олимпе все дела, как это он умеет, и вернуться назад, в свою вселенную, стоит, как заблудившийся гаишник, посреди дороги и по сторонам пялится. Дескать, не понял, почему никто мне деньги привезти не спешит?!

Честно вам скажу, не понравилось мне на Олимпе. Подозрительно тут как-то и опасно. Только не пытайтесь расспросить, почему именно. Все равно не смогу ответить. И запахи тут какие-то неправильные – вы когда-нибудь видели дуб, который духами пахнет? – и звуки непонятные. Трава не шуршит, когда по ней идешь, а будто мелодию вам наигрывает! Да и животные себя отвратительно ведут. Кролик с таким царственным видом мимо прошествовал, что мне даже от одной мысли погнаться за ним противно стало. В общем, непривычно вокруг все. Вроде бы ничего угрожающего, а на душе – неспокойно. Будем считать это интуицией, а я к ней всегда прислушиваюсь.

Вдобавок к интуиции, мне не давали покоя мысли о вратах, ведущих в пространство мертвой пустоты, куда нас чуть не засосало на горном перевале, и человеке, который их открыл. Что-то я здорово сомневался в том, что этот неизвестный, едва не угробивший всю экспедицию, потерпев одну неудачу, так просто оставит нас в покое! Не знаю, может быть, он и предпринимал еще какие-то попытки остановить нас (например, появление амазонок на нашем пути могло быть делом его рук), но утверждать это не берусь. Следовательно, нужно было в любую секунду ждать следующей гадости с его стороны. Вот только эта мысль, похоже, терзала меня одного, а мои менты тем временем принялись изучать весь пантеон греческих богов.

Впрочем, не скажу, что это было совершенно бесполезным занятием. Все-таки, разыскивая Зевса, нам предстояло встретиться со многими, если не со всеми, обитателями Олимпа, а подозреваемых нужно знать в лицо. Впрочем, не думаю, что статуи вдоль дороги могли помочь опознанию, поскольку портретного сходства с натурщиками у них было немного. Тот же Гермес, например, в скульптурном варианте обладал намного более совершенным телосложением, да и физиономия казалась более привлекательной. Хотя, может быть, во время обоих недолгих встреч с нами этот божок просто с похмелья страдал. Такое ведь и у богов бывает!..

Тем временем, пока мои менты при помощи Геракла, Немертеи и Гомера пытались заочно познакомиться с олимпийцами, на дороге произошло одно довольно странное событие. С той стороны, где заканчивался лес и начиналось некое подобие города, состоявшего сплошь из дворцов, появилась довольно странная процессия. Двумя ровными колоннами к нам направлялись около тридцати мужчин с веревками на плечах и крюками в руках. Следом за ними два человека тащили деревянную повозку, а возглавлял процессию коренастый черноволосый мужик, одетый в сверкающие доспехи, судя по всему, золотые, и несший в руках точно такой же блестящий шлем. Не обращая на нас совершенно никакого внимания, вся процессия остановилась около одной из статуй. Расфуфыренный вояка отдал короткий приказ, и обе колонны рассыпались, принявшись опутывать трехметровую скульптуру веревками.

Жомов тронул Рабиновича за плечо.

– Сеня, по-моему, стоит вмешаться, – с сомнением в голосе проговорил он. – Хрен знает, кто они такие, но, если статую пытаются своровать у нас на глазах, наш долг пресечь преступление на корню. Мы же все-таки работники правопорядка…

– Значит, и здесь уже прихвостни Дики ошиваются? – разгневанно поинтересовался бронированный абориген, снизойдя наконец до того, чтобы заметить наше присутствие. – Только попробуйте вмешаться, бараны, и вы узнаете, что такое гнев Ареса. Потом вас даже родная мама от мясного рагу не отличит. – А затем повернулся к застывшим в ожидании подчиненным: – Взво-од, продолжать работу!

– Не понял, блин! Он оборзел совсем? – оторопел омоновец. – На кого этот лох наехал?

Помешать Жомову мой Сеня не успел, да и не пытался, а Ваня мешкать не стал. Двумя шагами омоновец преодолел пространство, отделявшее его от наглого бога (а это, как вы могли догадаться, был Арес), и, не слишком заботясь о джентльменском поведении, отвесил стоявшему спиной неразумному подлецу увесистый подзатыльник. Арес взвизгнул и врезался носом в собственную статую, мгновенно запутавшись в веревках. Несколько мгновений бог войны пытался освободиться, а затем истошно завопил, обращаясь к своим подчиненным, удивленно взиравшим на происходящее:

– Взять их, уроды! Разорвать на куски, отрубить головы, четвертовать и расфасовать в банки для кунсткамеры… Хотя нет! Взять живыми. Я их сам нашинкую.

Немного помедлив, похитители статуй переглянулись и ленивой походкой направились к нам, явно собираясь взять в кольцо. Менты, словно по команде, отстегнули от пояса дубинки, я угрожающе зарычал, чем слегка остановил наступление. Греки наши даже не двинулись с места. Гомер, закатив глаза, принялся бормотать, явно придумывая свой очередной стишок, Геракл равнодушно ковырялся в носу, прекрасно понимая, что именно сейчас произойдет, а Немертея растерянно смотрела по сторонам, пытаясь найти способ, как остановить очередное кровопролитие.

Впрочем, до кровопролития дело и так не дошло. Когда, приблизившись к нам на расстояние пары метров, слуги Ареса, подгоняемые истошными криками оного, решили наконец перейти в наступление, мы уже вполне были готовы их встретить. Ваня Жомов сгреб ближайшего к нему аборигена в охапку и легко, словно мягкую игрушку, запустил его в надвигающуюся толпу. Сеня огрел дубинкой пару человек, не попавших в радиус действия нового метательного оружия омоновцев, а Попов неуклюже бросился вперед, намереваясь добраться до замешкавшейся жертвы. Жертва в лице тощего сподвижника Ареса встречаться с толстым и злым милиционером явно раздумала и бросилась наутек, спрятавшись за статуей своего господина. В итоге этот урод остался единственным, кто устоял на ногах в скоротечной битве.

Я тоже внес в сражение свою лепту. Подкравшись к аборигену, испуганно глядевшему из-за статуи на ментов, я разочек гавкнул, чем привел грека в неописуемый восторг. Он подскочил на месте, хлопнул себя руками по бедрам и помчался в лес, издавая вопли, достойные потягаться с сиреной дежурного «уазика». Преследовать его мне было лень, и я позволил греку скрыться с места преступления, хотя у себя дома так бы никогда не сделал.

– Прекрасно! – вместо того чтобы закатить истерику, восхищенно произнес Арес, уставившись на Жомова. – Назови свое имя, солдат, номер воинской части и фамилию командира. Я отправлю приказ, чтобы тебя повысили в звании.

Жомов открыл было рот, чтобы, в силу привычки, выполнить приказ бога войны, но тут же его захлопнул, сообразив, что указания Ареса наш начальник отдела ни за что выполнять не станет. Да и не дойдут они до него, если, конечно, наш персональный эльф-хранитель чего-нибудь не придумает. Впрочем, поощрять нас было явно не в привычках Лориэля, поэтому повышения Жомову в любом случае ждать не следовало. Омоновец махнул рукой.

– Да пошел ты в «трюм», парашу чистить, – посоветовал он Аресу, а затем посмотрел на Сеню: – Что с этим уродом делать будем?

Ответить Рабинович не успел. Едва он открыл рот, чтобы выдать какие-то инструкции в отношении дальнейшей судьбы запутавшегося в веревках бога, как со стороны олимпийской «деревни» раздался звук рогов. Мы все обернулись в ту сторону и получили возможность лицезреть появление еще одной процессии. На этот раз аборигенов было больше, вооружены они были дубинками и передвигались бегом. Да и возглавлял их не мужчина, а женщина. Она стояла в колеснице, запряженной двумя тощими клячами, и истошно трубила в рог. Я, если честно, сразу ее не рассмотрел, поскольку никогда не мог визуально найти кардинальные различия одной человеческой самки от другой, но, судя по отстегнувшейся челюсти Рабиновича, приближавшуюся к нам дамочку он считал красивой. Впрочем, только до того момента, пока не смог получше разглядеть ее.

Вновь прибывшая дама обладала тонкой, почти девичьей фигурой, однако лицо, оснащенное маленькими крысиными глазками, огромным крючковатым носом и испещренное продольными и поперечными морщинами если и могло кого-нибудь привести в восторг, то только режиссера-сказочника Роу, а никак не Сеню Рабиновича. Пока дамочка осаживала коней, ее свита, не теряя времени, принялась разгребать завал из подручных Ареса и выстраивать их вдоль обочины дороги. Те, то ли не успев отойти от зверств милиции, то ли из-за врожденного безволия, совершенно не сопротивлялись. А вновь прибывшая возница посмотрела на бога войны.

– И скажи мне на милость, Арес, чем ты тут собрался заниматься? – каркающим голосом, совершенно соответствовавшим ее физиономии, произнесла она.

– Дика, мне надоело то, что моя статуя не занимает надлежащего ей почетного места, – несмотря на свое беспомощное положение, довольно нагло ответил ей бог войны. – Зевса я, конечно, трогать не собирался – пока! – но Афина с Герой и Посейдоном должны потесниться. Я думаю…

– Мне плевать, что ты думаешь, – перебив его, прокаркала та самая богиня, приспешниками которой нас совсем недавно обозвали. – До тех пор, пока я обязана следить за порядком на Олимпе, никто и ничего тут менять не будет. Ну а когда выберут нового верховного бога, делайте все, что хотите. После меня хоть потоп, – она сделала паузу и задумалась. – Или эти слова не я должна была сказать?

– Здравствуй, праведная Дика, – неожиданно подала голос Немертея, и я удивленно посмотрел на нее. – Верно ли я поняла твои слова? От Зевса по-прежнему нет никаких известий?

– Мне уже доложили, что ты прибыла на Олимп, – кивнула головой богиня правопорядка. – Наверное, опять с прошением об амнистии пришла? Только зря. Все равно сейчас этими делами некому заниматься. Приходи после выборов. Может быть, твое прошение кто-нибудь и рассмотрит.

Немертея хотела что-то возразить, но крючконосая богиня отвернулась от нее. Отдав приказ своей свите конвоировать людей Ареса на гауптвахту, Дика направила свою колесницу в сторону скопления дворцов, оставив бога войны беспомощно болтаться на веревках. Тот плюнул ей вслед, высказал парочку не слишком лестных и не совсем цензурных пожеланий, а затем повернулся к нам.

– Даю орден имени меня первой степени тому, кто меня освободит, – возвышенно пообещал он и, увидев сомнения на лицах ментов, добавил: – Обещаю прибавить к награде еще и именное оружие. Позолоченный кинжал… Ладно, золотой!

Я посмотрел на Рабиновича и буквально наяву увидел, как вращаются его шестеренки, старательно прокручивая предложение Ареса. Мой Сеня награды любил, а еще больше любил собственную выгоду. Лично мне нетрудно было догадаться, что хозяин пытается подсчитать, сколько прибыли он сможет получить в нашем мире, продав антикварный кинжал с собственноручной подписью древнегреческого бога. Но даже мне было ясно, что в подлинность такого автографа ни один эксперт не поверит. Рабинович тоже это сообразил и, хотя золотой клинок не копейки стоит, таскать его с собой Сеня не собирался и предоставил право на обладание ножом страстному любителю оружия – Жомову. Но перед тем как позволить Ване освободить Ареса от пут, Рабинович потребовал у плененного бога:

– В общем, так… Нам кое-что нужно у всей вашей шайки узнать. Долго мы на Олимпе не пробудем, но жить в это время нам где-то нужно. Если ты предоставишь нам комнаты, обеспечишь питанием и выпивкой, мы тебя освободим. Если нет, виси тут, пока кто-нибудь еще не появится. Естественно, свое обещание тебе тоже придется выполнить.

Несколько мгновений Арес раздумывал над словами Рабиновича. Как я понял, бог войны не слишком любил принимать гостей у себя дома и не горел желанием приютить в собственном дворце наряд российской милиции, но выбора у него не было. Доступ экскурсиям на Олимп был закрыт, поэтому вероятность того, что кто-нибудь воспользуется служебным лифтом, оказалась слишком мала. Арес мог провисеть на своей собственной статуе несколько дней, если не недель, а этого ему явно не хотелось. Тяжело вздохнув, бог войны принял предложение моего хозяина.

– Ладно, договорились, – кивнул головой Арес. – Все, что просите, вы получите. Только, чур, коллекционное оружие не трогать и на паркет не блевать.

Ну, уж это как получится! Извините, вырвалось само собой, поскольку неразлучную троицу милиционеров лучше меня, пожалуй, не знает никто. На мое фырканье внимания, естественно, никто не обратил, разве что Горыныч правой парой глаз покосился. Сеня великодушно согласился с условиями Ареса, и Жомов, что-то невнятно пробурчав под нос по поводу коллекционного оружия, отцепил бога войны от собственной статуи.

Арес быстро привел в порядок растрепанную амуницию и, недовольно покосившись на Геракла, строевым шагом направился в сторону олимпийской «деревни», а мы нестройно поплелись за ним. Бог войны, видимо, по привычке прикрикнул на нас, требуя подровняться и идти в ногу. Он даже успел пару раз выкрикнуть «левой, левой», прежде чем Ваня, абсолютно не переваривающий, когда всякие проходимцы пытаются им командовать, влепил Аресу подзатыльник. Тот обиделся и, выковыряв шлем из придорожной пыли, пару минут наводил на него лоск, не двигаясь с места, надув губы и кося глазами в сторону ментов. Затем горестно вздохнул, видимо, смирившись с варварскими замашками чужестранцев, и помаршировал дальше. Так мы и шли – Арес впереди, парадным маршем, а мы следом, нестройной толпой – пока не уперлись в фасад жилища бога войны.

Что и говорить, олимпийские боги любили размах! Дворец у Ареса был таким огромным, что, если бы его использовали в качестве приюта для бездомных собак, сюда можно было бы запросто собрать бродяжек со всей России. Ну, а наш губернатор просто поперхнулся бы от зависти и от расстройства разнес бы по кирпичику свою пригородную виллу. В общем, квартирка у Ареса была впечатляющая, но я бы в ней жить не стал. Хотя бы потому, что однажды утром не смог бы найти отхожее место и пришлось бы гадить в комнатах. А этого я не приемлю. Не в подворотне рос!

Еще одной, кроме размеров, особенностью жилища Ареса были многочисленные изображения хозяина на фасаде и поблизости. Рельефы, статуи и фрески просто заполонили собой все окружающее пространство. Причем практически каждая из них была подписана и снабжена инвентарным номером. А у некоторых, видимо, особо дорогих сердцу хозяина, произведений искусства стояла вооруженная стража. Сверкающий золотом почетный караул также располагался и на ступенях дворца. Увидев приближающегося Ареса, они застыли по стойке смирно и дружно, словно стая котов при армейской столовой, рявкнули:

– Славься, великий! Даруй достойным победу!

– Отставить!!! – истошно завопил Арес. – Что это за писк?

Согласен, Андрюша Попов или даже я могли бы прокричать приветствие погромче этих служивых, но, по-моему, бог войны откровенно придирался к своим подчиненным. Кричали они неплохо. До «спартаковских» фанатов им было, конечно, далеко, но все-таки это впечатляло. Однако Арес, видимо, решил отыграться на них за свой недавний позор, учиненный богу войны Дикой. Поэтому, продолжая раздавать своим бойцам ласковые прозвища вроде «трупоедов» и «персидского фарша», он отвешивал каждому караульному подзатыльник и успокоился только тогда, когда поднялся на вершину лестницы и отправил всех до единого на гауптвахту. Жомов одобрительно усмехнулся.

– А этот коротышка, – он ткнул своим огромным пальцем в сторону Ареса, – ничего мужик. Дисциплину у подчиненных держать умеет.

– Ты только нашему подполковнику его в пример не приведи, – тут же посоветовал ему Попов. – Иначе вместо фуршетов после работы будешь плац во дворе берцами шлифовать.

Ваня на пару секунд задумался и после усиленной мыслительной работы смог оценить всю плачевность перспектив, обрисованных Поповым. Довольная улыбка сбежала с его лица куда-то в сторону Сахалина и не возвращалась до тех пор, пока Арес не подвел нас к усыпанному яствами столу. Впрочем, обрадовали Ивана не они, а количество напитков, составлявших компанию шикарной закуске.

– Попробуй мне только нажрись, как свинья, – предостерег омоновца Рабинович, безошибочно истолковав его счастливую ухмылку.

– Нет, жрать, как свинья, у нас Андрюша будет, – еще счастливее оскалился Жомов. – Я буду пить, как верблюд.

– А затем писать, как пожарная лошадь, – язвительно закончил за него фразу Попов. – Жомов, ты же, гад, жрешь в два раза больше, чем я!

– Зато в четыре раза реже, – пожалуй, впервые на моей памяти не спасовал Иван.

Неизвестно, сколь долго препирались бы мои менты, тягаясь друг с другом в тяжелом солдатском остроумии, если бы я в этот момент не заметил, куда именно Арес решил рассадить наших спутников. Доблестные работники милиции, естественно, заняли почетные места рядом с хозяином, даже не спрашивая его разрешения. Немертею Арес усадил рядом с Сеней, а вот Гомера с Гераклом слуги бога войны отконвоировали в самый конец длиннющего стола. Причем Геракл оказался от хозяина дома даже дальше, чем античный поэт. Я этому несказанно удивился и гавкнул, призывая Рабиновича обратить внимание на такую разновидность гостеприимства. В этот раз Сеня не тормозил и понял мой возглас абсолютно правильно.

– Не понял, что за бардак? – гневно поинтересовался он и приказал, ткнув пальцем на места рядом с собой:

– А ну-ка, сажайте моих друзей сюда!

– Не положено! – отрезал Арес. – Смертные вообще не должны допускаться за один стол с богами. А этого выб… – бог войны поперхнулся, увидев выражение лица Немертеи. – Незаконнорожденного сына Зевса я и вовсе на порог бы не пустил, если бы он пришел сюда не с вами.

– Вот всегда так, – грустно вздохнул Геракл со своего места. – Пока папик тут правил, они особо возбухать не решались, а теперь меня и вовсе со свету сживут.

– А ну, не скули! – рявкнул на своего подопечного Жомов и показал Аресу огромный кулак.

– Видишь? – поинтересовался он. Бог войны, потупившись, кивнул. – Еще раз при мне кого-нибудь словесно оскорбишь, я тебе парочку хороших телесных повреждений организую! – А затем скомандовал грекам: – Эй, вы, «духи», садитесь рядом и ничего не бойтесь. А в следующий раз, если кто-нибудь докопается, скажите, что вы со мной…

После этого инцидент посчитали исчерпанным, и все, в том числе и я, приступили к поглощению пищи. Конечно, от олимпийских богов я ожидал большей цивилизованности, но миску мне под стол так никто и не поставил. Впрочем, обедать мне приходилось и в более негигиеничных условиях. Как в Англии, так и у викингов. Поэтому грызть баранью ногу, брошенную на мраморный пол Рабиновичем, мне было относительно приятно. По крайней мере, не нужно было опасаться, что ее блохи упрут! Я расслабился и постарался насладиться пищей, но не тут-то было. Дверь в пиршественную залу распахнулась, и на пороге появилась целая делегация.

– Арес, деточка, нехорошо от нас гостей прятать! – сладким голосом заявила какая-то дамочка из вновь пришедших. – Думаю, тебе следовало всех пригласить познакомиться со столь необычными чужестранцами.

– Мамочка, я как раз собирался за вами послать, – явно смутился бог войны. – Только хотел дать гостям сначала привыкнуть к окружающей обстановке.

Так, значит, первой на наш обед вломилась Гера. Ведь, насколько мне помнится из телесериалов про Геракла, именно она была матерью Ареса. А значит, и мачехой Геракла. Интересно будет посмотреть, поздороваются ли они, или Гера сразу вцепится своему пасынку в морду. Пардон, в лицо. А то ведь обидятся на меня псы за то, что я посмел человеческую физиономию мордой обозвать!

Ни того ни другого не случилось. Гера с Гераклом не обменялись и словом. Они просто сделали вид, что не видят друг друга. А вот Аресу от супруги пропавшего Зевса достался испепеляющий взгляд. Видимо, за то, что тот посмел посадить бастарда на одно из почетных мест. Бог войны в ответ беспомощно повел плечами. Дескать, извини, мама, против милиции не попрешь!

Если честно, от внешности Геры я ожидал большего. Мне казалось, что супруга у Зевса должна быть массивной. Значимой, так сказать! А она на поверку оказалась тощей дамочкой, практически лишенной каких-либо выпуклостей, характерных для человеческих самок. Следом за ней в залу ввалились и остальные греческие боги. Нам их представляли по очереди, но, если честно, запомнил я далеко не всех, поскольку уж слишком много жителей оказалось на Олимпе. Впрочем, моего Рабиновича, например, это абсолютно устроило.

– Прекрасно, – пробормотал он, глядя, как гости, ругаясь, пытаются занять места за огромным столом. – Раз тут собрались все, значит, можно и начать выяснять, кто именно виновен в пропаже Зевса. Как думаешь, Андрюша, с кого нам начать? – поинтересовался он у Попова. Наш эксперт-криминалист ответить не успел. Рядом с Сеней, словно из ниоткуда, возникла женщина. Ростом она была не выше метра пятидесяти, но зато компенсировала этот небольшой недостаток огромными объемами. Про таких говорят: «Поперек себя шире».

– Немертея, золотце, – сладко проворковала она, почему-то плотоядно глядя на Рабиновича. – Не подвинешься ли чуть-чуть? Я бы хотела поближе познакомиться с нашими очаровательными гостями.

– Афродита, солнышко, – в тон ей ответила титанида, и я едва не поперхнулся. Так вот ты какой безобразный, северный олень! – Найди себе другое место, а мне и здесь хорошо.

Богиня красоты злобно зашипела, но вынуждена была отойти от моего хозяина, а я увидел, как Сеня облегченно вздохнул и смахнул рукой пот со лба. Видимо, здешняя Афродита произвела и на него неизгладимое впечатление!

Гости между тем рассаживались, а я, покинув свое убежище, занял более удобную позицию для того, чтобы получше рассмотреть их аборигенские морды. Боги в зале Ареса подобрались всех размеров и расцветок. Вели они себя также по-разному, но в целом и общем напоминали обычных пациентов любой рядовой российской психушки. Сравнивать могу не с чужих слов, поскольку нам с Сеней доводилось разных чудиков туда пару раз доставлять. Расскажу как-нибудь на досуге, а сейчас мое внимание привлек один из жителей Олимпа, отличающийся от остальных особо буйным поведением.

В то время, когда прочие боги мужественно сражались за лучшие обеденные места под мрачным взором Ареса и тихое рычание тощей Геры, этот чудик скакал вокруг стола, размахивая уродливым коротким луком. Ростом он был ниже всех, но компенсировал этот недостаток неимоверной толщиной. Такой, что Попов по сравнению с ним казался просто идеалом стройности. К тому же прыгающий вокруг стола субъект был лыс, как пудель после стрижки. То есть волосы на его голове росли совершенно разрозненными клочками.

Мои менты покосились на него, Немертея вежливо поздоровалась, и после этого они перестали обращать внимание на толстяка. Но это и понятно. Они – люди, а я – пес. И бдительность мне досталась от рождения. Я просто не спускал глаз с взбесившегося уродца и, наверное, потому оказался единственным, кто видел, как он пристрелил Попова из лука!..

Андрюшу меньше всего интересовали прибывающие гости. Конечно, он то и дело косил глазом в их сторону, но подозреваю, что делал это отнюдь не из любопытства, а из опасения, что кто-нибудь из беспардонных богов в наглую стащит у него из-под носа лучший кусок.

Афродита, которую Немертея не пустила к Рабиновичу, а Гера, соответственно, к Жомову, презрительно фыркнула в сторону своих соперниц и примостилась рядом с Поповым. У этой безразмерной девицы, похоже, была течка… Что такое? Опять я не то сказал?! Ну, не знаю, как у вас, у людей, а у нас, у собак, когда сучка перед кобелем задницу поднимает, это именно так и называется. В общем, не будем спорить о терминологии, тем более что смысл и в том и в другом случае один и тот же: Афродита всем своим видом пыталась показать Попову, что он ей явно интересен. Однако не на того нарвалась!!! Нашего Андрюшу ничего, кроме пищи, не интересует. Ну, разве что выпивка.

Так вот, Афродита откровенно приставала к Попову, а наш криминалист в ответ уделял ей ровным счетом ноль внимания. Этот беспорядок в королевстве олимпийском узрел наш живчик-толстячок. Понаблюдал он за усилиями Афродиты пару минут, да и запустил стрелу прямо в сердце Попову. Андрюша дернулся и ткнулся носом в тарелку с жареными голубями…

Я заорал благим матом и рванулся вперед, пытаясь выдернуть поводок из-под стула Рабиновича. Уж не знаю, какое из моих действий – первое или второе – произвело на него большее впечатление, но Сеня вздрогнул и повернулся вправо. Увидев Попова со стрелой, торчащей из-под левой лопатки, он собрался было вскочить со стула, но тут Андрюша поднял морду из деликатесного блюда и, не обращая никакого внимания ни на стрелу в груди, ни на вожделенных голубей, ни на беспокойство соратников, совершенно по-идиотски улыбнулся и повернулся к Афродите.

– Девушка, вы просто божественно прекрасны, – совершенно не своим, каким-то писклявым голосом проговорил он. – Никого и никогда во вселенной не было еще красивей вас. Если вы позволите мне поцеловать вашу руку и показать моих аквариумных рыбок, я буду самым счастливым существом на свете.

Афродита жеманно улыбнулась, растянув жирные губы до ушей, чем поразительно напомнила мне счастливого бультерьера, а затем протянула свою жирную лапищу вперед, тыкая ее Попову под нос. Под моим оторопевшим взглядом Андрюша, словно откусывая кусок от самой вкусной в мире свиной грудинки, прилепился губами к лапе Афродиты и смачно начал ее лобызать. От этого зрелища у меня отвалилась нижняя челюсть до пола, едва не придавив передние лапы, а мои менты на пару минут, пока Попов продолжал целовать ручку богини красоты, казалось, и вовсе проглотили языки.

Честное слово, глазам своим я отказывался верить и до последнего момента надеялся, что Андрюша просто перепутал божественную ручку со своим деликатесным блюдом и сейчас откусит от нее кусок. Я даже зажмурился, представив, как сейчас заорет Афродита, но этого не произошло. Зато заорал мой Сеня:

– Поп, свинья жирная, ты что такое делаешь? – а затем поднялся со стула и грозно направился к толстому живчику. – Ты что с ним сделал, недоумок краснорожий?!

Тот, хихикая и пошлепывая себя по ягодицам, помчался от Рабиновича вокруг стола, не забывая по ходу показывать моему хозяину язык. Сеня, как это у нас заведено, бегать за преступником сам не стал. Он скомандовал мне «фас!» и, зная, что я от подлеца не отстану, остановился около Андрея, вознамерившись вытащить у него из спины стрелу.

Честно говоря, что именно происходило в следующие несколько секунд, сказать вам не могу, поскольку свидетелем этого не являлся. Я просто поспешил выполнить распоряжение хозяина, пытаясь поймать божка, виновного в помешательстве моего друга. Пока я под столом до толстяка добирался, тот каким-то образом оказался на полу. Причем, судя по тому, что он пребывал в состоянии «грогги», без чьей-то помощи тут не обошлось. Оседлав подлеца, я постарался по запаху определить, кто именно вмешался в задержание преступника, но этого делать не пришлось. Рядом с утихомирившимся живчиком лежал помятый серебряный бокал, а на противоположной стороне стола возвышался Жомов, сжимавший в руке резиновую дубинку… Понятно! Боги стали свидетелями действия ментовского резино-метательного оружия. Что ж, Ваня, спасибо за помощь!

Я рыкнул на чью-то руку, вытянувшуюся в направлении охраняемого мной полутрупа. Рука тут же исчезла из поля моего зрения, и я спокойно смог осмотреться, приготовившись отразить любую попытку вмешательства в действия наряда российской милиции. Таких попыток никем не предпринималось, поскольку все присутствующие на пиру внимательно следили за манипуляциями Рабиновича, а тот безуспешно пытался вытащить стрелу, пробившую насквозь тушу Попова. Мой Сеня дергал изо всех сил, но стрела не двигалась с места. Более того, сам Андрюша оказался единственным, кто никак не реагировал на манипуляции Рабиновича. Он сидел совершенно неподвижно и пялился осоловелыми глазами на Афродиту, словно сенбернар на кусок хлеба посреди обеденного стола.

Я второй раз уронил челюсть от удивления и пришел в себя, лишь почувствовав, что мой язык елозит по грязному хитону живчика. С отвращением трижды сплюнув, я вытер язык о шерсть у себя на морде и вновь, вместе со всеми, посмотрел на Рабиновича. Тот, осерчав, отвесил Андрюше подзатыльник.

– Поп, не етит твою не мать! Переключи рацию на прием. Тебя «подпол» вызывает! – заорал он прямо Андрюше в ухо. Тот не пошевелился и вообще ничем не показал, что слышит друга, продолжая бестолково пялиться на Афродиту.

– Бесполезно, – обращаясь к Сене, томно потянулась та. – Вы же смертные, хотя и чужестранцы. А еще ни одного смертного не удавалось спасти от стрел Эрота…

Ах, значит этот толстый урод – Эрот собственной персоной? Прототип римского Амура? Этакого маленького дитятки с крылышками за спиной? Ну они и извращенцы! А я, идиот, как же сам об этом не догадался?!

Сеня, похоже, был удивлен собственной недогадливостью еще больше, чем я своей. Несколько секунд он с выражением недоумения и одновременно брезгливости на лице рассматривал охраняемое мной божество, а затем попросил Жомова привести Эрота в чувство и притащить его к Попову, а я подумал, отчего же мы видим стрелу этого смертельно опасного для людей бога. Впрочем, долго голову над этой проблемой ломать не пришлось. Видимо, здесь, на Олимпе, стрелы Эрота вполне ощутимы и осязаемы для всех, кроме самой жертвы. Интересно, как же тогда олимпийцы держат в наморднике этого прохвоста? Или им его стрелы, что коту, засевшему на крыше, лай взбесившегося бульдога у подъезда?

Впрочем, выяснять это у меня ни времени, ни возможности не было. Ваня Жомов вежливо попросил меня слезть с контуженого бога и двумя хорошими оплеухами заставил его вернуться к реальности. Эрот пару секунд похлопал глазами, а затем, когда омоновец потащил его к Попову, снова захихикал. Правда, на этот раз не ехидно, а жалобно. Я презрительно фыркнул и отправился следом, чтобы не пропустить интересного зрелища.

– Так, блин, снайпер-самоучка, – обратился Рабинович к Эроту, беспомощно болтавшемуся в вытянутой клешне омоновца. – Или ты сейчас приведешь нашего друга в чувство, или я тебе пачку твоих собственных стрел в задницу запихаю.

– Так я не могу, – хихикая, отозвался тот. – Правилами не положено. – Жомов встряхнул толстячка так, что у того зубы клацнули. – Ладно, ладно. Сейчас сделаю. Только отпустите!

Вопросительно посмотрев на Рабиновича и получив утвердительный ответ, Ваня выпустил проказливого божка из рук. Тот поежился, поправил тунику и подошел к Попову со спины. Посмотрев по сторонам, Эрот попросил всех отвернуться. Все, естественно, так и разбежались это делать! Живчик обреченно вздохнул и, наклонившись к спине Попова, трижды плюнул через правое плечо, трижды дунул на стрелу и, пробормотав: «Изыди нечистая сила, останься чистый спирт!», легко выдернул свой метательный снаряд из спины нашего криминалиста. Тот дернулся и растерянно посмотрел по сторонам.

– Чего это вы все на меня уставились? – удивленно-обиженно поинтересовался он, а затем повернулся к Рабиновичу. – Сеня, только не нужно опять на меня стрелки перекидывать. Воздух за обедом не я один порчу!

Мой Рабинович, видимо, оказался настолько обрадованным возвращением Андрюши в лоно милицейской семьи, что не только не обиделся на довольно провокационное заявление криминалиста, но даже радостно засмеялся и похлопал того по плечу. Попов совершенно ошалело уставился на моего хозяина и одурел еще больше, когда Ваня Жомов повторил ту же манипуляцию. Мне тоже захотелось лизнуть очнувшегося Андрюшу прямо в нос, но я сдержался. По-моему, потрясений Попову на сегодня достаточно. Иначе он и аппетит потерять может… На пару минут! Но вот Жомов, похоже, решил аппетит испортить всем.

– Так, блин. Ты, чмо в консервной банке, – обратился он к оторопевшему Аресу. – Если еще раз твои гости позволят себе нарушение общественного порядка и тем более применение насилия в отношении сотрудников милиции, я всю эту шарашку отправлю сначала в «трюм», а потом в нокаут! Вопросы есть?

– Вопросов нет! – вскакивая и вытягиваясь по стойке смирно, завопил бог войны, а затем заверещал на Эрота: – Ты, шпиндель сопливый. Еще раз позволишь себе приставать к моим гостям, я из тебя не сына, а жену полка сделаю!

– Не смей на него кричать! Он еще маленький, – завопила в ответ толстая Афродита. Ни хрена себе младенец с личиком сорокалетнего мужика! – Я его мать… – батюшка мой, Полкан, еще одно откровение! – …и не позволю тебе, вонючий трупоед, оскорблять моего сына!

– А ты бы заткнулась, жирная потаскуха, когда находишься в чужом доме! – это, в свою очередь, тощая Гера вступилась за сыночка. – Пока еще законов гостеприимства никто не отменял…

– Это у вас тут гостеприимство? – ехидно поинтересовался со своего места кудрявый мужик с пивным брюхом. – Да вы еще бы к рыбе шампанского подали! Кто же форель с красным виноградным вином ест?

– Усохни, Вакх, – заявил, поднимаясь со стула, тощий и длинноволосый блондин. Та-ак, еще с одним божком познакомились. Интересно, намылит ли ему шею Геракл за тот случай с кентаврами? – Тоже мне знаток этикета нашелся. Да ты с бодуна даже одеколон хлестать можешь!

Ох, мать моя немецкая овчарка, что тут началось! Последнюю реплику подал не кто иной, как Аполлон. Уж не знаю, заступился ли он за Геру, как за свою бывшую союзницу в Троянской войне, или просто имел какой-то собственный зуб на Вакха, но досталось от него богу алкоголиков на полную катушку. За того вступилась Геката, без которой, как известно, ни одна свара на Олимпе не проходила. Следом заорала Дика, видимо, из справедливости стремившаяся создать паритет сил. К Дике присоединился Гефест, любящий больше всех среди богов грохот и крики, да погромче. Ну и только затем слово взял Попов.

– Мо-олчать!!! – рявкнул он, и, как это бывает всегда во время сольных выступлений нашего криминалиста, вокруг наступила тишина.

Боги оказались покрепче жителей Эллады и на пол не попадали. Они просто прочищали уши, удивленно глядя по сторонам. А вот стол в зале у Ареса оказался явно не способным выдержать мощь поповского рыка. Тем более орал Андрюша не куда-нибудь, а прямо в его направлении. Столешница треснула и, не без помощи стоявших на ней яств, обломилась. Блюда, естественно, вместе с питьем посыпались на пол. Часть гостей отскочила от обрушившегося стола в разные стороны. Радовали только две вещи. Во-первых, у стола оказалось намного больше, чем четыре ножки, и обвалился он не весь. Ну а во-вторых, я не оказался в зоне поражения.

В наступившей тишине слово взял Рабинович. Не знаю, как остальные, но я заметил, что с самого начала всеобщей божественной свары мой Сеня постоянно хмурил лоб. Это не от того, что крики олимпийцев его раздражают, хотя и такой фактор, несомненно, присутствовал. Но когда Рабиновича раздражают, он обычно не хмурит брови, а попросту спускает на всех кобеля. То бишь меня. В противном случае угрюмый вид означает только то, что его посетила какая-то гениальная идея. Ее-то он и изложил.

– Так, дамы и господа, – проговорил Сеня, поднимаясь из-за стола. – Я смотрю, вам тут энергию девать некуда? – он обвел глазами собравшихся. – В любое другое время я бы не стал с вами церемониться. Просто бы забрал всех в участок, и дело с концом! Но сейчас ситуация другая. Вы мне нужны тут все. В естественных, так сказать, условиях. Поэтому для избавления от избытка энергии с завтрашнего дня начнем какие-нибудь соревнования…

– Точно! – перебивая его, вскочил из-за стола бородатый Гефест. – Устроим соревнования и назовем их Олимпийскими играми.

Боги, не оценившие ни прелести Сениной идеи, ни нового слова в истории спорта, начали было недовольно роптать. Жомов, который вообще с трудом переваривал, когда обыватели не слишком воодушевленно реагируют на указания блюстителей порядка, собрался внушить уважение к слову сотрудника милиции двумя-тремя хорошими ударами, но ему помешали.

– Прекрасная идея! – рявкнул полностью лысый и тучный Посейдон, поднимаясь из-за стола и потрясая огромной вилкой, именуемой трезубцем. – Мы действительно устроим завтра Олимпийские игры, а их результаты победители смогут использовать в своей предвыборной агитации.

А вот это для богов было куда как соблазнительно. За столом разом наступила тишина, а затем Гера выразила общую волю:

– Что же, Олимпийские игры, значит – Олимпийские игры!

Глава 4

К вечеру трое доблестных сотрудников милиции вкупе с двумя греками изрядно набрались. После всеобщего дебоша, безвременно прерванного рыком Попова, столы восстановили, закуску заменили, а алкоголя притащили столько, что хватило бы не только на сборище олимпийских богов, но и еще на пару российских участков внутренних дел. Боги на выпивку оказались слабоваты и ближе к вечеру целыми гроздьями стали падать под стол. Прислужники Ареса принялись разносить их по домам, и единственными, кто покинул его дворец на собственных ногах, оказались Аполлон, который сбежал с середины пиршества, сославшись на то, что ему нужно заняться закатом солнца вручную, да Вакх. Второй попросту сдался. Он еле уполз из залы, заявив, что его ждут неотложные дела, хотя по глазам было видно, что бог алкоголя просто боится оказаться перепитым простыми смертными. Хотя какие же они простые? Они же – русские менты!

Впрочем, несмотря на бегство, Вакх успел заслужить уважение Жомова. Ваня, таща под мышкой еле живого Попова, заявил, что Вакх – неплохой мужик, но в следующий раз он не смоется, пока доблестный омоновец ему не докажет, кто из них двоих больше выпить может. Рабинович, отчаянно цепляясь за поводок Мурзика, кивнул, соглашаясь с предложением Ивана. Что и неудивительно, поскольку у Сени в таком состоянии только два варианта общения – либо он абсолютно со всем соглашается, либо без разговоров бьет в морду. Второе полностью исключалось, так как бить морду было некому. Разве что слугам, разводившим ментов по комнатам. Но вышколенный персонал дворца Ареса был нем как рыба. Да и Сеня по ним кулаком все равно бы не попал.

Утром, естественно, случившееся вчера вечером вспоминалось с трудом. У всех ментов головы трещали с похмелья, но больше всего мучились греки. Гомер тоненько стонал и, держась за голову, сквозь зубы клялся никогда в жизни не писать никаких хвалебных стихов в честь Вакха (история знает, насколько он сдержал свое обещание!), а меланхоличный Геракл и вовсе впал в кататонию. Он молча лежал на своем ложе и не сводил глаз с трещинки на потолке.

Добросердечный Горыныч, видя страдания друзей, попытался предложить собственное средство излечения от алкогольного отравления. Он сказал, что в его мире синдромы, схожие с похмельем, тоже иногда наблюдаются. Но только у тех индивидуумов, которые выбрали целью своей жизни борьбу с вредителями. По его словам, чтобы не страдать утром после случайного (вы слышали? он за кого ментов принимает?!) попадания алкоголя в кровь, следует принять внутрь лекарственное средство, состоящее из чашетычек вуангуса, лепроподов смердоверса и противерий тошнавила.

От одних только названий этих составляющих лекарственного препарата к горлу всех друзей, в том числе и непробиваемого Жомова, подступила дурнота. Ну, а когда Ахтармерз объяснил, что в этом мире их можно заменить натертыми когтями пещерной совы, фекалиями фавна и шерстью домашней кошки, все, в том числе и Мурзик, бросились искать подходящую посуду, способную принять в себя содержимое их желудков. После чего самым ласковым желанием любого из присутствующих было медленное и нежное пропускание самозваного лекаря через мясорубку. Спасла Ахтармерза Немертея. Она вошла в комнату, держа в руках огромный кувшин с вином, и ласково улыбнулась.

– Я понимаю ваши мучения, мои неразумные друзья, и хочу облегчить их, тогда как любая другая на моем месте принялась бы читать вам нотации, – мило проворковала она, хотя вряд ли кто-нибудь из ментов мог бы сейчас отличить ласковое мяуканье от зловещего карканья. – Однако я надеюсь, что когда-нибудь, однажды утром, вы поймете, что употребление алкоголя ни к чему хорошему не приводит, и согласитесь с моим жизненным принципом, который гласит, что трезвость – норма жизни!

– Совершенно с вами согласен, сударыня, – кивнул Ахтармерз всеми тремя головами по очереди. Рабинович простонал, не обращая на него внимания.

– Солнышко, Немертеюшка, дай что-нибудь попить, – жалобно попросил он, глядя на титаниду умоляющими глазами.

– Пожалуйста. Ведь именно за этим я сюда и пришла, – улыбнулась она. – Найдите кубки кто-нибудь. Я принесла виноградного вина.

– Ви-и-ин-а?! – почти ликующе завопил Жомов и, мгновенно вскочив со своего ложа, бросился к титаниде. – Дай я тебя, красавица…

– Жомов! – грозный рык Рабиновича остановил омоновца на полуслове и на полдороге.

Ваня пристыженно опустил голову и вернулся на свое место, в то время как Гомер притащил со столика в углу поднос с кубками. Немертея умело разлила содержимое кувшина по питейным емкостям, уменьшив его едва на четверть. Менты радостно чокнулись и выпили тост за здравие своей спасительницы, а Жомов с безмерной тоской подумал, что дома ему никогда не доведется получить с похмелья выпивку из рук женщины – жена и теща ему скорее зубы в глотку скалкой и сковородкой вобьют, чем принесут опохмелиться!

Единственным человеком изо всей честной компании, отказавшимся было выпить, неожиданно оказался Геракл. Впрочем, друзья заметили этот факт только после третьего кубка, когда вина на дне кувшина осталось на два пальца. Удивленно переглянувшись друг с другом, менты дружно перебрались к кровати мученика. Жомов держал в руках кубок с вином.

– Геракл, ты чего такой смурной? – ласково, насколько это только может сделать омоновец, проговорил он. – Выпей рюмашку, сразу полегчает.

– Уйдите, люди, я в печали, – мрачно проговорил сын Зевса, почти не разжимая губ.

– Да ладно, ты чего, братан?! – Жомов нежно похлопал полубога по плечу, едва не сломав ему ключицу вместе с кроватью. – Все когда-нибудь первый раз напиваются до потери сознания. Ничего страшного в этом нет. Не убил же никого…

– Ничего вы не понимаете! – неожиданно взорвался Геракл. Менты даже отпрянули от него, поскольку совершенно не ожидали от закоренелого меланхолика такого бурного поведения. А полубог даже вскочил на кровати. – Вам все равно, что здесь происходит. Вы же никогда не были незаконнорожденными, – продолжал орать он. – Когда папик еще был здесь, хамить мне в лицо никто не решался, а теперь даже нос в сторону воротят при моем приближении. Я для них ноль, пустое место. Даже хуже пустого места! Я для них изгой, не достойный слизывать пыль с подошв их сандалий. Дайте сюда кубок, выпить хочу! – закончил сын Зевса без всякого перехода.

Прежде чем менты успели выйти из оцепенения, Геракл вырвал из рук Жомова емкость с вином и мелкими глотками осушил ее до дна. Друзья смотрели, как он пьет, не отрывая глаз от кубка. Причем по выражению их лиц можно было подумать, что полубог отобрал у ментов последнюю радость в жизни, а именно возможность проверять документы у первого встречного. Первым вышел из ступора Жомов.

– Так, блин, век мне полной рюмки в руках не держать, если я сейчас не подвину на чьем-нибудь чайнике носик, – грозно проговорил он, а затем посмотрел на Геракла. – Короче, парень, ты мне только скажи, кому нужно жвалы на место подправить, и я все сделаю. Сам детдомовский, поэтому знаю, как без батьки хреново живется. В общем, не было еще такого, чтобы какие-то свиньи при мне безнаказанно сироту обижали! Так кто на тебя вчера наехал? Хавальник в порошок изотру…

– Не положено, – похоже, после выпитого к сыну Зевса вернулось обычное меланхолическое настроение. – Ты смертный, а я полубог и герой. Поэтому в мои дела тебе не положено вмешиваться.

– Ну и хрен с тобой! – и Ваня, обиженный тем, что его благородный порыв остался невостребованным, схватил кувшин с вином и единолично осушил его до дна.

– Во хамло, – удивленно присвистнул Попов. – На такое только омоновская рожа способна!

– Ты у меня еще пожужжи, свинорыл трясопузый, – возмутился его претензиями Жомов. Андрюша возгорелся желанием парировать реплику фразой с применением бычьих регалий, на что Ваня всегда жутко обижался, но миротворец Рабинович не позволил разгореться скандалу.

– Цыц, петухи олимпийские! – рявкнул он. – С бухаловом завязываем. По крайней мере, до тех пор, пока Зевса не найдем. Нас, между прочим, дела ждут. Богов в порядок приводить кто будет?

– Так, значит, все-таки подеремся?! – обрадованно воскликнул отходчивый Ваня, но Рабинович обломал его и в этом.

– Никаких драк, – твердо заявил он. – Пошли соберем их вместе и устроим Олимпийские игры. Пусть дурь друг из друга вышибут, а мы потом за них как следует возьмемся. И так уже до хрена времени потеряли!

При упоминании о потерянном времени на глаза верных соратников кинолога навернулись слезы грусти. Хотя, может быть, это от запаха перегара в комнате у них глаза защипало? Жомов вспомнил покинутый им осиротевший тир. Андрюше традиционно взгрустнулось о рыбках. Рабинович с ужасом понял, что совсем позабыл о том, в каком размере ему была выдана премия ко Дню милиции. А о чем подумали Мурзик с Горынычем – если подумали вообще, они ведь не страдали с похмелья! – так и осталось тайной, покрытой пылью веков. Из глубин грустных воспоминаний всех вытащил Геракл.

– А что, я тоже в этих соревнованиях поучаствую, – неожиданно заявил он. – Будет неправильным, если я, всенародный герой, первые Олимпийские игры пропущу!

Возражать ему никто не стал, поскольку всем его заявление было абсолютно по фигу. Вместо того чтобы попытаться как-то отговорить тщедушного Геракла от авантюры, Жомов решил, что подобная разминка пойдет ему на пользу, и даже подтолкнул к двери полубога, когда все остальные отправились наружу собирать в кучу его родню.

Сонм олимпийских богов долго искать не пришлось. Все они в полном составе, включая дурковатого Эрота и отсутствовавшего на вчерашнем пиршестве Гермеса, восседали за пустым столом в пиршественной зале дворца Ареса, с нетерпением ожидая появления организаторов первых Олимпийских игр. Но если Эрот, увидев Жомова, поспешил спрятаться за спиной своей мамочки Афродиты, то бог торговли нагловато посмотрел на омоновца.

– Так я и думал, – ехидно заявил он. – Именно эти расфуфыренные идиоты и могли придумать затею с соревнованиями! – А затем обвел взглядом стол: – А вы, милые родственнички, еще большие дураки, если согласились в них участвовать.

На него тут же заорали со всех концов стола, а Ваня Жомов рванулся было вперед, чтобы добраться наконец до горла вожделенной жертвы, но Сеня успел остановить его. Что именно он наплел Жомову, разобрать во всеобщем гвалте было невозможно, но, видимо, его слова звучали убедительно. Иначе теперь, в замкнутом помещении, Гермеса даже его крылатые башмаки не спасли бы. Ну, а Рабинович, разобравшись с омоновцем, заорал на ухо Андрюше, прося уменьшить громкость окружающих. Правда, в этот раз он попросил использовать мощь поповских легких не более чем на четверть. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы наступила тишина, а будущие участники соревнований остались без контузий.

– Итак, граждане, приступим, – заявил Рабинович, торжественно выходя в центр помещения. – Для начала определим судейскую коллегию, которая займется выявлением победителей. Председателем ее назначаюсь я, а остальными судьями приказываю назначить моих друзей. Гомер будет в качестве историка-стенографиста, а Немертея назначается председателем женской коллегии. Возражения есть?

– Есть, – поднялась с места Афродита, не сумевшая простить Немертее вчерашний облом с Рабиновичем. – Я, конечно, согласна с тем, что предложенная тобой титанида считается известной правдолюбицей, – язвительно произнесла она. – Но согласись, было бы странно, если бы дочь побежденных стала судьей победителей.

– Судить вас буду не я, судить вас станет история, – гордо заявила Немертея и собралась толкнуть одну из своих знаменитых речей, но Рабинович осадил девушку.

– Хорошо, – примиряюще поднял он руки вверх, при этом не убирая с губ хитроватой улыбочки. – Ты, Афродита, можешь сама быть судьей. Но предупреждаю, что члены коллегии участвовать в соревнованиях не имеют права. Таким образом, ты лишишься возможности доказать своим избирателям собственное превосходство над другими кандидатами.

Богиня красоты тут же заткнулась, не прельщенная перспективой упустить какие-либо преимущества в предвыборной гонке. Сеня уже было надумал перейти ко второму пункту повестки дня, но ему снова помешали. На этот раз вмешательство произошло со стороны того человека, от которого он меньше всего подобного ожидал. А именно – заговорил Ваня Жомов.

– Короче, Сеня, я из коллегии судей выхожу, – твердо заявил он, плотоядно пожирая глазами Гермеса. – Я собираюсь поучаствовать в соревнованиях и кое-кому доказать, что он большой кусок коровьего дерьма.

– Ты что, офонарел совсем? – зашипел на него Рабинович. – Какое участие? Какие соревнования? Богам, а не тебе разрядка требуется…

– Мне тоже разрядка требуется, – не унимался омоновец. – И, Сенечка, если ты мне попробуешь запретить участвовать, то я прямо сейчас тут всем уродам хребты переломаю. Мне плевать, что ты потом Зевса найти не сможешь, но я, панком буду, на этих богах оторвусь.

Пришлось Рабиновичу, скрепя сердце, согласиться с ультиматумом Жомова. Горестно вздохнув, он перешел ко второму пункту повестки дня общего собрания. Предстояло решить, какие именно виды спорта будут представлены на столь знаменательном событии, как Первые Олимпийские игры. Сеня спортивным болельщиком никогда не являлся, Попову происходящее было абсолютно до лампочки, а Ваню в данный момент ничего, кроме бокса, не интересовало. Поэтому выбор видов спорта пришлось делать Рабиновичу, а он ничего умнее, кроме бега, стрельбы из лука и, естественно, бокса, придумать не мог. Хотел предложить еще поиграть в футбол, но посчитал, что обучать олимпийцев и этому виду спорта будет выше его сил.

На том и порешили, напоследок исключив бокс из женских видов спорта. Сеня собирался и вовсе запретить богиням участвовать в соревнованиях, но вовремя вспомнил о том, какими мегерами могут быть неудовлетворенные во всех смыслах этого слова дамы, и решил не высказывать вслух своей последней идеи. Оставалось только решить, как именно будут проходить соревнования, и Рабинович тут же снял вопрос с повестки дня, «изобретя» олимпийскую систему, в которой, как известно, проигравшие выбывают. Ну а наградой победителям должны стать всемирная слава и персональная статуя. Медалей к этому соревнованию решили не выпускать.

Далее стали распределять, кто из богов в каких соревнованиях будет участвовать. Первым вскочил с места, видимо, на правах хозяина дома, Арес и записал себя во все три вида программы. Но узнав, что Жомов собрался боксировать, тут же снял свою заявку с этого вида спорта. Остальные оказались не столь жадными до славы и взвалили на свои плечи не более одного состязания. Исключение составил Геракл, который, видимо, решил доказать всем свое право называться олимпийцем. Он стал единственным, кто составил компанию Аресу и в стрельбе из лука, и в беге на среднюю дистанцию.

Таким образом, в противниках у Вани оказались Гефест, Вакх и Посейдон. Причем первые два дрались друг против друга, а победитель должен был оспаривать титул чемпиона с победителем пары омоновский костолом – морской разбойник. Жомов, мечтавший поколотить Гермеса, жутко разозлился, требуя от последнего выйти и разобраться, как мужчина с мужчиной, но тот лишь хитро улыбнулся и пригласил омоновца побегать вместе с ним. Ваня этого не любил, поэтому ему пришлось стиснуть зубы и драться с тем, кого он бить не собирался. Впрочем, теперь Жомову было все равно, кто станет его противником. Главное, чтобы дали о кого-нибудь кулаки почесать.

Если бы боги знали, что собой представляет Ваня Жомов, они бы ни за что не согласились с его участием в играх. А так они решили, что легко справятся с простым смертным. Арес, конечно, мог бы кое-что порассказать, но, естественно, делать этого не стал, с удовольствием дожидаясь момента, когда парочка претендентов на титул верховного бога будет сокрушена рукой простого российского мента.

Собственно говоря, подробно описывать боксерские поединки нет необходимости. Любой, кто хочет узнать, как это происходило, может посмотреть на драку первоклашек в школьном дворе. Гефест и Вакх бестолково махали кулаками довольно долго, но первый же удар бога мастеров отправил предводителя алкоголиков в десятисекундное путешествие по пьяным грезам. Сеня со знанием дела определил нокаут и объявил Гефеста победителем.

Жомов с Посейдоном возился не долго. Если бы в то время уже фиксировались рекорды, то бой омоновца с богом вод был бы признан самым скоротечным и до сих пор им бы оставался. Сразу после удара Попова в серебряный таз, заменявший гонг на этих соревнованиях, Ваня отличным хуком отправил Посейдона в нокаут на более длительный срок, чем это смог сделать Гефест в бою против Вакха. Таким образом, вторая схватка не продлилась и секунды, а бог морей получил удовольствие наслаждаться забытьем на добрый десяток минут.

Если бы боги могли учиться, они бы с удовольствием стали людьми. Увы, олимпийцам этого было не дано, и Гефест не воспринял омоновца всерьез, заявив, что всегда считал Посейдона слабаком и рохлей, который без помощи своего трезубца не мог бы и комара прихлопнуть. Итог получился плачевным: бог мастеров продержался на ринге не дольше своего соотечественника, а дамочки, наблюдавшие за соревнованиями, все до единой подарили свои сердца доблестному победителю – российскому омоновцу.

Остальные соревнования и вовсе не стоит описывать. Достаточно будет просто назвать их победителей. Состязание по стрельбе, к удивлению ментов, еще помнивших вчерашний выстрел в спину Попова, выиграл Аполлон. Эрот стал вторым, но это уже не считалось. Ну а в беге чемпионом стал Эол, бог ветров, оставив Гермеса, вынужденного преодолевать дистанцию без своих крылатых сандалий, далеко позади.

Среди женского населения Олимпа победительницами стали Артемида в стрельбе, что было вполне предсказуемо, и маленькая разноцветная Ирида в беге, вырвавшая победу в жесткой борьбе с Нефелой, богиней облаков.

Но самое интересное произошло чуть позже, когда олимпийские мастера в считаные минуты умудрились изготовить статуи всех победителей. И Жомова в том числе. Несчастный Геракл, которому не удалось даже приблизиться хотя бы к одному из чемпионов, решил оставить на статуе омоновца свое имя для потомков. Задуманная им надпись должна была звучать так: «Я, Геракл, был учеником этого чемпиона». Однако сын Зевса был не в ладах с азбукой и мог писать только одно-единственное слово – свое имя. Его он на статуе Жомова и нацарапал, совершенно не намеренно введя в заблуждение потомков.

Конечно, результатами Самых Первых Олимпийских игр далеко не все были довольны. Некоторые даже собирались поднять бунт и требовали проверки чемпионов на допинг, однако Немертее вместе с Дикой удалось доказать всем справедливость результатов. Вот так и получилось, что основные претенденты на звание верховного бога получили большой минус в своих рейтингах. Рабинович довольно ухмыльнулся. Что же, теперь они, разочарованные соревнованиями, станут охотнее «стучать» на своих соотечественников, что позволит быстрее найти виновника пропажи Зевса.

В целом затея Рабиновича оправдалась далеко не на сто процентов. Олимпийские боги, затеявшие после официального оглашения результатов соревнований еще большую бучу, чем это делали обычно, довольно быстро успокоились. То ли действительно физические упражнения им оказались крайне полезны, то ли просто стали придумывать какие-то новые каверзы друг другу, история об этом не знает. Известно лишь то, что, получив в победители Самых Первых Олимпийский игр совсем не тех, кого считали фаворитами, боги призадумались и, чтобы лучше осмыслить происшедшие изменения, а заодно и понять, что делать с падающими рейтингами, стали объединяться в небольшие группки. Исключением стала лишь Артемида, единственная из фаворитов предвыборной гонки, которой удалось стать победительницей игр. Богиня охоты ни к кому не примыкала и вообще держалась так, будто она уже без пяти секунд президент. Верховная богиня то бишь.

Сразу после того как итоги игр были подведены, Рабинович решил приступить к допросу подозреваемых. Для начала следовало отсеять из сонма богов тех, кто никак не был заинтересован в исчезновении Зевса, ибо даже малолетнему двоечнику Ахтармерзу было ясно, что бог, поспособствовавший пропаже Громовержца с Олимпа, явно метил на его место. Как добросовестный мент, Сеня тут же потребовал себе список кандидатов, выдвинувших свою кандидатуру на выборы. Ими оказались Арес, Артемида, Афина, Афродита, Аполлон, Вакх, Гефест, Гера и Посейдон.

Гермес также пытался баллотироваться, но остальные претенденты встали на дыбы и заявили, что если бог плутов, воров и лжецов попробует дурить избирателей черным пиаром, то они, не обладающие такими предвыборными технологиями, просто оторвут ему голову и отправят ее для замены Минотавру. Гермес вроде бы воспринял это нормально и продолжил выполнять свои обязанности, но Рабинович подозревал, что в душе он с удовольствием бы перегрыз остальным глотку. В общем, в списке главных подозреваемых Сеня его оставил. Таким образом их стало десять, и можно было приступать к допросам.

Естественно, обязанности между ментами Рабинович распределил по-своему. Сам с Жомовым решил поиграть в следователей, а Андрюшу заставил вести протоколы. Ошеломленный Попов тут же потребовал объяснить, почему этой трудоемкой работой должен заниматься он. Сеня ухмыльнулся и заявил, что Андрюша единственный, у кого есть хотя бы техническое образование, а они с Жомовым и в слове «дом» сделают четыре ошибки. Нельзя сказать, что это объяснение слишком сильно удовлетворило эксперта, но грубая лесть свое дело сделала, и возражений со стороны Попова больше не последовало. Более того, Андрей тут же потребовал предоставить ему письменные принадлежности. Их принесли.

– Это что такое? – криминалист удивленно уставился на довольно толстые листы, пахнувшие выделанной кожей.

– Пергамент, сэр, – тоном вышколенного камердинера, но голосом престарелого евнуха ответил слуга.

– Ладно, сойдет, – буркнул Попов. – А чем на этом писать?

– Сию секунду, сэр, – ответил слуга и, засунув в рот кончик тростниковой трубочки, принялся ее жевать. Под удивленным взглядом Андрюши закончив свое грязное дело, слуга вытер результат о тунику и протянул его Попову.

– Готово, сэр, – поклонился он.

– Ты охренел? – наивно поинтересовался Андрюша.

– Никак нет, сэр, – отказался признать очевидное слуга. – Не извольте беспокоиться, сэр.

– Убью! – истошно завопил криминалист, буквально припечатывая несчастного к стенке. – Быстро тащи мне нормальные письменные принадлежности!

Слугу из комнаты во дворце Ареса не ветром, а рыком Попова сдуло. Он отсутствовал несколько минут и вернулся назад, неся в руках кусок доски, обмазанный какой-то гадостью, и серебряную штуковину, заточенную с одного конца и превращающуюся в округлую лопаточку на другом. Он протянул эти вещи Андрюше, однако тот отказался их брать.

– Ты что мне принес? – Попов уже не орал. Он шипел, а это значило, что скоро во дворце начнут рушиться стены.

– Восковую дощечку и стилос, сэр, – внутренне трясясь от страха, но стараясь сохранить невозмутимый вид, ответил ему евнух-мажордом.

Дальнейшее описать просто невозможно. Попов буянил, матерился, закатывал истерики, отказываясь работать, но в итоге успокоился и потребовал принести ему гуся. Приказ был исполнен и ни в чем не повинный гусь тут же лишился половины перьев. С дикими криками несчастная птица вырвалась из рук садиста и умчалась в неизвестном направлении, а Попов изобрел перья для письма. Вот так гуси Олимп спасли. Куда уж до них римским!

Теперь, когда Андрюша был готов стенографировать, Рабиновичу предстояло выбрать тактику допросов. Но сколько он ни морщил свой могучий ум, ничего, кроме банальной схемы, «злой и добрый следователь» придумать не мог. Себе он, естественно, отвел роль доброго, предоставив Ванечке возможность от души давить на подозреваемых. Разве что членовредительством не заниматься. Однако из этой затеи снова ничего не получилось, поскольку все, на что оказался способен Жомов, это корчить зверские рожи. А единственным вопросом, который он умел задавать, оказался традиционный: «А в рыло?»

Сеня долго мучился и с подозреваемыми, и с Жомовым, но ни к чему хорошему это не привело. Конечно, каждый из богов наговорил кучу гадостей про своих противников, трижды во время допроса называл имена самых разных богов, похитивших Зевса, приводил массу причин, по которым они это могли сделать, начиная от выпоротой в детстве попки, кончая обещанием лишить наследства, но ни к чему хорошему это так и не привело. К вечеру, окончательно измотавшись, трое ментов остались с тем же, с чем и начинали допрос, – с дыркой от бублика! Попов не выдержал.

– Слушай, Сеня, давай я признаюсь, что похитил Зевса, и мы закончим это издевательство, – со стоном попросил он. – Я больше не могу. У меня от голода желудок уже прямую кишку переваривать стал.

– Вообще-то диета тебе бы не помешала, – буркнул Рабинович. – Но, если честно, я и сам уже выдохся. Все. На сегодня закончили. Завтра что-нибудь еще придумаем.

– Э-эх, знаний нам не хватает, – горестно вздохнув, неожиданно для всех заявил Ваня Жомов. Друзья изумленно уставились на него, а бравый омоновец закончил свою мысль: – Домой вернемся, в школу прапорщиков пойду.

– Беда вымучит, беда и выучит, – совершенно не скрывая ошеломления, констатировал Рабинович. – Кончит Ваня третий класс, станет прапором у нас. – И, не давая оскорбленному в лучших чувствах Жомову что-либо возразить, махнул рукой: – Ладно, идемте отдыхать!

Глава 5

Новое утро нового дня в кущах Олимпа выдалось еще ужаснее предыдущего. Трое коллег, вернувшись вчера из «комнаты допросов», попытались устроить совещание с остальными членами экспедиции. Естественно, инициатором этого проекта был мой Сеня. Он и оказался единственным, кто проявил хоть какую-нибудь активность. Первое время поддержать его старалась Немертея, пытаясь помочь Сене рассказом о своих достижениях. Эта правдолюбица под моим чутким надзором целый день путешествовала по окрестностям и расспрашивала всех и каждого, по-своему пытаясь выяснить, куда подевался Зевс. Узнать ей ничего не удалось, но, честное слово, я ее стал чуть больше уважать за то, что она выполняла настоящую милицейскую работу.

В общем, никто из нас за вчерашний день не смог приблизиться к осуществлению цели экспедиции ни на миллиметр. Более того, ни у кого (даже у меня!) не было ни одной мысли о том, что мы сможем сделать сегодня. Все сидели мрачно-понурые, и никто не желал друг с другом разговаривать. Титанида было завела свою вечную песнь о том, что «справедливость неизбежно восторжествует и рано или поздно мы вернем Зевса на его трон», но расстроенный «сухим законом» Ваня довольно беспардонно оборвал ее, а Сеня, к моему жуткому удивлению, даже не вступился за свою пассию. Видимо, уж слишком серьезную думу он думал!

– Сеня, слушай, хватит мучиться, – наконец прервал затянувшееся молчание Жомов. – Давай-ка дерябнем по соточке, а то без поллитры тут ни хрена не разберешься! Только лбы себе порасшибаем, а стену так и не пробьем…

– Что ты сказал? – заорал Рабинович, вскакивая с места. Господи, даже я испугался!

– Выпить нужно, – ошалело заморгал глазами Ваня.

– Нет, не то! – рявкнул Сеня, дико вращая глазами. Мать моя Жучка, да что же такое с хозяином творится? – Последнюю фразу повтори.

– Лбы, говорю, расшибем, – бравый омоновец, казалось, сейчас полностью утратит способность к пониманию окружающей действительности.

– Вот именно, лбы! – радостно завопил мой хозяин, забегав по комнате и не переставая размахивать руками. – Помните, что именно было сказано нам в первом пророчестве Пифии? – Сеня с жаром и оговорками процитировал то, что все и так давно знали. – Теперь понимаете, где лежит разгадка?

– Ты хочешь сказать, что помочь нам Аид сумеет? – обрадованно поинтересовалась Немертея, в то время как остальные растерянно хлопали глазами.

– Может быть, кто-нибудь пояснит, что здесь происходит? – немного оскорбленно поинтересовался Ваня, который вправе мог считать себя героем дня.

Конечно, это мог бы сделать и я, поскольку, едва Сеня упомянул о Дельфийском оракуле, сразу сообразил, куда он клонит. Однако сами знаете, что меня люди не поймут, поэтому я милостиво предоставил слово Андрюше. Тот вмиг растолковал, что Аид – это повелитель одноименного царства мертвых, а Стикс – это речка, которая отделяет его от живых. И если верить Пифии, то именно Аид может быть как-то замешан в деле об исчезновении Зевса. Тем более что он считается его антиподом… Гав! Даже сам не понял, что сейчас сказал!

В общем план мероприятий на сегодня был разработан. Нам нужно было смотаться к покойничкам, «птицею прыгнуть (интересно, кто будет играть роль птички? уж не Горыныч ли?) над Стиксом», вышибить пару зубов Аиду, и вся проблема будет решена. Не знаю, как кому, но лично для меня эта задумка отвратительно пахла. И не от того, что нам придется общаться с трупами разных сроков годности! Просто не нравилось мне предстоящее путешествие. Не знаю, почему именно. Однако мой Рабинович за нее ухватился, словно утопающий за соломинку, и немедленно протрубил всеобщий сбор.

Предоставив другим возможность упаковывать вещички, Рабинович принялся трясти Немертею и Геракла на предмет того, каким образом можно в максимально короткие сроки добраться до владений Аида, и ответ, озвученный Гераклом, был прост и лаконичен – умереть!

– Сгнившую оливку тебе в рот! – рявкнула на него титанида. – Разве можно такое предлагать живым людям?

– Ну, уж извините, гражданочка, ничего другого в ассортименте не имеем, – обиделся за оливу сын Зевса. – Впрочем, можете попросить моего братца-психомпа. Может быть, он сделает исключение из правил и доставит вас туда живыми на собственном транспорте.

– Сделает, – убежденно заверил его Жомов. – А кто такой психомп?

– Это твой старый приятель, который башмаки любит перьями украшать, – напомнил ему Попов. – Гермес.

– Ну-у, этот точно сделает! – плотоядно ощерился омоновец. Бог ты мой, да его с такой пастью можно смело на выставку собак вести!

Однако проблема оказалась не столь просто разрешимой. Когда мы всей толпой ввалились во дворец бога плутов, он наотрез отказался нас принять. Обиделся, видимо, за вчерашний допрос с излишним пристрастием со стороны Вани. Вот только он не учел, что российские менты просто так по домам не шляются и от них нельзя избавиться, сославшись на занятость и попросив зайти позже. Не прокатят у вас такие номера, господин Гермес!..

Все случилось именно так, как я и предполагал. Ранимого Ваню крайне расстроил отказ бога плутов встретиться с нами. Не долго думая, он вышиб ногой массивную дверь и, схватив за шиворот перепуганного слугу, двумя тумаками вежливо убедил его проводить нас в покои хозяина. Отказаться тот попросту не мог, и через пару минут мы с Жомовым прижали Гермеса к стенке. Бог плутов, славящийся своей хитростью и изворотливостью, может быть, и успел бы удрать на своих крылатых сандалиях, но он никак не ожидал, что здесь, на Олимпе, кто-нибудь осмелится вломиться к нему в дом. Дурак, раз надеялся на это!

– Ну, шкура, повезешь нас к Аиду? – прорычал Жомов, дыша в лицо Гермесу хроническим перегаром.

– Не имею права, – пискнул в ответ тот. – По закону ни один живой человек не имеет права вступать в царство мертвых, ибо там свои порядки. И как Зевс не властен над мертвыми, так и Аид не может командовать живыми. В противном случае весь миропорядок разрушится к Кроновой бабушке!

– Слушай ты, умник перьеногий, – посоветовал ему Иван. – Для меня существуют только три закона – Уголовный кодекс Российской Федерации, Устав Вооруженных сил и Конституция страны. На остальные я плевал долго и прицельно. Ну а если ты сейчас будешь продолжать упрямиться, я тебя придушу, как… – Жомов на секунду помедлил, подыскивая нужное сравнение, и увидел крылатые сандалии подследственного. – Во! Как куренка. Ясно?

– Не знаю, я еще во двор не выходил, – попытался прикинуться дурачком Гермес. Я брезгливо укусил его за болтающуюся в воздухе ногу (фу, ну и запашок!). Бог плутов истошно заорал: – Ладно, ладно. Сдаюсь! Довезу я вас до входа, а там с пограничниками сами разбирайтесь.

– Ну, уж с ними мы общий язык найдем, – заверил его омоновец и, отпустив, забрал крылатые сандалии. – Получишь обратно, когда окажемся на месте.

Гермес, естественно, расстроился, но спорить с Жомовым без транспортных средств ему было несподручно. Он бы, конечно, попытался использовать для бегства от нас собственную колесницу, но Ваня предотвратил и эту попытку, заранее пристегнув к себе бога воров наручниками. Тот удивленно осмотрел новое для себя устройство и умоляюще попросил:

– Будьте так добры, не показывайте эти штучки Дике, иначе ее хмыри всех моих подчиненных переловят! А я уж для вас расстараюсь.

– С преступным миром мы сделок не заключаем, – категорично отрезал Сеня (во какой правильный!). – Но мы подумаем, что можно для тебя сделать.

Пока они там препирались, я тщательно обследовал транспортное средство, на котором нам предстояло совершить путешествие в Аид. Собственно говоря, кроме многочисленных крылышек, нарисованных на бортах колесницы, от нашей она ничем не отличалась. Да и два коня, впряженные в нее, также выглядели совсем обычно, если не считать тех же маленьких крылышек, расположенных у них чуть выше копыт. Поначалу я посчитал их декоративными наростами. Но едва наша команда оказалась внутри колесницы, кони взяли небольшой разбег и… легко поднялись в воздух, летя исключительно при помощи птичьих инструментов для полетов, отращенных на ногах. Ау, господа ученые! А где же законы физики и термодинамики?

Конечно, хотелось бы вам рассказать, как выглядит античная Греция с высоты птичьего, а точнее, конского полета, но сделать это, к сожалению, не могу. Во-первых, я даже по крышам лазаю неохотно, а уж к краю парящей колесницы и вовсе подходить бы не решился. А во-вторых, внизу все равно ни кота драного разобрать было нельзя. Весь путь от Олимпа до Аида мы проделали среди плотных облаков, ничего не видели и вдобавок вымокли, как последние блудные коты. Мне даже отряхиваться, как после купания, пришлось, когда мы наконец приземлились.

Вход в Аид ничем особенным не отличался – пещера как пещера, и ничего больше. Гермес, психомп наш ненаглядный, попытался было смотаться, указав нам на эту дыру в скале, но Ваня Жомов его так просто не отпустил. Он заявил, что бог плутов получит свои порхающие ботинки только тогда, когда приведет нас к пограничникам.

– Как скажете, – пожал плечами Гермес. – Только пеняйте потом на себя. Я вас предупреждал, что со стражем вы договориться не сможете.

– Ну, это мы еще посмотрим, – зловеще усмехнулся Ваня.

Если честно, каюсь, сразу я не сообразил, о каком именно страже идет речь. Моим ментам это тоже простительно, но ведь наши греки знали все и молчали! Видимо, считали, что и мы просто обязаны быть в курсе дела. Лишь Немертея зябко поежилась после слов Гермеса о страже и сделала такое движение, будто пыталась удержать Рабиновича от необдуманного поступка. При этом в ее глазах была такая тоска и боль, что я чуть не ошалел: это откуда у су… гав, ты! опять …женщины преданность такая?!

Едва мы ступили под своды пещеры, как в нос мне дохнуло отвратительным смрадом. Настолько резким, что я даже чихнул и удивился, почему я его на свежем воздухе не чувствовал? Ведь такая вонь должна была бы на пару километров вокруг входа все пропитать! Мои спутники так же перекосились от отвратительного запаха и попытались закрыть носы. Исключение составлял лишь Гермес, который шел вперед как ни в чем не бывало. Видимо, у бедолаги напрочь отсутствовало обоняние!

Несколько минут мы шли вперед в полумраке, освещаемые лишь тем светом, что лился от входа, а затем впереди я увидел глаза. Три пары красных, словно у кролика-альбиноса, буркал, не мигая, таращились на нас из темноты. Мои спутники слегка сбавили шаг, пытаясь приготовиться к любым неожиданностям, а затем, когда нас почти оглушил жуткий рык, раздавшийся из глубины пещеры, они и вовсе остановились.

– Ну, вот вам и стражник, – заявил Гермес, едва отзвуки рыка затихли где-то в глубине пещеры. – Не думаю, что Цербер вас пропустит, но делать ставку на свое утверждение не берусь. Хрен вас знает!

Я его уже не слушал. Цербер. Именно он, и никто другой, являлся стражем входа в греческую преисподнюю. Должен я был об этом догадаться – телевизор-то часто смотрю – ан нет! Развесил уши, словно щенок сопливый перед болтливой болонкой. Драть тебя арапником, Мурзик Рабинович, нужно. Слегка припадая к земле, я угрожающе глухо зарычал в ответ на вызов пса Аида и сделал несколько шагов вперед. Иди ко мне, косточка моя мозговая!

И тут Цербер предстал перед нами в полной красе. Здоровый, гад, с породистого дога ростом. Все три башки оскалены, слюна из пастей течет, а на холках змеи болтаются. Я на секунду замер, раздумывая, не устроить ли ему дуэль с нашим трехглавым керогазом, но тут же отказался от этой мысли. Все-таки все мои постоянные соратники уже внесли свой вклад для выполнения поставленной перед нами задачи, один я лишь под ногами мешался. Нет уж, разобраться с этой пародией на пса – мое личное дело. И выполнять его за себя никому не позволю! Молча, без единого звука, я прыгнул вперед, а мгновением раньше заорал Сеня:

– Ваня, стреляй!

Выстрел грохнул, когда я уже был в воздухе. Жомов, молодец, в последний момент успел поднять ствол пистолета вверх, и пуля ушла в потолок пещеры, заскакав рикошетами от стен. То, что промазал Ваня, это понятно: меня боялся подстрелить. Но вот как я оказался позади Цербера, поначалу объяснить не мог. Ровно до тех пор, пока не заметил светящегося Горыныча. Ну, спасибо, товарищ, удружил! Телекинез наконец освоил.

Опустившись на пол пещеры, я на мгновение потерял ориентацию. То же самое произошло и с моим противником. Ни грохот выстрела, ни визги рикошетов его не испугали. Он лишь жутко удивился, когда я исчез из поля его зрения, но быстро понял, где я нахожусь, и резко развернулся. Правильно! Вот он я, и сейчас ты, позор рода собачьего, узнаешь, что такое настоящая атака милицейского пса.

Хоть у меня и было лишь несколько мгновений, я приготовился к броску спокойно, зная, что Ваня теперь не рискнет стрелять, боясь меня поранить. Теперь уже никто не вмешается, пока один из нас не схватит за горло другого. Конечно, у него три пасти против моей одной, но мы и не с такими сворами встречались. Еще раз грозно зарычав, я рванулся вперед, и тут снова произошло невероятное: я опять промазал! Не понимая, что именно в этот раз мне могло помешать, я удивленно замотал головой, и тут же понял, что именно произошло. Завизжав, словно покусанная шавка, Цербер круто развернулся и бросился к выходу из пещеры, спасаясь от моих зубов. И это называется страж?!

Я так расстроился от того, что не удалось доказать всем, чего я стою на самом деле, что едва не завыл от досады. Что же это, граждане, за беспредел такой? Единственный серьезный враг во всей Греции нашелся, и тот деру дал!

А Цербер, совершенно не обращая внимания на мое возмущение, мчался к выходу из пещеры. Мои спутники отскочили в сторону, освобождая ему дорогу, а Ваня снова вскинул пистолет, намереваясь пристрелить убегающее чудовище, но снова вышел Жомову облом. Пробегая мимо замешкавшегося Геракла, Цербер случайно зацепил его за тунику острым зубом шипастого ошейника и волоком потащил за собой. Ваня с досады выругался матом и бросился выручать воспитанника. Великолепным прыжком омоновцу удалось поймать Геракла за ноги уже за пределами пещеры. Под их двойным весом добротная туника полубога порвалась, и оба наездника оказались на земле. А когда они вернулись назад, Гомер их встретил хвалебным стихом. Встав в позу оратора, он продекламировал:

– Знайте ж, потомки, всю правду о доблести этой. Новому подвигу не было случаев равных. Ибо сегодня Геракл разобрался с Цербером и, уцепив за ошейник, на улице с ним оказался.

Я-то понял, что поэт попробовал шутить, а вот до остальных это не дошло. На него начали орать все, и в первую очередь мой Сеня. Он немедленно потребовал у Гомера извиниться передо мной за столь наглую ложь, иначе обещал поэту привязать его к позорному столбу и закидать гнилыми помидорами. Гомер, оскорбленный непониманием, уныло поплелся ко мне с извинениями. Я ободряюще оскалился, а этот придурок решил, что теперь я его буду кусать. Да на фиг ты мне нужен! Я же говорил, что от греков у меня начинается икота!

ХЛО-ОП!!!

Ну, началось. Вот уж кого-кого тут не хватало, так это нашего маленького любимца! Соскучились мы все без его ценных инструкций, метких замечаний и высококультурного языка. Естественно, это мое личное мнение, но я не думаю, что остальные придерживались иной точки зрения. Но эльфа наши чувства волновали меньше всего. Он появился в воздухе прямо возле головы Сени Рабиновича и, не говоря ни слова, зарядил моему хозяину в ухо маленьким кулачком. Рабиновича этот удар, естественно, с ног не свалил, но удивился Сеня изрядно.

– Ты ошалел, псих? – развернувшись к Лориэлю, задумчиво поинтересовался он.

– Это я псих? – вопя благим матом, изумился маленький нахал. – Да это вы все чокнутые, козлы поганые, мать вашу! Какого хрена вы в Аид приперлись, троллиные объедки вам в глотку?! Вам что, было поручено Церберов по степи гонять? Вы чем, морды ментовские, заниматься должны?

– Ну, ты базары-то фильтруй! – обиделся на него Ваня Жомов, который и так был расстроен от того, что ему не дали как следует пострелять.

– Я тебе щас отфильтрую! – нагло заявил эльф. – Вы на Олимпе следствие должны вести, а какого хрена оттуда удрали? Да за оставление поста я на вас рапорт Оберону напишу, уроды тупорылые, мать вашу!

– Может быть, объяснишь, в чем дело? – спокойно поинтересовался мой Сеня, уже давно решивший не обращать на ругань Лориэля никакого внимания.

– В чем дело, говоришь? Я тебе сейчас объясню, – вытаращился эльф на моего хозяина. – Пока вы дурью маялись и турпоездку по Элладе устраивали, необратимые последствия уже начались. Сейчас вы, бараны, тут прохлаждаетесь, а там, на Олимпе, между прочим, египтяне наших мочат. Если не успеете Олимпийцам помочь, кранты и вашей миссии, и вам самим…

Как всегда, оборвав фразу на половине, Лориэль исчез абсолютно незаметно. Несколько секунд мы стояли неподвижно, переваривая новое известие, а затем все задвигались и заорали. Общий смысл фраз был один – мчаться на помощь Олимпийцам, но имелось и иное мнение. Это Гермес, проявив недопустимую для нормального бога трусость, отказывался везти нас на Олимп. Однако после того как Ваня железной дланью схватил его за горло, бог плутов поработать возницей согласился, и мы полетели обратно к обители греческих богов.

Едва мы вырвались из облаков, как стало очевидно, что битва и вправду разыгралась нешуточная. Гремел гром, сверкали молнии, ветер бешено завывал, вырывая деревья с корнями. С небес низвергались целые моря воды, сильно приправленные огромными градинами, и все это озвучивалось совершенно невообразимыми звуками. В общем, апокалипсис в том виде, в каком его нам рисует американское кино. Любой другой испугался бы, но нам было не привыкать, и мы с ходу врубились в жуткую сечу.

Если честно, я совершенно не разбираюсь в египетской мифологии, поэтому назвать вам имена всех их богов, принимавших участие в битве, попросту не могу. Кое-кто мне был известен по фильмам, а про остальных узнавайте сами. Скажу только, что армия, выстроившаяся напротив наших Олимпийцев, выглядела куда как необычно. Люди с головами животных, животные с головами людей, просто животные и просто люди стояли стеной, постепенно оттесняя Олимпийцев с обороняемых позиций. Мне одного взгляда было достаточно, чтобы понять, насколько плохо дело у наших. Поэтому медлить мы не имели права.

Впрочем, и сделать многого не могли. Метательных снарядов для дубинок моих ментов, естественно, заготовлено не было, а бросаться в буйство стихий с голыми руками было бы верхом безрассудства. Единственным нашим оружием, способным принести хоть какую-нибудь пользу в битве, оказались пистолет Жомова да летающий надувной огнемет в лице Горыныча. Но и это нам не помогло. Все патроны Ваня быстро расстрелял, не принеся, впрочем, особого вреда неприятелю, а огневую мощь Ахтармерза нам применить так и не удалось, поскольку он был вынужден сконцентрировать все свои силы на защите Олимпийцев от ударов орудий египетского войска. Но мы все знали, что Горыныча надолго не хватит.

– И-е-эх, – горестно вздохнул Арес, рядом с которым мы и заняли места в строю. – Были бы здесь Мерлин с Зевсом, или бы Перуном кто-нибудь мог воспользоваться, да силенок ни у кого не хватает…

– Кто? Чем? – одновременно заорали Рабинович с Жомовым, зажимая олимпийского бога войны с двух сторон. Тот понял, что проговорился, и прикусил язык, но было поздно.

– Ах ты, крыса продажная! – возмутился Сеня. – Я с тобой после битвы разберусь. Тащи Ване этот Перун. Сейчас посмотрим, кто тут шишку держит!

Мы с Жомовым тут же отконвоировали бледного Ареса в замок Зевса за уникальным оружием, способным метать молнии, затем вернулись назад и приступили к работе. По команде Рабиновича Горыныч снимал с нас защиту, а Ваня выпускал по врагу залп молний. Трех таких циклов оказалось вполне достаточно, чтобы обратить в бегство египетских оккупантов. Обрадованные Олимпийцы тут же бросились их преследовать, а мы плотной стеной обступили Ареса.

– Колись, гад! – грозно потребовал от бога войны Сеня, и тому ничего не оставалось делать, кроме как выложить нам всю правду.

Оказывается, однажды на Олимп наведался сухонький старичок и попросил встречи с Зевсом. В тот день не было никаких экскурсий по обители богов, все входы были перекрыты, а охрана не докладывала о вторжении. Дежурный бог, а им был именно Арес, жутко удивился появлению старика и, съедаемый любопытством, проводил его к своему папаньке. Они довольно долго беседовали тет-а-тет, а потом Зевс внезапно исчез.

– С чего ты решил, что гость был Мерлином? – грозно поинтересовался мой Сеня.

– Да он сам себя так называл, – воздел руки к небу Арес. – Клянусь здоровьем мамочки.

– Ладно, верим. По описанию проходит, – согласился с ним Рабинович. – Ну и куда они свалили?

– Я только слышал, что Мерлин звал его в свой мир, в далекое будущее, где он застрял во времени, – совсем сжавшись от грозного голоса моего хозяина, прошептал бог войны. – Мерлин просил папаньку помочь ему выбраться из сложившейся ситуации, а взамен пообещал дать какое-то оружие, которое сделает Зевса абсолютным владыкой нашего мира.

– Так почему ты, урод, никому не сказал об этом? – продолжал давить на него Рабинович.

– Ну, я решил, что Мерлин обманул папаньку и тот сгинул или находится в плену, – краснея, словно первоклассник, которого застали подглядывающим через щелочку в женскую уборную, сознался Арес. – Вот я и решил, что смогу занять его место. Тем более что и мама обещала меня поддержать…

ХЛО-ОП!!!

Ну, это совсем уже наглость! Второе пришествие эльфа народу я не переживу. Это что же за напасть такая? Я теперь его отвратную морду по сто раз на дню должен видеть?.. Впрочем, меня никто не слушал. Все уставились на Лориэля, который едва держался в воздухе, сгибаясь от тяжести какого-то украшения, равного примерно трети его размера.

– Так, блин, Рабинович, марш сюда, – скомандовал он, с трудом отлетая подальше от толпы. Я поразился – ни хрена себе! Маленький уродец себя большим боссом возомнил? Однако мой Сеня почему-то поплелся следом за ним. Я хозяина не оставил.

– В общем, так… Оберон попросил меня передать тебе эту штуку и, если что-нибудь выяснилось, транспортировать в любое место и время, которое тебе нужно, – сердито проворчал он. – У тебя карт-бланш. Вся энергия вселенных в твоем распоряжении. Радуйся, урод!

– А зачем ты меня в сторону отозвал? – спокойно поинтересовался Сеня, никак не реагируя на оскорбления.

– Потому что кулончик этот является аномальным компасом. Он поможет тебе отыскать Мерлина, но привести его в действие можно только определенным набором слов. Вот только если их услышит кто-нибудь посторонний, они потеряют силу и прибор будет бесполезным, – увидев удивленные глаза не удовлетворенного такой отмазкой Рабиновича, Лориэль язвительно закончил: – Извини, таковы магические законы!

– Ладно, принято, – усмехнулся мой Сеня и взял кулон в руки. – Говори свои слова и отправляй нас туда, откуда взял.

Я зажмурил глаза и поджал уши, чтобы не видеть и не слышать ничего…

Глава 6

В этот раз после очередного межвселенского перелета менты пришли в себя удивительно легко. Не было ни удручающих провалов в памяти, ни потери сознания, ни всех прочих спецэффектов перехода, включая похмельную сухость во рту. Просто только что блаженная троица восседала на вершине Олимпа, а теперь – бац! – и они в самом обычном кабаке. Сидят за столиком и зенками моргают, будто какая-то сволочь у них из-под носа только что совершенно незаметно кружки с пивом увела. Ну, вот так вот взяла и оборзела сволочь, у ментов пиво скоммуниздила!

– Ты гляди-ка, эльфы на глазах технику совершенствуют, – удивленно хмыкнув, пробормотал Рабинович. – Скоро для переходов двери какие-нибудь изобретут. Наподобие того служебного лифта на Олимп. – Сеня перевел глаза на омоновца. – Так что ты, Ваня, не удивляйся, если когда-нибудь у тебя под носом нарушитель просто возьмет и испарится. Знай, тут эльф свою руку приложил…

– Я ему приложу! – возмутился Жомов. – Я к этому борзюку мухокрылому свою руку приложу. Будет тогда переводной картинкой в жвачке работать. – А затем удивленно огляделся по сторонам: – Мужики, а мы где?

– В Караганде, – совершенно уверенно заявил Рабинович. Попов тоненько захихикал.

– Какая на хрен Караганда. – возмутился омоновец. – Сеня, опять твои штучки? Мы же должны… – Иван вдруг осекся. – Опять прикалываетесь, гады?

– Что в сердце варится, на лице не утаится, – Сеня возвел очи к потолку. – А у Вани и мыслей в башке, что слонов в горшке! – А затем зашипел, видя, что посетители забегаловки начали на них оглядываться: – Жомов, идиот, ты хоть по сторонам посмотри. Мы же в том самом кабаке, куда иногда после службы «догоняться» ходим!

Иван удивленно оглянулся. Все трое действительно сидели за своим любимым столиком в кафе под жутко остроумным названием «Рюмочная». И это самое кафе действительно должно было находиться неподалеку от их участка внутренних дел. Правда, Жомова грызли сомнения – ремонт, что ли, тут сделали? И столики не того цвета, и картина другая на стене висит. Да и дверь, ручку которой омоновец по пьянке самолично не раз отрывал, теперь в обратную сторону открывается. Впрочем, сомневался Ваня не долго. Стоило только ему увидеть за стойкой знакомого бармена, который, опасаясь очередного погрома, уже заслал к столику ментов официантку с халявной выпивкой, как омоновец тут же успокоился.

– В натуре, приехали, – облегченно выдохнул он, как обычно, мгновенно забыв подтрунивания Рабиновича, а затем заметил приближающуюся официантку. – Ну что, Сеня, пропустим по маленькой да пойдем этого Мерина проклятого искать.

– Не Мерина, а Мерлина, – зашипел на него Рабинович. – И выпивки никакой не будет, пока дело не закончим.

– Да ты чего, Рабин, офонарел? – удивился Ваня. – Дай сначала горло с дороги промочить. К тому же что о нас люди подумают, если мы от халявной выпивки отказываться станем?

Сеня понял, что погорячился. Действительно, если разок отказаться от предложенной барменом водки, можно в момент лишиться подобающего уважения. К тому же оный бармен мог раззвонить на всю округу, что трое ментов больше халяву не берут, тогда придется и на День милиции за свои собственные, кровные денежки выпивку с закуской покупать!

Скрепя сердце, Рабинович был вынужден согласиться с требованием Жомова. Правда, разгуляться соскучившемуся по родным кабакам омоновцу он не дал. Налив из принесенной официанткой бутылки водки ровно по рюмке каждому, Сеня тут же спрятал поллитру во внутренний карман. Ваня попробовал было возмутиться, но уж тут Рабинович был тверд, как кремень в китайской зажигалке. Жомов обиделся и целых десять минут с кинологом не разговаривал. А Попов, пока они препирались, под шумок слопал все три бутерброда, принесенных девушкой на закуску. Впрочем, против этого никто как раз и не возражал. Жри, Андрюша, сколько хочешь. Не жалко. Все равно полчаса назад обедали!

– Ладно, умник еврейский, – процедил Жомов, добросовестно выдержав все положенные десять минут молчания. – И где, на хрен, мы этого дебильного Мерлина искать будем?

– А для этого, быдло славянское, у нас эльфийское начальство имеется! – обиделся Сеня и торжественно достал из-за пазухи цепочку, на которой висел кулон размером примерно с ноготь большого пальца. – Вот эту штучку мне на Олимпе Лориэль дал, когда меня в сторону от вас, олухов, отвел. Вам-то, идиотам, доверить ценный прибор он никак не мог!

Жомов с Поповым удивленно уставились на Рабиновича, требуя немедленного объяснения. Тот от души поломался, стараясь показать, какой он умный, ценный и незаменимый работник. Друзья от него не отставали, а торопыга Жомов даже пообещал Сене, что набьет ему морду. Рабинович обиделся и начал посылать криминалиста с омоновцем в различные интимные места. Причем делал это до тех пор, пока не посчитал их извинения удовлетворительными. Ну а затем попросту пересказал недавнюю беседу с Лориэлем. Естественно, приукрашенную, ибо сам себя не похвалишь – хрен и от начальника отдела похвалы добьешься!

Жомов с Поповым слушали его бахвальства, не перебивая. Андрюша хитро прищуривался в самых трагических местах, однако вслух своего недоверия не выражал. Кто-кто, а он прекрасно знал, что стоит перебить хвастающегося Рабиновича, и снова начнется перепалка. В этом случае выяснение истины могло затянуться на пару часов, а Попову не терпелось поскорее покончить с задержанием Мерлина-рецидивиста и вернуться домой, к маминым щам и любимым рыбкам. В произвольной последовательности! Именно поэтому Андрюша сделал надлежащую скидку, решив считать за правду лишь одну десятую слов Рабиновича. Получилось вот что: кулончик на цепочке не есть украшение; данный прибор называется «аномальный компас»; он указывает на любые проявления, а поскольку Мерлин в нашем мире и есть настоящая аномалия, то укажет и на него. Амба! Остальное – художественно-фантастическое изложение Рабиновичем беседы с блудным эльфом.

– Работает он просто, – наконец перешел на нормальный язык кинолог. – Вот это колечко вокруг шара вращается и острым шипом указывает на аномальный предмет. Следуя в нужном направлении, мы упремся прямо в Мерлина. Ну а с тем, как заставить старого хрыча выдать нам краденого Зевса, мы и без посторонней помощи справимся.

– Это точно! – радостно рассмеялся Жомов, потирая кулаки. – Правда, старость уважать нужно, поэтому калечить его не буду, – и с сомнением посмотрел на друзей. – Ну, разве что пару ребер сломаю… И нос еще. Он ему все равно на хрен не нужен.

– Нос на хрен ему действительно не нужен, – великодушно согласился с ним Сеня и поднялся из-за стола. – Ладно. Давайте посмотрим, как эта эльфийская хреновина работает!

Странный приборчик на самом деле работал. Шип на конце серебристого кольца несколько раз покачнулся, а затем уверенно указал в сторону стойки бара. Менты удивленно переглянулись. За стойкой возвышался знакомый бармен, следом за ним стройными рядами красовались бутылки, а позади разномастных емкостей с алкоголем нерушимо стояла глухая стена. Впрочем, последнее утверждать со стопроцентной уверенностью было бы глупо, особенно когда в вашем арсенале имеется стенобитная машина марки «Жомов-1»!

– Ну, и куда? – удивленно поинтересовался вышеозначенный таран. – Тебя, Сеня, либо обманули с приборчиком, что невозможно, учитывая твою национальность, либо этот бармен и есть Мерлин. Не похож, правда, но за время нашего отсутствия все могло случиться. Сейчас я его поспрошаю!

– Стой, придурок! – со стоном выдохнул Рабинович. – А ты не можешь предположить, что Мерлин находится просто несколько дальше того пространства, которое находится у тебя перед глазами?

– Это за стенкой, что ли, стоит? – обрадовался омоновец. – Так, мужики, окружаем. Вы бар справа обходите, я слева. Никуда он не уйдет!

– Стой, идиот!!! – несколько изменил Сеня свою предыдущую реплику, но было поздно.

Омоновца, взявшегося за выполнение задания, удержать было уже невозможно, разве что за это бы взялись несколько других омоновцев. Не обращая внимания на выкрики друзей и разбежавшихся по углам посетителей (порядки знают – раз менты орут, значит, сейчас бить будут!), Ваня рванулся на улицу. Друзьям не оставалось ничего другого, как последовать за ним. Мурзик выбрался из кабака последним, обреченно таща собственный поводок в своих же зубах.

Жомов несказанно удивился, когда увидел Андрюшу с Рабиновичем не впереди, а позади себя. Он обругал их ласковым матом и бросился было догонять скрывшегося за углом Мерлина, но Сеня в этот раз успел поймать его за бушлат. Ваня удивленно обернулся и потребовал от друга объяснений, а Сеня без слов показал ему на компас: тот вновь указывал назад. В то место, где располагалась стойка бара!

– Слушай, Сеня, а может быть, Мерлин каким-то своим магическим способом принял облик бармена? – растерянно поинтересовался Попов.

– Чего не знаю, Андрюша, того не знаю, – развел руками кинолог. – Давай вернемся и посмотрим, что будет дальше.

Менты, не сговариваясь, повернулись вокруг своей оси и направились снова в теплое нутро кафе. Переступив порог, Сеня сразу уставился на стрелку компаса, а она, подлая, продолжала придерживаться выбранного ранее направления. Правда, в этот раз шип указывал не на бармена, переместившегося в другой угол, а прямо на стеллаж с бутылками. Ну, прямо не компас, а нос алкоголика какого-то!

– Похоже, Сеня, приборчик и впрямь бракованный, – разочаровано пробормотал эксперт. – Дело дрянь. С этой штукой мы Мерлина никогда не найдем.

Рабинович промолчал. Он задумчиво теребил нос, переводя взгляд со стрелки на стойку и наоборот. Ничего от этих тяжелых взглядов не менялось, и друзья уже начали терять терпение, но тут Сеня вдруг хлопнул себя ладонью по лбу и бросился к стойке. Жомов с Поповым, не сговариваясь, решили, что их верный товарищ и соратник свихнулся, решив перебить все бутылки на стеллажах, и бросились его ловить. Однако этого не потребовалось. Рабинович, прежде чем его поймали, успел кликнуть бармена и потребовать с полки бутылку «Смирновки». Тщательно изучив ее, он протянул бутылку друзьям.

– Сами посмотрите, – потребовал он. – Водка не поддельная. А разве не аномалия, видеть продукцию такого качества в этой забегаловке?

Жомов, а затем и Попов повторили операцию Рабиновича со «Смирновской», и вынуждены были признать правоту кинолога. Причем по обоим пунктам. И водка была не поддельная, и быть ее в дешевой «Рюмочной» просто не могло. Получалась настоящая аномалия! Прибор Лориэля работал, вот только к Мерлину он ни на шаг ментов не приблизил. Да, сами посудите, сколько таких аномалий друзьям придется перебрать, прежде чем до Мерлина добраться смогут? Тысячу? Десять? Миллион?.. А если учесть, что трезвый с утра в субботу тесть Жомова также имеет полное право считаться аномалией, то число возможных стимуляторов действия компаса вырастает и вовсе до бесконечности! Иголку в стоге сена слепому и безрукому баянисту найти проще, чем ментам Мерлина в российских аномалиях.

Рабинович пригорюнился и, круто развернувшись, пошел из предательского кафе прочь. Попов тут же последовал за ним, и даже Жомов было поставил бутылку на стойку бара и устремился следом. А затем резко остановился, выполнил команду «кругом» и почти строевым шагом вернулся обратно.

– Так, значит, где ты эту водку взял? Она у нас по делу об убийстве проходит, – тыча в нос бармену бутылкой «Смирновской» грозно заявил он. – Ладно. По старой дружбе в участок тебя не поведу. Сами там отпечатки пальцев с пузыря снимем и разберемся.

Жомов так ласково хлопнул бармена огромной лапищей по плечу, что несчастный мужик едва не растянулся на полу, а Ваня развернулся и, довольный своей сообразительностью, поспешил догнать друзей. Бармену ничего другого не оставалось, как смотреть омоновцу вслед и беззвучно разевать рот, словно он был аквариумной рыбкой, оказавшейся в переполненной пепельнице. А что еще в такой ситуации сделаешь?!

Сеня тем временем ушел далеко вперед, почему-то двигаясь в сторону, совершенно противоположную собственному дому, и даже настойчивые увещевания Мурзика не могли свернуть его с выбранного пути. Поначалу Жомов с Поповым думали, что у их друга есть какая-то определенная цель, но одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы разувериться в этом. Глаза у Сени были пустыми, рот скривился точно так, как это бывало в детстве, когда мать в наказание за плохой поступок запрещала ему играть с любимой милицейской фуражкой, а кончик носа безвольно обвис, делая порядочного еврея похожим на какого-то сибирского клеста.

Но хуже всего было то, что Сеня допустил вопиющее нарушение формы одежды: куртка нараспашку, воротник кителя не застегнут на две пуговицы, а на пузо свешивается цепочка с идиотским эльфийским медальончиком. Вот это уже точно ни в какие ворота не лезло, и Попов с Жомовым поняли, что их идейный вдохновитель иссяк, словно нефтяная скважина в Поволжье или газовый кран на Украине после очередного конфликта Кучмы с Россией. Омоновец с криминалистом тут же почувствовали себя обездоленными и брошенными, словно семь гномов, у которых какая-то сволочь увела Белоснежку!

– Сень, ты чего? – осторожно поинтересовался Жомов.

– Чего-чего, а ничего, – буркнул в ответ вместо Рабиновича Андрюша. – Теперь ему Мурзика в участок не позволят приводить. Да к тому же ППС…

– Заткнись, карьерист жирный! – рявкнул в ответ Сеня, однако реплика друга привела его в чувство. – Тебе бы, конечно, на месте зама здорово бы понравилось. Сиди себе и жиреть продолжай. Даже толстый зад от стула поднимать не нужно, чтобы с пробирками возиться.

– А кто тебе сказал, что я не хочу с пробирками возиться? Может быть, это самое любимое занятие в моей жизни? – заорал Попов во весь голос, но ожидаемого эффекта это не произвело – с Рабиновича даже фуражка не слетела, лишь стая ворон покинула ближайшее дерево, обиженно жалуясь на судьбу, да прохожие стали на них оборачиваться. Попов, привыкший решать все споры своими децибелами, грустно усмехнулся, вспомнив, что в этом мире они не производят столь ошеломляющего эффекта, а потом тихо поправился: – Ну, или почти самое любимое. После кормления рыбок, конечно, – а затем вдруг жалобно попросил: – Сеня, ты бы придумал что-нибудь. Не очень мне все это нравится.

– Угу. Сейчас Мурзику прикажу след взять, – проворчал в ответ Сеня, и пес укоризненно посмотрел на него. Дескать, совсем сбрендил хозяин. Запах Мерлина я, естественно, помню, но как я его в огромном вонючем городе отыщу?

– Слушай, Сеня, а ведь это идея! – радостно воскликнул Ваня. – Действительно, пусти Мурзика по следу, да и дело с концом. Он у тебя пес сообразительный…

– Дурак ты, Жомов, и ботинки не чистишь! – рявкнул в ответ Рабинович, чем заставил омоновца стыдливо поежиться по поводу справедливого замечания. – Даже если учесть, что мы знаем, откуда начать поиски Мерлина, то с момента его появления прошло уже столько времени… – Сеня неожиданно замолчал на полуслове. – Постойте.

– И я так думаю, – ехидно согласился с ним Андрюша так, будто самостоятельно пришел к гениальному выводу. – Это мы хрен знает сколько по всяким там дурацким мирам шатаемся, а тут еще и суток не прошло. Конечно, уже много людей там проходило, но, может, есть смысл хотя бы попробовать?

– Мужики, вы о чем? – оторопело вмешался в их рассуждения Жомов.

– О хоккее с мячом! – весело рявкнул Рабинович и, оставив омоновца переваривать смысл этой фразы, помчался в обратном направлении, наконец-то забрав поводок из зубов верного пса.

Ваня, хоть и не отличался быстротой мышления, все же успел сообразить, что задумали его друзья, прежде чем они успели вернуться к «Рюмочной». А еще через пару минут все четверо, включая пса, оказались примерно в том месте, где когда-то, несколько часов или веков назад, встретили трех неформалов с холодным оружием на поясе.

Сеня приказал Мурзику взять след, отчаянно надеясь, что пес поймет, что именно нужно делать. Эту команду пришлось повторить несколько раз, поскольку Мурзик смотрел на хозяина, словно на последнего идиота. Особенно красноречивым взгляд пса стал тогда, когда Рабинович принялся жестами изображать из себя аглицкого колдуна. Наконец Мурзик не выдержал и, уступив настойчивости хозяина, осторожно начал вынюхивать замусоренный тротуар.

Несколько минут пес выписывал по тротуару замысловатые петли, изредка пофыркивая, когда на дороге попадались свежие окурки. Трое ментов уже начали терять терпение, а в глазах Рабиновича вновь стало проявляться невиданное ранее отчаяние, как вдруг Мурзик уверенно натянул поводок и устремился вперед, в сторону отделения внутренних дел, увлекая неразлучную троицу за собой.

– Ну, а я тебе что говорил?! – ликующе завопил Жомов, хлопая Сеню по плечу. – Сразу пса на след поставить нужно было, а не всяким там эльфийским хреновинам доверяться.

– Заткнись, – отмахнулся от него кинолог, искренне надеясь, что Мурзик приведет их куда нужно.

В этот момент он меньше всего думал о том, что через пару минут окажется около отдела, откуда их все с позором выперли не более часа назад. По местному времени, конечно. Не заботились об этом и остальные члены команды, однако неизбежное должно было случиться: пробегая мимо отдела, они едва не сшибли с ног его новоявленного начальника, экс-дежурного, экс-лейтенанта, а ныне подполковника Матрешкина. Тот на секунду оторопел от такой наглости, а затем завопил что было мочи:

– Вы почему тут кругами нюхаете и себя в форму одежды не привели? Я вам час на возведение себя в порядок давал. Он уже прошел. Поэтому… – И удивленно поинтересовался в спину удалявшихся «подчиненных»: – Вы куда? Я с вами разговариваю или где?

– Да пошел ты… Клизму теще ставить! – рявкнул в ответ Рабинович, даже не оборачиваясь.

От такой наглости «подполковник» совершенно потерял дар речи, а когда обрел его вновь, ругаться было поздно: трое нарушителей уставных взаимоотношений уже галопом скрылись за ближайшим углом. Наверняка он долго матерился им вслед и грозил всяческими карами, но ментам это было безразлично. Во-первых, Матрешкина они уже не слышали, а во-вторых, плевать на него хотели. Поскольку скоро все должно было встать на свои места и Жомов смог бы осуществить свою розовую мечту, набив узурпатору морду. Если, конечно, ему было плевать на выговор с занесением в личное дело и понижение в звании.

Мурзику и вовсе были безразличны выкрики Матрешкина, хотя благодаря более тонкому слуху он, конечно же, мог слышать их еще долго. Не обращая ни на что внимания, пес уверенно шел по следу, вселяя надежду в души троих друзей. А след Мерлина здорово петлял по городу. Похоже, колдун со товарищи успел вдоволь нагуляться по улицам странного «сарацинского поселения» за то время, пока менты блуждали по иным мирам.

Но гонка по следу блудного волшебника продолжалась не слишком долго. Примерно через полчаса, описав изрядный крюк и вернувшись почти к тому самому месту, откуда были начаты поиски, пес вывел своего хозяина с друзьями к зданию, пользующемуся среди обывателей еще более дурной славой, чем отдел внутренних дел, и находящемуся на два квартала севернее – региональному управлению ФСБ! Прямо перед высокими ступеньками, ведущими к входу, Мурзик беспомощно заскулил и завертелся на месте, а трое ментов застыли, разинув рты.

– Приехали, – констатировал Попов.

– Что и следовало ожидать, – согласился с ним Рабинович.

– А хрен ли вы еще хотели? – резюмировал Жомов.

Мурзик тактично промолчал.

Несколько минут трое ментов столбами стояли перед входом в серое здание ФСБ, думая совершенно об одном и том же. Можно было и сразу догадаться, что если Мерлину со спутниками как-то и удалось пробраться мимо их отдела внутренних дел, то уж ФСБ разгуливать пришельцам по городу просто физически не могло позволить. Теперь оставались только два вопроса: куда сотрудники ФСБ подевали колдуна с рыцарями и почему Мерлин до сих пор может влиять на происходящее не только в этом мире, но и в других параллельных вселенных? Или спецслужбы в России действительно стали такой ерундой, как о них говорят на кухнях оголтелых коммунистов?

– Пойдем? – предложил Рабинович.

Его поняли без дальнейших разъяснений и молча согласились. Не сговариваясь, трое сотрудников милиции одной шеренгой направились по лестнице к входу в управление ФСБ. У дверей они немного замешкались, решая, кому идти вперед, а пока раздумывали, эту проблему снял с повестки дня Мурзик. Пес уверенно, словно к себе домой, прошел в распахнутую омоновцем дверь, и его хозяину не оставалось ничего другого, как вступить в святая святых спецслужб следом за ним.

Дежурный, увидев вошедших в управление ментов, удивленно вытаращил глаза. Причем их размер увеличился еще вдвое после того, как он разглядел на Жомове омоновскую форму. Трое друзей уверенно направились к нему, и дежурному стоило больших трудов вернуть своей пропитой роже знаменитое хладнокровие контрразведчика.

– Что вы хотели? – не поднимаясь со своего места, грозно поинтересовался он.

– Мы ищем троих странных людей, – Сеня весьма живописно описал Мерлина со спутниками. – Есть основания полагать, что они находятся в вашей конторе.

– Ну, вы загнули! – нагло расхохотался в ответ дежурный. – Вообще-то мы справок не даем, но лично для вас я сделаю исключение. Таких уродов тут нет, не было и, надеюсь, никогда не будет. Могу подсказать, что искать их вам нужно на каком-нибудь маскараде. А судя по виду этого быка, – он самодовольно кивнул головой в сторону Жомова, – именно туда вам и надо!

– Что ты сказал? – возмутился в ответ омоновец, но Рабинович удержал его.

– Ладно, извините за беспокойство, – вежливо проговорил он. – Мы подумаем над вашим предложением.

При помощи Попова Сеня потащил упирающегося Жомова к выходу из управления. Всю дорогу их сопровождал истеричный хохот дежурного, и Рабинович едва сдерживался от того, чтобы не вернуться и самому не заехать наглецу между глаз, несмотря на все возможные последствия. Пытаясь унять собственный жар, Сеня, нагнув голову, предпринял еще одну попытку вывести разъяренного омоновца на улицу, и тут взгляд его упал на кулончик Лориэля: наружное колечко бешено вращалось! Рабинович застыл.

– Андрюша, отпусти его. Пусть разберется, – скомандовал он. – Мерлин здесь!

Попов от неожиданности превратился в статую, и Иван, воспользовавшись предоставленной свободой, рванулся вперед. Дежурный слишком поздно понял, что происходит, и не успел проглотить свой смех. Жомов самостоятельно забил его ему в глотку. Правда, прежде чем потерять сознание, до сигнала тревоги дежурный дотянуться успел. Профессионал все-таки.

– Андрюха, Ваня, продержитесь тут немного! – завопил Рабинович, бросаясь вместе с Мурзиком внутрь здания. – Сейчас я эту сволочь английскую достану.

– Будь спок, Сеня, действуй, – радостно осклабился омоновец, которого, как известно, хлебом не корми, только дай с кем-нибудь подраться. – И насчет времени не беспокойся!

Последнему Рабинович не очень-то и верил. Все-таки, матушка Россия это вам не древняя Англия и не параллельная Греция какая-нибудь. Тут без подручных средств даже громиле Жомову долго не продержаться, а уж про миролюбивого Андрюшу и говорить не стоило. Именно поэтому Сеня мчался вперед со всех ног, стараясь не только не грохнуться на пол, но и держать в поле зрения стрелку аномального компаса. По пути ему попадались перепуганные сотрудники управления и удивленно интересовались у милиционера, что же случилось, но Рабинович их вопросы игнорировал, продолжая мчаться вперед. Впрочем, долгого забега и не потребовалось. Уже на втором этаже Сеня уперся длинным носом в одну из дверей, пинком открыл ее и ввалился внутрь. Стрелка эльфийского компаса точно указывала на единственный стол в кабинете, и Рабинович поднял глаза в указанном направлении. А там сидел худенький старичок в строгом синем костюме.

– Нашли все-таки? – это прозвучало лишь наполовину вопросом, а остальное посыпалось совершенно без пауз. – Небось без Оберона не обошлось? Этот шум-гам внизу тоже вы устроили? Небось друзья твои там стараются?

– Вот что, хрен старый, – угрожающе проговорил Сеня, приближаясь к столу. – Я не знаю, как ты сюда попал, что ты тут делаешь и какое положение занимаешь, но из-за тебя мы такого натерпелись, что голову твою можно сию минуту отворачивать напрочь. Радуйся, что ты нам еще нужен и поэтому немного поживешь. Правда, если с моими друзьями сейчас внизу что-нибудь случится, плевать я хотел на все свои обещания и моральные принципы, если не сломаю твою старческую шею.

– Успокойся. Я все-таки маг, – одновременно и самодовольно и обреченно заявил Мерлин и поднялся из-за стола. – Пошли вниз. Сейчас я все улажу.

– Не вздумай сбежать, – предупредил его Рабинович. – Мой пес и твоим жестким мясом не побрезгует.

Мурзик презрительно фыркнул, выражая свое отношение к словам хозяина, а колдун слабо улыбнулся.

– Не волнуйтесь, сэр, не убегу, – проговорил он, открывая дверь. – Раз уж мой план провалился и вы на меня вышли, то теперь Оберон от меня не отстанет.

Расспрашивать, в чем именно состоял план Мерлина, Рабинович не стал. Сейчас лично для него главной задачей было спасти друзей из той заварушки, которую они устроили на входе в управление ФСБ. А поскольку новый Мерлин, кем бы он здесь ни был, явно не являлся большой шишкой, Сеня совершенно не представлял, как ему удастся спасти Жомова с Поповым минимум от разжалования и увольнения из органов без выходного пособия, а максимум – от тюрьмы.

Впрочем, сомнения его длились недолго. Едва Мерлин под конвоем Рабиновича оказался в нешироком фойе, где шла настоящая Куликовская битва, как старик просто взмахнул рукой, и все прекратилось. Сотрудники управления начали разбредаться по своим местам, оставив на полу нескольких поверженных товарищей и скованного наручниками Попова, а сильно потрепанный Жомов удивленно застыл, совершенно не понимая, почему такая классная драка вдруг прекратилась. Рабинович подтолкнул Мерлина к нему.

– Ваня, присмотри за этим старым махинатором, – попросил он омоновца. – А я пока Андрюшу от наручников освобожу.

– Странно, – имея в виду ненормальное прекращение потасовки, проговорил Рабинович и поднял криминалиста с пола. – По-моему, ты, Мерлин, тут явно что-то наколдовал. Как тебе удалось? Мне же говорили, что в нашем мире волшебство не действует.

– Ну, во-первых, это не совсем ваш мир, – спокойно ответил старый колдун. – А во-вторых, магия действует везде. Правда, в некоторых местах ее проявление ощущается сильнее, но…

– Потом с этим разберемся, – оборвал его кинолог и заглянул в лицо Андрюше.

Попов выглядел довольно сильно помятым. Он оказался не только скованным, но еще и слегка контуженным. Сене пришлось слегка поддерживать его, когда они вчетвером прошествовали к выходу из управления. При этом, для пущей безопасности, Ваня пристегнул Мерлина собственными наручниками к своей поцарапанной, но не ставшей от этого менее могучей лапище.

– Сеня, гад, – пробормотал Попов, потирая разбитую губу. – С тебя теперь по литру водки нам на каждого за то, что мы весь огонь на себя приняли.

– Без базара, – мгновенно согласился Рабинович, и Андрюша, явно не ожидавший такого, горько пожалел, что не попросил сразу целый ящик.

– Куда денем этого урода, – поинтересовался у них Жомов, слегка пришпоривая шкодливого старика.

– Пока ко мне, а там разберемся, – как всегда, указал курс Рабинович.

До Сениной квартиры друзья добрались без приключений. Правда, прохожие любопытно косились на ментов, конвоировавших по улицам сухонького старикашку, но удовлетворять свое любопытство никто из них не стал. Нет у нас еще дураков, чтобы добровольно с милицией связываться! Поднявшись по лестнице, Рабинович открыл дверь и пропустил друзей вперед. Жомов тут же усадил Мерлина в центр комнаты на жесткий стул и начал перекрестный допрос. Впрочем, Мерлин, судя по всему, ничего скрывать и не собирался.

В первую очередь ментов должно бы было интересовать местонахождение Зевса. Но на деле было не так. Сначала друзья хотели выяснить, что именно произошло в их мире, как Мерлин оказался сотрудником ФСБ, чего он хотел добиться похищением Зевса и почему вообще не очутился снова в своей Англии, после того как менты вернулись домой.

Все оказалось и сложно и просто одновременно. После того как Мерлин понял, что они оказались в совершенно новом мире, он тут же сообразил, что изобрел какое-то новое волшебство, позволяющее не только повелевать течением времени, но и свободно перемещаться в пространстве. Именно поэтому, когда их троих вместе с королем Артуром и Ланселотом схватили сотрудники спецслужб, Мерлин глотнул своего зелья, надеясь вернуться назад, запастись кое-какими магическими атрибутами, а затем вернуться и спасти рыцарей, столь необходимых ему в своем времени.

Однако из-за того, что их тройка была разрушена, старого колдуна выкинуло совсем не туда, куда он рассчитывал. Мерлин оказался в какой-то сюрреальной вселенной, где каждый камень знал ответ на любой вопрос. Если его, конечно, правильно задать. Как позже выяснил колдун, этот мир оказался чем-то вроде справочной службы, и Мерлин, не рискуя экспериментировать со своим зельем дальше, провел там довольно много времени (он сказал, минимум два десятка лет по местному летосчислению), прежде чем научился с этой справочной правильно обращаться.

Колдун узнал для себя много нового и интересного. Он хотел править каким-нибудь миром, но вскоре выяснил, что во всех вселенных уже властвуют могучие маги, открытое сражение с которыми может закончиться для него плачевно. Ну а поскольку, кроме колдовства, он ничего не знал, то пришлось возвращаться назад, в наш почти полностью материальный мир, наше время и пытаться перекроить эту вселенную так, чтобы в ней главенствующими стали магические силы, а не технический прогресс. Мерлин планировал начать операцию, расположившись где-нибудь в солнечной Калифорнии, но из-за того, что трое ментов все время где-то болтались, лазейкой для проникновения в их мир оставалось только то место, где все шестеро когда-то встретились. Увы, Мерлину пришлось с этим смириться.

Старый колдун все тщательно рассчитал. Похитив Зевса, он дал толчок к необходимым изменениям в искомой вселенной. Они бы вызвали за собой цепную реакцию и перекроили бы нужный ему мир по требуемому образцу, где он бы стал единственным и абсолютным владыкой. Ну а контору ФСБ он выбрал только потому, что она являлась идеальным местом, где, однажды тщательно проверив человека, больше не задают ему вопросов. С магическими талантами Мерлина и данными из справочной вселенной ему не составило труда пройти эту проверку и оказаться зачисленным в штат. Теперь осталось только чуть-чуть подождать, и безграничная власть сама бы пришла к нему в руки. Однако тут помешали менты. Он старался всеми силами предотвратить их вмешательство в свои дела, но против трех лучших представителей российской милиции оказался бессилен.

Впрочем, поражение не слишком расстроило колдуна. Казнить или закинуть его в какую-нибудь глухомань повелитель эльфов не посмеет, поскольку это снова бы непоправимо нарушило межвселенский баланс. Конечно, собственной вселенной ему теперь не править, и Оберон позаботится, чтобы Мерлин был лишен возможности куда-нибудь перемещаться из своего времени, но с его новыми знаниями он и там станет самым великим и незаменимым. Ну а это, согласитесь, все же лучше, чем быть заурядным колдуном у простака короля!

Все это Мерлин довольно подробно и изложил. Причем говорил он так, словно не лишился только что возможности воплотить в жизнь свои грандиозные планы, а просто слегка недосолил куриный бульон. Жомов усмехнулся, подводя итог.

– Да ты, мужик, не то что хуже Гитлера, тебе и моя теща в подметки не годится, – возмущенно фыркнул он. – Уж у нее планов и самолюбия до небес, а у тебя…

– Хрен с твоей тещей, Ваня, – перебил его Попов, который примерно к середине пространной речи колдуна совершенно утратил интерес к ее техническим подробностям. – Давайте побыстрее Зевса отыщем и Лориэлю на руки передадим. А то мне за рыбками ухаживать надо…

– Ох, Андрюша, отравлю я когда-нибудь воду в твоем аквариуме, чтобы ты нас больше рыбками не доставал, – тяжело вздохнул Рабинович. – Но в одном ты прав, Зевса пора вернуть на место. – Он посмотрел на Мерлина: – Ну, где этот греческий бог?

– Там же, где и сэр Артур с сэром Ланселотом, – улыбнулся колдун. – В самом лучшем месте, где их можно было спрятать и как сотруднику ФСБ в некоторой степени контролировать. – Мерлин выдержал паузу, а потом изрек: – В сумасшедшем доме!

Менты переглянулись, удивляясь, как сами не могли об этом догадаться. Действительно, ну куда еще деваться человеку, который обзовет вас на улице нечестивцем, представится королем Артуром и вызовет на рыцарский поединок? Естественно, в сумасшедший дом. И ему этот путь не только покажут, но и даже помогут добраться – Россия всегда добрыми людьми славилась!

– Ладно, насчет Артура и Ланселота я согласен, – кивнул головой Рабинович. – Но как ты с Зевсом справился? Он же не просто какой-нибудь маг. Он бог, и сил у него намного больше!

– В его мире, согласен, – продолжал улыбаться неудавшийся покоритель вселенной. – Но смею заметить уважаемым сэрам, что в вашем мире все еще преобладает техногенное начало, и Зевс из примитивной Греции здесь полностью потерял свою силу. Ну а затем, когда он мог бы стать мне опасен, я бы вернул его назад. Исправить что-либо Зевс был бы не в силах.

Рабинович, вспомнив интервенцию чужих богов на Олимп, согласно кивнул головой. Действительно, вернувшегося назад Зевса ждали бы плачевные перспективы. Примерно такие же, какие он оставил поверженным титанам. Если не похуже что. В общем, молись, вселенная, на своих спасителей и ставь им памятники на каждом углу.

– Только хрен от вас чего дождешься, – отвечая своим мыслям, пробормотал Рабинович себе под нос. А вслух сказал: – Ладно, мужики, не хрена здесь рассиживаться. Пошли Зевса выручать.

– А с этим маньяком на пенсии что делать будем? – Жомов кинул головой в сторону Мерлина.

– С собой возьмем, а то натворит еще чего-нибудь, пока мы отсутствуем, – теперь пришла Сенина очередь улыбаться. – К тому же он нам и поможет Зевса из психушки вызволить.

– Ничего не выйдет, – отрицательно покачал головой Мерлин. – Пока еще я могу здесь колдовать только один раз в день. Сегодняшний лимит уже исчерпан. Подождите до завтра, тогда я вам помогу.

– Щаз-з-з, – зашипел на него Рабинович. – Мы подождем, а к завтрашнему дню все настолько изменится, что мы с тобой уже и справиться не сможем. Без тебя Зевса вытащим. Но с нами ты все равно пойдешь. Мне так спокойнее.

Сеня, окончательно выведенный из оцепенения первыми успехами и точными координатами конечной цели операции, включил шарики в мозгу на полные обороты. Одну гениальную идею по штурму дурдома сменяла другая, ту немедленно вытесняла третья, которую в спину уже толкала четвертая. Наконец, где-то на втором десятке, Рабинович остановился, решив, что умственной деятельности на сегодня вполне достаточно.

– Слушай, Андрюша, – Сеня намеренно акцентировал свое внимание на толстяке. – Как ты думаешь, если здесь считается, что ОМОН расформировали три года назад, то за кого примут человека, разгуливающего по городу в омоновской форме?

– За психа, – мгновенно уловил его мысль Попов. – За конченого психа, за буйнопомешанного!

– Не понял! – зарычал со своего места кандидат на место в дурдоме.

– Все ты понял, Ваня, – сладким голосом заверил его Рабинович. – Ты псих. Конченый псих. Крайне опасный для окружающих псих.

– Ты охренел совсем? Рыло начистить? – оскорбленный до глубины души предательством друзей, Жомов подскочил с любимого кресла. – Мне, конечно, западло, но сейчас кто-то договорится.

– Я и говорю, что псих! – поставил диагноз кинолог. – Будем тебя лечить…

Примерно через полчаса дежурный «уазик», взятый в аренду за бутылку водки у старшины, затормозил около ворот городской психлечебницы. Из него выбрались трое ментов и сухонький старичок. Двое ментов поменьше ростом повели здорового третьего к воротам, а старик возглавил процессию, косясь на гордо шествовавшего рядом злющего пса. Здоровый милиционер в раритетной омоновской форме усиленно старался вырваться, но это у него почему-то не получалось. А тощий пенсионер остановился у проходной и ткнул в окошко удостоверение ФСБ.

– Открывайте, – потребовал он. – У нас тут сумасшедший. Возомнил себя омоновцем и пытается разгонять демонстрации.

Дверь тут же отворилась, и тощий охранник отскочил в сторону, испуганно поглядывая на буйствующего гиганта. Жомов скорчил ему жуткую рожу, при виде которой парню захотелось стать кирпичом в стене и никогда оттуда не выбираться. Сеня с Поповым потащили его к зданию психушки, стараясь не спускать глаз с идущего впереди Мерлина – мало ли что этот новоявленный Наполеон может выкинуть! Слегка отошедший от испуга охранник тут же бросился к телефону, чтобы сообщить главврачу о вновь прибывшем пациенте, и, когда вся процессия дошла до дверей, они сами открылись, впуская посетителей внутрь.

– С собаками нельзя! – новый охранник попытался было воспротивиться вторжению Мурзика в лечебное учреждение, но получил отпор.

– Это исключительный случай, – урезал его Рабинович. – Наш псих без пса совсем звереет.

Подтверждая эти слова, Жомов угрожающе зарычал на санитара, и тот, хоть и привыкший уже почти ко всему, решил в этот раз судьбу не испытывать. Он дал конвою с «больным» пройти внутрь помещения, затем закрыл дверь и лишь после этого бросился вперед, показывая дорогу к главврачу. А тот даже не поднялся со своего кресла, когда посетители вошли в кабинет.

– Вот, доктор, редкий случай, – пояснил Сеня, насильно усаживая омоновца на один из стульев. – Думает о себе хрен знает что. Уж лучше бы Бонапартом себя считал, чем честь нашего мундира позорить.

– Так-так-так, – многозначительно проговорил врач. – Значит, омоновцем себя возомнил? Действительно, интересная патология. И давно это у него?

– Полчаса назад на улице выловили, – пояснил Рабинович. – Сразу к вам повезли. Вы уж с ним разберитесь.

– Разберемся, не беспокойтесь, – заверил его психиатр. – И не с такими работать приходилось. Вот сейчас поместим его в палату и начнем разбираться.

– Он буйный, доктор, – Сеня продолжал гнуть свою линию. – У вас для таких отдельные палаты имеются?

– Вы с ума сошли? – совершенно искренне изумился психиатр. – Откуда у нас места столько, чтобы каждому буйному одиночку предоставлять? В отдельных палатах у нас только платные психи сидят.

– А бесплатные где? – язвительно поинтересовался Рабинович.

– А бесплатные по городу ходят, – в тон ему парировал врач. – Некоторые вон даже в милиции умудряются служить.

– Это ты про меня сказал? – возмутился Жомов, забыв, какую именно роль ему предстоит играть. Сеня дал ему тычка, а доктор ласково улыбнулся.

– Ну что вы, батенька, – заверил он. – Вы совершенно нормальны, как и все здесь. Это просто фигуральное выражение, и ничего больше.

– Слушайте, доктор, к вам недавно ФСБ сюда троих пациентов доставило, – Рабинович переменил тему разговора. – Один называет себя королем Артуром, другой – Ланселотом Озерным, ну а третий и вовсе верит в то, что он Зевс. Можно на них взглянуть?

– Это еще зачем? – психиатр настороженно посмотрел на него поверх очков.

– Видите ли, дело в том, что у нас есть основания предполагать, что один из них может являться опасным преступником, решившим выдать себя за сумасшедшего, – пояснил ему Попов, перехватив у Сени инициативу (ну надо же и младшему лейтенанту слово вставить!). – Так вы покажете их нам?

– С удовольствием. Они все в одной палате сидят. Кстати, и вашему омоновцу в ней место найдется, – вмиг решил проблему доктор и театрально вздохнул: – Что с миром творится?! Только за последние сутки четвертого психа привозят, и все буйные. Такого у меня еще не было.

Видимо, главврач нажал ногой какую-то кнопку под столом, поскольку после этих слов дверь отворилась, и на пороге, сгорбившись в три погибели, появился такой громадный санитар, по сравнению с которым Ваня смотрелся, словно курсор на мониторе.

– Чего такое? – тупо поинтересовался российский голиаф.

– Пойдем, Коля, проводим гостей в палату к Зевсу, – скомандовал доктор.

Мальчик Коля отступил в сторону, пропуская главврача и посетителей вперед, а сам пристроился чуть сзади и правее Жомова. Ваня задумчиво посмотрел на него, словно прикидывая, как громко этот большой шкаф будет падать, но нашел в себе достаточно ума, чтобы не высказывать вслух эти мысли. А доктор тем временем уже остановился у одной из дверей длинного коридора.

– Нам сюда, – объяснил он и распахнул дверь. – Входите.

В некогда двухместной палате впритирку друг к другу стояли четыре койки. Три из них были заняты, а четвертая с распростертыми объятиями ждала Жомова. Менты остановились на пороге, рассматривая будущих сожителей Ивана. Короля Артура с сэром Ланселотом они узнали сразу, несмотря на то что обоих постригли наголо, побрили и переодели в больничные пижамы. Вид четвертого – толстого, маленького, бритого старичка – им ни о чем не говорил, но Мерлин едва заметно кивнул головой, подтверждая, что именно он и является Зевсом.

– Ну что, мужики, приступаем? – скорее приказал, чем спросил Рабинович. Двое его друзей утвердительно кивнули. – Тогда с богом!

Жомов круто развернулся и попытался своим лучшим хуком свалить стоявшую сзади гориллу в больничном халате. Горилла удивленно хрюкнула и непонимающе посмотрела на омоновца. Тот повторил свой прием. Результат был тот же. Правда, в этот раз санитар ждать третьего удара не стал, а просто приподнял немаленького Жомова над полом и начал вытрясать из него душу.

Доктор заорал, вызывая охрану, но Сеня тут же выключил и его звук, и его самого верным «демократизатором». Следом за врачом одновременно завопили все три пациента, и Рабиновичу пришлось их успокаивать аналогичным способом. Попов же и Мурзик, впервые видя бедственное положение Жомова, попытались прийти омоновцу на помощь, но их усилия свалить санитара были тому, что слону дробина. Сеня поначалу также решил Ване помочь, но затем вспомнил, что работа прежде всего. Подскочив к бездыханному Зевсу, он, как и учил Лориэль, прижал аномальный компас к волосатой груди олимпийского бога.

ХЛО-ОП!!!

Эльф, как всегда, появился из ниоткуда. Несколько мгновений он висел в центре палаты, пытаясь сориентироваться во времени и пространстве, а затем удивленно уставился на то, как больничная горилла пытается превратить Жомова в мешок с костями.

– Так ему, так! Мочи козла! – завопил он, видимо, не забыв щелбан, полученный от омоновца. – Выруби этого быка комолого, а я тебя потом в награду с пещерным троллем познакомлю.

– Ты не оборзел, пискун безмозглый? – изумился Рабинович. – На цирк прилетел полюбоваться?

– А-а, это ты, – пискнул Лориэль так, словно не ожидал здесь увидеть Рабиновича. – Если просто так вызвал, урод длинноклювый, будешь всю жизнь только с самками гоблинов спать! – и тут увидел лежавшего на полу Зевса. – Вот это круто! – искренне изумился он. – Никогда бы не подумал, что такие придурки, как вы, что-нибудь нормально сделать могут.

Сеня настолько изумился этой своеобразной похвале, впервые сорвавшейся с уст хамоватого эльфа, что даже не успел ничего съязвить в ответ. А Лориэль воспарил под самый потолок, рассыпал вокруг себя ослепительные голубые искры и исчез. Рабинович хотел выматериться из-за того, что эльф не сказал, что теперь делать с Зевсом, но заткнулся на полуслове – в палате никого не было! Исчез Зевс, испарились Артур с Ланселотом, да и от Мерлина не осталось и следа. Лишь доктор, застонав, поднялся с пола да его горилла в халате удивленно смотрела на помятого Жомова.

– Извините, господа, что вы тут делаете? – изумленно поинтересовался главврач.

– Доктор, видимо, от долгого общения с больными у вас и у самого крыша съехала, – ехидно поставил диагноз Рабинович. – Вы же сами вызвали наряд милиции, сказав, что в вашем учреждении беспорядки. Затем привели нас в пустую палату, грохнулись в обморок, а теперь спрашиваете, как мы тут оказались.

– Извините, я себя действительно что-то плохо чувствую, – совершенно ошалело посмотрел на ментов врач. – Не знаю, что на меня нашло, но это явно был ложный вызов. Вот, возьмите за беспокойство, и забудем обо всем, – психиатр не глядя вытащил из кармана купюру и сунул ее в руки Рабиновича. Это были сто баксов, и Сеня чуть не поперхнулся от удивления.

– Коля, проводи господ к выходу, – скомандовал тем временем врач, и его верный санитар тут же поспешил исполнить приказ.

– Ну, что? Теперь можно и выпить? – предложил друзьям Попов.

– Я не против. Тем более что у меня и бутылка «Смирновки» есть, – все еще хрипя, согласился с предложением Жомов. – Кстати, Сеня, что там тебе доктор дал?

– Так мне дал, а не вам, – попробовал отмазаться умный еврей, проходя через больничный двор.

– Не-ет, ты колись, – поддержал омоновца Попов.

– Даже и не думай, что вам от этого перепадет, – заверил друга Рабинович. – Морды полопаются…

Так, споря, они и шли к машине, а удивленный персонал клиники вместе с завистливыми психами провожал их долгим взглядом…

Content

Алексей Лютый
Двенадцать подвигов Рабин Гута

Часть I Кончил дело, туда тебе и дорога!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть II Ищи олимп в поле

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть III Там, где собака порылась

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6