Дмитрий Емец

Таня Гроттер и ботинки кентавра

Ван увидел двух лисиц, стоявших на задних лапах, прислонившись к дереву. Одна из них держала в руках лист бумаги, и они смеялись, точно над хорошей шуткой.

Ван попробовал спугнуть лисиц, но не тут-то было; тогда он бросился на лисицу, державшую листок, подбил ей глаз и отнял бумагу. На постоялом дворе Ван рассказал о своем приключении. В это время появился господин с синяком под глазом. Он с интересом выслушал Вана и попросил показать ему бумагу. Ван уже протягивал лист, как вдруг хозяин постоялого двора заметил у новоприбывшего хвост. «Это лисица!» – закричал хозяин, и человек мгновенно обернулся лисицей и убежал.

Лисицы не однажды пытались вернуть бумагу, покрытую непонятными письменами, но безуспешно. Ван решил вернуться домой. В пути он встретил все свое семейство, направлявшееся в столицу. Родные Вана утверждали, что двинулись в путь по его просьбе, а мать показала письмо, в котором он приказывал продать все имущество и приехать к нему в столицу. Ван внимательно посмотрел на письмо и увидел, что это чистый лист. И, хотя они остались без крова, Ван решил: «Возвращаемся».

Однажды в доме объявился один из младших братьев, которого все считали умершим. Он принялся расспрашивать о злоключениях семьи, и Ван рассказал ему всю историю. «Ах, – сказал брат, услышав о столкновении с лисицами, – в этом-то корень всех бед». Ван показал брату листок. Тот поспешно схватил бумагу. Заполучив желаемое, он издал какой-то возглас и, обернувшись лисицей, убежал.

Ню Цзян. «История о лисицах». – Личная библиотека Борхеса. Антология фантастической литературы. СПб., 1999, с. 402.

Все в известном нам мире подчинено симметрии. У нас две руки, две ноги, два глаза. Только болотный хмырь стал бы утверждать после этого, что наш мир единичен во Вселенной.

Акад. С.Черноморов

Глава 1

ВЕЛИКОЛЕПНАЯ ГРОБУЛИЯ

Гробулия Склеппи, придворная фрейлина Царства Огня, сладко спала на огромной кровати из деодеда[1] с четырьмя резными головами сатиров, которые имели свойство каждый раз за полчаса до полуночи менять выражение. В данный момент одна из голов была демонически угрюма, другая хохотала, третья рыдала отравленными анчарными слезами, четвертая же спала, похрапывая во сне громче самого царя Бэра, о котором придворные льстецы говорили, что он храпит музыкально, на три такта исполняя государственный гимн. Злые же языки утверждали, что каждый раз в полнолуние Бэр полностью выхрапывает легкомысленную песенку: «Я у реченьки гуляла, водяного повстречала».

Кровать Гробулии была роскошна, но имела дурную славу. Сказать по секрету, ни у кого другого в царстве, кроме самой Склеппи с ее извечной тягой к могильному юмору, не хватило бы смелости поставить ее у себя в покоях.

Двенадцатью годами до того на ней был задушен подушкой первый магнистр Пламмельбурга, вызвавший гнев Ее Величества царицы Нуи тем, что упорно прикидывался трезвенником, не желая осушать чашу с ядом. А еще девять лет и семь месяцев спустя суровый магшал Рокк на этом же ложе зарубил двуручным мечом свою легкомысленную супругу и ее пажа. Меч магшала Рокка был знаменитый «Сын Пламени», второй из трех великих мечей царства. Лезвие его было сплошной огонь, красноватый и даже с искрой у рукояти и испепеляюще белый к краю. Лучше всего «Сын Пламени» разил перед рассветом. В дождь же он почти терял свою силу и едва мог справиться с заурядным заговоренным щитом.

Если приглядеться, можно было заметить, что спящая Склеппи что-то держала в руках, гладила и прижимала к щеке. Это были самые обычные варежки – красные пушистые варежки на резинке, которую обычно продевают в рукава маленьким детям, чтобы варежки не потерялись. Теперешней Гробулии они едва налезли бы и на нос. В Царстве Огня, где даже в суровые зимы никогда не замерзала вода и не опадали листья, варежки были экзотикой, тревожащей и опасной.

– Чьи это маленькие ручки? – поцелуй в ладонь. – Какая ты у меня большая девочка, Аня! Ты в прошлый раз не замерзла? Надеюсь, эти новые варежки ты не будешь стаскивать?

Она трясет головой – как же можно их стаскивать на морозе, когда даже дома ей не хочется их снимать?

– Не отходи далеко от подъезда! Стой так, чтобы я постоянно видела тебя из окна.

– Ага.

– И не приноси больше дохлых птиц. Сколько можно? Я не хочу, чтобы у моей дочки лежали под подушкой мертвые замороженные птицы со свешивающимися головами. Теперь, когда у тебя такие чудесные варежки, ты же не будешь больше этого делать?

– Не-а, обещаю, что не буду. Я же не убиваю их!

– Но ты их подбираешь. Еще не известно, что лучше. Стой ровно, не вертись!

Ее берут и легонько дружелюбно трясут, застегивая пуговицы. Варежки – маленькие, пушистые, очень приятные – облегают руки. Только резинка чуть мешается в рукавах. Но и это терпимо. Резинка – это надежность, залог того, что варежки не потеряются.

– И не придумывай себе больше эти мертвецкие имена. Ты огорчаешь этим свою маму! Ну беги, зайка! Чтобы я тебя видела из окна, помни! Я люблю тебя!

– Я тоже люблю тебя, мам!

Она сбегает по лестнице – второй этаж кирпичной пятиэтажки. В подъезде полутьма. Пахнет штукатуркой, недавно вымытыми ступеньками и сигаретными окурками, которые мокнут в банках на подоконниках. И ко всему этому примешивается вкусный, манящий запах домашней стряпни из нижних квартир. Склеппи немного боится подъезда. Она крадется вниз, на секунду оказывается в полной темноте нижней площадки у урчащего распределительного щита – и пытается нашарить дверь. И вот наконец новые варежки нащупывают длинную деревянную ручку двери подъезда и чуть в стороне – кнопку, открывающую домофон. Нажимает, слушает комариный писк, толкает. И ей в глаза бьет снежная, колючая, такая манящая белизна…

Внезапно в спокойный сон Гробулии проникло извне какое-то беспокойство.

– Опять эта наглая Склеппи! Сколько можно выносить ее выкрутасы? Да разбудите же ее кто-нибудь! – жалующимся голосом крикнул кто-то.

– Сама буди, Эйда!

– Почему я? Она сейчас пинаться начнет!

– Смотрите, у нее в руках опять ее проклятый амулет вуду! Может, отобрать его?

– Ага, сама попробуй. Она тебя наизнанку вывернет… Ты что, не знаешь Склеппи?

– Но нас же много!

– Нас много, но это-то Склеппи!

Истошно завизжала случайно затесавшаяся в толпу фрейлин любимая борзая принцессы Августы, которой в суматохе отдавили лапу. Гробулия попыталась зарыться в перину и применить заклинание невидимости, но этот фокус не сработал: ее все равно нашарили. Ощутив, что ее самым бесцеремонным образом трясут, Склеппи наугад пнула ногой, но ни в кого не попала. Зато за ее ногу ловко ухватились и не отпускали уже, лишая Гробулию возможности наносить новые пинки.

– Стыдись, Гробулия! Ты позоришь высокое звание фрейлины! Ее Высочество не желает начинать без тебя свой утренний туалет!.. Она может опоздать на прием, и это сегодня, когда ей должны представить ее жениха принца Форна! Какой скандал! Когда-нибудь иссякнет даже безграничное терпение Его Величества Бэра III и он велит залить тебе в горло кубок раскаленной лавы! – сказал чей-то писклявый от ответственности голос.

– Иди ты в театр, Эйда! – открывая глаза, внятно сказала Склеппи. Она уже поняла, что он, тот самый сон, который она так любила и так надеялась запомнить, – опять ускользнул. Ну почему? Почему всегда так? Ни разу ей не удавалось досмотреть его до конца. Всякий раз все заканчивалось яркой белой вспышкой света.

От такой наглости фрейлины опешили и даже отпустили ногу, но, опомнившись, насели на Гробулию все разом и начали стягивать с кровати. Сопротивляясь, Гробулия посылала их в консерваторию, в цирк, на магладиаторские бои и куда придется, но зудящий рой фрейлин не отставал. Некоторое время Склеппи отбивалась гремучими огненными запуками и рыжими молниями, соскальзывающими с ее талисмана подобно змеям, а затем, когда талисман у нее отняли, то и подушкой. И, лишь потеряв ее в пылу боя, она смирилась и свесила с кровати ноги.

– Уговорили! Я сейчас приду! Только дайте мне одеться! – сказала она звенящим от честности голосом, быстро пряча варежки в укромную нишу в спинке кровати. Век варежек недолог, но потому так сладок он… За прошедшие годы пух вылез. Моль прогрызла дыры. Сквозь обмякшую резинку проглядывают желтоватые прожилки, давно утратившие упругость. Сколько раз варежки, как на волоске, повисали на своей резинке над распахнутой пастью мусоропровода, однако она так и не нашла в себе сил расстаться с ними. Они стали ее талисманом, с которым она не расстанется ни в одном из миров, куда ни заведут ее извилистые дороги магии… Если кто-то захочет украсть варежки из ниши кровати – хотя никто в Царстве Огня не посмеет связаться с загадочным амулетом вуду, – в руку вору войдут сразу четыре отравленных шипа, пропитанных смолой анчара, и голова сатира зальется лицемерными слезами над похолодевшим трупом. Древние кровати умеют хранить тайны – свои и чужие. – Не хотите уходить? Ну тогда отвернитесь! – сказала Склеппи еще честнее, надеясь вздремнуть еще хотя бы минуту. Возможно, чудесный сон вернется.

Но наученные горьким опытом фрейлины не поддаются и на эту уловку. Одиннадцать фрейлин в двадцать две руки наспех одевают Склеппи и увлекают ее за собой…

* * *

Шестнадцатилетняя принцесса Августа, единственная дочь Бэра III, грозного повелителя Царства Огня, и его супруги Нуи, которая после рокового проклятия воздушных магов воображала себя палачом, металась по своей спальне. Сказать, что она была взволнована или встревожена, значило просто промолчать. Единственное, чего принцесса не делала – не извергала огонь, да и то потому, что это значило бы отнимать хлеб у придворных драконов.

Едва Гробулия появилась в ее опочивальне, принцесса Августа кинулась к ней.

– Склеппи, ты бросила меня, негодница! Все меня бросили!.. Если я вам надоела, так и скажите! И я уйду! Оставлю все и уйду в простом рубище и с мешком за плечами! – крикнула она со слезами на глазах.

Гробулия подавила зевок и выполнила на три такта церемонное придворное приветствие. Принцесса Августа грозилась уйти по два раза в неделю, но то ли рубище было не того фасона, то ли в мешок помещалось мало бриллиантов… Сказав еще пару фраз о своих невыносимых страданиях, Августа остановилась и позволила фрейлинам приступить к утреннему туалету. Пока одни обтирали лицо и шею принцессы губкой, другие – с чулками, корсетом и шуршащими юбками – терпеливо ожидали своей очереди.

У всех женщин царской фамилии лица были длинными, лбы низкими, а нижняя челюсть непропорционально тяжелой, точно они держали во рту камень. Придворные льстецы утверждали, что это лучшее доказательство чистоты крови – ведь прабабушкой принцесы по материнской линии была легендарная Амулия Великолепная, императрица Всех Царств. Злоязычное же простонародье находило более простое и правдоподобное объяснение. «Лошадиный сглаз, сосед! Нечего было на кентавров войной ходить – вот и домахались сабелькой. Семь поколений теперь весь род отдуваться будет».

Наконец, совсем уже одетая и готовая к приему, принцесса Августа села на высокий стул у зеркала. Почетной обязанностью Гробулии – чему завидовали все без исключения фрейлины – было расчесывать и укладывать принцессе волосы. Взяв деревянный гребень, все еще хмурая Склеппи решительно взялась за дело.

– Эй, что с тобой сегодня? Ты дернула меня за косы! – с возмущением воскликнула принцесса.

– С каких это пор жирные макароны, прилипшие к лысине, стали называться косами? – пробурчала Гробулия.

– Ты что-то сказала, Склеппи? – переспросила Августа.

– Я сказала: простите, Ваше Высочество! Я очень сожалею, что причинила вам неудобство. Мерси, пардон, ай эм сорри, их либе дих!

– Прекрати говорить эти слова, ненавижу черную магию! Ты сказала что-то другое! Я не глухая! – подозрительно сказала принцесса.

– Ваше Высочество, есть сколько угодно других фрейлин, которые лучше меня умеют укладывать волосы! Кроме того, это вообще можно сделать с помощью магии. Фенус бальзамус брадобреюс; Эпиляторус тоталис или что-то в этом духе, – заявила Гробулия.

Одиннадцать фрейлин в ужасе притихли. Ох уж эта Склеппи! Разве кто-нибудь еще осмелился бы сказать это принцессе? Августа надулась.

– Но я хочу, чтобы меня расчесывала именно ты! Будешь отказываться – тебя бросят в медного быка, хоть ты и моя подруга. Так будешь расчесывать или нет? – топнув ногой, сказала она.

– Да сколько угодно буду! Но только ближе к вечеру. До обеда я ничего не соображаю… Это не мое астральное время! Сейчас моя карма на подзарядке, мозги в починке, а я сама в отключке, – заявила Гробулия.

Угроза принцессы бросить ее в раскаленного быка не произвела на нее впечатления. В Огненном Царстве темперамент почти у всех был соответственный, а характер пребывал где-то на отметке между «скверный» и «очень скверный». Зато и остывали все быстро.

– Не соображаешь ничего? Я давно это заметила. Но почему, Склеппи? – хихикнула принцесса.

– Просто надо ложиться не позже рассвета, а не бродить по дворцу! Тогда десять утра перестанет быть безумной ранью! – не удержавшись, наябедничала толстая фрейлина Эйда Сирос, удостоенная чести обувать принцессе правую туфельку. Гробулию она терпеть не могла, впрочем, та платила ей взаимностью.

Августа с любопытством уставилась на Склеппи.

– Это правда, что ты гуляешь по ночам?.. А, знаю: свидание! Какого бедного пажа ты охмуряла сегодня?.. Хи-хи… последний отвергнутый тобой осел вздумал заколоться кинжалом прямо у дверей моей спальни. Только почему-то решил, что сердце у него в ляжке, – хмыкнула принцесса.

Гробулия убито кивнула:

– Ах, Ваше Высочество! А что я могу поделать? У меня принцип такой: ни дня без разборки, ни ночи без свидания. Иногда я даже назначаю два или три. Просто так. Обожаю динамить мужиков. И еще люблю, когда они дерутся из-за меня – мечами, кулаками – неважно.

– Хм! – вкладывая в это хмыканье все негодование, возмутилась Эйда Сирос. Если бы хмыканьем можно было убить, Гробулия точно повалилась бы замертво.

– Не кипятись, Эйдочка! – сладко сказала Склеппи. – Я же не виновата, что у тебя было только одно свидание – с царским поваренком. Ясное дело, поваренок не явился. Потом оправдывался, что это все из-за старшего повара. Будто повар заставил его мешать в котле лапшу, чтобы она не слиплась. Да только, на мой взгляд, он не мешал лапшу, а вешал ее кое-кому на хорошенькие толстые ушки.

Принцесса Августа расхохоталась, зато Эйда покраснела до кончиков волос.

– Ложь! Наглая ложь плебейки! – крикнула она.

Принцесса Августа прищурилась. Она обожала стравливать своих фрейлин.

– Эй, Гробулия! Ты слышала? Тебя назвали плебейкой! Что ты об этом думаешь? – спросила она.

– Ничего не думаю! Видала я таких благородных! Кровь голубая, а сама синяя! – фыркнула Гробулия.

Эйда Сирос вспыхнула.

– Что ты понимаешь в благородстве, выскочка? Твой дед торговал гробами и просмоленными балахонами во время чумы – тогда и вылез в люди. Твой отец был просто жулик, который чудом избежал быка! Мой прадед Люпус Сирос был грозой летающих крепостей воздушных магов. А мой отец, главнокомандующий Кирос Сирос, дважды осаждал Арапс… И тем не менее я ложусь спать в десять вечера!

– Эйда, ради Огня, отвали! Я потому и люблю ночь, что ночью ты не путаешься у меня под ногами! – взмолилась Гробулия.

– Как ты смеешь так разговаривать со мной, выскочка? Да мой отец Кирос Сирос…

– …самый бездарный полководец Империи, превзошедший даже Тифуса II Невезучего, – не выдержала Склеппи. – Дважды он едва успевал вскочить на дракона и смыться, когда маги Арапса ночными вылазками разбивали его войско. В последний раз, по слухам, он прилетел в одном сапоге. Не будь он таким подхалимом, его давно бы назначили смотрителем царских павлинов. На большее он все равно не тянет.

Принцесса Августа захихикала. Хотя она была принцессой могущественного Царства Огня, а Склеппи всего лишь фрейлиной, но факт остается фактом: Гробулия с ее сильной харизмой вертела принцессой как хотела. Вспыльчивая и капризная, Августа скорее согласилась бы лишиться своей редчайшей коллекции фарфоровых чашек, чем провести один день без Склеппи. Но при этом говорить о любви принцессы к Гробулии не приходилось. Принцесса вообще мало кого любила. Просто Гробулия была необходима ей как воздух.

– Склеппи, да как ты смеешь? – жалобно воскликнула почти уничтоженная Эйда.

– Умолкни, киса, и надень на Ее Высочество туфлю, чтобы нам было чем в тебя запустить, если ты снова начнешь бредить! И еще одно: когда в следующий раз вздумаешь подсыпать мне в чай слабительного, не забывай рядом с чашкой ложечку со своим вензелем, – добивая поверженного врага, посоветовала Гробулия.

Эйда Сирос снова вспыхнула и отвернулась.

«Выскочка, наглая выскочка! – подумала она. – Год назад она не помнила даже, кто она такая! Забыла все церемонии, даже имя короля! Кое-кто шептал, что ее подменили! Ну ничего, мой час еще пробьет! Она зарвется – и я ее уничтожу!»

– Склеппи, эти бестолковые фрейлины не могут даже разнюхать про принца, красивый он или нет! Говорят, якобы он так и пересек границу в рыцарском шлеме! – перестав хихикать, громко пожаловалась Августа.

– Меня это не удивляет. Да простит меня Ваше Высочество, принц Форн скорее всего просто обезьяна, – сказала Гробулия.

– Ты меня убиваешь! Ты точно уверена? – спросила Августа озабоченно.

– Принцы всегда чуть получше крокодила. Красавчиками они бывают только в сказках. Те, кто считает иначе, начитался сказок натощак, – заявила Гробулия.

Принцесса прикусила губу:

– Боюсь, что ты окажешься права, Склеппи. Ты всегда права. Это просто невыносимо. Может, мне тебя отравить, а?.. Почему ты думаешь, что он страшный?

– А каким, пардон, еще может оказаться сын Гуссина Семипалого и Улюлии Приплюснутой? Если он окажется красавчиком, я съем живую виноградную улитку.

Эйда Сирос даже передернулась от такого кощунства.

– Все слышали ее слова? Это государственная измена! – воскликнула она.

– Измена? Ничуть. Это всего лишь Склеппи злится, что мы ее разбудили, – сказала принцесса. – Склеппи, но ты сама его видела? Хотя бы краем глаза?

Гробулия фыркнула:

– Сами знаете, как ваша мамуля относится к нарушению этикета. Никто не может ни взглянуть на принца до начала церемонии, ни даже переговорить с ним. Я видела только его водных драконов у нас в реке.

– И как они тебе?

– Ничего себе, довольно жуткие. Там собралась толпа, и все на них глазеют. Вообразите, они не умеют летать и выдыхают не огонь и даже не дым, а раскаленный пар и кипящие струи воды. А вот сбруя на них неважная. Но Гуссин Семипалый всегда был скряга. Говорят, он ходит по дворцу в фальшивой короне, опасаясь, что настоящую украдут. Прислал сына, а на уздечках драконов ни единой жемчужины. В конце концов, не каждый день сватаешься. А ведь жемчуга-то у них завались.

– А сундуки для приданого небось пришлет свои, чтоб побольше влезло. Говорят, у него есть один такой сундук, в который влезет пятая часть нашего Царства! – поспешно вставила Эйда Сирос.

Принцесса Августа вспыхнула.

– Помолчи, Эйда! Может, я еще не соглашусь стать его женой! Отошлю его восвояси, – сказала она с негодованием.

– Хорошо бы, – сказала Гробулия. – Но это все равно что объявить Царству Воды войну. В конце концов, наше тридцатилетнее перемирие почти истекло. Да его никогда особенно и не соблюдали. За это время они утопили шесть наших послов. Мы, хвала великодушию вашего папочки Бэра III, пока прикончили у них только пятерых, правда, последнего сожгли в медном быке. Нет, после двух подряд поражений от магов Арапса вашему отцу просто необходим союз с Гуссином, его кентаврами и водными драконами.

– Разве кентавры служат Гуссину? – удивилась Илзи, белокурая, краснощекая фрейлина, отвечавшая за застегивание пуговиц. Гробулия не слишком ее любила. Несмотря на то что ума у Илзи было не очень много, его хватило, чтобы отбить у Склеппи одного из пажей.

– Илзи, киска, у кентавров нет другого выхода. Если они не будут служить Гуссину, он не захочет терпеть их народ на своих землях. После Великого Сражения кентавры ненавидят всех магов без исключения. Ведь тогда против них бились армии всех Царств. Но на других землях кентавров истребили или загнали в леса, в Царстве же Воды им позволили укрыться и используют теперь как пастухов и наемников. Кентавры отличные воины и меткие лучники. Правда, поговаривают, что в последние годы у кентавров появился какой-то вождь, который хочет вернуть их народу свободу, но, возможно, это слухи. Кентавры все равно сражаются в войсках Гуссина. Если Бэр III собирается поставить Арапс на место, без кентавров нашей армии под Арапсом даже делать нечего. Наши же огненные драконы будут полезны Гуссину в войне с Бореем. Ведь это летающий город, а водные драконы Гуссина не летают. Чтобы скрепить союз – нужна свадьба. А значит, принц Форн должен стать мужем принцессы Августы.

Принцесса решительно встала.

– Думаешь, мне самой это неизвестно? – спросила она. – Ах, Склеппи, если б ты только знала, до чего тухло иногда быть принцессой! Ты можешь все, совершенно все… и одновременно не можешь ничего, даже пококетничать с кем-нибудь!.. Ладно, пошли, а то мамуля еще казнит церемониймейстера. После этого ужасного сглаза у нее жутко испортился характер.

Одиннадцать фрейлин понимающе вздохнули. Гробулия Склеппи, спохватившись, поспешила вытащить из волос Августы забытый гребень…

* * *

Зал торжественных приемов был полон. Не просто полон – набит битком. Вздумай коварные маги Борея расплавить цепь огромной люстры, она придавила бы добрую треть двора Бэра III, включая самого монарха и его царственную супругу.

В сводчатых потолках дробилось многоголосое эхо, сталкивавшее тугие обрывки слов как на языке бывшей империи, так и на множестве варварских наречий. У дверей и вдоль стен стояли боевые маги в золоченых нагрудниках. В их могучих руках полыхали извлеченные из ножен огненные мечи. Это была лучшая рота личной гвардии Бэра III, поклявшаяся умереть с царем в один день и час. Правда, здесь можно было встретить и гвардейцев, давших такую же клятву и Фиру II, отцу нынешнего государя…

По колоннам из костей гигантских ящеров, некогда обитавших на равнинах Диких Земель, бежала причудливая резьба со сценами охоты. Последний сухопутный ящер, чьи размеры, включая хвост, превышали размеры самой высокой и мощной боевой башни Царства, по достоверным сведениям был убит лично Фиром II, отцом Бэра III. Об этом подвиге было сложено три поэмы и написан один рыцарский роман. Правда, при этом иногда шепотом прибавляли, что Фир II использовал заговоренный дрот, что значительно понижало значимость его подвига.

В настоящий момент Бэр III, толстый, краснолицый, похожий на помидор, отрастивший по недоразумению коротенькие ножки, восседал в парадной мантии на троне. В руках у него был надушенный платок, которым Его Величество то и дело изволили промокать лоб. Но и это не спасало. Бэру III было жарко, и он громко отдувался, производя неподражаемый, истинно царский звук «Фтю-ю-ю»! Рядом на другом троне сидела царица Нуи. Ее трон, как и полагается, был ниже царского на полпальца. Зато сама царица была выше своего супруга на две головы, так что все равно оставалось непонятно, кто тут главный.

– Фтюю… Ты опоздала, дорогая! Ты же знаешь, как для меня утомительно все утро держать этот противный скипетр… – пожаловался Бэр III, когда дочь появилась в зале.

– Прости, папа! Мне хотелось выглядеть получше, а эти дуры фрейлины так долго копались!

– Казнить! – рявкнула царица Нуи.

– Не сейчас, дорогая… Это испортит церемонию! – томно отмахнулся Бэр. – Начинайте, друзья мои!

Дождавшись, пока принцесса Августа с пестрой стайкой фрейлин займет предписанное место по правую руку от трона, Бэр III махнул платочком, и тотчас в зале для торжественных приемов стало тише, чем в фамильной усыпальнице царского рода.

По знаку церемониймейстера в широкие двери вошел принц Форн со свитой. Голубоватый магический нагрудник принца был из журчащей прозрачной воды. Вода не только не проливалась, но и постоянно, с огромной скоростью вращалась вокруг груди принца. Боевые маги лучшей роты Бэра III смотрели на нагрудник принца с нехорошим любопытством. Похоже, их интересовал вопрос: можно ли пробить водный нагрудник огненным мечом и если «да», то как быстро?

Приблизившись к трону, принц Форн снял шлем, с достоинством поклонился Его Величеству и, как требовал этикет, от своего имени и от имени своего отца Гуссина Семипалого галантно осведомился, в добром ли здравии царь, царица и прекрасная принцесса Августа.

Тем временем принцесса уже бросила на Форна быстрый взгляд и разочарованно засопела. У принца было плоское невыразительное лицо, белесые брови и огромные щели между зубами. Сомнений не было. Потомок Улюлии Приплюснутой унаследовал все ее лучшие черты. Правда, надо отдать ему должное, кошмарная внешность никак не сказалась на его чудовищной самоуверенности и даже не помешала ему иметь репутацию бывалого соблазнителя.

Царице Нуи, чье царственное сознание в это время дня всегда погружалось во мглу, гость тоже не понравился.

– Стража, это еще кто? Какой противный! Бросить в быка! – приказала она.

– Фтюю!.. Дорогая, но это же принц Форн, – сказал Бэр III.

– Ну и что? Разве он бессмертный?

Бэр III понюхал платочек:

– Нет, дорогая. Едва ли. Не думаю.

– Тогда казнить!

– Но, дорогая, он наш гость и жених нашей дочери.

– В самом деле? У нас есть дочь? Разве я еще ее не казнила? – разочаровалась царица Нуи.

– Нет, милая, пока нет.

Царица Нуи посмотрела на мужа задумчивым взглядом голодного удава. Она смутно помнила, что когда-то видела его, но не могла вспомнить, где именно.

– У меня есть идея получше! Эй, стража, взять этого мерзкого типа, который спорит с самой царицей! В быка его!

Боевые маги, знавшие причуды царицы, не шелохнулись. Бэр III промокнул платочком лоб и печально улыбнулся принцу Форну.

– Дорогая, ты увлеклась. Меня не стоит казнить. Во всяком случае, не сегодня. Я царь, – еще мягче заметил Бэр III.

– Какая незадача, царь он!.. Ладно, живи пока, царь! Отравлю за ужином! Сделайте кто-нибудь пометку в моем блокноте! – буркнула царица Нуи.

Принц Форн, слышавший весь разговор от первого и до последнего слова, повел себя очень достойно. Видно, был уже предупрежден о сумасшествии царицы. Чтобы разрядить обстановку, он подал знак свите. Сопровождавшие его магцыри стали выкладывать подарки на мраморный пол у трона.

Здесь было все, чем славилось Царство Магов Воды: доспехи, драконьи седла, блюда из раковин и перламутра, невидимые плащи, вытканные из водорослей. Ее Высочеству было поднесено редкой красоты жемчужное ожерелье, не без труда вырванное из цепких ручек будущего тестя.

– Склеппи, как ты думаешь, сколько ему лет? – спросила Августа.

– Какая разница? Такая прелесть! Я просто без ума! – с восторгом сказала Гробулия.

– Ты это о чем? – ревниво спросила принцесса.

– Об ожерелье.

– Тьфу! Я тебя о принце спрашиваю!

– А-а-а!.. Ну, лет тридцать, наверное, – прикинула Склеппи.

– Кошмар! Не то чтобы совсем дряхлый, но уже пожилой, – ужаснулась Августа.

На самом деле бедняге Форну было двадцать два, но ни Склеппи, ни Августа об этом не знали. А если бы и знали, для них все равно не было особенной разницы между двадцатью двумя и тридцатью. И то и другое было безумно много.

– А как он тебе? Конечно, страшный, но, по-моему, не дурак? – неуверенно сказала Августа, в поисках поддержки поворачиваясь к фрейлине.

– Что не дурак, это точно! – подтвердила Гробулия. – Он очень даже ничего. Мне мама всегда говорила, что мужчина должен быть чуть красивее обезьяны и немного богаче Рокфеллера.

Принцесса и с полдюжины фрейлин – в их числе, разумеется, и Эйда Сирос – уставились на Гробулию с откровенным любопытством.

– Баронесса Склеппи? Она умерла, едва ты появилась на свет! И ты же ничего не помнишь о прошлом! – с подозрением сказала Эйда.

Гробулия вздохнула.

– Иногда меня капитально глючит, – произнесла она доверительно. – Я вспоминаю какие-то вещи, которых просто в природе существовать не может. Например, совсем недавно мне приснился странный белый предмет, отдаленно похожий на нашу Чашу Грааля. В нем что-то грозно бурлило. И я совершенно отчетливо поняла, что это называется «унитаз».

Принцесса округлила глаза.

– У-ни-таз! – раздельно повторила она.

– Это магия вуду! – с ужасом сказала Эйда Сирос. – Я скорее откушу себе язык, чем соглашусь произнести такое.

Склеппи слушала ее вполуха. Она уже задумчиво скользила взглядом по принцу Форну, который – о позор ветрености! – гораздо чаще поглядывал на нее, чем на свою невесту.

К счастью для Гробулии, двору было в данный момент не до наблюдения за принцем. Царица Нуи только что велела казнить церемониймейстера и даже сама погналась за ним с огненным мечом, отобранным у одного из магов.

Убедившись, что хитрый церемониймейстер забился под трон и выкурить его оттуда не удается, царица разрыдалась и приказала сжечь дворец. Правда, уже через минуту она передумала и даже согласилась скушать рябчика, потребовав еще бокал красного вина.

– Рябчика дать! Вино разбавить! Принц Форн по церемониалу должен поцеловать ей руку, а как он это сделает, если ее придется привязать к трону? – деловито распорядился Бэр III.

Тем временем Склеппи, поймав очередной взгляд принца, из озорства быстро провела пальцем по губам, затем коснулась левого уха и двумя пальцами потерла нос. Она сделала это так спокойно и одновременно быстро, что со стороны это выглядело совершенно естественно, как если бы она просто смахивала с лица паутинку.

На тайном языке придворных – общем языке всех Царств, восходившем еще ко времени императрицы Амулии, – это означало: жду на свидание во время второго караула у дверей ваших покоев.

Принц Форн слегка улыбнулся, быстро взглянул на Склеппи и с соблюдением всех церемоний поклонился своей невесте. Гробулия поняла, что он обязательно придет.

«Клянусь Огнем, я опять куда-то влезаю! Блин! Блин! Блин!» – подумала она, вновь ловя себя на мысли, что произносит непонятные слова, явно относящиеся к магии вуду. Блины, равно как и оладьи, не были известны в Царстве Огня, где предпочитали приготовленные на огне тонкие лепешки, в которые удобно было заворачивать куски дичи.

Внезапно острая боль пронзила Гробулию. Ей почудилось, что рука ниже локтя у нее вообще исчезла, а на ее месте осталась лишь отвратительная, мерзко пахнущая рана. Если Склеппи не завопила, то только потому, что ей было слишком больно. Когда бывает больно так, сил на крик уже нет. Главное – суметь сделать очередной вдох. Холодный пот мгновенно залил ее лицо и спину. Она боялась даже взглянуть вниз на руку, уверенная, что не увидит там ничего, кроме паленого мяса.

Лишь спустя несколько секунд боль стала терпимее. Во всяком случае, у Склеппи появилась реальная возможность заорать, но она не заорала, а, незаметно шагнув под защиту тяжелой занавески, закатала рукав. Она начала уже понимать, что к чему. Так и есть… раскалившийся браслет прилип к коже. Шипя от боли, Гробулия поспешно сдвинула его ниже. Разогревшийся металл остывал. Там, где он только что прилегал к руке, на белой нежной коже, пульсировавшей тонкими жилками вен, которые один влюбленный паж сравнивал с реками на географической карте, вздулись красные буквы ожога:

«НЕ ВСТРЕЧАЙСЯ СЕГОДНЯ С ПРИНЦЕМ!»

– О нет! – в ужасе прошептала Гробулия.

Последние два месяца браслет молчал, и она почти успела забыть о нем, и вот…

– Опять! Опять! Опять! – повторила Склеппи.

Этот браслет был ее проклятием, ее карой и страхом. Был тем, что даже ночью, когда ты не помнишь о нем, заставляет сердце пугливо замирать, а тело обливаться холодным потом. Обычный браслет, который приковывал ее ко всем страхам этой жизни подобно наручникам. Все началось триста сорок четыре дня назад, когда, не помня ровным счетом ничего, Склеппи оказалась на окраине Пламмельбурга, в самом дурном и бандитском его районе, о чем она, разумеется, не знала, поскольку впервые видела этот район, этот город и даже свое отражение в луже. А собственное отражение, признаться, немало ее удивило и даже порадовало, поскольку, даже утратив память, Гробулия сохранила потребность быть броской и особенной. Серые мыши и моль пусть забиваются в свои углы. На охоту вышла она – великолепная и неподражаемая… эй, как меня зовут?.. ну неважно! Я, просто я! Это звучит гордо и особенно.

Склеппи, появившаяся в этом мире неизвестно откуда, была с волосами, покрашенными в немыслимый цвет, и в слишком короткой по здешнему обычаю юбке, которая заставляла мужчин бросать на нее двусмысленные взгляды, а женщин брезгливо плеваться. Причем что заставляло женщин плеваться, так и оказалось невыясненным. Не плевались же они, когда видели свои собственные, толстые, как колонны, ноги, сотрясавшиеся при каждом шаге словно желе? Правда, ноги Склеппи были гораздо симпатичнее, что во много раз увеличивало праведность их гнева.

Именно тогда, когда она решила подойти к первому же прохожему и задать ему вопрос, где она, Гробулия впервые ощутила обжигающую боль и познакомилась с браслетом. Он уже тогда был на ней. Широкий, не из драгоценного, а из самого обычного металла, без узоров. По кисти он скользил свободно. Это потом уже он начал сжиматься.

Снять его было невозможно. Это сразу причиняло ужасные страдания. Казалось, огненные буквы отпечатываются не только на коже, но и в мозгу, расплавляя его болью, с которой ничто не могло сравниться.

«ТЫ БУДЕШЬ ПОВИНОВАТЬСЯ! СНЯТЬ БРАСЛЕТ НЕ ПЫТАЙСЯ. ЕГО МОЖНО НАДЕТЬ ТОЛЬКО ОДИН РАЗ. ТОТ, КТО СНИМЕТ ЕГО – ИСПЫТАЕТ ЖУТКУЮ БОЛЬ. ПОТОМ БОЛЬ ПРОЙДЕТ, НО ЧЕРЕЗ ЧАС ОН УМРЕТ».

«Кто ты?» – с ужасом подумала Гробулия. Даже не произнесла вслух, просто подумала. И, что было еще страшнее, сразу же получила ответ.

Ее запястье вновь обожгло.

«НЕВАЖНО… НАЗЫВАЙ МЕНЯ АРИЙ… А ТЕПЕРЬ ИДИ И НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ, ПОКА НЕ ОКАЖЕШЬСЯ ВО ДВОРЦЕ. Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЕБЕ ПРИЧИНИЛИ ВРЕД. ПОКА НЕ ХОЧУ».

Больше Склеппи ничего не спрашивала. Лишний вопрос – лишняя боль. Это Гробулия усвоила раз и навсегда.

И она послушалась. Что ей еще оставалось? Преследуемая скользкими типами, делавшими ей скверные предложения, она добежала до дворца и кинулась к магцырям, охранявшим ворота. Подозрительные личности отстали, наблюдая издали. Магцыри хотели бесцеремонно вышвырнуть ее, ибо дворец Его Величества Бэра III не то место, где шляются легкомысленно одетые девушки, но Гробулия так завизжала, что на ее крик вышел начальник караула. И сразу же – о удача! – узнал в ней фрейлину принцессы Гробулию Склеппи, исчезнувшую день назад при невыясненных обстоятельствах. Вероятно, фрейлина была похищена, но, кем и с какой целью, так и осталось неизвестным, поскольку Склеппи не помнила ровным счетом ничего. Настолько, что даже перепутала царицу Нуи с кухаркой. Но все же природная хватка взяла свое. Склеппи быстро заново освоила придворный этикет и сблизилась с принцессой, которая и прежде ценила все прелести – равно как и подводные камни – темперамента неунывающей Гробулии. Теперь же Склеппи стала еще более яркой, еще более незаурядной – это признавали все, у кого в голове было хотя бы на медный грош мозгов.

И все это время, все триста сорок четыре дня у Склеппи хватало благоразумия прислушиваться к жутким приказам браслета. Даже к самым странным приказам, например, выкопать ночью в саду тринадцать луковиц черного тюльпана и в ночь полнолуния разложить их причудливой и зловещей фигурой на лужайке с солнечными часами. Казалось бы, нелепая блажь, но наутро оказалось, что в ту самую ночь на лужайке насмерть перегрызлись восемь царских гончих, а пытавшийся разнять их псарь лишился пальцев на руке. Кто бы ни был таинственный руководитель Склеппи и какие бы цели он ни преследовал, белым магом его не назовешь, это точно.

Сколько раз Гробулия с ненавистью разглядывала браслет, который иногда, следуя внутренней своей прихоти, менял форму. Порой он становился узким и изящным, с мелкими колючими бриллиантами, или холодным и тяжелым, из зеленого с прожилками камня, а иногда – дутым и золотым, поражая даже любившую все броское Гробулию мещанской безвкусицей.

Не раз Склеппи казалось, что она может снять браслет – просто сдернуть его с руки и быстро отбросить. В конце концов, это был всего лишь браслет, побрякушка, хотя и магическая, – но стоило ей только подумать об этом, как запястье начинало почти взрываться, а руку словно глодали сотни злобных пираний, и Гробулия моментально вспоминала грозное предупреждение. Вначале жуткая боль, а через час смерть. Проверять, верно ли это, – желания у нее не было. Во всяком случае, в очевидности боли сомневаться не приходилось.

«Может, я потому тогда и потеряла память, что попыталась снять его?» – думала она с тревогой.

Но теперь Гробулия не собиралась торчать всю ночь в комнате, что бы там браслет ни говорил. Принц крови, даже страшный как обезьяна, был слишком лакомой добычей.

Придворный прием проходил по всем правилам этикета и был до невозможности томителен. Несколько неожиданным был только его финал. Царица Нуи вылила на голову царю Бэру разбавленное красное вино, назвав его проклятым алкоголиком, а в принца Форна швырнула рябчиком, крикнув: «Кушай, песик, пока мамочка добрая!»

После этого неприятного инцидента царицу Нуи почтительно увели отдыхать. Она ушла без вопросов, почти добровольно, лишь в дверях, неожиданно рванувшись, укусила за щеку зазевавшегося министра пошлин и сборов.

Воспользовавшись суматохой, с полдюжины придворных, в том числе и Склеппи, выскочили из зала, якобы сопровождая царицу, и разбежались по своим делам. Гробулия же отправилась к себе, с тревогой поглядывая на запястье.

– Ну уж нет! – одними губами прошептала она, стараясь, чтобы браслет не засек ее мысли. – Если я останусь в комнате, то лишь до второго караула. Понятно тебе?

Она ждала какой-то реакции, например, новой боли, но ее не было, и Гробулия слегка успокоилась.

«Ерунда… – подумала Склеппи, закрывая за собой дверь своей комнаты и отсылая служанку. – Это, конечно, предупреждение, но не очень строгое… М-м-м… назовем его просто советом. Можно ему следовать, а можно… хорошенько подумать. Как звучало предупреждение? «Не встречайся сегодня с принцем». Так? Так! А после двенадцати ночи – это уже завтра! Ну-с, что вы на это скажете?»

Браслет молчал. Склеппи довольно улыбнулась.

Неожиданно длинная шаткая тень, похожая на две склеившиеся запятые, скользнула по кровати магшала Рокка и остановилась на лице Гробулии. Склеппи кинулась к окну. Прямо напротив окна, раскинув крылья, реял огромный альбатрос с крючковатым клювом. Размах крыльев у альбатроса был колоссальным. На груди белизну его перьев нарушало расплывшееся красное пятно. В той неподвижности, с которой птица повисла у самого окна, было что-то зловещее. На миг взгляд Склеппи и взгляд маленьких, похожих на две черные бусины глаз птицы встретились. Гробулия ощутила глухую безнадежность и тоску. В мире, где царствует магия, ничего не происходит случайно. Случайность – это объяснение для дураков, которые не хотят думать.

– Эй! – окликнула Склеппи охрипшим голосом, пытаясь поднять руку и помахать альбатросу. – Эй! Откуда ты взялся?

Альбатрос продолжал смотреть на нее, точно предупреждая о чем-то. Предостерегая. Он по-прежнему оставался неподвижным. Лишь ветер слегка шевелил его перья.

Дворец Бэра хорошо охранялся. Появление большой птицы не могло остаться незамеченным. На маленьком балкончике справа от окон Склеппи внезапно выросли два арбалетчика. Тренькнула тетива. Появление стрелков потревожило альбатроса. С коротким резким криком он повернулся, еще раз с угрозой взглянул на Склеппи и, скользнув крылом по стеклу, скрылся за башней.

Глава 2

ВСЕ МАГИ ДЕЛАЮТ ЭТО

После военного совета у герцога Дю Билля, на котором решено было нынешним же летом осадить столицу магов Огня Пламмельбург, магшал Дюга Ню Рат вышел из герцогской резиденции очень не в духе. Он был недоволен поставками провианта в армию, состоянием башен и, главное, тем, как проходил рекрутский набор. Бои предстояли жаркие, потери могли быть большими, армия же была далеко не в том блестящем состоянии, как при отце теперешнего герцога.

Молодой Дю Билль так же требовал побед, как его дед и отец, и так же, увлекаясь, брызгал на собеседника кисловатой, с капустным душком слюной, но при этом ничего толком не делал, явно ожидая, что победы сами свалятся к нему в руки. Не принимая личного участия в походах, он отсиживался за неприступными стенами Арапса и охотнее тратил деньги на увеселения, чем на армию.

Боевые магфицеры, жалованье которых регулярно задерживалось, начинали роптать. Это было явно одной из причин, почему армию посылали осаждать сильно укрепленный Пламмельбург, взять который шансов было не больше, чем вычерпать огромный городской ров, куда вливались воды двух рек, дырявым тазом.

Нежить же, которую особыми заклинаниями могли вызывать маги земли – эта великая, но недисциплинированная союзная сила, – еще с зимы необъяснимо отхлынула в Варварские Леса и на Дикие Земли, и на зов являлись лишь разрозненные отряды хмырей и мертвяки. Хмырей маги Пламмельбурга давно научились выжигать драконьим пламенем, мертвяков же отводили от города блуждающими огнями.

Когда Ню Рат появился на площади, там как раз строилась рота недавно набранных рекрутов. Решив взглянуть на рекрутов поближе, магшал круто повернулся и пошел к роте. Его лицо, обезображенное двумя перекрещивающимися шрамами – память об атаке Арапса пикирующей крепостью воздушных магов, – внушало встречным магфицерам такой ужас, что они сразу вытягивались по струнке. Бестолковые новобранцы стали еще бестолковее, почти оглохли и от усердия путали все команды: слишком много им приходилось слышать о магшале Ню Рате такого, что заставляло их сердца замирать.

Ню Рат, морщась, прошел вдоль строя, вглядываясь в новобранцев, очень тощих или очень расплывшихся. Правда, были среди них и вполне нормальные, но мало, слишком мало…

– И это пополнение, я спрашиваю? Это новый призыв великой армии Арапса? Тут одни старики и сосунки! И с этим вы думаете воевать? – закричал он на долговязого магтенанта, который от ужаса застыл сусликом.

– Почему вы молчите? Я спрашиваю: как вы думаете с этим воевать? – не дождавшись ответа, рявкнул магшал.

На лице магтенанта было написано, что он вообще не думает: он умирал от ужаса.

– Жалкий сброд! На какой помойке вы набрали таких дохляков? Не будь я маг земли, если не закопаю к вечеру всех, кто отвечает за призыв! – рявкнул магшал Ню Рат.

Челюсть у магтенанта отвисла. Отвернувшись от него, кипящий от раздражения Ню Рат вновь шагнул к новобранцам и закричал на левофлангового:

– Выше голову! Как ты держишь секиру, осел? Это боевая секира, а не веер! А ну, дай ее сюда!

Растерявшийся новобранец протянул магшалу секиру и тотчас едва не рухнул от ужаса, поняв, что допустил роковую ошибку. Долговязый магтенант, понявший это двумя секундами раньше, застонал.

– ЧТО? – заревел магшал, швыряя секиру на землю. – Устава не знаешь? Ты не должен был выпускать оружие из рук ни при каких обстоятельствах!.. Даже если бы ее попросил у тебя сам герцог! Магтенант!.. Чему вы учите солдат? Солдату палок, а этого мерзавца на гауптвахту!..

Испуганного магтенанта подхватили под локти и увели. Он не сопротивлялся, только подволакивал ноги.

Магшал Ню Рат пошел вдоль строя. Неожиданно его кипящий взгляд уперся в здоровенного новобранца, мощное тело которого распирало форму магов земли, а ноги стояли на земле так твердо, словно были дубовыми корнями.

– Солдат! Шаг вперед!

Новобранец размашисто шагнул вперед, оказавшись рядом с магшалом, которого он был выше на три головы. Вид у новобранца был бравый. Штатная армейская секира в его руке казалась игрушечной. Дюга Ню Рат почувствовал, что новобранец его ничуть не боится, и довольно хмыкнул. Он любил таких солдат.

– Как тебя зовут? – Голос Ню Рата потеплел на три сотых градуса.

– Рядовой Гуннио, мой магшал! – выпалил тот так громко, что Дюга чуть не оглох. К тому же рядовой Гуннио от усердия обрызгал его слюной.

– Хм… Рядовой Гуннио. Неплохо. Вижу, с легкими у тебя все в порядке. Давно ты призван?

– Десять дней назад, мой магшал!

– Тебе нравится в армии?

– Так точно!

Дюга Ню Рат кивнул.

– Вижу, что нравится. Откуда ты, Гуннио?

– Не могу знать! – выпалил новобранец так же оглушительно.

Магшал нахмурился. Ответ ему не понравился. Он терпеть не мог немогузнаек.

– ЧТО? Как это понимать? Откуда же ты взялся?

– Мне сказали, что я был на дороге, – не смущаясь, отвечал рядовой Гуннио.

– На какой еще дороге?

– На дороге в Арапс, мой магшал!

– И что ты делал на дороге в Арапс?

– Просто стоял и глазел по сторонам.

– И это все?

– Все.

Дюга Ню Рат ощутил, что начинает злиться. Одно из двух. Или этот бравый рекрут идиот, или он смеется над ним. При одной мысли об этом магшал побагровел.

– Значит, не можешь знать? Как это ты не можешь знать, откуда ты пришел?

– Не могу знать, как не могу знать! Просто не могу знать! – отчеканил Гуннио.

Заподозрив шутку, маршал с подозрением заглянул в маленькие глазки Гуннио, но они были так оловянно-бессмысленны и одновременно таращились с такой преданностью, что он успокоился. Пройдя долгий путь от рядового до магшала, он научился неплохо разбираться в солдатах. Нет, мысль об измене просто не могла забрести в огромную, как у циклопа, голову новобранца, не заблудившись в ее закоулках.

Дюга нетерпеливо обернулся. Подскочивший магъютант, знавший все, что возможно, и три четверти того, что невозможно, услужливо наклонился к его уху. Это был очень осторожный и очень деятельный карьерист, который даже от родной матери на всякий случай скрывал свое теперешнее продвижение и лишь изредка в письмах в провинцию неопределенно упоминал, что разбирает в штабе бумажки и только надеется на внимание начальства. Звали его Брод фон Бутер.

– Ну и?.. – спросил Ню Рат.

– Мне рассказывали об этом случае, мой магшал… История примечательная. Этот парень просто стоял на дороге как столб. Не помнил даже своего имени. Должно быть, кто-то из проезжих магов стер парню память. Это было около года назад. Его хотели бросить в тюрьму, мало ли кто он и зачем идет в город, но, к счастью, повели через площадь. Там его узнали. Это сын кузнеца Гуннио. Его отец давно умер. Целый год парень прошлялся без дела, а недавно добровольно явился на призывной пункт.

– Доброволец? Редкий случай в наши магцифистские времена. Ты мне нравишься, рядовой Гуннио! Я вижу, ты не пораженец и не любишь рассуждать!

– Так точно, мой магшал!

Дюга Ню Рат проследовал было дальше, но ощутил, что должен сказать еще что-то.

– Э-э-э… Гуннио! – сказал он голосом, подтаявшим до того градуса, когда вечный лед начинает превращаться просто в ледяную воду. – Заруби себе на носу то, что я тебе скажу. Будешь плохо сражаться – тебя живым закопают в землю! Будешь биться как лев, получишь повышение уже в эту летнюю кампанию! Ты доволен?

– Так точно, мой магшал! – гаркнул рядовой.

Магъютант ревниво посмотрел на Гуннио. Впервые за последние годы магшал Ню Рат проявил хоть какую-то человечность. Этого громадного парня следовало запомнить и не терять из виду.

Неожиданно на площади появился гвардейский караул, направлявшийся сменить стражу у государственной канцелярии – бравый магфицер в белом кителе, украшенном боевыми медальонами, и двое солдат в светло-голубых мундирах с орлиными крыльями, которые крепились к лопаткам. Магфицер с явным вызовом провел караул мимо магшала. Солдаты чеканили шаг. Хотя они смотрели точно вперед, на здание ратуши и никак не на новобранцев, Ню Рат читал их мысли так же ясно, как если бы был телепатом. В четком и едином звуке сапог гвардейцев, с равной силой ударявших в брусчатку, было откровенное презрение к штатскому сброду, кое-как поставленному в строй и неумело вцепившемуся в боевые секиры.

Гвардия подчинялась не магшалу, а лично герцогу Дю Биллю. Единственные во всей армии, гвардейцы вовремя получали жалованье, со вкусом прожигали жизнь и оставались в столице даже теперь, когда вся прочая армия отправлялась под Пламмельбург.

Ню Рат знал, что сегодня вечером, когда караул сменится, в казармах гвардии обязательно прозвучит: «Видели бы вы это пополнение! Эти армейцы призывают всякую шушеру, которая сгодится разве что на корм неприятельским драконам! Бедный старина Ню Рат! Каково ему командовать такой армией! Правда, наш Дюга далеко уже не тот, что был раньше… Сдает старик!»

Для вспыльчивого и мнительного магшала такая мысль была хуже пощечины.

– Эй вы, сударь! – вдруг рявкнул Ню Рат, обращаясь к магфицеру, ведущему гвардейский караул. – Вы, вы!

Магфицер четко повернулся и остановил своих солдат. Он был лет тридцати, плечистый и уверенный в себе. Хотя команда последовала неожиданно, оба его солдата замерли, как изваяния. Магъютант прикусил губу. Он надеялся все же, что они ошибутся.

– Подите сюда! – приказал магшал магфицеру.

Тот без страха приблизился.

– Представьтесь!

Магфицер чуть поднял брови с вежливым, но одновременно презрительным выражением. Однако голос его звучал вполне почтительно и без удивления:

– Матт Рац! Магпитан гвардии Арапса, магшал!

Магъютант позеленел. Уже в том, как это было произнесено, содержался вызов. Магфицер сказал «магшал», вместо «мой магшал», как предписывалось уставом. «Опять эта гвардия! Что-то будет!» – подумал он, пытаясь сообразить, какие формы примет гнев вспыльчивого Ню Рата.

– Матт Рац? Хм… Знакомое имя. Вы из знатного рода? – сдерживаясь, продолжал Дюга.

– Нет, магшал. Мой род может похвалиться древностью, но никак не знатностью.

– Тогда почему я о вас слышал?

– Должно быть, вы присутствовали на состязаниях по боевой магии. Мне посчастливилось одержать несколько небольших побед, – пояснил магфицер.

Теперь Ню Рат вспомнил и прикусил губу. Перед ним стоял один из лучших боевых магов Арапса. Если не лучший.

– Забавно… У кого вы учились драться? – протянул он.

– У Аянта Одноглазого! – не без гордости произнес магфицер.

Дюга Ню Рат хмыкнул:

– У Аянта? Я знал его. Когда-то Аянт муштровал у меня солдат, но я вышвырнул его после того, как он устроил магладиаторские бои в походном лагере. В походе я предпочитаю, чтобы моих солдат убивал враг, а не они сами резали бы друг друга…

– Потери не так велики, магшал. Гораздо больше солдат умирает от запуков и вирусной магии. Магладиаторские же бои повышают боевой дух! – возразил Матт Рац.

– Или опускают его ниже ватерлинии. Не все умеют драться так, как магладиаторы. И как Аянт оценивал ваши способности?

– Мне стыдно признаться, магшал. Он оценивал их незаслуженно высоко.

– Еще бы! Где ему было разобраться – единственным-то глазом! – произнес магшал Дюга.

Матт Рац моргнул, однако сдержал себя и лишь поклонился.

– Простите, Рац! Я, кажется, развеял ваши девичьи иллюзии. Будет ли мне позволено поинтересоваться, что великий Матт думает о нашем новом призыве?.. – колко спросил Ню Рат.

– Простите, магшал?

– Вы считаете, что это сброд, не так ли? Что здесь нет никого, кто сгодился бы для гвардии, а для армии, мол, и эти сойдут? Не все ли равно, чем руководить старине Дюга?

– Я этого не говорил, магшал! – возразил Матт Рац, однако при этом слегка смутился.

– В чем-то я с вами согласен, – продолжал магшал, делая вид, что ничего не заметил. – Это просто деревенщина. Необученная деревенщина. Неплохо бы посмотреть, на что она способна… Хм… Вот что я подумал. Вы не поможете мне испытать их, Рац?

– Испытать? Каким образом, магшал?

– Вы же хорошо деретесь, не так ли? Как насчет небольших магических боев прямо здесь и сейчас? Для поднятия боевого духа? Это же ваши слова, не так ли? – небрежно сказал магшал.

Магъютант едва не подпрыгнул от восторга. Он восхищался Ню Ратом. Старый солдафон оказался отличным психологом. Он буквально загнал гвардейского красавчика в угол, заставив его драться с новобранцами. Отказаться невозможно – скажут, струсил. Принять же вызов тоже скверно, причем независимо от результата. Гвардейский красавчик победит – прекрасно. Много ли чести опытному боевому магу расшвырять несколько новичков? Магшала же никто не осудит. Он лишь показывает молодым солдатам, что такое боевая магия. Ну и отлично! Не для этого ли их призвали в армию Арапса?

Судя по тому, как пожелтело его лицо, Матт Рац прекрасно осознавал всю сложность своего положения, вот только выхода у него все равно не было.

– Вы согласны, Рац?

– Да, мой магшал! Но моя форма… Вы мне предоставите возможность переодеться для боя?

«Ага, уже «мой магшал»! Зауважал! Старикан-то гений!» – мысленно восхитился магъютант.

– Переодеться? Уж не хотите ли вы сказать, что форма гвардии годится только для парадов? Или все ваши победы – результат хитрых магладиаторских приспособлений?

– Нет, мой магшал! – с негодованием воскликнул магфицер.

– Тогда сражайтесь в том, во что вас обрядили. Надеюсь, новобранцы – ха-ха! – не пооткусывают ваши хорошенькие медальоны…

Дюга Ню Рат повернулся к строю:

– Эй, парни! Видите этого гвардейца? Это один из лучших боевых магов Арапса! Тому, кто его одолеет, трехдневный отдых от муштры и пять серебряных монет! Добровольцы, шаг вперед!.. Не вижу рвения! Зарубите себе на носу: если добровольцев не будет, я сгною всех на плацу! Вы у меня подохнете, изучая двойной проворот секиры!..

Похоже, магшал Ню Рат обладал немалым даром убеждения, потому что на этот раз вперед шагнули сразу трое. Двое были здоровенные деревенские ребята, имевшие привычку перед хорошей дракой пошептать на кулак и оглушавшие ударом в лоб быка. Третий же с виду был явный разбойник, случайно угодивший в рекруты во время очередной вылазки в город. Маленький, сухой и невзрачный, он был знаком, должно быть, с массой уловок и коварных ударов, иначе вряд ли бросил бы вызов гвардейцу.

Однако на магпитана Матт Раца они не произвели впечатления. Он даже отстегнул ножны и вручил свой меч одному из сопровождавших его солдат.

– Я буду драться один против троих. Голыми руками! Ваши люди, магшал, могут использовать что угодно. Хоть секиры! – высокомерно проронил он.

«Ага! А малый-то не промах! Пытается повернуть дело так, чтобы говорили, будто на одного безоружного гвардейца магшал напустил нескольких своих. А там еще подхалимы герцога распустят слух, что это были не новобранцы, а лучшие, особо подготовленные бойцы, которых нарочно выдали за новобранцев», – быстро прикинул подозрительный Брод фон Бутер.

Но магшал не увидел здесь подвоха. Он лишь небрежно кивнул и громко приказал новобранцам:

– Атаковать его! Живо!

Деревенские парни заговорили кулаки и, поглядывая друг на друга, стали обходить магпитана справа и слева. Бывший разбойник как бы невзначай попытался зайти со спины, при этом с таким невинным видом, будто он был просто продавец канареек, случайно оказавшийся на площади.

Несколько секунд прошли относительно спокойно. Парни осторожно приближались, а магладиатор лишь переводил глаза с одного на другого, оценивая расстояние. Его лицо оставалось совершенно спокойным и даже отрешенным. Внезапно солдаты разом рванулись вперед, и тут… тут что-то произошло.

Магшал мог под присягой поклясться, что гвардеец даже не сдвинулся с места, а один из двух нападающих – тот, что подходил справа, – рухнул на брусчатку и уже не встал. Остальные двое испуганно отшатнулись. Магшал Дюга вопросительно покосился на магъютанта.

– Темпоральная вертушка… Перенесение во времени в предыдущую секунду! Противник получает удар или несколько ударов, так и не успев ничего понять, – пояснил Брод фон Бутер.

– Откуда ты знаешь, Брод? Ты что, делаешь ставки на магладиаторов? – с подозрением спросил Ню Рат.

– Ни в коем случае! Просто я обязан все знать. Это мой служебный долг.

– Служебный? Ну-ну… – хмыкнул магшал. – Будь осторожен, Бутер! Я знал кучу примеров, когда служебный долг превращался в зауряднейшие долги!

Не дожидаясь, пока его постигнет та же участь, второй новобранец кинулся на магпитана и осыпал его градом ударов. И снова гвардеец поразил магшала. Он не сделал ни малейшей попытки защититься. Просто стоял и принимал удары. Войдя в раж, ободренный парень продолжал колотить его. Заговоренные кулаки, способные выбить даже камень из стены, обрушивались на него, метя в самые уязвимые места. Все удары как будто проходили, однако почему-то не причиняли боевому магу вреда.

Полминуты спустя запыхавшийся парень перестал наносить бесполезные удары и вопросительно покосился на магшала. И именно в эту секунду чья-то рука опустилась новобранцу на плечо. Он повернулся и тотчас короткий и мощный удар бросил его на камни.

Матт Рац, возникший словно из ниоткуда, ухмыльнулся и щелчком пальцев уничтожил своего двойника.

– Пространственный дубль с одновременным затуманиванием сознания. Я так сразу и подумал. Иначе парень почуял бы подвох и разобрался, что дубасит призрака, – негромко сказал магъютант.

Оставшись с Матт Рацем один на один, бывший разбойник точно проснулся. Сделав несколько обманных движений, он одну руку вытянул в направлении магпитана, отвлекая его внимание, а другой скользнул куда-то за спину. Потом резко выбросил ее – и в гвардейца полетел короткий метательный нож. Он был не один. Еще шесть точно таких же ножей, возникших неведомо откуда, со скоростью молнии помчались в мага из разных точек пространства, замыкая его в кольцо.

– Заклинание семи ножей! Нож с рунами и шесть его двойников, не менее смертоносных! Они сами находят цель! Против них не действуют даже талисманы! – прошептал пораженный Брод фон Бутер.

Контуры боевого мага на мгновение раздвоились, но сразу же собрались воедино. Видно, он сообразил, что это бесполезно. Боевой маг шагнул в сторону. Бесстрастное лицо Матт Раца исказилось. Он бестолково взмахнул руками и нырнул вниз, тщетно надеясь уклониться. Но магические ножи было не обмануть. Они изменили направление полета, а в следующий миг гвардеец был уже утыкан ими, как еж иголками.

Бывший разбойник неторопливо подошел к его телу и выдернул нож. В тот же миг исчезли и остальные шесть. На брусчатке осталось лежать неподвижное тело. На парадном кителе не видно было ни одного пятна крови. Магические ножи убивают бескровно.

– Этот гвардейский выскочка готов… Хотел бы я знать, парень, кто обучил тебя этим бандитским приемам? Солдаты так не дерутся, – с гневом сказал магшал Ню Рат.

– Да, мой магшал! Солдаты так не дерутся! Эти заговоренные ножи скверная штука! – странно улыбаясь, подтвердил разбойник.

Он шагнул к Ню Рату, провел рукой по своему лицу и… в тот же миг напротив пораженного магшала возник Матт Рац, живой и невредимый. На камнях же рядом, где только что лежало тело в парадной форме, вытянулся неподвижный разбойник.

– Клянусь землей, вы живы! – поразился магшал.

– От ножей невозможно уклониться, пока они не получат своей крови. У меня просто не было выхода, – с сожалением глядя на мертвого солдата, пояснил Матт Рац.

– Как это вам удалось уцелеть? – спросил Ню Рат.

– Прием называется «телепортация оборотня». Меняетесь с противником положением тел в пространстве, временно принимая его облик… Если сделать все быстро, можно одурачить даже стрелу, нож или копье, заговоренные всегда попадать в цель, – пояснил Матт Рац.

– Недурно, – пожевав губами, оценил магшал. – Сложно обучить этому солдат?

– Не очень сложно, магшал. Требует четырех часов непрерывных упражнений в день на протяжении семи лет, – с достоинством ответил гвардеец.

– Тогда мои ребята обойдутся без этого. Прилично управляться с секирой можно обучить за три месяца. К тому же я не хочу, чтобы кто-то поменялся обликом со мной или с герцогом Дю Биллем, – сказал Ню Рат.

Он обернулся к новобранцам и дал им приказ убрать тело. Деревенские парни, кое-как очухавшись, уже заняли место в строю.

– Ну что, сообразили, что армия Арапса – это вам не магсион для магородных магвиц? Еще кто-нибудь хочет попытать судьбу? – гаркнул магшал, раздраженный поражением своих солдат.

Он был убежден, что добровольцев больше не найдется, и едва не чихнул от удивления, когда из строя шагнул рядовой Гуннио.

– Можно мне, мой магшал?

– Тантал тебя возьми, тебе что, жить надоело? – поинтересовался Брод фон Бутер.

– Да разве жить надоест? Просто охота пять монет заработать, – хмыкнул Гуннио.

Матт Рац посмотрел на него с состраданием.

– Отважный щенок! Убить тебя я не убью. А вот руки и ноги переломаю, – сказал он.

– Отчего ж не переломать? Ломайте! На мне все как на собаке заживает, – кивнул рядовой Гуннио.

– Ты мне нравишься, парень, – ухмыльнулся Рац.

– А ты мне нет. Медальки все эти, бабский мундирчик – тьфу! Не люблю я таких конфетных солдатиков! – сказал рядовой Гуннио.

Теперь расхохотался уже магшал Дюга Ню Рат. Матт Рац же побагровел и встал в боевую позицию.

– Ты сам напросился, парень! Начинаем на счет «три»! Раз… два…

Гуннио прищурился. Еще во время предыдущей схватки, когда Рац отутюжил троих новобранцев, он заметил, что перед тем, как исчезнуть в темпоральном прыжке или применить любой другой трюк, магпитан всякий раз окутывался плотным фиолетовым сиянием. Потом точно такое же свечение возникало в той точке пространства, где впоследствии оказывался сам Матт Рац.

Почему-то никто, кроме Гуннио, не замечал этого свечения. Вот тогда у него и мелькнула мысль, что боевой маг не так уж и неуязвим.

– Три! – крикнул Матт Рац.

И вновь Гуннио увидел окутавшее его сияние. Сам магпитан – а точнее, его двойник – остался на месте, но Гуннио заметил, что сияющий фиолетовый кокон внезапно появился по правую руку от него и начал сгущаться. Удивляться такому раздвоению времени уже не было. Философию лучше оставить философам. В драке же думать скорее опасно, чем полезно.

– Гломус вломус! – выкрикнул Гуннио это невесть откуда пришедшее ему на язык заклинание и выбросил чугунный кулак прямо в центр фиолетового свечения. А спустя мгновение зарядил другим кулаком прямо в лоб согнувшемуся от боли Матт Рацу, проявившемуся там же секундой позже. Гвардеец был еще полупрозрачен, но уже вполне материален.

Третьего удара не потребовалось. Магпитан Матт Рац растянулся на брусчатке, бесчувственный как старая колода. Его дублер дрогнул и, поразмыслив немного, превратился в розоватый дым. Гвардейские солдаты кинулись поднимать своего командира и, закинув его руки себе на шею, поволокли в казармы. Ступни магпитана скребли по камням, служа напоминанием о бренности всего сущего. Лишь к вечеру он пришел в себя.

– Этот парень видел меня! Раскусил лучший мой трюк! Никто в Арапсе на такое не способен, – с усилием выговорил он.

Переминаясь с ноги на ногу, рядовой Гуннио ухмылялся, ощущая устремленные на него взгляды. Магшал Ню Рат, прихрамывая, подошел к нему.

– Браво, рядовой! – рявкнул он. – Ты утер нос этим гвардейцам!.. Бутер, выдай ему пять монет! Но как, поглоти меня земля, тебе это удалось?

– Я прикинул, что он возникнет именно здесь. Вроде как он этот фокус уже проделывал разик, так что я просек. Только он, значит, застыл, я кулак и выбросил, – пояснил Гуннио.

– Угадал, значит?

– Чутье у меня на это дело! Частенько драться приходилось, – сказал Гуннио.

У него хватило ума не заикаться про фиолетовое свечение. Не так давно на городской площади он стал свидетелем казни мага, способного видеть ауру.

– Три дня отдыха от муштры! Браво, рядовой!

Когда магшал Ню Рат удалился, Гуннио встал в строй. И сразу, точно давно дожидаясь этой минуты, руку ему просверлила боль. Она была такая, словно запястье пилили тупой пилой, изредка добавляя один-два удара зубилом чуть выше, в лучезапястную кость.

«ТЫ СДЕЛАЛ ОШИБКУ, ГУННИО, ПРОЯВИВ СВОЙ ДАР! ТВОЯ ЖИЗНЬ ВЫКУПЛЕНА ЛИШЬ ПОВИНОВЕНИЕМ. ПОКА ТЫ ПОВИНУЕШЬСЯ МНЕ – ТЫ ЖИВ».

Каждое слово было как обжигающая пощечина, как прикосновение раскаленного утюга к телу. И не только к телу. Сознание тоже сжималось, слабело.

– Что у тебя там такое? Побрякушка, что ли? – спросил у него стоявший рядом в строю Псойко Рыжий, унылый малый с бородавкой на носу, которого кусали все без исключения собаки. Он был продавцом оловянных солдатиков, пока его не угораздило, получив по ошибке чужую повестку, заявиться на призывной пункт, чтобы прояснить недоразумение.

Гуннио очнулся. Осторожно пошевелил рукой. Она действовала. Боль отпустила. На этот раз это было лишь предупреждение.

«ПОКА ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ, ГУННИО! ДАЛЬШЕ БУДЕТ ХУЖЕ!»

– Ничего, – сказал рядовой Гуннио и быстро сунул руку под панцирь.

Солдаты поглядывали на него с сочувствием. Возможно, думали, что он проверяет, не ранил ли его этот костолом-гвардеец.

Знали бы новобранцы, что делал их кумир рядовой Гуннио на самом деле! Чей синтетический мех гладили и щупали его пальцы, у кого они искали помощи и одобрения. Узнай они это, они подняли бы его на смех, а возможно, просто покрутили бы пальцем у виска. Но, так или иначе, они выразили бы свое крайнее изумление.

– Пап, купи!

– Зачем тебе эта обезьяна? Она же китайская! Нелепая дешевая обезьяна! Китайские игрушки ломаются еще в магазине! Надо покупать нормальные крепкие русские игрушки!

– Ну па-а-ап! Это не обезьяна!

– Как не обезьяна?

– Это медведь, пап!

– Мне не жалко денег! Да ты же его выбросишь через час!

– Па-а-ап, не выброшу! Купи-и-и!

– А я говорю, что выбросишь. Тебе любой пистолет на десять минут. Не тяни меня за руку! Это у мамы ты можешь выпросить Луну.

– Пап, ну пожалуйста! Па-а-аа!

Он тянет папу за руку. Буксирует его, используя всю силу своей четырехлетней руки против одного папиного мизинца. Отцу – грузному, рано начавшему лысеть человеку, первому забияке среди всех водил и механиков Второго автопарка, это, кажется, нравится. Молодец сын! Здоровая порода, их, гломовская, исконная. Не какие-нибудь там высоколобые сосунки, которых пальцем можно перешибить.

И вот папа уступает. Уступает, разумеется, не сразу, но все же сдается…

– Как ты меня достал! Ну… Э, девушка, покажите нам вон ту обезьяну!

– Это медведь, пап!..

– Сколько с меня?

Медведя засовывают в пакет с названием магазина.

– Спасибо за покупку! – говорят отцу.

– Спасибо не булькает!

Они идут. У отца в руках пиво, у него – медведь, маленький медведь с выпуклыми пуговичными глазами, которого он все время нюхает, хотя медведь пахнет нитками и красителем. И больше ничем. Почему медведь зеленый? Разве бывают зеленые медведи? И… разве можно всю жизнь любить зеленого дешевого медведя?

Но, оказывается, можно… Хотя кто сказал, что мы любим вещи вне воспоминаний о них?

Все это Гуннио, разумеется, не помнил… Разве что иногда во сне мелькало что-то туманное. Но медведя он любил, неопределенно ощущая, что он как-то связан с его прошлым, с его самыми лучшими днями, которые остались где-то позади.

Он не расстался с ним даже тогда, когда, одетый нелепейшим образом – в широченные шорты и майку с пивной эмблемой не существующей в Средневековье компании, – он очутился на пыльной дороге в получасе ходьбы от Арапса. Медведь, глубоко запрятанный в правом кармане шортов и уткнувшийся носом-пуговицей в колоннообразную ногу Гуннио, стал единственной нитью, которая скрепляла его прошлое и настоящее.

* * *

Шурасино, самый юный магистр воздушной магии за всю историю Борея, был почти на восемьдесят восемь процентов убежден, что с духами эфира лучше не связываться. С другой стороны, никакого другого способа заделать многочисленные щели пикирующей крепости левитационной замазкой из белой глины все равно не существовало, так что он решил рискнуть.

«Я буду осторожен. Не нарушу ни одного из важных правил. Не буду их хвалить, не засну и, когда они явятся за новым заданием, решительно отошлю их в астрал, сколько бы они ни мельтешили», – ободрил он себя.

До сих пор именно третья пикирующая крепость внушала градоправителям вольного города Борея самые серьезные опасения. А все из-за боевой башни, которая получилась слишком массивной и не желала держаться в воздухе, невзирая ни на какие магические ухищрения. А так как без третьей пикирующей крепости, вписанной в стратегический резерв, оборона границ города-государства была уже не такой надежной, юному магистру велели отложить все дела и заняться левитационной замазкой. Обильно помещенная в многочисленные щели башни, замазка на основе заговоренной белой глины должна была придать пикирующей крепости требуемую прыткость и даже склонность к высшему пилотажу. Правда, те, кто видел летающие крепости в действии, все как один сходились во мнении, что о высшем пилотаже говорить приходится с большой натяжкой. В очень и очень переносном смысле.

Приготовление левитационной замазки, кроме знаний, требовало времени и чудовищного упорства, переходящего в патологическое упрямство. Час за часом Шурасино варил разведенную до жидкого состояния глину в огромном котле, в который через необходимые промежутки времени бросал ногти титанов, волчью желчь, толченную в порошок бирюзу, консервированную синь неба, гремучую скуку в брикетах, язвительность горгулии, мозоли мегеры, гуманизм хмыря в таблетках, фаршированный алмаз и прочие невообразимые вещи, до которых так охочи изобретательные маги воздуха. Разумеется, все это активно приперчивалось знаменитыми ямбовыми заклинаниями, получившими широкое распространение в Борее.

Магистром воздушной магии Шурасино, человек новый в этом городе, стал недавно и случайно. Предыдущий магистр, его учитель, был личностью рассеянной и склонной задавать самому себе вопросы следующего рода: «Я сегодня завтракал? А мне понравилось? А где я был вчера вечером?»

Однажды этот рассеянный чародей задумал набрать первой росы для какого-то зелья, но упустил из виду, что Борей в это время суток обычно находится в полутора километрах над Скалистым Хребтом. Стража у ворот отсутствовала, сами ворота были по небрежности открыты, и никто не помешал магистру совершить свой последний в жизни затяжной прыжок. Возможно, он успел бы еще произнести левитационное заклинание, ибо магам воздушной стихии не нужны метлы или пылесосы, но его энергетический амулет оказался почти разряжен, а крылатые сандалии, промоченные вчера в крокодиловых слезах, были на просушке и меланхолично трепетали крылышками, пришпиленные прищепками к веревке в Облачной Лаборатории.

В результате Шурасино, как самый способный ученик магистра, получил его прежнюю должность, его амулет и несколько тысяч полотняных мешочков, составлявших все магические запасы его предшественника. При осмотре обнаружилось, что в треть мешочков по рассеянности насыпано совсем не то, что значилось на ярлычке, содержимое же оставшихся двух третей основательно заплесневело. Амулет Шурасино поспешил зарядить, от подозрительных же мешочков по возможности избавился, вытряхнув их прямо в окошко Облачной Лаборатории.

Левитационная замазка пока была самым ответственным заданием юного мага, и он, разумеется, из кожи вон лез, чтобы все получилось. К концу вторых суток работы, когда Шурасино держался на ногах в основном потому, что упасть в колоссальных размеров кипящий котел, над которым он ходил по широкой доске, было бы гораздо менее мудро, белая глина перестала бурлить и загустела. Котел окутался ровным сиреневым сиянием. Пар от выкипающей воды, прежде ведущий себя как самый обычный пар, стал складываться в руны.

И вот тогда-то Шурасино понял, что левитационная замазка вот-вот отвердеет и нужно срочно вызывать духов эфира. Он зажал в руке большой амулет с двумя крупными опалами и произнес заклинание:

– Эфирус дельфиум тульсиит наркози!

И вот тогда-то и начались главные неприятности.

Духи появились сразу. Это были маленькие, пухлые, очень бойкие существа, точно вылепленные наспех из кучевых облаков. Их круглые мягкие лица не имели ни формы, ни индивидуальности и принимали черты того, кто их вызвал. Вот и теперь вокруг Шурасино кружились несколько десятков его миниатюрных копий. И не в первый уже раз он поймал себя на мысли, что крайне недоволен собственной внешностью. Нос казался ему слишком длинным, лоб чрезмерно широким, а подбородок, напротив, маленьким и незначительным.

Духи эфира носились вокруг Шурасино с нарастающим раздражением. Их позаимствованные у него же острые комариные носики фехтовальными выпадами пронзали пространство. Юный магистр спохватился, что еще немного – и нетерпеливые духи столкнут его в котел. Эфирники имели репутацию потусторонних существ, которых нельзя было вызывать просто так, не имея для них сложного поручения. Последствия могли быть самыми непредсказуемыми.

– Эй вы, бездельники! Взяли котел и марш замазывать башню третьей пикирующей крепости! Чтоб ни одной щели не осталось! А потом вернетесь сюда! – велел Шурасино, заранее зная, что будет ругаться даже в том случае, если духи эфира сделают все первосортно.

Хвалить духов эфира было строго запрещено. У того, кто имел бы глупость это сделать, они немедленно потребовали бы вознаграждения, весьма экзотического, скажем, в виде его последнего дыхания. Причем отказались бы ждать до старости и получили бы его немедленно. С терпением у них всегда было неважно.

Едва услышав приказ, духи эфира подхватили тяжелый котел и умчались. Шурасино еле-еле успел спрыгнуть с доски.

«Теперь главное не спать и не прозевать, когда они вернутся!» – напомнил себе Шурасино, зевая и барахтаясь в цепких объятиях соблазна. Он отлично знал, чем это чревато, если он сейчас заснет.

Молодой магистр сел за низенький мраморный столик и, переставляя резные фигуры, стал играть сам с собой в шахматы – любимую игру всех волшебников. Правда, это были особые шахматы. Фигуры здесь ходили по собственной воле, не дожидаясь своей очереди и лишь прислушиваясь к пожеланиям Шурасино, но далеко не всегда следуя им. Да и противоборствующих сторон тут было не две, а четыре.

Вот фиолетовые, мощные, приземистые, точно ушедшие в доску фигуры – маги земли со столицей в Арапсе. А вот и их изнеженный повелитель – последний герцог Дю Билль. Точная копия настоящего герцога в громадном кружевном воротнике и куцем костюмчике с крупными изумрудами. Вот только сам он не больше чайной ложки… С другой стороны доски маги огня из Пламмельбурга – Бэр III, царица Нуи, их варварские легионы с огненными мечами и огнедышащие, подвижные, точно отлитые из ртути драконы… Вот Царство Воды со слонами-кентаврами и водными ящерами, а вот воздушные маги Борея, пешки которых висят в воздухе, точно пикирующие крепости.

Когда-то на месте Четырех Царств существовала единая могущественная империя, однако теперь разрозненные ее части с увлечением отгрызали друг у друга земли, области и даже отдельные деревеньки, порой заключая кратковременные союзы и перемирия. Огонь с землей против воды и воздуха, земля против воздуха и воды, огонь против всех и огонь в союзе с водой… Дикие и несочетаемые комбинации для астрала, но вполне реальные в обыденной жизни царств. Тщетно маги прибегали к своим стихиям и разрабатывали все новые цепочки грозных заклинаний. Ни одно не имело достаточно сил, чтобы покорить остальные три и вновь собрать империю.

Вот и теперь Шурасино не без интереса наблюдал, как драконы водного царства косят кипящими струями и гремучим паром пешки магов земли, не замечая, что синие у них за спиной незаметно договорились с белыми и к драконам вкрадчиво подбирается белая королева – сам великий и непобедимый воздушный град Борей…

«А, вот оно как! Я почему-то так и полагал, что мы вступим в союз с магами Арапса!» – зевая, подумал Шурасино.

Внезапно за громадным витражным стеклом – в Царстве Воздуха обожали витражи – что-то мелькнуло. Шурасино готов был поклясться, что это силуэт огромной белой птицы с раскинутыми крыльями, стремительно упавшей на Борей сверху. В следующий миг витраж разлетелся вдребезги. На полу среди осколков стекла застыл большой краб. Шурасино посмотрел вначале на него, а затем вновь уставился в окно. Птица исчезла. Шурасино осторожно присел рядом с крабом на корточки и потрогал его пальцем. Краб не шевелился. Но он не был мертв. Не может быть мертвым тот, кто никогда не был живым.

«Странное развлечение у птички! Разбивать стекла крабами с мелкими бриллиантами на клешнях и рубиновыми глазами», – подумал Шурасино и подозрительно покосился на свой амулет. Обычно тот чутко подмечал малейшие изменения магического поля. Однако теперь украшавшие его опалы оставались тусклыми. Подняв краба, Шурасино оглядел его со всех сторон. Клейма мастера ни на животе, ни на спине он не обнаружил. Однако к мастерским Борея это изделие точно не имело никакого отношения.

«Работа кузнецов Пламмельбурга? Едва ли – маги огня любят вязь и яркие краски. Скорее уж я поверю, что это из Арапса», – подумал Шурасино. Но все же и это оставалось под сомнением.

Ощупывая краба, Шурасино не заметил, как нажал скрытую пружину. Панцирь отошел в сторону. Внутри оказалась золотая пластина с одной-единственной руной. Шурасино, отлично знавший руническое письмо, узнал ее. Это была руна зловещего сна. От руны оторвался, завис в воздухе, а затем потек к Шурасино огненный знак. Амулет предупреждающе замерцал, опалы точно затянулись изнутри белой дымкой, но это ничего уже не могло изменить. Руна зловещего сна всегда находит того, кому она послана.

Слишком поздно молодой магистр осознал свою ошибку. Проверяя на магию самого краба, он не додумался, что его панцирь – лишь оболочка, задача которой скрыть то, что внутри…

Мгновение спустя знак коснулся его лба, и Шурасино, опрокинув столик с шахматами, заснул на полу среди рассыпавшихся фигур. Белые фигуры магов воздуха тотчас окружили его, взяв в защитное кольцо. Фигуры же огня, земли и воды, выпустив в Шурасино издали несколько стрел, уколов которых он даже не ощутил, разбрелись по Облачной Лаборатории, продолжая войну и мародерствуя. Так, маги воды с большими потерями взяли приступом сброшенную туфлю Шурасино, в которой уже засели маги Арапса, а маги огня неожиданной вылазкой, пустив вперед драконов, захватили блюдо с горохом.

Шурасино, застигнутый коварной руной, делал то единственное, чего сейчас делать было никак нельзя – СПАЛ. Спал и видел в сонном мороке, что к нему подбирается некто, лишенный физической сущности, чье астральное тело подобно склизкому кокону, сплетенному из четырех потоков энергии, внутри которого копошится нечто. Кокон втянул в себя Шурасино, и он, слившийся с чем-то, опутанный с ним едиными венами и артериями, ощутил, что не может вырваться. А кокон уже стягивался, и вместе с ним сжималось и сокращалось собственное «я» юного магистра.

«Я БЫЛ ОБМАНУТ. ТЫ МОЕ ОРУДИЕ. ТЫ ПОМОЖЕШЬ МНЕ ОТОМСТИТЬ», – услышал он голос, пульсирующий в его висках тупой болью.

– Нет!

«ДА, ШУРАСИНО, ДА! ИЛИ Я УНИЧТОЖУ ТЕБЯ. МНЕ НИЧЕГО НЕ СТОИТ ЭТО СДЕЛАТЬ».

От его личности осталось не больше, чем одна крошечная мерцающая искорка, состоящая только из «я», которое даже не понимает, кто и что оно такое, не знает имени, не имеет памяти, а лишь понимает, что оно «я», существующее отдельно от остального мира, некая самостоятельная его часть, непонятно где, почему и с какой целью возникшая.

«Я – это я… Я – это я! Я! Я!» – повторял Шурасино.

«ТЫ – ОДИН ИЗ ШЕСТИ ПРИЗВАННЫХ!»

«Нет, я – это я!» – крикнул Шурасино что было сил, крикнул мысленно, потому что не имел уже тела и рта.

«ЖДИ! СКОРО ВСЕ В ТВОЕЙ ЖИЗНИ ИЗМЕНИТСЯ!»

Кокон сжался и растаял. Шурасино же остался один в своем сне, постепенно обретая прежние границы своего «я». Его жуткий и вещий сон становился просто цветным и бестолковым человеческим сном. Снилось ему… сложно даже сказать что… какая-то ерунда, что он не Шурасино, самый юный и талантливый маг Борея, а кто-то еще. Мелькали образы, тени, страшные лица, окончательно сбивая молодого магистра с толку.

«Нет, снова не то!» – беспомощно подумал Шурасино, смутно зная, что у него есть в запасе другой, сокровенный сон, постоянный, как само постоянство.

И чудо свершилось. Тот далекий чудный сон пришел…

Синий фломастер мягко скользит по бумаге, послушно вычерчивая зигзаги. Это не буквы, которых он еще не знает, не рисунки – просто зигзаги. Ему они представляются чем-то исключительно важным. От фломастера пахнет папиным одеколоном. Он сам налил его внутрь, когда полчаса назад ему показалось, что тот стал бледнеть. Теперь фломастер рисует жирно, жадно, даже мажет, однако к вечеру он высохнет. Век фломастеров, в которые добавлен одеколон, краток, но ярок…

Голоса – далекие, пробивающиеся точно сквозь пелену.

– Смотри, наш Шурочка опять что-то рисует в своем блокноте! – с умилением говорит женский голос.

Другой голос, мужской:

– Лучше бы на улице погулял или разломал что-нибудь… Никогда не видел его с игрушками. Всех дичится… Я в его годы…

– Но это же наш Шурочка!

На маму поднимаются укоризненные глаза.

– Я не Шурочка, я мальчик!

– Мальчик, конечно, мальчик!

Страница перелистывается, и вновь мудреные зигзаги. За несколько дней он успевает исписать толстый трехсотстраничный блокнот… Внезапно стержень фломастера безнадежно проваливается внутрь. Должно быть, нажал слишком сильно. На бумагу падают слезы. Жалко не фломастера – а того, что нельзя больше рисовать зигзаги.

Отец нашаривает что-то в кармане своего строгого костюма – он только что пришел – и склоняется над ним. Снова запах одеколона.

– Держи! Только не плачь!

Что-то холодное, продолговатое скользит в руку. Он еще не понимает, что это. Даже хочет бросить.

– Ты что? Дарить трехлетнему ребенку ручку «Паркер», да еще чернильную! Он же поломает!

– Ничего, ему она нужнее, чем мне. Я всю жизнь мечтал о чем-то особенном, а что в результате? Оформляю кредиты, даже разучился мечтать о большем. Возможно, ему повезет чуть сильнее. Я даже знаю, что повезет, – говорит отец.

Шурасик осторожно проводит по бумаге черту. Пишет! Ручка «Паркер» – дорогая, блестящая – вычерчивает непонятные зигзаги. Ощущение счастья переполняет его и протягивается через годы, как спасительная рука.

Не просыпаясь, магистр Борея сладко вздыхает во сне и нашаривает ручку – ту самую ручку «Паркер», которая висит на шее рядом с энергетическим амулетом. Скоро он очнется и забудет сон, но ручка останется с ним и будет поддерживать его в трудную минуту…

Шурасино становится холодно, и это чувство, простое, как табурет, и надежное, как холодная вода, заставляет его очнуться. Юный магистр рывком садится. Он сидит на полу, среди осколков стекла и рассыпанных шахматных фигур. Краб с руной зловещего сна куда-то запропастился. Шурасино вспоминает о нем, но как-то смутно. Если бы не разбитое стекло, он бы решил, что краб – это лишь первая ступенька его сна.

Бросив взгляд на дверь, Шурасино обнаруживает, что в замораживающую ловушку, которую он установил несколько дней назад, просто ради любопытства испытывая новое заклинание, угодил длиннобородый государственный гонец в крылатых сандалиях. И это еще не все. Будто недостаточно других неприятностей, на залитом солнцем квадрате у окна, перевернутый и расплющенный, валяется вчерашний котел. Замазки в нем уже нет. Шурасино соображает, что духи эфира закончили работу, а он мало того, что не отругал их, еще и не произнес магического напутствия, которое должно было поумерить пыл этих не в меру деятельных существ.

«И где они теперь? Ну я и попал», – мрачно подумал Шурасино.

Но пора было вспомнить и о гонце, который замер у дверей ледяным истуканчиком. Шурасино быстро взвесил все «за» и «против». Конечно, заморозить гонца было большой ошибкой и вообще дурным тоном. За это по головке не погладят. С другой стороны, гонец скорее всего угодил в ловушку прежде, чем увидел юного магистра спящим, а раз так, то вполне можно разыграть карту «я сгораю на работе, у меня нервы ни к черту, а всякие там вламываются без стука…».

Кое-как разморозив гонца и выслушав вагон колкостей, Шурасино выяснил, что длиннобородого послали градоправители Борея с приказом срочно явиться к ним. Юный магистр поспешно надел парадную мантию и такие же, как у гонца, крылатые сандалии, нацепил пышный, обсыпанный пудрой парик, который полагалось надевать во всех торжественных случаях, и полетел в ратушу, сочиняя на ходу оправдание, в меру простое и одновременно незаезженное, чтобы показаться правдоподобным.

Он проносился по извилистым улочкам, где торговцы с низинных земель выкладывали ковры-самолеты и знаменитые рунные мечи Борея, которые струей воздуха разрубали большинство заговоренных лат.

Все это означало, что летающий город Борей с рассветом опустился на одну из своих основных торговых стоянок, семь дюжин которых были рассеяны по всей территории бывшей империи. Борей был единственным городом-государством на континенте, не имевшим определенных границ. То, что могло считаться его границами, перемещалось вместе с ним, составляя несколько десятков километров вокруг Борея, которые, во избежание внезапного нападения, постоянно патрулировались пикирующими крепостями.

Пролетая у стены, Шурасино заглянул вниз – туда, где за подъемным мостом на каменном молу были пришвартованы пикирующие крепости резерва. Правда, теперь их было лишь две. Третья пикирующая крепость, которую Шурасино легко узнал бы по огромной непропорциональной башне, куда-то исчезла. Юный магистр просиял. Это внушило ему надежду, что его левитационная замазка оказалась действенной. В конце концов, Борей теперь благополучно помещался на перекрестке двух самых оживленных торговых путей. У его восточных ворот ревели груженные тюками верблюды торговцев с юга, к западным же воротам то и дело подлетали боевые драконы варваров, всегда прикрывавшие их караваны с воздуха и спасавшие их от атак магов огня и земли, а также от разбойничавшей вдоль больших дорог нежити.

Кое-где среди верблюдов и их шумных погонщиков в белых бурнусах попадались и кентавры с суровыми медными лицами, нередко служившие купцам проводниками. Они были вооружены луками и тяжелыми суковатыми палицами. На широких спинах у некоторых висели круглые берестяные футляры с боевыми дротами.

Шурасино повернул к ратуше. Решив, что облетать длинную ратушу вокруг, чтобы воспользоваться единственным входом, будет слишком долго, он нырнул в первое попавшееся открытое окно, запоздало сообразив, что это и есть зал совещаний градоправителей.

Вольный город Борей – единственный из четырех крупных центров бывшей Великой Империи – потому и оставался вольным, что с последовательным упорством сопротивлялся власти многочисленных князьков и царей с их сильными отрядами боевых магов. Достигалось это прежде всего отказом от единовластия. Ни один градоправитель не мог занимать своей должности больше трех лет, самих же градоправителей ни при каком условии не могло быть меньше двух. Причем подбирались они обычно таким образом, чтобы их обоюдная вражда была возможно более сильной.

Вот и теперь у кормила государственной власти в Борее стояли Вотон и Пустеллий, которые просто терпеть друг друга не могли. Вотон был вспыльчивый как порох маг-аристократ с воинственно вздернутыми усами. Даже в мирное время он ходил в панцире из морозного арктического воздуха и с длинным мечом на перевязи, который любил вытаскивать на торжественных парадах, пирушках с армейским руководством, а также при посвящении отличившихся воинов в магцари.

Рядом с таким соправителем глава купеческих гильдий Пустеллий казался толстым, рыхлым и вялым. Он и ходил вперевалку, и говорил с тягучим южным акцентом, оживляясь лишь в предчувствии хорошего обеда. При всем при этом пухлые ручки Пустеллия ухитрялись держать административную власть в городе и казначейство так крепко, что когда Вотону требовалось провести смотр войскам или оснастить армию новыми пиками, то он долго, очень долго фыркал и шевелил усами, прежде чем набирался мужества обратиться к соправителю за деньгами.

Едва Шурасино оказался внутри ратуши, как оба дожидающихся его градоправителя укоризненно уставились на юного мага. Пустеллий перестал томно поглощать финики из блюда, а Вотон пощелкивать себя хлыстом по начищенному до блеска сапогу.

– Клянусь воздухом, я никогда не видел такой наглости! Где вы пропадали, магистр? Гонец был послан два часа назад! – грозно спросил Вотон.

Шурасино захотелось провалиться под землю, но вместо этого он поправил мантию и прокашлялся.

– Я его заморозил! – ответил он небрежно.

Правители Борея переглянулись.

– Заморозили нашего гонца? Да как вы посмели? – рассвирепел Вотон.

– Во имя государственных интересов! Прошу прощения, магспода! – сказал Шурасино, разводя руками. – Я разделяю ваши чувства, но вам лучше моего известно, что такое заклинание семнадцати духов.

– Ага. Известно. Нам все известно… И… э-э… что же это такое? – проблеял Пустеллий.

– Формально выражаясь, заклинание семнадцати духов – это целая цепочка заклинаний. Вначале вы вызываете первого духа, затем второго, затем третьего… – постепенно сползая на лекторскую интонацию, начал Шурасино.

– Я умею считать! Короче! – рявкнул Вотон.

– Минуту терпения… И так пока не будут вызваны все семнадцать. Духи жутко злятся, если что-то идет не так. Прерваться невозможно. Невозможно даже сказать какое-нибудь постороннее слово. Именно поэтому мне пришлось заморозить гонца, когда он явился не вовремя.

Вотон несколько раз удивленно моргнул. Во всем, что касалось магии, одурачить его было несложно, однако более опытный Пустеллий лишь усмехнулся.

– Зачем же вам понадобилось такое сложное и опасное заклинание, Шурасино? Вы что, собрались открыть мастерскую по огранке философских камней? – спросил он.

– Нет. Мне хотелось, чтобы у Борея появился купол невидимости. Это одурачит боевых драконов наших врагов… – уверенно произнес Шурасино, поспешно соображая, насколько большую глупость он ляпнул.

– И собьет с толку торговцев. Они не смогут находить наш город, и мы понесем убытки, – сказал Пустеллий.

– На земле купол будет отключаться. Я это предусмотрю, – поспешно заявил Шурасино.

– Браво, юноша! – прогрохотал Вотон. – Одурачить боевых драконов – это достойно патриота! Но кто будет отдавать приказ о включении и выключении этого купола? Раз назначение его военное, стало быть, и включать его дело военных.

– Не факт, – вяло возразил Пустеллий, выплевывая в ладошку финиковую косточку. – Давайте рассуждать логически. Это дело также политическое, а стало быть, гражданское. Непонятно, как отнесутся наши союзники к тому, что Борей станет невидимым. Не будет ли это истолковано превратно, как, скажем, проявление слабости?

Усы Вотона встали торчком.

– Союзникам нужны наши победы и больше ничего! – резко сказал он. – Не слишком ли много гражданских дел? Вы, вы… жалкий пораженец и крючкотвор! Думаете, я не знаю, куда вы тянете ручки? Мне сообщили о вашем новом законопроекте! Скоро солдатам и из арбалета нельзя будет выстрелить, не получив заключения экспертной комиссии о состоянии стрелы, не согласовав траекторию ее полета в магнистерстве иностранных дел, не пройдя плановой магкомиссии на предмет психического здоровья, а также на предмет перхоти и склонности к облысению!

Пустеллий снисходительно посмотрел на соправителя. У него на лице прочитывалось, что лесенка человеческой деградации, по его мнению, имеет следующие ступени: болван – идиот – дегенерат – полный отстой – Вотон.

– Раз вы уж затронули эту тему, извольте! С тем, что стрела должна быть исправной и достаточно острой, вы ведь не будете спорить? Да или нет? – спросил он даже с некоторым оживлением.

– Да-да-да… Но хорошая стрела или нет, сообразят и сами арбалетчики, – буркнул Вотон.

– В самом деле? Ваши арбалетчики знают кузнечное ремесло, молекулярную магию и теорию изготовления наконечников лучше экспертов? Быть может, устроим экзамен? Пятьдесят билетов по три вопроса в каждом, – с насмешкой предложил Пустеллий.

– К тьме экзамен! Они просто хорошие арбалетчики. Этого достаточно.

– Хорошие, плохие, посредственные – это субъективно. М-м-м… На основании чего вы делаете вывод, что они хорошие? У них есть дипломы, они прошли аттестацию, поголовно имеют призы магмеждународных состязаний по стрельбе?.. Опять нет?

– Встаньте к стене, положите на голову яблоко, и они сшибут его стрелой с сорока шагов! А потом пусть то же самое проделают ваши аттестованные штафирки! Да они нашпигуют вас болтами, как ежа! – крикнул Вотон.

Пустеллий посмотрел на соправителя с некоторой тревогой.

– К стенке мы всегда стать успеем, – заметил он резонно. – Но продолжим… Упомянутая комиссия должна работать быстро и достаточно эффективно. Для повышения эффективности можно создать подкомиссию, которая будет выполнять функцию контролирующего органа. В свою очередь, подкомиссия будет составлять отчеты и передавать их нам. Мы сопоставим отчеты комиссии и подкомиссии, а заодно, любопытства ради, потребуем отчета от военного магнистерства. У кого закупаются стрелы, по какой цене и соответствует ли она качеству? Сдается мне, кто-то нагревает руки, поставляя армии посредственное вооружение и неважный провиант.

– Тухлый демагог! – вполголоса пробормотал Вотон.

– Далее, – делая вид, что не слышит, продолжал соправитель. – Про упомянутое магнистерство иностранных дел и траекторию полета… Если стрела залетит на территорию союзного нам государства, оно будет иметь повод нарушить мирный договор прежде, чем мы сами созреем это сделать… Хорошо это? Скверно!.. Что же касается перхоти и склонности к облысению, то это либо подлые инсинуации ваших осведомителей, либо сатирический прыщ, вскочивший на шутке вашего армейского юмора. Этого в законопроекте нет. Зато… гм… там есть пунктик об обязательном тестировании всех магфицеров на наличие магических способностей. Вас это тоже касается. Использовать боевых драконов в качестве служебного транспорта – это похвально (если не вспоминать о цене ртути), но личный навык есть личный навык.

– ЧТО? – вспылил Вотон, хватаясь за рукоять меча. – Да как ты смеешь? Купчишка! Тебя в лавке за уши трепали!

– Думайте о своих словах, солдафон! Вы можете быть привлечены к ответственности по статье 623, часть вторая, первый параграф, – веско сказал Пустеллий, со значением косясь на длинную скамью. На скамье сидели четыре государственных писца, представлявшие три канцелярии и гражданский архив.

В ту же секунду, как Пустеллий к ним обратился, писцы начали быстро строчить на пергаментах.

– Чушь! Что это еще за бредовая статья? – взвился Вотон.

– О переходе бытового хамства в политическое обобщение, а политического обобщения – в призыв к гражданской войне и сословной розни. В моем лице вы оскорбляете целое сословие, которое содержит вашу далеко не победоносную армию! – выпалил Пустеллий.

– Как у вас язык поворачивается отказывать армии в победоносности? Да мы проливаем кровь, чтобы вы, жирные боровы, могли набивать ваши сундуки редкими артефактами! – рявкнул Вотон, поворачиваясь к другой длинной скамье, на которой помещались два бравых магковника и молодцеватый атаман драконьей сотни.

Магковники и атаман немедленно вскочили и грозно надвинулись на писцов.

Шурасино потирал ручки. Перессорившиеся градоправители совсем забыли как о его опоздании, так и о куполе невидимости. Но радовался он рано. Внезапно оба правителя разом сообразили, что зашли слишком далеко. Рассадив свою свиту по скамеечкам, они с минуту растерянно помолчали, а затем, ухватившись за возможность сменить тему, обрушились на Шурасино.

– Несколько дней назад мы поручили вам некое задание. Нам хотелось бы знать, как далеко вам удалось продвинуться? – сказал Вотон, с нездоровым вниманием разглядывая носки своих сапог.

– Левитационная замазка! – бойко сказал Шурасино. – Я думаю… хм… что я все-таки решил проблему башни. Во всяком случае, я не видел третьей пикирующей крепости по дороге сюда.

– Мы тоже, – признал Пустеллий, задумчиво и мягко посмотрев на него.

Атаман драконьей сотни загоготал на своей скамеечке. Сидящий рядом магковник толкнул его в живот локтем.

– Я об этом и говорю. Моя левитационная замазка сделала третью пикирующую крепость способной к полету, – сказал Шурасино уже с некоторым беспокойством.

Странные намеки градоправителей ему не слишком нравились.

– Разумеется, Шурасино… Вы отлично справились с заданием. Мы ценим ваши верность и предусмотрительность, – кивнул Пустеллий. – Но, возможно, вам несложно будет объяснить нам, куда подевалась башня?

– А заодно и вся третья пикирующая крепость? – уточнил Вотон.

– Как? – удивился юный магистр. – Я думал, вы ее куда-то отправили!

Градоправители переглянулись.

– Мы – нет. Это ты ее куда-то отправил! – переходя на «ты», почти ласково заметил Пустеллий.

Шурасино похолодел. Он понял, как отомстили ему духи эфира! Не дождавшись, пока он снимет с них заклятье, они умчались вместе с пикирующей крепостью и могли теперь быть если не на краю света, то где-то на полдороге…

– Духи эфира! Ах я, баранья башка! – охнул он.

– Ты хочешь сказать, что позволил им угнать летающую крепость и ничего не предпринял, чтобы их остановить? – сухо поинтересовался Вотон.

– Я не думал, что они это сделают! Зачем им крепость? Клянусь воздухом, эти маленькие пройдохи мне за все заплатят! – крикнул Шурасино.

– Заплатят? Недурная идея! Двести тридцать семь тысяч магических золотых… Или твое жалованье за… э-э… тысячу шестьсот сорок пять лет и два месяца… – сухо заметил Пустеллий, быстро подсчитав что-то в уме. – Именно в такую сумму оценивается третья пикирующая крепость. По самым скромным подсчетам и даже при учете износа за две с половиной сотни лет использования. Надо полагать, что возместить эту сумму городу тебе будет затруднительно?

– Сколько-сколько?! – с ужасом спросил Шурасино.

– Разумеется. Я так и предполагал…

Пустеллий взял с блюда финик, осмотрел его, точно прикидывая, достоин ли он быть съеденным, и положил обратно.

– Шурасино, позволь кое-что тебе напомнить… Ты стал магистром сравнительно недавно. Около года назад ты явился к прежнему магистру и приятно удивил его своими способностями, несмотря на то что не смог даже внятно пояснить, откуда ты, собственно, взялся… Ладно, потеря памяти еще куда ни шло… Вскоре, при обстоятельствах, которые легко можно назвать подозрительными, магистр погиб. Однако мы все же сочли возможным назначить тебя на его место, как самого компетентного из молодых магов Борея. Не скрою, мы возлагали на тебя надежды. И вот теперь такая досадная оплошность…

– Или измена! – безжалостно сказал Вотон.

Оба магковника разом встали. Шурасино нервно облизал губы, прикидывая, успеет ли телепортировать. Нет, едва ли… Вся серьезная магия в зале градоправителей блокируется.

– Или измена, – подтвердил Пустеллий. – Однако, сынок, мы все же дадим тебе шанс. Ты должен отправиться на поиски пикирующей крепости, найти ее и вернуть городу. Возможно, тогда взыскание будет не слишком суровым.

– А иначе?

– А иначе рудники… И не советую бежать, если у тебя возникала такая мысль. У нас длинные руки. Мы достанем тебя где угодно, хоть в Царстве Огня, хоть на океанском дне. Ты слышал об ошейнике удаленной смерти? Тебе придется надеть его. Если нам покажется, что ты проявляешь недостаточно энергии или пытаешься скрыться, ошейник затянется и… – кровожадно сказал Вотон.

Шурасино вздохнул. Он слишком хорошо сознавал, что это не блеф. Ошейник удаленной смерти одурачить очень сложно. Если такой способ вообще существует.

– Я могу хотя бы взять дракона? Мне придется много летать. Пикирующая крепость… я хочу сказать, что она может быть где угодно. Если у меня будут только крылатые сандалии, мне вовек ее не догнать, – проговорил он.

– ДРАКОНА?! У Борея не так много боевых драконов, чтобы мы раздаривали их идиотам, – заявил Пустеллий. – Советую воспользоваться ковром-самолетом. Разумеется, его стоимость тоже будет вычтена из твоего жалованья. А теперь марш с глаз моих, пока я не пожалел, что не заспиртовал на память твою голову! Эй, стража, проследите, чтобы он не улетел без ошейника!

– Я впервые согласен с соправителем. С чего бы это, а? Может, это начало великой любви? – ухмыльнулся Вотон.

Вернувшись в башню, Шурасино стал грустно собираться в дорогу. Он вытряхнул пыль из ковра-самолета и сунул в котомку холодную магоногую курицу. Сколько от нее ни отрывали ножки и ни отламывали крылышки, курица никогда не заканчивалась, и от нее всегда пахло фирменным поездом Москва–Крым. Когда котомка была собрана, Шурасино грустно присел на дорогу и без всякого энтузиазма стал думать о предстоящем путешествии. Его взгляд меланхолично скользил по колоннам. На крайней колонне Шурасино только вчера поставил триста сорок четвертый крестик. Именно столько дней он провел в этом странном мире.

Внезапно что-то зашуршало и завозилось под деревянным ларем со снадобьями. Решив, что это мышь, Шурасино быстро кинулся животом на пол и сунул под ларь руку. Но нет, это была не мышь. Его пальцы нашарили что-то холодное, с колкими выпуклостями бриллиантов.

«Краб!» – догадался Шурасино. Отдернуть руку он уже не успел. Что-то сомкнулось на его запястье, а в следующий миг молодой магистр завопил от непереносимой боли.

Когда широкий браслет на запястье остыл, Шурасино, охая, сдвинул его и разглядел вздувшиеся на запястье буквы:

«ЧАС ПРОБИЛ!»

Глава 3

ЛЮБИМЧИК ТВОЕГО ЛЮБИМЧИКА НЕ ТВОЙ ЛЮБИМЧИК

Старший драконюх Бол Лу Ванн, похожий на белую крысу, которая из карьерных соображений предпочла ходить на задних лапках, ухмыльнулся. Его мелкие зубы – это сплошная история кариеса от первых пятнышек и до финальной стадии.

– Почему ты не вычистил стойло Бека? Продолжаешь возиться со своим любимчиком? – спросил он.

– Он не мой любимчик! У меня нет любимчиков! – крикнул И-Ван.

– Тогда почему, когда я только ни приду, ты торчишь в этом стойле? У тебя что, другой работы нет?

– Это случайность! Просто вы всегда начинаете придираться ко мне, когда я здесь. В других местах вы на меня внимания не обращаете!

– Расскажи про «случайность» своей бабушке! Ах да, у тебя же нет бабушки! И отца с матерью тоже нет! Ты же у нас без роду без племени! Жалкое неблагодарное ничтожество, которое Его Величество по бесконечной своей доброте взял чистить драконьи стойла! – взвизгнул Бол Лу Ванн. И, как всегда при упоминании Его Величества, в его голосе появились фанатичные нотки.

– Отстаньте от моих родных! Я справляюсь! Я убирался у Бека утром, но это бесполезно. В его бассейн нет притока океанской воды. Я сто раз уже просил, чтобы прочистили сток! Это же ваша обязанность, как старшего драконюха, распорядиться, чтобы это сделали! – возмутился И-Ван, забывая простое правило, что с начальством не спорят.

Начальство не ошибается – оно совершает стратегический ход. Когда же начальство хамит – оно отечески отчитывает. Бол Лу Ванн побагровел. Он терпеть не мог, когда ему указывали на его просчеты. Его голос стал жестким, как подошва.

– С кем ты разговариваешь, щенок? Ты понимаешь, кто ты и кто я? Стоит мне моргнуть, и ты отправишься прочищать стоки с мельничным жерновом на шее! А у твоего любимчика Левиафана я прикажу спустить воду! Его кожа высохнет – и он сдохнет!

Вода в каменном бассейне, который соединяла с океаном узкая труба, забранная металлической решеткой, забурлила. Из глубины показалась и высоко поднялась на длинной шее бугристая голова Левиафана. Как у всех водных драконов, у него были узкие, несимметрично прорезанные глаза и забранные перепонками уши. Неразвитые крылья лишь намечались небольшими утолщениями на лопатках. На месте отсутствующих лап располагались короткие сильные ласты, однако с их помощью дракон лишь сохранял положение своего тела в воде. Плавал же он, прибегая к длинному и мощному хвосту. Правда, плавать на свободе ему приходилось нечасто – только когда Царство Воды объявляло войну своим соседям и принималось опустошать их берега и топить флот.

Покачивая небольшой, в сравнении с колоссальным туловищем, головой, Левиафан мрачно разглядывал старшего драконюха. Потом высунулся из воды еще сильнее и приблизил свою морду почти вплотную к лицу Бол Лу Ванна. Раздвинувшиеся перепонки ноздрей жадно втягивали воздух.

Бол Лу Ванн облизал губы. Поведение дракона казалось ему подозрительным. Однако он был слишком горд, чтобы признать, что не имеет авторитета у драконов из вверенной ему драконюшни.

– Это что еще за фокусы? Что взбрело на ум этому спятившему ящеру? А ну марш отсюда! Рохаллум спиритус! Ты что, не слышал приказа? Феррогис фуэорит! – сипло сказал он, тревожно косясь на амулет с изображением его величества Гуссина Семипалого.

Некоторые льстецы из придворных магов утверждали, что царственное лицо усмиряет гнев драконов. Когда же получалось иначе, потрескавшийся от жара амулет и сваренного вкрутую незадачливого владельца поспешно отправляли на дно в свинцовом саркофаге. Делали это обычно ночью, чтобы не портить статистику.

Однако Большой Луван, как иногда младшие драконюхи называли Бол Лу Ванна, был слишком опытен, чтобы обманываться. Когда водный дракон достигает возраста Левиафана и его размера, то того, кого он атакует, не спасет даже мазь Горгон.

Дракон неторопливо раздувался, занимая своим чудовищным телом весь бассейн. Это была классическая подготовка к атаке. Бол Лу Ванн запаниковал.

– Убери его! Он сейчас меня сварит вкрутую! – взмолился он.

– Левиафан, нельзя! – быстро воскликнул И-Ван. Слишком поздно он сообразил, что не использовал магических слов драконьей команды. Он должен был сказать Рохаллум спиритус хотя бы для виду. Это было ошибкой и ошибкой серьезной.

Однако приказ последовал как никогда вовремя. Левиафан поднял голову к потолку и осторожно выдохнул струю раскаленного пара. Рядом с бассейном стало дымно и душно.

Бол Лу Ванн закашлялся.

– Ты выдал себя! Теперь я точно знаю, что этот дракон твой любимчик! – с торжеством прошипел он.

– Это ложь! – испуганно крикнул И-Ван.

– А вот и нет! Вспомни: любимчиком дракон становится, когда перестает слушать магические команды и повинуется обычному человеческому голосу! Такой дракон потерян для боевой магии и бесполезен для армии! – Бол Лу Ванн поспешно оглянулся на Левиафана.

Тот вновь уже втягивал в себя воздух, всем своим видом показывая, что следующий выдох будет прицельным. И Бол Лу Ванн это хорошо понял.

– Я с вами обоими позднее разберусь! – угрожающе произнес он, начиная пятиться. – Думаю, мне не стоит скрывать происходящее от начальника царской стражи! Мерзкий боевой дракон вообразил себя невесть кем! Вот что бывает, когда этих чудовищ начинают баловать!..

Длинные фалды его придворного костюма описали круг, который мог бы описать хвост улепетывающей крысы. Уже почти исчезнув, Лу Ванн обернулся.

– Вам не так много осталось быть вместе! Я обещаю! Тебя не спасет даже принц Форн! И его тоже! – сказал он, и это не было просто угрозой.

И-Ван ощутил исходящую от него холодную и сосредоточенную ненависть. Да, эта история будет иметь продолжение.

– Лу Ванн тебя крепко невзлюбил. И меня тоже из-за тебя. Напрасно ты тогда во время смотра опозорил его перед всем двором. Все хохотали, когда ты хвостом смахнул его с мостков в воду, – проговорил он, обращаясь к Левиафану.

Дракон ненадолго нырнул, смочил кожу и, вновь показавшись из воды, легонько толкнул И-Вана головой под колени. Устоять после этого на ногах было так же невозможно, как остаться в живых после наезда асфальтоукладчика. Эта игра продолжалась уже несколько месяцев и очень нравилась дракону. И-Ван любил ее чуть меньше, хотя и понимал, что огромный дракон никак иначе не может выразить свою симпатию. Если бы Левиафан ударил его головой не в шутку, а хотя бы в треть силы, на камнях от И-Вана осталось бы только мокрое пятно.

– Ах ты, старый подводный чемодан! С чего ты вообще решил, что ты мой любимчик? Здесь нельзя иметь любимчиков! Читай! – ворчливо сказал И-Ван Левиафану, кивая на табличку на стене.

«ОТКРЫВАТЬ ЗАПОРНЫЙ ШЛЮЗ И ВЫПУСКАТЬ ДРАКОНОВ В ОТКРЫТЫЙ ОКЕАН ТОЛЬКО ПО АДМИРАЛЬСКОМУ ПРИКАЗУ».

– Э, нет! – сказал И-Ван. – Не эта! Соседняя!

«ПОД СТРАХОМ СМЕРТНОЙ КАЗНИ НЕ ПРИВЯЗЫВАЙТЕСЬ К ДРАКОНАМ И НЕ ПОЗВОЛЯЙТЕ ИМ ПРИВЯЗЫВАТЬСЯ К ВАМ!»

– Да, эта самая!

То ли выражая свое отношение к табличкам, то ли просто так дракон лениво плеснул хвостом, забрызгав стену океанской водой.

– Честно говоря, я не совсем понимаю, почему нельзя, чтобы драконы к тебе привязывались. Что здесь такого? – продолжал И-Ван. – Однако я точно знаю, что моего предшественника утопили только за то, что дракон, за которым он присматривал, не желал слушать больше ничьих команд. Вы, драконы, такие. Если уж полюбите, то один раз и на всю жизнь… Тот дракон, ну его дракон, вскоре погиб. Говорят, не успел нырнуть, когда у самого берега на мелководье их атаковали пикирующие крепости Борея. Но я думаю, он сделал это сознательно, потому что все остальные драконы спаслись.

Левиафан закрыл глаза. Он любил слушать рассуждения своего друга, хотя мало что понимал. Однако человеческий голос его убаюкивал. Драконы редко думают о будущем. Они живут настоящим.

И-Ван задумался. После того, что произошло, – Левиафан попытался напасть на старшего драконюха, а он остановил его простым окриком, не применив ни амулета, ни заклинания подчинения, – отрицать очевидное было невозможно. История повторилась. Левиафан привязался к нему, а он к Левиафану. Железное правило Царства Воды нарушено, и Бол Лу Ванн уже мчится доносить начальнику стражи. Сегодня вечером или завтра утром о происшествии будет доложено Его Величеству Гуссину Семипалому, который мало того, что величайший скряга, но еще и автор трактата: «Вода и казни (212 новых способов, как утопить, обваривать или скормить акулам). Посвящается моей жене Улюлии с благодарностью за вдохновение«. Недаром в его Царстве нет даже тюрем, да и зачем они, когда так близко океан и так велика монаршая фантазия?

Надо было на что-то решаться, причем срочно. И-Ван опустил голову на руки, точно прочитанную книгу пролистывая в памяти последний год…

* * *

Вот он на корточках сидит на песке у океана, долго и с изумлением разглядывая свое лицо в мелкой лужице, оставшейся после прилива. Смотрит – и испытывает чувство человека, встретившего случайно знакомого, о котором может вспомнить лишь то, что где-то его видел.

«Кто я? Что со мной?» – думает он.

Одежда, которая на нем, тоже не содержит подсказок. Рубашка с короткими рукавами, светлые брюки, а вот ноги почему-то босые. Сев на песок, он осматривает свои ступни. Они чистые, а кожа мягкая. Это-то и странно. У того, кто постоянно ходит без обуви, ступни должны быть жесткими, привыкшими к занозам и камням…

Он поднимается, всматриваясь в свои следы – ведь должен же он был как-то попасть сюда, – и почти сразу во рту у него пересыхает от нехорошего предчувствия. Песок гладкий, чистый, зализанный приливом. И никаких следов вокруг, кроме тех, что он оставил только что. НИКАКИХ!

Как же он попал сюда? Если пришел во время прилива по колено в воде, что хотя и маловероятно, но возможно, то почему брюки сухие? Нет, едва ли. Он просто очутился здесь в том, в чем был, – очутился внезапно, оставив где-то в ином месте и обувь, и прежнюю свою память. Может, его сбросили с ковра-самолета?

В поисках разгадки И-Ван начинает рыться в карманах. Находит простенький талисман – такой вполне может защитить от волчьего зуба, во всяком случае, этот зуб вставлен в деревянную оправу с узорами – и обрывок бумаги. Развернув его, он понимает, что это письмо или записка.

«..анька, ну и мастер ты писать секретные письма! Читали тридцать минут всем этажом. Ты че, ногой, что ль, писал, а руками тогда чего делал, как любит говорить Склепова. У меня все хорошо. Твой жар-птиц разжирел, гад, живет у Таньки, и перья у него лезут…»

«Хм… Значит, у меня был друг и какой-то секрет, который он радостно раструбил… И жар-птиц у меня тоже был», – рассеянно подумал он. Ну не странно ли, что пытаешься узнать о себе из письма, которое написано тебе?

Весь день И-Ван шел по побережью, толком не зная, ни куда он идет, ни откуда. Уже смеркалось, когда чья-то рука бесцеремонно опустилась ему на плечо. Он увидел трех солдат в прозрачных панцирях, которые грубо потребовали сказать, кто он и что здесь делает. Не получив внятного ответа, они связали И-Вану руки и, натянув на голову мешок, чтобы он не шпионил (как они заявили), перекинули животом через седло. Примерно через полчаса тряски И-Вана – в голове у которого от прилива крови началось нечто вроде звездопада – ввезли в город. Он понял это по изменившемуся звуку, так как копыта стучали теперь по брусчатке. Вскоре его сдернули с седла и заставили подниматься по ступенькам. Открылась и захлопнулась тяжелая дверь, после чего кто-то снял с его головы мешок.

Жирный маг с прозрачным животом, в котором булькали водоросли, сидел в неглубоком бассейне и прямо под водой перелистывал толстую книгу. Вид у мага был такой, словно ему надоело все на свете и еще больше он надоел сам себе.

И-Вана подтолкнули к бассейну.

– Что еще? – хмуро спросил маг у сопровождавших И-Вана солдат.

– Шпиона поймали! – сипло сказал один из стражников.

– Я не шпион! – возмутился И-Ван.

Носатый солдат, которому И-Ван почему-то особенно не нравился, толкнул его в спину.

– Поговори у меня!.. А кто же ты? Торчал на берегу. Отказался назвать свое имя!

– Я его не помню!

– Ничего! Вот утопят – вспомнишь!

– Кончайте препираться. Развяжите его! Пусть опустит руку в воду и коснется книги! Поживее! – сварливо приказал жирный маг.

И-Вана развязали. Копья солдат, уткнувшиеся ему в спину, подсказали, что просьбу надо выполнить. Страницы книги были скользкими, как медуза. И-Ван ощутил, как пальцы его обожгло. Влажный жар пробежал по руке.

– Ишь вцепился! Все, можешь убрать пальцы! Его зовут И-Ван… Он наш, из поселка, который не так давно сожгли маги земли. Парень, видно, просто спятил от ужаса, раз все забыл… – буркнул маг.

– Так-то оно так… Но уж больно одет странно, – возразил носатый солдат.

– Одежа небось с ярмарки или нашел ее где… По-твоему, книга врет, что ли? – огрызнулся маг. – А ты, нос, опусти-ка руку в воду!

– Зачем это? – удивился солдат.

– Я расскажу тебе, сколько ты проиграл в карты за последний месяц и почему начальник караула никак не может найти свою новую упряжь.

Лицо у солдата вытянулось, и он поспешно слинял вместе с гоготавшими товарищами. И-Вана они оставили в комнате мага, видно, утратив к нему интерес. Маг лениво выбрался из бассейна. Его огромные ступни смахивали на ласты: похоже, в роду у него были водяные. Створки вещей книги захлопнулись, и она приняла вид крупного моллюска.

– Спустишься вниз, в людскую. Там тебя накормят. Сиди и жди. Я доложу управителю канцелярии. Он сообразит, что с тобой делать, – зевнул маг, по-прежнему едва замечая И-Вана.

И-Ван поплелся к лестнице.

– Да, и убегать не вздумай! Башня заговорена, так что семь раз пожалеешь, – крикнул вслед ему маг.

Царская канцелярия работала четко, и уже на другой день к полудню И-Ван был назначен младшим драконюхом. О том, что он имеет опыт обращения с драконами, сообщила, похоже, все та же книга-моллюск. Или же маг, имевший в роду водяных, вовсе не был таким рохлей, каким хотел казаться. Недаром И-Ван еще не раз в тот же день ощущал странную щекотку в области затылка…

И вот теперь год спустя над И-Ваном вновь сгустились тучи. Один из лучших боевых драконов, Левиафан, выбрал его своим хозяином. Правда, И-Ван действительно, чего уж греха таить, проводил с ним больше времени, чем с остальными, но… кто, в конце концов, просил ящера обо всем догадываться, а?

«Пора отсюда выбираться, пока Его Величество Гуссин Семипалый не подарил мне свинцовый саркофаг на океанском дне», – подумал И-Ван. Именно так, в виде щедрых царских подарков, здесь и устраивались казни.

Торопливо закончив убирать стойла, И-Ван вышел из драконюшни. Он чувствовал, что должен с кем-то посоветоваться. С кем-то, кто мог дать ему толковый совет, при этом не предав его. А такой друг во всем городе у него был только один, при том, что его нельзя даже назвать человеком. Он оскорбился бы, если бы его так назвали. Конечно, человек – это звучит гордо, но так считают лишь сами люди.

* * *

И-Ван обогнул драконюшню, по длинному молу вышел на берег и углубился в хаотично переплетенные городские улочки. От-И-Тида – возможно, вы слышали одно из тысяч фонетических отражений этого названия, которое во множестве отблесков разбрелось по всем измерениям, – одним своим концом упиралась в океан, из которого маги воды черпали энергию своей стихии и где в широком заливе стоял многочисленный ее флот. Другой же, обнесенный стенами, край города завершался скалой, которая длинным своим выступом смотрела точно на владения магов огня и земли.

Однако чаще всего От-И-Тида страдала от нападений с воздуха – ибо от пикирующих крепостей Борея не было никакого спасения. Правда, лишь до недавних пор, пока городские маги не стали прибегать к заклинаниям дождя и шторма, сбивая могучими океанскими валами слишком низко опустившиеся крепости.

И-Ван заглянул в трактир «Сундук магряка», где пили булькалку обветренные морские волки. Подогревшись до определенного градуса, они обычно валили толпой к канцелярии писцов учить жизни сухопутных крыс. Заканчивалось все где-то под утро разгромом кабака или веселого дома. Пройдя через грязную комнату, где на него не обратили никакого внимания, И-Ван выскользнул из трактира с другой стороны, оказавшись на соседней широкой улице. Почти сразу улица завершалась небольшой пыльной площадью Императрицы Амулии, которую гораздо чаще называли площадью Кентавров, так как именно сюда они приходили наниматься на работу. В этот час площадь была почти пустой, не считая нескольких кентавров, таинственно беседовавших под соломенным навесом. Когда И-Ван приблизился, кентавры разом замолчали и мрачно уставились на чужака.

Опыт показывает, что одно живое существо может относиться к другому живому существу отлично, хорошо, почти хорошо, так себе, неважно, плохо, очень плохо, скверно, очень скверно и крайне скверно. Но и «крайне скверно» – это не предел. Можно относиться еще хуже. Именно так и относились к магам кентавры. Когда-то их свободный и вольный народ селился на огромных степных равнинах, тянувшихся от океана через все Дикие Земли вплоть до Варварских Лесов. Но так было лишь до начала войн. Теперь же народ кентавров, обескровленный и потерпевший несколько сокрушительных поражений от пикирующих крепостей и армий магов, поставлял в их войска лучников и выполнял другие повинности. Нет, кентавры не были рабами. Во всяком случае, в государственных отчетах канцелярии Его Величества Гуссина Семипалого это слово не звучало. Но сути это не меняло…

И-Ван нерешительно оглядел кентавров. Среди них было четыре гнедых, два соловых и один серый в яблоках. Ненависть, которую они испытывали к нему, как к одному из магов, была почти физически ощутима. Всех их И-Ван видел впервые и не знал их имен, что при общении с кентаврами особенно важно.

Он давно усвоил простое правило: если хочешь узнать, какой статус у кентавра в племени и важная ли он птица, спроси у него, как его зовут. Учитывая, что одежду кентавры не носят и орденов с медалями не признают – имя несет особенно высокую нагрузку. Кентавры с короткими именами вроде Гин, Эрх, Фин, Гай скорее всего просто стрелки из лука и обычно упрямы как ослы. Кентавры с именами подлиннее – скажем, Марий, Фобий или Лидий – толковые ребята, но звезд с неба тоже не хватают и негативно относятся ко всему, чего не понимают. А вот многобуквенные Тересий, Павсаний, Ипполит или Дефиоб вполне могут оказаться племенными вождями или жрецами.

Недавним приказом падкого на усовершенствования Гуссина Семипалого все кентавры получили фамилии: Мерин, Онагров, Кобылин, Жеребячко, Ишаков, Седлов, Уздечкин, Гривин и другие в том же роде и духе. Однако фамилии, хотя их и внесли в соответствующие государственные реестры, у самих кентавров не прижились. Они упорно делали вид, что не в состоянии их запомнить. Когда же взбешенный Гуссин под страхом смертной казни велел каждому кентавру выучить его фамилию, они придумали другую отмазку. Пользуясь тем, что для магов все кентавры на одно лицо, кентавры стали менять фамилии небрежно, как меняют что-то совсем ненужное. Сегодня Копытин назывался Шпориным, а завтра мог стать Гнедко или Телегиным. Дорожили они только своими природными именами.

И-Ван кашлянул. Когда на тебя в относительно пустынном месте смотрят несколько кентавров – невольно начнешь ощущать себя неуютно.

– Хорошей скачки, кентавры! Мне нужен Мардоний! – приветствовал он их.

Услышав традиционное для кентавров приветствие, два соловых кентавра переглянулись и заржали – заржали именно так, как могли бы заржать здоровые молодые жеребцы.

– Вы не можете мне помочь? Я хочу видеть Мардония! – повторил И-Ван.

– Уйди, маг! Ты не из наших. Мы ничего не говорим чужакам, – процедил серый в яблоках кентавр.

– Каждый чужак стоит стрелы. Это самое большее, что ему стоит подарить. Причем загнать ему ее в грудь так, чтобы она вышла из спины. Только тогда подарок может считаться врученным по всем правилам, – добавил гнедой кентавр.

– Но я ничего вам не сделал! – сказал И-Ван.

Соловые кентавры снова заржали. Один из них даже лягнул приятеля копытом, словно говоря: смотри, какую чушь несет этот маг! И-Ван подумал, что, по всем признакам, у них в именах негусто букв.

– Согласен, – сказал серый в яблоках. – Если бы ты нам что-то сделал, тебя бы уже не было.

– Ты был бы растоптан!

– Мы захлестнули бы тебя веревками и размыкали по степи!

– Всего хорошего. Было крайне приятно с вами пообщаться. Ваша позиция потрясла меня глубиной аргументации, – сказал И-Ван.

Он подумал, что обижаться на этих кентавров не стоит. Скорее всего у них очень короткие имена. Понимая, что оставаться дольше бессмысленно, он повернулся и пошел прочь, ощущая, как спину ему сверлят недружелюбные глаза.

– Зачем тебе нужен Мардоний? – вдруг услышал он голос.

И-Ван оглянулся. Он даже не понял, кто его спросил. Кажется, кто-то из гнедых – из тех, что до сих пор молчали.

– Я… Мне нужно с ним поговорить.

– О чем? – Фраза была такой короткой, что И-Ван снова не понял, кто произнес ее.

– Это наш разговор. Мой и его. Кентаврам с тремя буквами в имени не стоит о нем знать, – надеясь разобраться, кто именно заговорил с ним, произнес И-Ван.

Уловка сработала. Худощавый гнедой кентавр выскочил вперед.

– В моем имени пять букв. Меня зовут Фотий. Мне ты можешь сказать, – не без гордости отчеканил он.

– Едва ли, – сказал И-Ван.

– А я думаю «да». Ты ведь тот юноша-маг, который разделил с Мардонием его смерть?

Это удивило И-Вана. Он никогда прежде не видел этого гнедого, однако тот откуда-то его знал.

– Да, это я. Я разделил с Мардонием смерть, – кивнул он.

Фотий посмотрел на него с интересом:

– Зачем ты это сделал?

– Так получилось, – сказал И-Ван. – Я не продумывал этого заранее. Я шел по городу в сумерках, а он лежал на камнях. Вначале я подумал, что это просто конь.

– Конь? – обиделся гнедой. – Мы не кони!

– Раньше я редко видел кентавров. Но потом я понял, кто это, и попытался помочь. Я примерно представлял себе, как это можно сделать…

И-Ван вспомнил, как присел рядом с хрипящим кентавром и глубоко рассек себе ножом свою ладонь. Сделав такой же надрез на ладони кентавра, он смешал их кровь и произнес древние слова Эраб тезеус, приняв на себя половину смерти. Хотел бы он знать, что заставило его так поступить? Благородство, сострадание, жалость? Или он просто не разделял предрассудков здешних магов? Все произошло слишком быстро. Но тогда, едва Эраб тезеус заставил забурлить смешавшуюся кровь, И-Вану было не до рассуждений. Сразу же ему сделалось так скверно, что он уткнулся лбом в камни и его стало рвать желчью.

До целебного источника, смывавшего все проклятия, его дотащил уже кентавр, справлявшийся со своей половиной проклятия куда как достойнее. Так что в конечном счете сложно сказать, кто кому обязан жизнью.

– Его сглазили эти негодяи-маги, которым он бросил вызов! Они прокляли его кровь, Мардоний умирал! – крикнул серый в яблоках кентавр.

Фотий обернулся на него, и серый в яблоках замолчал.

– Этот парень разделил его проклятие на двоих. Но он тоже мог умереть! Никто не знал, как сильно Мардоний был проклят. Могло случиться, что проклятья хватило бы и на десятерых, – изрек он.

– Одна смерть на двоих – это много. В конце концов, нам обоим удалось выкарабкаться, – сказал И-Ван.

И-Ван заметил, что оба соловых кентавра и все гнедые смотрят на него уже другими глазами. Только серый в яблоках, пожалуй, продолжал его ненавидеть.

– Все равно я не пойму, зачем ты пошел на это! У тебя же были неприятности! – гнедой, казалось, силился понять.

– Неприятности есть у всех. Если у кого-то нет неприятностей, это значит, что он уже умер, – сказал И-Ван, пожимая плечами.

– Но зачем ты помог кентавру? Ты же маг!

– Я помог кентавру, потому что ему нужна была помощь. И потому что кентавры заслуживают лучшей участи, – сказал И-Ван.

– Кентавры не нуждаются в благодеяниях магов и в их подачках! Лучше бы ты дал Мардонию умереть, – заявил серый в яблоках. Судя по апломбу, с которым он держался, у него было в имени буквы четыре. Но едва ли больше пяти.

Остальные кентавры промолчали, однако И-Вану показалось, что у них другое мнение.

– Мардоний скрывается. В От-И-Тиде у него много врагов. Здесь ему нельзя появляться, – негромко сказал гнедой.

– Значит, я не смогу его увидеть? – огорчился И-Ван.

Фотий оглянулся на остальных. Казалось, он сомневается.

– Нет! Ему нельзя верить, – сказал серый в яблоках.

– А я верю ему, – сказал гнедой. – Давай так… Мы передадим Мардонию, что ты его ищешь. Приходи после заката на побережье к песчаным пещерам. Только приходи один. Надеюсь, ты найдешь дорогу.

– Я найду дорогу, – пообещал И-Ван.

* * *

Едва вечерние работы в драконюшне завершились, И-Ван притворился уставшим и, сказав, что идет спать, отправился в свой тесный закуток, который был как раз по ширине прикрепленного к балкам гамака. Когда-то здесь располагалась кладовка, где хранились крупные рыбины для кормления драконов. Затем Гуссину вздумалось экономить на крупной рыбе, и теперь драконов кормили мелкой – а точнее, держали впроголодь. Но даже положенной мелкой рыбешки им доставалась лишь треть. Другая треть разворовывалась старшим драконюхом, а еще треть средств выделялась казначейством фиктивно, сразу оседая в высокопоставленных карманах.

Оказавшись в закутке, И-Ван положил в гамак несколько камней, накрыл сверху старой попоной и применил известное с древних времен заклинание трех слюнок, которые, поочередно подсыхая, должны были отвечать ночной страже. Убедившись, что со стороны гамак выглядит так, словно там действительно спит человек, И-Ван выскользнул из драконюшни и сразу же, не переходя по длинному молу, где его могла заметить береговая стража, скользнул в воду.

Тело обожгло холодом. Несмотря на то что лето уже началось, вода в океане почти не прогрелась. Посиневшими губами И-Ван быстро пробормотал согревающее заклинание Белус горячкус. Висевший на шее амулет дважды вспыхнул, и от него по всему телу разлилось живительное тепло. Кровь в жилах побежала быстрее. Стараясь держаться подальше от рыбацких лодок и галер, с которых порой долетали голоса, И-Ван быстро поплыл вдоль берега. Он стремился выбраться за длинные стены, спускавшиеся к самой воде, и потом уже выйти на берег, на котором нечеткими оранжевыми пятнами расплывались костры стражи. Вода пахла рыбой, драконами и водорослями. И-Ван любил этот запах, как любил и само ощущение близости океана.

Это был единственный способ покинуть От-И-Тиду. Сделать это иначе было невозможно. Ни один из слуг Гуссина Семипалого, принесший магическую клятву-присягу на верность Его Величеству, которая своей суровостью и массой ограничений больше походила на длинное самопроклятие, не мог выйти из города, не имея хотя бы разрешения государственной канцелярии. Провести стражу, затесавшись в толпу выходящих из города крестьян, было еще реально, но невозможно было обойти хитрое заклинание, наложенное на огромные медные ворота с двумя литыми мордами касаток. Створки ворот с грохотом захлопывались, едва пытающийся ускользнуть бедняга перешагивал незримую черту.

Но океан не ворота. Его воды свободны и мятежно-беспокойны, а огромные валы дерзкими пощечинами век за веком вызывают на бой гранитные волнорезы. Боевым магам От-И-Тиды не наложить на него такого же заклинания, даже если все вместе они будут колдовать в течение века.

И-Ван плыл долго. Лишь когда костры стражи растворились во мгле и стали просто мерцающими точками, он повернул к берегу. Наконец окоченевшие ноги ступили на дно. Выбравшись на берег у старых лодочных причалов, И-Ван огляделся, жалея, что не позаботился выучить заклинание, просушивающее одежду. Правда, в памяти вертелось нечто, но произносить это И-Ван не отважился. Правило первое для всякого мага: никогда не произноси заклинания, если не уверен, что ничего не спутаешь. Часто срабатывают самые нелепые звуковые комбинации. Стоит напутать с одной-единственной буквой, и будешь доживать свой век дождевым червем со знанием иностранных языков или, того хуже, превратишься в колтун на хвосте какой-нибудь старой сторожевой псины. Таких случаев в истории магии даже не сотни – тысячи.

Дрожа от холода, И-Ван стоял на песке и размышлял. Идти вдоль берега было опасно – здесь легко можно нарваться на патруль. Кроме городского гарнизона, От-И-Тиду охраняло несколько сильных отрядов боевых магов, укрепленные лагеря которых окружали город и были разбросаны по всему побережью.

Безопаснее было двигаться по заросшим холмам. И-Ван побежал было, но вскоре, задохнувшись, сбился на торопливый шаг. К тому времени взошла луна, и песок стал казаться белым. И-Ван предусмотрительно обогнул большой холм, на вершине которого с высокой долей вероятности мог оказаться пост. Наконец он очутился у группы невысоких холмов. В одном из них темнело несколько больших провалов. Это и были песчаные пещеры.

И-Ван поднялся по склону. Здесь он остановился и огляделся. Нет, Мардоний еще не прискакал. Вокруг было пусто. Лишь мертвенно белел песок да луна равнодушно взирала с небес. И-Ван опустился на песок, приготовившись терпеливо ждать. Так он просидел около получаса, всматриваясь вниз, туда, где в редком кустарнике петляла дорога. Никого и ничего. Тишина. Лишь кричит вдали ночная птица.

Внезапно у И-Вана, должно быть, от усталости закружилась голова. Кустарник слегка расплылся, а расплывшись, точно приблизился. Тени, в том числе и его собственная, сместились, а почему-то раздвоившаяся луна словно многозначительно подмигнула ему, прежде чем вновь воссоединиться. Одновременно у юноши возникла твердая уверенность, что Мардоний не придет. Хватит себя обманывать. Кентавры не успели или не захотели ничего передать ему. Он напрасно потратил полночи, пробираясь сюда из города. Пора возвращаться на побережье и проделывать тот же тяжелый путь, но уже в обратной последовательности. И-Ван поднялся на ноги и стал понуро спускаться с холма.

Но не успел он сделать и десятка шагов, как справа раздалось короткое ржание.

И-Ван поспешно повернулся и увидел крупного вороного кентавра, стоявшего совсем близко. Скрестив на груди руки, Мардоний с любопытством смотрел на него. Все говорило о том, что он находится здесь уже давно. Возможно, он прискакал сюда даже раньше, чем пришел И-Ван. Белки его глаз светились в темноте, как у многих из тех древних существ, что населяли землю задолго до людей. Как у большинства кентавров, возраст Мардония было невозможно определить. Ему могло быть сорок лет или четыреста, а может, и гораздо больше.

– Хорошей скачки! – сказал И-Ван.

– Приятного аппетита! – эхом отозвался кентавр.

– Но я не ем! – удивился И-Ван.

– А я не скачу, как ты заметил. Глупо говорить «хорошей скачки» без особой надобности, считая, что это нравится кентаврам. Перед длинной дорогой возможно. Но в остальных случаях это так же нелепо, как говорить вместо «спасибо» «спокойной ночи»! Запомни это и не попадай впредь впросак, – назидательно сказал Мардоний.

– Не ворчи! Лучше скажи, откуда ты взялся? Почему я не видел тебя? – пораженно спросил И-Ван.

– Простенькая охранная магия. Прости, что заставил ждать. Я хотел убедиться, что за тобой не следят… И это твое сомнение, что я не приду, это тоже я… На всякий случай. Если тебя вели телепаты – издали, из От-И-Тиды, – это должно было их одурачить.

– Я пришел один.

– Ты мог считать, что пришел один. Согласись, то, что мы считаем, и то, что есть на самом деле, разные вещи, – спокойно уточнил кентавр.

– Я не подозревал, что кентавры… – начал И-Ван.

Мардоний сердито стукнул копытом.

– Многие недооценивают кентавров. Это, мол, простаки с лошадиными ногами, что с них взять! Почему-то все забывают, что кентавры жили на земле, когда еще древние боги были в силе. Правда, теперь для нас, старых народов, наступили не лучшие времена. Злобные двуногие выскочки уничтожают все, что неподвластно их разуму.

– Странно, что я тебя не заметил. Я обычно вижу невидимок или хотя бы их контуры! – сказал И-Ван.

Он был задет за живое: как же так, все это время кентавр был рядом, почти под носом, а он и не подозревал об этом! Хорош маг!

Мардоний усмехнулся. Зубы у него были большие, плоские, с крупной щелью между двумя передними. Это были типичные зубы кентавра – зубы уже не лошади, но и не человека. Точно так же, как и борода Мардония по густоте и силе своего волоса заставляла вспомнить о конской гриве и конском хвосте.

– Знаю, что видишь. Ты не совсем обычный маг, если на то пошло, – весело сказал кентавр. – Поэтому я и не связывался с невидимостью. Я просто отводил тебе глаза. А потом заговорил твое зрение и стал сам смотреть за тебя. А под конец даже и думать за тебя. Разве ты ничего не заметил?

– Значит, когда в глазах у меня расплылось – это был ты? И мысль, что ждать тебя не стоит и нужно вернуться, тоже твоя? – не поверил И-Ван.

– Разумеется. Прежде чем слить свое сознание с твоим, я вызвал у тебя небольшое головокружение. Это и был момент, когда я начал смотреть и думать за тебя. Все так привыкли к сложной магии, что порой простой фокус оказывается самым надежным.

И-Ван кивнул. Мардоний был необычный кентавр. Необычный даже для кентавра с восемью буквами в имени. Он говорил явно меньше, чем знал, хотя и того, что он говорил, было достаточно, чтобы нажить неприязнь всех придворных магов От-И-Тиды. К тому же невозможно было определить, какое положение Мардоний занимал среди кентавров. Вождь? Жрец? Чародей? Глава скрытого мятежа? Порой И-Вану казалось, что наиболее вероятный ответ: все вместе. В От-И-Тиде Мардоний не появлялся уже давно, скрываясь на примыкающих к городу песчаных равнинах.

– Ты искал меня, я знаю, – продолжал кентавр. – И едва ли мои собратья встретили тебя с распростертыми объятиями. Ты обратился, как бы точнее объяснить, не к самым показательным представителям нашего племени. Или, напротив, к самым показательным. Как посмотреть.

– Да, это так, – признал И-Ван.

– Но даже и они не могли тебе отказать, – сказал Мардоний.

– Почему?

– Разделив мое проклятие и мою кровь, ты стал мне побратимом. Я кентавр, значит, и ты теперь кентавр, хотя и ходишь на двух ногах. Ты уже один из нас.

– Выходит, и ты теперь наполовину человек? – спросил И-Ван.

Мардоний сердито всхрапнул. Подобно всем кентаврам, он был очень вспыльчив.

– Кентавр не может стать человеком, запомни это! Мы живем в мире со всем сущим. Мы – это горы, небо, степь и океан! Мы плоть земли. Мы естественны. Мы не скрываем своих физических недостатков одеждой и не убиваем соплеменников из-за золотых монет. Вы же, люди, враги всему, что живет, и даже самим себе… Но в сторону это. Так о чем ты хотел переговорить со мной?

– Про «убиваем соплеменников»… Очень скоро убить могут меня, – сказал И-Ван. – Один из драконов… э-э… очень привык ко мне.

– Стал любимчиком? – безжалостно уточнил Мардоний.

– Э-э… в общем, да. Он больше никого не слушается. Старший драконюх грозил донести.

Кентавр усмехнулся.

– И теперь ты опасаешься, что с тобой поступят по книге Гуссина Семипалого, чрезмерно вдохновившегося продолжительным общением с высокородной Улюлией?

– Ага. Так что же мне делать, Мардоний?

– Бежать. Лучше всего прямо сейчас. Забирайся ко мне на спину. Вообще-то мы не приветствуем, когда наши спины используются подобным образом. Мы не лошади. Но так и быть. Единственный раз в жизни я могу нарушить правила… Ну, чего ты ждешь?

И-Ван покачал головой:

– Я не могу… Я не хочу бросать Левиафана. Теперь, когда он привязался ко мне, это было бы предательством.

– Левиафан – это и есть тот дракон, из-за которого все неприятности? – нахмурившись, спросил Мардоний. И-Ван вспомнил, что кентавры не любят драконов – никаких: ни водных, ни воздушных.

– Это хороший дракон, – сказал И-Ван.

Мардоний внимательно уставился на свои копыта.

– Хороший? Возможно… Но что такое драконы, будем откровенны? Просто глуповатые ящеры, которые любят резвиться в теплой воде на мелководье, когда их выпускают из вонючих бассейнов. Те драконы, что в прошлом году для устрашения уничтожили четыре поселения кентавров на побережье, тоже были хорошими. И остались хорошими после того, что сделали. Твой Левиафан тоже был среди тех, готов поспорить. Разве это не тот гигант, чья струя кипятка бьет едва ли не до небес – вдвое дальше, чем у любого другого дракона? Он ошпарил тогда многих наших.

– Да, Левиафан там был. Но драконов просто-напросто натравили. Они же не понимают. Они просто драконы. Им приказали, и они… – начал И-Ван.

Мардоний грустно посмотрел на него.

– Видишь ли… Словами «просто кентавры», «просто драконы» или «просто люди» можно оправдать все, что угодно. Мы рассуждаем о разных вещах. Вообрази, вот идет война. Две армии осыпают друг друга стрелами, бросают кровососущие дроты, рубят волшебными мечами, используют силы стихий, сбрасывают глыбы с пикирующих крепостей… И что же? Все те, кто проливает кровь и творит немыслимые зверства, так уж плохи или жестоки? Да ничуть! Уверен, дурных среди них не так уж и много… От силы два на сотню. Просто одни хорошие живые существа выпускают кишки другим хорошим живым существам, а те стараются по возможности отплатить им той же монетой. А некоторые для убийства придумывают оправдания, вроде «солдатский долг» или «приговор общества». А такие, как ты…

– А такие, как я, хотят украсть дракона и убежать вместе с ним, – перебил его И-Ван.

Сказал и одновременно понял, что эта мысль возникла у него достаточно давно – возможно, даже не сегодня. Но именно теперь она наконец оформилась настолько, что перестала быть просто мыслью. Она стала планом.

Кентавр фыркнул так, как фыркнул бы конь.

– Украсть дракона несложно, особенно если предположить, что он сам не против, чтобы его украли. Но что потом? Тебе его не спрятать. Если бы это был воздушный дракон – ты улетел бы на нем быстро и далеко, ну а этот…

– Мы можем отплыть с ним в открытый океан.

– Мы? Он – да. Ты – нет. Как долго ты продержишься на воде?

– Я неплохо плаваю.

– Не смеши меня. Все же не так хорошо, как дракон. Самое большее через пять-шесть часов – а на самом деле гораздо раньше – ты пойдешь ко дну. Тебя прикончат усталость, ледяная вода, голод… Что-то одно или все вместе. Сомневаюсь, что даже магия сможет помочь, – безжалостно сказал Мардоний.

– Голода я не боюсь. Левиафан поделится со мной рыбой, которую поймает, и… – начал И-Ван.

– Воображаю, как ты будешь есть сырую рыбу и одновременно плыть! Уверен, полюбоваться на это цирковое представление соберутся все акулы!

– А усталость… Я могу забираться к Левиафану на спину, привязывать себя покрепче и отдыхать. Он довольно горячий и…

– …нырнет, погнавшись за тунцом, а когда вынырнет через полчаса, сильно задумается, почему ты такой молчаливый и головка свешивается набок, как у куренка! – раздраженно оборвал его кентавр. – Сколько у тебя букв в имени, человек? Четыре? Как минимум одна лишняя. Заметь, я мог бы сказать: две лишние, но я добр. В конце концов, ты спас мне жизнь.

– А если… – безнадежно начал И-Ван.

Мардоний хлестанул себя по боку хвостом.

– Хватит! Ты думаешь, твое полное имя И-Ван Ля Кин?

– Ну да! – осторожно кивнул тот.

– А вот и нет! Ты по меньшей мере, И-Ван Дю Рак! Даже укради ты лодку и нагрузи ее провизией – что было бы мудрее, чем привязывать себя к спине дракона, – ее опрокинуло бы первым штормом. Предположим, я даже научу тебя заклинаниям трансфигурации, но даже в этом случае ты не сможешь удержать форму рыбы больше часа. Запомни, открытый океан для тебя смерть… Если сбежишь с драконом, сможешь держаться только вблизи побережья, где вас рано или поздно засекут с кораблей От-И-Тиды или с ее сторожевых башен. Ты еще не передумал брать с собой этого ящера?

И-Ван покачал головой. Никто не станет держать в войске дракона, который не желает слушать команд, даже если это лучший боевой дракон. Его безжалостно запрут в стойле, выпустят воду сквозь стоки и позволят ему задохнуться. Если же просто выпустить его, а самому уйти… Нет, тоже не годится. На свободе выросшему в неволе Левиафану придется непросто. У него нет опыта выслеживать рыбьи косяки и неделями следовать за ними, не теряя их даже в шторм. Иначе же этому гиганту не выжить. Океан – полная чаша лишь для тех, кто знает, как к этой чаше подойти. Обретет ли Левиафан необходимый опыт? Возможно, со временем да, но будет ли у него это время?

– Нет. Я покину От-И-Тиду только с ним, – упрямо сказал И-Ван.

– Ты твердо решил?

– Твердо.

– Глупо. Зачем ты тогда отнимал у меня время, если мой совет для тебя ничего не значит? Или тебе недостает уверенности?

И-Ван покачал головой:

– Да нет, не в том дело. Мне нужно было просто с кем-то поговорить. Не так легко украсть дракона и уплыть с ним неизвестно куда. Здесь, в От-И-Тиде, у меня было неважно с друзьями.

– Что, совсем неважно? – с внезапным интересом спросил Мардоний.

– Да. Я или моральный урод, или просто из другого теста, но едва я начинал с кем-нибудь здесь общаться, мне сразу становилось как-то душно. Душно и тухло… А теперь я пойду. Иначе я не успею до рассвета выпустить Левиафана. Мы должны покинуть порт, пока нас не заметили со сторожевых кораблей, – сказал И-Ван.

– Если так – ступай! Никто не в силах помочь тому, кто не хочет помочь себе сам, – грустно отозвался кентавр.

И-Ван повернулся. Отсюда, с холма, видны были далекие огни От-И-Тиды. Город был подобен живому существу – длинной и подвижной змее. Серебристые и красные чешуйки окон, башен, сигнальных костров мигали и переливались. «Ну все, змея! Я иду к тебе!» – подумал И-Ван и стал спускаться с холма.

– Постой! – вдруг взволнованно крикнул Мардоний. – Я или ослеп, или… Стой там, где ты стоишь! Так, чтобы я видел тебя вместе с кругом луны!

И-Ван остановился. Кентавр торопливо приблизился к нему и, подогнув колени передних ног, оказался… нет, даже теперь он был гораздо выше его. Протянув руки, Мардоний нетерпеливо взмахнул ими в воздухе, не прикасаясь к И-Вану. Точно зачерпнув что-то ладонями, он поднес это невидимое к глазам и сделал два круговых движения. Потом, явно не доверяя себе, он повторил то же самое еще раз. Взгляд его затуманился.

– Клянусь Хироном, мудрейшим из кентавров, я не ошибся! Я думал, меня обманывает луна.

– Обманывает луна? Ты о чем?

– О том, что ты универсальный маг! Ты повелеваешь всеми стихиями! – воскликнул Мардоний.

– Кто, я? – недоуменно спросил И-Ван.

Глаза кентавра блеснули в темноте.

– Разве ты ничего не знаешь?

– Нет.

– И не догадываешься? Разве никогда не случалось ничего, что наводило бы тебя на эту мысль?

– На какую? – спросил И-Ван, соображая, говорил ли он Мардонию, что его память охватывала только последний год. От того, что было прежде, до этого его отгораживала сплошная непроницаемая стена. Тщетно он искал лазеек, тщетно пытался вспомнить, откуда взялся длинный шрам на его руке или как выглядела его мать, – бесполезно. Даже во сне, опускаясь в глубины подсознания, он видел лишь эту стену, не пропускавшую его.

– Я открою тебе великую тайну, – продолжал Мардоний. – Мало кому известно, что кентавры умеют видеть ауру. Они и не умеют, разве что некоторые… Но я, когда настроюсь, различаю ее очень отчетливо. Гораздо лучше придворных магов из От-И-Тиды.

– И какая она, моя аура? – спросил И-Ван.

– Признаться, я никогда прежде не встречал такой. Я не сказал бы, что она очень сильная… Не обижайся, но едва ли твои магические способности выше средних. Но тем не менее ты уникален, ибо повелеваешь не только водой!

– Почему ты так решил? – удивился И-Ван.

– Твоя аура не одноцветна! – со значением сказал кентавр.

– Не одноцветна? Ну и что из того?

– А, я же забыл, что ты не видишь аур… Так вот, в нашем мире есть четыре типа аур, и они никогда не смешиваются. Я, во всяком случае, никогда такого не наблюдал. У магов воды аура сиреневая с легким отливом. У магов огня – красноватая, порой красно-желтая. У магов земли – фиолетовая, небольшая, но очень плотная. У магов воздуха, напротив, большая и размытая – не то чтобы грязно-белая, но такого оттенка. Между собой мы называем этот цвет цветом несвежего облака.

– А у меня какая? – спросил И-Ван.

– Твоя аура многоцветна. Она и желтая, и оранжевая, и темно-синяя, и белая… Ее оттенок постоянно меняется, порой мне сложно его определить. Это означает – точнее, может означать, – что тебе подвластны все четыре стихии. И у каждой ты можешь взять ее силу… Или мог бы взять, в идеале. Но маг ты неважный, как я уже сказал. Ты не научился концентрироваться и работаешь на простеньких заклинаниях. Отбери я у тебя амулет, ты станешь слабее младенца, – безжалостно закончил кентавр.

– Ты уже во второй раз говоришь, что я плохой маг, – сказал И-Ван.

– Уточняю: «неважный» и «средний» не значит плохой, – назидательно произнес Мардоний. – Но порой это почти одно и то же. Не так давно в Арапсе я видел на кладбище памятник с надписью: «Здесь лежит непобедимый воин. Просто меч застрял у него в ножнах».

– Ты бываешь в Арапсе, у магов земли? Они же вот-вот вступят в союз с воздушниками, а те наши враги! – удивился И-Ван.

Мардоний нетерпеливо переступил с копыта на копыто. Кажется, он пожалел, что вообще упомянул об этом.

– Враг врага не всегда твой враг, как и друг друга не всегда друг, – сказал он туманно и поспешил сменить тему. – Каждый маг черпает силы у своей стихии. Для жителей Борея это воздух, для От-И-Тиды – вода, для огненных магов – огонь, для Арапса – земля… Маг воды бессилен там, где не может найти хотя бы каплю воды. Магу огня нужна искра, или солнце, или костер – в других обстоятельствах он беспомощен. Магам земли тяжело сражаться на песчаном побережье и совсем невозможно в океане, где вообще нет земли. А вот в степи или в лесу они почти непобедимы. Магам воздуха в этом смысле проще, так как воздух есть почти везде, но они зависимы от ветров и от высоты. Чем ближе к земле – тем больше магия земли пересиливает магию воздуха. Поэтому, заметь, маги Борея предпочитают произносить заклинания на высоких башнях, а еще лучше в полете. Маг воздуха, ступни которого стоят на вспаханной почве, слабее втрое. Если это песок или, скажем, недалеко есть гранит – вдвое…

– А я? – жадно спросил И-Ван.

– Точно не знаю, но сдается мне, ты сам подстраиваешься под среду. Здесь, на холмах, ты подпитываешься землей и океаном, а, уверен, подойди мы вон к тем кострам – ты стал бы черпать силы из огня. Не просто черпать – ты напитывался бы огнем с жадностью губки. Ты ведь любишь огонь?

И-Ван рассеянно кивнул.

– То-то и оно. А маги воды терпеть его не могут. Пользуются им поневоле, но все равно не доверяют ему. Помнишь ритуал осеннего убийства огня? – напомнил кентавр. – Так что, хочешь к костру?

– Там ночная стража. Нас сразу схватят, и это будет конец истории, – заметил И-Ван.

Мардоний усмехнулся:

– Хорошая аура никому еще не помешала погибнуть, не так ли? Если бы ты практиковался в магии день и ночь, возможно, из тебя вышел бы толк. Через пару десятилетий ты стал бы магом исключительной силы. Но боюсь, тебе больше нравятся драконы. Не так ли?

– Угу.

С подветренной стороны донесся волчий вой. Мардоний вскинул голову:

– Слышишь? Нас предупреждают. Здесь где-то недалеко солдаты.

Волчий вой повторился. Он протянулся на длинной ноте и под конец перешел в короткий лай.

– Большой отряд воинов. Они идут цепью, прижимая нас к океану, – перевел Мардоний.

– Они ищут меня! – воскликнул И-Ван.

Кентавр улыбнулся.

– Ты, конечно, великий преступник, я не спорю. Но все же подозреваю, что им нужен я. Уже три месяца десять лучших магов От-И-Тиды заняты тем, что определяют мое местонахождение, заставляя меня постоянно менять его… Теперь понимаешь, как ты переполошил тех кентавров на площади? А сейчас нам лучше разделиться. Я поскачу вдоль берега, ты же, как и в прошлый раз, доберешься водой. И поспеши – ты должен удрать из От-И-Тиды до рассвета. Если старший драконюх донес на тебя начальнику канцелярии вчера днем, то канцелярия сообщит от этом Гуссину лишь утром следующего дня. Писцы не любят сильно надрываться. Гуссин прочтет донос и тогда же изобретет для тебя казнь. Тут тоже спешки не будет. Он любит продумывать такие вещи в деталях: когда завязать глаза, какого цвета рубаха должна быть на приговоренном и на какую глубину следует затопить свинцовый саркофаг. Так что арестуют тебя никак не раньше полудня. Ты понял?

– Да.

– Запомни кое-что. Когда украдешь Левиафана, плыви с ним вдоль побережья на восток. Плывите только ночью и в сумерки – днем дракон пускай кормится на мелководье, не слишком часто поднимаясь на поверхность, ты же отсыпайся где-нибудь в кустах. Только спрячься получше. Если пойдешь по песку – заметай следы или превращай их в следы чайки или собаки. Надеюсь, ты не забыл заклинание трансформации?

– Мимикриос?

– Оно самое. Сейчас я не могу пойти с тобой. Кентавр, мальчишка и дракон привлекут намного больше внимания, чем просто мальчишка с драконом. Но через четыре ночи я жду тебя в бухте, которая похожа на птицу. Ты легко ее узнаешь – там в самом центре большой уступ, а справа и слева от него расходятся точно два крыла…

Предупреждающий волчий вой повторился снова, но почти сразу оборвался. Они услышали крики, топот копыт и звон оружия. И-Ван догадался, что после короткой стычки сопровождавшие Мардония кентавры прорывались теперь к дальним холмам, пытаясь увести погоню за собой.

Однако план этот удался лишь отчасти. Солдат вел опытный магфицер, имеющий четкие инструкции. В то время как первая цепь, сбившись в отряд, погналась за кентаврами, вторая продолжала методично прочесывать местность. Темные шаткие фигуры вынырнули из зарослей внизу холма.

– Не забудь! Пятая ночь! Бухта Птицы! – шепнул Мардоний.

Кентавр коротко оглянулся на И-Вана, подавая ему знак затаиться в одной из пещер, и с топотом, намеренно привлекая к себе внимание, поскакал на север, где темнели заросли. Солдаты издали метнули в него копья и кинулись вслед с короткими мечами.

И-Ван понадеялся, что среди брошенных в Мардония дротов не было копий Найди-Меня-Смерть. Эти копья, которыми была вооружена только гвардия, выковывались в царских кузнях От-И-Тиды. Едва раскалив, их остужали в воде трех чародейных родников, один из которых бил в горах, другой в песках, третий же – на дне океанской расселины вблизи побережья. Копье Найди-Меня-Смерть, будучи брошенным, могло преследовать врага хоть целую вечность.

Убедившись, что фигуры внизу исчезли, И-Ван вначале бегом, а затем, потеряв равновесие, кубарем скатился с холма. С каждым мгновением он набирал скорость, стараясь лишь не заорать. По щеке и носу мазнуло чем-то жестко-наждачным: камень, земля? На зубах скрипел песок. Он отряхнулся, помотал головой. Картинка с названием «мир» встала на место. Кажется, все цело. Сломанных костей нет.

Прошептав защитное заклинание дворянтерьерус, он кинулся к берегу. Теперь, если кто-то из солдат увидит его, то решит, что к океану бежит большая собака. Правда, он будет считать так, лишь пока не догадается плюнуть себе на ладонь и энергично протереть глаза. Этот простой способ против оборотнической магии широко известен в войсках и у простонародья.

Надежда была только на то, что на всякую бегущую по своим делам собаку не наплюешься. И она вполне оправдалась.

Глава 4

ГОЛОВА КАК ЭЛЕМЕНТ ДЕКОРА

Там, где встречались и сливались две лесные речушки, был небольшой островок. За века его бы давно размыло, если бы не державшие его корни огромных ив. В широкой своей части остров был уже подтоплен и отрезан от основного леса болотом. В солнечные дни с его дна поднимались пузырьки с запахом тухлых яиц.

История этого зауряднейшего из болот едва ли попала бы в нашу книгу, если бы одним июньским днем в него с громким всплеском не обрушилось бы что-то. Всплеск потревожил старую выпь и утиный выводок, который, едва не выпрыгивая из воды от ужаса, метнулся сквозь камыши в главное русло.

Рябь еще не улеглась, когда на берег выбралась смуглая девушка лет шестнадцати, крайне недовольная, что ей довелось побывать в болоте. Ощутив под ногами твердую землю, она без воодушевления посмотрела на облепленные коричневой жижей джинсы. Затем перевела удивленный взгляд на забрызганный большущий футляр, который, сама того не замечая, тащила с собой.

Именно в эту минуту девушка поняла, что не только представления не имеет, что находится внутри футляра, но и не помнит, как ее угораздило оказаться в болоте. Наиболее вероятным было, что она материализовалась в воздухе на некоторой высоте от земли. В этом случае болоту еще нужно было сказать спасибо, что оно не позволило ей переломать ноги.

– Ну и куда это меня занесло? И… и кого меня? Кто я вообще такая? – пробурчала обладательница футляра.

Она попыталась вспомнить хотя бы свое имя, но голова странным образом заныла. Все, что она знала о себе и о мире, словно находилось в сплошном свинцовом шаре, куда не было доступа. Тогда она не то чтобы сдалась, но на время отступила, стараясь не думать ни о чем запретном. Вместо этого она опустилась на корточки рядом с футляром и стерла с замка грязь. Замок открылся с негромким щелчком. Внутри лежал большой струнный инструмент и рядом с ним смычок. «И как это называется? Виолончель? Большая скрипка? Контрабас?» Девушка почему-то была уверена, что никогда не видела этот инструмент прежде. Или видела? «Хотя какая разница?» – подумала она, осторожно трогая пальцем крайнюю струну. Струна слегка завибрировала.

– Jucunda memoria est praeteritorum malorum[2], – проскрипел чей-то голос.

– Чего-чего? – быстро переспросила девушка, оборачиваясь и пытаясь понять, кто говорит с ней.

– Неважно. Все равно не поймешь.

– А что я пойму?

– М-дээ… Это вопрос философский. Возможность понимания определяется способностью к пониманию. Jam proximus ardet Ucalegon[3], как выражался коллега Вергилий… А посему живи в убожестве и пороке.

Девушка наконец обнаружила, откуда шел голос. Она увидела не то талисман, не то большую медаль, висевшую у нее на шее. Позолота с медали местами облезла, но медаль вполне утешилась тем, что обросла в этих местах рыжеватой ржавчиной.

– Может, ты хотя бы пояснишь, кто я такая? – спросила она.

– Ты homo liber![4] И поверь, это все, что тебе стоит знать… Все остальные характеристики только затуманивают смысл! – с апломбом заявила медаль.

– Значит, ты больше ничего мне не скажешь?

– Нет!

– Ага, я так почему-то и подумала. Тогда нам придется распрощаться, – сказала девушка.

Она сняла с шеи медаль и начала раскручивать ее на ленте, примериваясь в центр болота.

– Эй, стой! Я все, что у тебя есть! Ты делаешь большую глупость! Без меня ты никогда не вспомнишь! Только я знаю твое имя! – нагреваясь от ответственности, завопила медаль.

– А подробнее?

– Перестань меня вертеть! Тьфу… все кружится. Так и быть, ты Татьяна Гроттер! Единственная, кто не имеет двойника в этом отражении.

Хозяйка медали задумалась. Это имя ей ни о чем не говорило.

– Татьяна Гроттер? Что за нелепая фамилия! Ты уверена, что ничего не путаешь? Может, я какая-нибудь другая Татьяна? – проворчала она.

Медаль высокомерно промолчала.

– Ладно, пускай я Гроттер. Но зачем я здесь? И ты кто такой… такое? – спросила Таня, неохотно принимая разумом свою фамилию, ибо это было единственное, что она о себе знала теперь.

– Я vitae magister![5] А зачем ты здесь – поймешь в свой час.

– А ты-то сама знаешь?

– Скажем так, я догадываюсь. И эта догадка меня сильно тревожит… А теперь можешь выбросить меня – все равно я сейчас не скажу больше! – туманно ответила медаль и, воздерживаясь от дальнейших пояснений, замолчала.

Таня потрясла ее немного, но, не добившись толка, оставила в покое, преодолев соблазн запузырить подальше в болото. В конце концов, только медаль могла рассказать ей о прошлом.

В воздухе зудели комары. Подобрав футляр, Таня пошла вверх по течению, где речка еще не вливалась в болото. Места были глухие. Мелколесье перемежалось с небольшими участками довольно приличного бора. Человеческое присутствие угадывалось разве что по редким зарубкам на деревьях и встретившемуся пню, имевшему ровный спил.

Тяжелый футляр, который она с чувством долга тащила с собой, то увлеченно бил ее по коленям, то, наскучив проверять коленный рефлекс, застревал между молодыми стволами. Засохшая болотная жижа, облеплявшая ее с ног до головы, наводила Таню на мысль, что она похожа на странствующую кикимору. Примерно через час она поняла, что с нее уже хватит. Лес и не думал кончаться, речушка петляла, а путешествие принимало характер дурной бесконечности.

Неожиданно лес расступился. Таня увидела ровный участок берега с хорошим подходом к реке. Это было отличное место, чтобы искупаться, привести себя в порядок и раз и навсегда утратить сходство со странствующей кикиморой. Оглядевшись, Таня быстро сбросила грязную одежду, попрыгала, согреваясь, и, оставив лишь медаль на ленте, стала заходить в воду.

– А ты недурна, детка! Достоинств у тебя ровно столько, сколько нужно, чтобы не стать пороком. Напоминаешь мне твою бабку, когда я впервые встретил ее. Это тоже было у реки. Или озера? Но неважно, quod non est in actis, non est in mundo![6] Признаться, детали уже ускользают, но я абсолютно уверен, что это был водоем. Где бы еще я мог подкарауливать ее в кустах с большим мешком? – ностальгически произнесла медаль.

Таня подняла брови. Как обнаружилось, медаль явно была мужского рода. Возможно, в дальнейшем правильнее будет рассматривать ее как талисман или на худой конец медальон.

– Подкарауливал? – переспросила она.

– Разве я сказал «подкарауливал»? Это я неточно выразился. Разумеется, это была стратегическая засада с целью предварительного и многостороннего изучения объекта воздыханий, – поспешно поправился медальон.

– Зачем?

– Как зачем? Я, как честный человек, собирался украсть себе жену, не нервируя ее заранее докучливыми признаниями. Был такой хороший народный обычай, очень упрощающий процедуру знакомства. Куда лучше, чем бежать следом и канючить: «Девушка, умоляю, по какому адресу посылать к вам купидончиков? Разрешите мне понадоедать вам своими ухаживаниями лет так пять или десять!» А…а…а! Что ты делаешь? Я же не умею плавать!

Медальон булькнул и умолк. Набравшись смелости, Таня по шею погрузилась в реку. Сквозь воду тело казалось коричневатым – река где-то размывала торфяник. Камни были скользкими. В ту секунду, когда Таня, неосторожно шагнув, провалилась ногой между камнями, обжигающая молния скользнула рядом с ее головой и, зашипев, ударила в воду. Вода заклубилась паром и на краткий миг даже вспыхнула, но тотчас сильное течение снесло горящее пятно вниз.

Таня увидела на берегу – в том месте, где оставила контрабас и одежду, – приземистого коротконогого карлика со щеками, заросшими до самых глаз, бугристым носом и подбородком, точно вырезанным из древесной коры. Ростом он был с десятилетнего ребенка, но плотен и широкоплеч, как взрослый мужчина. В руках карлик держал пращу, из которой только что вылетел огненный снаряд. Поняв, что промахнулся, он быстро потянулся к сумке. В ладони у него блеснул стеклянный шар, внутри которого полыхал испепеляющий белый огонь.

У Тани возникла слабая надежда, что карла обознался и его целью была вовсе не она, но нет… это самообман. Движения карлы были не суетливыми, но очень дельными. На Таню он смотрел безо всякого выражения – водянистыми, немигающими глазками. Таня поняла, что, если бы не соскользнувшая нога, она была бы уже мертва. Раздетая, безоружная, застигнутая на середине реки, она находилась в нелепом и опасном положении. Но все же у нее были и определенные преимущества. По реке можно плыть гораздо быстрее, чем продираться сквозь заросли по топким берегам.

– Капут нам! О, я бедный! Никто не скажет обо мне: «Multis ille bonis flebilis occidit»[7]! – запаниковал медальон.

Не дожидаясь, пока очередной шар сорвется с пращи, Таня нырнула и, сильно загребая руками, постаралась нашарить струю сильного течения. Вода подхватила ее и понесла. Несколько раз она цеплялась руками за дно. Когда воздух закончился, Таня вынырнула и, уверенная, что карлик уже раскручивает пращу, вновь ушла под воду, поспешно вдохнув воздух. Она уже была у дна, когда река над ее головой порозовела, и Таня поняла, что вода пылает. Значит, огненный шар уже несся к ней, когда она скрылась под водой…

В следующий раз Таня вынырнула за поворотом реки. Теперь ее отделяла от карлы узкая полоска мелколесья, и она смогла перевести дыхание, прежде чем заросли на берегу затрещали. Ее преследователь проявлял просто убийственную настойчивость. Таня вновь нырнула. Разумеется, сразу раскрутить пращу он не сможет, но лучше, если он вообще не будет знать, где она в этот момент находится.

Опасность заставляла ее соображать, не мешкая. Ее преследователь настроен очень решительно, и он не отступит. Он уверен, что она будет плыть по течению. Вскоре река перестанет петлять и станет шире. Течение замедлится, берег станет ровнее, и где-нибудь у болотца карлик с пылающими шарами настигнет ее. На крутой противоположный берег ей быстро не выбраться. Да и на суше шары карлы куда опаснее. Сейчас он может метать шары, только когда голова ее появляется на поверхности, а на берегу все ее тело, мелькающее между ветками, станет прекрасной мишенью. Все это Таня просчитала в считаные секунды, не успев даже вынырнуть для очередного вдоха.

Единственный шанс на спасение состоял в том, чтобы перехитрить преследователя, – пропустить его вперед, самой затаившись у берега, пока река еще петляла. Правда, если карлик заметит ее, ускользнуть она уже не успеет: с малого расстояния он не промахнется.

Вынырнув в следующий раз, она отыскала глазами место, подходившее для того, чтобы спрятаться. Это было упавшее дерево, лежавшее на треть в воде. Несколькими сильными гребками Таня подплыла к нему и прижалась к стволу. Она слышала, как гудит вода в притопленных ветвях. По бугристой, с белыми точками грибка коре деловито двигался большой жук. Не представляя, видно, формы бревна и не задумываясь о дробном мире, он часто опасно приближался к воде. Таня загадала, что если жук доползет до берега невредимым и не сорвется, то и она спасется… Если же нет…

Затрещали кусты. Не рискуя выглядывать, чтобы не выдать себя, Таня еще глубже ушла под воду, так что теперь на поверхности оставались только ее макушка и ноздри. Она ждала. Казалось, время бесконечно растянулось. Зная, что теперь не сможет нормально следить за его ходом, Таня заставила себя считать про себя… «Раз… два… три… четыре… ну когда же он появится?.. шесть…»

Жук обогнул ствол и пропал с той, другой, недоступной для Тани стороны – и невозможно было сказать, сорвался он в воду или нет… Похоже, дерево все же вызвало у карлы сомнения или же плеск воды, когда она подплывала к бревну, достиг-таки его ушей. С берега он вгляделся в переплетение ветвей и гнилой ствол и собрался разрешить свои сомнения простым метанием в дерево зажигающего шара, но тут где-то в лесу, совсем близко от берега, хрустнул сук и ябеднически вспорхнула птичья стайка.

Карлику это не понравилось. Он решил, что Таня вышла на берег ниже по течению и теперь пытается ускользнуть. Он кинулся сквозь чащу. В руке у него сам собой возник узкий стилет с лезвием, походившим на голубоватый, то укорачивающийся, то удлиняющийся луч света.

Заставив себя досчитать до десяти, чтобы дать карлику удалиться, Таня животом выбралась на бревно и вдоль берега, стараясь производить как можно меньше шума, побежала к оставленной одежде. Она надеялась, что успеет одеться и скрыться прежде, чем карлик поймет, что его одурачили. Бросать одежду и футляр ей не хотелось. О том, откуда взялся карлик и почему он охотится за ней, – она предпочитала не задумываться. Об этом можно будет поразмыслить на досуге, если она доживет, скажем, до вечера.

Талисман, он же медальон, он же неугомонный Феофил Гроттер, раскачивался на шнурке и, пользуясь случаем, цеплялся за встречные ветки.

– Эй, ты! Лучше бы совет дал! – буркнула Таня.

– Запросто! Если хочешь, чтобы вода была мягкой и имела кисловатый вкус, добавь в нее чайную ложку уксуса и дольку лимона, – проскрипел медальон.

– Осел!

– Выдаю справку по вашему запросу. «Осел – подряд непарнокопытных млекопитающих рода лошадей. От настоящих лошадей отличаются крупной головой с длинными ушами, узкими копытами и тонким хвостом с кистью длинных волос на конце…»

– Дебил!

– Выдаю справку. Дебил – эт…

Медаль замолчала. Таня осторожно потрогала ее. Она была совсем холодной. Похоже, талисман Феофила Гроттера не рассчитал своих сил и потратил слишком много энергии.

– Эй, ты будешь говорить или нет! Я… О нет! Только этого не хватало! – выскочив на открытый участок у реки, Таня метнулась к одежде, но тотчас вскрикнула и отскочила за дерево.

Возле ее футляра, пытаясь открыть его, сидел на корточках крепкий парень лет семнадцати-восемнадцати. Среднего роста, ладный, он держался уверенно. У парня были темные короткие волосы и нос с горбинкой, видно, сломанный когда-то и сросшийся не совсем правильно. Его куртка с металлическими пластинами, покрытыми мелкой вязью рун скорее всего была заговорена против стрел и копий. На поясе висел короткий меч в видавших виды ножнах, в руках же он держал лук. Колчан со стрелами помещался сразу за его левым плечом. Оружие – самое простое, но отлично подогнанное и очень надежное – выглядело так, словно хозяин чаще использовал его, чем размышлял, воинственно ли он выглядит.

Услышав шум, парень вскочил и потянулся было за стрелой, но, разглядев, кто перед ним, сразу опустил руку.

– Эй, стой! Не бойся! – крикнул он. – Кто бы ты ни была, девчонка или лесной дух, я не сделаю тебе ничего плохого!

Таня осторожно высунула из-за дерева голову. Она была от рождения наделена способностью к здравому рассуждению, которое теперь подсказывало ей, что если бы незнакомец был заодно с карликом, то она получила бы уже стрелу. А то даже две или три.

– Что ты тут делаешь? Это моя одежда! – сказала она раздраженно.

– Да, твоя-твоя… Комариные ванны принимаем? Что ж, каждый сходит с ума по-своему. А я уже было решил, что странствующая музыкантша утонула, – сказал парень насмешливо.

– Странствующая музыкантша? – повторила Таня, размышляя, насколько это может соответствовать действительности.

– Разве это не твой инструмент? – удивился парень.

– Мой. Да, похоже, я действительно музыкантша. А теперь отвернись! – велела Таня.

– Зачем?

– Ты что, дурачок? Мне нужно одеться!

– Ну уж нет! Не рассчитывай, что я отвернусь! – заявил парень.

– Почему это?

– Я же не дурачок! Хочешь историю? Один мой приятель идет по лесу, а ему навстречу старичок. Дряхлый такой, песок прямо сыплется. Роняет он клюку и просит приятеля ее поднять. Приятель, добрая душа, наклоняется, хочет помочь и мигом получает кистенем. Очухивается под вечер: ни доспехов, ни кошелька, только следы волчьи вокруг. На оборотня, значит, нарвался. Если бы не три головки чеснока и не обережная татуировка на пупке – конец бы парню. А клюку старик оставил – вроде как на память. Ну как, поучительно?

– Поучительнее не бывает, – хмуро сказала Таня. – Так не отвернешься?

– Нет. Вдруг ты оборотень?

– У меня нет кистеня, – возмутилась Таня, которой надоело уже прятаться за деревом.

– Да уж, нету… У тебя, и кроме кистеня, много чего еще нету! – нагленько заявил парень.

В отдалении что-то затрещало. Незнакомец вскинул голову и прислушался.

– Что еще там? На лося вроде не похоже, – сказал он с беспокойством.

– Это не лось! – возразила Таня.

– А кто тогда?

– Карлик с огненными шарами! Ну что, такое объяснение тебя устраивает? Сдается мне, он уже сообразил, что я его надула.

По лицу парня скользнула тень. Переложив лук в левую руку, он проверил, легко ли вынимается из ножен меч.

– Пращник с огненными шарами?.. Ты серьезно?

– Серьезнее некуда.

– Хм… По описанию похоже на наемного убийцу из поселка убийц. Ты уверена, что ни с кем не ссорилась?

– Ни в чем я не уверена. Я не помню ничего, что было со мной до сегодняшнего полудня…

Ничуть не удивившись, незнакомец кивнул:

– Тяжелый случай. Кто тебя поймет, как не я? Со мной такое тоже было. На весеннем обряде посвящения в мужчины мне пришлось выпить целый котел пива, а после сразиться на затупленных мечах с двумя воинами. Кошмарная была рубка. Правда, потом оказалось, что воин был только один, да и тот стоял в сторонке, пока я крошил березу… Ладно, шутки в сторону, я отворачиваюсь. Одевайся! Между прочим, меня зовут Ург…

– Таня.

– Та-ня… Редкое имя. Никогда не слышал. Но как ты можешь его знать? Ты же сказала, что не помнишь ничего! – усомнился Ург.

– Я не уверена, что оно мое. Я узнала его от одного болтливого золотого талисмана…

– Это от того, что на шее?

– Да.

– Он не золотой. Так, фальшивка! – со знанием дела сказал парень.

– Эй, откуда ты знаешь?.. Разве ты…

– Ой! Я уже снова отвернулся! Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу! Я глухонемой старый мышь, у которого нету зрений! – поспешно заявил Ург.

Пока Таня быстро споласкивала в реке и натягивала мокрые джинсы и рубашку, Ург караулил со стрелой, наложенной на тетиву лука. Вторую стрелу он для удобства держал в зубах. Это малость сказывалось на его дикции.

– Карлик из поселка убийц, – бормотал он, прислушиваясь к звукам в чаще. – Скверно! Я слышал, среди них действительно есть несколько карликов, которых используют для особенно щекотливых поручений. Если его цель ты, он не отступит. У них с этим строго. Завалишь в первый раз задание – отрубают ухо.

– А если два раза? – спросила Таня, пытаясь вспомнить, был ли у ее карлика полный комплект ушей или же это закоренелый неудачник.

Ург нехорошо улыбнулся:

– Дважды задание не проваливают. Себе дороже.

– Это почему?

– Того, кто потерпит вторую неудачу, заставляют съесть сперва одну свою ногу, потом другую. Кровь, разумеется, останавливают и раны наскоро залечивают – убийцы неплохие знахари. Затем наступает очередь рук… И, наконец, бедолагу – безрукого, безногого – заживо хоронят в дубовом гробу. Именно поэтому убийцы из поселка всегда идут до конца и никогда не возвращаются, пока работа не сделана. Бывали случаи, когда они преследовали свою добычу годами. Ведь пока убийца не сможет доказать работодателю, что выполнил задание, он всегда будет под подозрением.

– А если он соврет, что выполнил?

– Нужны доказательства. Лучше всего голова. У каждого из магов-убийц есть мешок с замораживающим заклинанием. Туда он положит твою голову, когда сделает работу, и, предъявив ее тому, кто его послал, получит плату… Я вам мешочек, а вы мне кошелечек… – пояснил Ург.

– Но я… Нет, что-то тут не то! Я же только что перенеслась сюда неведомо откуда! Каким образом убийца мог успеть получить заказ и найти меня? Ведь я всего час или два здесь! – усомнилась Таня.

– Ну, во-первых, он мог преследовать тебя и раньше, о чем ты не помнишь… В смысле, до того, как ты потеряла память. Возможно, ее стер тот, от кого ты бежишь… А во-вторых, кому-то могло быть известно, что ты перенесешься именно сюда. Он нанял убийцу заранее и отправил его к месту твоего перемещения. Скорее всего так все и было.

– Но кто он, мой враг? Кто мог настолько меня невзлюбить?

– Вот уж не знаю. Во всяком случае, не я… Я бы скорее позволил, чтобы меня сварили в масле. Ты мне очень даже… – Ург осекся.

– Что «очень даже»?

– Да так, ерунда… Всякие романтические фигли-мигли в голову лезут. Ты уже оделась?

– Да.

– Тогда побежали! Постарайся не отставать. Если он появится сзади – падай, чтобы я мог пустить стрелу, не рискуя подстрелить что-нибудь лишнее.

– Что-нибудь лишнее – это, конечно, я? – уточнила Таня.

– Что-нибудь лишнее – это все, что закрывает обзор и маячит между мной и мишенью… Если это будешь ты – то ты.

– А разве твои стрелы не заговорены?

– Я вижу, ты кое-что смыслишь в магии, хотя и потеряла память. Разумеется, стрелы заговорены, но заговорены на кровь. Когда у стрелы нет выбора и мишень одна – она летит просто отлично: метко, быстро. Но если выбор у нее есть, тут она начинает фантазировать и попадает в того, кто ей больше нравится или не нравится. Причем вкусы у стрел разные. Некоторые, например, обожают пронзать насквозь хорошеньких девчонок. Никогда не угадаешь, что взбредет на ум заговоренной стреле.

– Ты так рассуждаешь, словно ухлопал две дюжины девчонок, – хмыкнула Таня.

– Вообще-то нет, – честно сказал Ург. – Но как-то я стрелял в белку заговоренной стрелой и попал в ляжку одному старикану. Она, стариканова ляжка, почему-то понравилась стреле больше белки. Старикан так ругался, что знаний мне хватит на всю жизнь. Причем не только, как стрелять… Не отставай!

Ург проворно нырнул в чащу. Он не бежал – он буквально стелился по земле, ухитряясь почти не производить шума. Таня со своим тяжеленным футляром, отбивающим ей колени, едва за ним поспевала. Пару раз у нее возникал соблазн бросить футляр, но талисман на шее тут же раскалялся от ярости: «Ты соображаешь, что ты собираешься выбросить? Куда ты без него?»

«А куда я с ним? Нет, чтобы этот субъект догадался мне помочь… А, ну да! Как же я могла забыть? Он же мужчина, который держит оружие! А когда мужчина держит оружие, он не согласится нести даже пустую косметичку», – с раздражением думала Таня.

Они продирались сквозь кусты, не придерживаясь ни троп, ни открытых мест. Дважды Ург перебирался через бурелом, а однажды, перейдя с бега на шаг, долго шел по течению ручья. Выбравшись из ручья на каменистом склоне, он, точно олень, вновь ломанулся в чащу.

Но все равно, несмотря на все предосторожности, ни Таню, ни Урга не покидало ощущение, что они и на шаг не оторвались от погони. То и дело где-то позади то с шумом взлетали галки, то яркая боевая вспышка доказывала, что карлик расчищает себе дорогу с помощью магии.

– Не нравится мне это! Не слишком-то он скрывается… Я слышал, убийцы умеют ходить тихо, как мыши, а этот грохочет… – ворчал себе под нос Ург.

Таня окончательно выдохлась. Темп этой безумной гонки был для нее слишком высоким. А тут еще у нее так закололо в боку, что хотелось только одного – сесть на землю и больше не двигаться. Какое-то время она еще держалась, но вскоре перешла с бега на шаг и привалилась к дереву. Все, хватит. Пусть ее убьют, она все равно не тронется с места.

Ург, исчезнувший было в кустарнике, вновь появился возле нее. Таня даже не заметила момента, когда это случилось. Просто он вырос рядом.

– Бежать не можешь?

– Н… не могу! – с трудом выговорила Таня.

– Сам вижу. Даже иди я по лесу с повозкой – я сумел бы сделать это втрое тише. Шума ты произвела столько, что готов поспорить, этот гад с пращой отлично представляет, где мы находимся, – заметил Ург.

– Это все футляр, – задыхаясь, сказала Таня.

– Я так почему-то сразу и подумал. Так это он наступает на сухие ветки и только что спугнул сороку? Вот уж точно, я ничего не смыслю в музыке! – вежливо ответил парень.

Таня покраснела. Ее отношения с этим самоуверенным типом сразу стали какими-то натянутыми. Самое досадное, что с самого начала общения с ним она только и делала, что попадала из одного идиотского положения в другое. И уйти от него было нельзя – куда она денется одна в незнакомом лесу, имея за спиной наемного убийцу?

Ург прислушался. Отвернув ворот рубахи, он достал большой ключ, на конце которого вместо обычного кольца был выкован свисток в форме головы ласки.

– Отличный ключ! – сказал он Тане. – Я нашел его как-то на речном дне. Он висел на цепочке на шее у скелета, не хило? Ну мы со скелетом поболтали, и оказалось, что ключ ему не слишком-то и нужен. В порядке благодарности я закопал скелет в песке. Даже не стал снимать с него пояс, хотя все камушки на нем были настоящие. Так-то…

– А почему ты его не снял?

Ург пожал плечами:

– Что-то подсказало мне, что лучше этого не делать. А я привык доверять чутью.

Внезапно ключ на ладони у Урга сам собой описал несколько оборотов, а затем четко указал головой ласки за северо-запад, как раз туда, куда они двигались. Ургу это совсем не понравилось.

– Что-что? – недоверчиво обратился он к ключу. – Этого не может быть! Он сзади! Ты ошибаешься!

Он снова раскрутил ключ, но ласка упорно указывала на северо-запад. В ту же минуту яркая вспышка полыхнула в чаще на юго-востоке, за их спиной. На лице у Урга что-то мелькнуло.

– Ага, вот ты как! И там и здесь хочешь быть? Ну ладно! – непонятно произнес он.

Озираясь, Ург крепко взял Таню за рукав и потянул ее в заросли. Здесь он сел, вытянул ноги, положил меч на колени и спокойно приготовился ждать. Тане ничего не оставалось, как последовать его примеру. Она забрасывала его вопросами, но ее спутник не отвечал. Все, что он сказал, было:

– Ты выдохлась очень кстати. А теперь помолчи!

Магические вспышки в буреломе становились все ярче. Казалось, к ним по лесу катится огненный, синевато поблескивающий и выстреливающий боевые молнии шар. Таня на животе подползла к краю кустарника и, отогнув ветку, осторожно выглянула, надеясь, что не выдаст себя.

Вначале со стороны речушки показался синеватый светящийся купол. Когда он вспыхивал, от него отрывались длинные тонкие отростки. Там, где они ударяли в деревья, стволы трещали. Казалось, карлик намеренно производит шум, извещая их о своем присутствии. Шар приближался, принимая все более отчетливые очертания. В центре была различима маленькая фигурка. Убийца подходил быстрыми шагами, сжимая в руке пращу. Таня буквально ощущала, как вместе с синеватым свечением по лесу разливается страх. У нее пересохло во рту. Если тогда, в воде, она вела себя здраво, то теперь вся была во власти безотчетного ужаса. Ей хотелось только одного: вскочить и бежать.

Внезапно Таню охватила уверенность, что она замечена. Во всяком случае, именно сюда, на кустарник, был устремлен пронзительный, разливающий мертвенное свечение взгляд карлика. Она попыталась вскочить, но тут Ург, неизвестно как оказавшийся рядом, не церемонясь, навалился на нее и прижал к земле. Таня, убежденная, что это предательство, попыталась сбросить его, но Ург держал крепко и даже разок, чтобы она не кусалась и не пиналась, красноречиво ткнул ее носом в листву.

– Предатель! Отпусти меня! Ты специально затащил меня сюда! Он нас видит!

– Тшш! Ничего он не видит! Не вырывайся, если хочешь жить! – прошипел Ург.

Не оглядываясь, карлик прошел совсем близко – всего в дюжине шагов, четко выдерживая направление на северо-запад. Ург отпустил Таню и встал, отряхивая колени. Карлик был еще виден, и вершина его шара не скрылась за деревьями, но Урга, казалось, это уже не тревожило.

– Он не услышал нас, да? – неуверенно спросила Таня.

Ее не покидало ощущение фальши. Сложно было поверить, что опытный убийца не догадался обшарить кустарник и даже не услышал шороха, когда они с Ургом боролись.

– Он и не мог услышать, вопи сколько хочешь. Вот если бы ты побежала – это было бы скверно! Угодила бы точно в лапы тому. А этот… этот так, для отвода глаз! – с презрением сказал Ург.

– Тому? Так, значит, он не…

– Само собой. Ты видела жалкий фантом! Даже убить тебя он сам не может – это уже другая магия. Только загонять. Его явно сотворил опытный маг, но совсем наспех, – уверенно заявил Ург.

– Почему ты думаешь, что это был фантом?

– Разве ты не заметила, как светилась его кожа? И весь этот шум! Он нужен лишь, чтобы привлечь к себе побольше внимания. Тот убийца, что напал на тебя у речки, знает свое дело. Поняв, что ты улизнула, он отправил за тобой фантома – банальное такое заклинание на двух каплях крови, велев ему идти следом и производить как можно больше треска и грохота. Сам же – бесшумно, как кошка, готов поспорить, он это умеет – обошел нас по короткой тропе и теперь терпеливо ждет впереди.

– Откуда ты узнал?

– Голова ласки… Она указала в другую сторону. Убийца где-то там, – Ург махнул рукой в ту сторону, куда скрылся фантом. – Думаю, не слишком далеко. Сидит, жует соломинку и терпеливо ждет.

– И что теперь будет? Как он себя поведет, когда поймет, что упустил меня?

– Он поймет это не раньше, чем встретится со своим фантомом. Тот наверняка идет ему навстречу, – сказал Ург.

– А потом?

Ург пожал плечами.

– Вариантов тьма. Либо он сам погонится за тобой, либо увеличит количество фантомов, либо применит другой трюк. Сдается мне, он знает их немало. Даже если мы сейчас побежим в противоположную сторону или будем заметать следы – все равно он нас настигнет. Один я еще ускользнул бы, но ты выбьешься из сил еще до наступления сумерек. Он же продолжит охоту и ночью. Маги-убийцы способны вести охоту непрерывно, без сна и отдыха. Рано или поздно тебе придется вновь с ним встретиться.

– Так что же нам остается?

– А ничего… Выход один. Можно, конечно, тебя бросить, но это не в моих привычках. Значит, станем ловить на живца, – сказал Ург.

– На живца?

Ург радостно улыбнулся. Зубы у него были ровные, мелкие и очень белые. Таня точно не знала, какие зубы у ласки, но почему-то была уверена, что такие же.

– Ну да. Ему нужна ты – отлично! Мы дадим ему возможность тебя настичь. Какой смысл оттягивать то, что все равно произойдет рано или поздно? Лучше сделать это в момент, который выгоден нам. И пока мы не выбились из сил.

Таня недовольно уставилась на него. Ей самой эта идея не казалась такой уж удачной.

– Я уже выбилась, – сказала она.

– Пойми, этот парень опытный убийца, который всю жизнь не занимался ничем, кроме тренировок с оружием, выслеживания и боевой магии. Я, конечно, тоже кое-что могу, но он намного опытнее меня. Да и оружие у него лучше. Они, не скупясь, заказывают его в лучших магических кузнях, – заметил Ург, все же не без некоторой гордости посмотрев на свой меч.

– Вот именно! И ты хочешь бросить меня ему, как кость собаке?

– Эй, ты передергиваешь! Кажется, я говорил об охоте на живца! В честном бою мне с ним не справиться, а вот если он не будет ожидать нападения – тут у нас появляются шансы. Убийца до сих пор не знает, что нас двое. Мои следы обнаружить не так-то просто. Ну и отлично! Не будем портить ему удовольствие от встречи со мной.

– Ты уверен, что сможешь с ним справиться?

– Вот уж не знаю. Я уверен лишь в том, что так он не застигнет нас врасплох. Исход схватки – если это настоящая схватка, а не пустяковая драка – предсказать нельзя, – огрызнулся Ург. – А теперь слушай! Ступай вон к тому ручью и отойди повыше по течению. Когда карлик появится, шагни в ручей – только чтобы обе ноги были в воде (обязательно обе!) – и притворись, что пьешь. Он не должен ничего заподозрить. Даже если он визуальный телепат, то есть читает мысли того, кого видит, твои ноги в бегущей воде помешают ему сосредоточиться. Не выходи из воды, как бы страшно тебе ни было. Лучше вообще не двигайся. Просто стой в воде, и все. Я буду с другой стороны ручья в зарослях. Ручей станет границей. Бегущая вода помешает его магии – думаю, его подпитывает огонь – сразу увидеть меня. Во всяком случае, пока я еще не сделал свой ход.

– А если он бросит шар издали?

– Не буду врать. Такое возможно, и тогда тебе конец, – сказал Ург. – Но я все же думаю, что он предпочтет действовать огненным кинжалом. Иначе есть риск испортить голову, что может задержать выплату награды. К тому же у убийц, насколько я знаю, есть свой профессиональный кодекс. Тот, кто чисто и тихо работает кинжалом, ценится выше, чем недотепа, который издали швыряет огненные шары.

– А у реки? Он же бросал шары!

– Тогда у реки у него, похоже, не было другого выхода. Он атаковал тебя с ходу, а это было возможно только шарами. Я почти уверен, что сейчас он попытается прикончить тебя кинжалом, и тогда я его встречу…

Ург нежно погладил свой лук.

– А ты не промахнешься? Он будет рядом, а твои стрелы заговорены на кровь! Вдруг они выберут меня? – спросила Таня.

– Я думал об этом… У меня есть три обычных стрелы. Если он будет близко – я использую их. Если же сумею заметить его издали – магические.

Ург поднял голову и прислушался. Треск деревьев и огненные вспышки на северо-западе внезапно прекратились. Над лесом повисла тишина, казавшаяся вдвойне зловещей. Это могло означать лишь одно. Настоящий убийца встретился со своим фантомом и уничтожил его.

– Скорее! Иди к ручью! – велел Ург и, не дожидаясь ответа, скользнул в кустарник.

Таня не заметила даже, как он исчез и где затаился. Только услышала на миг, как плеснула вода. Похоже, Ург перешел на другой берег.

– Нет, ты слышал, что хочет от меня этот самоуверенный тип? – сказала Таня, обращаясь к медальону. – Я должна стоять в ручье и ждать, пока карлик отрежет мне голову, а Ург тем временем будет пытаться попасть из лука хоть в кого-нибудь… И знаешь, что самое смешное? Что я это действительно сделаю!

Она не ожидала никакого ответа, но медальон оживился и со значением произнес:

– Чтобы уйти, нужно пять, и один дух, и один ключ крови. Он хочет сразу все. Меньшее его не устроит.

– Кто он? – быстро спросила Таня. Интуиция подсказала ей, что это не просто бред и уж тем более не заурядные нравоучения.

Феофил Гроттер промолчал.

– Он – это тот, кто нанял убийцу? Наш враг, да? Ты говоришь о нем!

– Его нет, но он есть. Он самый страшный из несуществующих! – еще туманнее ответил медальон.

– Как это? Что за глупые загадки? Кто же он такой! Скажи хоть что-нибудь! – взмолилась Таня.

– Ululam Athenas ferre![8] – напыщенно произнес Феофил, и Таня поняла, что его сознание вновь впадает в стадию трескучего восхищения бессмыслицей.

Подобрав футляр, она перетащила его поближе к берегу и остановилась у воды, тревожно озираясь. Лес был редким и просматривался далеко. Незамеченным карлику как будто не подобраться. Это Таню несколько успокоило. Она оглядела противоположный берег, но так и не сообразила, где там мог спрятаться Ург. «Надеюсь, что он все-таки там!» – подумала Таня, преодолевая искушение его окликнуть.

Решив идти до конца и сделать все, о чем Ург ее просил, Таня присела и умылась из ручья. Как спокойно и безучастно он журчал по камням. Таня видела сиреневую, с легким отливом ауру воды. «Еще бы! Ручей-то никто не собирается убивать», – подумала она не без раздражения.

Таня не услышала ни шагов, ни шороха, вообще ничего, но неосознанная тревога заставила ее обернуться. Перед глазами взорвался большой белый шар. Таня поняла, что ослепла и не сможет убежать, даже если захочет. Защищаясь, она вскинула руки, инстинктивно шагнула назад и упала в ручей. Две силы – огня и текущей воды – вступили в схватку, и огню пришлось отступить. Едва ледяные брызги попали Тане на лицо, как способность видеть начала возвращаться. В тот же миг на берегу, точно из пустоты, возник карлик. Не отрывая от Тани немигающих глазок, он спокойно шагнул к ней. В руках у него сам собой возник уже знакомый огненный кинжал.

Таня стояла на четвереньках в журчащем ручье и, ощущая себя обреченной на заклание жертвой, смотрела на голубоватое лезвие. Какая-то сила притягивала ее к этим влажным камням, к ручью, с водами которого должна была смешаться ее кровь. Карлик был уже совсем близко. Его правая нога ступила в воду, а взгляд деловито остановился на сонной артерии девушки.

– УРГ! – завопила Таня, не выдержав.

Карлик на миг замер и вскинул голову. Что-то стремительно просвистело в воздухе, и длинная оперенная стрела вонзилась ему чуть ниже правой ключицы. Убийца метнулся назад, магией превратив первую стрелу в пепел и защитив туловище сгущенной аурой, но вторая стрела, выпущенная вслед за первой, глубоко вошла ему в бедро.

Карлик упал. Из-за поваленного дерева, заросшего мхом, выскользнул Ург. Он перебежал ручей и, натянув лук, прицелился в карлика. Таня и не подозревала, что он так близко. Ее приятель не только прятался совсем рядом – в пяти-шести метрах, но ухитрился еще, кажется, пустить обе стрелы лежа, просунув лук там, где ствол опирался на два не сгнивших еще сука.

– Прости, я упустил момент, когда он появился. Эта вспышка ослепила и меня. Не ожидал, что он применит дезориентирующую магию! Ты очень вовремя упала в ручей, клянусь своим ключом! Если бы не вода, ты кинулась бы к нему навстречу, и я не смог бы стрелять! – сказал Ург, не сводя глаз с карлика.

Убийца с трудом приподнялся и сел, незаметно оценивая расстояние до выпавшего огненного кинжала. Его лицо было землистого цвета. Стрела вошла в его ногу так глубоко, что вытащить ее сейчас было невозможно. Застрявший наконечник мог задеть артерию.

– Проклятье! Меня никто не предупреждал о мальчишке! – сказал он хрипло.

В голосе у него было сожаление. Таня поняла, что, узнай он об этом чуть раньше, он с легкостью прикончил бы обоих.

– Я не мальчишка! – рассвирепел Ург. – Мне семнадцать! Я посвящен в мужчины полтора года назад!

Карлик облизал губы. Он что-то быстро соображал.

– Мои поздравления, малыш! Ваша взяла… Я уйду, если кто-нибудь поможет мне встать! Ну же! – сказал он.

Таня и Ург не двинулись с места.

– Неужели никто мне не поможет? Вы что, жалкие трусы? Я безоружен, я истекаю кровью. У меня сломано запястье. Я неудачно упал, – продолжал карлик и, кривясь от боли, схватился правой рукой за бессильно повисшую кисть левой. Его лицо исказилось от боли.

Таня с невольной жалостью шагнула к нему, но внезапно Ург натянул лук и закричал:

– Не двигайтесь! Эй, не трогайте рукав! Вы меня не проведете!

– Ты что, спятил, пацан? Я сломал запястье!..

– Уберите руку, я сказал, или я выстрелю! Мне известно, что у вас в рукаве метательный нож!.. Ну! Отстегните ножны! Та-ак! Медленно! Вторую руку держите на отлете и бросайте нож в ручей! Держитесь только за ножны! НУ!

Убийца неохотно повиновался. Короткий нож с закругленной рукоятью с плеском упал в воду.

– Это хороший нож, – прошипел он с сожалением. – Но тебя, парень, скорее всего больше интересует мой кошелек. Вот этот, на поясе. Не так ли? Хочешь, я позволю тебе в него заглянуть, а?

Ург быстро оглянулся на Таню.

От карлика не укрылось его смущение. Он ухмыльнулся:

– Думаешь, я не знаю, откуда ты, парень? Я провалил задание, но я, слава мраку, не болван. Ты из Тыра, из поселка этих изгоев, больше неоткуда. Интересно, девчонка знает, что ты… что вы все там… А, ч-черт!

Ург спустил тетиву. Стрела оцарапала щеку карлика, заставив его отшатнуться. Ург быстро достал из колчана новую стрелу.

– Я предупредил! Следующая будет точно в цель! – сказал он твердо. – Если хотите жить, отвечайте только на те вопросы, которые вам задают. Кто заказчик? Кому вы должны были отнести ее голову?

– Ты считаешь, что я тебе скажу? Заставь меня, мальчик из Тыра! Как насчет еще парочки стрел? – ухмыльнулся карлик, стирая со щеки кровь.

– Зачем сразу стрелы? Я знаю другой способ!

Ург быстро опустил руку в свою кожаную сумку и перебросил Тане ключ с головой ласки. Затем, не мешкая, вновь взял карлика на прицел.

– Мне нужна твоя помощь! – велел он Тане. – Я не могу одновременно держать лук и ключ. Направь на него ключ и произнеси Языкеллос тряппеллио! У тебя же есть способность к магии? Главное, не опускай руки с ключом, или связь прервется.

– Что это за заклинание? – спросила Таня.

– Заклинание откровенности. Мой ключ усиливает его. Этот парень расскажет нам все, что знает.

Убийца забеспокоился. В глазах у него появилась тревога.

– Нет! Вы не посмеете, сосунки! У вас ничего не получится! Я… – крикнул он.

– Языкеллос тряппеллио! – произнесла Таня, надеясь, что не ошиблась в интонации и правильно справилась со всеми ударениями.

Не было ни искр, ни вспышек, но ключ в ее руке потяжелел. Таня ощутила, как желтоватый незримый луч протянулся в пространстве и внедрился карлику в сознание. Мысли карлика потекли по лучу, связывая два сознания в одно.

На лбу у убийцы выступила испарина.

– Когда все случилось? Когда вас наняли? Говорите! – приказал Ург.

– Чтоб вы сдохли… Я ничего вам не скажу… – крикнул он, но в тот же миг Таня и Ург услышали другой, сиплый, искаженный борьбой с собой голос: – Все случилось вчера… вечером… Я сидел в трактире у нас в поселке, как вдруг что-то заставило меня выйти наружу… Это было сильнее меня. Чужое желание стало моим… Я не знаю, что это за магия… Я вышел и… нет, не заставляй меня!

Ключ в руке у Тани задрожал. Она с трудом удерживала его в вытянутой руке. Карлик сопротивлялся… Что-то мешало ему.

– Кто заказчик? Его имя! Как он выглядит? – требовательно крикнул Ург.

– Я его не видел. Он стоял в тени или… не стоял. Я слышал только голос – жуткий, ледяной… Это был мужской голос, это все, в чем я уверен. Голос сообщил мне место, где окажется девчонка, и я запомнил его.

– Разве вам не захотелось посмотреть на заказчика? Он же был в невидимом плаще, не так ли? – спросил Ург.

– Нет, нет, никакого плаща… Это не обычная завеса невидимости, не магия… Это нечто иное…

– Я не верю, что вы ничего не знаете, – возразил Ург. – Убийцы осторожны, они никому не верят, даже заказчикам… Кому вы должны были отдать голову? Кто должен был с вами расплатиться?

– Голову я должен был просто отрезать и собрать кровь в чашу. А потом оставить чашу в любом месте, где я захочу. Он сказал, что отыщет ее сам. И меня отыщет, если я попытаюсь сбежать или ослушаться. Я не мог ослушаться. Поверьте, я совсем не трус… Но он… Он не просто маг, поверьте! Мы все ничтожны рядом с ним!

– Время покажет. А деньги? Где вы должны были получить деньги?

– Половину я получил сразу… Мешочек уже лежал на крыльце трактира, когда я вышел…

– А другую половину?

– Другая половина должна была ждать меня в поселке, когда я все закончу. На дне заброшенного колодца будет лежать кошелек… Я так и знал, что тебя это заинтересует, парень! Я не ошибаюсь в людях! – хмыкнул убийца. Он вновь обретал волю.

Таня едва уже удерживала ключ. Ее руку тянуло вниз.

– Хорошо. Вы его не видели. Не знаете его имени, не знаете, как он выглядит… Но о чем-то вы догадываетесь? Говорят, что вы, карлики, прозорливцы… Ну же, скажите мне, скрепив все магической клятвой, и вы уйдете! Обещаю, что сохраню вам жизнь! – потребовал Ург.

Лицо убийцы исказилось. Челюсть задрожала. Силы его сознания, которыми он боролся с ключом, казалось, удесятерились. Таню, вцепившуюся в ключ, швыряло из стороны в сторону. Ключ рвался у нее из рук. Голова ласки раскалилась.

– ГОВОРИТЕ! – крикнул Ург. – Кому нужна ее смерть?

– Я… считаю… это был… – медленно начал карлик. – Не-е-е-ет, не надо! Я не хочу! Я ничего им не скажу! Неееее-ет! – вдруг крикнул он, точно обращаясь к кому-то, кого мог слышать и видеть лишь он.

Внезапно рука карлика рванулась к воротнику. Вторая рука ухватилась за нее, точно старалась удержать. Казалось, карлик боролся с самим собой. Его лицо покрылось крупными бисеринками пота. Оторвав от своей куртки синеватый шарик, который легко можно было принять за украшение, убийца сунул его в рот и раскусил. Шарик треснул с негромким хлопком. Внутри он оказался полым. Карлик перекатился на бок. Из угла рта по подбородку у него потекла струйка крови.

– Я ухожу! Но знайте, вы тоже уже мертвецы! Он найдет вас!.. – с трудом выговорил убийца. Он рванулся, точно хотел схватить их, и… его глаза остекленели. Карлик завалился прямо в ручей. Мгновение спустя он уже лежал на дне, и вода журчала, ласково касаясь его лица.

Таня выронила ключ с головой ласки и, бросившись к Ургу, уткнулась в его плечо. Ее спутник опустил лук и спрятал стрелу в колчан.

– Я не думал, что все так случится… – виновато сказал он. – Кто бы ни был твой враг, он очень опасен, если одно воспоминание о нем заставило карлика покончить с собой.

– Он не сам… Ты видел, он сопротивлялся?

– Магическая блокировка, должно быть. Но какой силы блокировка, чтобы преодолеть власть моего ключа и чувство самосохранения карлика! Тот, кто послал убийцу, очень осторожен, – заметил Ург.

– Интересно, он знает, что карлик провалил задание? – спросила Таня.

– По-моему, он знает все, что происходит в мире. Есть у меня такое нехорошее предчувствие.

– И у меня, – сказала Таня.

Ург с сомнением взглянул на нее.

– Мне кажется, карлику уже не понадобятся деньги. Вот нам они пригодятся, чтобы скрываться дальше, – заявил он.

– Ты хочешь взять его кошелек?

– Ну, он же сам сказал, что это деньги, которые он получил за твою голову. Голова – твоя? Твоя! Значит, и деньги твои. Или в более широком смысле, наши, – философски заметил Ург и, наклонившись, срезал с пояса у карлика кошелек. Сделал он это так мастерски, что Таня мгновенно вспомнила слова карлика о странном поселке изгоев, из которого происходил Ург.

Тем временем парень поднял и вытряхнул лежавший поблизости мешок. Из мешка выкатилась небольшая, вся в узорах чаша.

– Ты видела? Древняя и очень ценная! Не иначе как магический артефакт. Воображаю, как карлик должен был бояться своего заказчика, что даже не попытался ее украсть, – со знанием дела сказал Ург, щелкая по ее краю ногтем и с восхищением разглядывая причудливую вязь, покрывавшую чашу снаружи. – Я, конечно, очень извиняюсь, но неужели для твоей крови нельзя было найти что-нибудь попроще?.. Ага, вот в чем дело! Тут внутри руны! Теперь понятно, как тот, кто послал убийцу, собирался найти ее!

– Как?

– Да запросто. Твоя кровь позвала бы его, едва коснувшись этих рун!

Глава 5

АВАНТЮРИЗМ КАК ОБЩЕСТВЕННО ПОЛЕЗНАЯ ПРОФЕССИЯ

Склеппи терпеливо дождалась, пока по коридору не закончили грохотать шаги. Это означало, что магцари первого караула сменились и заступил второй караул. Толстая любопытная служанка спала на ковре у огромной кровати магшала Рокка, положив голову на умывальный таз. Склеппи потрясла ее, но та не проснулась.

«Завтра, надеюсь, она ничего никому не разболтает!» – подумала Гробулия. Баюк-трава нравная, у Склеппи же с зельеварением всегда было неважно, если дело, конечно, не касалось любовных настоек.

Гробулии была известна привычка служанки отхлебывать перед сном омолаживающий бальзам из маленькой бутылочки. Поразмыслив немного, Склеппи пришла к выводу, что, когда человек спит, он молодеет, и еще с вечера подлила ей в бальзам настой баюк-травы.

Гробулия скользнула к кровати и, достав варежки на резинке, провела ими по щеке, ощутив теплый ворс.

– Все будет первый сорт! Я сварю этого лопуха вкрутую. Окручу его как старую выдру! Следующей царицей Царства Воды должна быть Гробулия I, она же Склеппи Великая и Неподражаемая.

Сунув варежки в карман, Гробулия накинула плащ-невидимку, пробормотала простенькое заклинание Нипухус, помогавшее в любви и отгоняющее мелкие неприятности, и выскользнула за дверь. Уже за порогом она закатала рукав и быстро ощупала браслет. Тот как будто слегка нагрелся, но все же пока было терпимо. «Может, и пронесет. Вдруг это был не приказ, а, скажем, совет?» – ободряя себя, прикинула Склеппи. Однако все это время ее не покидало ощущение, что она слишком заигралась и делает большую глупость.

Зачем она назначила свидание принцу Форну, который нравился ей ничуть не больше любой мраморной колонны во дворце? Мгновенная прихоть, желание еще раз испытать силу своей неотразимости? Все равно Форн женится на принцессе Августе. Будущие короли не властны в своем выборе. Хотя… кто знает? История знает немало случаев чудесных превращений. Гадкие утята превращались в лебедей, сапожники – в князей, а фрейлины – в королев.

«Была не была! И не таким мозги пудрили! Это только чайники думают, что королевы должны быть красивыми и знатными. Царицы прежде всего должны быть умными!» – подумала Гробулия и выскользнула наружу.

Комнаты во дворце располагались анфиладой – все они были проходные. Коридор отсутствовал. Но все же Склеппи повезло чуть больше, чем остальным фрейлинам, – ее комната была крайней в ряду, а лестница за ней не использовалась, так как дворец Бэра III постоянно перестраивался.

Происходило это не столько из-за любви Его Величества к усовершенствованиям – говоря по правде, он их тихо ненавидел, – сколько по государственной необходимости. Царской магведке точно было известно, что в Арапсе большая группа боевых магов уже восьмой год подряд пытается выткать волшебный гобелен с подробным изображением дворца Бэра. Имея такой гобелен – досконально, до мельчайшего узора в самой маленькой комнате изображавший дворец снаружи и внутри, – маги Арапса могли в любую минуту поступить с дворцом Бэра и всеми его обитателями, как им заблагорассудится, воздействуя на его гобеленовый образ. К примеру, заслать дюжину давно не кормленных вурдалаков через гобелен прямо в царскую опочивальню.

Именно поэтому артели каменщиков Пламмельбурга работали день и ночь напролет, назло шпионам безо всякого предварительного плана и чертежей перестраивая галереи, закладывая кирпичом парадные лестницы и надстраивая дополнительные башни. Иногда по особому вдохновению или по приказу из тайной канцелярии они колотили витражные стекла и вставляли на их место обычные. Порой забивали окна листами фанеры, чтобы окончательно ввести врага в заблуждение. В результате происки гобеленовых магов всякий раз заходили в тупик. Пока запыхавшийся от ответственности дворцовый шпион загонял дракона, чтобы сообщить, что по фасаду добавили одну колонну, хитрый Бэр уже сносил две соседние, а заодно приказывал переложить крышу. В результате гобелен всегда чем-нибудь да отличался от реального дворца.

Пользуясь невидимым плащом, Склеппи благополучно проскользнула несколько комнат. Знакомые магцари либо действительно не замечали ее, либо по негласной договоренности между придворными и охраной закрывали глаза на маленькие девичьи шалости. Сложности начались позднее, когда по винтовой лестнице и дальше по галерее, где даже теперь в ночной час трудились каменщики, Склеппи приблизилась к той части дворца, где были царские комнаты и покои принца Форна.

Шутки кончились. Здесь играли по другим правилам. Склеппи сосредоточилась. Ей было известно, что в царских покоях дежурят опытные боевые маги, способные узреть даже то, что сокрыто от обычного глаза. Но и на этот случай у нее были кое-какие заготовки. Не так давно она выпросила у принцессы Августы перстень ее мамочки, обладающий магией сохранения личины. Вместе с плащом невидимости перстень составлял прекрасное сочетание. Любой боевой маг, способный видеть сквозь невидимый плащ, считал бы, что перед ним царица Нуи, спешащая по каким-то секретным делам. А задерживать царицу Нуи или просто задавать ей вопросы стал бы только маг, страдающий белой горячкой да еще склонный к суициду.

Прокрутив на пальце перстень личины, Гробулия решительно миновала две пары дверей. Охранявшие их боевые маги при ее приближении изо всех сил сделали вид, что ничего не заметили. Один, молоденький, так перестарался, что едва не задохнулся от приступа воображаемого кашля, перешедшего в настоящий. Гробулия, не удержавшись, похлопала его по спине. Бедняга, на долю которого выпало столько царского внимания, едва не умер от ужаса.

Возле покоев принца стража почему-то отсутствовала. Стояла только забытая кем-то секира. Гробулию это насторожило, но она решила, что Форн ожидал ее прихода и отыскал какой-то предлог, чтобы избавиться от боевых магов. Гробулия негромко постучала – два раза, а потом через небольшую паузу – три. Почти сразу дверь отворилась, и выглянула длинноносая физиономия принца Форна. Вблизи он был еще страшнее. Эстетическое чувство в Склеппи обливалось кровью. Форн скользнул взглядом по пустому пространству перед ним и церемонно поклонился.

– Ваше Величество? – неуверенно окликнул он.

Гробулия сообразила, что Форн тоже наделен способностью видеть сквозь невидимый плащ, но и его магия не так сильна, чтобы одолеть уникальный перстень личины.

– Не ерунди! Я не царица! – сказала Склеппи.

– Разумеется, Ваше Величество! Как вам будет угодно, Ваше Величество! – поспешно закивал Форн.

Гробулии захотелось его подурачить.

– Мой мальчик, я от тебя без ума! – проворковала она, потрепав Форна по щеке. – Ты такой хорошенький, просто конфетка! Ты похож на моего пажа – тот тоже смазливый мальчуган и тоже ворует пряники.

– Ваше Величество! О чем вы говорите? Я не ворую пряники! – оскорбился принц.

– Давай без этих формальностей, Форн! Величество не Величество – какая разница. Называй меня просто «мамуля». И подставь старой тете щечку, ведь мы с тобой скоро породнимся! По-простому, по-родственному…

Лицо у принца вытянулось.

– Слушаюсь, мамуля!

– Что за «слушаюсь, мамуля»! У нас, в конце концов, не армия! Ты все понял, я тебя спрашиваю?

– Понял, мамуля!

– Умничка! – сказала Гробулия, громко и влажно чмокая принца в щеку. Она была почему-то уверена, что пожилые царицы целуют именно так.

Принц затосковал.

– Продолжим светский разговор… – безжалостно продолжала Склеппи. – Как тебя называли в детстве? Слуги – те понятно: принц Форн или Ваше Высочество. А мама как? Форник? Форнушечка?

– Фо, – выдавил принц.

– Фо? Фу, как скучно! Воображения у твоей мамаши, как у парковой скамейки. Ну ладно, Фо. Давайте чисто откровенно, по-родственному. Колись, тебе моя дочь нравится?

Принц Форн мгновенно отвесил придворный поклон.

– Ее Высочество очаровательная девушка. Я счастлив, что удостоен счастья именовать себя ее женихом! Она утренняя звезда на небосклоне моего счастья, преломленный свет, дрожащий на бриллиантах короны, отрада моего сердца, луна моей голубой мечты! – дежурно оттарабанил он.

– Ты выражаешься, как одна моя знакомая фрейлина, Фо… Есть у нас такая дура Эйда Сирос. Кончай выпендриваться! Какая уж там луна? Разве что физиономия принцессы в таких же рытвинах?

– Ничуть. Принцесса прекрасна, как самый лучший, не найденный еще алмаз в толще горы! – уклончиво сказал принц.

– Ага! Уже лучше. Если я правильно поняла, на придворном языке это означает следующее: все хорошее в принцессе запрятано в куче хлама точно так же, как алмаз запрятан в горе! – перевела Гробулия.

Принц молчал, вежливо и печально. Но все же Склеппи показалось, что он сильно разозлился. С чего бы это? Был такой терпелюшечка! Склеппи подумала, что шутка затянулась, и решила вознаградить Форна.

– Ладно, киса! С тобой все ясно!.. Ты скорее треснешь, чем расколешься. А теперь десерт! Смотри и плавься от счастья! Превращение гадкого утенка в пакостного лебедя! Раз… два…

На счет «три» Гробулия сорвала с себя невидимый плащ и, скрутив с пальца кольцо, вместе с ним сбросила облик царицы Нуи.

– А теперь можешь меня обнять и поцеловать, – распорядилась она. – Только учти – тебе придется расстроить свою помолвку и жениться на мне. Я девушка глубоко порядочная, имеющая абонемент в загс. Ну, чего ты застыл как истукан? Ты меня не узна…

Гробулия осеклась. В глазах у принца появилось неприкрытое злорадство. Не похоже было, что превращение страшной царицы в симпатичную фрейлину оказалось для него такой уж неожиданностью.

– О, как я тебя поцелую! Тебя так страстно никто еще не целовал! – пообещал принц Форн.

Он протянул руку и одним движением, точно перчатку с руки, сдернул с себя магический лик. Гробулия узнала Эйду Сирос. Проклятая Эйда точно так же, как и она, применяла маскирующую магию.

– Вы слышали: она произнесла слово «загс»! – с ужасом воскликнула Эйда. – Никогда не слышала такого слова!

– Магия вуду чистейшей воды!.. – произнес чей-то голос, показавшийся Гробулии знакомым.

– Что я говорила, Ваше Величество! Я ей никогда не доверяла! Я заметила, как она подала принцу знак! – продолжала Эйда с тем чистым восторгом, который люди испытывают, когда делают кому-то гадость.

Гробулия нервно обернулась. За ее спиной, сдернув невидимые плащи, поочередно возникли царь Бэр III с охраной, царица Нуи и принцесса Августа, кислая как лимон и раздраженная, как болотный хмырь.

– Блин! Я давала представление перед слишком большим количеством зрителей! И хоть бы один купил билет! – тихо сказала себе Гробулия. Она поняла уже, что не просто вляпалась, но увязла по самую макушку.

– Неблагодарная тварь! Ты чуть не увела у меня моего лапусика! А еще называла его уродом, змея! – прошипела принцесса Августа. – Как хорошо, что папуля послушался Эйду и перевел принца Форна в другие покои!

– Ты разочаровала нас, Гробулия! Разумеется, твоя карьера при дворе закончена… Ты больше не фрейлина. И вообще, как бы поточнее выразиться, ты уже больше никто… – как всегда мягко и туманно, изрек Бэр.

Он обернулся к магцарям и коротко приказал:

– Увести!

– И казнить! – подытожила царица Нуи.

Магцари вопросительно оглянулись на царя Бэра. Тот грустно кивнул:

– На этот раз «да». Девчонка зашла слишком далеко. Приказ мы передадим начальнику стражи. Ты не продиктуешь, дорогая? Что-то у меня последнее время как-то паршиво с приказами по царству.

– Разумеется. Я изобрету для нее какую-нибудь миленькую казнь, – кровожадно пообещала царица Нуи.

Эйда Сирос противно захихикала.

– Правильно делаешь, что хихикаешь. С твоими зубами не смеются! – осадила ее Гробулия, жалея, что не может пнуть Эйду в коленную чашечку. – А ты, Августа, присматривай за Форном. Он хорош гусь, уж я-то вижу! Ему хоть на чучело юбку надень, он его до дыр зацелует… Всем пока! Мальчики, не отставать! Девочка пошла казниться!

Магцари сомкнулись вокруг Склеппи и повели.

– А все-таки последнее слово осталось за мной! – сказала она, спускаясь по винтовой лестнице.

– Топай, топай! Приговоренным к смерти запрещается болтать, – произнес пожилой магцарь, подталкивая ее в спину рукоятью секиры.

«Вот я и допрыгалась. Даже Нипухус не помог», – грустно подумала Склеппи.

* * *

«Тяжелая дверь темницы захлопнулась с тем звуком, с которым топор опускается на плаху. Девушка стояла неподвижно, оглушенная свалившимся на нее несчастьем. Ее глаза постепенно привыкали к полумраку».

Так написали бы в средненьком приключенческом романе, который охотно прибегает к помощи его величества трафарета. Но, увы, в нашем случае все произошло иначе. Реальная жизнь обладает значительно большим запасом деталей и мелких нелепостей, которые превращают любое банальное действие в неповторимое.

Прежде чем втолкнуть Гробулию в камеру, магцарям долго пришлось разыскивать запропастившегося куда-то мага-тюремщика. Некогда он был царским астрологом, но был переведен в тюремщики за ошибочные предсказания, привычку регулярно выходить в астрал, любовь к травке-забавке и, главное, за неделикатное обращение с болонками Ее Величества.

Наконец тюремщик был обнаружен в пыточной, мирно спящим на новом войлоке под блоком абсолютной истины, как возвышенно именовал дыбу романтик Бэр III. Когда тюремщика растолкали, обнаружилось, что он находится в том исключительном состоянии, когда небо кажется жидким, на полу мерещатся зубастые звезды, а запахи становятся квадратными и норовят ввинтиться в ноздри через уши. Растолкавшие его маги предстали перед беднягой в обличье всадников ада, явившихся за его душой, и он дико заорал, отмахиваясь от них клещами.

Лишь пару минут спустя он разобрался, что к чему, и поутих. Даже при том, что коварные предметы принимали обличье друг друга, тюремщик сумел быстро разобраться с ключами и открыть камеру. Гробулию втолкнули внутрь. Дверь захлопнулась, но не со звуком топора, а со звуком, с которым захлопываются все без исключения двери, окованные железом.

– Надолго к нам? – спросил тюремщик.

– Да нет. Утром казнят, – ответил один из магцарей.

– А… Ну тогда одеяло можно не давать. И на полу поспит, – сказал бывший астролог и, позванивая ключами, удалился на негнущихся ногах досматривать абсурдные сны.

Склеппи осмотрелась. Камера была тесной, узкой, с длинным зарешеченным окном, в которое даже кошку можно было просунуть, лишь распилив ее предварительно лобзиком. О том же, чтобы покинуть тюрьму с помощью магии, не приходилось и мечтать. В царстве, где большая часть населения обладала магическим даром, стены тюрем строились с блокировкой возможного проникновения.

Гробулия потрясла решетку, которая обожгла ей ладони красноватым ворожейным сиянием, бессильно пнула стену и уставилась на прямоугольник неба с выпуклым лунным глазом. Только сейчас до Склеппи в полной мере дошла мысль, что завтра ее не будет.

– Вот уж правду говорят: все беды от мужиков! – проворчала она.

Внезапно у нее за спиной послышался не то скрипучий смех, не то кашель. Склеппи торопливо обернулась. До сих пор она была убеждена, что одна в темнице, но теперь разглядела в углу нечто похожее на… Пытаясь отыскать подходящее сравнение, Гробулия оказалась в непростом положении. Со сравнениями в данном случае было совсем туго. Если ей это что-то и напоминало, то разве что скомканную грязную простыню, которой наспех и без всякого желания придали сходство с человеческой фигурой. «Даже мумия фараона и та была бы симпатичнее», – подумала Склеппи.

Простыня укоризненно шевельнулась. Некая ее неоформленная часть протянулась вперед и, оказавшись в лунном луче, превратилась в узкую белую руку.

– Подойди ко мне, милая госпожа! Не бойся! – прошелестел голос.

– Не очень-то я и боюсь! Если ты не немой укор тому, что я всю жизнь ненавидела стирать, – заявила Склеппи.

Тем временем вся простыня переместилась в центр лунного круга. Гробулия увидела жуткую старую ведьму. Длинные вытянутые уши, похожие на волчьи, развитая нижняя челюсть, треугольные желтоватые зубы… Старуха пристально уставилась на Склеппи. Хотя в глаза ведьмы светила луна, вопреки логике она в них не отражалась. Глаза были странные, без зрачков, с припухшими рыжеватыми веками. Склеппи казалось, она видит две крошечных черных дыры, упорно выпивающих из нее душу… Нет, это был не человек. Склеппи сообразила, что перед ней кто-то из нежити, во множестве обитавшей в северных лесах. Даже сомнений не возникало, какой магией старуха пользуется и к каким чарам прибегает. Вот только как ведьма оказалась здесь, на равнине, которая давно уже была под властью стихии огня?

– Дай мне руку, знатная госпожа, и помоги мне встать! Я так немощна, ноги меня не держат! – потребовала ведьма. Ее голос звучал подобострастно, однако Склеппи ощущала, что ему меньше всего можно верить.

Однако отказать было неудобно. Гробулия шагнула к ней и протянула руку. Старуха цепко ухватила ее за запястье, однако вставать не спешила.

– Эй, что ты делаешь? – крикнула Склеппи.

– Минуту терпения, госпожа! Еще только минутку! Я только соберусь с силами! – прошипела ведьма, прислушиваясь к биению ее пульса.

– Перестань! Отпусти меня! Отпусти! – Склеппи рванулась, с трудом высвободив руку.

Голова у нее кружилась. Перед глазами мельтешили черные мушки. Старуха успела выпить у нее немало сил. Контактный вампиризм – высшая стадия вампиризма. Прокусывать артерии – удел дилетантов. Для профессионального энергетического вампира достаточно случайного прикосновения.

– Я была голодна, юная госпожа. Я так долго ждала тебя. Я взяла совсем чуть-чуть энергии, совсем чуть-чуть, – сказала старуха, слегка улыбаясь. Ее тусклые глаза заблестели. На дряблых пористых щеках заиграл легкий румянец. Даже глубокие морщины, казалось, разгладились.

– Кто ты? – брезгливо спросила Гробулия, отскочив от старухи на несколько шагов.

– Я Оза, седьмая лунная колдунья. Мы ждем, пока закатится солнце, чтобы получить власть. Нас всего тринадцать и никогда не может стать ни больше, ни меньше. Один раз в год приходит новая ведьма, она должна убить кого-то из предыдущих и освободить себе место. Иначе нас будет больше тринадцати, и силы каждой из нас уменьшатся. Я одолела троих из тех, кто искал моей смерти, и выпила все их силы. Но последняя схватка оказалась слишком тяжелой. Я потратила много невосполнимой энергии. Мы, лунные колдуньи, всегда видим того, кто слаб, и нападаем на них в первую очередь. Я поняла, что следующая битва будет для меня последней, и переселилась к людям. Это случилось сто лет назад. Здесь им меня не достать.

– Люди бросили тебя в тюрьму?

– Нет. Я сама поселилась здесь. Я ненавижу солнце, а это самое темное место во дворце. Бэр и царица Нуи терпят меня и позволяют выпивать силы узников. Порой я оказываю царице мелкие услуги. Мы, лунные колдуньи, кое-что умеем, – проскрипела ведьма.

– Лунные колдуньи? Ха! Почему бы не сказать проще? Вы нежить, энергетические вампиры, которые используют силы и способности магов против них самих. Вы высасываете из людей силы! – хмыкнула Гробулия, успевшая кое-что вспомнить.

– Ах, госпожа, даже самым ничтожным из нас хочется кушать! Всего маленький глоточек сил для того, кто страждет, – лицемерно заныла колдунья. – Теперь твой черед стать откровенной. Скажи мне, кто ты?

– Разве ты не видишь? Я Гробулия Склеппи, фрейлина принцессы Августы! – высокомерно сказала Склеппи.

Маленькие глазки ведьмы уставились на нее с откровенной насмешкой.

– Ах, как нехорошо! Ты обманываешь глупую наивную женщину, знатная госпожа! Ты не Гробулия… Я держала ее на руках вместе с другими ведуньями. Ее мать, глупая женщина, обожала все потустороннее, хотя смыслила в магии меньше, чем живой гусь в гусином паштете. Я помню вкус энергии маленькой Гробулии. Он был другим. Я могу забыть многое, но не это! Вкус энергии никогда не меняется. Он один у годовалого младенца и столетнего старца. Твоя энергия другая. Она гораздо вкуснее, гораздо ярче… – колдунья мечтательно облизала губы.

– Ничего себе признаньице! Ты вампирила меня маленькой! – рассвирепела Гробулия.

– Не тебя. Другую. Та была заурядным ребенком, разве что не в меру крикливым.

– Тогда это была точно я. Покричать я люблю. Это у меня наследственное, – удовлетворенно кивнула Склеппи.

– Возможно. Но ты не Гробулия Склеппи! Твою энергию я пробую впервые, – убежденно сказала старуха.

– Чушь! – нервно сказала Гробулия. – И кто же я такая, по твоему мнению?

– Я надеялась, ты сама скажешь, – захихикала Оза. – Ты кто-то, кто заменил ее. Кто-то подобный ей, очень похожий… Настолько похожий, что можешь обмануть большинство магов. Но ты не она!

– Тогда я оборотень? – спросила Склеппи, пытаясь, чтобы это прозвучало с насмешкой.

Ведьма зорко прищурилась.

– Нет, не оборотень. Ты человек, – сказала она со знанием дела. – Остальное, я надеюсь, ты расскажешь сама. Ночь длинна, и едва ли тебе хочется спать. Ну, кто же ты?

– Я – это я. Гробулия Склеппи, фрейлина. За дополнительной информацией обратитесь в платную справочную, – заявила Склеппи и в поисках ободрения погладила в кармане варежки.

Лунная ведьма алчно уставилась на нее.

– «Платная справочная»? С такой опасной магией я прежде не сталкивалась… Старая бедная женщина должна узнать истину, иначе она умрет от любопытства. Что-то здесь не то, чует мое сердце, не то, – заныла она.

– И как ты узнаешь? – насмешливо поинтересовалась Гробулия.

– Узнаю, милая, все узнаю, – голос колдуньи стал злорадным. – Есть один способ, но тебе он не понравится. Цитидус фламе! – быстро произнесла она.

На ее собранной лодочкой ладони возникло серебристое бездымное пламя. Оза полюбовалась им и подула. Пламя оторвалось, быстро поплыло по воздуху и коснулось головы Гробулии.

Слишком поздно Склеппи осознала, что Цитидус фламе – заклинание испепеляющего огня. Смертельное заклинание ее стихии. Блокировать его невозможно.

Склеппи ощутила обжигающую боль. Ее мысли, сознание – все было даже не в огне, а сплошной огонь. Она покачнулась и упала, но не на холодные камни, а на раскаленные угли. Попыталась подняться, но не смогла. Весь мир был соткан из пламени. Ничего другого в нем просто не оставалось. Раскаленные языки жадно тянулись к ней. Трескалась кожа, дымились волосы, едкий дым проникал в легкие. Гробулия поняла, что это смерть. Не пройдет и минуты, как от нее останется лишь пепел.

– Неееет! Не хочу! Пошла прочь, мерзкая старуха!

Она рванулась, закричала. Она хотела жить и собиралась сражаться за жизнь… Признаться, Склеппи сама не ожидала от себя такого энергетического буйства. Если седьмая лунная колдунья продолжала вампирить и теперь, ее должно было в скором времени разнести от переедания.

Гробулии почудилось, что сознание ее расширилось до размеров Вселенной, мгновенно заполнившейся огнем, а затем, инстинктивно спасаясь от великого в малом, сжалось до размеров голубиного яйца. Одураченное пламя попыталось настичь ее и в яйце, но не сумело пробиться сквозь тончайшую скорлупу, полыхающую тремя цветами, которых, казалось, и быть не могло в этом сплошь огненном мире.

Атака, атака, еще атака! Океан огня – и единственное, крошечное, жалкое яйцо… Склеппи была уверена, что сейчас эта защита, воздвигнутая ею интуитивно, исчезнет, но, на удивление, яйцо достойно отражало огненную стихию. Гробулия вновь смогла дышать. А пламя все полыхало и, не находя другой пищи, сжигало уже свою собственную ярость. Съежившаяся внутри астрального яйца Гробулия сама не верила в свою удачу. Бушующий огонь гневно зашипел, побледнел, выцветая, и отступил, собравшись в звезды и пушистым желтоглазым котенком свернувшись в колодцах черных дыр. Он устал и нуждался в отдыхе.

Он подарил ей жизнь или она сама ее отвоевала? Яйцо треснуло, выпустив Склеппи…

Гробулия с трудом поднялась на ноги. Голова все еще ныла, но боль уже прошла. Она поняла, что по-прежнему находится все там же, в темнице, в подвале дворца Бэра. Вселенская битва происходила не снаружи, а внутри ее, в ее сознании. На нее задумчиво смотрела старая ведьма.

Склеппи шагнула к ней, пылая жаждой мщения. Порыв ее ненависти отбросил лунную колдунью на стену, как грязную тряпку.

– Ты хотела убить меня, перечница, и высосать мою энергию! Ты! Ты! Ты!

Каждый ее крик был как пощечина. Оза поспешно ползла вдоль стены, втягивая голову.

– У меня не получилось… Ты пережила Цитидус фламе, ключевое заклинание стихии. Понимаешь, что это значит? Ключевое заклинание! Будь ты настоящей Гробулией, ты была бы уже мертва, – сказала она.

Склеппи почудилось, что старуха ее и боится, и одновременно просчитывает что-то в уме, торопливо ища выгод для себя.

– Так я не Гробулия?

– Ты что, не понимаешь? – зашипела Оза. – Я хотела понять, кто ты, и напустила на тебя огонь. Если бы ты подчинялась только огню, как все здесь, то была бы уже мертва. Но остальные три стихии, что живут в тебе, помогли тебе. Ты очень сильна, юная колдунья. Ты сама не ведаешь своих сил. Огонь, вода, воздух, земля – все подчиняется тебе!

В душе у Склеппи шевельнулось сомнение. Что случилось триста сорок четыре дня назад? А ведь что-то случилось – я точно это знаю! Но тотчас другая часть сознания, стремящаяся к стабильности и ненавидящая сомнения, взяла верх и изгнала все прочие мысли.

– Бред сивой кобылы! – убежденно фыркнула Гробулия. – Заруби себе на носу, я честная фрейлина принцессы Царства Огня. Моя стихия огонь – и ничего, кроме огня. Над водой, воздухом и землей у меня нет никакой власти.

– Возможно, – пожала плечами колдунья. – Тогда докажи это!

– Как?

В руке у Озы появилась короткая смолистая палочка, чуть длиннее спички.

– Зажги! – приказала она.

Гробулия пожала плечами. Вызвать пламя было вполне во власти ее стихии. С этим справился бы и восьмилетний сын дворцового садовника.

– Энтрос! – буркнула она.

Палочка вспыхнула, но тотчас большая капля воды, сорвавшись с потолка, затушила ее.

– И это все? Похоже, тебе действительно помогла случайность. Я была о тебе лучшего мнения, – поморщилась колдунья.

– Энтрос! – раздраженно повторила Гробулия.

Огонек затеплился, заплясал на смоле, но новая капля с потолка уничтожила его. Лунная колдунья ехидно поджала губы. Склеппи окончательно убедилась, что она намеренно держала палочку там, где постоянно капало.

– Снова неудача! И ты утверждаешь, что повелеваешь огнем? – сказала Оза.

– Передвинь руку в другое место. Ты нарочно его гасишь, – заявила Склеппи.

– Сильной колдунье такая ерунда не помешала бы. Но если ты просишь… – снисходительно сказала ведьма.

Она убрала руку, но едва Гробулия произнесла Энтрос и огонь вспыхнул, вновь коварно подставила сучок под течь с потолка. Склеппи увидела тяжелую каплю слишком поздно, когда та была уже в полете.

«Не-ет!» – мысленно крикнула она и, протянув руку, защитила огонь. Капля ударила ее по тыльной стороне ладони и разлетелась мелкими брызгами. Огонь зашипел, но не погас. Через мгновение он уже, потрескивая, с удовольствием пожирал сучок.

– Ну как, теперь видела? Ты заставила воду повиноваться! – сказала Оза.

– Ничего подобного. Я отбила ее ладонью. Никакой магии.

– Ладонью. Ты уверена, что это была ладонь? – вкрадчиво спросила ведьма.

Склеппи уставилась на руку, куда только что ударила капля. Рука была сухой. Внезапно она поняла, что все это время стояла от колдуньи в четырех-пяти шагах. И, разумеется, на таком расстоянии никак не могла поймать каплю даже вытянутой рукой.

– Кроме огня и воды, ты повелеваешь воздухом и землей, – продолжала Оза. – Я могла бы доказать тебе и это, но мне пришлось бы сбросить тебя с крепостной стены или закопать живой. В первом случае ты освоила бы левитацию, а во втором земля не позволила бы тебе задохнуться. Ну что, проверим?

– А что, ты смогла бы вытащить меня из тюрьмы? Как иначе я окажусь на крепостной стене? – быстро спросила Склеппи.

Ведьма проворно подползла к ней.

– Давай договоримся! – зашептала она. – Ты отдашь мне свой дар! Весь до капли. Есть одна лазейка в магической защите, только тебе никогда самой ее не найти.

Обнаружив, что настроение у нее резко падает, а перед глазами вновь замелькали темные мушки, Склеппи тут же перевела взгляд вниз. Ага, так и есть! Заговаривая ей зубы, ведьма незаметно коснулась ее ноги и жадно тянула силы. Рассерженная Склеппи энергично наступила ей на палец. Старуха взвыла.

– Приятного аппетита! – сказала Гробулия. – Ничего я тебе не дам. Я жадная.

– Ты меня неправильно поняла! – прошипела лунная ведьма. – Этот обмен тебе ничем не грозит. Зачем тебе магия, которой ты все равно едва умеешь пользоваться? За твою магию я дам тебе жизнь и… что самое главное… расскажу еще кое-что, чего, кроме меня, никто не знает. Я расскажу тебе, кто твой враг, кто заманил тебя в ловушку!

– Я и так знаю кто. Эйда. Да какая теперь разница? Меня утром казнят.

– Возможно, да. Возможно, нет. Ты готова слушать? И, поверь, твой враг не Эйда. Во всяком случае, не главный враг, – загадочно произнесла Оза.

Гробулия вздохнула:

– Так и быть. Сегодня ночью я совершенно свободна. Свидание все равно накрылось медным тазом. Да и мои дорогие пажи тоже не сильно рвутся меня спасать. Что-то я не слышу, как бряцают в коридоре их шпажонки и кинжальчики.

– Ты сохранила чувство юмора? Недурно, – усмехнулась лунная ведьма. – Но к делу. Тебе говорит что-нибудь слово intermundia?

– Не-а. Эй-эй, держись от меня подальше! Снова хочешь шмякнуться о стену?

Ведьма торопливо отползла.

– Простите, госпожа! Intermundia – это междумирия, пространства между мирами, в которых обитают неведомые нам грозные существа. Так считали древние. Их возможности велики, а силы превосходят наше воображение. Мы, даже самые сильные, муравьи в сравнении с ними. Он, наш враг и твой враг, я это чую, тоже пришел оттуда. Мы надеялись, он уйдет из нашего мира, но он остался. Что-то держит его. Год за годом он вытягивает магию и силы из этого мира, выпивает ее капля за каплей.

– Кошмар! – насмешливо сказала Гробулия. – А ты, конечно, этого не делаешь! Не выпиваешь энергию и не воруешь магию? Что-то я не вижу золотистого нимба у тебя над головой.

– Выпиваю и ворую. Но я оставляю ее в этом мире, где рано или поздно ее заберет кто-нибудь другой. Равно как и любой скряга, набивая сундуки золотом, знает, что рано или поздно все получат нерадивые наследники. И, хотя сердце его обливается кровью, он ничего с этим поделать не может. Но он, твой враг, забирает магию из мира вообще и перекачивает ее в какой-то другой мир, – сказала колдунья.

– Ну и что! Пусть хоть в фонд Фобоса жертвует! Почему меня должен волновать какой-то он?

– Потому что ты подобна ему. Ты тоже повелеваешь стихиями. Огнем, воздухом, землей, водой… Ты слабее, но тоже способна на это! А значит, ты не отсюда. Тебе пришлось пройти через intermundia, чтобы попасть сюда. А через intermundia тебя мог провести только он. Вот только зачем? Этого я не могу понять! Зачем ты нужна ему?

– Может, потому что я хорошенькая? – легкомысленно поинтересовалась Склеппи.

– Не думаю, что для него это важно.

– Почему это неважно? – обиделась Гробулия. – Мужикам это важно. Он же не растение, нет?

– Это не известно никому. Никто его не видел, хотя многие посвященные и пытались. Поверь, они делали все возможное и невозможное. О том, что он существует, мы догадываемся лишь по тому, как он влияет на нашу жизнь. Каждый народ и даже варвары дают ему свои имена. Одни представляют его быком, другие кентавром, третьи рысью, четвертые – магом без лица. Но все это не отражает сути.

– И что ты хочешь от меня? Чтобы я его прогнала? – насмешливо спросила Склеппи.

– Я когда-то слышала от одной из лунных колдуний, самой мудрой из нас, что, когда встретятся несколько человек с многоцветными аурами, повелевающие всеми стихиями, произойдет нечто крайне важное для нашего мира… А это значит, ты не одна такая. Где-то должны быть подобные тебе.

– Значит, я не одна такая?

– Готова поклясться!

– А те, другие, я их знаю? Я была с кем-то из них знакома? В том мире или где-нибудь еще? – поинтересовалась Гробулия.

– Все возможно, госпожа.

– А вдруг кто-то из них в меня влюблен, а? Весь такой пушистый и влюбленный… «Гробулечка, ты моя киска!» – «Убери руки, противный!» – мечтательно сказала Склеппи.

– Что у вас в голове, госпожа?

– Что бы там ни было – все мое. Твоего там ничего нету… Ладно, проехали. Давай дальше мутить про твоего загадочного типа. Если с нашим появлением что-то способно измениться, зачем он перенес нас сюда? Оставил бы нас в этой самой «мундии», – хихикнула Склеппи, сознание которой вечно пребывало во власти ассоциаций.

– Этого никто не знает, госпожа. Только он. Судьба неумолима. Ее нельзя изменить. Даже грозные боги следуют року. Лишь самым мудрым суждено знать свою смерть.

– А свою смерть ты предвидишь?

Ведьма поморщилась.

– Когда-то мне было предсказано, что нить моей жизни перережет браслет. Но не думаю, что это произойдет скоро. Я даже собираю браслеты. Всю жизнь именно они, браслеты, дарили мне самые острые переживания. Ничто так не согревает кровь и не возбуждает, как игра со смертью, – небрежно сказала колдунья.

– У меня тоже есть браслет, – вскользь заметила Склеппи. – Очень плохой браслет. Скверный. Я бы с удовольствием от него избавилась. Но тебе я его не покажу.

Оза насторожилась. Глаза у нее маниакально заблестели.

– Дай взглянуть! – потребовала она жадно.

– Нет! Думаю, не стоит. Он может меня обжечь.

– Дай взглянуть, я тебе сказала! Если это судьба, ее все равно не избежать. Если же нет… Отдай мне свою магию! Отдай мне все!

Внезапно протянув руку, ведьма схватила Гробулию за запястье и дернула к себе. Склеппи, не ожидавшая от старухи такой прыти, не устояла на ногах. Обе покатились по полу. Гробулия слабела, теряя силы. Каждая новая секунда контакта играла на руку энергетической ведьме.

– Я заберу все! Я выпью тебя до дна!.. Я сама стану красоткой с многоцветной аурой! Когда утром палач придет сюда, здесь будет лишь твое высохшее тело… Я же буду далеко! – бормотала лунная ведьма. Ее щеки розовели и обретали краски по мере того, как щеки Склеппи их теряли.

Гробулия перекатилась на бок и попыталась выдернуть у Озы руку. Ей это не удалось. Однако в борьбе завернулся рукав, обнажив запястье Гробулии. Склеппи и Оза одновременно посмотрели на браслет. В этот раз он выглядел заурядно – узкая витая полоска с парой проступивших рун.

– Так и я думала, что это не он. Очередная жалкая безделу… – с облегчением начала лунная ведьма и без всякого предупреждения – неожиданно для себя и Склеппи – рассыпалась прахом.

Гробулия, осыпанная сероватой пылью, вскочила и брезгливо отряхнулась.

Едва она успела восстановить силы, как в коридоре зашаркали приближающиеся шаги. Гробулия поспешно кинулась к двери и стала забивать скважину замка всякой дрянью. Она слишком хорошо понимала, зачем к ней могут идти. Едва она втолкнула толстую щепку, как в замке безнадежно заворочался ключ. Затаив дыхание, Склеппи слышала, как тюремщик-астролог с руганью пытается протолкнуть ключ.

– Замок заело. Придется, видно, вышибать, – пожаловался он кому-то. – Эй, Фоби, чего ты такой хмурый?

– Да из-за приказа о казни. В жизни не читал такого бреда! – пискляво отвечал кто-то, и Гробулия узнала палача.

– А что там такое?

– Вообрази: я должен посадить ее на кол, отрубить голову, четвертовать, а после этого еще и замуровать в стене! ЗАЖИВО! Как, интересно, я смогу это сделать?.. Спорю, приказ диктовала царица Нуи, а Бэр подмахнул не читая, – пожаловался палач.

– Бедолага!

– Это еще не все! Ты не слышал главного. Самое неприятное, что я перед казнью должен насильно поцеловать ее! – передернулся палач.

– Ну и поцелуешь!

– Тебе просто говорить! – проворчал палач. – А вдруг у нее пахнет изо рта или губы будут слюнявыми? Гертруда никогда не простит мне этого! У нее такой чуткий нос, она так ревнива!

– Гертруда твоя жена?

– Ты что, зачем мне жена? Все женщины такие неряхи, я их просто ненавижу! Гертруда – это моя морская свинка.

Бывший астролог с сочувствием вздохнул.

– Да, нелегкая у тебя работа! – сказал он.

– И не говори, брат! А кому сейчас легко? – пригорюнился палач.

– Эй, у меня не просто пахнет изо рта! Я еще и ядовитая! Я тебе язык откушу! – крикнула Склеппи погромче.

– Ну вот! Она еще и подслушивала! Давай ломать дверь! – сказал палач и с силой ударил в дверь огненной секирой.

Гробулия увидела, как полукруглое светящееся лезвие, похожее на месяц, легко прорезало два железных листа и вышло из двери с ее стороны. Склеппи в ужасе отскочила подальше и присела на корточки. Там, где по плитам бежала лунная дорожка, плиты малиново светились. Так было везде или, точнее, почти везде. Одна из плит – третья с краю – упорно отказывалась мерцать.

Гробулия лихорадочно соображала, что это может означать. Сомнений нет, защитная магия реагирует на луну. Везде, кроме одного места. А что, если именно там… Дверь уже почти вылетела, когда Склеппи догадалась встать на плиту и стала поспешно припоминать заклинание перемещения, нечто вроде усеченного вида телепортации. И она вспомнила его, вот только не успела сосредоточиться и вообразить себе место, куда хотела перенестись. А раз так, то ей приходилось рассчитывать на авось, толком не зная, куда занесет ее заклинание. В таких случаях заклинание обычно повторяет предыдущее действие, то есть ты оказываешься там же, где очутился человек, использовавший аналогичную магию до тебя.

– Фердаквус ид! Забодаллус дверехлоп! – крикнула Гробулия.

Глава 6

ПОЛЦАРСТВА НА СДАЧУ С КОПЕЙКИ

Ург огляделся и сбросил с плеча сумку.

– Здесь мы заночуем, – произнес он.

– Прямо в лесу?

– До ближайшего поселка несколько часов ходу. А уже почти ночь. Давай займемся дровами! – сказал Ург.

Он собирал сучья и сухие ветки так долго и так тщательно, словно хотел поджечь лес. В конце концов, куча хвороста стала едва ли не с него ростом. Только тогда Ург остановился. Он достал из ножен меч и, нашептывая, стал очерчивать вокруг костра большой круг. Это было совсем непросто – кое-где приходилось вырывать траву, чтобы круг был виден отчетливее.

– Что ты делаешь? – спросила Таня.

Ург тщательно проверил, чтобы линия круга была сплошной, замкнутой, и только после этого вернул меч в ножны.

– В смысле? – не понял он.

– Зачем ты это чертишь?

– А как же иначе? – проговорил он насмешливо, раскладывая в центре очерченного круга костер.

– А разве нельзя лечь спать без этого круга?

– Можно-то можно. Дело хозяйское. Но я думал, ты в курсе, что это за леса, – произнес Ург.

– Леса как леса. Комаров полно… Ежики там, белочки… – осторожно сказала Таня. Она ощущала подвох, но толком не понимала, в чем он.

– Угу. Еще вопросик в даунском духе: а кто в лесу живет? – медовым голосом спросил Ург.

– Это что, экзамен? Ты на медведей намекаешь?

– Точно, – ехидно подтвердил Ург. – На медведей… А теперь запомни! Не выходи ночью из этого круга, что бы ни случилось и что бы тебе ни померещилось. Понятно? Даже если тебе покажется, что я хочу тебя зарубить, или ты вмерзла в лед, или твой контрабас превратился в гремучую змею. А померещиться может все, что угодно. Абсолютно все! Это Дикие Земли, Варварский Лес! И не позволяй костру погаснуть! Закончатся дрова – бросай в огонь что хочешь: хоть свой футляр, хоть сама прыгай, хоть меня за шкирман и швыряй.

– А если я все же переступлю границу круга?

– Как ты там сказала? Белочки? Вот встретишь симпатичную белочку с маленькими зубками, умершую лет двести назад. И друзей этой белочки – протухшую лису, сгнившего ежика и утонувшего кабанчика… А заодно лесника, которого они придушили в прошлую пятницу, 13-го, – мрачно пошутил Ург.

Внезапно Таня все поняла. И очерченный круг. И костер, который не должен погаснуть. И гробовой юмор Урга. О, нет! Только этого не хватало! Теперь она поняла, как глупо было бояться медведей и почему так потешался ее спутник.

– Это леса нежити? – спросила она шепотом.

– Тс-с! Есть вещи, которые лучше не произносить вслух. Слова притягивают беду. Земля здесь не принимает мертвых и ночами исторгает их из себя. А мертвых тут много, очень много. Места-то разбойные. Упыри, мавки, вурдалаки, оборотни, шишиги, полуночницы, гниляки… О лешаках я не говорю, они сами по себе. Ни за тех, ни за этих!

– А этот круг надежная защита? – с сомнением спросила Таня.

– Неплохая, но обманывать не буду. Совсем надежной защиты не существует. Все зависит от того, кто именно выйдет на огонь. Иногда выходит такое, что утром находят погасший огонь и пустой круг. И больше ничего… Но не исключено, что ночь пройдет спокойно. Всякое бывает.

– Так, значит, и тот карлик, которого мы закидали листьями? Он тоже встанет? – с ужасом сказала Таня.

– Ну… врать не буду. И он тоже. Но, поверь, это будет еще туда-сюда. Не самое худшее. Мертвяки не призраки. Они не помнят того, что было с ними в прошлой жизни и кто их убил. Да только я не мертвяков боюсь. В сто раз опаснее мертвецов те, что никогда не жили, а здесь и такие есть… – заявил Ург. – А теперь не отвлекай меня.

Он сгреб сухую траву, достал кремень и принялся терпеливо высекать огонь. Наконец огонь затеплился, и вот уже тонкая струйка дыма потянулась в сиреневое, быстро темнеющее небо. Ург сунул Тане лепешку, кусок сыра и прилег у костра на плаще. В зрачках у него отблескивал огонь. Сломанный нос придавал лицу зловещее выражение.

– Хуже всех саванты! Лишь бы с ними не встретиться, остальное-то пережить можно, – сказал он.

– А как они выглядят?

– Ну саванты… На вид это юноши лет шестнадцати-восемнадцати. В круглых шляпах, в плащах с серебристыми пряжками. Да только это обманчиво. На самом деле саванты ничуть не моложе языческих богов. Саванты появляются всегда после заката и до первых лучей рассвета. Подходят к кругу и обходят его, проверяя, нет ли где бреши. Потом, если видят, что им не одолеть защитной магии, они достают из мешка на поясе – у каждого саванта есть такой – зубы мертвецов и начинают выкладывать из них второй круг, внешний, рядом с твоим. Это дает им силы перешагнуть черту. А когда перешагнут – начинается такое, что лучше не рассказывать. От людей остается одна кожа… Остальное саванты выпивают, как сырое яйцо. А еще саванты днем жутко замерзают в холодной земле и ночью все время жалуются на холод, – пояснил Ург.

– Ты серьезно?

– Нет, у меня такое чувство юмора. Наелась? Хочешь еще лепешки?

– Ты почти ничего не оставил себе.

– Я могу не есть долго. Дня два это точно. Однажды я не ел четыре дня, из которых два дня даже не пил, только слизывал капли воды со стены. Так уж получилось, что я положился не на того парня, и меня зацапали. Хорошо, наши узнали, перебросили напильник и помогли сбежать, – самодовольно сказал Ург.

– Откуда сбежать?

– Неважно. Лучше спроси, почему я так легко переношу голод.

– И почему?

– Потому что я из Тыра! У меня была хорошая жизненная школа. Знаешь, как у нас учат детей стрелять из лука? – ухмыльнулся Ург.

– Как везде. Уроки, наверное, дают. Ловить ветер, задерживать дыхание, целиться в центр мишени, правильно спускать тетиву и все такое, – сказала Таня.

– Ты что, издеваешься? Какой там центр мишени? Не смеши клоуна! У нас в Тыре все проще. Как только тебе исполнится семь лет, тебя перестают кормить и пинком выбрасывают из дома. Ты должен сам добывать себе хлеб.

– Как добывать?

– А так. Подвешивают на высоченный столб хлеб на веревке и дают тебе стрелу. Собьешь хлеб – твое счастье, перекусишь. Не собьешь – жди ужина. Будешь попрошайничать – пинок. А на ужин вместо еды снова стрелу. Промахнулся – гуляй, киса, жди утра. И так каждый день. К десяти годам почти каждый у нас способен подбить яблоко в полете. А ножи как метают? Загляденье. Висящую нитку перерезают. А вот мечники у нас в поселке, врать не буду, не ахти. Не ночное это оружие, неудобное.

И опять Таня вспомнила странный намек карлика о поселке изгоев. Что ни говори, а Тыр, находящийся где-то поблизости от поселка убийц, место колоритное. Явно не райский уголок.

– Слушай, можно задать тебе вопрос?.. Только пойми его правильно. У тебя кто-нибудь есть? – вдруг спросил Ург.

– У меня есть контрабас. Мне пока хватает, – осторожно сказала Таня.

– Я не о том… У тебя есть… ну парень?

– А почему ты спрашиваешь?

– Просто так… Ну мы же друзья и все такое. Это же не секрет?

– Нет, не секрет. Я не знаю, – сказала Таня.

– Ты и этого не помнишь?

Таня покачала головой.

– Совсем ничего? – допытывался Ург.

– Абсолютно. Но мне кажется, что я влюблена или была влюблена. Знаешь, это очень странно… не знаешь в кого, ничего не знаешь о себе, а ощущение влюбленности есть. Просто идешь, вдыхаешь ветер и ощущаешь себя влюбленной. Может, я сумасшедшая?

– Еще бы… Влюблена и не знает в кого… Мне этот тип уже заранее не нравится, – ревниво пробурчал Ург.

– Ну это уже твои заботы.

– А-а-а… Ну понятно…

Ург достал меч, точило и с неприятным звуком принялся водить им по лезвию. Но Таня видела, что лезвие и так острое и никакой особой необходимости в этом нет.

– Кончай тупить сабельку. Нечем будет резать колбасу, – сказала она насмешливо.

Ург придирчиво потрогал лезвие и сунул точило в сапог.

– Ладно, ты права, – буркнул он. – Прости, что затеял этот разговор. Давай его прекратим.

– Зачем же? Теперь моя очередь расспрашивать, – сказала Таня, посчитавшая несправедливым одностороннее проявление любопытства. – А у тебя есть девушка?

– Была. Но сейчас ее нет. Она… она погибла, – отрывисто произнес Ург.

– Как это случилось?

– Упала в пропасть… – Ург подбросил в костер толстый сук. – Есть у нас там в Тыре одно местечко. Два крутых холма, внизу камни, а между холмами ветхий веревочный мост. Дело было ночью. Туман, дождь… Она сорвалась и разбилась вдребезги.

– А что она делала ночью на мосту?

– Э-э… Шла на свидание. Мы встречались с ней на вершине холма. Каждую ночь, когда взойдет луна…

– Сочувствую.

– Ничего. Я уже привыкаю к своей потере. Она меня обожала. Я для нее был все и даже больше. Просто необходим как воздух. Чем-то она… э-э… была похожа на тебя, – сказал Ург.

– На меня? – удивилась Таня.

Ург не ответил. Внезапно он вскочил и чутко прислушался. Рука скользнула к колчану, а в следующий момент стрела вспрыгнула на лук. Ее оперение прильнуло к натянутой тетиве.

– Там кто-то есть! Кто-то заметил огонь и идет к нам! – прошептал Ург.

Теперь уже и Таня слышала потрескивание ветвей. Тот, кто шел к ним, особенно не скрывался. Слышно было, как он стукнулся обо что-то коленом, недовольно проворчав, что понаставят дураки всяких деревьев, нормальным людям не пройти.

– Погоди! Ты уверен, что это мертвяк? – спросила Таня.

– А то кто? Больше некому! Вот я его… – пробормотал Ург, тщательно выцеливая темноту.

Луна выглянула из-за тучи. Костер вспыхнул яростно и багрово. Из зарослей показался человек. Таня увидела круглую шляпу и плащ с серебряными пряжками.

Ург захрипел от ужаса. Стрела выпала у него из руки.

– Савант! Мы пропали! – воскликнул он в ужасе.

– Стреляй!

– Бесполезно! Стрелы его не возьмут. Он только разъярится!

– Что делать? Бежать?

Ург замотал головой. Он быстро приходил в себя.

– С ума сошла? Не вздумай выходить из круга! Веди себя естественно, без напряга! Вдруг у него нет с собой запаса зубов. Может, отбазаримся как-нибудь! – сказал он.

– А без зубов он может войти в круг?

– Нет. Нежить может войти в круг только в трех случаях: первый – если круг нарушен. Второй – если есть еще внешний круг из зубов мертвецов, и третий – по приглашению. Не приглашай его войти, слышишь, как бы он ни напрашивался!

Путник в круглой шляпе и плаще приблизился. Когда свет костра упал на его лицо, Таня увидела, что это совсем еще юноша, едва ли намного старше, чем она сама. Выглядел он абсолютно нормально. Ни страшных челюстей, ни следов гниения – парень как парень. Разве что на коленях кое-где налипла земля.

– Привет! Вы не против, если я погреюсь? – спросил он.

– А ты замерз? – как бы невзначай спросил Ург.

– Еще как, – низким, чуть хрипловатым голосом произнес путник. И это при том, что летняя ночь вовсе не была такой уж холодной.

Ург со значением взглянул на Таню. «Саванты днем жутко замерзают в холодной земле и ночью все время жалуются на холод…» – вспомнила она. Таня напряглась и так сжала кулаки, что ногти вонзились ей в ладонь.

– Понятно. С кем не бывает? А спросить можно: тебе как холодно, до жути? – очень естественно уточнил Ург.

– Что-то в этом духе. Можно сказать, и до жути, – осторожно признал путник. Таня заметила, что черту он пока не перешагнул. Стоит рядом, не подходя к костру.

– Значит, до жути… М-м-м… Да, не везет тебе, парень. Был трудный день? – продолжал Ург.

– Нет, не особо. Как всегда, – сказал путник.

– Поспать-то получилось? Вздремнуть под листиками! Задать храпунца, а? Самая первая вещь! Сам люблю! – с заражающим энтузиазмом продолжал Ург, разглядывая его испачканные землей коленки.

– Откуда ты знаешь, что я спал днем? Ну да, вздремнул часик. Но не под листиками, а на деревенском погосте! – удивился путник.

– На погосте? На кладбище, что ли?

– А то! Птички поют, ветерок дует – хорошо. Но потом все равно замерз и решил побродить. Думал, до заката еще куда-нибудь доберусь, да не получилось. Так вы не против, если я подсяду к вашему костру? – очень естественно спросил путник.

Таня взглянула на Урга. Тот едва заметно подмигнул, подтверждая ее догадку. Да, у саванта явно был на исходе запас зубов и он напрашивался на приглашение.

– Против, – сказал Ург. – Не обижайся, друг, но мы молодожены и все такое. У нас медовый месяц! Так что мы против. Ты того… сам разведи себе костерок где-нибудь в сторонке. Рады были познакомиться.

– Что? Вы муж и жена? А не рановато? – удивился савант, с интересом взглянув на Таню.

– Нет, не рано, – сказала Таня, злясь на Урга. Он что, просто не мог отказать? Зачем было нести какую-то чушь? Тоже мне муж выискался!

– Повезло твоему супругу. Может, хоть ты разрешишь мне сесть к костру? Тут в лесу полно мертвяков. Того и гляди наткнешься на кого-нибудь, – вкрадчиво продолжал путник, делая вперед маленький, едва заметный шаг.

– Нет. Не ходи к нам! – завопила Таня. – Стой, где стоишь!

Путник остановился у черты. Заметно было, что он начинает злиться.

– Нет, ребят, вы точно озверели! Вроде нормальные с виду, а психи! Хотите, чтоб меня сожрали? Не, все, я перешагиваю!

– Ты не перешагнешь! – заявил Ург.

– Ты уверен? – заинтересовался путник.

– Да. У тебя же нет зубов!

– У меня они есть! Тридцать два замечательных зуба! Это у тебя их сейчас не будет! – сахарным голосом сказал савант и, перешагнув через магическую черту, оказался внутри круга.

Таня завизжала.

– Беги! Спасайся! Я его отвлеку! – закричал Ург Тане.

Он прыгнул на саванта и, сбив его с ног, достал нож. Но савант перекатился, вскочил и, ударив Урга сбоку кулаком, схватил его за запястье сжимавшей нож руки. Несколько секунд они боролись с переменным успехом, и Ург даже ухитрился оцарапать лезвием ножа саванту руку, но затем савант пнул Урга тяжелым сапогом в голень и выбил у него нож. Сплетясь как пара змей, обнявшись крепче двух друзей, они упали разом и, в лучших традициях Лермонтова, во тьме бой продолжали на земле.

Таня, оцепенев, наблюдала за этим неравным боем. Грозный савант и мальчишка. Когда бой закончится, от Урга останется лишь шкурка, как от сардельки.

– Беги! Танька, спасайся! БЕГИ ЖЕ! Чего ты ждешь, мне все равно уже не помочь! – дико закричал Ург.

– Это точно! – согласился савант и ударил Урга локтем в челюсть. Затем он уселся на Урга сверху и мрачно уставился на него. – Ну что, доигрался, молодожен? – поинтересовался он.

Что-то мелькнуло у него над головой. Савант успел увернуться лишь в самый последний момент. Вместо того чтобы попасть по голове, удар пришелся по плечу. В руках у Тани была тяжелый сук, выхваченный из собранных Ургом дров.

– А-а-а! Что ты делаешь? Совсем тупая? Больно же! – разъяренно завопил савант.

Занесенный для повторного удара сук замер. Нежить не ощущает боли. А значит… значит, перед ней живой человек!

– Так ты савант или не савант? – спросила Таня, все еще держа дубину наготове.

– Отстаньте от меня, ослы!.. Сами вы саванты! Мамонты припадочные! – пробурчал путник, отпуская Урга и поднимаясь.

Круглая шляпа и плащ с серебряными пряжками были потеряны в пылу боя. Да, ему было лет семнадцать-восемнадцать, не больше. Оттопыренные уши, нос картофельных очертаний, волосы ежиком… В памяти у Тани что-то на миг шевельнулось. Вдруг они виделись когда-то прежде? Или нет?

– Папочка мой дедуся! Эй, юный супруг, оставь в покое свой меч, или у тебя будут проблемы с медовым месяцем!.. Вот так! Больше никто ни на кого не кидается?

– Нет. Живи пока! – буркнул Ург, поднимаясь и отряхивая испачканную куртку.

– Вы так милы, сударь! Я просто млею от вашего великодушия!.. – хмыкнул путник. – Теперь можно и представиться! Ягуни – странствующий фокусник и телепат! Надо бы еще добавить великий, но я скромен.

– Странствующий фокусник? А почему на тебе была одежда саванта?

– О небо! Достали вы меня со своим савантом! – простонал Ягуни. – Это мой концертный костюм. Кон-церт-ный! Повторяю по слогам для особо одаренных! А носит такой кто-нибудь еще или нет – мне плевать.

– А вот и нет! Не плевать! – прищурившись, сказал Ург. – Спорю, ты нарочно его носишь, чтобы спокойно шляться по лесам. Ни один приличный разбойник не станет связываться с савантом. Надо быть последним идиотом, чтобы выпустить в саванта стрелу. Да или нет?

Ягуни постучал согнутыми пальцами себя в грудь.

– Идиотов все равно хватает. Именно поэтому я ношу заговоренную рубаху! Самый хороший лучник промажет в меня с трех шагов.

– Это если не протрет глаза дулей! Я всегда так делаю, – уточнил Ург.

– Папочка мой дедуся! Оно и видно! – парировал Ягуни. – Да и вообще я человек мирный. Не могу убить даже таракана… Мне тут одна гадалка сказала, что тараканы – это наши умершие родственники. Вдруг я тоже умру и стану тараканом?

– Значит, ты не нежить… А почему ты говорил, что спал на кладбище? Врал? – спросил Ург.

– Запомни раз и навсегда, детка! Я никогда не вру! Я творчески импровизирую!.. – рассердился Ягуни. – И потом я действительно сегодня спал на кладбище. Прилег на лавочку. Птички поют, солнышко печет… К тому же на кладбищах мне отлично работается. Там вечно шляются толпы жвачных человекоподобных, которым плевать на скорбь. Они только и делают, что глазеют на плиты да подсчитывают, кто сколько прожил. «О, этот чувак долго жил! Зырь, а та телка совсем молодая окочурилась! Я бы с такой прошвырнулся… А у этого фамилия подозрительная! Пусть берет лопату и перезакапывается в другом месте».

Ягуни так забавно передразнил скучающих бездельников, что Таня невольно засмеялась.

– Я таких жвачных на триста метров вижу и всегда развожу… Это мои потенциальные клиенты, – уже другим, не передразнивающим, голосом продолжал фокусник.

– Разводишь? – заинтересовался Ург, посмотрев на Ягуни со значительно большим интересом, чем прежде. – А магию какой стихии ты используешь? Огня, воды, земли, воздуха?

– Никакой, – сказал Ягуни.

– Как никакой? У тебя нет магического дара?

– Есть один, но необычный. Очень необычный.

– Какой?

– Видел мои уши? Если спрыгнуть со скалы – можно на них планировать. Шутка! – захохотал великий фокусник.

Внезапно он, заинтересовавшись чем-то, присел, пригляделся и, взяв ветку, стал раскапывать землю.

– Ух ты! Вот подвалило! А я смотрю, что это тут блестит! – воскликнул он, подбрасывая что-то на ладони.

– Золотая монета! Мне бы она тоже не помешала, – завистливо сказал Ург.

– Хочешь подарю? Я сегодня добрый, – великодушно предложил Ягуни.

– Ты серьезно? Это же двойной меркант! Монета Арапса! На нее можно на год взять в услужение кентавра или купить хорошую лодку!

– Вот уж посоветовал так посоветовал! – поморщился Ягуни. – Кентавры кошмарно ржут, а в лодке будет вонять рыбой… Держи, пока я не передумал!

Ург поймал монету и по привычке попробовал на зуб, не фальшивая ли она.

– Ну и как? Фальшивка? – участливо спросил Ягуни, чуть наклоняя голову и внимательно глядя на Урга своими добрыми глазами.

– Отличная монета. Лучше не бывает. Уж я-то знаю! – со знанием дела сказал Ург.

– И на зуб нормально?

– В самый раз!.. – произнес Ург, еще раз прикусывая монету. – Отличное золото. Ее охотно возьмет любой меняла.

– А с запахом как? – любознательно продолжал допытываться Ягуни.

– Ты о чем, парень? Деньги не пахнут! – раздраженно сказал Ург.

– Деньги-то не пахнут, да только я бы все равно понюхал! Взгляни, что это такое на самом деле… – согласился Ягуни.

Он шагнул к Ургу и быстро провел ладонью перед его глазами, точно снимал паутину. Взглянув на свою ладонь, Ург брезгливо передернулся, бросил монету и немедленно стал плеваться.

– Засохший помет гарпии! – воскликнул он.

Ягуни кивнул:

– В самую точку. Не очень хорошо засохший помет гарпии. Именно так и я развожу этих богатых тупиц. А вот к менялам, особенно опытным, лучше не соваться. Они сразу разберутся. Особенно те, что посвящены в таинства денежной магии. Эти-то душу свою давно продали, им глаз не замутишь.

Ург еще раз сплюнул на траву и за рукав отвел Ягуни в сторону. Таню приятно удивило, что, попав в глупое положение, Ург повел себя достойно. Не стал кидаться на Ягуни с кулаками и сумел отнестись к своей ошибке с чувством юмора. Он выглядел скорее заинтригованным.

– Это и есть твой магический дар? – негромко спросил он.

– Ага. Это только дураки верят, что магия всесильна. Хлопнул, мол, в ладоши, вырвал из ноздри или уха волосок, сказал «трах-тибидох» – и земля разверзлась. Как бы не так. Я этот трюк с монетой два месяца отрабатывал.

– Постой… Как тебе это удалось? Ты превратил помет в монету? – серьезно уточнил Ург.

– Я не умею превращать. Я внушил тебе, что это монета. Думаешь, почему я все время стоял между тобой и девушкой? Я не смог бы задурить мозги сразу обоим. Это самое неудобное. Попробуй, скажем, расплатиться в трактире, где всегда куча народу. Там за такие дела мигом проломят голову. Вот и приходится хитрить. Например, даешь мелкую медную монету, а внушаешь, что она серебряная, и получаешь сдачу. Когда трактирщик в замоте – он особенно не приглядывается.

– Хорош ты гусь! Мелкий жулик! – сказал Ург.

– А ты нет? Я по одежде решил, что ты из Тыра. Разве вы там все не… – удивился Ягуни.

Ург поспешно зажал ему рот рукой.

– Тс-с! Молчи! Или я тебя задушу! – умоляюще прошептал он, оглядываясь на Таню, которая подбрасывала в костер ветки.

– А что такое? Разве твоя жена не знает, что ты из Тыра? – удивился Ягуни.

– Нет, про Тыр она знает, но… Короче, она не все знает про Тыр. Она думает, что это просто поселок.

– Ясно. А давно вы поженились? – поинтересовался фокусник.

– Две… Нет, три недели назад! Как только ей исполнилось шестнадцать. Она меня просто обожает, – сказал Ург.

Ягуни на мгновение с невинным видом вскинул на него глаза. Ург ощутил в голове легкую щекотку, точно кто-то провел по его мозгу гусиным перышком. Улыбнувшись, фокусник отвернулся.

– Значит, три недели? Поздравляю! – произнес Ягуни. – Знаешь, у меня такое ощущение, что я когда-то уже видел эту девушку. Но вот где и когда – хоть убей, не помню. У меня вообще с памятью неважно. Только последний год помню, а дальше провалы. Может, твоя жена вспомнит, где мы с ней встречались?

– Едва ли. Она тут недавно вспоминала, как ее зовут. Вспомнила и осталась не слишком довольна. Особенно фамилией, – с насмешкой сказал Ург.

– О, папочка мой дедуся! Аналогично! Моя память начинается с того места, когда я стою в лесу без копейки денег и пытаюсь сообразить, кто я вообще такой. Едва к мертвякам не угодил, спасибо, охотник один спас. Он вроде как моего дедусю знал, да только тот на север подался лет пять назад. От избушки его одна куриная нога осталась. Остальное нежить слопала. В общем, пришлось вертеться. Если б не этот трюк с монетами, я б давно уже окочурился от голода. Куда ни пойдешь – везде леса и нежить. Ну, поселки изредка попадаются, городки всякие. Иногда и поцивилизованнее куда выберешься… – рассказывал Ягуни.

– Скажи спасибо, что ты еще в Арапс не попал, в Пламмельбург, Борей или в От-И-Тиду… Там чужаков не жалуют! – заявил Ург.

– Еще бы! Особенно если эти чужаки из Тыра! – подмигнул ему Ягуни.

Ург, который уже направлялся к костру, передернулся. А деятельный фокусник уже подбежал к Тане.

– Привет! Мы уже виделись, но мельком. Давай знакомиться еще раз! Ягуни! – сказал он, протягивая ей руку.

– Таня!

В миг, когда ладонь Тани коснулась ладони Ягуни, длинная серебристая молния рассекла небо. Облупленная медаль на шее у Тани напиталась светом и горделиво засияла, как золотая.

– O diem praeclarum![9] Две из шести дорог уже пересеклись! – воскликнула она с вдохновенным дрожанием в голосе.

Ягуни с интересом уставился на Танину медаль.

– Ух ты! Крашеная медяшка с заклинанием болтливости и знанием иностранных языков! Очаровательная безвкусица! Глупее попугая, и кормить не надо! Деревенские модницы обожают такие штуки! – восхитился он.

Рассвирепевший медальон побагровел от ярости.

– Якого дiдька ты сюда приперся? Людина з живчиком! Хай тобi цур!

– Ого! А мы не только по-латыни умеем! И по-французски и на рояле! Ты мне нравишься, попугайчик! Как насчет «Калинки-малинки» без нот? – обрадовался Ягуни.

Обидчивый медальон накалился от ярости.

– Quos deus perdere vult, dementat prius![10] – завопил он и вдруг потух.

Таня потрогала его. Медальон был совсем холодным. Раздражение выпило из старика Феофила все силы.

– Ну вот опять! Снова я ничего не узнала. Напрасно ты его разозлил, – рассердилась Таня.

– Почему? – спросил Ягуни.

– Когда он злится или много болтает, теряет всю энергию и потом долго молчит. А я хотела спросить его кое о чем очень важном.

– Может, я его заменю? Я могу сколько угодно болтать не переставая без всякого ущерба для моих астральных батареек! У меня язык мощнее накачанного бицепса! – предложил Ягуни.

Ург, ревниво крутившийся поблизости, насторожился. Странное слово «батарейка» явно было из арсенала магии вуду. Ягуни же и сам не знал, откуда у него брались те или иные слова.

– Едва ли ты его заменишь. Медальон знает, кем я была раньше, как я здесь оказалась и, главное, кто мой враг. Он моя утраченная память, – сказала Таня.

– Хотел бы я найти медальон с моей памятью! Я бы за него и пуда фальшивых монет не пожалел! – с искренней завистью заявил великий фокусник, маг и телепат. – А теперь, если не против, перекусим. У вас, друзья мои, такой голодный вид, что я ночью буду чувствовать себя неуютно.

– А что, у тебя есть еда? – прищурился Ург.

– Разумеется. Купил в лавке при кладбище, – сообщил Ягуни, доставая что-то из сумки и выкладывая на всеобщее обозрение.

Таня ощутила, как спазм сжимает ей горло. Она увидела кусок мяса с червями, отвратительно пахнущий. Ягуни положил его на тряпку и ножом стал отрезать большой ломоть. При этом он еще ухитрялся облизываться и губами собирать с мяса червей.

– Ты что, ополоумел? – брезгливо крикнул Ург.

– А что такое? Чем вам не нравится мясо? – Ягуни бросил удивленный взгляд на их позеленевшие лица. – Ах да! Я же не снял маскировку!

Он буркнул Лионис тухлионис, и тотчас гниющий кусок превратился в отличный, прекрасно пахнущий кусок ветчины.

– Небольшая предосторожность! – пояснил Ягуни. – Мало ли кого встретишь в пути, а я человек необеспеченный. Со всеми не поделишься, вот и приходится хитрить: заговаривать хорошую еду, чтобы она выглядела как тухлая. Кому-нибудь отрезать? Настоящее мясо всегда едят без хлеба, как и настоящее вино пьют без стакана.

– Не вуди тут! Лучше поделись! – миролюбиво проворчал Ург, протягивая руку за ветчиной.

* * *

Ночь прошла спокойно. К костру так никто и не вышел, хотя место было глухое, низинное, влажное, с затхлым болотным духом – как раз такое, какое любят жуткие жители этих лесов.

Всю ночь напротив луны, прилипнув к плоскому фанерному небу, точно вырезанная из сигаретной фольги фигурка, над костром провисел огромный альбатрос – довольно неожиданная птица для лесистой равнины. Ург дважды тянулся к луку, но так ни разу и не выпустил стрелы. Странный суеверный ужас мешал ему. Почти такое же чувство испытывала и Таня, с той только разницей, что к страху у нее примешивалось и непонятное, смутное чувство вины. Ей мерещилось, что она в чем-то виновата перед этой птицей. Даже в очертании ее раскинутых, чуть загнутых назад тонких крыльев ей виделся укор.

Утром, незадолго до рассвета, птица исчезла. Ни Ягуни, ни Ургу это не понравилось почти так же, как отсутствие мертвяков, подозрительно не проявивших к ним никакого интереса.

– Мне б спокойнее было, если б они тут всю ночь толпились. Видать, от нас самих смертью пахнет, вот они к нам и не суются, – недовольно сказал Ург.

– Нежить взяла выходной. Полежу в могилке – послушаю мобилку, – хмыкнул Ягуни, снова, по мнению Урга, употребив слово из ритуала темной магии.

– Или ее кто-то отогнал. Напугал и отогнал, – произнес Ург.

– Грех издеваться над старым больным человеком. Старый больной человек может рассвирепеть и заехать в глаз. Никто не может напугать нежить! – не поверил фокусник.

– Кое-кто может. Тот же, кто заставил убийцу из поселка убийц проглотить яд… Тот, кто внушает ужас даже тогда, когда никто его не видит… Некто без лица, незримый, хозяин чаши. Смертельный враг Таньки, – Ург взглянул на мешок, где лежала чаша с грозными рунами. Рунами, которые жаждали только крови, чтобы позвать своего истинного хозяина.

– История странная. Она чем-то неуловимо похожа на мою, но все же есть немало отличий, – сказал Ягуни, который уже знал все. Они успели поговорить обо всем ночью. – Но давайте обобщим. У Тани есть…

– Могущественный враг, который посылает убийц! Маг, который знает, где она будет находиться в следующий момент! Опасно иметь такого врага, – произнес Ург.

– Нет, он не враг… – задумчиво сказал Ягуни. – Или не просто враг… Меня сбивает с толку чаша. Она здесь явно лишняя.

– Почему? – спросила Таня.

– Подумай сама. Допустим, ты – в той части своей жизни, о которой ничего не помнишь, – насолила какому-то субъекту. Серьезно насолила, и он стал твоим врагом. Решив расправиться с тобой, он стер тебе память, телепортировал тебя подальше в лес, где полно нежити, и подослал к тебе убийцу. Разумно? Мало ли тут, в лесах нежити, пропадает народу? Все спишут на мертвяков – идеальное преступление, не так ли?

– Ну… примерно.

– А вот вручать убийце драгоценную чашу с его стороны неразумно. Глупо, тупо и нелепо. По чаше его могут выследить. Это чаша-артефакт. Не ошибусь, если скажу, что она нужна для сбора жертвенной крови. Значит, тому, кто охотится за тобой, нужна твоя кровь. Именно твоя. Никакая другая ему не подойдет. Это и есть главная причина. Логично? – вдохновенно продолжал Ягуни.

Таня кивнула.

– Значит, он не просто заурядный враг или бытовой психопат, с которым у тебя возникли личные счеты. Твоя кровь явно нужна ему для какого-то ритуала, жертвы, очищения, уж не знаю для чего. Но для чего-то темного. Интересно, что именно в твоей крови есть такое, что отличает ее от всей другой крови этого мира? – продолжал Ягуни.

– Думаю, он уже знает, что Тане удалось уцелеть. А значит, что-то предпринимает. Или мчится сюда сам, или пытается послать более надежных убийц. Уверен, одним милашкой-карликом дело не ограничится. Рано или поздно ее выследят. И того, кто останется с ней, – сурово сказал Ург.

– Ты-то остаешься? – поинтересовался Ягуни.

– Я – да. Мои стрелы и моя защита ей пригодятся. А тебе, фокусник, лучше уйти.

– Вот еще! – воскликнул Ягуни. – Я тоже собираюсь остаться. Чисто случайно у меня нет никаких важных дел, а убить меня и так могут в любом трактире, когда я буду менять очередную фальшивку. Так что если кто-то против – прогоните меня прямо сейчас мощными пинками. Только учтите, я буду кричать «Караул!» и укорять вас шестистопными ямбами, а возможно, даже амфибрахием.

Таня благодарно посмотрела на Урга и Ягуни. Ей показалось, если бы они покинули ее, она погибла бы не только от страха и тоски, но и от разочарования.

– И какой же у нас план? Засядем в какой-нибудь дремучей берлоге и будем играть с мертвяками в подкидного дурака? – спросила она с улыбкой.

– Нет, – сказал Ург. – Это плохая мысль. Даже в самой дремучей берлоге нас рано или поздно найдут. Темная магия способна отыскать даже иголку на океанском дне, если эта иголка пролежит на одном месте хотя бы несколько дней. Теперь наша задача – быстро перемещаться, нигде надолго не останавливаясь. Пока мы в движении, у нас есть шанс.

– Так куда мы пойдем?

– Не знаю. Может, на юг? – предложил Ург.

– Почему на юг?

Ург смутился:

– Ну я никогда не был на юге. Вот я и подумал, если нам все равно куда идти, то почему бы не пойти на юг?

– Неплохая идея… Но в таком случае нам надо идти на восток, – сказал Ягуни.

– С какой это радости?

– Потому что я никогда не был на востоке… Но мы не пойдем ни на юг, ни на восток. Мы пойдем в Арапс.

– Город магов земли не самое веселое место. Лучше уж в Борей, – снова заспорил Ург.

– Там у меня нет знакомых. Зато в Арапсе я знаю одну почтенную даму, которая занимается артефактами. Как-то я всучил ей жестяной поднос, внушив, что это блюдо из сервиза императрицы Амулии. Она раскусила меня в два счета, но не рассердилась и отнеслась в целом неплохо. Правда, предупредила, что в следующий раз, когда я попытаюсь ее надуть, она превратит меня в глыбу малахита… Если не совсем целиком, то частично. Подробности я опускаю. Нам стоит рискнуть и показать чашу ей. Возможно, она подскажет, кто ее хозяин, и тогда мы хоть будем знать, кому не угодила наша Танька. А затем… затем мы нагрянем кое к кому в гости, – сказал Ягуни.

– А если твоя дама не подскажет, кто хозяин чаши?

– Тогда мы загоним ей эту чашу за кругленькую сумму, и пусть потом ее хозяин попытается забрать ее у новой владелицы. У него будет на одну головную боль больше.

– Ты думаешь, он не отберет ее? Этот парень настроен решительно, – сказал Ург.

Ягуни улыбнулся:

– Моя дама, поверь, тоже. Она очень не любит расставаться с предметами из своей коллекции, особенно если заплатит за них деньги. Крайне не любит.

– Но она всего-навсего женщина, а он даже матерого убийцу запугал так, что тот предпочел покончить с собой, чем открыть рот, – заметил Ург.

Ягуни насмешливо посмотрел на него:

– Значит, ваш карлик был слабонервный. И потом моя дама не всего-навсего женщина, как ты выразился! Это весьма необычная особа, и живет она глубоко под землей, в старых штольнях под Арапсом…

– Очень эксцентричная дама! – сказала Таня.

– Еще бы! Крайне эксцентричная! Ты когда-нибудь слышала о Хозяйке Медной Горы?

* * *

Сборы в дорогу не заняли много времени. Таня подняла футляр с контрабасом, Ург вскинул на плечо мешок с чашей, Ягуни же был вообще свободен от поклажи. Кроме плаща, круглой шляпы и небольшой холщовой сумки с провизией, он не был ничем обременен и первым, переступив защитный круг, шагнул на тропу.

Ург уже смирился, что Ягуни пойдет с ними. Нельзя сказать, чтобы Урга это сильно вдохновляло, с другой стороны, он понимал, что в опасной дороге хороший спутник всегда пригодится. В глубине души Ург ревновал Ягуни к Тане, но лишь до тех пор, пока не определил, что отношения между ними сугубо дружеские.

«Болтают так, словно тысячу лет знакомы!» – подумал он с недоумением и раздражением. Впрочем, в не меньшей мере это удивляло самих Таню и Ягуни, убежденных, что они познакомились только этой ночью.

Они двигались быстро. С каждым часом тропа расширялась, сливалась с другими тропами и вскоре превратилась в средней паршивости проезжую дорогу, на которой попадались следы от телег и отпечатки конских копыт. Довольно часто встречались то сломанная ось, то отлетевшая подметка, то обрывок веревки, то просыпавшаяся в грязь рожь, окруженная отпечатками птичьих лапок.

– Не доводилось мне бывать в этих местах, но готов поспорить: сейчас что-нибудь да будет! Поселок или деревня! – уверенно заявил Ягуни.

– Откуда ты знаешь? – спросила Таня.

– А разве не видно? Всюду следы мелких катастроф! Здесь у кого-то упал с телеги войлок, вон там старая кляча потеряла подкову, а у того куста оборвалась жизнь курицы. Видите перья? Не иначе бродяги утащили.

– Почему бродяги? Может, собаки?

– Собаки не стали бы оттаскивать так далеко и тем более разводить костер. О, а тут кто-то просыпал табак, когда набивал трубку. Курение на ходу – вдвойне порок, если не сказать кощунство, – сказал фокусник.

– Ты когда-нибудь перестанешь болтать? – не выдержав, проворчал Ург.

– Перестану. Когда ты перестанешь молчать. Пока же будь рекламой и занимай мои паузы. А еще лучше поработай массовкой на шоу. Когда я пошучу, хлопай в ладоши и ори: «Уаа-а!» Когда я скажу что-то грустное, тогда так: «О-оооо!» И не забывай иметь на лице глупое, но доброжелательное выражение! – посоветовал Ягуни.

– А если я сейчас дам тебя пинка, тогда как орать? – мрачно поинтересовался Ург.

– Тогда орать буду я. Ты же будешь или удирать, или падать в обморок, или разбираться с моим продюсером. Одно из трех, – сказал Ягуни.

Ург только вздохнул. Он так привык уже к магии вуду, которую явно применял лопоухий фокусник, что забывал ужасаться новым жутким словам.

Предполагая, что близок какой-то населенный пункт, Ягуни не ошибся. Дорога поднялась на холм, и они внезапно увидели частокол, тесно, без зазоров окружавший с полсотни домов. Кое-где на бревнах частокола просматривались защитные руны.

Над открытыми воротами, которые никто не охранял, висела побуревшая от дождей большая доска с едва различимой надписью:

«ПОСЕЛОК ЛЫСЫЕ ОПЯТА.

ВАЛИТЕ ВСЕ СЮДА, РЕБЯТА!

Внимание! Наш поселок расположен

в Диких Землях и не является территорией

ни одного государства. Все торговые операции здесь абсолютно свободны и не облагаются

налогом. Заключенные сделки не расторгаются. Все устные договоренности вступают

в силу немедленно!»

– Лысые Опята. Название еще ничего, терпимое, – прокомментировал Ягуни. – Бывает хуже. Как-то я встречал Большие Хряки, рядом Малые Хряки, а чуть дальше Завидеево. В Больших Хряках есть трактир, где подают карасей в сметане, а в Малых Хряках бьет родник с живой водой, а в Завидееве нет ровным счетом ничего, кроме очень брехливых собак.

– В Завидееве разводят райских птиц, поэтому-то там и собаки… – Ург грустно посмотрел на свою правую лодыжку.

– Приятно встретить знающего человека! – одобрил его фокусник. – Райских птиц, говоришь? И много их осталось после твоей экскурсии?

– Навалом, – ответил Ург и решительно шагнул внутрь ограды.

Лысые Опята выглядели так, как выглядит любой захолустный поселок Диких Земель. Серые домики, деревянные заборчики, горшки, торчащие на частоколе, козы, щипавшие хилую травку, жилистые спартанского вида куры и тощие свиньи.

Ничего особенно интересного им не встретилось, разве что подозрительный дом, из двери и окон которого жутко несло падалью. Табличка на его дверях лаконично сообщала: «Одна капля никотина оживляет лошадь». И больше никаких пояснений.

– В какой только глуши не встретишь мага-некроманта! – сказал Ург, не проявляя ни малейшего желания заходить внутрь.

Пройдя через поселок, где никто не обращал на них ни малейшего внимания, они вышли на рыночную площадь.

День был не базарный, и большая часть рядов пустовала. Лишь мясник развешивал на крюках свиные окорока, не пугая, а скорее интригуя многочисленных живых свиней, бродивших по площади, да носатый торговец овощами озабоченно и вдохновенно накладывал маскирующие заклинания на гнилые помидоры, червивые яблоки и проросшую картошку, обтирая их платком «Отвод глаз». Познакомившиеся с платком помидоры и картошка выглядели так, что, окажись они в мире лопухоидов, лучшие закупщики крупнейших ресторанов устроили бы за них дуэль на мясорубках.

Заметив совсем близко потенциальных покупателей, торговец быстро спрятал платок в рукав и устремился к Ягуни, Тане и Ургу.

– Памидор, а? Покупай памидор!

– Да ну, неохота! Гнилые они, – сказал Ург.

– Зачэ-эм обижаешь? А-атличный памидор! Не хочэшь памидор, купи яблок! Отличный молодильный яблок! Молодой будешь! – обиделся носатый.

– Я и так молодой. А младенцем снова становиться неохота, – произнес Ург.

Торговец от обиды даже подпрыгнул:

– Пачему так говорышь? Зачэм младенцем? Красивый будышь, высокий будышь! Родной мама тебя не узнает!

– А вот этого не надо. Что ему, маме каждый раз документы показывать? – сказал Ягуни.

– Купи молодильный яблок! Дэвушки любить будут! Вот она любить будет! – уговаривал носатый, кивая на Таню.

Таня хмыкнула. Ург, явно соблазненный, осторожно потрогал крайнее яблоко пальцем.

– Бэри, дарагой! Всего один серебряный монет за один яблок!

– По-твоему, это молодильные яблоки? Вот уж не думал, что они бывают с мясом! – заинтересовался Ягуни.

– Зачэм так говоришь? Пачэму с мясом? – напрягся торговец.

– А что, червяки уже не мясо? Или это отрада для вегетарианцев? Типа белковая пища и все такое? – поинтересовался Ягуни. Он протянул руку и ловко извлек из казавшегося вполне благонадежным яблока длинного белого червяка.

Рачьи глаза торговца вылезли на лоб.

– Люди, люди! Я его зарэжу! Пасмотрите, здесь все гнилое! Маг вуду сказал черный слово и сглазил мой товар! – взвыл он, грудью бросаясь на свои ящики и извлекая из-под них впечатляющих размеров нож. – Плати за все, черноротый, или пожалэишь! Плати, кому говорю! Люди, он сглазил мой товар! – закричал он.

Ягуни огляделся. Несколько прохожих остановились. Не следовало привлекать лишнее внимание.

– Хорошо, хорошо! Я заплачу за погребение твоего товара! Этого хватит? – примирительно сказал Ягуни, бросая ему золотую монету, которая минуту назад была еще заклепкой от тележного колеса.

Торговец поймал монету, деловито оглядел ее и, не найдя изъянов, быстро спрятал в кошелек. Похоже, он был доволен сделкой.

– Товар забирать будэшь? – спросил он.

– Нет. Закопай его где-нибудь, – сказал Ягуни.

Носатый торговец убрал нож, достал из рукава платочек и промокнул лоб. Волшебный платок стер с его лица хищное выражение, и торговец вновь сделался вполне приятен.

– Зачэм закопай? За неделю мне заплатили за порчу товара уже пять темных магов и три домохозяйки с дурным глазом! Разве я продал бы хороший товар восэмь раз?.. Кто хочет а-атличный памидор? Магический картошка! А-атличный горошка!

– Ладно, дуем отсюда. А то будем покупать молодильные яблоки до старческого маразма… А вот одну морковку я, пожалуй, возьму. Тут есть довольно симпатичные, – сказал Ург.

Точно за тем, чтобы выбрать какую получше, он скользнул к торговцу за прилавок, а затем быстро догнал друзей.

Они почти уже миновали площадь и направлялись к трактиру, когда кто-то окликнул их. Ург с тревогой обернулся и схватился за рукоять меча, но нет, это был не торговец овощами. Недалеко от трактира притулилась маленькая лавочка, возле которой, как паук, караулящий свою паутину, топтался улыбчивый, очень бойкий детина. Несмотря на свои чудовищные размеры, он был крайне подвижен. Толстяк то взмахивал руками, то начинал зачем-то разглаживать свой красный кафтан. Его дружелюбная физиономия излучала столько энтузиазма, что все находившиеся рядом с ним попадали словно под действие веселящего газа. Но больше всего веселился сам толстяк. Он то хохотал, то подпрыгивал, то панибратски принимался обнимать их за плечи.

– Эй, молодежь! Подходи покупай – кошельки раскрывай! Большой Лаж вас не обманет! Отличные иголочки! Чудесные заколочки! Ведерная ложка для общего котла! Хлебнул раз – получил в глаз! Подарочки для сударочки! Целовательные конфеты! Амулеты для привету! Настойка для любви: раз хлебнул – теперь лови! Дай мне грош – что тебе не гож! – тарахтел он, пытаясь затащить их к себе в лавочку.

– У нас нет денег! – отбивался Ург.

– Врешь как сивый мерин, а сам не уверен! – насмешливо блеснул глазами Большой Лаж.

– Да говорю вам: нет!

– А кто только что срезал кошелек у почтенного Саида?

– О чем это вы, любезный? Я не знаю никакого почтенного Саида, – возмутился Ург.

– В самом деле? А мне почему-то показалось, что вы с ним недавно беседовали! – удивился толстяк и вдруг крикнул: – Эй, Саид, как жизнь?

– Атлично, дарагой! Да будут твои годы долгими! – отозвался через всю площадь торговец овощами и фруктами.

Ург забеспокоился, незаметно нашаривая что-то под плащом. Большой Лаж расхохотался и ободряюще похлопал его по плечу:

– Да ладно тебе, парень, не напрягайся! Тебе повезло, что у нас с Саидом старые счеты. Я тебя не выдам… А теперь, ребят, как насчет того, чтоб заглянуть ко мне в лавочку? Отказ не принимается, прошу учесть и зарубить это себе на носу, – в голосе Большого Лажа появилась едва заметная, но все же определенная угроза.

Ург заметил, что жители поселка посматривают на них с большим интересом, и хотя кольчуг у них нет и вид вполне мирный, на поясе у каждого висит надежный боевой меч, явно не из тех, что застревает в ножнах… Делать было нечего. Виновато посмотрев на Таню, Ург первым шагнул в лавочку. Ягуни с Большим Лажем поспешили за ним. Таня успела еще задержаться и бросить взгляд на вывеску.

«ЛАВОЧКА НЕОБЫЧНЫХ ПРЕДЛОЖЕНИЙ», – прочитала она. Чуть ниже помещалась гораздо более мелкая надпись углем, гласившая:

«Гарантии: Вам гарантируется, что все, сказанное о товаре, чистая правда. Однако за всю правду хозяин ответственности не несет».

«Туманно как-то написано. Как хочешь, так и понимай. Надо на всякий случай запомнить!» – подумала Таня и, пытаясь уловить, в чем отличие между чистой правдой и всей правдой, поспешила за друзьями.

Большой Лаж уже увивался вокруг Ягуни и Урга, носясь по лавочке и извлекая из шкафов, сундуков и ларей все новые и новые товары.

– Прошу вас, молодежь! – бодро выкрикивал он. – Веселительный настой – пусти, хозяйка, на постой! Тапки для Гапки! Зубы для Любы! Карты – червы да бубы! Для шулеров гроза! Шестерка бьет туза, не попадайся на глаза! Рюмочка-угрюмочка! Подушка-думочка! Шарф-душилка! Свинья-копилка! Грош бросаешь – два достаешь! Дурман-трава, чтоб кружилась голова! Волшебная дубинка с арбалетным прицелом, чтоб ребра в драке были целы! Ну что, заинтересовало что-то?

– Нет, не заинтересовало! – сказал Ург, прикидывая, не оглушить ли торговца его же дубинкой, чтобы можно было спокойно смыться.

Излучая истинно радиоактивное дружелюбие, толстяк облапил его своими здоровенными ручищами.

– Я тебя понимаю, приятель! Ты ведь из Тыра, не так ли? А раз так, то тебе требуется нечто особенное. Такое, чего точно нет в Тыре. У Большого Лажа есть то, что тебе нужно!

Таня не заметила, чтобы торговец сунул руку в карман, но на его протянутой ладони вдруг появилось узкое, тускло поблескивающее кольцо.

– Прошу! – любуясь им, сказал Большой Лаж. – Перстень повелителя моря! Принадлежал черному магу Посейдониусу и его потомкам. Обрати внимание, перстень выкован из трех полосок – серебряной, золотой и бронзовой. В перстне живут три духа. Один гасит самое жаркое пламя. Другой вызывает морской прилив. А третий убивает хозяина перстня, если он три раза быстро не произнесет «Тромаслодор«. Ну как, впечатляет, дружок? И цена подходящая – тот кошелек, который ты стибрил у моего соседа.

– Впечатляет, – Ург виновато покосился на Таню. – Да только не люблю я этих сделок с духами, которые так и норовят тебя растерзать. По мне уж лучше надежные обережные заклинания без черной магии, хороший прочный лук и дюжина хороших стрел.

– Мудро, юноша, мудро! – торговец с необычайной прытью кинулся к крайнему шкафчику и что-то достал. – Все же есть у меня одна вещичка, перед которой тебе не устоять. Ну как, что ты видишь?

– Пояс, – сказал Ург.

Большой Лаж кивнул.

– Вроде того. Ты… и вы все, разумеется, думаете, что это просто старый кожаный пояс, в который вделаны три камня – опал, изумруд и гранит. Однако не все так просто! Перед вами знаменитый пояс повиновения. В поясе живут три демона. Когда хозяин трет три его камня и дышит на них, демоны дают ему власть над лопухоидами и магами. Кроме того, обладатель пояса получает дар невидимости и вечную любовь всякой девушки, которую поцелует. Даже если это будет случайный дружеский поцелуй, а девушка стоит под венцом с другим. Исключений нет. Магия пояса очень сильна. Ну как, согласен? Отдай мне кошелек, который ты срезал у Саида, – и этот пояс твой, – соблазнял Большой Лаж.

– Хм… А зачем вы идете на эту сделку, если пояс так хорош? – колеблясь, спросил Ург, у которого теперь появилась особая причина желать именно этот пояс. Причина из четырех букв. Первая – Т.

Большой Лаж исторг виноватый вздох.

– Во имя самого святого желания: нагадить ближнему своему… Мы, торговцы Лысых Опят, живем в очень замкнутом мире. Мне долгие годы будет чем утереть нос Саиду, этому дешевому шантажисту, который провонял мне всю лавку гнилыми фруктами. Согласен?

– Ну вообще-то… – начал Ург.

– Не надо, к чему пустая болтовня! Скажи просто: «Согласен. Принимаю все условия и ответственность за этот предмет» – и сделка вступит в силу, – настаивал толстяк.

– А зачем говорить все это? – спросил Ург.

– О, простая формальность! В магическом мире полно дурацкой бюрократии! – ослепительно улыбнулся Большой Лаж.

Ург открыл было рот, но Таня, внезапно осененная чем-то, больно наступила ему на ногу.

– Что ты делаешь?

– Погоди! Можно я спрошу? Большой Лаж, то, что вы сказали про пояс – это чистая правда? – обратилась она к торговцу.

– Разумеется! Чистейшая! Готов дать любую магическую клятву! Хоть все сразу! – поклялся торговец, с воодушевлением хватая с полки толстенный справочник «Самые жуткие клятвы народов мира. Проф. И.Искариотов. Издание для параллельных миров». – Всеми клятвами этого справочника клянусь, что все, что я сказал про пояс, – чистая правда! – воскликнул Лаж.

– Чистая правда, но не вся! Почему бы вам не поклясться, что это вся правда? – подсказала Таня.

Большой Лаж поспешно и даже с испугом отшвырнул справочник.

– Какая, в конце концов, разница? Это отличная сделка! Но почему, тьма меня возьми, ты об этом заговорила? – недовольно буркнул он.

– Да уж разница есть. Если бы этот пояс действительно был так хорош, он стоил бы всех сокровищ мира. Вы бы тогда точно не сидели в лавке в Лысых Опятах, заманивая прохожих, – заметила Таня.

Ург задумчиво взглянул на нее. Похоже, он наконец сообразил, что в словах Тани есть смысл.

– Я тоже хочу услышать всю правду! – сказал он.

Улыбка сползла с лица Большого Лажа. Физиономия торговца стала вдруг кислой и колючей.

– Так и быть. Воля покупателя – закон, – произнес он. – Вот вам вся правда. Мне не удается спихнуть этот пояс уже восемь лет. Демоны пояса действительно дают власть, уникальную власть. Но они же в награду высасывают из хозяина всю радость жизни, всю волю и все желания. Сообразили, что это значит? Человек, способный получить абсолютно все, не хочет совершенно ничего. По сути, он становится рабом пояса. Десять предыдущих хозяев пояса удавились на осине. Существует предсказание, что тринадцатый хозяин сумеет одолеть его. Правда, озвучившая его пифия известна тем, что трагически погибла в день, когда объявила, что боги подарили ей бессмертие, чем крайне подорвала свой посмертный авторитет.

– Ну и дела! И вы почти уговорили меня его купить! – воскликнул Ург.

Большой Лаж хмыкнул:

– Ну извини! Всем кушать надо. В каждой работе есть свои маленькие надувательства. Обычно их называют профессиональными секретами и авторскими наработками. По большому счету они гроша ломаного не стоят, но составляют основу профессии. У доктора – это щупать пульс, у учителя таращиться в журнал, у судьи дуть щеки, а у волшебника трясти посохом или амулетом. И вообще магический предмет – есть магический предмет. Со своими плюсами и минусами. Если боишься риска – разводи слизняков в банке или клей из бумаги коробочки.

– Странноватые у вас вещи в лавке… – сказала Таня.

– Есть немного. Они у меня все такие, – скромно признал торговец. – Но я вас не тороплю. Выбирайте хоть целую вечность.

И снова в голосе у него послышалось нечто. Угроза, намек?

– Вечность? – осторожно переспросила Таня.

– Вроде того! – Большой Лаж небрежно кивнул на пришпиленную к стене бумажку. – Предупреждение для покупателей! Прошу обратить внимание: «Никто не может покинуть мою лавку, не купив в ней хоть что-нибудь по цене, установленной владельцем». Украсть здесь тоже ничего нельзя. Я когда-то изучал древнюю магию, знаете ли. Еще до того, как я… э-э… завел торговлю.

Недоверчиво покосившись на Лажа, Ягуни шагнул к дверям. Сделав дюжину шагов – хотя дверь была самое большее в двух-трех, – он остановился.

– Это свинство! – сказал Ягуни и внезапно, без предупреждения, попытался выпрыгнуть в окно. Торговец с сочувствием наблюдал, как фокусник и телепат, изрядно сконфуженный, встает с пола.

– Надо было спросить… Я бы сказал. Окна у меня из гранитного стекла. Двойная обработка каменной водой и закалка горячим льдом. Охранная магия для торговых учреждений и все такое… Вообразите, мне самому приходится у себя что-нибудь покупать, чтобы выйти отсюда. Ха-ха! Ну что, продолжим смотреть товар? – сочувственно сказал Большой Лаж.

Ург и Ягуни понуро потащились за ним. Таня быстро соображала. Лавка была полна подозрительных, темных товаров, имевших свою историю. Наверняка эти вещи, промышлявшие убийством магов и овладевавшие их сущностью, нуждались в людях куда больше, чем люди в них. А значит, Большой Лаж ухитрялся получать двойную прибыль: с покупателей и с вещей, которые просто обязаны были отблагодарить его за новую добычу. Если так, то вырваться из лавки будет совсем непросто. «Но почему он вынужден говорить правду? И все эти оговорки: чистая правда, вся правда? Есть какой-то случай, когда она нужна! – лихорадочно соображала она. – Ага, я поняла! Здесь проводятся сделки с душами! А сделки с душами требуют от продавца честности или хотя бы получестности, иначе они не смогут вступить в силу…»

Это слово «в силу» мгновенно зацепило в ее памяти другое такое же слово, которое она недавно видела или слышала где-то. Где же, когда? Ага, вот! «Все устные договоренности вступают в силу немедленно!» – предупреждала табличка на ограде поселка.

* * *

Бродя без особой цели по лавке и вертя в руках разные предметы, Таня случайно оказалась у зеркала в деревянной раме, завешанного пыльным брезентом. Следуя тому необъяснимому порыву, который заставляет всякую девушку осознанно или неосознанно заглядывать в зеркало, даже когда она просто проходит мимо, она отвернула брезент и посмотрела в стекло. Да, выглядит она не блестяще. С другой стороны, могло быть и хуже. Волосы, например, смотрятся неплохо, хотя причесаться бы не помешало…

Таня хотела опустить брезент, но перед этим еще раз случайно взглянула в зеркало. Она сама толком не поняла, что привлекло ее внимание. Скорее интуитивно ощутила, что что-то не так. Зеркало, как и следует зеркалу, послушно отражало, но совсем не то, что должно было быть. Нет, ее лицо – это ее лицо, сомнений нет, но что за фон? Откуда эта паутина, ободранные стены, провалившаяся крыша и зияющие окна? Где сундуки, шкафы, пестрые гобелены? Где, наконец, Большой Лаж? Почему зеркало утверждает, что Ягуни с Ургом одни стоят посреди пустого пространства и почему упорно игнорируют хозяина лавки, который оживленно вертится между ними с толстой книгой?

Несколько секунд Таня колебалась, не зная, доверять ли зеркалу. Решив проверить свое зрение, она ощупала с закрытыми глазами пол, на котором глаза ясно видели ворсистый ковер, однако ощутила лишь влажные половицы. Гниль, склизкая гниль!

Нет, зеркало не лгало. Они действительно находились в пустом, давно заброшенном доме. Тане захотелось завопить и немедленно броситься бежать, и лишь огромным усилием воли она сдержалась. Ягуни не сумел вырваться, значит, и она не сможет. Все входы и выходы действительно охраняются древним заклятьем, и здесь в самом деле продаются черномагические предметы… Да и Большой Лаж вполне реален, хотя и не дружит с зеркалами. Нет, днем он не нападет, а вот после заката, когда в провалы крыши заглянет желтый глаз луны… Теперь понятно, кому достается кровь узников после того, как черные вещи выпивают их душу.

Таня поспешно опустила брезент и, приблизившись к Ягуни, незаметно толкнула его локтем.

«Вурдалак!» – шепнула она одними губами, глазами показывая на зеркало.

Ягуни недоумевающе моргнул.

«Вурдалак! Это вурдалак!» – повторила она еще безвучнее. Ягуни снова не расслышал, но в голове у Тани слегка защекотало. Юный маг и фокусник быстро обернулся на зеркало и незаметно подмигнул Тане.

– А что это за рукоять от двуручного меча? Куда подевалось лезвие? Или вы собираете всякий хлам? – спросил он у Большого Лажа, кивая на висевшую на стене рукоять.

– Ему не нужно лезвие! – оскорбился вурдалак. – Этот меч называют Мечом Черного Солнца. Он обретает силу во время полного затмения солнца. Если подгадать момент, даже в эти короткие секунды им можно вырезать целую магическую армию. Всех кентавров, драконов, горгон! Даже стенам города не устоять. Правда, затмения бывают не так часто, как хотелось бы. Показать?

– Ну… пожалуй, – осторожно согласился Ягуни.

Большой Лаж полез на стол достать рукоять. Зная, каким ветхим было все на самом деле в этом доме, Таня надеялась, что стол рухнет.

– Ну, что ты узнала? Говори скорее, пока он не вернулся, – поторопил ее Ягуни.

– Дом давно заброшен. В зеркале я видела одну рухлядь. Этот Большой Лаж вурдалак. Он не выпустит нас отсюда, даже если мы все тут скупим, – сказала Таня.

– Ого, новости становятся все лучше! А я-то смотрю, что это мой ключ все время нагревается. Выходит, на нежить реагирует, – Ург сунул руку в свою сумку и достал уже знакомый Тане ключ, завершающийся свистком с головой ласки.

– Нужно проверить, полная ли у дома защита. А вдруг где-то можно прорваться? И еще надо сообразить, есть ли среди этих предметов что-то, чему стоит доверять хотя бы на одну треть, – озабоченно произнес он, раскручивая ключ на ладони.

Ключ несколько раз провернулся, точно изучая дом, и замер на руке столбиком, точно суслик у норы.

– Защита сплошная, лазеек нет. Мы в абсолютном магическом коконе. Точно внутри мыльного пузыря, который никогда не лопнет, – пробормотал Ург. Он поднес ключ к губам и подул в свисток. Свиста Таня не услышала, зато на какое-то короткое мгновение ей показалось, что все без исключения предметы в доме окрасились одни в розоватый, другие в пурпурный и третьи в темно-бордовый цвет.

– Эге… Хоть бы что-то зеленоватое или на худой конец нейтральное, синее. Значит, полукирдык, совсем кирдык и архикирдык! – произнес Ург, торопливо пряча ключ, чтобы он не попался на глаза вурдалаку, возвращающемуся с Мечом Черного Солнца.

– Ну как, хорошие мои, решились? Не проходим мимо! Черный Меч – голова с плеч! Решайтесь, дорогие мои! Двум смертям не бывать, а одной… э-мюээээ… выгодной сделочки не миновать, – мурлыкал Большой Лаж, приближаясь к ним подпрыгивающей походкой злоупотребившего ведром валерьянки бегемота.

Шепнув «на удачу», Ург быстро прикоснулся к Таниной руке и направился навстречу Большому Лажу. Тане почудилось, что у него есть какой-то план.

– Мы передумали покупать этот меч, – сообщил он.

– Но почему?

– Насколько я знаю, в ближайшее время затмений не предвидится. Что ж нам его просто так таскать?

Большой Лаж побагровел:

– Или вы перестанете водить меня за нос, или… Я теряю терпение. Все равно я не выпущу вас просто так!

– Да купим, купим, не волнуйтесь вы так! – успокоил его Ург. – Что это там в шкафу? Кувшинчик!.. Можно взглянуть? О, весь в ракушках! С морского дна? Уникально! А что внутри? Ага, вижу: «Джинн Пафнутий ибн Ашхабад. Семьсот лет в заточении».

– Отличный джинн! Очень могущественный! И имя необычное, – хмуро заверил торговец.

– Значит, советуете? – спросил Ург, решительно завладевая кувшином.

– От всей души, – закивал Большой Лаж, но как-то кисловато. На кувшин в руках Урга он косился с беспокойством.

«Интересно, что задумал Ург?» – думала Таня. Ург же в свою очередь очень внимательно рассматривал кувшин.

– С этими джиннами никогда не угадаешь. Капризный народ. Обычно первые триста лет заточения они клянутся, что выполнят все желания своего освободителя и будут служить ему верой и правдой. Если их никто не выпускает, вторые триста лет они постепенно склоняются к мнению, что человеку, который их спасет, и одного желания будет выше крыши. Затем их терпение совсем истощается. Джинны начинают психовать и дают себе обещание, что разнесут все вокруг и сделают из своего освободителя отбивную: мол, долго копался… Сколько лет провел в кувшине этот джинн? Разве не семьсот? – говорил Ург со знанием дела.

– Все сроки очень приблизительны. Вполне возможно, что он еще не потерял терпения. Ничего нельзя утверждать наверняка, – уклончиво сказал Большой Лаж.

– Вот и чудно! Тогда, конечно, вы не против, чтобы мы открыли этот кувшин прямо в лавке? – улыбнулся Ург и потянулся к пробке.

– Э-э, нет! Не здесь! Откроете как-нибудь потом, на свежем воздухе, – поспешно сказал торговец, вежливо пытаясь выдрать кувшин у него из пальцев.

Ург резво отпрыгнул:

– Ну уж нет, не отдам! Хочу открыть! Почему на свежем воздухе, почему не здесь?

– Не стоит!.. Этот джинн не любит закрытых помещений, – взвыл вурдалак.

– О, клаустрофобия! Не знал, что она бывает у джиннов. Давай посмотрим, а? – подыграл Ягуни.

– Неее-еет! Он тут все разнесет! Этот Пафнутий ибн Ашхабад был настоящий псих! Говорят, он озверел из-за своего идиотского имени. Потому его и заточили! – всполошился Большой Лаж.

– О, открываются новые факты! Ург, ты не помнишь, как джинны относятся к вурдалакам? По-моему, хуже, чем к людям? – воодушевился Ягуни.

– В сто раз хуже. Они ненавидят нежить. Их от нежити колбасит, – сказал Ург.

Большой Лаж передернулся. Глаза у него сузились, лицо позеленело, а глазные зубы удлинились.

– Щенки! Проклятое зеркало… Давно надо было от него избавиться! А теперь придется убить вас, не дожидаясь ночи! – прохрипел он и со стремительностью, которую сложно было ожидать от такого грузного типа, ринулся на Урга, сбив его с ног.

Но, прежде чем вурдалак навалился на него, Ург успел бросить кувшин. Ягуни поймал его во вратарском прыжке у самого пола и прокатился на спине, оберегая кувшин от удара.

– Ну все, папочка мой дедуся! Я загнал себе в спину занозу и озверел! Эй ты, язвенник! Отпусти его, малярийный комар, или я выдерну из этого горшка пробку! Считаю до минус двух с половиной!.. Ноль! Минус единица! Минус два! Минус… – крикнул он.

Клыки Большого Лажа клацнули в пяти сантиметрах от шейной артерии Урга. Его гнев мигом утих.

– Ладно. Я признаю, что малость погорячился… Эй, я же извинился! Скажи своему приятелю, чтобы он перестал расшатывать пробку! – сказал Большой Лаж, помогая Ургу подняться и застенчиво отряхивая с него пылинки.

– И не подумаю! Выпусти нас отсюда, если не хочешь познакомиться с джинном. Ну! – поторопил его Ягуни.

Большой Лаж пожал плечами:

– Я не могу снять защитную магию. Она поставлена здесь навсегда. Вам не убраться из моей лавки, пока вы не купите хоть что-то! – фыркнул он. Ягуни быстро взглянул на него, подзеркалил и понял, что это не блеф.

– Будь по-твоему. Тогда я покупаю у тебя занозу, которую по твоей милости засадил себе в спину. Надеюсь, она не ядовитая. Как там надо сказать? «Согласен. Принимаю все условия и ответственность за этот предмет»… Ург, брось ему какую-нибудь монету! Только ни в коем случае не фальшивую!

Порывшись в кошельке, Ург бросил под ноги Большому Лажу мелкую монетку. Едва она коснулась пола, как что-то негромко щелкнуло – словно невидимый всезнающий дух перекинул пальцем костяшку на счетах. Заклубился и сразу растаял лиловый дымок.

Большой Лаж заскрипел зубами, точно мечтал стереть свои глазные зубы в порошок. Поняв, что сделка совершилась, Ягуни шагнул к дверям. Таня с Ургом последовали за ним, ощущая, как защитная магия неохотно, но все же выпускает их.

– Ага, это из-за кувшина! Сами-то мы можем уйти, а вот кувшин там не вынести. Его мы не покупали и условий не принимали! – сказал Ягуни. Он хотел осторожно поставить кувшин на пол, но Ург не позволил ему.

– Дай-ка мне! Я сейчас! – проговорил он и принял кувшин у Ягуни из рук.

Убедившись, что его друзья уже на улице, Ург погладил рукой шероховатый глиняный бок со следами от ракушек.

– Семьсот лет. Если б меня засадили на семьсот лет в горшок из-за дебильного имени, я бы озверел уже через три минуты! – произнес он и, внезапно повернувшись, высоко подбросил кувшин. Кувшин еще был в полете, а Ург уже ласточкой выпрыгнул из лавки. Вслед ему устремился гневный вопль Большого Лажа.

Спустя секунду звук лопнувшего кувшина, яростный вопль и ослепительная белая вспышка недвусмысленно сообщили, что у Большого Лажа начались проблемы. Лавка содрогнулась. Из ее окон и провалившейся крыши рванулось что-то белое и тугое. Рванулось, огласилось ревом и опало. Древняя магия выдержала испытание.

– Кажется, до меня дошло! Джинн Пафнутий ибн Ашхабад вышел по амнистии. А теперь нам лучше не злоупотреблять лысеопятским гостеприимством! К нам уже бегут благодарные жители! – заметил Ягуни, кивнув на большую, человек в семьдесят, толпу, которая накатывалась на них со стороны площади.

Впереди толпы, размахивая тесаком, решительно шагал торговец овощами и фруктами. Его красное лицо пылало благородным негодованием несправедливо ограбленного жулика.

Глава 7

СЕДЬМАЯ БУКВА В СЛОВЕ «СМЕРТЬ»

Поджав под себя ноги, Шурасино сидел на ковре-самолете и грустно ковырял пальцем в проеденных молью дырах, разглядывая восточные узоры. Он представления не имел, куда ему лететь и что делать дальше. Порой ему хотелось закрыть глаза и камнем броситься с ковра в океан, который лежал внизу, укутанный белыми ватками туч.

Вотон и Пустеллий велели выдать ему самый старый, самый никчемный ковер. Летать по прямой он отказывался, предпочитая всем фигурам извилистую петлю. В полете ковер быстро обледенел, и при каждом сильном боковом порыве ветра Шурасино рисковал перейти в свободное планирование.

Ошейник удаленной смерти, заклепанный на шее, как у раба, доставлял Шурасино немало тревог. Порой он ощущал легкое покалывание, напоминавшее, что ошейник не дремлет и напоминает ему о необходимости проявлять рвение. И Шурасино начинал проявлять его, бестолково кружа над океаном. Внутреннее магическое зрение, которым магистр обладал в полной мере, подсказывало, что духи эфира где-то рядом. Порой они бойкими лиловыми искрами или дрожащими болотными огнями проносились совсем близко, почти перед носом, но Шурасино даже не предпринимал попытки их перехватить.

Он знал, что это бесполезно. Поймать разбушевавшегося эфирника так же сложно, как заколоть вилкой на лету мечущуюся по кухне зеленую муху. Загнать же духов эфира обратно заклинанием Ферстаан фламенки фрондикт можно было только всех разом, духи же, зная это, рассредоточились.

«Раз эфирники здесь и дразнят меня, следовательно, и пикирующая крепость относительно недалеко. Но где они ее спрятали?» – размышлял Шурасино, с тоской озираясь. Он прочесал уже не одну сотню километров – и все безрезультатно. Скорее всего эфирники, издеваясь, перегоняли крепость с места на место.

Зная, как у духов обстоит дело с чувством меры и чувством времени, Шурасино не сомневался, что в эту игру, не изменяя правил, они могут играть и тысячу лет, и две, и десять. Пока камень пикирующей крепости не превратится в песок. Но только еще раньше пробьют часы самого Шурасино.

«Взгляни на браслет!» – вдруг услышал магистр настойчивый голос. Не поняв толком, кому он принадлежит, магистр закатал рукав. Он увидел широкий железный браслет, кое-как посеребренный и даже местами облупленный. Такой вполне может валяться в сундуке бедного портного, сорок лет назад купившего его спьяну молодой жене, которая все равно через два месяца ушла к сапожнику.

«Кажется, в последний раз браслет выглядел иначе. Ну и пускай. Кто же требует постоянства от магических предметов?» – подумал Шурасино.

Он хотел уже опустить рукав, но внезапно его запястье обожгло болью. Юному магистру почудилось, что в кожу ему вонзились сотни раскаленных игл. Завопив, он принялся трясти рукой, зная, что снять браслет невозможно. Затем торопливо обернул руку краем ковра, пытаясь остудить раскаленный металл.

Наконец боль отступила. Браслет, прильнувший к коже, разжался и стал чуть свободнее. Шурасино смог сдвинуть его и прочесть мелкие, четко отпечатавшиеся на его коже буквы, окольцевавшие всю руку.

«ЛЕТИ НА ЗАКАТ. К ИСХОДУ ТРЕТЬЕГО ЧАСА ТЫ ОБНАРУЖИШЬ ПИКИРУЮЩУЮ КРЕПОСТЬ. ЭФИРНИКИ ТЕБЕ БОЛЬШЕ НЕ ПОМЕШАЮТ. НА ПИКИРУЮЩЕЙ КРЕПОСТИ ТЫ НАПРАВИШЬСЯ НА ЗАПАД. НА МЕЛКОВОДЬЕ ТЫ УВИДИШЬ ВОДНОГО ДРАКОНА И МАЛЬЧИШКУ – АТАКУЙ ИХ. ПОТОМ ПРОДОЛЖАЙ ПОЛЕТ И ПОДБЕРИ ДЕВУШКУ. ОНА БУДЕТ ЖДАТЬ ТЕБЯ НА ВЕРШИНЕ ХОЛМА У СЛОМАННОЙ СОСНЫ. ТЫ ДОСТАВИШЬ ЕЕ К АРАПСУ И ВЫСАДИШЬ НА ДОРОГЕ, КОТОРАЯ ВЕДЕТ ОТ ДИКИХ ЗЕМЕЛЬ».

Шурасино был не настолько глуп, чтобы сомневаться, что все прочитанное на руке, правда. Он знал, что найдет крепость именно там, где подсказал ему браслет, да только облегчения или радости почему-то не было.

– А ошейник удаленной смерти? Если я найду крепость и сразу не верну ее в Борей, он убьет меня! – робко произнес Шурасино.

«НЕ БЕСПОКОЙСЯ О НЕМ!» – обожгло его болью.

Браслет провернулся на руке у Шурасино, и на нем поочередно вспыхнули три руны. Шурасино ощутил сильный рывок. Дыхание у него перехватило, шею оцарапало. Он увидел, как за обледенелым срезом ковра, навсегда исчезая, мелькнул сломанный ошейник. Ошейник кувыркался в полете, сжимался и выпускал бесполезные уже отравленные шипы, которые должны были пронзить юному магистру горло, если бы ошейник остался у него на шее.

Пораженный Шурасино схватился за горло, растирая его. Он точно знал, что снять ошейник невозможно – ни с помощью магии, ни пилой, ни зубилом. Ошейник заключал абсолютную воздушную магию, которую не одолел бы ни один даже самый сильный маг их стихии. Но тот, кто послал ему браслет, сделал это. Он сломал ошейник, как детскую игрушку. Шурасино ощутил, что его бьет озноб. Он даже не обрадовался освобождению. До этого момента у него было два господина – градоначальники Борея, управлявшие им с помощью ошейника, и таинственный хозяин браслета. Теперь же повелитель остался один.

– А если я не сделаю того, что ты требуешь? – тихо спросил Шурасино.

Боль была такой сильной, такой пронизывающей, что он едва не скатился с ковра и вцепился в его кисти. Внутри у него словно прошлись раскаленным огнем.

«В СЛОВЕ «СМЕРТЬ» ШЕСТЬ БУКВ. СЕДЬМАЯ БУКВА САМА СМЕРТЬ!» – услышал он.

– Все, все, все! Я уже лечу! – в ужасе пролепетал магистр.

Не мешкая, Шурасино развернул ковер и быстро полетел на закат. Он мчался так стремительно, что не обращал внимания ни на леденящий ветер, ни на мелькавших лиловыми искрами духов, раздраженно попискивающих и крайне недовольных таким пренебрежением. Судя по тому, что эфирники мельтешили теперь втрое чаще, магистр догадывался, что с крепостью у них что-то не ладится и они не могут перегонять ее с места на место. Некоторые духи, пытаясь раздразнить Шурасино, петляли прямо перед его носом резвым мотыльком или даже усаживались на ковер, и тогда магистр видел самого себя – долговязого, длинноносого и крайне озабоченного.

«Неужели я – это я? Не хочу, чтоб я был я. Почему я это я? Хочу, чтоб я был не я. Но если я буду не я, то я все равно буду я, и где будет то я, что было я?» – отрывисто и бессмысленно думал он, вглядываясь вниз.

Юный магистр давно уже потерял счет времени – все выдуло из него ледяным ветром, но, должно быть, прошло не больше трех часов, когда прямо перед ним, выступив, казалось, из вод океана, выросла темная башня пикирующей крепости.

В тот миг, когда Шурасино, подогнав ковер вплотную, неуклюже перелез с него на крышу башни и нырнул в слуховое окно, эфирники запищали и растаяли. Он понял, что он выполнил миссию и выиграл.

Только было ли это выигрышем?

* * *

Постукивая по камням секирой, рядовой Гуннио прохаживался по стене Арапса, изредка подходя к зубцам и бросая взгляд вниз, на зеленую равнину, волнисто перечеркнутую извилисто текущей рекой. Вдали синел лес. Между лесом и Арапсом, на равнине, то там, то здесь протянулась цепочка крошечных темных точек. Некоторые, чуть более крупные, перемещались быстрее, маленькие – медленнее. Гуннио знал, что там проходит дорога, соединяющая Арапс с Дикими Землями. Маленькие точки – пешие путники, быстрые точки – всадники, а длинные медленно ползущие мохнатые гусеницы, покрытые тончайшими волосками, – обозы, которые сопровождают копейщики. Порой Гуннио жалел, что, завербовавшись в армию, не попросился в копейщики обозной охраны. Дисциплина у них не такая суровая, да и белый свет можно посмотреть. Правда, новобранцев в копейщики берут неохотно. Выучки не хватает, да и дезертировать легко – леса кругом.

Рядом вертелся Псойко Рыжий, назначенный вместе с Гуннио в караул.

– Ох-ох! Чего-то мне как-то поплохело с утра, – ныл он, дыша на Гуннио перегаром.

– Опять купцов с паленой самогонкой через свой пост в город пускал? – догадался Гуннио. – Смотри, донесут Дю Биллю…

– Все равно дальше передовой не отправят… Эх, вот бы снова на площадь к детишкам, солдатиками торговать! – вздохнул Псойко.

Однако даже искренняя скорбь не задержалась надолго в его голове. Внезапно он посмотрел со стены вниз и заинтересованно шмыгнул носом. Искреннее переживание сменилось не менее искренним азартом.

– Собака, глянь, по лугу бежит. Вот стерва! Жаль, арбалета нет… Камнем ее разве уцелишь!

И Псойко, отношения которого с собаками были самые что ни на есть собачьи, побежал по стене, соображая, нельзя ли отбить где от расшатавшегося зубца камень.

Закинув на плечо секиру, Гуннио направился в другую сторону, как вдруг мир перед ним взорвался болью. Он почти ослеп, заглатывая воздух, как выброшенная на берег рыба. Боль была такой сильной, что Гуннио даже не понял в первое мгновение, откуда она исходит. А когда понял, то, морщась от боли, поспешно закатал рукав.

«ТЫ БУДЕШЬ ЖДАТЬ У ВОРОТ АРАПСА. ЗАВТРА К ВЕЧЕРУ ЗДЕСЬ ПОЯВЯТСЯ ПАРЕНЬ И ДЕВУШКА. ТЫ УЗНАЕШЬ ИХ. Я ПОДАМ ТЕБЕ ЗНАК. ТЫ СХВАТИШЬ ПАРНЯ ПО ИМЕНИ ЯГУНИ И НАДЕНЕШЬ ЕМУ НА ЗАПЯСТЬЕ БРАСЛЕТ ПОВИНОВЕНИЯ. ЧТО ДЕЛАТЬ ДАЛЬШЕ – УЗНАЕШЬ ПОТОМ».

«Браслет повиновения? А где я его возьму?» – прикинул Гуннио. Он сделал шаг, и что-то звякнуло у него под ногой, хотя Гуннио мог поклясться, что там, куда он ставил ногу, только что ничего не было.

– Смотри! – услышал он удивленный голос подскочившего Псойко. – Ты что-то уронил!

«Ясно, – подумал Гуннио. – А что, если я сейчас возьму этот второй браслет и запущу его со стены. Он что, снова появится?»

«НЕТ, НО ТЫ УМРЕШЬ ОТ БОЛИ! ТВОЯ АГОНИЯ БУДЕТ ДОЛГОЙ», – услышал он настойчивый голос, который не мог принадлежать никому – только браслету. Гуннио стало жутко. Он уже хорошо усвоил, как браслет пресекает все попытки к неповиновению. Лучше сделать все так, как он велит.

– Значит, парня зовут Ягуни, – вслух произнес Гуннио. Ему смутно казалось, что некогда он уже слышал это имя. Но где, когда? Этого Гуннио вспомнить не смог и утешил себя мыслью, что мир полон одинаковыми именами.

– Завтра… – пробормотал он, соображая. – А ведь завтра как раз мое дежурство у подъемного моста! Клянусь землей, этот браслет ничего не упустил.

Гуннио петлей захлестнуло разочарование. Он ненавидел повиноваться. Особенно когда приходилось смиряться перед жалким браслетом, диктующим ему свою волю. Возможно, правильнее будет взять секиру и вообще отрубить себе руку. Но к этому Гуннио еще не был готов. Для такого поступка требовалось мужество в большем объеме, чем он располагал на данный момент.

В поисках утешения Гуннио сунул руку под панцирь и достал зеленого медведя. «Я не хочу подчиняться! Не хочу! Не хочу быть рабом боли!» – сказал он медведю, гладя его выщипанный синтетический мех.

Рядом замаячила любопытная подмигивающая физиономия Псойко Рыжего.

– Что это такое? О, игрушка! Малютка Гуннио играет в игрушки? Что это за зеленый урод?

Гуннио медленно повернулся к нему. В следующий миг Псойко Рыжий уже болтался ногами в воздухе в опасной близости от края стены, придерживаемый за панцирь лишь могучими руками рядового Гуннио.

– Я же не сказал ничего такого? Зачем все так близко принимать к сердцу! Я сам обожаю солдатиков! – ныл он.

* * *

Гробулии Склеппи совсем не нравилось место, куда она попала. Больше всего оно смахивало на дешевый трактир, где за пять медных монет можно получить ужин, кружку пива и ночлег – все соответствующего качества. В большом, грубо сложенном камине горел огонь. Закопченный потолок нависал над длинным, изрезанным ножами столом. За столом почти не было свободных мест – за ним сидели мужчины и женщины, молодые, старые, средних лет, но в основном неважно одетые и выглядевшие так, словно удача не один год вытирала о них ноги. Мало кто разговаривал между собой, те же, кто разговаривал, держались осторожно. Похоже, никто или почти никто не был знаком между собой. Кое-кто озирался с неменьшим любопытством, чем Гробулия. У многих были в руках узелки с вещами, как у нанимающихся на работу.

«Деревенщина и городская беднота!» – определила Склеппи, которой достаточно было скользнуть взглядом по их одежде и лицам. Нельзя сказать, чтобы ее появление вызвало особенный интерес или беспокойство, не то это было место, однако некоторые поглядывали на нее не без любопытства. Роскошные фрейлины нечасто осчастливливали этот трактир своим присутствием. Склеппи скользнула к дверям, надеясь поскорее выбраться отсюда, но тут пламя в камине полыхнуло, и рядом с камином возник новый телепортант.

Это был смуглый вертлявый мужчина с прилизанными волосами и большой волосатой родинкой на подбородке, которую он искусно маскировал под испанскую бородку. Его появление произвело среди собравшихся большой переполох.

– Наконец-то! Мы ждем вас второй час! – взвизгнула румяная девушка с узелком.

Несколько мужчин кинулись пожимать мужчине с родинкой руку. Тот завертелся между ними ужом, ухитряясь говорить сразу со всеми.

– Здорово, Дантей!.. Еще скрипишь, Факелт? Пегий Асс! Елкис-Палкис, жив, бродяга? Как твое ничего, Пруй Дох?.. О-о, Арамис Даун! Неважно выглядишь, старик! Опять грозный мафиозный удмурт Утюгофф закапывал тебя по шею в сугроб?.. О, эти жестокие рюсы! За дело, друзья, за дело! У Чуни Дамова есть что вам сказать!

Не церемонясь, Чуня растолкал остальных и вскочил с ногами на стол, опрокинув несколько пивных кружек.

– Слушайте все! У меня есть предложение, которое насмерть испугает всех дохляков и всех ничтожеств, если таковые среди вас обнаружатся! – крикнул он.

– Ты не крути, ты дело говори! Кого грохнуть надо? – буркнул коренастый молодой человек с семью молниевидными шрамами на лбу.

– Успокойся, Пюн Даль! Сейчас ты все узнаешь! Уважаемые дамы и господа! Позвольте мне вас так называть, хотя многие из вас ничего не видели в жизни, кроме кирки или лопаты! Позвольте короткое философское вступление. Философия, если кто не знает, это то, что придумали умники, чтобы пудрить нам мозги!

– А ты их не пудришь? – крикнул кто-то.

– Ничуть! Я их промываю от иллюзий! – нашелся Чуня. – Посмотрите на себя со стороны! Что вы такое? Вы богачи? Нет! Вы умны? Снова нет! Может, красивы? Опять нет! Положа руку на сердце, многих ли из вас устраивает его внешность? Не испытываете ли вы омерзение, когда глядите в зеркало?

– Дело говорит парень! Я б это зеркало зубами изгрыз! – крикнул Факелт, во рту у которого был самое большее один зуб.

– Не учи нас жить! Лучше дай нам денег! – отхлебывая пива, крикнула ведьма в старомодном ветхом шушуне.

– Я дам тебе то, что лучше денег, Брутни Жирс! Тебе не нужно будет пятнадцать лет подряд продавать первый поцелуй! Я знаю, как исправить ошибку судьбы! У тебя будут слава, роскошные экипажи и сотни слуг! И не когда-нибудь, а на этой же неделе!

– А у меня? Я тоже хочу! – крикнула другая девица еще более потрепанного вида.

– И у тебя! И у тебя, рыжий! И вообще у всех!

– Валяй дальше! Мне нравится тебя слушать! – ухмыльнулся Пегий Асс.

– Еще бы! Однако я вижу на ваших лицах нетерпение! Вам хочется поскорее узнать, что же такое мелет этот парень и может ли он сдержать свое обещание? Сколько дней в неделе, Пюн Даль?

– Семь, кажись, всегда было, – подозревая подвох, осторожно ответил тот.

– Точно, семь! А вот и мое предложение! Мы с вами заключаем договор на десять лет, который вы подписываете каплей своей крови! Кровь мудрее чернил! Шесть дней в неделю вы будете вкалывать в каменоломнях от рассвета и до заката, пока не заржавеет лом, и спать на одеяле из крысиных шкурок. И упаси вас огонь работать плохо. У тамошних надсмотрщиков длинные бичи и скверный характер… Улизнуть от работы никому не удастся, уж в этом-то не сомневайтесь.

– Ты что, озверел? А что мы за это будем иметь? – пискнула Брутни Жирс.

– Немало! Каждый седьмой день вы будете проводить в телах первых богачей, знаменитых певцов, царских фавориток, гвардейских красавцев, грозных полководцев и всех тех, кому вы тайно завидуете и на чьи экипажи смотрите лишь издали, как жалкие моськи! И это будут другие тела, изнеженные, гибкие, ухоженные – не ваша грубая простонародная плоть! Любая ваша прихоть – какой бы она ни была – исполнится в тот же миг! Выпивка, еда, танцовщицы, любые удовольствия, какие вам только в голову придут! Итак, шесть дней каторги за один день райского блаженства! Думайте, друзья мои, а вот и бумаги, которые вы должны будете подписать!

Елкис-Палкис поскреб заскорузлой пятерней затылок.

– Ишь ты, заманчиво… А ты того… не врешь? Сами-то богачи и все эти красавицы согласятся? Какая им корысть уступать свои тела нам? Сами-то они где будут? – спросил он подозрительно.

– В ваших телах, разумеется. На каменоломне. Будь мальчиком пай, ломом махай!

– А если откажутся?

Чуня потряс кожаной папкой.

– Отказаться они не смогут. Это уж дудки! Договор, подписанный кровью, нарушить нельзя. Можете взглянуть сами, если кто не верит! Да только осторожнее, все бумаги подлинные!

Арамис Даун и Факелт бросились к бумагам. Факелт долго и придирчиво скользил носом по строчкам, буквально внюхиваясь в них.

– Кажись, все без обмана. Уж я-то долго был писцом в канцелярии. Магический договор на еженедельное переселение душ так просто не подделаешь – бумага серьезная. А с какой радости богачи согласились-то? – спросил Факелт.

Агент забрал папку.

– Сразу видно, что вы люди неискушенные! А как же новые ощущения, острота впечатлений? Когда шесть дней жрешь один шоколад, ездишь в экипаже и обнимаешь танцовщиц, на седьмой день все это жутко приедается и хочется чего-нибудь эдакого! Каменоломни, криков, вонючей похлебки! Чтобы вновь дорожить тем, что имеешь!.. Ясно? А теперь, кто согласен, может подписать договор! Я – ха! – называю его «Абонемент выходного дня в рай».

Смахнув со стола несколько тарелок, Чуня решительно выложил на стол пачку бумаг и ржавую иглу, воткнутую в бархатную подушечку.

– Никаких лишних формальностей и дурацкой писанины. Все уже сделано за вас. Нужно только поглубже ткнуть в палец иглой и дважды коснуться листа – здесь и здесь. Первым прикосновением вы отмечаете, в какое тело собираетесь переселяться. Сбоя не будет – моя магия верная. Второй отпечаток ставите вот тут, внизу. Это вроде как подпись. Кто первый? Ну! Первому три дня счастливой жизни бонусом!

– Я! Где тут красавчик из гвардии? Этот? Уж я научу его, как надо жить! Я буду день пить, а у него шесть дней башка будет трещать с похмелья! – Пюн Даль злорадно сгреб пачку бумаг, ткнул себя иглой в палец и решительно поставил два отпечатка кровью.

Едва кровь впиталась в бумагу, как полыхнула белая вспышка, и Пюн Даль исчез.

– Договор вступил в силу. Он уже в новом красивом теле! Пьет и соблазняет женщин! – сказал Чуня. – Кто следующий?

– Я! Мне нужно тело полководца, чтобы расквитаться с удмуртом! Берегись, Утюгофф! – Арамис Даун уколол себе палец, подписал договор и тоже исчез.

– Теперь я! – Брутни Жирс взяла ржавую иголку и поднесла ее к пальцу, но уколоть не решилась. Иголка дрожала у нее в пальцах. Внезапно она подняла голову и увидела Гробулию, стоявшую в тени у стены.

– А эта кобыла откуда здесь взялась? Видать, она из фрейлин! Вот ее тело я хочу! Уж я-то знаю, мужики таких вертлявых любят! – крикнула Брутни Жирс.

– Где, кто? Ну-ка, пустите! Дайте взглянуть! – Чуня пробился к Гробулии.

Склеппи почувствовала, что его липкий взгляд скользнул по ней с головы и до пят.

– А ты как здесь оказалась? Не хочешь ли попасть в наш списочек богачей и красавчиков, хорошенькая фрейлина? На тебя, похоже, есть спрос! – слащаво предложил он.

Гробулия нахмурилась. Этот смазливый тип ей категорически не нравился. В нем было что-то скользкое. Наверняка и сделка с подвохом.

– В список? Почему бы и нет! Дайте-ка взглянуть, что у вас тут за богачи! – Она уставилась на лист со списком фамилий, и тут ее осенило. – Одеколони, Жуксон, Жардо! Нечего сказать, первый сорт! Вас всех надули, ребята!

Толпа заволновалась.

– Ты это о чем? Бумаги без обмана! Я проверял! – переполошился Факелт.

– Бумаги-то да! Думаю, договор будет действительно соблюден… хм… в части каменоломен и плети надсмотрщика. Когда же дойдет дело до оплаты – тут уж обломайся! – хмыкнула Гробулия.

– Что за бред? Что она несет? Эй ты, убирайся отсюда! – взбесился Чуня, решительно шагая к Гробулии.

Но Пруй Дох и Елкис-Палкис загородили ему дорогу.

– Нет, погоди, парень! Пусть девчонка скажет! От слов вреда нет. Говори!

Склеппи пожала плечами:

– А что тут говорить? Сами посмотрите, кого вам подсовывают. Я-то всех при дворе знаю. Муйкл Жуксон, богач и певец – под судом. Пока он щипал только пажей, ему сходило с рук, но как-то он расслабился и ущипнул самого царя Бэра… Номер второй Бюджит Жардо, фрейлина! Я вас умоляю, она еще дедушку теперешнего короля знала ребенком. Дален Одеколони, любимец женщин, давно в параличе… А кто тут у нас хваленый гвардеец? Неужто Пар Тосс? О небо! Этот так растолстел, что его не приглашают даже к общему столу, потому что он производит кошмарные звуки… Они небось рады-радешеньки заключить такую сделку! Запродали небось все семь дней своей недели и теперь шляются по миру в чужих телах.

– Да я тебе язык вырежу! Бей ее! – взвыл Чуня.

Оттолкнув Елкиса-Палкиса, он рванулся к Гробулии, нашаривая на поясе нож. Тактически это был не самый верный и не самый мудрый шаг. Несколько мужчин кинулись на Чуню и сбили его с ног. Агент даже не успел телепортировать.

– Она говорит неправду! Не верьте ей! У меня все клиенты первый сорт! – вопил он.

– Ну-ка, детка! Я вижу, ты всех тут знаешь. Кто самый противный из списка? – спросил у Гробулии здоровенный Пруй Дох.

Гробулия задумалась.

– Пожалуй, этот! Франкер Штейн, бывший казначей!.. Тридцать лет назад он сильно досадил одному магу, и тот его сглазил. Жутко сглазил. А чтобы заклинание нельзя было отменить, быстро сделал себе харакири. С этого дня Франкер не может ни стоять на земле, ни плыть по воде, ни лежать, ни видеть огня – ничего. Его сразу начинает жутко корчить, а вместо слов он выплевывает пауков. Он покрылся коростой толщиной в палец, день и ночь сидит на стуле, который подвешен цепями к одной из башен, а еду ему подают на вилах из окна.

– Значит, пауков выплевывает? Это нам в самый раз! – сказал Пруй Дох, сгребая Чуню за шиворот. – А ну дай сюда пальчик, жаба! Не бойся, стерильно! Пятнышко здесь и здесь! Готово, сейчас впитается! Хорошо работай на каменоломне, парень! И… хорошо отдыхай!

Чуня Дамов взвыл и растаял. Толпа бросилась рвать его договоры. Пользуясь тем, что про нее забыли, Гробулия Склеппи прошмыгнула мимо застывшего тушканчиком трактирщика, видно, соображавшего, с кого взять деньги за угощение, толкнула дверь и выскочила во двор.

Уже рассветало. Небо серело. В соседнем дворе хрипло кричал петух. Вслед за Гробулией во двор выбежала Брутни Жирс, сжимавшая в пальцах окровавленную иглу.

– Отдай мне свое тело! Умоляю! Я научу тебя колдовать! У меня прекрасная метла! – крикнула она.

Спасаясь от разошедшейся ведьмы, Склеппи поспешно перемахнула через забор и, петляя в переулках, кинулась бежать. Вскоре запыхавшаяся Брутни Жирс отстала. Отсидевшись в зарослях у старого забора, Склеппи дождалась полудня, когда в воротах начиналась давка и стражники не могли за всеми уследить, и выскользнула из города, на всякий случай натянув простенькую маскировочную личину.

В Пламмельбурге ей было делать явно нечего. Держась подальше от дорог, по которым наверняка рыскали царские шпионы, Склеппи полями вышла к лесу. Здесь на речном берегу она заснула под ветвями старой ракиты.

Проснулась уже на закате от жуткой боли, пронзившей ей запястье. Браслет так накалился, что почти пылал. На нежной коже глубоко отпечатались буквы:

«ИДИ ВДОЛЬ РЕКИ, ПОКА НЕ ВЫЙДЕШЬ К ХОЛМУ. ЖДИ У СЛОМАННОЙ СОСНЫ НА ЕГО ВЕРШИНЕ. НА ПИКИРУЮЩЕЙ КРЕПОСТИ ТЕБЯ ДОСТАВЯТ К АРАПСУ. НА ДОРОГЕ ТЫ ВСТРЕТИШЬ ПАРНЯ В КУРТКЕ С РУННЫМИ ПЛАСТИНАМИ. ОН БУДЕТ ОДИН. ОЧАРУЙ ЕГО И ПОХИТЬ У НЕГО ИЗ СУМКИ ЧАШУ. С ЧАШЕЙ СТУПАЙ В АРАПС. ТАМ ТЫ СОБЕРЕШЬ В ЧАШУ КРОВЬ ДЕВЧОНКИ. КАК ЭТО СДЕЛАТЬ – УЗНАЕШЬ ПОЗЖЕ».

Глава 8

СТРЕЛА ДЛЯ АЛЬБАТРОСА

И-Ван лежал на песке и смотрел в небо на золотые созвездия, между ними проступали ясные и четкие звездные дороги. Они вели куда-то, манили, призывно переливались. И-Вану хотелось раствориться, рассыпаться и вновь собраться, но уже в ином мире. А вот где этот мир – этого И-Ван не знал и сам.

Он перевернулся на живот, перебрался поближе к воде, где песок был влажным, и, напрягая зрение, быстро стал чертить что-то на песке. Он сам не осознавал, что делает и зачем, пока наконец палочка не выпала у него из рук и он не увидел на песке лицо девушки. В синеватом свете луны девушка была как живая. Случайно или нет, но сходство было передано И-Ваном исключительно удачно. Должно быть, когда-то он неплохо рисовал, хотя теперь сам не понимал, где и когда мог этому научиться.

Девушка таинственно и маняще улыбалась И-Вану и казалась ему прекраснее самой красоты и совершеннее совершенства. «Если это не красота, то мне не нужна другая! Мне нужна она и больше никто!» – подумал И-Ван и, наклонившись, страстно поцеловал песок. Он не знал ни имени девушки, ни существует ли она на самом деле, но все равно с жадностью запоминал каждую ее черту. Больше всего он боялся теперь прилива, который разлучит его с девушкой, и, опасаясь, что не сумеет снова повторить рисунок, пытался по малым крупицам – черта за чертой, штрих за штрихом – перенести ее в память, чтобы она осталась там навсегда.

«Если я не встречу ее в этой жизни, я встречу ее через десять жизней. Но я все равно ее встречу. Ради этого стоит ждать!» – подумал И-Ван.

Послышался плеск. У самого берега вынырнул дракон и шумно выдохнул воду. И-Вана обдало кипящими брызгами. Левиафан, как существо не просто крупное, но даже глобальное, никогда не учитывал мелких деталей.

– Эй! – крикнул ему И-Ван. – Ты снова меня ошпарил! Как ночная кормежка? Нашел рыбий косяк?

Громадный хвост тяжело ударил по воде. Левиафан неуклюже взмахнул головой, и на песок рядом с И-Ваном тяжело плюхнулась большая серебристая рыбина. И-Ван потрогал ее чешую – побывавшая в пасти дракона рыба успела свариться в кипятке и была вполне готова.

– С ума сойти! Ты меня кормишь! Охотишься для меня! Многие сказали бы, что это невозможно. Что вы, драконы, на это не способны! – воскликнул И-Ван.

Левиафан шумно втянул воздух и вновь нырнул. Волны поднялись такие, словно у берегов затонул авианосец. Причем не просто затонул, а как если бы морской царь Посейдон просто пронзил его трезубцем и одним рывком утащил на дно.

И-Ван покачал головой. Способности Левиафана к маскировке были так ничтожно малы, что И-Вана удивляло, как уже несколько дней они ухитряются скрываться. Похоже, объяснение стоило искать не в их дарованиях и не в том даже, что плыли они в основном ночами, днем отсиживались в бухточках, а в том, что большая часть флота От-И-Тиды была стянута к городу и находилась на якорной стоянке. Гуссин Семипалый собирался дать грандиозный военный парад в честь состоявшейся помолвки своего сына Форна и дочери Бэра III принцессы Августы.

Здесь же, в нескольких ночных заплывах от От-И-Тиды, за все прошедшие дни они встретили только один фрегат, да и тот был слишком далеко, чтобы с него можно было что-то толком разглядеть. Зато Левиафан, заметив корабль, так возбудился, что едва не кинулся в погоню, собираясь обдать экипаж паром, сшибить хвостом мачту и пробить головой борт корабля чуть ниже ватерлинии. Именно такой способ атаки чаще всего применяют водные драконы в борьбе с неприятельским флотом. Струи пара и кипятка отгоняют экипаж от пушек и гарпунов. Сшибленная мачта лишает корабль подвижности. Ну а удар головой в борт, служащий приглашением океанской воде проникнуть в корабельные трюмы, ставит точку в этой истории.

И-Вану чудом удалось отвлечь внимание Левиафана от фрегата. Он считал ночи и внимательно вглядывался в берег. Две ночи… три… Эта ночь была четвертой. Значит, завтра они доберутся до Бухты Птицы, где их будет ждать Мардоний.

Левиафан вернулся за два часа до рассвета. Он был сыт и пыхтел от удовольствия. Впервые за все дни ему удалось наткнуться на косяк тунца и сильнейшим ударом хвоста по воде оглушить немало рыбы. Вопреки предсказаниям кентавра, инстинкт все же брал свое и мало-помалу Левиафан восстанавливал утраченные в неволе навыки.

И-Ван к тому времени успел уже развести костер, согреться и поесть. Вновь увидев Левиафана у берега, И-Ван встал. На берегу змеился дымок потухающего костра.

– Нам пора. Мы потеряли много времени, поэтому тебе придется плыть быстро. Днем где-нибудь пересидим, а завтра встретимся с Мардонием, – сказал он Левиафану.

Дракон зевнул. Он так объелся, что ему хотелось только одного – спать. Но И-Ван знал, что холодная вода и плавание быстро приведут дракона в чувство и смоют с него остатки сна.

Перед тем как зайти в воду и перебраться на шею к дракону, И-Ван снова вернулся к портрету девушки на песке. Ему хотелось взглянуть на нее хотя бы еще раз, прежде чем навсегда с ней расстаться. Но там ничего уже не было – все смыл волнами неосторожный Левиафан.

«Прощай!» – пальцем написал И-Ван на песке и, не оглядываясь больше, шагнул в океан. Дракон уже ждал его.

* * *

Утро пошло как-то криво. Все планы, которые прежде казались И-Вану такими простыми, логичными и неуязвимыми, рушились, как карточный домик. Рассвет наступил слишком быстро. Колесница Гелиоса выкатилась на небо с такой поспешностью, словно за ней гналось пьяное языческое божество с мухобойкой, и сразу же начало припекать. Встречное береговое течение мешало дракону. К тому же берега пошли скалистые, высокие. Серый камень громоздился неприступными утесами, и И-Ван с тоской думал, что им совсем непросто будет найти бухту, чтобы отсидеться там в самые опасные дневные часы. То, что нет кораблей, еще ничего не значит. В скалах – в неприметных с виду трещинах и расселинах – легко может оказаться дозор или сторожевой пост, который сигнальными дымами подаст знак, и, когда они все же доберутся до Бухты Птицы, там их будут уже ждать.

Не случится ли тогда, что вместе с собой они погубят и Мардония?

Час проходил за часом. Берега оставались все такими же неприступными. Ни одной подходящей бухты или просто укрытия – сплошная стена из камня, кое-где раскрошившегося, с проросшими в самых немыслимых местах, прямо на отвесных стенах, соснами. Они – эти корявые красноватые сосны, – упорно цеплявшиеся корнями за скалы и тянувшиеся к солнцу, казались И-Вану простыми, постоянными и непобедимыми, как жизнь.

Так они плыли почти до полудня, вольно ли, невольно нарушая все советы мудрого кентавра. Внезапно Левиафан замер в воде и настороженно повернул голову, но не к берегу, как можно было ожидать, а от берега. И-Ван, знавший, что древние ящеры обладают сверхъестественным чутьем и ощущают опасность куда лучше человека, тоже всмотрелся, но не увидел ничего подозрительного. Ни паруса, ни лодки, только чайки…

– Ты чего? Успокойся! Там же никого нет… Не хватало еще, чтобы ты стал охотиться за чайками, – сказал он Левиафану, однако дракон никак не мог успокоиться.

Он фыркнул, погрузил голову в воду, сделал несколько быстрых гребков, точно прикидывал, не нырнуть ли, и вновь уставился туда же, куда и раньше.

– Ты что-то чувствуешь, да? – спросил И-Ван.

Разумеется, ответа он не получил. Левиафан выдохнул тонкую струйку пара и быстро поплыл, изредка поглядывая в ту сторону, точно стремился избежать встречи с кем-то или с чем-то.

Несколько минут спустя И-Ван различил очень высоко, там, где соприкасались две большие рыхлые тучи, небольшое пятнышко. Оно быстро приближалось, двигаясь против ветра. Внешне в этом пятнышке как будто не было ничего, что должно было внушать опасность, но тревога дракона передавалась И-Вану. И, как оказалось, не напрасно. С каждой минутой пятнышко росло, и его очертания становились не просто узнаваемыми, а грозно узнаваемыми.

И вот уже над океаном в полусотне метров над ними завис каменный остров с низкой стеной, похожей скорее на бетонный парапет набережных, и высокой башней. На вершине башни помещался большой хрустальный шар, от которого отрывались синеватые молнии.

– Пикирующая крепость Борея! – воскликнул И-Ван.

Все в От-И-Тиде боялись этих крепостей – главного наступательного оружия города-государства Борея. Крепости налетали всегда внезапно – повелевали ветрами, вызывали штормы или песчаные бури, разрушали селения и стремительно уносились прочь, не дожидаясь подхода основных сил. Против них бессильны были водные драконы, которым нечем защищаться от смерти, обрушивающейся на них с небес. Другое дело драконы магов огня, выдыхавшие гремучий огонь во всякую бойницу. Но даже он едва ли мог повредить заговоренным камням летающей башни и лишь загонял внутрь ее защитников, давая возможность высадиться десанту боевых магов на коврах-самолетах.

В одно мгновение И-Ван осознал всю опасность их положения. Они были застигнуты и прижаты к берегу в неудачном месте, у скал. Мелководье мешало дракону нырнуть и уйти на безопасную глубину, делая его легкой мишенью для крепости.

И-Ван смутно надеялся, что сверху не заметили их, хотя отлично знал, как отчетливо должен быть виден на прозрачном мелководье громадный Левиафан, скользящий над шевелящимся ковром водорослей.

Как известно, надежда умирает последней, однако эта надежда приказала долго жить, едва хрустальный шар выбросил первую молнию. Это была не знаменитая шаровая молния Пламмельбурга, не фиолетовая молния Арапса и не тонкая, длинная и быстро гаснущая молния От-И-Тиды, которая хорошо скользила лишь в толще океанских вод и по его поверхности. Это была самая опасная на всем континенте знаменитая молния магов Борея, им лучше других были известны тайны облаков, и они использовали их мощь, заключая ее в хрустальные шары своих пикирующих крепостей.

Вода вздыбилась. Громадной волной даже Левиафана едва не перевернуло на спину – что же тут говорить об И-Ване? Он уцелел лишь потому, что вцепился в шею дракона, вместе с ним выдержав первый натиск волны.

Заклинание, наложенное на следующую молнию, было послабее. Там наверху явно развлекались, направляя их то правее, то левее Левиафана и наблюдая, как мелькает белое брюхо огромного дракона, который ничего не может сделать с гигантскими волнами, швырявшими его, как дохлого кита.

И-Вана, давно отпустившего шею Левиафана, тоже швыряло, переворачивало и увлекало на дно, но все же ему перепадало куда меньше, чем дракону. Он отплыл и наблюдал за крепостью, торопливо размышляя, что делать.

И-Ван не мог видеть Шурасино – выполняя приказ браслета, осторожный магистр предусмотрительно наложил на себя заклинание невидимости. Однако он заметил другое. Всякий раз перед тем, как вспыхивал большой хрустальный шар, метавший в них молнии и вздымавший волны, недалеко, у парапета, загоралась маленькая голубоватая точка. Когда очередная молния ударила совсем рядом и, вздыбив воду, едва не увлекла И-Вана на дно, он вдруг с внезапной ясностью сообразил, что именно он видел! Пикирующая крепость не могла стрелять сама. Кто-то наводил ее. Значит, это был энергетический амулет мага-невидимки, управлявшего огнем хрустального шара. Считая себя в полной безопасности, маг этот вышел из башни и склонился над парапетом. Теперь он был всего в десяти или пятнадцати метрах над И-Ваном и перед каждой новой молнией свешивался вниз, приглядываясь и проверяя, куда попала предыдущая. Амулет его вспыхивал, отдавая приказ шару.

И-Ван торопливо прикинул расстояние. Он никогда прежде не участвовал в магических войнах, но, как драконюх, не раз присутствовал при тренировке ящеров, которых учили выдыхать пар по команде или ударами хвостов создавать защитные волны.

Пикирующая крепость держалась высоко – выше, чем мог добить раскаленной струей обычный водяной дракон, – но все же не так высоко, как добивал лучший боевой дракон От-И-Тиды. И И-Ван, знавший возможности своего питомца, все это прекрасно видел. Разумеется, струей кипятка пикирующую крепость не сбить, да только расчет его был совсем не на это.

– Пар, Левиафан! Выдыхай пар! – крикнул И-Ван, выныривая рядом с драконом. В этот момент крепость неторопливо переплывала по воздуху, перемещаясь в более удачный для обстрела сектор. – Не по башне! По парапету! Вот туда! Ну же, родной, давай!

Едва ли Левиафан сообразил, что такое парапет. Драконы гораздо умнее собак, но все же они не гении. Зато Левиафан прекрасно понял движение руки и слово «пар». Он раздулся, вытянул шею, выдохнул, и раскаленная струя рванула вверх, на несколько мгновений окутав ту часть парапета, на которую показывал И-Ван.

Шурасино невольно схватился за лицо. Его вспыхнувший амулет на длинной цепочке свесился вниз. И-Ван, барахтавшийся в воде, увидел даже не амулет, а ярко блеснувшую точку.

Хап-цап!

Мысленно удлинив руку, так что его воля стала продолжением его пальцев, И-Ван дернул за цепочку. Всю силу своей магии, всю мощь своих четырех стихий он вложил в это движение… Однако получилось у него что-то или нет, он узнал не сразу. Самое большое испытание было еще впереди.

Хрустальный шаг пикирующей крепости выбросил молнию, ударившую в воду совсем близко от И-Вана. Громадная волна захлестнула его, несколько раз перевернула и, навалившись на него всей своей массой, поволокла на дно. Мир завертелся у И-Вана перед глазами и стал съеживаться, покрываясь пузырьками. И-Ван попытался дышать, используя подводное дыхание магов его стихии, но вспененная вода была слишком горячей. Тогда он что было силы оттолкнулся руками и рванулся наверх, к ускользающему свету. Все мелькало перед ним – глубины перемешивались с блеском солнца, и И-Ван с трудом представлял уже, куда плывет. Еще один сильный гребок, и… голова его оказалась на поверхности.

Сражение было кончено. Волны улеглись. Пикирующая крепость больше не стреляла. В десятке метров от И-Вана в воде беспомощно барахтался долговязый парень, с которого водой смыло всю магию невидимости.

Левиафан целеустремленно скользил к нему по воде, вытягивая шею. Шурасино попытался телепортировать, но водная стихия, в которую был погружен он и его амулет, выпивала из его талисмана всю силу, делая невозможным применение всего чародейского арсенала Борея. Смекнув это, Шурасино завопил и, как лягушка, заколотил по воде руками.

– Не топи его! Просто возьми в плен! Коолдурав пеонив курране! – крикнул И-Ван, дублируя человеческий язык распространенной драконьей командой.

Левиафан неохотно подчинился. Мгновение – и визжащий Шурасино уже свешивался из его пасти. И-Ван перебрался к дракону на шею и в последний раз оглянулся на неподвижно зависшую над океаном крепость. Похоже, кроме подростка, которого он сдернул в воду за шнурок от его амулета, в крепости больше не оставалось магов. Искушение захватить пикирующую крепость было весьма соблазнительным, и И-Ван не устоял.

– Эй! – окликнул он Шурасино. – Ты меня слышишь? Я, И-Ван, беру в плен тебя и твою крепость! Ты можешь сделать так, чтобы она летела за нами? Только без фокусов!

– Да иди ты! – хмуро буркнул Шурасино, оказывая грозному воителю От-И-Тиды уважения не больше, чем дохлой селедке.

И-Ван потрепал Левиафана по шее:

– Мой бедный дракончик так давно не ел! Его просто мутит от голода… Не правда ли, малыш?

Объевшийся тунцом Левиафан икнул. Если его от чего-то и мутило, то только от вида еды.

– Э-э, стой! Я военнопленный! Ты не имеешь права прикончить меня!.. Ладно, я все сделаю, как ты хочешь! – переполошился Шурасино, мигом утратив всю спесь.

– А ты разве не пытался меня убить? – поинтересовался И-Ван.

– Кто? Я? Кто тебе сказал эту чушь! Я не собирался вас убивать!

– Да уж. Расскажи эту сказочку братьям Вримм!

Шурасино снисходительно – насколько это было возможно, находясь в драконьей пасти, – воззрился на него.

– Я Шурасино, главный магистр Борея! Ты понимаешь, что это означает? Если бы мне нужна была твоя смерть, я бы там, наверху, просто щелкнул пальцами, произнес заклинание, и вы с драконом отправились бы на дно! Я же просто обстреливал вас молниями, причем слабенькими! Если бы ты не сдернул меня за амулет, я бы выпустил еще молний десять и улетел. Ты сам виноват, что последняя молния оказалась сильнее остальных. Я перепугался, когда летел с парапета головой вниз, и слегка психанул, – с горячностью заявил Шурасино.

И-Ван внимательно уставился на него. Чутье подсказывало ему, что Шурасино не врет.

– Но зачем ты нас вообще обстреливал?

– Мне так приказали. Наверное, имелось в виду, чтобы я с вами расправился и убил, но я… В общем, я решил сделать вид, что не совсем понял приказ. Я, конечно, не ангел, но уж убийцей точно становиться не собираюсь, – сказал Шурасино.

– Кто тебе приказал? Кому мы так досадили? Кто еще мог знать, что мы бежали из От-И-Тиды?

Магистр Борея насупился.

– А вы бежали, в самом деле? Мне приказал браслет… Он заранее знал, что я найду вас на мелководье… А теперь вели своей плавающей ящерице меня отпустить! – буркнул он.

Левиафан гневно встряхнул головой, его шея выгнулась, распрямилась, как тетива лука, и Шурасино, описав высокую дугу, плюхнулся в воду.

– Осторожнее со сравнениями. Он многое понимает. А теперь залезай позади меня! Для такого пловца, как ты, здесь явно глубоковато, – предупредил И-Ван.

Недолго поразмыслив, Шурасино уцепился за чешую дракона и, пыхтя, полез вверх. И-Ван помог ему, бесцеремонно ухватив его за мокрую мантию.

– А что этот… браслет… называл тебе мое имя? – спросил он.

– Нет. Просто приказал, чтобы я летел на запад и атаковал мальчишку и дракона, которых встречу на мелководье. Он ЗНАЛ, что вы тут будете, – Шурасино уселся на драконью шею позади И-Вана и принялся отряхивать свой амулет, чтобы он поскорее просох.

– Хм… А ты всегда такой послушный? Делаешь то, что тебя велят?

– Он умеет убеждать, ты уж поверь. Не хотел бы я быть на месте того, кто ослушается его приказа. Большей боли не испытаешь и на раскаленной сковороде, – пояснил Шурасино, с тревогой размышляя, знает ли уже тот, кто стоит за браслетом, о постигшей его неудаче.

И-Ван похлопал Левиафана по шее, поощряя успокоившегося дракона продолжить плавание. Он опасался, что вспышки молний и рев дракона не остались незамеченными с берега, а значит, чем скорее они покинут это место, тем лучше. Левиафан фыркнул и быстро поплыл, изредка не без опасения оглядываясь на следующую за ними пикирующую крепость.

Первым молчание нарушил Шурасино, который уже минут пять с беспокойством поглядывал на свой амулет. Тот совсем уже просох, но Шурасино не покидало ощущение, что телепортировать сейчас опасно, даже на очень короткое расстояние. Почему – он не смог бы объяснить и сам, но, как маг и причем опытный, он привык доверять интуиции больше, чем логике.

– День сегодня дурацкий. Одно задание завалил, а еще нужно было подобрать на холме девицу, – пожаловался он.

– Твоя девушка? – спросил И-Ван.

– Почему обязательно моя? Просто абстрактная девица. Я даже не знаю, как ее зовут, – вознегодовал Шурасино.

– Тоже этот устроил свидание? – поинтересовался И-Ван, кивая на широкий браслет на запястье у борейского мага.

– Да.

– И что, тоже будешь обстреливать ее молниями? – спросил И-Ван, вспоминая о девушке, чье лицо он нарисовал и поцеловал сегодня ночью на песке. Он уже знал, что всегда будет искать ее. Пока не найдет… Если же не найдет, то поиски будут продолжаться вечно.

– Нет. Ее требовалось доставить в Арапс. Только и всего, – сказал Шурасино.

– Но ты ведь мысленно настроился на свидание? Так или не так?

– Ни на что я не настраивался! Отвяжись! Свою бабушку допрашивай! – рассердился магистр.

– Я не помню своей бабушки. Ничего не помню, – сказал И-Ван.

– Совсем ничего? – внезапно заинтересовался борейский маг. – А вот с этого места, пожалуйста, подробнее. Когда ты потерял память? Примерно с год назад, не так ли?

И-Ван повернулся так резко, что едва не столкнул Шурасино с шеи Левиафана.

– Откуда ты знаешь?

– Я первый спросил! – быстро затарахтел Шурасино. – Возможно, ты появился вдруг непонятно где и ничего о себе не знал… Просто как заново родился, разве что говорить умел. Побрел куда-то, растерянный, испуганный, не понимая, на каком ты свете, а тут тебе навстречу какой-нибудь мужик в соломенной шляпе: «Ба, да это же И-Вась! Чего не здороваешься, зазнался? Забыл, как мы вместе опилки в гречку подсыпали?» Ну как, в общих чертах верно?

– Примерно так все и было. Но меня зовут И-Ван! И опилки я в гречку не подсыпал. И наткнулся я не на мужика в соломенной шляпе, а на стражников От-И-Тиды.

– Неважно, – небрежно отмахнулся Шурасино. – Это частности. Я же, как яркая личность, предпочитаю мыслить глобально.

* * *

Скалы оставались все такими же неприветливыми. Ни единой бухты, ни единого укрытия. Плыть было опасно, отгребать далеко в океан неразумно, находиться на месте просто глупо. Дважды им попадались лодки, но рыбаки еще издали при их приближении торопливо начинали грести к берегу.

– Ну вот, первые голубки полетели! Скоро нас будут встречать с военным оркестром, – грустно сказал И-Ван.

Он оказался прав. Когда с вершины одной скалы усиленный сторожевой пост От-И-Тиды, состоящий из двадцати солдат и магфицера, увидел пикирующую крепость, которая медленно двигалась по воздуху за плывущим драконом, мысли солдат потекли во вполне предсказуемом русле. Они решили, что их враги борейцы выследили дракона и теперь летят за ним, выбирая момент для атаки. Несколько солдат бросились к катапульте, а магфицер, прошедший ускоренную подготовку в школе боевых магов, вскинул короткий магический жезл – один из ста двенадцати жезлов водной стихии и всего лишь тридцать восьмой в списке редчайших артефактов стихии, чем магфицер втайне гордился.

– Тритоно посейдоним пропертит куингиррис эоапоу! – решительно произнес он длинное заклинание и атаковал пикирующую крепость вертикальным столбом воды, который отбросил крепость на добрые двадцать метров в сторону и, не отпуская, завертел. Тем временем солдаты прицельно выстрелили из заговоренной катапульты и первым же камнем разворотили ворота, убедив И-Вана, что и в арсенале водной магии много чего есть против магии воздушной.

Левиафана закружило в бурлящей воде вокруг атакующего крепость столба. Сверху на них сыпались камни. Два совсем немаленьких ударили по броне Левиафана – к счастью, в самом крепком ее месте, на спине. Дракон гневно заревел и, вскинув морду, обдал крепость струей кипятка. Простодушному дракону сложно было объяснить, кто на чьей стороне воюет и зачем.

И-Ван понимал, что, пока двадцатиметровый водный столб все так же будет вздыматься в опасной близости, все силы Левиафана уйдут на то, чтобы не попасть в него. Когда же с пикирующей крепостью будет покончено, солдаты, вне всякого сомнения, заинтересуются драконом и теми, кто на нем. Возможно, Шурасино еще оставят для обмена военнопленными, но его-то сразу вздернут, едва связавшись с От-И-Тидой.

– Недурно… Смотри, как ее трясет! Не иначе как у водников там сильный артефакт! Когда они смоют всю левитационную замазку, крепость рухнет прямо на нас. Избежать сражения все равно не удастся. Ты не против, если я сделаю твоим друзьям замечание? – крикнул Шурасино.

– Они не мои друзья. Я больше не служу Гуссину!

– Вот и хорошо. После того, что я сейчас устрою, ты точно не сможешь вернуться. Есть одно славное заклинание. Правда, профессор Шмокодявкинс сказал бы, что это все равно что стрелять из пушки по мухам, но все же… – с предвкушением произнес магистр.

Обхватив левой рукой шею дракона, Шурасино вскинул амулет, зажав его между пальцами.

– Геферро лизидум орнданаск фрамен куккило реагеапа! – промурлыкал он, точно кот.

Хрустальный шар полыхнул длинной молнией. Молния ударила в тучу, пронизала ее, наполняясь энергией. Небо потемнело. Бесконечно длинная молния зигзагом ударила в вершину скалы и походя, как спичку, сожгла катапульту. Послышался страшный грохот и треск. Вершина скалы, срезанная наискось точно ножом, начала неторопливо съезжать в океан. Магфицер успел описать жезлом круг и телепортировал вместе с солдатами. Шурасино, которому не нужно было уже цепляться за дракона, принял более-менее вертикальное положение.

– Ты видел, что я могу, если работаю в полную силу? Теперь ты понимаешь, что я тебя жалел? – самодовольно обратился он к И-Вану.

– А кто этот профессор Шмокодявкинс? – поинтересовался И-Ван.

– Мой злейший критик! Ему не нравится все, что я делаю. Стоит мне опубликовать новое заклинание или написать работу – профессор Шмокодявкинс жадно прочитывает все в первый же день и мгновенно обрушивается на меня с критическими замечаниями. Получается, что и я ничтожество, и заклинания мои дрянь и все на свете ничего не значащая дребедень. На фоне же всей этой бессмыслицы, ханжества и темноты рельефно просматривается лишь светлый лик профессора Шмокодявкинса.

– А что, он известный маг? – спросил И-Ван.

Шурасино сладко заулыбался, очень довольный вопросом.

– Когда-то в молодости он изобрел заклинание от мозолей и подагры. Прекрасное заклинание! Мозоли и подагра исчезали начисто. Многие тогда им воспользовались. Это был настоящий прорыв в магии… Но через два года обнаружилось, что заклинание имело побочный эффект. Ступня необратимо превращалась в копыто. После такой грандиозной неудачи профессор Шмокодявкинс поспешно свернул свою лавочку и занялся исключительно критикой.

– Может, тебе стоит обращать на Шмокодявкинса поменьше внимания? Хотя бы не читать всю эту его критику? – посоветовал И-Ван.

– Ну уж нет! Должна же у него быть какая-то цель в жизни, или он просто зачахнет. Так и быть – наполню его жизнь смыслом и красками! – возмутился Шурасино.

Левиафан продолжал быстро плыть вдоль берега. И-Ван жадно вглядывался в его очертания. Интуиция, которой он привык доверять, подсказывала, что уже вот-вот, совсем немного… Но где же, где? Вот серая, наклоненная к океану скала, смахивающая на древнюю магическую книгу, которая была слишком опасна и потому языческие боги превратили ее в камень. Вот вытянутая скала с узким выступом на вершине, напоминающим смотровую бочку из тех, что крепятся на топ-мачте судна. Берег за ней был не виден – скала закрывала все своим плоским боком, который, точно старыми раковинами, обычно покрывающими днище парусников, оброс кустарником.

И-Вану казалось, они никогда не доплывут. Скала-бриг ускользала от них в тумане, оставаясь все такой же далекой, и лишь сосны на ее вершине становились чуть более различимыми.

Наконец упорный дракон обогнул скалу, и тотчас стало ясно, почему скала так долго дразнила их. За скалой, словно приз, обнаружилась подковообразная бухта. В центре бухты был небольшой каменистый выступ, справа и слева от которого точно два крыла расходились две бухты поменьше. Это было отличное природное убежище, малозаметное со стороны океана и труднодосягаемое с берега, так как со всех сторон его окружали скалы, а наверх вела единственная тропинка, лепившаяся к уступам.

– Бухта Птицы! – радостно крикнул И-Ван.

Не дожидаясь подсказки, Левиафан свернул к берегу. Ему давно надоело плыть с задранной головой, уподобляясь неуклюжей курортнице, которая, обгорев на пляже, решила освоить брасс, и он рад был возможности отдохнуть от своих седоков и спокойно понырять.

Они еще не достигли берега и пикирующая крепость, тащившаяся за Шурасино, все так же нависала над ними, когда на уступе, на самой верхней, плоской его чаше возник отчетливый силуэт вороного кентавра. Он стоял неподвижно, грозно, точно врос в камень, а в руках в него был лук.

– А вот и Мардоний! – воскликнул И-Ван.

– Я люблю мою лошадку, оглушу ее лопаткой… – с раздражением сказал Шурасино, ощупывая амулет.

Он только что ощутил странную щекотку, точно кто-то осторожно дышал ему в волосы. Отлично зная, что это может означать, юный магистр попытался заблокировать сознание, но не сумел. Кентавр был сильнее. Он прочитывал его легко, точно книгу.

* * *

Копыта застучали по камню. Мардоний подскакал к ним. Прежде чем заговорить, он оглянулся на скалы.

– У меня важный разговор. Но сначала мы должны как можно быстрее покинуть эту бухту. Скоро здесь будут две сотни солдат. По дороге сюда я напоролся на лазутчика. Когда я услышал шорох в кустах, было уже слишком поздно. Мне не удалось его догнать. Я выпустил две стрелы, но без толку, – сообщил кентавр.

– Ты уверен, что это был лазутчик? Может, птица или заяц? – спросил И-Ван.

Кентавр усмехнулся:

– Это был лазутчик, не сомневайся. Лишь самое примитивное знание основывается на зрении. Знаю, потому что вижу, это не знание. Равно как и верю, потому что вижу, это не вера… Поспешим. Твой друг может пойти с нами.

– Он не мой друг, он мой пленник. А эта пикирующая крепость – мой трофей, – заявил И-Ван.

– Отвянь! Тоже мне воитель нашелся. Я тебе сейчас покажу трофей, – буркнул Шурасино, прокручивая на пальце амулет.

– Ты с кем разговариваешь? – рассердился И-Ван.

– Ни с кем. С пустым местом, – уточнил Шурасино. Здесь, на твердой земле, он ощущал себя гораздо увереннее, чем на драконьей спине.

Мардоний перевел изучающий взгляд с И-Вана на Шурасино. В его зрачках плескалось лукавство.

– Ну-ну… Вы еще подеритесь! У вас больше общего, чем вы думаете, – примирительно сказал он.

– Ты его знаешь? Но я вас даже не представил! – удивился И-Ван.

– А чего тут представлять! Подзеркаливать меньше надо, – недовольно заявил Шурасино.

Он уже две минуты пытался «просветить» кентавра, но натыкался словно на глухую стену. Единственное, что Шурасино ощущал – и ощущал явственно, – было недоверие, но недоверие не к кентавру, а к чему-то с ним связанному. «К браслету? Неужели он и о нем знает?» – подумал Шурасино.

Мардоний прислушался:

– Пока все тихо, но эта тишина мне не нравится. Чем скорее мы уберемся из бухты, тем лучше.

– А как же Левиафан? Мы же не сможем взять его с собой! – оглядываясь на океан, взволнованно спросил И-Ван.

Мардоний с большим сомнением посмотрел на дракона, который, ни о чем не подозревая, с удовольствием плескался в теплой бухте.

– Это будет сложновато. Малыш великоват, – сказал он.

– А если превратить его в червя? Я знаю отличное заклинание превращения! – предложил Шурасино.

Кентавр с иронией посмотрел на него:

– Сколько букв в твоем имени? Восемь? Столько же, сколько и в моем. Но ты все равно глуп, маг из Борея. Иначе бы ты понял, что любое заклинание трансфигурации происходит с сохранением веса. Превратить дракона в червяка? Легко! Но червяк будет весить, как дракон.

– Значит, он будет вот так заточен в океане? – горько спросил И-Ван.

Мардоний хмыкнул:

– Ты меня забавляешь, парень. Не больше, чем мы сами заточены на суше. Насколько я понимаю, океан занимает большую часть планеты. Раз это так, то водный дракон куда свободнее в перемещениях, чем мы с тобой… А теперь в путь! Если, конечно, кто-то не хочет близко познакомиться с копьем Найди-Меня-Смерть.

– Мы можем воспользоваться моей крепостью. Только мне нужно встретить одну девушку и доставить к Арапсу… – предложил Шурасино.

– Это тоже связано с?.. – Мардоний без симпатии показал на браслет.

Шурасино кивнул. Он сам не понимал, что заставляло его остаться. Теперь, когда амулет просох, он давно мог бы телепортировать. Но он не телепортировал, смутно ощущая, что его дальнейшая судьба связана с мальчишкой и кентавром.

Откуда-то сверху, со скал, где пролегала тропа, скрытая кустарником, вниз скатилось несколько камней.

– Могли бы подкрадываться и потише. Все-таки гвардия, – сказал Мардоний без тени сомнения. – Спасибо, Шурасино. Похоже, твоя летающая крепость наш ключ к спасению.

– Я должен попрощаться с Левиафаном. Я велю ему уплыть в океан и каждый день, к вечеру, появляться здесь, в этой бухте, пока мы вновь не встретимся. Надеюсь, ему будет везти с рыбьими косяками, – не дожидаясь ответа, И-Ван разбежался и прыгнул в океан, где уже ждал его дракон.

С берега видно было, как Левиафан подплыл к нему и И-Ван, обхватив его за шею, что-то стал втолковывать ему.

– Это же всего-навсего дракон… – словно убеждая себя в чем-то, смущенно произнес Шурасино.

– А я всего-навсего кентавр. Всего-навсего дракон и всего-навсего кентавр. Но мы живые и потому стоим любви, – отозвался Мардоний. – А теперь, если не раздумал, вели своей крепости снизиться. Мне плохо даются тридцатиметровые прыжки.

Шурасино что-то негромко шепнул в амулет. Тот тускло вспыхнул, и крепость начала медленно опускаться. Должно быть, со скалы заметили это, и несколько наудачу пущенных стрел вонзились в песок. Это были длинные, с голубоватым оперением, стрелы гвардии От-И-Тиды.

– Для Найди-Меня-Смерть слишком далеко. Их можно метнуть только в того, кого видишь, – сказал Мардоний.

Он дождался, пока каменный остров с крепостью опустится вровень с водой, и выверенным прыжком перескочил через парапет. Шурасино же предпочел, не рискуя, перевалиться через него животом.

Два копья Найди-Меня-Смерть промчались по воздуху и замерли на расстоянии вытянутой руки от Шурасино и Мардония, остановленные защитой пикирующей крепости. Они висели в воздухе и дрожали от нетерпения и жажды крови. Упасть они не могли, как не могли и промахнуться. Магия против магии, сила против силы.

– А вот и они! – удовлетворенно, точно увидев старых друзей, сказал кентавр.

Шурасино поднял руку с амулетом и тщательно сжег копья, следя, чтобы от них ничего не осталось, даже щепки, так как ее было бы достаточно, чтобы убить, вонзившись в горло. Копья Найди-Меня-Смерть умели выбирать цель.

– Заклинание огня, не так ли? Недурно для уважающего себя мага воздушной стихии, – с иронией произнес Мардоний.

– Что ты хочешь этим сказать? – забеспокоился Шурасино.

– Ничего. А пока помоги втащить этого упрямца. Он, кажется, хочет повиснуть, как бабочка, пришпиленный копьем к шее дракона, – сказал Мардоний, кивая на И-Вана.

– Запросто! Фетриос пролекус! – приказал Шурасино, встряхивая амулет и бесцеремонно перенося И-Вана на пикирующую крепость.

С одежды И-Вана стекала вода. Он подошел к парапету, окружавшему башню, облокотился и стал смотреть вниз. Глаза у И-Вана были красными.

– Плыви, Левиафан! Не жди! Плыви! И удачи тебе! – крикнул он.

Левиафан оглянулся, дохнул тонкой, прощальной струйкой пара, издал длинный грустный рев, похожий на звук пароходной сирены, и с плеском нырнул. У И-Вана было ощущение, что дракон не слишком поверил в прощание.

Когда несколько минут спустя в Бухте Птицы появились солдаты личной гвардии Гуссина, там никого уже не было, только отпечатки копыт виднелись на песке.

– Мы их упустили. Мальчишку, укравшего дракона, кентавра-заговорщика – всех, – сказал высокий магфицер с золотой цепью на бедре гвардейскому магжанту.

– Зато теперь мы знаем, что им помогают маги Борея. Все видели пикирующую крепость, – отозвался магжант.

– Уверен, Гуссин использует это как повод, чтобы в зародыше подавить восстание этих негодяев-кентавров. Они должны запомнить свое место. Раз и навсегда. Точку в этой истории нужно поставить вот так, – магфицер с золотой цепью занес копье Найди-Меня-Смерть и с ненавистью вонзил его в конский след.

* * *

Воздушные течения медленно несли пикирующую крепость на запад, туда, где на холме у сломанной сосны у Шурасино была назначена встреча. Земля внизу едва была видна. Ее скрывали облака. Те же облака прятали от любопытных глаз и пикирующую крепость. Теперь, когда они летели над Царством Воды, а затем и над землями соседствующего с ним Царства Огня, следовало быть осторожными.

На запястье Шурасино, закрывая браслет, была намотана тряпка, он то и дело окунал руку в воду, налитую в медный кувшин с широким горлом. Он делал это по совету Мардония, убежденного, что магия браслета скорее всего является огненной, а раз так, то вода может нарушить связь браслета с тем, кто стоит за ним.

– По-моему, ерунда все это. Не поможет, – ворчал Шурасино, каждую секунду ожидавший новой боли в запястье и нового ожога.

– Все равно попытаться стоит. Иначе такой браслет был бы и у И-Вана. Но у И-Вана его нет, потому что И-Ван попал в От-И-Тиду, город, где царствует магия воды. Ты понимаешь? – убеждал его кентавр.

– Нет.

– Но ведь ты ослушался приказа браслета и не убил И-Вана? И хозяин браслета не узнал об этом и не наказал тебя, потому что следующие несколько часов ты провел в океане, на драконьей спине, где совсем непросто было сохранить браслет сухим. Сдается мне, что этот браслет – всего лишь магический предмет, завязанный на одну стихию, на огонь… А тот, кто стоит за ним, очень интересуется теми, кто обладает магией всех стихий, как вы с И-Ваном, – сказал Мардоний, вспоминая о чем-то своем неприятном, что заставляло его хмуриться.

– Мы владеем магией всех стихий? – недоверчиво переспросил Шурасино.

– А кто сжег копья? – в тон ему ответил кентавр. – И вообще никогда бы тебе не стать главным магом Борея за какой-то год, если бы было иначе. Наверняка ты к воздушной магии примешивал немало посторонней, не так ли?

– Э-э, нет… Я как-то не задумывался об этом, – не очень уверенно ответил Шурасино. – Ну разве что иногда. Смотрю, древние заклинания срабатывают, ну и стал экспериментировать. Мой учитель заметил это и стал использовать мой дар. А потом, когда он по рассеянности разбился, меня первым магом сделали. А чтобы огонь там или вода… Может, думаю, у меня магия воздуха такая сильная, что все подпитывает?

Мардоний провел рукой по покрытым изморозью камням пикирующей крепости. Здесь, высоко над землей, было очень холодно. Не окажись в кладовых пикирующей крепости запаса теплой одежды, у И-Вана и Шурасино были бы все шансы обледенеть. Когда кентавр говорил, из его рта вырывалось облачко пара.

– Три последних дня я скакал вдоль берега, ускользая от солдат, и все время думал, от кого наши беды. Почему кентавры стали рабами? Почему рухнула единая империя, маги которой владели всеми видами волшебства? Отчего каждому из новых царств досталась в наследство одна какая-то стихия? По какой причине так расплодилась нежить в Варварских Лесах и Диких Землях? Где ключ ко всем несчастьям этого мира? И только вчера вечером, вспомнив об ауре И-Вана, я кое в чем разобрался… А теперь и твоя аура, Шурасино. Она тоже многоцветна, и ты тоже не помнишь своего прошлого. И вот ваши пути пересеклись.

– То есть во всех бедах этого мира виноваты мы? – осторожно спросил И-Ван.

– Нет. Все началось еще до вас. Вы лишь эхо тех событий, что случились задолго до вашего появления здесь. К тому же я уверен: нити ваших жизней ведут не в этот мир. В этом тайна вашей многоцветной ауры.

– А откуда мы тогда взялись?

– Я могу только предположить. Мы, кентавры, из поколения в поколение бережно храним предания кентавра Хирона, который мудрее всех нас, несмотря на свои пять букв…

«Я так и думал, что он скажет про пять букв. Они без этого подсчета не могут…» – с улыбкой подумал И-Ван и внезапно перестал улыбаться. Он сообразил, что у него самого в имени всего четыре буквы. А раз так, то какого мнения о нем Мардоний на самом деле?

– Кентавр Хирон пришел откуда-то извне, из мира, куда, как он говорил, ведет лишь одна дорога – узкая, как сердцевина песочных часов. Он называл наш мир – миром-отражением. А иногда миром-двойником. Но он же признавал, что он не менее реален, чем его собственный. А раз так, то оба мира возникли в одно вселенское мгновение и исчезнут, когда пробьет час, тоже в одно вселенское мгновение.

– Выходит, существуют два мира – наш и Параллельный? – спросил И-Ван.

– А почему нет? Парадокс Хирона, как мы, кентавры, его называем. Представь себе два громадных зеркала, повернутых друг к другу. И вот между ними пролетает ласточка, пролетает очень быстро, потому что удирает от коршуна. Ласточка мелькает так быстро, что отражается только в одном зеркале. Второе почему-то опаздывает с отражением. Воможно, оно чуть отклонилось или причина в другом. Но самое интересное происходит потом, говорил Хирон. Отражение ласточки в зеркале пытается исчезнуть, но прежде чем это происходит – второе зеркало ловит отражение первого зеркала. И начинается бесконечная игра – отражение отражения первого отражения…

– Угу… Буддийский монах спит, и ему снится, что он бабочка. Он просыпается и думает: теперь я всегда буду сомневаться, кто я на самом деле. Возможно, я бабочка, которой снится, что она буддийский монах, – со знанием дела сказал Шурасино, толком не понимая, почему он это вспомнил. В мире Четырех Стихий явно не было буддийских монахов.

Мардоний серьезно и без удивления кивнул:

– Теперь перехожу к главному. К тому, что открыло мне глаза на вашу истинную сущность. Как случилось, что вы были здесь признаны, получили имена и сумели быстро приспособиться? Да очень просто. В Параллельном мире все имеют своих двойников. Их место вы и заняли.

– А они-то сами куда подевались? Почему мы с ними не встретились? – спросил И-Ван.

– Перетекая в другой мир, ты замещаешь своего двойника. Понимаешь? Нельзя оказаться в ином мире и не слиться с ним. Именно поэтому встретить своего двойника невозможно, потому что он и есть ты, а ты он.

– То есть, переместившись сюда, мы их убили? – поежившись, уточнил И-Ван.

Мардоний покачал головой:

– Сомневаюсь. Скорее, вы вытеснили их в свой мир. Между мирами должен быть баланс. В тот миг, когда что-то перешло из мира I в мир II, – что-то равноценное и идентичное должно было обязательно перейти из мира II в мир I.

И-Ван с Шурасино переглянулись.

– Вообрази, как там в мире I тоскливо бедному Шурасино. И какое у него там имя! Какой-нибудь Шура-сикс, – фыркнул И-Ван.

– То же самое можно сказать и про тебя. Ты там какой-нибудь Иванлякин в майке с дырами, – обиделся Шурасино.

И-Ван вздрогнул. Ему почудилось вдруг, что Шурасино случайно потянул за какую-то нить в его памяти. Но за какую?

– Теперь самый важный вопрос: почему мы сюда переместились? Что открыло нам дорогу в этот мир? – продолжал Шурасино.

Мардоний цокнул копытом.

– Намочи браслет! – велел он вместо ответа.

Шурасино, последнюю минуту ощущавший странный зуд в запястье и даже легкое покалывание, поспешно опустил обмотанное тряпкой запястье в воду.

– Ты думаешь, что это связано с… – начал он обеспокоенно.

Мардоний поспешно поднес палец к губам:

– Слушай, но не говори. Я не уверен, что он нас слышит, но если это так, твою речь он наверняка воспринимает лучше, чем мой голос. Браслет-то у тебя. Ты понимаешь?

– Да… Продолжай.

Вороной кентавр скрестил на груди руки:

– Я, кажется, догадываюсь, кто он. Или, точнее, кем он может оказаться. Однажды со мной случилась странная история. Тогда я был еще молод и не боролся за свободу кентавров, хотя в моем имени уже было вос…

Кентавр прервался и быстро взглянул на И-Вана.

– Еще одна улыбка, и я тебя лягну! – сердито проржал он.

– Не надо. Мелкая мстительность не свойственна восьми буквам. Особенно если эти восемь букв со временем желают получить девятую за спасение отечества, – сказал И-Ван.

– В любом случае, я тебя предупредил… Так вот, я был молод, глуп и, переправляясь через Стикс, не разведал брода. На середине река подхватила меня и понесла. Стикс, он нравный, и, что бы там ни говорили, у него есть душа. Если Стикс не хочет кого-то отпускать, то не отпускает, пока не наиграется. Я никак не мог выбраться на берег и выбился из сил, но тут мне наудачу подвернулось бревно. Или я попался ему, как смотреть на вещи. Бревно оцарапало мне круп и плечо, я же ухватился за него руками и не отпускал много часов, пока река несла нас. Наконец мы надоели Стиксу, и он выбросил нас в Варварских Лесах на Диких Землях. Я выбрался на берег и попрощался со Стиксом и своим бревном. Меня шатало. Я ужасно устал.

– Говорят, в Варварских Лесах полно мертвяков! Земля там их не принимает, – заявил Шурасино.

Мардоний кивнул:

– Я тоже знал об этом. Между тем день клонился уже к вечеру. Развести костер мне было нечем. Поэтому я собрался с духом и поскакал напролом через заросли, надеясь выйти хоть куда-то. Ни троп, ни дорог – всюду сплошной бурелом. Так я скакал до сумерек, пока в лесу не стали рождаться странные шорохи. Я даже не знаю, как это описать. Словно и нет ничего, а ты чувствуешь, почти видишь, как пальцы мертвецов раздирают землю, которая расступается, как мягкая глина…

– А ты? – тихо спросил И-Ван.

– Я поскакал еще быстрее. Я мчался, как сумасшедший, не замечая ни веток, которые хлестали меня по лицу, ни зарослей – ничего. И тут, когда уже совсем стемнело, я вдруг увидел тусклый огонек. В лесу, на небольшой вырубке, стоял обветшавший дом, но все-таки дом, а не землянка. Дверь была закрыта, а огонек пробивался между ставен. Я принялся колотить в дверь руками и копытами. Мне никто не открывал, но я барабанил с такой силой, что сломал щеколду, – продолжал кентавр.

«Еще бы, копыта-то какие у нашего жеребенка. Странно, что он дом не обрушил», – подумал И-Ван.

– Дверь распахнулась. Я кинулся внутрь, кое-как приспособил вместо щеколды полено и тогда только заглянул в комнату. Я был уверен, что встречу там кого-то, но нет… Я увидел только очаг, в котором полыхал белый магический огонь. Возле очага стояли ботинки, растоптанные кожаные ботинки, очень старые, но достаточно широкие, чтобы кентавр при желании всунул в них свои копыта. Признаться, меня даже потянуло это сделать. Сомневаюсь, что даже на Диких Землях нашелся бы великан, которому они оказались бы впору. Но самое странное было даже не это, а то, что тот, кто переместил эти ботинки сюда, казалось, совершенно точно знал, что наступит момент, когда я их увижу. Именно я и никто другой.

Рядом с ботинками лежал пергамент, абсолютно чистый. Но, когда я вошел, на нем вдруг вспыхнули буквы:

«МАРДОНИЙ! МНЕ НЕИЗВЕСТНО, КТО ТЫ БУДЕШЬ, ЛОПУХОИД, НЕЖИТЬ ИЛИ МАГ, НЕИЗВЕСТНО ДАЖЕ, УМЕЕШЬ ЛИ ТЫ ЧИТАТЬ, НО Я ЗНАЮ, ЧТО МАРДОНИЕМ БУДУТ ЗВАТЬ ТОГО, КТО ПЕРВЫМ ПОСЛЕ МОЕГО ВРАГА УВИДИТ ЭТИ БОТИНКИ В ИНОМ ОТРАЖЕНИИ. БУДЬ ОСТОРОЖЕН!

ОН СЛЕП, НО ВСЕ ВИДИТ. ОН ГЛУХ, НО ВСЕ СЛЫШИТ. ОН МЕДЛИТЕЛЕН, НО И СКОРОХОДУ НЕ УГНАТЬСЯ ЗА НИМ. ОН СЛАБ, НО И МОГУЧЕМУ НЕ УСТОЯТЬ ПРОТИВ НЕГО. ОН МАЛОРЕЧИВ, НО И КРАСНОРЕЧИВЫЙ УСТРАШИТСЯ СЛОВ ЕГО. У НЕГО НЕТ РУК, НО ЧЕРЕЗ ВЕСЬ СВЕТ ПРОТЯНУТСЯ ОНИ. Я НЕОСТОРОЖНО ПРИЗВАЛ ЕГО ИЗ МИРА, ГДЕ ОКЕАН ТВЕРЖЕ КАМНЯ, ВОЗДУХ ЖИДОК И ГРЕМУЧ, А ЗЫБКАЯ ЗЕМЛЯ НЕ УДЕРЖИТ ДАЖЕ МУРАВЬЯ. ОН СТИХИАРИЙ! ИЗГОНИ ЕГО, ЕСЛИ СМОЖЕШЬ, – ЕСЛИ ЖЕ НЕТ: БЕГИ!

Ф.Гр.».

Мне это совсем не понравилось. «Ничего себе избушка! Я еще не пришел – а тут все меня уже знают. А уйти еще страшнее – там снаружи мертвяки!» – подумал я. Но из осторожности не стал ничего трогать, а просто приблизился к огню. Он почти не согревал. Но все же я мог надеяться, что в дом мертвяки не полезут. Я слышал, как снаружи кто-то ходил, дергал дверь, подсматривал в ставни, но, признаться, у меня хватило ума не выглядывать и не выяснять, кто это и сколько их. Я стоял у огня и то проваливался куда-то, то вновь выныривал. И вот уже где-то в четвертом часу, в самое страшное и глухое предрассветное время, я вдруг ощутил жуткую тревогу. Точно кто-то кричал мне: «Беги, беги!» Но я не побежал. Вместо этого я поспешно наложил на себя заклинание невидимости и забился в дальний угол. Там я лег на пол, поджал под себя ноги и попытался стать как можно меньше, что было совсем непросто, поверьте мне. А затем… затем я вдруг ощутил его присутствие… Понял, что он рядом, хотя мои глаза его не замечали. Но магический огонь вдруг отклонился, разросся, опал, и все стало по-прежнему. Но он уже был здесь.

– Он был невидим? Тоже использовал заклинание? – со знанием дела спросил Шурасино.

– Нет, не заклинание. Он существовал, я об этом знал, но одновременно его словно не было. Он не имел формы, не имел очертаний, тела, мои глаза не видели его, но он был абсолютно реален!

– Призрак, да?

– Нет, не призрак. Что такое призрак? Тень того, что было, пусть яркая и даже с характером, но все же тень, отблеск. Здесь же было нечто первичное, яростное, огненно напористое, но одновременно леденяще холодное и вкрадчивое… Я испытал ужас во много раз больший, чем в водах Стикса, когда думал, что утону. Его магическая мощь – а он повелевал не одной стихией, а всеми, могу поклясться – была так велика, что я почти растворился, исчез, как капля вина растворяется в океане. И он был раздражен, крайне раздражен. Причем это было не сегодняшнее, а давнее, очень давнее и затаенное раздражение.

Мардоний поежился и в беспокойстве переступил с копыта на копыто.

– Сам не знаю, как я сохранил свою сущность. Должно быть, потому, что он был рядом совсем недолго. Его больше интересовали те ботинки. Он их ненавидел и боялся. Я это сразу ощутил. Все-таки я мудро сделал, что не притронулся к ним.

– Тебя он не заметил?

– Нет. Или я не заинтересовал его… Но едва ли. Если бы заметил, то убил бы. Я почти уверен, – сказал Мардоний.

– Этот дом его убежище?

– Сомневаюсь. Такому, как он, не нужно прятаться от мира. Скорее уж мир следует спрятать от него. Но то, что он там и в какой-то мере прикован к этому месту, связано с ботинками, в этом я убежден.

– Маг из другого, бесконечно далекого мира. Темный маг, который один сильнее многих десятков других магов. Стихиарий… Это не совсем имя… Это что-то другое, – сказал Шурасино.

Теперь он уже не сомневался в этом. Молодого борейского мага не оставляло ощущение, что когда-то он уже слышал это слово и даже знал, что стоит ждать от существа, которое называют этим именем. Знал даже, в каких случаях вызывают стихиариев, но забыл. Но кое-что он все же сообразил.

У Стихиария нет плоти, но он не призрак. Его существование привязано к Диким Землям и Варварским Лесам – к тому заброшенному дому, где горит белый огонь и стоят ботинки. Возможно, они как-то сдерживают его злую мощь, но беспокойный дух его носится над лесом, вынужденный несколько раз в день на короткое время возвращаться к ботинкам. Но даже там, в Варварских Лесах, находясь почти в плену, он сумел расколоть Великую Империю и разделить магию мира, прежде единую, на четыре разные стихии и этим ослабить ее.

– Браслет! Ты что, заснул? – крикнул И-Ван.

Задумавшийся маг Борея вздрогнул, уставившись на свое запястье. От мокрой тряпки валил пар. Браслет разогревался, причем не просто разогревался. Казалось, он вознамерился превратить руку в мясо для шаурмы. Завопив, Шурасино кинулся к кувшину и, пробив образовавшийся тонкий лед, всунул ее туда едва ли не по локоть. Вода заволновалась, зарябила, сражаясь с магией браслета.

– Она сейчас закипит! Она уже кипит! Подлейте кто-нибудь холодной! – закричал Шурасино.

Растерявшийся И-Ван произнес древнее водопадное заклинание Джур-Джур! – обрушив на них сверху столько воды, что всех троих, включая Мардония, едва не смыло с пикирующей крепости. Пришлось спасаться в башне. Но и отсюда, придерживая дверь, они слышали, как кипит и бурлит вода, низвергаясь вниз с каменных стен пикирующей крепости.

Лишь пять минут спустя, когда действие заклинания начало мало-помалу ослабевать, водопад удалось обуздать.

– Надо было сказать Сантехникус! – и вода потекла бы тонкой струйкой. Этого было бы вполне достаточно, – раздраженно простучал зубами кентавр, на крупе которого начал образовываться лед.

– Извини, я не сообразил… Он попросил воды, ну я и плеснул! – сказал И-Ван. Он единственный из всех был почти сухим. Действие заклинания Джур-Джур! не распространяется на тех, кто его произнес.

– Х-х-х-хорошо, что я не попросил п-п-п-п-рикурить! А то бы вместо Зажигалкуса ты ляпнул бы Адскис пламмис, – продрожал Шурасино.

Вспомнив о браслете, он с беспокойством уставился на него, но, как оказалось, волноваться не стоило. Браслет был покрыт толстым слоем льда. В ближайшее время он явно не доставит хлопот.

Настроение у Шурасино резко улучшилось, особенно когда обнаружилось, что в кладовой башни еще полно теплой одежды. Вскоре, просохнув, они вновь вышли наружу. По приблизительным подсчетам, лететь до Царства Огня, где мог оказаться нужный холм, было никак не меньше двух часов.

Глядя вниз, где тянулись лесистые равнины, Шурасино быстро прокручивал в памяти недавний рассказ Мардония.

– Ты помнишь, как он сказал? «Ботинки, достаточно широкие, чтобы кентавр всунул в них свои копыта»… Ботинки кентавра. Какой-то безумный артефакт, ноумен, вещь в себе, как выражался мой прапрадедушка Иммануил Кант! – насмешливо сказал Шурасино, радуясь, что сумел вспомнить деталь, явно относящуюся к темной, скрытой пеленой части его памяти.

– Твой прадедушка был Кант? – заигрывая с магией вуду, повторил И-Ван.

– Ну да. Наши называли его просто дедушка Муня. Я, правда, его уже не застал. Мне потом ужасно не хватало дедушки Муни, – Шурасино исторг вздох, но его грусти надолго не хватило, и он принялся хихикать, дразня кентавра ботинками.

Тяжелое копыто поднялось и опустилось, прижав ногу Шурасино. Да так, что у него глаза полезли на лоб.

– Кентавры не носят ботинки, да будет тебе известно. Особенно если в имени у них восемь букв. Это оскорбление для кентавров! – сказал отчетливо Мардоний.

– И для ботинок! – бунтуя, буркнул Шурасино, но не раньше, чем кентавр убрал копыто и он сам вдоволь не напрыгался на уцелевшей ноге.

Больше юный магистр никого не дразнил. Вместо этого он достал записную книжку и, пролистывая ее, стал размышлять, какое оружие может оказаться опасным для бессмертного существа, лишенного плоти.

– Заговоренные латы… Отпадает… Антимагия вирусная. Поражает амулет, который начинает делать нечто противоположное заданному… А если у него нет кольца?.. Кровать Прокрустова лесопильная… Кровожадная дрянь! Водные мечи: клинок – струя воды. Огненный меч – струя пламени. Земной меч – меч, рассекающий скалы. Воздушный меч – убивает, не оставляя ран… Но если нет тела, то и от мечей толку нет.

Лизнув палец, Шурасино перевернул страничку:

– Что у нас тут? Боевой туман – окутывает войско так, что ничего не видно. Внушает ужас, обманчиво искажает звуки, голоса, усиливает лязг оружия. Ничего не различая, воины начинают наносить удары своим товарищам в уверенности, что на них коварно напал неприятель… Нет, и от боевого тумана толку будет мало, разве чтобы подойти поближе. Тут нужно что-то совсем другое… Например, разобраться, какую власть имеют над ним тапки кентавра, а потом этой калошей его по мозгам, по мозгам…

Пока Шурасино стряхивал пыль с чемодана своих знаний, попутно для ободрения ощупывая в кармане ручку «Паркер», Мардоний с И-Ваном обсуждали их дальнейшие действия.

– Эта девушка, которую должен забрать Шурасино… – задумчиво говорил кентавр. – Скорее всего и ее аура будет многоцветной. Мы могли бы сейчас просто повернуть крепость и не встречаться с ней, но тогда Стихиарий забьет тревогу и придумает другой план. Лучший способ – внешне повиноваться Стихиарию. Ему нужна эта девушка для каких-то магических целей – отлично. Вот только будут ли это его цели.

– Вряд ли он интересуется девушками в каком-то другом смысле. Да наш И-Ван тоже, по-моему, – Шурасино, услышав свое имя, отвлекся от абстрактных суждений и встрял в разговор.

И-Ван прикусил губу. Мардоний, заметив это, заржал. И-Вану пришлось напомнить себе, что в ржании Мардония нет ничего обидного. Просто кони по-другому не умеют.

– Не обижай его, бореец! – вступился Мардоний и тотчас со свойственной всем копытным бестактностью ляпнул: – Ты не прав! У него есть девушка на песке, большая и светлая любовь, которая не известно, существует ли на самом деле. И он будет верен ей всегда, хотя ее смыло волнами!

И-Ван вспыхнул.

– Эй, восьмибуквенный, я же просил тебя не лезть мне в душу! Ты просто… Да ты… – крикнул он, кидаясь в башню и хлопая дверью.

Мардоний покачал головой.

– Не ходи за ним, Шурасино. Я был глуп, но прощение лучше попросить позже, когда он отойдет. К тому же, сдается мне, эта девушка на песке не такой уж миф. Опыт учит меня, что наше воображение не в состоянии показать нам то, чего не существовало бы хоть где-то… А раз так – надо только искать, – сказал он.

– А вдруг Стихиарий уже понял, что его планы нарушились? – озабоченно спросил борейский маг.

– Этого я не знаю, но очень в этом сомневаюсь. Он может подозревать, догадываться, но чтобы знать наверняка… Пока ты никак не нарушал его предписаний. Обстрелять на мелководье дракона и мальчишку – ты это сделал. Лететь на крепости за девушкой – летишь. Догадывается Стихиарий или нет, только едва ли он будет менять свои планы, пока все происходит так, как он желает. А там… там все решит случай… – серьезно заметил кентавр.

Внезапно Шурасино понял, что Мардоний давно уже не смотрит на него. Он говорит, но глаза его прикованы к чему-то, что происходит в небе. Неожиданно его рука скользнула к колчану. Лук натянулся, тетива тренькнула и вытолкнула мгновенно исчезнувшую стрелу.

– Невероятно… Он все там же. Я готов поклясться, что попал, – мрачно произнес кентавр.

Обернувшись, Шурасино увидел, что высоко над пикирующей крепостью, раскинув крылья, парит огромная белокрылая птица. Она казалась неподвижной, точно ее не существовало на самом деле, а она была лишь росчерком пера на горизонте.

– Это альбатрос. Зачем ты стрелял? Говорят, убить альбатроса плохая примета, – сказал Шурасино.

– Знаю. Но альбатросам место над океаном. Эта птица сопровождает нас от самого побережья. И за все это время не сделала ни одного взмаха крыльями… Поверь мне, это неспроста.

Борейский маг задумался.

– Хотите, я попытаюсь сбить ее молнией? – предложил он, потянувшись к амулету.

– Не стоит. Если бы эта птица могла умереть – она бы уже умерла, – глухо сказал Мардоний.

У него появилось предчувствие, что все это будет иметь нехорошие последствия.

Глава 9

ХИТРАЯ БЕСТИЯ

Ург озабоченно потрогал пальцем промятую пластину на своей кожаной куртке – воспоминание о посещении Лысых Опят, от гостеприимства жителей которых они едва спаслись полчаса назад.

– Еще раз разжевываю план для самых одаренных. Мы идем в Арапс с чашей, чтобы встретиться там с Хозяйкой Медной Горы. А перед этим заглянем ненадолго в Тыр, – сказал он.

– Зачем в Тыр? – спросил Ягуни.

На скуле у него красовался внушительных размеров фингал – доказательство того, что даже подгнившее яблоко, пущенное умелой рукой, может быть грозным оружием.

– Потому что Тыр нам по пути. И еще потому, что я должен показаться мамуле на глаза, – объяснил Ург.

– На глаза?

– Ну да. У нас с мамулей договоренность. Она должна увидеть меня хотя бы раз в неделю, чтобы прочитать мне мораль и убедиться, что со мной все в порядке. Если меня нет дней десять, она начинает нервничать, а через две недели поднимает всех на уши. Все берут копья, луки, мечи и идут вправлять мозги либо мне, либо тому, по чьей милости я задержался. У моей мамули дар. Она умеет стимулировать энтузиазм у мужского населения нашего поселка. Правда, иногда мне кажется, что у них просто не остается выбора.

– А твой отец не беспокоится? – удивился Ягуни.

Ург замотал головой:

– Мой отец замечательный человек! Его невозможно встревожить. Правда, кое-кто скажет, что это оттого, что он никогда меня не видел. Но мне лично кажется, что от этого он замечателен вдвойне.

– Ты уверен?

– Разумеется. Его же видели мои старшие братья. У одного из них он даже успел срезать кошелек, – сказал Ург и, не нагружая больше никого своими семейными проблемами, быстро пошел через лес.

Ягуни и Таня последовали за ним. Колени у Тани были уже синие от слишком близкого знакомства со струнной музыкой, представленной громоздким изделием Феофила Гроттера. Еще не начинало смеркаться, когда внизу, под холмом, блеснула голубоватая чешуя реки, которая узкой змейкой вилась по равнине.

Сразу за мостиком к холму прилипли несколько десятков невзрачных разномастных домиков. Многие домишки висели прямо над кручей, так что у хозяина были все шансы однажды утром после ливня проснуться в реке. Еще треть домов выглядела так, будто их папа был шалаш, а мама землянка. Похоже, хозяин строил их на один сезон, собираясь переждать весенние дожди и уйти, а потом прижился, но строить ничего нового не стал. Временное любит становиться постоянным. Часто это главное его развлечение.

– А вот и Тыр! – с вызовом произнес Ург и очень внимательно, точно прося о чем-то, посмотрел на Ягуни.

– Разве я что-то говорю? Тыр и Тыр. Прекрасное место, – сказал Ягуни.

Они перешли мост, который караулил молчаливый парень с дубиной, кивнувший Ургу как хорошему знакомому, и вошли в поселок. Их немедленно облаяли три собаки – одна из них немыслимой окраски, с обвисшим правым ухом. Остальные две быстро отстали и удалились по своим делам, а эта долго еще бежала следом.

– Хороший песик! С тех пор, как стал таскать из леса кости мертвяков – совсем помешался. Зато с ним ночью по лесам ходить можно. Он мертвяков издали чует, – заметил Ург.

Сразу за копной подмоченного сена он повернул в переулок и внезапно не без смущения остановился у двухэтажного, довольно большого дома. Второй этаж слегка накренился в сторону улицы, так что казалось, будто он из любопытства стремится заглянуть в окна первого.

– Подождите здесь. Я сейчас, – торопливо буркнул Ург и, открыв дверь своим ключом с головой ласки, исчез в доме.

Захлопнулась дверь.

– Нас в гости не пригласили! – заметил Ягуни.

– Не похоже на Урга. Скорее всего он не ожидает ничего хорошего, – сказала Таня.

Ей это было знакомо – приходить домой с ощущением, что тебе вот-вот дадут пинка. Знать это и все равно идти, потому что другого выхода все равно нет. Но откуда, тьма ее возьми, она об этом знала, если ее лишили самого главного – памяти?

Заскрипела лестница, весь хлипкий дом пришел в некоторое беспокойство – это Ург там внутри поднимался на второй этаж. А потом Таня и Ягуни услышали голоса – дом, как старый сплетник, проводил их с величайшей готовностью.

– Ург?! – окликнул кто-то высоким голосом.

– Да, мам!

– Почему ты стоишь в тени? Ну-ка иди сюда, к свету. Посмотри в глаза своей матери! Что с твоей курткой?

– Ничего, мам.

– Не ври. Это след стрелы. Кто в тебя стрелял?

– Я забыл спросить, как его зовут. Ты же знаешь, мам, я всегда с трудом знакомлюсь с новыми людьми. К тому же этих новых людей было довольно много, – с иронией сказал ее сын.

– Не отворачивайся, Ург! Я отлично вижу, когда ты говоришь неправду. Неужели ты снова брал чужое?

– Всего пару кошельков, мам. Можно сказать, в обоих случаях меня об этом почти попросили.

Женщина всхлипнула:

– Ах, Ург, не оправдывайся! Ты позор для нашей семьи! Ты срезаешь кошельки и позоришь этим свою старую больную мать!

– Но, мам…

– Что «мам»? Умоляю тебя, опомнись. Да, я знаю, я виновата… Я воспитывала тебя одна, возможно, мне не хватало твердости, чтобы сделать из тебя достойного человека. И вот ты вырос вором!

– Мам, снова ты об этом… – простонал Ург. Видно было, что разговор этот ведется не впервые.

Теперь женщина уже не плакала. Голос стал жестким, требовательным.

– Не одергивай меня, кому сказала!.. Ты разобьешь мне сердце! Если не хочешь убить меня, повторяй: «Клянусь хрупким здоровьем своей матери, что больше никогда не прикоснусь к чужому кошельку!» Повторяй!

– …не прикоснусь к чужому кошельку! – неохотно повторил Ург. – Ну, все?

– Нет, не все!.. Я еще не закончила. Повторяй: «Я буду заниматься достойными делами и возьмусь за ум».

– …достойными делами и возьмусь за ум…

– Пусть мать гордится мной и моими поступками.

– Хорошо, что дальше?

– Не перебивай! Повторяй!

– Гордится мной и моими поступками!.. – послушно повторил Ург.

Мать Урга счастливо всхлипнула.

– Спасибо, сынок! Я знала, что ты послушаешься. И теперь последнее! Бросив всю эту дурь с кошельками, я вместе с братьями займусь кражей крупного рогатого скота… – сказала она.

– О нет, мам, только не это! Лучше уж кошельки! Я ненавижу гнать через лес этих чертовых коров! Меня тошнит от их мычания! – простонал Ург.

– А мне плевать, слышишь! Если моего сына пристрелят или вздернут, я хочу знать, что его вздернули из-за серьезных денег, а не из-за жалкого кошелька с горстью меди! Бери пример с братьев! Они уважаемые люди, работают по-крупному, в шайке Дуды Кривого. Разве им легко примириться с тем, что их младший брат несчастный щипач?

– Я не несчастный щипач! Я очень хороший щипач и гениальный форточник…

– …который все время влипает в истории. Если тебя до сих пор не прибили, то лишь моими запуками. Бери пример с братьев! – крикнула мать.

Ург не выдержал. Когда тебе в пример ставят родных братьев, это почему-то особенно невыносимо.

– Да ну, плевал я на них! Если б они хоть драконьи яйца крали, а то перегонять в Пламмельбург коров, угнанных в Арапсе! В Пламмельбурге воровать овец и продавать их в От-И-Тиде. И тут же в От-И-Тиде отбивать табуны коней и перегонять их снова в Арапс! – взорвался он.

– Кобыл охраняют кентавры. Они отлично стреляют!

– Но из лука. А их доспехи не пробить и из арбалета. Нет уж, Дуда Кривой обойдется без меня! – фыркнул Ург.

– Не смей ставить под сомнение храбрость братьев! Они воруют не только скот, – возмутилась мать Урга.

– Ага, я знаю, о чем ты. Один из них утащил у какого-то старикана жену, а теперь не знает, как вернуть ее обратно. Оказалась психопатка да еще с разрядом по метанию тарелок.

– Извинись перед братом! У всех украденных жен первое время случаются истерики… Твой отец тоже когда-то украл меня, – надрывно сказала мать Урга.

– А потом сам сбежал – только его и видели!

– Не береди раны нашей многострадальной семьи! – сурово произнесла мать. – Надеюсь, сегодня ты не ночуешь дома?

– Нет.

– Это хорошо. Ко мне сегодня вечером должен заглянуть дядя Бодуэн, чтобы обсудить пристройку веранды.

– Вы обсуждаете это уже лет пять.

– Ах, Ург! Бедную женщину так просто обмануть, особенно когда речь идет о веранде. А теперь марш! Прежде чем ты снова смоешься, заскочи в лавку – стащи для меня что-нибудь поесть. Только осторожнее, чтобы торговец тебя не заметил, а то он пришлет пару форточников почистить у нас гостиную.

– Разве ты не хотела, чтобы я завязал? – насмешливо спросил Ург.

– Хотела. Но этот торговец ужасный жулик. Не хватало еще, чтобы мы давали ему деньги. А теперь марш отсюда! Ты меня вконец расстроил!

– Хорошо, мам. Я скоро…

Лестница вновь заскрипела. Ург спускался. Таня задумчиво посмотрела на Ягуни:

– Ты слышал? Они тут все такие странные… Никто никому не платит, никто ничему не удивляется… Занятное местечко, не находишь?

– Тыр, Тыр, Тыр… – повторил Ягуни. – Вслушайся в само звучание этого слова! Какая мелодика! Какая выразительность! Больше я ничего не скажу. Я нем, как дохлый водолаз!

Дверь открылась. Из дома выглянул Ург.

– Как вы? Не устали ждать? Я слегка пообщался с мамулей. Братьев, как всегда, нет дома. Сейчас загляну ненадолго в лавку, раздобуду чего-нибудь перекусить мамуле и в путь. Вы как, прошвырнетесь со мной? – спросил он бодро, бросая на них испытующий взгляд.

– Прошвырнемся. Люблю осматривать новые места, – сказала Таня.

Ург с облегчением вздохнул. Таня поняла, что он догадывается, какую услугу оказали ему стены дома, и благодарен им за такт.

– Короткий инструктаж… – сказал он. – Если у нас в Тыре детишки будут к вам на руки проситься, не берите! А если целая толпа малышни окружит – сразу прорывайтесь куда глаза глядят. Если собьете кого с ног – ничего.

– А если они совсем маленькие? – поинтересовался Ягуни.

– У нас и карапузы работают. Я, короче, предупредил. И если маленькая девочка с ромашкой подойдет и будет застенчиво лимонадом угощать – тоже не пейте. Это моя двоюродная сестра, она на клофелин лохов разводит, – проворчал Ург.

Он знал, о чем говорил. Едва они вышли на площадь, как к ним, откуда ни возьмись, точно воробьи на корку хлеба, кинулись ребятишки и облепили их со всех сторон. Их было по меньшей мере несколько дюжин. Самому старшему на вид лет восемь. Младшие были примотаны платками к спинам девочек. Ург без всяких церемоний разогнал их, но после, сжалившись, все же кинул им пару монет. Монеты растаяли, не долетев до земли. Когда детишки разбежались, Ург обнаружил, что у него исчезла серебряная пряжка с пояса. У Ягуни разрезали сумку, а Таня заметила, что в замке футляра от контрабаса торчит сломанная отмычка.

– Совершенствуется народ! Хорошая смена подрастает, не какие-нибудь там скотокрады! – с гордостью сказал Ург.

Хотя он не пояснил, что он имел в виду, Таня отлично его поняла. Ург продолжал давний спор с братьями. Вскоре они оказались у поселковой лавки.

– Подождите! Я сейчас! – и Ург, вместо того чтобы войти в дверь лавки, быстро протиснулся в подвальное окошко.

Таня с Ягуни с интересом осмотрелись. С лавкой соседствовал каменный дом с колоннами, самый большой и красивый в поселке. Над входом висела табличка: «АДМИНИСТРАЦИЯ ТЫРА».

– О, органы местного самоуправления! Обожаю читать всякую чушь! Посмотрим, какие услуги тут оказывает населению мудрое правительство! – сказал Ягуни, продолжая изучать табличку.

Скупка краденого – комната 3, 08.00—20.00, без выходных.

Воровской общак – комната 4, 08.00—20.00, кр. вторника и четверга.

Отмывание денег – комната 5, 08.00—20.00, кр. субботы и воскресенья. Мочалку и мыло приносить с собой. Окровавленные деньги принимаются при наличии справки из диспансера.

Прием у Большого Папочки каждую первую пятницу месяца с 12.00 до 17.00

ВНИМАНИЕ! ВЗЯТКИ ФАЛЬШИВЫМИ ДЕНЬГАМИ НЕ ПРИНИМАЮТСЯ И ВОЗВРАЩАЮТСЯ ВЗЯТКОДАТЕЛЯМ С ПРАВЕДНЫМ НЕГОДОВАНИЕМ.

З.Ы. Вывеска заговорена от кражи.

– Блин, какая досада! – огорчился Ягуни. – Интересно, против того, чтобы я взял ее на память, вывеска тоже заговорена?

– Само собой. Так что лучше и не пытайся, – заметил Ург, вылезая из подвала с приличного размера окороком. За ним по воздуху медленно плыл здоровенный мясницкий топор.

– Кто хочет хохму? – спросил Ург. – Этот торгаш совсем обнаглел. Наложил запук на топор, чтобы он зарубил того, кто сунется. Ишь жук! Типа оставь голову под залог и забирай что хочешь. Но мой ключик оказался хитрее… Я смотрю, он нагрелся и ласка посвистывать начала, как при большой опасности, ну и на всякий случай проверил насчет магии… Так и есть, вижу, у топорика в колоде ручка от нетерпения дрожит. Я захватил его с собой за память. Это ничего, как думаете?

– Утешься, друг мой. Клептомания – болезнь чувствительных и артистичных натур. Уж я-то знаю, – авторитетно заявил Ягуни.

– Клеп… чего? Слышь, брат, давай без вуду. У нас народ в Тыре этого не любит. У нас тут все по-простому, по-домашнему. Ежели же кто сильно выпендривается, то таких в речке остужают, – сказал Ург.

– Ладно, – произнес Ягуни. – Ты меня убедил. Твой последний довод был просто очарователен.

Ург поспешно наложил на окорок и на топор заклинание невидимости.

– А то свистнут еще по дороге. Тут такие спецы есть, что мама моя роднуся, – заметил он.

– Как ты сказал? «Мама моя роднуся»? – оживился вдруг Ягуни. – Напоминает мне это что-то, хоть убей! Просто папочка мой дедуся!

– Заскочим ко мне на чуток, перекусим, я кое-какие вещи возьму и сразу в Арапс. Путь неблизкий, – велел Ург, ныряя в переулок.

– А мне кажется, что здесь будет короче. Вон по той улице, – сказала Таня, которой показалось вдруг, что по дороге на площадь они слишком уж петляли по задворкам. В конце концов, Тыр едва ли можно было назвать большим поселком. Заблудиться тут было еще сложнее, чем в трех соснах.

– Прямой путь не всегда самый короткий, – заметил Ург, однако Таня уже пошла вперед.

Ягуни с удивлением обнаружил, что Ург идет по улице как-то опасливо: втягивает голову в плечи и прижимается к домам с правой стороны улицы. Дом Урга был уже виден, и он оживился, как вдруг чей-то визгливый голос догнал его и пригвоздил к месту:

– Погоди! Куда это ты летишь, тебя спрашивают?

Калитка одного из домов, мимо которого они прошли, распахнулась, и оттуда, как пробка из бутылки шампанского, вылетела огромная, очень толстая девица с красным и одутловатым лицом. Ноги ее были словно коринфские колонны. Она была в такой же, как Ург, кожаной куртке с рунными пластинами и в кожаных широких штанах.

– Чего не заглядываешь, Ург? Пропал куда-то. Шмыгаешь тут, как напакостивший кот, – сказала она подозрительно.

– Привет, Лайда, отлично выглядишь, – мученически произнес Ург.

Девица самодовольно приосанилась. Можно было поспорить, она действительно так считала.

– А это еще кто? – поинтересовалась девица, не без кокетства посмотрев на Ягуни и с двойной кислотностью на Таню.

– Это мои друзья.

– И ЭТО тоже друг? Хоро-о-шие у тебя дружбаны! – фыркнула девица, пытаясь взглядом закопать Таню на три метра под землю.

– Я и не утверждал, что это мальчик. Это подруга, – защищая Таню, сказал Ург.

– Насколько близкая подруга? Такая же, как я, или еще ближе? – напирала девица.

– Перестань, Лайда. Ближе тебя только звезды.

– Лайда? Твоя девушка? Ты же говорил, что она погибла! Сорвалась с подвесного моста, когда бежала на свидание! – пораженно воскликнула Таня.

Ург сделал страшные глаза, но было уже поздно. Слова сорвались.

– Кто погибла, я? Ты сказал своей якобы просто подруге, что я погибла? – ехидно повторила Лайда.

– Она меня неправильно поняла. Я имел в виду совсем другое… Тьма меня возьми, почему я вынужден оправдываться? Ненавижу это! – рассердился Ург.

– И что же ты имел в виду, если не секрет? – допытывалась Лайда.

– Я говорил о другой Лайде… Да, точно, так все и было! Я говорил о другой Лайде из другого поселка. Она действительно погибла, бедняжка.

– И что, там тоже был подвесной мост? И тоже свидание? Ай-ай, мир полон совпадений! А эта твоя дурочка с гитарой, она часом с моста не падала, головкой не стукалась? – продолжала издеваться Лайда.

– Это не гитара. И я не дурочка! И тем более не его дурочка! – вспылила Таня, злясь не столько на Лайду, сколько на Урга. Как она могла поверить этому болтуну и даже на какой-то момент слегка увлечься им? – Ты говорил, что она похожа на меня! Она? На меня? – накинулась она на Урга.

– Что? Это правда? Ты мог сравнивать меня с этой лилипуткой, с этой жалкой пигмейкой? – вскипела Лайда.

Бедный Ург, оказавшийся между двух огней, умоляюще посмотрел на Ягуни, но маг и фокусник только злодейски ухмыльнулся.

– Эй, не надо грязи, каланча! Я обычного среднего роста! Это не моя проблема, что твой папа перед знакомством с твоей мамой насмотрелся на жирафов! – возмутилась Таня.

– Мне плевать, что ты о себе мнишь, пигмейка! И не смей трогать моего папу, даже заикаться о нем не смей! Глаза выцарапаю! – зашипела Лайда.

– Тс-с! В самом деле не надо про ее папу! Он у нее не просто папа. Он Большой Папочка! – тревожно зашептал Ург, предостерегающе хватая Таню за рукав.

– Какой еще большой папочка? – не поняла Таня.

– Мы же читали вывеску! Самый главный в этом поселке. Очень авторитетный человек. Авторитетный в том смысле, как это могут понимать только в Тыре, – пояснил Ягуни. Похоже, ему, уже год ходившему по этим лесам, приходилось слышать о Большом Папочке.

– Ясно, – кивнула Таня, мрачно посмотрев на Урга. – Ты встречаешься с этой слонихой в юбке из-за Большого Папочки! Не правда ли? Ты мне противен.

– Не-е-ет! Не-е-ет! – страдальчески крикнул Ург.

– Ты отлично знаешь, что я права. Я смирилась с тем, что ты вор, но ты еще и лгун. Ты даже не задумываешься, когда врешь. Продолжай и дальше в том же духе. Ты мне больше не нужен. Мы с Ягуни доберемся в Арапс и без тебя, – сказала Таня.

Ей стало горько. Она повернулась и быстро пошла туда, где заканчивался Тыр и синел горизонт. Ягуни оглянулся на Урга, точно оправдываясь, пожал плечами и заспешил за Таней.

Ург с перекошенным лицом кинулся следом, но Лайда хваткой бульдога повисла у него на рукаве.

– Стой, кому говорю! Если ты сделаешь хоть шаг, между нами все будет кончено! – крикнула она.

Ург с раздражением посмотрел на нее и вырвал руку.

– Прости, Лайда, но между нами давно все кончено. Даже не начиналось никогда, – сказал он.

– Но почему? Ах ты, гад! Я так ждала его, а он… Я тебя убью! Мой папа бросит тебя в реку в мешке с камнями! Мой папочка, он… – завизжала Лайда.

– Вот ты сама и ответила себе на все вопросы. Все дело в твоем папочке. Удачи, Лайда! – сказал Ург и кинулся догонять Таню.

Ему удалось сделать это только у крайнего дома Тыра.

– Погоди! Погоди же!

Таня остановилась. Ягуни вежливо отошел в сторонку и сел на траву, жуя соломинку. Вся эта ситуация здорово его забавляла, однако у него хватало такта не совать нос в чужие дела.

– Я тебя люблю! – проговорил Ург. – Это случилось еще тогда, на берегу, когда я тебя увидел! Иначе зачем бы я таскался с тобой? Разве ты не понимаешь?

– Нет, – сказала Таня. – Я глупая. Но кое-что я сообразила. Запоздало. Тогда, когда мы познакомились, ты оказался возле моего футляра просто потому, что хотел его украсть?.. Ну признайся! Скажи хоть раз правду!

– Украсть не убить, – процедил Ург. – А потом, когда я тебя увидел… В общем, считай, что я передумал. Теперь я скорее позволю, чтобы у меня самого украли все, включая панцирь и лук, чем возьму у тебя хоть что-то.

– Все это здорово, Ург! Я просто счастлива. А если бы я была страшная, как Лайда, только без богатого папочки, тогда как? Не было бы благородных поступков и слов? Взял футляр под мышку, отдал ручкой честь, и всего хорошего? – спросила Таня.

– Все это бред! – крикнул Ург. – Бред!

– Нет, не бред! По мне люди или говорят правду с самого начала, или не говорят. И вообще, если все связано с обстоятельствами, в которых ты меня увидел, то это не любовь, это нечто другое. Оставайся в Тыре. Мы доберемся в Арапс и без тебя! Кстати, Лайда все еще на дороге. Думаю, тебе не поздно вернуться.

Ург оглянулся:

– Я не вернусь к ней. Ты напрасно надеешься.

– Я ни на что не надеюсь. Мне все равно. Это твоя жизнь, не моя. Прощай, Ург!.. Ягуни, ты там заснул?

– Пытался. Но вы ужасно громко шумели, – сказал маг и фокусник, неохотно поднимаясь с травки.

Цепляя за колени футляром, Таня кинулась к лесу. Больше она не оборачивалась.

– Думаешь, я тебе навязываться буду, унижаться? Не хочешь – не надо! Если собираешься погибнуть по дороге – пожалуйста! Пускай Ягуни спасает тебе жизнь, если сумеет! – крикнул ей вслед Ург и, перескочив через низкий забор, огородами скатился к реке.

Там он долго лежал в камышах на спине, глядел на их шевелящиеся верхушки и кусал губы. Потом рывком сел.

– Хватит! Вычеркнули ее, все, хватит! Нужна она мне тысячу лет!.. Жизнь продолжается!

Он встал и решительно направился к Тыру. Внезапно что-то толкнуло Урга по бедру. Чаша в сумке. Она все еще оставалась у него…

* * *

Таня и Ягуни молча шли по лесной дороге, рассчитывая вырваться на равнину у Арапса прежде, чем стемнеет. День был уже где-то на середине и постепенно, не очень уверенно начинал клониться к вечеру.

– Дороже психического здоровья только сами психи. Они наше национальное достояние, – вдруг сказал Ягуни.

– Ты о ком? – спросила Таня.

– Ясно о ком. О вас с Ургом. Он же тебе нравится.

– ОН? – вспылила Таня. – Этот тип со сломанным носом? Карманник? Лгун? Нравится мне? Еще одно предположение в этом духе, и я отправлюсь в Арапс одна.

– Угу. Назло кондуктору возьму билет, пойду пешком! – насмешливо прокомментировал Ягуни.

– Все. Мое терпение лопнуло! Возвращайся к своему любимому Ургу. Откроете в Тыре лавочку фальшивых монет и краденых драгоценностей и поставите Лайду за прилавок! – велела Таня.

– Это неблагородно. Ты не только засовываешь палец прямо в рану, но еще и ковыряешь, – с обидой сказал Ягуни.

– Quod erat demonstrandum![11] – внезапно подал голос медальон, слегка восстановивший силы.

Таня не совсем поняла, что он имеет в виду, но тон у талисмана был такой, словно он поддерживал Ягуни. Однако Тане это было уже не так важно. Медальон заговорил! Нужно было попытаться узнать у него главное, пока он не растратил свои силы попусту. Но узнать осторожно, потому что медальон мог и заупрямиться.

– Что-то тебя последнее время зациклило на «Quo», «qui», «quod»! Переверни страницу, киса! – насмешливо сказала Таня.

– Interdum stultus opportuna loquitur![12] – огрызнулся медальон.

– Так я и думала. Ты все забыл. Даже русский язык.

– Parva componere magnis![13] Я Феофил Гроттер, и мне известно все на свете! – не очень уверенно сказал медальон.

– Но только не то, кто за мной охотится.

– По-твоему, я могу забыть этого чокнутого Стихиария? Да его вообще забыть невозможно! – огрызнулся медальон.

– Почему? – быстро спросила Таня, умоляюще косясь на Ягуни, чтобы он ни в коем случае не встревал.

Телепат и фокусник затаил дыхание. Глупое недоразумение между ними было забыто.

– Потому что я ему не заплатил, – захихикал медальон.

– Ты ему не заплатил?

– Ну да! А как ты хотела? Он нагло увеличил плату. Мы договаривались о мешке жемчуга, но он забраковал его и потребовал кровь моей новорожденной дочери. Всю, до последней капли. Я был в шоке.

– Как он мог потребовать кровь вместо жемчуга? Разве магические договоренности можно изменить?

– Qui tacet – consentire videtur![14] Видишь ли, стихиарии – хитрые и бессердечные бестии, обладающие чудовищной магической силой. Они живут в бесконечно далеком от нас отражении. Условия оплаты с ними надо оговаривать заранее. Один раз и очень жестко, потребовав все мыслимые и немыслимые клятвы. Я так и сделал, но забыл взять со Стихиария клятву, что тот вернется к себе в отражение, когда закончит работу. Он отказался и стал требовать кровь моей дочери за возвращение. Мне пришлось надуть его. Я создал двойника и налил в его чашу кровь альбатроса с добавлением разрыв-травы и цветов папоротника. Это гремучая смесь. Когда она попала на руны чаши, чаша взбунтовалась и отправила Стихиария в мир-отражение. Я оказал этому миру скверную услугу, я знаю, но отсюда ему не выбраться. С ним вместе я заслал магический артефакт, с которым даже он не может ничего поделать. Если б ты видела, что произошло, когда он взял чашу! Такая воронка открылась, что sta viator![15] Зато в свое отражение Стихиарий вернуться не сможет, пока… э-э… не помню, что точно должно произойти…

Речь медальона становилась невнятной. Он холодел и погружался в дрему. Паузы между словами становились длинными. Таня спохватилась, что что-то в речи медальона зацепило ее. «Альбатрос… – вспомнила она. – Птица, которая висела над костром всю ночь… Совпадение?»

– А что за сделка была у вас со Стихиарием? – спросила она.

– Я уже не помню. Что-то мне было от него нужно, это точно… Что-то важное. Жизнь сплошная нелепость. В том мире я был человеком, потом перстнем… А здесь, в этом отражении, я дурацкая медалька на шнурке.

– Неужели ты не помнишь? Ну пожалуйста!

– Да, да, да. Ты узнала мою страшную тайну. У меня скле… – начал медальон и вдруг осекся.

– Что «скле…», что «скле…»? – безнадежно спросила Таня, минуту прождав ответа.

– …роз, – закончил медальон и окончательно стал холодным.

Ягуни потрогал медальон пальцем и отдернул его.

– Я чуть инеем не покрылся. Давай подогреем этого любителя роз. Есть отличные заклинания, вроде Кипятильникус, – предложил он.

– Не думаю, что будет толк. Я уже поняла. Он разговаривает только несколько минут в день, и никакая магия тут не поможет. Магия на магию – это как заплатка на заплатку – держаться не будет, – сказала Таня.

Ягуни невесело кивнул.

– Значит, мы не из этого мира, – проговорил он. – Мы в том отражении, куда твой медальон… то есть Феофил… заслал Стихиария. Хорошенькую мину он подложил этому отражению, нечего сказать. Твой предок был колоритной личностью.

– Он спасал свой мир. И свою дочь. Но, похоже, только отсрочил расплату. В том, что мы здесь, наверняка замешан Стихиарий. Он не сумел сам покинуть этот мир, зато нашел способ перенести сюда меня и тебя. А возможно, еще кого-то с многоцветной аурой. И стер нам всем память. Меньше знаешь – крепче спишь, – сказала Таня, думая о чаше, оставшейся – как она только что сообразила – у Урга. Не та ли это чаша, в которую вместо крови девушки брызнула кровь альбатроса?

– Ага, я тоже думаю, что посуда та же самая. Стихиарию нужна эта чаша. Он связан с ней и с ее рунами, – произнес Ягуни, и Таня сообразила, что ее приятель начисто забыл о своем обещании не подзеркаливать. – Кажется, я понял! – продолжал Ягуни. – Феофил Гроттер… Стихиарий требовал кровь его дочери. Наверняка дочери его давно нет на свете, и единственная его наследница по женской линии – ты. Он бы мог сделать это и раньше, сто или двести лет назад, но в роду Гроттеров, видно, рождались только сыновья. И вот Стихиарий дождался своего часа. В роду Гроттеров появилась девочка.

– Лучше бы я не появлялась. Все у меня наперекосяк, – грустно сказала Таня.

Она уже не помнила, как у нее все было раньше, пока на ее память не опустился черный туман, но сдавалось ей, что тоже далеко от идеала.

Глава 10

ХОЗЯЙКА МЕДНОГО ГРОШИКА

Гробулия Склеппи лежала на холме под сломанной сосной, когда что-то вдруг закрыло солнце. Гробулия слегка приоткрыла один глаз, досадуя на тучку, которая мешает ей избавиться от крошечного прыщика на правой щеке, а в следующий миг ее дикий вопль штопором вонзился в небеса. Одновременно Гробулия пожалела, что в роду у нее не было кротов и она не может за считаные секунды закопаться на пять метров под землю. Еще бы – не каждый день видишь, как на тебя опускается большой каменный остров с башней.

Гробулия вскочила и хотела скатиться с холма, но браслет внезапно требовательно обжег ей запястье, приказывая остаться на месте.

– Ша! Никто никуда не бежит! Все уже везде успели! – сказала Гробулия, дуя на браслет. Она внезапно сообразила, что каменный остров с башней – это и есть пикирующая крепость, которая должна доставить ее к Арапсу.

Вскоре Склеппи уже стояла между И-Ваном, Шурасино и Мардонием и, скользя взглядом от одного к другому, пыталась сообразить, чего от них можно ожидать. Больше всего опасений у нее вызывал мрачный кентавр Мардоний. Про И-Вана она подумала, что он ничего, но не в ее вкусе, Шурасино же показался ей надутым занудой, которым можно вертеть как угодно.

Все трое внимательно смотрели на нее – смотрели изучающе и с легким недоверием, а И-Ван даже и с разочарованием. Он только что понял, что эта девушка была не та, которую он нарисовал на песке. Склеппи слегка запаниковала. Можно было подумать, что не они телепортировали ее сюда, а она сама без приглашения спрыгнула с тучки. Гробулия поняла, что первой разговор придется начинать ей.

– Ого, какая у мальчиков крутая тачка! – сказала Склеппи слегка подрагивающим голосом. Она всегда предпочитала маскировать страх наглостью.

– Это… хм… моя! – произнес Шурасино.

– Ясное дело. Сразу видно, что ты крутой папик! – закивала Гробулия, с насмешкой разглядывая красные пятки Шурасино, выглядывающие из расшитых бисером шлепанцев.

Костюм Шурасино дополняли свободные зеленые шаровары, вроде тех, в которых часто рисуют турецких султанов, и синий халат. На голову он для важности нацепил борейский придворный парик. Правда, Шурасино не учел, что всю пудру с него смоет водой, так что теперь парик больше напоминал мокрую мочалку. Шурасино и сам смутно ощущал, что одет немного нелепо, да что поделаешь. Запас одежды в кладовой пикирующей крепости был не мал, но довольно однообразен.

– Ты беглая фрейлина Царства Огня, – сказал кентавр, который давно уже все понял.

– Кто? Я? Ну подумаешь, сбежала! Но зачем теперь всю жизнь об этом мне напоминать! Знаешь, кто ты после этого? Противная подзеркаливающая лошадка! – обиделась Склеппи.

– Тебя зовут Гробулия Склеппи, ты девушка с многоцветной аурой, которая имеет власть над всеми стихиями… Ты помнишь лишь то, что произошло за тот год. У тебя нет ничего своего. Даже имя, которое ты носишь, чужое и принадлежит твоему двойнику из отражения, – ничуть не обидевшись, продолжал Мардоний. И-Ван, хорошо разбиравшийся в характере кентавра, с удивлением обнаружил, что Гробулия его забавляет, а возможно, даже и симпатична ему.

– Вот уж не думала, что я так известна. Впрочем, бриллиант нигде не скроешь, – фыркнула Склеппи.

Казалось, она отнеслась ко всему легкомысленно, однако И-Ван чувствовал, что Гробулия поспешно переваривает услышанное.

Внезапно Склеппи вскинула голову. На ее лице мелькнул страх. Она заметила альбатроса, снизившегося и зависшего почти на одной высоте с ними. И, как и в прошлый раз, выпуклые, как две бусинки, глаза птицы были устремлены на нее. В груди у альбатроса, увязнув в ней почти до наконечника, торчала стрела, казалось, не причинявшая птице никакого беспокойства. Это была стрела кентавра.

– Ты что-нибудь знаешь об этом альбатросе? – спросил Мардоний.

– Я… я думаю, он как-то связан с браслетом. И с его хозяином, с Арием… Я видела его во дворце Пламмельбурга, – сказала Склеппи.

– Арий… Стихиарий… Да, все совпадает. Мы не ошиблись, – произнес Мардоний.

– А тебя как зовут, подзеркаливающая лошадка? Игогоша? – поинтересовалась Склеппи.

– Я Мардоний, это И-Ван и Шурасино… А теперь тебе стоит кое о чем узнать. Только пойдем в башню. Я боюсь, эта птица понимает больше, чем нам хотелось бы… И накинь на запястье мокрую тряпку! – повелительно сказал кентавр.

Шурасино открыл Гробулии дверь. На правой руке у Шурасино Склеппи заметила браслет, явно доставлявший хозяину много хлопот.

* * *

Вскоре пикирующая крепость высадила Гробулию, И-Вана и Мардония на дороге в Арапс. В этот час дорога была пустынна, лишь вдали, у самого города, укрепления которого отсюда казались не больше ногтя, ползла гусеница последнего обоза.

Едва высадив своих спутников, Шурасино торопливо нашептал что-то на амулет, и крепость, быстро набрав высоту, скрылась в облаках.

– До Арапса отсюда около часа, если идти быстро. Не слишком близко, чтобы нас увидели со стен, и не слишком далеко, чтобы не успеть добраться до города к вечеру. Думаю, мы выбрали правильное место, – сказал Мардоний, прикинув расстояние.

Гробулия кивнула.

– Ага. Это вроде как с ухаживанием. Если парень сядет слишком близко и сразу ручки тянет – он хам. Если же сядет слишком далеко и жмется, как больной воробей, – тюфяк.

– Похоже, ты знаешь, о чем говоришь, – сказал И-Ван.

– Еще бы, – фыркнула Склеппи. – У меня на вас, парней, взгляд наметанный. Ты-то сам наверняка из тех, кто первые три свидания держится от девушки на расстоянии полета кирпича. Но оно, может, и лучше. Многим это нравится. Других парней уже с полсотни унесло куда-то и имен-то не помнишь, а ты все еще рядом. Всегда. В любую минуту.

– Ерунда какая-то, – буркнул И-Ван.

– А вот и не ерунда! Признайся, ведь ты влюблен в кого-то?

– Отстань. Я же тебе в душу не лезу, – огрызнулся И-Ван.

– Вот-вот, – ничуть не обидевшись, вздохнула Гробулия. – И я о том же. Раз темнишь – значит, влюблен. По жизни так бывает, что все однолюбы заняты. Нам же, несчастным, остаются только нагленькие принцы Форны и глупые пажи.

Кентавр козырьком поднес руку к глазам и вгляделся в горизонт.

– Он идет! Ты ничего не забыла? Если что – только свистни! Мы рядом! – сказал Мардоний и, ободряюще кивнув Гробулии, скользнул в лес. И-Ван махнул Склеппи рукой и последовал за ним.

Склеппи осталась у дороги, глядя в сторону, противоположную Арапсу. Она никого не видела, но знала, что кентавр не ошибся.

«Вот они мужчины, злыдни коварные… Чаша нужна им – а доставай опять я! Для счастья вечно не хватает чистой посуды», – подумала она и присела в тени развесистой ракиты. Вскоре на дороге появился путник, быстро шедший в сторону Арапса.

«Кожаная куртка с пластинами… Примерно моих лет. В целом ничего, симпатичный. На пару недель влюбиться можно… Эй, я отвлекаюсь! Мне же нужна чаша! Как узнать, у него она или нет?» – быстро прикинула Склеппи. Времени для размышления было мало: парень уже проходил мимо.

– Привет! – окликнула его Гробулия. – Я Склеппи!

Путник остановился и удивленно посмотрел на нее.

– Я Ург! – сказал он.

– А где мой «привет»?

– Ну привет, привет! – выжидательно произнес Ург.

Гробулия слегка замялась. Она никогда не готовила своих речей, предпочитая экспромт. К тому же ей нужно было время, хотя бы несколько секунд, чтобы сообразить, какое впечатление она произвела на Урга. Склеппи любила производить впечатление на мужчин и умело им пользовалась.

Однако сейчас ее внутренний колокольчик успеха не зазвонил. Возможно, Ург и заинтересовался ею, однако головы не потерял, это точно. Склеппи нежно глядела на Урга, буквально бомбардируя его своими флюидами. Но то ли сам Ург был черствым как сухарь, то ли доспехи отражали, однако Гробулия не ощущала заметных продвижек.

– Ну, чего тебе? – нетерпеливо спросил Ург.

– Хочешь погадаю, молодой и красивый? Позолотишь девушке ручку? – предложила Склеппи, сама удивляясь тому бреду, что она несла.

– Ты не слишком похожа на гадалку. Они обычно одеваются совсем иначе да и ведут себя более настырно, – усмехнулся Ург.

– А ты видел много гадалок? – обиделась Гробулия. Она впервые слышала, чтобы кто-то был настырнее ее.

– Я много чего видел. Я видел таких гадалок, которые взглядом кошелек опустошали. Но ты не гадалка, это точно, – сказал Ург, но все же невольно оглянулся на свою сумку.

«Ага, теперь я знаю, где ты хранишь чашу!» – подумала Склеппи.

– Если я не гадалка, тогда кто? На кого я похожа? – спросила она кокетливо. К тому времени Гробулия уже успела встать и приблизиться к Ургу.

– На придворную даму какого-нибудь левого царского двора, которая только что сбежала от медведя, – сказал Ург.

– Весьма проницательно! – воскликнула Гробулия, размышляя, насколько к царскому двору Пламмельбурга подходило определение «левый». – Я действительно фрейлина и действительно сбежала. Иногда я кажусь сама себе Колобком, который только что грохнул лису и теперь в розыске.

– И что же нужно Колобку в розыске от бедного путника? – поинтересовался Ург.

– Колобку в розыске нужно немножко любви и человеческой нежности… Я пойду с тобой в Арапс! – сказала Склеппи, чуть закатывая глаза и добавляя в голос с полкило страсти.

– Нет. Я должен идти быстро. Мне нужно нагнать свою девушку еще до ворот. Найти ее в Арапсе будет гораздо сложнее, – с некоторым колебанием произнес Ург.

– Без любви тут явно не обошлось. Что-то мне в последнее время встречаются сплошные однолюбы, – проворчала себе под нос Склеппи.

Гробулия заметила, что верхушки кустарника с другой стороны дороги чуть шевельнулись при полном безветрии. Это было неуловимо, как моментальная поклевка, которая тревожит порой поплавок.

«Ну вот, все планы пошли прахом… Хотела выкрасть у него чашу по-хорошему, тихо, культурно, а теперь придется использовать методы большой дороги! Он сам напросился!» – подумала Склеппи.

– Я не навязываюсь. Хочешь идти один – топай. А мне оставь то, что у тебя в сумке. Чашу! – жестко сказала Склеппи.

Ироническое выражение мигом исчезло с лица Урга. Его рука легла на рукоять меча, лицо стало жестким.

– Нет! – крикнул он. – Откуда ты знаешь про чашу? Отвечай! Ну!

– Стой! Не заставляй меня стрелять! – прогремел грозный голос.

Ург быстро обернулся. Из кустарника появился вороной кентавр. Его могучий лук был натянут, а наконечник стрелы смотрел ему точно в нагрудник. Не струсив, Ург тоже схватился за лук. Теперь уже двое – он и Мардоний целились друг в друга.

– Вы подосланные убийцы! Вы ищете чашу, не так ли? – процедил Ург.

– Киска, – ласково сказала Гробулия. – Если бы мы были убийцы, мы бы застрелили тебя издали. Мы же говорим с тобой по-хорошему или почти по-хорошему. Нам нужно взглянуть на чашу, и только!

– НЕТ! – снова произнес Ург.

Его рука, до упора натянувшая тетиву, начала уже подрагивать от напряжения. Еще немного – и стрела сорвется сама. И-Ван, вынырнувший из кустарника вслед за кентавром, это понял.

– Хап-цап! – быстро крикнул он.

Сумка, висевшая у Урга на плече, резко дернулась. Ург потерял равновесие. Стрела, слетевшая с его лука, пронеслась высоко над головой кентавра. Одним скачком Мардоний преодолел разделявшее их расстояние и схватил Урга за руки. Силы были неравны. Мальчишка семнадцати лет и могучий кентавр. После короткой борьбы Ург лишился меча, лука и кинжала, а его сумка перекочевала к Мардонию.

– Держи его на прицеле! – велел кентавр И-Вану, передавая ему лук Урга и колчан. – А ты, если хочешь, – иди! Мы не причиним тебе вреда!

– Ложь! – презрительно сказал Ург. – Мне нужна эта чаша. От нее зависит жизнь той, которая мне очень дорога.

– Вот они, однолюбы, все такие! Так я и думала, что тут без девицы не обошлось! И хоть я твою девушку не знаю, а она мне уже заранее не нравится! – не без зависти фыркнула Склеппи.

Кентавр открыл сумку и без церемоний вытряхнул чашу на траву. Подняв ее и вертя в руках, стал разглядывать руны.

– Руна усиления магии… Дальше пара пространственных рун, логично, без них редко обходится… А это что за руны? Странно, мне казалось, я знаю их все, – бормотал он, проводя по рунам пальцем, чтобы лучше узнавать их.

Кентавр не заметил, как задел пальцем острый заусенец на краю чаши. Капля крови из порезанной подушечки быстро скатилась по краю и залила одну из рун. Руна с жадностью губки впитала в себя кровь. Белый альбатрос издал высокий, почти счастливый крик, стремительно, но все так же не делая ни единого взмаха крыльями, взмыл в небо и растаял.

Кентавр провел рукой по лицу, точно снимая паутину. Голова у него на мгновение закружилась. Он пошатнулся и, сохраняя равновесие, переступил с копыта на копыто.

– Мардоний, ты в порядке? – взволнованно крикнул И-Ван.

Он бросил держать на прицеле Урга, который и не думал бежать, и подскочил к кентавру. Мардоний потряс головой.

– Не знаю, что со мной. Кажется, давно не спал… Как тяжела чаша… – сказал кентавр. Он задумчиво посмотрел на чашу и спрятал обратно в сумку.

Его движения были замедленными, точно он действовал в полусне.

– Не у нас она должна быть. Пусть ее получит тот, кому она нужнее, – произнес Мардоний и протянул чашу изумленному Ургу. – Иди туда, куда собирался, и соверши то, что суждено, – продолжил он.

Ург, не веря, поспешно схватил сумку.

– Мой лук и меч! Верните их тоже! Я не собираюсь их дарить! – крикнул он, быстро приходя в себя и хватаясь за свой лук, который был в руках у И-Вана.

– Погоди! – устало сказал Мардоний.

И-Ван отстранил Урга. Тот не отпустил лук, но перестал тянуть его к себе.

– Ург! Я вернул тебе чашу, верну и оружие. Но ты дашь мне клятву… Даже две. Во-первых, ты не применишь его против нас, во-вторых, Гробулия Склеппи, фрейлина Царства Огня, олицетворение неуемной энергии и темперамента, пойдет с тобой, – продолжал кентавр.

– Зачем? – напрягся Ург.

– Она должна. Если не поклянешься – дальше отправишься без лука и меча.

Ург задумался. Оставаться без оружия в Арапсе, когда в сумке чаша… Нет, слишком рискованно.

– Надеюсь, от девчонки большого вреда не будет. Но пусть имеет в виду: я не буду тащиться, я хожу быстро, – проворчал он.

– С какой это стати я пойду с этим типом? Я порядочная фрейлина, а он непонятно кто! – возмутилась Склеппи.

– Гробулия! Ты пойдешь с ним! Или… – Мардоний взглянул на ее браслет. Склеппи отлично поняла намек.

– Хорошо. С ним так с ним. Он, правда, ничего, но это не значит, что девушка вроде меня немедленно потеряет голову. Разве что он пообещает влюбиться в меня по пути! – хмыкнула она.

– У меня уже есть девушка. Я ее очень люблю. Ее зовут Таня… – мечтательно сказал Ург.

И-Ван шагнул к нему:

– Как, ты сказал, ее имя?

– Таня! – сразу напрягся Ург. – А что, ты ее знаешь?

И-Ван покачал головой. Он был уверен, что никогда прежде не слышал этого имени, но почему-то оно тревожило его, не отпускало. Виски заныли.

– Не помню… Может, знал, а может… А как она выглядит? – жадно спросил он.

– Очень маленького роста, толстая. Волосы короткие, светлые, нос большой, с бородавкой. Губы красные. Зубы были белые, пока не выпали. Зато она прекрасно поет и сногсшибательно метает ножи! – не моргнув глазом, соврал Ург. Теперь он решил уже быть осторожным и не рисковать понапрасну.

– Нет, это не она, – с грустью сказал И-Ван, вспоминая девушку на песке.

Зато Склеппи очень заинтересовалась.

– Ну ты даешь! Я думала, только у меня мозги вкрутую! Мне просто не терпится увидеть твою девчонку! – с восхищением воскликнула она.

– Хватит сотрясать воздух! Идите в Арапс! А мне… мне надо отдохнуть… – приказал Мардоний. Его речь звучала медленно, с усилием.

Вскоре Склеппи и Ург ушли в направлении Арапса. Гробулия продолжала приставать к Ургу, допытываясь, как он ухитрился влюбиться в метательницу ножей и не росло ли рядом с его поселком подходящего дуба, с которого можно было как следует рухнуть. Ург отвечал невпопад. Он все еще надеялся нагнать свою девушку, перед которой, как он объяснял Склеппи, он здорово провинился.

И-Ван остался с Мардонием. Едва Гробулия и парень из Тыра ушли, как Мардоний сошел с дороги и прилег в траву, подобрав под себя ноги, как это делают уставшие лошади. И-Ван едва узнавал кентавра. Лицо его посерело и осунулось, точно он страдал от раны.

– Ну вот и все… Я… вернул… чашу… Теперь я должен… отдохнуть… – едва выговорил кентавр и больше не отвечал на вопросы И-Вана. Тот, начиная тревожиться, попытался растолкать его. Бесполезно. Кентавр и спал, и точно не спал. Он весь был во власти вязкой дремоты, которая, как в трясину, затягивала его в небытие.

– Мардоний! Ты слышишь меня? – крикнул И-Ван. Он был поражен, напуган внезапностью всего происходящего.

Кентавр молчал, только хрипло дышал. И-Ван видел, что он угасает. Жизнь уходила из него по каплям. Поры на лице и на крупе проступили с неожиданной отчетливостью. Два раза разделить с Мардонием смерть И-Ван уже не мог. Это заклинание срабатывает лишь однажды. Для иных магических способов врачевания нужно увидеть ауру. Во всяком случае, И-Ван слышал, что многие ведуны врачуют так. Тот, кто воздействует на ауру, может вылечить, но может и убить, оставшись безнаказанным. Недаром в Арапсе всех таких магов приказом герцога Дю Билля ожидает смертная казнь. Разумеется, если они будут так неосторожны, что выдадут себя.

Спокойно… еще спокойнее… И-Ван закрыл глаза, потом открыл… Приблизился к Мардонию. Никакой ауры он по-прежнему не наблюдал. Но ведь кентавр был уверен, что он, И-Ван, управляет всеми стихиями, а стало быть, в состоянии видеть и ауру. Просто не каждому это дается одинаково легко.

Бока кентавра вздымались. И-Ван, сам того не замечая, отсчитывал ритм его вдохов… Один… два… ВДОХ… Один… два… ВДОХ… Один… два… Мысленно он ожидал еще один вдох, но его не было. Бока уже не вздымались, а лишь чуть заметно приподнялись. Мардоний захрипел. И-Ван понял, что это начало агонии.

– Нет! – крикнул он. – Нет! Не умирай!

Но кентавр умирал. Умирал внезапно, глупо, нелепо, на большой дороге в часе от Арапса. И-Ван попытался потрясти его, приподнять, но кентавр весил, как орловский рысак, да и что бы это изменило? И-Ван беспомощно отвел глаза, не желая видеть той, последней, минуты, и вдруг…

Да, это была она, аура. Светлая, чуть золотистая, более сильная у висков и сердца и совсем слабая у ног и хвоста. Теперь аура едва мерцала. Точно темная липкая паутина окутывала ее снаружи, высушивала, прижимала. Так вот почему Мардоний все время, пока еще двигался, неосознанно касался руками лица.

И-Ван попытался сорвать паутину, вначале пальцами, а затем, поняв, что это бесполезно, мысленно. Один рывок, другой, третий… Не владея как следует телепатическими приемами, он несколько раз промахивался и вместо паутины цеплял ауру, причиняя умирающему кентавру боль. Но внезапно у него появился контакт с чем-то липким и неприятным. Он стал магически счищать его с ауры, неосознанно повторяя руками те же движения, что он до того проделывал мысленно. Паутина счищалась плохо, но когда И-Вану все же удалось прочистить маленький островок, золотистый свет ауры брызнул в образовавшуюся брешь, расширяя ее, срывая паутину.

Один… два… ВДОХ… ВДОХ… ВДОХ! Сердце билось, бока вздымались. Щеки кентавра порозовели. Мардоний открыл глаза и рывком встал. Он стоял уже довольно твердо, хотя его чуть-чуть пошатывало.

– Где я? – хрипло спросил Мардоний.

– Ты не помнишь? На дороге в Арапс!

– А чаша? Где чаша? – спросил он.

– Как? Ты же вернул чашу Ургу и отправил ее с парнем в Арапс! С ним вместе пошла и Гробулия! – удивленно сказал И-Ван.

– ЧТО? – взревел кентавр. – Я отдал чашу? Когда это было?

– Больше часа назад. Должно быть, они уже оба в Арапсе. А вот мы туда уже не попадаем. Ворота закрыли на ночь.

Мардоний стиснул кулаки.

– Неужели я это сделал?.. Да, я вспомнил… Проклятье, как тяжела чаша, – еще раз сказал он.

* * *

Рядовой Гуннио в третий раз стукнулся носом о секиру. Он стоял у главных ворот Арапса и, зевая, боролся с дремотой, пропуская в Арапс редеющий поток горожан. Ему хотелось запулить секиру через стену, выпить в харчевне пару кружек пива и съесть окорок. В такие минуты желудочных искушений он всегда начинал жалеть, что записался в армию.

«Эх, пилить вашу кошку! Разве это честно? Завербоваться по доброй воле – запросто, только вякни, а развербоваться нельзя. Какая-то односторонняя добрая воля получается!» – размышлял он.

Кроме того, существовала еще одна мысль, тревожившая Гуннио.

«Мне нужен парень по имени Ягуни. А ну как я его упущу?» – думал Гуннио, ощупывая в кармане второй браслет и особенно внимательно приглядываясь к тем из входящих в город, кому, судя по их виду, не исполнилось еще восемнадцати.

– Эй ты! Да, ты! Как тебя зовут? – рявкнул он, преграждая дорогу худенькому рябоватому пареньку, катившему перед собой скрипучую тележку с капустными кочанами.

– Бубель я, огородник! – угодливо пропищал тот, с ужасом косясь на гориллоподобного стражника. Гуннио и сам знал, что может напугать одним своим видом.

– Проходи! – буркнул он, отворачиваясь.

– Что вы сказали, ваша милость? – не расслышал паренек.

– Топай, я сказал! Не маячь тут, убогий! – повторил Гуннио.

Псойко Рыжий, крутившийся рядом с Гуннио, с нетерпением посматривал на солнце, которое почти на треть увязло в горизонте.

– Ну что, закрываем? – спрашивал он в третий или четвертый раз.

– Погоди! Вот закатится совсем – тогда… – хмуро отвечал Гуннио.

Он понимал, почему Псойко испытывает такое нетерпение. Ночью массивная решетка на воротах Арапса опущена и никто не может попасть в город. Если, конечно, этот кто-то не догадается просунуть между коваными прутьями серебряную монету. А догадливых людей, как показывает история, в Арапсе и его окрестностях хватает.

На город неумолимо накатывалась ночь. По улицам и площадям, дворцу герцога Дю Билля и недостроенному цирку для магладиаторских боев бродили куцые ночные тени. Дневное светило скрывалось за горизонтом, уходя работать к другим народам и государствам.

Струйка людей на подъемном мосту почти иссякла. Прошли два запоздавших горожанина и с полдесятка темных личностей, отправлявшихся в город на ночной промысел. Один из них пошептался с Псойко Рыжим и что-то сунул ему в руку.

Гуннио посмотрел на браслет, глубоко врезавшийся в широченное запястье. Браслет украшали отвратительные ухмыляющиеся рожи. Вчера вместо черепов были безобидные ромбы, позавчера мудреная вязь, но не это беспокоило Гуннио. Он давно перестал обращать внимание на узоры и даже на то, как браслет выглядит. Главное, чтобы он не нагревался.

– Все, закрываем лавочку! Помогай! – решил Гуннио. Он испытывал даже облегчение, что таинственный Ягуни не явился. Одной заботой меньше.

Гуннио подошел к тяжелому блоку, приводившему в движение запорный механизм ворот, и стал опускать решетку. Не успел он провернуть блок и на два оборота, размотав цепь, как внезапно медный браслет накалился. Только огромная выдержка позволила ему не взвыть от боли. Мысленно сравнивая браслет со всеми нехорошими вещами на свете, начиная от геморроя и кончая чертовой бабушкой, Гуннио затряс рукой и поспешно закатал рукав.

«ОНИ ЗДЕСЬ! ПРИГОТОВЬСЯ!» – прочитал он.

Гуннио уставился на подъемный мост. Мост был пуст, но невдалеке на дороге темнели две приближающиеся фигуры – одна чуть повыше и пошире помогала другой тащить тяжелый футляр.

Нашаривая в кармане браслет, Гуннио встал в тени ворот, предоставив действовать Псойко Рыжему. Тот, дождавшись, пока странники подойдут, решительно преградил им дорогу секирой.

– Ночная стража! Ворота закрыты! Или раскошеливайтесь, или ночуйте в поле! – скомандовал он.

– А золотой подойдет? От дедушки остался! – сказал Ягуни и, разыгрывая простачка, протянул стражнику монету. Тане, стоявшей рядом с Ягуни, было отлично видно, что это просто черепок от горшка, который он подобрал у ворот с полминуты назад.

Псойко Рыжий едва не уронил секиру. Двойной меркант! Золотая монета Арапса! Это было как минимум в десять раз больше, чем он рассчитывал получить. Разумеется, давать сдачу он не собирался. Стражники, как гаишники, денег не разменивают и сдачи не дают.

– Проходите! – воодушевился Псойко Рыжий, с жадностью хватая черепок.

Незаметно подмигнув Тане, Ягуни сделал несколько шагов, как вдруг тяжелая лапа сгребла его за шиворот. Из тени показалась монументальная фигура рядового Гуннио.

– Ты ведь, парень, Ягуни, да? Ты-то мне и нужен!

– В чем дело, ребят? Может, мало? – удивился Ягуни.

– Ты чего, Гуннио? Он же заплатил! – изумился Псойко.

– Плевать мне на деньги! А ну дай сюда свою руку! Ты! Живо! – прорычал Гуннио, в запястье которого все еще пульсировала боль. Казалось, браслет напоминает ему об обязательстве.

Ягуни попытался сопротивляться, схватился даже за палку, но Гуннио обезоружил его одним движением секиры, после чего рукоятью той же секиры, сопя, прижал его шею к каменному полукружью ворот. Таня, видевшая, что ее приятелю приходится туго, прикидывала, не попытаться ли огреть стражника футляром от контрабаса, как вдруг…

– Привет, кисик! Мальчик с большим топором мерзнет на часах? – промурлыкал кто-то.

Рядовой Гуннио недоуменно повернул свою тяжелую голову в сторону моста и пропал. Пропал раз и навсегда. Даже боль в запястье отступила на второй план. Да и что такое боль?

Старая любовь не умирает. Она может вздремнуть, взять отгул, временно затаиться в памяти, но окончательно она не уходит никогда. Часто она возвращается и пронзает насквозь. Так случилось и теперь. В глазах у Гуннио запрыгали сердечки. Браслет повиновения выкатился у него из руки. Ягуни был позабыт.

Да и как могло быть иначе, когда рядовой Гуннио увидел беглую фрейлину Гробулию Склеппи, слегка запыхавшуюся от быстрой ходьбы. Позади, на всякий случай держа ладонь на рукояти меча, стоял Ург. Но его Гуннио даже не заметил.

– Куда? А плату за вход? – вякнул было Псойко Рыжий, но тут же заскулил. Громадный сапог пятидесятого размера припечатал его ногу к мостовой.

– Ей бесплатно! Всегда и везде! – сказал Гуннио.

Воспользовавшись тем, что внимание стражника надежно переключилось на другой предмет, Ягуни и Таня проскользнули в город и, остановившись у каменного фонтана, откуда видны были ворота, стали дожидаться Урга. Его Таня узнала еще у ворот, но сразу подойти не рискнула.

Вскоре Ург появился вместе с Гробулией. Склеппи была радостно возбуждена и все время хохотала.

– Назначил мне свидание, когда сменится! – похвасталась она Ягуни так, как будто сто лет была с ним знакома.

– Странный тип! – сказал Ягуни, массируя шею. Рядовой Гуннио чуть не сломал ему шею древком секиры.

– Угу! Страшен, конечно, как мертвяк из камнедробилки, но что-то в нем при этом есть – р-р-р-р… – мужское. Шар-рр-ррр-м. Я даже не знаю, может, сходить? – спросила Гробулия, помахав в сторону ворот, где все еще надежно стоял на страже бедный рядовой Гуннио.

– Кстати, как тебя зовут? – спросил маг и фокусник.

– Гробулия Склеппи.

– А я Ягуни.

– Что, Ягуни, и все? Имя, отчество и фамилия в одном блоке? Скромно, но сойдет для плохих времен. Это, кстати, Ург. У него тоже с фамилией не сложилось, – представила Гробулия.

– Урга я знаю, – осторожно сказал Ягуни.

Он уже заметил, что Ург и Таня смотрят друг на друга и в воздухе повисло напряжение.

– Я же просила не ходить за мной…

– Ты забыла чашу. Вы шли к Хозяйке Медной Горы без чаши! – сказал Ург.

– А ты рад ухватиться за любую соломинку, – заметила Таня чуть мягче. Она подумывала уже о том, чтобы простить Урга.

Но тут в дело вмешался непредсказуемый фактор по имени Гробулия Склеппи.

– Стоп! – сказала вдруг Гробулия, быстро разобравшись в ситуации. – Проясним детали, Ург! Это и есть та девица, ради которой ты тащил меня всю дорогу рысью? Это и есть твоя якобы метательница ножей и вилок? Мрак! Она еще страшнее, чем ты описывал.

«Ну вот, и тут соврал», – подумала Таня, мгновенно разочаровываясь вновь. У нее всегда почему-то разочаровываться получалось значительно быстрее, чем влюбляться, и оттого жизнь приобретала излишнее сходство с наждачной бумагой, о которую соскабливаются все иллюзии.

Тем временем, оставив в покое Урга, Склеппи занялась Таней.

– О! – сказала она. – Дамочка с роялем! Как тебя зовут, дамочка с роялем?

– Не нарывайся, пастушка! Это контрабас. Если будешь плохо себя вести, я ведь могу и сыграть, – ответила Таня.

Гробулия хихикнула:

– Пощади мои хорошенькие ушки! Знаешь, как твой приятель тебя описывал? Страшная, растрепанная, нос с бородавкой! Я просто ухахатывалась! Ну-ка повернись в профиль, может, я еще чего-то не разглядела?

Таня искоса взглянула на Урга. Тот выглядел подавленным. Ладно, с ним она разберется позднее.

– Но рысью-то по дороге бежала ты, а не я… – произнесла Таня.

– Нет. Ты языкастая, но мне ты не нравишься! – сказала Гробулия задумчиво.

– Какой удар! Но, увы, я посыпаю голову пеплом по другим дням. Сегодня у меня выходной, – сказала Таня.

Гробулия снова кивнула. Два удачных ответа подряд – это уже не случайность, это уже тенденция.

– Считай, что мы подружились. Во всяком случае, заключили перемирие. Вооруженное до того, что стоматолог с воображением мог бы назвать твоими зубами. Как тебя зовут? Я Гробулия! Для самых близких врагов просто Склеппи!

– Таня. Таня Гроттер.

– Никогда не слышала такого кошмарного имени! Это случайно не псевдоним какого-нибудь пожилого немца? Ладно, пошли отсюда. А то рядовой Гуннио сбежит с поста.

* * *

«Старые штольни – это мрачное место. Раз. Сырое место. Два. Вообще во всех отношениях неприятное место. Три. Место, откуда хочется поскорее отчалить. Четыре. А Танька идет как ни в чем не бывало, и этот ее Ягуни тоже. Пять. Но отчалить можно только вниз, а когда ты и так глубоко внизу, то упасть еще глубже практически невозможно. Хотя, если очень постараться, возможно все. Ой, блин!»

Таков был краткий конспект мыслей Урга до момента, когда он стукнулся лбом о склизкое бревно, подпиравшее потолок штольни. Полчаса назад они пробрались в узкое выдавленное окошко вполне заурядного каменного строения, которое снаружи выглядело как заброшенный склад. Широкая дверь, ведущая внутрь, была замурована. Обветшавшее здание было окружено деревянным забором с небольшой сторожевой башенкой, в которой даже при самых тщательных поисках невозможно было обнаружить ни одного солдата.

– Неужели это дом Хозяйки Медной Горы? – фыркнул Ург.

– Хозяйка Медной Горы живет под землей. Это лишь один из многих входов в подземные штольни. Где остальные – я понятия не имею, – заявил Ягуни.

– А как герцог Дю Билль относится к Хозяйке? – спросила Таня.

– Хозяйка Медной Горы жила здесь задолго до появления рода Дю Биллей. И за века до того, как тут вырос Арапс. Если даже Хозяйка и раздражает Дю Билля, он вынужден с ней считаться. Но, по большому счету, Хозяйка не вмешивается в дела города. Но и гостей не любит. Можно сказать, что Арапс существует сам по себе, а она сама по себе, – сказал Ягуни.

– Пупсик, ты уверен, что мы идем туда, куда надо? – проворковала Гробулия, обращаясь к Ягуни.

– Я не пупсик, – проворчал Ягуни.

– Я тебя умоляю. Не хочешь пупситься – не пупсься. Мне оранжево все, что не фиолетово. Только скажи, когда наконец нас отсюда вытащишь? – не смутившись, заявила Гробулия.

– Мне тоже интересно! Где эта твоя Хозяйка Медной Горы? – присоединился к ней Ург.

Ягуни остановился:

– Я хочу, чтобы вы кое-что усвоили. Она не МОЯ Хозяйка Медной Горы. Она просто Хозяйка. Все, кто считал ее своей, давно уже засыпались камушками и глиной на дне самой глубокой шахты. И еще одно. Я понятия не имею, куда мы идем.

– То есть как это?

– А так! – спокойно сказал фокусник и маг. – Вы недавно видели заваленный ход? В прошлый раз я сворачивал туда. И как теперь обойти – понятия не имею. Но знаю, что Хозяйка уже знает о нашем присутствии и пустит нас, когда будет необходимо.

– А когда будет необходимо? – спросил Ург.

– Ты задаешь вопросы из цикла: что круглее – дырка или арбуз. Я-то откуда знаю? – рассердился Ягуни.

– Тогда я знаю! – сказал Ург. Он достал бронзовый ключ и раскрутил его, что-то прошептав.

Ключ стал быстро вращаться. Голова ласки уверенно показала вперед, а затем, когда они сделали шагов двести в этом направлении, ключ еще раз повернулся и показал на сплошную стену.

– Не слишком похоже на дверь. Я бы даже сказал: совсем не похоже, – задумчиво произнес Ург.

Но все же он рискнул и, отыскав в стене небольшое отверстие, вставил туда ключ. Вокруг головы ласки разлилось сначала зеленоватое, а затем красное сияние. Ключ два раза провернулся, издав тонкий свист.

В следующую секунду большой фрагмент стены просто растаял. Ключ с головой ласки вернулся в руку к очень довольному Ургу. Они стояли перед входом в огромный зал, своды которого подпирались титанического размера колоннами.

По залу прогуливалась маленькая дама в длинном зеленом платье. Ее лицо было безмятежным, однако то ли в глазах, то ли в общем выражении таилась грусть. Таня давно уже поняла, что грусть – это свойство бессмертных. Подбородок Хозяйки Медной Горы был чуть тяжеловат, а рот великоват – как у всех, кто имеет отношение к подземному народу. Глаза – небольшие и сверкающие, как драгоценные камни, – смотрели со спокойной уверенностью, заключающей в себе силу древней стихии. Они не были ни добрыми, ни злыми – сила древних лежит вне общих категорий, подпитываясь первозданной мощью хаоса.

Хозяйка Медной Горы сделала небольшой шаг и вдруг оказалась рядом. Она была не выше Склеппи, но держалась с таким достоинством, что Гробулия впервые в жизни ощутила себя неотесанной дурой, что ей совсем не понравилось.

– Ну и как вам моя дыра? – обратилась она к Склеппи.

Склеппи прикусила язычок. Она вспомнила, что не так давно в штольнях назвала жилище Хозяйки дырой.

– Я не подслушивала. Камни – мои уши. Все, что слышит любой камень в мире, – слышу и я. Все, что видит любой камень, – вижу я. Каменная магия – часть земной. Сейчас уже, правда, никто ею не владеет, только я. Для меня не тайна все, что было в мире, а тайна лишь то, что будет! – сказала Хозяйка Медной Горы и, ускользающе улыбнувшись Склеппи, повернулась к Ягуни. – Приветствую тебя, юный продавец артефактов! Надеюсь, на этот раз ты не будешь пытаться меня обмануть. Ты ведь помнишь предупреждение?

– О да! – воскликнул Ягуни. – Только лучше мне его не напоминать. Я слабонервный.

– Отлично, – сказала Хозяйка, мельком оглядев всех вошедших. – Сегодняшний день обещает быть интересным. Три человека с пестрыми аурами – совсем недурно для этого отражения. А уж артефактов сколько! Прямо глаза разбегаются. Первый артефакт – контрабас. Правда, в этом мире он бессилен. Его магия в этом отражении не действует. Второй артефакт перстень, которому захотелось стать медальоном. Полагаю, что авантюрный старик просто приобрел облик двойника…

– Si tamen a memori posteritate legar![16] – брюзгливо, но вместе с тем с достоинством отозвался Феофил Гроттер.

– Третий артефакт – ключ короля воров, с помощью которого вы проникли сюда. Я специально завалила ход – мне хотелось проверить, действительно ли это тот самый ключ или одна из сотен подделок. Будь он подделкой – вы бы еще не один час бродили по штольням, верьте мне…

– Мой ключ настоящий? – не поверил Ург.

Улыбка Хозяйки Медной Горы была так мимолетна, что Таня даже усомнилась, была ли это действительно улыбка. Она прищелкнула пальцами, и тотчас в руках у нее возник длинный свиток.

– Небольшой список из полумиллиона артефактов… Сюда входят все артефакты двух отражений. В случае, если какой-либо артефакт был уничтожен или потерял силу – он исчезает из списка в ту же секунду, что ценно вдвойне, – пояснила она. – Ну-с, посмотрим, что тут есть про твой… «Ключ короля воров. Маленький бронзовый ключ, завершающийся свистком с головой ласки, открывает все магические и немагические двери. В случае, если за дверью притаилось нечто опасное или она защищена смертельной магией, ключ нагревается в руках так, что невозможно держать его. Принадлежал королю воров Друиду Первому и его потомкам. Утрачен в 1779 году в замке Борнхольм при попытке открыть потайной проход в Потусторонний Мир, замаскированный под турецкий ковер. В настоящее время существует множество подделок, однако поддельными ключами можно открыть лишь некоторые наименее защищенные двери»… Где ты его нашел?

– Он был на скелете, в реке… – сказал Ург.

– Теперь ясно, куда вел потайной ход, замаскированный под турецкий ковер… Бедный король воров! – ничуть не удивившись, произнесла дама в зеленом. – Не хочешь продать его мне или обменять на что-нибудь? Моя коллекция артефактов очень велика.

– Нет, не хочу, – сказал Ург, крепко зажимая в ладони ключ.

Хозяйка Медной Горы кивнула.

– Я так и думала. Для тебя же это профессиональный инструмент, как скрипка для музыканта, лопата для землекопа или набор фальшивых язв для нищего.

Ург обиделся.

– Вы хотите сказать, что я всегда буду вором? Никогда не смогу завязать? – спросил он.

– Выражусь осторожнее. Ты потомственный житель Тыра. И этим многое сказано. А все они – даже самые удачливые – рано или поздно наталкиваются на ту самую неудачливую дверь или просто на нож… Поэтому я не буду настаивать и снова просить у тебя ключ, хотя это и большая редкость. Лично меня больше занимает другой твой артефакт! Тот кошелек торговца фруктами, который так хотел получить Большой Лаж!

– Неужели он тоже магический? Там же одна медь! – удивился Ург.

– Поосторожнее отзывайся о меди! Вспомни мое полное имя! – строго сказала Хозяйка. – Дай-ка его сюда!

Ург протянул ей кошелек. Хозяйка Медной Горы развязала его и, потрусив, перевернула. Из кошелька дождем посыпались медные монеты. Кошелек давно должен был опустеть, на полу выросла уже порядочная гора, а монеты все сыпались и сыпались. Хозяйка подбросила кошелек на ладони. Он оставался все таким же тяжелым.

– Медные монеты в кошельке никогда не кончаются. Это вы уже поняли. А теперь главное! Если вывернуть кошелек на другую сторону, вот так, в кошельке останется одна-единственная монетка. Невзрачная монетка из позеленевшей меди. За нее и кусок хлеба не дадут, разве что совсем заплесневевший. Но ее свойство в том, что она отнимает все магические способности у того, в чьем кармане окажется… Разумеется, на время, но и этого может оказаться достаточно. Недурно, верно?

Хозяйка Медной Горы бросила кошелек обратно Ургу. Тот задумчиво покрутил его в руках и сунул в карман.

– Послушайте, а вы не поищете в своем свитке еще кое-что? – попросила Гробулия. – Ботинки кентавра! Мне что-то такое Шурасино забавное рассказывал про Стихиария. Якобы он не может от них далеко отлететь, хотя и бесплотен, и поэтому вынужден управлять нами, используя браслеты.

Хозяйка Медной Горы заглянула в свиток:

– Это, должно быть, что-то из параллельного отражения? Сапоги-скороходы… Крылатые сандалии… Вот! Ботинки власти… «Один из волшебных новоделов Средневековья. Их создание приписывают сразу двум магам – Астрокактусу Параноидальному и Феофилу Гроттеру».

– Кому приписывают? Кактусу? Да он спер у меня идею, а сам изобрел только подошвы! – вякнул медальон, разогреваясь от возмущения.

– «Основу магии ботинок составляет тяга земная, котомка с которой осталась в магическом мире со времен богатыря Святогора. Замысел изобретателей – впоследствии не оправдавшийся – состоял в том, чтобы пленить с их помощью Ту-Кого-Нет. Признаны самым неудачным магическим изобретением на Лысегорской Выставке Магии 1566 года…» – продолжала читать Хозяйка Медной Горы.

– Подлые завистники! Они даже не видели их! Наши ботинки оказалось невозможно даже сдвинуть с места. Соображаете, что такое тяга земная? Это была жалкая идея этого творческого импотента Астрокактуса! Разумеется, мы взяли совсем немного, но все равно оказалось, что переборщили! – снова возмутился медальон.

– Так чья это была идея? Ты что-то заговариваешься! – насмешливо сказал Ягуни.

– Отстань, ничтожество! Не зли меня! У всех бывают творческие проколы! Лучше спроси у своей бабуси, что было у нее с Кощеевым в пятом году нашей эры! – огрызнулся Феофил.

– У меня нет никакой бабуси. У меня был дедуся! – удивился Ягуни.

– Бабуся, дедуся… В этих отражениях сам Сарданапал ногу сломит, – пробурчал медальон. – Одним словом, сдвинуть ботинки с места оказалось невозможно. А вот устроить встречу со Стихиарием рядом с ботинками – вполне. Когда на руны его чаши упала кровь альбатроса, ботинки тоже оказались в воронке и перенеслись вместе с ним в это отражение. И его приковало к этим ботинкам, как я и надеялся.

Последние слова медальон произнес совсем тихо и с большими паузами.

– Чаша… – задумчиво повторила Хозяйка Медной Горы. – Чаша Стихиария…

Ягуни с Ургом переглянулись.

– Эх, папочка мой дедуся! Есть еще один артефакт, который мы бы хотели вам показать. Это… в общем, вы сами увидите… – сказал Ягуни.

Он решительно забрал у Урга полотняную сумку и достал чашу. Хозяйка пристально уставилась на нее, однако даже не попыталась взять в руки. На ее лице появилось брезгливое выражение.

– Да, это она… Но это не артефакт… Это мерзость. Артефакт – это вещь в себе, чародейский предмет, который будет служить всякому магу, если тот возьмет его в руки. Пусть порой недолго, но все же… Эта же чаша служит лишь одному господину. С ним вместе она пришла в этот мир, с ним же и сгинет, если когда-то это случится.

– Так что же это?

– Жертвенная чаша с пространственными рунами. И принадлежит она Стихиарию… Стихиарии нигде не утрачивают памяти и везде сохраняют свою магию. Я не назвала бы их богами, скорее уж это злые божки из извращенного отражения, живущие по своим законам. Однако с ними лучше не связываться. Они коварны как шакалы и нарушают клятву всегда, когда появляется подходящий случай… Не рассказывайте мне всю историю. Я сказала уже, что знаю прошлое и не знаю лишь будущего…

– А если… – начала Гробулия, но Хозяйка строго взглянула на нее, и Склеппи замолчала.

– Материальны маги – белые и темные, материальны, хотя и по-своему, древние боги. Материальны даже мертвяки, ибо их дух, увы, слишком прирос к жалким интересам плоти, так прирос, что и гниение не может исторгнуть его. Душе нужно воспарить, вырваться, а она не в состоянии – все ее запросы здесь, в нижнем мире. Призраки, джинны, мороки – нематериальны, хотя имеют порой форму. Стихиарий не имеет ни формы, ни материи. Он не имеет ничего, кроме изворотливости, злобы и этой чаши, которая переносит его из мира в мир. Самостоятельно они перемещаться не могут, к счастью, – только по вызову, который потом оплачивается дорогой ценой… Много, очень много крови знала эта чаша за долгие века. Не реки, но едва ли не озера. Твой предок, девочка, совершил ошибку. Страшную ошибку. Исправляя ее, он совершил еще большее зло. Никогда нельзя покупать добро злом. Как бы мизерно ни было это зло. Или, точнее, каким бы мизерным оно ни казалось на первый взгляд. Это знаю даже я, хотя давно уже подчиняюсь лишь мудрости.

– А что же чаша? Вы возьмете ее? Или, может, уничтожить ее? – спросил Ург.

– Уничтожить ее нельзя. Она сразу восстановится вновь. Во всяком случае, в этом отражении. В отражении стихиариев, возможно, она и уязвима, но туда нам не попасть. Одно дыхание того мира смерть для нас всех, – сказала Хозяйка Медной Горы. – Я не возьму также эту чашу на хранение. Остальные мои артефакты там, за стеной, в тревоге. Я чувствую это.

– Так что же нам делать?

Хозяйка Медной Горы пожала плечами:

– Я вижу только один выход. Ключ Урга укажет вам направление к той сторожке в лесу и поможет найти Стихиария… Во всяком случае, то место, к которому привязал его твой дед ботинками и кровью самой мистической птицы из всех – альбатроса. Вот только пойти должны все шестеро. Иначе никак. Возможно, тогда вам удастся вернуться в свое отражение, обрести прежние имена и память. Весь вопрос в цене, которую придется заплатить за это одному из вас.

– Шестеро? Не слишком ли жирно для Стихиария? – возмутился Ург. – Я могу пойти и один!

– Тебя я вообще не считаю. Твоя аура одноцветна, – сказала Хозяйка.

– Ага, кажется, я поняла! Я, Танька, Ягуни. Это трое, – быстро посчитала Склеппи. – Похоже, я знаю, кто четвертый и пятый. Шурасино и И-Ван. У них тоже разноцветные ауры, если верить подзеркаливающей лошадке, которая обижается, когда ей говоришь правду в глаза. А вот кто шестой?

– Шестое и самое главное звено цепи – она, – сказала Хозяйка, кивнув на Таню. – Недостающее же звено – присваивай ему любой номер, какой захочешь, хоть первый хоть пятый, – рядовой Гуннио.

– ЧТО? Тот парень, что назначил мне свидание? – изумилась Склеппи.

– Все не случайно в этом мире. Думаю, теперь тебе придется на него сходить. Тем более что когда-то, сдается мне, это уже происходило, – усмехнулась Хозяйка Медной Горы.

– Я встречалась с Гуннио? – возмутилась Склеппи. – Ну уж нет! Мои амбиции начинаются от принца включительно. В крайнем случае они могли упасть до хорошо сохранившегося шестнадцати-семнадцатилетнего пажа из знатной семьи.

– А что за цена, которая нужна ему? Моя кровь? – тихо спросила Таня.

– Да. Вся до последней капли. Стихиарий будет требовать выполнения всех условий, я убеждена в этом.

– И это стоит сделать? Ему не помешать?

– Тебе нужен честный ответ? Честный, простой и твердый, как мрамор?

– Да, – сказала Таня.

– Чем скорее Стихиарий покинет этот мир – тем лучше для нас всех. А он покинет его только в двух случаях. Первый вариант – если произойдет чудо и вы изгоните его. И второй – если он, сам ли или используя тех, кто носит браслеты повиновения, наполнит свою чашу твоей кровью. Тогда пространственные руны этой чаши обретут силу для перемещения, – сказала Хозяйка.

– И какой из этих вариантов более вероятный? – спросила Таня.

– Второй, – помолчав, произнесла Хозяйка. – Он гораздо вероятнее. И еще: бойся браслетов повиновения и тех, кто носит их! Браслетоносцы не имеют власти над своей волей!

– Это еще как? – возмутилась Склеппи. – Это я-то не имею власти над своей волей?

– Здесь, под землей, в медном экране моей горы, твой браслет не имеет силы, но стоит вам подняться – он обретет ее. Бойся себя и своего страха, потому что ничто так не уничтожает человека, как страх. Страх боли. Сильнее страха боли может быть лишь страх уничтожения. Всего этих браслетов четыре. Один…

– У меня! – быстро сказала Гробулия. – Другой я видела у Шурасино, магистра Борея. Он сейчас в пикирующей крепости.

– Третий у того парня, Гуннио, который прижал меня в воротах. Видимо, у него и четвертый, потому что ему очень хотелось надеть мне что-то на запястье, – сказал Ягуни.

– Опять Гуннио! Видно, придется изъять беднягу из армии Арапса. К компашке из беглой фрейлины и беглого мага добавится еще и дезертир! – сказала Склеппи.

Хозяйка Медной Горы взглянула на приунывшую Таню:

– Но у меня для тебя есть и хорошая новость. Возможно, не все так безнадежно. У тебя есть защитник. Провидение, которое руководит этим миром, не чуждо справедливости. Браслетов четыре. Стихий тоже четыре. Но вас здесь ПЯТЕРО, не считая тебя и самого Стихиария. Значит, пятый – твой защитник. Знает он это или нет, но именно ему это поручено провидением. Так было и так будет всегда.

Глава 11

СОВЕТ ДЛЯ БЕДНЫХ, КАК УБИТЬ СМЕРТЬ И ОБМАНУТЬ ЛОЖЬ

Для того чтобы уговорить рядового Гуннио дезертировать из рядов доблестной армии Арапса, Склеппи потребовалось сорок две секунды. Из них двадцать четыре секунды длился поцелуй, который и послужил главным аргументом. К разочарованию бедняги Гуннио, этот поцелуй был как первым, так и последним, поскольку Склеппи любила говорить про себя: «Я клад, который нельзя найти дважды!»

Но Гуннио еще не был знаком с этим изречением. Он просто подошел к Псойко Рыжему и сунул ему в руку свою секиру.

– Ты чего? – растерялся Псойко.

– Я тут подумал, что мне надоел Арапс. Я ухожу с ними, – заявил Гуннио.

– Ты спятил. Знаешь, что полагается за дезертирство? Что я скажу магтенанту, когда он придет сменять караул? – простонал Псойко.

– Скажешь ему, что… – тут Гуннио наклонился к самому его уху и что-то прошептал.

Псойко Рыжий смущенно кашлянул:

– Знаешь, что он со мной сделает, если я ему такое скажу?

– Скажи, что я упал в ров при исполнении! Пока хватятся, пока воду перебаламутят – я буду уже далеко! – посоветовал Гуннио и со Склеппи под ручку выплыл из Арапса.

На Ягуни он старался не смотреть, чтобы не вспоминать о браслете, который по-прежнему лежал у него в кармане. Примерно за полчаса до того, как Склеппи, вернувшись от Хозяйки Медной Горы, вновь подошла к нему, браслет Гуннио вновь накалился.

«СКОРО!» – услышал он жуткий голос.

К рассвету, предусмотрительно избегая дорог, они были уже в десятке километров от Арапса. Здесь Ург остановился у старого пня и раскрутил на нем свой ключ. Голова ласки указала сначала на северо-запад, вспыхнув красным, а затем на юг, слабо осветившись зеленым.

– Что-то я не понял, куда нам идти? Что нам, разорваться? Давай крути свой ключик еще раз! – потребовала Склеппи.

Но Ург отказался:

– Нельзя. Второй раз на одно не загадывают. Артефакты этого не любят. Мне и так все понятно. Сторожка с ботинками кентавра находится на северо-западе, где-то у Стикса, на Диких Землях. Но сейчас ключ советует нам идти на юг. Зачем – непонятно, но он утверждает, что там безопасно. Во всяком случае, пока.

– Хорошо, пошли. Только, может, вздремнем для начала? – спросила Таня.

Голова ласки издала тонкий свист.

– Ключ считает, что это плохая идея. Мы должны идти на юг, – сказал Ург.

– Что ж, на юг так на юг, – согласилась Таня.

Она вспомнила последние слова Хозяйки Медной Горы о ПЯТОМ, который станет ее защитником. Интересно, кто это? И не на юге ли он теперь?

Так, в пути, в редколесье, они и встретили новый день. Ург и Ягуни, привычные к долгим пешим переходам, шли легко. Таня и Гробулия порядком выдохлись. Замыкал же шествие рядовой Гуннио, которому казенные сапоги натерли ноги.

– Гроттерша, а Гроттерша! Я вот что подумала… Ты такая дурочка, что разве что тряпку не сосешь! – ни с того ни с сего с чувством произнесла Гробулия.

Никакого повода для такого заявления не было, но Склеппи ощутила непреодолимое желание поругаться хоть с кем-нибудь. Для нее день без дюжины хороших будоражащих словесных пикировок был хуже, чем день без куска мяса или хлеба.

Таня быстро повернулась к ней.

– Что ты сказала? – спросила она, спотыкаясь о контрабас.

– Ты такая дурочка, что… – нетерпеливо начала повторять Склеппи.

– Ты сказала что-то еще. Ты как-то меня назвала? Как-то очень знакомо!

– Гроттерша? – задумчиво повторила Склеппи. – Сама не знаю, почему, просто с языка как-то само слетело. А ведь ничего получилось, правда?

– Ничего, – задумчиво признала Таня.

– Ibi bene, ubi patria![17] – с пафосом произнес медальон Феофила Гроттера.

* * *

Редколесье закончилось. Они вышли на холмистую равнину, которая тянулась, возможно, до самого Пламмельбурга, и остановились, толком не зная, куда им идти дальше. Не в Пламмельбург же? Склеппи, во всяком случае, категорически возражала против такого варианта.

– Уж лучше я стану домохозяйкой и посвящу жизнь одному мужчине! – сказала она героически.

Рядовой Гуннио скромно откашлялся. Он не понимал полутонов.

– Я тут все шел и думал. Интересно, чем кормился Стихиарий все эти годы? Пусть он не материален, но ведь какая-то энергетическая подпитка ему нужна? – спросил вдруг Ягуни.

– Между ребятами… в армии то есть… странные слухи ходили, – сказал Гуннио. – Можно, мол, продать кровь в обмен на год могущества. Если кто согласен, проходит ритуал и становится весь такой умелый-преумелый. Силы немереные появляются и изворотливость, как у лисицы. Посадят его, положим, в темницу, а он попросит ковшик водицы испить. Ему принесут, а он в ковшик нырнет, и поминай как звали… Вот я и подумал, может, это тоже Стихиарий? Вроде как счастье в рассрочку?

– В Пламмельбурге такие же слухи про огонь ходили. Якобы один маг надерзил царице, а когда его хотели схватить – прыгнул в огонь и исчез. А потом – через полгода уже – этого мага мертвым нашли в своей постели – высох весь. Описать даже не берусь, что с ним сделалось. И это точно не царица Нуи, она хоть и с прибабахом, да только злобу надолго затаить не в ее правилах, – добавила Гробулия.

Ург выслушал ее и понимающе кивнул.

– И у нас в Тыре что-то похожее было. Парень один… ну прям совсем неудачник был… Никакого задора! Как выйдет на дело – дрожит! У пьяного и у того кошелек не смог бы срезать! До того опустился, что белье с веревок воровал, а нет белья – схватит курицу и бежать!.. Ну его ловят – бьют. Он отлежится дня три, и снова та же история… И вдруг в один день его как подменили! Первым номером у нас стал! До того фортить стало, что алмаз у герцога Дю Билля увел! В казначейство От-И-Тиды как к себе домой наведывался. Поверите ли – у самого Большого Папочки набор отмычек свистнул, а уж Большой-то Папочка вам не лох! Тут уж все наши его зауважали! Большой Папочка его всем нам в пример ставил! Да только смотрим мы, что удачи хоть и прибавляется, а наш парень становится грустнее и грустнее. Точно кто из него кровь и силы выпивает. А месяцев через десять в реку бросился… Такая вот история.

– Да, без Стихиария здесь не обошлось. Хотя… кто его знает?.. Душу-то много кому продать можно! – протянул Ягуни.

– А что, мы уже на Диких Землях? – вдруг спросил рядовой Гуннио, козырьком поднося ладонь к глазам.

– У Арапса? Ты что, перегрелся? – хмыкнул Ург.

– Сами взгляните! Вон там!.. Двое сидят на лошади. Передний без ног, а лошадь-то, кажись, без головы! Кто же это, как не мертвяки? А они, кроме как на Диких Землях, нигде не встают, – сказал Гуннио.

– Прояви воображение. Это же кентавр! А у него на спине кто-то сидит! – всмотревшись в две небольшие, кажущиеся чуть крупнее жуков фигурки, сказала Гробулия.

Кентавр остановился. Он тоже заметил людей на опушке. Видно было, что кентавр повернулся к своему всаднику и о чем-то совещается с ним. Затем они стали осторожно приближаться. Кентавр держал наготове лук.

Первой, что к чему, сообразила Гробулия. Ее зоркие глаза смогли различить лица всадников.

– Это же наша подзеркаливающая лошадка! Эй, лошадка из восьми букв – скачи сюда! – крикнула она, замахав руками.

Услышал ее кентавр или нет, но он опустил лук и стал приближаться уже без опаски.

– Теперь я понимаю, почему ключ показал нам на юг. Мы должны были встретиться, – сказал Ург.

И-Ван соскочил со спины кентавра. Гробулию и Урга он узнал одновременно с Мардонием, даже раньше, чем ветер донес до них голос Склеппи. А троих – двух парней, один из которых был в солдатском панцире Арапса, и девушку с футляром – он видел впервые.

Парни показались ему странно знакомыми. Но почти сразу же он забыл о них. Все его внимание привлекала девушка с футляром в руке. До боли напрягая глаза, И-Ван всматривался в лицо девушки, в ее черты, постепенно, с каждым его шагом, проступавшие все отчетливее. И внезапно он узнал ее…

Черты были немного не такими – все же песок и луна искажали их, – но сомнений не было: перед ним стояла она, та девушка с побережья. Девушка, портрет которой смысла волна.

Теперь их разделяло шагов двадцать-тридцать, не больше. И-Ван испытывал какое-то двойственное чувство. С одной стороны, ему хотелось сорваться на бег и сразу оказаться около девушки, с другой – он желал до бесконечности продлить эти томительные мгновения.

И еще, где-то на дне души был страх, тревога, что девушка может оказаться не той. Утратить иллюзию всегда особенно невыносимо в тот момент, когда ты готов окончательно в нее поверить.

Но вот они уже рядом… Девушка тоже смотрит на него, и в глазах у нее вопрос.

– Привет! Я… с тобой… так давно… ну неважно… привет… – хрипло сказал И-Ван, не узнавая своего голоса. Он стал какой-то чужой, деревянный.

Ему так много хотелось ей сказать, но вокруг были Ург, Гробулия, те парни… Фыркал деловито уставший от скачки с двойным грузом кентавр.

– Привет! Мне кажется… Мы с тобой когда-то встречались? – спросила Таня.

– Не… Не знаю… Может… Нет, не встречались, – сказал И-Ван, со стыдом обнаруживая, что почти не владеет речью.

У него не очень получалось знакомиться с девушками. Забалтывать их, выплескивая поток незначащих слов, он не умел, да и не считал нужным. В этом было что-то неискреннее, ненастоящее. Истинная любовь не в словах. Она в делах, поступках, во взгляде, а в словах… в словах лишь некая ее часть, не самая, возможно, важная. Да и проклятая робость, всегда наступавшая, когда надо было выразить чувство, мешала. Не говорить же ей, что это ее он нарисовал ночью на песке при свете луны. Нет, нелепо, особенно когда рядом столько чужих ушей.

– Ты всегда такой? Я Таня, – представилась она.

При одном звучании ее имени он вновь испытал беспокойство, такое же сильное, как в прошлый раз, когда впервые услышал его от Урга.

– Я И-Ван, – сказал он.

– И-Ван… Иван… Ван… – словно пробуя имя на вкус, произнесла Таня. Ей чудилось, что она уже слышала его когда-то, равно как и видела уже эти васильковые, безумно яркие глаза. Но когда? Спросить бы у медальона, но Феофил Гроттер, как назло, молчал и никаких комментариев давать не собирался.

Ург забеспокоился. Хотя Таня и И-Ван не говорили ничего особенного и вообще даже не приближались меньше чем на шаг, между ними определенно что-то происходило. Что-то, затрагивающее его интересы. «Он мне еще в прошлый раз не понравился! Сосунок из От-И-Тиды! Ну ничего, сам напросился!» – подумал Ург и решительно встал между Таней и И-Ваном.

– Что уставился? Не в картинной галерее! Это моя девушка! – обратился он к И-Вану.

– Твоя? – удивленно переспросил И-Ван.

Он был так поглощен мыслями о Тане и своими чувствами к ней, что, казалось, вообще не понимал, кто такой Ург и откуда он взялся. «Странно, она действительно как будто его девушка, но для меня это неважно. Я люблю ее», – подумал И-Ван.

Ург положил руку на рукоять меча.

– Да, моя! Ты что, нормального языка не понимаешь? Отойди от нее!

– Ург, не увлекайся! Я пока что своя собственная, – отрезвила его Таня.

И-Ван мысленно возликовал. Похоже, котировка акций Урга была чуть выше пола.

– Но все равно это не значит, что этот тип может по-хамски пялиться на тебя. Скажи, ведь тебе это неприятно? – допытывался Ург.

Таня промолчала. Есть вопросы, на которые нельзя ответить. Сказать, что неприятно, – это будет ложь. А сказать, что приятно и внутри у нее все теплеет от этого взгляда, – за кого ее примут?

Склеппи хихикнула:

– Да уж, Ург! Гроттерше ужасно неприятно! Это я говорю тебе, как мать и как женщина! Ее прямо всю передергивает от омерзения!

– Помолчи! – сказала Таня. – Лучше удели больше внимания рядовому Гуннио. У бедняги уже закончились все слова, и теперь он тихо пыхтит и проламывает лбом стену.

Склеппи заинтересовалась:

– Правда? Он такой страстный? Гуннио, иди сюда, зайчик! Мы хотим посмотреть, как ты работаешь головой!

Ург шагнул к И-Вану:

– Ты все слышал? Ты смущаешь девушку! Слышишь, ее подруга говорит, что Таню всю передергивает! Отвернись, чучело!

– Если я отвернусь, ты вспашешь носом весь этот луг, – рассердился И-Ван и толкнул его в грудь.

– Что ты сказал? Нет, вы слышали, что вякнул этот тип?! – закипел Ург, налетая на него как петух.

Но драки не получилось. Между ними вклинился Ягуни, а Урга, слишком разошедшегося, оторвали от земли мощные руки кентавра.

– Утихни, а то снова оружие отберу! Надо вначале со Стихиарием разобраться! – предупредил Мардоний.

– Ладно, пускай живет… Только на нее не смотрит, – уступил Ург, поняв, что это единственный способ вновь оказаться на твердой земле. Недаром люди в лесах говорят, что кентавр – это не одна лошадиная сила, а лошадиная сила, помноженная на человеческую.

– Ага, каждый раз буду у тебя разрешение просить! – огрызнулся И-Ван.

– Во! Вот это в самый раз! Отличная идея! Ты умный паренек! Не забывай это делать, и все будет славно! – сказал Ург и похлопал его по плечу.

В следующий миг он схватился за живот. И-Ван, не удержавшись, запустил в него мыслезапуком.

– Гы! А того… Можно я тоже врежу кому-нибудь? – сказал рядовой Гуннио, у которого всегда, когда кто-то дрался, начинали чесаться кулаки.

– Кому ты врежешь, лапочка? – вкрадчиво, как клинический психолог, спросила Склеппи.

– Да обоим врежу. И этому, который полуконь, тоже, – застенчиво сказал Гуннио.

Мардоний посмотрел на Гуннио с большим сомнением.

– Тебе что, лапочка, нравится Гроттер? Эта абстрактная скульптура на тему носа и контрабаса? – нахмурилась Склеппи.

– Не, не нравится… Просто чего они дерутся, а мне нельзя? – возмутился Гуннио.

Гробулия подняла голову. На луг у Арапса медленно опускалась пикирующая крепость Борея. Шурасино, успевший напудрить свой облезлый парик, стоял, облокотившись о поручни, и, посвистывая, посматривал вниз.

– Эх, папочка мой дедуся, до Стихиария мы доберемся с ветерком! – сказал Ягуни.

* * *

Пикирующая крепость медленно плыла по Диким Землям, следуя причудливому течению Стикса. Внизу петляла и ревела вечная река. Сверху ее воды казались матово-темными. В них, как в зеркале, возникали и таяли причудливые фигуры, руны и лица. Таня неосторожно загляделась на них, склонившись над перилами.

«Прыгни! Прыгни! Ты забудешь все! Не будет страдания, не будет усталости! Просто прыгни, и ты увидишь, как прохладны мои воды. Ты, как в адском огне, горишь в суете этого мира, я же подарю тебе покой!» – журчал и звенел голос речного божества, сплетенный из тысяч струй.

Усталость всех прошедших дней разом набросилась на нее, и Таня ощутила, как нужен ей покой. Не замечая, что подчиняется зову вод, она перекинула через перила одну, а затем и другую ногу. Теперь она висела на краю пикирующей крепости. Сейчас она разожмет пальцы – и…

– Танька, сумасшедшая! Трезвиа душос! – крикнул И-Ван, хватая ее за запястье и втаскивая назад.

Очнувшись, Таня глянула вниз. Ей стало жутко, когда она увидела, с какой высоты только что не спрыгнула.

– Не смотри на воду! Стикс тебя заманивает, – пояснил И-Ван.

– А что это были за слова, которые ты сказал?

– Отрезвляющее заклинание. Мое любимое. Я сам, как замечтаюсь, вечно спускаю себя с небес на землю, – сказал И-Ван.

– И часто ты мечтаешь?

– Постоянно. Впустишь в себя мечту, и она несет тебя куда-то. Точно перепрыгиваешь с облака на облако. Кажется, и от тела бы отказался, только чтобы мечты стали явью, – чуть смутившись, признался И-Ван.

– Я знаю. Просто знаю, и все, – кивнула Таня и еще раз заглянула в бездонные глаза И-Вана, которые казались ей куда глубже коварного Стикса.

Где же она видела их прежде, эти глаза? Хотя какая разница? Прошлое умерло, будущее не наступило. Ты же идешь по узкому гребню настоящего между пропастью минувшего и грядущего, кренясь то в одну сторону, то в другую. Лезвие бритвы в сравнении с этим гребнем показалось бы широким проспектом. Это и есть жизнь…

Мардоний коротко заржал, привлекая внимание Шурасино.

– Мы где-то близко! Это здесь меня в прошлый раз выбросило волнами на берег. Поворачиваем вправо! – сказал он.

– Как скажешь, друг! – с шоферской интонацией сказал главный магистр Борея и принялся колдовать с амулетом.

Снизившись, пикирующая крепость медленно поплыла над вершинами. Лес казался бесконечным. Он тянулся во все стороны, разливаясь от горизонта к горизонту настолько, насколько зачерпывал взгляд. Даже сейчас, при полном безветрии, лес не оставался неподвижным. Он был наполнен шорохами, птичьим пением, отзвуками, скрипами. Казалось, если изо всех сил напрячь слух, то можно различить, как по стволам с невероятным упорством бегут древесные соки. Таня поняла, что не удивилась бы, даже заметь она в развилке вон той огромной ветлы дриаду.

– Где-то здесь должна быть поляна! Кажется, от реки я тогда поскакал в ту сторону, – с колебанием сказал кентавр и посмотрел на Урга.

Ург раскрутил ключ. Голова ласки сделала два полных оборота, а затем, полыхнув ярко и ало, указала на восток.

– У нас будут неприятности, – буркнул Ург.

– В самом деле? Ах, пусеньки-распусеньки! Скажи ключу, что мы об этом сами знаем! – вежливо посоветовал Ягуни.

Шурасино вновь закопошился с амулетом, бормоча заклинания. Пикирующая крепость сделала полукруг и полетела на восток. Она плыла низко, и порой Тане казалось, что они вот-вот начнут цеплять верхушки деревьев.

Голова ласки на ключе у Урга издала длинный предупреждающий свист. В ту же минуту И-Ван заметил в небе над ними белую точку. Ее очертания становились все более определенными, пока наконец он не убедился, что перед ним альбатрос. В неподвижности птицы было что-то зловещее. На крепость альбатрос не обратил внимания. Ловя крыльями воздушные потоки, птица зависла над небольшой поляной, на которой стояла покосившаяся бревенчатая избушка.

– Это она и есть! Здесь я провел ту ночь, о которой рассказывал, – мрачно произнес Мардоний. Его рука скользнула к колчану и, точно черпая в них уверенность, погладила орлиное оперенье стрел.

– Что мне делать? Хотите, я обстреляю сторожку сверху? Я знаю пару отличных заклинаний. От нее останется только оплавленная яма! – нетерпливо предложил Шурасино.

– Не стоит. Снижайся! – велел кентавр.

– Как, так сразу? Что-то слишком все просто! – проворчал магистр.

Он потянулся к амулету, но в этот момент прозрачный шар на вершине пикирующей башни лопнул со звуком разбившейся лампочки. Оставшись без главного запаса магии, пикирующая крепость вздрогнула и, быстро теряя высоту, рухнула на вершины деревьев в двух сотнях метров от избушки.

Удар был такой силы, что мало кто удержался на ногах. Ург перелетел через ограду, едва успев сгруппироваться в невольном кувырке, а Таню швырнуло на И-Вана, который, стремясь удержать ее от падения, так в нее вцепился, что они упали оба и прокатились по камням. При этом Таня продолжала упорно сжимать контрабас, который, как третий лишний, с энтузиазмом предоставлял И-Вану стукаться об него носом.

– Шурасино, что ты сделал с башней? Это все из-за тебя! Эй, почему ты не оправдываешься?.. Не слышу в твоем голосе справедливого негодования! – возмущенно заявила Гробулия Склеппи.

Однако магистр Борея воздерживался от замечаний и лишь хрипел, пытаясь выбраться из-под рухнувшего на него кентавра.

– Прости, я не сразу разобрался, что к чему. Даже обрадовался, что подо мной что-то мягкое, – сказал Мардоний, поднимаясь на копыта.

Упавшая крепость торчала в лесу, целясь в небо покосившейся башней. Пройдут века, а она все так же будет стоять здесь, позволяя случайным путникам строить самые невероятные гипотезы на свой счет. Пикирующие крепости, лишившиеся магического кристалла, никогда больше не взлетают.

– Теперь борейцы меня точно на голову укоротят, если поймают… Они не поверят, что шар разбил не я, – печально сказал Шурасино.

– Если поймают, то да. Тебе не поздоровится. Но на твоем месте я боялся бы не борейцев, – заметил Мардоний.

Кентавр не отрывал взгляда от покосившейся избушки. За прошедшие годы она еще больше вросла в землю. Трава, мох и молодые березки нахально забирались на стены вплоть до провалившейся крыши. Пройдет еще несколько десятилетий, и от избушки останется только сырой остов со слепыми окнами.

– Ждите меня здесь! Я сейчас! – сказал Ург.

Он отстегнул меч, плюхнулся на живот, взял нож в зубы и быстро, точно уж, пополз к избушке. Таня смотрела, как шевелится трава там, где проползает Ург. Казалось, что по поляне прокатывается волна. Она докатилась до избушки, на минуту задержалась там и отхлынула, покатившись в обратном направлении.

– Вот это уровень! Сразу видно, паренек из Тыра! – с восхищением сказал Ягуни.

– Святая простота! После того как мы башней повалили тут лес, он хочет остаться незамеченным! Да тут мертвые встанут! – скрестив на груди руки, недоверчиво хмыкнул рядовой Гуннио.

– А вот про мертвых не надо! Прикуси язык! – сказал кентавр.

Трава зашевелилась, и вот Ург уже вновь стоит рядом.

– Внутри темно. Дверь закрыта. В ставни тоже ничего не видно. Вообще избушка выглядит заброшенной, – сообщил он.

– Думаешь, там никого нет? – спросила Таня.

– Скорее всего да. На пороге трава, дверную ручку затянуло вьюном… Но когда имеешь дело со Стихиарием, это ведь ничего не значит?

– Абсолютно ничего, – кивнул Мардоний и, уже не скрываясь, шагнул на поляну.

Быстро смеркалось. Всколыхнув застоявшийся воздух, на них дохнул ветер.

– Вы ничего не ощущаете? Вроде пованивает чем-то! – подозрительно принюхиваясь, спросил Ягуни.

– А ты как хотел? Мы же на Диких Землях! – ответил Ург.

Запах разложения усилился. С разных сторон поляны на них надвигались мертвяки. Вывернутые, точно вареные, белки глаз, лишенные зрачков, а часто и век, смотрели на них. Не договариваясь, путники сомкнулись спина к спине, приготовившись защищаться. Ург перебросил И-Вану свой меч, себе оставив лук. Шурасино вцепился в свой амулет. Таня заслонилась контрабасом. Рядовой Гуннио стиснул кулаки. Мардоний выпустил несколько стрел и ни разу не промазал.

Мертвяки надвигались, медленно, но неуклонно. Их становилось все больше. Казалось, лес у поляны кишит ими. Здесь были и довольно свежие, недавние, и такие, плоть на которых висела, точно порванная одежда на огородном пугале. От многих осталась лишь источенная червями слизь, но и она упорно ползла к ним. Тане почудилось даже, что среди них мелькнул тот самый карлик-убийца с шишковатой головой и подтеком засохшей крови на подбородке.

Вонь стала совсем тошнотворной. Гробулия Склеппи, позеленев, старалась дышать через платок, но даже это не спасало. Мертвяки приближались. Видно было, как у некоторых поблескивают зубы в провалах порвавшихся щек. Слышно было, как шуршит земля в лесу у поляны. Она расступалась, чавкала, струйки почвы стекали в безымянные могилы. Задевая друг друга отваливающимися руками, мертвяки карабкались уже на пикирующую крепость, недавно оставленную странниками.

– Сматываемся! Телепортируем! – прохрипела Гробулия, пытаясь вспомнить заклинание.

Шурасино уныло продемонстрировал ей свой амулет:

– Видишь между опалами янтарь? А то, что он не светится, видишь? Значит, пространственная магия здесь не действует.

Ягуни выдернул из ножен кинжал.

– Нужно очертить защитный круг! – крикнул он Ургу, поспешно начиная вырывать кинжалом траву.

– Бесполезно, – откликнулся Ург.

– Почему?

– Обрати внимание на тех тухляков в плащах с пряжками! Готов поручиться, что это настоящие саванты, с очень приличным запасом зубов в полотняных мешочках. Не один магический круг долго не выдержит.

Таня заметила, что хаотичная толпа мертвяков не так уж хаотична, как могло показаться на первый взгляд. Мертвяки были разбиты на четыре больших отряда, во главе которых стояли саванты. Каждый отряд отрезал их со своей стороны поляны, прижимая к избушке.

– Чего они хотят? – крикнула Склеппи.

– Что хотят они – ясно. Наших тел и крови. Главное – чего хочет он, Стихиарий! – сказал И-Ван, перебрасывая меч Урга из одной руки в другую и описывая им в воздухе восьмерку. Он неплохо научился владеть мечом в От-И-Тиде. Правда, там рубились в основном на водных мечах.

– Я думаю, что это такое ненавязчивое приглашение. Стихиарий явно добивается, чтобы мы укрылись в доме. Это ему зачем-то надо! – угрюмо произнес кентавр.

Он выпустил стрелу, насквозь пробившую грудь одного из вырвавшихся вперед савантов. Савант недовольно заурчал, покосившись на стрелу как на досаждавшую ему занозу. Теперь мертвяки были уже совсем близко. Их гниющие толпы неуклонно смыкались, прижимая их к избушке.

* * *

– Странно… После меня здесь явно никого не было, а засов на месте. Да и вообще я не уверен, что закрывал за собой дверь, – пробурчал Мардоний.

К волшебству такого рода он относился без доверия.

Дверь в сторожку, как и в прошлый раз, была закрыта. Разросшийся куст шиповника просунул ветви между досками и причудливо переплелся с ними, словно подсказывая, что ни одно материальное существо давно не входило сюда.

Таня толкнула дверь, но открыть не смогла. Тогда Ягуни, просунув в щель кинжал, отодвинул щеколду. Тем временем И-Ван вставил клинок меча между дверью и порогом и, чуть приподняв просевшую дверь, распахнул ее резким пинком.

Оглянувшись на кентавра, Таня хотела шагнуть внутрь. Ей чудилось, ее зовет упорный шуршащий голос. Слов она не различала, однако в том, как они звучали, было что-то завораживающее. Они были точно сухой блеск драконьей чешуи. Таня не ждала от этого голоса ничего хорошего, но одновременно хотела, чтобы все закончилось поскорее.

– Ну же! – крикнул Мардоний.

Кентавр безнадежно выпускал последние стрелы в мертвяков, плотно сомкнувшихся вокруг сторожки. Зловонное кольцо смыкалось. Сотни белых глаз, тысячи алчно скрюченных пальцев. Остатки волос на тронутых плесенью макушках. Нет уж, как плохо ни было бы внутри, снаружи явно хуже.

Таня шагнула в сторожку. Какое-то мгновение глаза еще привыкали к новому освещению. Она увидела белый огонь в очаге и грубые, с потрескавшейся кожей ботинки с переплетенными между собой шнурками. Казалось, в них не больше магического, чем в любой старой обуви.

«Возможно, дело не в самих ботинках, а в тяге земной, которую поместил туда мой дед», – подумала Таня. Медальон на ее груди чуть нагрелся, однако никаких мудрых комментариев не выдал.

Вслед за Таней в сторожку набились Шурасино, Ягуни, Гробулия и Гуннио. Последним внутрь вошел И-Ван. Кентавр оставался пока снаружи, но и Тане и остальным было ясно, что для него уже не найдется места. Сторожка была слишком мала. И Мардоний это понял.

– Прощай, друг! Мы с тобой неплохо повоевали, – негромко сказал он и, погладив лук, ставший бесполезным из-за отсутствия стрел, передал его Гуннио. – И-Ван, дай меч! – попросил он.

И-Ван протянул ему меч Урга. Кентавр деловито осмотрел его и, взмахнув, проверил баланс.

– Не так плохо, как я ожидал! Хотя наше знакомство будет недолгим, надеюсь, ты не подведешь меня в последнем бою! – обратился он к мечу.

– Что ты собираешься делать? – все больше начиная волноваться, спросил И-Ван.

– Как бы там ни было, а кентавры всегда умирают в седле! – мрачно пошутил Мардоний. – Прощайте! Если кто-то из вас выживет, постарайтесь сделать так, чтобы в именах ваших детей было не меньше восьми букв! Ну, пора! Долгое прощание – многие слезы!

Таня увидела, как кентавр встал на дыбы и, вращая мечом, ринулся в гущу мертвяков, сбив грудью идущего впереди саванта. При этом он и сам потерял равновесие и упал на передние ноги. Мертвяки – алчные, зловонные – сомкнулись вокруг. Несколько раз кентавр с мечом еще выныривал из зыбкой горы гниющей плоти, но, когда на крупе у него повисло сразу два саванта, а здоровенный мертвяк вцепился ему зубами в ногу, он в последний раз взмахнул мечом и исчез.

– Мардоний! – крикнул И-Ван.

Безоружный, он ринулся на помощь кентавру, но дверь сторожки решительно захлопнулась перед его носом. Но это было еще не все. В следующий миг дверь вообще исчезла. Теперь на ее месте была бревенчатая стена.

– Заживо замуровали! – нервно кусая ногти, сказала Гробулия Склеппи.

– Не волнуйся! – попытался утешить ее рядовой Гуннио.

– Кто волнуется? Я? По-твоему, это можно назвать волнением? Да я просто в панике! Ты все понял? У девушки ПА-НИ-КА! – рявкнула на него Гробулия.

Прислонив к стене футляр с контрабасом, Таня шагнула к ботинкам. Она не могла оторвать взгляда от их грубой подошвы и толстых ниток, прошивающих ботинки по краям. Шов был неровным. Заметно было, что мастер шил ботинки вручную, предварительно прокалывая толстую кожу шилом. Широкий носок правого ботинка треснул, и Таня видела, как внутри что-то слабо серебрится.

Таня подумывала уже, не рискнуть ли прикоснуться к ботинкам и что произойдет, если, сунув руку внутрь, она дотронется до тяги земной, как вдруг Ягуни издал неопределенный звук.

Таня увидела, как в противоположном углу комнаты, где-то над увенчанной нелепым борейским париком головой Шурасино, медленно проявляется НЕЧТО. Это было именно НЕЧТО. Оно висело в комнате точно большое полупрозрачное полотенце или ковер. Изредка оно вздрагивало и шло рябью. Сквозь него отчетливо просматривалась стена сторожки. Был ли это сам Стихиарий или некая часть его, сказать никто не мог.

Одновременно чуть в стороне, у мерцающего белого огня, возник низкий деревянный столик с причудливой резьбой на кривых, как у таксы, ножках.

«ПОСТАВЬТЕ ЧАШУ НА СТОЛ!» – потребовал голос. Он звучал сразу отовсюду и не был ни тих, ни громок. Невозможно было даже сказать наверняка, принадлежал ли он мужчине или женщине. Скорее то, что обладало им, вообще не имело пола.

Ург замешкался. Он отступил на полшага и, внезапно вскинув лук, выпустил стрелу прямо в центр прозрачного полотенца. Стрела прошла насквозь и, пылая, вонзилась в деревянную стену. Ее оперенье сгорело и теперь лишь чадило, точно ему пришлось коснуться испепеляющего огня.

Огненное полотенце дрогнуло. Оно сместилось и висело теперь над головой Урга. Полупрозрачные края потянулись к его вискам и обвили его голову подобно тюрбану. Ург выронил лук и, схватившись руками за голову, медленно осел на пол. Его лицо стало землистым. Таня не знала даже, жив теперь Ург или нет – ее сковал ужас. Она ощущала себя подобно человеку, который стоит на самом дне огромного котлована и, беспомощно, зная, что бежать бесполезно, смотрит, как сверху на него вот-вот обрушится водопад. Но одно Таня поняла точно: Стихиарий не смог покорить Урга. Убить, оглушить, уничтожить – это да, но не сломить. И уже в этом было торжество истинной силы над силой мнимой.

«БРАСЛЕТОНОСЦЫ, ПОВИНУЙТЕСЬ! ПОСТАВЬТЕ ЧАШУ!» – снова прозвучал голос. Он стал еще суше, еще злее.

Браслет на запястье у Склеппи сомкнулся. Теперь он был не раскаленным, как прежде, а безумно холодным. Гробулии чудилось, будто тонкая ледяная змея ползет по костям в мозг и начинает сковывать его. Склеппи напрягла всю свою волю, но ощутила, что это бесполезно. Воля, владевшая ею, была в тысячи раз сильнее ее воли.

«Браслетоносец станет рабом браслета», – словно сквозь туман донеслись до нее слова Хозяйки Медной Горы. Но Склеппи, хотя и слышала их, уже не понимала их значения. Она вообще не понимала уже ничего, кроме того, что нужно выполнить приказ.

Двигаясь точно во сне, Склеппи присела рядом с неподвижно лежащим Ургом и, взяв его мешок, вытряхнула из него рунную чашу. Потом, взяв ее за края, поставила в центр стола.

«ВСЕ… ТВОЯ МИССИЯ ВЫПОЛНЕНА! ПОЗДНЕЕ Я ВЫПЬЮ ИЗ ТЕБЯ ОСТАТОК СИЛ, А ПОКА СПАТЬ!» – небрежно сказал голос, и Гробулия рухнула рядом с Ургом.

Влажная тряпка, которой был опутан браслет Шурасино, внезапно вспыхнула и зачадила вонючим дымом. Борейский маг завопил, хотя и не ощущал боли, а лишь беспомощный леденящий ужас. Холодная змейка повиновения уже вползала в его сознание точно так же, как в сознание рядового Гуннио.

Пальцы на его могучих руках сжимались и разжимались, точно не знали, кому повиноваться.

«ВАШ ЧЕРЕД! ВЫ ДВОЕ! ВОЗЬМИТЕ ДЕВЧОНКУ И ВЫПУСТИТЕ ИЗ НЕЕ КРОВЬ! ПОСТАРАЙТЕСЬ, ЧТОБЫ НИ КАПЛИ НЕ ПРОЛИЛОСЬ МИМО СОСУДА!» – прошуршал голос.

Шурасино и Гуннио повернулись к ней. О том, как тяжело давалось им повиновение, Таня видела по их мокрым, точно выпитым лицам и ввалившимся глазам. Казалось, Гуннио и Шурасино подтаивают как свечи. «Стихиарий вытягивает силы из тех, кто ему повинуется», – вспомнила она.

Ягуни стоял у стены и машинально, едва ли соображая, что он делает, сковыривал ногтями с нее потеки еловой смолы. Лицо у него было каким-то потерянным. Тане редко приходилось видеть великолепного мага и фокусника в такой прострации. Почти сразу она поняла причины его растерянности. У него был кинжал, но как он мог его использовать? Против бесплотного Стихиария, который был везде и одновременно нигде, кинжал бессилен. Набрасываться же с кинжалом на Гуннио, Гробулию и Шурасино было бы безумием.

Гуннио сделал шаг. Его могучая лапа сомкнулась на предплечье у Тани. Таня рванулась, попыталась оттолкнуть его, но справиться с Гуннио не смогла. Гигант даже не ощутил ее сопротивления. Лицо рядового из Арапса блестело от пота. Таня видела, как в его теле ожесточенно сражаются двое – настоящий Гуннио и другой, жалкий раб браслета. Какой-то миг она еще надеялась на чудо, но чуда не произошло. Браслет победил. Его рука потянулась к бедру, нашаривая кинжал, но ножны были пусты. Он выронил его где-то по дороге.

Грязное полотенце затрепетало под потолком.

«МАГИСТР, ДАЙ ЕМУ НОЖ!» – деловито распорядился голос.

Шурасино засуетился и, обливаясь потом, стал рыться в карманах в поисках ножика. Оттуда градом посыпались амулеты, волчьи зубы и слабосильные магические кристаллы из набора бытовых артефактов, которые легко было купить в Борее за пару золотых монет.

«БЫСТРЕЕ!» – поторопил Стихиарий. Его голос дрожал от нетерпения, как голос вурдалака. Его воля и воля чаши слились воедино. Грязное прозрачное полотенце переплыло к чаше и, выстлав ее изнутри, жадно прильнуло к рунам. Теперь чаша и Стихиарий составляли одно жаждущее крови целое.

«НУ! ГДЕ ЖЕ КРОВЬ? НЕ МЕДЛИ!» – прошипел голос, и борейский маг едва не взвыл от боли, пронзившей все его существо.

Кусая губы, Шурасино отыскал маленький ножичек с перламутровой ручкой и дрожащей рукой протянул его Гуннио. Однако не успел Гуннио схватить его, как сбоку на Шурасино петухом налетел И-Ван. Он ударил его по тщедушному запястью и выбил ножик. Затем противники покатились по полу. И-Ван осыпал борейского мага ударами. Шурасино не сопротивлялся. Он явно не соображал, что делает, а только пытался подползти к ножу и передать его Гуннио.

«И-ВАН, ГЛУПЫЙ МАЛЬЧИШКА! ДА, ВАШИ СУДЬБЫ СОЕДИНЕНЫ. ДА, ТЫ ЕЕ ЗАЩИТНИК В ЭТОМ МИРЕ И ВСЕХ ИНЫХ, НО НЕУЖЕЛИ ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ВСЕ БЕСПОЛЕЗНО?» – нетерпеливо спросил Стихиарий.

Он даже не покинул чаши, даже не шевельнулся, а И-Ван внезапно отпустил Шурасино и, застонав, уткнулся лбом в пол. Таня увидела, как из носа у него потекла кровь. Шурасино, которому уже никто не мешал, на четвереньках подбежал к ножику и, схватив его, на четвереньках же побежал к Гуннио.

Тот, не отпуская Таню, вцепился в нож и придирчиво осмотрел его.

– Тупой, но ничего… Сойдет! – пробормотал он и потянул Таню к чаше. У столика Гуннио кинул Таню на колени и силой вытянул вперед ее руку.

«ЗАКАНЧИВАЙ! НУ!»

Тонкое лезвие перочинного ножа деловито потянулось к венам на Танином запястье. Но прежде чем Гуннио сделал надрез, вновь зашуршал голос:

«ПОГОДИ! СТАРИК ДОЛЖЕН УВИДЕТЬ, КАК ЕГО ВНУЧКА ПЛАТИТ ДОЛГИ. ПУСТЬ ОН САМ НАПЬЕТСЯ КРОВИ ВМЕСТЕ СО МНОЙ! ЭТО СДЕЛАЕТ НЕВЫНОСИМОЙ ЕГО ЖИЗНЬ В ПОТУСТОРОННЕМ МИРЕ! БРОСЬТЕ В ЧАШУ ЕЕ МЕДАЛЬОН! НУ ЖЕ, РАБЫ, СДЕЛАЙТЕ ЭТО, А ПОТОМ МЫ ПРИКОНЧИМ ОСТАЛЬНЫХ!»

– Давайте я брошу! Я хочу жить! Я все сделаю, все! Я тоже раб! – ломким голосом крикнул Ягуни, не отрывая пугливого взгляда от Гробулии, Урга и И-Вана, неподвижно лежащих на полу.

Он единственный держался пока в стороне и даже не помогал И-Вану, когда тот боролся с Шурасино за нож.

– Ты? Ты? – не поверила Таня. – Нет, только не ты!

Ягуни всем своим выразительным лицом изобразил, что она задает дурацкий вопрос.

– Прости меня, папочка мой дедуся! Я знаю, что виноват, но ты же все равно умрешь! Почему бы мне не спасти себя? Стихиарий, почему ты молчишь? Я хочу жить! – сказал он.

Грязное полотенце колыхнулось с небрежным превосходством.

«ТАК И БЫТЬ! ТЫ МНЕ НЕ НУЖЕН! НО… ГУННИО, ПУСТЬ ОН ВОЗЬМЕТ МЕДАЛЬОН! ЭТО БУДЕТ ЕГО ПЛАТА ЗА ЖИЗНЬ!»

– Спасибо! Спасибо! – Ягуни подскочил к Тане и решительно сорвал с нее медальон.

И-Ван, с трудом приподнявшись на локтях, с презрением наблюдал за ним.

– Ты действительно хочешь это сделать? На тебе же нет браслета! – с трудом выговорил он.

– Нет. Но я не хочу оставаться здесь! Не хочу сдохнуть в этом гнилом лесу! Разве ты не слышишь, как тут пахнет мертвечиной? – озираясь, нервно сказал Ягуни.

– Трус! – бросил И-Ван.

– Дурак! Прав тот, кто останется жив! Живая собака лучше мертвого льва! – убежденно крикнул Ягуни.

Вид сломавшегося фокусника был жалок. Он прижал руки к груди, точно боялся расстаться с медальоном. Слезы дрожали у него на глазах.

«ДАВАЙ МЕДАЛЬОН!» – нетерпеливо произнес Стихиарий.

Ягуни еще раз, словно борясь с собой, прижал медальон к груди, а затем, шагнув, кинул его в чашу. Облезлый талисман дважды звякнул, ударившись о дно.

«ТЕПЕРЬ ФЕОФИЛ УВИДИТ, К КАКОЙ МУКЕ ПРИГОВОРИЛ СВОЮ ДЕВОЧКУ! МНЕ ЖЕ ПОРА ПОКИНУТЬ ЭТОТ МИР!»

– Постой! Только один вопрос! Зачем нужны были пятеро? Зачем Гуннио, Шурасино, Ягуни, Гробулия? Зачем И-Ван? Неужели нельзя было заманить и убить меня одну? Подослать ко мне убийцу, как в первый раз! – крикнула Таня.

«С ЭТИМИ СТАРЫМИ ЗАКЛИНАНИЯМИ НЕ ВСЕ ТАК ПРОСТО. ДУМАЕШЬ, ЗАЧЕМ МНЕ НУЖНЫ БЫЛИ ИМЕННО ЭТИ ЧЕТВЕРО? СМЕХ ЯГУНИ, СИЛА ГУННИО, ТЕМПЕРАМЕНТ СКЛЕППИ, УМ ШУРАСИНО… НЕ ЭТО ЛИ ИХ СТЕРЖЕНЬ? ГЛАВНОЕ, ВОКРУГ ЧЕГО СТРОИТСЯ ВЕСЬ ХАРАКТЕР? И ВСЕ ЧЕТВЕРО ИЗМЕНИЛИ ТЕБЕ, ДАВ ЭТИМ САМЫМ МНЕ ВЕЛИКУЮ СИЛУ И ВОЗНАГРАДИВ МЕНЯ ЗА ГОДЫ ЗАТОЧЕНИЯ!»

Прозрачное полотенце метнулось к ботинкам, а от них к белому пламени, зашипевшему при его приближении.

«ДАВАЙ, ГУННИО! ПЕРЕРЕЖЬ ЕЙ ВЕНЫ! КРОВИ!» – крикнул Стихиарий.

Нож коснулся Таниного запястья, кольнул его, но как-то неуверенно. Неожиданно Таня ощутила, что пальцы рядового Гуннио разжимаются и перочинный нож выпадает. Ошарашенно моргая, Гуннио смотрел на свой браслет, пузырящийся старой ржавчиной. Весь холод и весь жар ушли из него. Теперь это была лишь безделушка. Внезапно поняв это, Гуннио отпустил Таню, схватился за браслет и, решительно сломав его, бросил на пол.

– Прости! Ты даже не представляешь, как это, когда в тебе копошится ледяная змея… Ты сам не принадлежишь себе! – виновато сказал он Тане.

Шурасино уже помогал подняться Гробулии. Склеппи изумленно крутила головой, точно не совсем понимала, где она находится. Однако взгляд ее становился все более осмысленным.

Прозрачное полотенце взметнулось над чашей.

«ПРОКЛЯТЬЕ! КУДА ПОДЕВАЛАСЬ МОЯ МАГИЯ?» – прошипел Стихиарий.

Ягуни поднял голову и лукаво улыбнулся.

– Монетка торговца овощами, – сказал он негромко.

– Какая монетка? – не поняла Таня.

– Позеленевшая медная монетка, на которую не купишь даже куска хлеба, которая отнимает всю магию. Я приклеил ее смолой к медальону. А теперь надо действовать, пока Стихиарий не разобрался, что к чему! – шепнул Ягуни.

– Так, значит, ты не предатель? – ошарашенно спросил И-Ван.

– Сейчас получишь в нос еще раз! Но уже от меня! – рассердился фокусник и маг.

Он так искренно негодовал, что Тане захотелось расцеловать его в обе щеки, однако первой это сделала Склеппи, вызвав дикую ревность Гуннио.

«ОБМАН! ВЫ ОДУРАЧИЛИ МЕНЯ! НО ЭТО БУДЕТ НЕДОЛГО! НИЧТО НЕ В СИЛАХ МЕНЯ ОСТАНОВИТЬ!» – загрохотал Стихиарий. Теперь его голос звучал так, что у Тани едва не лопались барабанные перепонки.

Чаша начала дрожать. Ее руны окутались красноватым свечением. Стол под ней заходил ходуном. Медальон Феофила Гроттера с приклеенной к нему смолой монетой запрыгал внутри, зазвенел, точно чаша стремилась во что бы то ни стало избавиться от него.

«ПРОКЛЯТЫЙ МЕДАЛЬОН! СЕЙЧАС Я СНОВА ПОЛУЧУ СВОБОДУ!»

Чаша дрожала как безумная. Даже контуры ее смазывались.

Гуннио шагнул к чаше, стремясь удержать ее, но красноватое свечение отбросило его в сторону, не давая приблизиться к ней и на два шага. Медальон подпрыгнул почти до края чаши и лишь чудом соскользнул назад. Впрочем, это чудо легко объяснилось, когда Ягуни вытер пот со лба и слегка расслабился. Ему всегда неплохо давался телекинез мелких предметов.

– Давайте прикинем… Что может изгнать злого духа, кроме крови? Любовь, не так ли? – спросила Гробулия.

Внезапно Склеппи вспомнила все: снежную московскую зиму, голубей у мусорного бака, вспомнила даже кисловатый запах борща в подъезде. Память вернулась к ней и захлестнула сладкими детскими воспоминаниями. Ее рука сама собой скользнула в карман, ощутив ободряющее тепло варежек на резинке. Ни разу Гробулии не удавалось досмотреть сон до конца. Все всякий раз заканчивалось яркой белой вспышкой. А тут увидела все снова, да еще наяву.

– Нехороший Стихиарий! Ты делал Гробушечке больно, но Гробушечка прощает тебя! Кроме крови, тебя может изгнать только любовь, не так ли? – ласково, точно обращаясь к другу, сказала она.

Сама не понимая, кто и что заставляет ее так поступать, Склеппи достала варежки и одним легким точным броском закинула их в чашу. Они скользнули по ее краю и упали внутрь. Дрожь чаши заметно ослабела. Красноватое свечение чуть побледнело.

«НЕ СМЕЙ, ДРЯНЬ! НЕУЖЕЛИ ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ТВОИ НИЧТОЖНЫЕ ПЕРЧАТКИ ЧТО-ТО ИЗМЕНЯТ?» – прошипел Стихиарий.

– Они одни – нет! А это, пожалуй, да! – сказал Шурасино.

Рука борейского мага опустилась в карман. Вот она – холодная, ободряющая тяжесть ручки «Паркер».

«Я всю жизнь мечтал о чем-то особенном, а что в результате?.. Возможно, тебе повезет чуть сильнее. Дерзай, малыш!» – услышал он голос отца.

Волнуясь, Шурасино бросил ручку в чашу. Бросил неточно, почти промахнулся, но внезапно давно не пишущий «Паркер» сам изменил направление и острием, точно копье, упал в чашу. Чаша звякнула. Теперь она едва уже светилась.

Стихиарий взвыл. Полупрозрачное грязное облако беспомощно заметалось, то склизким холодом, то жаром обдавая их лица.

– Теперь моя очередь! – сказал рядовой Гуннио и, уже не таясь, достал зеленого медведя.

– Пусть только кто-нибудь попробует сказать, что это обезьяна! – сказал он с угрозой.

– Разумеется, нет! Какая хорошенькая кошечка! – искренно восхитилась Гробулия.

Но Гуннио ее не слышал. Он нежно подышал на облезший мех игрушки, ласково потрогал громадным пальцем пуговичные глаза и, решительно шагнув к почти уже померкшей чаше, вложил в нее зеленого медвежонка.

– Убирайся к себе, Стихиарий! – сказал он.

Стихиарий взвыл. В этом вое было все – и беспомощная ненависть, и злоба, и угроза.

В доме полыхнула вспышка, на миг ослепившая всех, кто стоял в избушке. Когда Таня вновь обрела способность видеть, она обнаружила, что чаша исчезла, а с ней вместе растворилось и грязноватое прозрачное облако. И тут же очнулся Ург.

На деревянном столе лежали зеленый мишка рядового Гуннио и пушистые варежки Склеппи. Рядом с облупленным медальоном Фео Гроттера поблескивала ручка Шурасино.

– Теперь Стихиарий точно не вернется, поскольку изгнан любовью, а не ненавистью, – назидательно произнес медальон Феофила Гроттера.

– Не вернется? – недоверчиво спросила Гробулия.

– Ни в коем случае! Aequam memento rebus in arduis servare mentem![18] Моя старая магия отлично работает. Обратите внимание, ботинки тоже исчезли. Думаю, они будут сопровождать Стихиария до конца его дней. Так-то! – сказал медальон.

И-Ван вытер с лица кровь и встал. Улыбаясь, он пошел было к Тане, но внезапно что-то остановило его.

– Мардоний! Там Мардоний! – сказал он и, кинувшись к ставням, стал дергать их.

– Дай-ка мне! – деловито сказал Гуннио. Он отступил на полшага назад и, ударив в ставни ногой, вышиб их.

В дом хлынул свет. Луг перед избушкой опустел. Мертвяки либо сгинули, либо ушли куда-то, и только вытоптанная трава доказывала, что они действительно тут были. Все кинулись наружу. Вороной кентавр лежал на боку, сжимая в руке окровавленный меч. Весь его круп, плечи и живот были покрыты укусами. Мардоний был в беспамятстве.

Отстранив Ягуни и И-Вана, Шурасино деловито присел возле кентавра на корточках и заклинанием остановил сочащуюся из ран кровь.

– Как он? Он… он умер? – хрипло спросил И-Ван.

Шурасино удивленно взглянул на него:

– С чего ты решил? Конечно, красавчиком он больше никогда не будет, но серьезных ран нет. Вены и артерии не затронуты, горло не прокушено. Думаю, я даже смогу привести его в чувство. Нашатырюс!

Мардоний открыл глаза. Он посмотрел сначала на И-Вана, потом на меч в своей руке.

– Я думал, они меня прикончат, но их затянула земля. Затянула, как трясина. Это было не слишком приятное зрелище… Думаю, это случилось, когда… Стихиарий ведь сгинул, не так ли? – сказал он.

– Да, мы его изгнали из этого мира.

Кентавр пошевелил головой. Это движение доставило ему сильную боль, потому что он поморщился.

– Так я и думал. Мертвяки Варварских Лесов были зависимы от него. Теперь на Диких Землях станет спокойнее, – сказал он удовлетворенно.

И-Ван поднял голову и посмотрел на луну:

– И что теперь будет с этим миром?

– А что с ним будет? Ничего. Наш мир будет жить своей жизнью. Хорошей или плохой – не знаю. Но своей. Сумеют ли кентавры вернуть себе свободу – покажет время. Но никакая посторонняя сила уже не вмешается в нашу историю. Да и аура здешних жителей в следующем поколении станет многоцветной. Все быстро возвращается на круги своя, – сказал Мардоний.

– А что будет с нами? – спросила Таня.

Кентавр быстро взглянул на нее:

– С вами? Вас удерживала здесь только магия Стихиария. Уверен, с минуты на минуту вы вернетесь в свое отражение вне зависимости от того, будет у вас такое желание или нет. Пространство быстро залечивает свои раны.

– Мардоний, пикирующая крепость больше никогда не взлетит! Как ты сумеешь выбраться отсюда? – спросил И-Ван.

– Сдается мне, что сумею. Мне поможет Ург, а возможно, и ваши двойники. Я бы и от вашей помощи не отказался, но взгляни-ка на свои ноги, дружок! – кентавр невольно улыбнулся.

И-Ван торопливо наклонился. Его ноги, хотя он не ощущал пока этого, превращались в спиральные завихрения зеленого тумана и неотвратимо таяли. И-Ван чувствовал себя как джинн, которого затягивает в кувшин. Как кусковой сахар, который медленно тает, опускаясь на дно чашки. Это было не больно, но как-то очень уж странно. И вот уже он исчез до пояса и продолжал таять дальше. Зеленая спираль тумана поглощала его, поднимаясь все выше по туловищу. Вскоре в пространстве висела одна удивленная голова И-Вана.

– Думаю, твое туловище уже в другом отражении. Поторопись, а то на него еще запрыгнет какая-нибудь потусторонняя голова из тех, что давно дожидались подходящего случая! – насмешливо произнес Ург.

Но И-Ван не услышал. Он смотрел на кентавра.

– Не бросай Левиафана! Обещаешь? Скажи ему, чтобы плыл в открытый океан и не ждал меня больше. Я не уверен, что он поймет, но все же… Хорошо?

– Обещаю. В крайнем случае, хорошо порывшись в памяти, я припомню даже пару драконьих команд, хотя и не уверен, что он меня послушается, – сказал Мардоний.

– Так что же делать?

– У меня есть идея получше. Как насчет твоего двойника? Настоящего И-Вана из этого мира? Сдается мне, он тоже неплохо отнесется к Левиафану, – улыбаясь, заметил кентавр.

И-Ван благодарно моргнул.

– Прощай, Мардоний! Пока, Ург! Прощайте все, кого я не увижу! Тань, я жду тебя! Пожалуйста, не задерживайся здесь! – сказал И-Ван, от которого, как от чеширского кота, остались уже одни говорящие губы.

Мгновение полного исчезновения И-Вана осталось незамеченным, поскольку немногим раньше, чем растаяли его говорящие уста, то же самое стало происходить с остальными – с Гуннио, с Ягуни, с Шурасино и с Гробулией. Они растаяли почти сразу, без длинных прощальных монологов и цветистых фраз. Один только рядовой Гуннио несколько раз успел сказать «Блин», комментируя таким образом поочередное исчезновение ног, рук и туловища.

Одна Таня пока сохраняла прежние очертания, не торопясь превращаться в туман – к большой радости Урга, надо сказать. Ург втайне надеялся, что Таня останется. Но он ошибался. Пространство, избавленное от Стихиария, в самом деле быстро залечивало раны.

На другом конце поляны почти одновременно возникли несколько двойников, одетых в школьные мантии Тибидохса. Тане было бы любопытно взглянуть на двойников, но она понимала, что уже не успеет. У нее возникло вдруг странное чувство. Она была здесь и одновременно уже не здесь. Она словно раздробилась по множеству смежных миров, однако этот оставался пока главным. По тому, как Ург вдруг уставился на нее с тревогой, Таня поняла, что с ней что-то неладно. Взглянув на свое тело, она увидела, как ее постепенно, начиная с ног, окутывает зеленоватое сияние. Та же знакомая зеленая змейка бежала теперь по ее телу, поглощая его и превращая в мириады сверкающих искр, меркнущих в пространстве.

– Ург, я ухожу! Ты можешь обещать мне, что… В общем, мне кажется, Тыр не самое лучшее место для тебя! – осторожно сказала Таня.

Ург печально посмотрел на нее:

– Я мог бы обмануть тебя и наобещать все, что угодно… Мне не впервой. Но вообще-то я действительно собираюсь покинуть Тыр. Там мне душновато. Как насчет того, чтобы я помог тебе побороться за свободу кентавров, а, Мардоний?

– Смутно представляю, как ты собираешься помогать нам, но я не против. Тут возни на всех хватит. Твой ключ с головой ласки и лук могут оказаться полезны, – усмехнулся кентавр.

Когда тело Тани растаяло и в пространстве повисла одна ее голова, Ург шагнул к ней и поцеловал в губы. Таня попыталась отстранить его и даже ощутила свое движение, но скорее всего ее руки оттолкнули Урга уже в каком-то другом, не этом мире.

– Давно собирался это сделать!.. И-Ван все-таки мудро сделал, что исчез первым. Ты ведь ему не скажешь, нет? – сказал Ург.

– Скажу, у меня от него секретов нет. Тебе не стоило этого делать!

– Как хочешь. Я думаю, он поймет, что тебе сложно было дать мне пощечину, – сказал Ург и поцеловал ее еще раз. – Прощай! Я знаю, что больше никогда тебя не увижу, но все же… Прощай! – крикнул он.

– Прощай, Ург! Спасибо тебе за все! Будь счастлив! – проговорила Таня и растаяла.

Таня уже исчезла, а Ург и Мардоний долго еще смотрели в ту точку пространства, где она только что была.

– Жизнь как почтовый дилижанс. Люди садятся в него, некоторое время едут вместе, привыкают друг к другу, а затем рано или поздно каждый выходит на своей станции. Дверь дилижанса хлопает, и он уезжает. И разлучившиеся никогда больше не встречаются. Во всяком случае, в этом дилижансе. Но кто сказал нам, что этот дилижанс последний? Возможно, где-то там, за горизонтом этого мира, будет еще один? – философски заметил Мардоний.

– Может, есть, а может, нет, – сказал Ург. – Я предпочел бы, чтобы лошадей, которые везут дилижанс, умыкнули мои дорогие братья. Кучер умчался бы в погоню, размахивая тупым тесаком, а сам дилижанс остался бы в лесу вместе со всеми пассажирами. И не было бы никаких разлук. Но, видимо, это невозможно.

Глава 12

ОСТОРОЖНО, ГРОТТИ!

Таня очнулась и тотчас поняла, что для того, чтобы очнуться, выбрала себе весьма и весьма странное место. Она была в кабинете Сарданапала. Полулежала в глубоком кресле, укутанная пледом, от которого слегка попахивало горьковатым одеколоном академика. Память возвращалась медленно, толчками. Точно из-под воды поднимались и возникали то там, то здесь небольшие островки.

Прямо перед ней, буравя ее неприветливыми глазками, сидел Поклеп Поклепыч. На коленях у него лежала книжка, по яркому переплету которой прыгали буквы: «Вуддин Ой. Двести советов, как разлюбить русалку и начать жить».

– Очень славно! Мадемуазель Гротти изволили-с очухаться! – сказал Поклеп Поклепыч, обращаясь не к Тане, а к кому-то другому, кто стоял сейчас за ее креслом.

– Поклеп, перестань! Ты же беспокоился не меньше моего! Как я рад, как рад! – добродушно пробасил кто-то, и Таня узнала гулкий голос Тарараха.

Мгновение – и питекантроп появился перед ней вместе с Медузией и академиком Сарданапалом.

– Ты в порядке, девочка? – с беспокойством спросил академик.

– Да вроде, – осторожно ответила Таня. Она чувствовала себя просто прекрасно – точно человек, отлично выспавшийся в выходной день.

– Признаться, твое перемещение доставило нам массу хлопот. Твои друзья давно уже на ногах, а с тобой мы возимся уже вторые сутки. И это при том, что Ягге с самого начала утверждала, что по ее части тут ничего нет. Физически ты не пострадала. Сложнее было провести между мирами твое сознание, – продолжал академик.

– Что со Стихиарием? – хрипло спросила Таня.

Академик философски пожал плечами.

– Да ничего. Он в своем измерении кипит от злости. Вы сумели изгнать его. Учитывая, что и ботинки кентавра сгинули вместе с ним, в ближайший миллион лет он не появится. За дальнейшее я не ручаюсь, – сказал он.

– Уррря-яя! Гротти снова в Тибидохсе! Моя жизнь наполняется смыслом! Теперь никто не прищемит дверью мое альтэр эго! – заорал кто-то.

Медузия недовольно покосилась на ретивого Ржевского, бледный нос и темные глаза которого любознательно проступали то в одной, то в другой стене. Любопытный поручик, разумеется, не удовольствовался ролью простого наблюдателя и энергично тянул одеяло на себя.

– Очи черные! Очи жгучие! Очи страстные и прекрасные! – в полный голос грохотал он, возникая то на потолке, то плоским ковриком стелясь под ногами.

– Ржевский, помолчи! Дай мне хоть слово вставить! Смотри, дрыгну-брыгну! – нахмурилась Медузия.

– Как люблю я вас, как боюсь я вас! Знать, увидел вас я не в добрый час! – не унимался призрак.

– А вот это верно. Не в добрый… – предупредила Горгонова и решительным дрыгусом заставила поручика сгинуть.

Академик усмехнулся, но тотчас усы его укоризненно показали кончиками на Таню.

– Представляешь, как мы все переволновались? Не сейчас, разумеется, а когда все только случилось… Вначале Ягун не пришел на обед, час спустя Гробыня и Гуня куда-то запропастились, а вечером хватились Шурасика. Ну нет их и нет… То ли ушли куда-то, то ли похищены. Вся школа на ушах! И, наконец, последним пропал Ванька… Пропал прямо на глазах у Тарараха – тогда лишь мы окончательно сообразили, что что-то неладно.

Питекантроп хмыкнул, присаживаясь рядом с Таней на корточки:

– И еще как неладно! А тут вообрази, заявляются Усыня, Горыня и Дубыня! Все в помаде, в кошмарной малиновой помаде, которую так любят великанши, но якобы с боевого дозора, и сообщают, что видели в лесу яркие магические вспышки! Мы отправляемся туда и в одной из охотничьих ям, которую эти пройдохи явно выкопали для златорогих оленей, обнаруживаем всех пятерых пропавших – одетых более чем странно, во что-то средневековое, напуганных и потерявших память.

– Это ведь двойники из того отражения, да? – спросила Таня.

– Ну да. Ты-то теперь знаешь, – кивнул питекантроп. – Но мы-то не сразу это сообразили. Это Ягге первая разобралась, что к чему, – мы же грешили на вирусный сглаз. Даже Поклепа подозревали. Он с этими вечными угрозами всех зомбировать…

Завуч раздраженно крякнул и злобно зыркнул бутылочными глазками.

– Па-апрошу без намеков! – сказал он желчно.

– Поклеп! Если тебе не сложно, не перебивай Тарараха! – попросила Медузия.

– Я не перебиваю. Если бы я хотел его перебить, я бы использовал гремучий запук. Или взял бы пулемет! Тра-та-та! – сказал Поклеп и отошел к окну.

– Разумеется, мы вскоре сообразили, что он тут ни при чем, а во всем замешана другая, более сильная, магия, – продолжал питекантроп. – Тут даже не дядей Сэмом пахнет и не этими шарлатанами из Магщества. Здесь другой магический калибр, другой почерк… Ну и переволновалась же наша Ягге! Ей особенно тяжело пришлось. Просто извелась вся! И того Ягуни любит, и своего вернуть хочет. Ей бы эти Ягунчики толпами шмыгали и все подряд комментировали, она бы только рада была. А между нами… мне тот, другой Ягун больше нравился, болтал чуток поменьше… Зато двойник Гуннио был просто кошмарный. С циклопами каждый день дрался, Жикина подбил самогонный аппарат соорудить из дистиллятора живой воды. Наш Гуня рядом с ним просто ангелочек.

– Возмутительная асоциальная личность! Не будь он из другого мира, я бы его в два счета зомбировал! – с негодованием вставил Поклеп.

Таня засмеялась.

– Послушай! – обращаясь к ней, сказал вдруг Сарданапал. – Ты ведь помнишь все, что происходило с тобой в том мире, не так ли?

– Да вроде, – осторожно сказала Таня.

Она не совсем еще была уверена, хотя большинство островков памяти, большинство крошечных крючочков, пристегивающих наше настоящее к нашему прошлому, уже возникли из трясины небытия.

– Не кажется ли тебе, что ты там была другой? Такой же, но все же другой? Все черты твоего характера, равно как и черты характера остальных, стали более яркими, более броскими. Вы словно прошли сквозь выпуклую линзу увеличительного стекла. Гуннио стал взрослее, агрессивнее, даже физически крепче, но одновременно зрелее, И-Ван готов был пожертвовать жизнью ради дракона, Шурасино сделался более искусным магом, хотя бы потому, что понял: магия не всемогуща. Простые чувства и простые надежды значат зачастую больше. Гробулия… та, пожалуй, потеряла пару кило эгоизма, хотя и того, что осталось, не увезет ни один верблюд. Хотя и она, уверен, многое поняла.

– Может, смена обстановки многому учит? Когда нужно начать все заново, с чистого листа, без памяти прошлых ошибок? – спросила Таня.

– Быть может, – задумчиво сказал академик. – Признаться, у меня у самого возникает порой такое желание. Открыть тетрадь жизни с чистого листа и заполнить ее чем-то новым, независимым от всех предыдущих свершений… Как нельзя дважды войти в одну реку, так нельзя дважды и прожить одну жизнь. Когда все идет по одной колее – жизнь скучна и невыносима.

Они помолчали. Таня поспешно пролистывала страницы своей памяти, отыскивая пустоты и пробелы, которые ее сознание спешило заполнить любой ценой.

– А я? Я когда пропала? – спросила она.

– Не скоро. Только спустя триста с чем-то дней. Мы немедленно устремились на поиски твоего двойника, все облазили, но бесполезно… его не было. Ты что, не помнишь? – с беспокойством спросила Медузия.

– Уже кое-что помню, но пока не все… Но когда вы говорите, начинаю вспоминать, – сказала Таня.

– Да, так бывает, – кивнула Медузия. – Может, это и хорошо, что память возвращается постепенно.

– Почему?

– У тебя был не очень хороший год. Ты билась с Ванькой – ну, в смысле, с И-Ваном из отражения около года. Он был очень похож, ну просто копия нашего, но все же другой. Ты все никак не могла поверить, что это двойник, а не тот, настоящий… Думаю, это было не совсем мудро с твоей стороны, потому что теперь тот, другой, всю жизнь будет искать тебя, но никогда не найдет. У тебя нет двойника в том мире! – укоризненно сказала Медузия.

В комнату величественно вплыла Недолеченная Дама, прежде, должно быть, подслушивавшая где-то в глубине стены.

– Ах, Меди! – томно сказала она. – Позволь мне поделиться с Гроттер своим богатым жизненным опытом. Любовь – такое сложное, такое непредсказуемое чувство! Сегодня рядом с тобой один, завтра другой. Всегда полезно иметь кого-то в стратегическом резерве. Татьяна поступила мудро, крайне мудро! Умница, девочка! Если настоящему Ваньке кирпич упадет на голову или его сглазят на Лысой Горе – всегда будет кем его заменить без ущерба для производства.

– Перестань! – рассердилась Таня.

– Но, милая! Я понимаю, что ты шокирована. Но это все юношеский максимализм. На самом деле скоро ты поймешь, что одиночество неестественное состояние. Рядом с женщиной всегда должен быть мужчина, один или несколько. Зачем тебе этот Ванька? Что он, в сущности, такое? Хороший парнишка, маг-ветеринар – не более того!

– Дрыгус-брыгус! – сердито крикнула Таня.

Перстень – слава Древниру, теперь это снова был перстень, а не медальон – полыхнул зеленой вспышкой. Разумеется, это было невежливо по отношению к Недолеченной Даме, но та сама напросилась.

– Ай, что ты наделала! Учитесь властвовать собой! – укоризненно крикнула Дама, прежде чем сгинуть.

Таня уткнулась лицом в плед. Ей было жалко Ваньку, то есть не Ваньку, а того, другого И-Вана, вернувшегося в свое измерение. Конечно, там его встретит Мардоний, но все же кентавр не сможет дать ему главного.

– С призраками нужно что-то делать. Здесь становится их слишком много. С другой стороны, изгонять их к лопухоидам не имеет смысла. Они и так оттуда бегут, – недовольно проворчал академик.

– А когда-нибудь я еще смогу оказаться там, в том мире? Хотя бы ненадолго? – с надеждой спросила Таня.

– Нет. Не буду тебя обманывать, – сказал Сарданапал. – Очень сомнительно, что ты когда-нибудь еще окажешься в том отражении. Оно для тебя как отыгранная карта. Не сомневаюсь, что при твоей тяге влипать в истории с тобой и в дальнейшем будет что-то происходить, но уже нечто другое. Один и тот же кирпич не падает на голову дважды, хотя бывали случаи, когда на одни грабли наступают всю жизнь.

– Да. Порой это случается даже с маститыми учеными, ведущими свой род от малоазиатских царьков, – хмыкнула Медузия.

В дверь кто-то постучал. Бесцеремонно отстранив ногой золотого сфинкса, в кабинет вошел Соловей О.Разбойник.

– Ну как там Танька? Я вижу, детка уже очнулась! Отлично!.. Мы очень нуждаемся в тебе и в твоем контрабасе! Где, кстати, эта развалина? Ты ее не разбила? – пробасил он.

– Нет, не разбила. Новый матч? – улыбнувшись, спросила Таня. Она ужасно была рада видеть старого одноглазого ворчуна.

– Если бы один! Скоро у нас два квалификационных матча, затем матч по драконболу с невидимками, а команда абсолютно не готова! Невидимки пробегутся по нас, как стадо зубров, и заставят глотать песок, – проворчал Соловей О.Разбойник.

– А что Гурий? Как он? – спросила Таня.

– Ничего, нормально, – насплетничал Поклеп. – Он уже восстановился после того злополучного падения на галеру. Шесть месяцев комы – и он вновь свежий как огурчик. Одна из теть пишет о нем книжку комиксов с картинками. Другая же подыскивает ему подходящую невесту, чтобы мальчик бросил дурить и влюбляться в русских красавиц. Говорят, Кэрилин Курло и О-Фея-Ли-Я уже записались в очередь на смотрины.

Таня кивнула. Ей радостно было слышать, что с Гурием все в порядке. С ее совести точно камень свалился.

– Он все еще играет в драконбол? – спросила она.

– А то как же! Гурий уже приступил к тренировкам. Вроде бы он по-прежнему неплох. Да только пока я сам не увижу его на поле – не поверю, – сказал Соловей.

Академик Сарданапал кашлянул:

– Ты же помнишь, что у нас был к Тане важный разговор? Тут на горизонте появилась очень странная фигура… Некто Мефодий Буслаев.

– Сарданапал, вы уверены, что она готова слушать это СЕЙЧАС? – перебила академика Медузия. Таня заметила вдруг, что она ощутимо напряглась.

Усы главы Тибидохса встопорщились и завились спиралью, как два новеньких штопора.

– Есть разговоры, которые откладывать нельзя… – косясь на дверь, откуда как раз появилась Ягге с подносом, уставленным графинчиками, сказал академик. – Но… кгхм… впрочем, до завтра мы его все-таки отложим. Скажу только, что жизнь и судьба этого человека таинственным образом переплетена с твоей, Таня, равно как и со всей историей Тибидохса. Сейчас, когда Чумы-дель-Торт уже нет и едва ли мы вновь о ней услышим, так же как и о Стихиарии, этот человек постепенно становится злым гением Тибидохса. И это при том, что в нем самом нет ничего такого, что можно было бы назвать мерзким, отвратительным или злонамеренным… Я понимаю, что говорю путано, но ничего более определенного я просто не могу пока сказать.

– А вы хорошо его знаете, академик? – спросила Таня.

По лицу Сарданапала скользнула и затерялась где-то в бороде мимолетная улыбка.

– Да, я видел его, но это было давно, очень давно… Он тогда едва появился на свет, и я, признаюсь, оказал ему некую услугу. Опять же тут не обошлось без нашего парнокопытного друга дядюшки Сэма… Но это длинная история… Тем более что там, за дверью, тебя уже ждет твой приятель Ванька Валялкин. Он заглядывал сюда такое количество раз, что теперь даже мой сфинкс его боится.

Таня кинулась к двери.

– Стой! – велела ей Медузия.

Таня обернулась.

– Имей в виду, Гроттер! Тибидохс – это серьезное учебное заведение. Сюда приходят учиться магии, а не крутить интрижки. Не правда ли, Поклеп Поклепыч?

– О да! Обучение, обучение и еще раз обучение! – сурово подтвердил завуч, быстро пряча книжечку про русалок.

Примечания

1

Редкое магическое дерево. Не горит в огне, не тонет в воде, но взрывается при одном звучании слова «баобаб». К счастью, упомянутое дерево не известно в данном измерении. На слово же наложено табу.

2

«Приятно воспоминание о минувших невзгодах». Цицерон. «О пределах добра и зла» (лат.).

3

Уже пылает сосед Укалегон. Вергилий. «Энеида» (лат.).

4

Свободный человек (лат.).

5

Наставник жизни (лат.).

6

Чего нет в документах, того нет на свете (лат.).

7

«Он умер, оплаканный многими хорошими людьми». Гораций. «Оды» (лат.).

8

Везти сову в Афины (лат.) Ср.: ехать в Тулу со своим самоваром.

9

О, славный день! (лат.)

10

Кого бог хочет погубить, того он прежде лишает разума (лат.).

11

Что и требовалось доказать (лат).

12

Подчас и дурак дельное скажет (лат).

13

Сравнивать малое с великим (лат.)

14

Кто молчит – рассматривается как согласившийся. Молчание – знак согласия (лат.).

15

Остановись, путник! (лат.)

16

Если только будет читать меня памятливое потомство (лат.) Овидий. Письма с Понта.

17

Там хорошо, где отечество (лат.).

18

Старайся сохранить присутствие духа и в затруднительных обстоятельствах (лат.). Гораций. Оды.

Content

Дмитрий Емец
Таня Гроттер и ботинки кентавра

Глава 1 ВЕЛИКОЛЕПНАЯ ГРОБУЛИЯ

Глава 2 ВСЕ МАГИ ДЕЛАЮТ ЭТО

Глава 3 ЛЮБИМЧИК ТВОЕГО ЛЮБИМЧИКА НЕ ТВОЙ ЛЮБИМЧИК

Глава 4 ГОЛОВА КАК ЭЛЕМЕНТ ДЕКОРА

Глава 5 АВАНТЮРИЗМ КАК ОБЩЕСТВЕННО ПОЛЕЗНАЯ ПРОФЕССИЯ

Глава 6 ПОЛЦАРСТВА НА СДАЧУ С КОПЕЙКИ

Глава 7 СЕДЬМАЯ БУКВА В СЛОВЕ «СМЕРТЬ»

Глава 8 СТРЕЛА ДЛЯ АЛЬБАТРОСА

Глава 9 ХИТРАЯ БЕСТИЯ

Глава 10 ХОЗЯЙКА МЕДНОГО ГРОШИКА

Глава 11 СОВЕТ ДЛЯ БЕДНЫХ, КАК УБИТЬ СМЕРТЬ И ОБМАНУТЬ ЛОЖЬ

Глава 12 ОСТОРОЖНО, ГРОТТИ!

Примечания