Дмитрий Емец

Маг полуночи

Он стоял, белый и непоколебимый, скорее рожденный, чем высеченный из единой скалы, возникший вдруг, в неведомом никогда, на той земле, где сходятся крайности, тьма становится светом, сила слабостью, уродство красотой, неподвижность мудростью, где время не имеет силы, а ночь перетекает в день на берегах реки бесконечности, в пустыне застывших желаний и мертвых грез. Он стоял там, когда нашего мира не было, и будет стоять тогда, когда его не будет. Даже посвященные не говорят о нем, ибо бесполезно говорить о том, что было всегда и что равнодушно к нашему вчера, сегодня и завтра. О том, для чего сон и явь, ночь и день, мужчина и женщина, ребенок и старик, жар и холод, жизнь и смерть – суть неразличимое одно. Он – Храм Вечного Ристалища…

Тибидохс. Кабинет Сарданапала

Через три года после рождения Тани Гроттер и за семь лет до ее появления на о. Буяне

В камине главы Тибидохса Сарданапала Черноморова пылал огонь. Питекантроп Тарарах на корточках сидел у камина и поджаривал шашлык, нанизанный на шпагу. Мясо вкусно шкворчало и постреливало каплями жира.

– Оно, конечно, баранина ничего, да только с мамонтятиной все равно – какое сравнение, слезы одни! – ворчал Тарарах. – А на чем я жарю? Семь магов в школе, все головастые – жуть, один даже академик, и хоть бы кто удосужился нормальные шампуры наколдовать. Спасибо, я годков двести назад у маршала Даву шпажонку отобрал. Хорошая шпажонка – аккурат на двенадцать кусков.

Тарарах не преувеличивал. В кабинете академика действительно находились все семь тибидохских преподавателей – сам Сарданапал, Великая Зуби, Ягге, Поклеп, Медузия, Соловей О.Разбойник и профессор Клопп. Причем находились по поводу, который никак нельзя было назвать приятным.

Усы Сарданапала безнадежно подрагивали. Их бунтующие кончики крепко держал на затылке золотой зажим. Это был верный признак, что глава школы Тибидохс настроен на серьезный лад.

– У меня две новости: плохая и омерзительная. С какой начать? – спросил академик.

– Сарданапал, пожалей старуху. Начни с плохой. Я заканчиваю вязать Ягунчику шапку. Если сейчас ошибусь – придется много распускать, – осторожно заметила Ягге, поднимая от спиц глаза.

– Но-но, не скромничай! Не старьте старых стариков, они моложе молодцов! Забыла, как заговаривать спицы, чтобы они вязали сами? – улыбнулась Великая Зуби.

– Мой Ягунчик не любит наколдованные шапки. Он говорит, что у него в них уши не помещаются, – возразила Ягге.

Маленький Ягун, живой как ртуть, был любимчиком бабуси и большой проблемой всего остального Тибидохса. На месте он не мог усидеть вообще. Пару раз его снимали с пылесоса на полдороге на Лысую Гору, а один раз нашли у Жутких Ворот, которые он пытался открыть гвоздиком, используя его как отмычку. Помешал пустяк: гвоздик оказался на сантиметр короче.

– Да, уши у Ягунчика редкостные. Не удивлюсь, если мальчишка будет хорошо играть в драконбол. Они позволят ему недурно планировать и закладывать крутые повороты, – кивнул Соловей О.Разбойник.

Сарданапал укоризненно кашлянул.

– Сегодня утром я закончил кое-какие расчеты. Через три дня, в пятом часу вечера, произойдет полное солнечное затмение. Оно продлится семь с половиной минут – максимальный астрономически возможный срок для солнечного затмения. Здесь, на Буяне, мы ничего не увидим. Зато Москва полностью окажется в черной тени. От одной окраины до другой. На семь с половиной минут город провалится во мрак…

Тарарах слизнул с пальцев жир и присмотрелся к мясу.

– В своей жизни я видел кучу затмений. И никогда ничего… Разве что как-то в палеолите бойкий парнишка из соседнего племени воспользовался паникой и стибрил у меня отличный каменный топор.

– Тарарах, затмение, о котором я говорю, не заурядное. О нем предупреждал еще Древнир. А Древнир не был склонен к пустой панике, – сказал Сарданапал.

– Насколько я понимаю, затмение – это и есть обещанная плохая новость. А теперь омерзительную. Я начинаю входить во вкус! – произнесла Медузия.

– Вот и она. Его назовут Мефодий Буслаев. Он появится на свет спустя две минуты, как скроется солнце. Древнир не сомневался, что у мальчишки будетдар.

– Многие младенцы постучатся в дверь мира в эти семь с половиной минут. Возможно, дар будет у кого-то другого, – резонно возразила Медузия.

– Нет, Меди. Я убежден, что дар будет именно у него. Слишком много совпадений. Расположение звезд, место и время рождения, затмение и, главное, кровь. В роду у мальчишки было немало волшебников. В Средние века одну из его прапрапра… сожгли на костре. Она насылала на своих соседей чуму взглядом и делала это чаще, чем требует обычная вежливость.

– А есть какая-то надежда, что Мефодий Буслаев не осознает своего дара? – осторожно спросила Медузия.

– Надежда умирает последней. Однако в данном случае она скончалась еще до появления мальчугана на свет, – мрачно пошутил академик.

Сарданапал встал и, не глядя ни на кого, стал прохаживаться по кабинету.

– Белые маги? Чудесно! Темные маги? Замечательно!.. Но мы забыли о тех, чьи силы во много раз превосходят нашу ворожбу и наши заклинания! О тех, кто древнее египетских пирамид! О стражах мрака! О стражах света! Вот кому нужен его дар! – убежденно произнес он.

– Но Сарданапал! Наверно, ты преувеличиваешь. Возможно, стражи мрака и тьмы ничего не знают о Мефодии Буслаеве, – осторожно сказала Великая Зуби.

Поклеп Поклепыч и профессор Клопп обменялись ироничными взглядами.

– Они знать о мальчишке все, если его дар стоить хотя бы один копейка! – пробурчал Клопп.

Зажим соскочил с усов Сарданапала, и они запрыгали, дирижируя невидимым оркестром.

– Да, профессор, да и еще раз да! Последние столетия все мы были преступно халатны! Волшебные книги, заклинания, драконбол, свары с древними божками, не желающими угомониться, – это и стало нашим миром. Но при этом… – тут академик снизил голос до шепота, – при этом зачем обманывать себя? В день, когда родится мальчишка, проклятая пружина вновь начнет закручиваться, чтобы через тринадцать лет… Не хочу даже думать об этом.

– Стражи мрака… – задумчиво сказала Медузия. – Представить только, что было время, когда я не видела разницы между магами и стражами. А потом поняла. Маги – белые ли, темные – не зависят от лопухоидов. Их мир существует отдельно, наш отдельно. Мы не вмешиваемся в его историю и лишь стремимся, чтобы лопухоиды не узнали о нас. Совсем другое дело стражи мрака. Им лопухоиды необходимы… Их мысли, их чувства, особенно их эйдосы…

Поклеп мрачно посмотрел на нее:

– Точно, Медузия! Между простыми магами, такими как мы, и стражами мрака чудовищная разница… Как между курами и индюками. Одни летают, а другие… других летают…

– Это потому, что мы, даже темные, такие как Клопп и Зуби, не подпитываемся силой эйдосов, – сказала доцент Горгонова.

– Если отбросить в сторону мораль, отказ от использования эйдосов имеет свои минусы. Дар каждого мага – белого или темного – задан изначально. Можно научиться владеть им, можно выучить несколько сотен заклинаний, но с годами сам дар не станет больше, разве что слегка отточится. Возьмите хоть наших учеников. Среди них есть сильные маги, а есть и такие, которые только и умеют, что заставить табурет выбросить почки и зацвести. И таких мы тоже вынуждены брать! – хмыкнула Ягге.

– А кольцо? А артефакт? Разве они не усиливают дар? – наивно спросил Тарарах.

Соловей О.Разбойник рассмеялся:

– Усиливают. Но лишь до тех пор, пока ты ими владеешь. Артефакт – это как дубина у питекантропа. Делает ли она его сильнее?

– Еще как! Уж я-то знаю! Особенно если хорошая попадется. Вся гладкая, ровная, а на конце чтоб с утолщением. Сучок или там чего еще, – заверил его Тарарах. Глаза его затуманила ностальгия. – По мне, так: врежешь дубиной – мало не покажется. А при чем тут эйдосы? Что это вообще такое?

– Эйдосы – это то, что стражи мрака стремятся заполучить в свои дархи, чтобы стать сильнее! – пояснила Великая Зуби.

Тарарах хмыкнул:

– Класс! Я тебя обожаю, Зуби! Ты умеешь все так понятно разложить по полочкам. Представь, я не знаю, что такое «мышь», и спрашиваю тебя. Ты отвечаешь: «Милый Тарарах, мышь ловят в мышеловку». – «А что такое мышеловка?» – спрашиваю я. «Мышеловка требуется для ловли мышей». Теперь я понимаю, почему твои ученики боятся твоих уроков до дрожи.

– Эйдос, за которым охотятся стражи мрака, – это ядро, суть одухотворитель материи, билет в вечность, ключ к бессмертию, душа. Самое главное и важное, что есть у каждого лопухоида, у нас с вами и даже у Ягге, хоть она и богиня. У каждого эйдос только один. Единственное, что нельзя подделать или скопировать с помощью магии. Лопухоид, потерявший жизнь и тело, но сохранивший эйдос, не теряет ничего. Но человек, утративший эйдос, теряет все, даже если его тело, разум и жизнь вне опасности, – пояснил Сарданапал.

– М-м-м… И как это выглядит? – спросил Тарарах.

– Почти никак. Эйдос не имеет веса, формы. Или имеет. Маги спорят об этом уже несколько тысяч лет. Авессалом Приплюснутый считал, что эйдос – это невидимый драгоценный камень, который в тысячу раз ценнее любого алмаза, даже самого крупного. Экриль Мудрый был уверен, что это второе, главное сердце, которое управляет биением первого сердца. Гуго Хитрый туманно утверждал, что эйдос – это «то есть, которого нет». Другими словами, эйдос не существует до тех пор, пока его существование не будет осознано каждой конкретной личностью. Только тогда он появляется. Однако большинство ученых, к которым относится и ваш покорный слуга, сходится во мнении, что эйдос есть у каждого, вне зависимости от того, осознает он это или нет. Эйдос похож на маленькую голубоватую искру или песчинку. Эта искра имеет огромную, ни с чем не сравнимую силу, именно она приобщает нас к вечности и не оставляет после смерти в гниющей плоти. Эйдос – вечная частица бытия, часть Того, Кто создал нас словом. Его не уничтожит ни дивизия горгулий, ни атомный взрыв, ни гибель Вселенной – ничто. И эту силу имеет даже один эйдос!

Именно этим и промышляют стражи мрака. Чем больше эйдосов в дархе каждого стража – тем больше его возможности и, следовательно, выше он стоит в иерархии среди своих. Стражей нисколько не заботит, что вместе с эйдосом они отнимают у лопухоида вечность. Для них это предмет охоты – не более того.

– Они отнимают эйдосы силой?

– Силой эйдос отнять невозможно. Но эйдос можно отдать добровольно. Можно подарить, или продать, или обменять на алмаз, на царство, на яблочный огрызок – кто во что его оценит. С этим уже ничего не поделаешь. За сотни лет миллионы лопухоидов уже расстались со своими эйдосами, перекочевавшими в дархи к стражам мрака, – с грустью сказал Сарданапал.

– А стражи света? Им эйдосы не нужны? – спросил питекантроп.

Стражи света призваны охранять эйдосы смертных, но не похищать их! Они не зачеркивают чужую вечность. Древнир, как он ни был велик, никогда не покушался ни на один эйдос. Хотя порой мне кажется, что он был не простым белым магом. Я думаю, что…

– …он был одним из стражей света? – закончил Поклеп.

– Возможно, – уклончиво ответил Сарданапал. – Стражи света редко кричат о себе во всеуслышание. Они уважают свободу выбора и предпочитают роль наблюдателей.

Но чем так опасен этот мальчишка, Сарданапал? Почему мы должны бояться Мефодия Буслаева?

Сарданапал сел за стол и, окунув в чернила гусиное перо, сделал на бумаге замысловатый росчерк.

– Что вы знаете о Древнире? Не как о мудрейшем маге, основателе Тибидохса, но как о человеке из плоти и крови? Немного, не правда ли?

– Очень немного. Он не любил смешивать дела и частную жизнь. Да и вообще, когда я с ним познакомилась, он держался очень отстраненно. Мог пройти в полуметре от тебя и даже не заметить. Было похоже, что все его мысли где-то в астрале, – сказала Медузия.

Академик кивнул:

– Примерно так дело и обстояло. Особенно в последние годы, когда Древнир достиг такого прозрения, когда видят и прошлое и будущее. А когда одновременно видишь и прошлое, и будущее, на настоящее времени как-то не хватает. И ты, разумеется, не знала, что у Древнира был сын?

– Я – нет, – сказала Медузия.

– А я знала. Но вот что с ним стало, мне неизвестно. Древнир никогда не упоминал об этом, – произнесла Ягге.

– Это случилось осенней ночью в последний год магических войн, – заметил Сарданапал. – Мир так переполнился злом, что начинал уже уставать. Древнир и его сын возвращались после какой-то встречи. Так случилось, что они вдвоем оказались в глухом лесу. И внезапно на них напали. Нежить и стражи мрака окружили их сплошной стеной. Нельзя было ни телепортировать, ни позвать на помощь, ни использовать заклинания – нападавшие все предусмотрели и запаслись сильными артефактами. Тогда Древнир глубоко вонзил свой меч в дерево. Магия его меча, магия дерева и магия земли, с которой дерево было связано корнями, объединились, и вокруг ствола дерева образовалось узкое кольцо света. Древнир и его сын стояли в сияющем кругу, вокруг которого толпились нападавшие. Нежить копошилась, лезла друг на друга, давила передних, но не могла пробиться внутрь круга. Стражи мрака были умнее. Они встали поодаль и, не пытаясь пробиться внутрь, спокойно стояли и ждали своего часа. Они знали, что внутрь круга им все равно не прорваться и самое мудрое – не расходовать понапрасну силы. Так прошло два дня и две ночи. Нежити становилось все больше. Она облепила круг со всех сторон, даже копошилась внизу, под землей. Стражи мрака все еще были тут. Они спокойно сидели на земле и ждали. Тут были все лучшие их бойцы – горбун Лигул, мечник Арей, Хоорс и другие. Они надеялись, что их час наступит. Древнир и его сын спали по очереди, ломая голову, как им подать сигнал и позвать на помощь остальные силы света. И вот на третью ночь, уже перед рассветом, когда Древнир, дежуривший до того, заснул, мечник Арей оскорбил сына Древнира и бросил ему вызов. Арей поклялся нерушимой клятвой мрака, что они будут биться один на один, и если сын Древнира победит, то его и отца отпустят. Сын Древнира, очень горячий и молодой, принял вызов. Он вытащил из дерева меч отца, не заметив, что его кончик обломился и остался в дереве, и сделал шаг из круга…

– И тут нежить набросилась на него? – взволнованно спросил Тарарах.

Забыв о шашлыке, горячий питекантроп взмахнул шпагой маршала Даву, забрызгав профессора Клоппа горячим жиром.

– Ви сбрендиль с ума! Ви метать в меня ваш скверны шашлик! – завизжал Клопп.

– Нет. Я думаю, что бой действительно был честным. Арею не было смысла нарушать клятвы, да это и не в его правилах, – продолжал Сарданапал. – Арей и сын Древнира рубились, уставший же Древнир спал внутри круга, ничего не видя и не слыша. Думаю, что его сон был усилен чарами магов мрака. Сын Древнира хорошо владел клинком, но все же не так, как лучший меч стражей мрака. Не прошло и минуты, как Арей обезглавил сына Древнира и пролил его кровь на землю… Нежить, почуяв кровь, совсем сорвалась с катушек. Она набросилась на спящего Древнира, но не смогла убить его из-за того, что магический круг хотя и ослаб, но все же сохранился, ведь кончик меча остался в стволе дерева… Спустя день отряд белых магов, обшарив все окрестности, нашел Древнира. Я тоже был там, в том отряде. Древнир все еще находился во власти сонных чар. Никого из серьезных стражей мрака там уже не было. Только нежить, которую довольно быстро разогнали и которая, урча, расползлась по норам и оврагам… Древнир сам похоронил то, что нежить оставила от его сына. В полном одиночестве вырыл кинжалом могилу.

– Я ничего не знала. Странно, что об этом никогда не говорили, – сказала Медузия.

– Об этом знали только самые близкие ученики и друзья Древнира. Он взял с нас клятву молчать об этом. Я не нарушил бы клятвы и сейчас, если бы не видел в этом острой необходимости, – сказал Сарданапал.

– Действительно? При чем тут сын Древнира и этот мальчишка, Буслаев? Что их связывает? – поправляя очки, спросила Зубодериха.

Академик с укором посмотрел на нее:

– Ты спешишь, Зуби. Связи магического мира слишком сложны, чтобы их можно было постичь поверхностным взглядом. Меч Древнира пропал. Его поднял с земли и унес горбун Лигул, бывший там с Ареем. Этот Лигул, некогда близкий друг Арея, тогда уже начинал завидовать ему и мало-помалу стал лютым врагом. Но и другом в какой-то мере он остался тоже. Есть такая вариация на тему человека, называется «заклятый друг». Какое-то время спустя Лигул нашел способ, как сделать сильнейший артефакт света артефактом тьмы. Для этого он провел меч Древнира через множество преображений, в каждом новом преображении делая его чуть хуже и темнее, чем он был раньше. Однако это происходило так постепенно, что сам меч не замечал перемен. Он побывал и копьем, и огненным хлыстом, и стременем, и кольцом, и черным кинжалом. Во всех своих воплощениях он сеял смерть и унес множество жизней. Но эти превращения артефакта были лишь частью пути. В финале он вновь станет мечом Древнира, но мечом, превратившимся в свою противоположность. Мечом тьмы… Не знаю, прошел ли меч все преображения и у кого он теперь? Не исключено, что все еще у Лигула. Уж не надеется ли горбун с его помощью попасть в Храм Вечного Ристалища, расположенный в Срединных землях между Эдемом, где обитают стражи света, и Аидом, где находится Канцелярия стражей мрака? Да только едва ли даже мечу Древнира это по силам.

– Храм Вечного Ристалища… Храм, над которым не имеют власти ни свет, ни тьма… Храм настолько древний, что все цивилизации Земли лишь песок у его подножия, – мечтательно повторила Ягге. – Как же, как же, бывала я там. Безумно давно. Тибидохса тогда не было и в помине, а Буян только высунул свою макушку из вод океана… Срединные земли, где-то между Эдемом и Аидом! Глупый лопухоид, вздумавший найти их на глобусе, только испортил бы зрение, а между тем Срединные земли гораздо реальнее, чем все их континенты. Вообразите огромную равнину – белый от солнца песок, сероватые островки почвы с дюжиной чахлых деревьев и камни, которые торчат из земли под немыслимыми углами. Камни стоят тесно, точно образуя коридор. Идешь между камнями, как по спирали, – полетной магии там нет, – и внезапно взгляд натыкается на колонны. И ты понимаешь, что перед тобой нечто более древнее, чем магия, древнее и мудрее, чем даже свет и тьма. Нечто такое, над чем никто из ныне живущих не имеет власти.

– Как египетские пирамиды? – спросил Соловей О.Разбойник. Он, хоть и отлично играл в драконбол, путешествовал мало, а в прежние годы и вовсе безвылазно сидел в родной Мордовии, подкарауливая в лесах мимохожих-мимоезжих.

Ягге поморщилась:

– Египетские пирамиды в сравнении с Храмом Вечного Ристалища – это так, больная фантазия на тему вертикального гробика… Ты идешь еще несколько часов – а Храм все не приближается – или приближается так постепенно, что ты этого не замечаешь. А потом вдруг – не менее внезапно – ты вдруг оказываешься рядом. Двери храма всегда распахнуты. Ты можешь подойти совсем близко и увидеть пол – черные и белые мраморные квадраты. С другой стороны видна еще дверь, она чуть приоткрыта, но не настолько, чтобы можно было увидеть, что за ней. А искушение велико. Тебя охватывает уверенность, что там, с другой стороны, лежит что-то безумно важное, нечто такое, перед чем тускнеют все наличествующие и утраченные артефакты… Нечто такое, ради чего те, кто жили до мрака и света, те, для кого магия была естественна как дыхание, и построили этот колоссальный Храм.

– А нельзя просто подойти и заглянуть? Или использовать удаленное зрение? – спросила Медузия.

Спицы в руках у Ягге описали укоризненный полукруг.

– Медузия, дорогая, хоть, это и случилось безумно давно, но я уже тогда была далеко не наивная девочка и знала о магии достаточно. Какие только варианты я не перепробовала! Телепортация, полет, все виды зрения, дистанционная интуиция… Бесполезно.

– Ты не смогла, а Мефодий Буслаев сумеет? – надувая щеки, спросил профессор Клопп.

Сарданапал сострадательно посмотрел на его крысиную жилетку.

– Возможно, Зиги… Все возможно. Мефодий Буслаев, который ощутит свой темный дар. Который, получив плащ, пройдет в день своего тринадцатилетия лабиринт мраморных плит, войдет в приоткрытую дверь и, взяв то, что оставлено там древними, передаст это стражам мрака. Относительное равновесие между светом и мраком будет нарушено. Мрак разом прорвется из всех щелей, как вода прорывается сквозь дно гнилого корабля. Тысячи эйдосов, которые ныне защищает свет, будут похищены мраком. От того, сумеет ли Мефодий Буслаев совладать с той тьмой, что изначально заложена в нем, зависит все.

Огонь в камине полыхнул и погас. Тяжелые бархатные шторы надулись при полном безветрии, как корабельные паруса. Две древние черномагические книги в клетке заметались и, внезапно обратившись в пепел, осыпались сквозь прутья на ковер.

Ягге подняла глаза от спиц.

– Ну вот, так я и знала!.. Петля сорвалась. А я ведь почти закончила, – сказала она с сожалением.

– Мефодий Буслаев! Он еще не родился, а мрак уже в предчувствии его рождения! – произнесла Медузия.

– Мефодий Буслаев… Мы будем пытаться как-то повлиять на него? Выйти с ним на контакт? Взять, наконец, в Тибидохс? – хрипло спросила Великая Зуби.

Борода Сарданапала сделала волнообразное движение.

– Ты что, Зуби? Этого мальчишку – и в Тибидохс? С его-то даром? Нет, дорога в Тибидохс ему навсегда заказана. Мы даже не сможем вмешаться, ибо дела света и мрака неподвластны нам, элементарным магам. Мы будем наблюдать за мальчишкой издали – не более. В таких делах любой осторожности будет мало… И запомните: никто в Тибидохсе, кроме нас с вами, не должен ничего знать о Мефодии! НИ ОДИН УЧЕНИК! В ближайшие двенадцать лет во всяком случае! Я требую, я настаиваю, я, наконец, приказываю, чтобы все принесли клятву!

– Сарданапал, а какой именно дар у мальчишки? Я знаю, что темный, но как он проявится на этот раз? – спросил Тарарах. – Мы знаем, что формы его бесконечны!

Глава Тибидохса устремил на питекантропа пылкий малоазийский взор.

– Точно не знаю, Тарарах! Я могу лишь догадываться. И если это то, о чем я думаю, то это ужасно. Так ужасно, что я предпочту умолчать. А теперь клянитесь! Ну же! Я хочу, чтобы вы все произнесли Разрази громус!

Полыхнуло несколько искр – красных и зеленых. Поклеп, Медузия, Ягге, Великая Зуби, профессор Клопп… Сарданапал, внимательно следивший, чтобы поклялись все без исключения, выпустил искру последним. Тарарах, не имевший перстня, обошелся без искры, ограничившись простым произнесением клятвы.

Золотой сфинкс на дверях кабинета поджал лапы и уподобился мокрому несчастному котенку.

Множество Разрази громусов в одном кабинете за какую-то минуту – это было много даже для видавшего виды сфинкса.

Глава 1

Лунное отражение

Эдуард Хаврон тщательно выдавил на щеке угорь и, отойдя на шаг, залюбовался своей мускулатурой. Он стоял перед зеркалом голый по пояс и инспектировал сам себя, как врач из военкомата инспектирует призывника.

– Ну разве я не атлет? Разве не красавец? Просто сам бы в себя влюбился, да на работу топать надо! – сказал он самодовольно.

– Эдя, не втягивай живот! – крикнула из комнаты Зозо Буслаева.

Она и через две двери знала все фокусы своего брата.

– При чем тут живот? Это у меня такое выпуклое солнечное сплетение. И вообще под пиджаком не видно, – оскорбился Эдя, однако настроение было испорчено. Ох уж эти родные сестры! От них приходится терпеть такое, за что любого постороннего утопил бы, как Герасим Муму.

Тщательно почистив свои двадцать восемь зубов – согласно статистике, тридцать два зуба наличествуют лишь у трети человечества и в воображении писателей, обожающих без разбору наделять своих героев избыточной мудростью, – Эдуард Хаврон направился в единственную комнату их квартирки. Квартирка затерялась так далеко на окраинах Москвы, что порой казалось, будто Москвы вообще не существует. Зато МКАД с ее бесконечными машинами была видна из окна как на ладони. Недаром они жили на самом верхнем, шестнадцатом этаже.

Комната была разгорожена стоявшим боком шкафом, как ширмой, на две неравные части. В одной – большой – части обитала Зозо Буслаева (до всех замужеств Хаврон) с сыном Мефодием. В другой – в меру великолепный Эдя со своими семью парадными костюмами, двенадцатью парами начищенной до блеска обуви и штангой, на которой ночами уныло позванивали два блина по двадцать килограммов.

Когда Эдя Хаврон вошел в комнату, Зозо меланхолично пролистывала журнальчик брачных объявлений, изредка обводя самое интересное фломастером.

По паспорту Зозо Буслаева была Зоя. Однако свой паспорт Зозо не любила. Странички паспорта содержали слишком много лишней информации. По мнению хозяйки, было бы вполне достаточно, если бы там просто значилось: Зозо. Мило, коротко, со вкусом и дает простор воображению.

Ее сын Мефодий сидел за столом и уже минут сорок угрюмо симулировал написание сочинения по литературе. Пока что он породил только одну фразу: «По моему мнению, книги бывают нормальные и не очень». На этом его творческий пыл иссяк, и теперь Мефодий глухо маялся.

Задумчиво потоптавшись посреди комнаты, Эдя Хаврон отправился к себе за шкаф и стал одеваться, придирчиво разглядывая рубашки и даже зачем-то нюхая некоторые из них под мышками.

Мефодий находил, что его родной дядя похож на обезьяну. Волосы были у Эди даже на шее. Оттуда они змейкой сбегали вниз и в районе груди переходили в неухоженную рыжеватую лужайку. Кроме того, с точки зрения того же Мефодия, Эдуард Хаврон был жутко старым. Ему было двадцать девять лет. К сожалению, несмотря на дряхлость, в дом престарелых Эдю пока не брали. Поэтому бедняге приходилось трудиться официантом в модном ресторане «Дамские пальчики». В свободное время несостоявшийся пенсионер ухлестывал за посетительницами своего заведения, предпочитая состоявшихся богатых дам с выраженным материнским инстинктом.

«Если я в старости буду таким, как Эдя, то выпрыгну в окно!» – решил Мефодий. Он захлопнул тетрадь с сочинением и без всякого вдохновения придвинул к себе учебник по химии. День шел как-то криво.

Зозо Буслаева раздраженно куснула фломастер и, пририсовав одной из фотографий рога, украсила ее дюжиной прыщей.

– Нет, вы посмотрите, какой хам! Я бы таких убивала на месте! Что он пишет! «Дама с квартирой и машиной, спою серенаду на твоем балконе! Твой пупсик. Возраст – 52 г. Вес – 112 кг. Звонить с 21 до 22 в ресторан «Пчелка» на Цветном. Спросить Виктора», – воскликнула она с негодованием.

– Знаю я эту «Пчелку». Гаденький такой полуподвальчик. Последний раз они мыли стаканы в день открытия. С тех пор стаканы стерилизуются только тогда, когда в них оказывается водка… – капризно сказал Эдя.

– Ты закончил? – спросила Зозо. Она была в курсе, что Эдя обожает ругать чужие рестораны.

– Нет, не закончил! И цены у них в «Пчелке» не круглые. Что это за цена? Шестьдесят два пятьдесят или сто семь восемьдесят? Какой дурак это все будет складывать? Чем выше класс заведения – тем круглее цены. Клиенту проще настроиться на великодушие – а тут он машинально достает калькулятор, машинально начинает считать и в результате жадничает! – сказал голос из-за шкафа.

Зозо зевнула.

Мефодий повертел в руках учебник по химии, отодвинул его и, прислушиваясь к своему внутреннему состоянию, потрогал пальцем учебник по истории. Потрогал очень осторожно и снова прислушался к своим ощущениям. Нет, снова не то… Ни одна струна в душе не дрогнула. Ни желания, ни даже полужелания чем-либо заниматься. Да что же сегодня такое?

– Интересно, псих весом сто двенадцать килограммов мог бы оборвать балкон? – спросил он.

– У нас нет балкона! – сказала Зозо.

– И машины тоже нет! Иначе бы мне не приходилось вечно ловить такси. У меня есть только мобильник, куча одежды и честное благородное сердце! – добавил Эдя.

– Что-что у тебя с сердцем? Ты что-то сказал? – невнимательно переспросила Зозо.

– Я сказал, что все меня достали. Особенно твой лоботряс со своими фокусами! – обиделся Эдя.

Он наконец окончательно определился с рубашкой и появился из-за шкафа. Теперь, чтобы окончательно стать официантом, ему не хватало только бабочки. Но ее он обычно цеплял уже на работе.

– Мой лоботряс? Какие у тебя претензии к Мефодию? – напряглась Зозо.

– Он знает какие! Мои претензии большие, как кит, и серьезные, как бандитская крыша!

Эдуард неожиданно наклонился и крепко взял Мефодия за ухо.

– Слушай сюда, жертва нетрезвой акушерки! Еще раз выгребешь у меня из кошелька мелочь – я тебя порву, как грелку, и мне ничего не будет! У меня белый билет! – ласково обратился он к нему, скаля мелкие, как у хорька, зубы.

Эдуард Хаврон был просто патологический жмот. Порой Эдю совсем переклинивало, и он даже на туалетной бумаге начинал проводить фломастером линии, ставя рядом с линией свою подпись. К счастью, это бывало не чаще, чем раза два в год, когда он проигрывался в карты или на игровых автоматах.

– Я не брал, – сказал Мефодий.

– Ты не думай, что я дурачок. Я только в профиль дурачок!.. На сколько кнопок был застегнут мой бумажник сегодня утром? На две! А я всегда застегиваю его только на одну! И никогда не задвигаю до самого конца молнию в отделении для мелочи!

– Сам следи за своими кнопками! Мам, твой родственник меня убивает! Я буду одноухий и… ай… уродливый! – сообщил Мефодий, морщась от боли. Дядя очень больно впивался в ухо ногтями. Возможно, белый билет ему дали на законном основании, хотя и взяли за него триста баксов.

«Вот осел я! Вторая кнопка! Надо же было засыпаться на таком пустяке», – подумал Мефодий.

Ногти на ухе сомкнулись как клещи.

– Ты все понял, малявка? Как насчет дубля? – прошипел Эдя.

– Ай! Отстань, олух!.. Купи себе надувного дедушку! – огрызнулся Мефодий.

– Что ты пропищал? А ну повтори! Повтори, кому говорят! – вскипел Хаврон.

– Мальчики, мальчики! – примирительно захлопотала Зозо. – Может, бросим ссориться из-за пустяков? Ну что, пису пис и все такое прочее?

Хаврон неохотно выпустил ухо племянника.

– Пису пис! Только пусть зарубит себе на носу: еще раз поймаю – порву! – повторил он.

– В другой раз фигли ты меня поймаешь! – вполголоса сказал Мефодий.

К счастью для него, Эдя уже не слушал. Впрыгнув в одну из пар своих любимых ботинок, он смахнул с них щеткой невидимые миру пылинки и устремился в большой город на ловлю чаевых и удачи.

* * *

Мефодий и его мать остались в квартире одни.

Зозо Буслаева отложила журнал и задумчиво посмотрела на сына. Обычный двенадцатилетний подросток – во всяком случае, выглядит обычным. Худой, с узкими плечами. Ростом тоже не отличается. В строю на физкультуре среди пятнадцати мальчишек своего класса стоит девятым. Зато как будто ловкий. В футбол играет хорошо, бегает неплохо. Когда надо залезть на канат – тут он вообще первый. К сожалению, стоять девятым в строю приходится чаще, чем забираться на канат.

А внешне… внешне, пожалуй, не без изюминки. Сколотый на треть край переднего зуба, длинные русые волосы, схваченные сзади в хвост. Уникальность этих волос состоит в том, что Мефодия не стригли ни разу с момента рождения. Вначале этого не делала сама Зозо, потому что ребенок брыкался, отбивался и кричал как резаный, а затем подросший Мефодий стал утверждать, что ему больно, когда ножницы касаются волос. Было ли это правдой или нет, Зозо не знала, но однажды, лет пять назад, когда она попыталась выстричь прилипший к волосам сына кусок пластилина, то увидела на ножницах кровь, неизвестно откуда взявшуюся.

Зозо Буслаева панически боялась вида крови. Это осталось у нее с детства, когда, порезав кухонным ножом руку, она решила, что истекает кровью. Родителей дома не было. Растерявшаяся Зойка забилась в шкаф и, скуля от ужаса, переживая в своем воображении сотни агоний, просидела там полтора часа, пока не вернулась мать и не распахнула всхлипывающую дверцу. Порез оказался пустячным, однако ужас никуда не ушел и, один раз поселившись, устроился на постоянное жительство. Вот и тогда, пытаясь отстричь Мефодию прядь с пластилином, Зозо услышала тот ужасный гулкий и настойчивый звук, который бывает, когда что-то капает на линолеум. Зажмурившись, она стояла посреди кухни и ощущала, как кровь заливает ей шерстяные носки. Когда, переборов себя, Зозо все же открыла глаза – ножницы были совершенно сухими, если не считать маленького бурого пятнышка.

Кроме волос, было в Мефодии еще нечто, что никак не вписывалось в схему, именуемую «двенадцатилетний подросток». И это были глаза. Раскосые, не совсем симметричные и совершенно неопределенного цвета. Кто-то считал, что они серые, кто-то – что зеленые, кто-то – что черные, а пару человек готовы были под присягой поклясться, что они голубые. В действительности же цвет их менялся в зависимости от освещения и настроения самого Мефодия.

Порой, особенно когда сын начинал злиться или бывал чем-то взволнован, Зозо – если ей случалось оказаться рядом – ощущала странное головокружение и слабость. Ей чудилось, что она бесконечно опускается на лифте в черную узкую шахту. Она почти наяву видела этот лифт с тусклыми лампами, плоскими железными кнопками и жирной надписью маркером: «Добро пожаловать во мрак!» Видела и все никак не могла стряхнуть наваждение.

Самое большое потрясение она испытала, когда Мефодий был еще ребенком. Тогда его сильно напугала собака. Это была глупая овчарка, которая обожала молча, даже без рычания, бросаться на людей и, не кусая, сшибать их лапами. На некоторое время овчарка нависала над человеком, сея ужас и наслаждаясь произведенным эффектом, а после убегала. Однако трехлетний Мефодий этого не знал. В его представлении пес напал всерьез. Растерявшаяся Зозо даже не услышала, как Мефодий закричал. Она только поняла, что ее сын крикнул и впился в собаку взглядом. Овчарка добежала до Мефодия, сбила его с ног, а затем вдруг сама с какой-то нелепой комичностью опрокинулась на бок да так и осталась лежать, с ниткой слюны, поблескивающей на клыках. Как потом говорили во дворе, у овчарки неожиданно случился разрыв сердца.

Зозо после долго не могла прийти в себя. Она не в состоянии была забыть темное пламя, вспыхнувшее на миг в глазах у сына. Это было нечто, что невозможно описать, чему не подходят банальные слова, вроде «свечение», «языки пламени», «огненные струи» и так далее. Просто в зрачке появилось нечто, о чем даже она, мать, не могла вспоминать без содрогания.

Но в конце концов Зозо выбросила все из головы. На свое счастье, она была особой легкомысленной. Она постоянно пыталась устроить свою личную жизнь, и это отнимало у нее все время и все силы. Мефодий знал только, что вначале был папа Игорь. Потом жизнь скатала папу Игоря в коврик и куда-то его утащила. Теперь он появлялся раз в два-три года, лысеющий, побитый молью и судьбой, приносил букетик в три гвоздики жене и китайский пистолет сыну и хвалился, что у него все хорошо. Новая жена и фирма, занимающаяся ремонтом стиральных машин. Однако Эдя Хаврон, все про всех знавший, утверждал, что дела у папы Игоря идут не блестяще и ремонтом стиральных машин занимается не его фирма, а он сам. Иногда же Эдя Хаврон клеймил господина Буслаева-старшего нехорошим словом «пэ-бэ-о-юл недоделанный».

После папы Игоря в судьбе Зозо и Мефодия были дядя Леша, дядя Толя и дядя Иннокентий Маркович. Дядя Иннокентий Маркович задержался надолго, почти на два года, и доставал Мефодия своими придирками. Заставлял вешать брюки по стрелочке, самого стирать носки и называть его по имени-отчеству. Потом дядя Маркович куда-то испарился, а остальных дядей Мефодий уже не запоминал, чтобы сильно не перегружать свою юную память.

«Забьешь клетки башки всякой ерундой, а потом на уроки места не хватит!» – рассуждал он.

Зозо Буслаева почесала лоб. Она смутно ощущала, что случившееся нельзя оставлять так просто. То, что Мефодий залез в кошелек к Эде, крайне серьезно. Она, как мать и как женщина, должна теперь замутить что-нибудь педагогическое в духе того, что завещал мудрый Макаренко. Наказать, что ли, или, во всяком случае, быть строгой. Вот только беда, Зозо не совсем представляла, как это быть строгой. Она и сама по жизни была разгильдяйкой.

– Гм… Сын, я хочу поговорить с тобой! Ты не будешь больше брать у Эди деньги? – спросила она.

– Знаешь, сколько я у него взял? Десять рублей и еще пятьдесят копеек! Мне не хватало, чтобы доехать до школы на маршрутке. На автобусе я не успевал, потому что проспал, – неохотно сказал Мефодий.

– А почему у меня не попросил?

– Тебя не было. Ты знакомилась с тем немцем, который оказался турком и назначил тебе свидание в восемь утра в метро, – сказал Мефодий.

Зозо слегка покраснела:

– Не смей так говорить с матерью! Я сама так захотела!.. А словами у Эди нельзя было попросить? Разве бы он не дал?

Мефодий хмыкнул:

– У нашего Эди? Словами? У него кирпичом надо просить, а не словами. Он бы тысячу лекций прочитал. Типа: «Я сам вкалывал с семи лет в поте физиономии, и никто мне ничего не давал. А тебе уже почти тринадцать, а ты бездельник, даун и дурак. Тайком куришь и вообще иди пожуй хлебушек».

Зозо Буслаева вздохнула и сдалась. Ее братец, действительно, рано начал проявлять деловую смекалку. В семь не в семь, а в семнадцать лет он уже торговал на Воробьевых горах матрешками и буденновками, за что его не раз били нехорошие конкуренты. Правда, вскоре Эде надоело торчать под открытым небом, ловя насморки и ветры. Пролежав три недели на обследовании в психушке, он откосил от армии и устроился в ресторан. Его широкие плечи и страстный взгляд патентованного шизофреника, коронованного соответствующим билетом, рождали у посетительниц «Дамских пальчиков» нездоровый аппетит и желание повторить двойной кофе с ликером.

– Меф! – подытожила Зозо. – Возможно, ты прав и Эдя зануда, но обещай мне, что никогда больше…

– Никогда так никогда! Буду ездить в школу на выхлопной трубе у маршрутки! – пообещал Мефодий.

Зозо вздохнула и пошла было на кухню, но внезапно какая-то запоздалая мысль нагнала ее и легонько толкнула в спину. Зозо остановилась.

– Сынуля, сегодня вечером ко мне в гости заскочит один… э-э… человек… Ты не хотел бы куда-нибудь сходить? Например, к Ире, – предложила она с видом кошки, которая роется лапкой в ванночке с песком.

– И не болтаться под ногами? – понимающе уточнил Мефодий.

Зозо задумалась. Когда борешься за свою судьбу и пытаешься устроить жизнь, двенадцатилетний сын – это уже компромат почище паспорта.

– Что-то вроде того. Не торчать в кухне, не булькать в ванной, не заходить каждую минуту за всякой ерундой и не болтаться под ногами. Вот именно! – решительно повторила Зозо.

Мефодий задумался, прикидывая, что можно выторговать под это дело.

– А как насчет моего огромного желания делать уроки? Скоро конец четверти. Я официально предупреждаю, что нахватаю вагон годовых троек, – заявил он.

Вообще-то он их уже нахватал, но теперь появился прекрасный случай найти другого виноватого. Упускать его был бы грех.

– Это наглый шантаж! Может, ты сделаешь уроки сейчас? До вечера еще полно времени, – беспомощно сказала Зозо.

Мефодию почудилось на миг, что он увидел слабое сиреневое свечение, которое Зозо выбросила в пространство. Бледнея, свечение стало распространяться к границе комнаты, как капля краски на мокрой бумаге. Мефодий привычно, не отдавая себе отчета в том, что делает, впитал его, как губка, и понял: мать сдалась.

– Нет. Сейчас у меня нет вдохновения делать уроки. Мой звездный час наступает именно вечером. Днем я не в теме, – сказал Мефодий.

Самое смешное, что это было правдой. Чем ближе к ночи, тем четче начинал работать его мозг. Зрение становилось острее, а желание спать, столь сильное утром на первых уроках и днем, исчезало вовсе. Порой он жалел, что занятия в школе начинаются не с закатом и идут не до рассвета. Зато утром он бывал обычно вял, соображал плохо, а ходил вообще на автопилоте.

Без десяти восемь Зозо решительно выпроводила Мефодия из квартиры.

– Иди к Ирке и сиди у нее! Я тебе позвоню, когда дядя уйдет! – сказала она, целуя его в щеку.

– Ага. Ну все, пока! – сказал Мефодий. Он уже мысленно ушел.

– Я тебя люблю! – крикнула Зозо и, захлопнув дверь, кинулась приводить себя в порядок. Она была сосредоточенна, как полководец перед главной в жизни битвой. За следующие десять минут ей предстояло помолодеть на десять лет.

Мефодий некоторое время бесцельно потолкался на площадке, а затем вызвал лифт и спустился. Выходя из подъезда, он увидел, как из припаркованного у дома автомобиля выбирается неприятный экземпляр мужского пола с большим букетом роз и бутылкой шампанского, которую он держал с той осторожностью, с какой ополченец подает к орудию снаряд. Хотя теоретически тип мог идти в гости в другую квартиру, Мефодий мгновенно сообразил, что это новый поклонник Зозо. Это не было даже предположением. Просто он знал это, и все. Знал на все сто процентов, как если бы на лбу у мужчины была табличка: «Я иду к Зозо! Я ее типаж!» Приземистый, с сизой щетиной, двойным подбородком и почти без шеи, новый дядя походил на кабанчика, по недоразумению или в результате генетического сбоя родившегося человеком.

Мефодий застыл, разглядывая его. Он даже не сообразил отойти от двери подъезда.

– Чё встал? Не торчи тут, парень! Брысь! – сказал экземпляр мужского пола, сделав тщетную попытку обойти Мефодия с фланга.

– Это вы мне? – с ненавистью спросил Мефодий.

– Тебе. А теперь пошел отсюда! Отвали! – рявкнул экземпляр и, бесцеремонно оттолкнув Мефодия, протиснулся в подъезд, дверь которого еще не успела закрыться.

Мефодий спокойно проводил его взглядом. Потом отыскал ржавый гвоздь, подошел к автомобилю, огляделся и тщательно вставил его кончик в протектор задней шины с тем расчетом, что, когда машина тронется, гвоздь войдет глубже и проткнет ее. Некоторое время Мефодий созерцал свою работу, испытывая чувство творческого неудовлетворения. Одного гвоздя ему показалось мало. Он нашел донышко от бутылки и поселил его под передней правой шиной, а на выхлопную трубу надел шарик, прикрутив его проволокой. Жаль, его не окажется рядом, когда шарик начнет раздуваться, а потом лопнет. Ну да ничего – пусть кто-нибудь другой насладится этим зрелищем.

– Это ты не болтайся у меня под ногами! Понял? – сказал Мефодий, обращаясь к машине.

Он не испытывал ни малейших угрызений совести. Никто не просил этого заплывшего жиром борова приезжать к его матери с веником роз.

* * *

Северный бульвар медленно погружался в объятия вечера. Его каменные бока окутывались тенями, а угловой дом загадочно смялся и отодвинулся вглубь. Пропорции шалили. Внезапный порыв ветра хлестнул Мефодия по лицу смятой газетой. За газетой, азартно подпрыгивая и пытаясь догнать, прокатилась пустая пивная банка. Почему-то это простое событие показалось Мефодию страшно важным.

«Если первой на дорогу выкатится банка, мать прогонит этого типа!» – быстро загадал он, кидаясь за ними следом. Но, увы… первой на проезжую часть вырвалась и тотчас же попала под грузовик газета. Банка выкатилась за ней следом и разделила ее трагическую судьбу.

– Свинство! Не прогонит! Разве что сам упрется! – буркнул Мефодий.

Он с таким раздражением уставился на газету, что… нет, разумеется, ему это только померещилось. Газета не могла вспыхнуть без всякого повода. К тому же ее сразу умчал ветер, так что ни о чем нельзя было говорить наверняка.

Мефодий выбросил всю эту ерунду из головы. Он перебежал дорогу, перемахнул через чугунное ограждение бульвара и направился к Ирке.

Ирка была его хорошим другом, именно другом. Слово «подруга» рождает у нездоровых людей нездоровые ассоциации, слова же «знакомая» или «приятельница» отдают чем-то тухлым. Так говорят о тех, в ком не уверены. Ирка же была другом, причем с большой буквы.

Ирка жила в соседнем доме, и к ней можно было заявиться – что особенно, согласитесь, ценно – в любое время суток и без звонка. Даже часов в двенадцать ночи, поскольку жила Ирка на втором этаже, а жильцы первого были так любезны, что отгородились от мира очень удобной фигурной решеткой.

Бабушка Ирки не чинила никаких препятствий. Она так обожала ее, что для нее каждое желание внучки было даже не законом, а приказом по подразделению. Родители же… Но об этом чуть ниже.

Было еще не так поздно. В окне за лоджией первого этажа горел свет. Сквозь незадернутые шторы видно было, как у шкафа стоит усатая женщина гренадерского сложения и что-то переставляет на полках. По этой причине Мефодий решил воспользоваться самым скучным способом появления в гостях из всех существующих – а именно сделать это через дверь. Крайне неприятно, когда тебя сталкивают тычками швабры через фигурную решетку.

Поднявшись на второй этаж, он позвонил и почти сразу услышал, как в коридоре зашуршали шины. Это было даже не шуршание, а легкий, но отчетливый звук не до конца надутых резиновых покрышек, которые на мгновение прилипают к линолеуму.

– Ир, это я, Меф! – крикнул Мефодий, чтобы не заставлять Ирку смотреть в глазок.

Замок щелкнул, дверь открылась. Мефодий увидел темный коридор и яркое желтое пятно света, пробивавшееся из открытой настежь двери комнаты. В световом пятне стояла инвалидная коляска с небольшой, ссутулившейся в ней фигуркой, на ноги которой был наброшен плед.

– Привет! Забегай! – пригласила Ирка.

Она ловко развернулась в узком коридоре и нырнула в свою комнату. Мефодий последовал за ней. Комната Ирки отличалась от остальных комнат уже тем, что в ней не было ни одного стула. Вдоль стен на разной высоте были протянуты блестящие металлические поручни. Ирка ненавидела звать бабушку, когда нужно было перебраться в кресло или, наоборот, выбраться из него.

У окна мерцал монитор компьютера. До прихода Мефодия Ирка сидела в чате. Разложенный диван был завален книгами и журналами. Ирка вечно читала по двадцать книг сразу, не считая учебников. Причем читала не последовательно, а кусками из разных мест. Странно, что при таком хаотическом чтении книги не перемешивались у нее в голове.

– Что ты стоишь, как одинокий тушканчик? Разгреби себе место и садись! А я сейчас! Только скажу народу, что меня нету, – сказала Ирка, кивая на кровать.

Она подъехала к компьютеру и быстро набрала:

«Все брысь! Ушла на фронт! Я».

– Ну вот, вежливость прежде всего! А то народ будет думать, что меня похитили, – сказала она, поворачиваясь к Мефодию.

Тот сел было на кровать, но ему как-то не сиделось. В поясничном отделе его позвоночника словно находился вечный двигатель.

– Пошли лучше на кухню. Я бы чего-нибудь перекусил, – сказал он.

Ирка фыркнула:

– Ни фига себе заявленьице! Ну это уже к Бабане. Я знаю о холодильнике только то, что его дверца открывается на себя.

– Ну что, пошли? – повторил Мефодий.

– Это ты «пошли», а я «поехали». Я же гоночная машина, – пояснила Ирка.

Мефодий давно заметил, что Ирка, как многие инвалиды, обожает шутить над собой и своим креслом. Но когда кто-то другой пытается острить по этому же поводу – ее чувство юмора иссякает на глазах. Она протянула руку к пульту, и коляска быстро покатилась по коридору на кухню. Мефодий едва успевал за ней. Все-таки колесо всегда даст фору ногам, разумеется, если по дороге не попадется забор.

Все случилось восемь лет назад. Ирке тогда было четыре. Автомобиль, на котором Ирка и ее родители возвращались с дачи, выкинуло на встречную полосу под рейсовый автобус. Отец и мать Ирки, ехавшие на передних сиденьях, погибли. Ирка же с травмой позвоночника и двумя длинными, почти параллельными шрамами от двух кусков железа, рассекших спину, начиная от левого плеча, оказалась в инвалидной коляске. Ирке еще повезло, что у нее была энергичная и довольно молодая бабушка. Хотя в этом случае о везении лучше было вообще не заикаться. За такие рассуждения можно было схлопотать в глаз маникюрными ножницами.

В кухне грохотал «Нотр-Дам». Бабушка Аня – она же Бабаня – восседала на высокой табуретке у микроволновки. Дожидаясь, пока разогреется цыпленок с картошкой-фри из магазина «Готовая еда», Бабаня слушала партию горбуна и дирижировала разделочным ножом. Правильных бабушек нынче осталось мало. Они вымерли, как мамонты. Тому, кто считает, что бабушки пятидесяти двух лет должны ходить в платочках и весь день колдовать у плиты, пора сдать свое воображение на свалку.

Бабаня с удивлением уставилась на Мефодия. Слушая «Нотр-Дам», она пропустила момент, когда он пришел.

– Привет, Меф! Я рада тебя видеть! – сказала она.

От ее головы оторвалось и распространилось по комнате слабо-желтое свечение с некоторыми зелеными вкраплениями. «Не то чтобы, конечно, совсем в восторге, но рада!» – не задумываясь, как он это делает, расшифровал Мефодий. Он дождался, пока свечение перестанет быть частью Бабани и распространится по комнате, затем втянул его и ощутил, что стал сильнее. Может, на какую-то миллионную часть от того, что было прежде, но все же… И опять это случилось инстинктивно, без вмешательства разума. Просто Мефодий понял, что все так и есть, а как он это делает и зачем – осталось за кадром. Когда мы дышим, мы не задумываемся о том, что дышим. Мы дышим даже во сне. Мы дышали бы, даже не зная, что существует дыхание. Так и Мефодий не подозревал, что вбирает энергии чужих эмоций.

– Меф, иди сюда, мой лохматик! Я тебя обниму! – проговорила Бабаня.

– Запросто! Только ножик положите! – сказал Мефодий. Бабаню он любил.

Бабаня не без интереса посмотрела на нож в своей руке. Кажется, она уже успела забыть, что держит его, хотя совсем недавно вскрывала им упаковку. Волосы Бабани чем-то смахивали на волосы Медузии, хотя с Медузией она была не в родстве, да и вообще встречаться им не приходилось.

– Говорят, весной у многих психов случаются рецидивы. По улицам начинают бродить табуны маньяков, – задумчиво произнесла она.

– Бабань, уже почти май. А крыша едет в марте, – сказала Ирка.

– А вот и не говори. Это у тебя в марте, а у меня она едет каждый день. Особенно когда все кидаются на явно неудачное платье, а самое удачное висит в сторонке и мечтает о моли, – произнесла Бабаня.

У нее было маленькое ателье в полуподвале, которое она любила называть «Дом мод имени меня». Кроме самой Бабани, в ее «Доме мод имени меня» работали еще две девчонки. Одна из них была страшная болтушка, а вторая все время болела, причем как-то так хитро, что ее никогда не оказывалось по домашнему телефону. Она всегда «вышла к доктору и еще не вернулась». «Я больше люблю вторую. От нее уши не болят», – говорила Бабаня.

– Бабань, Меф хочет есть! – сказала Ирка.

– Запросто, – согласилась Бабаня. – Где холодильник – знаете. С микроволновкой тоже разберетесь. А я пошла. К завтрашнему утру мне велено сообразить такое свадебное платье, в котором следовательша, в третий раз выходящая замуж, выглядела бы наивной, как регентша церковного хора.

– Ага, Бабань, хорошо! Мы разберемся! – сказала Ирка.

Она лучше Мефодия знала, что Бабаня не особенно любит готовить. Зато целыми тележками скупает в супермаркетах йогурты, колбасу, апельсины, заморозку в пакетах и готовые обеды. Для Мефодия же многое было в диковинку. Например, где это видано, чтобы верхний из отсеков морозильника был почти до половины забит мороженым, и Бабаня даже не пыталась сосчитать, сколько там порций. Жадненький Эдя со своей привычкой расчерчивать карандашиком туалетную бумагу выпал бы в осадок, если бы узнал об этом.

Бабаня, напевая, ушла, а Мефодий и Ирка остались на кухне. Ничего разогревать они не стали. Ограничились тем, что извлекли из холодильника побольше мороженого и большую палку колбасы. Колбасу Мефодий профессионально постругал ножом – нахватался у Эдьки, который начинал поваром, – а потом стал есть мороженое, орудуя вместо ложки кружком копченой колбасы. Так ему казалось вкуснее.

– У тебя классная бабушка, – сказал Мефодий с набитым ртом.

– Вся в меня, – согласилась Ирка. – Только она терпеть не может, когда ее называют бабушкой. Ко мне тут училка новая пришла по русскому – они же ко мне домой ходят, ты знаешь – и говорит ей: «Здравствуйте, бабушка!» А Бабаня рассердилась: «Это вы, – говорит, – бабушка, а я человек!»

– И то верно. Родители тоже люди. Что, они виноваты, что ли, что они родители? – согласился Мефодий.

Он вдруг вспомнил, как и при каких обстоятельствах познакомился два года назад с Иркой. С одним своим приятелем – уже бывшим – он пробегал мимо ее подъезда в минуту, когда Ирка пыталась въехать на коляске на ступеньку перед подъездной дверью. Ирка, впервые выбравшаяся из дома без бабушки (потом ей за это влетело), соображала, как ей выйти из положения. Возможно, Мефодий вообще проскочил бы мимо, ничего не заметив, если бы не его приятель. Он стал ржать. Очень ему было смешно, что уродина на коляске никак не может попасть в подъезд – все время скатывается обратно.

Мефодий долго и внимательно, точно сравнивая их, смотрел то на приятеля, то на Ирку, которая изо всех сил делала вид, что ничего не слышит, хотя щека и ухо у нее были уже пунцовыми, а потом очень быстро и точно ударил приятеля в подбородок. Это тоже был (включая нарезку колбасы) урок Эди Хаврона, который до неудач с матрешками и буденновками года три прозанимался в секции бокса. «Бросай кулак без усилия, как камень. Сила удара в ноге и повороте корпуса», – учил он.

Удар получился неожиданно сильным. Мефодий едва не вывихнул кисть. После удара приятель осел на асфальт как мешок с навозом. Он сидел на асфальте и тряс головой. В горле у него булькало не совсем еще затихшее ржание. После этого он, собственно, и перестал быть приятелем. Зато у Мефодия появился первый в жизни друг – Ирка.

Они сидели на кухне и ели мороженое, болтая о всяких пустяках. О том, что его выпроводила из дома Зозо, ожидавшая своего борова, Мефодий не упоминал. Он терпеть не мог жаловаться. В том, кто жалуется, даже имея повод, изначально есть нечто жалкое – это он усвоил довольно давно. Ирка тоже никогда не жаловалось – и это объединяло их гораздо сильнее, чем если бы они каждую встречу рыдали друг другу в жилетку.

– А как твой сон? – вдруг спросила Ирка.

Мефодий напрягся:

– Ты о том сне?

– Ага.

– Ну бывает иногда. Не очень часто, – неохотно сказал он.

– Все те же?

– Да. Но мне не хочется об этом вспоминать.

Но все равно невольно вспомнил, и настроение сразу поползло вниз, как червяк, которому не понравилась Эйфелева башня. Это был один и тот же отвратительный сон, который он видел один-два раза в месяц. В этом сне он стоял перед глухо закрытым свинцовым саркофагом с оттиснутыми на нем древними знаками и смотрел на него. Мефодий не знал, что там внутри, но ощущал, что нечто страшное, нечто такое, на что нельзя смотреть и что ни в коем случае не должно вырваться. Но при этом не мог отвести от него глаза. И самое ужасное, что под его взглядом свинец саркофага начинал плавиться. Но всякий раз Мефодий просыпался прежде, чем тому, что было в саркофаге, удавалось вырваться.

Однажды он даже закричал во сне, разбудив Зозо и Эдю. Эдя был так удивлен, что даже не ругался.

– Я тебя отлично понимаю, приятель! Мне самому снятся кошмары. Как-то приснилось, что мою ногу заказали к ужину с овощным рагу, и при этом – просекаешь наглость? – потом все время морщились и утверждали, что мясо пережарено! – сказал тогда он.

Они еще немного поболтали, пока наконец около десяти Мефодию не позвонила Зозо.

– Иди домой. Я тебя жду, – сказала она.

– А этот уже укатил на своей тележке? – поинтересовался Мефодий.

– Откуда ты знаешь, что он был не пешком… Все сорвалось. – Голос у Зозо был совсем убитый.

– Как это?

– Он приехал чуть раньше. Я была не готова и, чтобы выиграть время, попросила его смотаться в супермаркет купить белое вино. Ненавижу, когда люди без дела толкутся под дверью и мешают мне краситься. Он поехал было, но почти сразу вернулся – злой, как ты с утра, когда я по привычке бужу тебя в воскресенье. Что-то там с его «Ауди»… Ну я его пустила, чтобы малость успокоить, согреть душевным теплом, и тут, вообрази, ему попалась на глаза свадебная фотография твоего папаши, в которую Эдя кидает дротики для дартса. Он стал выуживать и выудил, паразит такой, что у меня есть сын. Я сильно не отпиралась, все равно ведь узнает, даже показала ему кое-какие твои фотки. Кто его знает, думаю, вдруг его прошибет на суровую мужскую дружбу. Совместный футбол там, первая совместная сигарета. «Ты куришь, сынок? Надеюсь, с фильтром?» Ни фига подобного, не прошибло! Он просидел около часа как на иголках, а потом ушел… Моя жизнь разбита! – голос Зозо возвысился до трагического Монблана и завис там, собираясь сорваться в бездну истерики.

– Ерунда, мам! Твоя жизнь разбивается раза три в месяц, а затем моментально срастается, – утешил ее Мефодий.

Он уже и счет потерял тому, сколько раз его мать встречалась с подержанными принцами из брачного журнальчика. И каждый раз все заканчивалось безобидным нулем, кроме одного случая, когда очередной принц стащил пафосную бронзовую пепельницу, которую Эдя, в свою очередь, уволок из кафе, где работал до «Дамских пальчиков». На другой день этот принц вернулся пьяным, долго барабанил в дверь, стремясь поговорить, и заснул прямо на площадке, сложив буйную голову на коврик. Хорошо, что Эдя вернулся раньше и, мстя за пепельницу, изгнал Адама из рая прицельными пинками.

– Ты так думаешь? Ладно, забыли, – сказала Зозо печально.

Мефодий почувствовал, что в эту самую минуту она выдирала из сердца, комкала и выкидывала в мусорную корзину жирного борова.

– Ты сам дойдешь или тебя встретить? – спросила Зозо. В ее голосе явно звучало, что ей лень одеваться.

– С эскортом мотоциклистов, – сказал Мефодий.

– Ну, тогда сам. Я жду! У нас остался трофейный торт, – проговорила Зозо.

– Ты все, пошел? – поинтересовалась Ирка, когда Мефодий повесил трубку.

– Ага. Завтра заскочу после школы!

– Давай, пока! – сказала Ирка с легкой завистью.

Она никогда не ходила в школу. Однако Мефодий порой чувствовал, что она, занимаясь дома одна и с приходящими учителями, обогнала его класса на два, не меньше. Во всяком случае, экзамены по некоторым предметам Ирка сдала уже за девять классов.

* * *

Мефодий пересек Северный бульвар и подошел к дому – на этот раз, ради разнообразия, с другой стороны. Здесь дорогу ему преградила огромная лужа, поглощавшая талые снега окрестных дворов и изредка с наслаждением прихлебывавшая воду из прорванных труб. Ловким агентам по продаже недвижимости она давала повод утверждать, что дом находится в живописной местности рядом с прудом. Через лужу шла караванная тропа из кирпичей и досок, разбросанных с причудливыми интервалами.

В ровной черной поверхности лужи золотой монетой лежала луна. Изредка по ней пробегала едва заметная рябь. Мефодий посмотрел на луну – вначале в луже, а потом подняв лицо к небу, – и внезапно странное чувство охватило его. Ему почудилось, что он вбирает силу лунного света – напитываясь его спокойной мощью и мертвенной пустотой. Испугавшись, все же это было впервые, он опустил глаза и вдруг увидел, как, подчиняясь его взгляду, отражение луны скользит по луже, как пятно от карманного фонарика. По коже у Мефодия побежали мурашки. Он решил, что сходит с ума. Гонять взглядом луну, как мячик! Рассказывать такие вещи школьному психологу крайне опасно. Мефодий снова вскинул голову. Нет… большая луна, к счастью, оставалась на месте. Его взгляд управлял лишь лунным отражением. Меф потряс головой и несколько раз моргнул, отрывая лунное отражение от своего взгляда. Ему это удалось. Отражение отлипло и продолжало купаться в темной воде уже само по себе.

«Померещилось!» – подумал Мефодий, испытывая одновременно облегчение и разочарование. Управлять отражением луны, конечно, жутковато, но одновременно в этом есть нечто такое, от чего трудно отказаться.

Перепрыгивая с кирпича на кирпич, он перебежал на другую сторону лужи и приблизился к подъезду.

Внезапно в сознании Мефодия точно зазвенел кокольчик. Это был особый колокольчик интуиции, которому Меф издавна привык доверять. Теперь этот колокольчик ясно приказывал ему не ходить в подъезд. Мефодий осмотрелся – все было как будто спокойно: ничего и никого. Однако колокольчик все равно не замолкал. «Что же, мне на шестнадцатый этаж по балконам лезть?» – растерянно подумал Мефодий. Он некоторое время помялся, а затем все же подошел к подъезду.

Он уже набрал код и даже услышал приглашающий писк двери, когда сзади мелькнула чья-то тень. Сильная рука сгребла Мефодия за ворот и потащила. Он попытался вцепиться в дверную ручку, но крепкий подзатыльник протолкнул его в подъезд. Спотыкаясь, полуоглушенный, он сделал несколько шагов.

– Ну наконец-то! Я думал, ты никогда не вернешься, щенок, – с торжеством сказал кто-то.

Мефодий уже по голосу узнал борова. В полутьме подъезда – горел только четырехугольник у лифтов и почтовых ящиков – его лицо казалось зеленоватым и опухшим. Мефодий морщился от боли. Сильные пальцы борова так вгрызались ему в ключицу, словно желали захватить ее с собой в качестве моральной компенсации.

Мефодия почти тошнило от красных волн ярости, которые распространял боров. Они накатывались, толкали его. Мефодий ощущал, что может вобрать их силу, но невольно отталкивал, отражал, ставил блок – оттого волны и разлетались с такими брызгами.

– Отпустите меня!

– Отпустить? Только с крыши головой вниз! Что ты сделал с моей машиной, сосунок?

– С какой машиной? Я вообще не видел вашу машину! Не видел, кто проколол вам шины!

Мощная затрещина, от которой голова мотнулась в сторону, обожгла Мефодию щеку. Его встряхнули с удвоенной яростью и проволокли по ступенькам к лифтам. Мефодий сообразил, что допустил стратегическую ошибку. Он не мог не видеть автомобиль борова, ведь впервые они столкнулись именно у него. И уж тем более, будучи невиновным, он не мог знать, что шины вообще проколоты.

– А ну не вырывайся! Я из тебя все внутренности вытащу и на руку намотаю! Мы сейчас вместе пойдем к твоей чертовой мамаше, и я поговорю с ней по душам! Я возьму с вас втрое за каждую покрышку, а если нет, перебью у вас все в доме! – прохрипел боров. Он был так разозлен и с такой яростью удерживал вырывающегося Мефодия, что никак не мог попасть пальцем по кнопке вызова лифта.

Наконец он нашарил ее. Но в ту минуту, как кнопка зажглась печальным красным глазом, чей-то спокойный голос произнес:

– Эй ты, жертва принтера, оставь его!

Глава 2

Скоморошья слободка

Мефодий и боров разом обернулись. Они не слышали ни хлопка подъездной двери, ни шагов, но на площадке у лифтов они были уже не одни. У почтовых ящиков, над которыми на стене было нацарапано загадочное: «НУФА – СВЕНЯ!», стояла высокая, очень полная девица лет двадцати с серебристо-пепельными волосами. В руках у нее был трехслойный бутерброд, такой грандиозный, что все двойные гамбургеры в сравнении с ним показались бы жалкими закомплексованными недомерками. Однако девицу его размеры, видимо, ничуть не смущали. Она дирижировала своим бутербродом, как маэстро палочкой, не забывая изредка откусывать приличные куски. Стоит добавить, что девица была в куртке из грубой кожи и в короткой юбке. Завершали туалет высокие сапоги – один красного, другой черного цвета и дутые браслеты в форме ящериц, глаза у которых были из сияющих камней.

– Эй ты, прихлопнутый сканером! Кажется, я велела тебе отпустить мальчишку! Если ты этого не сделаешь, я засуну тебя внутрь провода занятого телефона! Ты у меня будешь странствовать от одного звука «пи» к другому звуку «пи»! Это говорю тебе я, Улита! – повторила девица, угрожающе взмахнув бутербродом.

Боров засопел, переваривая сложную угрозу. В его тесной черепной коробке затеялся целый реслинг мотиваций, однако желание рассчитаться с Мефодием размазало по рингу возможность поставить на место наглую девицу со странным именем.

– Не путайся под ногами! Этот малолетний уголовник проколол мне две отличные покрышки! – буркнул он, встряхивая Мефодия как грушу.

– Целых две покрышки? Мраку мрак! Мои соболезнования в связи с потерей механического родственника! – ужаснулась Улита.

– Чего? – не въехал боров.

– Построй себе нерукотворный памятник! К нему не зарастет проезжая часть! – продолжала девица. Она явно глумилась и над боровом, и над Мефодием, и одновременно над собой. Такая вот круговая стрельба.

Куцые бровки «принца», гневно странствуя навстречу друг другу, образовали на лбу бульдожью складку.

– Прочь пошла, толстуха! – рявкнул он, сделав ей навстречу угрожающий шаг.

Этого делать не стоило, потому что тотчас девица шагнула к нему.

– Кто толстуха, я? Почему мы, толстые люди, вечно обязаны слушать эти гадости? Наши царственные пропорции пытаются опошлить самым подлым образом! И главное, от кого я это слышу? От Аполлона Бельведерского? От красавца Прометея? От качка Геракла? Ничуть! От жалкой помеси поросенка с клавиатурой компьютера! От ходячего кладбища котлет! Сливного бачка для пивных банок, который промазывает кремом складки на своем диатезном пузе! – оскорбилась Улита.

Боров гневно захрюкал. Девица загадочным образом попала в самое больное его место. Волоча за собой Мефодия, он метнулся к Улите. Показывая, как она испугалась, девица задрожала и, рухнув на колени, заломила руки.

– Как ужасен взгляд его! Что за жуткие мысли таятся под этим низким угреватым лбом! Мамушки-нянюшки, где мой стилет? Я хочу заколоться! Заодно захватите ведро яда, если перо, как в прошлый раз, сломается о мое каменное сердце, – театрально завыла Улита.

Для увеличения эффекта она хотела уронить бутерброд, но посмотрела на него и передумала.

– Короче, я угрызаюсь тоской и умираю в страшных судорогах! Считай это выражением моего «фу»! – пояснила она обыденным голосом.

– Ты что, чокнутая, да? Истеричка? – испуганно спросил боров.

Его пальцы, так и не сомкнувшиеся на руке Улиты, вхолостую загребали пространство. Его серое вещество было перегружено непредсказуемым поведением странной особы. Мефодий, признаться, был удивлен ничуть не меньше, хотя в этом матче девица явно играла на его стороне. На самой щемящей душу ноте она вдруг встала на ноги и, брезгливо плюнув, отряхнула колени.

– Хамство какое! Играешь для них, стараешься, и хоть бы в ладоши кто хлопнул! Хоть бы один свин!.. Это и к тебе, Буслаев, относится! Тоже мне трагический подросток! Мефистофель из детского сада!

«Буслаев? Откуда она знает мою фамилию?» – удивился Мефодий, торопливо пытаясь припомнить, не встречал ли он девчонку в школе или во дворе. Да нет, едва ли. Версия же, что он мог попросту не обратить на нее внимания, отпадала сразу. Такие броские и масштабные особы не прячутся за горшком с кактусом, хотя порой и отсиживаются где-нибудь в темном уголке поточной аудитории, пряча на коленях модный журнальчик.

Подошедший лифт натужно распахнул дверцы. Боров стал с силой проталкивать в него Мефодия. Тот попытался вырваться и заработал хороший тычок кулаком сзади по ребрам.

– Ты кого бьешь, подставка для лысины? Ты вообще в курсе, что я с тобой сейчас сделаю? – мрачно спросила Улита, и двери лифта захлопнулись гораздо быстрее обычного.

Боров оглянулся.

– Машину он твою изувечил? – продолжала Улита. – Да, ксерокс недоделанный? Отлично! Так я еще добавлю!

Не откладывая своей угрозы, она дунула на ладонь. Со двора отчетливо донесся звук бьющегося автомобильного стекла. Жалуясь на судьбу-судьбинушку, заплакала сигнализация.

– Пуф! Ой-ой-ой, какой вандализм! – ужаснулась Улита и дунула на ладонь еще раз. На этот раз – судя по звуку – досталось лобовому стеклу.

Мефодий не испытал почему-то ни малейшего удивления. Он только подумал, что, если бы Улита вместо того, чтобы подуть на ладонь, сделала движение, которым ловят брошенные ключи и при этом волнообразно повела плечами, как в индийских танцах, машину сплющило бы так, как если бы на нее с Крымского моста спрыгнул бегемот-самоубийца. «Магия движения» – так это, кажется, называется. Подумав об этом, Мефодий слегка удивился собственной осведомленности.

Зато боров был просто в шоке. Он с недоверчивым ужасом взглянул на Улиту, а затем, буксируя за собой сопротивляющегося Мефодия, кинулся на улицу. Осколки стекла только-только перестали прыгать по асфальту. Сирена уже не выла, а лишь тихо всхлипывала. Лицо борова поменяло три или четыре цвета. Он был и напуган, и растерян, и взбешен. Все смешалось в доме Облонских.

– Это ты… это все ты, дрянь! Я знаю! – зарычал он.

Пепельная девица, лениво вышедшая вслед за ними, поморщилась и коснулась длинным ногтем ушной раковины:

– Утихни, дуся! Не искушай меня без нужды возвратом нежности твоей! Проще говоря, заткни фонтан!

– ЧТО?! Ты… ты!.. Я тебя прикончу!

Улита пожала плечами:

– Поменяй звуковую плату, гражданчик! Говорить, конечно, нужно вслух, но не настолько же! Ну я, не я – какая разница? Стоит ли вдаваться в детали? С философской точки зрения это все такой мизер!

Быку показали новую красную тряпку. Боров отшвырнул Мефодия и шагнул к Улите. Его выпуклые глаза стали злобными и бессмысленными, словно в них плескался целый батальон инфузорий-туфелек.

– Я… Да ты…

– Спокойнее, папаша! Инфаркт не дремлет!.. Ого, меня, кажется, собираются убивать на месте! Может, поцелуешь перед смертью, а, дядя Дездемон? Как насчет огневой ласки? И обжечь, и опалить? А, старый факс? Или батарейки сели? – лениво поинтересовалась Улита.

– Да ты понимаешь, с кем связалась? Кого дразнишь? Да я из тебя душу выну! – захрипел боров.

– Ах, если бы было что вынимать… – негромко сказала Улита.

В глазах у нее, как показалось Мефодию, мелькнула непонятная грусть. Но это продолжалось совсем недолго, до тех лишь пор, пока боров, накручивая себя, не прохрипел самую заезженную и истертую фразу из когда-либо звучавших:

– Ты не знаешь, что я с тобой сделаю!

– Звучит многообещающе, папсик! А я уже подумала, что ты любишь только малолетних избивать! – хрипло промурлыкала особа и внезапно, хотя Мефодий готов был поклясться, что она не сделала и шага, оказалась совсем рядом.

Ее полные руки с какой-то леденящей силой легли несчастному жениху на плечи.

– Давненько мне не признавался в любви никто из живых! Как ты относишься к женщинам-вамп? Надеюсь, они в твоем вкусе? – спросила Улита со странной многозначительностью.

Пухлые губы раздвинулись. Боров ощутил, как слепой, дикий ужас наполняет его тело.

Что было там за губами, Мефодий не заметил, но автоманьяк захрипел и как-то сразу морально обмяк. Он стал похож на свинку, к которой в загончик пришел задумчивый мясник с ромашкой за ухом. Обворожительно улыбаясь, Улита притянула его к себе, настойчиво и глумливо требуя поцелуя, на что жертва факса отвечала лишь жалким скулением.

– Смотри, Меф! Похоже, в датском королевстве не все ладно, – хихикнула она, обращаясь к Мефодию. – Всякий раз, как я пытаюсь его поцеловать, он начинает дрожать. Перестань греметь костями, я сказала! Эта прозаическая деталь меня угнетает! Ты что, оглох, не слышишь?

Автоманьяк удрученно проблеял, что слышит. Мужества в нем оставалось не больше, чем в пустом пакете из-под сока.

– Тогда запомни еще кое-что на случай, если мы когда-нибудь встретимся. Правило первое: мне не хамят. Правило второе: мои просьбы надо воспринимать как приказ, а приказ как стихийное бедствие. Правило третье – мои друзья это часть меня, а меня не обижают… Правило четвертое… Впрочем, четвертое правило ты нарушить не сможешь, потому что не доживешь до этого момента! Пошел прочь!

Улита брезгливо разжала руки. Боров обрушился на крыльцо и, не теряя времени, на четвереньках побежал к машине. Не прошло и десяти секунд, как мотор взревел, и изувеченный автомобиль потащился со двора с резвостью контуженной черепахи.

Мефодий повернулся к Улите. Буслаева не покидало ощущение, что он влип. Реальность выцветала, как старая газета, а на ее место решительно проталкивалась локтями полная фантасмагория. Сюррик в духе Сальвадора Дали.

– Бедолага! Я его понимаю! Наблюдать, как у ведьмы выдвигаются глазные зубы, зрелище не для слабонервных. И это при том, что чистым вампиризмом я никогда не баловалась – просто встречалась с одним вампиром и обучилась технике. Она не очень сложная – основной вопрос в изменении прикуса.

– И долго это?

– Да нет, не особо. Выдвигать зубы я научилась месяца за два! Вначале занудно было тренироваться, а потом ничего, – сообщила пепельноволосая. – Ну! Будем знакомы!

Улита протянула руку, и Мефодий с нерешительностью коснулся ее пальцев. Он почему-то ожидал, что ладонь ведьмочки будет холодной, но она была теплой и, пожалуй, ободряющей.

– Мефодий! – сказал он.

Улита кивнула.

– Да знаю я, знаю… Хорошо хоть ты не сказал: «Мефодий. Мефодий Буслаев!» Один мой знакомый типчик в очочках, у которого сейчас «большая лубоф» с некой русской фотомоделью, представился бы именно в такой последовательности.

– Ты меня знаешь? – удивился Мефодий.

Улита прыснула. Мефодий уже заметил, что она с удивительной быстротой переходит от одного настроения к другому. Если не находится одновременно во всех.

– О, мы уже на «ты»! Что может быть лучше «ты»? Тыкай меня на здоровье куда хочешь! Идет?

– Идет, – сказал Мефодий.

Он снова почувствовал себя неуютно. Не каждый день тебе попадаются дамочки-вамп и просят себя тыкать.

– Я знаю тебя, Мефодий, и очень хорошо. Мы наблюдали за тобой каждый день твоей жизни. Но лишь теперь, когда тебе больше двенадцати, ты можешь узнать правду о себе. До этого момента твое сознание просто не выдержало бы ее. Ты мог бы умереть от ужаса, едва узнав: кто ты и зачем пришел в этот мир, – важно продолжала Улита.

«Ничего себе заявленьице!» – кисло подумал Мефодий. До сих пор он был уверен, что пришел в этот мир без всякой особенной цели. Типа: «Привет! Я загляну?»

– А ты? Ты не умерла от ужаса? Ты же ведь не намного меня старше? – спросил он без иронии.

Лицо Улиты стало вдруг серьезным и печальным. Словно боль, которую невольно причинил ей своим вопросом Мефодий, заставила ее на миг снять маску.

– Я особый случай. У меня не было выхода. Меня прокляли сразу после рождения. Причем проклял тот, чье проклятие имело особую силу… Но не будем об этом, – сказала она и отвернулась, показывая, что разговор закончен и данная тема дальше развиваться не будет.

– Ты пришла специально, чтобы защитить меня от этого типа? – уточнил Мефодий.

Улита взглянула на то место, где совсем недавно стояла машина, и расхохоталась.

– Ты серьезно? Защитить тебя, самого Мефодия Буслаева, от этого слизняка? Чего-то я не врублюсь: это такое хи-хи в духе ха-ха?

– Но он же был сильнее. И вообще он какой-то злобный, – сказал Мефодий.

Улита фыркнула.

– Злобный? Он? А ты что, очень добрый, что ли? Кто первый начал шины протыкать? И насчет того, кто сильнее… Бред! Запомни с этой минуты и до склероза: физическая сила ничто в сравнении с силой ментальной! Ты и сам справился бы, если бы слегка поднапрягся. Само собой, ты еще не владеешь своим даром, но это не означает, что его нет. Просто сегодняшний вечер был благоприятен для моего появления. Смотри, сколько совпадений! Псих, который хочет вышибить из тебя мозги. Отражение луны в луже, которое ты гоняешь глазами, как мяч. И, наконец, твой сон, о котором ты недавно вспоминал.

Мефодий поежился. Его неприятно поразило, что Улита знает про лужу и про сон. Он оглянулся на пустой двор, на дверь подъезда, из которой уже очень давно – как ему казалось – никто не выходил и в которую никто не входил. Довольно нелепо, особенно если учесть, что в этот час газоны у дома наполняются собачниками.

«Странно… Все очень странно! Можно подумать, что все это подстроено. Как в театре», – подумал он.

Мефодий заметил, что молния куртки у Улиты расстегнута примерно на треть, а наружу выбилось необычное украшение – серебряная сосулька на длинной цепочке. Он мельком подумал, что если Улита сейчас попытается застегнуть куртку, то перерубит цепочку молнией. У Зозо такое бывало не раз, не считая того дурацкого случая, когда Эдя случайно проглотил ее сережки, которые она положила в вазочку с конфетами.

Машинально Мефодий протянул руку, чтобы поправить украшение, но, коснувшись серебряной сосульки, зачем-то задержал ее в пальцах. Он внезапно заметил, что сосулька ведет себя крайне странно: меняет форму, цвет, пытается растечься у него по руке, облечь ладонь, как перчатку, а внутри у нее загорается нечто неуловимое, похожее на тлеющий в пустой черной комнате огонек сигареты.

– Эй, ты что там делаешь с моей курткой? Типа, раннее взросление и все такое? – хихикнула Улита.

Она опустила голову, но, увидев, что именно держит Мефодий, пронзительно завизжала. Мефодий удивленно отпустил украшение. Он был потрясен. Ему казалось, что ведьма с таким искусством отфутболившая борова, вообще не может так визжать, особенно по таким пустякам. Улита издала еще две-три трели, а затем, тяжело дыша, отступила на шаг назад.

– Ты что? Это же дарх! – сказала она с ужасом.

– Ну и что? – спросил Мефодий.

– Как что? ДАРХ!..

– Ну и?.. – спросил Мефодий.

– Ты не понимаешь, что это такое?

– Не-а! Сосулька.

– Да ты с ума сошел! Трогать дарх!.. Вот так запросто взять и потрогать чужой дарх! Псих! Чокнутый! – Теперь, когда Улита слегка успокоилась, в ее голосе за страхом определенно угадывалось восхищение.

– А что это за дарх? Зачем он нужен? Я думал просто побрякушка на цепочке и всякое такое, – сказал Мефодий.

– Дарх – это не побрякушка. Дарх – это дарх… Не знаю, как объяснить! Но то, что ты сделал, – опаснее, чем если бы ты потрогал гремучую змею!.. Понял?

– Приблизительно, – сказал Мефодий.

– Скажи, ты долго держал его?

– Да нет, недолго! Ну, секунды три, ну пять, – прикинул Мефодий.

– Пять секу-унд? – протянула Улита. – Но это же дико больно!

– Тебе больно? Прости! – извинился Мефодий.

– Да не мне! Тебе должно было быть дико больно! Ты должен был кататься по земле и пытаться отгрызть себе руку, чтобы новой болью как-то заглушить ту, первую! Это же МОЙ дарх, понимаешь? А трогал его ЧУЖОЙ, то есть ты! Причем голыми руками: не посохом, не мечом, не магией. Руками! Соображаешь? Дарх можно снимать только с поверженного врага, и то не срывать, а срубать его, перерезать цепочку! И ты ничего не чувствовал?

– Нет… Ну почти. Больно это не было, во всяком случае, – уточнил Мефодий, честно пытаясь вспомнить, что он испытывал. Любопытство – да, но явно было еще что-то. Что-то азартное и слегка злое. Нечто вроде того, что он чувствовал, скажем, когда ему удавалось раздавить на стекле муху.

– Хм… Великий Мефодий Буслаев! Тогда я, пожалуй, понимаю, почему… – начала Улита, но, спохватившись, сменила тему. – Ну неважно… Перейдем к делу. Я пришла к тебе не совсем сама… То есть пришла-то я сама, но меня прислали. Кое-кто хочет встретиться с тобой лично. Как насчет завтрашней ночи? Скажем, в час?

Мефодий встревожился. Он был современный подросток, а современный подросток многие вещи делает на автомате. Например, не слишком доверяет незнакомым. И уж тем более не идет неизвестно куда по первому зову для встречи вообще непонятно с кем.

Улита, казалось, читавшая его мысли, прекрасно поняла его опасения. Ведьмочка подняла голову, прищурилась и неопределенно дунула в пространство. И сразу же Мефодий ощутил, как холодные пальцы сомкнулись на его сердце. Невидимая ледяная змея через кровь скользнула к нему в мозг. А в следующий миг ноги Мефодия сами собой сделали несколько шагов. Он с ужасом уставился на них – ноги больше ему не повиновались. Они служили чужой воле.

– Вот так! – удовлетворенно сказала Улита. – А теперь так!

Она подняла руку на уровень своего лица и, ухмыляясь, пошевелила пальцами. Мефодий обнаружил, что его собственная рука повторяет тот же жест – поднимается и шевелит пальцами.

– А ну прекрати! Прекрати! Я не хочу! – крикнул он.

Он попытался насильно опустить свою руку, схватившись за ее запястье другой рукой, но коварная ведьмочка вдруг поднесла обе свои руки к шее, схватила себя за горло и начала его сжимать. Причем делала это явно халтурно, хотя и с утрированными ужимками висельника.

Мефодий захрипел. Перед глазами расплывались пятна. Он душил себя сам и ничего не мог с этим поделать. Причем, в отличие от коварной Улиты, которая сжимала свое горло еле-еле, собственные руки душили Мефодия крайне ответственно.

Только когда Мефодий, почти задохнувшись, упал на колени, Улита, смилостивившись, отпустила свое горло.

– Ну все. С тебя хватит. Получай обратно свои руки и ноги, – сказала она. Ведьмочка улыбнулась, тряхнула пепельными волосами, и Мефодий вновь получил контроль над своим телом. Он, кашляя, поднялся и, с недоверием посматривая на свои руки, стал растирать горло.

– Зачем ты это сделала? – спросил он.

– А затем! Я только хотела показать, что пожелай я, то доставила бы тебя на эту встречу и без твоего желания. Даже самой противно, до чего я иногда бываю мерзкая! Проделать такую штуку с самим Мефодием Буслаевым! – томно сказала Улита.

– А вот и нет! Не доставила бы! – произнес Мефодий просто из упрямства.

Улита зевнула:

– Да, милый, да… Хоть ты и чудовищно силен в магическом смысле, опыта у меня все же больше. Я бы могла заставить тебя сделать все, что угодно. Скажем, подняться на крышу и ласточкой прыгнуть вниз. И не просто сигануть, а хохотать в полете и петь песенку про храбрых летчиков…

– Перестань. Какая муха гуманизма тебя сегодня укусила? – хмуро спросил Мефодий.

– А никакая. Это я к тому, что завтрашняя встреча с тем, кто послал меня, является для тебя добровольной. Тебя никто не вынуждает никуда идти. И вообще, встреча нужна не столько мне, сколько тебе. Ты же хочешь наконец узнать, кто ты такой? Хочешь научиться владеть твоим собственным даром? Поверь, ты гениальнее меня в магическом смысле в несколько раз! Из твоей магии после соответствующего развития и огранки, разумеется, можно выкроить десяток таких ведьм, как я… Хотя, конечно, они не будут такими же милыми. Шарм – не мертвяки, его на кладбище не накопаешь, – подумав, уточнила Улита.

К утверждению девчонки, что у него большие магические способности, Мефодий отнесся с недоверием. «Она что-то путает! Из меня маг – как из живого слона затычка для ванны!» – подумал он не без сожаления.

– А кто тебя послал? С кем я должен буду встретиться? – спросил Мефодий.

Улита вопросительно вскинула глаза, точно стараясь рассмотреть что-то в воздухе. У Мефодия возникло ощущение, что они не одни здесь – что с ними рядом, в пустоте двора, есть еще кто-то – грозный и незримый.

– Нет. Я не могу тебе пока этого сказать. Он… он сам тебе все скажет. Ты придешь?

Мефодий быстро взглянул на нее. Свечение вокруг Улиты было размыто-розовым. Нормальное такое, спокойное свечение. Обычно ложь со стороны похожа на черную дыру. Человек замыкает свои контуры, инстинктивно старается не распространять никаких энергий и этим верно себя выдает, даже если внешне держится спокойно, как профессиональный игрок в покер. Похоже, Улите можно верить. Или хотя бы верить до каких-то пределов.

«Ее энергетическое свечение какое-то очень уж непринужденное. Возможно, она поняла, что я что-то в этом соображаю, и приняла меры», – подумал Мефодий, не чуждый разумной подозрительности.

– Я подумаю. Он – ну этот, которому я нужен, – сам ведь не может ко мне явиться? – спросил он.

– Он может все. Ты даже не представляешь, как много он может! – убежденно и даже с восторгом сказала Улита. – Но, увы, гора не ходит к мудрецу на чашечку чая. Придется мудрецу самому ловить такси и ехать к горе. А теперь кое-какие детали. Назовем их кислой прозой жизни. Ты хорошо знаешь Москву?

– Ну… – начал Мефодий.

– Разумеется, плохо, – перебила его Улита. – Большинство москвичей скверно знают свой город. Исключение составляют таксисты. Итак, завтра мы ждем тебя на старом Скоморошьем кладбище. Место выбрала не я, так что не взыщи, если звучит мрачновато.

Мефодий поежился.

– Как-то не тянет меня на кладбище! – сказал он.

– Не волнуйся! Могилы не будут открываться, и мертвые с косами не прервут свою дрему. Все будет чин-чинарем. Мы ж не в дешевом кино. Да и кладбища там давно нету. Там стоит обычный дом… Почти обычный дом, если быть откровенным. Наш офис, наша резиденция, наш особняк – называй его как хочешь. Скоморошье кладбище под фундаментом, да и то сомневаюсь, что, кроме пары черепов, там что-то осталось, – успокоила его Улита.

– Это где? – с большим сомнением спросил Мефодий.

– В центре города. И одновременно чудовищно далеко от Москвы. Видишь ли, когда в игру вступает пятое измерение, картина мира резко меняется. Далекое нередко приближается, а ближнее отодвигается. Например, Камчатка и Кремль оказываются почти в одной точке, а от твоей ноздри до глаза нужно неделю ехать на поезде… Напрасно смеешься. Я, конечно, преувеличила, но не так сильно, как тебе кажется.

– Странно… Я думал, магические здания строятся где-то далеко, на островах в океане, в горах, в лесу, а тут прямо в центре города! – сказал Мефодий.

– Видишь ли, это по необходимости. Темным и белым магам хорошо. Их магия никак не зависит от лопухоидов. Но мы-то стражи! Когда-нибудь – и даже очень скоро! – ты сам во всем разберешься, и тогда – хе-хе! – бесцельно прожитые годы запинают тебя, как стадо страусов. Итак, завтра в час ночи мы ждем тебя! – повторила Улита.

– А раньше нельзя? Сомневаюсь я, что мать меня отпустит! В час ночи у нее на меня другие планы. Я должен лежать под одеялом и видеть во сне, как исправляю оценки, – сказал Мефодий.

Улита посмотрела на него с состраданием.

– Странный ты человек… – произнесла она. – Магической силы в тебе столько, что напрягись ты чуток, и на месте твоего квартала будут дымящиеся развалины. У меня сил куда как меньше, и то ты сам видел, что я творю! Пожелай ты уйти – никакой матери тебя не удержать. Да ты ее одним взглядом прикуешь цепями к скале, как Прометея!

– А если я не хочу приковывать мать цепями? Тебе это в голову не приходило? – недовольно поинтересовался Мефодий. Он терпеть не мог наезды, затрагивающие родственников.

Улита на секунду задумалась, сунула руку в карман куртки и достала маленькую шкатулку.

– Держи! – сказала она и сунула ее Мефодию.

Мефодий взял ее. Шкатулка оказалась странно тяжелой для своего размера. На крышке был двусмысленный и пугающий рисунок. На первый взгляд он казался безобидным – виноградные листья разного размера и пара гроздей. Но чем дольше ты смотрел, тем отчетливее осознавал, что никакие это не виноградные листья, а чье-то злобное лицо с выпученными глазами.

– Не заморачивайся, это так… древний исландский дух, которых убивает воров и любопытных. Для тебя он не страшен, если ты в самом деле Меф Буслаев, а не какой-нибудь однофамилец. Внутри ты найдешь камень, а на дне шкатулки увидишь руну. Попытайся изобразить точно такую на полу своей комнаты… Как чем? Камнем! Только смотри не ошибись – а то ничем хорошим это не закончится. Когда руна будет готова – ее контуры запылают. Тебе останется шагнуть внутрь, и спустя мгновение ты окажешься у нас. Уловил суть? Сделай это завтра ночью после полуночи. Но не до полуночи…

– И все? – спросил Мефодий.

– А что, тебе мало? Поверь: плохо нарисуешь руну – мало не покажется, – усмехнулась Улита.

– А что произойдет?

– Да ничего не произойдет. Не будет ни вспышки, ни грохота. Все тихо и мирно. Но то, что от тебя останется, придется сгребать в гроб совковой лопатой. А где хохот в зале? Эй, Кисляндий Ануфриевич, изобразите хотя бы улыбку, а?

– Я улыбаюсь мысленно, – мрачно сказал Мефодий. – А что делать со шкатулкой?

– Что хочешь. Положишь в нее обратно камень, или можешь насыпать медных денег, и тогда они превратятся в золото. Если тебе нужно – оставь себе. У меня еще такая есть! – отмахнулась Улита.

– А кто ее сделал, шкатулку?

– Как кто? Британские гномы! Они охотно отдают нам свои изделия в обмен на небольшое количество консервированного лопухоидного счастья. Правда, лопухоиды становятся чуть печальнее, но им это только на пользу. Магщество до посинения пишет протесты.

Мефодий хмыкнул:

– Вы что, торгуете с гномами?

– Ты не представляешь, как бедным гномикам одиноко под землей. Они целыми днями торчат в кузницах, ищут в толще гор драгоценные камни, а вечерами воют от безделья, как нефтяники в тундре. Неудивительно, что консервированное счастье идет у них на ура.

Мефодий открыл шкатулку. На дне лежал небольшой белый камень, внутри которого клубился белый нечеткий туман. Рядом с камнем перекатывался темный морщинистый плод, смахивающий на чернослив.

– А это зачем? – спросил он.

– Где? А, я и забыла! Это харизма с харизматического дерева! Полведра таких умыкнули из Эдемского сада для одного нашего клиента. Так… крикливый политик, который продал нам свой эйдос. Ну, я и прикарманила парочку. Собиралась съесть, а потом решила, что у меня и своей харизмы довольно… Оставь себе!

– А-а! – протянул Мефодий. Он очень смутно представлял себе, что такое харизма, но решил не спрашивать. К тому же Улита деловито взглянула на несвежие ночные тучки и неожиданно заторопилась.

– Ну все! До встречи, великий маг! Будут проблемы – вопи! – насмешливо сказала она.

Ведьмочка подмигнула Мефодию, повернулась и быстро пошла прочь. Дойдя до угла дома, она обернулась, махнула Мефодию и просто-напросто растворилась в воздухе. Не было ни ослепляющих искр, ни заклинаний телепортации, ни перстней, ни волшебных палочек, ничего… Все произошло мгновенно и эффектно. Стражи мрака предпочитают обходиться без лишних движений и картинных жестов. Истинная сила – в экономии сил.

* * *

Озадаченный Мефодий добежал до того места, где только что стояла Улита. Он не обнаружил никаких следов – ни выжженных пятен на асфальте, ни острого запаха серы. Ничего примечательного. Валявшийся же на газоне старый мужской башмак сорок третьего размера, завистливо кусавший мир отклеившейся подошвой, явно не содержал в себе ничего потустороннего.

Пытаясь переварить случившееся, Мефодий медленно побрел в подъезд. «Ее послал кто-то, кто хочет что-то от меня. Этот кто-то, безусловно, маг, причем чудовищно сильный. Пожелай он оказаться в эту секунду рядом со мной – он бы сделал это и без Улиты. Значит, ему важно, чтобы я пошел на встречу по доброй воле и встреча произошла бы именно там, в том доме на месте Скоморошьего кладбища», – думал он, поднимаясь в лифте.

Эдуарда Хаврона, разумеется, дома не было. В этот час он еще ловил чаевые на скромную наживку из брутальной внешности в совокупности с разумным хамством. Это был именно тот коктейль Молотова, на который особенно западали офисные дамочки, посещавшие «Дамские пальчики». Зозо Буслаева, успевшая поплакать над своей женской судьбой, давно смыла всю косметику и теперь с аппетитом ела трофейный торт, с хрустом заедая его соленым огурчиком. Вкусовые пристрастия Зозо были неожиданными, как если бы она находилась в состоянии вечной беременности.

– Чего ты так долго? – спросила она у сына.

– Да так… Слушай, почему ты назвала меня Мефодием?

Зозо наморщила лобик:

– Мефодием… А, вспомнила! Когда мы шли тебя записывать в загс, твой папашка собирался назвать тебя Мишей. Миша Буслаев и все такое. По дороге мы с ним поругались, он вскочил в маршрутку и уехал, а я назло ему, когда заполняла бланк, записала тебя Мефодием. Знаешь, как твой папашка потом прыгал, когда я показала ему свидетельство о рождении. Все собирался сменить тебе имя, да так и не собрался. Смешно, правда?

– Очень смешно, – хмуро сказал Мефодий. – Но почему именно Мефодием?

– Не знаю, почему… Как-то само в голову прыгнуло. Миша на «М», Мефодий на «М»… Ну ты же на меня не обижаешься, киска? Ты доволен? – спохватилась Зозо.

– Киска доволен и счастлив! – подтвердил Мефодий и ушел в комнату.

Он ощутил вдруг огромное раздражение. Такое раздражение, что боялся даже смотреть на обои и на предметы в комнате, смутно опасаясь, что они сейчас запылают. Вместо этого Мефодий выключил свет, подошел к окну и стал смотреть во двор, на подсвеченный прожектором мусорный контейнер, казавшийся сверху крошечным, как спичечный коробок.

– Отлично! Сейчас проверим, есть у меня магическая сила или нет! – сказал себе Мефодий.

Он решил, что, если сумеет вызвать огонь с такого большого расстояния, это действительно докажет, что у него есть дар. Он сосредоточился. Попытался представить себе мусорный бак вблизи. Вот пакеты, вот связанные шнурками лыжные ботинки, гордо возвышающиеся под россыпью всякого хлама, кукла без головы, отодранные деревянные плинтусы, скомканная рекламная газета…

Мефодий напрягся. Раз за разом он воображал, как огонь воспламеняет газету, а уже с газеты перекидывается на плинтусы. Бесполезно. Ничего не происходило. Мефодий устал и отчаялся. «И с чего это я решил, что там есть деревяшки и газета? Ничего же не видно! Да и вообще Улита меня с кем-то перепутала! Во мне магии меньше, чем в тухлом яйце!» – подумал он, разглядывая в окно бак.

Ему стало безразлично, есть у него магическая сила или нет. Какая разница, в конце концов? Сознание опустело и стало точно стеклянным. И именно в этот миг внутренней опустошенности Мефодий увидел вдруг пляшущий огонек, возникший невесть откуда и скользнувший по стреле его взгляда. Он удивленно моргнул и тотчас успокоился, поняв, что это был, скорее всего, размазанный по небу свет далекого прожектора, облизывающего асфальтовую змейку МКАД.

«Ну вот! Никакой магической силы!» – удовлетворенно подумал Мефодий.

Он задернул шторы, разделся и лег спать. Он уже спал, когда над мусорным контейнером поднялся дымок.

Крашеные плинтусы разгораются долго. Вначале пламя лишь потрескивало, но вскоре пылал весь контейнер. Горели даже лыжные ботинки и пакеты с пищевым мусором. Уже под утро, когда мусор прогорел и первые этажи дома окутались жирным чадом, приехала пожарная машина и долго стояла у контейнера, беззвучно мигая проблесковым маячком.

* * *

Мефодий проснулся около восьми. Проснулся без будильника, но с неприятным ощущением, что школу никто не отменял. Их комнатой владело сонное царство. Из-под одеяла торчали пятки Эди Хаврона, вернувшегося под утро. Попробуй какой-нибудь безумный составитель ребусов найти между пятками великого официанта семь отличий, он тронулся бы от перенапряжения, потому что отличий было только два. Одна пятка была чуть более розовой и гладкой, на другой же была маленькая родинка, и она чуть чаще вздрагивала во сне.

«Эй ты, новенький, не толкай меня подносом! Заляпаешь костюм – получишь коленкой по романтике!» – отчетливо сказал Хаврон во сне, обращаясь к невидимому собеседнику.

Его вельможная сестра Зозо Буслаева спала на раскладном диванчике под пледом, побитым молью и годами.

– Меф, позавтракай чем-нибудь и иди куда-нибудь! В школу там!.. – томно сказала она из-под одеяла.

– Чем позавтракать? – спросил Мефодий.

– Чем хочешь. И, умоляю, не угнетай меня бытом! Умоляю! – попросила Зозо и перевернулась на другой бок.

Она надеялась вновь увидеть сон, в котором скромный молодой миллионер, ежась от любви, застенчиво распахивал перед ней дверцу белого «Мерседеса».

Мефодий перекусил рыбной нарезкой и тортом – остатками вчерашней роскоши – и отправился в школу. Подходя к школе, Мефодий не без сожаления отметил, что школа стоит в целости и сохранности. Все профессиональные и непрофессиональные террористы ночью обошли ее стороной.

В дверях школы торчал шестнадцатилетний лоб с трогательной фамилией Кровожилин, сам себя назначивший на ответственную должность дежурного, и проверял сменную обувь. Субъекты без сменки получали от Кровожилина подзатыльник. Зато всех счастливых обладателей сменки великодушный Кровожилин награждал мощным пинком. Просто для исторической справедливости стоит отметить, что сам Кровожилин тоже был без сменки, но это уже лишняя деталь, которую нужно гнать от прозы как барана от новых ворот.

В результате небольшая толпа семи – и восьмиклассников стояла в стороне, терпеливо дожидаясь, пока ветер перемен унесет Кровожилина покурить за школу.

У Мефодия возник соблазн еще раз проверить свой магический дар. Он издали уставился на Кровожилина и сосредоточенно подумал: «Прочь отсюда! Сгинь! Провались!» Однако Кровожилин и не подумал никуда проваливаться, оставшись равнодушным ко всем внушениям. Лишь минут пять спустя разошедшийся Кровожилин, не разглядев, случайно дал пинка старшекласснику и, избегая возмездия, растворился в пространстве как джинн. Но произошло это без всякого вмешательства магии, а сугубо по внутреннему порыву самого Кровожилина.

«Бесполезно! Я бездарен, как крышка от унитаза! Улита меня просто-напросто с кем-то перепутала!» – подумал Мефодий и грустно толкнул дверь школы.

Мефодий вбежал в класс спустя три секунды после звонка. У химички был суровый нрав. Первыми она любила вызывать именно опоздавших. Однако вместо химички в класс худеющим колобком вкатилась завуч Галина Валерьевна.

– К сожалению, у Фриды Эммануиловны большое горе. Она не сможет прийти, поскольку находится на операции, – сообщила она похоронным голосом.

Половина класса издала радостный вопль, но, спохватившись, неумело перевела его в сочувствующий вздох.

– У добермана Фриды Эммануиловны случился заворот кишок. Как раз в эти минуты его оперируют, – продолжала Галина Валерьевна. – Но у меня для вас хорошая новость. Мы, как говорил не помню какой мыслитель, не потеряем напрасно ни вдоха нашей драгоценной жизни. Девочки будут отдирать обои в раздевалке старого спортивного зала, а мальчики выкинут на помойку старый линолеум! И последнее сообщение. Кто думает, что может справиться с куда более ответственной и интересной работой?

Боря Грелкин поднял руку. Мефодий, сидевший с ним за одной партой и прослушавший вопрос завуча, тоже поднял руку, просто за компанию. Больше рук не оказалось.

– Чудесно, Грелкин и Буслаев! Школа и родина гордятся вами! Вы перенесете из подвала в актовый зал двенадцать пней – декорации к спектаклю «Ярослав Мудрый», – сказала Галина Валерьевна.

По дороге половина народу, отправленная отдирать обои и носить линолеум, куда-то улетучилась. Это те, кто поумнее, сообразили, что присутствие все равно никто отмечать не будет. Зато Грелкину и Буслаеву было никак не слинять. Пни никто не отменял, а ответственность была личной.

В подвале, куда их провели, Мефодий долго и мрачно разглядывал пни. Они оказались самыми настоящими и очень тяжелыми. В незапамятные времена у какого-то дурака хватило ума распилить бревно, а потом еще покрыть все распиленные части краской… под дерево. Наверно, для того, чтобы дерево было поменьше похоже само на себя.

– Ты чего руку поднял? – накинулся Мефодий на Грелкина.

– А? – удивился Грелкин.

– Руку, говорю, чего поднял? – почти заорал Мефодий.

– Кто, я? Я не поднимал!

– Что? Не поднимал? А кто тогда поднимал? – взревел Мефодий, не замечая, как на крайнем пне под его взглядом начинает плавиться краска.

– А разве не ты первый поднял? У меня уши заложены от насморка, – подозрительно принюхиваясь, проблеял Грелкин.

– Придурок! – буркнул Мефодий. Он уже успокоился. Злиться на Грелкина было так же невозможно, как обижаться на пингвина.

Боря осторожно уселся на один из пней и медленно стал жевать банан, извлеченный из сумки. Грелкин был печальный толстый молчун. Обычно он обитал на последней парте, печально грустил и с непонятной значимостью поглядывал на окно, где стоял горшок с засохшей фиалкой, такой же жизнерадостной, как и он сам. На большинство вопросов Боря отвечал односложно: «Ну?», «А!», «Не-а». Учителя не хвалили его и не ругали. Даже к доске вызывали редко, предпочитая просто забыть о нем. Одним словом, Боря Грелкин был одним из тех, чье присутствие одноклассники не замечают даже в самую большую лупу.

– Ты собираешься пни таскать или как? – окончательно успокоившись, спросил у него Мефодий минут через пять. Он вспомнил, что с Борей требуется по возможности говорить мягко, чтобы он не умер от ужаса.

Грелкин задумчиво посмотрел на свой живот и отряхнул с него крошки.

– Мне нельзя ничего поднимать. У меня грыжа выпадала в прошлом году, – сообщил он уныло.

– А почему ты завучу не сказал?

– А она не спрашивала.

Мефодий зажмурился, досчитал мысленно до десяти, чтобы не порвать Борю на десять маленьких идиотов, и стал переносить пни в одиночку. Пни были тяжеленные, и на лестницу их приходилось закатывать, беря каждую ступеньку приступом. Уже с первым пнем он намучился так, что, закатив-таки его в актовый зал, вниз добрел едва живой.

Когда он вновь ввалился в подвал, Боря Грелкин заканчивал задумчиво облизывать пальцы.

– Знаешь, он какой-то странноватый на вкус! Но вообще, глобально выражаясь, дрянь! – произнес Грелкин фразу просто феноменальной лично для него длины.

– Кто «он»?

– Да чернослив!

– Какой чернослив? – не понял Мефодий.

– Там, в рюкзаке у тебя лежал. Твой рюкзак грохнулся с пня, я стал собирать твои учебники, а там – бац! – черносливина. Я ее и слопал. Ты как, не против?

Мефодий медленно соображал. Чернослив какой-то! Он уже наклонился, чтобы взять следующий пень, как вдруг так и застыл в дурацкой позе. Плод с харизматического дерева, который был в шкатулке! Утром перед школой он спрятал шкатулку с камнем в ящик со старыми тетрадями, а плод зачем-то сунул в рюкзак. И вот теперь он надежно покоится в животе у Бори Грелкина. Мефодий пристально уставился на одноклассника. Никаких особых перемен с Борей Грелкиным не произошло. Внешне это был все тот же забавный пингвин, но уже слегка более разговорчивый и улыбчивый. Вероятно, основные магические изменения были еще впереди.

Мефодию захотелось огреть Борю Грелкина, но это было так же невозможно, как пинать щенка чао-чао. Боря так и излучал добродушие. Мефодий плюнул и выкатил из подвала очередной пень…

Боря Грелкин погладил себя рукой по животику и произнес несколько трескучих фраз, вдохновляющих на труд. Его обычная слежавшаяся грязно-белая аура быстро сгущалась и насыщалась цветом, невольно притягивая и заряжая тех, чьи энергетические контуры были слабее. Но Мефодию это было по барабану. Энергетические контуры у него были сильные, а в его ближайших планах маячили еще одиннадцать пней.

Глава 3

Дом с видом на мрак

День и вечер прошли бездарно, что было, впрочем, вполне в духе их семейства. Эдя Хаврон торчал дома и, пыхтя, поднимал на бицепс штангу, в паузах не забывая называть Мефодия дохляком и доходягой. От здоровенного потного тела Эди Хаврона пахло конюшней.

– Я в твои годы… кххх… не в пример тем, которые… дурак, короче, ты! – подытожил он, опуская штангу так решительно, что затрещали спортивные штаны.

Его сестрица Зозо Буслаева заперлась в ванной, включила воду и разговаривала по телефону. Изредка Мефодий слышал, как мать громко и вызывающе хохочет, заглушая даже воду. Этот хохот означал только одно: Зозо состряпывала себе свидание с очередным недопонятым женщинами экземпляром. Мефодий уже сейчас, заранее, готов был поклясться, что это какой-нибудь пересыпанный нафталином болван. Он определял это по напряженному хохоту Зозо, который раздавался вдвое чаще, чем обычно. Чутье подсказывало Мефодию, что собеседник надоел матери до чертиков и она мысленно уже записала его в неликвиды.

Мефодий привычно терпел и хохот, и комментарии Эди. Его терпение истощилось лишь тогда, когда Хаврон брякнул:

– Слушай, я понимаю, что ты делаешь уроки! Но не мог бы ты писать помельче, чтобы чернила из ручки измазюкивались не так быстро?

– Хорошо! – послушно сказал Мефодий и тридцать раз мелко написал на последней странице тетради: «Эдя – жирный бегемот, отстой в квадрате!» – Вот так? – спросил он, показывая тетрадь.

– Умница! В самый раз! – одобрил Эдя. Мефодий понял, что он ничего не прочитал и вообще отвлекся уже от своих экономических грез.

«Ха-ха-ха! Вы такой милый! Мне кажется, я знаю вас сто лет! Нет, двести лет! Ха-ха! Конечно, я не имею в виду, что вы такой старый! Для мужчины главное душа… Что вы сказали, простите, главное? Ах, какой вы комик! Просто Петросян Хазанович Задорнов!» – заливалась Зозо из ванной и страдальчески хохотала.

Мефодий провел длинную жирную черту и сунул тетрадь в ящик. Эта бредовая парочка ему осточертела. Он ощущал, что готов распахнуть окно и прямо с подоконника шагнуть на тучку. В этот момент он понял, что обязательно начертит сегодня на ковре ту самую руну со дна шкатулки. Будь что будет, но оставаться здесь дольше он уже просто не может.

Мефодий вспомнил о трех лопатах праха, которые останутся от него, если он неправильно начертит руну, но даже это показалось вдруг неважным. Или он станет магом и удерет отсюда, или пусть его собирают с ковра.

* * *

Настоящие швейцарские часы китайского производства немузыкально и жалко пискнули, изображая полночь. Мефодий, привстав на локтях, терпеливо дождался, пока они закончат терзать батарейку. Эдуард Хаврон не так давно пополоскался в душе и куда-то убежал. Не исключено, что даже и на работу. До утра он точно не появится. Зозо Буслаева металась на узком диванчике. Даже во сне у нее был несчастный вид. Утром ей предстояло встать ни свет ни заря и бежать пять километров, дразня вышедших на прогулку песиков и перепрыгивая через лужи.

С новым поклонником, очеркистом Басевичем из газеты «Вчерашняя правда», она познакомилась на выставке автомобильных покрышек, где творческая личность задумчиво ковыряла ногтем шину «Матадор», смутно надеясь наскрести тему для новой статьи. Кроме работы, Басевич оказался помешанным на здоровье. Ел он только свеклу, вареный лук, капусту и проросшее пшено. Иногда пару огурцов и персик. И больше ничего.

«Женщина, которая не выпивает натощак стакана сырой воды, для меня не существует!» – заявил он Зозо в первые пять минут знакомства. Умная Зозо немедленно заверила его, что пьет сырую воду не только натощак, но и вместо обеда, а больше свеклы любит только вареный лук. Сама того не подозревая, она попала в десятку. На фоне общей любви к вареному луку их сердца устремились навстречу друг другу. К тому же встающая не раньше полудня Зозо, к радости Басевича, оказалась любительницей раннего бега.

Басевич немедленно пришел в радостное возбуждение и, пока многоопытная Зозо размышляла, какой черт потянул ее за язык, заявил ей, что он впервые за свои три неудачных брака видит не легкомысленную самку, укушенную бешеной собакой приобретательства, а настоящую мудрую женщину.

В общем, роман бурно развивался и был прерван на двое суток только неудавшимся опытом с боровом. К счастью, любитель проросшего пшена ни о чем не узнал. Примерно в то же время он обжег себе голосовые связки, полоская горло йодом, и двое суток не мог говорить по телефону, а только хрипел.

Но даже и в этом состоянии у него хватило сил накануне вечером позвонить Зозо и прохрипеть, что он завтра в шесть часов утра приезжает на метро, чтобы побегать трусцой под окнами у любимой женщины. Зозо пришлось срочно раскапывать на антресолях спортивный костюм и забирать у Мефодия его кроссовки. Размер ноги у них, по счастью, совпадал.

Мефодий вытащил шкатулку и осторожно открыл ее. Дно шкатулки было залито мертвенным светом. Прозрачный камень полыхал в темноте. Туман внутри вытягивался и пытался сложиться в руну – в такую же, что была изображена на дне. Руна внезапно показалась Мефодию на редкость безобразной. Она была похожа на раздавленного жука, разбросавшего во все стороны полусогнутые лапы. Центр представлял собой окружность.

«Пора!» – подумал Мефодий.

Опасливо поглядывая на спящую Зозо, на лицо которой падал голубоватый свет из шкатулки, Мефодий торопливо оделся, прокрался на кухню и поставил шкатулку на стол. Протянул руку и решительно взял прозрачный камень. На ощупь он был чуть теплым, но, когда Мефодий, примеряясь к кардиограммным скачкам руны, сделал несколько взмахов в воздухе, камень нагрелся и стал почти обжигающим. Туман внутри превратился в красноватую змейку, которая кидалась на стенки, точно пыталась вырваться.

– Ага! Даже и прикинуть нельзя! Просто монументальное свинство! – буркнул Мефодий и, не давая себе передумать, быстро начертил на кухонном полу руну.

Это было вдвойне сложно, поскольку камень не оставлял на линолеуме никаких следов. Чертить приходилось вслепую. На лбу у Мефодия выступил пот. Мысленно он уже рассыпался по кухне прахом, пачкая сушившуюся рубашку Эди Хаврона, которая белым призраком трепетала на люстре, прикованная вешалкой к изгибу провода.

Мефодий провел последнюю черту и отступил, точно художник, стремящийся обозреть свое творение. Камень постепенно остывал в его руке, а затем внезапно – безо всякого предупреждения или знака – рассыпался в его ладони мелким стеклянным порошком. В тот же миг руна зажглась. Особенно яркое пламя было на ее похожих на лапы изгибах. Центр же, где Мефодий предусмотрительно начертил большой круг, был гораздо бледнее.

Не дожидаясь, пока руна погаснет, Мефодий осторожно шагнул в ее центр. Он ожидал покалывания, вспышки, боли – чего угодно, но только не того, что произошло. Мефодий вдруг понял, что кухня с синими фотообоями исчезла, а он стоит совсем в другом месте.

По асфальту разбегались небольшие лужицы. Ветер, играя, гонял пленку от сигаретной пачки. Красные глаза светофоров дробились в окнах и витринах. Небо, переплетенное проводами и рекламными перетяжками, было припорошено звездами.

Мефодий обернулся, и сразу же прямо в глаза ему прыгнула табличка «Большая Дмитровка, 13», прикрепленная на углу длинного серого дома, большая часть которого была затянута ремонтной строительной сеткой.

«Ничего себе Скоморошье кладбище!» – подумал Мефодий.

* * *

Дом № 13 на Большой Дмитровке, выстроенный прочно, но скучно, уже почти два века таращился небольшими окнами на противоположную сторону улицы. Дом № 13 так безрадостен и сер, что при одном, даже случайном взгляде на него барометр настроения утыкается в деление «тоска».

Когда-то на том же самом пространстве – возможно, и фундамент еще сохранился – стояла церковь Воскресения в Скоморошках. А до церкви еще, прочно погребенная в веках, раскинулась здесь озорная Скоморошья слободка с питейными заведениями, огненными танцами и ручными медведями. Этих последних водили за кольцо в носу, заставляли плясать, а стрельцы подносили им в бадейке браги. Едва не каждую ночь пошаливали тут разбойные люди, поблескивали ножами, помахивали кистенями, до креста раздевали, а бывало, и до смерти ухаживали подгулявший люд.

Во время грандиозного пожара 1812 года, охватившего Москву с трех концов, церковь Воскресения в Скоморошках сгорела, и вскоре на ее фундаменте священник Беляев выстроил жилой дом. Но не держалось на проклятом месте духовное сословие – будто кости скоморохов гнали его. И двух десятков лет не прошло, выросли здесь меблированные комнаты «Версаль», с закопченным тоннелем коридора, клопиными пятнами на стенах и вечным запахом дешевого табака из номеров. Каждый вечер бывали в меблирашках попойки, шла карточная игра, а в угловом номере жил шулер, поляк с нафабренными усами, хорошо игравший на кларнете. Жил он тут лет пять и прожил бы дольше, не подведи его однажды крапленая колода и не подвернись пьяному вдрызг артиллерийскому майору заряженный револьвер.

Меблированные комнаты «Версаль» помещались на втором этаже, в нижнем же этаже дома № 13 располагалась оптическая мастерская Милька, у которого Чехов заказывал себе пенсне, а с переулка притулился магазинчик «Заграничные новости», где гимназисты покупали папиросы с порохом, шутихи и из-под прилавка легкомысленные картинки. По секрету, как бы в оправдание непомерной цены, сообщалось, что карточки из самого Парижа, хотя в действительности ниточка тянулась в Газетный переулок, в фотографию Гольденвейзера – сентиментального баварца и великолепного художника-анималиста.

В советское время дом № 13 вначале был передан гостинице Мебельпрома, а затем в него вселился объединенный архив Мосводоканала. Бодрые архивариусы в нарукавниках делали выписки, а первый начальник архива Горобец, бывший мичман Балтфлота, резал ливерную колбасу на лакированной конторке Милька, умершего в Харькове от тифа в двадцать первом году.

Так – меблированными комнатами, магазинной суетой и лоснящимися нарукавниками – день за днем и год за годом осквернялся забытый алтарь храма Воскресения в Скоморошках, пока однажды на рассвете из глухой стены соседнего флигеля бывшего училища колонновожатых не вышагнули двое.

Один был безобразный горбун. Светофоры отражались в его серебристых доспехах, отчего те казались заляпанными кровью. На поясе, вдетый в кольцо, висел меч без ножен. Меч был странной формы. Завершался он крюком с зазубринами. Лезвие покрывали каббалистические знаки.

Другой, приземистый мужчина, мрачный и суровый, как языческий истукан, был черноус, с сединой, серебрящейся в бороде. Красное, свободное одеяние с черными вставками точно стекало с его плеч.

Стражи мрака, возникшие столь бесцеремонно, огляделись. На асфальте клочьями лежал туман, пахнущий сырым одеялом. Черноусый вопросительно поднял брови, оглянувшись на горбуна.

– Ну и?.. Я жду, Лигул! – произнес он, с усилием дыша сквозь разрубленный нос.

– Да, Арей. Это тот самый дом. Редчайшее место, здесь сходятся все нужные нам энергические потоки. Все необходимое подготовлено. Я распорядился. Защитная магия, пятое измерение… Комиссионеры и суккубы оповещены. С завтрашнего дня ты начинаешь работу: прием отчетов, отправка эйдосов и так далее. Обычная рутинная деятельность мрака. Разумеется, в данном случае она будет скорее отвлекающей, однако пренебрегать ею не стоит. Эйдосы на дороге не валяются. О том же, что будет твоей главной задачей, тебе известно, – покровительственно сказал горбун.

– Отлично. Ну, титан духа и пленник тела, что еще скажешь? До чего еще ты додумался за те века, что мы не встречались? – иронично спросил Арей. Важный тон горбуна его явно раздражал.

– Что предателей не существует, зато есть только люди нравственно приспособленные, – тонким горловым голосом ответил горбун.

– Недурно сказано, мой кладбищенский гений! Ты поэт и философ, взращенный на хилой почве канцелярии мрака. В таком случае Иуда – всего лишь решивший подзаработать интеллигент, остро нуждающийся в горсти сребреников… Но хватит кормить друг друга рагу из парадоксов. Вернемся к делам. Ты уверен, что время настало?

Горбун вскинул голову. Голос его прозвучал фанатично:

– Да. Все ближе день, когда свет и мрак снова сойдутся в битве! И мрак победит! Маги света перестанут мешать нам, забьются в свои заоблачные норы, и эйдосы лопухоидов, которые мы вырываем теперь у них с таким трудом, хлынут к нам нескончаемым потоком… Все что нам нужно – это последнее усилие!

Арей посмотрел на него с плохо скрываемой насмешкой.

– Я в курсе. Очень мило, что ты напомнил… – сказал он.

Лигул остро взглянул на него. Рука невольно скользнула к бедру, где висел меч.

– Ты ведь ненавидишь меня, Арей? Ты бы с удовольствием снес мне голову, сорвал бы с меня крюком своего меча дарх и разбил его. А все заточенные в него эйдосы забрал бы себе! – прошипел он.

Арей пожал плечами.

– Возможно. И ты ненавидишь меня, Лигул. Мы все ненавидим друг друга. Это обычная история для мрака. Хочешь – сразимся? Возможно, тебе повезет больше и именно твой сапог опустится на мой дарх, – холодно сказал он.

Горбун впился в него ненавидящим взглядом. Казалось, на дне его зрачков кипит лава.

– Сейчас сражение между стражами мрака невозможно. Нельзя убивать своих, пока стражи света в силе. Но потом я встречусь с тобой, и пусть победит сильнейший, – произнес он.

Арей улыбнулся. Зубы у него были квадратные и широкие, благонадежного цвета слоновой кости.

– Зная тебя, я бы сказал: пусть победит подлейший. Не правда ли, Лигул? – уточнил он.

Горбун заскрипел зубами, но справился с собой. Его рука выпустила рукоять.

– Когда-нибудь мы еще вернемся к этому разговору. А пока займись мальчишкой! Двенадцать лет уже прошло. Его дар нужен нам, – сказал он медовым голосом.

– Дар, дар… Нужен мраку, нужен стражам света… Насколько я знаю, в Канцелярии до сих пор не определились, в какой мере нам стоит доверять мальчишке. И главное, почему его дар возник. Или я не прав? – усмехнулся Арей.

– Не стоит недооценивать Канцелярию мрака, мечник… Мы не определились лишь потому, что не хотим делать поспешных выводов. Нас интересует только то, что известно наверняка. Дар мальчишки – темный дар, но он отлично обходится без дарха, что уже само по себе подозрительно. Обходиться без дарха – свойство стражей света. Ему, единственному из нас, не нужны эйдосы, чтобы поддерживать и увеличивать свою силу. А силы его очень значительны. Он, рожденный в минуту затмения, впитал в себя восторг и ужас миллионов смертных, наблюдавших истинный мрак. И именно тогда в нем пробудился дар. Он научился, не осознавая того сам, накапливать энергии, самые разные: любви, боли, страха, восторга – чего угодно. Он делает их своими и может использовать. Мальчишка работает как огромный аккумулятор магии. Эта сторона его дара нам вполне известна.

– То есть наш милый Мефодий Буслаев биовампир? – с иронией уточнил Арей.

Горбун покачал головой, сидевшей на туловище так криво, словно она была нахлобучена в большой спешке.

– Нет. Биовампир – это тот, кто выкачивает энергию, присасываясь к энергетической ауре человека и выпивая ее до капли. Жалкое существо, шакал. Мальчишка же плевать хотел на всякие там ауры, хотя и видит их. Он уникален, он ловит стихийные выбросы энергий. Человек этого даже не замечает. Он выбрасывает свой гнев в пространство, просто чтобы избавиться от него, – и тот спокойненько попадает в кладовые к нашему мальчику, который даже не подозревает об этом. В схватке со стражами света Мефодий может стать незаменимым бойцом. Он будет выкашивать их десятками, даже златокрылых. Если мы, конечно, сумеем должным образом его подготовить. Страж мрака, не умеющий владеть своим даром, – ничто. Но опять же – первой задачей Мефодия будут не сражения. Скоро ему тринадцать, а ты знаешь, где он должен быть в этот день.

– Еще одна мысль, глубокая, как наши бездны, Лигул… Сегодня ты в ударе – изрекаешь прописные истины со скоростью учительницы очень средней школы. Согласись, если бы не подготовка мальчишки, ты отлично обошелся бы без меня?

Горбун осклабился, показав мелкие проеденные зубы.

– Арей, никто не спорит, что ты лучший из бойцов мрака. Хотел бы я знать, какой способ боя тебе не известен. И ты отлично умеешь передавать свое знание. Но позволь напомнить тебе кое-что. Когда-то ты как будто даже имел отношение к древним богам, и языческие народы славили тебя как бога. Затем, уже в Средние века, после той истории, не буду напоминать какой, ты угодил в ссылку. Не забывай, где ты был, пока я не вытащил тебя!.. Неприятное, тусклое, безрадостное место. Кажется, заброшенный маяк на далекой северной скале в океане? Я не ошибаюсь?

Арей угрюмо посмотрел на горбуна.

– Ты не ошибаешься. Ведь именно ты мне и устроил эту ссылку, Лигул. Сам устроил, сам и вытащил. Старый враг надежнее друзей уже тем, что всегда о тебе помнит. И знаешь, что самое забавное? То, что и я не забыл, – негромко сказал он.

Горбун быстро и тревожно взглянул на него.

– Ну-ну, не надо благодарности, старина. Какие тут могут быть старые счеты? – сказал он. – Ты найдешь мальчишку, вступишь с ним в контакт и будешь его тренировать! Он должен стать не просто бойцом мрака, знающим все штучки! Он должен стать ужасом мрака, кошмаром мрака, возмездием мрака – чем угодно! Эта девица, как там ее… твоя служанка… поможет тебе… Не так ли?

– Улита не служанка! Заруби это себе на… горбу! – негромко сказал Арей.

Лигул побледнел. Удар попал в цель.

– Она хуже, чем служанка! – крикнул он. – Она рабыня мрака. Она была проклята еще во младенчестве, причем родной матерью, которая занималась черной магией. Эйдос у нее забрали, осталась только дыра. По книге жизни и смерти, твоя Улита давно мертва. Да девчонку давно должны были точить черви! Непорядок получается, а? Спорить с самой смертью, которая не знает ошибок! Надо было прикончить девчонку, но тут появился ты. Зачем, с какой радости? Даже дал ей какую-то часть своих способностей. Была бы хоть красавица, а то ни то ни се… Мы махнули на это рукой. Какая разница, чем занимается выживший из ума барон мрака в своем разрушенном маяке?

– Молчи! Не касайся своими грязными пальцами памяти той, чьего ногтя ты не стоишь!

– У тебя ложные представления о рыночной стоимости ногтей, – ехидно сказал горбун. – Да уж, конечно… Старый глупый Лигул! Где ему понять нравственные метания барона Арея, мечника мрака! Подумать только, какая оригинальная история! Когда-то ты влюбился в смертную, нарушив наши законы, имел от нее дочь и, спасая эту смешную идиллию, наделал массу глупостей… Так много, что оказался на маяке. Волны, камни и ветер должны были промыть тебе мозги. И что? Даже на маяке ты не набрался ума. Спас эту девчонку-лопухоида, которую запутавшаяся мать обрекла на гибель. Интересно, с какой радости? Или она напомнила тебе твою дочь, которую ты не смог спасти? Когда ты наконец усвоишь, что мы бессмертны, а лопухоиды и дети от лопухоидов – это так, расходный материал… Пешки в вечной игре добра и зла. Глупая плоть, глина с мерцающим огоньком эйдоса, который невесть зачем залетел туда!

– Ты увлекся, горбун. Может, тебе ради разнообразия пожить своей жизнью?

Горбун замотал головой. В глазах у него появился какой-то сухой, лихорадочный блеск.

– Ну уж нет! Пока что меня устраивает твоя! Я хочу понять! Ну скажи, зачем тебе нужен был тот поединок? Зачем убивать своих, пока живы враги? Разве тебя не учили, что сладкое всегда оставляют на десерт?

– Я мстил тем, кто перечеркнул мою жизнь – прямо или косвенно. И, что меня терзает, отомстил не всем. Один еще жив… – глядя в сторону, сказал Арей. Штукатурка соседнего, пятнадцатого дома по Большой Дмитровке задымилась от его взгляда.

– Они хотели как лучше, Арей… Они спасали тебя от мерзости быта. Ты сам знаешь, что маги теряют магию, долго общаясь с лопухоидами! Погрязая, как в болоте, в мелких житейских заботах! Такие стражи потеряны для мрака. Потеряны навсегда! – убежденно сказал горбун.

– Я не просил мрак лезть в мои дела! Хватит с вас и того, что я ненавижу свет! – рявкнул Арей.

– Возможно. Но ты не служишь мраку всей душой. Ты слишком ценишь свободу или то, что ты считаешь свободой. Ты дурак, Арей! Ты не понимаешь, что чистой свободы быть не может. Есть только свет и мрак. То что не свет – мрак. То что не мрак – свет. Никаких полутонов просто по определению быть не может. Нельзя быть злым в добрую полосочку и добрым в злую полосочку! Ты улавливаешь нюансы, Арей?.. Проклятье, что ты делаешь!

Беседуя с Ареем, Лигул незаметно следил за ним боковым зрением, готовый среагировать при первом же подозрительном движении. Но атаку он все равно пропустил. Даже не понял, была ли атака или Арей применил магию. Горбун только услышал, как лязгнули об асфальт его доспехи. В следующий миг он понял, что лежит на земле, а его же собственный меч ласково, точно бритва, скоблит рыжие волоски на его шее. Изгибом меча Арей подцепил цепочку дарха и теперь холодно разглядывал торопливо меняющую формы серебряную сосульку горбуна.

– А ведь немало эйдосов ты заточил в свой дарх. Я слышал, в последние годы ты предпочитаешь покупать их у комиссионеров, а не отвоевывать в бою? Оно и верно: злато во все века разило лучше булата.

– Битвы между своими запрещены, пока мы не разделаемся со светом, – прошипел Лигул.

– Мудрый и предусмотрительный закон! Интересно, кто его принял? Уж не ты ли, Лигул? Имей в виду, что запрещение дуэлей всегда приводило к падению нравов, ожирению и торжеству кошельков! Крови льется меньше – да, но вместо крови льются сопли… Это ты мудро заметил про жалкое существо. Шакал не лев, и никогда не быть ему царем зверей. Ты шакал, Лигул. Неужели ты думаешь, что сумеешь подчинить себе мрак?

Арей пошевелил кистью, заставив дарх горбуна покачиваться на лезвии меча, как маятник.

– Подумать только, как просто! Одно легкое движение, и грозный Лигул лишится всей свой магии и станет обычным жалким духом… – задумчиво произнес он. Губы Лигула побелели. – Но больше меня волнует другое, – продолжал Арей. – Я думаю о том единственном эйдосе, о судьбе которого мне ничего не известно. И когда мне приходит в голову, что он может оказаться в твоем дархе, тогда я теряю голову и мне хочется разрубить тебя на дюжину маленьких уродов!

– Я тысячу раз говорил! Я не убивал твою!.. Я ничего не знаю о судьбе твоей… – начал Лигул.

Рука Арея дрогнула. На щеке у горбуна появилась длинная царапина. Горбун поднял руку, стер со щеки кровь и задумчиво лизнул ладонь.

– Не произноси ее имени! Оно слишком чистое для тебя! Или расстанешься с языком! – тихо сказал Арей.

Лигул поспешно закивал.

– Так ты потому покровительствуешь девчонке, что она напоминает тебе ту… Не злись! Имени я, как видишь, не произнес, – заметил он.

– Не твое дело! Подумай лучше о твоем дархе! Как бы тебе его не лишиться! – сказал Арей.

Горбун пожал плечами. Он уже справился с первым страхом.

– Глупая угроза! Ты далеко не святоша. Может, тебе напомнить, скольких ты зарубил и сколько эйдосов в твоем собственном дархе? – спросил он.

– Не стоит. Всех, кого я убил, я убил в честном магическом бою. Я не резал спящих и не убивал ударом в спину. И тем более детей и женщин, – заметил Арей.

– Честный бой? Когда один противник опытнее другого в двадцать раз, разве бой можно назвать равным? Честным он был бы при равенстве сил! – усмехнулся горбун.

– Никто не мешал моим противникам учиться владеть клинком, – сказал Арей.

– Ага… А заодно полторы тысячи лет быть богом войны, участвуя во всех сражениях и битвах, и приобрести тот же опыт… Демагогия это все! Другого такого же приобрести невозможно, – буркнул Лигул.

Арей задумался. Слова Лигула все же поколебали его уверенность.

– Они могли запастись каким-нибудь артефактом! Многие так и делали, – буркнул он.

– Ну вот! Мы вернулись все к той же печке, от которой начинали танцевать. Не можешь победить в честном бою – победи в нечестном, – осклабился горбун.

Арей легко подбросил его дарх и поймал его на повернутый плашмя меч. Цепочка натянулась. Лигул напрягся.

– Помолчи, Лигул! Твои рассуждения мне неинтересны. Забудь об Улите. И тем другим, своим прихвостням, скажи, чтобы забыли. Если с ней что-то случится, им придется искать себе нового горбуна. Ты все понял? – медленно произнес Арей.

Сглотнув, горбун кивнул. Цепочка в последний раз скользнула по изгибу меча.

Лигул тут же вскочил и довольно оскалился. Самоуверенность возвращалась к нему огромными скачками.

– Ты так же хорош, как и прежде, Арей. Я опасался, ты потерял форму. Но не смею тебя больше отвлекать. Этот дом твой. Мефодий тоже твой. Решай сам, как именно ты будешь обучать его. Мне безразлично. Но знай: Канцелярия мрака не спустит с вас глаз. И не теряй времени. Мефодию скоро тринадцать…

– Этого ты мог бы и не говорить…

Горбун отступил и спиной шагнул прямо в стену дома.

– Тогда до встречи, мечник Арей, барон мрака! Знай, для тебя это единственный шанс оправдаться после той истории! Или вновь маяк и одни и те же холодные волны – днем и ночью! – донесся его удаляющийся голос.

«Свет для меня слишком скучен, мрак слишком подл. Возможно, маяк и одиночество лучший выход для меня!» – подумал Арей.

Когда вскоре, наполняя электрическим гулом соседние переулки, по параллельной улице бодро прокатился первый троллейбус, возле дома № 13 уже никого не было. Однако с того самого утра с домом № 13 стала твориться какая-то чертовщина. Знающие люди плевались и переходили на другую сторону улицы. Вначале начальник объединенного архива Мосводоканала, один из многих преемников бывшего мичмана Балтфлота, неожиданно попал под суд по неприятному финансовому делу, как будто не имевшему к магии никакого отношения. Нагрянула проверка, захлопали кулаки по столешницам, заметались сердца, запрыгали под язык таблетки валидола, всколыхнулась вековая пыль. Затем весь архив Мосводоканала подбросило в воздух, завертело, запуржило бумажками и перенесло по новому адресу.

Примерно месяц дом № 13 стоял пустым, и за это время кто-то ухитрился разбить бутылкой стекло на втором этаже и искорежить гвоздем цептеровский замок, вселив в его недоверчивую душу стойкое неприятие ключа. Кроме того, неизвестными средь бела дня были увезены фигурные литые решетки подвала, служившие еще священнику Беляеву и имевшие в декоре элементы креста. Увезены средь бела дня, нагло и с концами. Почти сразу дом снаружи обстроился лесами, обтянулся плотной ремонтной сеткой, и о его существовании странным образом напрочь забыли…

А между тем с этого дня и началась настоящая история дома № 13 по Большой Дмитровке.

* * *

Мефодий довольно долго бродил у дома, пока не убедился, что никто к нему выходить не собирается. Торжественная встреча с хлебом и солью явно отменялась. Его либо не хотели замечать, либо ожидали от него чего-то вполне определенного.

«Ждете в гости? Отлично, я иду!» – с вызовом подумал Мефодий.

Оглядевшись, он поднял строительную сетку и пробрался внутрь, под леса. Дом был покрыт сетью известковых морщин. Пахло отсыревшей штукатуркой, облезавшей слоями. Цепляя макушкой о металлические крепления лесов, Мефодий отыскал дверь – высокую, деревянную, с закрашенным изнутри стеклом, которая запросто могла получить первый приз на мировом конкурсе заурядностей. Она открывалась внутрь, и леса ей, по-видимому, не мешали. Мефодий постучал, а затем толкнул ее раз, другой, третий. Дверь не поддавалась.

– Эй! Это я, Мефодий Буслаев! – крикнул он в щель и услышал, как его голос гулко прокатился по пустым коридорам и комнатам.

Ничего. Ничего и никого. Мефодий начал злиться.

– Вы меня достали со своими тупыми фокусами! Я ухожу! – крикнул он и хотел уже уйти, как вдруг услышал негромкий звук.

Дверь медленно приоткрылась. Слегка, не больше, чем на одну треть, не то чтобы приглашая, но, скорее, не препятствуя ему войти. Мефодий протиснулся внутрь. Он ожидал, что внутри будет темно. Так и оказалось. Однако темнота не была полной. Он отчетливо различил неширокую площадку с выщербленным паркетом и уходившую вверх лестницу. Дом внутри выглядел заброшенным. Все, что представляло какую-то ценность, было уже вывезено. Лишь белели кое-где на полу брошенные за ненадобностью бумажки и стоял стул без сиденья.

Подчиняясь неясному зову, Мефодий поднялся по лестнице и дважды повернул налево, когда нашаривая, а когда угадывая закругление коридоров. Старый дубовый паркет постреливал под ногами. Где-то скрипела приоткрытая рама.

Остановившись рядом с большой двустворчатой дверью, Мефодий на секунду задумался, а затем решительно толкнул ее. Он увидел круглый стол – неожиданный в этом доме, лишенном мебели. На столе горели две толстые черные свечи, вставленные в глазницы черепа.

И снова никого. Мефодий испытал смешанное чувство суеверного страха и раздражения.

– Свечей я могу тоже назажигать… Черепушку в кабинете биологии раздобуду! Дальше что? Долго мне еще бродить? – спросил он недовольно.

Странная реплика Мефодия возымела неожиданное действие: рядом кто-то расхохотался. Мефодий резко повернулся, но никого не увидел. Лишь осознал вдруг, что к нему летит узкое лезвие ножа. Все заняло считаные мгновения. Он успел только понять, что это смерть. Уклониться было невозможно, но в последний миг, когда лезвие почти вошло в тело, он, не задумываясь и не планируя этого заранее, представил прозрачный барьер. Тонкий как лист бумаги, прочный как сталь. Лезвие, звякнув, отскочило, точно ударилось о твердую преграду.

– Недурно. Инстинктивная магическая защита сработала. Если бы это было не так, с парнем вообще не имело бы смысла возиться, – вполголоса сказал кто-то.

Не было ни дыма, ни вспышки, ни запаха серы – просто рядом с Мефодием внезапно возник мужчина. Мефодию он показался похожим на языческого истукана. Широко посаженные глаза, разрубленный нос, усы, борода с сединой. На шишковатый лоб по центру наползла стрелка волос. Дышал он хрипло, с усилием. Зато на полу стоял так уверенно, словно врос в него корнями.

«Ну и запястье у него! Берцовая кость, а не запястье! Такими лапищами только граненые стаканы давить», – подумал Мефодий. Он сообразил, что это и есть тот самый маг, к которому его позвала Улита.

Мефодий не поклонился, хотя на какой-то миг голову его помимо воли попыталась пригнуть неведомая сила. Но он собрался и сумел противостоять. Более того, Мефодий вложил в сопротивление столько силы, что подбородок его, вместо того чтобы опуститься, задрался нелепо высоко. Ощущая неловкость, Мефодий осторожно вернул голову в прежнее положение. Мужчина, от которого ничто, казалось, не могло укрыться, хмыкнул с уважением.

У стола с черной свечой появилась Улита. От прежней Улиты в ней остались только толщина, пепельные волосы и вечная насмешка в глазах – насмешка над собой и над всем миром. Одежда же ее разительно изменилась. Поверх камзола висела перевязь с узкой блестящей рапирой с изогнутым наконечником. Однако Улита не интересовалась привычной для нее рапирой. Она на нее обращала не больше внимания, чем грудной младенец на вставные зубы своей бабушки. Она была занята коробкой шоколадных конфет с ромом, которую держала в руках.

Арей повернулся к Улите и, кивнув на Мефодия, спросил низким тягучим голосом:

– Это тот самый? Я не ошибся?

– Да, Арей. Мефодий Буслаев собственной персоной. Адын штук. Двуй рука, двуй нога, – насмешливо подтвердила Улита, откусывая конфету.

– Колоритный мальчонка. Но сомневаюсь, что он нам подойдет. Какой-то он тощий, взъерошенный. Улита, ты не ошибаешься? Ты уверена, что это действительно он? – сурово повторил Арей. Однако Мефодию показалось, что он знает все ответы заранее.

Улита кивнула.

– Именно он, – сказала она стерильным голосом идеальной секретарши, читая по лбу Мефодия, как по листу бумаги. – Мефодий Буслаев. Родился двенадцать лет назад в час полного солнечного затмения. Драчлив и вспыльчив. Склонен к великодушию, но мстителен. Имеет неплохое здоровье и сравнительно гибкую психику. Любит поездки.

– Это хорошо, что любит поездки. Это нам полезно. Кто любит поездки – тот полюбит и полеты, – одобрил Арей, деловито потерев разрубленную переносицу. – А вот что у него с происхождением?

– Происхождение… м-м… Родители нейтралы, из тех, что не горячи, не холодны. Живет с матерью и ее братом. Забавные личности, однако без способностей по нашему профилю, – заявила Улита и заела это печальное известие еще двумя конфетами с ромом.

– Смотри, диатез будет! – предупредил Арей.

– У меня? Да любой диатез сдохнет, один раз меня увидев! Это пусть красавицы мучаются, мне все по барабану: что потоп, что золотуха, что чумные микробы, – заявила Улита.

– О себе раскажешь после. Что у нас еще по Мефодию?

– Влюбчив. В прошлом году три месяца таскался за девчонкой из соседней школы. Следил за ней издали, провожал до дома, прячась за деревьями, но близко так ни разу и не подошел. А потом у девчонки вдруг вспыхнул рюкзак с учебниками. Сам собой! Сублимация желания, должно быть… Вот тут-то, туша огонь, они и познакомились. Правда, великая любовь сыграла в ящик после первой же дюжины реплик. Девчонка оказалась чуть умнее табуретки. Наш синьор помидор был очень разочарован.

Мефодий, ошалевший от явного наговора, хотел перебить, но Улита протянула руку и длинным ногтем легко царапнула его по щеке. Тотчас губы и десны Мефодия одеревенели, как от наркоза, а рот повело в сторону.

– Ненавижу, когда меня перебивают, – сказала Улита.

– Что у нашего друга с учебой? Разумеется, лопухоидные знания ничего не стоят, но все же интересно, с какой скоростью ручеек знаний орошает его извилины, – продолжал свой допрос Арей.

– С учебой у синьора помидора неважно. Хвастаться нечем. Хотя некоторые учителя и находят, что способностей не лишен, но…

Жесткие губы Арея растянулись в усмешке:

– Ох уж это «мог бы, но» и просто «но»! Как часто я это слышал! Какое короткое слово, но сколько народу споткнулось о него за все века! Гораздо больше, чем обо все валяющиеся не на месте предметы!.. Дальше, Улита! Не тяни!

– А что дальше? Вот он – перед вами. Мефодий Буслаев. Прошу любить и жаловаться! – пожала плечами ведьмочка.

Арей скользнул по Мефодию оценивающим взглядом. Мефодий ощутил себя словно на громадных весах.

– Хм… Ну не знаю. Ну а как он тебе лично? – спросил Арей.

– Я просто обожаю этого мальчугана! Он такой симпатяга! С кашей бы съела, да каши жалко, – заявила Улита.

– Улита, перестань! Твои шуточки меня утомляют, – поморщился Арей.

– Я еще и не начинала. Только разогревалась.

– УЛИТА!

Голос Арея почти не изменился, не стал громче, однако в нем точно зазвенел колокольчик, и оба – Улита и Мефодий – это ощутили. «Осторожно!» – сказал себе Мефодий. Улита перестала глотать конфеты и поспешно склонила голову в поклоне:

– Простите, барон!

Мефодий взглянул на нее с удивлением. Неужели он в самом деле барон? А если нет, то почему она так назвала его?

– Ты уже говорила с ним об обучении? – продолжал Арей, явно и, вероятно, намеренно не обращаясь к Мефодию.

– Не-а. Он знает об этом меньше, чем курица о яичнице-глазунье, – вновь смелея, сказала Улита.

Мефодий не выдержал. Стоять в стороне и слушать, как о нем говорят в третьем лице, словно о какой-то козявке, было не в его правилах.

– Ага, я понял! Вы вроде магов из идиотских книжонок о школах волшебства! Типа, сказал трубодырус, взмахнул палочкой – и пошел дождик! – с вызовом сказал он, обнаружив, что рот его уже оттаял.

Он был уверен, что сморозил полную чушь, однако Арей и Улита с тревогой переглянулись.

– Трубодырус? М-м-м… кажется, в элементарной магии действительно встречалось что-то эдакое. Вот только про волшебные палочки я давно не слышал. Мне чудилось, маги отказались от них еще в Средние века, в эпоху насланного бешенства на артефакты, – морща лоб, задумчиво произнес Арей.

– Может, мы опоздали, и элементарные маги уже вышли с ним на контакт? – с тревогой спросила Улита.

Арей быстро взглянул на Мефодия. Тот не успел отвести взгляд. Когда их глаза встретились, Мефодию показалось, что его мозги превратились в лед. Лед, сквозь который опытный страж мрака легко видит самую суть.

– Нет, – лениво сказал Арей. – Ложная тревога! На контакт они не выходили. Он ничего не знает.

– А как же трубодырус и сведения про школы?

– Не заморачивайся! – отмахнулся Арей. – Заурядный агентурный сброс. Обычные протечки в литературу секретных сведений. Напомни мне завтра утром, чтобы я послал в Канцелярию заявку на плановые инфаркты у писателей. Надо хорошенько проредить нашу агентуру. Напомнишь?

– Да, барон. Обязательно, – сказала Улита и внезапно появившейся ручкой сделала себе пометку на ладони. Памяти она явно не доверяла. Самый тупой карандаш лучше самого большого склероза.

Арей кашлянул. И этим кашлем словно поставил точку, показывая, что именно теперь, от этого самого места и начнется серьезный разговор.

– Видишь ли, Мефодий, школ у нас нет. Тибидохсы и Магфорды существуют только у элементарных магов. Мы же представляем другую силу. Регулярный набор учеников и их обучение не входит в наши планы. Хотя порой – в исключительных случаях – мы тоже вынуждены брать учеников. Однако их не много. Сотни учеников в тысячелетие хватает нам за глаза. К тому же реально из них остается одна десятая часть. Но даже и эти десять оставшихся не знают о существовании других, ибо мы никогда не сводим учеников вместе. Наше обучение индивидуально, – сказал он.

– А почему остается одна десятая? Не нравится им у вас? Уходят? – с вызовом спросил Мефодий. Хотя он и ощущал страх перед Ареем, его все же тянуло дразнить барона мрака, испытывая границы дозволенного.

Арей мрачно ухмыльнулся.

– Уходят. Туда и туда! – он показал глазами вверх и вниз. Внезапно поняв, что он имеет в виду, Мефодий сглотнул.

– Ничего не поделаешь, – продолжал Арей. – Обучение стражей тьмы мало похоже на обучение обычных магов. У нас нет контрольных и оценок. Нет сочинений, изложений, пересказов и домашних заданий. Мы не зубрим заклинаний и не варим декокты из мозолей мегеры и одолень-травы. Мы тренируем стража, причем исключительно опасными методами.

– Почему опасными? – спросил Мефодий.

– Потому что играем с теми силами, которые не признают игры вполсилы или понарошку. Нельзя понарошку бросить в раскаленную лаву, понарошку проклясть или понарошку разрубить двуручным мечом. Пресловутый драконбол, который считается опасным спортом, просто детская забава в сравнении с нашими тренировками. Для нас лучше, чтобы страж мрака не дожил до конца обучения, чем провалил задание и опозорил нас перед стражами света, нашими врагами.

«Ничего себе шансы остаться в живых! Один к десяти… С другой стороны, эта девчонка Улита смогла как-то выжить. Что я, хуже?» – подумал Мефодий, испытывая то, что обычно называют: и хочется, и колется.

– И вы хотите, чтобы я стал вашим учеником? – спросил он.

– Что-то в этом духе. Учеником-практикантом, наемным сотрудником, боевым магом – кем угодно. Мне плевать на слова, важна суть. Считай, что я взял тебя на работу. Ты будешь делать то же самое, что я и Улита. В свободное время я буду обучать тебя сражаться, срезать дархи и осваивать истинную магию, которая есть в тебе изначально. Главное – пробудить ее. Это может пригодиться тебе в дальнейшем. Разумеется, если ты останешься в живых, чего лично я тебе не обещаю.

– А если я откажусь? – спросил Мефодий.

Улита с тревогой посмотрела на Арея.

– Откажешься, значит, откажешься. Мы уважаем свободу выбора. Она является главным и обязательным правилом игры. Не существуй этой свободы хотя бы в теории, наша битва со стражами света, которая ведется уже целую вечность, была бы изначально лишена смысла, – холодно сказал Арей.

– Значит, я смогу уйти? – спросил Мефодий.

Арей с иронией посмотрел на него.

– Легко. Мы сотрем тебе память о сегодняшней встрече и отпустим. Другое дело, что рано или поздно твой дар все равно измучит тебя. С таким даром нельзя жить спокойно, поверь мне, а отнять его у тебя не в силах никто. Даже я. Разве что вместе с жизнью, что опять же, повторяю, противоречит правилам. Но если хочешь – вновь возвращайся в свое убожество. Устраивай мелкие гадости поклонникам матери и таскай мелочь из карманов у Эди, – сказал он.

– А у вас что, мелочь таскать не придется? – поинтересовался Мефодий. Осведомленность Арея ему не нравилась, хотя уже не удивляла.

– Разве что по зову сердца. Магия сделает тебя независимым, во всяком случае от денег. А теперь мне нужен определенный ответ: «да» или «нет».

Мефодий заколебался, барахтаясь в объятиях искушения. Призрак удачи, одетый в черный фрак, с манишкой из сбывшихся желаний, манил его к себе холеным пальцем. На другой чаше весов лежали надоевшая до тошноты школа и крошечная комнатка на окраине, в которой Зозо и ее чудаковатый братец увлеченно портили друг другу нервы на поле квартирных баталий. Интересная жизнь в таком антураже представлялась Мефодию сомнительной.

– Хм… Эдьке-то все равно, но воображаю, как отнесется к этому моя мать. Она не замечает меня, когда я есть. Но когда меня нет – это она очень даже замечает… – буркнул Мефодий.

– Твою maman я беру на себя. Обещаю, что она согласится. Мы будем действовать вежливо, но жестко. Завтра утром ей позвонит один из наших комиссионеров и уладит все вопросы. Могу даже обещать, что мы обойдемся без зомбирующей магии и всяких штучек, – сказал Арей.

– А кто такой комиссионер? – спросил Мефодий.

Услышав вопрос, Улита не сдержалась и рассмеялась. Надкусанная конфета у нее в пальцах брызнула ромом.

– Комиссионер? А ты разве не… В любом случае, ты немного потерял! С этими пройдохами ты еще познакомишься! – едва выговорила она сквозь смех, но сразу замолчала, поймав взгляд Арея.

– Если других возражений нет – тогда еще один небольшой ритуал. Обойдемся без ржавых иголок и пергаментов… На колени! – приказал Арей. В его руках возник тяжелый двуручный меч с извилистым лезвием. Закругление для срезания дархов на конце было едва заметно.

Мефодий встал на колени. Меч коснулся его щеки, обжег ее точно льдом и опустился на плечо.

– Я мечник Арей, барон мрака, бог войны, беру тебя, Мефодий Буслаев, в ученики и оруженосцы. Я стану учить тебя всему, что знаю, и опекать, пока смерть не разлучит нас… – возвышая голос, отчетливо произнес Арей.

– «Пока смерть не разлучит нас…» Хотела бы я, чтобы и надо мной стражи мрака имели власть только до смерти… – с завистью прошептала Улита.

Глава 4

Будни Эдемского сада

Котик Депресняк выглядел как ходячая укоризна. Его мама была аккуратной и милой эдемской кошечкой, а папаша – сбежавшим из мрака кошаком-монстром, с кожистыми крыльями, хвостом с зазубриной, красными глазами без век, когтями и клыками, с которых капал яд. Когда его прогоняли из Эдемского сада, два слабонервных стража рухнули в обморок, а третий, хорошо поцарапанный, долго принимал противоядие. Депресняк, плод этого короткого союза, унаследовал если не все лучшие черты своего папочки, то уж самые яркие точно.

Он был голый, без единой шерстинки, красноглазый, со складчатой кожей и перепончатыми белыми крыльями, на которых просматривались все артерии и вены. Ходячий биологический атлас потусторонних существ и к прочим достоинствам явный биовампир. Взяв его на колени на минуту, можно было лишиться хорошего настроения на неделю. Кошмарнее, чем его внешний вид, был только его же характер. Депресняк задирал кого придется, вплоть до каменных грифонов, а число его шрамов было сопоставимо только с его же ста двадцатью острыми зубами, росшими у него в три ряда. Правого уха он лишился в драке, левое же было разодрано чьей-то когтистой лапой натрое, точно простреленный шрапнелью флаг.

Целыми днями Депресняк летал по Эдемскому саду и охотился, мечтая превратить какую-нибудь райскую птичку в тушку с тем же названием. К счастью, райские птицы были начеку. Нападать же на финистов, спокойных, уверенных в себе ясных соколов, Депресняк не отваживался. Даже прихрамывая на все извилины, он не был самоубийцей.

Только у Даф с ее склонностью к непредсказуемым поступкам могло хватить фантазии завести себе такую зверушку. Однако даже Даф оправдывалась тем, что Депресняк завелся сам.

Случилось это так. Однажды утром она проснулась от крайне неприятного звука. Кто-то что-то раздирал, и этим чем-то, по всей видимости, была подушка, на которой она спала. Открыв глаза, Даф увидела перепончатые крылья и мятую, недовольную усатую морду.

Дафна поспешно проверила, на месте ли крылья. Бронзовые крылья висели у Даф на кожаном шнурке на шее. Они были небольшие, по размеру не превышавшие половины ладони. Однако это было самое ценное, чем больше всего дорожил и чего больше всего боялся лишиться всякий страж света. Для каждого стража света крылья были так же дороги, как дархи для стражей мрака. Однако разница все же существовала. Если в дархах хранились порабощенные эйдосы, то в крыльях накапливалась энергия благодарности уже спасенных эйдосов. Разумеется, только тех из них, которые стражам света удавалось отвоевать и вырвать из цепких лап стражей мрака.

Все это время кот продолжал наблюдать за Даф. Он уже перестал раздирать подушку. В воздухе плясали перья.

– Что тебе надо, бродячий кошмар? Ты в курсе, что я ненавижу котов, собак и хомячков? Моя слабость – гремучие змеи, тарантулы и хамелеоны, – сказала Дафна.

Кот молчал – только смотрел на нее своими красными, как раскаленные угли, зрачками, которые то сужались, то расширялись.

– Гипнотизируешь меня? Дохлое дело! – заявила Даф.

Кот продолжал смотреть. Он явно никуда не спешил.

– Ладно: уговорил, противный! Молока или потанцуем? – сдалась Даф.

Кот хрипло мяукнул.

– Значит, молока, – перевела Даф. – А потом бери крылья в лапы и кыш! Я предупредила: мне коты не нужны!

Она подошла к шкафчику и открыла скрипнувшую дверцу. Она обожала всякое лопухоидное старье, которое тайком притаскивала сюда из мира смертных. За это могло влететь и часто влетало, однако Даф было на это как-то плевать.

От молока кот отказался, только брезгливо понюхал. Так же решительно он проигнорировал рыбные консервы, нектар и даже амброзию.

– Ну извини! У меня больше ничего нет. Только серная кислота! – раздраженно сказала Даф, которая недавно принесла ее для кое-каких опытов.

Депресняк возбужденно замяукал и, взлетев, попытался выбить бутылку с серной кислотой из рук у Даф. Ему удалось даже отгрызть треугольными зубами горлышко.

– Ты уверен, что действительно ее хочешь? Ну рискни! Очень надеюсь, что ты бессмертен, – задумчиво произнесла Даф.

Не переставая мурлыкать, кот вылакал всю серную кислоту из дымящейся миски.

– Ну дела! – сказала Даф, убедившись, что кот жив. – А ты мне нравишься. Не возражаешь, если я буду называть тебя Депресняк? Это имя просто создано для тебя. Не приглашаю тебя остаться, однако можешь заскакивать ко мне время от времени.

Кот равнодушно завалился на бок и стал вылизывать заднюю лапу. Он явно не нуждался в разрешениях и плевать хотел на всякие сюси-пуси. Так началось их знакомство. Уже после Даф разобралась, что кота нельзя гладить и брать на руки. На ладонях сразу появлялись волдыри, а настроение мгновенно уходило в минус. Когти же Депресняка оставляли следы даже на железе и камне.

Зато потерять кота оказалось просто невозможно. Депресняк прекрасно ориентировался в пространстве, включая и пятое измерение. Несколько раз он надолго пропадал, но после находил ее где угодно – в самых невероятных местах. Дафна была уверена, что он почуял бы ее даже на Луне.

* * *

Утром, когда все началось, Дафна – она же просто Даф – она же просто Да… в общем, как ее ни назови… без особой цели бродила по Эдемскому саду. Белые облака, солнце, благоухающие розы, ливанские кедры, арки, обвитые виноградом… Все это было привычно и, как все привычное, навевало тоску. Даф пришла в голову кощунственная мысль, что в Эдемском саду, мягко говоря, скучновато.

Даф подошла к пруду, в котором плескалось несколько русалок (три русалки зазывно хохотали, а одна неэстетично ела сырую рыбу), и, склонившись к воде, посмотрела на свое отражение. Вздернутый нос, длинные волосы, собранные в два длиннейших светлых, торчащих под немыслимыми углами хвоста (всего лишь магическая укладка III степени экстремальности, действующая не более семидесяти лет после наложения заклятия), пухлые губы и общее скучающее выражение лица.

«Вурдалака бы сюда! Или хотя бы парочку жутких призраков, бряцающих цепями! Это добавило бы перчику в этот сладкий сироп!» – подумала Даф и с досадой бросила в хохочущих русалок сосновой шишкой.

Это была не самая удачная идея, потому что русалки немедленно ответили Даф залпами глины со дна и гниющих водорослей, а та, что ела рыбу, очень удачно запустила в нее недоеденной головой. Депресняк попытался спикировать сверху на одну из русалок и вцепиться ей в волосы, но русалка очень ловко ухватила его за хвост с зазубриной и окунула в пруд. На берег Депресняк вылез жалким и очень не в духе.

Даф пришлось срочно спасаться за куст самшита. Уже за кустом, благоухающим нагретой смолой, она сообразила, что элементарно могла применить магическую защиту – скажем, поставить силовой кокон, – и тогда русалки могли забрасывать ее хоть до полного осушения пруда. Даже если бы на ее месте вырос курган из водорослей – Даф не было бы от этого ни тепло ни холодно. В конце концов, она была одним из стражей, а русалки всего лишь нежитью. Но, увы, все хорошие мысли всегда приходят с опозданием. И чем лучше эти мысли – тем больше опоздание.

Даф издали швырнула в русалок еще дюжину шишек, сняла с бронзовых крыльев прилипшие водоросли и, восстановив душевное равновесие, продолжила прогулку по Эдемскому саду. Мокрый Депресняк поплелся за ней следом.

Утро у Даф не задалось. В этом она убедилась, когда на поляне наткнулась на свою прежнюю учительницу по музомагии Эльзу Керкинитиду Флору Цахес, по прозвищу Шмыгалка. Шмыгалка была в ампирном платье, вошедшем в моду в эпоху наполеоновских войн. До Эдемского сада мода докатывалась обычно с вековым опозданием. Эльза Флора Цахес притормаживала еще на век, что тоже мало кого смущало. Шмыгалку окружали ученики, а она, подпрыгивая по своему обыкновению и то и дело проводя внешней частью ладони по носу (за эту привычку ее и прозвали Шмыгалкой), обучала их играть на флейте. В основном ученики Шмыгалки были совсем еще малявки, которым едва исполнилось по семь-восемь тысяч лет.

– Фдети мои, флейта… э-э… как вы очень очаровательно знаете… есть очень основной магический фюструмент. Страж света без флейты так же невозможен, как страж тьмы без меча и дарха. Не расставайтесь со своими флейтами ни фнем, ни фёчью. Музыка ваших очень замечательных флейт может творить чудеса. Астролябий, фдруг мой, будьте очень любезны, продемонстрируйте нам маголодию трансформации, которую мы прохядили вчера! – восторженно повизгивала Шмыгалка.

Вперед выдвинулся лобастенький карапуз с флейтой. В его маленьких глазках светилось образовательное рвение. Даже Даф, знавшая толк в отличниках, поежилась.

– Чего превращать? – спросил он деловито.

Шмыгалка пошарила взглядом по поляне и, разумеется, нашарила Даф, которая не успела шагнуть в заросли. Шмыгалка даже подпрыгнула – не то от радости, не то от предвкушения, что Даф наконец попала ей в лапки.

Разумеется, Эльза Керкинитида Флора Цахес узнала ту, которая доводила ее четыре долгих века, пока она обучала Дафну игре на флейте. Даф была неплохой ученицей, но только больно уж самостоятельной. Вместо обычных маголодий она больше любила играть сочинения лопухоидных композиторов. С этим Шмыгалка никак не могла смириться и при всяком подходящем случае ударяла кувалдой своего учительского авторитета по самолюбию ученицы.

– Превратить… что же превратить! – бормотала Шмыгалка, скользя взглядом по траве. – АГА!..

«Уж не меня ли она сейчас попросит трансформировать?» – забеспокоилась Даф, ища глазами собственную флейту, висевшую на поясе в особом футляре, слегка смахивающем на ножны из мягкого бархата.

Однако Шмыгалка повела себя мудрее. Она сделала вид, что не обратила внимания на Дафну. Во всяком случае, до поры до времени. Даф оказалась в сложном положении: уйти сейчас, когда взгляд Шмыгалки уже остановился на ней, было бы неприлично. Тем более что Шмыгалка со своими учениками стояла прямо на тропинке. Нырять же ни с того ни с сего в колючие заросли было бы довольно странно.

– Астролябий! Видите эту очень замечятельную шишку? Будьте фюбезны, прявратите ее в лягушку, – громко сказала Шмыгалка.

Отличник задумался, складывая в голове маголодию. Затем он поднес флейту к губам и заиграл. Его толстые щеки вдохновенно раздувались. Через несколько секунд шишка зашевелилась, потом подпрыгнула, а спустя минуту выпустила зеленые лапы. Астролябий, очень довольный собой, опустил флейту и вопросительно оглянулся на Шмыгалку.

– Ну как? – спросил он.

– Астролябий! Вы подарили мне фряндиозное разочарование в ваших скромных способностях! Это не лягушка! – укоризненно произнесла Шмыгалка.

– Как не лягушка? – запротестовал отличник.

– Нет, Астролябий, не лягушка! Это очень бяняльная д-жяба! Фтыдитесь, Астролябий! Мастерство состоит именно в овладении нюансами. Нюанс – это то, что правит миром, – сказала Эльза Керкинитида Флора Цахес.

Она поднесла к губам свою старинную, редкой формы деревянную флейту и одной короткой плавной трелью завершила превращение. «Д-жяба», ставшая лягушкой, благополучно уквакала в сторону пруда.

– Однако, Астролябий, вы не фядинственный, кто меня огорчает! – продолжала Шмыгалка. Она эффектно повернулась и оказалась лицом к лицу с подошедшей Даф. – Знакомьтесь, фдети! Это Дафна, моя самая одаренная ученица! Когда-то я очень неосторожно попросила ее повторить несложную маголодию и разбить фстакан, уже, кстати, треснутый. Всего-навсего стакан. Требовалась только короткая трель! И что вы думаете? От ее маголодии разбились все семь фрустальных сфер Эдема! А фстаканом я пользуюсь и фейчас.

По меньшей мере двадцать пар глаз уставились на Даф. Ей ничего не оставалось, как с неискренней улыбкой помахать всем ручкой. Не объяснять же этим малюткам, что тогда она была не в духе и, вместо того чтобы подумать в нужный момент о стакане, сотворила – помимо своей воли – совсем другой мыслеобраз? Сработал закон подлости – самый надежный и непреложный из всех законов мироздания. Она все время боялась кокнуть эти сферы и именно поэтому кокнула их в неподходящий момент. Кажется, у греков случилась та же история, когда они пытались забыть о безумном Герострате.

К Даф тогда отнеслись довольно снисходительно – даже не особенно ругали, хотя ущерб был немалый. В конце концов, глупость – самый простительный из всех пороков, ибо не имеет налета злонамеренности. Пожалуй, Шмыгалке тогда перепало даже больше Даф. Вот тогда-то Шмыгалка, решившая, что Даф устроила весь этот цирк намеренно, и затаила добро. Затаивать зло стражу света не полагалось по служебному положению.

Двадцать юных дарований продолжали не без ехидства созерцать Даф. Она по себе знала: ничто не доставляет такой искренней радости, как созерцание полного чайника, которого при тебе опускают ниже ватерлинии.

– А теперь, мои фюпсики, – сладким ангельским голоском продолжала Эльза Керкинитида Флора Цахес, – давайте попросим Дафну об очень милом одолжении. Уверена, эта флавная юная фёсёба нам не откажет. Помните, вы просили показать вам маголодию парирования? Это один из важных боевых фриемов, особенно полезный при столкновении со стражами мрака и фрёчих неожиданностях.

«Только не это!» – подумала Даф. Она терпеть не могла маголодию парирования, ее пальцы едва успевали бегать по отверстиям флейты. И, разумеется, кому об этом могло быть известно лучше, чем ее учительнице по музомагии?

– Ты не откажешься, Даф? – спросила Шмыгалка с еще более очаровательной улыбкой.

– Разумеется. Это была моя голубая мечта идиота, – сказала Даф.

Эльза Керкинитида Флора Цахес улыбнулась приятной улыбкой голодного крокодила, которому сообщили, что сегодня в полдень в Ниле будут купаться финалистки конкурса красоты.

– Фрекрасно, милочка… Я так и фюмала! Тогда не будем терять фремя! Время есть феньги, а феньги есть аппендицит цивилизации. Доставай свою флейту, Даф!

Рука Даф скользнула к бедру. Уж что-что, а флейту она умела выхватывать быстрее, чем средний американский ковбой выхватывает пистолет из кобуры. Это умение стражи света доводят до автоматизма еще в первое десятилетие занятий, ибо только оно порой помогает сохранить крылья и жизнь в схватке со стражами мрака.

– Милые фдети, напоминаю вам, что парирование является фюгубо защитной магией. Пока вы фюсполняете эту маголодию, вы очень абсолютно защищены против всех видов магического и лопухоидного нападения. Фюсключение составляют лишь мечи и копья из иудина дерева, однако шанс встретиться с ними в бою не так велик. Главное, ни разу не сфальшивить… Сейчас я продемонстрирую вам все на примере. Собираем эти милые шишечки и начинаем кидать их в Даф.

– А комья земли можно? – спросил Астролябий.

– А сухой птичий помет? А камни? – мгновенно усовершенствовал еще кто-то.

– Ах, фдети! Вы такие фшалуны, такие фидеалисты! Как же вы добросите помет до середины поляны? На вашем месте я подошла бы поближе… А вот камней, пожалуй, не надо. Даф, конечно, умница, но ее защита… хе-хе… не совсем идеальна. Начали!

Дарования разом наклонились, а в следующее мгновение на Даф обрушился град метательных снарядов. Ком земли, метко пущенный юным гением Астролябием, опередив шишечный залп, царапнул Даф по щеке. Она попыталась было отпрыгнуть, но вовремя сообразила, что от двадцати лоботрясов разом все равно не увернуться, и торопливо заиграла.

Большой кусок коры, летевший Даф в голову, ударился о невидимую преграду и отскочил. Чтобы не отвлекаться и рефлекторно не уворачиваться, что могло повредить правильности исполнения, Даф закрыла глаза и сосредоточилась на маголодии. Она была не очень длинной – примерно полминуты чистого звучания. Маголодия, напоминавшая легкое дуновение ветра в листве, переходила в ритм, похожий на учащенное дыхание, и обрывалась высокой, вопросительной нотой – в которой звучало нечто от гимна любящего сердца мирозданию. Далее маголодия делала паузу в два или три такта и повторялась по кругу.

Даф слышала, как по защите снаружи барабанит град метательных снарядов. Ее пальцы поспешно бегали по отверстиям флейты, а сознание рождало привычную цепь образов. Именно в них, в единстве образов и музыки, и состояла великая сила маголодии – сама же флейта содержала минимум волшебства и была лишь передаточным звеном. В отдельности же они не обладали бы достаточной силой даже для того, чтобы отклонить полет песчинки.

– Вместо шишек и земли, как я собираюсь мудро заметить, может быть все, что угодно! – громко сказала Шмыгалка. – Камни из пращи, реактивные снаряды лопухоидов, заговоренные дроты Догони Меня Смерть, холодное оружие… Это не имеет решающего значения. Как вы видите, ни одна из шишек не достигает цели. А теперь, очень милые фдети, запомните главное: сила в вас самих, а не в том, что вас атакует. Главное, не фюспугаться и не отвлечься. Думайте о маголодии, мечтайте и наплюйте на тех, кто пытается причинить вам вред… Тогда с вами ничего не случится!..

Град шишек и земляных комьев не ослабевал. К тому же один из юных экспериментаторов нашел где-то палку и, бегая вокруг Даф, колотил ею по разным местам защиты, пытаясь нашарить брешь. Его круглая стриженая голова с большими любознательными глазами ужасно раздражала Даф.

«Добрые милые детки! Хорошая смена растет, мама моя дорогая! Разве мы были такие? Мы были гуманные, отзывчивые… Ай! Вот гад, нашел-таки дыру!» – подумала Даф, отгоняя сладкое детское воспоминание о том, как она защемила одному экземпляру голову дверкой шкафчика, чтобы было удобнее дать ему пинка.

Она исполняла маголодию уже в пятый раз и начинала уставать. Самым опасным теперь было задумываться о движениях пальцев и правильности дыхания вместо того, чтобы создавать образы и думать о маголодии. Это мгновенно переводило маголодию в банальную технику и убивало всякое волшебство. Уже дважды Даф делала ошибки, и тогда защита исчезала. Один раз комок земли пролетел совсем близко от шеи Даф, а в другой раз палка, пройдя сквозь ослабевший барьер, царапнула ее по лопаткам. Дети этого еще не замечали, однако от опытной Эльзы Керкинитиды Флоры Цахес это не укрылось.

– И я о том же! Нет ничего опаснее для фюскусства, чем кондовый профессионализм! Дилетанты всего лишь опошляют искусство, а профессионалы его убивают! – сказала она назидательно.

Даф не вовремя задумалась над ее словами, и сразу же ком земли едва не вышиб из ее рук флейту, заставив сбиться. Немедленно на нее обрушился целый град всякой всячины, которую только сумели набрать на эдемском лугу шустрые создания.

Дафна поняла, что пора смываться. Правда, запрет на ее полеты в Эдеме не был еще аннулирован, но, в конце концов, крылья же у нее не отняли? Да или нет? А зачем тогда оставлять крылья, если всерьез хочешь запретить полеты? Не для того ли, чтобы она хоть изредка, но отрывалась по полной программе?

Она сделала сальто, уходя из зоны обстрела, и уже во время кувырка нашарила бронзовые крылья. Шнурок привычно скользнул по руке, и Даф коснулась пальцем маленького отверстия между бронзовыми крыльями. В тот же миг Даф ощутила упругий толчок. Это позади, за ее спиной, вызванные древней как мир магией, материализовались огромные крылья. Даф повела ими вперед, словно зачерпывая воздух, а затем резко оттолкнулась, сделав два или три последовательных взмаха. Она почувствовала, как ветер напружинил маховые перья. Уже у самой земли могучая сила подхватила ее и взметнула над поляной.

Это было отработанное до автоматизма движение – магия полета, которое всегда отлично получалось у Даф. Гораздо лучше, чем стандартные маголодии, которые ей приходилось зубрить до посинения.

Залп шишек и земляных комьев пронесся над взлетающей Даф, а затем она видела лишь восхищенные физиономии юных дарований. Вундеркинд Астролябий, сгоряча тоже вызвавший магией свои крылья – маленькие и слабые, как у куренка, – подпрыгивал и пытался взлететь, однако самое большее отрывался от земли на метр-два.

– Я тоже так хочу! Почему она может, а я нет? – страстно вопил он.

Однако Дафна знала, что у него ничего не получится. Раньше чем через десять тысяч лет после рождения крылья стражей света редко набирают силу для полета. Лишь потом крылья начинают крепнуть, а маховые перья расти. Даже Даф взлетела не раньше, чем разменяла третий век одиннадцатого тысячелетия. До этого же времени она в основном разбивала себе нос, пытаясь научиться планировать с утесов.

«Вот так-то! Можете и дальше свистеть в свои дудочки!» – подумала Даф с чувством превосходства и, заложив красивый вираж – правое крыло вверх и вперед, а левым двойной толчок вниз, – исчезла за деревьями. Кажется, это была роща творческих грез, хотя не исключено, что обычный самосад глюков – у Даф неважно обстояли дела с магической ботаникой.

Даф пролетала мимо виноградника вечного блаженства, когда внизу появилась Отставная Фея. Длинное розовое платье с рюшечками, бантиками и цветочками делало ее сверху похожей на клумбу. Лицо покрывала сетка благообразных морщин. На переносице поблескивали очки в медной оправе. В руке Фея держала волшебную палочку солидного калибра. В каталоге артефактов палочка обозначалась аббревиатурой ПИЖМД – Палочка исполнения желаний многократного действия. Мощи этой палочки хватило бы на то, чтобы превратить в кактусы целую дивизию волшебников средней руки. Главным недостатком палочки была длительность ее перезарядки. После исполнения полусотни серьезных желаний подряд ее нужно было долго вымачивать в соке бузины с добавлением нектара, клевера и одолень-травы. Если исполняемые желания были с подвохом или палочку собирались использовать в военных целях, вместо нектара приходилось использовать гадючий яд.

Заметив Даф, Фея замахала ей, умоляя ее, чтобы она снизилась. Даф послушно опустилась рядом, не очень понимая, что Фее нужно.

Сквозь фигуру Феи просвечивали деревья Эдемского сада. Отставная Фея была призраком, но призраком, сохранившим немалую магическую мощь. Она то бродила среди лопухоидов, точно пасьянсы раскладывая их судьбы, то объявлялась в Эдемском саду. Прогнать ее было невозможно. «Будь она эгоисткой, ей можно было бы еще запретить вход. А так – никаких шансов! Эдем застрахован от злонамеренных, но не застрахован от идеалистов и радостных психов!» – печально говорили стражи света.

Фея пытливо посмотрела на Даф и, изящно подобрав юбки, опустилась на возникшую рядом скамеечку. Точнее, зависла над ней в воздухе. Призраки обожают соблюдать условности, которые соединяют их с миром живых. Особенно печально наблюдать, как они пьют чай и он, проливаясь сквозь их тело, стекает на пол. Если кого-то это смущает – призраки сразу понимают, что перед ними полный чайник.

– Привет, Даф! Я вижу: ты скучаешь! Ты знаешь, кто я? – мило улыбаясь, спросила Фея.

– Ага. Призрак феи, – легкомысленно сказала Даф, подавая ей руку. В момент, когда Фея коснулась ее, Даф испытала небольшое покалывание в кисти.

Как-то они уже мельком встречались. Кажется, на одной из тех веселых вечеринок, где эйфорию подают в глиняных кувшинах, а хрустальные фужеры, завязав глаза, разбивают заклинанием удаленного вандализма. На этих безбашенных вечеринках бывает полно привидений. Еще бы – что беднягам делать в дурной бесконечности, как не шататься по сомнительным сборищам.

– Точно. Я призрак, – подтвердила Фея. – А знаешь, кто такие призраки?

– Ну в общих чертах…

– Знать в общих чертах – значит не знать ничего. Призраки – заложники неразрешимых ситуаций. При жизни мы не смогли выйти из них сами и теперь раз за разом с болью переживаем прошлые ошибки, провались они во мрак! Так как собственная наша жизнь имеет характер условный, мы активно вмешиваемся в чужие. Даф, детка, позволь выполнить любое твое желание! – предложила Отставная Фея.

Дафна понимающе усмехнулась. Она уже слышала об этом пунктике Отставной Феи. Начиная выполнять желания, Фея не могла остановиться и требовала все новых. Так продолжалось час за часом и день за днем, пока желания у бедолаги окончательно не иссякали. Причем Фея принимала к исполнению только настоящие, истинные желания. Желания же типа «Принеси тапочки», «Убери этот чай, он холодный!» или «Включи свет! Дышать темно и воздуха не видно!» изначально не рассматривались. Феи не шестерят, они решают проблемы в комплексе. Их интересуют только глобальные задачи, мелочи же они охотно оставляют козявкам и иже с ними.

– Сам принесешь свои тапки, руки не отвалятся! Волшебные палочки потому и волшебные, что не размениваются по пустякам! – решительно говорила Фея.

Когда истинные желания заканчивались, она пожимала плечами, уничтожала все, что бедняга успевал нажелать, и удалялась, разочарованная, оставив бедолагу у разбитого корыта. Этим она доказывала, что действительно истинных желаний не так уж и много – одно-два от силы, а все прочее мелочь и пошлая шелуха. После встречи с Феей бедному стражу только и оставалось, что всю жизнь горько созерцать скорлупу своих разбитых надежд.

Дафне, этой очень неглупой девочке, несмотря на ее молодость, прекрасно были известны все фокусы Феи. Поэтому она не собиралась просить ничего для себя. Это был верный способ оставить Фею ни с чем.

– Желание? Запросто! Погладь моего котика! – лениво предложила Даф.

Депресняк, давно с интересом поглядывавший на Отставную Фею, попытался потереться о ее ногу и разочарованно мяукнул. Потереться о ногу призрака непросто. Фея наклонилась и почесала загривок кота волшебной палочкой. Депресняк заискрил. Оба его глаза несколько раз провернулись в своих орбитах и выразили полное блаженство. Столько энергии сразу он не получал еще никогда. На время котик даже стал оптимистом. А потом рухнул на землю, и лапы у него расползлись.

– Передоз! – понимающе сказала Фея. – Однако знатная у тебя вампирюка, много магии вытянула. Как зовут?

– Депресняк.

– Сколько «с»?

– Не знаю. Он беспаспортный. Но я на всякий случай пишу четыре. Не ошибешься.

Фея посмотрела на Даф с интересом.

– Ты странный страж света, детка! Неправильный какой-то. Не пытаешься спасать мир, завела себе чокнутого кота с тягой к нелепой брутальности. Да и с молодыми людьми у тебя неважно. Давно бы уже могла играть с кем-нибудь на флейте. Эдакий магический дуэт, – заметила она.

Даф хмыкнула:

– Да ну, надоела мне эта флейта… Я не хочу быть стражем света. Мне это скучно. Я хочу быть актрисой.

– Актрисой? Ничего себе мечта. Я бы назвала ее мечтой среднестатистической дебилки. Может, ты еще хочешь, чтобы шоколадку «Даунти» переименовали в твою честь?

– Ничего вы не понимаете, а еще Фея… – вздохнула Даф, разглядывая свое отражение в медных очках.

С полным сознанием условности своих действий, Отставная Фея провела пальцем по переносице, поправляя оправу.

– Отнюдь нет, милочка. Я понимаю больше, чем доктор Зигги в свои лучшие годы. Просто мне давно скучно понимать. Хочешь, я сделаю тебя актрисой? Мне это несложно, – предложила она, языком проверяя остаточный магический заряд волшебной палочки, как порой проверяют квадратную батарейку.

– Не-а, не надо. Я ваши фокусы знаю. Сделаете меня актрисой какого-нибудь погорелого театра. Надо будет играть восьмой фонарный столб на бульваре и верить, что маленьких ролей не бывает, а бывают занюханные актеры. Спасибо. Лучше я как-нибудь потом сама во всем разочаруюсь, – отказалась Даф.

Фея погрозила ей бледным прозрачным пальцем.

– Ишь ты, догадалась! Ты не подзеркаливала, нет? Примерно так бы я и сделала. Только вместо восьмого столба было бы: «Кушать подано! Свое спиртное распивать запрещено!» Знаешь, чем реальность отличается от фантазии? Тем, что, когда мечты сбываются, все оказывается не так, как ты представляла. Роза, прекраснейший из цветов, имеет шипы. От мороженого болит горло. После эйфории всегда наступает облом и так далее. Выполняя желания моих клиентов, я довожу этот принцип до абсурда, чем и развлекаюсь… Кстати, я никогда не рассказывала тебе, как умерла?

– Не-а.

– Нелепая вышла история. Меня отравил Золушкин принц. Думаю, это случилось лет четыреста тому назад… – сказала Фея.

– Отравил? Тебя? – не поверила Даф. От удивления она даже перешла на «ты».

– Ну да… По правде говоря, его можно понять. Я его здорово подставила. Характер у Золушки был прескверный. От ее дурного глаза дохли мухи и мыши. Родной фатер ее боялся, а бедную мачеху и ее дочек она просто со свету сживала. Да и принц был так себе. Он был сутулый, а его белый конь хромал. Да и вообще это была кобыла.

– Почему же тогда он полюбил Золушку? – озадаченно спросила Даф.

Фея лучисто улыбнулась.

– Загадка природы. Любовь зла, – сказала она и многозначительно погладила волшебную палочку.

Даф задумалась.

– Хорошо. Я понимаю, ты применила стандартное заклинание приворота и усилила его суточной магией, действующей до полуночи в пределах календарного дня. В этот момент произошла обратная трансформация заколдованной материи и утрата ею приобретенных свойств: карета стала тыквой, а кони мышами. Но как же красивая сказка? – разочарованно спросила она.

– Ты думаешь, в Средние века не было пиара? Фи, мон ами, пиар был всегда. Знаешь, какого размера была туфелька Золушки на самом деле? Сорок шестого! Именно поэтому она не подошла больше ни одной девушке в королевстве! Это впоследствии и обыграли, – сказала Фея.

Даф посмотрела на лазурное небо, по которому плыли правильные небольшие тучки. За их форму отвечал особый отдел благообразия и тишины. Дождей в Эдемском саду не было никогда. Только плановые ливни с четырех до четырех пятнадцати утра. Для полива этого вполне хватало.

– Мне здесь скучно! – пожаловалась Даф. – Важных заданий мне не доверяют, а в саду тоска зеленая. Другие стражи день и ночь играют на лютнях или фехтуют. Только и разговоров, что у какого-нибудь стража мрака срезали дарх и отвоевали дюжину эйдосов или кто-то исполнил виртуозную пьеску на арфе без помощи магии.

Фея со значением посмотрела на нее.

– Детка, осторожнее с крыльями! Страж света, который наденет шнурок со своими крыльями на шею смертного, полюбит этого человека и будет любить его вечно! А ведь когда-то им придется разлучиться! – сказала она.

– В Эдемском саду нет смертных, – быстро возразила Даф.

Фея не ответила. Даф удивленно повернулась. Скамейка была пуста. Фея исчезла. Призраки любят внезапные исчезновения и недосказанные мысли.

Даф задумалась. Она уже сообразила, что имеет дело с пророчеством. Впрочем, среди стражей света и тьмы пророчествуют все кому не лень, так что большую часть пророчеств ленятся даже записывать.

* * *

Неожиданно с поляны донесся подозрительный шум. Там определенно шла возня.

Даф, имевшая талант влипать во все сомнительные истории, разумеется, не могла остаться в стороне. Она продралась сквозь колючий кустарник опасных желаний – должно быть, и внушивший ей все эти мысли запахом своей разогревшейся на солнце смолы – и осторожно высунула из него голову.

Но даже сделай она это не так осторожно, ее появления никто бы не заметил. Все слишком были заняты делом. Четверо домовых из отряда защитников традиций – все крепкие парни в лаптях и красных рубахах – целеустремленно мутузили одного западного гнома. Гном, видно пробравшийся ночью из западного сектора Эдема, пинался безнадежно, но точно, стараясь попасть домовым в живот и по коленкам. Порой это ему удавалось, однако справедливого негодования домовых это ничуть не уменьшало. Не прошло и минуты, как домовые сбили гнома на землю, натянули ему на глаза красный колпак и деловито скрутили руки кушаком. Однако даже вслепую гном продолжал угрюмо плеваться и пинаться. При этом у него хватало ума не орать и лягаться в полной и даже зловещей тишине. Разборки домовых и гномов не должны выходить за рамки приличий – это правило было усвоено твердо.

Домовые, озираясь, выкатили откуда-то маленькую мортиру, головой вперед затолкали в нее гнома и принялись поджигать запал. Дафну домовые явно не видели, иначе вели бы себя осмотрительнее.

– Больше не шпионь тут, западник! В следующий раз хуже будет! – заявил домовой, выглядевший века на три помоложе остальных.

Упрямый гном, даже торча в мортире, попытался пнуть его на голос. Мортирка выстрелила. Описав в воздухе дугу, гном умчался за лес и вскоре приземлился уже в западном секторе Эдема. Над садом прокатился его гневный вопль.

Тут только Дафна вспомнила, что она, как страж света, обязана следить за порядком, который самым наглым образом нарушается.

– Кгхм… Дафна, младший страж света! Что у вас тут происходит? Доложите обстановку! – приказала она.

Трое домовых сразу выдвинулись вперед, загораживая Дафне дорогу и отвлекая ее, а четвертый поспешно потащил мортирку в кустарник.

– Ничего не происходит! – бодро заявили домовые.

– Ложь! Я видела, как только что вы выстрелили гномом! – заявила Дафна.

Домовые заволновались.

– Это нечаянно. Он забрался в мортиру, видать, пороха хотел отсыпать, а она возьми да и бабахни! – бодро пропищал рыженький.

– Нечего было на нашу территорию соваться. Сегодня гном, завтра десант эльфов, а там еще и тролли припрутся. Тут главное – слабину не дать. Кто к нам с мечом, того мы кирпичом! – заявил седобородый домовой.

– По закону за нарушение границы ему полагалось только предупреждение! – неуверенно сказала Дафна.

– А чего тогда енти гномы наших бьют? Только границу случайно пересек, а их уже десятка два – с кирками и фонарями. Пока все ихние фонари перебьешь – сам в фонарях будешь, – пожаловался рыжий.

Третий домовой, самый младший, ничего не говорил, а только шмыгал носом. Ему не исполнилось еще пятисот лет, и он был лишен права голоса.

Дафна задумалась. Война домовых и гномов началась не сегодня и, видно, не завтра закончится. К тому же домовые были, что ни говори, свои, фольклорные в доску, а гномы чужие. И домовые это отлично понимали.

– Ну так что? Никто ничего не видел, никто ничего не слышал? Мы пошли? – подмигивая, спросил седобородый.

Дафна откашлялась. То, что она собиралась сделать, было совсем не по правилам, но не заполнять же, в конце концов, кучу свитков, оформляя драку в Эдемском саду.

– Ладно, брысь отсюда! Но если еще раз… – сурово начала она.

– Само собой, Даф! Чтоб мне на месте провалиться! Мы их таперя с цветами встречать будем! С куриной слепотой, с белладонной! Усе, как дохтырь прописал! – фамильярно сказал рыжий.

– Брысь, я сказала! – повторила Дафна.

Седобородый и самый младшенький домовой не стали дожидаться повторного предложения и сгинули. Четвертый домовой, уже спрятавший мортирку, с любопытством выглядывал из зарослей. Только рыжий не уходил и упорно маячил перед глазами.

– Спросить можно? Ты и есть та самая Дафна, которая… ну, про которую слухи всякие ходят? Будто тебя из стражей давно пора отфутболить куда подальше? – поинтересовался он и, хотя доставал Дафне чуть выше колена, обошел вокруг нее, нагло разглядывая.

– Нарываешься? – мягко спросила Даф.

– Ничего себе крылышки! И это страж света! Пять, шесть, семь черных перьев! Не хило, да? Никого не напоминает? – хихикнул рыженький, вновь забегая сзади. Он подпрыгнул и, схватив Даф за маховое перо, попытался вырвать его.

Дафна, забывшая использовать бронзовый талисман и дематериализовать крылья, рассердилась. Это был уже не просто наезд. Это была явная наглость, которую никак нельзя спускать. Даже в Эдемском саду. Улыбаясь, чтобы домовой ничего не заподозрил, она сосредоточилась и мысленно произнесла короткую формулу высвобождения энергии, состоящую из двух слов, каждое из которых было бы смертельным для любого нестража, если бы, разумеется, их произнесли с нужной интонацией и должной степенью внутренней сосредоточенности:

– Non possumus![1] – сказала Даф, одним движением извлекая флейту.

Трель была коротка и эффектна. Все-таки четыреста лет практики. Захваченный врасплох домовой был телепортирован прямо в ствол спрятанной в зарослях мортиры. Грянул выстрел. Домовой, кувыркаясь, пролетел над головой у Дафны. Та не без удовольствия отметила, что мортира была нацелена в нужную сторону.

Судя по сдвоенному воплю, который вскоре донесло до них эхо, рыжий благополучно достиг западного сектора Эдемского сада и даже встретился с тем же самым гномом, из которого не так давно добросовестно вытрясал пыль. Но только теперь уже гном оказался в компании своих товарищей.

– Самой противно! Что-то я сегодня какая-то не такая! Злобненькая, мелкая… – виновато сказала Даф.

Домовые, банники, русалки, эльфы, гномы, лешаки и прочие существа, частично перекочевавшие в Эдемский сад после того, как на Земле почти не осталось безопасных уголков, в большинстве своем отличались завидным здоровьем и долголетием. Всерьез повредить им было крайне сложно, разумеется, если не применять особых магических средств. Прежде их, как низших духов, имевших отношение к язычеству, никогда не допустили бы в Эдем, теперь же ворота его поневоле распахнулись для древних народцев. Часть из них теперь была под опекой элементарных магов и их Продрыглого Магщества, заботу же о другой части взяли на себя хранители света. В гостеприимном Эдеме древние народцы быстро освоились, поделили его на сектора – русский, западный, китайский, индийский, вскоре перессорились и теперь то и дело вступали в стычки. До серьезных столкновений не доходило лишь стараниями хранителей.

Вопрос, мудро ли было приглашать в Эдемский сад древние народцы, оставался одним из самых болезненных вот уже около сотни лет. С одной стороны, это были нежить и нечистые духи, с другой – времена изменились, и те, кто некогда властвовал над топями и пущами, теперь явно нуждались в защите и покровительстве.

* * *

Внезапно высоко, под прозрачным куполом небес, возникло белое пятнышко. Оно становилось все различимее. Приглядевшись, Дафна поняла, что это один из стражей, причем не рядовой, а гонец из Дома Светлейших. Это было видно уже по размаху его белоснежных крыльев, который почти в полтора раза превосходил размах крыльев самой Дафны. Даф испытала нечто подобное профессиональной зависти. Чем шире размах крыльев, тем больше фигур высшего пилотажа можно сделать. Хотя у данного гонца, как определила Даф, когда он подлетел ближе, крылья были гоночные, мало приспособленные для маневрирования. Собственные крылья Даф были гораздо пилотажнее, да и скорость держали неплохо. Золотая середина. Дафне сразу захотелось посоревноваться с ним в полете, хотя она и понимала, что это не принято.

К тому же Дафна ощущала легкое беспокойство. Таких гонцов не посылают в магвазинчик за склянкой эфирного масла. Он явно нес кому-то важное послание.

«К кому это он?» – подумала Дафна, заметив, что гонец, описывая круги, постепенно снижается. И почти сразу получила ответ.

– Да будет свет! – приветствовал ее гонец.

– Да сгинет мрак! – испуганно произнесла Дафна вторую часть приветствия.

Третья часть приветствия звучала: «Да воспылают рвением сердца!» – и должна была произноситься тем же, кто произнес первую, но ее обычно опускали для краткости. Кому угодно надоест слушать весь день одно и то же – стражи света не были исключением. Вот и теперь гонец сразу перешел к делу.

– Дафна, страж № 13066, третий дивизион света? – спросил он.

– Ну… э-э… в общем, да… – сказала Дафна.

– Генеральный страж Троил требует тебя к себе! Вызов первой срочности! Дом Светлейших, третье небо! – сообщил гонец и, набрав высоту, стал таять в кучевых облаках.

– Эй! А когда нужно быть? – крикнула ему вслед Дафна.

– Немедленно! – откликнулся голос из облака.

Даф стало не по себе. «Что я такого натворила?» – забеспокоилась она.

С Генеральным стражем Троилом Даф никогда прежде не сталкивалась, даже не видела его. Да и вообще, что могло понадобиться Генеральному стражу от младшего стража? Это было так же необъяснимо, как, скажем, вызов ученика средней школы к президенту. Медлить, однако, не стоило.

Иерархия стражей света была устроена очень просто. Чем больше были заслуги, тем меньше становился номер. Так, Дафна значилась в списке 13066-й, а Генеральный страж Троил был в списке стражей первым. Уловили разницу?

Дафна оглянулась, соображая, стоит ли брать с собой кота, но Депресняк, перебравший энергии после встречи с Феей, все еще нетвердо стоял на лапах. Да и вообще, едва ли Депресняк относится к той породе милых котиков, которые заставляют сердца таять, а руки – тянуться к пушистой шерстке. При виде Депресняка любая рука потянулась бы разве что к «маузеру».

Дафна разбежалась, расправила крылья и взлетела. Воздушный поток подхватил ее, и вот уже под ней Эдемский сад – сад вечного лета, где с деревьев никогда не исчезают плоды. Маслины мудрости, виноградные гроздья нежности, груши щедрости, сливы честности, орех бессмертия и неуязвимости (вкус у него кошмарный, не каждый решится, да и скорлупа такая, что едва одолеешь ядерным взрывом). А вот внизу колючие заросли красоты, оберегающие маленькие белые ягодки. А там, гораздо правее, мелкими желтоватыми сережками зацветает сентиментальность. Через дюжину солнечных дней ветер разнесет по саду пыльцу, и тогда даже в самых отдаленных уголках сада можно будет услышать сладкие рыдания. Томно задумаются даже сухие чинуши в Доме Светлейших, роняя созерцательные слезы на недописанные пергаменты с разбором деяний отдельных лопухоидов.

Царствуя над садом, на холме посреди Эдема растет древо познания. Ветви его ломятся от плодов, склоняясь до земли. Никто из стражей не осмелится прикоснуться к ним – за это их ожидает неминуемая потеря вечности и ссылка в лопухоиды. Одни лишь гусеницы точат его упавшие яблоки. Они ведают и добро, и зло, но никогда ничего не скажут.

Дафна снизилась и прямо в полете ловко сорвала большой персик с дерева храбрости. Когда идешь к руководству такого уровня, излишек храбрости не повредит. Особенно когда ты не на лучшем счету у начальства.

Случай, после которого ей запретили летать, был нелепейший. Из любопытства Дафна начертила руну, которую обычно применяют стражи мрака. Причем не просто начертила, но еще и шагнула в нее. Руна не должна была сработать, ибо магия не терпит подмен, но она сработала. Вспышка была такая, что слетелись хранители со всего Эдемского сада. У всех была возможность полюбоваться закопченной и дымящейся Дафной.

Перья на опаленных крыльях у нее вскоре отросли новые, но почему-то темные. С тех пор многие косились на нее с подозрением. Что это за младший страж, у которого на одном из крыльев добрый десяток темных перьев? Поменять же крылья было нельзя. Они выдавались один раз и на всю жизнь. Считалось, что цвет и форма оперенья отражают внутреннюю жизнь стража света и его опыт.

Самое досадное – в этом Дафна сама себе до конца боялась признаться – было то, что у нее из головы вылетело, какую именно руну она тогда начертила. Она помнила лишь, что руна была сложной и все то время, пока она водила веткой по песку, ее не покидало ощущение, что ее рукой кто-то управляет.

Но кто, зачем – этого она не знала и предпочитала об этом не думать.

* * *

Дом Светлейших больше всего походил на столб света или огня, пронзавший небеса. Где-то на уровне первого неба Дом Светлейших скрывали тучи, второе же и третье небо терялись в необозримых высотах, не позволяя даже самому посвященному стражу света увидеть вершину. Некоторые утверждали, что, когда это произойдет, мирозданию наступит конец, но утверждали без особой категоричности, с той долей недоверия, с какой пересказывают древние апокрифы.

У входа застыли два огромных каменных грифона. Они находились здесь со дня основания Эдемского сада и успели покрыться сеткой трещин. Это была надежная охрана. Грифоны обладали развитым глубинным зрением. Попытайся проникнуть в Дом Светлейших кто-то из стражей мрака, ожившие грифоны немедленно растерзали бы его, под какой бы личиной он ни скрывался. Такие случаи в истории уже бывали.

Стражи света спокойно проходили между грифонами, не обращая на них внимания, но Даф всякий раз испытывала сильный дискомфорт, точно была не допропорядочным стражем, а наглой самозванкой. Вот и теперь она прошмыгнула между ними как можно скорее. Левый грифон остался неподвижен, однако правый чуть-чуть повернул голову. В его открывшемся каменном глазу Даф с ужасом увидела внимательный темный зрачок. Живой зрачок, проницательно изучавший ее. В этом зрачке не было ненависти, зато было сосредоточенное и недоброе внимание.

Даф облизала губы. Прежде такого никогда не случалось. Грифоны обращали на нее не больше внимания, чем на любого из разгуливающих по Эдему павлинов. Прежде, но не теперь… Сейчас грифон определенно что-то заподозрил!

Размышлять дальше на эту тему времени и возможности не было. Даф уже влетела в холл, огромный, как драконбольный стадион у элементарных магов, и опустилась на мраморный пол рядом с транспортной руной. У руны бдительно дежурили два стража. Даже флейты у них были особенными – с короткими примкнутыми штыками с закруглением для срезания дархов и быстрого парирования ударов холодным оружием. Поднести флейту к губам тоже надо успеть…

Это были бойцы из полка златокрылых – эдемской гвардии. На шее у каждого висела тонкая цепочка с золотыми крыльями – высшая награда за мужество. Крылья остальных стражей могли быть только бронзовыми. Даф слышала, чтобы получить золотые крылья, надо сделать не менее трех вылазок в тыл мрака и вернуться с задания хотя бы с одним трофейным дархом, полным отвоеванных эйдосов. А во мраке стражей света не встречают с распростертыми объятиями, уж можете поверить. Лишиться головы и крыльев там проще, чем сыграть на флейте «Мурку». Имена златокрылых, не вернувшихся с задания, в тот же час вспыхивали пурпурными буквами на мраморной доске, установленной у эдемских казарм.

Один из стражей – с тонкими губами и правильным греческим носом – цепко уставился на Даф. «Старший страж Пуплий», – прочитала Даф на его мерцающем значке. Имя было такое же противное, как и его обладатель.

– Да будет… – начала Даф.

– Да воспылают!.. – сухо перебил страж. – Ты к кому, девочка?

– Третье небо! Генеральный страж Троил! – гордо доложила Даф, стараясь заглушить свою внезапно возникшую антипатию. «Когда же я наконец перестану судить о стражах по первому впечатлению?»

– Он тебя ждет? – спросил другой страж, на вид чуть более добродушный. На его значке значилось «Старший страж Руфин».

– Ага, ждет! – сказала Дафна.

Она неосмотрительно попыталась встать в руну, однако тонкогубый страж преградил ей дорогу.

– Погоди, детка! Не спеши, а то успеешь! Сперва покажи допуск на третье небо!

– Мой допуск только на первое. Но Троил вызывал меня! Правда! – сказала Дафна, добавляя в голос требуемую толику милой наивности и одаривая стражей улыбкой.

Обычно это срабатывало, однако теперь перед ней были явные сухари.

– Письменно или устно?

– Устно, – созналась Даф.

Златокрылые многозначительно переглянулись.

– Может, еще и лично?

– Нет, не лично. Через гонца…

– Хм… Имя гонца? Его номер?

– Гонца? Откуда же я знаю?

– Ты не посмотрела его номер?

– Не-а.

– Неосмотрительно. А свое-то имя ты помнишь? – усмехнулся Руфин. На взгляд Даф, он был малость помягче Пуплия, да и относился к ней не так подозрительно.

– Дафна! Страж № 13066, третий дивизион света, – обиженно сказала Даф, показывая внутреннюю часть своих бронзовых крыльев, где этот номер был отлит.

Пуплий кивнул. В его руке возник свиток всеведения. Пуплий просмотрел его и сверил отпечаток ауры. «Пусть теперь кто-нибудь скажет, что среди стражей света нет гадов и зануд», – подумала Даф, почти физически ощущая, как у одного из ее перьев темнеет кончик. В Эдеме не поощрялись такие крамольные мысли. Теоретически в правильную голову правильного стража они и забрести-то не могли.

– М-м-м… Занятная история. Не очень-то похоже, что это действительно твоя аура. В списке всеведения она гораздо розовее. Да и нимб какой-то подозрительный. По форме, как у стражей мрака, хотя, пожалуй, у них не бывает такого оттенка. Не нравится мне это! – пробурчал Пуплий.

– Вы что думаете, что я это не я? – спросила Даф.

– Я ничего не думаю. Моя задача установить истину, – сурово сказал Пуплий. – Возраст?

– Чей, мой? – не поняла Даф.

– Нет, мой!

– Откуда же я знаю ваш? Я не хожу по комиссионным магвазинам! – удивилась Даф.

– Ты что, перегрелась? – неожиданно спокойно спросил Пуплий. – А? Твой возраст, твой!

– Невежливый вопрос для девушки! За такие вопросы на голову роняют канделябр! Потом поднимают его и роняют еще раз! – надулась Дафна.

Руфин опустил ей руку на плечо.

– Перестань его злить, детка. Он сейчас взорвется, и мне придется дежурить одному. Если ты хочешь попасть к Троилу, тебе придется сказать, сколько тебе лет, – сказал он.

– Ну ладно. Тринадцать тысяч пятьсот восемьдесят семь лет! – неохотно выдавила Дафна. Врать не имело смысла. Все равно ее возраст был указан в свитке всеведения.

Пуплий пожал плечами. На его суровом лице ясно читалось: «Берут всяких малявок на работу!»

– Но выгляжу я взрослее! Мне мало кто дает меньше пятнадцати тысяч! – торопливо добавила Дафна.

Руфин засмеялся.

– Я бы дал тебе все восемнадцать тысяч. При хорошем освещении. При очень хорошем, – хмыкнул он.

Даф печально уставилась в пол. Стражи взрослеют медленно. В тысячу раз медленнее, чем лопухоиды.

– Если бы… Но пока мне только тринадцать! – вздохнула она.

– Ничего, детка. Не унывай! Пять тысяч лет пройдут быстро. Ты и моргнуть не успеешь. Сменятся несколько лопухоидных цивилизаций, станут песком египетские пирамиды – и всего-то, – ободряюще, без всякого подвоха сказал Руфин. Даф он начинал нравиться.

Зато Пуплий присосался к свитку всеведения как пиявка.

– Статус в дивизионе! – потребовал он.

– Младший страж!

Златокрылый заглянул в пергамент.

– Младший страж? Нестыковочка! В твоем деле значится, что ты только помощник младшего стража. Чем объяснишь, а?

– Неправда! – возмутилась Даф. – Я уже младший страж… Ну почти… Меня обещали произвести в младшие стражи, если…

– Если что?..

«Если я не буду путаться под ногами до конца столетия!» – хотела сказать она, повторяя слова своего прямого начальника, но подумала, что эта информация будет уже лишней.

– Если и дальше моя помощь будет такой же неоценимой! – заявила Дафна.

Она хотела добавить, что от такого помощника, как она, отказались уже все младшие стражи и потому у руководства просто выхода другого не будет, как и ее тоже произвести, но решила, что лучше об этом умолчать.

– Пуплий, по-моему, с девчонкой все в порядке! – примирительно сказал Руфин.

– Сейчас проверим… – процедил Пуплий. Он зажмурился и, не повышая голоса, сказал, настроившись на нужный телепатоканал: – Канцелярия! Старший страж Руфин, охрана рун… Подтвердите приглашение! Дафна, № 13066, к Генеральному стражу Троилу!

Дафна была уверена, что ее отправят, сказав: «Девочка, иди гуляй! Троил о тебе и знать ничего не знает», но голос канцеляриста равнодушно произнес:

– В списке значится… Вызов подтвержден.

Пуплий неохотно отодвинулся, повинуясь приказу, и Дафна шагнула в руну. Не удержавшись, она сделала Пуплию ручкой и послала ему воздушный поцелуйчик.

– Пока, розовый и пушистый! Ты просто симпатяга! Я попрошу Троила, чтобы он назначил меня твоим начальником и каждый день буду проверять у тебя документы. Вечером и утром. Тебе понравится! – сказала она.

Руфин захохотал. Пуплий с досадой отвернулся и активировал руну. Руна вспыхнула. Несколько мгновений спустя Дафна материализовалась в другом холле.

* * *

Так высоко Дафна поднималась впервые. Третье небо! Она на третьем небе! Она, Даф, чей допуск распространяется только на первое! Даже второе небо прежде казалось ей почти недосягаемым. Чтобы попасть на него, надо было беспорочно прослужить свету не менее двадцати тысяч лет. И еще десять тысяч лет, чтобы получить допуск на третье. Едва ли даже у всех златокрылых он был, потому Пуплий так и придирался.

Вышагнув из руны, края которой продолжали слегка золотиться, Дафна осмотрелась. Она стояла на возвышенности, окруженной невысоким мраморным бортиком.

Никакого бестолкового мельтешения, которым всегда невыгодно отличалось первое небо, здесь не было и в помине. Ни лишних стражей, ни суетящихся домовых с вениками и пылесосами, ни призраков с арфами – ничего отвлекающего. Тишина и покой – полные, но не чрезмерные. По полу, раскинув упаднически роскошные хвосты, значительно расхаживали павлины. В углу на медном треножнике в скромном глиняном горшке невзрачными цветочками цвел кактус истинного величия. Журчал фонтан, подвигающий мыслить даже тех, кто сроду этого не делал. Навстречу Дафне вспорхнула стая белых голубей. Прошел белый единорог с созерцательной задумчивостью в выпуклом глазу. Даф подумала, что единорог тут совсем не в тему. Ему куда уютнее было бы внизу, на зеленых пастбищах Эдема. Прочитав ее мысли, единорог благодарно фыркнул и попытался приветливо потереться о Даф почти метровым рогом.

Кое-как увернувшись, Даф проследовала дальше. Единорог увязался было следом, но быстро отстал, кося лиловым глазом. Сквозь прозрачные стены в холл лился яркий свет. Он буквально одурял бесконечным, брызжущим счастьем. Дафна ощутила, как ее начинает переполнять бодрость. Она была готова не только брать больше – тащить дальше, но и одна напасть на легион стражей мрака.

Но тут настроение Даф слегка съехало вниз. Она увидела табличку:

«Осторожно! Атмосфера третьего неба содержит насыщенную эйфорию. При первом посещении не допускайте глубокого дыхания! Не выходите на балконы и не смотрите незащищенными глазами на солнце. Это может привести к растворению личности».

«Ага! А вот и ложка дегтя в этой бочке с динамитом! Я так и знала, что что-нибудь эдакое да будет!» – разочарованно подумала Даф.

Она шагнула вперед. Двустворчатые двери, такие огромные, что верхняя их часть терялась где-то в небесах, бесшумно открылись. Даф оказалась в приемной. За длинным столом, стоявшим боком к двери и заваленным пергаментами и папками, сидел унылый, очень худой страж, на переносице которого поблескивали стеклышки пенсне. Он был так высок, что, даже сидя, был выше стоящей Дафны. Даф осторожно подошла к нему сбоку. Ей показалось, что верзила пишет, но он, высунув от усердия язык и словно помогая себе им, что-то вырезал маленькими ножницами из бумаги. Даф он не замечал.

Дафна постояла с полминуты рядом, а затем нерешительно кашлянула. Верзила вскинул голову, смутился и торопливо накрыл свою работу какой-то папкой. Даф это показалось милым: еще бы – у такого гиганта и такое домашнее трогательное хобби.

– Я вас слушаю, – сказал верзила неожиданно тонким и высоким голосом.

– Вы Троил? – спросила Даф.

– Я его секретарь Беренарий. – Верзила спрятал ножнички. – Вы Даф?

– Да.

– Проходите, Генеральный страж Троил ждет вас!

Она постучала и оказалась в неожиданно маленьком уютном кабинете. Троил не любил лишних пространств. На стене, на ковре, висело несколько трофейных мечей и кинжалов с характерными зазубринами для срезания дархов. В молодости Генеральный страж служил в златокрылой гвардии, одержал несколько побед в сложных схватках со стражами мрака и любил об этом вспомнить.

Когда Даф вошла, Троил сидел за столом и что-то писал в толстую, почти на две трети заполненную тетрадь. Перо, которым он водил по бумаге, время от времени окуная его в чернильницу, было белым, с золотистым кончиком. Типичное маховое перо Пегаса. В последнее время такие перья вошли в моду у высшего руководства света. Учитывая, что маховых перьев у Пегаса было не так уж и много, а отрастали они медленно, к лопухоидным писателям ощипанный Пегас летать стыдился и вместо себя посылал крылатых ослиц. Ослицы легко искушались сахаром и на своих широких спинах охотно развозили по издательствам рукописи плодовитых литераторов, которые сами же и отшлепывали задним копытом.

Даф кашлянула, напоминая о своем появлении. Генеральный страж сначала закончил предложение и лишь затем, отложив перо, поднял голову. Троил был невысок, изящен, с блестящей лысиной и с ярко-зелеными, точно изумрудными глазами. В профиль он слегка смахивал на старенького Андрея Болконского, пережившего неприятный эпизод с ядром и отделавшегося легкой контузией. Его цепь с золотистыми крыльями была снята и по-домашнему лежала на краю стола. Даф это слегка удивило.

Троил молчал, разглядывая ее с любопытством. Он явно не спешил начинать разговор. Даф уже стала нервничать, когда он мягко спросил:

– Что у тебя с нижней губой?

– Ничего. А что с ней такое? – испугалась Даф, на всякий случай потрогав губу языком.

– Я спрашиваю про золотое кольцо.

– А-а-а, это пирсинг! – догадалась Даф.

– О Свет! Ходить с проколотой губой! Это же неудобно!

– Я уже привыкла. Вначале, конечно, мешается, но потом забываешь, – заявила Даф.

Троил задумчиво пожевал губами.

– Страж света с пирсингом… Необычно. А что заставило тебя проколоть себя? Аскетизм? Подражание африканским колдунам? Потребность в неформальном выражении? – мягко спросил он.

Даф решила, что он явно из тех старичков, что пытаются уследить за всем новым, все понять и идти в ногу со временем, а потому еще безнадежнее от него отстают.

– Да нет, просто прико… – начала Дафна, но, взглянув на укоризненное лицо Троила, осеклась.

Генеральный страж встал и стал медленно прохаживаться по кабинету. Даф следила за ним одними глазами, как за маятником.

– Я давно наблюдаю за тобой, – продолжал Троил. – Порой мне приходилось успокаивать тех, кто считал тебя недостойной быть стражем. Я полагал, что каждому надо дать шанс. Во всяком случае, думал так до определенного момента…

Дафна напряглась, пытаясь понять, куда он клонит.

– Особенно большие споры были после той истории с магией мрака. Нас встревожило даже не то, что ты ее применила – в конце концов, это можно списать на ошибки юности, сколько то, что начертанная тобой руна обрела силу. Она не должна была обрести ее, будь ты настоящим стражем света. Понимаешь? Просто не должна.

– Даже если я правильно ее начертила? – усомнилась Даф.

– Если бы ты правильно начертила сто тысяч рун мрака! Руна – это фигура, не более! Причудливый рисунок! Пустой кувшин, да простится мне это банальное сравнение. Умирающему в пустыне от жажды кувшин не поможет, если в нем нет воды. Не так ли? Вот и руна, пока ее не наполнит сила того, кто ее начертил, останется просто рисунком. Причем сила должна быть вполне определенной – силой света или силой мрака. – Троил замолчал и посмотрел на Даф так пристально, что ей захотелось проверить, все ли у нее застегнуто или завязано.

Пауза становилась томительной.

– О чем я говорил?.. А, да! Все это навело меня на мысль, что ты не обычный страж света. Да, ты была им по рождению, но со временем в тебе все больше начали проявляться черты стража тьмы, – подвел итог Троил.

Вспомнив о темных перьях, Даф поспешно свела крылья за спиной. Она уже жалела, что не отстегнула их в коридоре.

– Крылья обмануть сложно. Они понимают стража прежде, чем он сам поймет себя, – назидательно заметил Троил.

– И что теперь? Я должна сдать крылья? Я больше не страж? Меня лишат допуска в Эдемский сад и изгонят к лопухоидам? – взволнованно спросила Даф, вспоминая каменных грифонов. Не только крылья, грифоны тоже что-то почуяли.

– К смертным, – укоризненно поправил Троил. – Не к лопухоидам, а к смертным… Не надо всех этих скользких словечек, которые так любят элементарные маги.

Троил долго разглядывал перстень у себя на пальце, вращал его, точно пытаясь снять, а потом со вздохом сказал:

– Нет, Даф, мы тебя не изгоняем. При других обстоятельствах, возможно, совет настоял бы на твоем изгнании. Но не теперь… Сейчас нам нужен такой неправильный страж, как ты… Личность, содержащая в себе как свет, так и мрак. Как ты посмотришь на то, чтобы получить особое задание?

– Какое? – жадно спросила Даф.

Ей никогда не давали особых заданий. Только: «Не вертись под ногами! Иди поделай что-нибудь!»

– Задание, от которого зависит судьба Эдема, наша судьба и судьба смертных, – с сожалением произнес Троил. В его голосе явно звучало: «Такое задание, а я даю его девчонке! В своем ли я уме?»

Даф напряженно ждала продолжения. Она уже начинала привыкать, что Троил делает такие паузы, в которые можно успеть разгрузить вагон с металлическим ломом.

– Нам нужен секретный агент. Агент света во мраке. Я отдаю себе отчет, что ты не самая подходящая кандидатура, но выбора просто нет. Любого другого стража, в котором нет внутренней тьмы, они раскусят в два счета. Тебя же мы можем изгнать, и они примут тебя, так как ты будешь для них своей… Возможно, примут. Но об этом мы еще поговорим. А теперь главное…

Генеральный страж мягко провел по воздуху ладонью.

– Взгляни! – сказал он.

Дафна пригляделась. В воздухе медленно проявились сколотый передний зуб, длинные русые волосы, чуть прищуренные дерзкие глаза.

«А он ничего! Интересно, кто этот мальчишка?» – подумала Даф. В Эдемском саду она такого определенно не встречала.

– Его зовут Мефодий. Он и есть твое задание. В нем, как и в тебе, есть свет и есть мрак, и неясно пока, какое начало возьмет верх. А еще у него есть дар. С каждым часом парень становится все сильнее. Он, как и мы, не нуждается в силе дарха, как губка впитывает мощь эмоций лопу… м-м… смертных, и он же единственный, у кого есть шанс пройти черно-белый мраморный лабиринт Храма, добравшись до внутренней двери! – произнес Троил.

– Вот здорово! Молодец мальчишка! – с воодушевлением сказала Даф, решив, что должна что-нибудь вставить.

– ЗДОРОВО? – непонимающе переспросил Троил.

– Ну да! Это же так классно, когда человек может куда-то пойти, до чего-то добраться! Разве не так? Разве мы этого не поощряем? – сказала Даф уже не так уверенно.

Генеральный страж проницательно взглянул на нее.

– Как тебя вообще взяли в стражи? Ты же не знаешь даже истории! – сказал он.

– Вообще-то я проходила инструктаж, – возразила Даф.

Да и что она еще могла сказать? Что на лекциях она рисовала на преподавателя карикатуры (ну кто виноват, что у него было такое уникально глупое лицо и привычка восторженно блеять во всяком мало-мальски патетическом месте?), а отчетный тест списала у влюбленного в нее зубрилы. Кстати, бедному зубриле повезло куда меньше. Сам он тест провалил. Профессор заметил, как он тянет к Дафне руку с бумажкой, и решил, что он списал у Даф, тем более что на лекциях Даф всегда сидела, уставившись в тетрадь с крайне глубокомысленным видом. Всякий же раз, как профессор начинал блеять, она кивала и улыбалась, что воспринималось профессором как единство взглядов и чувств.

– Ясно, – терпеливо сказал Троил. – Тогда совсем коротко позволь напомнить тебе детали. Много лет назад произошла грандиозная битва. Мрак, накопивший в своих дархах чудовищные силы, бросил вызов свету. Мы потерпели грандиозное поражение. Наши лучшие полки были смяты, центр уничтожен, фланги оттеснены. От гвардии златокрылых осталось лишь несколько храбрецов. Еще немного, и стражи мрака захватили бы Эдемский сад – нашу последнюю цитатель. С помощью титанов, освобожденных из земных недр, они забрасывали Эдемский сад валунами и скалами. Мы несли чудовищные потери и должны были полечь все до единого. И тут уцелевшие храбрецы из гвардии – девять златокрылых: Патрикий, Ефросин, Дий, Вифоний, Галик, Иллирик, Никита, Конон и Онисий – как видишь, я помню их поименно – решились на отчаянный шаг. Они прокрались ночью в стан врага и разом напали на отлично охраняемый шатер Властелина Мрака Кводнона. Все девять погибли – но Дию удалось нанести Властелину смертельный удар и разбить его дарх, содержащий многие тысячи эйдосов. Видела бы ты эту вспышку, когда освободились все эйдосы разом! Ночью стало светлее, чем днем! Силы мрака дрогнули. Для нас это послужило сигналом, что наступил переломный момент. Наши полки воспряли духом, ринулись в бой на обезглавленное войско неприятеля и одержали победу. Темные стражи бежали во мрак. Долгие годы – золотые годы для всех нас – они отсиживались там, пока вновь не стали совершать вылазки, захватывая новые эйдосы. Так как нападали они главным образом тайно, не вступая в открытые сражения, их вылазки имели эффект. Тогда же появились первые комиссионеры и суккубы – прислужники тьмы из низших духов, которым они дали тела. Мало-помалу наши силы вновь пришли к балансу. Это скверно, но пока терпимо. Однако теперь у стражей появился шанс нарушить баланс сил, если они получат то, что сокрыто в дальней комнате Храма Вечного Ристалища.

– А что там скрыто?

– Никто не знает. Но если бы оно не стоило того, Храм вообще не появился бы. Что-то такое, что, возможно, стоит всего мироздания. И если так, то это должны получить мы – стражи света, а не стражи мрака. Ни один страж мрака, равно как и страж света, не может пройти черно-белый лабиринт. Но есть тот, кто сможет. Вскоре Мефодию исполнится тринадцать.

На лбу у Троила выступила испарина. Его глаза тревожно зарыскали по столешнице. Пальцы коснулись пера Пегаса и раздраженно отбросили его.

– Храм Вечного Ристалища – это кошмарное место! Место, не подвластное ни нам, стражам света, ни стражам тьмы. Там внутри не действуют ни силы дархов мрака, ни первосила. Туда не решится зайти никто. Это верная гибель для каждого самого могучего мага… Верная смерть! Сколько раз мы посылали туда гонцов, людей, сильных магов, сколько искателей приключений забредали туда с самыми свежими идеями, горячими сердцами, надежными картами. Сколько уверенных в успехах чародеев переступали порог Храма, и ни один – ни один не вернулся. Как-то целых двадцать магов вуду из секты играющих со смертью направились туда. Они поклялись, что или погибнут все, или пройдут лабиринт. Вначале они для пробы запустили в лабиринт сотню мышей и полсотни кроликов. Те сразу разбежались хаотично, без всякой системы. Все сгинули без следа, рассыпались мелким пепельным прахом, который даже и прахом-то нельзя было назвать. Не было ни крови, ни жалобного писка, ни раздавленных костей, но маги вуду и без этого знают, когда наступает смерть. Лишь одна мышь случайными зигзагами добежала до десятой плиты и остановилась там, вполне живая и здоровая. Тогда один из магов вуду отправился по следам этой счастливой мыши, наступая на те же плиты, что и она, с мешком полным лягушек. Все это маги вуду принесли с собой, ибо никакие из заклинаний здесь не имели силы. Едва маг ступил на десятую плиту, как мышь рассыпалась прахом. Вначале лапы, хвост, а потом и тело. Маг вскрикнул. Он понял, что десятая плита тоже убивала, но убивала отсроченно. Ее надо было проходить быстро, очень быстро, но обязательно проходить! И еще он понял, что у него осталось всего несколько минут. Но он был настоящий маг вуду – из тех, кто, заранее готовясь к смерти, спят в каменной усыпальнице и едят вилками из костей учителей своих учителей. Он выпустил из мешка всех лягушек, и они запрыгали кто куда. Лишь одна из них прошла еще шесть плит, но, когда попыталась перескочить на седьмую, исчезла. Тогда маг вуду оглянулся на своих, улыбнулся им и пошел по следам той лягушки. Остальные маги смотрели с порога, как он идет. Он прошел четыре плиты, а когда ступил на пятую, его нога вдруг рассыпалась прахом, а потом рассыпался и он сам… Его прах остался на пятнадцатой плите. Счет, впрочем, условен. Как я уже сказал, правильные плиты лабиринта идут вразброс.

– Но почему так рано? Он слишком долго задержался на десятой? – спросила Даф.

– Не думаю. Скорее, он не очень точно повторил то, что сделала лягушка. Четырнадцатая плита была медленной плитой. На ней нужно было задержаться не меньше минуты, как это сделала случайно лягушка. Маг же покинул ее слишком быстро, и плита наказала его за торопливость… После первого мага пошел второй. Ему неожиданно повезло. Он добрался до шестнадцатой плиты – той самой, до которой не дошел его предшественник, а затем довольно лихо прошел еще девять плит. Причем только пять плит ему помогли пройти мыши. Следующие четыре угадал он сам. А потом он угадал еще две. Только угадал их так, что лучше об этом вообще не говорить. Он споткнулся и упал вперед на руки. Его руки, которые он выставил вперед, были на двадцать седьмой плите, а ноги остались на безопасной двадцать пятой. На двадцать шестой же плите лежал прах. Его прах… Третий маг вуду добрался до двадцать седьмой плиты, благополучно перепрыгнув через двадцать шестую. Но он совершил ошибку: выпустил кроликов не на ту плиту, где стоял сам, а на соседнюю, которая оказалась плитой-ловушкой. Нет, кролики не сгинули. Но они все остались на этой плите и никак не могли с нее выскочить, толкаясь, словно в невидимые стеклянные стены. Двенадцать белых кроликов в ловушке пустоты. Магу стоило бы запускать их по одному, но, думаю, он растерялся. Пытаясь исправить ошибку, он сам шагнул на одну из соседних плит и внезапно стал хохотать. Он хохотал, как будто был очень счастлив, а ноги его увязали в плите, как в трясине. Так он и исчез, хохоча и показывая пальцем куда-то в пустоту, как будто видел то, что его крайне забавляло.

– Он так ничего и не узнал? – взволнованно спросила Даф.

Троил пожал плечами:

– Почему? Кое-что он все же узнал, а именно то, что двадцать восьмая плита – ловушка, а двадцать девятая – плита смеющейся трясины. Четвертый маг-вуду прошел еще несколько плит, пока тридцать четвертая плита не поставила точку на его грустной жизни. Остальные маги видели, как он застыл на месте, вздрогнул, словно его чем-то укололи, а потом вдруг присел на корточки и на что-то уставился. Он зачерпывал что-то горстями, удивленно и радостно улыбался и, поднимая руки, разжимал их, точно пересыпал монеты. Затем лицо его стало хищным, жадным, черты заострились, в глазах появился болезненный блеск. А руки его все пересыпали и пересыпали невидимое золото. Так продолжалось довольно долго, пока очертания мага не стали прозрачными и он не исчез. Тогда оставшиеся маги отметили на плане эту плиту как опасную, и на квадраты пола шагнул следующий колдун вуду. Ему удалось благополучно миновать несколько ловушек, пока он не попал на плиту бессмысленной гонки. Так ее потом назвали. Тут он вдруг подскочил, прищелкнул ногами, а после побежал как ненормальный, точно опаздывал куда-то и хотел успеть. Он несся, падал, вскакивал, снова бежал, задыхался, обливался потом, а под конец уже почти полз, потому что у него не было сил встать. Так продолжалось много часов, пока он не упал мертвым. Вот только бежал он на месте, оставаясь на одной плите. Шестой или, возможно, седьмой колдун вуду дошел до сороковой плиты, в то время, как пущенная им мышь добежала почти до сорок второй. Но колдуна постигло то, что никак не могло постичь мышь. Он попал на плиту безумного говорения. Он говорил, кричал, спорил сам с собой, размахивал руками, грозил кому-то пальцем, кого-то снисходительно одобрял, снова вещал, потом охрип и почти шипел, но все равно продолжал говорить. И все это с крайне самодовольным видом оратора, знающего некую последнюю истину. Это выглядело странно, потому что прежде он был известен за человека крайне молчаливого и даже пришибленного. Зато умер он сущим Демосфеном. Следующий колдун вуду убил сам себя с огромной ненавистью – должно быть, думал, что сражается с врагом. Буквально разодрал себя в клочья зубами и ногтями, а под конец выглядел очень довольным. Наверно, понял, что его лютый враг уже мертв. Вот только врагом-то был он сам. Еще один дошел почти до пятидесятой плиты, а потом – целый и невредимый – вдруг сел на пол, горько заплакал и умер от уныния. Тот, кто сменил его, благополучно миновал опасную плиту, но уже следующая сожгла его огнем честолюбия. Огонь – можешь поверить – был самым настоящим, равно как и пепел. Вот только сам горевший явно не испытывал боли и не замечал пламени. Он так и шел, высоко подняв голову, пока еще мог идти…

Троил замолчал и облизал губы.

– Странно все это как-то, – сказала Даф. – С такими плитами от мышей уже никакого толку – хоть легионы пускай. Среди мышей нет честолюбцев, жмотов и болтунов.

– Да, но мыши часто умирали от обжорства… Чем мельче существо, тем меньше у него страстишки. Но в чем-то ты права. Дальше двадцать седьмой шли уже тематические плиты. Оставшиеся колдуны вуду прахом рассыпались уже крайне редко, хотя кто-то все же рассыпался, – подтвердил Троил и испытующе взглянул на Даф. – Так маги вуду погибали один за другим, оставшиеся же делали записи, чтобы не повторять их ошибок. Девятнадцатый маг вуду дошел почти до сотой плиты, и вдруг мужество изменило ему… Он попытался вернуться, наступая на те же плиты, по которым пришел, но сгинул, не дойдя одной плиты до порога. Это был не тот путь! Из лабиринта нельзя вернуться тем же путем, как нельзя отказаться от пути, раз шагнув на него. По-моему, именно это показал черно-белый лабиринт, когда позволил ему дойти до предпоследней плиты.

Голос Троила, вначале тихий, теперь стал вдруг громким и визгливым.

– И он погиб? Все погибли? А как остальные узнали, как все было? – с волнением спросила Даф.

Троил поднял голову. Даф показалось, что он едва ее слышит. Лицо Генерального стража было белым, лишь глаза, казалось, горели.

– А? Что? – спросил он непонимающе.

– Как же узнали, как все было, если все погибли? – повторила Даф.

– Последний маг вуду не сдержал клятвы и не шагнул в лабиринт. Он отказался от мечты, вернулся и все рассказал остальным. Донес те самые записи, которые прошли десятки рук элементарных магов и попали в результате к стражам света и тьмы. Возможно, он поступил мудро. Возможно, мудро поступили те девятнадцать… Ничего не знаю. Но это была всего лишь сотая плита. Десятая часть пути. Дальше лабиринт все сложнее. Всех же плит тысяча, и на всей земле не хватит магов и стражей, чтобы пройти лабиринт. К тому же кое-кто считает, что всякий раз в полдень, а возможно в полночь, плиты меняются местами, и тогда все прежние схемы теряют смысл. Никто не в силах пройти лабиринт древних.

– Никто, кроме Мефодия? – спросила Даф.

Троил посмотрел на свои ладони. Сжал и разжал пальцы, точно делал это впервые.

– Да. Только он. Его дар уникален. Он не нуждается в эйдосах и обладает исключительной интуицией, о которой сам пока не подозревает. Интуицией, которая позволит ему пройти всю тысячу плит в правильной последовательности, если он сумеет овладеть своим даром. В день тринадцатилетия, когда созвездия займут определенное положение, дар Мефодия усилится в сто крат, и тогда лабиринт может пропустить его. Подчеркиваю – может, хотя никто не знает этого точно. Возможно, это очередная насмешка лабиринта.

– И поэтому стражи мрака хотят получить мальчишку? Потому что надеются, что он пройдет лабиринт, возьмет то, что оставили древние, и сумеет вернуться?

– Разумеется.

– А как мальчишка оказался в учениках у стражей мрака? – спросила Даф.

– Стражи давно, еще с рождения, наблюдали за ним и вот теперь сделали первый шаг. Несколько дней назад нам сообщил об этом один из наших агентов. Он даже назвал имя учителя Мефодия: мечник Арей, барон мрака. Вчера мы ждали от нашего агента уточняющих сведений, однако он не вышел на связь. Есть все основания полагать, что агент был рассекречен и уничтожен. Мы заключаем это по тому, что его крылья, которые он оставил здесь, в Эдеме, утром почернели и обуглились. Именно поэтому мы и посылаем тебя.

– Как трогательно! У меня что, на лбу написано, что я камикадзе? – умилилась Даф.

Троил пропустил ее реплику мимо ушей. Он обладал счастливым талантом слышать лишь то, что хотел услышать.

– Не исключено, что, когда Мефодий пойдет по лабиринту, с ним рядом сможет находиться кто-то еще. Кто-то, кто будет повторять каждый его шаг, вместе с ним окажется в дальней комнате и затем с ним же выйдет из лабиринта. Возможно, он даже сумеет первым получить то, что хранится в дальней комнате. При условии, конечно, что это что-то вообще можно взять.

– Кажется, я догадываюсь, кем будет этот кто-то! Кто-то по имени Дафна, – без воодушевления сказала Даф.

– Точно. А пока час еще не пробил и Мефодий проходит обучение, ты должна быть рядом и не терять его из виду. Желательно при этом делать все скрытно, не раздражая мрак. Считай, что с этого дня ты назначена стражем-хранителем Мефодия Буслаева. Хранителем в том числе и от его собственного таланта.

– Я думаю, не вызвать подозрений мрака, находясь рядом, будет сложно? – озабоченно спросила Даф.

Троил кивнул.

– Безумно сложно. Малейшее подозрение, и тебя просто-напросто уничтожат, как это произошло с тем, другим агентом. Именно поэтому твоя задача остаться вне подозрений.

– Как я это сделаю?

Генеральный страж таинственно улыбнулся.

– Самое верное средство не раздражать мрак – самой стать его частью, чтобы мы могли изгнать тебя. С завтрашнего дня ты начнешь вредить стражам света… Еще пара разбитых сфер, грубость, вызывающее поведение, похищение дюжины запретных плодов, а затем мы придумаем что-нибудь крупное. Что-нибудь такое, после чего ты вынуждена будешь бежать из Эдемского сада. Ну, скажем, кража какого-нибудь важного артефакта. А там будет видно. Не думаю, чтобы мрак упустил возможность подобрать падшего стража света… А там, как знать, они допустят тебя даже к Мефодию, хотя это будет непросто. Сама не ускоряй события – находись где-то рядом.

Дафна едва верила своим ушам. Ей предлагали бесчинствовать в Эдемском саду и воровать артефакты! И кто? Сам Генеральный страж!

– Ну как тебе предложение? – спросил Троил.

– Есть приятные моменты. Всегда мечтала ощипать этих надутых павлинов и что-нибудь спереть, – сказала Дафна.

Троил прищурился и вновь перевел взгляд на свое кольцо.

– Не сомневаюсь в этом. Ты подтвердила мои худшие предположения на свой счет. А теперь ступай. Я еще вызову тебя, чтобы обговорить детали, – сказал он и, взяв перо, вновь уткнулся в бумаги.

Поняв, что аудиенция закончена, Дафна двинулась к дверям. Уже у самых дверей она обернулась.

– Ты хочешь еще о чем-то спросить? – не поднимая головы, спросил Троил.

– Ведь это очень ответственно, да? Нам же крайне важно, чтобы дар Мефодия Буслаева не послужил мраку? – спросила Даф.

– Разумеется.

– Ну почему тогда посылают меня? Есть же множество опытнейших агентов. Существует ударный небесный полк, наконец. Они могут просто выкрасть Мефодия – и дело в шляпе.

Троил покачал головой:

– Мне очень неудобно об этом говорить. Может, сделаем вид, что ты меня ни о чем не спрашивала и я ничего не слышал?

– Но я спрашивала! И вы слышали! – бестактно сказала Дафна.

Генеральный страж вздохнул:

– Видишь ли, послать златокрылых нельзя. Среди них нет подростков, как ты догадываешься, а взрослого стража мрак мгновенно раскусит. Выкрасть Мефодия тем более нельзя. Этим мы перечеркнем одну из главных записей Книги Судеб – запись, согласно которой Мефодий Буслаев будет в Храме Вечного Ристалища в день своего тринадцатилетия и попытается пройти лабиринт. Пройдет он его или нет – книга, увы, молчит. Кроме того, в Книге Судеб есть еще одна запись. Запись, что рядом с Мефодием в этот день будет беглый страж света с темным началом. Думаю, что и мраку это известно и они будут искать такого стража.

– Меня? – испуганно спросила Даф.

Троил не ответил.

– В другом старом, но вызывающем доверие списке – вот она, проклятая страсть к чтению чего попало! – я обнаружил, что в критическую минуту мы можем послать во мрак самого бестолкового, самого невезучего и самого неумелого стража из тех, что у нас есть. Мы долго не могли определиться с этим уникумом, пока наконец ко мне в руки не попал твой послужной список… Ты самый бестолковый страж света, которым мы в настоящий момент располагаем! Это бросается в глаза мне, бросится и Арею, если он случайно обнаружит тебя рядом с Мефодием. Он просто не поверит, что такая… э-э… разгиль… безалаберная особа может выполнять какое-то задание. Даже мраку не придет в голову, что мы способны были послать такую… мдэ… разгильдяйку.

Даф вспыхнула. Ничего себе такое услышать! Безалаберная особа! Разгильдяйка! Это она-то!

– Ай, мрак! Чтоб вам всем треснуть!.. – вспылила она, вскипая до глубины души.

По столу Троила, который, по слухам, был подарен Генеральному стражу еще Декартом, прошел глубокий разлом. Троил посмотрел на Дафну с бесконечным укором. Его белоснежные крылья так и сияли непогрешимостью. Где-то снаружи, в коридоре сработала сигнальная система, установленная против стражей мрака.

В кабинет, тревожно озираясь, вбежал Беренарий. Должно быть, его опять не вовремя оторвали от любимого дела. В руках у него были маленькие ножнички.

– Что-нибудь случилось? Вызвать стражу? – спросил он, быстро взглянув на Даф.

– Все в порядке! Идите, Беренарий! – Троил повелительно отослал секретаря движением руки и велел выключить сигнальную систему.

– Ой, простите! Я сама не знаю, как все получилось, – испугалась Даф.

– Не извиняйся! Я уверен, что сделал правильный выбор. Теперь уверен! – негромко сказал Троил и провел пальцем по трещине.

– Правильный? – переспросила Даф.

– Еще какой! Ты же видела, как сейчас смотрел на тебя мой секретарь? Он видел в тебе потенциального стража мрака, врага – не больше и не меньше. Это очень хорошо.

– Почему?

Троил посмотрел на нее с сочувствием.

– Запомни: кроме нас двоих, о твоем задании никто ничего не будет знать. Остальные стражи света искреннее будут считать тебя изменницей. И когда, похитив артефакт, ты бежишь из Эдемского сада, охотиться за тобой они будут с тем рвением, с которым обычно охотятся за стражами мрака. Все златокрылые, все рядовые стражи, имеющие доступ в лопухоидный мир, будут пущены по твоему следу… Тебя будут искать, чтобы расквитаться с тобой за измену, и я не смогу помешать этому, чтобы не вызвать подозрений. Ты понимаешь? Все должно быть абсолютно реалистично. Ты уже сейчас должна продумать, как будешь скрываться. Никакой лишней магии, и старайся держаться крупных городов – там, в гуще лопухоидов, обнаружить тебя будет непросто.

Даф вздохнула.

– А избежать этого никак нельзя? Может, лучше, если меня будут искать без особого рвения? – осторожно предложила она.

Троил покачал головой:

– Крепись, девочка! Видишь ли, мрак совсем неглуп. Новость, которую знает один, неизвестна никому. Тайна, известная двоим, уже не совсем тайна, но есть хотя бы шанс, что она останется таковой. Новость же, которую знают трое, известна всему миру… Именно поэтому для всех златокрылых ты будешь изменницей. Ты готова?

– Не особенно. Но я постараюсь, – осторожно ответила Даф.

– Постарайся. Быть агентом света во мраке – это не работа. Это судьба… Даф, запомни! С этого дня в тебе будут полноправно сосуществовать свет и мрак. Последний, разумеется, должен оставаться в строго дозированных пределах. Беда в том, что мрак никогда не хочет оставаться в этих самых пределах. Он не знает границ: разрастается, занимает все больше места, и под конец ты весь становишься мраком.

Генеральный страж произнес это с усилием, горько глядя на свои белоснежные крылья. Даф показалось, что на лбу у Троила выступил пот.

«А ведь ему меня жалко!» – внезапно подумала Даф.

Уже в коридоре, собираясь ступить в руну перемещения, Дафна заметила, что еще два маховых пера на ее крыльях потемнели.

Глава 5

Лучший друг мадам Мамзелькиной

Когда утром Зозо Буслаевой позвонил мужчина с зашкаливающим от интеллигентности голосом, представился как директор гимназии «Кладезь премудрости» Глумович и пригласил Мефодия на собеседование, изумленная Зозо даже чихнула в телефонную трубку. Она решила, что ее разыгрывают.

– Вы это серьезно? Моего Мефодия в гимназию? Да он в общеобразовательной школе еле-еле пилит! – сказала она.

– Вы напрасно к этому так относитесь. Мефодий очень способный мальчик. То же, что он «еле-еле пилит», как вы выразились, связано с тем, что к нему до сих пор не нашли подхода. У вашего мальчика талант, дар, – сказал директор. В голосе его послышалась вдруг крайняя и неподдельная убежденность.

– А откуда вы знаете? – слегка поддаваясь чарам, спросила Зозо. Она вдруг задалась вопросом: женат директор или нет. А если и женат, то насколько прочно женат.

– Ваш мальчик отлично справился со всеми нестандартными заданиями. Особенно теми, где нужен творческий потенциал. Его тест идеален, – пояснил Глумович.

«Списал у кого-нибудь!» – недоверчиво подумала Зозо. Она хорошо знала своего сына, и ей были известны методы, которыми он обычно совершенствовал свои познания.

– Итак, я жду вас завтра! Приходите с сыном после трех. Я жду вас в своем кабинете, – закончил Глумович и, сообщив адрес, вежливо попрощался.

– Мефодий! – нервно крикнула Зозо. – Ты писал тест?

– Ага, – сказал Мефодий.

– И как?

– Вроде все кружки обвел, галочки поставил, – уклончиво ответил Мефодий.

Зозо слегка успокоилась. То, что сказал Глумович, становилось похожим на правду.

– И как результат?

– А я откуда знаю? Поставил галочки, сдал – и иди пиликай на скрипке! Нам не говорили… – отмахнулся Мефодий.

Меф не стал уточнять, что отмечал ответы, не слишком вникая в смысл. Он вообще любил тесты, где нужно обводить кружком правильные варианты ответов, зная, что часто угадывает. А он и не угадывал. Просто многое делал по наитию. Когда он читал правильный пункт, в голове словно начинал звенеть колокольчик. «Везучий!» – говорили в школе.

Посмотрев по карте, Мефодий не очень удивился, обнаружив, что здание гимназии «Кладезь премудрости» фактически соседствует с тем самым домом на Большой Дмитровке, в котором он провел бульшую часть прошлой ночи. От одного места до другого можно дойти за пять минут. Сомнений нет. Это и есть тот самый комиссионер, о котором говорили Арей и Улита.

– Как называется эта шарашка, где заинтересовались нашим лоботрясом? – деловито спросил Эдя.

Он торчал дома и вытачивал мудреный кастет. По замыслу, кастет должен был отвечать трем требованиям: быть удобным; не цепляя за подкладку, выскакивать из кармана и при этом как можно меньше походить на оружие.

– Как называется? «Кладезь» чего-то там… – рассеянно сказала Зозо.

– «Кладезь премудрости»? Это лучшая гимназия Москвы. Цены там просто задвижные. Такие, что на сдачу можно купить вертолет, – заявил Эдя.

– Думаешь, не ходить? – спросила Зозо.

– Почему не ходить? Сходи ради прикола. Послушай, что они будут базарить. Все равно денег у нас нет, а за посмотр денег не берут, если, конечно, это не клуб с танцами у шеста, – сказал Эдя.

Зозо сходила вместе с Мефодием по указанному адресу, поговорила с директором и вернулась домой в крайнем изумлении.

– Видел бы ты эту школу! На территорию и на танке не проедешь! Охрана! Внутри все – ну прям загнивающая Европа! В школьной столовой кормят лучше, чем в ресторане! А учителя! По-русски никто и говорить не умеет! Почти сплошные иностранцы! – сказала она с восторгом.

– И сколько за все это безобразие? – кисло спросил Эдя, внутренне приготовившись произнести коронную фразу: «Я тебе не спонсор!»

– Нисколько. За Мефодия будет платить фонд. Есть программа, по которой фонд платит за обучение самых талантливых детей в лучших школах. Жить Меф будет там же, при школе, у них там вроде интерната, а домой приходить на выходные. А иногда и не приходить, когда будут дополнительные занятия.

Ее братец задумался.

– А мне это не нравится! Тут что-то не то! Если бы с тебя взяли хоть немного, я бы еще понял, – а так, совсем ничего… Бесплатный сыр бывает в двух местах: в мышеловке и в нашем ресторане «Дамские пальчики»! Бонусная программа. Купивший рюмку водки получает сто граммов самого дорогого сыра бесплатно, – заявил он.

– Что, действительно бесплатно? – усомнилась Зозо.

– Само собой. У нас не какое-нибудь там кидалово, – возмущенно сказал Эдя. – Правда, стоимость сыра включена в водку. Да и вообще после рюмки многие типусы не могут остановиться. До того назюзюкаются, что любой дорогущий коньяк им можно в счет вписать.

– Так что же с гимназией? Не отдавать? – с беспокойством спросила Зозо.

Она, хотя и не ладила с братом, уважала его опытность.

– Почему не отдавать? Отдавай! Разумеется, если этот директор не маньяк. Если маньяк, тоже не страшно. Я сделаю ему замечание с приземлением в личное тело, – сказал Эдя и, как ладонь любимой женщины, нежно погладил кастет.

* * *

На другой день утром за Мефодием приехал микроавтобус. На его борту красовалась эмблема школы – курносый профиль в духе не то легендарного Пруткова, не то Павла I, который, точно лавровый венок, обвивала надпись: «Veni, vidi, vici».[2] Загрузив Мефодия в свое внушительное чрево, микроавтобус увез его в новую жизнь. Буслаев был мрачен. Ночью ему опять снился саркофаг. Если раньше саркофаг был целым, то в последнем сне он треснул.

Повинуясь неясному зову, Мефодий выпрыгнул из автобуса на Большой Дмитровке, едва он притормозил у светофора. Дом № 13 был все так же покрыт сеткой и лесами. Ничего не изменилось. Мефодий отогнул сетку, ловко пролез под лесами и постучал в знакомую дверь. Дверь еще не открылась, когда он вдруг заметил начерченную у асфальта черномагическую руну. Обычный человек принял бы ее за рисунок углем или баллончиком с краской, вздумай он забраться под леса. Однако Мефодий, приобретший уже кое-какой опыт, заметил, что контуры руны едва заметно расплылись, когда он шагнул через порог.

И сразу же, почти без перехода, Мефодий провалился в совсем другой мир. Со вчерашней ночи дом внутри преобразился. Он увидел большой зал, служивший приемной. Приемная была обставлена с упаднической роскошью. Журчал фонтан. Зеленый любопытный плющ взбегал по ногам античных статуй. На стене в рамке за стеклом, необходимым образом высушенное и закрепленное, висело подлинное ухо Ван Гога.

За секретарским столом, закинув на столешницу ноги, сидела Улита и задумчиво целилась из дуэльного пистолета в свое отражение в зеркале. За ее спиной к стене ржавым ножом было пришпилено выведенное на принтере объявление:

«Сделал дело – отвали смело!»

Немного в стороне можно было разглядеть еще одну бумажонку информационного характера, сообщавшую:

«Гражданчики комиссионеры! Храните эйдосы в дархкассе! Десять процентов годовых по всем видам магических энергий!»

Заметив Мефодия, Улита приветственно махнула ему пистолетом.

– Здорово, Меф! Как тебе наше гнездышко? Когда нас сюда перевели, здесь была комната ужасов. Вообрази: закопченные стены, дыба, гроб для бумаг, заговоренный склеп-сейф, к которому и сунуться-то страшно, и закапанная кровью конторка. Раньше здесь какие-то придурки работали из потустороннего отдела. Всего месяц, но ужасно все загадили. Ну, я поднапрягла Арея, и теперь смотри! Мебель ручной работы. Никакой пестроты в обивке, никаких клееных опилок. Картина на тему memento mori[3] с абстрактным сюжетом. Фонтанчик с мраморной барышней, льющей из разбитого кувшина красное вино. Миленько, приятненько, с хорошо продуманной благонадежной пошлостью. Наш клиент только такую и ценит. С одной стороны, ему все вроде бы трын-трава, а с другой – трясется всеми жилками и склонен к инфарктам на фоне рокового удивления.

– Да, здесь классно! – вежливо согласился Мефодий.

Улита кивнула и погладила себя по голове:

– Моя заслуга! У нас с этим строго: чтоб ничего лишнего, а то натащат всякой дряни в офис. На прошлой неделе вон отрубленную голову кто-то под журнальный столик подкинул. Да еще, скотина, и газеткой прикрыл. Одно слово – шушера. На нее не наорешь, не почешется и мусора за собой не уберет.

– Слушай, ночью ж здесь совсем иначе все было! Руины какие-то! – заметил Мефодий, запоздало вспоминая обшарпанные стены и провалившийся паркет.

Улита зевнула:

– Пятое измерение. Ты видел там руну перемещения? Мелкую такую? Любой другой, даже взломай он дверь, попал бы просто в ремонтируемый дом. И никуда больше. Типа, чужие здесь не ходят. Еще вопросы есть?.. Давай, брат Мефа! Отвечу, пока добрая.

– Есть. Пистолет заряжен? – с любопытством спросил Мефодий.

– Чего? Какой пистолет? А, этот! Еще б я помнила! Сейчас проведем следственный эксперимент! – Улита тщательно прицелилась в лоб своему зеркальному отражению и нажала на курок. Прогремел выстрел. Зеркало разлетелось вдребезги. Пуля срикошетила о стену. – Прямо в лоб! Ну разве я не умничка, разве не красавица? – удовлетворенно сказала Улита.

– Улитка! Не бузи! Сейчас нахлынут комиссионеры и суккубы с квартальной отчетностью! – сердито крикнул из своего кабинета Арей. Дверь в его кабинет была закрыта, что не мешало ему отлично слышать все, что происходит в приемной.

Улита выронила пистолет.

– О нет! Я забыла об этих идиотах! Они у меня из головы вывалились. Можно я хотя бы Мефа припрягу? В конце концов, он наш новый сотрудник. Так или не так? – простонала Улита.

Из-за дверей пахнуло серной отдышкой. Арей задумался.

– Отлично. Малыш должен привыкать к нашей работе. Пускай сядет за второй стол и тоже принимает отчеты. В наше время умение отшивать комиссионеров важнее артефактологии и рубки на мечах, – наконец решил он.

Мефодий неохотно сел за соседний стол, с которого нетерпеливая Улита мигом скинула на пол все бумаги.

– А кто такие эти суккубы и комиссионеры? Как я их отличу? – спросил он.

– Запросто, – сказала Улита. – Их и отличать нечего. Вначале прибудут суккубы. Это такие слащавые шустрики, их ни с кем не спутаешь. Они отвечают за любовные сны и всякие видения, в которых происходит перекачка магической и психической энергии. Кроме того, они очень неплохо раздобывают эйдосы для дархов. Понял?

– Не-а! Понял только, что психи какие-то! – нагло сказал Меф.

Улита подперла ладонями толстые щеки.

– Объясняю просто и популярно. В стиле энциклопедии для недоразвитых. Положим, парень из далекого города полюбил известную певичку. Разумеется, шансов у него никаких, и денег на билет нету, и вообще она из группы «Тук-тук». В смысле, такая же умная. Ну а парень изводится, силы теряет, чахнет. Певичка для него дороже жизни. И вдруг эта певичка приходит к нему в полусне-полуяви, начинает обнимать его, ласкать и говорить: «Я люблю тебя! Я давно мечтала о таком вот славном парне. Только прежде, чем я тебя поцелую, сделай мне пустяковый подарок: отдай мне свой эйдос! Скажи просто «да», и все!» Парень и отдает, даже не зная толком, что это такое. Тут простого слова часто достаточно. Отдать-то эйдос одна секунда, а вот вернуть… Ну а суккуб хвать эйдос и испарился. У бедного парня ни певички, ни эйдоса, ни вечности – ничего. Усек?

– Значит, суккубы это те, кто принимает облик тех, кого мы любим, – подытожил Мефодий.

– Угу. Или тех, кого желаем! – сладко, точно держа во рту конфету, сказала Улита.

– А комиссионеры?

Улита презрительно поморщилась и щелкнула пальцем по своему дарху.

– Ну, комиссионеры – это совсем сброд. Типа шакалов или гиен, но в человеческом обличье. Не совсем духи, но и не люди. Так, мелкота, серединка на половинку, посреднички заплечных дел. Приносят раздутые счета за пьяные ссоры, супружеские измены, проломленные головы, откушенные носы и прочее мелкое членовредительство. Бойкие, наглые, прям даже я отдыхаю! Ты смотри, Меф, будь с ними потверже. Никакого панибратства, никаких личных отношений. И эйдос свой береги – это ребята ушлые. Им что тебя, что меня, что Арея подставить – одно удовольствие.

– А почему они перед нами отчитываются? С какое радости? – спросил Мефодий.

– Как с какой радости? – рассвирепела Улита. – Мы стражи мрака. Забыл? СТРАЖИ МРАКА! А комиссионеры и суккубы у нас на службе. Поди они нам не отчитайся – с них в Канцелярии три шкуры спустят и пребывание в мире лопухоидов не продлят. А где еще они себе эйдос урвут? Не во мраке же? Там такими умниками улицы мостят и вместо свай в землю вбивают. Так что не пори горячку, брат Мефа, и не заправляй шубу в трусы! Понял?

– Понял, – кивнул «брат Мефа», решив про себя, что разберется по ходу дела.

Улита смягчилась.

– Ну понял, и ладно. Тогда будешь мне помогать. Мы здесь, в приемной, Арей в кабинете. Он к этой швали не особо любит выходить, да и они его побаиваются. Зарубил тут недавно пару штук – сунулись под горячую руку, – сказала Улита.

* * *

Скрипучие часы, висевшие в зале дома № 13 со времен меблированных комнат «Версаль», язвительно пробили полдень. Тотчас, не мешкая, стали прибывать суккубы.

Их очередь выползала в двери и вилась по лестнице бывшего черного хода. Вынужденные общаться в очереди с себе подобными, суккубы вели себя угрюмо и целомудренно и расцветали только у стола Улиты. По залу разливался запах не то индийских ароматных палочек, не то французской туалетной воды китайского разлива.

– Принято! Следующий! Не задерживайтесь, гражданчик! Сделал дело – отвали смело! Читать, что ль, не умеете? – рявкала Улита, собирая отчеты.

На Мефодия суккубы поглядывали с кокетливым интересом, как на новенького. Один даже попросил позволения чмокнуть ручку, после чего попытался превратиться в девчонку из соседнего класса. Не ограничившись этим, суккуб с мокрыми поцелуями полез к Мефу на колени, бормоча глупости. Однако Меф еще не забыл, что всего минуту назад этот же самый суккуб имел облик тощего дяденьки средних лет в очках-линзах и с заросшим волосами кадыком.

– А ну прочь! Во мрак сошлю! – сердито крикнул Мефодий, и дрожащий суккуб мигом слинял, выронив из влажных ручек пергамент с отчетом. Улита одобрительно показала Буслаеву большой палец.

К исходу второго часа суккубы отчитались и, продлив визы на пребывание в мире смертных, отвалили прямо из заднего окна, выходившего на глухую стену дома. Не успела взмокшая Улита перевести дух и стряхнуть все отчеты в здоровенную коробку, которую предстояло отправить в Канцелярию, как подоспело время комиссионеров. Здесь нужно было держать ухо востро, поскольку комиссионеры, раздувая свои заслуги, склонны к припискам и фальсификации.

Комиссионеры в целом походили на людей, однако лица у них были мягкими, точно пластилиновыми. Они все время сминались и гнулись. Носы безостановочно шмыгали.

– Вот тута, золотко, списочки самоубийц, а тута, значится, гордецов… А которые в чудеса не верили, тех я на отдельную бумажоночку чиркнул… Через запятую, стало быть, в один интервал. Соблаговолите продлить пребываньице! – бормотал очередной комиссионер, вываливая на стол кипу захватанных пергаментов.

Улита брезгливо принимала их и, пробив новеньким бряцающим дыроколом, подшивала в папку красного пупырчатого картона. Ей же вручались счета, которые ведьмочка долго и подозрительно разглядывала, шипя на комиссионеров за наглые приписки.

– Ах ты, наглая рожа! С каких это пор 1 + 0 = 10? Еще и мелко написал! Ты кому очки втираешь? Ты понимаешь, что ты документ подделал? – грохотала Улита.

– А как же, золотко? Единичка и нолик сроду десять было! Не двенадцать же… Мы всех этих ученостев не знаем. Ниверситетов не кончали. Мы, значится, чтоб все лучшим образом! – мямлили комиссионеры.

Когда же Улита вконец припирала их к стенке, комиссионеры бесстыже моргали, плакали и клялись чем попало. Особенно охотно здоровьем друга друга.

– Еще бы не клясться! Ведь они терпеть друг друга не могут, сволочи эти! – поясняла Мефодию Улита и от всей души шарахала особо завравшихся комиссионеров дыроколом. Комиссионеры переносили это стоически и лишь озабоченно ощупывали свежие вмятины на своих пластилиновых головах.

Мефодию они, жалобно шмыгая носами, сдавали безграмотные доносы друг на друга, в которых часто мелькали устаревшие обороты вроде «бью ничтожный челом вашей милости», «оный мерзопакостный гад умыкнул у меня эйдос а когда я слезно сказал ему опомнись что же ты сволота навозная творишь бил меня нещадно», «не дайте в обиду бедную сироту сдерите с него аспида кожу мне сироте на утешение и сошлите его во мрак на вечное поселение!».

От множества вонявших луком и табаком страниц у Мефодия начали слезиться глаза, и он все более и более нервно шлепал печатью по штемпельной подушке, продлевая комиссионерам регистрацию. «Ничего себе денек выдался! У них тут что, всегда так?» – думал он мрачно.

Когда к концу второго часа Мефодий почти ничего не соображал, а только шлепал печати, чья-то ловкая рука вдруг подсунула ему пергамент. Мефодий, не раздумывая, пропечатал и его тоже.

– Тэк-с! – удовлетворенно сказал голос. – А таперя вот туточки подпись личную поставить! На каждой страничке.

– Зачем?

– Положено так, по процедуре-с! Закон неумолим-с, но подкупаем-с!

В сознании у Мефодия зазвенел предупреждающий колольчик. Это был тот самый колокольчик интуиции, который всегда предупреждал его об опасности. Мефодий поднял голову, вспомнив, что произошло в последний раз, когда он не прислушался к колокольчику. Перед ним замаячило мягкое пришибленное лицо и замигали узкие глазки несвежего цвета. Однако, несмотря на подхалимские интонации и заискивающие глазки, комиссионер совсем не понравился Мефодию.

– Ну подписывай! Очередь ждет! Труд не дремлет! – вежливо поторопил комиссионер.

Взглянув на первую страницу, Мефодий с удивлением обнаружил, что там проставлено его имя. Он попытался углубиться в чтение, но в глазах зарябило от множества пунктов и подпунктов.

– Что это за бумажонка? – спросил Мефодий, так ничего и не поняв.

– Моя командировочная во мрак! Дедульку своего навестить хочу! Двадцать лет его не видел! Все глаза выплакал! – сентиментально пояснил комиссионер и немедленно принялся сморкаться в большой красный платок.

– А мое имя тут при чем?

– Так положено. Подпись самого великого Мефодия Буслаева распахнет любые двери! Умоляю: ради дедули! Истерзался старичок, а у меня денег на билет нету! Осчастливите на всю жизнь! Деткам буду про вас рассказывать! – просительно сказал комиссионер.

Мефодий пожал плечами и, заглушив интуицию, потянулся к перу.

– А ну стой! Стой, кому говорю! – крикнула вдруг Улита.

Перо замерло над самой бумагой.

– Дай сюда! Взглянуть, говорю, дай!.. Так я и думала! Ты соображаешь, что делаешь? Это ж договор на продажу эйдоса! Ты чуть душу свою ему не отдал, дурак! – сказала Улита.

– А дедушка? – спросил Мефодий.

– Какой, к поросячей маме, дедушка? Откуда у комиссионеров дедушки, осел! Да они из навоза и пластилина! Ты кому веришь? Ему? Да своих-то собственных эйдосов у комиссионеров сроду не было, вот они и злобствуют!

Она подбежала к Мефодию, выхватила пергамент и несколько раз хлестнула им по кислой физиономии комиссионера. Комиссионер разочарованно хрюкнул и с достоинством телепортировал. Его пришибленное лицо выражало глубочайшую скорбь.

– Знаешь, кто это был? Тухломон! Маэстро подлянок! Лучший наш комиссионер, но сволочь страшная. Не спохватись я – отдал бы ты ему свою душу за… ну-ка взглянем за что! За банку вздувшейся кильки! Вот пижон, мало того, что любит по дешевке брать, так еще и глумится! – возмущенно пояснила Улита, разглядывая отвоеванный пергамент.

– Я ничего не понял в той бумажке. Все было как-то путано… – растерянно сказал Мефодий.

– А ты как хотел? Договорчик составляли ваши земные юристы. Они во мраке веками скучают, вот и изощряются. За бутыль амброзии маму свою родную на три века в лизинг отдадут. И вообще, уверена, ты с Тухломоном еще встретишься! Он, если на чей эйдос глаз положил, никогда не отступится. Ушлый гад! – сказала Улита и, отчего-то рассердившись, стукнула по стопке бумаг на столе у Мефодия. – А это что? Ишь сколько доносов напринимал! Это они, паразиты, про новенького разнюхали и насовали! В другой раз сразу по мордасам, по мордасам! Я им покажу доносы!

– А что, нельзя было брать? Давай выбросим! – предложил Мефодий.

– Ты что, опух: выбросим? Печать ставил? Ставил! Стало быть, дело принять к исполнению. Разбирайся потом с Канцелярией. У нас все строго! – заявила Улита.

Галдящая очередь комиссионеров напирала. Пахло потом, табаком и мелкими страстишками.

Вдруг смоляной, упругий, словно из блестящего эбенового дерева выточенный, юноша-джинн, натертый пахучими восточными маслами, материализовался посреди приемной и осклабился, бесцеремонно разглядывая Улиту. С плеча у джинна свисала брезентовая сумка с эмблемой курьерской почты стражей мрака. Обнаружив, что Улита, занятая дрессировкой комиссионеров, его не заметила, юноша подкрался и нежно подул ей в ушко. Тяготеющие к глобализму формы Улиты произвели на страстного джинна неизгладимое впечатление.

– Некогда! Не видишь, работаю? Вечером залетай, Али! – отмахнулась Улита.

– Вай! Я нэ Али, я Омар! – обиделся джинн, пожирая Улиту страстным взглядом.

– Омар? А Али куда делся? Так ты новенький, что ли?..

– Пачэму новенький? Зачэм новенький? Я нэ новенький! Я сэйчас буду от огорчения старэнький! – обиделся юноша-джинн и снова подул в ушко.

– Я же сказала: некогда, Омар! Вечером залетай! И прихвати чего-нибудь перекусить. Только, умоляю, без магии. У меня от наколдованных продуктов изжога, – смягчилась Улита.

Юноша-джинн просиял и собрался испариться.

– Эй! – сказала Улита. – А работа? Давай то, что ты принес! Вечно вам напоминать надо!

Джинн хлопнул себя по лбу.

– Вай! Савсэм забыл! Срочное послание для Арея! – Он сунул Улите длинный конверт и исчез, обратившись в столб дыма. Напоследок он еще раз успел ухмыльнуться, упаковав в одну ухмылку все свои вечерние планы.

– Али, Омар, Джавдет… И не отличишь их, дураков! – мечтательно сказала Улита.

Отковырнув ногтем подтекшую сургучом печать, ведьма скользнула взглядом по листу. Пепельные завитки дрогнули. Уловив, что произошло что-то важное, комиссионеры засуетились и нервно зашмыгали носами. Один даже попытался заглянуть в пергамент, но Улита ловким ударом папки сделала его нос плоским, как доска.

– Прием окончен! Все брысь! Завтра придете, мокроногие! – рыкнула она на комиссионеров и заторопилась в кабинет к Арею.

* * *

После окрика Улиты комиссионеры послушно слиняли. Мефодий остался в приемной один. Журчало красное вино в фонтане, громоздились на столе пергаменты с отчетами. Улита все не выходила. Лишь изредка из кабинета доносился рокочущий голос Арея.

«Интересно, будет Арей меня чему-нибудь учить или это уже и есть учеба? Эйдос вон чуть не прошляпил! Так и попал бы к кому-нибудь в дарх», – подумал Мефодий. Ему стало тревожно. Захотелось слинять, и только мысль об Эде Хавроне и о вечных поклонниках матери его образумила. Отступать было некуда. Он и так был в Москве.

Наружная дверь скрипнула. В приемную, что-то бубня себе под нос, вошла старушенция. На плече у нее болтался здоровенный, видавший виды рюкзак, в который можно было упрятать целую дивизию. В руке она держала зачехленную косу.

Оказавшись в приемной, старушенция огляделась. Затем деловито подошла к Мефодию и потрогала ему лоб.

– Ишь ты, тепленький ишшо! Не мой клиентик, нет? Звать-то как? – спросила она умиленно.

– Меня?

– Да не меня ж! Мой склероз всегда со мной.

– Мефодий Буслаев.

Старушка не слишком удивилась.

– О, Мефодий! Как тесен мир! Слыхала, слыхала! Добрались-таки они до тебя. А сердечко-то как трепещет! А эйдос-то крылышками, как голубочек белый, – цвиг-цвиг! Ух ты, мой сладенький, засиделся, поди, в клетке из ребрышек! Иди к бабусе!

Мефодий отодвинулся.

– Он мне самому нужен. Бабуся пока обломается, – сказал он.

Старуха погрозила ему пальцем.

– Ишь, шустрые какие! Небось как двенадцать лет тебе исполнилось, так они тебя и сцапали, – благодушно заметила она.

– Кто меня сцапал?

– Да эти вон, стражи мрака! Ишь! – сказала старуха и ткнула пальцем в дверь кабинета Арея. – Давай, что ль, знакомы будем! Я Аида Плаховна Мамзелькина. У тебя визитка есть?

– Нету, – сказал Мефодий.

Старушенция похлопала себя по карманам. В одном кармане звякнула бутылка, из другого выкатилась автоматная пуля.

– Плохо работаешь, друг Мефодий! И у меня, представляешь, нету. Все раздала. Дура я, труха могильная… Несла тут с утречка одному – мы с ним все визитками менялись. Он мне – я ему. Так без визиток и осталась. Прикольный мужик, вот только с друзьями не повезло. Товаришчи из другого коллектива в его «мерс» бомбу подложили. Он дорогой все интересовался: какая отсидка во мраке будет, кто бугор и что хавать дают.

Мефодий с тревогой покосился на косу.

– Вы… вы Смерть? – спросил он.

– Есть маленько! Нынче, чтоб народец шибко не пугался, я по-другому называюсь. «Старшой менагер некроотдела»! – с удовольствием выговорила Аида Плаховна.

– А-а! – протянул Мефодий. С его точки зрения, разница была небольшой.

Смерть поправила чехол на косе.

– Ишь ты, едва не соскочил. Запомни, на лезвие не смотри. Успеешь еще насмотреться в свой час… Плохая у меня коса, без воображения. Понял? Разжевывать мысль нужно?

Мефодий покачал головой.

– Я ведь насчет тебя, дружок, признаться, пришла! Разведала тут кое-что случаем, хотела Арею рассказать. А ты тут как тут, озорник ты эдакий… Судьба-судьбинушка! Есть человек, а потом раз – нету! – деловито сказала Мамзелькина. Ее рассеянный взгляд стал вдруг внимательным и колючим.

Мефодий ощутил, что старушка далеко не безобидна. Тревожный колокольчик в его сознании коротко звякнул и пугливо затих.

– Что случилось? – спросил он, стараясь быть мягким и пушистым. Ссориться с госпожой Мамзелькиной определенно не имело смысла.

– Да так, разговорчик есть один. Про тебя – да не к тебе… Хе-хе!

– Как это: про меня да не ко мне?

– Погоди чуток – узнаешь.

Аида Плаховна поправила съехавший с черепушки парик и подошла к кабинету Арея. Дверь открылась. Мефодий наконец увидел шефа. Тот прохаживался по комнате, изредка останавливаясь перед окном и барабаня по стеклу пальцами. Глубокий шрам обозначился еще четче. Заметно было, что Арей озабочен. На столе лежал сожженный, съежившийся пергамент. Мефодий готов был поклясться, что пергамент вспыхнул от одного лишь взгляда, без применения каких-либо иных магических или немагических средств.

Рядом с Ареем стояла притихшая Улита. Когда скрипнула дверь, оба с неудовольствием обернулись. Ничуть не смущенная таким приемом, старушенция прислонила косу и немедленно с удивительной для ее лет резвостью кинулась к Арею.

– Арей, голуба моя! Слыхала я, твоя ссылка закончена! Как я скучала, как скучала! Не забыл меня, а? Все собиралась к тебе на маяк залететь, селезень мой сизокрылый! – взвизгнула она.

Арей обнял ее, и они троекратно поцеловались.

– Здравствуй, здравствуй, Аида! Давненько тебя не видел! – приветствовал он старушенцию.

– А это еще кто? – ревниво спросила Улита. Ей старушенция понравилась еще меньше, чем Мефодию.

Аида Плаховна поморщилась.

– Это я-то кто? Остынь, егоза! Иди пополощись в формалине! Рожденный ползать должон не высовываться! – строго одернула она.

– Аида, не надо! Не обижай ее! Это Улита! – укоризненно сказал Арей.

– Что? Та самая девчонка, которая… – начала Мамзелькина.

– Да. Та самая, – жестко перебил ее Арей, ясно давая понять, что эта тема под запретом. Мамзелькина понимающе кивнула и переключилась на собственные проблемы.

– Ах, Ареюшка! Тружусь в поте лица, жужжу как пчелка, а никакой благодарности! Выпали волосы мои кудрявые! Иссохла грудь высока-а-ая! Вытянули из меня все жилушки, аспиды! Медной полушки за работу мне никогда не дали, корки черствой не бросили… Моим же куском и попрекнут! Нет уж, ты покоси, покоси-и! – надрывалась она.

Ее слезы ртутными шариками раскатывались по полу. Арей с Улитой переглянулись. Они давно почуяли, что хитрой старушенции что-то нужно. Она явно притащилась неспроста.

– Медовухи? – без раскачки предложил Арей.

Аида Плаховна перестала рыдать. Ртутные слезы испарились.

– Я на работе, – сказала она сухо, но все же несколько задумчиво.

– Хорошей медовухи! – искушал Арей.

Мамзелькина засомневалась. Болото собственных желаний затягивало ее, как заблудившуюся лошадь.

– А что, есть и хорошая? Я ведь к тебе, Ареюшка, на маяк почему не прилетала – думала, где тебе медовухи-то взять? А прочего пойла у меня нутро не приемлет. Оно у меня разболтанное работой, нутро-то! – сказала она.

– Признаться, остался у меня с давних времен бочонок-другой. Я расходую медовуху довольно бережно, – произнес Арей.

– Слушайте, – не выдержал Мефодий. – Вы же стражи? Всесильные маги, да? Если вам что-то нужно – неужели нельзя наколдовать?

Предложение вызвало неожиданную реакцию. Улита хихикнула. Аида Мамзелькина плюнула.

– Сразу видать, парнишка, что ты вчерашний лопухоид! Только лопухоиды без ума от магии, хотя ни бельмеса в ней не парят! Ах, магия! Ах, волшебство! Ах, волшебная палочка! Тьфу!.. Наколдовать можно что угодно. Можно даже превратить в медовуху всю воду в Атлантическом океане. Но это будет совсем не то. Для того, кто знает толк в настоящей выпивке, – уточнила она.

– А уж Аида знает! В этом не сомневайся! – кивнул Арей.

– А то!.. В мире, полном магических подделок и эрзацев, ценится только настоящее и истинное. Настоящие вещи, настоящая любовь, настоящее пойло! Остальное – пусть катится ко всем… нам! – с патетикой заявила Мамзелькина.

Больше она не отвлекалась. Тем более что на столе появился внушительный глиняный жбан литров на восемь. «Хорошая медовуха брезгует другой посудой», – немедленно прокомментировала «старшой менагер» и надолго замолчала.

Лишь высосав треть жбана, Аида Плаховна вспомнила о цели своего посещения.

– А… да! Яраат… твой… и не только твой знакомый… вырвался из заточения! – сообщила она, озабоченно оглянувшись на Мефодия.

Барон мрака почесал шею.

– Я знаю о бегстве Яраата. Не так давно курьер принес письмо из Канцелярии, – заметил он.

«Которое ты зачем-то сжег», – подумал Мефодий.

– Кто такой Яраат? – спросил он, поняв по каким-то признакам, что все это имеет к нему прямое отношение.

Он спросил это у Улиты, но и Улита, и Мамзелькина повернулись к Арею, уступая ему право ответа. Мефодий ощутил, что Яраата и Арея что-то связывает. Что-то давнее.

– Яраат – оборотень. Убийца. Предатель… Твой… и не только твой… лютый враг. Выбирай любое определение из трех или все три разом. Не ошибешься. Теперь Яраат будет искать тебя, чтобы прикончить, – кратко пояснил Арей.

– Прикончить меня? Я же ни с кем не ссорился в магическом мире, – встревожился Мефодий.

Арей пожал плечами:

– Думаешь, это так важно? В нашем мире ссоры случаются не так часто. У большинства стражей враги появляются задолго до рождения. Это даже не вражда в обычном смысле… Просто кому-то нужно то, что есть у тебя, и без этого ему никак. Ну как одна веревка, на которой над пропастью повисли двое. Выхода два: или благородно уступи и разожми руки, или попытайся сбросить другого. Каждый выбирает то решение, которое ему ближе и больше соответствует его сути. Основная идея ясна?

– А вдвоем спастись нельзя? – спросил Мефодий.

– Нет. Представь, что это тонкая веревка. Возможно, она перетерлась. Выдержит только одного. Кто-то обязательно должен сорваться, или погибнут оба, – сухо сказал Арей.

Он отвернулся, но Мефодий уже увидел в его глазах смерть. Впервые она появилась, когда Арей назвал Яраата предателем.

– Разве Яраата не охраняли? – спросила Улита.

– И очень… ик… хорошо, – икнула Мамзелькина. – Но кто-то незаметно передал ему сороковой по значимости артефакт мрака – саблю тигриного укуса. Она не рубит, а выгрызает куски плоти. Он напал на своих стражей, срезал их дархи, забрал их эйдосы и скрылся.

– А что стражи, на которых он напал? Они живы? – наивно поинтересовался Мефодий.

«Старшой менагер некроотдела» захихикала.

– О да! Живее всех живых. Как мумии фараонов…

– Так, значит, он их…

– Вопрос лишен смысла. Это был Яраат. Повторяю, Яраат. Он и жизнь – несовместимы, – отчетливо сказал Арей.

– А что я сделал этому Яраату, что он на меня взъелся? – спросил Мефодий.

Арей мрачно улыбнулся, и Мефодий вновь увидел его квадратные, чуть желтоватые, как клавиши старинного рояля, зубы.

– Ничего особенного… Ты отнял его силы. Почти все, что он накопил в своем дархе за долгие века, – сказал Арей. В его голосе прозвучало странное удовлетворение.

– Я отнял его силы? Когда? – с сомнением спросил Мефодий.

– И он даже не знает! В момент своего рождения. Ты выпил бедолагу одним глотком. Пуф! Он и ахнуть не успел, как на него Мефодь насел! Маленький и толстый! Ха-ха! – в рифму сказала Мамзелькина.

Медовуха исчезала в ней литрами вопреки всем законам физики.

– Яраат – похититель артефактов. Он скрывался одновременно и от стражей света, и от стражей тьмы. И тем и другим он изрядно насолил, и ему бы все припомнили, если бы нашли. Прятался он, разумеется, среди лопухоидов. В момент солнечного затмения Яраат случайно оказался в Москве и попал под твое рождение, как попадают под танк… За несколько мгновений ты вычерпал из него всю энергию, даже не узнав об этом. И не только из него, надо сказать. Но Яраат пострадал больше остальных. Ведь он был единственным стражем, оказавшимся в зоне затмения, – сказал Арей.

– Какой я, оказывается, одаренный! Я же ничего не умел, – растерянно сказал Мефодий.

«Старшой менагер некроотдела» так захохотала, что поперхнулась медовухой, и ее пришлось хлопать по спине.

– Вы слышали? Наш малый ничего не умел! – кашляя, выговорила она.

– Умел не умел – неважно! – пояснил Арей. Теперь он смотрел на Мефодия с особым вниманием. Его полусонное оцепенение исчезло. – На минуты затмения ты стал пупом земли, центром маленькой вселенной… Все энергии мира сходились к тебе. Знал бы ты, что случилось в миг, когда ты закричал! Я стоял тогда на верхней площадке своего маяка, очень далеко от Москвы. Внезапно небо расколола белая молния. Остров содрогнулся от страшного грома. Это был всего лишь первый крик ребенка, ступившего в мир, но, если бы затмение не закончилось, мир мог бы расколоться…

– Ишь ты, какая коварная бяка этот Мефодий! Чуть мир не расколол… Может, его того… косой? – хихикая, предложила Мамзелькина. Она явно шутила, но тревожный колокольчик в сознании Мефодия все равно почему-то зазвенел.

– Мы говорим о Яраате, – перебил ее Арей. – После рождения Мефодия он оказался нищим в магическом плане. У него даже не хватало сил, чтобы управляться с теми артефактами, что он ранее умыкнул. Он попытался сразу расквитаться с тобой и все вернуть, но это оказалось ошибкой. Он был слишком слаб. К тому же, по секрету, тебя неплохо охраняли. Яраат был схвачен стражами мрака, заточен и бежал только теперь… Думаю, мне ясны его дальнейшие планы, как и то, с кем он попытается расквитаться в первую очередь.

– Его поймают? – озабоченно спросил Мефодий.

Арей покачал головой:

– Сомневаюсь. У него эйдосы убитых стражей из их дархов и неплохой артефакт – сабля тигриного укуса. А скрываться он умеет. В последний раз его искали около двухсот лет и нашли лишь потому, что ты отнял у него все силы, которые теперь он хотя бы частично восстановил эйдосами стражей. Чутье подсказывает, что хорошей новостью в данном случае будет отсутствие новостей.

– И как мне теперь поступить? Затаиться? Залечь на дно и не булькать? – спросил Мефодий.

Арей твердо посмотрел на него.

– Это не выход. Уверен, у Яраата где-то припрятан неплохой запасец артефактов, многие из которых способны указывать сокрытое. Он найдет тебя везде. И знаешь, пожалуй, я даже хочу, чтобы он тебя нашел, – сказал он негромко.

– Почему?

– Потому что тогда я сам его найду. Уже много лет это мое единственное желание, – проговорил Арей.

Мефодию хотелось спросить почему, но он почувствовал, что делать этого не стоит. Во всяком случае, теперь. Вместо этого он быстро взглянул на ауру Арея и сразу же поспешно отвел взгляд, ощутив, что слабеет. Ему почудилось, что он заглянул в сосущую бездну. Другие люди, с которыми сталкивался Мефодий, в ярости распространяли красные волны, которыми он – не отдавая себе в том отчета – лакомился и впитывал их силу. Гневный же Арей становился точно черной дырой, в которую проваливались силы тех, кто был рядом.

– Я ищу Яраата. Яраат ищет тебя. За считаные дни тебе предстоит пройти путь, на который у других уходят годы. Ты должен подготовиться к возможной битве, если хочешь коптить небо и дальше. Когда-то ты уже сумел одолеть Яраата. Вот только теперь затмение не поможет… Маловероятно, что оно случится именно в ту минуту, когда вы скрестите клинки. К тренировкам приступаем завтра. Эх, знать бы, что хоть в ближайшую неделю тебе ничего не угрожает. Тогда, возможно, я нашел бы способ, как тебя обезопасить! – подытожил Арей.

Аида Плаховна искоса взглянула на Арея и, перевернув глиняный жбан, поймала на язык последнюю каплю.

– Ну все! Сестры, в Москву! Их штербе! – икнула она, роняя косу.

Мефодий бросился поднимать ее.

– Не трожь мой рабочий инструмент, штафирка!.. Он нужен родине! Ну, Мефодий, ну Буслаев! Ничего не боится! Я тебя… ик… уважаю! Если мне выпадет жребий расчехлить косу для тебя, обещаю, это будет… ик… быстро… Как прививка! Слово м… менагера! Ну-с, до скорой встречи! – проблеяла Мамзелькина.

Она, пошатываясь, шагнула к дверям. Ее приоткрытый старый рюкзак смотрел темной бездной. Мефодию стало жутко. Он понял в один миг, что легко может скрыться там, в ее рюкзаке, несмотря на всю свою магическую мощь.

Арей нагнал Смерть и опустил руку на плечо:

– Эй, Аида, что это за намеки? Если ты что-то знаешь, признавайся!

Аида Плаховна остановилась и подмигнула:

– Люблю я вас всех! Дорогие, можно сказать, люди. Хотите секрет? В сегодняшнем списочке Мефодия нету! Так что до полуночи малютка может не дрожать. Ну а там новый день…

– Значит, до полуночи все нормально? А завтра, послезавтра? – быстро спросил Арей.

«Менагер некроотдела» замотала головой и преисполнилась административного рвения.

– Не могу, роднуля! Это… ик… тайна! У нас с этим строго. Прямо шок и трепет! Низзя!

Арей недоверчиво прищурился:

– Аида! Не томи! Кто тебя просит? Я прошу!

– Говорят тебе, тайна! Костьми за тебя лягу, а не могу! Закон… ик… космической гармонии! Весы вселенского правосудия! Никогда! – сказала Мамзелькина и для убедительности стукнула себя кулаком в гулкую грудь.

– А полбочонка медовухи не разберутся с космической гармонией? Не подмажут весы вселенского правосудия? – с насмешкой осведомился Арей.

Старушенция укоризненно погрозила ему пальцем:

– Ах, Ареюшка, циник ты! Над такими вещами глумиться!.. Потому и на маяк попал!

– Так как насчет полбочонка? Просто скажи, есть Мефодий в твоих списках на ближайшую неделю или нет? – напирал Арей.

– Низзя! Хоть убей – не могу! – заявила старуха и, достигнув высшего градуса праведного негодования, без перехода добавила: – Бочонок! И чтобы до краев! И то только для тебя! Ежели кто пронюхает – по черепушке меня не погладят.

– Ах, Аида, Аида! Для себя берег! Ну так и быть! – усмехнулся Арей и произнес заклинание перемещения. Посреди его кабинета возник трехведерный бочонок с медовухой. Мамзелькина придирчиво оглядела бочонок, надо думать, на предмет скрытой магии и щелкнула пальцами. Ее рюкзак раздулся, как жерло вулкана, и легко проглотил бочонок.

Разобравшись с бочонком, Аида Плаховна достала пергамент, заляпанный высохшей бурой кровью. Ее палец заскользил по строчкам.

– Вот они, родимые, клиентики мои! Буратинкин… Буренкин… Буркин… Бурченко… Бускин… Бусленко… Буслаев… О, знакомая фамилия! Где-то такую я уже встречала! Ну-ка посмотрим инициалы: «М.И.» – Мефодий Игоревич! Вот так так!

Мефодий замер. Тело стало вдруг ватным. «Все, конец!» – подумал он.

– Ну-ка дай взглянуть! – вдруг потребовал Арей.

Аида Плаховна захихикала и быстро спрятала пергамент.

– Не положено посторонним! Нету такого права!

– Аидка! Не шути со мной! – рявкнул Арей.

– Да шучу я, шучу! Должны же у меня быть мелкие моральные радости? Нету его тут! Значится, в ближайшую неделю жив будет твой пацанчик. Дальше списки не утверждались, так что ничего не обещаю! – заявила Мамзелькина.

– Очень мило с вашей стороны. Спасибо, – буркнул Мефодий.

– Спасибо не булькает! – веско сказала старушенция и, оправдываясь, добавила: – Это только дураки думают, что я кого попало кошу. У меня все… ик… строго. По списочку аккуратненько выкосить, без пыли и шума, а опосля свету и мраку извещения разнести. Чтобы каждый, значить, добрался, куда кому положено. Ежели чего узнаю – само собой, свистну, да только потом все равно выкошу. Работа такая! Ясно? – почти трезвым голосом сказала Аида и вышла, задев косой за притолоку.

Приемная дома № 13 на Большой Дмитровке опустела.

– Ты ей понравился. Уж я-то понимаю! Смотри, даже тайну тебе разгласила! – со знанием дела заявила Улита.

– Отстань! – огрызнулся Мефодий.

Внезапно Арей расхохотался. Мефодий впервые увидел на его суровом, точно высеченном из дерева лице почти человеческое выражение.

– Вот старуха! Развела нас, как детей! – выговорил Арей сквозь смех.

– Как развела?

– Да так развела! Она и пришла, чтобы бочонок выцыганить. Пронюхала, что Яраат бежал, а Мефодий у нас, и притопала за медовухой. Знала, что заключит с нами сделку! Ушлая бабка, все просчитала! За то и люблю!

Мефодий щелчком сбил со стола Арея отломившийся кусок сургуча. Он вполне уже взял себя в руки.

– Сегодня занятия будут? Магия там, артефактология? Рубка на мечах? Всякие чуки-пуки? – спросил он.

Арей проницательно посмотрел на него:

– Завтра. Сегодня с тебя хватит комиссионеров с Мамзелькиной. Так что ступай в «Кладезь премудрости», оглядись там, попроси, чтобы тебе отвели комнату. Тебе надо выспаться.

– А здесь я не могу остаться жить? Тут же полно места, – сказал Мефодий.

Арей покачал головой:

– Не думаю, что это самая хорошая идея. Когда-нибудь ты поймешь почему. От резиденций мрака лучше держаться подальше, даже если ты связал с мраком свою жизнь. А теперь ступай! Хотя… погоди! Возможно, у меня возникнет необходимость связаться с тобой. Улита, дай ему книгу!

– Какую?

– Ты знаешь какую. Книгу Хамелеонов.

Улита куда-то сбегала и вернулась с затрепанной книжечкой, на обложке которой значилось: «Г. Капелюк. Ремонт бытовой техники в домашних условиях».Меф пролистал ее. Внутри были схемы и таблицы.

– Обязательно почитаю. Обожаю получать новые знания, – скрывая разочарование, вежливо сказал Мефодий.

– Эту книгу не надо читать, – спокойно произнес Арей. – И уж тем более ничего не значат названия на обложке. Каждый день они будут разные, так что не слишком удивляйся. Запомни одно: тебе нужна тридцать первая страница – тринадцатая строчка сверху. Открывай ее время от времени. В случае, если будет что-то срочное, книга сама даст тебе знать. Если надолго идешь куда-то – всегда бери эту книгу с собой.

– Зачем? – спросил Мефодий.

– Видишь ли, – сказал Арей, – я далеко не всегда буду находиться с тобой рядом. И порой мне нужно будет с тобой срочно связаться. Сотовые телефоны не тот класс. Зудильники магов – неплохое средство, но их слишком легко прослушать нашим врагам. Значит, придется обратиться к помощи этой книги. Она уникальна хотя бы тем, что никто, кроме тебя, меня и Улиты, не знает, в чем ее секрет. А теперь открой тридцать первую страницу и прочитай тринадцатую строчку.

Мефодий нашел тридцать первую страницу и отсчитал тринадцать строчек сверху.

– «После завершения операции отжима дверца должна открыться автоматически через две минуты…» – вслух прочитал Мефодий.

– Фи, синьор помидор! Кто же читает этим зрением? Так можно невесть что начитать! Глубоким! – поморщился Арей.

– Я не умею глубоким! – сказал Мефодий.

– Старайся! – сухо произнес Арей.

– Внимательнее смотри… Не моргай! Подожди, пока не выступят слезы. Вот так! А теперь моргни! – подсказывая, зашептала Улита.

Мефодий моргнул. Внезапно буквы дрогнули, расплылись и…

– «Новых сообщений нет», – прочитал он.

– Вот именно! – сказал Арей. – Пока нет, потому что мне нечего тебе сообщить! Пока нечего. Но сообщения будут – это я тебе обещаю.

Глава 6

Орден Желтого Черепа

Мефодий толкнул дверь. Ранний московский вечер принял его в свои сырые объятия, пахнущие непросушенным железнодорожным бельем. Ветер насвистывал в провода какой-то легкомысленный мотивчик.

Лавируя между прохожими, Мефодий добрался до гимназии.

– Мне к Глумовичу! – сказал он высокому охраннику, прохаживающемуся у въездных ворот.

– Он тебя ждет? – спросил охранник.

Длинноволосый паренек с отколотым передним зубом мало походил на человека, которому назначил прием всемогущий директор самой дорогой в Москве частной школы.

От Улиты Мефодий уже знал, что Глумович никакой не комиссионер, а просто один из лопухоидов, передавший свой эйдос мраку в обмен на выполнение каких-то особых желаний. По договору его эйдос должен был оказаться в дархе у горбуна Лигула еще до конца этого года. Теперь Глумович хитрил и изворачивался, чтобы отсрочить этот момент еще хотя бы лет на десять. Разумеется, за Мефодия он ухватился обеими руками.

Не вполне доверяя заявлению мальчишки, что директор его ждет, охранник сам провел Мефодия до кабинета. За дверью со стеклянными вставками белело чье-то лицо. Это был Глумович, который взволнованно ходил от стола к двери и обратно. Выполняя обязанность автора описывать всех новых героев, скажу, что Глумович был высокий, тощий и вкрадчивый. Похожий на больного лиса.

Заметив Мефодия, Глумович кинулся к нему, но спохватился и перешел на шаг.

– Вы свободны! – сказал он охраннику.

Охранник слегка удивился, однако ушел.

Мефодий догадывался, что Глумович испытывает к нему самые противоречивые чувства. С одной стороны, он был грозный директор самой пафосной в России гимназии, а Мефодий всего лишь новый ученик, не приносивший школе ни копейки. С другой – он был всего лишь Глумович, лопухоид, продавший свой эйдос, а перед ним стоял Мефодий Буслаев – мальчишка, на которого с надеждой смотрел сам мрак.

– Здравствуй… и-и… дружок! Вот твой чемодан. Его привез водитель. Я надеялся увидеть тебя еще днем. Ты задержался на… и-ии… там, где я думаю? – приветствовал он Мефодия, то и дело перескакивая с подобострастного бормотания на небрежную речь крупного руководителя.

– Да, – сказал Мефодий, созерцая ауру Глумовича. Она была рыхлая и вся в черных пятнах. Лакомиться такой энергией Мефодию не хотелось.

Немного подумав, Глумович великодушно протянул Мефодию узкую влажную ладошку.

– В другой раз… и-и… дружок, попытайся приходить пораньше и не пропускать уроки. У нас в школе строгая дисциплина и обязательное посещение. Ночевать ты должен в своей комнате. Кроме того, в нашей гимназии существуют правила, которые обязаны выполнять все ученики. Всех правил девятьсот двенадцать. Уверен, со временем ты их выучишь. Кроме того, внутри школы ты обязан будешь носить майку с эмблемой гимназии и номером своего класса. Договорились? – с благодушной интонацией сказал он.

Речь Глумовича звучала гладко, как у экскурсовода. Должно быть, он повторял это каждому новому ученику.

– Маечки с номерами? Типа, как зэки будем? А окно в комнате открывается? Вдруг мне вздумается смотаться на Лысую Гору? – лениво спросил Мефодий. Про Лысую Гору он слышал от Улиты мельком, но заключил, что в данном случае это будет не лишняя деталь. И действительно, Глумович прикусил язык.

Мефодий усмехнулся. После толп комиссионеров и бойкой Аиды Мамзелькиной с ее орудием некропроизводства Глумович показался ему мелкой сошкой. Не старше бубновой семерки в карточной колоде жизни.

– Пошли, я покажу тебе твою комнату, – продолжал Глумович. – Ты будешь жить не один. Отдельное проживание учеников противоречит правилам нашей гимназии. Пункт восемьдесят третий наших правил. Твоим соседом будет Вова Скунсо. Запомни: Скунсу. Ударение на последний слог.

– Он итальянец? – спросил Мефодий.

– Нет. Национальных различий для нас не существует. У нас даже слово «русский» нельзя произносить под угрозой исключения. Только «россиянин». Пункт третий школьных правил… Мальчик он очень хороший, очень знающий. Ты получишь огромное удовольствие от общения с ним, – заверил его Глумович.

– В самом деле? Тогда мне не терпится увидеть этого Вову Скэнсо! – нагло заявил Мефодий.

Верный нюх подсказывал ему, что из этой гимназии его точно не вышибут, даже если он ухитрится нарушить все девятьсот двенадцать правил. Во всяком случае, пока у директора будут на его счет какие-то иллюзии.

Глумович посмотрел на Мефодия с тревогой. Потом повернулся и пошел вперед, показывая дорогу. Они поднялись на второй этаж. Лестница была красивая, окна полукруглые, а вот перила Мефодию не понравились. Они заканчивались деревянными фигурами. Вздумаешь скатиться – и финал ясен. В лучшем случае дюжина заноз. В худшем – тоже дюжина, но уже переломов.

Умеренно мягкие ковровые дорожки скрадывали шаги. Коридоры были умеренно широкими. Потолки умеренно высокими. Вообще «умеренность» была центральным понятием, вокруг которого вращалась жизнь гимназии «Кладезь премудрости». На стенах висели многочисленные фотографии учеников прошлых выпусков. На карточке под фотографией обязательно указывалось полное имя счастливчика и тот ответственный пост, который ученику удалось занять.

– Мы выпускаем во взрослую жизнь хорошо подготовленными. Все наши ученики достигают значительных высот! Вот, взгляни: Максим Карябин. Начальник отдела кредитных карт Госбанка. А вот Борис Вилкин – наша гордость! Прошлогодний лауреат Нобелевской премии за вклад в развитие косметики и маскирующего грима, – сообщил Глумович.

– Он что, действительно был такой прыщавый? – спросил Мефодий, пораженно разглядывая фотографию.

– Тьфу! Ты что, во всем видишь негативные стороны? – не выдержал Глумович.

– Это я у Эдьки научился. Он говорит: или ты будь недоволен жизнью, или она будет недовольна тобой… Но я лично думаю, что ехидство – это у меня осложнение на мозги после диатеза, – заявил Мефодий.

– А вот и твоя комната! Очень удобная! – сказал Глумович, останавливаясь у двери с цифрой «пять» и стуча в нее.

Дверь открылась. Меф увидел довольно большую комнату, которую делил на две части длинный шкаф. С потолка свисала красная боксерская груша. Белобрысый подросток лет тринадцати, поросяче-розовый, со светлыми бровями и коротким ежиком волос, разгуливал по комнате и разговаривал по сотовому. Ростом он был выше Мефодия, шире его в плечах и вообще крупнее.

– Знакомься, Вова! Это Мефодий Буслаев, твой новый сосед, – сказал Глумович.

– Я тебе попозже перезвоню… – небрежно сказал подросток в трубку. – Привет-привет, новенький! Я Владимир Скунсо. Слышал, есть такой полпред президента Скунсо? Я его сын…

Мефодий покосился на Глумовича, точно спрашивая, не существует ли какого-нибудь пункта, запрещающего бахвалиться, но Глумович скромно промолчал в тряпочку. Видно, такого пункта не существовало.

– Сочувствую! – сказал Мефодий, решив одернуть Скунсо. Лучше было сделать это сразу, не отходя от кассы.

Скунсо пожевал губами, пытаясь переварить информацию. Но, так и не переварив ее, сказал:

– У папы сейчас всякие важные перестановки по службе. Ничего, после перестановок я свалю из этой убогой гимназии. Только не в Англию, там уж больно строго. Зато во Франции, говорят, ничего, – заявил он, нимало не смущаясь присутствием директора.

Услышав, что его учебное заведение охарактеризовали как убогое, Глумович обиженно почесал нос, но, как многоопытный руководитель, прикинулся глухим.

– А мне во Франции не понравилось. Лягушки на завтрак еще ничего, терпеть можно, но когда ту же лягушку, недоеденную за завтраком, тебе подают за обедом, причем без кетчупа, – это уже перебор… – заявил Мефодий.

Это была его манера. Он всегда говорил так, что невозможно было понять, говорит он серьезно или шутит. Скунсо с подозрением разглядывал Мефодия, не зная, верить ему или нет. Видно было, что он поспешно соображает, кто перед ним. Одет вроде неважно, зато привел его сам директор. Да и вообще, разве сейчас по одежде что поймешь? «Хорошие костюмы сейчас носят только продавцы китайских отверток! Семь в одном по цене двух в пяти!» – любил говорить все тот же многократно цитируемый Эдя Хаврон.

– А кто твой отец? – спросил Скунсо осторожно.

– Космонавт. Закурил внутри скафандра во время выхода в открытый космос, и у него взорвались кислородные баллоны, – ответил Мефодий.

Скунсо недоверчиво посмотрел на него. Мефодий ощутил, что его просветили рентгеном, взвесили и сочли непригодным, записав в классификацию где-то между амебой и инфузорией-туфелькой.

– Помните, вы говорили, я получу огромное удовольствие от общения со своим соседом? – спросил Мефодий у Глумовича.

– Да.

– Так вот. Я его НЕ получаю.

– И я тоже! – сказал Скунсо.

– Мальчики! Перестаньте! Просю вас! Подайте друг другу руки! Это так чудесно, так мило, так многообещающе! – со слащавым восторгом сказал Глумович.

Мефодий и Вова Скунсо разом спрятали руки за спины. Умный Глумович решил, что это удобный момент, чтобы слинять.

– Мальчики, я так рад, что вы нашли друг друга! Счастливого вхождения во взрослую жизнь! – бодро проворковал он и улетучился.

В ту же секунду улетучилось и последнее дружелюбие Вовы Скунсо. Он подошел к Мефодию и ткнул его пальцем в грудь.

– Значит, так… Если хочешь здесь остаться и не иметь проблем, усвой несколько правил. Первое: я тебе не Вова!

– А кто?

– Вовва! Два «в». Отныне будешь называть меня так. Ощущаешь разницу? – назидательно сказал Скунсо.

– Смутно. А что, ты и по свидетельству о рождении «Вовва»? – поинтересовался Мефодий.

– По свидетельству я Владимир. Но для тебя – лично для тебя – Вовва! Просек?

– Просек. Вовва так Вовва. Дальше пускай уж психиатр разбирается. Еще какие правила? – насмешливо сказал Меф.

– Еще ты не будешь путаться у меня под ногами и не будешь заходить на мою половину комнаты. Видишь шкаф? Проведи мысленную черту от него и до двери. Провел? А теперь проведи ее обратно – чтобы получше запомнить! Все что по мою сторону от шкафа – мое.

– А если у меня что-нибудь упадет и к тебе закатится? Ботинки там? – спросил Мефодий.

– Они разве у тебя круглые, что катаются? Тогда они мой трофей. Обратно ты их не получишь. Ходи босиком… Теперь дальше. Вещей у тебя много?

– Вот этот чемодан.

– Значит, мало. Половина полок для тебя будет слишком жирно. Я отдам тебе две крайних.

– Ну уж нет. Я займу ровно половину, даже если мне придется насобирать на улице пустых бутылок, чтобы было чем их заставить, – решительно заявил Мефодий.

Он уже прикинул, что вполне может здесь освоиться. В конце концов, комната, которую он занимал вместе с Зозо и ее братцем, была примерно такого же размера, а уж захламлена куда как больше.

Они помолчали. Потом Мефодий спросил:

– А девчонки у вас тут есть?

– Учимся мы вместе. Но живут они отдельно, в правом крыле, – неохотно сказал Вовва Скунсо.

В окно кто-то постучал. Вовва оживился, отдернул штору и распахнул раму. Мефодий увидел, что на широком карнизе второго этажа стоит упитанный курчавый подросток в красной майке с эмблемой школы.

Своей судьбы родила крокодила

Ты здесь сама.

Пусть в небесах горят паникадила,

В могиле – тьма,[4] —

произнес он громко и, раздвигая животом цветочные горшки, вполз в комнату.

– Паша Сушкин. Сын министра культуры и физкультуры, – небрежно уронил Вовва.

В его голосе явно читалось, что министр культуры и физкультуры был не его уровень.

Паша Сушкин уставился на Мефодия.

– А это еще кто? Чей он? – спросил Паша.

– Мой папа банкир. Паркуясь, случайно разбил участковому «Таврию» и скрывается, чтоб не платить за ремонт! – с издевкой сказал Мефодий.

– А-а-а! – понимающе протянул Паша Сушкин и поочередно подмигнул обоими глазами.

«Осложнение идиотизма в надутой форме! Если меня еще кто-нибудь спросит, кто мой отец, я ему врежу!» – подумал Мефодий.

– А я знаю, о чем ты думаешь! – проницательно сказал Паша.

Мефодий слегка встревожился. Последнее время он принимал подобные заявления слишком всерьез.

– О чем же? – спросил он.

– Ты думаешь, что счастлив быть в нашем обществе. В моем и Скунсо.

– Я на седьмом небе. Сейчас возьму бензопилу и распилю вас на памятные сувениры, – сказал Мефодий.

– Друг мой, притормозите ваши юмористические потуги! Ваш монотонный юмор навевает на меня депрессивную тоску, – брезгливо произнес Сушкин. Этой фразой он явно надеялся прибить Мефодия гвоздями к забору. Но не тут-то было.

– С точки зрения банальной эрудиции, не каждый человеческий индивидуум способен лояльно реагировать на все тенденции потенциального действия, – хладнокровно ответил Мефодий.

Этой фразе его научила Зозо. «Неважно, что она означает, но она здорово сшибает спесь с дураков! Главное, произносить ее без напряга, как нечто само собой разумеющееся. Как-то этой фразочкой я опустила одного зазнавшегося физика ниже всякого химика», – заявляла она.

Паша Сушкин, у которого не было заготовлено ничего подходящего к случаю, растерялся, переглянулся со Скунсо и отошел с ним за шкаф. То, что Сушкин нарушил черту, Скунсо не озаботило.

– А где предупредительный выстрел по нарушителю границы? – спросил Меф.

Сушкин и Скунсо демонстративно сделали вид, что ничего не слышали.

– Как всегда? – услышал Мефодий голос Сушкина.

– Ага. Беги к Заплеваеву и Андрюхе Бортову. А я к Дреллю. Скажешь им там, что…

Вовва Скунсо оглянулся на Мефодия и понизил голос. Теперь Мефодий слышал только «шу-шу-шу».

– Понял? – спросил под конец Скунсо.

– Без проблем! – ответил Паша Сушкин и покинул комнату. На этот раз в порядке освоения нового опыта воспользовавшись дверью.

Эх! Надел бы шлем Ахилла, —

Медный шлем на медный лоб, —

Да тяжел, а тело хило:

Упадешь под ним, как сноп![5] —

донесся из коридора его голос.

Пару минут спустя Вовва Скунсо тоже куда-то ушел. Мефодий пожал плечами. Эта глупая таинственность ему совсем не понравилась. С другой стороны, сильно обращать внимание на этих даунов голубых кровей ему не хотелось.

Он стал раскладывать вещи. Их было немного. Джинсы, свитера, зубная щетка. Все это вполне уместилось бы и на одну полку, но, чтобы Скунсо не зазнавался, Мефодий попытался сделать так, чтобы его вещи заняли как можно больше места. Он уже собирался пинком загнать чемодан под кровать, как вдруг за ремнем своих брюк ощутил присутствие книги, которую сам сунул туда двумя часами раньше. Меф вытащил ее. На обложке значилось: «А.Шмаков-Дявкин. Как откосить от косинусов».

«Что это еще?» – подумал Мефодий, как вдруг понял, что это и есть Книга Хамелеонов Арея, в очередной раз поменявшая свой облик. Он открыл тридцать первую страницу и нашел тринадцатую сверху строчку. На этот раз настройка на глубокое зрение произошла почти сразу. Буквы послушно затуманились и выдали:

«Этой ночью ты узнаешь о себе много нового. Арей».

Мефодий хотел закрыть книгу, но прежде машинально пролистал ее. Его зрение, не успевшее перенастроиться на обычное, лопухоидное, видело теперь странные вещи. На тех скучных страницах, где совсем недавно А.Шмаков-Дявкин безобидно рассуждал о косинусах, лихо расправлялся с синусами и мило ковырял в зубах тангенсами, разбегались кровавые руны и прыгали зловещие буквы.

На последней странице Мефодий обнаружил оглавление:

КРАТКИЙ СПРАВОЧНИК СТРАЖА МРАКА

Кодекс стражей мрака 3

История стражи мрака по тысячелетиям. Даты, эпохи, вехи 16

Стражи света и принципы их устранения 69

Набор магических армий 71

Основы некромагии 86

Инструкция по пробуждению мертвецов 95

Заморозка, хранение и оживление висельников в условиях средней полосы 131

Теория и практика общего зомбирования 148

Принципы работы с комиссионерами и суккубами 153

Способы вербовки гномов, домовых, леших и проч. с указанием предметов, являющихся ценностью для каждого магического народа 157

Тридцать два табу мадам Белоснежкиной 158

Типовой договор на отчуждение прав собственности на эйдос 160

Офигевание и другие способы модных медитаций 164

Артефакт как его нет 171

Краткий перечень артефактов света и мрака, включая находящиеся в розыске с 1064 года 198

Метод магического тыка – способ определения истинной ценности артефакта 212

Таблицы обмена артефактов и эйдосов без учета комиссионных мрака и налогов 222

Созерцание пупка как метод демонстрации магического превосходства 241

1665 способов магического умерщвления с иллюстрациями и схемами 262

Основные принципы ухода за дархами 366

Легенда о саркофаге 372

Мефодий тревожно оглянулся. После страшных снов любое упоминание слова «саркофаг» бросало его в холодный пот. После непродолжительной борьбы с самим собой он попытался открыть 372-ю страницу, чтобы узнать что-то об интересующем его саркофаге, но книга неожиданно заартачилась:

«Доступ к запрашиваемым сведениям ограничен! Для получения доступа коснитесь личным дархом переплета книги».

– Дарх? Он в починке! – неуклюже соврал Мефодий.

Должно быть, книга умела понимать речь, потому что уже в следующее мгновение она гневно захлопнулась, едва не прищемив Мефодию пальцы, а на обложке вспыхнули буквы:

Без личного дарха вы можете:

Подключиться к каналу потустороннего тьмавещания (кроме платных каналов с 600 по 669).

Связаться с Канцелярией мрака и лично с главой Канцелярии горбуном Лигулом.

Получить бесплатную справку у старшего призрака в городском крематории.

Некоторое время Мефодий определялся со своими желаниями, после чего пришел к выводу, что связываться с Канцелярией, равно как и получать бесплатную справку в крематории, его пока не тянет. А вот подключиться к каналу потустороннего тьмавещания было бы любопытно.

Он протянул руку и провел пальцем по строке. Книга распахнулась где-то на середине, продемонстрировав ровные ряды синусов и косинусов. Мефодий понял, что случайно сбился на лопухоидное зрение, и, дождавшись, пока взгляд вновь затуманится, моргнул.

Тотчас синусы и косинусы расползлись, как испуганные тараканы.

Мефодий увидел темные складки шторы, напротив которой сидел суровый мужчина с землистым лицом и отвисшими губами. В волосах у него налипли трава и глина. Его тяжелые бычьи веки были опущены. Голос звучал низко, хрипло и страшно, точно горло было забито землей.

– В эфире Веня Вий и его ежедневная аналитическая программа «Трупный глаз». Апччч! Земля связки забила, простите…

Эта неделя ознаменовалась для стражей света серией неудач. Анонсы программы: ночное нападение на стража света, перевозившего в Эдемский сад эйдосы, некогда отвоеванные у стражей мрака. Страж света тяжело ранен в честном бою тремя кинжалами в спину. Горбун Лигул добавляет в свой дарх семь новых эйдосов. Отряд стражей света, посланный наперехват, опоздал – Лигул скрылся во мраке. Другие новости: похищение артефакта света – знаменитого мраморного рога Минотавра. В похищении подозревается Дафна, помощница младшего стража, исчезнувшая из Эдемского сада той же ночью. Ничего себе кадры пошли, а? Сплошная дегенерация деградатов. То есть деградация дегенератов… В общем, надеюсь, вы поняли, что я хотел сказать, потому что я сам этого не понял. Кх-кх…

И наконец, сенсация: брутальный мальчик Мефодий Буслаев с нами! Он будет проходить обучение в одной из резиденций мрака на территории лопухоидного мира. Мечник Арей, недавно вернувшийся из ссылки, и его воспитанница Улита отказались сообщить нам какие-либо дополнительные сведения о Буслаеве, его первых успехах и неуспехах. Более того, Арей пригрозил отрезать нос нашему специальному корреспонденту Псою Забодалло. Если бы это произошло, это был бы уже третий случай покушения на нос нашего корреспондента в данном календарном году…

Веня Вий загадочно улыбнулся испачканными землей зубами.

– И наконец, десерт. В конце программы по многочисленным просьбам зрителей мне поднимут веки. Очень надеюсь, что Грызиана Припятская, наглая ведущая с Лысой Горы, будет в этот момент у экрана. Я не потерплю никакой конкуренции в эфире, равно как и ее бойких плагиаторских передач… Теперь об этих и других событиях более подробно. Рассмотрим их, так сказать, в микроскоп нашего телескопа.

Вместо обещанных подробностей Вий внезапно замолчал, опустил голову и стал похрапывать. Он явно был не из тех ведущих, что, тараторя, выстреливают слова, точно палят разом из двух автоматов. Пауза затягивалась до неприличия. Минуты через две из-за шторы появилась цыганистая ведьмочка в короткой юбочке и, очаровательно улыбаясь зрителям, растолкала Вия.

– Прошу прощения. Небольшая техническая пауза… – сказал Вий хрипло. – Крошка Дафна, прежде прославившаяся рядом дебошей в Эдемском саду, а также темными перьями на крыльях, докатилась до того, что украла мраморный рог Минотавра. Напомню, что данный артефакт обладает уникальным действием. Любое существо, к которому прикоснется рог, на полгода превращается в ледяную глыбу. Не спасает никакая магическая защита, включая глобальные заговоры и тотальные запуки. Упомянутая магия не распространяется на очередного владельца рога. До сих пор непонятно, каким образом Даф сумела похитить рог, хранившийся на третьем небе, имея доступ лишь на первое. Не исключено, что она применила редкую магию растождествления или обмена сущностями. Мрак с интересом следит за дальнейшим развитием событий. В свою очередь, я обязуюсь держать вас в курсе всего этого художественного бреда.

Вий зевнул, продемонстрировав зрителям сточенные желтые зубы.

– А теперь обещанный десерт! Ассистенты, поднимите мне веки! Музыку! – приказал он.

Шторы раздвинулись. Две молоденькие ведьмочки с повязками на глазах потянулись к векам Вия. Загрохотал оркестр суккубов, славившийся на весь потусторонний мир своей музыкальностью и гуманитарными дарованиями. Изображение поплыло куда-то вбок, дважды дрогнуло и погасло. В последний миг в кадре мелькнули кривоватые ноги Вия. Музыка затихла, прервавшись вразброд, точно суккубов выкосили плотным пулеметным огнем. Мефодий догадался, что оператор потустороннего тьмавещания, первым увидевший глаза Вия, лишился чувств и, грохнувшись вместе с камерой, спас жизнь тысячам зрителей. Тем же, кто был в студии, повезло меньше.

Мефодий захлопнул книжку. Он ощутил, что впечатлений на сегодня с него достаточно.

– Стражи света, стражи тьмы, дархи, эйдосы… И куда я попал? – пробурчал он.

* * *

Мефодий потушил свет и скользнул под одеяло. Вовва Скунсо еще не вернулся, хотя было уже где-то около одиннадцати. «Ничего себе режимчик! Пусть только этот гад попытается включить свет, когда вернется», – подумал Мефодий, засыпая. Он надеялся, что сегодня ему не приснится саркофаг. Впрочем, после симпатяги Вия с его могильным юмором удивить его будет куда как сложнее.

Пробуждение Мефодия было не из приятных. Кто-то вылил ему на голову стакан ледяной воды. Он сдернул одеяло и рывком сел. Одновременно вспыхнул свет. В комнате, кроме него, было еще пятеро. У каждого на голове бумажный пакет с прорезями для глаз. Все – в длинных белых плащах, явно бывших когда-то простынями. На одном из плащей сохранилась печать школы. Каждый держал горящую свечу.

– Встань, ничтожный! Глава Ордена Желтого Черепа желает тебя видеть! – прогремел голос. Мефодий был уверен, что слышит его впервые. Это точно был не Скунсо и не Паша Сушкин.

– Купите себе билет в крематорий! – огрызнулся Мефодий.

Шутка не была оценена. Его бесцеремонно схватили и потащили по коридору. Мефодий сопротивлялся, как мог. Одному он неплохо влепил кулаком прямо в центр бумажного пакета, надетого на голову. Другого удачно пнул босой ногой в живот. На этом его физкультурные успехи закончились. Мудрый закон природы гласит, что, когда один дерется с пятерыми, справедливость чаще всего отдыхает. Мефодий сам не понимал, почему он не звал на помощь. Должно быть, считал это ниже своего достоинства.

Мефодия втолкнули в какую-то комнату. Он увидел несколько стульев, выстроенных в ряд с небольшими промежутками. На каждом горела свеча и стоял ботинок. Крайний стул упирался в шкаф. Дверца шкафа была приоткрыта. Мефодий догадался, что внутри кто-то прячется. Вероятнее всего, там скрывался сам хитроумный Глава Ордена Черепа.

В нос Мефодию ткнули мерзко пахнущий носок. Можно было решить, что его специально носили недели две в ожидании, пока Мефодий появится в школе.

– Ты должен пройти обряд представления Главе Ордена! Возьмешь в зубы этот носок! Ясно? Пролезешь по очереди под всеми стульями и по разу поцелуешь каждый ботинок.

– А по два раза можно? – спросил Мефодий. Он решил, что скорее удавится, чем это сделает.

Дверца шкафа скрипнула.

– Не умничай! Делай все, живо! – приказал голос. Он звучал глухо, его явно пытались изменить.

– Да идите вы! Тоже мне Орден Черепа! Придурки с пакетами фастфуда на башке! – сказал Мефодий и, рванувшись, прицельно пнул дверцу шкафа. Глава Ордена Желтого Черепа пискнул. Ему прищемило палец.

Чей-то кулак врезался Мефодию в скулу. Его шатнуло. На Мефодия навалились и прижали к полу. Скрутили так, что он мог вращать лишь глазами. В рот ему стали заталкивать носок.

– Еще раз повторяю! Ты возьмешь в зубы носок и проползешь под стульями, – прошипел кто-то, задирая ему вывернутую назад руку почти к самому затылку.

Боль в заломленной руке странно подействовала на Мефодия. Он перестал вырываться. В сознании у него наступила внезапная стеклянная ясность. Так иногда бывает на море – волны улягутся, и ты вдруг увидишь дно, даже на большой глубине. Он понял, что все двенадцать лет своей жизни скользил по поверхности, как водомерка, не ведая той глубины, что под ним. Не знал океана своих сил.

«Ты пуп земли, надежда мрака, властитель маленькой вселенной! Ты Мефодий Буслаев! Ты можешь то, чего не может больше никто!» – услышал он голос Арея так же явственно, как если бы барон мрака находился с ним в одной комнате.

Мефодий посмотрел на огонь. Пламя всех свечей потянулось к нему. Он ощутил, как втягивает огонь взглядом. Пьет его с жадностью и загорается его силой. Голоса «желтых черепов» пробивались к нему, как сквозь подушку. Мефодий уже не слышал их, а если и слышал, то все, что они говорили, было неважно. Он находился и в своем теле, и как бы за его пределами. Он разросся и видел одновременно и комнату, и этаж, и все здание школы, и даже часть крыши бывшего доходного дома на Дмитровке, 13.

Один из черепов, тот самый, что безуспешно тыкал носок в губы и нос Мефодию, решил применить другую тактику. Крепко схватив Мефодия за волосы, он зажал ему ноздри. Мефодий почувствовал, что задыхается. Грязный носок втискивался ему в губы.

– Открой ротик, бегемотик! Все равно заставлю! Вкусненький носочек, хорошенький носочек! Скажи «Ав! Ав!» – произнес «череп» почти нежно.

«Что мне делать?» – подумал Мефодий, словно спрашивал кого-то.

«А стоит ли что-то делать? Или носок уже стал холодным оружием?» – поинтересовался спокойным голосом Арей. Стены расступились. Мефодий ясно увидел, что его шеф сидит у себя в кабинете, закинув ноги на стол, и таинственно улыбается.

«Я не могу справиться с ними!» – мысленно крикнул Мефодий.

«Ты можешь ВСЕ! Используй огонь, который ты впитал! Он в тебе! Ну же!»

«Не… Не могу!»

«Может, мне еще дивизию мрака вызвать? Сражайся сам! Против тебя сосунки! Сражайся или… впрочем, почему бы тебе не пожевать носок? Не думаю, что он отравлен».

«Ни за что!» – с ненавистью подумал Мефодий. В сознании у него потемнело. Задыхаясь, он совершил то, чего никогда не сделал бы в обычном состоянии. Все еще неуверенно – но с каждым мгновением обретая силу – Мефодий мысленно скатал огонь в тугой маленький ком, усилил его своей собственной мощью и метнул пламя.

«Черепа» заорали. Им почудилось, что они увидели две узкие огненные струи, прочертившие комнату раскаленными нитями. Самое ужасное было, что струи исторгались даже не изо рта, а из глаз Мефодия, изумрудных и мрачных.

Бумажный пакет на голове у держащего его «черепа» вспыхнул. «Череп», обжигая руки, сорвал его и отбросил. Буслаев увидел выпученные испуганные глаза и дымящиеся волосы. Незнакомое, перекошенное страхом лицо. Мефодий зажмурился, ощутив, что это единственный способ притушить огонь. Закрыть глаза – внешние глаза, – чтобы вместе с ними закрылись и те, настоящие.

– Заплеваев горит! Я не удержу руку! Пинай этого гада, Дрелль! – заорал Паша Сушкин.

В ужасе он не соображал, что происходит и откуда появилось пламя.

Мефодий открыл глаза и вновь исторг пламя. Два раскаленных языка зацепили мгновенно вспыхнувшие тюлевые шторы и уперлись в шкаф. Внезапно Мефодий понял, что больше не нуждается в свечах, чтобы вызвать пламя, – огонь был у него внутри.

«Черепа» отпустили его, разбегаясь в разные стороны, заползая в щели, пробиваясь к окну и двери. Комната была задымлена. Буслаев медленно поднялся, нашарил стену. Его шатало. Все мышцы болели.

Однако его жажда мести была еще не утолена. Мефодий все смотрел и смотрел на шкаф, пока не начала плавиться и вонять полировка. Пока не потек раскаленным металлом декоративный ключ.

Глава Ордена страшно заорал, задыхаясь от дыма и капитулируя. Тогда только Мефодий вновь зажмурился.

– Скунс! Выходи! – приказал он.

Дверца шкафа открылась, и оттуда даже не вышел, а вывалился Вовва Скунсо. Кашляя, он упал на колени. Лицо грозного Воввы было раскрашено красными и синими полосами, что он сам, должно быть, и придумал для усиления эффекта. Только теперь это выглядело нелепо. Мефодий присел на корточки и, оказавшись с ним на одном уровне, посмотрел ему в глаза.

Он не знал, что было у него в зрачках, но Скунсо в ужасе захрипел.

– Ты меня слышишь?

– Сы-сы-сы…

– Если сложности с речью – кивни! – понимающе сказал Мефодий.

Скунсо судорожно дернул головой, что, должно быть, означало кивок.

– Ты хочешь, чтобы я обо всем забыл и вновь стал хорошим пушистым и ласковым Мефодием?

Освоившийся Вовва закивал, как китайский болванчик.

– Тогда возьми в зубы носочек, пролезь под стульями и дальше по списку! Только не обмусоливай ботинки слишком страстно. Оставь что-нибудь для Паши Сушкина. После тебя его очередь, – приказал Мефодий.

Глава 7

Самый добрый изверг

Закат истекал малиновым сиропом. Эдуард Хаврон стоял перед зеркалом в ванной, протирал уши одеколоном и со стоическим героизмом выдергивал волосы из ноздрей. Витязь суповых тарелок и принц пережаренных отбивных был мечтателен и прекрасен, как сон в летнюю ночь.

Его сестрица Зозо стояла рядом, бедром оттесняла Эдю от раковины и нервно полоскала горло водой с йодом. После утренней пробежки она ощущала себя разбитой морально и физически. Очеркист Басевич в буквальном смысле забодал ее здоровым образом жизни. Последний раз он позвонил час назад и минут пятнадцать достукивался, медитировала ли она сегодня днем. Когда он наконец повесил трубку, Зозо трясло и колбасило. Ей хотелось схватить телефон и шарахнуть им о стену. Все ее чакры хлебали отрицательную энергию, как кингстоны тонущего линкора океанские воды. Зозо явно не пребывала в гармонии и единении с окружающим миром.

– Тьфу! – сказала Зозо, сплевывая в раковину воду. – Я ужасно волнуюсь за Мефодия! Как он там в новой школе? Не обижают ли его другие детишки?

Эдя Хаврон захохотал:

– Детишки? Ты еще скажи: младенчики! Да там каждого третьего можно повесить, каждого второго расстрелять, а оставшихся посадить пожизненно! Знаю я этих папенькиных сынков! Они у нас в ресторане в туалетах вечно пачкают! Хоть швейцара с ними посылай!

– Я беспокоюсь за Мефодия! Вдруг его там будут обижать? Он такой сложный, такой непонятый! – сострадательно сказала Зозо. Она, как истинная женщина, идеализировала собственного сына и скептически относилась к детям всех прочих женщин.

– Приспособится! – уверенно заявил Эдуард Хаврон и мощным толчком таза отогнал сестрицу от раковины. – Есть два закона, которым подчиняются все мужчины мира. Закон кулака и закон железного характера. Без первого еще туда-сюда обойтись можно, хотя и сложно, но без второго уже совсем никак. У Мефодия и с тем и с другим все нормуль. Но, учти, если твой батыр еще когда-нибудь сунет свою лапку мне в бумажник – я его прикончу, как Тарас Бульба своего бульбенка!

Зозо Буслаева задумчиво почесала носик и немного утешилась.

– Ты так думаешь, Эдя? Ну ладно!.. Их директор Михаил Борисович просто прелесть. Да я его огуречным рассолом протру и всего расцелую! Бесплатно взять нашего мальчика в такую дорогущую школу! Да там каждый учитель профессор, а все уборщицы кандидаты наук!

– Во-во, и я о том же. Странновато как-то. Надо бы пробить твоего арийца по милицейской базе. Мне подозрительна эта бескорыстная любовь к детям, – сказал циничный Хаврон.

В комнате настойчиво зазвонил телефон.

– О нет! – простонала Зозо. – Только не это! Эдя, сними! Если это Басевич спрашивает, полоскала ли я горло, скажи, что я умерла.

Эдя пожал плечами и поднял трубку. Он обожал распугивать ухажеров Зозо.

– Зоя? Она захлебнулась и уехала в морг… Я так огорчился, что на работу на полчаса опоздал… – сказал он небрежно. – Что? Кого вам? И его тоже нету… Он теперь здесь не будет жить. Он в школе-интернате для умственно одаренных… Не знаю сколько. Пока умственно не одарится… Ничего страшного! И вам того же!

Эдя отключил трубку и застыл, задумчиво покусывая антенну радиотелефона.

– Кто это? Басевич? – крикнула из ванной Зозо.

– Это не Басевич. Это некая Ирка, спрашивала Мефодия. У нее голос задрожал, когда я ей сказал, что Мефодия нет. Чтоб у нас клиенты две серебряных ложки украли, а я за них платил! – морща лоб, сказал Эдя.

– А как Ирка отнеслась к тому, что я захлебнулась? – ревниво спросила Зозо.

– Сносно отнеслась. Посочувствовала немного.

– Типичная невестка, – вздохнула Зозо.

Ей стало грустно. Она легла на диванчик, сложила на животе руки и стала представлять себя несчастной, брошенной и забытой. Слезинка, вскоре появившаяся в правом уголке глаза Зозо, ничуть не мешала ей деловито разглядывать трещины штукатурки на потолке и прикидывать, как развести жадного Эдю на ремонт.

Эдя Хаврон облачился в ресторанные латы и отчалил, насвистывая в лифте приставучий свежий шлягер, в котором слова не запоминались, зато музыка была сладкой как сироп и погружала мозг в жидкое варенье. Толкнув дверь подъезда, Эдя вышел во двор и недовольно чихнул. Вокруг его шеи аллергической удавкой захлестнулась первая неделя мая.

Эдя направился было в сторону маршрутки, как вдруг дорогу ему деловито преградила девчонка с золотым колечком в нижней губе. На плече у нее сидел страшный кот с хмурой мордой, обмотанный поперек туловища шарфом. Шарф странным образом вздувался, образуя на лопатках нечто вроде горба неясного происхождения.

– Привет! – сказала девчонка.

– Пока, малолетка! – сказал Эдя.

Он шагнул вправо, собираясь обойти ее, но девчонка шагнула в ту же сторону, не пропуская его. Хаврон очень удивился и машинально хотел нахамить, но вместо этого нервно облизал губы. Ему почудилось, что он разглядел над головой девчонки нечто вроде сияющей окружности. Несколько мгновений спустя он сообразил, что это просто падал свет фонаря, напротив которого девчонка стояла. Но желание хамить странным образом иссякло.

– Привет! – сказал Эдя.

– Вот видишь! Быть вежливым даже приятно! А теперь быстренько подумай о Мефодии! – велела девчонка.

– Опять о Мефодии? Не собираюсь я ни о ком думать! В том числе и о Мефо… – начал Хаврон. Внезапно он осекся и невольно оглянулся. Ему показалось, что кто-то сзади мягко подул ему в волосы.

– Умничка! Вполне достаточно. Больше можешь не думать! Свои маленькие секретики оставь для бедных! – великодушно разрешила девчонка.

Безобразный кот спрыгнул и, мурлыча, стал тереться Эде о ноги. Настроение у Хаврона резко ухудшилось. Повар «Дамских пальчиков» показался ему неисправимым хамом, клиентки набитыми дурами, собственная жизнь жестянкой, и вообще захотелось плакать.

– Депресняк, отстань от человека! – сердито сказала девчонка.

Кот лизнул лапу и неохотно отошел.

– Ну все! Вытри глазки! Депресняк уже ушел. А теперь подумай, где сейчас находится Мефодий! – снова потребовала девчонка.

– Детка, что ты от меня хочешь? Я не собираюсь думать, где сейчас Ме… – переставая всхлипывать, начал Хаврон.

Девчонка прервала его утвердительным кивком. На этот раз ощущение щекотки в волосах Хаврона было совсем мимолетным.

– Умничка, это все, что я хотела узнать! Когда хлопнет дверь маршрутки, ты обо всем забудешь. Иди! – велела девчонка и, ни разу не оглянувшись, скрылась за углом дома.

Эдя озадаченно моргнул и пошел к дороге. По пути он два или три раза обернулся. Загадочный кот направился было следом за ним, но по пути отстал, выгнул спину и направился к овчарке, которая рвалась с поводка у капитана милиции Клепалова, жившего с Эдей в одном доме.

– Эй, убери своего кота! Это служебная собака! Она его разорвет! – закричал Клепалов.

– Депресняк, не обижай песика! Он на службе! – сказала девчонка. Она подобрала кота и скрылась за углом дома.

Остановилась маршрутка. Цепляя чьи-то колени, Хаврон протиснулся на свободное место. Дверца хлопнула. Спина сидевшего впереди пассажира на мгновение раздвоилась перед глазами Эди, а затем вновь собралась воедино. Хаврон опять чихнул, мысленно ругая свою аллергию. Он вдруг понял, что не помнит, как оказался в маршрутке.

– Мужчина, вы платить собираетесь? – спросил водитель.

– А я еще не платил? – рассеянно поинтересовался Эдя.

– Нет.

– Тогда постепенно собираюсь. Очень постепенно, – вздохнул Хаврон.

* * *

Даф, к тому времени сидевшая на одной из ближайших крыш, была довольна. Она выяснила, где ей искать Мефодия и еще массу интересных подробностей. Причем сделала это так, что стражи мрака ничего не заподозрили. Идея воспользоваться сознанием Эди Хаврона была очень удачной. Вряд ли содержание его головы заинтересует кого-нибудь еще. Но даже если и заинтересует, следов она не оставила.

Депресняк, долго катавшийся по крыше, наконец сорвал с себя шарф, надетый, чтобы не слишком шокировать лопухоидов, и высвободил кожистые крылья.

«Эх, жаль, я не могу полетать!» – удрученно подумала Даф. Но исключений тут быть не могло. Полеты в мире лопухоидов допускались только в крайних случаях. На Депресняка это правило не распространялось, тем более что его крылья, в отличие от крыльев Даф, были его неотторжимой частью.

Последние часы и дни выдались у Даф безумно сложными. После нескольких дней безобразий в Эдемском саду и надписи «Здесь была я, а кто читал свинья!», вырезанной на коре древа познания, ее и без того подмоченная репутация окончательно испортилась. Порядочные стражи при встрече с ней отворачивались, а шустрые домовые многозначительно подмигивали и в присутствии Даф колотили гномов без всякого смущения. Равно как и шпионящие гномы, лезущие на чужие территории, шмыгали под ногами с удвоенным нахальством. Некоторым, зазевавшимся, от Даф порой перепадал пинок, усиленный заклинанием реактивного катапультирования.

Но самое характерное в этой истории было то, что Даф по-настоящему доставляло удовольствие то, что она делала. Темных перьев на ее крыльях становилось все больше, а мимо каменных грифонов она и пролетать уже не решалась, особенно после случая, когда один из грифонов ожил.

Генеральный страж Троил больше не вызывал ее к себе. Но однажды утром, проснувшись, Даф обнаружила у себя под щекой что-то чужеродное. Это был пергамент, перевязанный тонкой блестящей лентой. Даф некоторое время разглядывала мудреный узел и не могла сообразить, с какого конца к нему подойти. Она потянулась было за ножницами, но едва коснулась ими ленты, как она развязалась сама собой и живой серебристой змейкой скользнула под кровать.

На пергаменте было лишь две строчки старомодных букв. Буквы жались одна к другой, выглядели прилизаными и смирными, как запуганные ученики. Даф даже слегка удивилась, что у Троила может быть такой почерк. Однако то, что письмо было от Троила, казалось несомненным. Внизу сияла печать Света, которую нельзя подделать.

«Сегодня ночью. Мраморный рог Минотавра – единственный артефакт, который позволит тебе покинуть Эдем незамеченной. Третье небо. Хранилище артефактов рядом с моим кабинетом. Воспользуйся руной Хрюнелона. В третьем часу после полуночи иди к любому месту Эдемской стены подальше от охраняемых ворот и коснись ее рогом. Образовавшегося прохода будет достаточно, чтобы ускользнуть», – прочитала Дафна.

Даф кинулась к «Книге белой стражи» – настольному пособию всякого стража света. Это была тоненькая брошюрка, в которой на первый взгляд было не больше сорока страниц, однако чем дольше ты читал ее, тем толще она становилась. Некоторые уникумы ухитрялись прочитывать по пятьсот страниц в день и за десять лет едва доходили до середины. Впрочем, не исключено, что они художественно преувеличивали, ибо художественное преувеличение свойственно всем, рожденным под солнцем.

Пролистав предметный указатель, Даф нашла ссылку на руну Хрюнелона:

«Руна Хрюнелона (см. Хрюнелон) считается одной из опаснейших черномагических рун. Вычерчивается кровью из безымянного пальца правой руки на плите из белого мрамора, при условии, что на эту плиту в последние сто лет не садился ни один ворон. Допускает разовое магическое проникновение в любое охраняемое место, включая Аид, Эдемский сад и Третье Небо и возвращение обратно. При использовании в комбинации с маголодией невидимости и нанесенной на ногу руной ускользающего облика позволяет остаться незамеченным для стражи.

Побочные действия. Может вызывать кратковременное затемнение сознания и любые неожиданные поступки.

ЗАПРЕЩЕНА ДЛЯ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ СТРАЖАМИ СВЕТА ПОД УГРОЗОЙ ИЗГНАНИЯ ИЗ ЭДЕМА».

«Короче, крышу срывает… Меня этим не напугаешь. Моя крыша и так в свободном полете», – решила Даф.

Перечитав запись в книге, она заметила, что слова «Хрюнелон», «маголодия невидимости» и «руна ускользающего облика» выделены.

«Ага!» – восторжествовала Даф и, сообразив, что это означает, нашла в «Книге белой стражи» сведения о Хрюнелоне.

«Хрюнелон – двенадцатый герцог тьмы, чернокнижник. Убит стражем света Филаретом в нач. II тыс. до н. э.».

В разделе «Маголодия невидимости» Дафна обнаружила ноты, в которых с грехом пополам разобралась. «Если потренироваться часик, можно сыграть вполне прилично», – подумала она, оценив, что нот было не так и много. Куда больше озаботила Дафну «руна ускользающего облика».

Рисунок этой похожей на корявый древесный ствол руны вначале долго бегал по страницам книги, вполне отвечая своему названию, и лишь под конец, прижатый к оглавлению, позволил Дафне себя рассмотреть.

«Руна ускользающего облика. Впервые использована магом французского происхождения Шерше Ля Фамом при бегстве из Аида в 375 г. н. э. Наносится на ступню левой ноги (ближе к пятке) соком выжатой в полночь смоквы. Визуально облик применившего руну мага меняется до шестидесяти раз в минуту, позволяя одурачить даже ту прозорливую стражу, которая способна обнаружить невидимок.

ПОБОЧНЫЕ ДЕЙСТВИЯ. Способна вызвать головокружение и временную потерю памяти, особенно при одновременном применении с другими магическими средствами.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. Во избежание утраты собственного облика руну необходимо стереть не позднее часа с момента нанесения. Кроме того, постарайтесь ничего не потерять. На принадлежащие вам утраченные (отчужденные) предметы действие руны не распространяется».

На всякий случай Даф поискала в книге еще мага Ля Фама, но статья о нем оказалась совсем краткой. В ней лишь сообщалось, что вышеупомянутый маг был схвачен в Аиде после неудачной кражи чароносного кариеса у пса Кербера, бежал, использовав знаменитую руну, и через пару лет был схвачен уже в Эдемском саду при попытке похищения плодов бессмертия. При задержании златокрылой стражей успел надкусить один плод и, учитывая приобретенное бессмертие, был посажен под домашний арест на тысячу лет, однако сбежал спустя шесть месяцев, использовав связанные в неволе прыгучие носки и шарфик соблазнения. Дальнейшая судьба Ля Фама неизвестна.

На этом любовь Даф к чтению иссякла.

Даф вздохнула и, захватив с собой «Книгу белой стражи», отправилась искать плиту из белого мрамора. Если что-то ее и беспокоило в данный момент, то это необходимость глубоко протыкать себе палец. Донорства в таких формах она не любила.

* * *

Той же ночью Даф проникла в хранилище артефактов рядом с кабинетом Троила и похитила рог. В кабинете Троила, мимо которого она прокралась на корточках, ее встретила тишина. Дверь была приоткрыта. Рядом, разбросав крылья, лежал странно неподвижный павлин. Однако Даф слишком спешила и слишком боялась попасться страже, чтобы обратить на это внимание.

Был уже третий час, когда она наконец покинула Дом Светлейших. Промчавшись на крыльях над Эдемским садом, тихо дремавшим в объятиях теплой ночи, она подлетела к стене. Стена была не так уж и высока, скорее это была просто каменная ограда метров двух в высоту, но Даф знала, что, попытайся она сейчас перелететь ее, не имея допуска, стена вырастет до небес и не пропустит ее. Охранная магия стены была древней, как сам Эдем. И очень надежной.

Почти полчаса Даф искала в стене подходящую трещину, в которую можно было вставить рог, и едва не упустила время. И вот, когда до конца срока оставалось не больше десяти минут, она нашла подходящую трещину, в которую рог Минотавра вошел почти до половины, коснувшись стены той своей частью, где начинались странные узоры.

В то же мгновение рог вспыхнул, и небольшая часть стены озарилась зеленым сиянием, образовав полукруглый лаз, куда едва можно было протиснуться на корточках. Что творится с той, другой стороны, Даф не видела. Депресняк, прижавшийся к ноге Даф, зашипел. Рог ему совсем не нравился. Вообще не нравилось все происходящее.

Опустившись на четвереньки, Даф нерешительно коснулась стены ладонью, ощутила покалывание и осторожно продвинула руку дальше. Некоторое время рука продвигалась, как сквозь растаявшее масло, пока наконец не вышла с противоположной стороны. Даф чувствовала, что пальцы ее зачерпывают пустоту. Лаз продолжал сиять – он становился то ярче, то совсем погасал. Даф испугалась, что может застрять внутри стены, если потеряет время, и вытянула руку обратно. Рука была покрыта коричневатой жижей от растаявшего камня. Даф проверила, оттирается ли жижа. Жижа в принципе оттиралась, но не лучше, чем машинное масло или солидол.

Задвинув себе психологическую установку в духе «Не распускать сопли!», Дафна легла на живот, зажмурилась и, стараясь не дышать, ужом поползла вперед. Расплавленный магией рога камень был противным и липким. Когда Даф коснулась его головой, ее чуть не стошнило от брезгливости, когда она представила, во что превратились ее волосы. Вскоре Даф оказалась снаружи, на ровном каменистом плато, у глухой стены. Требовалось большое воображение, чтобы предположить, что с той стороны, недосягаемо далеко и одновременно близко, раскинулся благоухающий Эдемский сад.

Даф всполошилась, что Депресняк остался там, в саду, но кот уже протискивался сквозь лаз, скользкий, страшный, недовольный, но жутко самоуверенный! О небо!

– Если бы тебя уронили в маргарин, а потом прополоскали в чане со смолой, ты бы выглядел лучше, – сказала ему Даф.

Кот, естественно, пропустил ее слова мимо ушей. Он трепетно относился лишь к тому, что годилось в пищу или с кем можно было подраться.

Даф вытянула мраморный рог, кончик которого выглядывал из стены. Сияние постепенно померкло. Дафна поняла, что покинула Эдем, но не ощутила по этому поводу никакой особенной радости.

«Ну вот и все!» – подумала она и, потрогав пальцами отвердевший камень, телепортировала в мир лопухоидов.

Остаток ночи Даф потратила на то, что отмывалась в океане на острове Св. Елены, используя всю известную ей и подходящую моменту магию. Потом кое-как определилась со сторонами света и, держась над волнами, полетела по направлению к Москве…

* * *

Весеннее утро нашарило очеркиста Сергея Басевича, как всякого мужчину, ведущего излишне здоровый образ жизни, в собственной постели. Поразмыслив немного, Басевич решил сегодня не бегать, тем более что Зозо Буслаева заверила его накануне, что не сможет составить ему компанию в связи с полной прочисткой чакр и уходом в двадцатичетырехчасовую медитацию. По этой же причине она просила ей не звонить.

Беспокоясь о работе желудка, Басевич первым делом мелкими глотками выпил стакан сырой воды. Затем гордость российской очеркистики прошествовал в ванную и прополоскал носоглотку водой с йодом. Для этого он втягивал ее через нос и выпускал через рот. Закончив с полосканиями, Басевич за десять минут выполнил усеченный комплекс утренней зарядки и в конце ежеутренних странствий почтил своим присутствием кухню.

«Эге!» – подумал он, критически изучив содержание холодильника. Вообще-то Басевич был вегетарианцем, но два раза в неделю позволял себе рыбу. Очеркист поставил электрический чайник и, глядя на тарелку с нарезанной селедкой, начал свои ежедневные упражнения ума.

– В длинном блюде, принимая ароматную ванну из растительного масла, обложенная луком, в сопровождении свиты вареных яиц, нежилась атлантическая сельдь, – выпалил он на одном дыхании и задумался.

«Нет, «нежилась» – плохо, – анализировал Басевич. – Лучше будет «раскинулась». «В длинном блюде, плавая в океане растительного масла, трепетно раскинулась атлантическая сельдь…» Нет, «раскинулась» тоже плохо. Разве сельдь может раскинуться? А если так: «Сельдь лежала на блюде, трепеща перед неминуемым концом в геенне желудка»… Эге! А ведь неплохо! Нынче… хе-хе… я в ударе!»

Довольный очеркист уже хотел занести сей выполненный в словесах натюрморт в особую книжечку, заведенную для упражнений ума, но внезапно сильная колика вспучила его яйцевидный животик. Пискнув от боли, очеркист подпрыгнул на стуле. На миг ему почудилось, что у него в кишечнике засел вулкан Этна и извергает лаву.

«Неужели приступ? И какой сильный! Ай-ай-ай!» – испугался Басевич, роняя книжечку и мгновенно забывая об умственной гимнастике.

В робком ожидании нового пробуждения вулкана, Сергей Тарасович замер на стуле, однако мучительные колики, к счастью, прекратились. Вскоре к очеркисту вернулась его обычная самонадеянность, и, атакованный аппетитом, он занес вилку над селедкой, выцеливая кусочек получше.

В этот нехороший миг разделанная селедка изогнулась на тарелке и, открывая мертвый рот, укоризненно произнесла:

– Алеутский бог! Ты что, вьюнош, совсем офонарел? А ежели мне будет бо-бо?

Вилка звонко упала на стол. Басевич замер, по-рыбьи заглатывая ртом воздух. Его испуганные глаза впились в селедку, но та уже вновь безо всяких признаков жизни лежала на тарелке. Более того, было хорошо видно, что она выпотрошена.

«Проклятые коктейли! Никогда не знаешь, каким копытом они тебя лягнут! Мерзавец Вольф, чуть меня не угробил!» – расслабленно подумал очеркист, вспоминая про вчерашний прием во французском культурном центре, на котором критик Вольф Кактусов спаивал его мудреными коктейлями. Завистливый Кактусов надеялся, что Басевич, если его напоить, совершит какой-нибудь роковой промах, но, разумеется, просчитался. Даже после шестого коктейля Басевич вел себя как истинный мудрец: все видел, все слышал, все ел и при этом помалкивал в тряпочку.

Зато теперь, на другой день после приема, коктейль, как оказалось, странным образом аукнулся говорящей селедкой.

Объяснив себе все происходящее, Басевич успокоился. На селедку ему смотреть уже не хотелось. Он напился чаю, взглянул на часы и, спохватившись, что к двенадцати приглашен на открытие персональной выставки художника-авангардиста Игоря Хмарыбы, заспешил в Центральный дом художника. Спешка сказалась на способе перемещения маститого очеркиста самым невероятным образом. С почтенного галопа он перескочил на курцгалоп, а оттуда, сообразив, что совсем уж припозднился, махнул резвым казацким наметом к метро.

Выставка Игоря Хмарыбы проходила в одной из частных галереек на территории ЦДХ. Тепло поздоровавшись с художником и поздравив его с несомненным творческим успехом, Басевич бегло осмотрел выставленные работы. Затем съел три бутерброда и выпил два бокала шампанского. После чего спокойно открыл блокнотик и важно пошел вдоль стены, разглядывая картины более подробно и делая краткие заметки. Ради этого его, собственно, и приглашали. Надо было отрабатывать бутерброды и шампанское.

Заметив на одной из картин красную рыбу на блюде, Басевич вздрогнул. Он уже успел забыть об утреннем происшествии, однако теперь это невольное воспоминание заставило его сердце забиться в неизъяснимой тоске. Оно колотилось так, будто грудная клетка давно ему опротивела, стала тесной и тошной, словно сердцу хотелось вырваться и улететь прочь, туда, где в окно пробивался нахально синий и восторженный осколок неба. Разумеется, Басевич, как человек сугубо материалистический, не понял томления своего сердца и объяснил все очень просто: «Ай-ай-ай, стенокардия разыгралась! Сорок восемь лет – самый возраст для инфарктов. Так вот дернет однажды, и все!»

– Ай-ай-ай, милый вы мой! Что с вами? Щеки у вас как бумага! Может, валокординчику? – неожиданно прозвучал рядом вкрадчивый голос.

Басевич обернулся и узрел Вольфа Кактусова, своего врага и конкурента. Скрестив руки на груди, гривастый критик смотрел на него с большой надеждой. По лицу его блуждали злодейские улыбки.

«И не надейся, Иуда! Еще посмотрим, кто на чьем некрологе тридцать баксов заработает!» – подумал Басевич и неожиданно почувствовал себя гораздо лучше. Сердце, поняв, что ему не вырваться, метнулось в последний раз с обреченным усилием и, смирившись, забилось ровно.

– Спасибо, Вольф, не надо. Я просто смотрел и размышлял, нет ли здесь влияния Матисса! Помнишь его красных рыб в стакане? – своим обычным оживленным голосом сказал очеркист.

Басевич не мог видеть своего лица, однако почувствовал, что к его щекам прилил всегдашний румянец, быть может, даже более здоровый, чем прежде. Вольф Кактусов тоже заметил эту перемену. Он потускнел и, буркнув что-то маловразумительное, ретировался. Беднягу Вольфа, работавшего в тех же изданиях, что и Басевич, терзало горькое предчувствие, что в этом месяце статьи в глянцевых журналах вновь уплывут к неприятелю и ему опять придется ограничиться одной-двумя рецензиями в малотиражках.

Испачкав пару страничек блокнота рассуждениями о творческой индивидуальности Хмарыбы, Басевич покровительственно похлопал сияющего художника по животу и поспешно отчалил. Загадочное возбуждение охватило его: Басевичу померещилось вдруг, что он очень спешит, более того – опаздывает.

Подобно старой полковой кляче, услышавшей трубу, искусствовед приостановился на минуту, подтянул брюки, взбултыхнулся весь от живота до груди – и рванул. Точно мексиканский ураган, он бешено мчался по пыльным дворам, оставляя за собой легкий шум рассекаемого воздуха. Мелькали станции метро, бетонные заборы, мусорные контейнеры, концертные афиши, тревожно скрипели эскалаторы, гудели автомобили, а Басевич все летел, ничего не замечая вокруг.

Поднявшись к себе на восьмой этаж, он повернул в двери ключ – и провалился в прохладную тишину квартиры. Здесь только служитель искусства опомнился, поняв, что на самом деле спешить ему было некуда, и, осознав это, испугался.

«Чего это я? Что на меня нашло? Пустырника, что ли, выпить?» – задал он себе вопрос, снимая забрызганные грязью ботинки.

Внезапно с кухни донесся тоскливый звенящий звук, будто прыгала ложечка в стакане.

– Кто там? – окликнул Басевич.

Тишина. И снова звякнула ложечка.

– Кто там? – повторил Басевич, еще больше пугаясь.

На цыпочках, с упавшим в пропасть неизвестности сердцем, Сергей Тарасович пробрался к двери кухни, открыл ее и заглянул. Поначалу ему показалось, что в кухне никого нет, – и он совсем было успокоился, но тут негромкое покашливание со стороны стола привлекло внимание очеркиста. Неубранная с утра селедка подпрыгнула всеми кусочками, неторопливо приподнялась на тарелке, сложилась неровной пирамидкой и встала на хвост. Отрубленная рыбья голова уставилась на Басевича красными выпученными глазами.

– Отдай эйдос! – грозно потребовала она, открывая и закрывая рот.

– Кого отдать? – непонимающе прошептал Басевич.

– Скажи: «Я отдаю эйдос и отказываюсь от всех прав на него!» Повторяй! – совсем уж угрожающе прошипела селедка и подплыла по воздуху к самому носу очеркиста. К ноздрям селедки присох кружочек лука – и этот-то кружок, довольно заурядный во всех отношениях, теперь почему-то особенно пугал Сергея Тарасовича.

– Нет!

– ЧТО?! Я ТЕБЕ ДАМ «НЕТ»! Я ТЕБЯ В МАСЛЕ СВАРЮ! А НУ ПОВТОРЯЙ ЖИВО! – страшно тараща глаза, загрохотала селедка.

– Я отдаю эйдос и отказываюсь от всех прав на него! – заикаясь, повторил Басевич, не задумываясь о значении произносимых слов. Он балансировал на ватных ногах и больше всего желал, чтобы наваждение исчезло.

– Умничка! – одобрила селедка. – Полдела сделано. Еще фразочку, умоляю: «Я согласен на вечное заточение моего эйдоса в дархе!..»

– Я согласен… на вечное заточение в дархе, – ничего не понимая, громко произнес Басевич.

– Эйдоса, роднуля! Эйдоса! Не пропускай слов! – подсказала селедка.

– Эйдоса, – послушно повторил Басевич.

– Мерси! Думаю, сойдет!.. Ах, алеутский бог, ты у меня просто лапочка! Такой сговорчивый, роднуля! – умилилась селедка и благосклонно кивнула отрезанной головой.

В следующий миг куски рыбы осыпалась в тарелку, а возле стола, там, где тень от занавески падала на английскую плотную клеенку с маками, возник невысокий мужчина с мятым лицом и сутуло выпиравшими лопатками.

Подойдя к пораженному Басевичу, человечек повис у него на шее и, сморкаясь от умиления, троекратно расцеловал его в обе щеки.

– О! Польщен, очень великодушный подарок! И всего-то пять минут работы сейчас и минута утром! Обожаю интеллигентов! Шесть минут за все про все! Селедкой настращал, рявкнул – и все, дело сделано: пакуйте груз! – восторженно сказал он и залопотал совершенный вздор.

Перепуганный очеркист смутно уловил, что ему жалуются на невыплату процентов комиссионерам. Обладатель мятой физиомордии характеризовал это архисвинством и хамством в квадрате. Однако по той жадности, с которой он говорил о процентах, и по тому, как он морщил и без того скукоженное свое лицо, ощущалось, что странный посетитель Басевича существо хотя и жалкое и пришибленное, но на своем уровне хитрое и пронырливое.

Еще раз расцеловав Басевича пропахшими рыбой губами, незнакомец решительно протянул руку и… запустил ее прямо в грудь к очеркисту. Не было ни крови, ни боли. Все происходило как во сне. Басевич с ужасом наблюдал, как рука, войдя в его тело почти по плечо, что-то нашаривает там.

– Ишь ты! Завалилась куда, под самые печенки! А я уж испугался, кто до меня уволок! – радостно сказал человечек некоторое время спустя, извлекая руку из груди очеркиста.

На миг Басевичу показалось, что в ладони у комиссионера что-то блеснуло остро и прощально. Крошечная, не больше спичечной головки, голубоватая точка, которую мятолицый тщательно упрятал внутрь развинчивающейся пуговицы на рукаве своего видавшего виды пальто.

Басевичу стало горько и грустно, хотя реально он не ощущал пропажи. Легкие дышали, сердце билось, желудок исправно переваривал питательную кашицу, мозг бодро щелкал логические задачки. Организм не заметил исчезновения эйдоса.

Получив, что ему было нужно, комиссионер зашаркал к выходу, но, сделав несколько шагов, хлопнул себя по лбу и обернулся.

– Ах да, совсем забыл! Ежели после смерти путаница какая возникнет, мол, эйдос куда дел, то-се, непорядок какой – скажешь, мол, мой эйдос записан за Тухломоном! Они там поймут, не впервой! – деловито пояснил он.

Посетовав еще разок на низкие гонорары и оставив застывшего теоретика искусства стоять в кухне, мятолицый комиссионер вышел на лестничную площадку и аккуратно прикрыл за собой дверь.

* * *

На лестнице Тухломон достал маленькую записную книжку и с наслаждением поставил жирный крест. Затем, не удержавшись, потер от удовольствия желтоватые ладони.

– Еще один! – пробормотал он с особой значительностью и, крайне довольный собой, стал спускаться по лестнице. Комиссионеры обожают заплеванные лестницы, одежду, обувь и все прочее, что сближает их с лопухоидами и позволяет быть хоть чем-то, вместо того, чтобы быть ничем.

Он спустился до третьего этажа, как вдруг что-то заставило его испытать острую тревогу. Внешне все было нормально – пятна солнца на лестнице, исписанные баллончиками стены, но чутье подсказывало: что-то не так. Осторожный комиссионер попытался телепортировать, прозаично провалившись сквозь выложенный плиткой пол подъезда, но магия почему-то не сработала. Тухломон, прекрасно разбиравшийся в таких вещах, понял, что его элементарно взяли под колпак. Блокировали всю его магию. Где-то здесь, на стенах или потолке, в пестроте нацарапанных гвоздем бестолковых узоров, скрывалась зловещая руна, перечеркивающая все его способности. Такие руны во множестве наносили в мире лопухоидов стражи света, стремившиеся ограничить власть посланников мрака. Надо было найти руну и стереть – найти срочно, пока не стало слишком поздно. Если руна была старой – не страшно, он сотрет ее. Опаснее, если руна появилась недавно и сделавший это страж света все еще где-то поблизости…

Принюхиваясь и приглядываясь, Тухломон медленно стал спускаться. В этот миг он больше походил на напружинившуюся рысь, чем на истасканного комиссионера. Взгляд его скользил по стенам. Пещерные откровения на тему личной жизни, чьи-то любовные признания, вдавленный в штукатурку окурок. Где же она, в конце концов? Тухломон уже начинал тревожиться, как вдруг что-то точно царапнуло его глаз. Вот она, руна света – маленькая, но четкая, похожая на острый росчерк пера!

Подкравшись, комиссионер поспешно присел и протянул указательный палец с длинным и острым ногтем, собираясь всего одной лишней чертой нарушить идеальную целостность руны. Однако за мгновение до того, как его ноготь коснулся руны, кто-то невидимый бесцеремонно толкнул его ногой в плечо.

Комиссионер покатился по лестнице, считая пластилиновой головой ступеньки. После одиннадцатой ступеньки падение замедлилось, и он проехал спиной по чему-то относительно ровному.

«Площадка!» – сообразил Тухломон, открывая глаза и вправляя вмявшийся нос. Он попытался встать, но ему в грудь уперся пристегнутый к флейте штык.

– Не двигаться, не моргать, не дышать! Пальцами на ногах не шевелить! Глазными яблоками не двигать! Магию не применять! – рявкнул кто-то, материализуясь посреди площадки.

Над Тухломоном склонился плечистый молодец с правильным носом и тонкими губами. Это был Пуплий, страж из Дома Светлейших. После случившегося недавно конфуза, когда он со скандалом арестовал старшего хранителя света, по рассеянности не ответившего на вопросы стражи, Пуплий вместе со своим напарником Руфином был отстранен от охраны Дома Светлейших и отправлен на патрулирование в лопухоидный мир.

Теперь Руфин стоял за спиной у напарника, держа наготове флейту. На шеях у обоих стражей поблескивали тонкие цепочки с золотыми крыльями. «Полк золотокрылых! Особый рейд», – с ужасом осознал Тухломон. О златокрылых стражи мрака слагали легенды. Только лучшие бойцы, такие как Арей, владевшие силой сотен эйдосов и техникой магического боя, могли позволить себе не бояться его неожиданных вылазок.

Как всякий комиссионер, действующий на свой страх и риск, Тухломон ужасно боялся попасться. Он принимал все меры предосторожности и не попадался никогда, хотя работал многие сотни лет. Недаром по количеству добытых эйдосов он опережал большинство комиссионеров мрака. Но вот теперь… И как это могло случиться?

– Что ты здесь делал, жалкий? Разве тебе ничего неизвестно о запрещении вам, слугам мрака, охотиться в мире лопухоидов? – грозно спросил Пуплий.

– Это вы мне? Я не охотился, я просто гулял! – плаксиво промямлил Тухломон. Вся его магия была блокирована. Он ничего не мог сделать и имел теперь не больше возможностей, чем любой заурядный лопухоид.

– Как трогательно! Дышал свежим воздухом? – поинтересовался Руфин.

– Да, воздухом! Что, нельзя? – пискнул Тухломон и для убедительности принялся дышать как мамонт, пробежавший марафонскую дистанцию. В одно мгновение стекла в подъезде запотели.

– Перестань пыхтеть! Ненавижу вашу комиссионерскую вонь! – велел Пуплий.

Тухломон послушно перестал.

– Воздухом, говоришь? Тогда почему в подъезде? Почему не в сибирской тайге? – с насмешкой спросил Пуплий.

– В тайге воздух слишком свежий!.. Меня просквозит! Я слабенький! – всхлипнул Тухломон так жалобно, что даже профессиональный нищий невольно пожалел бы его и дал ему копеечку. Пластилиновое лицо так и лучилось доброжелательностью.

Однако стражей света это не тронуло.

– Я пойду, ребят? Меньше народу – больше кислороду, – сказал Тухломон заискивающе.

– Ты кое-что забыл нам вернуть! – хмыкнул Руфин.

– Разве я у вас что-то брал? Вы меня с кем-то путаете! Я всего лишь скромный продавец антимикробного мыла! И вообще моя твою не понимай! Требую синхронного перевода на украинский! – заскулил Тухломон.

– Не валяй ваньку! Нам нужен эйдос! – негромко сказал Пуплий.

– «Эй нос»? Какой же я нос? С этим диагнозом меня еще не госпитализировали! – искренне удивился Тухломон. Но тотчас понял, что переиграл. Златокрылые переглянулись.

– Эйдос! Ты отдашь его мне сейчас! – очень отчетливо произнес Пуплий.

Тухломон пытливо заглянул в его глаза и прочитал там нечто такое, от чего ему стало жутко. Тухломон внезапно вспомнил, что флейта стража света обладает достаточной силой, чтобы разрушить его бессмертную сущность.

– Ладно-ладно! – сказал он примирительно. – Зачем же так сразу идти на принцип? Все нервничают. Я нервничаю, вы нервничаете… Я захватил его просто как сувенир. Меня упросили! По слабости характера я не смог отказать. Умоляю, отодвиньте немного свою острую палочку! Я с детства боюсь зубочисток.

Пуплий хмыкнул и отвел руку с флейтой, впрочем, продолжая держать ее недалеко от губ. Тухломон поспешно открутил одну из пуговиц и бросил ее стражу.

– Ваш противный эйдос там, внутри! Возьмите его, бяки! – сказал он плаксиво. – А теперь отпустите меня! Мне холодно лежать. Я старый больной человек! У меня радикулит и перхоть! Я три дня ничего не ел! Эй, почему вы не поднимаете пуговицу?

– Оставь ее себе, голубчик! Нам нужна другая, с рукава! – сказал страж.

«Мрак меня возьми! Им и это известно!» – подумал комиссионер.

Тухломон сообразил, что его сдал кто-то из своих. Иначе стражи света никогда не догадались бы, где он прячет эйдосы. «Гады, никакой корпоративной солидарности! Узнаю кто – пропущу через мясорубку, потом склею и еще раз пропущу!» – подумал он.

– Пуговицу с рукава! Живо! – повторил Пуплий.

– Не дам! Имел я вас в виду, противные бяки! – на глазах теряя отвагу, пропищал Тухломон.

– ПУГОВИЦУ! НУ! – Пуплий коротко дунул во флейту, заставив комиссионера кувырком прокатиться по площадке. – Пришел в чувство? Я жду! – Угрожая, страж света вновь поднес флейту к губам. Тухломон в ужасе зажал уши и зажмурился. Любое звучание светлой флейты невыносимо для слуг мрака. – Я жду! – повторил Пуплий тихо и совсем уже грозно.

Тухломон открыл вначале один глаз, затем второй. Что ж, они сами напросились!

– Да нате вам, нате! Все берите! – истерично взвизгнул комиссионер.

Он с треском ниток решительно оторвал от рукава пуговицу и швырнул ее Руфину. Пуговица, вырезанная из кости грозного Тифона, покровителя первомрака, была заговорена так, что служила одному только Тухломону. Вздумай коснуться ее кто-то посторонний, пусть даже сам Арей, его рука, мгновенно перестав повиноваться, выхватила бы из ножен кинжал и вонзила бы его в грудь хозяину. Не окажись кинжала, она мертвой хваткой вцепилась бы ему в горло и сдавливала его до тех пор, пока ее бы не отрубили. Иного способа снять черную магию с коснувшихся пуговицы пальцев не существовало.

Однако опытный Руфин, знавший все уловки мрака, не попался на эту удочку. Он хладнокровно дождался, пока пуговица упадет, поднес к губам флейту и расколол пуговицу одной резкой трелью.

– Моя пуговичка! Моя славненькая! Она стоила мне целых три эйдоса! Вы разбили ее, противные каки! – запричитал огорченный Тухломон. Он крайне дорожил своей пуговкой и возлагал на нее большие надежды.

Руфин наклонился, штыком брезгливо раздвинул половинки расколотой пуговицы и двумя пальцами бережно поднял с пола эйдос. Крошечная песчинка благодарно зажглась мягким голубоватым светом, совсем не похожим на тот режущий колючий свет, которым она вспыхивала, когда ее касались пальцы Тухломона. Голубоватая сияющая спираль скользнула к форточке и растаяла, скрывшись там, где до нее никогда уже не смогут дотянуться пальцы мрака. Счастлива ваша планида, господин Басевич! Хоть и придется вам до конца жизни оставаться бездушным, эйдос ваш спасен.

Комиссионер взвыл от разочарования. Эйдос! Его эйдос достался стражам света! Если бы он мог теперь разорвать их, сжечь живыми – он бы это сделал. Его мягкое лицо исказилось. С проеденных зубов капала ядовитая слюна.

– Он был моим! Хозяин отказался от него! – крикнул он, протягивая ладонь со скрюченными пальцами.

– Ну и что? Бедняга лопухоид не знал истинной цены эйдоса! – сурово сказал Пуплий.

Он легонько подул в свою флейту, пригвоздив Тухломона к полу. Тем временем Руфин краем своей флейты начертил вокруг комиссионера руну.

– Пришло время расплаты. Ты знаешь закон, комиссионер. Мы могли бы уничтожить твою сущность, однако не станем этого делать. Это всего лишь руна изгнания! Сейчас ты отправишься во мрак, и на тысячу лет двери смертного мира будут закрыты для тебя! – сказал Руфин.

– А! Не надо! Я не хочу во мрак! У меня от темноты депрессия! – быстро заявил Тухломон.

Он не на шутку испугался. Тысяча лет в обществе себе подобных – таких же хитрых, пронырливых и алчных, которые видят тебя насквозь и которых невозможно обмануть! Он, ранимый маленький Тухломончик, не выдержит такого кошмара!

Руфин провел завершающую черту. Руна замерцала. Страж света удовлетворенно кивнул. Все было начерчено правильно. Теперь осталось только исполнить на флейте маголодию, и все. Комиссионер отправится в Аид.

– Ребята, не надо! Это недоразумение! – взмолился Тухломон. – Я сделаю все, что угодно, только не отправляйте меня во мрак! Расскажите мне, что любят стражи света. Красивые перышки? А-а, вы же все музыканты! Хотите, я достану вам оригинал нот Штрауса? Там на одном из листов – клянусь моим гастритом! – есть след от котлеты! Это кидался коварный Шопен!

Руфин пожал плечами.

– Мы не договариваемся со слугами мрака! – сказал он и медленно начал играть. В переливах незатейливого мотива угадывалось извечное: «Nemo prudens punit, quia peccatum est, sed ne peccetur».[6]

Тухломон завизжал, пытаясь выползти из руны. Он знал, что, если сейчас прозвучит последняя часть мелодии, соответствующая «peccetur», руна отправит его во мрак.

И тут стекло подъезда брызнуло осколками. Руфин от удивления замолчал и опустил флейту. На площадку влетел тощий кот с кожистыми крыльями. Выглядел он так, будто только что чудом удрал со стола чучельника. Кот прыгнул на Пуплия, двумя когтистыми оплеухами облагородил ему лицо и, зубами сорвав с шеи золотые крылья на цепочке, метнулся вверх по лестнице.

Пуплий растерялся. Прежде он никогда не сражался с котами. А кот не терял времени даром. Его голый, как у крысы, хвост мелькнул на верхней площадке. Пуплий и Руфин кинулись вдогонку. Для уважающего себя златокрылого лишиться крыльев было так же скверно, как для стража тьмы утратить дарх.

Без крыльев вся магия иссякала, даже флейта переставала действовать, и страж навсегда оказывался прикован к миру лопухоидов. Не говоря уже о том, что лишиться крыльев было просто-напросто унизительно. Даже если после этого стражей иногда возвращали в Эдем, на них долгие века лежало несмываемое пятно позора. Вторых крыльев им уже не давали, и, лишенные возможности вернуть себе свои магические силы, стражи скитались по Эдемскому саду и жалобно стенали, распугивая робких призраков и смеша наглых домовых.

* * *

Даф сама не знала, что заставило ее поспешить на помощь к Тухломону. Чистой воды экспромт. Она сидела на каменном, крытом жестью ограждении на краю крыши – и почему ее влекло к этим лопухоидным крышам? – и, свесив ноги вниз, болтала босыми ступнями над асфальтовой бездной двора с разноцветными пятнами автомобилей и ползущими точками лопухоидов.

Новые кроссовки, которые Даф самым наглым образом телепортировала из одной из витрин – плевать на предупреждение Троила не использовать магию, – стояли рядом. Толстый хозяин спортивого магазинчика, на глазах у которого кроссовки улетучились в неизвестном направлении, тихо выпал в осадок и грузно осел на коробку с теннисными мячами. Он видел, как мимо витрины прошла девушка, игравшая на флейте, но к кроссовкам она явно не прикасалась, так как была отделена от них толстенным стеклом.

«И нечего вонять – я спасаю ваш мир. А делать это босиком не всегда удобно…» – подумала Дафна, пряча флейту.

Хозяин магазинчика еще не знал, что Даф, верная принципу стражей света не брать ничего без награды, любезно отблагодарила его даром предвидения. Отныне он всегда знал, сколько денег у пришедшего в его магазин покупателя, насколько серьезны его намерения и не мелкий ли он жулик, мечтающий отвлечь продавца и стянуть швейцарский походный нож с двумя дюжинами лезвий и щипчиков. Впоследствии, если забежать совсем вперед, так как наши дороги с этим героем едва ли пересекутся в дальнейшем, он закрыл магазинчик, открыл оккультный салон, стал практиковать как «Белый маг Федул», отпустил бороду, купил себе подержанный лимузин и, окончательно загордившись, сломал однажды ногу, наступив на незакрепленную решетку дождевого стока. Это лишний раз доказывает, что чем меньше лопухоид знает, тем это полезнее для него и окружающих.

Внезапно Депресняк, разгуливающий по крыше, зашипел и выгнул спину. Он прежде Даф увидел две белые точки. Точки, чем-то отдаленно напоминавшие чаек, возникли в небе где-то над Курским вокзалом и наискось скользнули к одному из расположенных недалеко домов.

– Депресняк, что с тобой, голуба моя? Опять кровавые попугайчики в глазах? – удивилась Даф.

Проследив направление взгляда кота, она заметила стремительные силуэты, когда те уже почти скрылись внутри дома. Бронзовые крылья на груди у Даф ощутимо потеплели. Так они всегда реагировали на близость своих. Опасаясь быть пойманной, Даф нырнула за ограждение, высунув одну голову.

– Это златокрылые! Боевой патруль! Что они тут делают? – прошептала она, обращаясь к коту.

Депресняк, само собой, воздержался от ответа.

– Интересно, кого они ищут? Если нас с тобой, то почему в том доме? Как насчет того, чтобы подлететь поближе и проверить? – продолжала Даф.

Депресняк с его даром влипать в истории был только «за». Он перескочил через ограждение, пару этажей пролетел, как обычный сорвавшийся с высоты кот, и потом лишь открыл кожистые крылья. Даф коснулась углубления в бронзовом амулете и тоже шагнула вниз, ощутив, как воздух пружинит о ее маховые перья. Какое все-таки наслаждение летать!

У нужного окна Даф оказалась почти одновременно с котом. Осторожно заглянув в стекло, они увидели обоих стражей света в момент, когда те требовали у мятого повизгивающего типчика – явного комиссионера – украденный эйдос. Даф узнала Пуплия и Руфина. «Руфин еще ничего, не совсем отстой, а вот Пуплию лучше на глаза не показываться, особенно после моего бегства из Эдема. Он родную бабушку способен задержать за нарушение визового режима и правил пребывания в лопухоидном мире», – подумала она.

Дафне сразу захотелось слинять подальше от неприятностей, но Депресняк поступил весьма в своем духе. Присмотревшись к золотым крыльям, заманчиво покачивающимся на цепочке у Пуплия, кот нашел, что они похожи на птичку, а на птичек Депресняка всегда здорово заводило. Даф пропустила мгновение, когда в глазах у кота появился маниакальный блеск, а в следующий миг стекло уже брызнуло осколками.

Пока Даф собиралась с мыслями, маниакальный котик уже сорвал с Пуплия крылья и, гордый своей добычей, кинулся вверх по лестнице. Стражи последовали за ним.

Воспользовавшись моментом, Тухломон выполз из руны и попытался улепетнуть. Однако его попытка бегства была замечена. Руфин обернулся, поднес ко рту флейту и обездвижил комиссионера заклинанием пленения – древним, как борьба мрака и света. Теперь Тухломон мог только болтать и шевелить зрачками – и больше ничего. Никакой возможности самостоятельно скрыться.

Тухломон лежал и тихонько причитал, постепенно смиряясь со своим грядущим путешествием во мрак. Чья-то тонкая рука просунулась в разбитое стекло и открыла раму. Тухломон перестал причитать и скосил глаза, пытаясь понять, насколько то, что происходит, происходит в его интересах.

С подоконника спрыгнула девчонка с золотым колечком в нижней губе. Она была одета в свитер и потертые джинсы. За спиной висел небольшой джинсовый рюкзачок, из которого выглядывала флейта. На груди у девчонки покачивались на шнурке маленькие бронзовые крылья. Опытный Тухломон сразу сообразил, что это кто-то из стражей света. Вот только что девчонка здесь делает? Возможно, она пришла сюда со златокрылыми. А если нет? У Тухломона забрезжила надежда. Ему вспомнилось вдруг, что он где-то слышал о девчонке-страже с золотым кольцом в нижней губе, хозяйке кота, сильно смахивающего на тех котов, что он видел в Аиде. Мысли четко и торопливо защелкали в сознании комиссионера, как костяшки на счетах.

– Я бедненький, несчастненький! У меня нету сил! Освободи меня! – заныл он.

– За что они тебя так? – поинтересовалась Даф.

– Не спрашивай, дорогуша! Я просто в шоке. Стражики светика позарились на дарх, который милый старый Тухломончик заначил себе на честную старость!.. Ты можешь снять с меня это заклятие? Только сделай это поскорее, пока нехорошие златокрылые дяди не вернулись!

Даф прищурилась. Она уже поняла, как можно использовать Тухломона в своих интересах. Вот только сработает ли? Но попытка не пытка.

– Что ж! Возможно, я и смогла бы тебе помочь. Но с какой стати? По пятницам я милостыню не подаю!

Внезапно глаза у комиссионера вспыхнули, а лицо стало сладким, почти что сиропным. Он наконец сообразил, кто перед ним.

– Знаю! Ты Даф – беглый страж, умыкнувший рог Минотавра стоимостью по меньшей мере в сотню эйдосов! – воскликнул он.

– Серьезно? У тебя головка не бо-бо? Вот уж не думала, что эта мраморная сосуль… ой! – спохватилась Даф, сообразив, что выдала себя с потрохами.

Тухломон просиял. Теперь хитрый комиссионер точно знал, что не ошибся.

– Ты Даф, не спорь! Как насчет услуги за услугу? Ты меня спасаешь от этих двух головотяпов, я же… ну тоже что-нибудь для тебя сделаю.

– Звучит как-то размазанно. Мне нужна вполне конкретная услуга. Ты отведешь меня к Арею. Я скрываюсь, и мне нужна помощь, – сказала Даф.

Тремя площадками выше истошно мявкнул Депресняк. Кажется, стражи все же настигли его.

Услышав имя своего шефа, Тухломон пытливо и подозрительно уставился на Даф.

– Как ты сказала, девочка, к Арею? Впервые слышу это имя! Как бедный маленький Тухломончик может отвести тебя к тому, кого он не знает? – заныл он.

– Ничего. Вот отправят тебя на тысячу лет в Аид – узнаешь, – утешила его Даф.

Тухломон переполошился. Выдавать стражу света, даже беглому, адрес секретной резиденции мрака, где держат самого Мефодия Буслаева, – за это по головке не погладят. Арей и Улита могут здорово на него рассердиться. С другой стороны, тысяча лет во мраке, без возможности свободно шастать в мире лопухоидов – о, нет! Только не это!

– Хорошо, я согласен, – сказал он, надеясь как-нибудь увильнуть. – А теперь скорее – сотри вон ту блокирующую руну на стене. Мне нужна моя магия.

Даф засмеялась:

– Сперва поклянись. Неужели ты думаешь, что я поверю тебе без клятвы!

Тухломон прислушался. Его чуткий слух различал уже голоса стражей. Те возвращались. Депресняк, лишившийся своей «птички», рассерженно шипел им вслед.

– Хорошо, хорошо! Клянусь, сто раз клянусь. Lux ex tenebris![7] – выпалил Тухломон.

Дафна покачала головой:

– Ты мне надоел, мягкоголовый! Ты еще скажи lux in tenebris.[8] Это не клятва. Это девизы! Первый ваш, второй наш… Я вашу клятву комиссионерскую знаю!

– В самом деле? Ой-ой, дырявая моя голова! Какая же у нас клятва? Я забыл!

– Тобне гинуситца омэсте! – сказала Даф.

– Тобне гинуситца омэсте! Я отведу тебя куда угодно! А теперь живее стирай руну: эти уроды рядом! – пискнул Тухломон, в глазах у которого что-то странно блеснуло.

– Чудненько, – сказала Даф. – Теперь клятва правильная, ее ты не нарушишь. Вот только со словами самой клятвы ты напортачил! Меня не надо отводить куда угодно! Куда угодно я и сама себя отведу! Клянись отвести меня к Арею, причем именно к мечнику. Внятно и четко!

Тухломон заскрежетал зубами. Проклятая девчонка! Кажется, ее и вправду не одурачить!

– Тобне гинуситца омэсте! Я обещаю отвести тебя к мечнику Арею, барону! Довольна, гадкая девчонка? Все получила, что хотела, пошлая бяка?.. А теперь сотри руну! Тухломончику страшно! Он не хочет в Аид!

– Так и быть, – сказала Даф, наклоняясь.

Три события произошли почти одновременно. Первое: Даф подула в флейту, отменив действие магии пленения, и ногтем провела короткую поперечную черту, перечеркнувшую идеальную сбалансированность руны. Второе: поблизости появились Пуплий и Руфин, носившие на своих физиономиях явный отпечаток знакомства с когтями Депресняка. И третье: пройдоха Тухломон улетучился в неизвестном направлении и мог быть сейчас где угодно, хоть на Эвересте. Теперь, чтобы отыскать его, потребовались бы силы всего полка златокрылых, и то результат был бы самый неопределенный.

Стражи замерли. Им не сразу удалось понять, что здесь происходит.

– Что делаем, ребятки? Комиссионеров пытаем? Котиков мучаем? Общество ветеринаров-потрошителей проводит выездную конференцию? – набравшись наглости, поинтересовалась Даф.

Тут она, признаться, притормозила. Ей следовало бы исчезнуть вместе с Тухломоном, но она все еще не верила в глубине души, что изгнана из Эдемского сада навсегда.

Пуплий всмотрелся в лицо девчонки. Его лицо побагровело.

– Руфин! Клянусь светом, это Дафна! Беглый помощник младшего стража! Вот ты где!

– И где я вот? – машинально перефразировала Даф.

Последнее время она стала замечать за собой, что хамит прежде, чем думает. Вначале хамит, а потом уже начинает понемногу думать. Или вообще не начинает. По ситуации.

– Дафна, страж света, ставшая стражем мрака! Ты арестована по обвинениям в похищении артефакта, помощи слугам мрака и покушении на убийство! – отчеканил Пуплий.

– Вы чего, опухли? Какое убийство? – не поверила Даф. Ей чудилось, что она ослышалась.

Пуплий неумолимо шагнул к ней. Руфин страховал его, держа у губ свою флейту. Дафна знала, что достаточно одного легкого дуновения, чтобы размазать ее о стену. Всем в Эдеме было известно, что златокрылых обучают секретным маголодиям.

– Сдайте вашу флейту и ваши крылья, помощник младшего стража! Не заставляйте нас применять силу! – загрохотал Пуплий.

Даф попятилась. Лишиться сейчас флейты и крыльев ей было никак нельзя. Это значило бы провалить задание в самом начале. Какой она будет после этого секретный агент света во мраке! Они что, с ума посходили? Покушение на убийство? И кто жертва? Может, здоровяк Пуплий, на которого она натравила Депресняка?

– Эй! Вы не ответили! И кого это я пыталась убить? – спросила она.

– Это тебе объяснят в Эдеме. Не двигайся! Не заставляй нас применять силу! – сказал Руфин.

Лица стражей были суровыми. Дафна осознала, что пора смываться. Но прежде, чем Даф сгустила в сознании зрительный образ, необходимый для телепортации, – это был один из опасных способов, не использующий заклинания и маголодии, – Руфин, от которого не укрылись изменения в магическом поле, тихо заиграл на флейте. Это была еще не атака: он лишь лишил Даф возможности мгновенной телепортации.

– Не дури, Даф! Тебе не улизнуть! Пуплий! Забери у нее флейту! – распорядился он.

Лицо Руфина, прежде казавшееся Дафне добрым, теперь пугало ее. В глазах златокрылого она явственно читала, что для всех порядочных стражей света она теперь изменница, которой нет прощения.

Даф завизжала самым натуральным образом – как визжит обычная тринадцатилетняя лопухоидная девчонка – и, на бегу впадая в панику, метнулась к лестнице – туда, где незадолго до нее скрылся и мяукал теперь где-то наверху Депресняк. Руфин вновь заиграл на флейте. Звуки, прежде приятные и точно округлые, стали теперь колючими и резкими. Случайно Даф знала этот вид атаки златокрылых. Шмыгалка, в своей любви к искусству нарушавшая все запреты, любила иногда показать ученикам одну-две секретные маготехники.

Зная, что никак иначе от этой магии не уйти и что после серии коротких звуков вся магия сосредоточится в одной длинной пронзительной ноте, которая погрузит ее в долгий сон, Даф сделала единственное, что могло спасти ее. В момент, когда до длинной ноты остались какие-то доли такта, она вдруг изменила направление бега и с верхней ступеньки лестницы прыгнула на Пуплия, повиснув у златокрылого на шее. Пуплий попытался оторвать ее от себя, но Даф вцепилась как кошка.

Руфин, сообразивший, что она задумала, отдернул флейту от своих губ, но было уже поздно. Длинная нота начала уже звучать. Атакующая магия прошла сквозь Дафну, но, так как ноги ее были оторваны от земли, не смогла замкнуться на ней, заметалась и обрушилась на Пуплия.

Могучие руки златокрылого разжались. Безмятежно посапывающий страж замер на заплеванном полу подъезда, сладко поворачиваясь во сне и причмокивая губами. Два часа оздоравливающего сна, как минимум, ему были обеспечены.

Теперь из противников у Дафны оставался лишь Руфин. Могучий страж пожал плечами:

– Думаешь, перехитрила? Детские фокусы! Мне даже флейта не понадобится, чтобы тебя схватить! – сказал он.

Даф в спешке выхватила свою флейту и обрушила на стража пару атакующих маголодий, но Руфин принял их на кольчугу, даже не блокируя. Он явно развлекался.

– Недурно, крошка! Хорошая штука эта кольчуга! Ну-ка еще пару маголодий!.. Покажи, что ты умеешь! – Руфин сделал к ней большой шаг. Теперь лишь около двух метров отделяло его от Даф.

Внезапно Дафна ощутила, как что-то обожгло ей бедро, точно кто-то засунул под ремень ее джинсов раскаленный брусок железа. Она вскрикнула, не размышляя, вырвала это отвратительное нечто из-под ремня и, обжигая руки, отшвырнула его от себя. Она не целилась в Руфина, вообще забыла о нем, так ей было больно. Скорее, сам Руфин сделал ошибку, шагнув к ней именно в этот момент.

Брошенный предмет задел златокрылого по колену. Двойная вспышка ослепила Даф. Защитная магия кольчуги златокрылого вступила в поединок с магией неведомого и… проиграла. Кольчуга погасла. Ледяной панцирь неумолимо пополз по ногам Руфина, сковывая его тело. Флейта выскользнула из застывающих пальцев и два раза подпрыгнула, ударившись о ступеньки.

Покачнувшись на ставших вдруг чужими ногах, Руфин с трудом сохранил равновесие и, наклонив голову, посмотрел на белый вытянутый предмет, лежавший у его ног.

– Рог Минотавра! Чтоб ты сгинула, предательница! – с усилием выговорил он.

– Я не предательница! – возмутилась Даф.

– Ты еще и убийца!.. В ту ночь, когда ты похитила рог, в кабинет Генерального стража Троила подбросили шкатулку с зубами и чешуей Тифона. Троил открыл ее… Она хранилась в том же ящике, что и ро… рог…

Руфин закашлялся. Лед поднялся уже до груди. Его щеки и волосы были уже покрыты инеем.

– Как холодно!.. Троила нашли только утром. Его жизнь… никто не знает, когда она оборвется.

Даф вздрогнула. Она слышала, что любая часть древнего чудовища, супруга Ехидны и родителя Химеры, смертельно опасна для стража света.

– Это не я! – крикнула она.

– В кабинете Троила нашли перо с твоего крыла… Лучше сдавайся – тебя ищут все стражи! Lux in tenebris! – проговорил Руфин.

Лед сковал его губы. Глаза остекленели. А потом лед вдруг стал мрамором… Магический цикл завершился. Перед Даф была статуя. Пуплий продолжал посапывать на площадке, ворочаясь с боку на бок. Должно быть, на плитке ему было неуютно. Однако Даф знала, что он вскоре очнется. А вот Руфин… Руфин очнется не скоро.

Даф наклонилась и машинально подобрала мраморный рог Минотавра. Ее мутило. Желудок сжимали спазмы. Хорошо, что она толком не ела ни вчера, ни сегодня – иначе бы ее вывернуло.

Она вспомнила вдруг, как проникла в хранилище артефактов, прокралась мимо гранитных стен с нанесенным на них мелким узором рун и бронзовыми обручами вокруг колонн. В центре хранилища стояли два больших шкафа из красного дерева со множеством ящиков разного размера.

Даф остановилась в замешательстве, не зная, с какого ящика ей начать, и боясь произвести лишний шум.

«Второй снизу левый!» – шепнул ей неведомый голос.

Даф открыла ящик. В темноте грозно и холодно мерцало нечто, похожее на бычий рог. Кончик рога был сколот. Видны были мелкие дефекты и утолщения. Дважды Даф протягивала к нему руку, и дважды рог вспыхивал ледяным, отторгающим светом. Дафна нерешительно убирала пальцы, понимая, что артефакт не допускает ее. Это было первое и единственное предупреждение. Коснувшись рога, она превратится вначале в ледяную глыбу, а затем в мрамор. Мрамором станут ее глаза, ее мозг, ее тело и сердце.

Внезапно, когда Даф прикидывала уже, не правильно ли будет взять рог вместе с ящиком, не касаясь его руками, на мраморе вспыхнули буквы:

«Эйнарос куоллис гуннорбиан веддос».

– Ты хочешь, чтобы я это прочитала вслух? Что это значит? – спросила Даф.

Рог лежал в ящике неподвижно, лишь буквы золотились в темноте.

– Ну хорошо, уговорил! Эйнарос куоллис гуннорбиан веддос! – со вздохом прочитала Даф и в тот же миг поняла, что рог уже у нее в ладони. Она не помнила мгновения, когда взяла его. Лишь ощутила, как леденящий холод пробежал по всем ее жилам, а затем перешел вдруг в тепло. Рог принял ее, стал ее артефактом, но по большому счету в этом не было ничего хорошего. Недаром опытные стражи всегда говорили, что рог Минотавра – трофейный артефакт мрака.

– Я тебя ненавижу! Ты мне не нужен! Что ты наделал? – сказала Даф рогу, разглядывая мраморное тело Руфина.

Ей захотелось размахнуться и отбросить рог далеко в сторону, но она ощутила вдруг, что никогда не сделает этого. Они в одной лодке. Судьбы их связаны, и течение несет их куда-то.

* * *

Из стены высунул свой любопытный нос Тухломон. Его багровая физиономия с наползавшей на лоб стрелкой волос была плоской, точно после встречи со сковородой. Кажется, комиссионер, к которому после уничтожения руны вернулась вся его магия, слегка промахнулся при материализации.

Увидев двух стражей – одного окаменевшего, а другого спящего, Тухломон присел на корточки и от удивления раскинул руки. Однако быстро пришел в себя и даже фамильярно похлопал Пуплия по щечке.

– Ого, крошка Даф! – воскликнул он. – Ухлопать сразу двух златокрылых! Разом! Я думал, дорогуша, на такие штукенции способны только Арей с Лигулом. Но чтоб такая малявка!

Даф гневно шагнула к комиссионеру, сжимая рог Минотавра. Рог призывно затрубил сам собой, точно подтверждая, что превратить Тухломона в мрамор будет парой пустяков. От ужаса мягкие ноги комиссионера сложились коленками назад.

– Не надо, хозяйка! Маленький Тухломончик берет свои слова назад и готов ими добровольно подавиться! – заявил он и, сделав вид, будто поймал что-то в воздухе, стал потешно заталкивать в рот.

Дафна опустила руку. Она вдруг поняла, что на такого придурка нельзя даже сердиться.

– Тухломон, ты знаешь древний язык хаоса? Что такое: «Эйнарос куоллис гуннорбиан веддос»? – спросила Даф.

Она была уверена, что ответом станет «нет», но комиссионер внезапно кивнул.

– Тухломончик знает все. Все языки. Когда-то он был духом, а у нас это врожденное. Как ты сказала – «Гуннорбиан веддос»?.. Это означает: «Я пришла, чтобы вернуть тебя мраку».

– Спасибо! – поблагодарила Даф.

Тухломон передернулся. Его лицо пугливо вмялось внутрь, как проколотый мяч.

– А вот это слово забудь! Никаких «спаси…» ну и так далее! У нас за такие оговорочки… Хотя что с тебя, бывшего стража света, взять?

– Не болтай, пойдем! – сказала Даф. – Ты отведешь меня к Арею!

– Само собой, матушка-командирша!.. Усе так и будет!.. А, минуточку! Чуть не забыл! Такими вещами не расшвыриваются! – фамильярно произнес Тухломон.

Он вразвалку подошел к стражам и сдернул у них с шеи золотые крылья. Даже на мраморном Руфине крылья не застыли. Изморозь не затронула и шнурка. К самим крыльям Тухломон прикоснуться не осмеливался, поэтому держал их за цепочки.

– Ван, ту! По прызенту для каждого шефа! – пояснил он Даф, покачивая трофейными крыльями. – Арей с Лигулом будут довольны. А когда довольно начальство, доволен и Тухломончик! А теперь, Даф, бери своего котика, и пошли… А ты, маленькая хвостатая противняшка, не шипи на папочку! Поверь, в сравнении с тварями из Аида, которых приходилось видеть папочке, ты еще милый пупсик!

Дафна подумала, что не может даже помешать ему, чтобы не вызвать подозрений. Одновременно ей ужасно захотелось оторвать Тухломону его пластилиновое ухо. Однако, приглядевшись к его криво сидевшим ушкам, она поняла, что была далеко не первой, кому эта идея пришла в голову.

Глава 8

Обучение – труп сомнения

Мефодий открыл глаза. С удивлением посмотрел на незнакомый потолок и стены, не понимая, почему не слышит утреннего храпа Эди. И лишь потом уяснил причину. На соседней кровати, пугливо поглядывая на Мефа круглым совиным глазом, лежал уже проснувшийся Вовва Скунсо.

– Привет, череп! По зацелованным ботиночкам не скучаешь? – приветствовал его Мефодий.

Скунсо рывком повернулся к стене и накрылся одеялом.

– Взаимно рад тебя видеть! – добавил Мефодий и свесил ноги с кровати, соображая, что ему делать.

Он точно не знал, идти ли ему на уроки в гимназии и знакомиться с новым классом, или… Как там накануне сказал Арей? «Если я тебя не зову, то у тебя обычный школьный день. Если зову – отправляешься в резиденцию».

Неожиданно что-то стукнуло. Со стула упала книга в мягком переплете. «Классики и современники. Н.В.Гоголь. «Мертвые души», – прочитал Мефодий на обложке. Подняв книгу, он открыл ее на тридцать первой странице и нашел тринадцатую строчку.

«– Как в цене? – опять сказал Манилов и остановился…»

Некоторое время Мефодий отыскивал в этой фразе глубинный смысл, а затем, спохватившись, вызвал слезу и моргнул.

«Приходи немедленно! Арей», – прочитал он.

Мефодий быстро оделся и спустился вниз. На часах было половина восьмого. Охранник в будке у школьных ворот посмотрел на него с удивлением и что-то вопросительно сказал в рацию.

Оглянувшись, Мефодий заметил, как из окна пристройки на первом этаже на него смотрит Глумович, бледный от недосыпа. Когда их взгляды встретились, Глумович поспешно отодвинулся в тень. Мефодий подумал, что ему уже известно о том, что произошло сегодня ночью в одной из жилых комнат.

Охранник открыл ворота. Вскоре Мефодий уже был на Большой Дмитровке и нырнул под леса резиденции мрака. Пара ранних прохожих взглянули на него с любопытством. Мефодий, уже разобравшийся в ситуации, от них не прятался. Он уже понял, что, вздумай увязаться за ним кто-то посторонний, он попадет в пустой дом с провалившимся полом и выщербленными ступенями.

Журчал фонтан. Устроившись в кресле, Улита поставила себе на колени коробку с конфетами и вращала западающий диск телефона. Традиционные стражи мрака брезгливо относятся ко всем изобретениям лопухоидов, к телефонам в том числе. Арей не был исключением, однако Улита ухитрилась откопать дряхлый аппарат в одной из комнат дома № 13 и тогда же придумала для себя эту нелепую игру.

Правила игры были просты. Улита произвольно набирала номер, даже не утруждая себя запоминанием последовательности цифр, и, когда ей отвечали, говорила своим хрипловатым, хорошо поставленным голосом:

– Привет! Это я!

– Кто я? – удивлялись на том конце провода. Ответить мог кто угодно – мужчина, женщина, ребенок. Улите было все равно, кого дурачить.

– Да я, я! – нетерпеливо повторяла ведьма. – Не узнал, что ли?

– Нет.

– Ну дела! Это ж надо, своих не узнавать! Загордился? Клад нашел? – убежденно говорила Улита. Это был самый ответственный момент: подсечется рыба на крючок или нет. И рыба обычно подсекалась.

– Валя, что ли? Оля? Анна Валерьевна? – нерешительно спрашивал голос.

– Думай, думай! Пока холодно! – поощряла Улита.

– Ритка! Рит, это ты, что ли?

– Совсем холодно, – обижалась Улита. – Ну давай подскажу! Я еще в гостях у вас была!

– А, вы сестра Толика! Галя!.. – взвизгивал голос.

– Ну и ста лет не прошло!.. – хмыкала Улита. – Я у вас кое-что забыла!

– Серьезно? Да ничего вроде не забывала…

– Вспоминайте давайте! Заиграть решили, а? – весело спрашивала Улита.

– Да ты хоть скажи: что?

– Сами думайте!

Собеседник начинал сомневаться.

– Не зонтик, нет? Но он вроде давно тут висит!

– Он самый! И только попробуйте его потерять! Я скоро буду на танке в сопровождении роты спецназа! – говорила Улита и эффектно опускала трубку.

Иногда Улита творчески меняла концовку. После того как ее «узнавали», она вместо банального хода добавляла в голос интриги и говорила:

– Слушай, только ты не удивляйся. Я у вас в сахарнице кольцо свое золотое закопала.

– Кольцо в сахарнице? Зачем? – пугался человек.

– А шут его знает зачем. Навеселе была, а оно с пальца соскакивало. Посмотришь?

Примерно в трети случаев собеседник действительно соглашался поискать в сахарнице. И вот это был уже триумф. Вот и сейчас, когда Мефодий заглянул к ней, Улита переживала очередной триумф.

Она подскакивала на кресле, роняя конфеты, и орала:

– Ты глубже рой, глубже! Ложкой зачерпывай, а теперь пальцами пересыпай! Как нет? Слушай, а ты его не проглотил?

Заметив Мефодия, Улита брякнула трубку на рычаг. Игра начинала ей надоедать.

– Странные существа эти лопухоиды! Им нужна не суть, а лишь твоя уверенность в том, что ты знаешь суть. Твердый голос, немного тайны – и всё, они твои. И заметь – никакой магии, даже малейшей, чистая техника. Захоти я собрать все зонтики, сумки и косметички, что мне наобещали, – я заработала бы грыжу! Правда, возникли бы сложности с узнаванием. Все же способности к смене личин у меня меньше, чем у любого заурядного оборотня… Ты не помнишь, мы заказывали для них серебряные ошейники? А то они в следующую пятницу припрутся – все тут переколбасят, – заявила она Мефодию.

– Не помню… Слушай, зачем ты это делаешь? В смысле, зачем дразнишь бедняг? – спросил Мефодий.

Улита задумалась. Она грустно подняла с ковра упавшую конфету, сняла с нее пальцами прилипший волосок, подула на нее и съела.

– От микробов я не умру. Я умру от голода, – протянула она задумчиво. – Ты спрашиваешь: зачем? Хм… Ну вообще-то это забавно. И еще одна причина. Интрига… Я ведь страшна, как смертный грех! Нормальные парни не влюбляются в меня. А по телефону голос у меня наповал разит… Смекаешь?

– А магией влюблять не пробовала? – спросил Мефодий.

– С магией скучно. Запросто можно, но скучно… И потом, я еще пока не встречала такого, которого мне бы хотелось охмурить во что бы то ни стало и любой ценой… Вот за нос поводить – дело святое, – заверила его Улита.

* * *

Арей знаком велел Мефодию приблизиться. По его разрубленному лицу блуждала загадочная улыбка. Стрелка волос зловеще наползала на лоб.

– Как спал? – спросил он.

– Нормально.

– А новые друзья как?

– Классные ребята, с воображением. Думаю, мы сойдемся, – помедлив, сказал Мефодий.

Он догадывался, что Арей и без его рассказа знает о том, что случилось ночью в школе. Едва ли вообще что-то могло укрыться от взгляда барона мрака.

Арей не без одобрения взглянул на него.

– Отлично. Не люблю жалующихся людей, с охотой превращающих собеседника в эмоциональный унитаз. Таким тряпкам стоило бы прижигать язык уже после первого предупреждения… Теперь вот что. Этой ночью для тебя доставили из Канцелярии посылку. Не думал, что это произойдет так скоро. Обычно они тянут до последнего… Взгляни!

На пугающе черном столе Арея, в котором взгляд увязал, как в трясине, лежал длинный деревянный футляр. Арей толчком придвинул футляр к Мефодию.

– Открой его! – приказал он.

Мефодий откинул крышку. На бархате цвета засохшей крови лежал меч с узким лезвием. Рукоять, скромная и без узоров, была длиной примерно в две ладони Мефодия. Буслаев пригляделся. Меч был тускловат, имел около дюжины мелких зазубрин и одну глубокую. Конец меча был сколот наискось. Чем-то это напомнило Мефодию его передний зуб, и он улыбнулся.

– Возьми его! – потребовал Арей.

Мефодий протянул руку и коснулся рукояти меча. Барон тьмы испытующе смотрел на него.

– Ты что-нибудь чувствуешь? – спросил он.

– Не знаю… Ничего, наверное.

– Ни боли, ни отторжения?

– Нет.

– А как тебе сам меч?

– Неплохой. Но я, вообще-то, ничего в этом не понимаю.

– Недурно, – сказал Арей. – Было бы хуже, если бы ты стал с заумным видом рассуждать о балансе, пытался вращать клинок на самурайский манер или рассуждал о способах заточки. Тогда бы я точно понял, что из тебя никогда не получится толкового мечника. А теперь взмахни мечом!.. Несколько раз ударь по столу, футляру, креслу… Плевать на мебель!.. Ну!

Мефодий неумело занес руку с мечом. Тяжеловат. Рубиться на нем требует привычки. В реальной схватке он, скорее, выбрал бы боевой топор.

– Бей! – велел Арей. – Ну!

Мефодий неуверенно рубанул стул. Стул покачнулся, но так и остался стоять. На спинке появилась длинная трещина, но она возникла бы и от удара любой заостренной железкой.

– Ну! Бей еще! – страшно крикнул Арей.

Он продолжал пристально смотреть на Мефодия. Его явно интересовала не сила его ударов, не техничность, не чувство клинка, а что-то другое. Что-то, о чем знал только он, барон мрака.

Мефодий два или три раза ударил мечом стул, отнесшийся к этому избиению равнодушно. Потом, постепенно входя в раж, уколол стену и разрубил раму парадного портрета горбуна Лигула. Изображенный маслом Лигул брезгливо отряхнул с лат осколки стекла и, урча как вурдалак, которому погрозили осиновым колом, медленно направился к краю портрета. Арей захохотал. Лигул, точь-в-точь как живой, поправил криво нахлобученную голову, искоса взглянул на мечника и исчез за разрубленной рамой.

– Браво, юный друг мой! На одного шпиона меньше, да только тут их добрая дюжина, – одобрил Арей.

Мефодий отвлекся, слушая его, забыл о занесенном мече и хотел уже машинально опустить клинок, как вдруг меч, не то чтобы против воли его руки, но точно по заговору с ней, описал дугу и легко, почти играя, разрубил толстенную столешницу. Стол покачнулся на кривых ножках и развалился на две части.

Мефодий разжал руку, оставив меч в столе, и не без опаски уставился на свои пальцы. Неужели это они разрубили стол? Или не они? Арей спокойно посмотрел на свой рассеченный стол. Когда клинок, разрубая стол, пронесся в опасной близости от его головы, ноздри у него чуть расширились. И все. Больше он ничем не выдал своего волнения.

– Вот оно как, – сказал Арей негромко. – Я догадывался, что он меня не любит. Но почему не любит! Он помнит! Ишь ты, умная железка… Даже теперь, спустя столько веков.

– Что помнит? – спросил Мефодий.

– Неважно. Когда-то мы были знакомы с его прежним хозяином… А затем знакомство прекратилось. Но сейчас важнее другое, – загадочно сказал Арей.

– Что важно?

– Меч признал не только меня, но и тебя. В тебе он увидел нового хозяина, иначе никогда не подчинился бы. Я доволен. Верни его в футляр. Продолжим обучение позднее, – сказал Арей.

– Ну вот! А я только вошел во вкус! А что, меч мог меня и не признать? – спросил Мефодий.

Барон мрака кивнул:

– Вполне. Оружие своенравное. Насколько я знаю, предыдущему хозяину, одному из холуев Лигула, он отсек ногу. Лично меня это не удивляет. В конце концов, это бывший меч Древнира. Тебе ничего не говорит это имя?

– Не-а.

– Когда-то этот меч служил свету и даже теперь, пройдя долгой дорогой преображений, не любит абсолютной тьмы. Даже сражаясь на стороне мрака, он не переваривает подлости. Странная, но часто встречающаяся двойственность…

Арей щелкнул ногтем по футляру. К клинку он по-прежнему избегал прикасаться.

– С мечом мы разберемся позже. Меч – это всего лишь оружие. Если уподобить все человеческому телу, то оружие – это рука, а интуиция – глаз. Страж без интуиции – создание на грани казуса, не имеющее права на жизнь. Все равно его убьют рано или поздно. Ты понял, о чем я?

– Смутно, – сказал Мефодий.

– Сейчас поймешь, – мягко заметил Арей.

Мефодий не успел ни отпрыгнуть, ни сделать шаг в сторону. Он просто услышал грохот. Что-то зацепило его по щеке, а затем он понял, что стоит внутри тяжелого обруча. Цепь огромного светильника, прежде спокойно висевшего в кабинете барона, сорвалась и замкнула Мефодия в литом кольце. Чуть правее или чуть левее – ему размозжило бы голову. Теперь же светильник ограничился тем, что выкрошил паркетный пол у его ног.

– Вытри кровь, синьор помидор! Улита потом заговорит рану… Как видишь, клинок ничего не решает. Будь ты тысячу раз великий мастер, ты не успел бы даже достать меч. Судьба битвы чаще решается еще до битвы. Для этого и существует интуиция! – сказал Арей, снисходительно наблюдая, как Мефодий выбирается из литого кольца.

Буслаев опасливо проверил взглядом, что еще и откуда может на него свалиться. Оказалось, что свалиться может многое и из разных мест.

– А как мы будем тренировать интуицию? – спросил он не без опаски.

Арей остро глянул на него:

– Ты ведь не телепат, нет? Ну-ка! Так я и думал: ты не подзеркаливаешь, зато, кажется, видишь ауры и энергетические потоки. Кроме того, у тебя особая связь с окружающим миром: стихии, предметы… Прекрасно, будем развивать этот дар. Закрой глаза! Нет, этого мало: завяжи их, чтобы не было искушения открыть их! Возьми вон ту черную ленту! Живее!

Не успел Мефодий прикоснуться к ленте, а та была уже у него на глазах, бесцеремонно врезавшись узлом в затылок. Лента была не просто непрозрачной. Она буквально зачеркивала само понятие «свет». Мефодий даже не знал, где находится окно. Он понял вдруг, что не сможет сорвать ее, пока этого не пожелает Арей.

– Браво, синьор помидор! Рад, что ленте ты понравился. А еще лучше, что ты не знаешь ее истории. Поверь, что на всякого вчерашнего лопухоида она, история то бишь, действует удручающе. Но «меньше знаешь, лучше работаешь ложкой», как любила порой говорить одна моя знакомая отравительница, – услышал он голос Арея.

Мефодий коснулся пальцами ленты. Она была скользкой как змеиная кожа. Он попытался оттянуть ее, дернул: бесполезно.

– Не паникуй! – приказал Арей. – Во всяком случае, теперь глаза тебе не помешают. В таких вещах они, поверь, лишние. А сейчас делай то, что я тебе скажу. Пусть твое сознание станет пустым. Представь, что ты стоишь перед спокойным, зеркальным прудом и видишь все вещи отраженными.

Мефодий честно попытался представить себе пруд. Черная вода, кувшинки, лягушки в камышах.

– А вот лягушек я не просил! Это чистая самодеятельность. Ну да ладно, если тебе так проще. А теперь скажи: что я держу сейчас в руке?

– Не знаю! – сказал Мефодий.

– Думай!

– Карандаш, нет? Тогда кожаная папка? Пепельница? – безнадежно спросил Мефодий.

– Ты пытаешься вспомнить, что лежало у меня на столе. Это не тот путь. Смотри на воду! Сосредоточься! Ну!.. В тебе это есть, или я не требовал бы невозможного! И не пытайся подглядеть. Поверь – это бесполезно.

Мефодий всмотрелся в черную воду воображаемого пруда. Он всматривался и ничего не видел. Лишь лента вгрызалась ему в глаза.

– Не напрягайся! Никаких лишних усилий. Просто смотри, и все! Видишь? – сердито спросил Арей.

– Нет.

– Арей, ты его запугал. Как наш малыш может расслабиться, когда ты чуть не прибил его своим дурацким светильником? Можно, я загадаю? Меф, сколько пальцев я показываю? – крикнула Улита, заглядывая из приемной.

– Один средний, – даже не оборачиваясь, уныло сказал Меф.

– Вот видишь! Правильно, один. Но как ты догадался? – восторжествовала ведьмочка.

– Ты только его и показываешь. Догадаться несложно. Марш к своим почтовым джиннам! – буркнул Мефодий.

Арей хмыкнул.

– Ого, процесс пошел! Мальчик уже хамит чужим секретаршам! Базовая магия как у дохлой лошади, но сколько апломба!.. А теперь думай, Меф, или я ради разнообразия начну стрелять в тебя из боевого арбалета! Поверь, это здорово прочищает мозги расслабившимся стражам, – пригрозил он.

– Не надо. Я хороший. У меня на арбалетные стрелы аллергия, – сказал Мефодий.

– Тогда отвечай!

– Пепельница… ой… я говорил… Чернильница? Кинжал? Печать?

– Улита, арбалет! – холодно приказал Арей. – И натяни тетиву получше… Если синьор помидор не хочет тренировать интуицию, будем тренировать его умение держать удар.

– Блин… Мало меня светильником глушили… – сказал Мефодий. Он вдруг очень ясно увидел, как короткая арбалетная стрела-болт выходит у него из спины.

– Я жду! – поторопил Арей.

Мефодий не пытался уже увидеть никакого пруда. Ему стало вдруг плевать на кувшинки и черную воду. Зато он внезапно понял, что лента, стягивающая ему глаза, имеет свои изьяны. Как раз в районе правого глаза Мефодия плотная ткань разошлась, и туда пробивался свет. Он попытался сфокусироваться на этом крошечном пятнышке света. У него долго ничего не получалось, а потом он все же понял, что при большом старании может что-то увидеть. Нечетко, расплывчато, но может…

– У вас ничего нет в руках. Вы просто гладите пальцами свой шрам, – не слишком уверенно сказал Мефодий.

Арей быстро вскинул голову:

– А вот это уже в точку! А что я делаю теперь?

– Вы дотронулись до усов… Теперь пальцы коснулись лба… А вот сейчас у вас точно кинжал в руке… Нет, его ножны…

– Как ты догадался?

– Ну… Сам не знаю…

– Говори правду!

– Я подсмотрел. Лента дырявая, – сознался Мефодий.

– В самом деле? Где же? – с внезапным любопытством спросил Арей.

– На правом глазу, чуть снизу! Сместить ее, чтоб было не видно?

– Не стоит. Лента идеальна. Поверь, ее не проткнуть ни одной иглой в этом мире и не разрезать никакими ножницами. Просто твое сознание пробило брешь именно здесь, и правый интуитивный глаз проклюнулся у тебя раньше левого. Разумеется, я предпочел бы левый, но и это неплохо. Продолжим! Что я делаю теперь?

– Вращаете на пальце пряжку плаща.

– А как она выглядит? Опиши ее подробнее, в мельчайших деталях! Какой на ней узор?

– Я не вижу… Слишком мелко.

– Старайся! Размер имеет значение только при выборе арбузов.

– Похожа на ракушку… Мелкая вязь… – сказал Мефодий и вдруг ощутил, что у левого глаза в ленте тоже появилось крошечное отверстие. Теперь он видел обоими глазами, причем одним лучше, чем другим.

Мало-помалу Мефодий различал Арея все отчетливее. Казалось, дыры в повязке, постепенно расширяются, а сама повязка расползается. Теперь Мефодий видел не только то, что происходило перед ним, но и то, что было за стеной. Он даже сумел различить Улиту, которая сидела за секретарским столом и, как патроны из обоймы, выщелкивала из коробки шоколадные конфеты.

– Не отвлекайся! Что я делаю теперь? – строго сказал Арей, откуда-то знавший все, что происходит.

– Вы дотронулись до своего дарха!

– Дотронулся? Ты уверен?

– А, нет! Играете им… Теперь раскачиваете за цепочку.

– Отлично, Меф, отлично! Да только ты ошибся!

– Как это? Нет, вы играете с дархом! Точно! – Мефодий даже обиделся.

– А я говорю тебе, что ты ошибся! Ты видишь все сейчас в голубоватой дымке, не так ли?

– Э-э, ну да!

– Так вот: я не дотронулся до дарха. Я лишь собирался сделать это. Вот теперь у тебя действительно что-то начинает проклевываться. Это и есть предвидение! Поначалу же это было только интуитивное зрение… Еще одна попытка?

Голос Арея не изменился, но Мефодий ощутил вдруг, как к его шее несется изогнутый клинок двуручного меча. Холод – и вот уже его отсеченная голова катится по паркету. Мефодий закричал и быстро присел, схватившись руками за голову. И… понял, что она на месте.

Повязка с его глаз упала. Он увидел Арея, который задумчиво разглаживал черную ленту – абсолютно целую. Никакого меча в руках не было.

– Браво, синьор помидор! Я почти доволен. Нельзя сказать, что ты идешь семимильными шагами, но все же тащишься помаленьку… – сказал он.

Снаружи нерешительно скрипнула дверь, ведущая из дома № 13 наружу, под затянутые пыльной сеткой леса.

– Кто это? Отвечай не оборачиваясь, – велел Арей.

– Э-э… Тухломон. С ним еще кто-то… Девчонка! – сказал Мефодий не без гордости. Все же между ним и комиссионером были две сплошные стены.

– Опиши ее!

– Примерно моего возраста. Светлые пушистые волосы, завязанные в два хвоста на голове – торчат под немыслимыми углами. Джинсы. На шее шнурок с маленькими крыльями. Колечко в нижней губе. Рюкзак с какой-то дудкой.

– И смешал же ты в кучу колечки и рюкзаки… Девчонка-то симпатичная? – вдруг перебил его Арей.

– Ну… да! Безумно, – сказал Мефодий, чувствуя, что слегка краснеет.

– Так ты говоришь, симпатичная? – прищурился Арей.

– Я не говорил «симпатичная!» Это вы сказали! – возмутился Мефодий.

Арей хмыкнул.

– Зато ты сказал: «Бэ-эзумно!» А между «бэ-эзумно симпатичной» и просто симпатичной чудовищная пропасть. Будь осторожен, мальчик. Не слишком доверяй дочерям Евы. Не исключено, что нам придется в самое ближайшее время снести этой девчонке голову.

– Почему? – напрягся Мефодий.

– Потому что три трели ее флейты могут сделать из тебя дуршлаг и освободить все эйдосы из моего дарха. Имей в виду, что по всем признакам эта девчонка – страж света.

Глава 9

Седьмой страж на киселе

– Тук-тук! К вам можно? – голосом, в котором так и булькал сироп, спросил Тухломон, просовывая в кабинет Арея свою мягкую голову.

– Попытайся, но вообще-то комиссионерские дни: понедельник и пятница! – сухо сказал Арей.

– Ах, батюшка, у меня семь пятниц на неделе! Я такой весь… такой весь… – И, не найдя слов, Тухломон одним только передергиванием плеч ловко выразил, какой он весь.

Прошмыгнув-таки в кабинет, комиссионер забегал по нему, всплескивая ручками и блея. Несмотря на то что вел себя Тухломон крайне развязно, ощущалось, что он не в своей тарелке. Лицо Тухломона ни на секунду не оставалось неподвижным. Оно гнулось, вздрагивало, брови прыгали, нос шмыгал – все как у пластилиновой крыски. Дафна пока не заходила. Видно, осторожный комиссионер, считая, что Арей пока ничего не знает и надо его подготовить, велел ей остаться в приемной у стола Улиты.

Мефодий хмуро уставился на Тухломона. После той истории с эйдосом, который Тухломон чуть не увел у него, он терпеть не мог комиссионера.

Зато Тухломон продемонстрировал Мефодию свою крайнюю симпатию. Ловко подскочив, он поцеловал его в плечико, а когда Мефодий его оттолкнул, ухитрился еще поймать на лету и поцеловать его ручку.

– Ах, барич, право! Не любите вы меня – оченно мне это в обиду! – укоризненно сказал Тухломон. – Как у нас в Аиде мудрецы-то говорят? Кто старое помянет – тому… хе-хе… эйдос вон. Ежели и расстроил вас когда, исключительно по недоразумению. Вижу: человек хороший сидит – дай, думаю, возьму его эйдос на сохранение, пока какая другая сволота меня не опередила! Ежели хотите – можете мне за то носик свернуть или по щечке кулачком… Без всякого стеснения! Мне это только на пользу пойдет.

Давая Мефодию полную возможность пройтись по его физиономии, Тухломон, наклонившись, надул щеки и закрыл глазки.

– Лучше я мечом! – сказал Мефодий, не имея особенного желания хлестать его по липким щекам.

Тухломон поспешно открыл глаза. Заметив разрубленный стол Арея, он удивленно моргнул и с беспокойством уставился на футляр меча, который Мефодию доставили из Канцелярии.

«Ага, испугался! Понял, что это такое!» – восторжествовал Мефодий, но комиссионер уже поспешно семенил к Арею, сунув влажную ладошку в задний карман.

– У меня для вас трофейчик, шеф! Как выражение моей признательности за мудрое руководство и прочие высокие пороки! Вы мне истинно как отец родной, благодетель! Век мне эйдосов не видать, ежели хоть на грошик соврал! – Тухломон так расчувствовался, что даже всплакнул и громко высморкался в возникший вдруг у него в руках красный платок.

– Хорош лопотать! – сказал Арей.

Тухломон вытащил из-за спины руку.

– Вот. От чистого сердца. Вы наш орел, а это ваши крылышки-с!.. – сказал он.

Что-то блеснуло у него в руке. Мефодий увидел, что комиссионер держит в руках цепочку. На лице Арея появилось что-то хищное. Не принимая пока у Тухломона подарок, он пристально разглядывал ее.

– Полк златокрылых? – спросил Арей.

– Собственными ручками снял-с! Одолел в честном бою-с! Они просили-с пощады-с, но я был неумолим-с и свиреп-с! – похвастался Тухломон.

Арей с сомнением взглянул на него и принял крылья. Мефодий машинально заметил, что он, так же как Тухломон, держит крылья строго за цепочку, не прикасаясь к ним, как к чему-то чужеродному и опасному. «Странные они, эти стражи. И дархи чужие не берут, и крылья…» – подумал Мефодий. Сам он чувствовал, что может взять золотые крылья без опасений. Пока может, пока цел его эйдос и он совсем не превратился в стража мрака…

– Это сделала девчонка, не так ли? – произнес Арей. Это был даже не вопрос, а утверждение.

– Ну, в общем, да. Только снял-с их я-с! – с обидой сказал Тухломон.

– Сколько их было?

– Стражей света? Двое.

– Вторые крылышки, стало быть, заиграл? Для кого же? Не для нашего ли руководящего горбунка? – с презрением спросил Арей.

Подслушав эту лестную характеристику, горбун Лигул выглянул на мгновение из разбитого портрета, зыркнул внимательными злыми глазками и скрылся.

– Ах, шеф… У меня такое слабое здоровье. Ножки ноют, ручки отваливаются. Никто не любит бедного больного Тухломончика. Только бедный больной Тухломончик один всех любит! – оправдываясь, сказал Тухломон и снова попытался всплакнуть.

– Грыжу поправь, вывалилась! – посоветовал Мефодий.

Комиссионер раздумал плакать и поспешно схватился за живот.

– Ах, молодой человек! Не надо так шутить со старыми людьми! Старые люди во все верят и от всего плачут. А грыжа у меня выпадает порой-с. Один раз чуть не потерялась, – сказал он грустно.

Арей покосился на дверь приемной:

– Двое златокрылых против одной девчонки-стража… Недурно! Так недурно, что даже не верится. Я бы даже сказал, что все подстроено, если бы крылья не были настоящими. С трудом верится, что свет решил сделать нам такой подарок… Но ты все равно виноват, Тухломон. Ты показал девчонке-стражу нашу тайную резиденцию. Провел ее сюда!

– Она увязалась сама! Она меня вынудила… Может, отрубим ей голову? Чик – и нету. Нет головы – нет вопроса! – заныл Тухломон.

– У меня встречное предложение. Лучше мы отрежем тебе язык! – предложил Мефодий. Он никак не мог справиться со своей ненавистью к Тухломону.

– Фи, какая убогая фантазия! Смеюсь и плачу от банальности! Язык отрезать! Думаешь, ты первый догадался? – хихикнул комиссионер.

– И что?

– Да ничего… Новый отрос, еще ехиднее прежнего. И вообще, не хамите мне, юноша! Я от вас бледнею! – заявил Тухломон.

Он подпрыгнул на месте, а потом вдруг заговорщицким шепотом предложил:

– Хотите, я выйду, чтобы позвать девчонку, и кинжальчиком в бок – тырк? У меня есть отличный кинжальчик – просто конфетка, а не кинжальчик. Девчонка испытает сплошное удовольствие! А-а? Привести-то ее сюда я обещал, а вот увести… хе-хе… не было такой клятвы.

Взглянув на искреннее в своей подлости лицо Тухломона, Мефодий испытал слепой гнев, а потом вдруг осознал, что футляр распахнут, а меч Древнира у него в руках. При этом он точно знал, что не доставал его, а просто очень ясно представил, как это делает. Не этот ли прием использовал Арей, мгновенно материализуя в руке свой изогнутый клинок?

Тухломон заверещал, как заяц, и кинулся прятаться за спиной у Арея. Мефодий поймал энергию его страха, машинально хотел втянуть, но сразу отбросил. Энергия комиссионера имела отвратительный, затхлый вкус, как если бы он целые столетия питался одной дохлятиной.

Укрывшись за спиной Арея, комиссионер мигом воспрянул духом и даже осмелел.

– Истерик! – пискнул он. – Думает, он меня напугал! Да мне просто связываться неохота! Подумаешь: девчонка! Да я же из лучших побуждений! Из изощреннейшего гуманизма-с!

Арей посмотрел на Мефодия. Долгим и очень тяжелым был этот взгляд. Мефодий внезапно понял, что не Тухломон истинный хозяин судьбы девчонки. А он, Арей, его шеф. И именно в эту минуту решается ее судьба. И что все слова и увещевания тут бесполезны.

«Если будет нужно, я стану за нее сражаться! Хоть и знаю, что для меня это смерть…» – подумал Мефодий, стиснув рукоять меча.

Минута, две… Тяжелое молчание висело в кабинете, точно нож гильотины. Арей провел рукой по лицу, точно снимая паутину.

– Расслабься, синьор помидор! А ты, Тухломон, уймись! Пусть девчонка войдет! – приказал он глухо.

Тухломон, тревожно косясь на Мефодия, выскользнул в коридор и сразу вернулся, услужливо пропуская вперед светловолосую девочку.

– Ножкой-с не споткнитесь! Тут порожек-с!.. Берегите ваши неосторожности от греха подальше-с! Из окошка не дует, нет? А то я закрою-с! – лепетал он.

Дафна вошла и остановилась посреди кабинета. Она держалась довольно спокойно, но Мефодий все равно чувствовал, что она волнуется. Ее аура – золотистая, с тонким розовым ободом – переливалась, то бледнея, то вспыхивая. На ее плече сидел лысый, очень страшный кот и вылизывал… крыло.

Даф, до сих пор смотревшая только на Арея, ощутила, что, кроме него, в кабинете есть еще кто-то, и повернулась к Мефодию. Их взгляды встретились, и Буслаев испытал странное щемящее чувство. Точно он вошел в зрачки Даф и заблудился там. Он даже не сумел бы толком описать, что это было за чувство. Симпатия? Любопытство? Любовь? Когда заноза вонзается в ногу – все сразу понятно. А вот когда заноза нового чувства попадает в сердце… Поди вытащи то, за что нельзя ухватиться пальцами.

Тухломон, кривляясь, подпрыгивал сзади. Мефодию снова захотелось его пнуть.

– Пошел вон! – велел Арей Тухломону.

– С величайшим удовольствием-с! Я как раз собирался откланяться по делам-с! – заверил его комиссионер и, шагнув к двери, растаял, оставив в воздухе облачко вони.

Мефодий видел, что Тухломон крайне доволен. Должно быть, за его проступок – привести стража света в резиденцию мрака – полагалось серьезное наказание, и он был рад, что дешево отделался.

Арей грузно опустился в кресло.

– Ну рассказывай! – велел он устало.

– Что рассказывать? – спросила Дафна.

– Ты рвалась попасть сюда, и вот ты здесь – в резиденции мрака… Дальше что? Кто ты вообще такая?

– Я Дафна, помощник младшего стража.

– Разве помощников младших стражей выпускают из Эдема? Мир лопухоидов не самое подходящее место для крошек с пушистыми волосами, которых кое-кто считает «бэ-эзумно» симпатичными… – с издевкой сказал Арей.

Мефодию захотелось уронить ему на голову светильник. К сожалению, он уже был уронен. Для того же, чтобы обрушить потолок, ему пока не хватало магической техники.

– Кто это меня считает симпатичной? – заинтересовалась Даф. Разумеется, она совсем не была дурочкой и знала правильный ответ, но лучше один раз услышать, чем двести раз предположить.

– Да есть тут одна многогранная личность, недавно научившаяся смотреть сквозь стены… Так что же заставило девчонку-стража выбраться к лопухоидам? Не нравится мне это отступление от правил… Я все больше склоняюсь к мысли, что хороший страж света – это мертвый страж света.

Арей говорил как будто с иронией, но Мефодию его ирония не нравилась. Своим новым зрением, подключив предвидение, он почти видел, как изогнутый клинок Арея, появившись из ниоткуда, рассекает Даф наискось. Правда, видел он это как-то неопределенно, расплывчато. Это могло означать только одно: Арей еще не определился в своем решении.

– Перестаньте об этом думать!.. Пожалуйста! – услышал Мефодий свой взволнованный голос.

– О чем?

– Вы знаете о чем! – крикнул Мефодий.

– А ты не безнадежен, друг мой! Я бы сказал, что выучил тебя на свою голову, – усмехнулся Арей. – Итак, почему же я должен перестать думать о том, о чем думаю? Не потому ли, что она хорошенькая?

– Она бежала. Похитила рог и сбежала из Эдема!

– Откуда такие подробности, синьор помидор? Живая юношеская фантазия? – заинтересовался Арей.

– Нет. Вий сказал.

Арей нахмурился:

– Как? Ты знаком с Веней Вием?

– Лично нет, но я видел его передачу…

– А, «Трупный глаз»! Книга Хамелеонов! Я же просил, кажется, ограничиться тридцать первой страницей… – сказал Арей с досадой.

В кабинет вошла Улита и уселась на подоконник. Она была уже без конфет, что, вероятно, означало крайнюю степень самоотвержения и даже аскетизма. Мефодий заметил, что Улите Дафна здорово не нравится. И когда они успели поцапаться? Не за те же несколько минут, что Дафна была в приемной?

– Надеюсь, Вий хотя бы не просил поднять ему веки? Старый зануда обожает это делать. Должно быть, кто-то когда-то сказал ему, что у него красивые глазки, – заявила Улита.

– Улита, кончай сплетничать!.. И что же это был за похищенный рог? Минотавра? – продолжал Арей.

Даф кивнула.

– Тогда мне понятно, как ты смогла справиться с теми двумя златокрылыми. Хотя неясно, какого черта ты вообще к ним полезла? Не для того же, чтобы помочь Тухломону?

– Он очень милый и приятный старичок, – встряхнув челкой, сказала Даф.

– Ага. Примерно как твой котик… Промежуточное звено эволюции между облысевшим от радиации хомячком и нильским крокодилом! – съехидничала Улита.

Депресняк чуть оскалился, показав клыки, выгнул спину и зашипел.

– Ого, а он обиделся! – удивилась Улита, протягивая к нему руку. – Ути, какая киса! Иди к мамуле!

– Осторожно, он кусается. И вообще он ядовитый, – предупредила Даф.

– Бывают же такие странные совпадения! Я тоже ядовитая и тоже кусаюсь, – сказала Улита, но руку все же убрала.

– Прекращайте, девчонки! Пису пис, кису кис, – добавил Мефодий, вспоминая Эдю Хаврона. Он сам порой удивлялся, как такой сомнительный субъект мог столь сильно на него повлиять.

– Прекратить? Мы еще и не начинали! – сказала Улита, однако задирать Даф перестала. Во всяком случае, на время.

Барон мрака лениво протянул руку ладонью кверху. Аура Арея не изменилась, Мефодий не заметил с его стороны никакого магического усилия – только в ладони у него вдруг материализовался широкий коричневатый пергамент. Арей развернул его и скользнул по нему взглядом. Дафна не без удивления обнаружила болтавшийся на пергаменте перерезанный шнурок. На некогда скреплявшем его сургуче все еще различались две охранные руны света. Она поняла, что перед ней один из ежедневных секретных информационных свитков, в ограниченном числе экземпляров рассылаемых по всем дирекциям Дома Светлейших. Как-то Даф видела похожий на столе у своего начальника старшего стража Теокрита.

Странно, что такой список мог появиться у мечника. Хотя почему бы и нет? Арей явно не был так уж прост.

– Ну-ка, посмотрим последние новости! Что там щебечут наши светлокрылые воробушки? – Барон мрака взглянул на Даф. – Ого, Генеральный страж Троил до сих пор не пришел в чувство! Свет опасается за его жизнь. Исполняющим обязанности Генерального стража временно назначен его секретарь Беренарий… Хм, умничка мальчик… Неплохая возможность добавить к своим бронзовым крыльям еще и золотые крылья Генерального стража.

– Не надо! Он очень хороший, – сказала Даф, вспоминая мечтательного верзилу с ножничками.

– Не сомневаюсь. А тут что мелким шрифтом? О, подозревают, что шкатулка с зубами и чешуей Тифона была подброшена Троилу беглым стражем Дафной, проникшей в хранилище артефактов. Искать тебя отправили двенадцать лучших пар златокрылых. Недурственно! Нашего милягу Лигула и то пасут не больше десятка пар! Как, однако, недооценили нашего горбунка! Какая вопиющая несправедливость!

Лигул гневно хрюкнул в углу и заскрипел рамой.

– Улита, будь любезна, поверни картину к стене. Ее трогательным свинячьим рыльцем! – попросил Арей.

Улита с удовольствием выполнила просьбу и повернула портрет к стене. Причем не просто повернула, но даже и впечатала его от всей души в обои. Лигул с ненавистью заурчал.

– Ты что, действительно подбросила Троилу зубы и чешую Тифона? – продолжал Арей, пытливо и быстро посмотрев на Даф.

– Я была в хранилище, но ничего не подбрасывала, – сказала Даф. Она поняла, что врать не стоит. Ложь Арей раскусит.

– А почему в кабинете нашли твое перо?

– Не знаю. Я проходила мимо кабинета, но не заходила внутрь.

– Занятно, очень занятно. Или тебя кто-то очень хитро подставил, или… Вспомни, когда ты открывала ящик, там еще была шкатулка? – задумчиво протянул барон мрака.

– Я не помню. Ящик был глубокий, а рог лежал с краю. Я… я не помню, правда. Мне было страшно и хотелось поскорее смыться. Я бы и рог не брала, но без рога я бы не смогла покинуть Эдемский сад незамеченной, – призналась Даф.

Арей надолго замолчал.

– М-м-м… Жаль, я не могу толком проникнуть в твое сознание. Все же ты не лопухоид. Однако попытаюсь тебе поверить. Нелепые объяснения порой самые правдоподобные. Как ты проникла в хранилище? У тебя разве был доступ на третье небо?

– Не-а, не было. Я применила руну Хрюнелона.

– Забавная руна… Когда-то я был даже мельком знаком с этим магом. Он даже не был сволочью, что для этой публики большая редкость. Ты в курсе, что у руны есть побочные действия? Она может стирать сознание, изменять память и вызывать непредсказуемые поступки?

– А… Ну я читала об этом… Только…

– Не слишком в это поверила?

– Да.

– Напрасно. В договорах и магических книгах особенно внимательно следует читать именно то, что набрано мелкими буквами. И уж совсем внимательно то, что вообще не набрано, а спрятано между строк, – с усмешкой заметил Арей.

Даф почудилось, словно по спине у нее пробежала холодная липкая мышь. А что, если она вправду подбросила шкатулку Троилу, когда проходила мимо его кабинета? Все не просто сходится, а чудовищно сходится! Проклятая руна Хрюнелона! Дафне стало мерзко. Она ощутила себя не просто грязной, а ужасно грязной. Два златокрылых, теперь Троил – да что же она вообще за существо такое, что всем несет опасность и скорбь?

Не думая, зачем она это делает, Дафна вытянула из рюкзака флейту. Это произошло само собой. Ей захотелось вдруг исполнить что-то грустное. Барон мрака сделал неуловимое движение ладонью. Флейта покатилась по полу.

– Ты что? Ты соображаешь, что делаешь? – мрачно спросил Арей.

– Я… да ничего, просто поиграть хотела! – испуганно сказала Дафна.

– Не стоит. Утешься каким-нибудь другим способом, – предложил Арей. – Вытаскивать флейту в присутствии стражей мрака так же опасно, как играть с пистолетом-зажигалкой в присутствии пьяных офицеров спецназа. В другой раз я просто могу снести тебе голову и лишь потом пойму, что был не прав. Но мои угрызения совести тебе уже не помогут. Понимаешь?

– Ага, – кивнула Дафна, взглядом спрашивая у Арея, можно ли ей поднять флейту. Барон мрака, подумав, кивнул. Дафна подняла флейту, провела рукой по ее отверстиям и вновь спрятала в рюкзак.

Арей пожевал губами.

– Пора решать, что с тобой делать. Тот, кто вошел в секретную резиденцию мрака, не может просто так ее покинуть. Он должен или стать одним из нас, или… или исчезнуть. – Барон решительно встал. В руке у него материализовался уже известный Мефодию клинок. Дафна побледнела. Она поняла, что настала та самая минута, когда все должно решиться.

– Итак? Улита, что ты думаешь о нашей гостье? Оставить ее в живых или нет? – спросил Арей.

Улита оценивающе посмотрела на Даф.

– Нет. Лучше не надо. Она слишком хорошенькая. Ее фигурка мне будет все время напоминать, что пора сесть на диету.

– Хм… Ну с тобой ясно. Мефодий? Твое мнение!

– Если ее сейчас обезглавят – я брошу учебу, – сказал Мефодий и, стараясь не выглядеть слишком заинтересованным, покосился на футляр с мечом Древнира.

Арей пожал плечами:

– Попробуй только. Ты бросишь учебу, а я брошу тебя в пропасть… Но подведем итоги. Один голос – «за»! Один «против»! Я пока воздерживаюсь. Итак, положение равное… М-да, сложная ситуация… Ладно, Даф, ты можешь остаться. Ты принята в нашу команду, но принята условно. Если я замечу, что с тобой что-то нечисто или ты по-прежнему играешь на стороне света, твой рост уменьшится ровно на голову. И учти, что своей жизнью ты обязана господину Буслаеву… А ты, синьор помидор, перестань все время таращиться на свой меч. Во-первых, у тебя не хватило бы решимости разрубить меня. Во-вторых, ты слишком ясно телеграфируешь свои намерения. Учись у милого котика Даф! Он тоже был готов защищать свою хозяйку, но делал это без всякого напряга. Посмотри, как он расслаблен! Я начинаю любить эту зверюгу…

Арей потянулся и вновь откинулся на спинку кресла. Клинок исчез из его руки.

Даф с теплотой посмотрела на Мефодия. Она поняла, что останется жить, и поняла, кого надо благодарить за это. И хотя продолжала видеть в Мефодии угрозу для стражей света, преисполнилась к нему искренней симпатией.

«А он ничего… Не зануда… И вообще в нем что-то есть», – подумала она.

Мефодий пожал плечами и взял футляр со своим мечом под мышку.

– Имей в виду, крошка, в самой резиденции мрака ты не останешься. Здесь не общежитие для беглых стражей света. Придется Глумовичу принять в свою гимназию еще одну бесплатную ученицу. В следующий раз он будет бережнее обращаться со своим эйдосом! Только очень боюсь, что следующего раза не будет. Продажа и залог эйдоса явление исключительно одноразовое.

– Я буду учиться в лопухоидной школе?

– В самую точку. Не только учиться, но и скрываться!.. Как тебя там? Дафна? Слишком броско. Теперь ты будешь… м-м-м… Даша. Фамилию выберешь себе попроще. Никаких Эдемовых, Раевых, Светлостражевых, разумеется! Улита выпишет тебе свидетельство. Причем сделает это прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик!

Последнюю фразу Арей, хорошо знающий свою секретаршу, подчеркнул особо. Улита вздохнула и извлекла из воздуха здоровенный пыльный чемодан. Она щелкнула замками, и Мефодий увидел внутри сотни различных бланков: гражданские паспорта, загранпаспорта, свидетельства, справки, студенческие билеты, водительские права, авиабилеты и так далее.

– Где у нас тут свидетельства о рождении? Ага, вот!.. Ну-с, потопали к моему столу, а то тут всю мебель вояки разрубили! – распорядилась Улита и, таща за собой чемодан, пошла в приемную.

Усевшись на стол, она извлекла из-за уха внезапно появившееся там перо черного грифа.

– Чего писать? – поторопила она. – Фамилию придумала? Давай думай скорее, пока я не вспылила и не записала тебя какой-нибудь Мухозасидайко или Оболтусовой!

– Я хочу быть Патрокловой! – подумав, сказала Даф.

– Патрокловой? Ну уж нет! Слишком громко! Лучше ты будешь Пименовой! Скромненько и – хи-хи! – без вкуса!.. Никому не завидно, никто не дразнится, никто не ошибается в написании и… никто не запоминает. Обожаю простые фамилии. Они проскакивают мимо слуха, как кусок мокрого мыла. Для нашей работы это в самый раз. Так и запишем: «Пименова Дарья Афанасьевна». Нормуль?

И, не дожидаясь ответа, Улита начала быстро строчить пером, даже не окуная его в чернильницу. Мефодий обомлел. Улита писала… компьютерным шрифтом, не отличимым от шрифта среднего лазерного принтера.

Графы заполнялись одна за другой. Даф получила родителей, место рождения и номер записи акта о рождении.

– Еще вопросец! Дата рождения! Сколько тебе годков, киса?

– Тринадцать т… – начала Даф, но осеклась, заметив, что Улита уже пишет.

– Так я и думала. Больше тринадцати тебе не дашь. Итак, готово. Пименова Дарья Афанасьевна. Город Москва. Гражданство российское. Национальность указана по желанию родителей. Номер записи: 4543. Подписано: руководитель органа записи актов гражданского состояния Сушняк О.А. Пол гражданина или гражданки Сушняк не указан, но это ее проблемы. Готово!..

Улита убрала перо, довольно оглядела документ и коварно крикнула Арею:

– Какой кругляш шлепнуть? Мрака или Савеловского загса города Москвы? Или, может, наш комиссионерский штампик?

– Не придуривайся! – отвечал бас из кабинета.

– Ну, так и быть! – заявила Улита и с чувством тиснула на свидетельство круглую печать. «Управление записи актов гражданского состояния г. Москвы. Савеловский отдел загса», – прочитал Мефодий.

– Все, гражданка Пименова! Забирайте ваше свидетельство! Нечего мне тут стол макулатурой заваливать! – распорядилась Улита.

Дафна хотела заявить, что стол у Улиты и так завален, но решила не связываться с разгневанной секретаршей. Тем более что Мефодий уже успел ободряюще подмигнуть ей, показывая, что с Улитой можно иметь дело. Просто сейчас она не в духе.

– Оно хотя бы настоящее? – спросила Дафна, разглядывая зеленоватый бланк.

– А то! Думаешь, документы придумали лопухоиды? Да они сами бельевой прищепки изобрести не в состоянии! – фыркнула Улита.

Взяв свидетельство, Даф вновь зашла в кабинет к Арею.

– Готово? Ну-ка дай взглянуть! Отлично!.. Теперь ты присутствуешь в мире лопухоидов на вполне законном основании. Запомни, минимум магии, никаких лишних бултыханий, никакого нового использования рога Минотавра – сразу засветишься! – и… главное… никаких фотографий и видео! Даже случайных! К крыльям тоже прибегай как можно реже… Это и к котику твоему относится! А теперь все свободны! – приказал Арей.

Глава 10

Одолжи мне на вечерок свое тело

Вовва Скунсо стоял на спортивной площадке во дворе школы и лениво бросал мяч в баскетбольное кольцо. Толстый Паша Сушкин сидел на корточках в паре метров от него и сосредоточенно тыкал перочинным ножом в муравьев.

– Блин… Никак не попадешь! Мелкие гады! На двенадцать ударов только два муравьиных трупака! – пожаловался он.

– Просто ты косой. Зажигалка есть? Ты зажигалкой пробуй! Работает как огнемет, только надо быстро переворачивать, пока не потухло, – посоветовал Скунсо.

Он хотел забросить мяч в корзину, но внезапно что-то отвлекло его внимание. Мяч ударился о кольцо.

– Смотри, кто там! Наш контуженный Мефодий Буслаев, сын космонавта, а с ним вместе какая-то девица! Интересно, с какой это радости Глумович разрешает ему шляться по целым дням неизвестно где? – сказал Скунсо.

С площадки было хорошо видно, что у ворот Мефодий и девчонка что-то объясняют охраннику. Потом ворота открылись, и они прошли на территорию школы.

– А девчонка ничего… Мне нравится. И где он ее подцепил?.. В любом случае, пусть он с ней попрощается. Мефодию нужно что-нибудь попроще. Типа: точка, точка, запятая, вышла рожица кривая! – заявил Скунсо.

– Ты с ним поосторожнее. Не нарывайся! Забыл вчерашнее? – опасливо сказал Паша Сушкин.

– Да ну. Это были дешевые фокусы. И потом, не будет же он при этой девчонке… Пошли подойдем! – Скунсо решительно направился наперерез Мефодию.

Сушкин заспешил за ним.

– Привет! Я Скунсо, сын того самого Скунсо. Так и быть, для тебя просто Вова. Не комплексуй – я великий, но скромный, – сказал Скунсо, улыбаясь Даф.

Дафна вопросительно взглянула на Мефодия, точно спрашивая: кто это.

– Мой сосед по комнате, – пояснил Мефодий.

Он был удивлен, как скоро Скунсо восстановил самоуверенность после вчерашней ночи. Верно говорят, наглость – второе счастье. Для Скунсо же наглость явно была не только вторым, но и первым счастьем.

– А ты ничего! В смысле, ножки и все такое прочее! Лицо тоже прикольное! Так как тебя зовут? Забыла свое имя? – продолжал Скунсо.

– Я польщена. Допустим, я Даша. Дальше что?

– Ты ведь будешь здесь учиться? – продолжал Скунсо, мало смущенный холодным приемом.

– Как ты догадался?

– Интуиция, подруга. Иначе бы тебя не пропустили на территорию школы. У нас тут с этим строго. Чужим башку отворачивают и туда вон бросают. Что у тебя там за барабан из рюкзака торчит? Рояль в кустах, пианино в пальмах? – Скунсо кивнул на забор.

– Это флейта!

– О, типа, тоже музыкальный инструмент! Завидую! Есть тут у нас один флейтист! Паш, бреди сюда! – окликнул Скунсо.

Паша Сушкин, стоявший чуть в стороне, подошел, солидно покашливая.

– Знакомься! Это наша культура и физкультура! – представил Скунсо. – Не правда ли, похож на папочку? Такой же щекастенький, курчавенький! Поцеловал бы, да губы с мылом вымыть негде!

– Ты умеешь играть на флейте? – спросила Даф, обращаясь к Паше.

Со Скунсо ей было уже все ясно. Он явно ожидал, что после первого же сомнительного комплимента она рухнет в обморок от счастья и задымится от любви. Этого не произошло, и Скунсо начинал злиться. Он любил мгновенные подтверждения своей неотразимости.

– Я все умею. Я одаренный, – сказал Сушкин и, подняв голову к баскетбольной корзине, надрывно прочитал:

В кабаках, в переулках, в извивах,

В электрическом сне наяву

Я искал бесконечно красивых

И бессмертно влюбленных в молву…[9]

– Это что такое? – спросила Даф. – Небось что-нибудь начала двадцатого века?

– Да, это Блок. Откуда ты знаешь? – удивился Паша Сушкин.

– Тогда все поэты сходили с ума по электрическим лампочкам и аэропланам и дарили девушкам запах бензина! – заметила Даф. Не могла же она сказать Сушкину, что для нее это было как вчера.

– Дай мне свою флейту, а! Я когда-то начинал учиться! – потребовал Сушкин.

– Я не могу. Я не уверена, что ты справишься, – с сомнением сказала Дафна.

– Да чего ты у нее спрашиваешь? Дай ему! – Скунсо бесцеремонно зашел сбоку, выдернул флейту из рюкзака Даф и бросил ее Сушкину.

Даф попыталась было вернуть флейту, но Вовва загородил ей дорогу.

– Не вредничай! Дай культуре и физкультуре что-нибудь сбацать! А то она зачахнет! – сказал он.

Дафна, сообразившая, что без флейты может применить лишь рог Минотавра, а этого делать никак нельзя, беспомощно оглянулась. Мефодий шагнул вперед, сжав кулак. На этот раз он решил даже не прибегать к магии. Следы от кулака сходят куда как дольше.

– А ну-ка… – начал он, но теперь уже Дафна его остановила.

– Не вмешивайся! Хочет сыграть – карты в руки! – велела она Мефодию, внезапно решившись.

Паша покрутил флейту Даф в пальцах, а затем поднес ее к губам и довольно толково исполнил короткую ученическую мелодию. Дафна наблюдала за ним с затаенным торжеством.

Тяжелый бак со строительным мусором, расположенный сразу за забором, поднялся в воздух, по красивой дуге пролетел над оградой и врезался прямо в окно учительской. Паша Сушкин оцепенел и, забыв оторвать флейту от губ, уставился на угол мусорного бака, торчащий из окна.

– У тебя неплохо получилось. Впечатляет. А теперь верни, будь любезен, флейту! Еще парочка таких же кошмарных звуков, и на месте вашей школы появится воронка, – сказала Даф, хладнокровно вытягивая флейту из его пальцев.

Оставив Скунсо и Сушкина под баскетбольным кольцом в подавленных чувствах, Мефодий и Даф направились ко входу в школу.

– Почему магия сработала? Играл же лопухоид? – негромко спросил Мефодий.

– Ну и что? Рядом были ты и я. Слишком высокая общая концентрация магии, – пояснила Даф.

– А маголодии?

– Что маголодии? Он сыграл что-то похожее, вот и все дела. Да и потом, среди композиторов, писавших для флейты, думаешь, все были лопухоиды? Ха, ха и еще раз хи! Последний талантливый лопухоид попал под трамвай за тридцать лет до изобретения колеса! – заявила Дафна.

– Ты уверена, что ты правильный страж света? Летающие мусорные баки, таранящие что попало, – это малость… – Мефодий замолчал, подыскивая слово.

– … необычно для нормального стража света? – удовлетворенно закончила Даф и нежно поскребла ногтями шею своего кожистого котика.

– Вроде того. Стремно…

– Ну и ты нетипичный страж мрака! Помешал Арею обезглавить меня. С чего бы это? – насмешливо поинтересовалась Дафна.

Мефодий отвел взгляд.

– Да так… Блажь нашла! – буркнул он.

* * *

Около полуночи, когда Москву окутали влажные сумерки, пустой переулок у дома № 13 по Большой Дмитровке озарился короткой яркой вспышкой. На асфальте материализовался горбун Лигул. На этот раз он был без доспехов, в забавном пестром халате. Лигула сопровождали два вооруженных стража из его личной охраны. Это были не туповатые гориллы, а невысокие быстрые воины с кошачьими движениями и пустыми глазами убийц. Оба были в черных плащах, скрывавших доспехи.

Первым делом они очертили вокруг Лигула защитную руну. Предусмотрительный горбун остался в ней, надежно защищенный от атакующей магии.

– Проверьте, все ли чисто, – велел он, кивая на дом № 13.

Достав короткие мечи, стражи скользнули ко входу в резиденцию мрака. Переглянувшись, первый охранник Лигула пропустил вперед второго. Все произошло быстро и слаженно. Должно быть, комбинация была согласована заранее. Второй тремя быстрыми взмахами меча, сверкнувшего лунной молнией, разрубил сетку и резко рванул в сторону ее край. Тусклый свет фонаря выхватил узкую дверь с крашеным стеклом – ту самую, уже знакомую Мефодию. Теперь настала очередь первого стража. Держа наготове оружие, он толкнул дверь и, пригнувшись, скрылся за ней. Второй напряженно ждал, вслушиваясь в малейший шорох. Спустя некоторое время первый страж выглянул и дал знак, что все в порядке. Теперь внутрь здания скользнули уже оба. Дверь бесшумно закрылась.

Лигул терпеливо ждал в руне, переминаясь с ноги на ногу. Наконец дверь скрипнула. Горбун увидел мелькнувший черный плащ.

– Шин, это ты? Что так долго? – крикнул из руны горбун.

– Дом большой! Пока все проверишь! – отвечал ему хрипловатый голос.

– Вы застали его?

– Да, спящим… Все в порядке, хозяин. Он даже не ворохнулся.

– Я, в общем, и не опасался. Так, на всякий случай, – сказал Лигул и, небрежно стряхивая с халата невидимые миру пылинки, вышел из защитной руны.

– Хоть бы дверь придержали. Всему надо учить! – проворчал он и, наклонившись, шагнул под леса.

Переступив порог, он оказался в кромешной тьме.

– Где огонь? – крикнул Лигул сердито.

– Здесь!

Что-то холодное легло ему на плечо и коснулось шеи. Горбун застыл. Вспыхнула витая длинная свеча. Перед Лигулом стоял Арей в плаще одного из его стражей. В вытянутой руке барона был клинок. На лезвии у основания покачивались шнурки с дархами охранников Лигула. У горбуна медленно отвисла челюсть.

– А-а-а… где? – медленно начал он.

– У меня в спальне, на втором этаже… – мягко сказал Арей.

– Не глупи! Я только хотел, чтобы они обездвижили тебя. Связали, чтоб я ничем не рисковал, разговаривая с тобой! Речь не шла об убийстве, – быстро залепетал Лигул.

– Ты уверен? – мягко спросил Арей.

– Да. Умоляю тебя, Арей! Ты же знаешь это. Мне не нужна твоя смерть. Пока не нужна, – твердо сказал горбун, бледнея, но не отводя взгляд.

Барон мрака, помедлив, кивнул и убрал клинок.

– Знаешь, почему я щажу тебя? Потому что у тебя хватило ума сказать «пока». Именно поэтому твои охранники живы. Впрочем, их эйдосы я заберу. Неудачникам они ни к чему… Проходи, Лигул! Чувствуй себя как дома!

Он щелкнул пальцами, и тотчас в просторном зале вспыхнули сотни свечей. Стало светло как днем. Журчал фонтан, сияли зеркала, мертвенно отливал мрамор.

– А ты неплохо обустроился! – одобрил Лигул.

Арей усмехнулся, взглянув на висевшие на стене картины.

– Можно подумать, ты не знаешь, как я обустроился… Не смеши меня! – сказал он и клинком все еще не исчезнувшего меча начертил в воздухе какой-то знак.

В ту же секунду на крайней картине, изображавшей казнь матроса на английском королевском фрегате, лопнула веревка. Сорвавшийся висельник шлепнулся с мачты, как перезревшая груша, и поспешно уполз за рамку. Лигул застенчиво зашаркал ножкой.

– Это не я! Не мой шпион! Это подлые происки наших давних врагов – светлых магов! Им бы только посеять рознь в наши дружные ряды! Клянусь, виновные будут строго наказаны! Да здравствует самая правая партия самого левого единства! Им не лишить нас свободы выбора! – заявил он, важно задрав к потолку палец.

За рамкой кто-то всхлипнул. Это плакал фальшивый висельник, сообразивший, что при любом раскладе виноват всегда стрелочник и поезд справедливого возмездия прокатится именно по нему.

– Кончай цирк, Лигул! Лопухоидов здесь нет, и билеты в первый ряд не проданы. Говори, зачем пришел, – устало сказал Арей.

Но горбун не спешил. Он уселся в мягкое кресло и поджал ноги. В своем пестром одеянии он очень напоминал нахохлившегося яркого попугая. Попугая, который быстро смелел и даже словно начинал презирать Арея за то, что тот оставил ему жизнь.

– Твоя секретарша здесь?.. Нас никто не услышит? – уточнил Лигул.

– Улита на дискотеке с каким-то джинном. Они так зажигают, что в прошлый раз спалили… м-м-м… что же это было? То ли ночной клуб, то ли казино.

– Арей, я же просил: не привлекать лишнего внимания! – укоризненно сказал Лигул.

– При чем тут моя Улита? Это ее хахаль, из твоей, кстати, Канцелярии. Джинна обозвали чучмеком, он и обиделся.

– Да, они слишком горячие, эти южные парни. Но что я могу на этом безрыбье? Ничего не могу… Ах, Арей, кадры в нашем деле решают все, – вздохнул Лигул.

– А все что не решают кадры – решаешь ты. Но «ближе к телу!», как любит говорить моя секретарша! – зевнув, заметил барон.

Лигул стал серьезным.

– Мы думали, что Мефодий должен перешагнуть порог черно-белого лабиринта в день своего тринадцатилетия. Тогда звезды займут нужное положение – не так ли?

– Так, – сказал Арей.

– Но при этом мы не учли, что Срединные земли сами по себе находятся в движении.

– Срединные земли неподвижны. Не смеши меня, Лигул, – сказал Арей.

– Так считалось раньше. Возможно, раньше так и было. Но теперь Срединным землям вздумалось прийти в движение, тем более что законы света и мрака там все равно не действуют… Звездочей, которого я предусмотрительно оставил там наблюдать за созвездиями, доставил мне это известие два часа назад. Я все проверил. Ошибки нет.

– И когда же Мефодий должен будет пройти лабиринт? – перебил его Арей.

– Завтра, – быстро сказал Лигул. – Все меняется крайне стремительно. Срединные земли просто взбесились. Они искривляют пространство как хотят и за считаные секунды проходят путь, на который раньше у них уходили столетия. Мефодий Буслаев должен быть там завтра вечером… Положение звезд останется таким же на сутки. Послезавтра к вечеру все уже закончится.

– Это невозможно. Мальчишка еще не готов. Я ничему не успел его научить! – отказался Арей.

Горбун передернул плечами:

– Выхода нет. Или завтра вечером, или через сто тысяч лет. Так сказал мой звездочей. Однако опасаюсь, что через сто тысяч лет Мефодий Буслаев уже станет прахом, – строго сказал он.

Арей надолго задумался.

– Значит, завтра? – повторил он мрачно.

– Да. Но одному ему не пройти. Нам придется кого-то послать с ним. Даже если у мальчишки проклюнется его интуиция, может возникнуть нечто такое, к чему он не готов, – сказал Лигул.

– Я сам пойду с ним, – решительно заявил Арей.

Горбун ухмыльнулся:

– Нет. Не пойдешь.

– Почему это? Уж не ты ли мне запретишь? – грозно спросил Арей.

Лицо Лигула мгновенно стало заискивающим.

– Я? Да кто я такой? Всего лишь жалкий глава Канцелярии, который целыми днями просиживает с комиссионерскими бумажонками… Ну, может, порой порадует себя парочкой свежих эйдосов. Нет, тебя не пропустит сам лабиринт. Ни тебя, ни твою чудесную секретаршу, ни джиннов, ни меня – никого… Чертов лабиринт любит молодость и дерзость. Все остальные, включая мудрецов и воинов, для него лишь жалкий пепел. Вспомни магов вуду… Разве он не показал это?

– К чему ты клонишь?

– Храм Вечного Ристалища соткан из света и мрака примерно в равных пропорциях. Вот я и подумал, что для того, чтобы пройти лабиринт, нужны тоже двое. Мрак с его изворотливостью, напором, честолюбием и энергией – это, разумеется, Мефодий. И свет – с его оптимизмом, идеализмом, хорошим настроением, способностью к любви и самопожертвованию…

– Ты говоришь о Дафне? – спросил Арей.

– Да. О девчонке, беглом страже света… Она пришла к нам более чем кстати.

– Откуда ты знаешь про девчонку? Тухломон проболтался? Или снова этот? – Арей неприязненно кивнул на скулившего за рамой висельника.

Лигул потер сухие ладошки.

– Ты будешь смеяться, но ни Тухломон, ни висельник тут ни при чем. Ты меня недооцениваешь, Арей! Ты меня всегда недооценивал… Я считаю не просто на ход вперед, я вижу всю партию… – прошуршал он.

– Ты о чем это?

– Все о том же… – хихикнул горбун. – Не забудь напомнить Даф, чтобы она взяла с собой украденный рог! Сдается мне, он ей пригодится!.. До встречи, Арей! Когда мои болваны очнутся, передай им, что они уволены! И не забудь разбить их дархи! Сам бы я поступил точно так же. Прощай!

Горбун внезапно вскинул вверх длинные тонкие руки и резко, как взлетающая птица, взмахнул свободными рукавами цветастого халата. Арей невольно зажмурился, ослепленный колким голубоватым сиянием. Когда же предметы вновь обрели четкость, он обнаружил, что кресло опустело. Горбун исчез.

– Как бы там ни было, а свое исчезновение он подготовил красиво! Трусы всегда продумывают детали! – заметил Арей.

Мечник подошел к черному зеркалу и, скрестив на груди руки, долго разглядывал свое отражение.

– Хотел бы я знать, почему Лигул так уверен, что девчонке можно доверять? Что оказавшись в дальней комнате Храма, она первой не получит то, что должно достаться мраку, и не передаст это свету? Скорее гиена станет вегетарианкой, чем Лигул сделает что-то без расчета… – пробормотал он, вглядываясь в свое разрубленное лицо, теперь кажущееся ему втройне безобразным.

Арей повернулся и пошел, а отражение так и осталось в стекле, глядя ему в спину. Потом повернулось и тоже пошло – неизвестно куда, неизвестно зачем.

* * *

В тот вечер Мефодий уже не видел Даф. Глумович, напуганный и мрачный более обыкновенного, увел ее в другое крыло, где жили девчонки. Потом Глумович еще раз мелькнул в дальнем конце коридора, но Дафна так и не появилась. Должно быть, она обустраивалась на новом месте, знакомилась со своей соседкой по комнате и вообще осваивалась в лопухоидном мире. Мефодий испытал разочарование.

«А что я хотел? Чтоб она ни на шаг от меня не отходила? Торчала тут в комнате и любовалась полосатыми носками Воввы Скунсо?» – подумал он, злясь на себя. А еще он вспомнил, что уже несколько дней не заходил к Ирке и даже не звонил ей, хотя временами почти ощущал исходившие от Ирки импульсы обиды, беспокойства и удивления. «Надо ей позвонить!» – говорил он себе и не звонил, именно потому что надо было.

Весь вечер Вовва доставал Мефодия расспросами о магии. Под конец Мефодий, отлично понимавший, что искренность здесь неуместна – и ситуация не та, и человек не тот, – даже рассердился:

– При чем тут магия? Магия – это для даунов! Я занимаюсь энергетической йогой!

– Йогой? Или ты меня научишь, или я тебя заложу! Все наши подтвердят. Заплеваев, Андрюха Бортов, Дрелль… – начал перечислять Скунсо. Его глаза забегали, как тараканы.

– Ладно, – вздохнул Мефодий. – Тогда урок первый! Сядь в позу лотоса, указательный палец правой руки положи на солнечное сплетение и четыре часа массируй его по часовой стрелке, а потом четыре часа против. И так каждый день на протяжении трех лет.

– И что, стану таким как ты?

Мефодий передернул плечами:

– Гарантию дает только страховое общество.

Скунсо, задумавшись, потрогал пальцем свой живот и вздохнул. Видно, понял, что йогом ему никогда не стать.

– Хм… А что у тебя в футляре?

– В каком?

– Ты спрятал футляр под кровать, когда я входил. Не притворяйся! Я ведь все равно посмотрю, когда тебя не будет! Или ночью! – прищурился Скунсо.

– Посмотри! – разрешил Мефодий. – Чего откладывать-то? Все там будем, у Мамзелькиной!

За меч он не боялся. Магические мечи непросто украсть, если они сами этого не захотят.

Он выключил свет и повернулся к стене. Скунсо ему окончательно надоел. Надоел с этого момента и до своего могильного памятника. Некоторое время перед глазами Буслаева еще мелькали какие-то лица: Улиты, Тухломона, а потом все их вытеснило улыбающееся лицо Даф с веселыми белыми хвостами, торчащими так мягко и непредсказуемо. В какой-то момент Мефодий испытал острую тревогу, будто кто-то очень дурной вспомнил о нем и протянул к нему когтистую лапу. Это было примерно в то самое время, когда на асфальт у дома № 13 ступила нога горбуна.

А потом… потом Мефодий просто заснул, нокаутированный усталостью, уже без кошмаров и видений. А перед рассветом у Скунсо внезапно зазвонил мобильник. Скунсо с трудом нашарил его и поднес к уху.

– Кто еще там? Совсем чокнулись? – спросил он. Спросонья «чокнулись» вышли у него как «чукнулись».

Ему ответили. Судя по всему, раза три подряд. Несколько секунд Скунсо слушал, а потом, щелкая от страха зубами, уставился на Мефодия.

– Это, к-кажется, т-тебя! – сказал он.

Звонила Улита. То, что это именно Улита, Меф сообразил сразу, как только вылетевший из динамика сноп звуков врезал ему по барабанным перепонкам.

– Алло, Меф! Как слышишь меня, прием?

– Уже плохо… Мне срочно надо к ухо-горло-носу, – сказал Мефодий, с трудом сдерживаясь, чтобы не посоветовать ей повесить трубку и орать просто так, открыв окно. Подумаешь, какие-то полкилометра – такому голосу перекрыть их не проблема.

– Не выдумывай! Живо бери ноги в руки и беги в контору! – рявкнули ему в ответ.

Мефодий осторожно переложил трубку к другому уху.

– А в чем дело-то? – спросил он.

– Придешь – узнаешь!

«Ох уж эти наши секреты!» – с тоской подумал Буслаев и спросил:

– Улита, а по телефону нельзя?

– Если бы было «льзя», я бы сказала. Конец связи!

– А так нельзя было позвать?.. И откуда узнала номер Во… ввввввы! – последнее Мефодий добавил, взглянув на хозяина мобильника.

Вопрос, откуда она узнала номер, Улита проигнорировала. Видно, для серьезного стража мрака он звучал по-идиотски.

– Я уж было телепортировать к тебе хотела, да только платье прожигать в лом! Да и потом, твой гормонально продвинутый Скунсо мне мало интересен… Ты в книгу-то давно заглядывал? Забываете инструкции, мла-адой члавек! Стыдна-а! – смягчаясь, ехидно сказала Улита.

Мефодий уставился на тумбочку, где алела и вспыхивала Книга Хамелеонов. Она была так возмущена, так полыхала, что Мефодий не слишком удивился, обнаружив, что она называется теперь «Двести блюд из гороха», автором которой значился известный в узком кругу широких масс господин Урюкин.

– А Да… Дашу брать с собой? – спросил Мефодий, вспоминая о Скунсо, который, даже зевая, слушал во все уши.

Улита засмеялась:

– Ее я уже вызвала! Уж она-то в магии булькает чуть-чуть повыше ватерлинии! Ты еще там? Говорят тебе, одна нога здесь, а другую тебе сейчас вообще оторвут!

Мефодий быстро оделся и, кинув изумленному Вовве мобильник, стал выбираться в окно. Потом вернулся и захватил с собой футляр с мечом. Прыгать было невысоко – со второго этажа в сирень. Он ощущал, что идти сейчас через школу не стоит.

– А если кто-то спросит?.. – ехидно начал Скунсо.

Оглянувшись, Буслаев многозначительно провел большим пальцем по своему горлу. Он сам не понял, что уж там появилось в его глазах, но Вовва торопливо отодвинулся.

– Понял! Все уже спросили! – сказал он бодро.

Мефодий спрыгнул, и сирень приняла его в упругие объятия, в негодовании хлестнув веткой по щеке. Потирая щеку, он выбрался из кустарника. Скунсо наверху захлопнул раму, причем, что Мефодий невольно оценил, без особого шума. Мефодий скользнул вдоль школы к крылу девчонок, не понимая, куда запропастилась Дафна. Все было тихо – во всех окнах плескалась ночь.

«Куда она делась? Не кричать же?» – подумал Мефодий.

Внезапно одна из рам на третьем этаже открылась, и оттуда кто-то ловко и бесшумно выскользнул головой вниз. Мефодий вскрикнул, уверенный, что, упав таким образом, можно сломать шею. Но у самой земли что-то всплеснуло над плечами у фигурки, и рядом с ним на асфальт спокойно опустилась Даф. Джинсовую куртку она успела поменять на водолазку. Из рюкзака у нее, как и прежде, торчала флейта.

– Чего стоим? Кого ждем? Потопали? – предложила она, небрежно касаясь своего бронзового украшения на шнурке. Большие белые крылья, только что вздымавшиеся у нее за плечами, исчезли.

– Что это было? – спросил Мефодий.

– Разве не видно? – неохотно сказала Дафна. – Не говори никому, что я летала. Лады? Мне вроде как не положено. Ты же видел, что я их буквально на секунду материализовала? Вряд ли их кто засек.

– А они твои?

– Ясный перец, мои. Где бы я их стащила? На птицефабрике? – заверила его Даф.

Мефодий обошел вокруг Дафны. Водолазка сзади выглядела заурядно. Ничего не оттопыривалось, вырезы отсутствовали. Да и спина как спина. Никакого намека на крылья.

– Слушай… это, конечно, глупо спрашивать… но как это там все устроено? – спросил он.

– Ничего себе вопросик, я прямо смущаюсь!.. Нет, у меня обычная спина, если ты об этом. Не как у Депресняка, у него-то крылья продолжение лопаток… Когда необходимо, я материализую их, и они появляются. Помнится, раньше они были совсем маленькие, я даже взлететь не могла, потом могла лишь планировать, а когда крылья окрепли, стала помаленьку осваиваться. Но это долгая история! Ты не знаешь, что хочет от нас Арей?

– Не знаю, – сказал Мефодий.

Он уже несколько раз пытался подключить интуитивное зрение и прозреть ближайшее будущее, но не видел ровным счетом ничего. Вероятно, Арей умело блокировал его провидческий дар.

Когда Даф и Мефодий подходили к дому № 13 на Большой Дмитровке, навстречу им выскользнула маленькая старушка с зачехленным длинным предметом в руках.

– Мефодий, лапочка! Сердечко-то, чай, цвиг-цвиг-цвиг? Ах, роднуля ты моя одино-о-окая! – пропела она, потрепав Мефодия по щеке. – А это кто там с тобой? О, уж не Дафна ли!.. Здорово! Где твой кот-обормот? О, рожа хитрая, коварство имя тебе! Смылся от бабуси к двум… ик… коварным гусям!

– Я вас не знаю! Кто вы та… – начала было Дафна, но Мефодий предупреждающе дернул ее за рукав.

– Не дерзи, голуба моя! – нахмурилась Аида Плаховна. – Не в твои-то годы сметь так стремительно хаметь! О, какая я! Талантище из меня так и брыжжет, так и прет! От если б не работа проклятая, я бы, можить, стихи б писала в газету б!.. Я… да хоть куда еще… Хоть замуж, хоть невтерпеж, что уж, что не уж, что в балдеж!..

Аида Плаховна захихикала. Мефодий заметил, что старуха не совсем трезва.

– Ну все, полетела я на крыльях любви и работы! А вы, лапочки мои, не плошайте! Разнесите там все лабиринты, чтоб знали нашего брата варяга! Чтоб неповадно было на Срединных, стало быть, землях хрень всякую строить! – заявила Мамзелькина.

Она стала было исчезать, но, вспомнив о чем-то, поманила к себе Мефодия.

– Карандашиком, родной мой, карандашиком!.. Мне что – сказали один, будет им один. Хучь не хучь – исполняй! А я взяла да карандашиком! Не перышком, а карандашиком! Хорошему человеку не помочь… гадихой буду!.. Век трупа не видать!

– Чего? – не понял Мефодий.

– Пока, голубь мой! Береги себя, сизокрылый! – загадочно крикнула Мамзелькина и отчалила, на прощанье чуть сильнее, чем нужно, звякнув косой. Откуда-то сверху на мостовую свалилась мертвая ворона.

– Это ведь была смерть? – поинтересовалась Даф.

– Вроде того. Только она не любит, когда ее так называют. Она Мамзелькина, «старшой менагер некроотдела». Ты поняла, о чем она? При чем тут карандаш? – обеспокоенно спросил Мефодий.

* * *

Арей был у себя в кабинете. Он, как уже заметил Мефодий, всегда был в кабинете и вылезал из него крайне неохотно, как моллюск из раковины. В приемной же сидела Улита. Только не за столом, а на диване, одетая в черное с блестками, очень открытое платье, в котором ночью была на дискотеке. Закинув одну очень полную белую ногу на другую, Улита писала на ней помадой:

«Ненавижукислыелицаненавижукислыелицаненавижутухлыерожи…»

Она была сильно не в духе. Мефодий, недавно говоривший с ней по телефону, даже удивился. Настроение у Улиты менялось, как погода на Урале, – мгновенно.

– Сгиньте! У меня депрессия! – сказала Улита вместо приветствия.

– С чего бы это?

– Я рассталась с Али… Нет, с Омаром… Или это был Юсуф? Вечно я их путаю!

– А как это случилось?

– Дурацкая история! Я два раза потанцевала с Абдуллой. Смазливенький такой лопухоид, молоденький. Хвастался не переставая! То ли его дядя контролирует рынок, то ли он сам контролирует дядю – чего-то там путаное. Мой Али стал ревновать. Началась драка. Мне оторвали каблук, классный каблук, немагический, а я осерчала и разнесла им весь бар… Досталось и Али, и Абдулле, и дяде тоже досталось. Потом мы смылись, и уже на улице Али заявил, что якобы я не отвечаю его представлениям об идеальной девушке! Вот сволочь, а? Это я-то не идеальная!

– Улита! Даф с Мефодием пришли? Я же просил сразу ко мне! – донесся из кабинета властный голос.

– Сразу-у? А кому я тогда пожалуюсь? – возмутилась секретарша.

Оставив Улиту страдать дальше, они отправились на зов. Потянув дверную ручку, Мефодий замер на пороге. Арей был в простом, промятом в нескольких местах солдатском нагруднике, по виду римском, но кованном явно не в Риме. Шлем лежал на столе вместе с клинком.

– Надеюсь, вы не имеете ничего против Срединных земель? Мы оправляемся туда после полудня. К вечеру мы будем у Храма Вечного Ристалища. Я тоже иду с вами. Правда, проводить смогу только до определенной черты. Дальше дорога пролегает уже только для вас, – сказал Арей вместо приветствия.

– Когда после полудня? Вот скоро уже? – удивился Мефодий. Он не испытывал ни страха, ни радости… Хотя что-то он все же ощутил. Что-то быстрое и неуловимое. Нечто такое, что мелькнуло и сразу погасло.

– Да.

– Но вы же говорили, что это будет в день моего тринадцатилетия?

Арей неопределенно кивнул на небо:

– Верхняя шарашка поменяла планы. Все произойдет в ближайшие сутки. В результате, если доживешь, свое тринадцатилетие ты встретишь в приятной дружеской обстановке.

– Ага! – добавила Улита, которая, как оказалось, перестала уже страдать и подслушивала. – Комиссионеры будут петь: «К нам приехал наш любимый, Меф Буслаев дорогой!» А суккубы – те вообще надуются шампанского и будут прыгать к нему на колени и лезть целоваться, превращаясь… да хоть бы и в Даф!

Даф скрестила руки на груди.

– Не смешно! – сказала она.

Улита пожала плечами:

– Знаю, что не смешно. Но так проходят все корпоративные пирушки. А еще иногда притаскиваются Вий с Грызианкой Припятской, разумеется, без приглашения, и тогда, мама моя родная! Тухломон танцует на столе, Грызианка с суккубами представляет маленьких лебедей! Просто не трогай дядю за нос и вообще отойди от гроба! Мои ночные загулы бледнеют!.. А ты, Меф, не унывай! Если что-то пойдет не так, утешайся словами классика, что каждый человек должен взорвать дом, срубить дерево и отколошматить сына!

Арей недовольно посмотрел на секретаршу:

– Улита, где у тебя кнопка паузы? Нажми ее и держи обеими руками!.. Даф, ты готова? Лабиринт Храма Вечного Ристалища тебя не пугает?

Дафна вздохнула:

– Понятное дело, пугает. Я предпочла бы экскурсию в какое-нибудь тихое и спокойное место. Например, спрыгнуть с Ниагарского водопада и полетать в его струях.

– Я так и подумала. Если нужен будет кто-то, кто бы тебя спихнул, тока свистни, – галантно предложила Улита.

Арей яростно повернулся к ней. Глубокий шрам на его лице побагровел.

– Я попросил: помолчи!

– Уже умолкаю! Нажимаю «Backspace» и стираю всю последнюю фразу! – быстро сказала секретарша и улизнула из кабинета от греха подальше.

– За тебя я не слишком волнуюсь. Ты ведь умеешь обращаться с флейтой? У вас же этому учат чуть ли не с рождения! – продолжал Арей, поворачиваясь к Даф.

– Слегка умею, – скромно сказала Даф, погладив свою флейту. В конце концов, в саду Эдема были спецы и получше.

– А вот за Мефодия мне тревожно. Я не успел толком обучить его владеть клинком. Он не знает ни веерной защиты, ни уходов – ничего. Даже азов. Одна надежда, что до рубки дело вообще не дойдет, хотя никому не известно, что поджидает вас в лабиринте. В реальном бою синьора помидора можно убить зубочисткой.

– Ну уж и зубочисткой, – пробурчал Мефодий.

– Поверь, что это так. За те несколько часов, что у нас остались, – хорошим бойцом тебе не стать, а это крайне необходимо.

– И как же мы будем выкручиваться? – спросил Мефодий.

Арей задумчиво посмотрел на свою ладонь, большую, точно вырубленную из дерева и почти лишенную линий. Только одна глубокая линия жизни бородзила ее от запястья к указательному пальцу.

– Придется пойти на крайнее средство. Если бойца нет – надо его впустить. Вселить в твое сознание хорошего бойца…

– Кого? Вас?

– Нет, мой друг. Не обижайся, но мое сознание пока еще нужно мне самому. Тебе же придется удовольствоваться… м-м-м… Хоорсом. Он совсем неплох. Хоорс был вторым бойцом мрака и погиб в стычке несколько веков назад.

Мефодий прокрутил в голове только что сказанное.

– А что это была за стычка, в которой погиб Хоорс? – спросил он.

Арей провел указательным пальцем по своему длинному шраму.

– Я выразился неточно. Это была не столько стычка, сколько дуэль.

– И кто убил второго бойца мрака?

Арей поднял на него глаза. Они были спокойны, но из них исходила такая тяжесть, что Меф ощущал почти материальное давление его взгляда.

– Его убил я, Арей, барон, мечник мрака. Отсек ему дарх вместе с головой в бою, длившемся около получаса… В какой-то мере он сам встал под клинок. Не выдержал унижения, лишившись дарха. Дуэли между своими к тому времени были уже запрещены. Меня отправили в ссылку на маяк. Кое-кто предлагал даже казнь, но Лигулу я был нужен. Теперь я понимаю зачем… Для дуэли же были причины, о которых я не имею ни малейшего желания распространяться.

– И теперь вы хотите вселить Хоорса в меня? – поинтересовался Мефодий.

– Я ничего не хочу, синьор помидор! Мое «хочу» давно лежит на кладбище. Я только пытаюсь сделать так, чтобы ты выжил, если дело дойдет до стычки. И запомни: вселять надолго в себя Хоорса не надо. Только на краткие мгновения боя. Не более. Поверь, что твоему телу будет гораздо спокойнее, когда меч будет в руке у Хоорса…

– А как я его вселю? – с сомнением спросил Мефодий. Идея не казалась ему блестящей. Скорее наоборот.

– Видишь ли, впустить Хоорса не так уж и сложно. Думаю, лишенный тела, он охотно на это пойдет, ну а помахать мечом – это для него естественно, как дыхание.

– А как потом выгнать его? – спросила Дафна.

– Умница, девочка! Ты верно поняла проблему. Пригласить гостей – это еще полбеды, а вот намекнуть им, что пора домой… Разумеется, выгнать Хоорса будет непросто. Он захочет и дальше существовать в твоем теле, вежливо попросив хозяина – то есть тебя – выйти вон. Если он сумеет подавить твое сопротивление – тебе конец. Но если морально ты окажешься сильнее – он уступит и уйдет.

– А как я его прогоню?

– Стыдитесь, синьор помидор! Ты кто – Мефодий Буслаев, надежда мрака, или жалкая тряпка? Если второе – лабиринт тебя не пропустит… Тренировку мы начинаем прямо сейчас!

Мефодий ностальгически вспомнил одноглазую яичницу – единственное утреннее блюдо Зозо, которое она была в состоянии приготовить.

– Ну вот, опять без завтрака. Стражи мрака когда-нибудь кормят своих сотрудников? – грустно спросил он.

– Изредка… Ты поешь позже. Жизнь, по большому счету, это не битва мышц, но столкновение твоей воли с волей чужой. Тело упало, но воля подхватила его и повела в бой. Слабая воля – это тухлое яйцо со слабой скорлупой. При любом ударе извне скорлупа трескается. Сильная воля – это алмазное яйцо. Оно не может треснуть, даже если вокруг расколется весь мир. И неважно, в каком оно теле – взрослого или ребенка.

Мефодий с сомнением хмыкнул. Он никогда не ощущал в себе эдакой волевой мускулистости. Даже из кровати по утрам он вытягивал себя с превеликим трудом, сражаясь за каждый квадратный сантиметр одеяла.

– Что за кисельное настроение, господин Буслаев? – рассердился Арей. – Побеждает не тот, чьи мышцы сильнее, но тот, кто не дорожит собой и своими мышцами. Сильному уступят дорогу, даже если он будет на костылях и без головы.

Дафна хихикнула, оценив двойное дно этой фразы.

– А теперь начнем! – напирал Арей. – Закрой глаза… так… подключи внутреннее зрение… теперь представь себе кувшин, наполненный водой до самого верха. Представил?

– Да.

– Это твое сознание. А сейчас представь, что где-то внутри кувшина, в толще жидкости образовался большой пузырь воздуха… Ну решительнее! Освободи место! Сделай сознание пустым. Не все, а только часть! А теперь представь, что этот пузырь заполняет другое вещество. Скажем, эфирное масло… Не давай ему расползаться и смешиваться с твоей водой! Ни на миг! Держи границу! Получается?

– Ну… пытаюсь представить! Но оно же растечется!

– Держи границу, кому говорю! Не давай растекаться, если не хочешь, чтобы чужое сознание смешалось с твоим! Окружи его мысленным коконом, ну! Готово?

– Примерно, – кивнул Мефодий, пытаясь возвести между жидкостью невидимую преграду. Масло рвалось смешаться, но вода теснила его. Внезапно Мефодий сообразил, почему это воображаемое сражение занимает у него так много сил. Он изначально представил себе слишком большой воздушный пузырь – и впустил слишком много масла. Он представил себе все заново, но теперь уже уменьшил размер пузыря. Удерживать масло в ментальных границах стало намного проще.

– Отлично! – одобрил Арей. – Запомни размер пузыря и никогда не впускай больше чужого сознания, чем ты сможешь сдержать! Это твоя норма! Любое превышение опасно! Привыкни удерживать границу! Выходит?..

– Да, – кивнул Мефодий.

– Браво, синьор помидор! А теперь сосредоточься и скажи себе: я впускаю в себя дух Хоорса, но лишь для рубки!

– А он услышит?

– Все ментальные существа реагируют на такие призывы. Пространства для них не существует. Их нигде и их везде – суть стороны одной медали… А теперь впускай Хоорса! Чем скорее ты это сделаешь – тем лучше.

«Впускаю дух Хоорса для рубки», – подумал Мефодий и тотчас понял, что не был полностью готов для этой мысли. Не следовало быть таким расслабленным.

Мефодий ощутил, как в его сознании появилось ОПАСНОЕ НЕЧТО. Он чувствовал его, но не управлял им, не имел над ним контроля. Вначале – в какой-то бесконечно короткий миг нечто пребывало в растерянности. Мефодий напряг сознание, контролируя его. Нечто послушно – даже слишком послушно – сжалось и уступило. Мефодий перестал ощущать его и расслабился, думая, что нечто ушло, исчезло. Испугавшись, что оно совсем исчезло и Арей будет недоволен, он снял внутреннюю границу, тот самый барьер, что прежде, как толстое стекло, отделял его от опасности. И тут коварное оно, дожидавшееся своего часа, точно взорвалось… Множество длинных щупалец устремились во все стороны, заполняя сознание, стремясь охватить все его «я», получить контроль над телом. И почти сделали это, захватывая один центр мозга за другим.

Мефодий закричал. Всю свою силу он вложил в ответный удар и… осознал, что не успел. Его сознание было уже заполнено чем-то уверенным, насмешливым и чужеродным. Оно постепенно разрасталось. А потом Мефодий вруг понял, что тело уже не его. Он по-прежнему живет в нем, но лишь на правах гостя. Он попытался поднять правую руку, но вместо этого поднялась левая. Сжалась и разжалась. Глаза – то ли свои, то ли уже чужие – разглядывали ее с интересом и с легким презрением. Хоорс, погибший, видно, далеко не мальчиком, явно забавлялся, находясь теперь в теле подростка.

Даф ничего не понимала. Она видела лишь, что Мефодий сидит, обхватив руками голову, и ладони его дрожат, точно он боится, что голова может взорваться, как воздушный шар.

– Ты упустил момент! Сопротивляйся! Или ты, или он! – крикнул Арей.

Мефодий – точнее уже Хоорс – медленно поднял голову на звук его голоса. Он тупо посмотрел на барона мрака, и внезапно в глазах у него мелькнуло что-то хищное, как у ягуара, заметившего добычу. Хоорс узнал. Нет, это была не ярость – нелепая, смешная и быстро погасающая. Нечто иное, спокойное, сосредоточенное. Давно затаенная боль, ненависть – которая не знает ни охлаждения, ни срока, ни забвения. Несколько долгих секунд Арей и Хоорс смотрели друг на друга. Ни тот, ни другой не отводили взгляда. Потом Хоорс встал и оглядел кабинет Арея. Все еще немного неуверенно, словно привыкая к телу, он шагнул к столу, где Мефодий оставил футляр с мечом.

Арей не мешал ему. Даже не потянулся к своему мечу, хотя тот лежал рядом, и Хоорс спокойно мог взять его. Но, видно, меч Арея повиновался только ему одному и Хоорсу не подходил. Хоорс открыл футляр и оглядел меч Древнира. Затем коснулся пальцами рукояти и немного подержал их так, точно дожидаясь какого-то отзыва. Мефодий ощутил легкое недоумение меча. Клинок словно раздумывал, взвешивая дух и тело, руку и разум. Его простая надежная сущность определялась с выбором. Хоорс не торопил. Он был вкрадчив, мягок и настойчив, как опытный дрессировщик. И… клинок уступил. Ощутив это в тот же миг, Хоорс твердо взялся за рукоять и, по-прежнему не делая никаких резких движений, отошел на пять шагов назад. Потом снова посмотрел на Арея и медленно поднял клинок на уровень его шеи. Теперь взгляд Хоорса точно скользил по клинку и упирался в Арея.

Сознание Мефодия наблюдало за всем, как сквозь толстую стеклянную перегородку. То ли Хоорс не смог окончательно стереть его, то ли забыл о нем, то ли это вообще не входило в его планы.

Арей подошел к столу и неторопливо взял свой клинок. Его взгляд, минуя глаза Хоорса, словно обволакивал его с головы до ног. Арей и Хоорс стали медленно сходиться. Без всякой угрозы, но с кошачьей вкрадчивостью. Тесный кабинет расширился, вырос до размера большого зала. Стол и лишняя мебель исчезли. Все по-прежнему происходило в полной тишине. Не было сказано ни слова.

Даф – стоявшая у них на пути – ощутила упругий, сильный толчок в грудь. Она поняла, что это требование отойти и не мешать. Едва удержавшись на ногах, она потянулась к флейте.

– Не вздумай! Сейчас уже не поможешь! – предостерегающе и властно крикнул Арей.

– Но Мефодий… – начала Даф.

– Поздно! Прочь! И держись подальше от моего противника!

– Почему? – спросила Дафна.

Хоорс быстро взглянул на нее и нехорошо усмехнулся, сделав мечом в воздухе быстрое движение, точно отсекая ей руку вместе с флейтой. Даф все поняла и, осознав правоту Арея, отняла флейту от губ, но продолжала держать ее наготове.

Двигаясь по сужающейся спирали, они сблизились примерно на два шага. И тут внезапно, без подготовки, меч Хоорса как змея устремился к горлу Арея. Арей отбил его коротким движением клинка и ответил длинным рубящим ударом. Удар, попади он в цель, рассек бы Хоорса от плеча и до пояса, но меч встретил пустоту. Хоорс, ускользнув, мгновенно переместил центр тяжести, оказался за спиной Арея и вновь атаковал.

Мефодий ощутил легкость и азарт, хотя понимал, что сражается не он, а всего лишь его тело. Но то, что делало теперь тело, казалось чудом. Рука была мечом, меч стал рукой – граница исчезла. Он даже перестал ощущать тяжесть клинка. Меч признал в Хоорсе хозяина, и они оба – Хоорс и меч – слились воедино, образовав одно целое. Было еще нечто, что скрепляло этот странный союз, – общий враг. Память бывшего меча Древнира и давняя ненависть Хоорса – объединились против Арея, и непонятно что – рука ли Хоорса или собственная воля магического меча посылала клинок вперед.

Хоорс атаковал короткими резкими выпадами, преимущественно колющими, после нескольких быстрых финтов. Должно быть, понимал, что в подростковом теле мало силы для рубящих ударов. Арей же, наоборот, атаковал размашисто, заставляя Хоорса отступать и не подпуская его близко, туда, где легкий Хоорс явно имел бы преимущество перед менее подвижным и грузным противником.

Дафна ощущала в движениях Арея не то чтобы скованность, но опасение причинить телу Мефодия действительный вред. Это мешало ему биться в полную силу. Хоорса же не связывали никакие условности. Один раз резко закрутив Арея, он быстро, но довольно глубоко оцарапал ему бедро. Другой же раз кончик его меча почти зацепил дарх барона мрака.

– Сопротивляйся! Или мне придется тебя зарубить! – вновь крикнул Арей Мефодию.

Мефодий предпринял попытку бунта, но бунт его был сломлен быстро и болезненно. В горячке боя Хоорс безжалостно загнал Мефодия в глубины сознания и атаковал Арея дразнящим змеиным жалом своего магического меча.

Теперь уже Арей отступал перед его мгновенными непрекращающимися атаками. Внезапно Даф, все еще стоявшая в оцепенении, поймала его взгляд, скользнувший к ее флейте. В тот же миг Мефодий, барахтавшийся в трясине собственного сознания, услышал его приказ.

– Давай! Начинай, светлая! – крикнул Арей.

Даф поднесла флейту к губам и заиграла. Перелив тихих, едва слышных звуков, похожих на журчание горного ручья, и почти сразу три мгновенные атакующие трели. Отличная атакующая комбинация, придуманная специально для магов тьмы. В этот момент Даф была благодарна Шмыгалке, заставлявшей отрабатывать эту маголодию до дрожания в пальцах. Даже Арей, стоявший к ней лицом и готовый к атаке, был отброшен на шаг назад. Смуглое лицо его побагровело от усилия, когда он с трудом, но все же удержался на ногах. Хоорса же в легком теле Мефодия швырнуло вперед с беспощадностью урагана.

Хоорс прокатился по полу. Его сознание почти погасло, брезжила лишь крошечная искра. Через несколько коротких мгновений он пришел в себя и встрепенулся, но было уже поздно. Тяжелый сапог Арея опустился на его кисть, избегая прямого соприкосновения с клинком.

Усилием воли Мефодий попытался загнать чужую личность в очерченные для нее пределы. Чужое НЕЧТО рванулось и вновь одолело, обуздало его. Но эта борьба была не напрасна. Когда Хоорс опять получил контроль над телом, меч Древнира был уже выбит и далеко отброшен, рука заломлена, а изогнутый клинок почти касался его шеи. Это был конец схватки. Даф наконец оторвала флейту от губ. Она была уже не нужна.

– Хоорс! Ты знаешь, что проиграл! Выйди из него, я приказываю тебе! – воскликнул Арей.

– Не-ет! Это тело мое! Я ждал этого часа так долго! И никто, ни одна жалкая собака не впускала меня! А здесь… здесь есть даже эйдос! – прохрипел незнакомый Даф голос. Он принадлежал Мефодию, поскольку использовал его голосовые связки, но что-то в нем изменилось, сделало его почти неузнаваемым.

– Это не твое тело!

– Мое. И попробуй что-то сделать! Изгони меня, если сумеешь! Ну же? Что же ты не вытащишь меня отсюда? Ну? Я жду! Что ты сделаешь духу, мечник? – насмехался Хоорс.

– Я могу это сделать! Если я сейчас отсеку мальчишке голову – то это тело ты потеряешь.

– Отсекай! Что же ты медлишь? Сдается мне, мальчишка зачем-то нужен и тебе тоже! – прошипел Хоорс, отчаянно пытаясь вырваться. Однако тело Мефодия явно уступало мощи Арея.

– Отрублю, если пойму, что ты не уйдешь добром, – спокойно, без угрозы сказал Арей. Однако в голосе у него прозвучало нечто, что даже Даф поняла: отрубит без всякого колебания. И Хоорс тоже это понял. В его глазах мелькнул не то чтобы страх, но сомнение.

– Что тебе нужно от этого мальчишки, Арей? Давай так: я поклянусь, что останусь в его теле и выполню все за мальчишку. А потом мы сразимся вновь. И ты уже не будешь щадить меня, как не пожалел в нашу прежнюю встречу. И не будешь прибегать к помощи девчонки с флейтой, которой в следующий раз просто отсеку руки, – кровожадно предложил Хоорс.

Арей покачал головой:

– Возможно, твой опыт мне пригодился бы. Но даже ты не сможешь заменить мальчишку.

Хоорс расхохотался:

– Почему? Я смогу все! Ты меня знаешь! Откуда этот шрам на твоем лице? Разве не я его оставил? Я могу заменить всех, даже Лигула!

– Но не Мефодия Буслаева! – глухо сказал Арей.

Голова Хоорса откинулась, как от удара.

– Что? Так это… – начал он.

– Да, это он – Мефодий. Мефодий Буслаев – мальчишка, которого призвал мрак.

Хоорс оправился от удивления.

– Я не верю тебе.

– Поверь и подумай, зачем бы мы призвали тебя? Мефодий отправляется в лабиринт Храма, и ему, возможно, пригодится твое умение. Он впустит тебя в себя, если ему необходим будет меч.

– А твое умение? Ты что, разучился уже владеть клинком? – насмешливо спросил Хоорс.

– Нет, как видишь. Но я пока жив.

– Мудрое уточнение! Как много смысла оно вмещает! – с вызовом, но уже как будто уступая, сказал Хоорс.

Он скользнул взглядом по темному клинку Арея, по его руке, заглянул ему в глаза – спокойные, холодные глаза под полуприкрытыми веками – и решился.

– Я ухожу, ладно, – сказал он с усилием. – Но лишь потому, что я знаю, ч т о такое Мефодий Буслаев для мрака. У меня к тебе просьба, Арей… Просьба старого врага. Ты выполнишь ее?

– Если она будет разумной.

– Найди мой клинок… Тот жалящий клинок, с которым я погиб когда-то. Мне не хватает его. Я скучаю… Я… я вспоминаю его там, в пустоте. Ты знаешь, где он теперь? У кого?

– Я постараюсь узнать, где он… Обещаю тебе, Хоорс! – сказал Арей.

Голос Хоорса, дрогнувший было, вновь стал высокомерным.

– Отлично, Арей, я ухожу. Но не думай, что я ушел навсегда. Теперь я знаю сюда дорогу… До встречи!

Дафна ощутила легкое дуновение, охладившее ее разгоряченный лоб. Мефодий, зажатый где-то на задворках сознания, внезапно ощутил, что стальная воля Хоорса отпустила его.

Арей встретился с ним взглядом и, поняв, что Хоорс ушел, убрал руку с клинком.

– Ты ждешь сочувствия, синьор помидор! Сочувствия не будет. Не надо было снимать барьер! Я же предупреждал тебя: держи границу! – сурово сказал он Мефодию.

– Но я думал…

– В другой раз будешь умнее. А теперь подбери свою пилку для ногтей и положи в футляр. У нас еще куча дел. А ты спрячь флейту, девочка! Признаться, она меня нервирует. Теперь ты видишь, что это за оружие?

– Да, – сказала Даф.

– Ты ведь применяла ее впервые? На стражах мрака, я имею в виду?

Даф с любопытством посмотрела на свою флейту.

– Ага. Раньше я кучу раз отрабатывала эту маголодию, особенно финальный переход, но никогда не подозревала, что эта штука может так сильно шарахнуть.

Арей кивнул:

– Точно так, слово в слово, говорила восьмидесятилетняя старушка, которая решила попугать пьянчужку-соседа дробовиком и нечаянно спустила курок… А теперь ступайте! Пару часов отдыха здесь, в резиденции, пойдут вам на пользу. После полудня мы выступаем!

Мефодий, все еще нетвердо стоявший на ногах, и Дафна направились к двери. Границы кабинета скрадывались на глазах, точно тени облизывали и съедали их. Арей поставил на стул согнутую ногу и озабоченно разглядывал нанесенную Хоорсом рану.

Вдруг Дафна обернулась:

– У меня вопрос. Я тут вспомнила… Что это за запись карандашом?

– Каким карандашом?

– Обычным карандашом. Запись, имеющая отношение ко мне и к Мефу, – уверенно повторила Даф.

Лицо Арея осталось бесстрастным, однако в глазах определенно мелькнуло беспокойство.

– Вы что, встречались с Аидой? – вскользь поинтересовался он.

– Да. С Мамзелькиной.

Арей поморщился.

– Видишь ли… – ответил он уклончиво. – В тех списках, что дают Мамзелькиной в канцелярии судеб, есть понятие: «свободная графа». Это практикуется, когда ясно, что кто-то должен погибнуть, но будущее еще окончательно не определилось. В этом случае обычно вписывают в эту графу карандашиком два-три имени, а потом… В общем, потом лишние имена стирают, а одно остается и проявляется окончательно. Аида, как только списки получила, сюда помчалась. Она бабка верная, хоть и корыстная… И должность свою знает… Но если надо будет, тут уж не дрогнет, не сомневайся… Для нее что Меф, что Улита, что Даф… Работа! Правда, «свободная графа» заполняется порой спустя много лет. Так что паниковать пока рано.

– Я знаю, – сказала Дафна, вспоминая равнодушный звон косы и мертвую ворону.

– А чьи имена в списке? Наши с Даф, да? – спросил Мефодий.

– Неважно, – быстро сказал Арей, и Мефодию показалось, что тот знает ответ. Или хотя бы догадывается, что в некоторых случаях почти одно и то же.

Глава 11

Дитя света и тьмы

– Улита, ты закончила? – нетерпеливо спросил Арей.

– Вроде того. Остался последний штрих.

Улита отошла в сторону. Белое птичье перо у нее в руках было перемазано желчью вепря.

– По-твоему, это на что-то похоже? – спросил у Улиты Мефодий, созерцая сложную фигуру на полу.

– Не встревай! На критиках опыты ставят, когда крыс не хватает! – огрызнулась Улита.

Первой в руну шагнула Даф, за ней Мефодий с висящим у него на поясе мечом Древнира и, наконец, Арей в нагруднике и шлеме. Он кивнул Улите, и его секретарша, присев на корточки, провела пером последнюю черту, завершив руну.

Края руны вспыхнули. Контуры Улиты, стоявшей снаружи, постепенно становились прозрачными.

– Удачи! – крикнула она.

Мефодий тоже хотел крикнуть что-то на прощание, но Улита явно не могла его услышать. Все вокруг внезапно изменилось. Он понял, что стоит на белом песке. Прямо перед ним расстилалась огромная равнина. Она была такой плоской, что казалась выгнутой. Особенно это подчеркивалось скошенной линией горизонта. Солнце точно прилипло к прожаренному небу. Чуть дальше на теле равнины торчали уступы и скалы, напоминавшие зубцы на спине у дракона.

– Дальше пешком. Начиная с этого места от наших рун уже не будет никакого толка. Небольшую магию сохраняют лишь артефакты. Видите те скалы? Там начинаются Срединные земли, – сказал Арей.

– А где это географически? – спросил Мефодий.

– Географически? Забудь это слово. На лопухоидных картах этого места нет. Впрочем, Эдемский сад и Аид на глобусе также не отмечены. Что совсем не мешает им существовать, – сказал Арей и, не оглядываясь на Мефодия и Даф, быстро пошел вперед.

Долго, очень долго они шли по каменной спирали между скалами. Кое-где попадались островки коричневатой земли с чахлыми деревцами. Солнце бездумно жгло пески. Небо казалось перевернутым и неправильным. Что-то в нем было такое, что рождало у Мефодия ощущение фальши, которое бывает порой, когда смотришь плохой фильм или бродишь среди киношных декораций. Вместо дома существует одна лишь передняя стена, а дверь салуна ведет в никуда. Эти же декорации были вполне натуральны – живые деревья, раскрошившиеся скалы…

Но все равно ощущение нереальности, неправильности настигло теперь Мефодия. Нахлынуло, затопило. Он ощущал себя пауком, который бегает по дну банки, а на него сверху смотрит кто-то могучий и непознаваемый. Они были точно на огромной, совершенной, выполненной в малейших деталях съемочной площадке, которая потому только и была ненастоящей, что выглядела слишком настоящей…

Вот маленькое пересохшее озерцо, а вот около – не правда ли, очень уместно? – старое дерево с искривленным стволом. В пустыне чахлой и скупой, на почве, зноем опаленной… Ну просто в лучших традициях! Все было кстати, очень кстати, так кстати, что Мефодий наконец понял: Срединные земли были таким же созданием древних, как и Храм Вечного Ристалища.

– Да, – сказал Арей, прочитав его мысли. – Срединные земли – это часть Храма. Их не существует отдельно.

Барон мрака шел крупными шагами, зорко поглядывая по сторонам и точно забыв о своих спутниках. Он не снял даже шлем и раскаленный нагрудник. Пылающего солнца для него словно не существовало. Даф тоже выглядела свежей и тренированной. Мефодий с трудом успевал за ее стремительным легким шагом и переходил порой на смешную рысцу. Один раз после такой рысцы, позволявшей ему не отставать, он заметил, как Арей и Даф обменялись понимающими, насмешливыми взглядами, и, рассердившись на себя, нагнал Арея.

В трещинах камней кое-где попадались маленькие ящерки. У скалы Мефодий увидел выбеленный веками скелет дракона. На его черепе отдыхал большой гриф с голой шеей. Депресняк спрыгнул с плеча Даф и, выгибая спину, решительно направился к грифу. Гриф спокойно ждал. Приблизившись шагов на семь, Депресняк повернулся боком, сощурил глаза и стал медленно подходить. При этом он упорно глядел не на грифа, а чуть в сторону, как будто думая одурачить глупую птицу. Гриф расправил крылья и сделал тяжелым клювом быстрое фехтующее движение в пространство, тоже словно никак не связанное с приближением Депресняка. Оба играли в одну игру: кот – что он просто проходит мимо, гриф же – что он не замечает кота.

– Ставлю золотой слиток на грифа, – сказал Арей.

– А я на Депресняка… Ставлю штангу Эди Хаврона и семь вилок из его ресторана! – сказал Мефодий, решив поддержать Даф.

– Не надейтесь, что я дам покалечить моего котика! Он у меня и так весь в шрамах! Все его бьют, один он, лапуля, никого не обижает! – недовольно заявила Даф.

Она достала флейту – Мефодий едва успел заметить это быстрое движение – и отогнала грифа прицельной маголодией. Гриф неохотно соскочил с драконьего черепа, разбежался и тяжело взлетел.

– Странная вещь… Я считал, полетная магия здесь блокируется, – пробурчал Арей, без вдохновения косясь на флейту Даф и потирая пальцем ухо.

– Возможно, гриф, как мой кот, летает без магии… – заметила Даф.

Арей кивнул, соглашаясь с ее предположением. Депресняк увязался было следом за грифом, но отстал и, облетев ближайшую скалу, вернулся на плечо Даф.

– Снова бедняжечке не дали никого убить, а счастье было так возможно! – хмыкнул Мефодий.

– Ты ничего не понимаешь! Мой котик очень ранимый! – обиделась Даф.

– Да уж, ранимый… В упор из пулемета… – уточнил Мефодий.

И вновь потянулись скалы. Прошел час, другой, третий… Время сжаривалось в маслянистый бесформенный ком. Мефодий уже не мог без рези в глазах смотреть на пылающий нагрудник Арея. Он почти не ощущал шагов, но каждый шаг отдавался в его ушах низким противным гулом. Когда все совсем уже слилось у него перед глазами и он готов был рухнуть на песок, что-то изменилось. Скалы расступились. Бешеное солнце разом ослабило свой жар, будто неведомый режиссер подал знак осветителю.

В небо взметнулись неохватные мраморные колонны. Они были так огромны, словно подпирали небосвод. Арей, увидевший колонны несколькими мгновениями раньше, резко остановился, точно грудь его встретила невидимую преграду. Дафна, следовавшая за Ареем, упустила момент остановки и ткнулась носом ему в спину. Депресняк свалился с ее плеча и хладнокровно принялся вылизывать заднюю лапу. Он единственный остался равнодушен к тому, что было теперь перед ними.

Арей осторожно, точно прислушиваясь к своим ощущениям, сделал несколько шагов вперед. Потом пару шагов назад. Остановился и тяжело сел на камень, положив рядом шлем.

– Дальше вы пойдете одни. Что-то велит мне остаться. Признаться, я и раньше подозревал нечто подобное, – сказал он.

– Это приказ? Вам приказывают остаться? – спросила Дафна.

Арей усмехнулся:

– Нет. Это лишь пожелание. Небольшое такое, скромное пожелание древних. Но есть пожелания, в которых больше силы, чем в любом приказе. Увы… выбора нет!

– А мы?

– Я буду ждать вас здесь. Вы должны подойти к Храму, пройти лабиринт и принести то, что найдете в дальней комнате… Мефодий, запомни, на первую из плит ты шагнешь лишь тогда, когда ощутишь, что можешь и должен это сделать. Не раньше и не позже. Жди прозрения. Лабиринт сам подскажет тебе, если… если тебе суждено…

* * *

Они снова шли – теперь уже вдвоем, без Арея. Шли молча. Колонны приближались медленно, почти наползали. Порой Мефодию начинало казаться, что они не наползают, а отползают, повинуясь не законам физики, а внутреннему вдохновению. Почти совсем стемнело, когда они наконец оказались рядом с колоннами. Дафна дотронулась ладонью до крайней колонны.

– Странно… Она не холодная, не теплая, а как-то пульсирует, – сказала она.

– Не надо! Не трогай ничего! – воскликнул Мефодий. Он подошел к высокому мраморному порогу и остановился.

Депресняк сделал несколько крадущихся шагов и остановился у ноги Мефодия. Его ноздри жадно втягивали воздух. Дафна забеспокоилась, что кот перепрыгнет порог и окажется внутри лабиринта, но нет… Депресняк явно что-то чуял. Что-то такое, что было пока скрыто от Даф и даже от Мефодия.

Даф тоже подошла к порогу. Она увидела множество одинаковых плит – черных и белых, слабо светившихся в сумраке и чередовавшихся, как в шахматах. Размером каждая плита была примерно шага в два-три. Одни плиты чуть подрагивали, другие были неподвижны. Ковер плит мерцал, переливался – казался зыбким и не слишком реальным. Чем-то это напомнило Даф трясину, сверху которой кто-то бережно положил тонкие листы бумаги или хрупкие черные и белые льдины. На другой стороне лабиринта – Даф затруднилась бы точно определить расстояние – видна была приоткрытая дверь. Больше никого и ничего. Тишина.

– Не нравится мне это все. Ох, не нравится! – вздохнула Даф.

Мефодий молчал, поглядывая по сторонам рассеянным взглядом. Дафна даже не знала, думает ли он о лабиринте или о чем-то другом.

– Уже пора? – спросила она немного погодя.

– Нет, – сказал Мефодий.

Он смотрел на переливающиеся, подрагивающие плиты. Плиты вздрагивали, перетасовывались у него перед глазами, как карты, и ему все казалось, что в их мгновенных сполохах есть какая-то система.

Еще он вспомнил, что Арей говорил ему про интуицию – которая должна вдруг пробудиться в нем. Однако интуиция пока не пробуждалась. Вдохновения не было. Он испытывал лишь усталость. Не представлял себе, что может оказаться там, за дверью, и почему и для мрака, и для света так важно получить это.

Он посмотрел на солнце – или то, что замещало солнце в этом странном, реальном и одновременно выдуманном мире. Оно почти уже закатилось. Теперь на его месте был лишь красноватый, опадающий за горизонт шар. С другой стороны – немного наискось – выползала бледная и томная луна. Мефодий неосознанно попытался сдвинуть ее глазами, как некогда двигал лунное отражение, но луна насмешливо осталась на месте.

Мефодий вновь встал к порогу, на котором уже лежал Депресняк. Хвост кота чуть заметно подрагивал. Внимательный глаз смотрел в сторону лабиринта.

Дафна, скучая, вытащила флейту и попыталась что-нибудь сыграть на ней – что-нибудь вполне безобидное. Однако тут – у самого лабиринта – маголодии не звучали. Из флейты не вырвалось ни единого звука. Более того, Даф ощутила слабый запах разогревшегося металла. Медная полоска, опоясывающая флейту, внезапно раскалилась и попыталась прожечь дерево. Это был тонкий намек, что магию здесь использовать не стоит, или последствия могут быть печальными.

– Ну и не надо! – сказала Дафна и обиженно спрятала флейту в рюкзак.

Вспомнив об интуитивном зрении, Мефодий зажмурился, представил себе повязку и попытался открыть во мраке ту самую крошечную световую щель. Внутреннее зрение подчинилось легко и охотно. С такой готовностью, что Мефодий ощутил даже фальшь. Однако в лабиринте все равно ничего не изменилось. Закрытыми глазами он видел то же самое, что и открытыми.

«Разумеется, а я чего хотел? Если бы все было так просто… Интуитивное зрение есть у каждого стража», – подумал он.

Луна поднялась выше. Мефодий невольно взглянул на нее и… обнаружил вдруг, что луна стала ярче, белее, наполнилась слепящим светом… Рядом с луной зигзагом выстроились три звезды – одна крупная и две точно стражи по бокам. И еще Мефодий понял, что впитывает этот свет, пьет его жадно, будто парное молоко. Даф, случайно взглянувшая на Мефодия, так и застыла. Она явственно увидела две пульсирующие нити, связывающие его зрачки с диском луны. И еще три тонкие нити – нити звезд, скользившие к его вискам.

Даф затаилась, боясь спугнуть лунную магию. Так прошла минута или две. Затем что-то произошло в небе. Расстояние между звездами изменилось, луна прошла критическую точку и… все погасло, пропало, исчезло… Но еще прежде, чем лунные дороги померкли, Мефодий ощутил такую наполненность силой, которой не было у него никогда. Он был переполнен, пресыщен, буквально икал от энергетической сытости.

Биовампирский котик Депресняк кинулся было тереться об его ногу, но сразу заискрил и плюхнулся на камни в состоянии крайнего экстаза, напоминающего передоз валерьянки. Не совсем понимая еще, что с ним произошло, Мефодий шагнул к порогу и взглянул на плиты.

Что-то изменилось. Большинство плит погасло, зато оставшиеся образовали дорогу. То, что прежде было хаосом мерцающих пятен, стало теперь тропой. Причудливой, светящейся, то и дело возвращающейся назад и вновь отважно и упрямо кидавшейся вперед. Иногда в тропе что-то менялось, что-то вспыхивало ярче, что-то гасло, что-то бледнело. Там же, где тропа пролегала прежде, появлялось вдруг черное бурлящее ничто, путь же к дальней двери начинал пролегать совсем в ином месте. Лабиринт был непредсказуем, он постоянно менялся. Он был сшит на живую нитку. Он сам был, наконец, живой нитью.

Пространство раздвигалось вверх, вширь. Буслаев увидел вдруг и то что было, и то что есть, и даже то, что может случиться в ближайшем будущем. Сотни разных судеб, сотни путей – совсем коротких, просто коротких или даже длинных, у каждого из которых был свой финал… Возможности ветвились, и Мефодий подумал, что знать все – это все равно что не знать ничего. Абсолютная истина в неабсолютности всех и всяческих истин.

– Ты что-нибудь видишь? – проверяя себя, спросил Мефодий у Даф.

– Ну да, – удивленно ответила Даф.

– Что ты видишь? Тропу?

– Да нет… Просто плиты… – сказала она.

– Такие же, как и прежде?

– М-м-м… Ну да…

Мефодий вновь повернулся к порогу. «Шагнешь только тогда, когда сможешь», – опять услышал он голос Арея и понял, что уже может. Терять время не стоило. Кто знает, как надолго останется у него этот странный лунный дар, не случится ли так, что…

– Пошли! – сказал он Даф. – Шаги делать только после меня… На ту же плиту. Никакого отступления – даже малейшего. И еще одно… Не мешкай! Если плита вдруг погаснет, когда ты будешь на одной плите, а я на другой…

– То мы никогда не встретимся? – быстро спросила Даф.

– Примерно, – сказал Мефодий. Ему не хотелось говорить, что Дафна попросту перестанет существовать.

Даф коснулась пальцем носа Депресняка.

– Останешься тут! – приказала она ему. Депресняк мяукнул и перевернулся на спину.

Мефодий ступил на порог, еще раз взглянул на серебрящиеся плиты, попытался на всякий случай запомнить хотя бы дюжину первых – дальше все уже путалось и прыгало – и… сделал первый шаг… Ему почудилось, что он сорвался с вышки в ледяное море и теперь летит вниз. Мгновение, которое его нога провела в воздухе, опускаясь на плиту, показалось бесконечным, растянувшись на века и столетия. Плита глухо чавкнула, провалилась вниз и… остановилась.

Мефодий ощутил, как по его телу, от ступни и до мозга, прокатилась волна. Лабиринт изучал его, готовый в любое мгновение спокойно и без всяких эмоций закрыть файл, озаглавленный «Мефодий Буслаев».

И – не закрыл его.

Даф шагнула за ним.

Путь назад был отрезан. Депресняк без особого сожаления проводил их взглядом.

* * *

Шаг… Шаг… Шаг… И каждый был точно последним. Плиты вздрагивали под ногами и неуловимо погружались в ничто. Мефодий ясно ощущал глухой толчок, повторявшийся дважды. Когда ступал он и когда ступала Даф. Ее шаги были легче, неуловимее. Она двигалась легко и грациозно, точно кошка. Неудивительно, что Депресняк, мурлыкавший теперь снаружи, охотно признал в ней хозяйку.

Перед каждым новым шагом сердце у Мефодия замирало… Прав ли он, не ошибается ли… Ощущение было как у человека, который идет по минному полю. Плита, плита, еще плита. Мефодий так и не понял, существовала ли в чередовании плит система или же систему стоило искать именно в бессистемной причудливости, в которой плиты были расположены.

Иногда они примыкали прямо, иногда диагонально, иногда же – по счастью, нечасто – приходилось делать рискованный прыжок, что было особенно сложно. Не сам даже прыжок, а то, что сразу за ним прыгала Даф, которая случайно могла вытолкнуть его или вылететь сама из мраморного квадрата. Но где-то внутри, в его сердце жил азарт… Ему нравился лабиринт, нравился риск, нравилось ощущать, как вздрагивает очередная плита, покорно принимая его ногу. Мало-помалу росла его уверенность в себе. Меф больше не прикусывал губу и не закрывал невольно глаза, ступая на новую плиту.

С каждым мгновением его ощущение лабиринта возрастало. Он и лабиринт становились постепенно единым целым, сливались, растворялись друг в друге. У них были одни глаза, одни уши, единая кровеносная система и плоть. Мефодий видел и знал все, что знал лабиринт. Лабиринт видел и знал все, что было известно Мефодию. Хорошо или скверно – это было так. Тайны и преграды, существовавшие между ними, исчезли.

Мефодий вгляделся в соседнюю темную плиту и увидел на ней небольшую руну. Ее значение было ему неясно, но лишь до тех пор, пока он внезапно не сообразил, что руна – это не просто рисунок. Руна – это образ, идея, оттиск мечты. На руну не надо смотреть – в нее нужно заглядывать, как в колодец.

– Это плита огня! Здесь таких немало… – сказал он.

«Как это плита огня.?» – подумала Даф. Подумала, но не произнесла вслух.

Что-то чужеродное настойчиво и мгновенно мелькнуло у нее в сознании. Коричневатое, гибкое… Короткий крик – и трясина, принявшая нечто, ставшее ничем. Стремительно метнулся ввысь голубоватой искрой освободившийся эйдос.

– Да, пепел… Пепел и прах! – сказал Мефодий, отворачиваясь.

– Ты что, мысли мои читаешь? Прекращай! – возмутилась Даф.

Мефодий пожал плечами:

– Извини… Потом, может, и не буду, а сейчас…

– Сейчас само собой получается?

– Вроде того…

– А та, другая плита нормальная?

Мефодий вновь заглянул в открывшуюся перед ним бездну.

– Нет. Это плита старых ошибок… Она хуже огненной. Ты вспоминаешь все свои ошибки, самые горькие, самые унизительные моменты жизни разом, усиленные в сотни раз… и умираешь от боли, которую невозможно вынести… А вот та плита, через одну, что слегка выщерблена, – плита превращений… Ты превращаешься в то животное, которое тебе ближе по духу, тебя охватывает восторг, ты обо всем забываешь, несешься очертя голову, и… твоя жизнь обрывается на какой-то другой плите. Ее магического действия плита превращений ничуть не ослабляет.

– А та, соседняя?

Мефодий присел на корточки, вглядываясь.

– Хм… Честно говоря, я не понял, что означает этот знак… Что-то расплывчатое. Эта плита… ну вроде… плиты сумасшедшей медлительности, трусости… Ты медлишь, откладываешь, боишься принимать решения, упускаешь возможности, тебя просто парализует медлительностью… Ты застываешь на месте, а плита спустя некоторое время проваливается… Вместе с тобой. И ты даже в падении сомневаешься, поступил ли ты верно или нет.

– Что-то больно философское! – сказала Даф, оглядывая ковер плит, казавшийся ей, в отличие от Мефодия, совсем однообразным. Это для него каждая плита была особенной.

– Ага… Зато вон там – ах да, ты же не видишь клейма! – плита милых внезапностей. С тем, кто наступил на нее, вечно начинает что-то твориться: люки без крышек, карманники, упал на ровном месте, обжег руку, прищемил палец, сел не в тот вагон, сломал ногу, выпил уксус… Тут, конечно, все ускорено и уксуса нет, но финал ясен…

Мефодий оглянулся в другую сторону:

– А вот еще плита огня… Тут их куча… Плита голода… Мороза… Болезни… Лени…

– Как это лени? Разве это опасно?

– Смотря какая лень… В случае этой лени мы с тобой попросту расползлись бы по плите амебами. Вялыми, дряблыми, опустившимися. Нам было бы лень разговаривать, смотреть по сторонам, думать… А третья плита, ну если вот от этой считать, плита предательства! Ты меня чуть на нее не толкнула!

– И что бы случилось?

Мефодий прищурился:

– Разве не ясно? В последний раз на этой плите два родных брата вонзили друг в друга кинжалы, а прежде были не разлей вода. Не расставались ни на минуту.

– А если бы наступил один? В смысле, если бы кто-то один шел?

– Не знаю… Не видно… хотя… Такое тоже было… однажды… тогда человек просто предал сам себя, свои надежды и устремления, и это было еще хуже. Мерзко и отвратительно, как ничто другое. Ему стало так скверно, что он шагнул на соседнюю плиту огня и перестал существовать… Остался один пепел. Но так было даже лучше, потому что хотя бы боль исчезла.

– Ну пошли… Ты куда хотел наступить? Сюда? – поторопила Даф. Отрешенное и прозорливое состояние Мефодия ей совсем не нравилось.

– Стой! – вдруг крикнул Мефодий. Его занесенная нога замерла над плитой, на которую собиралась опуститься, и вернулась обратно. Нет, эта плита определенно излучала серебристое безопасное сияние, но… одновременно что-то было не так. Какой-то подвох, сбой ритма…

– Да стою я, стою… Никто уже никуда не спешит! – пробурчала Дафна, ровным счетом ничего не понимавшая.

Мефодий ждал, пристально уставившись на плиту. Он сам не знал, что заставляет его это делать. Пять минут, десять… Даф переступала с ноги на ногу, ощущая себя застоявшимся осликом.

– Ты же говоришь, что это та плита! Или ты уже сомневаешься?

– Нет, не сомневаюсь. Та.

– Так чего же ты ждешь?

– Не мешай!!!

Даф с тревогой уставилась на Мефодия. Такой интонации у него она еще не слышала. «Ну вот! Мной уже командуют! И кто? Почти лопухоид! Правда, не совсем, но все же!» – подумала она.

Мефодий продолжал ждать, сам не зная чего. Внезапно твердые и определенные очертания плиты дрогнули и куда-то поплыли. «А вдруг я ошибся?» – сказал себе Мефодий и тотчас… не размышляя, сделал шаг.

Плита дрогнула, пошла вниз и… выдержала. Бытие не раскололось. Мефодий не ощутил ничего, кроме легкого покалывания. Даф поспешила за ним.

– Плита терпения. Она убивает торопливых, – пояснил Мефодий.

И снова они шли по сияющей дороге, стараясь не смотреть, сколько осталось еще. Внезапно Мефодий понял, что мерцающая дорога обрывается за шаг до приоткрытой двери. Впереди была всего одна плита – один шаг, один белый квадрат, но можно ли было сделать этот шаг? Там, где не существовало ни времени, ни пространства, одна плита могла оказаться глубже всей вселенной. И стать последней, как если бы не было всего предыдущего пути.

Мефодий вгляделся в плиту. Внешним зрением, внутренним. Бесполезно. Плита оставалась непроницаемой. Но очевидно было одно – к двери могла вести только эта широкая плита, примыкавшая точно к порогу. Его единство с лабиринтом не исчезло, нет, но лабиринт определенно что-то скрывал он него. Коварно и лукаво.

– Ты ничего не видишь? – с беспокойством спросила Дафна.

– Нет, ничего…

– Думаешь, это ловушка?

– Откуда я знаю?

– Но если не ловушка, тогда зачем ему прятать от тебя?

– У него могут быть свои причины, – заметил Мефодий.

– Но мы можем стоять здесь бесконечно. До тех пор, пока и остальная дорога не погаснет. И мы останемся здесь – в шаге от успеха, на пороге удачи.

– Или неудачи!

– Но ведь обойти плиту нельзя? Или прыгнуть? Смотри, другой ступеньки просто быть не может… Дверь как раз по ширине этой единственной ступеньки!

– Я знаю… – перебил Мефодий.

Даф капризно покосилась на него.

– Ты все знаешь или споришь только со мной? – вкрадчиво спросила она.

– Я спорю только с тобой, – сказал Мефодий и понял, что это почти правда.

Он набрал полную грудь воздуха и… сделал шаг. Он не был уверен, что это мудро, и… так оно и оказалось. Хотя о том, что мудрость понятие относительное, редко думаешь в момент, когда она отказывает.

Мефодий увидел, как из плиты, которой только что коснулась его нога, навстречу ему шагнул человек. Это был длинноволосый мальчишка – подвижный, быстрый, с нагловатыми глазами. В короткий миг, пока прозрение истины, кто это может быть, доходило до его разума, мальчишка одной рукой резко ударил его по лицу, а другой потянулся к рукояти меча. В глазах у Мефодия все раздвоилось, запрыгали искры. Он понял, что сражается сам с собой. Со своим вторым страшным «я», с той своей частью, которая была абсолютно реальна, поскольку тоже являлась им.

Защищаясь, Мефодий схватил своего врага за руку и оттолкнул ее. Мальчишка без размаха снова коротко ударил его и, нагло смотря на него своими выпуклыми страшными глазами, схватился за рукоять. Меф прекрасно понял, что он хочет – завладеть мечом Древнира и вогнать его ему в грудь. Если физические силы их были почти равны, то силой духа и ярости враг намного превосходил теперешнего Мефодия. «Сила ничто, дух все», – мелькнул в памяти какой-то несвежий, но очень мудрый слоган…

Мефодий собрался и, вспоминая уроки Эди Хаврона, попытался выбросить кулак своему второму «я» в челюсть. Но длинноволосый успел уклониться и, обхватив Мефодия, сбил его с ног. Дальше Мефодий уже ничего не помнил. Все было как в тумане. Кажется, они куда-то покатились, а затем все внезапно потемнело у него перед глазами.

Даф, шагнувшая на плиту после Мефодия, ничего не понимала. Она не видела двойника, а видела лишь то, что Мефодий, странно побледнев, пятится. Одна его рука старалась выхватить меч, а другая – левая, более слабая, пыталась помешать ей, вцепляясь в правую ногтями. Еще спустя мгновение Меф упал на плиту и стал кататься по ней, опасно приближаясь к границе плиты. Дважды он едва не скатывался в ничто, и дважды ему удавалось откатиться. Дафне казалось, что Мефодием овладело странное безумие. Его зубы с ненавистью грызли губы, точно они были чужими.

Даф попыталась удержать его, но Мефодий был гораздо сильнее. Едва ли осознавая, что делает, он сбил Даф с ног и вместе с ней покатился к границе плиты.

Даф закричала. Теперь выхода у нее не оставалось. Боясь не успеть, она со странной внутренней ясностью и знанием, что делать, сорвала с себя шнурок с крыльями и накинула его на шею Мефодию. Бронзовые крылья качнулись. Флейта сострадательно и грустно подпрыгнула в рюкзаке.

Мефодий очнулся, коротким толчком выплыл из небытия. Он лежал на краю плиты, касаясь ее четко очерченной границы. Ладонь, которой он вцепился в рукоять меча, разжалась. Она была скользкой от пота. Даф, успевшая встать, смотрела на него с ужасом.

У себя на шее Мефодий обнаружил шнурок с крыльями.

– Зачем это? – спросил он механически. Удивляться в данный момент он был не в состоянии – слишком устал.

– Крылья обладают отрезвляющей и успокаивающей магией… Ты в порядке? Давай их сюда! – сказала Даф, решительно отбирая у Мефодия свой талисман.

Мефодий заметил, что она сильно не в духе.

– Чего ты?

– Ничего! Отстань от меня! – буркнула Даф.

«Детка, осторожнее с крыльями! Страж света, который наденет шнурок со своими крыльями на шею смертного, полюбит этого человека и будет любить его вечно», – вспомнила Дафна слова Отставной Феи.

Конечно, о старухе говорили, что она выжила из ума, но…

«Пррр! – успокоила себя Даф. – Давайте разберемся! Разве я в него сейчас влюблена? В этого самодовольного хамоватого типа с отколотым зубом? Ха и еще раз ха! Тупое пророчество!»

Но все же на душе у нее было тревожно.

– Это была последняя плита! Мы пришли! – вдруг услышала она голос Мефодия.

Он толкнул ладонью дверь. Дверь, скрипнув, открылась. Мефодий вошел в дальнюю комнату Храма. Она оказалась неожиданно маленькой, тесной, что совсем не вязалось с громадностью лабиринта. Потолок нависал так низко, что, казалось, можно коснуться его рукой.

Мефодий остановился. У него возникло ощущение, что вообще никогда отсюда не уходил. Что это место уже известно ему до боли, до пролежней, так, будто он всю жизнь только и делал, что входил в эту комнату и не мог из нее вырваться. Он стоял перед свинцовым саркофагом с оттиснутыми на нем древними знаками – саркофагом из своего давнего кошмара. Он смотрел на саркофаг и чувствовал, как там внутри, в саркофаге, что-то пробуждается, повинуясь его взгляду. Что-то не имеющее ни формы, ни сути, ни собственной воли, а лишь не знающую преград силу.

* * *

Свинец саркофага был тусклым, с мелкими вкраплениями чего-то чужеродного. Там, куда упирался его взгляд, Мефодий заметил потеки свинца. Саркофаг плавился.

– Что там внутри? – шепотом спросила Даф.

Ничуть не меньше самого саркофага ее беспокоило странное и отрешенное выражение лица Мефодия. Он точно был уже не с ней. Его сознание, освободившееся от лабиринта, теперь почти слилось с тем, что было внутри саркофага. С тем, что ждало его долгие тысячелетия.

– Что там, Меф?

– Не знаю, – сонно откликнулся Мефодий.

– Ты знаешь! Ты должен знать, иначе саркофаг не позвал бы тебя! – уверенно сказала Дафна.

– Там… там нечто… Я ничего про него не знаю: я его только чувствую!

– Ты что, даже не знаешь, живое оно или нет?

– Нет. Оно ни мертвое, ни живое… Ни доброе ни злое, ни любопытное ни равнодушное. Оно даже не из другого мира и не из другого измерения. Оно было здесь, на Срединных землях, всегда, а порой – очень давно – спускалось и в наш мир.

– Почему древние заточили его тут?

– Они… они боялись.

– Боялись его?

– Боялись и его, и за него. И хотели, чтобы оно было найдено, и опасались этого… Все сложно, неопределенно. Они поклонялись ему долгие тысячелетия и – ни разу не воспользовались им. Они были очень мудрые и опасались к нему прибегать, потому что в сочетании с мудростью оно особенно опасно.

– Так что же это за нечто! ЧТО ОНО ТАКОЕ?

Мефодий ответил после большой паузы. Ему сложно было определиться, но наконец он понял.

– Это… всесилие, равное богам. Нечто, не имеющее очертаний и своей воли. Одно всесилие, всемогущество, лишенное всех иных окрасов и примесей… Я не знаю толком, как объяснить. Оно может все, но не хочет ничего.

– Как такое может быть? Как оно может не иметь воли? Это же всесилие? – усомнилась Даф.

Буслаев пожал плечами:

– Если задуматься, только так и может быть. Всесилие именно потому и всесилие, что оно может все, но не хочет ничего. Оно бесформенное, как океан. У него лишь одно желание – стать чьей-то частью и служить ему, забавляясь тем, что оно, всесилие, получило наконец свое «я». А потом, возможно через долгие годы, оставить его и вновь вернуться сюда, в Храм. Но лишь тогда, когда сам хозяин захочет этого, потому что своей воли у него нет.

– И сейчас оно хочет стать твоей частью? – спросила Дафна.

– Да… Или нет. Но, скорее, все-таки «да». Такое слабое «да», – подумав, сказал Мефодий.

– Слабое? Ты не понимаешь, что такое слабое «да» того, кто вообще не имеет воли и не в состоянии сказать «да». Это чудовищно сильное «да», – пробормотала Даф.

Теперь свинцовые слезы уже не просто сбегали по саркофагу. Они текли ручьем. Но странно – саркофаг не таял, хотя под ним на плитах натекла уже целая свинцовая лужа. Лишь в одном месте, в боку по самому центру, в саркофаге открылось вдруг отверстие правильной круглой формы, чем-то похожее на скважину для древнего ключа.

Дафна забеспокоилась. Она вспомнила внезапно о своей миссии. О том, что не должна позволить Мефодию получить то, что может послужить мраку. «А что, если…» – мелькнула у нее мысль.

– А ко мне оно пошло бы? – спросила Даф, решив воспользоваться все тем же странным, прозорливо-отрешенным состоянием Мефодия.

Мальчишка повернулся к ней. Его зрачки испускали мертвенный лунный свет.

– Нет. Ты ему не нужна. И к тебе оно бы не пошло. От тебя ему нужно другое. Твой рог. Рог холода. Только он сможет остудить саркофаг, – сказал он глухо, будто голосом его говорил кто-то еще.

– Я не дам ему рога!

– От тебя ничего уже не зависит. Путь рога закончится здесь. Отсюда этому артефакту уже не выйти… – сказал Мефодий и властно протянул руку ладонью вверх, как это некогда делал Арей.

Даф ощутила, как рог Минотавра против ее воли устремляется вперед. Она попыталась удержать его, но ее лишь обожгло холодом. Даф поняла, что если не отпустит рог – тот затянет ее в раскаленное чрево саркофага вслед за собой.

Нет, рог Минотавра не был артефактом света. Он использовал ее с самой первой минуты, когда она увидела его в хранилище Дома Светлейших. Она была нужна рогу лишь для того, чтобы доставить его сюда, в дальнюю комнату Храма.

Даф разжала ладонь, уступая. Рог скользнул в круглое отверстие в боку саркофага, раскаленного и плачущего свинцом, и вошел туда почти целиком. Нет, он не повернулся – это был ключ иного рода. От рога во все стороны пошли волны холода. Он таял, как сосулька, и, истаивая, отдавал свой холод саркофагу.

– Теперь… сделай это теперь! – сказала Дафна, сама не понимая, зачем говорит это и ее ли это голос.

Мефодий протянул руку и коснулся саркофага. Ему потребовалось лишь короткое, почти неуловимое касание. Пальцы обожгло холодом и жаром, а потом всесилие, жившее в саркофаге, просто вошло в него.

Даф, напряженно смотревшая на Мефодия, не обнаружила в нем никаких особенных изменений. Это был все тот же Мефодий… или не тот?

– Ты что-нибудь чувствуешь? Что-нибудь особенное? – спросила она.

Мефодий долго молчал, прислушиваясь к себе, нашаривая слова.

– Нет. Пока нет. Оно затаилось и наблюдает. Или просто не пришло еще время для его полного пробуждения. Но я знаю, что мы должны уходить отсюда. Здесь нам больше нечего делать.

Назад через лабиринт Мефодий шел спокойно, широкими шагами, не думая о плитах и не всматриваясь в лунную дорогу. Он ощутил вдруг, что лабиринт, расставшийся со своей тайной, уже не страшен им.

* * *

Когда они вышли наружу, Храм Вечного Ристалища уже не показался им таким огромным. Правда, они почти и не оглядывались. Вскоре зоркая Дафна увидела впереди чей-то силуэт. Они подошли ближе и узнали Арея. На щеке у него запеклась кровь. Рядом с Ареем на земле сидел горбун Лигул и тряс головой. На лбу у Лигула был заметен след от удара мечом плашмя. Доспехи горбуна выглядели порядком промятыми.

Арей с мрачной улыбкой посмотрел на подошедшую Даф.

– Разумеется, меня сейчас попытаются спросить: «Что здесь произошло?» Этот глуповатый вопросик буквально оттиснут на лбу у нашей светлой мадемуазель с черными перьями на крыльях. Не так ли? – спросил мечник.

– Да, – кивнула Дафна. Отрицать очевидное было глупее, чем его признать.

– Итак, поясняю, – насмешливо сказал Арей. – Мы были здесь, оказывается, не одни. Мне мило составили компанию мой друг Лигул и… друг моего друга Яраат. Как настоящие друзья, они решили сделать мне сюрприз и не предупредили о приходе. Подкрались, чтобы почесать мне спину кинжалом. Однако мне вовремя позвонила по внутреннему телефону моя тетя Интуиция. После краткого обмена мнениями Яраат предусмотрительно скрылся. Хотел бы я знать, какой из своих артефактов он использовал. В качестве сувенира Яраат оставил саблю тигриного укуса и своего друга Лигула, который на радостях упал и набил себе шишку. Не так ли, друг Лигул?

Горбун, сидящий со скрещенными на груди руками, гневно засопел.

– Мне непонятна твоя ирония, Арей. Убивать тебя не входило в наши планы. Нам нужно было только подстраховаться, чтобы то, что вынес Мефодий, досталось мраку, – сказал он.

– Я так и понял, когда вы оба набросились на меня и стали нежно, как на первом свидании, щупать своими железяками мой нагрудник и шнур дарха. Что же до Яраата – я надеюсь, наши дороги жизни еще пересекутся. И это будет последний перекресток одной из троп, – вежливо сказал Арей.

– Так, значит, Яраата выпустил Лигул? – спросил Мефодий.

– Да. Насколько я понимаю, Яраат был нужен ему, чтобы дистанционно повлиять на Троила. Он обладает кое-какими способностями к дистанционному зомбированию, – заметил Арей.

– Он зомбировал Троила? – недоверчиво спросила Даф.

– Нет. Троил был им не по зубам. Но с защитой его секретаря Беренария они справились и зомбировали бедолагу. А Беренарий, в свою очередь, подбросил Троилу небольшой перстенек, известный в узких кругах очень широкой магической магщественности как перстень подавления воли. Наверняка, разговаривая с тобой, Троил то и дело смотрел на перстень. Такое уж свойство этого артефакта – он подавляет волю того, кто смотрит на него. Отвести же надолго взгляд никто не в силах.

– Но для чего они все это сделали?

– Этим жучинам, надо полагать, требовался рог Минотавра. И курьер, который бы его доставил. Курьером была, разумеется, ты, Даф. Однако Беренарий и Яраат не учли, что Троил не дурак. Несмотря на перстень, он сохранил достаточно здравого смысла, чтобы понять, что им пытаются манипулировать. Правда, его погубила излишняя мягкость. Он не предпринял сразу никаких мер и выжидал. И тогда Беренарию ничего не оставалось, кроме как подбросить ему ту шкатулку с чешуей Тифона. А заодно и твое перо, Даф… Надеюсь, что Троил все же выживет, хотя по большому счету я не сентиментален. Просто бедолага Троил не самое худшее, что может пожелать для себя мрак.

– А как насчет Мамзелькиной? Ну, что кто-то должен погибнуть и она сделала запись карандашиком?

– Как я понимаю, никакой записи не было. Старушка пыталась нам помочь, но весьма своеобразно, в своей трогательной манере. Предупредить о Лигуле и Яраате, оставаясь при этом в рамках… м-м… профессиональной этики, что ли… – сказал Арей.

Мефодий почувствовал, что горбун Лигул уже несколько минут с жадностью смотрит на него, точно стремится осмыслить что-то, но не может. Всматривается в его лицо, в глаза, в пустые руки. Всматривается и не понимает.

– Что же мальчишка вынес из лабиринта? Поглоти меня свет, где оно – то, ради чего я жил все эти годы? – спросил он наконец.

Дафна присела возле горбуна на корточки. Он был ей даже не противен. Она не ощущала к нему ненависти. Он был для нее… как большой черный блестящий жук, который ползет по засохшему навозу.

– Мефодий получил там всемогущество. Абсолютную силу, не имеющую никакого окраса. Силу, лишенную собственной воли, формы, желания. Силу, которую сложно отнять и еще сложнее подчинить. Теперь все будет зависеть от того, какую дорогу он выберет. Будет ли это путь тьмы или путь света… – сказала она Лигулу.

Горбун облизал губы, поспешно соображая.

– Я могу сделать молодому человеку очень интересное и выгодное предложение! Предложение, от которого невозможно отказаться! – бодро сказал он.

Арей расхохотался своим страшным гулким смехом:

– Всмотрись в него, горбун! Я тебя знаю, ты же не дурак, хотя порой и работаешь в этом амплуа. Внимательно всмотрись в мальчишку… А теперь отними это, если сможешь. Смелее: ни я, ни Даф не будем тебе мешать. Отними же, чего ты ждешь?

Яростные глазки горбуна просверлили Мефодия. Это длилось долго, очень долго. Наконец Лигул отвел взгляд.

– Да, это не отнимешь. Это уже стало его частью. Это нельзя ни украсть, ни выманить. Даже прикончив его, мы ничего не выиграем, – прошипел он недовольно.

– Разумеется. Занятно, что ты понял это только теперь, – сказал Арей.

– И знаешь, что меня бесит! Что вся эта сила зависит от одного крошечного, ничтожного эйдоса! – негромко, но с угрозой произнес Лигул.

Мечник Арей шагнул к Мефодию и внезапно, подчинившись внутреннему порыву, опустился на одно колено.

– Запомни, что я скажу тебе, мальчишка-лопухоид. Вчерашний лопухоид, но все же… Ты не освоил еще ту силу, что живет в тебе, не приручил ее… Многое тебе еще предстоит понять и многое пережить, прежде чем сила, пришедшая к тебе, станет действительно твоей силой. Но это произойдет рано или поздно, я знаю. Впереди у тебя длинный извилистый путь, но ты придешь к нам, повелитель мрака, и поставишь последнюю точку в существовании этого безумного мира! – сказал он.

– Или откроешь новую страницу, повелитель света! – шепотом сказала Мефодию Дафна.

Примечания

1

Не можем! (лат.). Формула категорического отказа.

2

Пришел, увидел, победил (лат.).

3

Помни о смерти (лат.).

4

Стихотворение В. Соловьева.

5

Стихотворение В. Курочкина.

6

«Всякий разумный человек наказывает не потому, что был совершен проступок, но для того, чтобы он не совершался впредь». – Сенека, «О гневе».

7

Свет из тьмы (лат.).

8

Свет во тьме (лат.).

9

Стихотворение А. Блока.

Content

Дмитрий Емец
Маг полуночи

Глава 1 Лунное отражение

Глава 2 Скоморошья слободка

Глава 3 Дом с видом на мрак

Глава 4 Будни Эдемского сада

Глава 5 Лучший друг мадам Мамзелькиной

Глава 6 Орден Желтого Черепа

Глава 7 Самый добрый изверг

Глава 8 Обучение – труп сомнения

Глава 9 Седьмой страж на киселе

Глава 10 Одолжи мне на вечерок свое тело

Глава 11 Дитя света и тьмы

Примечания