Андрей Егоров

Владик

***

Владик был среди нас самым старшим. Ему сравнялось без малого годов сто пятьдесят. Шел Владик сосредоточенно. И впрямь – не до улыбок сейчас. Время такое. Рюкзак на спине большой, не то, что у остальных. Может себе позволить. Потому что старый еще.

– Владик, – обратилась к нему Иришка, – ты, говорят, писателем был?

– Был, – буркнул он нехотя. Владик, я успел заметить, парень неразговорчивый. Мрачный даже. Но это только если его не знать. Я, пока в сборном пункте были, долго к нему приглядывался. На самом деле, он не мрачный, а серьезный очень. Сейчас такого не встретишь, конечно. А раньше многие люди серьезными были. Потому что старые.

– А что писал?

Вот ведь пристала. Меня даже досада разобрала. По всему видно, не хочет парень разговаривать, а она к нему с расспросами.

– Давай помогу рюкзак нести, – предложил я Владику. У меня характер такой – отзывчивый. Хоть и самому тяжело, а товарищу помогу.

– Справлюсь, – ответил он. Молча, зашагал дальше, вверх по склону холма.

Иришка не отставала.

– Не хочешь говорить, да?

– Фантастику писал. – Ответил он нехотя.

– Научную?

– Нет. Приключенческую. Для подростков, – процедил сквозь зубы.

– Боевики, что ли? Про бандитов.

– Нет. У меня главные герои – дети. Про них.

Иришка сморщилась. Дети – это отвратительно. Кому интересно читать о детях, этих почти кончивших свой век существах?! То ли дело люди в полном расцвете сил, способные дать отпор любому врагу, поспорить со стихией, покорители космоса, борцы за справедливость. Вот такую фантастику все любят. Даже я. Хоть я и научный работник. Но последние несколько лет только фантастику и читал.

Сейчас взрослых людей почти не осталось. Поглядеть хотя бы на Владика. Сколько лет ему было, когда началась эпидемия. Лет восемьдесят пять, думаю. Дряхлый старик. А сейчас ему лет двадцать всего. Больше не дашь, во всяком случае. Владик – самый старый в группе. А младшему – Борьке – восемь лет.

Поговаривали, что это и не болезнь вовсе, а биологически активный вирус. Будто бы ученые собирались облагодетельствовать человечество, и выпустили непроверенные штаммы в земную атмосферу. Думали, никто не будет стареть и умирать. И всем будет хорошо. Но вышло по-другому. Рождаться люди не стали вовсе, как это… эх, забыл… перестали работать механизмы зачатия. Вот! Еще могу кое-что, хоть и в детство впадаю. Повсеместно в роддомах умирали младенцы, переходили в состояние плода, неспособного самостоятельно дышать. Поначалу использовали светодиодные аппараты для развития недоношенных. Но их на всех не хватало. Потом врачи поняли, что аппараты ничем не могут помочь обреченным на смерть, но продолжали их задействовать, надеясь, что ученые скоро найдут противоядие, против охватившего все человечества чудовищного вируса. Но эпидемия не только не остановилось, но охватила все население земного шара. И в Африке младенцы умирали, и в Америке… на всех континентах.

Многие молодые люди, осознавая, что погружаются в детство, примерно, как я сейчас, пытались состарить себя искусственным путем, прибегая к самым варварским процедурам, вроде облучения лучами Кесселя-Фареля, но все бестолку – механизм омоложения, включенный в их организме, работал, как заведенный, день за днем отсчитывая, оставшиеся им часы.

Старики поначалу радовались, наблюдая за ежедневными изменениями во внешности, их можно было понять – им предстояла длинная, полная событий жизнь, у них появилась возможность применить нажитый годами опыт, мудрость. Но затем и они осознали, что мир стоит на грани вымирания, и все, что они увидят в далеком будущем, став подростками – опустевшая Земля, которой предстоит стать еще одной планетой дикой природы, где нет разумных существ, а обитают одни только животные. На братьев меньших вирус по непонятной причине не оказал никакого влияния.

И вот теперь все это стало реальностью. Мы шли мимо пустых сел и городов, по поросшим дикой травой дорогам, забирались все выше в горы, туда, где находился Международный Университет, откуда пришел призыв. «Всем, всем, всем, – говорилось в электронном послании, – кто еще может самостоятельно передвигаться, кто сохранил зрелый разум, и кто хочет узнать истину, присылайте ваших представителей двадцатого сентября на конференцию, которая состоится…» Дальше указывался адрес. Отнюдь не близкая точка на карте, скажу я вам. Но времени, чтобы добраться было достаточно.

В местах скопления людей сколачивались группы, снаряжались всем необходимым для столь неблизкого путешествия. Остатки человечества жили сплоченно, коммунами, помогали друг другу, как могли.

Конечно, были и эгоисты, одиночки, которые предпочли встретить суровое детство, запершись от остального мира. Но я к таким не относился. Возраст мой как раз приблизился к отметке в двенадцать лет, впереди меня не ожидало ничего хорошего. Мой сознательный век стремительно подходил к концу. Уже стали путаться мысли. Рассеялось внимание. Я стал забывать простейшие вещи. Формулы, которые раньше казались мне элементарными, вдруг сделались удивительно сложными. Именно поэтому я решил, во что бы то ни стало, войти в группу посланцев Московии.

– А почему ты больше не пишешь? – поинтересовалась Иришка у Владика. Вот, ведь, неугомонная.

– Потому что мои книги больше некому читать. Да и издавать тоже. Ты знаешь, сколько книг сейчас издается за год в Московии?

– Нет.

– Очень мало. По большей части, это научно-популярная литература. Фантастика в наше время никого не интересует.

– Сама наша жизнь стала фантастикой, – вмешался я.

– Наша жизнь стала утопией, – сказал Владик. – Чудовищной утопией, о которой никто и помыслить не мог.

– А как твоя фамилия? – поинтересовался я, и чтобы не показаться невежливым уточнил: – Может, я читал что-то твое. Моя жена была библиотекарем…

Всякий раз, когда мне приходилось вспоминать супругу, на меня накатывала грусть. Машенька моя. Мы были совсем стариками, когда началась эпидемия. Мне доставляло такую радость смотреть, как она снова становится молодой, как ее утратившее былую красоту тело наливается силой, делается упругим, как крепнет грудь, бедра. Сначала мы потеряли внуков, потом один за другим ушли наши сын и дочь. Она была моложе меня на четырнадцать лет. Я до последнего держался, не отдавал ее в Дом младенца. И она умерла у меня на руках. Последний вдох, и ее не стало.

– Осокин, – ответил Владик. – Читал?

– Нет, не читал.

– Ну и ладно, – нахмурился он, – может, еще почитаешь. Главное, не терять надежду. Так, ведь?

– Точно, – я улыбнулся. Заметил, что один мальчуган вверху на тропе заваливается назад – не может удержаться под тяжестью рюкзака, кинулся вперед и успел поддержать его.

До места оставалось еще два часа пути. Все это время я помогал мальчишке, ведь ему минуло уже пять лет – такой путь в одиночку он ни за что не осилил бы…

Университет представлял собой огромное многоэтажное здание, раскинувшееся высоко в горах, словно древний замок какого-нибудь мифического великана. На шпилях, разрушая сказочную иллюзию, торчали уши параболических антенн, стояли шары наблюдений за погодой. Для того чтобы найти вход, нам пришлось идти не меньше километра по периметру, вдоль высоченной ограды в два роста взрослого человека.

Дверь открыл паренек лет девяти от роду.

– Проходите, – проговорил он по-английски, – пожалуйста, на регистрацию.

В зале, куда мы прошли, было уже полным-полно народу. Четырех-, пятилетние малыши и ровесники Владика Осокина – двадцатилетние, пока еще крепкие ребята, те, кто останется на последнем берегу, когда всех нас не станет. Шла регистрация участников конгресса. Мы влились в общую массу.

К моей радости, мне достался номер с Владиком Осокиным. Я успел проникнуться симпатией к этому мрачноватому, еще совсем взрослому человеку.

– Ну, пошли, – сказал он, позвякивая ключами … – Интересно, для чего нас пригласили, – продолжил он разговор, когда мы поднимались по лестнице на четвертый этаж.

– Не знаю, – ответил я беззаботно, – может, подарят что-нибудь.

– Сильно сомневаюсь, – он покосился на меня, как на дурачка, я и сам почувствовал, что сморозил глупость, – скорее всего, хотят сделать какое-нибудь важное объявление. Может, они открыли вакцину, которая вернет нас к жизни… Только не слишком ли поздно.

– Для меня слишком, – сказал я, – моя жена ушла несколько лет назад.

– Понимаю, – проговорил он. В этом простом слове было столько теплоты и сочувствия, что я чуть не прослезился. По мере того, как я терял годы, слезы все охотнее катились из глаз. – Ну-ну, – Владик похлопал меня по плечу, – вот увидишь, все еще будет хорошо.

Мы разместились и стали изучать программу пребывания, выданную при регистрации. Сегодня нас ожидал вечерний банкет. А утром – завтрак и важное заявление. В программе так и значилось – «важное заявление».

– Неужели оно?! – пробормотал мой сосед, хлопнул кулаком по ладони, заходил по комнате. – Даже не верится. А так бы хотелось, чтобы это стало реальностью. Представляешь, еще семьдесят лет жизни.

– Не знаю, – я пожал плечами, – семьдесят, пожалуй, маловато. Еще бы сто пятьдесят – это дело.

– Ха, – сказал Владик, – ха… – И рассмеялся. – А ты жадина, приятель.

Я покосился на вместительный рюкзак, который он поставил возле окна. Владик заметил мой интерес.

– Там самое ценное, что у меня есть, – поведал он. И замолчал.

– И что там такое? – любопытство не давало мне покоя.

– Рукописи моих новых книг. Я все еще не теряю надежду, приятель. Только представь. Человечество возродится. И я смогу их издать. Их будут читать, как раньше, по всей стране. Впрочем, не бери в голову.

– И ты вот так таскаешь их повсюду с собой? – поразился я.

– Я же сказал, – насупился Владик, – это самое ценное, что у меня есть…

Утром нас разбудили на завтрак стуком в дверь.

Умывался я наспех. Чистить зубы совсем не хотелось. Я просто пожевал пасту и выплюнул. Что толку чистить зубы, если кариес все равно не появляется. А скоро нынешние зубы, и вовсе, заменят молочные. Глупый пережиток – чистить зубы. Вот грязь под ногтями и сера в ушах все равно почему-то появляются, хотя, казалось бы, не должны. Волосы и ногти растут, как ни в чем не бывало, как будто эпидемия их не касается. А как было бы удобно – никогда не стричь ногти, никогда не посещать парикмахерскую. Хорошо хоть, что бриться мне уже давно не надо. Раньше щетина перла, как молодой бамбук – каждый день приходилось срезать.

Сразу после легкого завтрака нас провели в университетский зал заседаний. Нам достались места в самой середине…

– Мы хотим сообщить вам кое-что важное, – сказал докладчик, покашлял в кулак, – я хотел бы привести цитаты из дневника Георгия Линцера.

По залу прошел удивленный ропот. Докладчик тоже говорил по-английски, но я отлично знал этот язык. Изучал в Университете, когда решил, что в новой жизни мне к первому образованию математика не помешает получить второе – лингвиста. И не ошибся. Английский очень мне пригодился. Стариков преклонного возраста в Англии и США было куда больше, чем в России.

– Итак, второе сентября. Мой сон был прерван громким плачем ребенка. Я открыл глаза. Так и есть. Витенька плакал в лаборатории. Вчера я работал допоздна, и снова не запер дверь. Я сразу понял, что произошло что-то нехорошее. Вскочил и кинулся туда. Мои опасения подтвердились. Случилось страшное. Пробирка со штаммами омолодина оказалась разбита. А мой мальчик, мой Витенька, стоял рядом и вдыхал его пары. Я кинулся к ребенку, крича и плача. Меня охватил такой ужас, что невозможно даже описать… – Докладчик замолчал, обвел аудиторию взглядом. – Мы все, друзья мои, стали жертвой детской шалости. Сын Георгия Линцера, гениального биохимика, забрался в лабораторию и разбил пробирку с вирусом, после чего началось его победоносное шествие по свету.

В зале царила тишина. Только слева плакал ребенок.

– Зачем вы нам все это рассказываете?! – выкрикнул кто-то в первых рядах.

– Человечество на грани вымирания, – ответил докладчик. Ему было не больше десяти, но держался он твердо. – Дневник был найден несколько лет назад. Мы посчитали, что все, кто остались, вправе знать правду. – В зале поднялся невообразимый гвалт и шум. Перекрикивая их, докладчик закричал: – Мы исследовали дневник. Мы надеялись найти на его страницах если и не формулы, то хотя бы какие-то указания о том, куда нам следует двигаться, но, к сожалению, не нашли ничего. Послушайте… Послушайте! У нас еще есть шанс. Еще не все потеряно!

Но его уже никто не слушал…

В этот день я мог наблюдать, как Владик стоит над балконом, открывающимся в пропасть, и швыряет вниз пачки исписанной убористым почерком бумаги. Он выбрасывал свои рукописи.

– Владик, – окликнул я писателя.

Он обернулся и выкрикнул:

– Это больше никому не нужно. Я писал книги для детей, чтобы они выросли, и стали достойными взрослыми людьми. А зачем книги детям, которые никогда не станут взрослыми?

– Может, все еще изменится, – проговорил я.

– Дети! – выкрикнул он. – Я всегда писал для детей. Ты только посмотри, что сделали дети с нашим миром. Что они сделали со всеми нами.

Content

Андрей Егоров
Владик

***