Дмитрий ЕМЕЦ

ТАНЯ ГРОТТЕР И ПОСОХ ВОЛХВОВ

СПРАВОЧНИК МАГИЧЕСКИХ ЗАКЛИНАНИЙ

Печатается с любезного разрешения пожизненно-посмертного главы Тибидохса, лауреата премии Волшебных Подтяжек, акад. Сарданапала Черноморова.

Добавлены заклинания из библиотеки джинна Абдуллы. (Перед прочтением три раза быстро сказать: «Зависникус обломатим![1])

Искрис фронтис – боевая искра белого мага.

Пундус храпундус – усыпляющее заклинание. Снимается с рассветом.

Первачус барабанус – для просушки мокрой одежды.

Топтакли-лягакли – «пинательное» заклинание. Нельзя отменить.

Болеус обуздатус – заклинание против боли.

Паранойус крышус срывонис! Маразматут кульминационит! — малополезная комбинация духоотгоняющих заклинаний.

Полниссимо дебилиссимо! Склеротикус маразматикус! — заклинания стирания памяти.

Туманус прошмыгус – заклинание взломщика (черномагическое из списка 100 запрещенных заклинаний).

Дрыгус-брыгус – заклинание против простейшей нежити, Черных Штор, полтергейстов и привидений.

Караваждис феокссирис! – заклинание против Короля Привидений (один раз в год).

Грааль Гардарика— заклинание перехода из мира лопухоидов в мир магов. Действует в одной точке над островом Буяном.

Ливодис-курекус — снимает куриный сглаз.

Линузус очкустус – заклинание невидимости, слабенькое и довольно бестолковое. Не распространяется на волосы и одежду.

Кондовус руализмус — заклинание, иногда блокирующее темную магию (силой не более одной искры).

Зажималлус втюрис – «обнимальное» заклинание. Без комментариев.

Панидис паленус — не всегда же зажигать огонь с помощью спичек?

Трыгус шипелус — гасит пламя.

Хап-цап – перемещение предметов на малые и средние расстояния. Без особой необходимости не использовать. Не исключено, что перенесенный предмет окажется разбитым вдребезги.

Квасис грасис отыскатис – отыскивающее заклинание.

Голодронус голодрыгус — вызывает острое чувство голода.

Чукара курачукара – «заклинание зубрил». Полезно при подготовке уроков. На экзаменах и контрольных блокируется преподавателями (черномагическое из списка 100 запрещенных заклинаний).

Бантикус трибантикус – простенькое заклинание лентяев. Завязывает шнурки. Внимание! Если шнурков на обуви не окажется, будут завязаны пальцы ног!

Чистус трубачистус – еще одно заклинание лентяев. Умывание и чистка зубов. При наличии во рту жвачки возможен взрыв.

Бумазейкус выползанус – для дистанционного перемещения бумажек.

Пробкис вырубонис – «уходя, гасите свет».

Фурыллис эббус труфус бонирайис аппедицитус болотомус – роковой сглаз (сокращенная форма).

Дуллис нуллис – контрзаклинание при наложении рокового сглаза (только в течение пяти минут после наложения сглаза).

Гряллиум пуллиум — заклинание хаоса (черномагическое из списка 100 запрещенных заклинаний).

Капут тынетут — заклинание, отделяющее душу от тела (черномагическое из списка 100 запрещенных заклинаний).

Гыгли-мыгли-карадыгли – наложение сглаза (черномагическое средней силы).

Фебрытбь – «антиикательная» магия.

Штушус коротышус – от рези в животе.

Кызютбампль шуму – от «лягушачьего» сглаза (применить не позже первого позеленения!).

Мотис-ботис-обормотис – против болотных хмырей. На другие виды нежити не действует.

Новые заклинания

Ноуменус кантус выпулялис – заклинание высвобождения магической сущности.

Разрази громус — смертельная клятва.

Актус кляузник макакис прерывонум забиякис – блокирующее заклинание Графина Калиострова.

Шлепкус всмяткус капиталис — заклинание размазывания по стене.

Парус спускалус — успокаивающее заклинание.

Атлантинус-волхвонис — заклинание пробуждения атлантов.

Сводус атлетус анаболикум – второе заклинание атлантов.

Буйнус палатис — для оживления скамьи (бешеное родео).

Кондовус руализмус — отменяющее заклинание (бешеное родео).

Цапус-застукалус — призывное заклинание проф. Клоппа.

Вспышкус гробулис — смертельный аналог Искрис фронтис! Используется темными магами.

Отрезвонум нормаликус! – отрезвляющее заклинание.

Маньякус пришивакус магфиозо якудзякус! – заклинание вызова магфиозных купидончиков.

Своякис маякис! — заклинание, чтобы посторонние не совали нос в твою записную книжку.

Пихалус экзаменостис! — экзаменационное заклинание. Обладает неприятными побочными действиями.

Кофейникус возбуждалус — предэкзаменационное заклинание.

Трынтравонис пофигатор — расслабляющее заклинание.

Фердыщус малокровус — заклинание против вампиров.

Рукли-букли-симпапукли — симпатяжное заклинание (+ тройной нормукли), усиленная форма.

Дистрофикус физкультурус! — заклинание силы.

Гумползит транзитум ваэреньо– паучий сглаз.

Быгус-гмыгус-тарагмыгус – «червяковое» заклинание малютки Клоппика.

Максимус гигантус — увеличивающее заклинание.

Нормус площидус однорылос — заклинание расширения пространства – пятое измерение.

Мизур лилипутос — уменьшающее.

Кувалдус отбрыкус – «дубиночное» заклинание малютки Клоппика.

САМЫЕ НОВЫЕ ЗАКЛИНАНИЯ

Темпора моралес – пространственное.

Настройщикус криворукус — усмирение музыкальных инструментов.

Шмыгус сморкатис – заклинание вечного насморка малютки Клоппика.

Киякус каракатис! – стулопрыгательное заклинание малютки Клоппика.

Атыс-батыс-крутипедалис! – двигательное заклинание.

Прыгулис-дрожалис — обогревательное заклинание.

Гопус-стопус – удерживающее заклинание.

Ушкус намакушкус! – заклинание против подслушивания.

Меняус неодурачус! – «магический» взгляд; проверка на присутствие магии.

Дымус коромыслус! — заклинание магического дыма.

Дальнозоркис лупоглазус! — магический взгляд.

Воркалакус эндус черногорил — заклинание против оборотней.

Полетные

Торопыгус угорелус — самое стремительное и опасное.

Тикалус плетутс – среднее.

Пилотус камикадзис – медленное, но наиболее грузоподъемное. В равной степени подходит для слонов и недотеп.

Ойойойс шмякис брякис – подстраховочное.

Чебурыхнус парашютис – тормозящее.

Чебурыхнус парашютис форте – ускоренное тормозящее для экстренной посадки.

«Заговоренный пас»

Гуллис-дуллис– Цап-царапс (блок).

Труллис-запуллис – Леос-зафиндилеос (блок).

Фигус-зацапус – Щупс-курощупс (блок).

Призовые очки в драконболе

Пламегасительный мяч – 3

Одурительный – 1

Перцовый – 5

Чихательный – 2

Обездвиживающий – 10

Глава 1

РОДСТВЕННИКОВ НЕ ВЫБИРАЮТ

… Душа родная – нос чужой…

Враждуют чувства меж собой…

Е.А.Баратынский

Самый добрый депутат Герман Дурнев воздел к потолку мутные глазки с белками цвета несвежей мыльной пены.

– Человеческой подлости и зависти нет границ! Нинель, золотце мое, меня лишили депутатской неприкосновенности, лишили всего! Кто я теперь? Всего лишь почетный председатель В.А.М.П.И.Р. и генеральный директор фирмы «Носки секонд-хенд»! – надрывно заявил он.

– Герман, все же согласись, ты сам виноват. Притащиться на встречу с американским президентом в кожаных сапогах со шпорами и со шпагой! Они, конечно, там ковбои, но не до такой же степени. И как тебя только пропустили? Я лично не удивляюсь, что все так закончилось! – осторожно заметила тетя Нинель.

– Да, да, да… Возможно, это было с моей стороны немного неосторожно. Но что такого особенного в сапогах? Я же послушался тебя и не надел корону! – плаксиво пожаловался Дурнев.

– ГЕРМАН!

– Что Герман? Я уже целую кучу лет Герман! А вообще-то, клянусь, американца это позабавило! Он там сидел и от нечего делать рисовал на бумажке танки, а когда я крикнул: «А вот и он, больной зуб!» и зазвенел шпорами – тут он как подскочит! А наш президент поморщился и погрозил мне пальцем. Знаешь, будто хотел сказать: «Опять этот Дурнев! Он меня просто достал!» – заявил почетный председатель.

– Германчик, ты забываешь, что было потом! – сказала тетя Нинель.

Самый добрый депутат отмахнулся от жены, точно от назойливой мухи.

– А что, кто-то еще этого не знает? Да по телевизору целую неделю только это и показывали! На меня навалились охранники и стали выкручивать мне руки. Мне, председателю В.А.М.П.И.Р., депутату! Мне это не понравилось, и я стал сопротивляться. Вообрази, Нинель, я и не предполагал, что такой сильный. Они падали, как кегли в боулинге, а я ведь только толкал их эфесом шпаги и звенел шпорами. Один, здоровенный такой, краснощекий, как помидор, представляешь, задрожал и закрыл шею руками. А я лишь посмотрел на него немного задумчиво.

– Просто посмотрел, и все? Ты уверен, что не пытался его укусить? – с подозрением осведомилась тетя Нинель.

Дурнев от возмущения даже передернулся.

– Кусать какого-то охранника с немытой шеей, который только поливает грязь этим мерзким одеколоном? Фи! За кого меня принимает собственная жена? Да я вообще не переношу вида крови! В детстве мне становилось дурно, стоило уколоть иголкой палец и увидеть красную капельку… Вот слегка поджаренные бифштексы с кровью – совсем другое дело. Но они же не ходят на двух ногах!

Тетя Нинель обрушилась на диван, обреченно заскрипевший пружинами. Дальше ее муж мог не рассказывать: она и сама все знала. Несмотря на шпагу графа Дракулы, количество восторжествовало над качеством. Дядю Германа скрутили и выставили вон. На другой день многочисленные недоброжелатели Дурнева вынесли вопрос на голосование и лишили его депутатской неприкосновенности, а заодно и мандата. Возможно, Дурнев сумел бы еще на кого-то надавить и выкрутиться, но его пропуск в Думу тоже был аннулирован, так что потомку графа Дракулы некого было замораживать гипнотическим взглядом и не перед кем звенеть шпорами.

– Айседорка Котлеткина сегодня со мной даже не поздоровалась! Прошла как мимо пустого места. Она уже знает, что ты в опале, – грустно сказала тетя Нинель.

– Еще бы. Моей политической карьере пришел конец. Окончательный и бесповоротный. И Котлеткины это понимают. У них нюх, – кивнул председатель В.А.М.П.И.Р.

Он увязал в болоте уныния.

– Чем ты теперь займешься, Германчик? – стараясь расшевелить его, спросила тетя Нинель.

Ее хандрящий супруг-вампироид задумчиво пошевелил ножками в зеленых носочках. C его стороны это было не самое разумное действие. Такса Полтора Километра, наблюдавшая из-под дивана за прыгающими у нее перед носом дурневcкими пятками, не справилась с искушением. Она высунулась, тяпнула бывшего депутата желтыми старческими зубами и вновь убралась в свое убежище.

Дядя Герман взревел страшным голосом. Он подскочил едва ли не до потолка и попытался отодвинуть диван, чтобы расправиться с собакой. Однако диван и сам по себе был тяжелым. Сейчас же, когда на нем сидела еще и тетя Нинель, массивная, как якорь «Титаника», он привел бы к грыже и тибидохского атланта.

Тогда Дурнев замыслил отомстить иначе. Держа укушенную ногу на весу, он на оставшейся ноге (выбор ног у лопухоидов, увы, довольно ограничен) припрыгал к телефону и поспешно пролистал справочник.

– Это зоомагазин?.. – закричал он в трубку. – Скажите, девушка, у вас есть отрава для собак?.. Что вы говорите?.. Пес мучается? Нет, это я мучаюсь! Как не держите? А зачем тогда задавать идиотские вопросы?

Раздраженный Дурнев швырнул трубку на рычажки, бессильно пнул диван и, ушибив пальцы, неожиданно для себя настроился на мирный лад.

– Вечно ты, Нинель… Откуда я знаю, чем займусь? – пробурчал он. – Ну, наверное, пригоню из Европы пару составов с тряпьем. Только знаешь, что в последнее время стали устраивать эти жулики, мои поставщики? Они подмачивают вещи перед продажей на вес! Только я ведь тоже не лыком шит. Я расплачиваюсь с ними не деньгами, а матрешками и буденовками.

* * *

Неожиданно – такие вещи почему-то всегда случаются именно так, а не иначе – звонок в коридоре ехидно задребезжал. Тетя Нинель и дядя Герман разом вздрогнули.

– Пап, кто-то притащился! – крикнула из своей комнаты Пипа.

– Будто я сам не слышу! Возьми и открой! – огрызнулся дядя Герман.

– Я не могу! Я ругаюсь! – возразила его дочка.

Она уже третий час сидела в Интернете на форуме фанов Гурия Пуппера и пыталась убедить всех, что Гэ Пэ влюбился в нее и даже присылал ей цветы с купидончиками. Пипе не особенно верили, хотя она со злости так колотила по клавиатуре, точно забивала гвозди. Правда, в одном Пипа с форумцами все же сходилась. Фаны Пуппера тоже в большинстве своем считали, что Таня Гроттер – дура набитая, а Гэ Пэ крутой, как вареное яйцо.

– Ладно, доча, не отвлекайся! Ругаться надо долго и со вкусом, а то не получишь удовольствия. Папулечка сам откроет! – сказал дядя Герман и двинулся к двери.

Его супруга повисла у него на руке.

– Герман, не надо! Не открывай! – взмолилась она.

– Почему?

– Так всегда начинается! С непонятных звонков в дверь. Разве ты не слышишь мелодию? То ли похоронный марш, то ли джига! Эти звуки бывают только в таких случаях!

– Думаешь, снова Гроттерша? – вращая шеей, с подозрением спросил Дурнев.

– Не знаю… Давай хотя бы посмотрим, прежде чем открывать!.. Стой! Ты куда? – Тетя Нинель на секунду выпустила супруга, и тот, воспользовавшись этим, прорвался к дверям.

– Если это Танька, она пожалеет! Прикончу на месте! Шпага, ко мне! – воинственно зарычал потомок графа Дракулы.

Шпага, звеня от нетерпения, выскочила из шкафа и прыгнула к нему в ладонь. Ей давно уже хотелось кого-нибудь проткнуть, и теперь она только обрадовалась, что хозяин взялся за ум.

Рванув дверь, Дурнев выскочил на площадку и удивленно остановился. Он никого не увидел. Должно быть, это произошло оттого, что дядя Герман смотрел слишком высоко. Наконец он догадался перевести взгляд ниже и оцепенел.

Перед ним обнаружился карлик с большой бугристой головой, покрытой не то лишаями, не то заросшими красной шерстью родинками. Его макушка была где-то на уровне пупка дяди Германа. Однако маленький рост ничуть не лишал карлика самоуверенности. В руках у него была сучковатая, с резными узорами палка из красного дерева, на которую он опирался не без некоторого изящества.

Карлик так и светился от чувства собственного достоинства, которое ничуть не умалялось тем, что единственной одеждой карлику служила волчья шкура. Он был бос, с ногами, по колено покрытыми грязью – такой жирной и густой, что со стороны близорукому человеку могло показаться, что карлик обут в щегольские хромовые сапоги. Даже для конца октября грязи было явно многовато. Однако самым неприятным в незнакомце были даже не красные родинки и не грязь, а кошмарный запах – резче и отвратительнее, чем от болотного хмыря. Видно было, что карлик принимает душ только при несчастном стечении обстоятельств – когда попадает под дождь.

Пока дядя Герман тупо разглядывал огромные, не по росту, ступни гостя, с ногтями желтыми и крепкими, как черепаховый панцирь, карлик, ничуть не смущаясь, произнес гнусавым голосом:

– Квартира Дурневых? Вот приехал к вам! Жить, то ись, у вас буду!

Ошеломленный такой неслыханной наглостью, дядя Герман сумел лишь открыть рот. Рука, в которой он сжимал шпагу, опустилась.

– Ты что, братик, не рад? Своих не узнаешь? Это ж я! – обиделся карлик.

Директор фирмы «Носки секонд-хенд» замотал головой, демонстрируя всем своим видом, что не знает и знать не хочет никакого самозваного «я», а заодно «ты», «вы», «оно», «они» и вообще никаких местоимений.

Босяк опечалился. Он еще пару раз фамильярно назвал дядю Германа братиком, но не встретил родственного отклика. Тогда он вздохнул, поскреб подбородок и стал бить на жалость.

– Ну как же! Я со стороны бабы Рюхи и Шелудивого Буняки! Родная ж, можно сказать, кровинка! – сообщил он, прочувствованно шмыгая носом.

– Не знаю я никакого Рюхина! Убирайтесь! – строго велел дядя Герман.

Карлик не внушал ему доверия. С каждым мгновением Дурнев, обладавший острым чутьем на людей, все определеннее убеждался, что перед ним проходимец.

– Да ты не туда смотри, ты сюда смотри! – засуетился человечек, путано, но убедительно чертя что-то пальцем по воздуху. – Вот она, то ись родословная наша: тута баба Рюха и Шелудивый Буняка, тута тетка Хрипуша, тута ее сестры Трясея, Огнея и Ледея, а здеся вон плямянник их Пруха. А у Прухи-то сыночек был, Халявий! Припоминаешь? Так я энтот Халявий был и есть!

Дядя Герман сглотнул. Он впервые слышал о бабе Рюхе и Шелудивом Буняке, равно как и о Прухином сыночке Халявии. С другой стороны, что-то подсказывало бывшему депутату, что отвертеться от настырного родственничка будет непросто.

Пока Дурнев пребывал в растерянности, Халявий, не дожидаясь приглашения, быстро опустился на четвереньки, прошмыгнул у дяди Германа между ног и залебезил перед его супругой.

– Решил я, мамуля, у вас пожить. Не прогоните же, то ись. Совсем у нас плохо стало. Ни тебе кровушки попить, ничего… Прямо хучь здеся ложись и подыхай! – объяснил он, мигая слезящимися глазками.

Однако, несмотря на твердое намерение распрощаться с жизнью, родственничек с каждой минутой все больше распоясывался. Он решительно зашаркал грязными ступнями по дубовому паркету, сунул свою палку за шкаф и, оказавшись у вешалки, по ходу дела вытер нос рукавом норковой шубы тети Нинели.

Дурнева разглядывала карлика со смешанным чувством ужаса и брезгливости. Тем временем Халявий уселся на пол и, с пугающей ловкостью почесав ухо ногой, бессвязно забормотал:

– Вот такая вот, то ись, наша жись! А тот еще колом… колом осиновым поперек спины… Я от кола-то увернулся да его за ногу. А тут второй из ружья как дребезнет, да серебряной пулей! Вот туточки пролетела мимо уха – свирк… А он уж снова приложился и целится! Едва я успел, значить, Темпора моралес произнесть.

Неожиданно Халявий осекся, встав, вытянулся по стойке «смирно» и, с беспокойством воззрившись на монументальную фигуру тети Нинели, поинтересовался:

– Болтаю, а у самого на языке вертится… Вы-то сами не из циклопих будете, мамаша? Нет? А то у нас в Трансильвании бродят по лесам эдакие фифы, зубы вышибают. Прям ни-ни – только сунься! Бессмертник Кощеев как-то мимо пролетал, с конского скелета упал, дык едва латы унес.

– Кто циклопиха? Я? Ах ты, секильдявка! – мигом теряя всякую робость, страшным голосом взревела тетя Нинель. Она крайне болезненно относилась к любым намекам на свой вес.

Испуганный родственник задрожал и полез забиваться под шкаф для обуви.

– Ой, страшна, мамаша, страшна! Прям хоть завтра к нам в Трансильванию! – запищал он оттуда.

Дядя Герман выронил шпагу. При повторном упоминании Трансильвании в мыслях у него смутно начало что-то проясняться.

– Погоди, так ты вампир? – спросил он, глядя на развитые глазные зубы выглядывающего из-под шкафа Халявия.

– Да не вампир я! Оборотень! Нехорошо, братец, своих не узнавать! Хоть ты и председатель, и Дракуле родня, да все ж таки нехорошо! – укоризненно произнес Халявий.

Он еще некоторое время посидел под шкафчиком и, убедившись, что тетя Нинель на него не кидается, выбрался наружу. Отряхнувшись, родственник извлек прямо из воздуха короткий нож с широким лезвием и решительно вонзил его в паркет.

– Иная-то шантрапа с медальонами балуется, да только я этих фокусов не признаю! Я уж лучше этак, по старинке! – сообщил Халявий и внезапно, безо всякого предупреждения, с необычайной ловкостью перекувырнулся через нож.

Облезшая волчья шкура, прежде свободно болтавшаяся на плечах, теперь словно приросла к своему хозяину. Лишайчатое лицо вытянулась. Руки удлинились. Ноги же, напротив, стали гораздо короче и покрылись жесткой серебристой шерстью. В следующую минуту потрясенные Дурневы внезапно осознали, что на паркете их квартиры, поджимая уши, сидит и скалится крупный волк.

Тетю Нинель забила такая крупная дрожь, что, чудилось, весь колоссальный правительственный дом затрясся и задрожал с ней вместе. Председатель В.А.М.П.И.Р. схватил с пола шпагу и выставил ее перед собой, на случай, если волк бросится на них. Но оборотень не бросался. Он смотрел на родственников желтыми, несимметричными, словно случайно прорезанными глазами, будто желал определить, кто из двоих аппетитнее. Потом встал и, негромко рыча, направился к тете Нинели. Из его полуоткрытой пасти стекала прозрачная и тонкая, как волос, нить слюны.

Тетя Нинель завопила дурным голосом.

– Мамуль, сколько можно шуметь? Кто там приперся? Вы мне мешаете чатиться!.. Я тут одну девчонку почти убедила, что Гэ Пэ на мне женится! – раздраженно крикнула из комнаты Пипа.

Услышав ее голос, волк повернул голову и замер. В его желтых зрачках мелькнуло что-то похожее на умиление. Забыв об аппетитной тете Нинели, оборотень вновь бросился к ножу и перекатился через него. На полу опять возник Халявий с волчьей шкурой на плечах.

– Пардоньте, что едва не загрыз, мамаша! – извинился он. – Когда обернувшись, я малость не в себе бываю. Вроде я, а вроде и не я. Туман в голове. Если бы Пипочка моя родная голоска не подала, уж и не знаю, что было б.

– Откуда ты знаешь Пипу? – строго спросил дядя Герман. Директор фирмы «Носки секонд-хенд» только что едва не стал вдовцом и теперь размышлял, повезло ему или нет, что все сорвалось.

Халявий застенчиво переступил с одной босой ножки на другую.

– Да тут, то ись, какое дело, братец… Пипу-то у нас в Трансильвании все знают! Такая личность! – сказал он.

– Какая еще личность? – нахмурился Дурнев.

– Да как же! Поговаривают, внучок-то Пипин через две сотни лет повелителем нежити станет! Недавноть на камне судеб буквы, значить, проступили! Большому кораблю, как грится… А я-то как рад! Родная кровиночка! Тута вот баба Рюха и Шелудивый Буняка, тута тетка Хрипуша. А тута батяня мой Пруха… – пошел по второму кругу Халявий.

– Прекратите нести чушь! Это я уже слышал! – отрезал Дурнев.

– Герман, прогони его! Давай я вызову консьержку! – слабым голосом сказала тетя Нинель.

– Не получится меня прогнать, то ись! Так-то, дорогие мои! Сказал: у вас буду жить – и буду! – замотал головой Халявий.

– Это почему же? – возмутилась Дурнева.

Оборотень показал ей язык.

– Мы с братиком Германом судьбоносцы. Это в мире волшебном у нас все знают. Как на свет появились, уже судьбоносцами были. Это кто-то из рода нашего древнего так наколдовал: ворожейный был род, знатный. Хоть у Рюхи, хоть у Прухи, хоть у Хрипуши спроси – всяк одно скажет, – пояснил оборотень.

В голосе у него была странная убедительность.

– А кто такие судьбоносцы? – обреченно осведомилась тетя Нинель.

– Судьбоносцы, мамаша, это когда две судьбы одной ниточкой, пуповинкой одной связаны. Куда одна судьба, туда и другая. У него плохо – у меня плохо. У меня счастье – у него счастье. Ежели, к примеру, я умру, он и часу не проживет без меня. Так-то вот, мамаша! Вот гляди: меня чуть кольями не прибили и пулями не изрешетили, а у муженька твоего небось в тот же день чего другое было… Не знаю чего, а было… Не могло не быть!

– Президентская охрана… Пропуск в Думу отобрали! О, нет, – простонал дядя Герман.

За спиной у него обрушилось что-то массивное. Это грузно сползла вдоль стены тетя Нинель. Такса Полтора Километра завыла жалобно, надрывно, душераздирающе. Она уже жалела, что дяде Герману не продали яду.

Яду, всем яду! Все смешалось в доме Облонских! Все смешалось и в магическом мире, и в мире лопухоидов, и в моей голове! Ох, угораздило, ну и угораздило же нас родиться на этом стремительно вращающемся безумном шарике да еще и в самый безумный момент его истории!

Просто мамочка моя бабуся, как сказал бы Баб-Ягун!!!

Глава 2

ТОРТ С ЧУМОЙ И ПРЫГАЮЩЕЕ БЛЮДЦЕ

Почему-то часто так случается, что мы вспоминаем о человеке в момент, когда он сам вспоминает о нас. Или звонит, или едет в гости. Но вот Баб-Ягун о нас не вспоминал, не звонил и в гости тоже не набивался. Он стоял перед зеркалом в комнате у Тани и, закатав рукава, разглядывал свои бицепсы. Щеки у Ягуна были толстые, а вот мускулы не слишком внушительные. Вероятно, Ягуну и самому пришло это на ум, потому что он удрученно спросил:

– Народ, никто не помнит, как мышцы побольше наколдовать?

Таня отложила тетрадь с заданиями по теоретической магии. Она вконец запуталась. Сарданапал велел им составить подробный гороскоп Юлия Цезаря и объяснить все события в его жизни с точки зрения расположения планет. У Тани же с планетами выходила полная неразбериха. Марс, Юпитер, Сатурн и Венера путались как у нее в голове, так и на бумаге. Но противнее всех была Луна. Она вообще издевалась, подмигивая девочке с расчерченного гороскопа и утверждая, что наиболее благоприятный день в жизни Юлия был тот, когда его зарезали. Идеальная же совместимость характеров была у Цезаря только с неким лопухоидом по имени Брут.

– Эй, чего все молчат? Я говорю: надувательное заклинание кто-нибудь помнит? – нетерпеливо повторил Ягун.

– Забудь об этом! – сказала Таня. – Помнишь, Жикин себе мускулатуру наворожил, как у атланта? Ходил крутой, как вареное яйцо! Плечи в дверь не проходили, а через неделю – раз! – сдулся прямо на защите от духов. То-то хохоту было!

– Это не Жикин виноват. Это Поклеп! Он обожает учеников на место ставить. Особенно нас, четвероклассников! Ну погоди, завуч, вот вырасту, стану величайшим магом, встретимся мы тогда в узком переулочке! «Ну здравствуй, – скажу я ласково, – старый мухомор! Кто в юности напустил на меня биовампиров? А психанутого духа? А теперь как насчет экскурсии в мир полтергейстов?» – размечтался Ягун.

Однако мысли о мести надолго не задержались у него в голове. Вместо этого играющий комментатор неожиданно потребовал второе зеркало.

– А что, ты в одном уже не помещаешься? – ехидно поинтересовалась Таня.

– Издеваешься? – оскорбился Ягун. – Я просто хочу на себя сзади посмотреть. Интересно, сзади я такой же красивый, как и спереди, или меня уши портят?

– Красивый, красивый… – поспешно сказала Таня. Признать Ягуна красивым было проще, чем бегать по этажу отыскивать еще одно зеркало.

– В самом деле красивый? А этот прыщик на лбу? Конечно, это всего лишь прыщик, но все же портит он меня или нет? – Разглядывая себя, Ягун прильнул совсем близко к стеклу.

ДЗИААНГАНГГГ!

Внезапно из зеркала вырвалась рука со скрюченными пальцами. Она пронеслась сквозь Ягуна и втянулась обратно. Внук Ягге побледнел и отпрянул, ощупывая свою голову. Он никак не мог понять, уцелела она или нет.

– Ты видела, видела? – крикнул он.

Зеркало отразило жуткое перекошенное лицо с распухшим, точно от хронического насморка, бугристым носом. По ту сторону стекла на трехногом табурете сидел сморщенный горбун со светящимися глазами. Скалясь, он скатал отражение Ягуна и, небрежно скомкав его, точно лист бумаги, швырнул Ягуну под ноги. Снова расхохотался. По зеркалу пробежала волна. Горбун исчез.

– Что это было? – прохрипел Ягун с ужасом.

– А-а… Безумный Стекольщик… Горбун с Пупырчатым Носом. Он живет там, в зеркале. Ему, видно, надоело, что ты тут вертелся дольше Гробыни, – пояснила Таня.

– Откуда он здесь взялся? – допытывался Ягун.

Малютка Гроттер грустно посмотрела на вконец запутавшийся гороскоп, прикидывая, не использовать ли Чукара курачукара.

– Э-ээ… Стекольщик? Ну вообще-то это я его здесь поселила. Вызывающим заклинанием, – призналась она.

– Зачем? Тебе нравится этот субъект? – со страхом спросил Ягун.

– Ты что, перегрелся? Кому он может нравиться? Я хотела Гробыню слегка проучить. Она вечно перед зеркалом торчит – даже причесаться не дает, – призналась Таня.

– Ты спятила, Гроттер! Он явно из темных духов! Даже хуже… Чур меня, чур! – Ягун с суеверным ужасом смотрел на свое скомканное отражение, таявшее у него под ногами, точно сосулька, брошенная на раскаленную сковороду. Последним исчезло лицо. Новое отражение Ягуна, возникшее в стекле сразу после гибели первого, дрожало, как осиновый лист.

– То-то и оно… Я, понимаешь, когда заклинание произносила, не разобралась, что оно из запрещенных. Буркнула наспех, когда на Склеп злилась, а заклинание возьми да и сработай… Да еще не просто – тремя красными искрами!.. Кто мог представить, что Горбун такой навязчивый окажется? Вызваться он вызвался, а уходить не собирается. Да еще пророчествует по ночам… – пожаловалась Таня.

– А из стекла он того… не вылезает? – поинтересовался Ягун.

– Да нет вроде. Скорее всего, он и не может. Вот только руку иногда высунет или голову. Не нравится мне все это…

– А, ну тогда ладно! – Ягун потряс головой, отгоняя наваждение. – Ты же знаешь: я обычно не слишком себя разглядываю. Сегодня особый случай. Должен я был запомнить себя таким на всю жизнь или не должен?

– С какой это радости? – спросил Таня.

– Как с какой? Пятнадцать лет лбу! Через три дня шестнадцать! – гордо сообщил играющий комментатор.

– Кошмар! Я думала, столько не живут! Ты дряхл, как Готфрид Бульонский! – насмешливо сказала Таня.

Надув губы, Ягун покосился на Таню.

– При чем тут твой Готфрид? У меня день рождения на носу, почти что юбилей, а про это все забыли. Непорядок!

– Ты рано делаешь выводы! Думаю, все еще впереди, – сказала малютка Гроттер.

Играющий комментатор расплылся в широченной улыбке, но, спохватившись, поспешил сделать недовольное лицо. Но Таню было не провести. Она поняла, что Ягун специально разнюхивал: забыли о его дне рождения или нет.

– Ну так и быть… Посмотрим, что там такое. У нас в Тибидохсе как: сам себе подарок не сделаешь – не порадуешься, – заявил он.

– Ягун, не бабъежничай! – возмутился до сих пор молчавший Ванька Валялкин.

Ванька тоже был здесь: кормил червями и жуками полыхающего всеми цветами радуги жар-птица. Прежний птенец давно превратился во взрослую птицу – да еще такую обжигающую, что взять ее можно было только в толстой рукавице. Правда, воспитанный людьми, жар-птиц толком еще не определился, кто он такой, и избегал общества других птиц, предпочитая общество Ваньки или Тарараха. Большую часть дня он проводил, как на насесте, на плече у Ваньки. Чтобы птиц не обжег Ваньку своим хвостовым оперением, Таня поставила ему на майку большую заплату из всегда холодной кожи василиска.

Кожу ей переслал с купидончиком Пуппер, который у себя на туманном острове, изнывая от любви, прикончил одно из этих редких пресмыкающихся. До этого времени василиск, никому особенно не докучая, мирно обитал в пыльной подвальной комнате и лишь изредка выползал, чтобы заморозить парочку кошек, таких древних, что, по слухам, они принадлежали еще Джейн Остин и все равно скоро бы умерли своей смертью.

Узнав о гибели василиска, отдел по защите магических животных Магщества Продрыглых Магций выразил Пупперу магщественное порицание и оштрафовал его на полпуда жабьих бородавок. Событие это вызвало множество откликов в прессе. Грызиана Припятская даже побывала на месте гибели василиска и сделала по зудильнику спецрепортаж. Издательство же, специализирующееся на календариках с Гурием, выпустило по этому случаю книгу.

Накормив прожорливого жар-птица, Ванька пересадил его на плечо Пажу и плюхнулся на кровать Гробыни Склеповой.

Самой Гробыни в комнате не было. Она уже несколько дней подлизывалась к библиотекарю Абдулле, строя планы охмурить с его помощью Пуппера. Старый джинн знал массу запрещенных заклинаний. Кроме того, по Тибидохсу давно ходили слухи, что где-то в глубине его библиотеки скрыты старые книги – такие опасные, что Древнир в свое время приказал их сжечь, но хитроумный джинн предусмотрительно укрыл их в безопасном месте, превратив во что-то незначительное.

* * *

После матча с невидимками, когда Таня, спасая Гурия, забила мяч собственному дракону, в ее жизни что-то изменилось, будто кто-то решительно, не спрашивая разрешения, перевернул уже исписанную страницу. Таня отчетливо осознавала, что с ней что-то происходит, но не могла понять, что, почему и когда этому наступит конец.

Она менялась, перетекала из чего-то или куда-то – именно таким было внутреннее ощущение – и плохо узнавала саму себя. Все валилось у нее из рук. Она даже с горя взялась было за учебу, но и это не заглушало жуткого внутреннего недовольства собой. Недаром Ягге утверждала, что для подростка излишне много копаться в себе – все равно что для взрослого пить горькую.

Внешне же глобальная перемена состояла в том, что Таня ушла из драконбольной команды. Она понимала: Соловей никогда не сможет до конца простить, что из-за ее нелепого, непредсказуемого поступка сорвалась мечта всей его жизни – команда не победила в чемпионате и не получила кубок… В те дни, когда она пыталась возобновить тренировки, довольно часто О.Разбойник, не удержавшись, ляпал что-нибудь в таком духе: «Активнее, ребятки! Атакуйте дракона! Нечего с ним нянчиться, это вам не Пуппер!» Более того, острый на язык Соловей шел даже дальше, и часто можно было услышать что-нибудь вроде: «Семь-Пень-Дыр! Чего ты уставился на меня, как Танька на Гурия? Играй давай, шевелись!»

Разумеется, Гробыня, Жора Жикин, Рита Шито-Крыто и всякие прочие зубоскалы немедленно добавляли к этим шуточкам дюжину своих. Таня не отвечала. Ей все как-то стало безразлично. Она и к шуткам относилась, закованная в броню своего безразличия.

Но все равно какие-то, самые злые шутки проникали под нравственную броню, которая только казалась прочной, и разъедали ей душу. Обидевшись на тренера, Таня ушла. Ушла, даже не поговорив с ним, а просто передав Разбойнику через Ягуна записку. После этой записки она дважды ловила на себе за обедом задумчивый и невеселый взгляд Соловья, устремленный на нее с преподавательского столика. Ей казалось, Соловей размышляет, подойти или нет. Но он так и не подошел. Таня тоже держалась в стороне.

Назло Тане, а может быть, и самому себе, тренер пригласил в команду Верку Попугаеву. Всякий раз, стартуя, Верка визжала так громко, что в Тибидохсе дрожали стекла. Попугаева и сама по себе была не прочь повизжать – в данном же случае этот визг был вполне оправдан. Верке достался реактивный пылесос – самый мощный из всех, что можно было выписать в магазине Мага Зины на Лысой Горе. Стоило чуть-чуть перегазовать или произнести не то заклинание, как пылесос немедленно таранил магический купол. Именно поэтому Верка летала в шлеме Ахилла и нагруднике Патрокла, а на поле дежурили санитарные джинны. В ожидании своего часа они позевывали, поплевывали в пространство и чертили босыми пальцами на песке всякие кабалистические знаки.

Каждый день в четыре часа начинались тренировки, и тогда Таня старалась не подходить к окну или, зная, что это все равно невозможно, силой гнала себя в читальный зал. Там не было окон и вообще мало что было, кроме спертого воздуха, в котором плавала древняя книжная пыль. От пыли щипало в горле и чесались глаза. За стенкой подозрительно сморкался и, изобретая проклятья, бубнил что-то себе под нос джинн Абдулла.

Незадолго до дня рождения Ягуна Таня встретила в библиотеке Шурасика. Первый ученик Тибидохса, занесенный в вечный реестр пятидесяти самых значительных ботаников подлунного мира, любил тишину и уединение читального зала, в котором в период между сессиями редко кого можно было встретить. Однако, если Таня пряталась за книгами от самой себя, от собственных чувств и мыслей, для Шурасика библиотека Абдуллы была просто дом родной. Ему единственному из всей школы сумасшедший джинн разрешал ходить между стеллажами, где ему вздумается, и даже забредать в закрытый фонд.

– Все равно от Шурасика ничего не спрячешь! Он дотошный, просто вылитый я! Ненавижу такие мерзкие въедливые характеры и таких кошмарных настырных типов! – рассказывал всем Абдулла, втайне ужасно довольный, что у него появился такой преемник.

К Тане Шурасик относился неплохо. Всегда пересаживался поближе, когда она появлялась в библиотеке, и галантно осведомлялся, не нужно ли ей что-нибудь записать карандашом. Карандаш у Шурасика был особенный – с грифелем, сплетенным из семи последних солнечных лучей перед полным затмением, – тем самым, о котором упоминается в «Слове о полку Игореве». Заклинания, записанные таким карандашом, не исчезали с бумаги, как это происходило, когда кто-то пытался сделать это гусиным пером или ручкой.

Упомянутый карандаш был из секретных черномагических запасов профессора Клоппа, безвременно впавшего в младенчество. Пару недель назад карандашик вместе с другими сокровищами своего предтечи обнаружил малютка Клоппик – и променял Шурасику на жвачку с вечным вкусом, которую уже спустя полчаса потерял, попытавшись накормить ею Сарданапалова сфинкса.

Когда Таня отказалась от карандаша, Шурасик проницательно уставился на нее:

– Гроттер, что с тобой такое?

– Да так, настроения нет, – ответила Таня, думая о драконболе.

– АГА! НАСТРОЕНИЯ! Это потому, что ты тайно влюблена в Пуппера! – авторитетно заявил Шурасик. – Если нет, зачем ты спасла его во время матча? Ну провел бы он пару часов в пузе у Гоярына – не расклеился бы. Пупперы, они прочные!

– Что? Я влюблена в Пуппера? Ты больной! Сиди читай, пока буковки не разбежались от такого психа! – взвилась Таня.

Шурасик поправил очки с толстыми стеклами-лупами – толще стекла были только у Зубодерихи.

– Видишь ли, дщерь моя, психология бессознательного – это совсем не то, что психология сознательного, – ничуть не обидевшись, сказал он. – Профессор Зигмунд…

– Клопп? – поразилась Таня, от удивления прощая Шурасику «дщерь мою». Она и не предполагала, что глава темного отделения еще и литератор.

– При чем тут Клопп? Фрейд! – поморщился Шурасик.

– Никогда не слышала. Он белый маг или темный?

– Фи, Гроттер, как ты невежественна! Он вообще не из нашей тусовки… Если и пользовался магией, то чуть-чуть, чтобы женщины не разбежались. Итак, профессор Зигмунд Фрейд убедительно доказал, что многие вещи мы желаем помимо нашей воли. И, в частности, желания наши проявляются в снах… – Шурасик снизил голос до интригующего шепота. – Тебе Пуппер по ночам не снится? – быстро спросил он.

– Да вроде нет… Ну, может, пару раз! – растерянно признала Таня.

Почему-то Шурасика она не стеснялась. Во всяком случае, меньше, чем Ваньку или Ягуна. Шурасик был какой-то бесполый. То ли друг, то ли подруга, то ли просто знакомый – не разберешь. Но говорить с ним можно было о чем угодно.

– ВОТ ВИДИШЬ! – обрадовался Шурасик. – А что он делал в твоем сне?

– Да ничего особенного. Просто стоял и укоризненно смотрел… – сказала Таня.

– ЭГЕ! А в другом сне? Ты, кажется, говорила «пару раз»… – въедливо напомнил отличник.

– М-м-м… Сейчас вспомню. В другом сне он летел на метле над Тибидохским рвом.

– О, метла! Ров! Это имеет глубинный нравственный смысл! – оживился Шурасик. – Ты хоть понимаешь, что тебе приснилось?

– Не понимаю и понимать не хочу, – сурово сказала Таня.

Шурасик некоторое время пожевал губами, но не решился ничего вякнуть и пошел на попятный.

– И я не понимаю. Ну метла и метла. Мало ли кому какая чушь приснится? Мне вон вчера кикимора привиделась… Будто она схрумкала атлас звездного неба и распевает скандинавские саги. Вот и я думаю: к чему бы это? У дяди Зиги про кикимору и саги ничего нет. Разве что это какое-нибудь сверхизвращение, – буркнул он.

Минут десять Шурасик, пригорюнившись, молча нависал над столом, не реагируя ни на какие вопросы, а потом, когда Таня уже почти о нем забыла, повернулся к ней и смущенно произнес:

– Послушай… Я хочу сообщить тебе одну вещь… Только поклянись, что это будет между нами. Я так волнуюсь… Ты первая, кому я об этом рассказываю…

Обычно бледные щеки Шурасика запылали румянцем. Избегая смотреть на Таню, он мял в руках свой блокнотик.

«Только не хватало, чтобы он в меня влюбился! Хотя нет, на него не похоже. Как он может в меня влюбиться? Я же не энциклопедия!» – успокаивая себя, подумала Таня.

— Поклясться я поклянусь. Но без Разрази громуса, – осторожно сказала она.

– Мне хватит обычного лопухоидного обещания. Даешь?

– Да чтоб мне не сойти с этого места!

– Хорошо, – кивнул Шурасик. – Я знаю, что тебе можно верить. Ты не проболтаешься, тем более что я вообще-то уже наслал на тебя особый противоболтливый запук. Дело в том, что я… писатель. Непризнанный, но это временно.

– Завидую! А ты уже что-нибудь написал? – испытывая облегчение, спросила Таня.

Шурасик снисходительно посмотрел на нее.

– Разумеется, дщерь моя! Я пишу статьи и посылаю их с купидончиками в «Сплетни и бредни», – заметил он.

У Тани просто челюсть отвисла. Шурасик – и вдруг «Сплетни и бредни»! Гораздо логичнее было бы допустить, что он пишет для еженедельника «Магическое занудство» статьи с названием типа «Декокт из чистого разума». Шурасик же, пишущий для «Сплетен», был нелеп, как семидесятилетний профессор, готовящий статейку в женский журнал.

– И много уже послал? – спросила она.

– Не слишком. Примерно тридцать статей и восемьдесят заметок. Правда, мне пока не ответили. А одному моему купидончику даже пригрозили пульнуть в него запуком… Но вчера я написал кое-что новое, уж это-то точно возьмут. Хочешь покажу? – Шурасик нервно пролистал свой блокнотик.

Найдя нужную страницу, он сунул блокнот Тане, а сам с видимым безразличием окаменел в ожидании оценки.

МОЙ ЛЮБИМЫЙ ПРЕДМЕТ

Мой любимый предмет – защита от духов. Любимый он потому, что его ведет Поклеп Поклепыч. Он внимательный и чуткий педагог, который принимает близко к сердцу переживания каждого ученика. А еще я люблю пары Безглазого Ужаса и его Историю Потусторонних Миров. Это очень интересно, особенно когда понимаешь, что все, о ком Ужас рассказывает, уже давно умерли. Вот только мне страшно не нравится привычка Безглазого Ужаса снимать во время уроков голову и заливать весь класс кровью. К тому же однажды он подбросил мне в сумку свои внутренности, и это было совсем не смешно.

А еще я обожаю нежитеведение, потому что его ведет Медузия Зевсовна. Она учит нас повадкам нежити и заклинаниям против нее. У Медузии Зевсовны в классе 20 учеников. Каждое утро 20 внимательных глаз смотрят на Медузию Зевсовну…

– Мы что, циклопы? Маловато как-то глаз! – удивилась Таня.

– Как маловато? Ничего не маловато! – обиделся Шурасик.

– Да ты сам посмотри!

– М-м-м… Действительно. Промахнулся слегка… Не придирайся к мелочам, Гроттерша! Писатели такой ерундой не занимаются, для этого есть редакторы! Или читай, или не читай! – обиделся Шурасик.

Решив больше не критиковать юное дарование, которое со злости могло и сглазить, Таня дочитала статью до конца – она завершалась неумеренным восхвалением джинна Абдуллы, который именовался королем всех джиннов и отцом гуманности, – и машинально перевернула страницу.

С оборота страница была чистой, зато на соседней каллиграфическими, со множеством завитков, буквами, мало похожими на обычный почерк Шурасика, значилось:

И придут они. И будет их четверо. Первый – яростный и гневный, с тремя лицами под золотой вуалью, приедет на черном коне и привезет с собой страх. Другой – справедливый, с серебряной головой и золотыми усами, будет на пылающей колеснице. Оружием же ему служат молот и топор. Третий, благосклонный, хранитель стад, властитель всех зверей, домашних и лесных. И будет с ним вол в пшеничном ярме. Четвертый же, страж, с телом птицы и суровым ликом. Никто не скроется от него.

Они придут за тем, что принадлежало им, и горе всем, если не найдут они чего ищут.

– А вот это ничего! Создает настроение. Даже как-то не по себе стало! – одобрила Таня.

– Правда? Где? – просиял Шурасик.

Он заглянул Тане через плечо и внезапно точно примерз к стулу.

– Я этого не писал! – побледнев, сказал он.

– Разве это не твой блокнот?

– Блокнот мой. Но писал не я… Откуда это тут?

– А я откуда знаю!

Шурасик облизал губы.

– О, я понял: черномагический карандаш! Сегодня ночью мне померещилось вдруг, что я вижу свет и страницы шелестели. Но я думал, это мои подделанные двойки убегают из дневника! Ты же знаешь, я сам ставлю себе двойки, чтобы не возгордиться тем, что я гений! – растерянно сказал Шурасик.

Он впился взглядом в бумагу, но не прочитал и строки, как буквы стали бледнеть и расплетаться. А потом из отдельных фрагментов сложились и проступили вол, молот и топор. В стороне от них, в намеченных черточками ветвях толстого дерева, мелькнуло нечто, похожее на крыло большой птицы. Птица, которую так и не удалось разглядеть, взлетела. Внезапно лист полыхнул холодным огнем и превратился в пепел. Но только он один – остальной блокнотик Шурасика с гениальным творением про двадцать одноглазых учеников остался нетронутым. Хоть сейчас посылай в «Сплетни и бредни».

– Исчезло! Мне казалось, карандаш Клоппа вообще невозможно стереть. Ты хоть запомнила, что там было? – сдавленно спросил Шурасик.

– Приблизительно, – сказала Таня. Она обманывала. Она помнила все до последнего слова.

– А я даже прочитать не успел! – убито произнес Шурасик.

Он начал было приставать к Тане с расспросами, но от любопытства слишком сильно навалился на стол. Стол, и без того перегруженный томами, которые Шурасик натащил со всей библиотеки, рухнул. Опасаясь гнева джинна Абдуллы, Шурасик всплеснул руками и, вскрикивая: «Молоток! Пол-Тибидохса за молоток!» – умчался за домовыми.

Таня собрала свои тетради и поспешила уйти до его возвращения.

«Другой – справедливый, с серебряной головой и золотыми усами, будет на пылающей колеснице. Оружием же ему служат молот и топор…» — вспомнила она. Малютка Гроттер была убеждена, что буквы исчезли не случайно. Надпись карандашом из семи последних лучей должен был прочесть кто-то один. Для повторного прочтения она явно не предназначалась. И этим одним – или, точнее, одной – была она.

* * *

Накануне дня рождения Ягуна Таня, как всегда затянувшая с подарком до последнего момента, спешно размышляла, что бы такого приготовить для внука Ягге. Ее первой мыслью было преподнести ему выписанный по каталогу манок для драконбольных мячей. Этот манок, если верить инструкции, должен был подзывать мячи в воздухе, даже самые шустрые и неуловимые, вроде обездвиживающего.

К счастью, перед тем как дарить манок, Таня догадалась его испытать. Из манка вырвался кошмарный, леденящий кровь звук. Черные Шторы панически замахали кистями. Лежавший в углу чихательный мяч, оставшийся еще с тех времен, когда Таня была в команде, проснулся и сорвался с места. Стараясь улепетнуть от свиста, он расколол стекло и умчался в неизвестном направлении.

– Ничего себе «подзывать мячи!» Да он их распугивает! – воскликнула малютка Гроттер.

Но если манок и распугивал мячи, существовало нечто, что он привлекал. Со всего Тибидохса в комнату к Тане стали стекаться привидения. Вскоре их набилось такое множество, что они то и дело проплывали одно сквозь другое.

– А где мертвец? – вращая головой, как это никогда не сумел бы сделать живой, поинтересовался поручик Ржевский.

Несмотря на то что, по слухам, упорно распускаемым его супругой, он уже был произведен в капитаны, Ржевский упорно носил прежний мундир и иначе, чем на поручика, не откликался. Зато ножей в спине стало как будто меньше. Да и вообще вид у безбашенного призрака был менее запущенный, чем во время холостяцкой жизни.

– Мертвец, говорю, где? В шкаф его, что ли, спрятала? – недовольно повторил Ржевский.

– ??? – Таня не находила слов.

– Разве ты не звала нас на похороны? Ну мы пришли – дальше что? – продолжал напирать призрак.

– Вы в своем уме? – рассердилась Таня.

– Неужели? А мы слышали похоронный призыв. Такой всегда раздается, когда душа отделяется от тела! – пояснила Недолеченная Дама. Она огляделась и, убедившись, что мертвеца действительно нет, разочарованно вздохнула. – Но если никто не умер, тогда мы полетели. У нас мало времени… Кстати, я не говорила, что подаю на развод?

– С поручиком?

– С КАПИТАНОМ! А по внутренним достоинствам ПОЛКОВНИКОМ! – веско сказала Дама. – Мы разведемся, разделим имущество (это интереснее всего, потому что никакого имущества у нас нету), а потом снова поженимся.

– А какой смысл тогда разводиться? – не поняла Таня.

– А эмоции? Ты недооцениваешь эмоции, деточка! Без них жизнь была бы скучна, особенно у нас, у усопших! – укоризненно заявила Дама и медленно просочилась сквозь пол. Остальные привидения печальной вереницей потекли за ней.

Таня задумчиво посмотрела на разрекламированный манок и зашвырнула его под кровать.

– Первое жизненное правило: Гроттер, никогда не заказывай ничего по каталогу! – сказала она сама себе.

Спустя полчаса, запасшись всем необходимым, Таня уже раскатывала по столу в гостиной тесто для пирога Баб-Ягуну. Разумеется, пирог могла приготовить и скатерть-самобранка, но это было бы уже совсем не то. К тому же самобранкам не был известен рецепт пирога в шоколадной глазури и с яблочной начинкой, а Ягун предпочитал именно такие.

Тане помогала круглолицая Дуся Пупсикова. Из всех девчонок белого отделения она была самой хозяйственной. К тому же наглый Ягун ей нравился. Не так, правда, сильно, как Пуппер, но Гурий был далеко, к тому же Дусе он никак не светил, а она была девочка практичная. Малютка Клоппик, невесть откуда пронюхавший о пироге, путался у них под ногами и, в качестве отвлекающего маневра дергая Пупсикову за юбку, пытался стащить банку с повидлом.

Наконец пирог был украшен и посажен в пышущую жаром русскую печь. Проголодавшаяся Таня, пропустившая из-за пирога ужин, нашла на подоконнике тарелку с котлетой и потянулась к ней.

– Эй, чего ты ее лопаешь? Она, во-первых, вчерашняя, во-вторых, холодная, в-третьих, я сам собирался ее съесть! – весело завопил Ванька.

Он только что вбежал в гостиную в отличном настроении и стал показывать самозатачивающийся перочинный ножик, который по его просьбе выковали для Ягуна домовые.

Малютка Клоппик подбежал к печке и быстро отодвинул заслонку. Пользуясь, что внимание Тани и Дуси Пупсиковой отвлечено Ванькой, он зачерпнул ладонью яблочного повидла, проковырял дыру в шоколадной глазури и, хикикая, убежал в неизвестном направлении.

– Вот мерзкий профессор! Никогда не ожидала от Клоппа ничего хорошего, даже когда он был главой темного отделения! – с негодованием произнесла Пупсикова.

* * *

Когда на другой день вечером запыленный и вымотанный Ягун, вернувшись с тренировки, вошел в гостиную, его уже ждали. Когда к нему устремилась целая толпа, играющий комментатор опешил и заслонился пылесосом. Ему померещилось почему-то, что его будут бить.

– Шестнадцать лет! Виват! Дергай его за уши шестнадцать раз! – закричал Кузя Тузиков.

Сколько Ягун ни отбрыкивался и ни вопил, что уши дороги ему как память, отвертеться от школьного обычая ему так и не удалось. Вскоре его оттянутые уши стали еще более пунцовыми и оттопыренными, чем в предыдущие пятнадцать лет его жизни. Потом Ягуна, уронившего свой пылесос, на руках поднесли к столу и посадили на установленный на столе стул. Здесь, на стуле, как на троне, он и сидел все то время, пока ему вручали подарки.

Подарки были самыми разнообразными: шлем с забралом для драконбола, новая насадка на трубу пылесоса, перочинный нож и целая банка отвратительной слизи кикиморы – подарок Верки Попугаевой. По ее утверждению, запах этой слизи, нанесенной толстым слоем поверх упырьей желчи, отпугивал драконов. На деле же он был так отвратителен, что никто не решался это проверить. Более того, Таня с Дусей Пупсиковой потребовали у Ягуна немедленно убрать эту слизь подальше, чтобы не провонял пирог.

– Ого, какие на пироге дыры! Это так специально задумывалось? – обрадовался Ягун.

– Специально. Это чтобы внутри хорошо пропеклось, – подтвердила Таня, мстительно отыскивая взглядом малютку Клоппика, явно успевшего побывать здесь еще раз.

Однако Клоппик и не думал удирать от возмездия. Вертясь под ногами у старших, он, жутко картавя, громко прочитал детский стишок, неожиданно и даже совсем не в рифму завершившийся новоизобретенным заклинанием Лицентия поэтика!

Что-то вспыхнуло, заискрило. В воздухе заметались холодные яркие молнии. Все были ослеплены и принялись тереть глаза, что позволило малютке Клоппику утащить связку баранок – один из подарков Ягуну – и скрыться в неизвестном направлении. Малютка явно делал успехи, прилагая все усилия, чтобы со временем вновь стать главой темного отделения.

– Чего-то мне есть хочется! – поигрывая перочинным ножом, деспотически заявил Баб-Ягун.

Он уже начал разрезать прогрызенный вредным малюткой пирог, когда в гостиную неожиданно ввалилась большая группа темных – Семь-Пень-Дыр, Горьянов, Жикин, Гломов, Рита Шито-Крыто и другие. По выражению их лиц и плохо скрытым ухмылкам Таня поняла, что темные явно намереваются устроить скандал.

Гробыня, видно, заранее приготовившаяся, выдвинулась вперед.

– Ну что, Гроттерша, с днем рождения! – вызывающе заявила она.

– Вообще-то день рождения не у меня, – сказала Таня.

– В самом деле? – удивилась Склепова, делая вид, что забыла. – А у кого? У Ягунчика? Ягунчик, лапочка, прости меня! Можно я тебя поцелую?

Гуня Гломов передернулся от ревности. Покачивая бедрами, Гробыня подошла к Ягуну и поцеловала его в щеку. Дуся Пупсикова замигала, с ненавистью уставившись в стену. Похоже было, она вот-вот разрыдается.

– А теперь подарок! Любишь подарки, Ягунчик? Гуня! Поди сюда! Где то, что я тебе дала? – позвала Гробыня.

Гуня Гломов, все так же хмуро глядя на Ягуна, подошел. В руках у него был деревянный лакированный ящик с серебристой монограммой на крышке, чем-то напоминавший ящики, в которых два века назад хранились дуэльные пистолеты. Ящик выглядел неплохо, хотя было похоже, что ему не одно десятилетие пришлось пролежать в сыром месте или под землей. Во всяком случае, металлические детали позеленели. Дерево кое-где покоробилось от влаги.

– А что там внутри? – спросил Ягун.

– Да так, подарочек… От всего темного отделения, – томно произнесла Склепова.

Ягун принял ящик у Гуни из рук и хотел открыть его. Но не успел он дотянуться до замка, как Гробыня, непонятно улыбаясь, выхватила ящик из рук именинника и сунула его в общую кучу подарков.

– Не надо, лапочка! Это долго! Учти, внутрь можно заглянуть только через год! Запомни – триста шестьдесят пять дней – не раньше! Это очень важно! – сказала она и вернулась к темным. – Гунечка, за мной! Пошли доедим пирог! Посмотрим, чем эти беленькие попытаются отравить нас на этот раз! – скомандовала Склепова, занимая лучшее место на диване в общей гостиной.

Гуня последовал за той, у кого всю жизнь шел на поводу, даже не надеясь на взаимность. Настроение у него почему-то заметно улучшилось.

* * *

Дружеская пирушка затянулась далеко за полночь. Дважды из коридора зловещий, как Летучий Голландец, выплывал Поклеп Поклепыч и пытался разогнать всех по комнатам. Зная, что спорить бесполезно, все делали вид, что расходятся, но уже через несколько минут собирались вновь. Рассвирепевший завуч остался было в гостиной, чтобы подстеречь учеников, но вовремя вспомнил, что оставил русалку в пруду одну, а от одиночества до измены один шаг.

Побледнев, он завернулся в плащ, закружился и, точно пчелами, облепленный красными искрами, немедленно телепортировал.

– Любовь – это белая роза на сером плаще жизни! Здесь же пешком десять минут, а телепортировать в сто раз опаснее! Вот что значит настоящее чувство! – патетично сказала Дуся Пупсикова.

Теперь, когда Поклеп уже никого не подкарауливал, никто не мешал ребятам делать все, что им заблагорассудится.

Рита Шито-Крыто ненадолго скрылась у себя в комнате и вынесла тарелку из черного фарфора. Тарелка была покрыта рунами и кабалистическими знаками. Значения большинства были Тане неизвестны, но даже тех, что она знала, хватало, чтобы сделать вывод: ни один уважающий себя белый маг эту тарелку даже в руки не возьмет. Черные маги – совсем другое дело. У них свои представления о допустимости и недопустимости заигрывания с потусторонними силами.

– Как насчет спиритического сеанса? А, беленькие, в кусты убегать не будем? – нехорошо усмехаясь, предложила Шито-Крыто.

– А кого вызовем? – дрожа в равной мере от страха и от любопытства, спросила Пупсикова.

Перед тем как ответить, Шито-Крыто обвела всех проницательным взглядом.

– А… Ту-Кого-Нет… Чумиху! – уронила она небрежно.

Демьян Горьянов разинул рот.

– Ту-Кого-Нет? Но она мертва!

– Горьянов, ты туп, как твой пылесос! Спиритические сеансы для того и существуют, чтобы общаться с духами. Поболтать с живыми можно и по зудильнику, – отрезала Рита. – Ну так как, беленькие? Вызываете с нами Чумиху, или кишка тонка?

Все загалдели разом. Вызвать Чумиху! Такое могло прийти в голову только непредсказуемой Шито-Крыто! Однако никто из тех, кто был в гостиной, не отказался. Ни у кого не было желания прослыть трусом. Только Шурасик попытался было уклониться, но после передумал и остался. Любознательность пересилила в нем страх.

Потребовав погасить весь огонь, Рита зажгла две свечи и поставила тарелку на стол в круг из начертанных букв.

– А теперь все садитесь вокруг стола и беритесь за руки… Готово? Отлично! Представляйте себе Чумиху… И не размыкайте рук, а то мы потеряем контакт! – распорядилась она.

По желтоватому лицу Шито-Крыто бродили зловещие тени. Большой нос нависал над губой, как у ведьмы. М-да, в лопухоидном мире она точно подрабатывала бы предсказаниями.

Как там тискают в своих газетках лопухоиды?

«Мощный приворот на крови. Верну мужа в семью, пожизненно привяжу его к дому. Сделаю полную отстуду от соперницы, вплоть до ненависти. Все оккультные услуги. Гарантия 300%. Скидка по кредитным картам, по понедельникам и девушкам до 25 лет без предъявления паспорта. Магистр черной магии Анастасий».

– Дух Чумы-дель-Торт! Мы вызываем тебя! Приди к нам! – звенящим от напряжения голосом произнесла Рита. Ее перстень выбросил красную искру.

Таня сидела между Ванькой и Баб-Ягуном. Ладонь играющего комментатора была гораздо крупнее ее собственной. Маленькая Танина рука буквально утопала в ней. Ладонь же Ваньки – не такая огромная, как у Ягуна, – была на ощупь теплой, почти горячей. Рядом с Ванькой и Ягуном Таня уже не боялась Чумы-дель-Торт.

Девочка изо всех сил старалась не представлять себе мертвую старуху, но против ее воли лицо с лохмотьями висевшей на нем кожи встало перед ней. Тане чудилось, что убийца ее родителей грозно и многозначительно ухмыляется. Зыбкое лицо Чумы-дель-Торт висело над дрожащим огоньком ближайшей свечи. И самое ужасное, что Чуму, казалось, видела только она одна.

Остальные лишь щурились на огонь, не замечая лица старухи, которое стало уже почти отчетливым. Ужас удавкой сдавил ей горло. Вязкий и липкий взгляд старухи, как и при жизни, сковывал и замораживал ее. Таня до боли стиснула Ванькину ладонь. Валялкин удивленно оглянулся. Его большой палец вопросительно и одновременно ободряюще коснулся Таниного мизинца. Девочке стало немного легче.

– Дух Чумы-дель-Торт! Ты уже здесь? – снова крикнула Рита.

Призрачное лицо, которое видела одна лишь Таня, исказилось в ухмылке. Казалось, Чуму позабавило, что ее зовут, когда она уже здесь. Круглый стол начал мелко дрожать. Перевернутая тарелка запрыгала, касаясь написанных вокруг нее букв.

– Та-Кого-Нет, готова ли ты отвечать на наши вопросы? – дрожащим от волнения голосом спросила Рита.

Тарелка отчетливо показала на одну из букв, на секунду замерла и вновь начала, позванивая, подскакивать.

– «Д»… А теперь «у»… Нет, «а». Чумиха ответила «да»! Она согласилась! – щурясь, прошептал столь же близорукий, сколь и болтливый Кузя Тузиков.

– Дух Чумы, приоткрой нам завесу времен! Должно ли вскоре случиться что-нибудь необыкновенное? – возвысила голос Шито-Крыто.

Черная тарелка вновь начала подпрыгивать.

– П… о… с… Это что – «в»? Нет, все-таки ближе к «о». Какой-то «посо»… – сказал Кузя Тузиков.

– Последняя «х». Посох! – поправила Рита.

Тяжелые веки на тронутом тленом лице Чумы опустились, а потом сразу поднялись. Таня поняла, что Шито-Крыто угадала верно.

– «Посох»? Это палка, что ль, такая? Ну и дальше что? При чем тут посох? – раздраженно спросил Баб-Ягун. Он не видел того, что видела Таня, и потому гадание казалось ему блефом. Прыгающее блюдце – подумаешь! Фокус на уровне первого года обучения, когда начинают проходить заклинания элементарного телекинеза, типа хап-цап.

– Откуда я знаю, что она имела в виду? Видишь, тарелка уже не дрожит! Значит, она уже дала ответ! – огрызнулась Рита.

– Спроси еще раз!

– Второй раз духов не спрашивают! Духи очень легко выходят из себя! Особенно такие! – бледнея от ужаса, сказал Шурасик. Если бы Семь-Пень-Дыр и Гуня крепко не держали его за руки, мешая разорвать круг, отличник наверняка бы уже слинял, сославшись на архиважные дела.

Шито-Крыто задумалась, размышляя, о чем спросить Ту-Кого-Нет.

– А еще что-нибудь случится? Важное для кого-нибудь из нас? – произнесла она.

Стол, некоторое время остававшийся неподвижным, затрясся. Похоже было, что под Тибидохсом, за Жуткими Воротами, вновь пробудился хаос. Тарелка, постепенно ускоряясь, запрыгала по кругу из букв с такой стремительностью, словно Чума была вне себя.

– «Т»… Это точно «т»… Теперь «о»… То… Снова «т». Тот… Она сказала «тот»! – заикаясь, начал Кузя.

– Ты тормозишь, Тузиков! Я сама! – перебила его Рита. Шито-Крыто вскочила, заставив подняться сидевших рядом с ней и не отрывая взгляда от блюдца. – «Тот… кого… по-настоящему полюбит…» – прочитала она.

– К чему это? Кто полюбит? – нетерпеливо спросила Склепова.

Тарелка подскакивала уже как безумная. Было непонятно, как Ритка вообще успевала замечать, каких букв касалась стрелка.

– «Таня… Гроттер…» – удивленно произнесла Рита, не отрывая взгляда от блюдца.

– Ты уверена?.. Гроттерша? Да кому она нужна? Кого она полюбит? – забеспокоилась Гробыня, вспоминая о Пуппере.

Внезапно тарелка остановилась. Стол, до того сотрясавшийся как в лихорадке, перестал дрожать.

– А дальше? Что сделает тот, кого полюбит Гроттерша? – с любопытством поглядывая то на Таню, то на тарелку, поинтересовалась Верка Попугаева.

– Откуда я знаю?.. Шурасик разомкнул руки! Я же говорила: нужен непрерывный контакт! Гломов, займись! – рассердилась Рита.

Гуня поймал взмокшую ладонь Шурасика и сдавил ее точно в тисках. Шурасик пискнул от боли. Зыбкий силуэт, сотканный из свечного пламени и дыма, вновь начал обретать очертания.

Пустые глазницы Чумы-дель-Торт устремились на Таню. В глубине пустого черепа мертвой волшебницы полыхал негасимый огонь.

– «Пре… предаст ее!» – дочитала Рита.

Тарелка подпрыгнула в последний раз – подпрыгнула очень высоко – и, упав на стол, раскололась. В гостиной повисла вдруг такая тишина, что стало слышно, как где-то высоко, едва ли не на самом верху башни, в окно бьется нетопырь.

– Ого! Гроттершу предадут! Хоть одно приятное известие. Жизнь, если разобраться, полна мелких радостей и не менее мелких гадостей! – прокомментировала Склепова, первой пришедшая в себя.

– Это ложь! Неправда! – крикнула Таня.

Она ударила по свече. Свеча упала и погасла. Призрачное лицо, сотканное из огня и дыма, дрогнуло и исчезло. По гостиной прокатился сухой и шуршащий, точно сыпавшийся горох, хохот мертвой чародейки Чумы-дель-Торт.

– Неправда! Никто меня не предаст! Особенно тот, кого я полюблю! – крикнула ей вслед Таня.

Чума не ответила. Ее хохот становился все тише, все отдаленнее.

– Гроттер, чем ты, интересно, занималась на защите от духов? Вспомни лекцию Поклеп Поклепыча от двенадцатого декабря прошлого года. Духи никогда не обманывают! Они не могут! Мертвые куда честнее живых! Это факт, который не подлежит сомнению, – назидательно сказал Шурасик, выуживая из воздуха толстую тетрадь конспектов.

Он был уже не такой зелененький – видно, постепенно приходил в себя.

– Обрати внимание: страница тридцать девять, пятый абзац сверху… А мне почему-то казалось, что шестой. Вот что значит склероз! – огорчился Шурасик, поднося тетрадь к самому Таниному носу.

Ванька бесцеремонно оттолкнул Шурасика.

– Сам ты вспомни лекцию от двенадцатого декабря прошлого года! А заодно вспомни, как больно получить в нос во все числа любого месяца! – заявил Ванька.

Шурасик пожевал губами, ничего не ответил, но на всякий случай записал эту новую для себя мысль в блокнотик нестирающимся черномагическим карандашиком.

Гробыня Склепова подняла свечу и задумчиво ковырнула ногтем оплывший воск.

– Значит, Гурий скоро тебя предаст… Ай-ай-ай, какая жалость! Гроттерша, прими мои самые искренние соболезнования. Надеюсь, что я успею еще поменять прическу, прежде чем произойдет это кошмарное событие! – сказала она.

Почему-то Гробыне даже в голову не приходило, что любить можно не только Пуппера.

Глава 3

ПОЛУДЕННЫЙ БЕС И ДУРНАЯ НАСЛЕДСТВЕННОСТЬ

Халявий остался жить у Дурневых. Вначале его пытались поселить на лоджии, где прежде обитала Таня, но в первую же ночь оборотень поднял такой вой и так скребся в дверь, что больше этот опыт не повторяли. Несчастный же генерал Котлеткин, которому до рассвета не давали спать кошмарные звуки явно потустороннего происхождения, наутро едва не впал в расслабление и стал всерьез задумываться, не бросить ли ему все махинации и не перейти ли в одну из оккультных сект на должность старшего помощника младшего жреца.

После этого печального опыта на лоджию оборотня уже не выпроваживали, а переселили в одну из свободных комнат поменьше, которую проще было убирать, когда он превращался в волка. Комната имела крепкую дверь и надежный замок, что для Дурневых было немаловажно. Пипа, все еще сводившая счеты со своими мягкими игрушками, изредка забавы ради бросала одну или две в комнату к Халявию, наутро находя их растерзанными, с выпущенной ватой и выпотрошенным поролоном, а самого родственничка бабы Рюхи уныло сидевшим на полу, уже не в волчьем, а в человечьем обличье.

– Совсем, то ись, грустно… Вцепишься – и разочарование! – говорил оборотень, счищая с зубов вату.

Дядя Герман по утрам уезжал в свою фирму «Носки секонд-хенд», а во второй половине дня в коммерческий банк, с которым давно, еще в бытность депутатом, плотно вел дела. В коммерческом банке он служил чем-то вроде визитной карточки. В его негласные обязанности входило один-два раза будто случайно заглянуть в кабинет к директору, когда там бывали важные клиенты.

Вселяя в их сердца суеверный ужас, одиозный политик позванивал шпорами и поправлял на лысеющей макушке корону. Дела банка стремительно пошли в гору. «Дойные коровы» банка, даже самые мафиозные, стали тихи и послушны. Задолженности исчезли вовсе. Служба внутренней безопасности банка, прежде занимавшаяся неплательщиками, теперь лишь парковала машины, а ее начальник, отставной полковник органов, меланхолично раскладывал на компьютере вдовий пасьянс.

Первые день-два тетя Нинель не могла спокойно смотреть на Халявия. Стоило ей увидеть его грязные ноги, как ее начинала бить нервная дрожь. Но так было только вначале. Потом она все-таки загнала карлика в ванну, где едва не утопила его в пене, но добилась того, что пахнуть он стал вполне терпимо, а грязь отскоблилась. Однако, пока его мыли, Халявий выл так душераздирающе, что Айседорка вызвала домовую охрану, заявив, что в квартире у Дурневых кого-то пытают.

Постепенно тетя Нинель привыкла к оборотню и даже по-своему привязалась к нему. Не прошло и недели, а между ними царило уже полное согласие, вызванное глубинным внутренним родством натур. Дядя Герман начинал смутно ревновать, тем более что Халявий был отдаленно похож на него в профиль. Шелудивый Буняка и Хрипуша внесли-таки свою лепту в их общие гены.

Обычное утро в квартире Дурневых начиналось так. Дядя Герман отвозил Пипу в школу и уезжал сам, а тетя Нинель сидела на кухне и колдовала что-нибудь на тему диетического завтрака, плавно перетекающего в условно диетический обед. Халявий, бледный после бессонной ночи (ночами он предпочитал выть), притаскивался и усаживался рядом.

– А мне что делать? – скучая, спрашивал он.

– Что хочешь! – разрешала тетя Нинель, радуясь хоть такому обществу.

Оборотень скреб заросший щетиной подбородок и капризно требовал:

– Мне, то ись, нужно какое-нибудь несложное, но успокаивающее занятие.

– Какое же, Халявочка? – ласково спрашивала тетя Нинель.

– Ну не знаю… Можно я буду разматывать рулончики с туалетной бумагой? – неуверенно спрашивал оборотень.

Тетя Нинель, приученная своим мужем и не к таким странностям, обычно соглашалась. Она сидела за столом и вкушала индейку с ананасами, а Халявий, примостившись рядышком на табуретке, забавлялся с туалетной бумагой.

Аппетит у оборотня был скверный. Есть он мог только вечером, только сырое мясо и в очень небольших количествах.

– Ну прямо как мой Германчик! – умилялась Дурнева, находившая у своих «мущинок» все больше приятных сходств.

Иногда тетя Нинель отправлялась в супермаркет за покупками, Халявий же оставался в квартире. На улицу он упорно не выбирался, да и вообще у Дурневых нередко складывалось впечатление, что оборотень от кого-то скрывается.

Однако наступил день, когда тетя Нинель убедилась, что ее муж, хотя и имеет свои невинные странности, вроде того, что воображает себя кроликом и спит в сапогах, все-таки выгодно отличается от своего трансильванского родственника.

Как-то около полудня, когда тетя Нинель, только что приехавшая из супермаркета, поворачивала ключ в замке, она услышала серию негромких хлопков. Не понимая, что происходит, она потянула дверь и успела увидеть, как из спальни вырвался холодный белый огонь. Когда он опал, наружу шагнул закопченный Халявий, держащий в руке обугленную упаковку спрей-дезодорантов. Тетя Нинель, женщина широкая во всех смыслах, никогда и ничего не покупала помалу.

– Я Герострат! Я спалил храм Артемиды! – выл Халявий.

Заметив мадам Дурневу, он небрежно швырнул в нее баллончиком и, заламывая руки, возопил:

– Вяжи меня, человече, и скидывай с Тарпейской скалы! Смерть мне не страшна! Это сделал я, безумный Герострат!

Не слушая его, тетя Нинель метнулась в спальню. Одеяло чадило. На полу валялась ножка от табуретки, превращенная в факел. Ножка почти уже прогорела. Вероятно, безумному Герострату пришлось долго поджаривать упаковку, прежде чем он добился желаемого результата. Кожаные кресла пахли паленой дохлятиной. По обоям мечтательно плясал синий огонек.

Предотвратив пожар, тетя Нинель в ярости выскочила из спальни. Безумный Герострат стоял в большой комнате, задумчиво озирая мебель. Кажется, он соображал: не стоит ли для верности присовокупить к храму Артемиды парочку построек поскромнее?

Услышав за спиной топот, оборотень обернулся.

– Наконец ты пришел к Герострату, гонец! Долго же ты заставил себя ждать! Знай, я готов принять любую кару, кроме забвения! – возгласил он с надрывом.

Дурнева с перекошенным лицом занесла над его головой пудовый кулак.

– О, что-то новенькое! – удивился безумный Герострат. – Я думал, меня сбросят с Тарпейской скалы! Что ж, мне все равно! Верши свое черное дело, палач!

Кулак обрушился на макушку оборотня. Разъяренная Дурнева замахнулась во второй раз и… внезапно обнаружила, что лежит на полу. Чья-то твердая рука взяла тетю Нинель за плечо и помогла ей подняться. Халявий подул на палец, по которому плясали синеватые молнии.

– Мерси, мамуля! Это меня отрезвило! – сказал он. – Но в следующий раз не надо ударять меня так сильно. Вполне достаточно шлепка книгой или ладонью. Главное, чтобы он пришелся возможно ближе к макушке. Это принципиально! В другие места можно не бить!

– ТЫ ЕДВА НЕ УСТРОИЛ ПОЖАР! – зарычала тетя Нинель.

– Пардон! Это был, то ись, не я! – возразил Халявий.

– А КТО?

– Полуденный бес, мамуля!.. Трясея, сестра бабкина, горяча была на язык. Сглазила меня ишшо малюткой! – жалея себя, всхлипнул Халявий. – Таперича, бывает, как полдень, он в меня вселяется. Прям сам не соображаю, что творю. Вон и тогда – прихожу в себя, а за мной с кольями да с пулями серебряными уж гонятся! Пришлося, то ись, Темпора моралес говорить да к вам, родненьким, под крылышко перебираться! – виновато пряча глаза, пояснил Халявий.

– А этот, полуденный твой, он всегда пожары устраивает? – хмуро осведомилась тетя Нинель.

– Как ему заблагорассудится, мамуля. У беса-то настроений много, а под каждое настроение и личность находится. Когда я Герострат, когда Нижинский[2] а когда ишшо кто-нибудь… Я уж и не знаю, – пожал плечами Халявий.

– Отлично! Раз ты не знаешь, так кто знает? И сколько у тебя всего личностей? – с горечью воскликнула тетя Нинель.

Она рухнула на желтый диван с механизмом «гармошка» и, удрученно подперев голову пухлыми ладонями, уставилась на Халявия. Оборотень мялся, как красная девица, и ковырял большим пальцем ноги ворс ковра.

– Ты, то ись, имеешь в виду, когда у меня едет крыша? – спросил он, отрываясь от своего занятия. – О, довольно много! Примерно с десяток основных и еще три-четыре таких, что проклевываются время от времени.

Потрясенная тетя Нинель замычала. Она грузно встала, подошла к бару и, достав бальзам «Счастье домохозяйки», отхлебнула из горлышка.

– Ум-м-м. И сколько из них буйных?

– Таких, когда я становлюсь опасен? Представления не имею, мамуля. Всякий раз после раздвоения у меня происходит выпадение памяти… Ну прям как у вас, лопухоидов, с перепою.

Тетя Нинель пошатнулась. Слабоалкогольное и шипучее «Счастье домохозяйки» вспенилось ей в нос.

– А вот намеков не надо!.. И почему я тебя не прогоню? Не выставлю за дверь? – сокрушенно спросила она.

– Судьбоносцы, мамуля, судьбоносцы… Там на небе ить тоже не бублики сверлят. Это мы тут ничего не знаем, а они там все знают, обо всем ведают. Так-то, мамуля, – сказал Халявий, успокаивающе похлопывая тетю Нинель по коленке.

* * *

Через три дня утром тетя Нинель повезла Пипу на киностудию на пробы. Компания «Мыльница» собиралась снимать сериал по «Дюймовочке» и подбирала юных актеров на главные и второстепенные роли.

– Тебя должны взять, Пипочка! У тебя такое выразительное лицо, такой умный взгляд. Сразу видно, что ты из хорошей семьи. К тому же ты уже успела примелькаться. Совсем недавно журнал «Wanted!» вышел с твоим фото на обложке, – убеждала дочку тетя Нинель.

– Меня потом два раза останавливали на улице! – плаксиво сказала Пипа.

– А ты как хотела? Антиреклама есть антиреклама. Упал с самолета – учись летать! – Тетя Нинель облизала губы, пытаясь припомнить что-то важное. – Ах да, Пипа! Вот о чем я тебя хотела попросить. Умоляю, не болтай лишнего, а то ты как ляпнешь чего – уши вянут!

– Щас! Прям так и буду сидеть молча! – огрызнулась Пипа. – Пусть попробуют не взять меня на роль – я им эту Дюймовочку да из трехдюймовочки! Паф-паф!

Пипа и тетя Нинель уехали. Примерно через час дядя Герман стал собираться на деловые переговоры. Он побрился, побрызгался дезодорантом, надел красный пиджак и желтый галстук и уже натягивал сапоги графа Дракулы, как вдруг из коридора явственно донесся какой-то шум.

Халявий, до того спокойно сидевший на ковре, внезапно насторожился, сделал умоляющее лицо и на четвереньках побежал куда-то. Пожимая плечами, Дурнев, как был в одном сапоге, выглянул в коридор и оледенел. Прямо на его глазах сквозь входную дверь спиной вперед протиснулись двое мужчин. Вероятнее всего, они использовали Туманус прошмыгус, но Дурнев-то об этом не знал.

Первый из двух незваных гостей был уже седой, с бугристым носом и узким, точно щель почтового ящика, ртом. Позади него, перегораживая прихожую квадратными плечами, возвышался атлетический, почти двухметровый верзила с мощными надбровными дугами и неразвитым подбородком.

На плащах у обоих погасали красные искры – верный признак того, что они недавно применяли пространственное заклинание. Заметив дядю Германа, гости приветственно осклабились. Дурнев невольно обратил внимание, что их глазные зубы значительно выдаются вперед.

– Вы Герман Дракула IV? – деловито поинтересовался седой. – Очень приятно! Нам необходимо поговорить с вами. Не пытайтесь бежать, это бесполезно!

Дико замычав, Дурнев хотел захлопнуть дверь в комнату и схватить шпагу, но опоздал. Узкоротый в тот же миг сунул в проем ногу, а громила подхватил депутата в охапку и, не церемонясь, втащил его в гостиную. Здесь он с размаху посадил дядю Германа на диван, а сам отошел на пару шагов и огляделся.

В гостиной, кроме них, никого больше не было. Халявий исчез. Дурнев случайно заметил, что на ковре рядом с маленькой тумбочкой, где тетя Нинель хранила журналы по фитнесу и брошюрки «Как сбросить вес», валяется несколько выпавших газет. Сложно было даже допустить, чтобы взрослый человек забрался в такую небольшую тумбочку. Разве что карлик…

Узкоротый, укоризненно поблескивая слезящимися гриппозными глазками, уселся в кресло и закинул ногу на ногу.

– Перейдем сразу к делу, – сказал он. – Я Малюта Скуратофф, верховный судья Трансильвании и хранитель реликвии. А это Бум. Бум… как бы правильнее выразиться… мой помощник. Он помогает мне в щекотливых миссиях, с которыми я сам, обладая слабым здоровьем, могу не справиться.

Детина ощерился. Что это могут быть за щекотливые миссии, прочитывалось на его физиономии.

– Разумеется. Он отрывает у бабочек крылышки и таскает за вами зонтик, – съязвил дядя Герман, которого бесило, что с ним, председателем, вампиры обращаются так бесцеремонно.

Оба упыря пропустили слова бывшего депутата мимо ушей.

– Господин председатель, давайте сразу уладим все недоразумения! Мы пришли за Халявием. Нам известно, что он скрывается здесь, – напористо продолжал Скуратофф.

– В самом деле? А мне об этом почему-то неизвестно! – заявил дядя Герман. Он справедливо заключил, что, если бы вампиры точно знали, что оборотень у него, они устроили бы обыск, не пререкаясь.

Бум привстал. Его тупое лицо не выражало ничего хорошего.

– Не отпирайся, умник! Думаешь, как мы сюда попали? Мы встали точно в его следы, произнесли Темпора моралес и переместились. Нас зашвырнуло на твою площадку. Чем ты это объяснишь, а? – прорычал он.

Дядя Герман неуютно задвигался на диване, ощутив сырость той самой частью тела, которой думали динозавры. Пипа имела скверную привычку забывать в самых неподходящих местах чашки с чаем.

– А, так вот вы о чем?.. Ну и что из того? Да, какой-то странный тип приходил сюда несколько дней назад. Выдавал себя за моего родственника. Но я прогнал его, – пожимая плечами, сказал Дурнев. Годы политической карьеры научили его многому: он врал легко, убедительно и влет.

– Это правда? – недоверчиво спросил Малюта Скуратофф. – Если он здесь, вы должны нам сказать. Это не простой оборотень, иначе мы махнули бы на него рукой. Он очень опасен. Настоящий псих. Он украл у нас одну очень нужную вещь и был приговорен за это к смерти. К сожалению, ему удалось ускользнуть. Но это временно. У нас длинные руки. И не только руки!

Глазные зубы верховного судьи сверкнули, раздвинув губы.

– Вот-вот! – добавил верзила. – Если ты думаешь, лопухоид, что он поможет тебе сказочно разбогатеть, ты надеешься напрасно. Хотя его магия это и позво…

– Бум! Ты думаешь, что говоришь и кому говоришь? – рявкнул его спутник.

– А мы ему память сотрем. А можно и так, без магии. Подсобными средствами, – виновато пробасил Бум, сжимая и разжимая свой чудовищный кулак.

Дурнев, от которого не укрылась эта перебранка, заинтересованно навострил уши. Если еще минуту назад он прикидывал, не сдать ли вампирам родственничка, чтобы они благополучно свалили вместе с ним, то теперь его планы изменились. Он дорого бы дал, чтобы узнать, что позволяет магия Халявия.

– А я откуда знаю, где ваш оборотень? Вы что, белены объелись? Вторгаетесь ко мне и прямо с порога начинаете хамить! – плаксиво воскликнул он, уныло поглядывая на шкаф, в котором была спрятана шпага. Интересно, успеет он туда добежать?

Заклокотав от ярости, Бум схватил Дурнева за шиворот и стащил с дивана. Ноги бывшего депутата повисли в воздухе. Шестое чувство подсказало дяде Герману, что из него будут вытрясать пыль.

– Эй, верзила! Только не по носу! Нос у меня слабый! – быстро заявил председатель В.А.М.П.И.Р.

– Спасибо, что подсказал! Именно с носа я и начну! – поблагодарил Бум и размахнулся.

Дурнев зажмурился.

– Не смей, Бум! Это все-таки наш председатель! Надо уважать начальство! – услышал он окрик Скуратоффа.

– Настоящим председателем он станет, когда загрызет своего первого лопухоида! А пока я его поучу. Я чувствую, что он врет. У него рожа хитрая. Ненавижу хитрые рожи! – прорычал верзила.

– Бум! Я кому говорю? Это не простой лопухоид! В его жилах течет благородная кровь графа Дракулы! Или ты его отпустишь, или… – В голосе Малюты появилась явная угроза.

Верзила с сожалением разжал руки. Дядя Герман благодарно рухнул на ковер. Сказав самому себе: «Глазки закрывай, баю-бай!», Дурнев растянулся на полу, перевернулся на спину и картинно сложил на животике ручки.

– Я вас в упор не вижу! Вы нули в квадрате, если так обходитесь со своим председателем! – сказал он капризно.

Верховный судья Трансильвании взглянул на медальон, висевший у него на груди. Он был иным, чем у оборотней, с которыми команда Тибидохса некогда сражалась на драконбольном поле. Медальон Малюты походил на хрустальный шар, внутри которого находилось пурпурное сердце. А что крошечное сердце было живым, Дурнев готов был поручиться. Мертвые сердца не бьются. Это же не просто билось – оно металось внутри шара, словно надеялось разорвать хрустальные стенки талисмана. Малюта взял медальон за цепочку и поднял его на уровень своих глаз. То, что он увидел, ему не понравилось. Лицо его скривилось, точно от зубной боли.

– Бум! Ты это видишь? У нас мало времени! Обыщи тут все! Найдешь Халявия – не убивай его! Мы должны узнать, куда он спря… – Малюта с подозрением взглянул на дядю Германа. – Что же ты стоишь, Бум? Оглох? Ищи!

Верзила рывком приподнял стол и заглянул под него. Ничего не обнаружив, он пожал плечами и отправился в комнату Пипы. Последовательно, комната за комнатой, обыскав всю квартиру, он вновь вернулся к Малюте и дяде Герману.

– Никого, шеф! Одна какая-то чокнутая такса. Хотел прибить, но вспомнил, что я с детства люблю собачек. Да и вообще она убежала, – сообщил Бум.

– Ну вот, видите! Я же говорил: никто у меня не прячется! Это вам, молодые люди, урок! Всегда верьте государственным чиновникам! – обрадованно заявил дядя Герман.

Внезапно пульс у него участился. Он заметил, что взгляд Бума скользнул по шторам и задумчиво остановился на тумбочке. Вполне логично предположив, что именно должно теперь произойти, дядя Герман быстро поднялся с ковра, пересек комнату и будто случайно загородил шкаф, находившийся в противоположной части комнаты. Это не укрылось от зоркого верховного судьи.

– АГА! Бум, посмотри в шкафу! – приказал он.

– Эй ты, верзила, даже не думай! Там только вещи! – завопил Дурнев.

– В самом деле? – подобострастно закивал Скуратофф. – Разумеется, мы вам верим, господин председатель, но все же… Бум, роднуля, делай, что я сказал!

– А ну брысь, лопухоид! С дороги! – прохрипел «роднуля» Бум.

Вены на его висках вздулись, а глазные зубы выступили так сильно, что стали похожи на небольшие стилеты. В болоте памяти дяди Германа на поверхность выплыл не то саблезубый тигр, не то камышовый кот.

Оттолкнув самого доброго депутата, гигант распахнул дверцу.

– Ну, посмотрим, кто там есть… Вылезай! А-а-а-а-а-а!

В комнате сверкнула белая молния. Отброшенный неведомой силой, Бум грузно рухнул на пол. Бывший депутат исторг радостный вопль. Его шпага, его могучее оружие, была выпущена на волю! Мгновение спустя она уже сияла в руках у дяди Германа, разливая ослепительный свет. Бум и Малюта Скуратофф с ужасом уставились на нее, заслоняя ладонью глаза от ее режущего света. Дядя Герман ощутил, как его цыплячья грудь наполняется мужеством. Теперь он был уверен, что справится с десятком вампиров. Что там с десятком! С сотней!

– Шеф, говорил я: не надо было ее вообще посылать лопухоиду! Ни сапоги, ни корону – ничего! – пятясь, прохрипел Бум.

– Ты соображаешь, о чем говоришь? Нарушить завещание графа? Знаешь, чем это грозит? Я и так затягивал процедуру передачи, сколько мог, – огрызнулся Скуратофф.

Дядя Герман взмахнул шпагой. Вампиры отпрянули.

– Вон отсюда! – приказал Дурнев, добавляя в голос благородного металла.

– Ладно, мы уходим!

Верховный судья снял с шеи медальон и очертил им на ковре мгновенно засиявший круг. Шагнув в него, Бум и Скуратофф запахнулись в плащи и стали быстро вращаться. Красные искры, отрывавшиеся от их медальонов, прилипали к плащам.

– Мы связаны одной цепью! Запомни навек: в сакральном мире некто, кого нельзя постичь, стоит за сутью вещей и дергает за незримые нити, – сказал Скуратофф, на мгновение останавливаясь и недружелюбно уставившись на Дурнева.

– Чего-чего? – недоуменно переспросил дядя Герман.

– Шеф, типа, имел в виду, что мы еще вернемся! Я лично оторву тебе руки и ноги! Только выберу момент, когда ты будешь без шпаги, лопухоид! – очень понятно объяснил Бум.

Произнеся эту вполне определенную угрозу, верзила исчез вместе с верховным судьей. Дядя Герман опустился на корточки и осторожно потрогал ладонью ворс ковра в том месте, где только что стояли вампиры. Он был такой же, как и везде. Мерцающее сияние исчезло.

Дверца тумбочки открылась. Оттуда в листопаде старых журналов вывалился скрюченный Халявий. Бедняга, вынужденный сложиться едва ли не вчетверо, теперь никак не мог разогнуться.

– Эти негодяи уже ушли? – воскликнул он картавящим баритоном. – Ни минуты покоя! Я не могу провести ни одной репетиции без того, чтобы эти назойливые поклонники не приходили пялиться на меня! Противные! Дягилев, друг мой Дягилев, как мне не хватало твоего мужественного плеча!

Дядя Герман ошарашенно заморгал. Не успев подняться с ковра, он тупо смотрел на своего прежде косноязычного родственничка, обретшего вдруг ораторский дар. Лишь несколько секунд спустя, когда антикварные часы, юбилейный подарок «Инвестгазлеснефтьресурсиничегокромебанка», хрипло пробили полдень, Дурнев понял, что полуденный бес вступил в свое царство.

– Они меня все-таки вычислили, – бодро продолжал Халявий. – Наверняка тут не обошлось без журналистов. Они следят за каждым моим шагом. Вначале я хотел спрятаться в шкафу, но решил, что это ненадежно. Ты слышал, Дягилев, какую мерзость они говорили про меня? Они законченные дегенераты и завистники! Они всем говорят: «Нижинский – бездарь!» Они думают: я танцую ногами! Ногами танцуют посредственности, гении же танцуют сердцем!

– Ты так думаешь? – усомнился дядя Герман. – А мне показалось, они очень милые люди. Особенно Бум. Сразу видно потомственного интеллигента… Ну да ладно, шутки в сторону. Признавайся, что ты украл у вампиров? Почему они тебя разыскивают?

– Они просто больные. Наглая озабоченная нежить, не разбирающаяся в хорошей музыке! – категорично заявил Халявий.

– Плевать на музыку! Вернемся к факту кражи! – сухо сказал дядя Герман. В его голосе появилось нечто прокурорское.

– Ты не веришь мне, Дягилев? Не веришь мне?! Твое подозрение оскорбительно! Моя порядочность не подлежит сомнению! Я даже своей родной маме платил за ее молоко! – На глаза у Халявия навернулись слезы.

Дядя Герман осекся. Последний аргумент его добил.

– Э-э… ладно. Поговорим теперь о воробушках. Как там насчет сказочно разбогатеть? Ты действительно можешь это устроить, или это все художественный треп? – поинтересовался он.

Халявий вскочил на табуретку. Только так он сумел опустить свою голову дяде Герману на плечо.

– А ты хочешь разбогатеть, друг мой Дягилев? – нежно проворковал он.

– Очень хочу! Можно сказать, это мой бзик, – заверил его Дурнев. – Лишняя пара ноликов на счету мне не повредит. При условии, что перед ноликами еще есть цифирки.

– Хорошо, – смиренно произнес оборотень. – Да будет так! Я помогу тебе стать сказочно богатым. Я действительно способен это сделать.

Дурнев затаил дыхание. Неужели?!

– Раньше я танцевал только для тебя, теперь же я буду танцевать для всех! Мы поедем с концертами по всему миру! – продолжал Нижинский. – Поверь, для меня это большая жертва! Смотри же, смотри!

И оборотень вдохновенно закружился по комнате, выделывая кошмарные па. Валились стулья. Раскачивалась люстра.

– Эй, стой! – закричал дядя Герман, бегая за ним. – А еще что-нибудь ты умеешь? Я имею в виду, еще как-нибудь, кроме как на твоих концертах, мы можем разбогатеть?

Оборотень с неудовольствием остановился.

– Я танцор! – воскликнул он с негодованием. – У меня есть мое сердце, моя любовь, мои ноги и музыка! И мне противны разговоры обо всем ином! Всего остального для меня не существует!

«С этим все ясно. Он ничего не помнит. Придется подождать, пока можно будет поговорить с его основной личностью», – подумал Дурнев.

Он подошел к дивану и поднял опрокинувшуюся чашку. Бывший депутат уже прикидывал, как отреагирует Нижинский, если он попросит его убраться в квартире, и не обидится ли он за это на своего друга Дягилева, как вдруг в замке повернулся ключ.

В комнату ворвалась взбудораженная Пипа.

– Папуль, меня взяли! – заорала она с порога.

– В самом деле? Ах ты, моя Дюймовочка! – умилился председатель неблагодарного общества В.А.М.П.И.Р.

Пипа уставилась на своего папу с таким удивлением, что он мигом раскаялся, поняв, что сморозил что-то не то.

– Разве я сказала, что меня взяли Дюймовочкой? Я буду играть пятнадцатую жабу из свиты!

– О! – удивился Дурнев.

– Да, папулечка! Мы с мамулей учили в машине роль. Вначале я должна сказать: «Ква-ква!», а потом, уже в конце фильма, вот так вот грустно: «Ква-ква-ква»! И вот тут режиссер пообещал, что камера возьмет меня крупно.

– О, друг мой Дягилев! Ты не говорил, что у тебя есть дочь! Но я тебя прощаю: девочка мне нравится… Так начинаются все великие карьеры! – прыгая на одной ножке в тщетной попытке изобразить балетное па, одобрил правнук бабы Рюхи, неподражаемый Халявий.

Глава 4

ТЕРПСИХОРА, ПОЛИГИМНИЯ И ЧЕРЕПАХОВАЯ ЛИРА

Таня задернула Черные Шторы, чтобы не видеть всей той бестолковой и радостной суеты, которая всегда почему-то предшествует началу драконбольного матча. Идти сейчас на стадион и снова видеть драконов и игроков, стремительными кометами мелькавших внутри купола, было для нее невыносимо. Таня пообещала себе, что никогда больше не будет смотреть драконбол – даже с трибун. Ваньке, Тарараху и Ягуну она наврала, что ей нужно написать на завтра доклад о мировом древе, а то Поклеп давно имеет на нее зуб.

– Это точно. Когда на тебя на каждом уроке натравливают всякую потусторонщину, защиту лучше не запускать. Недаром Поклеп хвалится, что его уроки не прогуливают. К нему даже переломщики на одной ноге из магпункта прыгают – а куда денешься? Духу, когда он будет вселяться, по барабану, освобожден ты от урока или нет! – ободряя ее, сказал Ванька Валялкин.

Но при этом он почему-то смотрел не на Таню, а чуть выше ее головы. Таня, хорошо изучившая Ваньку, поняла, что он ей не поверил. Еще бы – пропустить матч ради какого-то доклада, который можно написать и ночью! Такое сложно ожидать даже от Шурасика.

Зато теперь, когда все были на драконболе, Таня осталась одна – одна во всем огромном Тибидохсе, не считая привидений. В темнице за Жуткими Воротами, вздыхая, томился хаос. Стены школы для трудновоспитуемых юных магов подрагивали – мелко, но безостановочно. Таня энергично встряхнула головой.

– Ну все! Или писать доклад, или не писать! Чего ты тут расселась, Гроттерша? Марш работать! – подделываясь под голос своей московской сестрички Пипы, велела себе Таня.

Она решительно села за стол и, щелкнув пальцами, подозвала перо жар-птица. В отличие от лопухоидных ручек и обычных гусиных перьев это перо писало само – нужно было только диктовать.

В книге по уходу за магическими существами (III том, «Птицы и морские гады») ясно значится:

«Хвостовое перо жар-птицы будет верно служить тому, кто спас птицу от смерти».

Таня не спасала птица от смерти – она лишь кормила его некоторое время, пока Ванька лежал в магпункте. Но, учитывая прожорливость птенца, это, очевидно, зачлось как спасение его жизни.

МИРОВОЕ ДРЕВО

«Мировое древо – универсальный мифологический образ. Три части мирового древа связаны со всем живым на земле: ветви и вершина – с птицами (сокол, соловей и птица Див), а также с солнцем и луной; ствол – с пчелами и зверями лесными и равнинными; корни – со змеями, ящерицами и бобрами. Все же древо в целом может сопоставляться с человеком – его ногами, туловищем, руками и головой», – продиктовала Таня, заглядывая то в «Мистическую историю» под общ. ред. Графа Манова, то в «Справочник Белого Мага». Существующий в единственном экземпляре справочник ленился, то и дело превращаясь в «Тысячу советов молодой хозяйке». Каждые пять минут Тане приходилось подогревать его искрой и произносить: «Расслабонум!»

Сияющее перо жар-птица скользило по бумаге, изредка брезгливо окуная кончик в чернильницу. Внезапно без всякой видимой причины перо замерло и нетерпеливо заплясало над пергаментом. От пера во все стороны разлетались искристые брызги, точно от шумно открытой бутылки шампанского. Тусклая комната с задернутыми шторами разрослась до размеров помпейского цирка. Аскетически заурядная кровать Тани и перевернутый гроб любящей черный юмор Склеповой неуловимо обрели оттенок упаднической роскоши. Над ними ухитрился появиться плотный кремовый балдахин, в складках которого могли таиться верные камеристки вкупе с привязчивыми возлюбленными вроде шейха Спири.

Даже скучный скелет Паж предстал на краткий миг молодым и гибким мушкетером с зелеными глазами. Кое-кто из долгожителей – а в Тибидохсе таких было немало, – возможно, узнал бы воинственного Дырь Тонианно.

Таня некоторое время недоуменно озиралась, пока у нее не мелькнула мысль, что это могут оказаться глюки – относительно безобидные суетливые духи. Еще бы – вся школа, кроме, вероятно, ее одной, была на драконболе. Еще бы глюкам не порезвиться, пользуясь отсутствием преподавателей.

– Дрыгус-брыгус! – произнесла Таня, вспомнив, что для глюков, если это они, вполне хватит и этого простенького заклинания.

Она угадала. Стоило сверкнуть зеленой искре, как во все стороны прыснули маленькие носатые человечки. Таня успела заметить, что глюков было никак не меньше дюжины. Штуки три расширяли пространство, один сидел на голове у Дырь Тонианно, а остальные бестолково, но радостно носились по комнате, гоняясь за брызгами света.

«Мировое древо моделирует тройную вертикальную структуру мира – три царства: небо, землю и преисподнюю. Широкие раскинувшиеся ветви указывают на север, запад, юг, восток. Увидеть древо во сне: зеленое, цветущее – к счастью, сухое – к болезни или смерти…» – собравшись с мыслями, продолжила диктовать малютка Гроттер.

Снаружи сквозь плотно задернутые шторы долетел восторженный рев болельщиков. Таня с ее немалым драконбольным опытом догадалась, что только что арбитры выпустили мячи.

«Не понимаю, чему тут радоваться? Подумаешь, какая гениальная находка: мячики, живые ворота, игроки на пылесосах! Фи! Забил мячик – получи несколько очков. Не успел удрать – торчи в желудке у дракона, пока о тебе не вспомнят (если вообще вспомнят). И как я могла убивать на это свое время?» – внушала она себе, боясь сознаться, что больше всего ей хочется сейчас оказаться на поле или хотя бы на трибунах.

Тане почти удалось уговорить себя, что драконбол – это ерунда и не стоит того, чтобы из-за него переживать, но тут под кроватью что-то застучало. Наклонившись, она увидела, что футляр из драконьей кожи подпрыгивает, и поняла, что это контрабас дрожит от нетерпения. И снова вся ее убежденность развеялась точно дым. Захотелось распахнуть окно и, вскочив на контрабас, помчаться туда, где шла игра.

Поспешно пролистав «Справочник Белого Мага», Таня обнаружила заклинание для усмирения взбудораженных музыкальных инструментов. Звучало оно как «Настройщикус криворукус». Стоило Тане произнести его, как контрабас успокоился и Таня смогла вернуться к порядком прискучившему ей мировому древу.

«Охраняет мировое древо Симорг. Материальная форма Симорга – хищная птица с лицом человека. В древности Симоргу поклонялись, как стражу одного дерева, рождающего семена всей растительности», – записало перо.

Таня выронила «Справочник Белого Мага». Она вдруг поняла, что только что продиктовала. Страж с телом хищной птицы и человеческим лицом!

За спиной у Тани кто-то расхохотался. Хохот был точно звук разбитого стекла. Девочка обернулась. Горбун с Пупырчатым Носом снова маячил в зеркале, щуря слезящиеся красные глазки, из которых бил пронзительный потусторонний свет. Безумный Стекольщик!

Продолжая трястись от смеха, Горбун поманил Таню к зеркалу. Девочка невольно подчинилась. Тем временем Горбун с Пупырчатым Носом повернулся и, с необычайной ловкостью перебирая тонкими руками, перебрался в правый верхний угол зеркала, где стекло было мутным и точно запотевшим изнутри.

Не понимая, чего хочет от нее Стекольщик, Таня осторожно приблизилась. Зеркало зарябило, дробя комнату и ее собственную фигуру. Горбун, словно уродливый паук, подтягивал к себе паутину с отражениями отдельных предметов, сминал их и, точно обертку, небрежно заталкивал за мутный край стекла. Наконец стекло было очищено от всего лишнего. Теперь оно было мертвенным и неподвижным, будто гладь пруда ночью.

Убедившись, что стекло ничего больше не отражает, Горбун довольно осклабился и махнул тонкой рукой. В тот же миг на поверхности зеркального озера возникли фигуры. Похоже было, что они двигаются по берегу, и происходит это не здесь, в Тибидохсе, а где-то далеко.

Первая фигура была на вороном, без единого белого пятнышка, коне. Конь всхрапывал, бил копытом и, казалось, сам боялся своего седока. Три лица всадника были под золотой вуалью, пылавшей так ослепительно, что Тане больно и жутко было смотреть на нее. Она вдруг остро осознала, что, если вуаль упадет, ничто не спасет ее от смерти. Она будет сожжена огнем куда более яростным, чем драконье пламя.

За всадником, несущим смерть, на огненной колеснице ехал другой – светлоликий, с серебряной головой и золотыми усами. Правой рукой он управлял белыми конями своей колесницы. В левой держал топор. Кроме топора, у него был еще метательный молот.

За огненной колесницей на некотором отдалении двигался третий, безоружный, – невысокий, плечистый, почти до звероподобия заросший бородой, начинавшейся от глаз. В отличие от двух первых третий был пеш. Шаг его был размерен и нетороплив. Казалось, он должен был безнадежно отстать от первых двух, но, напротив, это они оглядывались, словно смутно опасались, что он может опередить их. Рядом с третьим, изредка касаясь хозяина вздымавшимся от дыхания боком, двигался белый вол в пшеничном ярме.

Таня смотрела, потрясенная.

Внезапно что-то мелькнуло в стекле, замутив уже отраженные фигуры. Над зеркальным озером, перечеркнув его своей тенью, повисла темная птица с распростертыми крыльями. В первый миг Тане почудилось, что это Мертвый Гриф, но у Мертвого Грифа не было и не могло быть человеческого лица и такого пронзительного взгляда, словно видящего все наперед…

Сложив крылья, птица упала вниз. Человеческое лицо птицы оказалось против Таниного лица.

– Найди и верни то, что украдено у нас! Или гибель всем, правым и виноватым! Мы уже идем – и горе, если наш путь закончится скорее, чем мы получим то, что принадлежит нам по праву! Это говорю я, Симорг! – услышала она не то птичий, не то человечий крик.

В следующий миг Горбун с Пупырчатым Носом уже ползал по стеклу, стирая отражения. Быстро, точно паук, цепляясь за трещины стекла, он спустился вниз, почти под срез зеркала, и, выглянув из-за него, снова расхохотался. Его стеклянный смех брызнул осколками стакана, и все исчезло.

Очнувшись, Таня поняла, что стоит у шкафа и разглядывает в зеркале свое отражение.

* * *

Не успела Таня вернуться к докладу, как в склеповском шкафу ожил зудильник.

– Мамочка моя бабуся! Это я – всеми любимый Баб-Ягун… Матч длится уже почти четверть часа, а я помалкиваю себе в тряпочку! Думали, отделались от моей болтовни, наивные! Просто я плохо закрепил рупор, но сейчас джинны наконец обнаружили его в песке. Одного даже шарахнуло – бедняга не подозревал, что на рупоре стоит блокировка от нехороших слов! А что еще так мучительно хочется шепнуть в рупор, если ты ангарный джинн, ночующий в пустой водочной бутылке? Но вернемся к нашим музам… Да-да, наш сегодняшний матч именно с ними – с музами из сборной Греции! Они никогда не были в первой пятерке, но всегда играли стабильно, так что расслабляться не приходится. К тому же прошу заметить, что муз всего девять. Команда упорно играет в усеченном составе. Говорят, в прошлом году профессор Флянг из карьерных соображений пытался замаскироваться под десятую музу – музу доноса – и влиться в женский коллектив, но его выдали ослиные уши. К тому же он зачем-то подвязал себе крылышки…

В зудильнике что-то захрипело, послышалось шипение и тот особый, ни на что не похожий звук, который бывает, когда дракон выдыхает пламя. Кто-то из зрителей громко вскрикнул. Некоторое время Баб-Ягун молчал: слышно было лишь, как ревет двигатель его пылесоса, а сам играющий комментатор сломя голову мчится куда-то.

Прошло немало времени, прежде чем Таня вновь услышала его голос:

– Прошу прощения, я вынужден был вмешаться. Гоярын и дракон муз Пифон едва не разорвали друг друга на сотню маленьких дракончиков. Кажется, в лопухоидных милицейских протоколах это называется «взаимная неприязнь». Бр-р! Этот Пифон мне будет теперь по ночам сниться! Кто не видит: больше всего дракон муз похож на чудовищного удава с крыльями, шипами на морде и четырьмя расходящимися усами. Никогда не встречал дракона, так сильно смахивающего на крылатую змею! Вы видите, что его чешуя почти не блестит, а точно переливается? Даже отсюда видно, что она пропитана ядом! Коснешься такой чешуйки, и все – некролог в «Сплетнях и бреднях» обеспечен. Черная рамка и обалденный запах типографской краски за счет редакции… А уж зубки у Пифона, я зверею! Они полые внутри, как у гадюки, и тоже ядовитые. По слухам, если засеять этими зубами борозду – вырастут свирепые воины. А уж тяпнет – сразу пылесос отбросишь. Теперь я понимаю, почему Ягге давала вчера вечером всей команде какой-то вонючий вар! Это было противоядие… Мерси, бабуся! Жаль, что я вылил свою чашку под кровать…

– Что же ты, ирод, делаешь? – пытаясь прорваться на поле сквозь заслон циклопов, всполошилась перепуганная старушка.

– Ты что, бабуся, мне поверила? Да выпил я, выпил! Что я, совсем дурак? Это у меня маскировочное! Вроде как – хе-хе! – Ваньку Валялкина валять! – заметил Ягун.

Играющий комментатор пришпорил пылесос, перекинул трубу из одной руки в другую и взлетел к магическому куполу.

– Не завидую я тому, кто не присутствует сегодня на матче! – затарахтел он. – Изведал враг в тот день немало, что значит русский бой удалый… Далее по первоисточнику. Говоря совсем просто: Пифон обвил Гоярына своими кольцами и чуть не придушил. Хорошо, что у Гоярына сильные лапы, а яд на него не действует. Разнимали драконов все – и наша команда, и музы. И даже, кажется, арбитр, хотя его схрумкали почти сразу. Толстенький попался, аппетитный, кто ж откажется?.. Интересно, кому он достался – по-моему, все-таки Гоярыну. Наш старикан своего не упустит!.. Из муз отличились защитницы Полигимния и Терпсихора – первый и четвертый номера, – одна на лютне, другая на черепаховой лире. Обе здорово танцуют и гипнотизируют Пифона своими движениями. А из наших здорово проявила себя Катя Лоткова, которая ко всем прочим своим достоинствам еще и хорошенькая…

Лоткова слегка порозовела. Она обожала комплименты, особенно когда их слышали несколько тысяч зрителей. Однако у Ягуна рядом с бочкой меда всегда была наготове и ложка дегтя.

– Правда, некоторые утверждают, что в профиль Катя малость смахивает на утку. Но я думаю, это все врут… Лично мне, скромному и милому юноше, больше нравится ее левый глаз. Он добрее правого и не смотрит на сторону, – закончил язвительный внук Ягге. Он пользовался случаем сквитаться с Лотковой, которая вчера назло ему отправилась на свидание с Семь-Пень-Дыром.

Недовольная Катя, над которой укатывался теперь весь стадион, что-то шепнула Гоярыну, и тот метко послал в Ягуна огненный плевок. Играющему комментатору пришлось нырнуть под пылесос.

– Вы видели, какие бурные страсти! Меня чуть не поджарили! Тут никакая жилетка против сглаза не помогла бы! Образумьтесь, люди! Без пяти минут ноябрь на дворе и холод собачий! – завопил он. – Ого! Прошу прощения! Пока я болтал, на поле создалась критическая ситуация. Музы перешли во фронтальное наступление. Сейчас мяч у номера третьего, Эрато, покровительницы любовной поэзии и стихов имени себя… Кто-нибудь понял, что я сказал? Это был такой тонкий намек!.. Эрато шпорит кифару – да-да, она летит именно на семиструнной кифаре! – и перехватывает пламегасительный мяч из-под носа у Жоры Жикина. Жикин, разумеется, проморгал. Ему захотелось в очередной раз поправить челочку! Вдруг кто-то не заметит, какой он симпатяжка, и в него влюбится на полтонны девиц меньше?.. Но-но, не надо грязи! Согласись, это конструктивная критика!

Удрав от Жикина, чрезмерно разогнавшегося на швабре с пропеллером, Ягун вернулся к исполнению своих демагогических обязанностей:

– Эрато вырывается вперед… Отличный пас Евтерпе, номеру пятому! Между нами, как можно летать на такой крошечной флейте, особенно даме с такими античными формами! Да еще распевать лирические песни!.. А что делать: работа такая! Трудиться музой – это вам не защиту от духов преподавать!.. Евтерпа ловит пламегасительный мяч и уходит на флейте вниз, обыгрывая Риту Шито-Крыто… Тем временем номер второй, Урания – отличный пикирующий телескоп, да и сама очень даже ничего! – круто разворачивается и приближается к Гоярыну сверху, входя в мертвую зону. Пользуясь тем, что дракон ее не видит, она зависает там и ждет, пока ей принесут мячик на белом блюдечке с синей каемочкой… Чтобы не скучать в ожидании, Урания наклоняется и, поправив окуляр, разглядывает в телескоп отдаленные уголки поля… Удобно – и летаешь, и по сторонам смотришь! Прям полный сервис! Может, мне тоже к пылесосу что-нибудь полезное присобачить? Какое-нибудь зубное сверло для особенно настырных вроде Горьянова?.. Тузиков, чего ты в веник вцепился? Разворачивай Гоярына, стряхни ее! Устроили тут, понимаешь, планетарий у нашего дракона на лысине!

– ЯГУН! ЕСЛИ ТЫ ЕЩЕ РАЗ!.. ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ! – сердито крикнул академик Сарданапал, сидевший рядом с тренером муз А.Поллони по прозвищу Мусагет.

В отличие от девочек из своей команды, предпочитавших в одежде античный стиль, покровитель муз был одет по-европейски и курил сигару. Рядом с господином Поллони с треножником под мышкой крутилась пифия, его секретарша-переводчица, успевшая уже поцапаться из-за какого-то пустяка с Великой Зуби. Сгоряча обе дамы едва не сглазили друг друга, и помирить их сумела лишь Медузия. Сам олимпиец в ссору не вмешивался, предпочитая оставаться в стороне. К тому же рядом с Великой Зуби мрачный, аки статуя командора, восседал Готфрид Бульонский – бывший Спящий Красавец, а ныне старший воевода Тибидохса, в обязанности которого входило следить, чтобы в потайные ходы не пробиралась нежить.

На гостевой трибуне коченели на ветру приехавшие на матч со своей командой болельщики муз, в основном нимфы: дриады, нереиды, наяды и ореады. Обитавшие в озерах наяды, а также морские нереиды, по примеру Поклеповой русалки, были все в бочках с пресной или морской водой, а живущие в кроне деревьев дриады кутались в накидки из опавшей листвы. Носы у всех нимф были красные, а во взгляде сквозило уныние. Кое-кто уже явно жалел, что потащился на такую холодину.

Не мерзли одни только ореады – горные нимфы. Они были привычны к любому климату и теперь отрывались на полную катушку.

– ЯГУН, если еще раз ТЫ! – продолжал грохотать Сарданапал.

– Миль пардон, академик!.. – спохватился Ягун. – Я забыл, что играющий комментатор не имеет права подсказывать!.. Это оговаривается пятым пунктом составленных вами вчера правил, которые вы почему-то написали почерком Поклепа на бумаге с его монограммой… Вы думаете, Кузя Тузиков меня услышал? Ничего похожего. Он чистит уши только каждое третье полнолуние, и то если год високосный, а месяц начинается на букву «а». Апрель там или август… Но вернемся к нашим баранам… К игрокам то есть. Пора состригать с них слова для моего репортажа и сплетать из них причудливую повествовательную ткань. Номер шестой, Каллиопа на салпинксе – это такая труба, если кому интересно! – пытается завладеть чихательным мячом, но ее пока оттесняет Лиза Зализина. Сегодня Лиза в ударе. Ее часы мелькают в самых разных уголках поля… Ах, мне подсказывают, что у нее просто кукушка улетела и она ее ловит! Но это не меняет сути дела! Какая отличная сегодня игра! Даже резкий ветер с океана не мешает!..

Таня бессильно пнула дверцу склеповского шкафа. Ей никак не удавалось его открыть и заткнуть зудильник. Подозрительная Гробыня наставила столько запирающих черномагических заклинаний, что не было никакой возможности извлечь зудильник и расправиться с ним. Приходилось слушать дальше. И это было тем досаднее, что матч уже начинал ее захватывать.

Таня уселась на пол рядом с упрямым шкафом, опустила подбородок на колени и стала слушать.

– Евтерпа делает полупетлю! Пас номеру седьмому, Талии. Та ловко набирает высоту и, обыграв Склепову, перехватывает пламегасительный мяч. Вы не смотрите, что Талия все время хихикает. Муза комедии все-таки. Зато ее двойной авлос разгоняется просто мамочка моя бабуся как! Как, вы не знаете, что такое авлос? Какая безграмотность! Не знать таких элементарных вещей! Авлос – это барабан, и пусть вам будет стыдно за вашу неосведомленность!

– Ягун, авлос – это свирель! – использовав усиливающее голос заклинание, назидательно произнесла с трибуны доцент Горгонова.

– Свирель? – спохватился Ягун. – Неужели? Надо же, действительно свирель! А то я гляжу, что на барабан она совсем не похожа, и внутренне смущаюсь! Просто я посмотрел на другую ладонь. Шпаргалки перепутал. С нами, великими, такое случается… Но вернемся к Талии. Забыл сказать: Талия – капитан команды муз. Или, правильнее сказать, капитанша? Но не будем придираться к словам. Из всех муз Талия самая молоденькая. Полигимния и Эрато, правда, тоже ничего. Особенно мне по вкусу Терпсихора – а что вы хотели, танцует с вечера и до утра! – как тут не держать фигуру? А вот Клио и Мельпомена – номера восьмой и девятый, одна на бубне, другая на горне – тетеньки ого-го! Не исключаю, что их держат для таранов, тем более что обе играют в полузащите. Из этих двоих я лично больше опасаюсь Мельпомены. Суровая дама! Лицо у нее такое, будто она только что вернулась с поминок и теперь поспешно соображает, не помер ли еще кто-нибудь, чтоб было где поужинать. Все-таки муза трагедии, моя бабуся уж три тыщи лет с ней знакома… Ого! Талия обыгрывает Тузикова, умело обходит Семь-Пень-Дыра и выходит на Катю Лоткову! Лоткова что-то шепчет Гоярыну, и тот выпускает длинную струю пламени, стараясь не подпустить Талию на дистанцию броска. Но у Талии, по-моему, другие планы. Она уклоняется и делает несколько дразнящих движений рукой, будто собирается метнуть мяч! Нечестно играть в собачку, особенно в таком музейном возрасте! Что за детские фокусы!

Талия обернулась и показала Ягуну язык. Прежде чем ошеломленный комментатор сумел переварить, что муза понимает по-русски, она набрала высоту и дала пас Урании. Та, не теряя времени, спикировала на телескопе к самой голове Гоярына, который в этот миг готовился к очередному огнеметанию, и ловко не то забросила, не то просто сунула мяч ему в пасть.

Погасший Гоярын окутался клубами дыма.

– Три – ноль. Музы делают нас, как младенцев. Одно утешение – идет только двадцатая минута матча! – уныло сказал Ягун.

Опростоволосившаяся Лоткова схватилась за голову и закричала на Кузю Тузикова, отлетевшего слишком далеко от дракона. Замерзшие нимфы радостно завопили. Особенно много бузили наяды и переиды, радуясь случаю согреться. Они колотили ладонями по воде и визжали, чем приводили в бешенство поклеповскую Милюлю, которая была убеждена, что только она одна имеет моральное право брызгаться и визжать. Дриады и ореады не отставали от нереид и наяд. Некоторые на радостях даже швыряли в тибидохских болельщиков запуками и пакетиками из-под орешков.

– Юные нимфетки трескают котлетки! – сердито задразнился играющий комментатор, о защитную жилетку которого с треском разбился запук. – Но-но, нимфетки! Рано радуетесь! Вот позову дядьку Набока, он вам устроит!

Нимфы притихли. Почему-то все нимфы до дрожи боятся дядьку Набока, хотя это всего лишь маг-отшельник, живущий, по слухам, где-то на Больших Американских Островах. Поговаривают, правда, что дядька Набок использует магию вуду, которая даже опаснее темной, а еще, что именно он злодейски усыпил клонированную овечку Долли. Впрочем, последнее до сих пор не доказано.

Неожиданно Ягун привстал на пылесосе и, козырьком приложив ладонь ко лбу, всмотрелся в какую-то точку.

– А это что еще там такое? Прошу прощения, у меня игровая пауза! – воскликнул он.

Таня, хотя и не могла ничего видеть, догадалась, что Ягун засек неподалеку мяч и попытается догнать его. Взревел двигатель, выплевывая из трубы русалочью чешую, к которой Ягун стал в последнее время добавлять селитру. В майонезе он разочаровался. Тот хлестал из всех щелей и из насадки хромированной трубы, и щеголеватый внук Ягге, обожавший хорошие кожаные комбинезоны, в конце игры становился похож на запеченную в духовке индейку. Особенно сходство усиливалось, когда приправленный майонезом Ягун цеплял на излете струю драконьего пламени.

Зудильник молчал. Некоторое время назад Таня именно этого и хотела, а теперь вдруг осознала, что умирает от любопытства.

– Ну же, Ягун! Ну! Что ты меня мучаешь, дубина ты стоеросовая? Скажи хоть что-нибудь! – крикнула она и в сердцах, не вставая с пола, толкнула ногой шкаф.

Гробынин шкаф, светившийся от черномагических заклинаний, как чаша Грааля, удрученно заскрипел. Он был оскорблен в лучших своих побуждениях. Хотят слушать – пинают, не хотят слушать – тоже пинают. Он-то тут при чем? От такой жизни скоро фальцетом запоешь!

– Эх! Чихательный мячик упустил! – пожаловался зудильник. – Нимфы из-под самого носа увели! А все эта Каллиопа на салпинксе! А еще серьезной притворяется! Эпос, то да се, я вас умоляю! А как подрезать и воздушным потоком сбивать – так первая!.. Но вообще-то я и сам виноват: не надо было селитры столько добавлять! Летишь вроде нормально, а потом как полыхнет, и ты как Мюнхгаузен на ядре… Швыряет непонятно куда! Лучше уж по старинке – на чешуе да на всяком дрязге. Тише едешь – дальше будешь!..

А. Поллони снисходительно улыбнулся, подмигнул пифии и незаметно потер ручки. Он уже давно сообразил, что его команда имеет на поле серьезный тактический перевес.

– Каллиопа… Пас Клио… Пас Талии – она уже у средней линии… Странно, что пас такой дальний… Семь-Пень-Дыр пытается перехватить мяч, но нарывается на заговоренный пас… Уверен, это был Фигус-зацапус! Кто бы мог подумать, что нимфы используют такие приемчики! Жаль! Хотя характер у Пня, между нами, сволочной, играет он здорово… Скучающие санитарные джинны тянут Пня в разные стороны, оспаривая, на чьи носилки положить. Пень вопит от боли, отбрыкивается и утверждает, что может идти сам. Все раненые почему-то так утверждают, впрочем, и здоровые тоже… Уф! Наконец-то моя бабуся наводит порядок! Лишние джинны отогнаны, и Пня уносят с поля. И в самое время, потому что им уже заинтересовался Пифон.

Шпоря пылесос, Ягун помчался спасать свои ворота, на лету отрывисто выкрикивая:

– Талия снимает заговор на мяч и передает пас Эрато… Наигранные тактические комбинации… Блеск… Еще один пас – Евтерпе… Зализина не решается перехватить мяч, подозревая, что он заговорен… Ничего подобного! Перестраховалась!.. Евтерпа! Прорыв к Гоярыну! Эх, если б не пламегасительная магия – он бы ей показал! Евтерпа размахивается – бросок!.. Признаться, отсюда я не вижу, был гол или нет, но, судя по тому, как ревут трибуны и беснуются нимфетки… Да, гол был! Только что сработало чихательное заклинание. Гоярын поневоле распахивает пасть, словно приглашая забросить в нее еще несколько мячей. Пять – ноль… Да, блестящая игра сборной Тибидохса! Что ты тут крутишься, Горьянов? Все равно никакого от тебя толку! Иди лучше на песочке порисуй палочкой!

Тарарах закрыл лицо руками. Огромный питекантроп всегда очень переживал неудачи команды.

– Эхма! Раньше хоть судьи против нас были! А теперь и судьи наши, и все наше, а толку что? Вот что самое скверное! – удрученно пробасил он.

Соловей О. Разбойник сидел мрачный как туча и все пытался понять, почему сборная Тибидохса, такая сыгранная на тренировках, недавно лишь по случайности не одолевшая невидимок, теперь играет так неубедительно. Хотя, если разобраться, он знал причину.

– Внимание, игра продолжается!.. Что это? Трибуны в ужасе замирают! Верка Попугаева, номер десятый, на реактивном пылесосе идет на таран Клио и Каллиопы! Какая отвага! Вот уж не думал, что в Верке живет дух камикадзе! Тетеньки музы от неожиданности расступаются, и Попугаева, визжа, залетает в распахнутую пасть Пифона! Тот глотает ее и облизывается, крайне довольный! Если бы Верка была хоть с мячом, но она, к сожалению, не догадалась его захватить… А, я понял! Бедняга просто перегазовала! Мощные пылесосы требуют умелого обращения. О чем, интересно, думал Соловей, когда посадил Верку на этого хромированного зверя? Метлы для нее, что ли, не нашлось? Пуппер Таньке недавно целую связку в подарок прислал!.. И ни одного совка. Эх, десятый номер, десятый номер! Подвел ты нас всех!

Таня вздрогнула. Она сообразила, что, говоря о десятом номере, Ягун в данном случае имел в виду не Попугаеву. Десятым номером всегда была она, Таня, и команду подвела она, а не Попугаева. Говоря откровенно, какой спрос может быть с Верки, которая помнит все сплетни за десять последних лет, видит, что лежит внутри закрытого стола, но при этом не в состоянии сообразить, что, кроме ускоряющего, существует и тормозящее заклинание!

Отдернув плотные шторы, Таня услышала далекий гул стадиона. Она ощущала, что буквально разрывается на части. Одна ее половина стремилась туда, на поле, другая же упорно заявляла, что не желает даже думать о драконболе. Чего может стоить игрок, усыпивший собственного дракона, да еще в финальном матче?!

Тем временем Ягун, у которого настроение менялось быстрее, чем рожки в автомате Калашникова, восторженно завопил:

– Вы это видели? Восьмой номер сборной Тибидохса перехватывает одурительный мяч! Какая техника! Какой блестящий и смелый игровой почерк! Он обходит Клио на бубне, обыгрывает Каллиопу и умело уходит от столкновения с Мельпоменой, которая, рыдая в предвкушении очередных поминок, несется ему навстречу на своем горне, явно намереваясь протаранить его! Да, восьмой номер – это высокий класс!

Шурасик, заносивший ход матча в свой блокнотик, внезапно перестал писать.

– Погоди-ка! Но восьмой номер – это сам Ягун! Он же про себя говорит! – недоуменно сказал он.

– Ну и что из того? Другого комментатора-то нет! Да, Ягунчик с одурительным мячом – это захватывает. Младенец с гранатой рядом с ним – вторая серия фильмов ужаса, – приятно млея, сказала Дуся Пупсикова.

С начала года она взяла Шурасика под свое покровительство и всегда садилась с ним рядом. Когда Шурасик ронял ластик или справочник бытовых сглазов, Дуся немедленно их поднимала. В любвеобильном сердце Дуси находилось место для всех – для Ягуна, Пуппера, Шурасика, для каждого там был свой особенный уголок. И всем там было хорошо и просторно.

– Теперь на пути у героического номера восьмого Эрато на кифаре! – самозабвенно восклицал Ягун. – Ого, мамочка моя бабуся! Эрато страстно облизывает губы и зовет почитать стишки имени себя, но мы хорошие мальчики и таких намеков не понимаем!.. Восьмой номер резко ныряет вниз, затем вновь набирает высоту, и Эрато остается позади… Теперь на его пути только защита! Ну берегись, Пифон!

Величественный А. Поллони задумчиво поднял бровь, поиграл ею, перемещая ее вверх-вниз, пожевал сигару и что-то негромко приказал пифии. Секретарша-теле… (так и хочется сказать «психо») …патка сосредоточилась, вцепилась в треножник и принялась что-то мысленно передавать Полигимнии и Терпсихоре. Некоторое время и та и другая не понимали, что от них хотят, но внезапно их лица просветлели. Пришпорив лютню и черепаховую лиру, номера первый и четвертый помчались к Пифону. Полигимния что-то напевала, а Терпсихора поспешно делала руками какие-то сложные движения.

Кольца громадного змея пришли в движение. Несколько секунд – и он свернулся в тугую пружину, состоящую, казалось, из одних только маслянисто поблескивающих колец.

– Ой, мамочка моя бабуся! А это что еще за вольная композиция на тему дракона? Куда здесь мячик-то забрасывать, спрашивается? Дырка-то для мячика где, а? Рассейте недоумение, граждане-товарищи! – озадачился Баб-Ягун, зависая над Пифоном на пылесосе.

Пока играющий комментатор озирался, пытаясь определить, где заканчиваются кольца и где находится голова чудища, тугая пружина Пифона внезапно развернулась. Дракон, словно выстрелившая из катапульты зубастая лента, устремился к внуку Ягге. Когда Баб-Ягун обнаружил это, было уже слишком поздно. Кошмарная пасть распахнулась прямо под пылесосом. Единственное, что героически сумел сделать комментатор, – не выпустить одурительный мяч. С ним вместе он и исчез в драконьей пасти. Пылесос с хромированной трубой, отплюнутый мало интересующимся техникой Пифоном, упал на песок…

Несколько секунд спустя магия, заключенная в мяче, сработала. Музы брызнули в разные стороны, спасаясь от погнавшегося за ними дракона. Эрато слегка замешкалась и была проглочена вместе с кифарой.

– Пять – один. Не ахти как хорошо, но все-таки не так печально! Ну и жара же здесь! Поверьте моему опыту, это самый тесный драконий желудок из всех, в которых мне доводилось бывать! – пожаловался Ягун.

Трибуны весело зашумели. Слушать голос комментатора, доносившийся из драконьей пасти и усиленный магическим рупором, было забавно. Казалось, будто это вещает сам Пифон.

– Эй, кто-нибудь, забросьте перцовый мячик! Неохота мне тут сидеть! А, народ, слабо? – попросил Ягун.

Никто, разумеется, не откликнулся на его зов. Так как вести репортаж из драконьего желудка, не видя ровным счетом ничего, было по меньшей мере глупо, играющий комментатор отколол рупор, расстегнул воротник и, обливаясь потом, уселся прямо на жаркое дно драконьего желудка.

Внезапно в темноте кто-то кашлянул, явно привлекая к себе внимание.

– Это ты, Попугаева? – насторожился Ягун.

– Да, Ягунчик, – томно откликнулась Верка.

– И-э-э, а я вот тут мячик забил! – не зная точно, о чем говорить с Попугаевой, заметил Ягун. – А тебя, бедную, проглотили, значит? Говорил я тебе на тренировке: не газуй так!

– Чего-чего? – недоуменно переспросила Верка.

– А того! Ты прямо как Танькина тетка Нинель. Мне Танька рассказывала, как она сдавала на права. Въехала в личную машину инспектора, а потом с перепугу подала назад и врезалась еще в одну машину. На нее стали кричать. А тут приехала Айседорка Котлеткина на танке поболеть за подругу, стала разворачиваться и проломила стену у самого пункта ГАИ. Тут тете Нинель сразу все поставили, выдали права и выпроводили ее поскорее вместе со всеми подружками… Вот и ты летаешь в том же духе.

– Ягун, не хами! Я, конечно, держусь в воздухе не супер, но тебя, между прочим, тоже проглотили! – возразила Попугаева.

– Я – другое дело. Можешь считать, что я пришел к тебе на выручку! Чтобы тебе не было так одиноко! – назидательно сказал Ягун.

Попугаева оживилась, точно римский легионер, услышавший призыв военного горна. Ягуну даже почудилось, что он увидел, как в темноте ее глаза вспыхнули страстным ведьминским огнем.

– В самом деле? – грудным голосом спросила она. – Так ты дал проглотить себя ради меня? Правда, Ягунчик?

– Само собой! Просто мамочка моя бабуся! – спасая свою репутацию, сказал Ягун.

Одновременно ему почему-то вдруг стало неуютно. Попугаева буквально бомбардировала его своими флюидами.

– Я не верю в случайные встречи! Мы тут вдвоем, ты и я, и никого вокруг!.. Мне страшно! – проворковала Верка, опуская голову на плечо Ягуну и буквально вдавливая его в тесную стенку драконьего желудка.

– Как это никого вокруг? Вокруг дракон! – поспешно возразил внук Ягге.

– Ну и что? Придвинься ко мне! Он нас не видит.

– Э-э… Зато я его вижу. И вообще с этими драконами ничего нельзя знать определенно… Особенно с греческими. Они, греческие, самые коварные! – заметил Ягун, прикидывая, как ему отделаться от Попугаевой, чтобы ее не обидеть.

– Ягунчик, ты такой напряженный! Просто комок нервов! Я тебя не узнаю! Или ты только на пылесосе смелый? – укоризненно сказала Верка.

– Э-э… При чем тут пылесос? Жарко тут. Сиди парься! Что-то не похоже, что собираются забрасывать перцовый мяч! – тоскливо заметил Ягун. Попугаева наваливалась на него все сильнее.

– Чего бы тебе хотелось, Ягунчик? – еще более томно спросила Верка.

– Чтоб сюда еще кто-то попал! – ляпнул внук Ягге.

Лучше бы Ягун помолчал, потому что мгновение спустя ему на голову свалилась Эрато, заплутавшая где-то в извивах Пифонова пищевода. Подобно всем музам, она была весьма античных форм.

– Есть тут кто? Привет, ребятки! Меня вот тоже проглотили – совсем Пифон ополоумел, своих хватает.

– Привет! – прохрипел Ягун, ощупывая, не сломана ли у него шея. Ответить на этот вопрос сразу было весьма проблематично.

– О, это наш разговорчивый комментатор! Жаль, я тебя не вижу, ну да ладно. Стишки почитать? – с ходу предложила Эрато.

– Не надо! Я скромный! Я не люблю стихи! Я люблю частушки! – поспешно отказался Ягун.

– Я и частушки умею! Правда, они немного того, не для малолеток, но вы же не обидитесь на взрослую тетю? – захихикала Эрато, перебирая струны кифары.

Ягун попытался отнестись ко всему с юмором. Перезрелая тетка Эрато, помешанная на стихах имени себя, и первая сплетница Тибидохса Верка… И он сам… Что ж, не самая плохая компания. Даже довольно забавно. Если бы только Попугаева не пыталась ущипнуть его в темноте…

«Ну и свинья же этот Пифон! Что он, не мог Лоткову проглотить и больше никого?.. Только меня и Катьку. Жаль, что нельзя заказывать, кого глотать, а кого нет», – тоскливо подумал Ягун.

* * *

После того как играющий комментатор временно приостановил исполнение своих должностных обязанностей в связи с исчезновением в пасти дракона, преподаватели задумались, на кого переложить его полномочия. Сарданапал, как главный судья, сам комментировать не мог. Медузия отказалась. Поклеп Поклепыч был склонен к бытовым и небытовым формам хамства. Соловей О. Разбойник, как тренер, был пристрастен, вдобавок сильно был недоволен своей командой. Великая Зуби мало что смыслила в драконболе и вообще была так близорука, что могла перепутать дракона с ближайшей тибидохской башней.

Малютка Клоппик… м-м… возможно, использовать его было бы неплохим решением, но он не дорос еще до таких ответственных поручений. К тому же в настоящий момент Клоппик был занят тем, что обучал циклопов плевательному заклинанию. После прохождения краткого курса циклопы попадали в цель на расстоянии двадцати метров, что крайне забавляло эти простые, но надежные умы.

– Быть тебе, отроче, главой темного отделения! Ты медленно, но надежно катишься к прежнему своему состоянию! – грустно сказал ему как-то Сарданапал.

Малютка Клоппик захихикал. Из своего прошлого он ровным счетом ничего не помнил, даже побаивался слегка собственных портретов, кое-где висевших еще на стенах. С них прежний суровый профессор Клопп с лицом, похожим на желтую редьку, сурово глядел на своего преемника, сдвигая клочковатые брови.

– Придется, Тарарах, тебе комментировать! Больше некому! Не подведи уж! – сказала Медузия, вручая питекантропу запасной рупор.

– Кххх… Раз, два, три… Слышно меня? Это я, Тарарах… – смущенно сказал питекантроп. – Ягуна проглотили, так что я теперь должен объяснять, как и чего… Я-то так болтать, как этот парень, не обучен, ну да попробую. Положение на поле неважнецкое. Теснят наших, чего тут еще скажешь? Просто глаза б мои не глядели. Ритка Шито-Крыто пытается поймать перцовый мяч, но ее жестко отсекают Евтерпа и Клио. Мельпомена на горне давно уже преследует обездвиживающий мяч – да только разве за ним угонишься? Тот уходит, резко меняя направление. Сглазили его, что ли? В драконболе всякое бывает… А это чего такое? Ни в какие ворота не лезет! Обездвиживающий мяч летит точно на Гробыню Склепову, только руку протяни, но Склепова смотрит совсем в другую сторону. Гробынюшке захотелось выяснить отношения с Жорой Жикиным. Оно конечно, до конца игры-то никак нельзя отложить. Пар сойдет – уж не так интересно друг на друга орать будет… Одна Лизка Зализина да Катя Лоткова еще как-то вытягивают, да где им? Да, без Таньки Гроттер игра не игра… Да только она и на матч сегодня не пришла. Не может бедный ребенок даже игру посмотреть! Сидит Поклепу про мировое древо доклад строчит. А то без нее Поклеп про древо ничего не знает, несчастный… Можно подумать, не из-за него тогда та история с древом вышла. Не уследил, а теперь детишки вон отдуваются.

Услышав свое имя, завуч Тибидохса зашевелился, словно филин, на которого направили луч света. Кто-то из недовольных болельщиков издали послал в него запук, но тотчас, позеленев, сам свалился под скамейку с сильнейшей чесоткой.

– Строгость – прежде всего! Это мой девиз! Я старшеклассников не распускаю! Сегодня им поблажку дашь, а завтра они тебя с супом съедят! – оправдываясь, сказал Поклеп Милюле.

Русалка, ударив хвостом, плеснула в него гнилой водой.

– Клепа, пупсик, не грузи, а то уплыву от тебя! – пригрозила она, заставив завуча мигом притихнуть.

Стоявшая рядом Великая Зуби отвернулась, пряча улыбку. Ее позабавило, что страшного Поклепа кто-то может называть Клепой-пупсиком да еще обращаться с ним так небрежно. Клепа и Милюля – чем не звездная пара? В своем роде ничуть не хуже, чем она сама с Готфридом Бульонским.

Таня, слушавшая Тарараха по зудильнику, обозвала себя лицемерной дрянью. Сама с собой она церемонилась куда меньше, чем даже с Пипой или Гробыней. Добрый, милый, простодушный Тарарах! Он-то в отличие от Ваньки и, не исключено, Ягуна поверил, что она пропускает матч из-за доклада. Возможно, сейчас нужно было хватать контрабас и мчаться на поле спасать почти потерянную игру, но она не могла. Во-первых, из-за упрямого Соловья, с которым была в ссоре. Но не только из-за Соловья. Внутри у нее, сжимая ее душу тонкими лапками, отвратительный, как Горбун с Пупырчатым Носом, сидел большой, черный, волосатый паук, которого она никак не могла раздавить, потому что этот паук был частью ее самой.

Девочка осталась сидеть на полу, стискивая виски. Только что ей почудилось, что звук зудильника заглушили иные, звучащие у нее внутри голоса.

«Ты тайно влюблена в Пуппера!» – вновь услышала она слова Шурасика. И тотчас другой, страшно знакомый, бесплотный голос прошелестел: «Тот, кого по-настоящему полюбит Таня Гроттер, предаст ее!»

– Я не люблю Пуппера! Я люблю Ваньку! Ясно вам? – убеждая непонятно кого, громко сказала Таня.

Безумный Стекольщик захихикал в зеркале. Черные Шторы язвительно зашевелились, высвечивая то Гуню Гломова в купальной шапочке, то Гурия в обнимку с василиском. В этой ненормальной магической школе нигде нельзя было побыть одной!

Тарарах, не привыкший тарахтеть целые часы напролет, как это с легкостью делал играющий комментатор, вскоре охрип. К тому же с трибун ему было видно не так хорошо, как Ягуну, который всегда был в гуще событий.

– Терпсихора ловит перцовый мяч… Передача Урании… Та шпорит пикирующий телескоп и мчится к Гоярыну. Тот выдыхает дым и пытается набрать высоту, да только делает это ужас как медленно. Вон, глядите, на хвост как заваливается!.. – Тарарах презрительно сплюнул в пространство, мало смущаясь, что прямо под его трибуной сидели А. Поллони с пифией и дюжина корреспондентов магвостей. – Да, лет сто-двести назад Гоярын был малость проворнее. Он и сейчас неплох, да только не дело это, когда драконам запрещают взбадривающую смесь перед матчем давать. Тут бы нитроглицеринчику, да пуда три горчицы, да ртути с красным перчиком, да не из ведра, а из свеженького следочка Стрефил-птицы… Во бы он как залетал! А сейчас чего: погода вон какая, промозгло, сыро, а драконы – существа капризные. Гоярын не сегодня-завтра в спячку впадет, а тут летать приходится. Вы уж не обижайтесь, академик, что я правду-матку режу!.. Оно конечно, не по правилам драконов опаивать, да только, когда они в воздухе засыпают, тоже не дело.

– ЯГУ… ТЬФУ ТЫ! ТАРАРАХ! ПРЕКРАТИ НЕМЕДЛЕННО! – вскричал академик Сарданапал.

Главному судье катастрофически не везло с комментаторами. Первый был болтун, а второй попался обличитель.

– Да молчу я, молчу, если кого от правды моей коробит! Тогда я наперед скажу, что сейчас будет. Вон Урания Гоярына к куполу прижимает. Сейчас Гоярын разъярится и ударит ее хвостом, но промахнется – он, как ящерица, сонный. А как он пасть после разинет, тут Урания или пас даст, или сама атакует… Защитники вон наши суетятся, да только что толку? Им бы самим мяч поймать, да музы небось заговоренный пошлют… Они только с виду все такие поэтические, а на деле шустрые… Ну, что я говорил? Просто можно и не смотреть – и так все ясно! – с горьким удовлетворением произнес Тарарах.

Нереиды, наяды, дриады и ореады, собирательно окрещенные Ягуном нимфетками, радостно взревели. Как Тарарах и предсказывал, Гоярын попытался атаковать хвостом, промахнулся, разинул пасть – и получил перцовый мяч от хихикающей Талии. Урания была под невыгодным для броска углом и предпочла передать пас подруге.

Полыхнула белая слепящая вспышка. Гоярын, подчинясь магии, выплюнул двух ангарных джиннов и пухлого арбитра. Причем последний был в одном ботинке и с оторванным рукавом.

– Десять – один! Чудный счет! – ехидно заметил Тарарах. – Всего-то разницы, что в один нолик, а про него всегда можно сказать, что он ничего не значит.

– Мамочка моя бабуся! Не щекочите меня, дурищи! Я от щекотки с детства дурею! Уж лучше снова частушки! – вдруг громко, на весь стадион разнесся голос Ягуна.

Тарарах от неожиданности замолк. Даже разбуянившиеся нимфетки пораженно притихли.

– Рупор включился! В драконьем брюхе жара, вот магию и замкнуло, – пояснила Готфриду Зубодериха.

– Точно, алмаз короны моей! У нас теперь два комментатора – внутренний и внешний, – с обычной своей витиеватостью выразился господин Бульонский.

«Внутренний» комментатор между тем уже упорно брал верх над «внешним».

– А-а! Они мне в ухо дуют! Эй, отойдите от меня! Я психованный! Меня в детстве гарпии украли и с башни уронили! – вопил Ягун.

Пифон постепенно выходил из себя. Стоило ему открыть рот, как оттуда вместе с языками пламени вырывался то хохот Ягуна, то его истошные вопли. Это злило дракона. Пифон, озабоченный происходившим у него в желудке, несколько раз свернулся и развернулся, надеясь усмирить этим маневром навязчивого играющего комментатора. Но добился он строго противоположного. Перегревшийся, защекотанный да вдобавок еще и укачанный Ягун разбуянился и стал дурить.

Воспользовавшись тем, что Попугаева и муза во время одного из драконьих кувырков были отброшены в сторону, он приколол рупор на прежнее место и дикторским голосом произнес:

– Настройте свои зудильнички, проклятики мои! С вами Грызианчик Припятский и его новая передача «Потусторонний глас»… Тэк-с, что у нас сегодня? Распечатываю первое письмецо. В нем недавно сожранная драконом Верка Попугаева передает привет своей подруге Дусе Пупсиковой, желает ей душевного здоровья, долгих лет жизни и просит поставить для нее частушку музы Эрато: «У Маланьи есть милок…» Присоединяюсь к ее пожеланиям и с удовольствием выполняю просьбу! Эраточка, прошу вас!..

Слышно было, как Ягун и Эрато зашептались, а потом муза, наигрывая на кифаре, зачастила:

У Маланьи есть милок,

Неуклюжий, как телок.

Даром что хромой, горбатый,

Голова как котелок…

Поразительно было, что рафинированная греческая муза могла так проникнуться духом русской культуры и отстреливать частушки, как вятская или ярославская крестьянка. Но недаром говорят, что музы интернациональны и одинаково часто посещают как большие города, так и маленькие, затерянные на картах деревни.

Несчастный Пифон завыл, завязался морским узлом и стал биться головой о магический барьер. Барьер трещал, искрил и расползался по швам. Составлявшая его магия разваливалась на ходу. Сказывались обычные недоработки. Магические заплаты не выдерживали. Ангарные джинны суетливо забегали по полю. Циклопы перехватили дубинки и трусцой побежали в сектор, откуда уже в панике спасались зрители.

– Вот такие вот штуки с драконами происходят. Я чего говорю: драконы, они только с виду такие страшные. На самом деле они жутко ранимые, их беречь надо и лелеять. Недаром лопухоиды их, почитай, всех перебили. Вон, глядите, совсем Пифошка обезумел. Скажете, одуряющая магия? Так она давно уж кончилась! Это он от пения! – принялся рассуждать Тарарах.

Питекантроп никогда не упускал случая сесть на свою любимую лошадку и пораспространяться об охране драконьего здоровья.

– Да что же это? ЯГУН! Прекрати немедленно петь! Не мучай бедное животное! На темное отделение отправлю! Это я тебе как главный судья говорю! – закричал Сарданапал.

Разумеется, играющий комментатор его не услышал. Да и как можно было – через толстую драконью шкуру да еще на таком расстоянии!

– Академик, думаю, мальчик тут ни при чем! Его просто укачало, да и поставьте себя на его место: темно, жарко, тесно! Надо отметить, он ведет себя достойно! – сказала Медузия.

Прыгавшие усы Сарданапала вначале умерили свой пыл, а после мирно обвисли. Он был вспыльчив, но отходчив.

– Ты права, Меди. Что мы можем сделать? Применять любую магию и вмешиваться в происходящее на поле противоречит правилам… Будь любезна, попроси Поклепа подлатать купол!

Драконбольный поединок продолжился. Музы устремились за обездвиживающим мячом, загоняя его все ближе к куполу, где его проще было перехватить. Жора Жикин попытался было опередить их на своей скоростной швабре, но не рассчитал скорости, пронесся мимо мяча и потерял драгоценные секунды.

Демьян Горьянов столкнулся с грузной Мельпоменой. Та явно подставилась, но очень корректно и в рамках правил. Пылесос Горьянова раскрылся. Вместе с дождем мусора Демьян обрушился точно на носилки санитарных джиннов. Те были очень довольны. Это был едва ли не первый случай, когда им удалось кого-то поймать. Правда, уже спустя полминуты они вытряхнули Демьяна из носилок и помчались ловить Каллиопу, неосторожно подвернувшуюся под хвост Гоярыну.

– Это снова Грызианчик Припятский! – проснулся Баб-Ягун. – Еще одно письмецо, недорогие немои! От кого, интересно, на этот раз? О, снова от Верки Попугаевой! Должно быть, однофамилица той первой, хе-хе. Она поздравляет с днем варенья своего любимого учителя Поклеп Поклепыча и просит исполнить для него частушку своей любимой певицы Эрато «Увела русалка мужа».

– Что? – прохрипел Поклеп, глаза у которого полезли на лоб. – Что? Какого мужа? Сглажу на месте!

Но Эрато уже схватилась за кифару:

Увела русалка мужа,

Думает – счастливая.

Ну и пусть себе берет

Рожу крокодилью.

Милюля захохотала, ударяя по воде хвостом. Частушечка пришлась аккурат по ее чувству юмора. Поклеп, красный как рак, обстреливал дракона запуками и сглазами. Они убили бы на месте лошадь, но от чешуи Пифона отлетали, точно горошины. Дракон, и без того завязавшийся уже в узел, страдальчески бодал купол. Из его пасти вместо гневного рычания вырывалось:

– По драконьему желудку шагом марш! Переходим к бегу на месте! И еще одна частушечка! Музыка халявная, слова народные! Эраточка, лапочка! По моей команде запевай! Ать-два! Тоже посвящается Поклепу, кстати…

Как-то раз во время свадьбы

Жениха побили,

Потому что целоваться

Он полез к кобыле.

– Заставьте дракона замолчать! Сбейте его из катапульты! ЭТО ПРИКАЗ! – завизжал Поклеп, обращаясь к циклопам. Над ним хохотала уже вся тибидохская половина стадиона.

– Успокойся, пупсик! Какая катапульта? Этот дракон и сам сейчас упадет! Смотри, как его всего крючит! – замурлыкала Милюля.

– Ну все! Дальше можно не писать. Нам кирдык! – сказал Шурасик, отрываясь от блокнотика.

Сидевшая с ним рядом Пупсикова поддакнула. Она всегда поддакивала, когда общалась с умными мужчинами. Впрочем, если мужчина был глуп, Пупсикова опять-таки не изменяла правилу и тоже на всякий случай поддакивала.

– Что такое «кыр дык»? – озадаченно спросил помещавшийся неподалеку А. Поллони, обращаясь за переводом к пифии.

Та только руками развела и помчалась узнавать это у Шурасика, по которому видно было, что он гуманитарно одарен.

– Лучше вам этого не знать! Это я как лингвист говорю! – авторитетно сказал Шурасик.

Скрестив на груди могучие руки, Тарарах хмуро наблюдал за игрой.

– Не думаю, что матч продлится долго, – сказал он, и рупор разнес его приговор на весь стадион. – Это не игра, а цирк! Терпсихора завладевает обездвиживающим мячом. Она прорывается к Гоярыну. Никогда не видел Гоярына в такой кошмарной форме! Обыграв Тузикова, Терпсихора дразнит дракона быстрыми перемещениями. Умничка Лоткова пытается отвлечь его и уговорить не открывать пасть, но бесполезно! Во-во, глядите, сейчас он попытается атаковать, да только не тут-то было! Где ему такому сонному? Ну, что я говорил? Хитрая муза уносится прочь на черепаховой лире, да только еще раньше забрасывает мяч в наши распахнутые ворота. Вспышка! Двадцать один! Что-то я не помню, когда еще встречал такой унизительный счет!.. Все, пошел я к Гоярыну. Обездвиживающая магия для старого дракона – это билет на тот свет.

Тарарах снял рупор и, ссутулившись, отправился откачивать Гоярына. В единственном глазу Соловья О. Разбойника блестели слезы. К нему не решались подходить. В таком состоянии он мог так сглазить, что сам после не вспомнил бы отвод.

Таня еще раз пнула шкаф, как будто он был главным виновником всех ее несчастий, и легла на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Матч был проигран, проигран унизительно и глупо. Если проигрыш невидимкам можно было еще объяснить какой-то нелепой случайностью, то здесь их раздавили явно, разделали как котят.

Зато наяды, дриады, ореады и прочие нимфо-нимфетки радостно вопили. Теперь для них была осень не осень и мороз не мороз! Победа грела их шерстяным одеялом славы. А. Поллони снисходительно улыбался направо и налево, делая вид, что для команды муз это так, рядовая победа, а сам незаметно толкал локтем пифию, чтобы она не упустила корреспондентов, которые шустрыми тараканами уже мчались на халявный фуршет.

Малютка Клоппик улюлюкал, путался под ногами и просил у всех повторить новоизобретенное заклинание Шмыгус сморкатис, утверждая, что оно усиливает ауру удачливости. В действительности же это было заклинание вечного насморка. Первым в сети коварного малютки попал А. Поллони, списавший все на действие кошмарного тибидохского климата.

Никто уже не видел, что минуту спустя рядом с Гоярыном рухнул вконец обессиленный Пифон, похожий уже не на дракона, а на чучело удава. Из пасти его доносилось:

– Эй, вы там про Грызианчика не забыли? Снова частушечка по заявке Верки Попугаевой в исполнении певицы Эраты (не кипятись, дуся, это мы твое имя русифицировали!)… Посвящается? Ах, ну да, снова Поклеп Поклепычу! Просто ужас, сколько этих клепычей развелось! Грянули!

Не натягивай ты, милый,

На глазенки козырек,

Ты и так самый красивый,

Словно аленький цветок.

Мой миленочек Поклеп

Ходит улыбается —

Зубы новые поставил,

Рот не закрывается…

Ягге, захватив с собой с полдесятка драконюхов, решительно направилась к Пифону освобождать внука и вправлять ему мозги с помощью универсального народного средства – взбучки.

Гробыня Склепова аккуратно снизилась и, выбрав место, приземлилась между Гоярыном и Пифоном. Один спал, а другой непрерывно икал, выплевывая все новые частушки. Драконюхи переворачивали его с боку на бок и пытались развязать узел, в который Пифон был завязан. Гробыня брезгливо перелезла через дракона и направилась к раздевалке.

– Склепова! Что за дела? Могла бы хоть для виду полетать! – не удержавшись, крикнул ей Тарарах, вливавший в пасть спящему Гоярыну эликсир из бронзового чайничка.

– Вот еще! Я лицо команды! Мне надо фотографам позировать, а не носиться, как бобик, за мячиками! Вон Гроттерша носилась, и что толку? Ее из команды вышвырнули, как грязную тряпку, а теперь Чумиха сказала, что ее предадут! – парировала Гробыня, к которой, чтобы принять у нее из рук пылесос, уже бежала целая дюжина поклонников во главе с Гуней Гломовым.

Тарарах опешил.

– Кто предаст? – растерянно спросил он.

– Кому надо, тот и предаст! Мало ей, что ее из сборной вышвырнули, теперь еще хуже будет! И вообще, скоро я выйду за Пуппера – только вы меня и удержали на вашем занюханном острове! Оревуар, мсье Фока! На обиженных воду возят! – Гробыня передала пылесос Гуне, только что кулаками разметавшему остальных претендентов, и направилась в раздевалку.

Тарарах задохнулся от возмущения и, не найдя что сказать, долго грозил в пространство кулаком. Гоярын шевельнулся и с хрипом выдохнул облачко пара. Он понемногу приходил в чувство. Нимфетки, радостно галдя, отправились в Зал Двух Стихий поглощать котлетки и прочую провизию.

«Ночь. Улица. Фонарь. Аптека… Ой, списал у дяди Блока, а зачеркивать жалко!.. День. Ветер. Холод. Буян. Мы продули в драконбол. Подумать на досуге, есть ли в этом какая-нибудь универсальная идея! Если нет – найти!» – записал в блокнотике Шурасик.

Поставив восклицательный знак, он вручил блокнотик своей литературной секретарше Дусе Пупсиковой и, поэтически скрестив на груди ручки, отправился вслед за нимфами. За ними, дразнясь: «Тили-тили, тесто!» – увязался малютка Клоппик.

Глава 5

СНЕСИ ТЫ МНЕ, КУРОЧКА, ЯИЧКО…

Тетя Нинель, дядя Герман, Пипа и даже такса Полтора Километра сидели в гостиной. Они собрались на семейный совет. На повестке дня был только один вопрос, но крайне важный. Бывший депутат взволнованно расхаживал по ковру, чем нервировал таксу.

– У меня крупные финансовые проблемы. Ко мне прицепились налоговики… Заявили, что у меня куча подставных фирм, а налоги я плачу только с обувной будки на рынке. Вот нахалы! Да и всякое старье повсплывало… Например, откопали, что мой благотворительный фонд продавал в Китай алюминиевые протезы и суповые миски.

– Какая глупость! Уже и протезы нельзя продавать! – с возмущением сказала тетя Нинель.

– Можно-то можно, да только не в слитках… А к суповым мискам до сих пор не поставлены взрыватели. Котлеткин, гад, перестраховывается! – вздохнул Дурнев. – Боюсь я, Нинель, что меня утопят… Налоговая, мафия – все. Раньше бы не посмели сунуться, а теперь…

– Германчик! Надо быть осторожнее!

– КТО НЕОСТОРОЖЕН? Я? Кто же предполагал, что все так выйдет! Вчера я был всё, а кто я сегодня? Ноль без палочки! Проклятые завистники! – взревел дядя Герман таким страшным голосом, что такса благоразумно стала протискиваться под кровать.

На этот рев у бывшего депутата ушли все силы. Он рухнул на диван и сжал руками виски.

– Мы все потеряем: квартиру, деньги, все! А мне придется отрастить себе бороду и скрываться! У меня есть фальшивые документы и фальшивая трудовая книжка. В ней написано, что я руководитель хоровой студии для глухонемых мальчиков! – сказал он мрачно.

Пипа заплакала холодными, как вчерашний бульон, слезами. Папулю ей было не жалко. Было жалко мягкие игрушки, которые теперь нельзя будет потрошить ятаганом, компьютер, лазерные диски и другие милые сердцу безделки.

– Герман, неужели все так скверно? – заламывая пухлые руки, спросила тетя Нинель.

– Еще хуже, чем ты думаешь. Не исключено, что мне скоро придется поменять профессию. Возможно, придется шастать по помойкам и рыться в мусоре лыжной палкой. Нужно, пока не поздно, выяснить, какие бутылки принимают, а какие нет, – сказал дядя Герман.

– Но, может, нас выручит кто-то из твоих прежних друзей? – испуганно предложила Дурнева.

– Моих друзей? Ха, ха и еще раз ха! Неужели ты думаешь, что в политике у кого-то есть друзья? – проговорил дядя Герман.

В дверном проеме показалась босая нога, быстро шевелящая пальцами. Потом, уже несколько выше, выглянула всклокоченная шевелюра Халявия.

– Скр… скр.. прчек… скр… скр… Скр… чик-чик! – сказал он, как-то странно двигая руками.

Дядя Герман вскинул голову. В безумных глазах директора фирмы «Носки секонд-хенд» вспыхнула надежда.

– Иди сюда, Нижинский! Я хочу с тобой поговорить! – произнес он ласково.

– Скр… скр… прчек… Умпс! – проскрежетал Халявий. – Я больше не Нижинский. Это было роковое заблуждение. Что такое танцы? Бессмысленные движения тупой плоти! Я разобрался в своей сущности. Я машинка для наклеивания этикеток. Небольшая, но очень полезная. Скр!.. Скр!

Нагнувшись, оборотень подобрал с пола телефонный справочник. Выдирая из него страницы, он стал плевать на них и приклеивать к стенам.

– Чик-чик… хршшш-жж… скр… скр… Умпс! – вдохновенно бубнил он.

Дурнев перевел взгляд на часы. Было около двенадцати дня. Поднявшись, дядя Герман вытащил из шкафа увесистый томик «Все произведения русской литературы в пересказе для новых русских», подкрался к машинке для наклеивания этикеток и нежно тюкнул ее по макушке.

Халявий обернулся.

– О! – сказал он приветливо. – Какие люди! Наладчик пришел! У меня рулон в корпусе заедает, нельзя ли посмотреть? Хршшш-жж… скр… чик-чик?

– Разумеется! Сейчас наладим! – заверил его дядя Герман, примериваясь томиком поточнее.

На этот раз он ударил с той силой, которая требовалась. Оборотень удовлетворенно закрыл глаза и вновь их открыл.

– В самый, то ись, раз. Полуденный бес свалил. Пошел других сглаженных искать или телепортантов! Они, телепортанты, для него самый, то ись, лакомый кусочек! – сказал он.

– Что это еще было за «скр-скр»? – с подозрением спросила Пипа.

– Этикеточная машинка – личность довольно приставучая. Скр… скр… Тьфу, никак не отделаешься! – отмахнулся Халявий.

Дядя Герман открыл шкаф и, вытащив шпагу, сурово указал ее кончиком на диван.

– Сядь здесь, Халявий!

– Зачем? – испугался карлик.

– Сядь, кому говорю!!! – взревел депутат.

Опасливо косясь на шпагу, карлик уселся на диванчик и сложил ручки на животике.

– Я весь сплошное внимание! Не надо нервов, братик! – примирительно сказал он.

Дурнев спустил пар.

– Пока ты снова не спятил, проясни кое-что. Бум проговорился про какую-то твою магию, которая поможет мне разбогатеть!.. Я хочу знать, что это за магия! – напомнил он.

– Я, то ись, ничегошеньки про это не помню. Но если хочешь, братик, я подумаю! – пообещал Халявий.

Вздыхая и почесываясь, оборотень погрузился в размышления. Размышлял он долго, так долго, что дядя Герман забеспокоился, не произошло ли с ним очередного раздвоения. Например, не вообразил ли он себя мраморной колонной или конным памятником Петру Великому?

Дурневы изнывали от ожидания. Пипа трещала пальцами. Тетя Нинель нервно жевала шкурку от колбасы. Наконец оборотень плаксиво сказал:

– Ну ничего я не помню! Прямо ничегошеньки! Ежели и есть какая магия, то не у меня, а у какой-то моей вселяющейся личности…

– У какой? – нетерпеливо спросила Пипа. – Папуль, он специально молчит! Можно я пощекочу его твоей шпагой?

– Хучь что со мной делайте. Хучь в молоке варите, хучь на куски режьте, хучь в Пучай-реке топите! Я своим сглаженным личностям не хозяин, – с надрывом заявил карлик.

Дурнев едва не взвыл от разочарования. Пирамида из дензнаков, уже воздвигнутая его воображением, в одночасье превратилась в издевательский розовый дымок.

– Значит, все? Надежды узнать это нет? – убито спросил бывший депутат.

– Ну почему же? – оптимистично заявил Халявий. – Кто-то из моих «я» уж точно знает. Если Бум, то ись, не наврал! С них, вампиров, станется. То еще жулье. Пардон, господин председатель, я не намекал лично на вас.

– Кто знает? Герострат? Этикеточная машинка? Нижинский? – взволнованно спросил Дурнев.

– Представления не имею. Спросишь об этом у них сам, братик. Если, конечно, они будут в настроении ответить, – изрек оборотень.

Судя по всему, он решил, что данная тема себя уже исчерпала. Он соскочил с дивана и, почесавшись ногой, стал выбирать блох. Тетя Нинель смотрела на него, пылая от негодования. С нее вполне хватило этикеточной машинки, плевавшей на листки из справочника. И тут Халявий совершил непростительную ошибку. Ошибку стратегическую и роковую.

Поймав очередную блоху, он не раздавил ее, а бросил на ковер под ноги Дурневой. Хрупкий внутренний мир тети Нинели, и так уже расшатанный, не выдержал очевидного проявления хамства. Тетя Нинель взревела, как рассвирепевший медведь, и двинулась к оборотню с самыми очевидными намерениями. В волчьем облике Халявий, возможно, не устрашился бы, но все, что было в нем человеческого, трепетало перед масштабной женщиной.

– Ай, мамуля, меня нельзя бить! Я судьбоносец! – запищал Халявий и на четвереньках кинулся спасаться бегством. За ним гналась гневная Дурнева и ее прихехешница такса, выбравшаяся ради такого случая из-под дивана. Пипа, схватив подушку с кресла, тоже приняла участие в погоне, колотя своим оружием направо и налево.

Следующие несколько минут несчастного судьбоносца гоняли по всей квартире и вытрясали из него пыль до тех пор, пока Халявий, стряхнув пиявкой вцепившуюся ему в пятку таксу, не догадался скрыться в туалете. Щелкнул шпингалет.

– А ну открывай! Хуже будет! Открывай, кому говорю! – вопила тетя Нинель, колотя в дверь кулаками.

Халявий не открывал. Слышно было, как он судорожно дышит и в тоске скребет кафель.

– У-у-у! Какие вы все гады, то ись! – выл он.

Выместив на неповинной двери свое негодование, тетя Нинель малость успокоилась и, повернувшись, пошла назад в комнату, где ее уже ждал безутешный Дурнев. Он стоял у бара и наливал себе коньяк.

– Возвращаясь к предыдущей теме про новую работу… Бутылки из-под коньяка «Наполеон» принимают или как? – спросил он, с грустью заглядывая в горлышко.

– Герман, ты что? Возьми себя в руки!

– А что, разве я не должен осваивать азы бомжевания? По-твоему, эта вот бутылка хуже пивной стекляшки? – сказал бывший депутат и пригорюнился. Коньяк уже начинал вышибать из него слезу.

Внезапно из коридора послышался грохот. Было похоже, что в туалете взорвался боеприпас малой мощности.

Поминая Халявия незлым тихим словом, Дурневы в полном составе ринулись на шум. Тетя Нинель занесла было кулак, вновь собираясь барабанить, но, прежде чем она это сделала, дверь открылась сама. Из туалета, спокойный как бог, вышел Халявий.

Тетя Нинель опешила от такой наглости.

– Падайте ниц, жалкие черви! Я царь Мидас! – сказал Халявий низким голосом, с некоторой брезгливостью глядя на них снизу вверх.

Проскочив мимо царя Мидаса, дядя Герман прошмыгнул в туалет, собираясь оценить масштабы разрушений. Тем временем Пипа и тетя Нинель почти уже набросились на самодержца, но тут их отец и кормилец возбужденно завопил:

– Нинель, Пипа, идите сюда! Скорее! У нас унитаз золотой!

– Герман, ты рехнулся? – всполошилась Дурнева, решившая, что ее супруг тронулся умом.

Она распахнула дверь и замерла на пороге.

Директор фирмы «Носки секонд-хенд» и по совместительству король вампиров стоял на четвереньках, почти уткнувшись носом в бачок, который, как и унитаз, был теперь отлит из тусклого, очень знакомого и так много обещающего металла.

– Чистое золото! Золото! Нинель, мы спасены! – восклицал Дурнев.

– А ты откуда знаешь? Вдруг это подделка? – недоверчиво спросила тетя Нинель.

– Подделка? Ты это мне говоришь? Я золото всегда узнаю! И потом, я ерш на зуб попробовал! Он тоже золотой! – выпалил дядя Герман.

Он почти спятил от восторга. Вот оно, то самое воплощение, о котором говорил Халявий! Вскочив, директор фирмы «Носки «секонд-хенд» метнулся было к оборотню, чтобы заключить его в объятия, но тот остановил его властным движением руки.

– А ну стой, жалкий червь! Я царь Мидас! Почему ты не пресмыкаешься передо мной? Разве ты не знаешь: все, к чему я прикоснусь, превращается в золото! А теперь отойди от меня, ничтожный, и убери свою моську! Если она укусит меня, то тоже станет золотой!

– Блеск!.. Полтора Километра, фас! Ату его! – завопил дядя Герман.

Он сообразил, что у него появились сразу две блестящие возможности: избавиться от назойливой таксы и получить упадочно роскошную фигурку собачки из чистого золота. На память, так сказать, о любимом существе. (Пам-пам! Тройной всхлип и сдавленные рыдания.)

Но его коварному плану не суждено было осуществиться. Полтора Километра не знала ни одной команды, кроме: «Иди кушать!» Она подозрительно зарычала на дядю Германа и, то и дело оглядываясь на царя Мидаса, потащилась под диван.

Призрак упадочно роскошной статуэтки убежал вместе с ней, и бывшему депутату пришлось ограничиться на первых порах золотым унитазом.

Глава 6

ТАЙНОЕ ИМЯ

На другое утро после поражения тибидохской команды по драконболу, часиков эдак в полвосьмого, Гробыня Склепова сидела на кровати, свесив ноги. Она была в новенькой пижаме в мелкую черепушечку, с пуговицами в форме берцовых костей.

На коленях у Склеповой лежал зудильник, по которому она то и дело пускала наливное яблочко. Тане хотелось еще поспать. Громкие звуки зудильника ей мешали, но вбить в голову Склеповой, что на свете живет еще кто-то, кроме нее, можно было только кувалдой. Да и то если бы кому-то захотелось портить такой, в сущности, ценный инструмент.

– Чмоки-чпоки, продрыглики мои! Целую вас в ушки, лысинки и вообще куда попало! Сидите крепко на стульчиках и радуйтесь жизни! С вами Грызианочка Припятская и ее сногсшибательная передача «Последние магвости». Сегодня в магвостях: странные события в Трансильвании. Магщество Продрыглых Магций всерьез обеспокоено… В лопухоидном мире все чаще применяется магия. Опасные последствия этого явления. Комментарии Бессмертника Кощеева, представителя Магщества… У дяди Сэма вороны расклевали антикварную магическую дудку – ту самую, под которую Нильс водил крыс топиться в озере. Под что же теперь будут плясать остальные народы?.. И наконец, магвости спорта: команда Тибидохса проиграла матч с музами с разгромным счетом. Интервью с тренером муз А. Поллони…

– Класс! Эй, Гроттерша, разувай глазки, про нас говорить будут! – завопила Гробыня.

– Отстань!

– Теперь об этом и о другом подробнее. Маги, живущие в Трансильвании, утверждают, что вампиры в последние недели ведут себя престранно. Довольно часто они небольшими группами телепортируют в мир к лопухоидам, нарушая договор между магами и вампирами от 1731 года, запрещающий вторгаться в жизнь лопухоидов. Магщество Продрыглых Магций выражает свою обеспокоенность этим фактом. О непосредственных нападениях вампиров на лопухоидов говорить пока преждевременно, однако совсем недавно по секретным каналам нам стало известно, что из мира лопухоидов вернулся верховный судья Трансильвании Малюта Скуратофф. По слухам, он встречался с председателем В.А.М.П.И.Р. господином Германом Дурневым. Встреча проходила за закрытыми дверями. К сожалению, нам ничего не удалось выяснить ни о самой встрече, ни об обсуждавшихся на ней вопросах, – продолжала мадам Припятская, хитро подмигивая с экрана зудильника.

Порой у тех, кто не только слушал, но и смотрел на Грызиану, создавалось впечатление, что она подслушивает и подсматривает, что происходит в комнатах у ее зрителей. Однако наверняка утверждать это было невозможно. Допускаю, это было просто свойство ее смотрящих в разные стороны глаз, один из которых был к тому же с бельмом, и острого, шмыгающего, всеведающего носика.

– Ого, Танька, какие у тебя родственнички! Прям начальство! А ты сама, часом, не вампирка? А ну-ка покажи тете Склеповой зубки! – потребовала Гробыня.

– Если я покажу зубки, ты не обрадуешься, так что лучше помалкивай в тряпочку! – буркнула Таня.

Она была в том обычном утреннем состоянии, когда спать уже не хочется, но и вставать тоже нет особенного желания. Интересно, это правда, что вампиры телепортируют к дяде Герману? Что они, интересно, там забыли? И как на это смотрят Пипа и тетя Нинель? Таня поймала себя на мысли, что не то чтобы скучает по родственникам, но регулярно вспоминает о них. Если разобраться, семейство Дурневых было не таким уж и безнадежным. Хотя и со своими тараканами.

Тем временем Грызиана выслушала комментарии Бессмертника Кощеева, быстренько пробежалась по остальным магвостям и перешла к спортивной части программы.

– У нас в лысегорской студии находится А. Поллони, тренер команды муз. Господин Поллони, разрешите прежде всего поздравить вас с победой. Скажите, могли ли вы предсказать такой исход поединка?

– О, разумеется, – небрежно ответил А. Поллони. – С самой первой минуты. Команда муз – хорошо сыгранная команда, и вчера ей удалось в очередной раз это продемонстрировать. Двадцать – один! За всю историю драконбола такой счет встречался всего несколько раз.

– Не хотите ли вы сказать, что музы победили благодаря вашему чуткому руководству? – спросила Грызиана.

– Право, вы меня смущаете, – зарумянился А. Поллони. – Разумеется, без моего скромного участия здесь не обошлось… Кгхм… Я очень много времени провожу со своими спортсменками. Дневные часы, вечерние, иногда тренировки затягиваются за полночь… Кгхм…

– Спасибо, это очень ценное замечание! – торопливо перебила Грызиана. Она предпочитала, чтобы ее собеседники не звучали дольше ее самой. – Всем известно, что команда Тибидохса переживает не лучшие времена. Совсем недавно она проиграла матч с невидимками. Эксперты говорят, в этом матче закатилась звезда Тани Гроттер, бездарной девочки, которую изо всех сил тянули за уши… Вы с этим согласны?

– Ну… Э-э… Не знаю… Возможно, – растерялся А. Поллони. – Мне не хотелось бы говорить про Таню плохо, но, возможно, она найдет себя в чем-то другом.

– Да-да. Есть масса чудных занятий. Например, штопать скатерти-самобранки… По себе знаю, это так успокаивает! – сладким голосом сказала Грызиана.

«Гадина!» – подумала Таня.

– Как она тебя лягнула, Гроттерша, а? Просто любо-дорого послушать! – обрадовалась Склепова. – И чего она так взъелась? Вспомни, ты когда-нибудь что-нибудь делала Грызиане?

– Да нет, кажется, – сказала Таня.

– Тогда это врожденная черномагическая вредность! Обожаю таких людей! Я сама такая! – умилилась Гробыня, ласково поглаживая себя по рукаву пижамы с черепушками.

Грызиана Припятская еще некоторое время повытирала ноги о команду Тибидохса, окончательно смешав ее с грязью, после чего великодушно проговорила:

– Но попытаемся увидеть и что-нибудь позитивное. Есть ли сейчас в сборной Буяна перспективные игроки?

– Отчего же? Разумеется, есть, и даже весьма и весьма… – охотно признал А. Поллони. – Например, Гробыня Склепова и Жора Жикин играли очень результативно! Кстати, по слухам, хотя я и не разношу сплетен, особенно в прямом эфире, Гробыня – девушка самого Гурия Пуппера.

– Да что вы говорите! – умилилась Грызиана. – Но мы ведь с вами никому не скажем, не правда ли? Глупо вторгаться в юношеские тайны этих двух голубков…

Таня вопросительно уставилась на Склепову, сидевшую с крайне довольным видом. Ладно, девушка Пуппера – это еще куда ни шло, если ей нужен Пуппер – пускай забирает, но что она вчера хорошо играла!

– Эй, это как? С какой это радости он вас похвалил? – спросила она.

– А с такой! Мы с Жориком вчера весь вечер около этого Поллони вертелись. Тарелочки ему подавали, улыбались! Реклама! Вот как надо работать, Гроттерша! Учись, пока я жива, – великодушно пояснила Склепова.

Пока Гробыня ставила себя в пример, Грызиана вежливо, но решительно распрощалась с А. Поллони и стала сворачивать передачу.

– Злогодарю вас за внимание! С вами была ваша Грызианочка! Я вас умоляю, не пропустите следующий выпуск «Последних магвостей»! А то – хи-хи! – сглажу на месте! Чмоки-чпоки! Не исключено, что в следующей передаче будет что-нибудь и про вас! Уж я-то все про всех знаю! – сказала она и, двусмысленно подмигнув бельмастеньким глазом, исчезла.

– Все, хорошенького понемножку, Гроттерша! Пора тащиться на лекцию к Сарданапалу. Ваш беленький старичок читает сегодня про мистическую сущность имен. Ты еще не сдохла со скуки? Неужели нет? Я, вообрази, уже! – сказала Гробыня, решительно поднимаясь с кровати.

* * *

Сарданапал махнул рукой, чтобы все садились. Он не любил затяжных приветствий и идиотской муштры, выгодно отличаясь этим от Поклепа. Даже к шуму на уроках он относился вполне терпимо, лишь изредка накладывая сглазы на тех, кто совсем уж не понимал по-хорошему. Зато сглазы эти были ого-го какие! Как-то шустрый Жора Жикин весь урок пробегал под партами ящерицей, а у болтливой Попугаевой просто-напросто исчез рот, так что она до самого обеда сидела белая от ужаса, опасаясь, что он так и не появится.

Магический журнал, который Сарданапал принес с собой, быстро отметил всех присутствующих, вскользь огрел Семь-Пень-Дыра и Гломова по затылку и улегся на стол.

– Я уже предупреждал, что сегодня мы будем говорить об именах… Знание чьего-либо имени – огромная ответственность. Особенно если это имя магического существа или древнего бога. Истинное имя обладает сакральным значением. Зная его, можно усилить существо, спасти от верной смерти, но можно и навредить, и уничтожить. Истинное имя – это ключ к жизни того, кто его носит, – сказал Сарданапал, разглаживая усы.

В другой раз усы наверняка воспользовались бы случаем и обвились вокруг его пальца, как побег дикого винограда, но сейчас они были лишены такой возможности. Их удерживал небольшой серебристый зажим с замочком, расположенный чуть ниже правого уха. Это был особый патентованный замок Барабаса Карабасова, держащего на Лысой Горе магазинчик «Все для магических усов и бород (дрессировка, уход, запугивание)».

– Именно поэтому древние боги имели столько затуманивающих имен, главный смысл которых был в сокрытии основного. К примеру, бог Дионис, он же Вакх, он же Бахус, он же Лиэй, он же Бассарей, он же Бромий, он же Эвий… Разумеется, среди прозвучавших имен нет ключевого. Даже Дионис на самом деле не истинное имя… Шурасик, сколько можно писать? Неужели нельзя запомнить так? Бери пример с Ваньки Валялкина – он даже не знает, где у него перо!

– Почему не знаю? Просто я наложил на него заклинание невидимости! – возмутился Ванька.

Сарданапал задумчиво кивнул.

– Хотел бы я понять, как ты собираешься готовиться к экзаменам по невидимым конспектам. А именно такие у тебя и будут… Но продолжим. Прежде, когда неглупый маг готовился к сражению с более сильным магом или драконом, он старался разузнать его истинное имя. Это, по меньшей мере, уравняло бы их шансы в битве. Заклятие на имя применялось как белыми, так и темными магами, однако по большей части его используют «очень темные маги», или маги-вуду. Такие, как всем нам знакомая Чума-дель-Торт…

Факелы затрещали. Пламя побледнело, выцвело и змейками потянулось к академику. Верка Попугаева завизжала дурным голосом. Ослепляющее сияние со всех сторон охватило Сарданапала. Казалось, глава Тибидохса – в кольце испепеляющего огня, на который невозможно было смотреть – так он резал глаза. С каждой секундой шар становился все плотнее. Вскоре из него высовывались лишь старомодные туфли и не менее старомодные чулки. Пожизненно-посмертный глава Тибидохса всегда отставал от моды лет на двести.

– Зовите водяных! Чумиха напала на Сарданапала! Она его уби-ила! – голосила Попугаева.

— Умоляю, не надо никого звать! Я справлюсь сам! Трыгус шипелус форте! — послышался голос из огненного шара.

Полыхнула зеленая искра, и магическое пламя погасло. Обычная форма заклинания была Трыгус шипелус, но в данном случае Сарданапал предпочел усиленную форму. Бессмертный академик вышел из огня невредимым. Разве что его усы слегка потемнели, но теперь быстро восстанавливали цвет.

– Вот вам наглядный пример произнесения истинного имени… Кстати, Чума-дель-Торт – именно такое имя. Истинные имена фактически бессмертны и надолго переживают своих хозяев, – хладнокровно заметил академик.

Гробыня Склепова прищурилась. Ее деятельный мозг быстро переваривал полученную информацию и соображал, как приспособить ее в бытовом смысле.

– А наши имена истинные или нет? – спросила она как бы невзначай. – Гроттерша там, Ванька Валялкин, Гуня Гломов?

Сарданапал покачал головой.

– Таня, Гробыня, Ваня, Гуня – это не те имена. Их носит слишком много людей в мире, и они давно уже утратили индивидуальный смысл. Ваши истинные имена совсем другие и звучат иначе! Уж можете мне поверить! – веско сказал он.

– В самом деле? И как же они звучат? Как зовут, к примеру, Гурия Пуппера по-настоящему? Просто в порядке образовательной информации? – быстро приготовив перо, спросила Гробыня.

Пожизненно-посмертный глава Тибидохса усмехнулся. Его нисколько не обманула простенькая уловка Склеповой.

– Этого я сказать не могу. Пока не могу, ибо не уверен, что эти сведения будут использованы вами надлежащим образом и во благо. Кто-то из вас, возможно, и придет когда-нибудь к этому, остальные же вполне могут ограничиться рядовыми заклинаниями. Ясно, Склепова?

– Ну вот, опять мне не дали пополнить багаж знаний. А я только, можно сказать, прониклась интересом к учебе, – разочарованно заявила Гробыня.

– Еще вопросы есть? – спросил академик.

– Есть, – услышала вдруг Таня свой голос.

Сарданапал удивленно посмотрел на нее.

– Да, Гроттер! Я слушаю!

Таня немного растерялась. Она выпалила «есть» не задумываясь, хотя, по правде говоря, один вопрос давно уже вертелся у нее на языке.

– Я хотела спросить: Симорг – истинное имя или замещающее?

Глава Тибидохса вздрогнул. Даже его усы, давно безуспешно пытавшиеся освободиться от зажима, прекратили свою пляску резвящихся ужей.

– Симорг? Почему именно Симорг? – быстро спросил он.

Тане почудилось, что академик тянет время, будто вопрос застиг его врасплох.

– Я писала о нем в докладе для Поклеп Поклепыча…

– В каком докладе?

– В обычном школьном докладе. Про мировое древо. А что? – наивно спросила Таня.

Сарданапал определенно испытал облегчение. Во всяком случае, его усы вновь зашевелились.

– Э-э… Странные темы для докладов дает вам Поклеп, очень странные… Да, я вспомнил, Тарарах говорил об этом на матче. Симорг – истинное имя. Но я никому бы не советовал использовать его во вред Симоргу. Симорг – это даже не Чу… – Академик покосился на факелы и благоразумно поправился: – Даже не Та-Кого-Нет. Он гораздо опаснее. Симорг – один из тех богов-стражей, которые некогда правили миром и после смогли избежать заточения за Жуткими Воротами. Теперь эти боги уже не у дел, но у них сохранилось еще достаточно сил… Более чем достаточно, чтобы сделать всякое заигрывание с ними смертельной забавой… Даже Та-Кого-Нет никогда не обращалась за помощью к уцелевшим богам, хотя я очень сомневаюсь, что они пошли бы на союз с ней. У древних богов есть свой кодекс чести, кроме некоторых, вроде Триглава, для них вообще не существует слова «честь»… Симорг другое дело, он верен слову, но беда в том, что самого мирового древа больше нет и охранять птицебогу нечего… Мир ничем больше не скреплен – он утратил важный, очень важный стержень…

Сарданапал посмотрел на часы. Единственная на циферблате стрелка прошла уже половину пути, направляясь к белому, неопределенных форм пятну. Это означало, что близится вторая пара – потусторонние миры, или привиденьеведение. Историю потусторонних миров читал Безглазый Ужас собственной персоной. Понятие времени у Ужаса, как у всех привидений, было весьма относительным. Он вполне мог опоздать на лекцию на месяц или даже на год, и ждать его можно было до морковкиного заговенья. Зато, если по случайности Ужас приходил вовремя, – и горе всем опоздавшим: гнев его был ужасен.

Сарданапал, знакомый с причудами учителя-призрака, ухмыльнулся в бороду.

– А теперь, учитывая ожидающее вас вскоре погружение в историю потусторонних миров, перейдем к проверке домашнего задания. Как вы помните, на прошлых занятиях мы проходили руны и магию чисел…

– Я, я, я! – выкрикнул Шурасик. – Я хочу! Я все хочу!

Академик вздохнул:

– Шурасик, зачем ты тянешь руку? Я же еще даже ничего не спросил? Может, я ищу добровольцев для консервации слизней?

– Я, я! Я все хочу! – Шурасик подпрыгнул еще выше.

– Ты невыносимый человек, Шурасик. Ты знаешь все на свете. Порой мне хочется сделать тебя главой Тибидохса, а самому уйти на покой… Ладно, так и быть, иди отвечай…

Шурасик выскочил к доске, и полминуты спустя вся она покрылась узором рун и магических чисел. А Шурасику не хватало уже места, и он продолжал писать на стене. Класс тихо погружался в объятия Морфея. Всезнающий Шурасик действовал на всех убаюкивающе.

Внезапно Ванька Валялкин толкнул Таню локтем.

– Ус! Смотри на ус! – прошептал он.

Таня увидела, что кончик одного из усов Сарданапала вывернулся и теперь целеустремленно ковыряется в замке своего зажима, используя отскочившую дужку очков как отмычку. Щелк! Замок открылся, зажим отлетел, и усы воинственно заплясали, вытворяя самые невероятные вещи. В одно мгновение они довели спокойную бороду академика до бешенства, и она, бросившись в атаку, подобно удавке, обвила шею своего хозяина.

– Ну Барабас Карабасов!!! Ну БАРАБАС!!! Докарабасишься ты у меня! – потрясая кулаком, выразительно сказал Сарданапал.

* * *

После занятий, когда Таня, Ванька и Баб-Ягун готовились в читалке к снятию сглаза, а Шурасик, примерно затихнув, на дальнем столике переписывал бисерным почерком «Самые жуткие заклинания, или Двести один способ запугать лопухоида», в читалку примчалась растрепанная Дуся Пупсикова. Выглядела она так, будто в нее вселилось с полсотни духов, и каждый тащил ее в свою сторону.

– Там, там, там!!! – закричала она с порога, размахивая руками, как потерявший флажок стрелочник. От изобилия чувств Дусю переклинило, и она никак не могла объяснить, что же, собственно, произошло.

– Спокойно, Пупсикова! Без паники! Ты отвечай только «да» или «нет». Пожар?.. Нет пожара? Нежить напала?.. И нежить не нападала? Предположим самое страшное. От Поклепа русалка уплыла? – допытывался Баб-Ягун.

– Да нет же! ГУГО ХИТРЫЙ НАШЕЛСЯ! Он в подвале, у Жутких Ворот! – обретая голос, закричала Пупсикова и помчалась дальше.

– Что?! Гуго? – охнул Ягун.

Когда Таня, Ванька и Ягун примчались в подвал и протиснулись сквозь невидимую арку, которая со стороны казалась непроходимой стеной, у Жутких Ворот было уже негде яблоку упасть. Охранные циклопы безуспешно пытались сдержать толпу. Лишь когда из трещины в полу вытек Безглазый Ужас, а сверху по винтовой лестнице спустились Поклеп Поклепыч, Медузия и Великая Зуби, ученики отхлынули.

Все увидели, что перед воротами лежит оторванная обложка книги «Проделки белых магов в пересказе Гуго Хитрого». Рамка авторского портрета была пока пустой, однако ощущалось, что Гуго где-то поблизости. Внутри портрета кто-то возился и шумно вздыхал.

– Кто первым нашел обложку? – строго спросил Поклеп.

Циклопы засуетились, оглядываясь и подталкивая друг друга локтями.

– Я еще раз спрашиваю: кто нашел обложку? – повторил завуч.

– Давай, Липоня, выходи! Чего уж тут! Начальство требует, ежели так! – загудели циклопы.

Смущенно ковыряя пальцем в носу, вперед протиснулся здоровенный циклоп с узловатой дубинкой. Переступая с ноги на ногу под пристальным взглядом Поклепа, Липоня сбивчиво забормотал, что у них потух костер, а его послали поискать чего для разжига. Он пошел и видит, картонка лежит, он картонку и захватил…

– Чтобы, значит, не просто так ей валяться! – заявил он, в поисках одобрения поворачиваясь к товарищам.

Другие циклопы закивали, зашумели, подтверждая, что картонкам просто так валяться не дело. Нехорошо это, когда картонки валяются, непорядок, подозрительно даже… Им, служилым, этого никак допускать нельзя.

– А как я ее сюды принес, стал угли раздувать, – уже смелее продолжал Липоня. – Только, значить, я ее к угольку, а она как завопит… Ну мне это сразу не пондравилось! Тута я ее снова к огню, а она давай орать благим матом!.. Тут уж и дружки мои пришли! Я им рассказал, как чего, и им это тоже не пондравилось… Стали мы, значить, исследовать, нет ли тут в картонке какой измены…

– Дальше я сама… – холодно оборвала Медузия, вставая рядом с Поклепом. – Сюда собралось целое стадо тупых циклопов, и все забавлялись тем, что совали обложку в огонь и слушали, как она вопит. Не так ли?

Циклопы снова зашумели, твердя, что, когда картонка визжит, это не дело. Сегодня картонка визжать будет, а завтра нежить придет и все тут позавоевывает к чертям собачьим… Им, служилым, это позволять не дело.

– Ваши выводы меня не интересуют! Меня интересуют факты! Что произошло после того, как вы совали обложку в огонь? – спросила Медузия.

Опасливо и одновременно укоризненно косясь на шипящих у нее на голове змей, Липоня вытер рукавом нос.

– А то и было… – плаксиво сказал он. – Не успели мы, значить, разобраться, как чего, появляется откуда ни возьмись маленький такой призрак в паричке – злой, блин, прям как нежить, и как шарахнет нас заклинанием! Мы точно кегли разлетелись! Не ндравится мне такое обращение, ой не ндравится! Вон какая гуля под глазом!.. Ну тут уж мы наверх послали… Сообчить, значить, по начальству!

– Достаточно. Все остальные детали вашего повествования, будьте любезны, оставьте для пересказа потомкам. Еще один вопрос, на этот раз последний. В каком месте вы подобрали обложку? – строго спросила Медузия.

– Да разве упомнишь… Да только не здесь это было, не в Тибидохсе… Кажись, в ближайшей рощице у пруда… – с облегчением сказал Липоня, решивший, что гроза миновала. Но на самом деле она только начиналась.

– В РОЩИЦЕ У ПРУДА? Ты хочешь сказать, что рубил дрова для костра в Заповедной Роще? – так и взвился Поклеп.

Липоня так перепугался, что уронил себе на палец дубинку. Хотя он был втрое выше низенького завуча, но, как и остальные циклопы, боялся его до дрожи. Смешно было смотреть, как Поклеп наступал на огромного циклопа, а тот пятился, сметая всех на своем пути и даже не замечая этого.

– Ты хоть представляешь себе, что такое Заповедная Роща и что случилось, когда в последний раз там срубили дерево? И что это было за дерево! Что у тебя в голове? Студень? Сплошная кость? – клокотал Поклеп.

Великая Зуби оглянулась на настороживших уши учеников и, подойдя к Поклепу, мягко коснулась его локтя.

– Лучше не надо теперь про Заповедную Рощу. Тут дети. Меньше знаешь – лучше спишь, – негромко сказала она.

Опомнившись, Поклеп остановился и махнул рукой, показывая, что Липоня свободен и вопросов к нему больше нет. Циклоп, радуясь, что все закончилось благополучно, нырнул в толпу своих дружков.

– Ну, как я держался? Как я этих магов прищучил? – неуверенно спросил он.

– Да уж! Прям с грязью смешал! Пущай знают наших! – подбодрили его остальные.

Липоня просиял и, на глазах восстанавливая душевное равновесие, отправился подбирать дубинку.

Таня видела, как Великая Зуби осторожно присела на корточки возле обложки и постучала по ее краю пальцем.

– Гуго, ты здесь? Выходи! – сказала она.

Внутри кто-то завозился. Однако выходить обиженный Гуго отказался наотрез. После пяти минут упрашиваний он снизошел лишь до того, что высунул сквозь рамку руку и вывесил табличку: «Не беспокоить! Я на реставрации!»

Ученики захихикали, видя, что Великая Зуби потерпела фиаско. Но та, как видно, отлично знала, как обращаться с не в меру зазнавшимися призраками.

– Прекрасно! Если у тебя нет времени, разумеется, мы не станем тебя тревожить, – спокойно произнесла Зуби. – В таком случае джинну Абдулле следует сказать, что остальную часть книги он может выбросить… Он давно утверждает, что это графомания.

– ГРАФОМАНИЯ? ДА КАК ЭТОТ АБДУЛЛА СМЕЕТ! САМ ГРАФОМАН! ПРОКЛЯТИЯ СТИХОТВОРНЫЕ КРОПАЕТ, БЕЗДАРЬ! – завопили внутри обложки.

Зубодериха тонко улыбнулась.

– Зачем же так сразу рубить сплеча? У Абдуллы есть неплохие строфы, это всем известно. А вот у тебя в книге, он утверждает, нет ни одной правдивой истории. Он даже предлагает переименовать ее в «Художественный бред белых магов во вранье Гуго Хитрого»…

– БРЕД? Я ЕМУ ПОКАЖУ БРЕД! НЕСИТЕ МЕНЯ К ЭТОМУ АБДУЛЛЕ НЕМЕДЛЕН-Н-Н-НО-О! – дурным голосом завопил честолюбивый автор.

Мгновение спустя Гуго Хитрый выскочил из обложки наружу. Нельзя сказать, чтобы за время, пока он был похищен, внешность его сильно изменилась. Он был такой же толстенький, с круглой, как блин, физиономией и вздернутым носом. От возмущения его напудренный парик сбился на сторону, открыв самую блестящую из всех лысин мира. В пухлых ручках у Гуго была древняя алебарда, которой он потрясал, представляя угрозу не столько для окружающих, сколько для самого себя.

– ГДЕ ЭТОТ АБДУЛЛА? Если он мужчина, пускай защищается! Я ему продемонстрирую разницу между графом, графином и графоманом! – вопил он.

– Я пошутила, Гуго!.. Прости меня! Мне только хотелось выманить тебя на свет божий. Это простительно. Мы так скучали, – мягко сказала Зубодериха.

– Пошутила? Так ты пошутила? – озадачился призрак.

– Само собой… На самом деле Абдулла не говорил о тебе ничего дурного. Он даже сказал, что часто читает твою книгу по вечерам. Его, темного мага-вуду, ничто так сильно не утешает, как то, что белые маги тоже способны на сомнительные штучки. К тому же книга написана прекрасным языком, как он утверждает.

Гуго Хитрый мигом остыл и стал запихивать алебарду обратно в рамку.

– Он в самом деле так сказал? – смягчился он. – Хм… Ну вообще-то его стихотворные проклятия не так уж плохи… Некоторые очень даже ничего… Ладно, я беру свои слова обратно.

– Пропустите меня! – потребовала Медузия, до сих пор стоявшая в стороне.

Ребята расступились. Доцент Горгонова присела рядом с Гуго, терпеливо дожидаясь, пока смешной призрак расправится со своей алебардой.

– Гуго, тебе не кажется, что ты должен кое-что прояснить? – спросила она.

– О, все, что угодно! – великодушно согласился призрак.

– Кто тебя украл?

– Вопрос, конечно, интересный. Но на самом деле тут не один вопрос, а целых три! Первый: кто? Второй: зачем? И третий: с какой радости он меня вернул? И ни на один я не могу ответить. Могу только предположить, что это было далеко не случайно! Возможно, в этом сокрыт некий мистический, я бы даже не побоялся сказать, сакральный смысл… – важно надувая щеки, сообщил Гуго Хитрый.

– Но хоть что-то ты знаешь? – разочарованно спросила Медузия.

– Разумеется! – похвастался Гуго. – Я знаю самую кучу разных вещей. Две тысячи семьсот два заклинания наизусть и еще около десяти тысяч со шпаргалкой! Впечатляет, не правда ли? Еще я могу выбросить две подряд зеленые искры (но не более того), протиснуть здоровенного верблюда сквозь игольное ушко, выпить море и пешком дойти до центра земли…

– Гуго!!! Мы обыскали весь Буян! Не пудри мне мозги! Где ты был? – рявкнул Поклеп.

– Я и не собирался пудрить! – обиделся призрак. – Меня схватили и нагло вырвали из книги. А что было потом, я не запомнил. Знаю только, что обложка лежала в темном месте. Но сыро там не было, это точно… Мне было скучновато, и я баловался с ребусами и всякими логическими загадками. Составлю загадку, сотру себе память и ломаю голову, как и чего… Не правда ли, недурно придумано? А потом в одно прекрасное утро я проснулся и обнаружил, что вокруг уже светло. «Ого, Гуго, да тебя подбросили в Заповедную Рощу! С какой это, интересно, радости?» – сказал я сам себе. Там я пролежал пару дней, пока меня не обнаружил этот милый одноглазый субъект с дубиной и не стал совать в огонь.

И это было все, что удалось выяснить. Ни о чем другом Гуго либо не знал, либо по какой-то причине не желал распространяться. Толпа, собравшаяся у Жутких Ворот, стала понемногу рассасываться. У всех были свои дела, к тому же вот-вот должна была начаться тренировка по драконболу.

Медузия подобрала обложку и пошла к винтовой лестнице. Жуткие Ворота затряслись. Слепой и глухой, но всевидящий и всеслышащий хаос заухал, застонал, захохотал, завыл на тысячи разных голосов.

Вечером, уже ложась спать, Таня бросила случайный взгляд на зеркало. На стекле появилась длинная зигзагообразная трещина. Подумав, что, возможно, его расколола Гробыня, которая запросто выходила из себя, когда ей не нравилась ее прическа или на щеке вскакивал прыщ, Таня шагнула к стеклу. В тот же миг ее отражение скомкали и изорвали, а с другой стороны зеркала, словно разрубленный трещиной на две половины, появился Безумный Стекольщик.

Горбун омерзительно улыбнулся Тане, поманил ее к себе, а потом, цепляясь руками, переполз по трещине в верхний угол и замер там, как паук. Не отрываясь, Таня смотрела в стекло. Зеркало запотело изнутри, словно кто-то влажно и горячо дышал на него. С минуту с той стороны вязко и неопределенно возилось что-то, зеркальное болото пузырилось, а потом внезапно с пугающей ясностью проступили четыре фигуры…

Их прежде нечеткие, расплывчатые образы теперь стали намного четче, определеннее. Тане чудилось, что она видит ослепительные точки глаз под золотой вуалью трехликого и слышит страшное ржание его коня…

«Мы близко… Очень скоро мы будем здесь! Мы требуем то, что принадлежит нам, или… смерть!» – услышала она три голоса, слившиеся в один.

Глава 7

ТРИГЛАВ, ПЕРУН, ВЕЛЕС И СИМОРГ

На рассвете Таня проснулась от неясного назойливого бормотания, звучавшего у нее в ушах уже около получаса. Вначале – сквозь сон – она подумала, что это бормочет Безумный Стекольщик, часто оживлявшийся перед рассветом, но после различила, что голос был женским. Но даже не это заставило ее стряхнуть остатки сна, а горячая восковая капля, упавшая с чьей-то свечи ей на шею.

– На море-окияне, на острове Буяне, есть бел-горюч камень Алатырь, никем не ведомый, под тем камнем сокрыта сила могучая, и силе той нет конца. Выпускаю я силу могучую на ту на красную девицу… тьфу, тоже мне красна девица… да на Татьяну… с каких это пор я Гроттершу по имени называю?.. сажаю я силу могучую во все суставы и полусуставы, во все кости и полукости, жилы и полужилы, в ее очи ясные, в ее щеки румяные, в ее ноги резвые… Жги ты, сила могучая, ее кровь горючую, терзай ее грудь белую, поворачивай ты ее сердце кипучее да на любовь к красному молодцу Гурию да свет Пупперу…. Слово мое крепко, как бел-горюч камень Алатырь. Кто из моря всю воду выпьет, кто из поля всю траву выщипет, и тому мой заговор не превозмочь, силу могучую не увлечь…

Осторожно приоткрыв глаза, Таня увидела Гробыню, которая, наклонившись над ней, быстро читала заговор по толстенной книге. Свеча, которую она держала в руке, бросала на ее смуглое лицо зловещие отблески. Склепова так увлечена была чтением, что не заметила того, что Таня проснулась.

В первый миг Таня хотела выхватить у нее книгу, но, передумав, решила поступить умнее. Она вновь закрыла глаза и, притворяясь спящей, выставила блок Зависникус обломатим, отменяющий действие любой направленной против нее магии. Теперь Склепова могла ворожить сколько ее душе угодно. Могла даже вскипятить искрами Мировой океан: все равно от этого не было бы никакого толку.

Правда, зеленую искру пришлось выпускать под одеялом, чтобы Склепова не увидела вспышки. Запахло паленой шерстью. Гробыня, не понимая, откуда взялся этот запах, брезгливо поморщилась.

– Вечно от Гроттерши несет всякими магическими канарейками и горбунками! Просто невозможно жить с этой грязнулей в одной комнате! – проворчала она. – Ладно, с этим разобрались… Одно темное заклинание хорошо, а два лучше… Где там я это записывала?

Гробыня перевернула свою кровать и, некоторые время порывшись под ней, извлекла толстую кусающуюся крысу.

– Еще раз меня не узнаешь – хвост узлом завяжу! Своякис маякис! – шепнула она, красной искрой превращая крысу в записную книжку.

Это была та самая секретная Гробынина книжка, в которую она заносила самые важные заклинания из запрещенных и вызубривала их наизусть. Никакими другими заклинаниями Склепова принципиально не загружалась, считая, что от того, что не удосужились запретить, все равно не будет толку.

– Кажется, я это где-то в конец засунула… Ага, вот!

Гендель, грекус и Сенекус,

Джонсон, Фрейдус, Цицеронис,

Фихте, Лейбниц и Бэконис,

Кришнамурти, Льюис, Фромм,

Кант, Спиноза и Платон.

Вы вставатум, пробуждатум,

Гроттер Пупперос страдатум,

Встрескус поушус ломатум,

Мозгопудрис, убеждатум,

Страстью со свету сживатум!

Гробыня трижды повернулась на пятках, каждый раз выбрасывая по одной красной искре. Потом испытующе взглянула на Таню, спрятала записную книжку и, дунув на свечу, негромко сказала себе:

– Уф! Ну если теперь Гроттерша не влюбится в Пуппера, я прямо даже не знаю, что и делать! Разве только магфиозного купидона звать. Да только что толку – этот дуралей все равно с двух шагов промажет!

Склепова улеглась, поворочалась в темноте, сладко зевнула и почти сразу заснула. Черные Шторы немедленно с жадностью протянулись к изголовью ее кровати и, осветившись голубоватым потусторонним сиянием, принялись отражать всякую ахинею. Пуппер, испуганно оглядываясь, удирал по лесу. За ним на гигантском попугае летела Верка с целой сумкой драконбольных мячей. Спасаясь от Верки, Пуппер, сам того не замечая, приближался к дереву, на котором с удочкой сидели Гробыня и Гуня Гломов и готовились подцепить Пуппера блесной…

– Давай, Гунечка, давай! Не проворонь его! Пуппер нужен мне живым! – распоряжалась во сне Гробыня, горячо и внятно обращаясь к подушке.

Таня лежала в постели, смотрела на светящиеся Шторы и размышляла о том, как ей повезло. Не проснись она случайно и не успей произнести Зависникус обломатим, теперь она была бы влюблена в Пуппера и не находила бы себе места от любви. Зачем это нужно было Гробыне? Чего она этим добивалась?

Внезапно у нее мелькнула догадка. Спиритический сеанс! Чума-дель-Торт сказала: тот, кого по-настоящему полюбит Таня Гроттер, предаст ее! Вот Гробыня и додумалась, чтобы она полюбила Гурия, а тот бы ее предал! Простенький такой план, но не лишенный смысла.

Решив, что спускать Склеповой все без разбору не стоит, Таня скользнула взглядом по комнате. В предрассветной серой дымке на своей подставке у шкафа томился Паж.

– Несчастный Дырь Тонианно! Устал на подставочке? Наверное, хочется полежать? Атыс-батыс-крутипедалис! – проворковала Таня, выпуская зеленую искру. Это было двигательное заклинание, предусмотренное как раз для похожих случаев.

Скелет пришел в движение. Скрипя костями, он соскочил с подставки, перебрался под одеяло к Гробыне и улегся на спину, ласково положив ей на плечо свой череп. Тут двигательная магия иссякла, и Паж замер.

– Конечно, я поступила нехорошо!.. Просто, можно сказать, недостойно белого мага… С другой стороны, разве не приятно будет Гробыне, проснувшись утром, обнаружить рядом своего романтического друга? – сказала Таня.

– Пуппер, отодвинься! Сначала счет в банке, а потом целоваться! – пробормотала сквозь сон Гробыня, отодвигая плечом скелет.

Прежде чем заснуть, Таня некоторое время созерцала Черные Шторы. На них Гуня Гломов лихо отплясывал казачка, а Жора Жикин и подцепленный блесной Гурий, исполняя оперные арии, обмахивали Гробыню турецкими опахалами на длинных ручках, явно отпиленных у метел.

* * *

Наутро, вспомнив о трещине на стекле и угрозе Триглава, Таня поняла, что обязательно должна с кем-нибудь посоветоваться. Но вот с кем?

Идти сразу к Сарданапалу или Медузии она не решилась. Великая же Зуби была настолько влюблена в своего Готфрида, что даже на уроках вместо обычных сглазов у нее получались огромные букеты только что срезанных роз. Купидончики летали вокруг Зуби целыми крылатыми табунами. Пухлые карапузы пользовались моментом и выпрашивали у смягченной Зуби вафли, конфеты и пирожные. М-да, едва ли Великая Зуби вообще была в состоянии отчетливо воспринимать реальность.

Пойти к Ягге? Эта идея была уже лучше, но все равно раньше, чем о Ягге, Таня вспомнила о Тарарахе. К нему она и отправилась вскоре после обеда. Ванька уже был у Тарараха. Он держал, а Тарарах промывал и смазывал раны большой яркокрылой птице с человеческим лицом.

– Ишь, гарпии проклятые! Вот доберусь я до вас! – грозил питекантроп гарпиям, которые с неприятными криками мелькали за витражным стеклом.

– Хорошо, что ты пришла! Прогони гарпий, а то у Ваньки руки заняты! – обрадовался Тарарах, заметив Таню.

Она распахнула окно и выпустила несколько зеленых искр. Отвратительно крича и роняя на лужайку под башней вонючие кляксы помета, гарпии унеслись к лесу.

Таня готова была поклясться, что в лесу гарпии найдут высохшее дерево, рассядутся и будут сварливо переругиваться, если, конечно, случайно не обнаружат хорошо полежавшую падаль. Тогда они обязательно устроят пиршество, а к ним примажется Мертвый Гриф с его поразительным нюхом на смерть. Долгое время Мертвый Гриф пропадал невесть где, но недавно появился вновь. Тарарах утверждал, что видел его на побережье.

Питекантроп закончил обрабатывать птице раны и, приняв ее у Ваньки, пересадил на дубовую перекладину-насест, закрепленную в одном из углов его берлоги. Жар-птиц, сидевший на том же насесте, заполыхал оперением, приветствуя гостя.

– Видала раньше такую птичку? – жизнерадостно спросил Тарарах. – Это Алконост. Она в наших краях редкий гость, из-за моря прилетает, как и Сирин. Несет на берегу яйца и погружает их в глубину. Только погрузит – сразу вода становится спокойной на семь дней, пока птенцы не вылупятся. А гарпии того… кружат поблизости и дожидаются, когда она нестись начнет, чтоб яйца склевать, пока она их в пучину не опустила… Они жутко хитрые, эти гарпии, все видят. Хорошо еще, что я рядом оказался… Яйца-то мы отбили, да только Алконоста все равно, беднягу, исклевали.

Птица с человеческим лицом благодарно посмотрела на Тарараха. Тане казалось, она понимает все, о чем говорит питекантроп, до последнего слова. А потом израненный Алконост высоко поднял голову и приготовился запеть. Глаза у него были вдохновенно полузакрыты. Таня подумала, что ей будет любопытно услышать его пение, как любопытно и узнать, будет ли оно человечьим или птичьим, но Тарарах внезапно схватил ее в охапку и оттащил в сторону.

– Уши! – закричал он. – Зажимай уши!

Таня зажала уши, а Ванька замешкался. Он стал было поднимать руки, но внезапно опустил их и застыл, блаженно улыбаясь. Лицо у него сделалось отрешенным и счастливым, как у человека, который только что пешком прошел пустыню, едва не испекся заживо и наконец взял под язык ложечку холодного мороженого.

Тарарах метнулся к ящику, где у него чего только не хранилось, и, схватив пчелиный воск, залепил себе ушные раковины. Потом подскочил к Алконосту и, не церемонясь, набросил птице на голову мешок. Птица отнеслась к этому философски.

Вытащив из ушей воск, Тарарах убедился, что Алконост больше не поет, и стал трясти Ваньку за плечи. В громадных ручищах Тарараха худенький Валялкин мотался из стороны в сторону. Постепенно глаза у него вновь становились осмысленными.

– Тарарах, ты чего? – спросил он.

– Как тебя зовут? Отвечай немедленно! – потребовал питекантроп.

– Меня? Ванька!

– А фамилия, фамилия как?

– Тарарах, ты точно перегрелся! Может, тебе еще и свидетельство о рождении показать? ВАЛЯЛКИН!.. Отпусти меня! – возмутился Ванька, у которого от энергичной тряски стучали зубы.

Питекантроп разжал руки и с облегчением вытер пот со лба.

– Уф, повезло! Нельзя слушать пение Алконоста! Тот, кто слушает его, забывает обо всем на свете!

– Но я же не забыл!

– Слава Древниру! Видно, Алконост не успел довести свою песню до того самого места…

– До какого того самого места? – спросила Таня.

– А я и сам не знаю. И никто не знает, а кто узнает, рассказать потом не может. Говорят только, что есть у него в песне то самое место. Забываешь обо всем на свете – и ничего больше не можешь, кроме как слушать Алконоста и дальше. Вот я и проверял, помнишь ты свое имя или нет…

Мешок с крылатым певцом недовольно шевельнулся. Алконосту было досадно, что его прервали. Хотелось петь еще, вот только в мешке у него не было вдохновения.

– Sancta simplicitas![3] – проскрипел перстень Феофила Гроттера.

Как и большинство его высказываний, это было непонятно, но крайне назидательно.

– А что ты чувствовал, когда Алконост пел? На что она вообще похожа, его песня? – спросила Таня у Ваньки.

– Я… я даже не знаю. Ты будто и не слышишь, как он поет и поет ли вообще… Но это было здорово. Мне чудилось, меня подхватывает и кружит, кружит… Несет куда-то. Грудь наполняется воздухом, и ты точно взлетаешь. Ноги не нужны, только мешаются. Я был и здесь, и не здесь, и везде… – неуверенно улыбаясь, признался Валялкин.

Тарарах озабоченно поскреб короткими пальцами заросшую грудь.

– Ишь ты, гусыня, совсем башку парню задурила! Надо эту птичку подлатать поскорее да на волю выпустить! А то шут знает до чего допеться можно! – заявил он. – А ты, Ванька, в другой раз меня слушай. Велят тебе уши зажимать – не тяни резину, делай, как тебе говорят!.. Ладно, пошли чай пить, а ты, композиторша, в мешке сиди, раз вести себя не умеешь!

Пить чай с Тарарахом было увлекательно, хотя и небезопасно. В его берлоге, как всегда, невозможно было найти чистую чашку. Многочисленные питомцы питекантропа – да и он сам – успевали расколоть все в считаные дни.

При этом сам Тарарах отказывался признать, что у него вся посуда перебилась, и утверждал, что она где-то затерялась. Вот и теперь после безуспешных поисков питекантроп достал несколько банок из-под яда и отправил Таню их мыть.

– Ты не боись, что отравишься… Мы с малюткой Клоппиком уже из них пили – и ничего… Пока живы, хотя, конечно, яд мог попасться и медленный, – успокоил он.

– С Клоппиком? Он тут бывает? – ревниво спросил Ванька.

– А то! Почитай, каждый день выбирается. Играется вон со всякими зверушками да и с собой частенько кого приносит… Вчера вон гадюку где-то отловил, а недавно тарантулов в банке принес… Умничкой растет, да только уж вредный больно. Сам порой не разберусь, чего в нем больше – любви к живности всякой или вредности… – благодушно сказал Тарарах.

Рассказывая, он не сидел без дела. Заправил мятый тульский самовар щепками и, надев на трубу сапог, принялся раздувать огонь. Обуви питекантроп принципиально не носил, а единственный имевшийся у него сапог – колоссального, надо сказать, размера – использовал исключительно для растопки самовара. Иногда случалось, что в сапог заползали змеи, а Тарарах не замечал этого, и тогда из самоварной трубы, пылая жаждой мести, выкатывался шипящий клубок.

Таня совсем уже было собралась рассказать Тарараху о Горбуне с Пупырчатым Носом и о том, что она видела в зеркале, но тут в берлогу к питекантропу примчался взбудораженный Ягун.

– Вообразите, иду я сейчас сюда и случайно подслушиваю, как домовой и домовиха своего дитенка стращают! Напроказил он там чего-то! И думаете, кем стращают? Моей бабусей! Она, мол, не Ягге, а Баба Яга, живет в избушке на курьих ножках, забор вокруг избы из человеческих костей, на заборе черепа, вместо засова человеческая нога, вместо запоров – руки, замок – рот с острыми зубами. Заманивает гостей и режет ремни у спящих из спины! Ничего себе дела! Я хотел права покачать, да только они все втроем куда-то ушмыгнули. Я только услышал, как домовиха сказала дитенку: «Видел этого юнца? Это внук той кошмарной старухи! Будешь себя плохо вести – станешь таким, как дядя Ягун!» Я прям зверею, какая языкастая нежить стала!

Таня удивленно взглянула на часы. Единственная стрелка уверенно показывала на пламегасительный мяч.

– Ягун, почему ты не на драконболе? Разве сейчас не тренировка? – поинтересовалась она.

– Да ну! Разве теперь можно нормально тренироваться? Соловей О. Разбойник просто как из камнедробилки. Команда никак не сыграется в новом составе, а он это близко к сердцу принимает. Чуть что, свистит – прям оглохнешь!.. Дедал совсем в миноре, из книжки своей не вылезает, только ворчит. Гробыня со всеми подряд препирается. Лоткова зазналась. Кладет мои записочки Гоярыну в пасть и просит на них огнем подышать. Это у нее называется: «избавим планету от мусора».

– С чего бы это? – удивился Ванька.

Ягун поморщился:

– Якобы я как-то не так посмотрел на Зализину… А как я на нее посмотрел? Ну, хорошенькая девчонка… Что мне теперь, темные очки выписывать, если захочется по сторонам посмотреть? У Семь-Пень-Дыра и Горьянова просто крыша уехала – набили в пылесосы какой-то тухлятины, на сто метров к ним подлетать опасно. И они еще утверждают, что летают лучше меня!.. Крутые, прям как вареные яйца! Вот я и решил задвинуть тренировку.

– Ты же знаешь, Соловей не выносит пропусков. Пара прогулов без уважительной причины – и фьють! – Таня сделала рукой выразительный жест.

– Кто тебе сказал, что у меня нет уважительной причины? Я сам себе выписал освобождение! У бабуси полно магических бланков. Она их никогда не пересчитывает, – косясь на Тарараха, который как раз отошел взглянуть на Алконоста, сказал Ягун.

– Бланков-то да. Но без печати Древнира они недействительны, – напомнил Ванька.

Печатью Древнира в Тибидохсе называли особую печать честности. Подобные печати были у всех преподавателей и у Ягге. Воспользоваться печатью было несложно, особенно Ягуну. Однако у того, кто поставил ее обманом, вместо печати ярко высвечивалось: «Он нагло врет!»

– Да что ты говоришь! Можно подумать, я сам не знаю про печать! Смотри, стоит себе спокойненько! – заявил Ягун, гордо демонстрируя бланк.

«Освобождению верить!» – утверждала печать.

– А вдруг ты действительно болен? Ты об этом не знаешь, а печать знает? – озабоченно поинтересовался Ванька.

– Просто я разобрался, как она работает, – хмыкнул Ягун. – Все зависит от того, о чем думаешь, когда шлепаешь. Если боишься, что обман раскроется или про справку, – бесполезно, ничего не выйдет. А я стал думать о том, как мне не хочется снова на темное отделение, и о том, как скверно быть сиротой и как здорово, что у меня хоть бабуся есть. Прям на самом деле расчувствовался, даже слезинку уронил, без дураков… Вот печать и подтвердила, что все это правда…

Таня внимательно смотрела на Ягуна. Порой она ощущала в нем не просто родственную, а суперродственную душу. Если бы только Ягун не был таким шебутным и несерьезным.

– Эти магические предметы – они, между нами говоря, совсем тупые. Главное – сообразить, в чем суть магии, и все дела, – продолжал Ягун.

– ЯГУН! ГЛЯДИ! – вдруг крикнула Таня.

Магический бланк внезапно вспыхнул у него в руках. Пламя охватило его сразу со всех углов. Сачкующий тренировку комментатор едва успел выпустить его и сумрачно уставился на белые хлопья пепла.

– Скверно! – сказал Ягун, дуя на обожженную руку. – Кажется, я недооценил Древнира… И кто меня за язык тянул?

Видя, что выбрать более подходящий момент у нее едва ли получится, Таня рассказала Тарараху о четырех.

– Один из них с тремя лицами. А другой – человек-птица, зовут Симорг… Они придут сюда – и гибель всем, правым и виноватым… – закончила она.

Банка в руках у Тарараха лопнула. Он даже не уронил ее: просто слишком сильно стиснул. Хорошо еще, самовар не успел вскипеть. Его медные бока только-только начинали накаляться. Он заставил Таню несколько раз повторить свой рассказ во всех подробностях.

– Когда это было? – резко спросил он.

– Что – когда? Когда он угрожал? – не поняла девочка.

– Это не так важно. Когда ты впервые видела Симорга и остальных?

– На той неделе. Даже, пожалуй, чуть раньше, – неуверенно сказала Таня. – Но потом я видела их еще раз – они стали гораздо ближе. Мне показал их Горбун с Пупырчатым Носом. Ну, Безумный Стекольщик.

– Мерзкий тип! Он мне сразу не понравился!.. И я ему, кажется, тоже! – авторитетно заявил Ягун.

Тарарах стряхнул с колен осколки банки и решительно встал. Он пересадил Алконоста в большую клетку, чтобы раненая птица не билась в мешке, и завесил клетку снаружи.

– О таких вещах говорят сразу. Запомни: СРАЗУ! Если они того… среди ночи случаются, то прямо среди ночи идут и говорят. Пойдем со мной… Мы должны увидеть Сарданапала! – велел он Тане.

– А мы? – спросил Ванька.

– А вы оставайтесь здесь… Сдается мне, что ничего хорошего нас с Танькой не ждет, а раз так, то вам нечего и соваться, – сурово сказал Тарарах.

* * *

Академик Сарданапал был гневен. Усы его прыгали. Щеки светофорно пылали. Он не мог усидеть на месте и бегал по кабинету. Черномагические книги бились в клетке, превращаясь то в змей, то в жаб. Их давно пора было кормить, но академик даже не оглядывался в сторону клетки.

Золотой сфинкс, недружелюбно щурясь на Тарараха, сидел у дверей на страже. Он попытался не пропустить преподавателя ветеринарной магии в кабинет, и теперь его шкура имела встрепанный вид. Зато, кажется, он уяснил разницу между питекантропом и обычным магом. Пока маг думает, питекантроп уже действует.

Кроме Сарданапала, Тани и Тарараха, в просторном кабинете пожизненно-посмертного главы Тибидохса находились еще Ягге, Медузия, Поклеп Поклепыч и Великая Зуби. Готфрид Бульонский отсутствовал: вооруженный не знающим промаха копьем[4] он бродил по подвалу в поисках лазеек, сквозь которые просачивалась нежить. Нежить кривлялась и дразнила его, выглядывая едва ли не из-за каждого угла и немедленно скрываясь, едва Готфрид кидался к ней.

Рядом со столом академика стояло зеркало из комнаты Тани, которое только что с соблюдением всех мер предосторожности перенес сюда Поклеп. Трещина на зеркале стала еще глубже, еще заметнее. Теперь это был уже не просто зигзаг – во все стороны от него разбегались тонкие нити. Казалось, с другой стороны зеркало покрывает мельчайшая паутина.

Горбун с Пупырчатым Носом не показывался. Однако ощущалось, что он где-то близко. Время от времени из-за стекла доносилось его хихиканье или на миг мелькала тонкая рука. Горбун хватал какое-нибудь случайное отражение и, как паук, затаскивал его в угол, где принимался рвать и комкать, точно старую бумагу. Отражения открывали рты в беззвучном крике и в панике заслонялись руками, как живые. Это было омерзительно.

А еще омерзительнее было то, что никто – ни Сарданапал, ни Медузия, ни Зуби с Поклепом – не мог ничего с этим поделать. Над зеркальным миром они не имели никакой власти, и Безумному Стекольщику это было известно.

Академик Сарданапал подбежал к Тане, слегка привстал на цыпочки (Таня уже была немного выше его) и с горечью воскликнул:

– Как ты могла? Зачем, скажи, ты вообще вселила в зеркало этот дух? А вдруг момент уже упущен и мы не успеем приготовить Тибидохс к осаде? Нет ничего хуже, чем получить предательский удар от той, кому доверяешь! ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛА?

Таня смотрела на багровые щеки главы Тибидохса и на его прыгающие усы, пытавшиеся щелкнуть ее по носу. Она толком не понимала, что такого ужасного в ее поступке, но на всякий случай упрямилась. У нее еще с Москвы, от дяди Германа и тети Нинели, выработалась особая привычка реагировать на повышенный тон. Когда ее обвиняли в чем-то, она словно каменела внутри, сжималась и почти зримо представляла, как отскакивают от нее чужие слова и как они падают у нее ног. «Как от стенки горох! Проклятая дура!» – говорил Дурнев.

– Ну вселила я Зеркальщика и вселила! И что теперь, до вечера орать будем? Надо меня теперь живьем съесть? – ляпнула Таня.

На самом деле она отвечала дяде Герману, которого только что на миг представила на месте Сарданапала.

Академик осекся, будто Таня толкнула его в грудь. Он отступил на шаг, опустился на пятки, сразу став ниже Тани, и удивленно, словно впервые ее видел, уставился на девочку. Его глаза под стеклами очков казались больше и беззащитнее, чем были на самом деле. Тане стало стыдно, и она поклялась себе, что больше не станет оправдываться.

Сарданапал щелкнул пальцами. К нему на гнутых ножках подбежало старинное кресло с резной спинкой.

– Кажется, ты вообще не понимаешь, за что мы тебя ругаем… – грустно сказал академик, опускаясь в него. – Это плохо, что ты сразу не рассказала нам, что видела в зеркале. Но, по большому счету, это не самая большая твоя ошибка. Твоя главная – даже преступная – вина состоит в том, что ты произнесла заклинание вызова зеркального духа. Тебя не смутило, что это черномагическое заклинание из списка ста запрещенных. Ты даже не задумалась, по какой причине оно вообще попало в список.

Таня уныло покачала головой. Ей хотелось напугать Гробыню и досадить ей. Но едва ли для академика это будет весомый довод…

– Какие тут могут быть разговоры! Девчонка с белого отделения сыплет красными искрами направо и налево и запросто произносит черномагические заклинания! Да еще не простые, а запрещенную магию из списка! Ничего себе нравы! – вскипел Поклеп. – Предлагаю ее зомби…

– Довольно, Поклеп! Мы все оценили свежесть и новизну твоей мысли, – прервал его Сарданапал.

– Да, но…

– Я сказал: довольно! К обсуждению судьбы ученицы Гроттер мы вернемся позднее. – В голосе внешне беззащитного академика появилось нечто такое, что заставило Поклепа сразу замолчать.

А Сарданапал снова обратился к Тане:

– Вы, молодежь, почему-то считаете, что в списке есть случайные заклинания. Или что они вносились туда без должного обоснования. Не так ли?

Таня не ответила.

– Когда-нибудь ты поймешь, что там нет ни одного случайного заклинания!.. Ты хоть представляешь, что творится в Потустороннем Мире? Сколько там недовольных грозных сил, которым удалось избежать заточения за Жуткими Воротами? Они были бы рады сеять тут разрушение и смерть, но, чтобы прорваться в наш мир, им нужна лазейка. И этой лазейкой стало это проклятое зеркало, когда ты вселила в него Горбуна!

Горбун с Пупырчатым Носом вновь задребезжал стеклянным смехом. Он поймал отражение Великой Зуби и теперь разрывал его на длинные полосы прямо на глазах у той, кому оно принадлежало. Отражение съеживалось и старело на глазах. Вскоре от Великой Зуби осталась только голова – сморщенная, как у древней старухи. Горбун с Пупырчатым Носом небрежно подбросил голову на ладони и отшвырнул в затянувшую ее зеркальную глубь.

Великая Зуби отвернулась и отошла подальше от стекла. Теперь все преподаватели стояли так, что в зеркале ничего не отражалось, кроме стены кабинета и корешков магических книг из личной библиотеки академика. Горбуна, как видно, они мало интересовали. Он изорвал несколько книжных отражений, но быстро соскучился и уполз куда-то.

– Самое досадное, что не существует магии, которая бы его остановила, – печально сказал академик.

– А если разбить зеркало? – предложил Тарарах.

Глава Тибидохса хмыкнул.

– Да, мы можем разбить стекло. Эдаким надежным пещерным методом, старым как мир, – подтвердил он.

– И Безумный Стекольщик исчезнет?

– Вне всякого сомнения! Едва ли ему захочется жить в осколках! – охотно согласился академик.

Питекантроп просиял.

– Тогда, клянусь волосом Древнира, чего мы мудрим? Разнести его, и все дела! – прогудел он и шагнул к стеклу, занося кулак.

– Погоди, не спеши! – остановил его Сарданапал. – Да, зеркала не будет, Горбун исчезнет, но ход из Потустороннего Мира, который открыл этот безумный стеклянный дух, останется… Только он не будет уже привязан к определенному месту. Когда пробьет час, он откроется в любом другом зеркале Тибидохса, в пруду, лужице, окне. В любой поверхности, способной ловить отражения… Даже в драконьих зрачках… А сейчас мы хотя бы знаем место перехода – это уже немало.

Тарарах замер с поднятой рукой. Потом, опомнившись, отступил от зеркала. Его отражение вступило в схватку с Горбуном, потеряло руку, но вырвалось и, напоследок хорошо пнув Стекольщика, ускользнуло от него. Злобно зазвенев, Горбун спрятался за срезом рамы.

Таня понемногу начала понимать, в какую переделку втянула Тибидохс. Если бы не это заклинание из списка ста запрещенных, четверо грозных никогда не смогли бы прорваться из Потустороннего Мира!

Угрюмо смотря в пол, через который она с удовольствием провалилась бы, если бы помнила наизусть соответствующее заклинание – семьдесят два слога, которые надо было выговорить на одном дыхании, даже Шурасик и тот сбивался, – Таня ждала решения своей судьбы. Она слышала, как Великая Зуби подошла к Медузии и вполголоса разговаривает с ней.

– Если девочка описала верно, это Перун, Велес, Триглав и Симорг… – озабоченно сказала она.

– Триглав… На него это похоже – трехликий ненавидит этот мир. Но чтобы Велес и Симорг? Да и Перун слишком мудр… Но раз Таня слышала имя Симорга, сомнений нет – это они, – согласилась доцент Горгонова.

– Гроттер надо сказать особое спасибо. Девочка постаралась на славу. Если они прорвутся, даже у двоих из этой четверки хватит сил, чтобы превратить Тибидохс в развалины. Вчетвером же они не оставят от всего магического мира – да и от лопухоидного тоже – камня на камне, – негромко сказала Зубодериха.

– Погоди, Зуби… Не все так просто. У них должна быть цель. Симорг – страж мирового древа. Да и Перун с Велесом справедливы настолько, насколько могут быть справедливы древние боги, до сих пор уверенные, что мир принадлежит им… – задумчиво произнесла Медузия.

– Они утверждают, что у них что-то украли. И требуют, чтобы мы это нашли и вернули… Это сказал Симорг. А потом то же самое повторил трехликий! – не оборачиваясь, сообщила Таня. Так как конкретно к ней никто не обращался – она произнесла это в пространство.

Сообразив, что они говорили недостаточно тихо, Зуби и Медузия укоризненно уставились на нее.

– Вернем что? Что у них похищено? – спросила Зуби.

– Она не знает. Древние боги предпочитают говорить загадками, – ответил за Таню Тарарах.

Простодушный питекантроп ощущал себя виноватым: ведь это он привел девочку в кабинет к академику, в полной мере не осознав, какую бурю это вызовет и к каким последствиям для нее приведет.

– Это правда, Гроттер? – буравя ее ледяными глазками, спросил Поклеп.

– Честное тибидохское! Клянусь Чумихой и Пипиными прыщами, – сказала Таня.

Сарданапалу она бы не стала дерзить, но Поклеп доводил ее до белого каления. Таня сама толком не могла понять, что с ней происходит.

– А ты не спросила?

– Нет, как-то не пришлось… – покачала головой Таня.

Она хотела добавить, что общаться с огромной полуптицей, которая сразу везде и голос которой похож на трубы Апокалипсиса, – удовольствие ниже среднего, но решила промолчать. Скорее всего преподаватели и сами догадываются, что Симорг не курица.

Поклеп и Зубодериха переглянулись.

– Я думаю, что с Гроттер все ясно. Теперь надо решить, что с ней делать. Оставлять ее без наказания было бы неверно. Это полностью развалит дисциплину в школе. И это наказание должно быть поучительным! – твердо сказала Великая Зуби.

Поклеп хмыкнул:

– Чего тут обсуждать? Мое мнение вы знаете. Наша школа не курорт. Или зомбировать, или темное отделение… Я за зомбирование! – заметил он.

– Я за темное отделение. Я сама его заканчивала. Не думаю, что это так ужасно. Мне это пошло только на пользу! – заявила Зубодериха.

Медузия Горгонова приблизилась к Тане. Волосы на ее голове чуть шевелились, но все же – и это вселяло робкую надежду – не превращались в змей. Но стоило Горгоновой заговорить, как внутри у Тани все сжалось.

Голос Медузии был холоден и резал, как скальпель:

– Ты знаешь, Гроттер, я родом из Греции. Мне хотелось бы рассказать тебе одну историю. Некогда Тесей плавал на Крит сражаться с Минотавром. Потом корабль, на котором он плыл, поставили в акрополе одного греческого города в память об этом событии. Когда одна доска корабля сгнивала или отваливалась, ее заменяли. Через несколько столетий от корабля не осталось ни одной прежней доски, он был целиком новый, но в то же время похож на прежний. И тогда философы стали спорить: тот ли это корабль или уже не тот… Вот так и ты – смотрю на тебя и не могу понять: та ли ты или уже не та?..

Таня смотрела в пол. Медузия отвернулась.

– Я предлагаю перевести ученицу Гроттер на темное отделение! – твердо закончила она.

Ягге негодующе запыхтела вишневой трубочкой. Душистый дым складывался в причудливых зверей, о большинстве из которых едва ли слышал даже Тарарах. В цветастом платке, завязанном на груди, в длинной шуршащей юбке Ягге ужасно походила на старуху-цыганку. Вот только подойти к ней и пошутить: «Позолоти ручку!» – решился бы не каждый. А если бы решился – это была бы самая одноразовая из всех шуток.

– Я против! Мой Ягун был на темном отделении – и стал ужасно дерганым… Подержи мы его там еще годок, он бы стал как Гуня Гломов. Или как Шито-Крыто… Зырк-зырк во все стороны… Все про всех знаю, никому про себя не расскажу! – проговорила Ягге.

Теперь, когда все уже высказались, последнее слово осталось за Сарданапалом. Академик Черноморов долго молчал, барабаня пальцами по столу. На Таню он упорно не смотрел.

– Мне очень жаль, Таня… Стыдно перед твоим отцом Леопольдом, стыдно перед дедом, но я просто не вижу иного выхода… – наконец произнес он. – Существуют поступки, которые говорят сами за себя, и даже я не в силах что-то изменить. С завтрашнего дня ты будешь учиться на темном отделении.

Таня хотела что-то сказать, но внезапно ощутила, как у нее сдавило горло. Она не могла произнести ни звука. В горле словно застрял камень.

– И пойми: не мы перевели тебя туда – ты сама перешла… Твои поступки перевели тебя, – добавил Сарданапал.

– Incidis in Scyglam cupiens vitare Charybdim![5] Докатилась! Позор на мою седую голову! – проскрипел перстень Феофила Гроттера. Здесь прадедушка Феофил слегка передернул: он был лыс как колено лет с тридцати.

– Таня, у тебя есть вопросы? Ты что-нибудь хочешь сказать? – спросил глава Тибидохса.

Таня впервые увидела его глаза. Они – она готова была поклясться – были влажными. «Не мы перевели тебя туда – ты сама перешла», – словно заново услышала она его голос.

– Н-нет… – деревянными, как после анестизирующего укола, губами выговорила Таня. Если преподы хотят, чтобы она их упрашивала, – этому не бывать! Она не собирается размазывать сопли по лицу и никого умолять. На темное так на темное. Хоть на отделение вуду, если Сарданапалу вздумается такое завести.

– Ну, нет так нет! Идите, ученица Гроттер! – повысил голос академик.

Медузия взглянула на него с некоторым сомнением. Желая, вероятно, выдержать строгость, Сарданапал встал, подошел к окну и стал смотреть на драконбольный стадион, по которому с граблями понуро ходили джинны. Моросил противный осенний дождь. Было серо и пасмурно. Небо было точно расплывчатая фиолетовая клякса с потеками туч.

Таня повернулась и пошла к двери.

– Давно пора! Темное отделение давно по ней плакало! – словно сквозь вату услышала она голос Поклеп Поклепыча.

И тут… Таня сама не поняла, что с ней произошло.

– Всего лишь темное? Фи! Между прочим, я уже училась на темном отделении. Даже на очень темном!.. В школе смертоносной магии «Тибидохс». И, да будет кое-кому известно, по «Наложению проклятий», «Отравлениям», «Порабощению лопухоидов» у меня были высшие баллы! – сказала она.

Собственный голос долетал до нее приглушенно, как через подушку.

Таня увидела, что Сарданапал и Ягге с тревогой уставились на нее, и испытала горькую, злую радость. А, какая теперь разница! Ученица темного отделения Татьяна Гроттер может испытывать те чувства, которые пожелает!

– Что я говорил! Эта девчонка самая настоящая дрянь! Надо зомбировать ее и, лишив кольца, сослать к лопухоидам! – торжествующе сказал Поклеп.

– Да куда угодно! Только чтоб вас всех не видеть!!! – выпалила Таня и, сорвавшись с места, выскочила из кабинета академика. Дверь захлопнулась за ней. Золотой сфинкс встал на страже. Он рычал, показывал клыки и всем своим видом давал понять, что обратно ее уже не пустит. Но она и не стремилась назад. Она мчалась по коридорам Тибидохса так быстро, что встречный ветер сушил яростные слезы на ее лице.

Глава 8

СВЯЩЕННОЕ ЖИВОТНОЕ ДЯДИ ГЕРМАНА

Дядя Герман, Пипа и тетя Нинель сидели в большой комнате и с умилением наблюдали, как Халявий пальцем ноги выковыривает из уха грязь. Разумеется, для нормального человека это было бы трудновыполнимо, но оборотень обладал почти феноменальной гибкостью. Называть же его нормальным никто и не пытался.

– Халявочка, лапочка, ты пальчик не поломай! Бо-бо будет! – проворковала тетя Нинель.

– Тогда, то ись… сама все делай! Только не забывай нежно дуть мне в волосы, а то я не люблю, когда блохи выпрыгивают! Прыг да шмыг, прям замаисся! – нагло ответил оборотень и развалился на диване, положив голову на колени тете Нинели.

Дурнева, ругая себя, что сама напросилась, наклонилась и принялась дуть Халявию в его вылезшую шевелюру, одновременно ковыряя в ухе. Дядя Герман и Пипа одобрительно наблюдали за действиями мамули.

После того как Дурневы усвоили, что полуденный бес порой вселяет в Халявия царя Мидаса, чтобы древний дух не истосковался, долго находясь без тела, их отношение к родственничку стало более чем трепетным.

Дядя Герман целыми днями сидел дома, забросив работу и свалив все на своего заместителя – маленького, робкого человечка, придавленного раз и навсегда старыми джинсами и уцененными строительными касками.

Когда несколько дней назад машину Дурневых расплющил во дворе подавший задом мусоровоз, дядя Герман только захихикал. Теперь он мог купить десяток таких машин, отломив лишь сиденье от унитаза.

Особого накала дурневское чувство достигало к полудню, когда Халявий в беспокойстве начинал метаться по комнате, толком не зная, кем его осенит на этот раз. Чаще всего он бывал Нижинским, иногда Геростратом (заблаговременно готовясь к его появлению, предусмотрительные Дурневы купили оптом десять огнетушителей), иногда машинкой для наклейки этикеток. Это было самое тихое и безобидное воплощение. Этикеточная машинка мирно сидела в углу, скрежетала и полосами отрывала обои. Оторвав обои, она их облизывала и клеила на что попало. Иногда даже на Пипу.

В Мидаса Халявий перевоплощался редко, но, когда это все же происходило, брюзгливого царька с придворными церемониями водили по квартире, умоляя дотронуться до того, что еще не было золотым.

Такса Полтора Километра в такие минуты привычно пряталась. Толстая собака не доверяла дяде Герману, а еще больше не доверяла Халявию, особенно после случая, когда оборотень, возомнивший себя Александром Македонским, принял ее за персидскую шпионку. Да и вообще человек, от которого пахнет волком, с точки зрения бдительной собаки, никак не может был благонадежен.

– Сильнее дуй, мамаша! А то обижусь и вернусь в Трансильванию прямо сейчас! – зевая, приказал тете Нинели Халявий, когда та, подустав, уже с меньшим рвением ковырялась у него в ухе и дула в волосы.

– Очень ты там нужен в Трансильвании! Бум с Малютой тебя сразу под белы ручки и в распыл! – не выдержал дядя Герман.

– А ты, братик, не выступай, а то тоже дуть заставлю! – пригрозил Халявий. – Давай, мамаша, дуй, не останавливайся, а то у меня от ответственных мыслей мозги перегреваются! Ежели они совсем перегреются – золотые прииски мигом закроются на учет.

Тетя Нинель послушно дула, хотя у нее глаза уже вылезали из орбит. Наконец разомлевший от родственной ласки Халявий задремал. Хитрая Дурнева немедленно перестала работать вентилятором и осторожно подложила ему под голову подушку.

– Мне нужно прийти в себя и набраться сил! Иногда мне хочется прибить этого Рюхиного внучка! – сказала она и, погрозив спящему оборотню кулаком, направилась на кухню, где ее ждала золотая плита и, к счастью, не золотые продукты. Не так давно она застряла в грузовом лифте, и личный врач благоразумно посоветовал ей отдохнуть от диеты.

Дядя Герман воззрился на часы. До полудня оставалось около получаса. Размышляя, как бы ему убить время, он скользнул взглядом по комнате и заметил на столе растрепанную книжицу, которая случайно оказалась с собой у Халявия, когда он прибыл из Трансильвании.

– Нуте-с, посмотрим, что у них там делается на исторической, так сказать, родине! Пипа, дай сюда журнальчик! – потирая ручки, сказал самый добрый бывший депутат.

Пипа перебросила папуле книжицу и отправилась к себе в комнату сидеть в чате фанов Пуппера. Она уже четыре дня не ходила в школу, утверждая, что растерла себе новым ботинком пятку, а от мозоли до заражения крови один шаг. К тому же горло у нее было стабильно красное, что очень тревожило мамулю. Она не знала, что Пипа просто-напросто дурачит ее, обнаружив в соседней кондитерской леденцы с красителем.

Дядя Герман покрутил книжицу, отпечатанную на странной шершавой бумаге, и уставился на обложку. Некоторое время обложка оставалась пустой, но, когда Дурнев нетерпеливо топнул ногой в сапоге своего пращура и звякнул шпорами, все переменилось. На переплете, точно спохватившись, что сразу его не узнали, вспыхнули высокие дрожащие буквы, словно выложенные из виселиц:

МИФОЛОГИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ В КАРТИНКАХ

ДЛЯ СЛАБОЧИТАЮЩИХ МАГОВ С ОТКЛОНЕНИЯМИ

В РАЗВИТИИ, НЕЖИТИ И ВАМПИРОВ.

СОСТ. Ч. БОРДЖИА.

По привычке заглянув на последнюю страницу книги, дядя Герман уяснил, что она отпечатана в типографии издательства «Графа и Графини Фомановых».

Мистический адрес – Лысая Гора, проспект Утопленника, влад. 5.

Розничная цена 1 экз. – 2 зуба мертвеца с учетом всех налогов. Оплата производится строго через кассовую плаху.

– А еще зарплата, аренда, транспорт, складирование… Шахер-махер… С такой рентабельностью каши не сваришь! – по деловой привычке прикидывать чужие доходы подумал дядя Герман.

Он открыл книжку и погрузился в чтение. Составлена книжка была просто и без изысков. Похоже, Ч. Борджиа был невысокого мнения о своих работодателях либо опасался перегрузить читателя. Вверху каждой страницы была живая картинка, под которой помещалось немного пояснительного текста крупными буквами.

@Сварог

Бог огня.

Цвет: небесно-голубой.

Сварог – создатель мира. В свои лучшие времена зажег факел солнца. С легкостью поражал пылающим мечом демонов тьмы.

Имеет двух сыновей – Дажьбога и Сварожича. Уходя на покой, первому Сварог передал божественный дар огня, второму – молнии. Однако Сварог не учел, что у Перуна, Свентовита и Триглава – других сильных богов пантеона – нет желания допускать его сыновей к власти.

В настоящее время не у дел.

Перун

Громовержец, личность харизматическая.

Священные животные и растения: коза, дуб.

Символ, любимое оружие: топор и молот.

У Перуна серебряная голова и золотые усы. Он мчится на пылающей колеснице и стреляет из лука, прокалывая облака молниями. Жрецы Перуна собираются в дубовых рощах. Они вытесывают из целого ствола истукана и разводят костер из дубовых ветвей, который не должен погаснуть. Несмотря на любовь к дубу, дуба пока не дал.

Владение иностранными языками: старославянский, санскрит.

Семейное положение: многоженец.

Триглав

Бог чумы (не путать с Ч.-д-Т.) и войны.

Символ: змея, изогнутая в форме треугольника.

Цвет: зеленый.

Характер: мстительный.

Триглав любит воплощаться в облике трехголового либо трехликого человека. Лица его закрывает золотая вуаль. Тот, кто увидит его лицо без вуали, умрет. Триглав оклеветал Сварожича, завидует Свентовиту, сеет распри в пантеоне.

Семейное положение: многократный вдовец. В настоящее время холост.

Велес

Бог торговли, лесных зверей, хранитель стад.

Символ: сноп зерна.

Священные животные: вол в пшеничном ярме.

Священные растения: пшеница, кукуруза.

Цвет: коричнево-золотой.

Характер: благосклонный.

Общие сведения: ближайший советник Перуна. Следит, чтобы обещания не нарушались, сурово карает обманщиков и клятвопреступников.

Семейное положение: все схвачено.

Симорг

Хищная птица с человеческим лицом. Страж мирового древа.

Символ: мировое древо.

Характер: был уравновешенный, пока кто-то не спилил древо.

Цвет: зеленый.

Семейное положение: сгорает на работе.

Дажьбог

Сын Сварога. Бог солнца, лета и счастья.

Символ: солнечный диск.

Цвет: золотой.

Утром Дажьбог – молодой красавец с золотыми усами и головой. К вечеру старится, но за ночь вновь молодеет. Летает в золотой колеснице, запряженной двенадцатью огнедышащими конями с золотыми гривами и брызжущими искрами хвостами. Живет в сияющем небесном дворце, где восседает на троне из золота и пурпура. Не страшится холода, не боится демонов тьмы, прогоняя их сияющим мечом своего отца Сварога. Прислуживают Дажьбогу четыре девицы исключительной красоты. Заря Утренняя открывает утром дворцовые ворота. Заря Вечерняя закрывает их вечером. Вечерняя Звезда и Звезда Утренняя (также известна как Денница) стерегут коней Дажьбога.

Семейное положение: состоит в браке с девицей Месяц. Когда супруги бурно ссорятся, у лопухоидов (см. брошюрку «Кратко о лопухоидах») происходят землетрясения. Четыре упомянутые девицы в ссоры не вмешиваются. Краснеют, но не уходят.

Сварожич

Сын Сварога. Бог силы и чести. Он же военный бог незнатного ратника. Покровитель мирного очага.

Символ: черная голова зубра, двухсторонний топор.

Священные животные: зубр, лебедь.

Характер: нордический.

Получил от отца в дар молнию. Некоторое время управлял пантеоном с братом Дажьбогом, пока трон не занял Перун, громовержец, военный бог вождей и знати. Сварожича такое положение вещей не устраивает, но, дорожа покоем, он не сотрясает пока существующего миропорядка.

Сварожич иногда воплощается в облике простого воина, носящего шлем с лебедиными крылами. На нагруднике доспехов – голова зубра. В руке у воина – двухсторонний топор.

Семейное положение: не женат@

Дядя Герман как раз собирался перевернуть страницу, когда в комнату вошла тетя Нинель с блюдом запеченной с сыром курятины. Как всегда в предвкушении еды, настроение у тети Нинели было предсвадебное.

– Что ты читаешь, Германчик? – промурлыкала она.

– Да вот книжонку тут одну. Я, признаться, пока не разобрался, про что… Вроде комиксы про каких-то шишек из волшебного мира. Типа, кто кого подсидел и все такое, – промямлил бывший депутат.

– В самом деле? – удивилась Дурнева. – Вот уж не думала, что наш Халявочка такой образованный. Дай-ка взглянуть любопытства ради!

Тетя Нинель взяла у мужа книжку, пролистала ее и… внезапно челюсть у нее отвисла, будто готовясь принять самый большой кусок курятины.

– Что это? Ты это видел? – охнула она.

– Где?

– Да вот! Ты только посмотри!

Изумленный Дурнев заглянул жене через плечо и… узрел на последней странице, до которой он еще не дочитал, свой собственный портрет. Схематичный, в чем-то карикатурный, но имеющий исключительное сходство с оригиналом. Дурнев нарисованный подмигнул Дурневу настоящему и панибратски сделал ручкой: мол, полюбопытствуй, что про нас пишет этот нехороший Ч. Борджиа.

Дядя Герман полюбопытствовал и узнал про себя следующее:

@Герман Дурнев

Повелитель живых мертвецов (председатель В.А.М.П.И.Р.).

Символ: старый пень.

Священные животные: такса Полтора Километра.

Цвет: серый.

Характер: отсутствует.

Семейное положение: хронически отетенинелен, но скоро женится на Грызиане Припятской.@

Руки у тети Нинели бессильно повисли. Тарелка выскользнула из обмякших пальцев. Сырная курица беспомощно распласталась на ковре, разметав майонезные крылья.

– Что? С какой еще Грызианой Чернобыльской? – страдальчески воскликнула она. – Герман, признайся, ты мне изменяешь?

– Что за глупости? Ты в своем уме? – отмахнулся директор фирмы «Носки секонд-хенд».

Дурнев не учел, что тетя Нинель была ревнива, как Отелло.

– Я не верю тебе, Герман! Ты лжешь! Я вижу это по твоим бесстыжим глазам! – воскликнула она.

– НИНЕЛЬ!

– Я тебе не Нинель, ничтожный! С этой минуты мы абсолютно чужие люди! Я уйду от тебя и не возьму с собой ничего, кроме балетных тапочек! Ты лишишься жены, а в Большом театре появится еще одна честная балерина! – трагическим голосом произнесла Дурнева.

На этом весь запас благородства тети Нинель иссяк. Приведенная в негодование собственным рассказом, она, схватив диванную подушку, ринулась к мужу чинить расправу.

Дядя Герман носился зигзагами, как загнанный заяц, крича что-то на бегу про сильные задние лапы. В минуту опасности в нем вновь пробудился кролик Сюсюкалка.

– Ты помнишь, изменщик коварный, как я доверялась тебе? – кричала разъяренная Дурнева, неосознанно припадая к народным истокам.

Она была в такой ярости, что не заметила, как слова про Грызиану в книге мигнули и исчезли, а на их месте проявилось:

«Уж и пошутить нельзя! Ч. Борджиа».

Но Дурневым было не до оправданий злополучного автора-составителя. Дядя Герман как раз перескакивал через спасительный стул, когда с дивана донесся любознательный голос:

– О, лесные игрища древлян, то ись? Брачные танцы народов Сибири? Африканский танец плодородия вокруг хлебного дерева? Вы продолжайте, милые, продолжайте! Можете считать, что я просто декоративное приложение к дивану!

Тетя Нинель вздрогнула, выронила подушку и замерла, точно бдительный суслик у своей норки. Дядя Герман споткнулся о стул и растянулся на полу.

– А в волосы мне почему никто не дует, в ухе не ковыряет, а? Это что, то ись, за дела такие? Стоит мне, значит, заснуть, и все – никакого сервиса? Все, родные мои, забираю я свое золотишко и домой в Трансильванию! – продолжал качать права Халявий.

Пока бывший депутат и его супруга соображали, как смягчить опечаленного родственника, задребезжал дверной звонок. Все трое, даже четверо Дурневых (считая забугорного родственника и за вычетом таксы, которая, как священное животное, была лишена счастья иметь фамилию) испытали разную степень ужаса, выразившегося в принятии ими различных цветовых оттенков. Дядя Герман позеленел, тетя Нинель покраснела, Халявий посерел, а Пипа побледнела, вцепившись в золотого медведя весом в девять с половиной килограммов.

Медведь стал золотым благодаря Пипиной предусмотрительности. Когда вся сантехника, стиральная машина и даже холодильник были уже золотыми и наступил кризис жанра, Пипа догадалась завести Мидаса к себе в комнату и показать самовлюбленному самодержцу свою коллекцию мягких игрушек. Зверушки Мидасу понравились, даже очень.

Звонок продолжал дребезжать.

– А вдруг?.. – начал дядя Герман.

– Молчи! Умоляю тебя: молчи! Не произноси ничего на «Т» и на «Г»! Никаких «ТГ»!!! – взмолилась тетя Нинель, зажимая мужу рот.

Дурневы, наученные горьким опытом, давно уяснили одну простую истину. Когда кто-то звонит в дверь, последующие новости бывают трех видов: хорошие новости, скверные новости и… Таня Гроттер собственной персоной.

Вот и теперь Дурневы, настроившиеся на худшее, не удивились бы, окажись на пороге сама ужасная Таня – одна или в компании с толстым лопоухим подростком, карманы у которого оттопыриваются от запчастей к пылесосу.

Мысли у Халявия текли в другом направлении. Тани Гроттер он не боялся – у оборотня были свои пугалки: Малюта Скуратофф и костолом Бум.

– Я пошел! Умоляю, меня не беспокоить! – заявил он и, с усилием забившись в тумбочку, осторожно закрыл за собой дверцу.

– А как же в Трансильванию? Разве ты не улетаешь с первой же метлой? Или планы поменялись? – спросила мстительная тетя Нинель.

– Не надо шуток, мамуля! Не в этот опасный для родины час! – испугалась тумбочка.

Дядя Герман широко перекрестился, чего сложно было ожидать от председателя В.А.М.П.И.Р., и, подойдя к двери, повернул замок.

На пороге, пристально разглядывая его, замерла хорошо знакомая всем Дурневым фигура… Нет, это была не Таня и даже не Малюта Скуратофф, верховный судья Трансильвании и хранитель исчезнувшей реликвии… Это был всего лишь их сосед генерал Котлеткин – в новом кителе со всеми знаками отличия и в домашних тапочках.

Дурневы слегка оцепенели. С того самого дня, как дядя Герман лишился депутатских корочек, Котлеткины обращали на соседей не больше внимания, чем на урны в парке. А тут вдруг такое явление… «Такие лопухоиды да без намордника! Я прям зверею!» – говорил в таких случаях Баб-Ягун.

Генерал Котлеткин не стал рассусоливать и с ходу перешел в наступление. Одновременно он зыркал во все стороны заплывшими глазками и по военной привычке проводил разведку местности.

– Герман, дружище! – прогудел он. – Я к тебе по делу! Мне Айседорка говорит: может, Дурневы продадут нам свою квартиру?

– Нашу квартиру? С какой это радости?

Повелитель живых мертвецов, занесенный, как только что обнаружилось, в мифологическую историю наряду с древними божествами, ошарашенно уставился на соседа. Шпоры на его сапогах сами собой звякнули. В тот же миг генерал-снабженец испытал сильное смущение непонятного происхождения. Однако смущение это было очень кратковременным. Число генеральских извилин исключало саму возможность длительного психологического воздействия.

– Почему нет, Герман? Дела у тебя идут неважно, того и гляди арест на имущество наложат, а так моей Айседорке хоть будет где приткнуть свои китайские вазы. Так ты как, Герман, согласен? Мы хорошо заплатим. Не заставишь старого воина краснеть перед женой?

Едва Котлеткин договорил, как из-за соседней двери, точно чертик на пружинке, выскочила сама Айседорка – бойкая дамочка, похожая на осу. Она прошмыгнула мимо дяди Германа, ласково, точно Иуда, облобызала тетю Нинель и стала развивать перед ней свои замыслы.

– Ах, ах, ах, подружка, решайся скорее!.. Я уже все продумала! Эту вот стеночку мы снесем – на ее месте сделаем арочку. Обои оборвем, паркет перестелим… Это безвкусие – прочь! – кивок на любимую антикварную вешалку тети Нинели. – А вот тут будет бильярдная! Ненавижу звук стучащих шаров, здесь я его хотя бы не услышу.

– Мамуля, но это моя комната! – встряла Пипа, высовывая голову из планируемой бильярдной.

– Ах, ах, ах, рыбонька! Разумеется, у тебя будет своя комната, но другая… – захлопотала Айседорка, пытаясь отловить Пипу и пригвоздить ее к одному месту контрольным поцелуем. – Мы с Котлеткиным уже все за вас решили. В хорошее общество вас все равно больше не пригласят – без пропуска в Думу и без денег, извиняюсь за откровенность, кому вы нужны? Вы будете жить в Новопеределкине! Прекрасное недорогое место – иногда даже до Москвы можно доехать!.. Бомбоубежище свое есть! А главное, прозаики рядом с подругами гуляют, поэты за пивом шастают – хочешь не хочешь к культуре приобщишься! Ах, ах, ах! Сама б там жила, не виси на мне весь этот генералитет!.. А вам Новопеределкино самое то!

Хрупкий лед терпения тети Нинели треснул. Громадная, сильная, как грузчик, Дурнева грозно шагнула к зудящей Айседорке. Дядя Герман поймал супругу за локоть. В плутоватых мозгах бывшего депутата созрел план, как раз и навсегда поставить расхамившихся соседей на место.

– А сантехнику тоже менять будете? – вкрадчиво спросил он.

Айседорка окинула его оценивающим взглядом. «Ты взвешен на весах и найден очень легким», – ясно говорил ее взгляд.

– О, разумеется! – сказала она.

– Да ладно тебе, Айседора! Может, оставим, а? Давай хотя бы взглянем! – великодушно пробасил генерал Котлеткин, так же, как и жена, усмотревший в вопросе Дурнева проявление слабости и почти согласие.

Маршируя в тапочках, генерал направился к ванной, включил свет и вошел. Дядя Герман, потирая руки, с нетерпением ждал результата. Примерно минуту все было тихо. Котлеткин не показывался. Айседорка начинала терять терпение, но проскользнуть в ванную вслед за мужем не могла. Коридор перегораживала монументальная тетя Нинель, под ногами у которой, коварно скаля желтые зубы, бегало священное животное повелителя вампиров.

Упс!

Внезапно в ванной что-то обрушилось, а спустя некоторое время оттуда с бледным лицом и следами мыла на кителе выглянул Котлеткин. Вид у генерала был подавленный и далеко не бравый. Он слишком хорошо разбирался в драгметаллах, чтобы устоять на ногах. Недаром они с дядей Германом когда-то продавали в Европу платиновые ведра и медные костыли для шпал. Котлеткин, покачиваясь, стоял на пороге. За его спиной единым слитком громоздилась стиральная машина. Чуть правее золотой кран с шипением извергал воду в совсем уже бесценную ванну джакузи, подобной которой не было даже у короля Иордании.

– Айседора, можно тебя на минутку? – расслабленно позвал генерал.

Пугливо переступив через священное животное, Котлеткина подошла к мужу, и он что-то негромко забормотал ей на ухо. Супруга слушала его недоверчиво, но, когда после этого она взглянула на дядю Германа, на ее лице уже не было никакой спеси. Похоже, она сообразила, что дядя Герман не скоро еще будет ходить по улицам Новопеределкина с протянутой рукой.

* * *

В этот миг часы в гостиной мерно пробили долгожданный полдень. Полуденный бес небрежно вступил в свои владения. Дверца тумбочки для газет и журналов со скрипом отворилась. Айседорка заглянула в гостиную и завизжала. Перед Котлеткиными предстал Халявий во всей своей первозданной красе. Да, спору нет, все, кто его знал, могли подтвердить, это был он, но одновременно и не он. Что-то в Халявии неуловимо изменилось. Движения стали быстрыми, вкрадчиво-завораживающими, как у карточного шулера.

Дядя Герман и тетя Нинель переглянулись. Они уже сообразили, что их вновь посетил полуденный бес. Но на этот раз он принес на своих крыльях явно не царя Мидаса. Вздорный золотоносный владыка не двигался так стремительно и не улыбался так неопределенно. Его вообще ничего не волновало, кроме собственных меркантильных интересов, до тухлости мизерных.

Новый Халявий, судя по всему, был личностью иного склада. Не испытывая ни малейшего смущения, он обозрел всех находившихся в комнате и почему-то особенно заинтересовался Айседоркой. Именно к ней он и стал вкрадчиво подходить, шаркая ножкой.

– Кто это? – с ужасом спросила Котлеткина.

– Ах, матушка-боярыня! Сирота я казанская! Всякий меня обидеть может! – скороговоркой отозвался Халявий.

– Обидеть?

– Обидеть, матушка-боярыня… Скитаюся я по свету белому, где полушечку прихвачу, где хлебушка кусочек… Вы уж позвольте покорно ручку вам облобызать! – требовала сирота, речь которой мало вязалась с ее уверенными движениями.

– Нам вообще-то уже пора! – с ужасом сказала Айседорка, пытаясь вырвать руку и делая это с величайшим трудом.

Котлеткины, брезгливо косясь на напористую казанскую сироту, стали пятиться в коридор. Они не учли, что отвязаться от сироты будет совсем непросто.

– Ты куда, Одиссей, от жены, от детей? Заскакивай еще, роднуля! Ты мне сразу понравился! – прорыдал Халявий, фамильярно обнимая Котлеткина и ласково похлопывая его по спине и плечам.

Генералу стоило немалых усилий выдраться из объятий симпатизирующего ему карлика. Огорченная сирота, от внутренних страданий едва стоявшая на ногах, повисла на шее у Айседорки.

Наконец при деятельном участии Дурневых Халявия удалось отодрать от Айседорки и запереть в Пипиной комнате. Однако Котлеткины, перегруженные впечатлениями, как ослик мешками, уже спешили улизнуть.

На прощанье генерал долго тряс дяде Герману руку, делая это с той энергией, с которой голодный дикарь трясет пальму с кокосовыми орехами.

– Старые запасы? – подмигивая, шептал он. – Ты, брат, в Швейцарии храни, зачем дома-то? Тихая страна, улочки живописные… Если надо – я могу устроить. В бомбардировщик загрузим, через границу по-тихому смотаемся и прям на банк скинем прицельным бомбометанием. Пущай знают, из чего у нас на Руси сантехнику льют!.. И того, Герман… приходи ко мне запросто. Да того… прайсики там какие-нибудь прихвати… Посидим, выпьем, поболтаем, как в былые времена! Может, чего сообразим.

Едва за Котлеткиными закрылась дверь, сирота казанская мигом прекратила свои страдания. Халявий поднялся с пола, по-собачьи отряхнулся и с гордостью продемонстрировал дяде Герману часы, бумажник и запонки, подозрительно напоминавшие часы, бумажник и запонки Котлеткина.

– Откуда это? – с подозрением спросил дядя Герман.

– Дорогуша, если б я сам знал! Знать, прилипло откуда-нить… – расхлябанно ответил оборотень.

Жестом, полным горделивого презрения, он взмахнул рукавом, и оттуда золотым дождем посыпались кольца, браслеты и колье Айседорки.

– Видал-миндал? Жаль, на среднем пальчике колечко пришлось оставить – туго сидело! Тут бы пальчик мыльцем подмазать – да мыльца-то я не припас! – с сожалением сказал Халявий.

Дурневы дико глядели на родственничка, пытаясь сообразить, в кого он перевоплотился. Нижинский, Герострат, этикеточная машинка? Нет, похоже, эта птица была другого полета.

– Что глядите, али не узнали? Ванька-Каин я! Не слыхали о таком? Лучше меня вора на всем белом свете не сыскать… – с гордостью сказал Халявий.

Глава 9

ЗЛО ПОЖАЛОВАТЬ, ТАНЯ-ДЕЛЬ-ТОРТ!

На Тибидохс неотвратимым снежным комом накатывалась зима. На этот раз ее ожидание было особенно мучительным. Самой зимы еще не было, но уже начались постоянные северные ветры и ночные морозы. По извилистым коридорам школы, мешая привидениям, бродили сквозняки. По утрам на драконбольном куполе лежала изморозь, сплетавшая узорные нити и рисовавшая сложные фигуры. Гоярын впал в спячку, и вместо него Соловей выпускал Ртутного и других молодых драконов. Возможно, тренировки совсем бы отложили, но перед Новым годом предстоял матч с полярными духами, и Соловей делал все возможное, чтобы позор с музами не повторился.

Правда, Таню он в команду так и не пригласил. Таня, в свою очередь, тоже упрямилась и не искала с тренером примирения.

Баб-Ягун называл тренировки «продрыговками» и утверждал, что на морозе в его пылесосе замерзает змеиный бульон. Да-да, не удивляйтесь. С недавних пор внук Ягге заправлял свой пылесос змеиным бульоном, добавляя туда русалочью чешую. Причем чешую он сыпал настолько щедро, что поклеповская Милюля жаловалась, что все русалки на Буяне теперь плавают ободранные. Но она преувеличивала. Русалки сбрасывают чешую каждое полнолуние, причем делают это на берегу, где при свете луны ее легко принять за золотые монеты. Там же, на берегу, Ягун ее и собирал. Он один знал «русалочьи» места в тихих заводях за стеной камыша. Даже от Тани и Ваньки хранил их в тайне.

Для школы Тибидохс и лично для ученицы четвертого года темного отделения Татьяны Гроттер настали не лучшие времена. В связи с опасностью, которая стала уже совсем реальной, школа была переведена на осадное положение.

Каждое новое утро начиналось с того, что Сарданапал, ночевавший у себя в кабинете, подходил к зеркалу и смотрел на трещины на стекле. Горбун с Пупырчатым Носом дребезжал страшным хрустальным хохотом и изредка показывал Сарданапалу четыре фигуры. Если прежде в их очертаниях можно было усмотреть что-то расплывчатое, то теперь Перун, Триглав, Велес и Симорг были реальны как никогда. Огненная колесница Перуна мчалась сквозь туман, рассекая испепеляющими спицами пустоту. Черный конь Триглава косил огненным глазом, а встречный ветер так раздувал вуаль на жутких лицах бога войны и мора, что, казалось, вот-вот сорвет ее. А над ними грозно раскинулись крылья неустанного стража мирового древа, уже многие столетия не знающего ни сна, ни покоя…

Поклеп ходил по школе и всюду развешивал нравоучительные объявления вроде этого:

«Запрещается зажигать огонь! Иначе пепел, выметенный из комнаты, может оказаться Вашим!»

Срывать эти глупые объявления или исправлять их, из озорства приписывая другие буквы, было опасно: расклеенные бумажки умели ябедничать и делали это с большим рвением. Стоило Поклепу оказаться где-нибудь неподалеку, как объявления оживлялись и писклявыми голосами, дрожащими от желания нагадить ближнему, принимались выкладывать все, что знали. И даже то, чего не знали, но в силу своей испорченности могли вообразить…

После запрета на огонь в Тибидохсе разом погасли все факелы. Погасла даже печь в гостиной, и сразу стало сыро и холодно. Приходилось обогреваться одеялами, зимней одеждой и несложным заклинанием Прыгулис-дрожалис, имевшим неприятное свойство. Нужно было успеть произнести его во время прыжка, в противном случае незадачливый заклинатель на некоторое время превращался в ледяную сосульку. Таких сосулек в Тибидохсе можно было встретить множество, особенно перед парами у Великой Зуби или Безглазого Ужаса.

Сложно сказать, с чем был связан запрет на огонь. Преподаватели особенно не распространялись, но Таня подозревала, что, хотя богом огня считался Сварог, Перун, как громовержец, тоже имел над ним власть, и огонь мог позволить ему проникнуть сквозь зеркальный барьер.

Программа занятий была существенно изменена. Число часов Зубодерихи и защиты от духов удвоили, а некоторые менее необходимые пары вообще убрали. Перво– и второкурсников временно отправили к лопухоидам. На более старшие курсы это, к счастью, не распространилось.

Впрочем, «к счастью» это было не для всех. Порой Тане казалось, что она с большим удовольствием улетела бы к дяде Герману и тете Нинели, чем ходила на занятия с темным отделением.

Утешало ее лишь то, что и на белом отделении дела шли не лучше. Ягун жаловался, что бабуся заставляет их пить дождевую воду с опрокинутого кверху дном ведра, не ступать в след оленя или вепря, не разрешает стоять на пороге, переступать через жердь, хомут, веник, топор, вилы, грабли. Даже причесываться по пятницам и то нельзя.

– Я, правда, раньше не шибко часто расчесывался, а тут вдруг захотелось, а нельзя… Панымаешь, обыдно, да?! – говорил Ягун, передразнивая кого-то из лопухоидов. Он, подобно многим в Тибидохсе, часто ловил их радиоволны, особым образом настраивая зудильник.

Поклеп, язвительность в котором бурлила и клокотала, как лава в кратере вулкана, в поисках, на ком бы отыграться, нашел у себя в столе доклад Тани по мировому древу и раскритиковал его в пух и прах. Самое забавное, что раньше он отнесся к докладу нейтрально, а теперь вот его запоздало осенило, что работа не отвечает канонам идеального черномагического сочинения, принятым в 1366 году на Лысой Горе.

– Для белого отделения это, возможно, и сошло бы, но для темного… Не чувствуется дополнительной литературы, раз. Стиль кошмарный, два. Написано как курица лапой, три. Мысль прыгает, четыре. Ошибок полно, пять, – перечислял завуч, с удовольствием загибая пальцы. – И, наконец, самое грубое упущение – Алатырь! У тебя в докладе ничего нет про Алатырь!

– Про Алатырь? Это такой бел-горюч камень? – переспросила Таня. Она слышала об Алатыре от Гробыни той ночью, когда Склепова пыталась влюбить ее в Пуппера.

Завуч улыбнулся мелкими, острыми, как у хорька, зубами.

– Скверно, Гроттер, скверно! Поверхностные знания самые опасные! Я вижу, ты не брала у джинна Абдуллы «Голубиную книгу». На чем, по-твоему, растет мировое дерево? На гумусе? На минеральных удобрениях? У компостной ямы? А, Гроттер?

– Не знаю, – буркнула Таня.

– То-то и оно! В «Голубиной книге» ясно сказано, что посреди моря-океана, на острове Буяне, лежит пуп земли, всем камням отец, бел-горюч камень Алатырь, и растет на нем мировое древо, и текут из-под него целебные ключи… Так-то, Гроттер! Если я не ставлю тебе «два», то лишь потому, что журнал не успел еще вычеркнуть твою фамилию из списков белого отделения и занести ее в списки темного… Но я лично прослежу, чтобы он слишком не возился…

Темные маги отвратительно заржали. Они обожали, когда кому-то из белых или особенно из бывших белых устраивали выволочку. Таня почувствовала, что краснеет – краснеет как-то совсем глупо, пятнами. И даже ее хваленое чувство юмора почему-то уже не спасало. Она готова была выскочить из класса, как вдруг Ванька Валялкин громко и вызывающе спросил, обращаясь к Поклепу:

– Доклады, конечно, дело хорошее. А просто для истины… Это правда, что мирового древа больше нет? Что его спилили или оно погибло? И что вы с этим как-то связаны?

Темные мгновенно перестали смеяться. Они сообразили, что Валялкин вызывает огонь на себя, и притихли в ожидании куда более интересного зрелища. Ненамеренно – или скорее все же намеренно – Валялкин нашарил уязвимое место Поклепа.

– Что ты сказал? – Поклеп хмуро глянул на Ваньку из-под клочковатых бровей.

Ваньке почудилось, что внутри по позвоночнику прокатился крошечный ледяной шарик. Дыхание перехватило. Перед глазами разбегались черные круги.

– Что случилось с мировым древом? Виноваты вы или нет? – собрав все свое мужество, повторил Ванька.

Рука, стискивающая его сердце, разжалась. Поклеп Поклепыч передернулся. Его помятое лицо скривилось. Завуч подскочил к Ваньке и вскинул перстень, как если бы собрался наложить на Валялкина сглаз, но вовремя спохватился, что на него с любопытством смотрит весь класс.

Будет сглажен Ванька или нет – это уже ничего не изменит. Эти мерзкие хорьки из четвертого класса все равно докопаются до истины. Поняв это, Поклеп опустил руку.

– Ненавижу эти гнусные слухи! Сплетничают, нет чтоб головой своей подумать… – проворчал он. – Кто знает, где Заповедная Роща?

– Никто не знает. Ученикам туда запрещено ходить, – насмешливо сказала Рита Шито-Крыто. Она порой любила прикидываться послушняшкой.

Поклеп проигнорировал ее комментарий.

– Заповедная Роща в южной части Буяна у скал. В центре рощи – камень Алатырь. Когда-то на нем росло мировое древо. Это одно из чудес – древо едино, но присутствует в любом из трех миров. Сарданапал иногда сравнивал его со штырьком пирамидки, на который, точно кольца, нанизаны миры. В Потустороннем Мире его хранителем был Симорг…

– А на Буяне? – напористо спросил Ванька.

– На Буяне – я! – огрызнулся Поклеп. – Это было поручение Сарданапала. Я тогда был молод и… э-э… порой мне не хватало дальновидности. Как-то я отлучился – совсем ненадолго – и даже не поставил вместо себя циклопов, а когда пришел, то увидел, что дерево спилено. Магическая пила, которой это было сотворено, валялась рядом. Подозревали вампиров, Ту-Кого-Нет – много кого, но это ничего уже не меняло. Мировое древо погибло. Причем, будучи единым, древо перестало существовать сразу во всех мирах… То, что прежде соединяло миры, исчезло.

Белые и темные ученики молчали. До них мало-помалу доходило, как серьезно все, что происходит, и какие чувства должны испытывать древние боги к Тибидохсу и его преподавателям.

– Так, значит, это Поклеп деревце проворонил. Небось Симорг готов теперь нашего Клепу в порошок стереть! – едва слышно шепнула Тузикову Лизка Зализина.

Лучше бы она промолчала. Завуч обернулся и пробуравил ее ледяным взглядом. Было странно, что он вообще услышал.

– Очень мудрое замечание, Зализина! По степени философского обобщения эта мысль могла бы принадлежать вашей кукушке. Только в другой раз я рекомендовал бы вам прикусить язычок! Или очень скоро, я гарантирую, вы останетесь вообще без мыслей… – вкрадчиво сказал Поклеп.

Зализина попыталась крикнуть, шевельнуться, но это было невозможно: глаза цвета бутылочного донышка цепко держали ее, выпивая, вычерпывая из нее все желания и мысли.

– Примерно так выглядит полное зомбирование со стиранием памяти. Вернее, начальная стадия зомбирования… К сожалению, Сарданапал редко разрешает мне доводить эту операцию до конца. Нелепое слюнтяйство, это намного улучшило бы дисциплину! – с сожалением сказал Поклеп, отводя взгляд.

Лиза едва не рухнула на парту.

«Вот так дела! А Клепа-то наверняка применяет магию вуду! А еще светленьким прикидывается!» – с восхищением подумала Склепова. Вслух она, однако, благоразумно ничего не сказала и даже на всякий случай прошептала заклинание, блокирующее подзеркаливание.

* * *

После занятий Таня бродила в одиночестве по дальним коридорам Жилого Этажа. Сюда она никогда прежде не забредала – эта часть башни была закреплена за темным отделением, и светлые маги предпочитали держаться отсюда подальше.

Внезапно оттуда, где коридор смыкался с глухой полукруглой стеной башни, Таня услышала гул голосов и сообразила, что нечаянно оказалась рядом с гостиной темных…

Кроме общей для учеников светлого и темного отделений гостиной, темные давно уже – еще несколько столетий назад – облюбовали для тайных собраний один из угловых залов Жилого Этажа. Это был асимметричный зал со скошенным потолком и единственным узким окном-бойницей, через которое снаружи проникал свет. Пробиваясь сквозь стекло, свет таинственным образом дробился на несколько разной яркости островков, которые в первой половине дня смещались к центру зала, а под вечер – к резным, с высокими спинками скамьям, на которых обычно сидели темные.

Проникнуть в темную гостиную ученику белого отделения было невозможно. Хотя ход в него не был защищен заклинаниями и фиолетовыми завесами, в одну из ниш в стене был вмурован громадный кувшин с дэвом. Неизвестно, откуда притащили темные этот долго пролежавший в земле кувшин и сколько десятилетий назад это случилось, но любой белый маг, оказавшийся хотя бы в десятке метров от него, мгновенно ощущал сосущий страх. Сердце его сжималось, и он готов был бежать сломя голову. Разумеется, всей школе об этом было известно, и никто из белых в те края не заглядывал. Темные же ученики, напротив, охотно бравировали и порой демонстративно обнимались с кувшином. Для светлого же мага это было равносильно тому, как если бы лопухоид забрался в атомный реактор, чтобы поджарить там шашлык.

Таня вспомнила о кувшине слишком поздно, лишь когда в грудь ее толкнула холодная, упругая волна ненависти. Кувшин был близко – смертоносно близко. В мозгу вспыхнула сотня углей, стремящихся растворить и уничтожить саму ее сущность. Таня пыталась сопротивляться, поставила магический блок, но давящая ее сила с легкостью смела его. Девочке казалось, что она проваливается в омут – стремительный, засасывающий.

«Твоя смерть будет мучительной и долгой! Я буду убивать тебя медленно!» – услышала она.

«Я не хочу умирать!»

«Никто не хочет умирать, но все равно приходится. Богатым и бедным, умным и глупым, праведным и грешным! Зачем откладывать? Почему бы тебе не умереть сейчас, глупая белая девчонка с черного отделения? В твоей жизни будет немало темных минут, немало искушений и страданий, а так ты сможешь их избежать. Сейчас я, дэв смерти, спою тебе пес-с-с-сню с-с-с-с-с-смерти… Ты услышишь ее начало, но уже не услышишь конца».

Таня упала. Она не могла стоять. Голову пронзала острая боль. Она ничего уже не видела и не слышала, лишь чувствовала рукой холодную глину кувшина. Должно быть, дэв заставил ее тело помимо воли подползти к нему. Сопротивляясь затягивающему ее омуту смерти, Таня подняла перстень.

Дэв затянул что-то низкое и однообразное. С каждым новым звуком в Тане оставалось на глоток жизни меньше. Она чувствовала, как мелеет, опустошается и угасает.

«Не надо! Я не хочу! Прочь! НЕ-Е-Е-Е-ЕТ!» – мысленно крикнула Таня, собрав последние силы.

Внезапно ослепительный прекрасный мир, словно сотканный из радуг, перьев жар-птиц и солнечных лучей, мир, которого она прежде не знала и который уж точно не был смертью, открылся ее глазам. А в следующую секунду она произнесла заклинание, которого никогда не знала прежде и которое потом так и не смогла вспомнить. Это были какие-то гортанные, резкие, совсем немелодичные звуки, так непохожие на привычную классическую магию, которой их обучали в Тибидохсе.

Что-то глухо треснуло. Волна ненависти отхлынула. Таня вновь обрела способность видеть и слышать. Угли, пылавшие у нее в мозгу, погасли. Таня поняла, что стоит на четвереньках, уткнувшись головой в кувшин. Кувшин распался на черепки, а под ним в полу зияла узкая темная дыра, как если бы дэв поспешил трусливо скрыться в преисподней.

Таня вскочила, помчалась куда-то сломя голову и внезапно оказалась в секретном зале темных. Здесь она привалилась к стене и долго не могла отдышаться. Перед глазами у нее прыгали красные точки. Страх от пережитого приходил только теперь, холодными червячками заползая в руки и ноги, разбегаясь по всем венам и артериям.

Таню пока не замечали. Она стояла в тени у входа, а темные – человек тридцать – собрались у камина, в котором, несмотря на запрет Поклепа, развели огонь. Камин был грубо сложен из крупных камней. Трубы у него не было. Дым уходил в узкое отверстие в потолке, расположенное над камином.

Разумеется, при таком устройстве дымохода потолок в секретном зале темных был закопчен. Кто-то воспользовался этим и крупно процарапал по копоти нечто вроде свода правил.

СВОД ПРАВИЛ ТЕМНОГО ОТДЕЛЕНИЯ

1. Презирать белую магию и всех «беленьких».

2. Заботиться только о себе, родном, и плевать на всех прочих.

3. Не использовать магию вуду без ограничивающих блокировок и против своих.

4. По возможности гадить «беленьким», преподавателям и лопухоидам.

5. Хранить все тайны темного отделения.

Чуть ниже явно почерком Склеповой было приписано еще одно правило: «Гроттершу в гробик!»

«Интересно, Гробыня когда-нибудь угомонится? Это уже даже скучно!» – подумала Таня, когда пришла в себя настолько, что вновь смогла испытывать любопытство.

Уже неделю, чтобы подурачить Гробыню, малютка Гроттер притворялась влюбленной в Пуппера. Она купила себе календарик с Гурием, изданный на Лысой Горе, и каждый вечер рассматривала его минут по десять, изредка исторгая страстные вздохи и принимаясь осыпать его поцелуями. Гробыня была очень довольна такими результатами и приписывала все действию своей магии: откуда ей было знать, что Таня просто представляет себя Пипой.

Однако новости, приходившие из Англии, были для Склеповой неутешительными. Что ни день от Пуппера к Тане прилетали все новые купидончики с цветами и конфетами. Разгневанная Гробыня швыряла в них подушками и запуками, натравливала на них скелет Дырь Тонианно, да только никакого проку от этого все равно не было.

Дырь Тонианно, назойливо размахивающий руками, быстро надоедал купидончикам, и они пускали в него свои стрелы, которые, пролетая между ребрами скелета, вонзались в шкаф. Заряд романтики, содержавшийся в стрелах, был так значителен, что на шкафу, несмотря на осень, набухали почки, и, пытаясь зацвести, он выбрасывал ветви и бутоны.

Кроме того, в последнее время Пуппер пристрастился писать письма – такие пространные, что Таня порой сомневалась, пишет ли он их самостоятельно или заколдовывает перо, чтобы оно писало за него, а сам забывает вовремя оттащить перо от бумаги. Письма, одно длиннее другого, можно было обнаружить почти в каждом букете. Порой страдающий от любви Пуппер писал даже по два письма зараз и тогда одно обязательно прятал в коробку с конфетами. А однажды он так разошелся, что и этого показалось ему мало и он раскаленным гвоздиком выжег на каждой шоколадной конфете свои инициалы «ГП», которые Таня потом кое-где исправила на «ГБ», воображая… ну, разумеется, Генку Бульонова.

Нет, Пуппер явно не собирался забывать Таню и предавать ее, и Склепову это начинало уже тревожить.

* * *

Несколько минут спустя Таня оправилась настолько, что гул голосов перестал быть для нее просто гулом, похожим на морской прибой, и, распавшись на отдельные составляющие, обрел какой-то смысл. Теперь она могла слышать, о чем говорят темные.

– Эти светлые маги совсем зазнались! Надо им какую-нибудь пакость сделать. Разом всем! – услышала Таня унылый голос Демьяна Горьянова.

«Чья б корова мычала!» – подумала Таня. Насколько она помнила, Горьянов всегда мечтал об одном и том же – сделать светлым магам гадость. Да только для этого тоже нужны какие-то мозги. Он же даже Ягуна протаранить не мог без того, чтобы не врезаться в купол. Да, скверно быть тусклой личностью, но еще нелепее быть при этом пакостливым и злорадным. Ничто так сильно не подчеркивает ничтожество.

– Ладно тебе, Демьян! Сколько этих светлых вообще? Нас, темных, раза в полтора больше… К тому же все время новые ученики прибавляются! – пробурчал Семь-Пень-Дыр.

Нападающий команды Тибидохса был в данный момент настроен вполне миролюбиво: стоял и пытался поймать перстнем солнечный луч, чтобы сплести из него амулет везения. Такой амулет мог оказаться полезным в матче с полярными духами, вот только отрезать его нужно было особыми ножницами, выкованными из лунного света.

Во всем Тибидохсе была только одна пара подобных ножниц: у профессора Клоппа. Тот берег их как зеницу ока… Правда, теперь малютка Клоппик разбазаривал былые запасы направо и налево. Так ножницы и оказались у Семь-Пень-Дыра.

– С чего ты взял, что нас, темных, больше? – спросил Демьян.

– А ты посчитай! Или просто слегка башку поднапряги. Быть светлым магом, а потом загреметь в темные – плевое дело. Каждый год к нам кого-нибудь да переведут. Возьми того же Шурасика или Гроттершу. А вот к светлым от нас почти никого не переводят… – заявил Семь-Пень-Дыр.

После нескольких безуспешных попыток ему удалось добиться, чтобы луч упал на перстень. Удерживая перстнем один его край, Пень торопливо щелкнул ножницами. Получилось! Отрезанный солнечный луч, точно приклеившийся сверкающий волос, повис на кольце. Семь-Пень-Дыр разглядывал его, соображая, что делать дальше.

– А Ягун? – не отставал Горьянов. – Он был темный, а потом снова вернулся к своим беленьким! А ты говоришь: никто.

– Гопус-стопус! – Семь-Пень-Дыр произнес удерживающее заклинание и, помогая себе лунными ножницами, стал осторожно закручивать луч в спираль. – Ну, Ягун! Скажешь тоже! У него здесь бабуся!.. Ты еще Поклепа вспомни! Он тоже темным был, а потом вдруг светлым заделался! Хотел бы я знать, с какой радости? От таких светлых магов, как он, у меня мурашки по коже бегают… – пробурчал немного погодя Пень, не отрываясь от своего занятия.

Шурасик, сидевший у огня, так что в стеклах очков у него прыгали отблески пламени, снял очки и устало заморгал. Зрение у него с каждым месяцем ухудшалось, сползая все глубже в «минус», и даже Ягге ничего не могла с этим поделать. «Могу я тебе, конечно, касатик, твои очи на соколиные поменять, да только у сокола-то глаз особый… Будешь ты, касатик, всюду одну добычу видеть, а буквочки тебе твои совсем нипочем станут. В тетрадки-то и заглядывать перестанешь, не до того будет. Еще Древнир говорил: «Чьими глазами ты на мир смотришь, то ты и есть!» – вещала она.

– Я слышал, Поклеп был хорошим темным магом… Одним из лучших. Использовал не только темную магию, но и магию вуду и вообще чуть ли не на крови гадал. Был, короче, хмырь покруче нашего Клоппа… Не плюйся, Клоппик, я о другом дяде говорю! – сказал Шурасик, морщась.

Малютка Клоппик радостно захихикал, отбегая от камина. Он рос медленнее, чем ожидал Сарданапал, и, хотя официально еще не был зачислен ни на одно отделение, уже загодя охотнее тусовался среди темных. Так что ни у кого особенно не вызывало сомнений, где ему предстоит учиться, когда придет время.

– Ну а потом с Поклепом что-то произошло… Что-то очень страшное… Говорят, у него было какое-то видение или, может, вещий сон. Несколько дней он даже разговаривать не мог, только дрожал и от всех шарахался, а потом переметнулся к беленьким. И Сарданапал его взял. Не потому, что Поклеп вдруг стал светлым, а потому, что темным ему ну никак нельзя было оставаться после этого… Я так думаю, что он перешагнул грань. Заглянул туда, куда ну никак заглядывать нельзя! И, испугавшись, изменил свою жизнь, – поучительно закончил Шурасик.

Темные – да и Таня тоже – выслушали Шурасика с интересом. Один только Гуня Гломов некоторое время озадаченно крутил головой, пытаясь переварить услышанное, а потом произнес:

– Шур, а Шур! Зазнался, умник? А в лобешник?!

Это была обычная гломовская реакция на все, что не вписывалось в его понимание и вообще было глубже чайной ложки.

Внезапно что-то коснулось Таниной голени. Она наклонилась и увидела большую крысу с голым розовым хвостом, выскочившую из щели между камней. Некоторое время Таня и крыса смотрели друг на друга примерно с одинаковым удивлением. Должно быть, Таня для крысы тоже была не самой приятной неожиданностью. Таня негромко вскрикнула. Крыса опомнилась и неохотно протиснулась в щель. Последним внутрь шмыгнул длинный голый хвост. Он дрогнул и исчез.

Жора Жикин, единственный из темных, кто услышал вскрик Тани, обернулся и увидел ее. Почему-то это так потрясло Жору, что он на какое-то время лишился дара речи и замер. Таню это озадачило. А Жикин уже вовсю тряс за плечо Гробыню Склепову.

– Чего тебе? Опять на свидание? Отстань, не то Гломова позову! – недовольно огрызнулась Гробыня. Она грела у огня руки, и ей ужасно не хотелось оборачиваться.

– Там Гроттерша! – зашептал Жикин.

Гробыня обернулась и, заметив Таню, недоуменно заиграла бровями.

– О, какие лопухоиды и на свободе! Я вас умоляю! Зло пожаловать, Гроттерша! – сказала она.

Теперь уже все собравшиеся в зале темные, сколько их было, смотрели на Таню. Тридцать пар глаз. Тане стало слегка не по себе от такого повышенного внимания. Да, Сарданапал перевел ее к ним на отделение, но она была чужая для этого мира, и темным не надо было этого объяснять.

Но сейчас темных поразил, казалось, даже не сам факт того, что Таня – бывшая белая – посмела заявиться к ним в секретную гостиную, сколько что-то другое. Даже Гробыня, с ходу приветствовавшая ее в своей обычной манере, теперь явно была озадачена.

Рита Шито-Крыто встала и осторожно, словно на месте Тани мог оказаться призрак, подошла к ней.

– Стоп! Давай разбираться! Как ты сюда попала, Гроттерша? – вкрадчиво спросила она.

– Бродила и попала, – сказала Таня.

– Э-э… Ну это понятно… А как ты прошла кувшин?

– Очень просто, – пожав плечами, ответила Таня. Со времени проживания у Дурневых она терпеть не могла допросы.

Рита Шито-Крыто оглянулась на остальных темных.

– Ты хочешь сказать, что даже не произносила заклинания, когда была рядом с кувшином? – недоверчиво спросила она.

– Нет, – отрезала Таня.

Идиотские вопросы начинали ее раздражать. К тому же непредсказуемая Шито-Крыто, если разобраться, порой бывала занудливее и настырнее Склеповой. Гробыня предпочитала внезапные кавалерийские наскоки. Налетела, уколола язычком и понеслась дальше. Шито-Крыто же давила, как танк.

– Ты ведь сказала Морлок гниллум скрыжалис? Ну признайся? Кто-то из наших проболтался, да? – допытывалась Шито-Крыто.

Таня покачала головой. Шито-Крыто кинулась в коридор и спустя полминуты вернулась белая, как полотно.

– Там только осколки! Гроттерша разбила кувшин с дэвом! – громко сказала она своим.

Темные с изумленными возгласами окружили Таню. Теперь они смотрели на нее с таким удивлением, будто она только что прикурила от адского пламени. За разбитый кувшин ее никто не ругал. Должно быть, понимали, что случайно такие вещи не происходят.

– И эта девица четыре года проучилась на белом отделении! Разбила кувшин, осталась жива и даже заклинания не произнесла! – воскликнула Рита. – Но ты хоть что-то почувствовала?..

– Это долгая история. Но вообще-то удовольствие было гораздо ниже среднего, – неохотно призналась Таня.

Если Шито-Крыто такая любопытная, пусть читает энциклопедию. Тане же не хотелось, рассказывая, вновь переживать в памяти ту страшную минуту, когда ее ослепила боль и голова точно превратилась в жаровню с углями.

– Ну и дела! – сказала Склепова, успевшая уже наведаться в коридор. – Дэв смерти просто-напросто улепетнул от Гроттерши! Должно быть, она его просто-напросто достала. И я еще живу с этой особой в одной комнате! Бедная, несчастная маленькая Гробынюшка!

К Тане осторожно приблизился Шурасик. Придерживая очки, всезнайка оглядел ее со всех сторон и даже потрогал пальцем.

– Надо же… Это действительно ты, а то, знаешь ли, бывают очень правдоподобные призраки. Просто до невероятия правдоподобные. Между прочим, недавно я читал забавную книжечку. Там, э-э, упоминалось имя одной волшебницы, которая тоже не боялась дэва… Разумеется, я имею в виду Ту-Кого-Нет… – задумчиво произнес он.

– НЕТ! – крикнула Таня. – НЕТ! Я НЕ ОНА!

У Тани закружилась голова. Ее захлестнули ужас и негодование. В ушах у нее вновь зазвучал забытый наждачный смех. В пустых глазницах мертвой волшебницы вспыхнул огонь. Сухая рука коснулась ее щеки.

Ты – это я! Я – это ты! Признай это! Мне нужно только твое тело. Впусти меня! Иначе я не смогу воплотиться!

– НЕТ! Я НЕ ЧУМА! Уходи прочь! Уходи! – еще раз крикнула Таня.

Неожиданный и необъяснимый порыв ветра пронесся по залу. Пламя в камине дрогнуло. Наваждение исчезло. Таня провела рукой по лицу, точно снимая налипшую паутину. Темные смотрели на нее как на прокаженную.

Таня села на корточки и обхватила голову руками. Кто-то из темных хихикнул.

– О, разумеется, ты не она. Чумиха гораздо симпатичнее… Бедный неопытный Гурочка! Только он может так жестоко обманываться! – присаживаясь рядом на корточки, с притворным сочувствием заметила Гробыня.

Таня молчала. Склепова приняла ее молчание за слабость и стала развивать успех.

– Не трогайте Гроттершу! Гроттерша у нас особый фрукт… То она хорошенькая, а то всему Тибидохсу за пять минут так нагадит, что за год не расхлебаешься! А при этом еще беленькой хочет быть, я вас умоляю! – вкрадчиво сказала она.

Это был уже явный перебор. Но Гробыня любила позволять себе явные переборы. В другой момент Таня, возможно бы, стерпела, но не теперь.

– Искрис фронтис! – крикнула она и, не помня себя, вскинула перстень.

В глазах у Склеповой мелькнул ужас.

В последний миг Таня спохватилась, что делает что-то не то. Но перстень прадедушки Феофила уже раскалялся. Поняв, что отменить искру уже не удастся, Таня поспешно перевела кольцо на тяжелый дубовый стол, который темные использовали для спиритических сеансов.

Вспышка… Одна… еще одна… еще… Обломки расколотого стола, объятые пламенем, разлетелись по залу. Темные маги бросились прятаться по углам, спасаясь от пылающих головней.

Таня уставилась на свой перстень. Она и сама была напугана не меньше других. Разумеется, она знала, что боевая искра – это не игрушка, но так сильно она никогда прежде не срабатывала. Не отведи она перстень от Гробыни, Склепову пришлось бы сметать с пола веником.

Темные понемногу выползали из своих укрытий. У Шурасика дымились волосы. У Жоры Жикина прожгло брюки, которые он телепортировал с показа мод в Париже, оставив бедного манекенщика-лопухоида без штанов прямо во время показа. Правда, говорят, это помогло тому обратить на себя внимание и сделать головокружительную карьеру.

Один только Семь-Пень-Дыр, успевший-таки сплести себе амулет везения, избежал неприятных последствий.

– Ну, Гроттерша! Первый раз вижу, чтобы боевую искру белых магов выбрасывали… тройной красной вспышкой… Это… ну прям ваще… Конечная станция! – сдавленно произнесла Рита Шито-Крыто, подрумянившаяся, точно курица-гриль.

Таня недоверчиво слушала ее, запоздало припоминая, что искры, которые она только что выбрасывала, действительно были красными. Даже алыми, точно ее перстень выстреливал пылающими углями. Боевая искра белых магов тройной красной вспышкой? Это противоречило всякой логике. Это, наконец, было просто невозможно!

Таня запоздало сообразила, что в последнее время у нее все реже выходило выбрасывать зеленые искры. Они становились все более и более красными, причем помимо ее воли.

Это могло означать лишь одно: превращение окончательно осуществилось. Она была уже темным магом.

Таня подняла руку с перстнем, сосредоточилась и попыталась выбросить зеленую искру, но кольцо Феофила Гроттера выстрелило лишь еще одной пурпурной точкой.

«Пойми: не мы перевели тебя туда, но ты сама туда перешла… Твои поступки перевели тебя…» – прозвучал у нее в ушах голос Сарданапала.

– Таня-дель-Торт выкинуй боевую искру тройной красной вспышкой! А до этого от Гроттер смылься дэв! – задразнился малютка Клоппик и, подпрыгивая, кинулся бежать по коридору, спеша разнести новость по всей школе.

– Таня-дель-Торт… Звучит неплохо! – с издевкой повторила уже пришедшая в себя Гробыня, и Таня поняла, что у нее появилось новое прозвище. Во всяком случае, среди темных магов.

Глава 10

ВАМПИРНЯ «МАДАМ ВАМП» (БЫВШ. «ЛЮБИМАЯ АРТЕРИЯ»)

В один из первых дней декабря, вернувшись с обеда, Таня сидела в комнате у Баб-Ягуна и, диктуя перу жар-птица, писала сочинение по апокрифам:

«И сотворил Бог Адама из восьми частей: тело взял от земли, кости – от камней, кровь – от моря, глаза – от солнца, от света – свет, мысли – от облака, от ветра – дыхание, от огня – теплоту… Когда же Бог ходил за солнцем для глаз и ветром для дыхания, враг истыкал тело Адама палкой, вселив в него семьдесят недугов, и измазал его нечистотами…»

«Вот и меня словно нечистотами измазали. Хуже: на темное отделение перевели!» – грустно подумала Таня.

Перо, которому она перестала диктовать, нетерпеливо дрогнуло и поставило кляксу.

Кроме Тани и Баб-Ягуна, в комнате находился еще Гуго Хитрый, который, свесив ноги, сидел на обложке своей книги и примерял новый паричок. Вид у похищенного призрака был вполне жизнерадостный. Вот только паричок не прикрывал всей его лысины, и Гуго это порядком раздражало. Он собирался на торжественный ужин к Недолеченной Даме и поручику Ржевскому, которому стараниями его деятельной супруги дали орден Ноя II степени.

Орден повлиял на обычно жизнерадостного поручика самым непредсказуемым образом. Он обрюзг и постоянно жаловался, утверждая, что во всем виноват орден. «А для чего же еще нужен этот ваш Ной, только чтоб ныть!» – укорял он.

На мятом блюде зудильника появилась лисья физиономия знаменитой ведущей. Она подмигнула бельмастым глазом, загадочно погрозила в пространство тощим пальцем и заворковала:

– Чмок-чмок, продрыгленькие мои! С вами ваша кисленько-сладенькая Грызианочка и «Последние магвости». Сегодня в выпуске. В мире, как всегда, полная окрошка: кто-то с кем-то воюет, кто-то кого-то сглазил, кто-то что-то украл. Дяде Сэму прислали с купидончиком подозрительный кувшинчик. Сэм решил, что это сибирский язвенный запук, и сунул его под снимающий сглаз пресс. Ну и крику было! Оказалось, к Сэму приехала погостить тетка-джинниха из Пакистана. Додумалась сэкономить на ковре-самолете и отправила себя по почте. Опять же сюрприз племяннику сделать. Тетке были принесены официальные извинения, а опростоволосившийся Сэм теперь носа из дома не кажет. Впал в депрессию, читает старые открытки и грустно размышляет, как обвинить Бама Хлабана или на худой конец Вамдама Гуссейна в покушении на шрам Гурия Пуппера.

Грызиана ехидно улыбнулась, как будто имя настоящего виновника покушения на шрам было ей хорошо известно.

– Чего еще новенького? Русские маглерины берут приступом все сцены, уступая по популярности разве что хору имени Четвергова, который, кроме пения, освоил еще и темпоральные фокусы… Сибирские маги научились выращивать в теплицах разрыв-траву. Траву-то они вырастили, но вчера на закате теплицу разнесло вдребезги. Как предполагают эксперты, сторож по забывчивости запер двери, а разрыв-трава этого не любит.

На лопухоидной таможне по небрежности местных магов задержана крупная партия цветков папоротника. Для разрешения ситуации на таможню на скелете своего верного коня вылетел Бессмертник Кощеев. В результате цветки папоротника проследовали к месту назначения, а работники таможни до сих пор пытаются вспомнить, что они делали три предыдущих дня и почему в фуре с контрабандной водкой не хватает семи ящиков.

И, наконец, сенсационная новость из Тибидохса. Эта школа отечественных магов приобретает все более скандальную репутацию. Как нам стало известно, последние дни Тибидохс живет фактически на осадном положении. Циклопы блокируют все входы в магическую школу и выходы из нее. Воздух патрулируют магфиозные купидоны. Усыня, Горыня и Дубыня охраняют Заповедную Рощу, а тридцать три богатыря под личным руководством дядьки Черномора – прошу прощения у академика Черноморова за невольную фамильярость – патрулируют побережье. Причины, побудившие преподавателей Тибидохса пойти на такие меры, тщательно скрываются от прессы, однако Магщество Продрыглых Магций уже выразило свою обеспокоенность этим фактом.

По уже сложившейся традиции, надеясь прояснить, что же происходит на Буяне, мы телепортировали к нам в студию профессора Клоппа. К сожалению, не так давно этот выдающийся ученый трагически впал в детство, поэтому не исключаю, что наша беседа получится немного сумбурной… – прощебетала Грызиана.

Некоторое время она напряженно улыбалась, одновременно делая страшные глаза, а потом, извинившись перед зрителями за магические неполадки, запустила в оператора туфлей. Бедняга задремал и забыл сменить ракурс.

Проснувшийся оператор засуетился, и почти сразу на экране зудильника появился детский стульчик, на котором, поджав под себя ножки и легкомысленно ковыряя пальцем в носу, сидел малютка Клоппик.

– Здравствуйте, профессор! – ласково обратилась к нему ведущая.

– Пивет! – отозвался Клоппик. «Р» он выговаривал по настроению. В настоящий момент настроения у него не было.

– Скажите, профессор, зрителей крайне интересует, как развивается ваш многолетний конфликт с академиком Сарданапалом? – спросила Грызиана.

– Салданапалка плохой! Гадкий! Я залепий ему жвачкой замок, а он меня догоняй и делай атата по мой поп! Я три дня мог только стояй! – шмыгая носом, пожаловался малютка.

– Кошмар! – ужаснулась Грызиана. – Так обходиться с профессурой! А доцент Горгонова? Вероятно, она за вас вступилась?

– Медузка тозе бяка! Она меня укладывай спай в девять часов и дфа раз гозий Пундусом запустий, если я буду бегай по коридоам и гоняйся за пивидений! – плаксиво поведал Клоппик.

– Чудовищно! Надеюсь, Магщество Продрыглых Магций заинтересуется этими возмутительными фактами!.. А теперь, профессор Клопп, не могли бы вы пояснить, чем обусловлены повышенные меры безопасности в школе Тибидохс? – вкрадчиво спросила Грызиана.

Клоппик легкомысленно захихикал.

– Я слышай, как Медузка говоиль с Салданапалкой! Они думаль: я спай, а я не спай! Они говорий, какие-то дядьки приходий к Таньке Гроттер и тлебовай ее вернуль то, что она у них стащий! А если она не венуй – они перешмякай весь Тибидохс! Но Танька им ничего не венуй!

– В самом деле? Неужели Гроттер взяла что-то чужое? – навострила уши Грызиана.

– Ага! Она шустлая! Я недавно улониль конфет, хотель втолой лаз в лот сунуй, а Танька его у меня выхватий и выбосиль!.. Навлай мне про каких-то миклоб! Она всегда влай! Недалом Салданапалка ее на темный отделений пелеводиль! Она тепель там учийся! – радостно подтвердил Клоппик.

Грызиана многозначительно уставилась в зудильник.

– Гроттер замешана в краже? Она на темном отделении? Ну, лично я ничему уже не удивляюсь! Эта девочка катилась под гору уже тогда, когда посмела стать сироткой и почти однофамилицей Пуппера! – веско сказала она. – К сожалению, нам пора заканчивать нашу передачу. Однако мы обязательно вернемся к этой теме в дальнейшем… Профессор Клопп, что вы тут прыгаете? Неужели в вашей гениальной памяти всплыли еще какие-то факты?

– Дяденьки и тетеньки, у меня до вас плосьба! – пропищал малютка Клоппик. – Будьте такие добленькие! Сказай: Киякус калакатис!

– Зачем? – не поняла ведущая.

– Ну позязя! А то я заплакай! – умильно захихикал профессор.

– Киякус калакатис!

– Не киякус калакатис, а киякус калакатис!

– А… Ну киякус каракатис! – догадавшись, автоматически повторила ведущая.

Стул, на котором сидела бельмастенькая ведьма, внезапно взбрыкнул. Грызиана исчезла из кадра, вероятнее всего – судя по звуку – впечатавшись в потолок.

– А-а-а-а-а-а!

– Хи-хи! Это быль стулоплыгательный заклинаний от малютка Клоппик! – жизнерадостно сообщил карапуз. Он огляделся, заботливо проверяя, куда приземлилась Грызиана, и внезапно завопил: – Ай! Низзя меня шлепай! Я маленький! Я пожаловайся в Магщество Плодлыглых Магций!

Изображение на зудильнике запрыгало. Вместо ведущей там появился чей-то малоинтересный ботинок. Похоже, взбешенная Грызиана, кинувшись вдогонку за гениальным малюткой, сшибла с ног оператора.

– Ну вот, конец передачи! И, как всегда, на самом интересном месте! – жизнерадостно сказал Баб-Ягун, весело глядя на приунывшую Таню.

Внезапно зудильник перестал прыгать, и на экране вновь появилась Грызиана. Она выглядела изрядно запыхавшейся, но довольной. Похоже, ей удалось-таки отловить малютку Клоппика и, надрав ему уши, телепортировать обратно в Тибидохс.

– Пардон, продрыглики мои! Магические неполадки!.. Уффф! Итак, магвости драконбола. Время матча между сборной Тибидохса и командой полярных духов окончательно согласовано. Он состоится 31 декабря – как раз в канун Нового года – на главном драконбольном поле острова Буяна. Уверена, данный матч не останется незамеченным и привлечет внимание болельщиков. Накануне Нового года силы полярных духов, по слухам, возрастают многократно, и духи вовсю используют потайную магию. Все это значит, что матч обещает быть интересным. А теперь, кисленькие мои, вцепитесь в стульчики! Навострите ушки! Вас ожидает нечто особенное! Тренер Тибидохса Соловей О. Разбойник пригласил в свою команду несравненного Гурия Пуппера, и Пуппер неожиданно дал согласие, чем переполошил английских фанов и едва не довел до инфаркта своего тренера! Не исключено, что в сборной Тибидохса Пуппер будет выступать под вторым номером, заменив Демьяна Горьянова. Правда, Пуппер пробудет на Буяне недолго. Замена произойдет всего на одну игру. Вскоре после матча он вернется в Англию и возобновит тренировки с командой невидимок.

Ну все, проклятики! Чмок-чмок! С вами была ваша обожаемая Грызианочка! Не пропустите следующие выпуски, а то сглажу! – Бельмастенькая ведьмочка послала зрителям несколько убойных поцелуев. На подоконнике у Ягуна запрыгал стакан.

– Я уже прямо сейчас боюсь! – сказал Баб-Ягун и, не дожидаясь, пока Грызиана окончательно исчезнет, затолкал зудильник в шкаф.

Это было непросто, поскольку шкаф у Ягуна был под завязку забит всевозможной драконбольной сбруей. В каталоге все эти штуки казались ужасно нужными. Только вдумайтесь! Умиротворитель разгневанных драконов! Сверхзвуковая насадка на пылесос! Магический раздваиватель, производивший зеркального двойника, который дурачил противника! Однако стоило выложить за них денежки, как все оказывалось полнейшей ерундой. Нет, супермячеулавливатель действительно ловил мячи, но при этом они почему-то взрывались в руках у игрока, по непонятной причине путая его с драконом. Сверхзвуковая насадка… Никто не спорит, пылесос действительно начинал летать быстрее, но при этом сам счастливый обладатель насадки глох на добрую половину дня (а с ним и часть зрителей). Раздваиватель же… впрочем, об этом лучше не вспоминать. Что хорошего в том, что зеркальный двойник постоянно мельтешит у тебя перед носом, мешая обозревать поле, да еще выкрикивает всякие нехорошие слова в адрес арбитра!

Ягун злился, ругался, божился, что больше не даст себя обмануть, зашвыривал бестолковое снаряжение в шкаф, но через неделю, обо всем забыв, уже выпрашивал у бабуси дырки от бублика на что-нибудь очередное в том же духе.

Тане было проще. У нее сроду не было денег – ни в магическом мире, ни в лопухоидном. А у кого нет денег, тот лишен всех связанных с ними искушений и неприятностей. В противном случае что помешало бы ей, как Кате Лотковой, купить магические серьги «Розы купидона», от которых на ушах у нее начала пробиваться рыжая собачья шерсть. Пришлось срочно прибегать к помощи Ягге. После произнесения заклинания шерсть на ушах у Лотковой пропала, а злосчастные «Розы купидона» превратились в срезанные мозоли мертвяка.

– Никогда не покупай ничего made in Lysaja Gora! А по их каталогам тем более. Там, на Лысой Горе, чего только не встретишь… – назидательно сказала Ягге.

Тане, которая лежала тогда в магпункте после перелома, стало немного жутко, но одновременно жгуче захотелось попасть на Лысую Гору и хотя бы одним глазком взглянуть, как там и чего. По слухам, на Лысой Горе раскинулся целый город, населенный магами и нежитью. Даже вампирам и тем разрешалось там бывать. О том, что происходило в этом городе, ходила слава самая дурная, что, естественно, только повышало интерес к этому месту.

Сарданапал бывал на Лысой Горе редко и только по необходимости, Медузия немного чаще, Тарарах время от времени, а вот Великая Зуби и Поклеп летали почти каждую неделю. Ученикам было сложнее: им запрещалось покидать Буян до завершения полного курса обучения. Правда, порой кто-нибудь находил способ одурачить Грааль Гардарику и потом рассказывал такое, во что почти невозможно было поверить.

– Никак в себя не приду! Пуппер играет вместо Горьянова! Оно конечно, Демьян на поле только мешался, но мне интересно, с какой это радости Гурий согласился? С полярными духами играть не шутка, а тут еще 31 декабря! С ними-то и в обычное время не справишься, а тут к ним такая магическая сила приходит, что представить страшно. И с чего это Пуппер расхорохорился? – поинтересовался Ягун.

Он никак не мог переварить эту новость.

Таня молчала. Она-то знала, почему Гурий согласился. Скорее всего, все было так: Пуппер вызвался сам, предложив Соловью на время взять его в команду, а Соловей, разумеется, не стал отказываться. Да и какой тренер отказался бы? Если даже музам – неплохой, но далеко не блестящей команде – сборная Тибидохса продула с разгромным счетом, то против полярных духов без замены им было вообще не выстоять.

Но почему Соловей О. Разбойник не пригласил вернуться ее, Таню? Что она, хуже Пуппера? Или Склепова с Попугаевой на поле устраивают его больше? Нет, упрямый одноглазый тренер просто не собирался делать первого шага к примирению. И она, Таня, не собиралась. Пусть все идет как идет!

Гуго Хитрый наконец натянул свой паричок.

– Пусть теперь Недолеченная Дама попытается заикнуться, что у меня невеликосветский вид! Я ее покусаю! Я покажу, кому не хватает внутренней культуры! – категорично заявил он.

– Угу, – сказал Ягун. Он знал, что спорить с Гуго бесполезно. Его можно только хвалить и пользоваться его советами.

– Так, значит, Гурий прилетает в Тибидохс раскалывать девичьи сердца! Ой, предвижу я, наши красавицы произведут военную мобилизацию, чтобы заполучить эту залетную птичку, – продолжал рассуждать разошедшийся призрак.

– ГУГО! Ты так и не вспомнил, кто тебя украл? – перебила Таня. Ей захотелось сменить тему.

Гуго пожал плечами.

– Все спрашивают меня об одном и том же, прямо даже скучно! Да не помню я… – сказал он. – Но последнее время я вижу странные сны. Очень странные. Я бы даже назвал их пророческими… Я вижу трость, у которой вырастают корни, или, возможно, не трость, а что-то очень похожее. Интересно, как бы истолковал это мой друг Зиги?..

Неожиданно дверь распахнулась. В комнату заглянула Верка Попугаева. Все удивленно уставились на нее.

– Как, вы еще не знаете? – крикнула она. – На Зализину напали! Ее нашли в кабинете Сарданапала у зеркала!

Таня и Баб-Ягун сорвались с места.

– Эй, стойте! Главного забыли! Вы что, не знаете, что я не могу никуда уйти без этой штуки? – закричал Гуго, нетерпеливо подпрыгивая на обложке и запуская в Ягуна старомодной туфлей с бантом.

* * *

Когда Таня и Баб-Ягун подбежали к кабинету академика, возле него столпилась уже вся школа. В кабинет никого не пропускали. У дверей на страже сидел золотой сфинкс, а приведенные Поклепом циклопы пытались оттеснить толпу от дверей. Правда, проделывали они это без особого рвения. Причина была очевидна. В спешке циклопы забыли надеть жилетки от сглаза и теперь небезосновательно побаивались запуков.

К Тане и Ягуну протиснулись Ванька Валялкин и Тарарах. Питекантроп только что вышел из кабинета.

– Ну что там? Рассказывай, я умираю от любопытства! Уже умер! – размахивая париком, набросился на Тарараха Гуго Хитрый. От нетерпения книжный призрак едва не падал с обложки.

Тарарах кисло покосился на Гуго. Простодушный питекантроп не слишком любил плутоватого мага. Гуго был для него… м-м-м… слишком многогранным, что ли? Тарараху же нравились личности, может, не такие сложные, зато цельные. Вроде Ваньки Валялкина.

– Не здесь! Тут слишком много ушей! – сказал он.

Питекантроп повернулся и, без усилий, точно ледокол, рассекая толпу, подошел к полукруглому окну. Отсюда дверь в кабинет Сарданапала была хорошо видна, однако толпы уже не было. Проникавший сквозь витражное стекло свет окрашивал лицо Тарараха в фиолетовый, розовый и желтый цвета.

Но и здесь было не совсем безопасно. Многие ученики, видевшие, что Тарарах вышел из кабинета, как бы невзначай придвигались поближе. Другие же, глядя совсем в другую сторону и внешне ничуть не интересуясь Тарарахом, поспешно настраивали подслушивающие заклинания.

Заметив это, Ванька Валялкин выбросил зеленую искру.

– Ушкус намакушкус! – произнес он.

В тот же миг по меньшей мере двадцать или тридцать учеников – и среди них такие, которых ну совсем нельзя было заподозрить, – принялись тереть уши. Противоподслушивающее заклинание действовало безотказно. На ближайшие десять минут все не в меру любопытные особы были обезврежены, пополнив армию глухарей и старых артиллеристов.

– Тут того, такое дело… – грустно сказал Тарарах. – Решил я Сарданапалу Алконоста показать – чего-то никак у него раны не заживают. Я уж волнуюсь. Видать, у гарпий-то на когтях яд был. Посмотрел академик Алконоста, кой-что толковое присоветовал, и пошли мы к нему в кабинет за справочником противоядий. Заходим – и глазам не верим. У зеркала стоит Лизка Зализина и пытается разбить стекло. Обе руки уже в крови, порезалась, но зеркало пока держится, только трещина глубже стала. Я ее оттащил, трясу, кричу, а она смотрит сквозь меня и точно не меня видит, а стену за моей спиной. Сама бледная, скулы пылают…

– А Сарданапал?

– Ну он-то первый догадался, что Лизка не сама додумалась зеркало разбить… Кто-то ее зомбировал или даже хуже – древнее заклятие наложил. Сарданапал сказал, что такое заклятье в тысячу раз хуже зомбирования. Если так вот просто его снять – Лиза умрет, и все…

– А кто его наложил? – спросил Гуго.

Тарарах медленно повернулся к нему.

– Откуда я знаю: кто? Чего ты у меня спрашиваешь? – огрызнулся питекантроп. – Небось или этот зеркальный Горбун – вот уж кому я бы с удовольствием поотрывал ноги и руки! – или кто-то из четверки. Больше некому.

– Я сегодня Зализину на обеде видел… Веселая такая была, улыбнулась мне. Кукушку еще дала подержать, – вспомнил Ванька.

– То-то и оно. Я тоже на обеде Лизку видел и тоже ничего такого не заметил. А кукушка в кабинете тоже была. Летала как сумасшедшая, в окна билась, в зеркало. Едва поймал ее, – кивнул Тарарах.

Питекантроп дал заглянуть себе за пазуху, и все увидели, что там со встопорщенными перьями, втянув шею, сидит кукушка.

– Многовато у меня чего-то птиц в берлоге становится… Жар-птиц, Алконост, теперь вот кукушка… Прям и не знаю, что мне со всем этим курятником делать, – сказал Тарарах.

Баб-Ягун хмыкнул. Он умел оценить хорошую фразу, даже сказанную случайно.

– Что-то тут не сходится, – заметил он. – Не пойму я, как Зализина вообще оказалась в кабинете. По-моему, к Сарданапалу так просто не проникнуть. Оно конечно, можно предположить, что академик по рассеянности устроил день открытых… хи-хи… зверей, ну а сфинкс куда смотрел? От этой киски мало кто укроется! Не понимаю…

Сообразив, что Баб-Ягун прав и в кабинет к Сарданапалу так просто не попасть, Таня и Ванька посмотрели на Тарараха, но питекантроп только руками развел.

– Зализина была в кабинете. Уж можете мне поверить. И больше ко мне не приставайте! – сказал он.

Неожиданно толпа расступилась, и Таня увидела, что к ним направляется Великая Зуби.

– Гроттер! – окликнула она. – Академик тебя зовет!

Таня заметила, что Зубодериха избегает смотреть на нее, а лишь нервно поигрывает кистями длинного шарфа.

– Зачем? – робко спросила Таня.

– Не задавай глупых вопросов! – Зуби повернулась и быстро пошла к кабинету.

Тане ничего не оставалось, как последовать за ней. Она едва успела наудачу, точно талисмана, коснуться Ванькиной руки. Ученики – белые и темные – с равным любопытством смотрели на них, ощущая, что происходит нечто из ряда вон выходящее.

Сфинкс зарычал было, преградив им дорогу, но Великая Зуби строго взглянула на него сквозь толстые линзы очков. Присмиревший страж вспрыгнул на дверь, мгновенно потеряв объем и сделавшись плоским.

В кабинете, как и в тот раз, когда ее перевели на темное отделение, собрались все преподаватели. Зеркало было завешено тканью. Изредка ткань раздувалась, и Таня слышала с той стороны шторы стеклянный смех Горбуна. Смех звучал гораздо громче и увереннее, чем в прошлый раз. Безумный Стекольщик явно становился сильнее с каждым днем.

Зализина, неподвижная, как восковая фигура, сидела на кресле Сарданапала. Возле нее хлопотали Ягге и сам академик. Ягге что-то нашептывала и выдувала из вишневой трубочки кольца дыма. Они опоясывали Зализину и, замирая, таяли, словно пытались снять с нее часть порчи.

Таню охватила жгучая жалость к Лизе. Не задумываясь, она бросилась к ней и опустилась на корточки, так что их лица были теперь примерно вровень.

Когда лицо Тани оказалось совсем рядом, во взгляде Зализиной на краткий миг мелькнуло что-то осмысленное. Словно прежняя Лиза проглянула на миг из-за запотевшего стекла.

– ЭТО ТЫ ВИНОВАТА, ГРОТТЕРША! ПОЧЕМУ Я, А НЕ ТЫ? ПОЧЕМУ НЕ ТЫ? – крикнула Лиза и, вытянув руки, бросилась к Тане.

Таня в ужасе отпрянула. Академик и Ягге попытались вновь усадить Лизу в кресло, но сумели сделать это лишь с помощью Медузии.

Поклеп Поклепыч, подбоченясь, злобно уставился на Таню. И она вновь – это становилось уже почти привычным – почувствовала, как в ее тело ввинчиваются ледяные сверла сосулек.

– Парус спускалус! – быстро произнес Сарданапал.

Зеленая искра скользнула по волосам беснующейся Зализиной, которая билась в руках у Медузии и Ягге, как припадочная. Тело обмякло. Голова опустилась на грудь, а когда поднялась вновь, в ее полузакрытых глазах сквозила прежняя отрешенность.

– Сегодня Гроттер должна полететь на Лысую Гору! Мы должны получить то, что было у нас отнято! Иначе первым умрет это захваченное тело, а за ним и другие… Это было мое последнее предупреждение! Предупреждение Триглава! – мертвенным, чужим голосом произнесла Зализина.

Ткань на зеркале вздулась пузырем и опала. Хохоча, Безумный Стекольщик пробежал по трещинам из нижнего угла в верхний.

* * *

Черномагические книги в клетке превращались то в больших черных галок, то в змей, пытавшихся протиснуться сквозь прутья. Таня смотрела на них и гадала, что сейчас скажет ей Сарданапал. Но академик ничего не говорил. Он молчал, размышляя.

В кабинете они остались вдвоем – Таня и Сарданапал. Даже Медузия, которой не хотелось выходить, удалилась, правильно истолковав настойчивый взгляд главы Тибидохса. Когда дверь за последним преподавателем закрылась и Ягге с санитарными джиннами бережно отвели шагающую точно зомби Зализину в магпункт, Сарданапал долго испытующе смотрел на Таню. И в том, как он смотрел, не было раздражения или гнева – скорее, Сарданапал смотрел грустно, сострадательно и с бесконечным пониманием.

– Ты слышала, что сказала Зализина, не так ли? – наконец негромко спросил академик.

– Да.

– И понимаешь, кто в действительности говорил это за нее?

Таня кивнула. Ответ был слишком очевиден.

– Несколько ночей я провел в библиотеке у джинна Абдуллы. С ним вместе мы просмотрели сотни книг и манускриптов… Бесполезно. Никакая магия не сможет закрыть зеркальный ход из Потустороннего Мира, открывшийся по твоей неосторожности. Но сейчас не время искать виновных.

Глава Тибидохса покачал головой, показывая, что больше не будет возвращаться к этой теме.

– Между мирами – Потусторонним и нашим – всегда существовал строгий закон равновесия. Ничто не может перейти из мира в мир, не нарушив хрупкого баланса. Теперь, когда у Симорга, Перуна, Велеса и Триглава что-то пропало, наш мир сделался должником их мира… Пока мы не вернем им похищенного, ход останется открытым.

Таня услышала в зеркале подозрительный звук. Ей почудилось, что на ткани, которой было завешено стекло, возникла маленькая темная точка. Но Сарданапал продолжал говорить, и она отвернулась от зеркала.

– Ошибочно считать, что все языческие боги заточены за Жуткими Воротами. Поверь, девочка моя, лишь небольшая часть… Другие предпочли уйти в Потусторонний Мир. Симорг, Перун, Велес и Триглав – лишь первые, кто стремится пробиться к нам. Даже сумей мы чудом их остановить – что почти невозможно, – за ними последуют другие, и Тибидохс рано или поздно будет разрушен. Мы первые, потому что нас они винят в гибели мирового древа. Потом под удар попадет весь остальной магический мир, и наконец пострадает даже мир лопухоидов… И снова в центре всех событий оказалась ты, Таня Гроттер. Как ты думаешь, почему они требуют, чтобы именно ты вернула им украденное?

– Может, потому, что я вызвала дух Безумного Стекольщика? – предположила Таня.

Борода Сарданапала с сомнением шевельнулась.

– Возможно. Но, возможно, тут есть что-то еще. Поверь, останавливая на ком-то свой выбор, древние боги всегда имеют очень веское основание… Раз они требуют, чтобы украденное нашла ты, – значит, никто другой: ни я, ни Медузия, ни Поклеп – не сможет сделать это за тебя. Хотя мы тоже что-то умеем. Я не отпустил бы тебя на Лысую Гору, но выхода нет… Раньше тебе не приходилось там бывать?

– Нет, – произнесла Таня.

Усы академика грустно обвисли. Похоже, они ожидали другого ответа.

– О, разумеется, – сказал Сарданапал. – Просто я подумал: может, ты выбиралась туда тайно. В наше время… кгхм… всякое случалось. Встречались ученики, которые регулярно нарушали школьные правила… Кого бы вспомнить?.. Леопольд Гроттер, скажем, был яркий пример… Кгхм… В любом случае Лысая Гора не место для учеников Тибидохса. Ничему хорошему там не научишься, а вот погибнуть можно довольно просто. Я десятки раз предупреждал об этом Леопольда в этом самом кабинете.

Таня ощутила головокружение. Внутри у нее потеплело, словно что-то родное, забытое на миг коснулось ее. Так происходило почти всегда, когда она слышала об отце или матери или сама начинала думать о них. И тогда ей казалось, что Леопольд и Софья где-то рядом и смотрят на нее, невидимые, поддерживая ее и согревая любовью.

– Мой отец нарушал школьные правила? – как бы невзначай спросила Таня. Ей хотелось узнать об этом больше.

Сарданапал разгладил бороду и кашлянул в ладонь. Тане показалось, что он сделал это, пряча улыбку.

– М-м-м… «Нарушал» – не то слово. Твой отец терпеть не мог правила как таковые. Лучший способ заставить его что-нибудь сделать было сказать, что это запрещено. Причем не просто запрещено, а строго-настрого. Однажды я застал его на крыше с хорошо знакомым тебе контрабасом. Твой отец пытался улететь на Лысую Гору, к тому же, как потом выяснилось, не в первый уже раз. Помню, был большой скандал. Профессор Клопп требовал, чтобы я перевел его на темное отделение. Но, как видишь, он остался на белом, а на темное перешла его дочь… Кгхм… Да Леопольд и его контрабас гремели тогда на всю школу! Кажется, он не расставался с инструментом ни днем, ни ночью. Как-то мы обходили ночью комнаты, проверяя, не удрал ли кто воевать с нежитью (тогда была война, и все удирали на фронт), и я увидел Леопольда, спящего в обнимку с контрабасом. Даже укрытого с ним одним одеялом… М-м-м…

Таня жадно слушала академика. Ей приятно было даже не столько подтверждение, что контрабас принадлежал ее отцу (это она знала и прежде), сколько новое для нее известие, что Леопольд и контрабас были неразлучны. Значит, как и она, Леопольд разглядывал все его трещины, гладил ладонью полировку и подкручивал колки, натягивая струны. Она подумала, что всякий раз, прикасаясь к контрабасу, она прикасается к отцу.

– Да, этому контрабасу не одна сотня лет, и, кстати, полет – это лишь часть его магии. И не самая значительная, – как бы между прочим сказал академик.

В тот же миг он многозначительно взглянул на Таню. Возможно, он рассказал бы о контрабасе и Леопольде что-то еще, но внезапно ткань, закрывавшая зеркало, вспыхнула. Огонь, возникший в ее нижнем левом углу, в одно мгновение охватил всю ткань целиком и норовил дотянуться до бумаг на столе академика. Так вот что означали эти звуки и темное пятнышко! Горбун исхитрился поджечь покрывало!

– Трыгус шипелус! – крикнула Таня.

Заклинание сработало, но с опозданием – слишком яростным было пламя. От ткани остались лишь обгоревшие, чадящие душным дымом лохмотья.

Горбун с Пупырчатым Носом дребезжаще расхохотался и, поймав отражение Сарданапала, попытался оторвать у него голову. Но прежде чем ему это удалось, зеркальный академик выбросил искру, отбросившую Безумного Стекольщика за срез стекла, где он принялся мерзко скрежетать и ругаться. Отражение академика величественно запахнулось в плащ и телепортировало, вероятно, намереваясь появиться в одном из других зеркал Тибидохса.

Настоящий Сарданапал распахнул окно, чтобы дым поскорее выветрился.

– Ну вот… Третья простыня за день. И еще одна ночью! Если так пойдет и дальше, скоро придется переходить на скатерти-самобранки. У меня уже не осталось ни одной простыни. Не одолжи мне Медузия свои, я давно спал бы на голом матрасе… – печально сказал он.

– А вы попробуйте Черные Шторы! Когда зеркало стояло у нас в комнате, по-моему, Горбун Шторам не особенно нравился… – озаренная счастливой идеей, предложила Таня.

Она была уверена: Черные Шторы не позволят над собой измываться. Достаточно спросить об этом у лопухоидов из прачечной или у тети Нинели. Да и огонь им, кажется, не страшен.

Совсем недавно, убирая комнату, они с Гробыней пытались вытрясти из Штор пыль и заметили внизу, рядом с одной из кистей, вытканную серебристой нитью фразу: «Кому суждено быть повешенным, тот в пучине не сгинет и в огне не сгорит».

Академик хмыкнул.

– Ты так считаешь? Хм… С другой стороны, почему бы и нет? Попытка не пытка. А Склепова не будет возражать? – улыбнулся он.

– Гробыня-то? Да она только обрадуется, даже если Шторы выкинут в болото! – убежденно сказала Таня.

Ее так и подмывало добавить, что сегодня все утро Шторы отражали Пуппера, который в одном оранжевом мотоциклетном шлеме и зеленых в синюю полоску шортах, с бензопилой гонялся за своей метлой. Красная как рак Гробыня швыряла в Шторы чем попало и утверждала, что это не ее сон, а Танькин…

– А теперь слушай! – проговорил Сарданапал. – Слушай и запоминай с первого раза. Времени у нас мало. Сегодня около полуночи ты возьмешь контрабас и поднимешься на крышу Главной Башни. Внимательно оглядись по сторонам. На северо-восточной стороне крыши на зубце ты обнаружишь нацарапанную стрелку. У меня есть сильное подозрение, что она появилась не без участия твоего отца… Стрелка показывает направление на Лысую Гору. Ровно в полночь я на несколько минут сниму блокировку на Грааль Гардарику… Этого будет достаточно, чтобы ты смогла покинуть Буян. До Лысой Горы можно долететь за четыре-пять часов, а можно провести в дороге всю ночь. Все будет зависеть от ветра и от того, не собьешься ли ты с пути. Запомни расположение звезд. Справишься? В конце концов, ты четыре года проучилась магии, а это не так уж и мало.

– Я постараюсь не сбиться… – сказала Таня.

– Это хорошо, что ты говоришь «постараюсь». Это вселяет некоторую надежду, что ты реально смотришь на вещи… – улыбнулся академик.

– А на Лысой Горе? Что я должна искать? – спросила Таня.

Академик перестал улыбаться.

– А вот этого я не знаю. И никто не знает. Уверен, все само устроится как должно. Видишь ли, девочка моя, этим миром правит нравная особа по имени Судьба. Она хороша уже тем, что заведомо не признает никаких правил. Более того, она действует вопреки всему и все равно все устраивает наилучшим образом. Единственное, чего Судьба не выносит, – пассивных, ленивых и сонных людей, которые сидят на одном месте и боятся совершать ошибки. А теперь ступай и готовься к полету! И помни, что когда-то, когда Тибидохс только начинал строиться, на его стене висел щит с девизом: «Не бойся идти не туда – бойся никуда не идти!»

– Бойся никуда не идти… – эхом повторила Таня.

– Вот именно. После, помнится мне, щит утащила нежить и утопила в болоте. Многие века она шастала здесь совсем без страха, пока мы ее не приструнили. А теперь ступай и найди побольше теплой одежды. Сегодняшняя ночь будет морозной, особенно на сквозном ветру, – сказал Сарданапал.

При этом правый ус академика показал на дверь, левый на окно, а борода волнообразно зашевелилась, демонстрируя, что ей все равно, какой путь из кабинета выберет малютка Гроттер, лишь бы он был самым коротким.

Золотой сфинкс провожал Таню до дверей. Он не рычал, но вид у него был крайне недоброжелательный. Таня шла и размышляла, сможет ли она взять с собой Ягуна и Ваньку. Они-то, скорее всего, согласятся, но как отнесутся к этому языческие боги? Может, лучше вообще ничего не говорить друзьям?

– Да, совсем забыл! – внезапно окликнул ее Сарданапал.

Таня обернулась. Сфинкс остановился у ее ноги, показывая, что хотя ее и окликнули, но назад в кабинет не звали.

– На случай, если тебе придет в голову взять кого-нибудь с собой… Кгхм… Это я к тому, вдруг у тебя случайно появится такая мысль? Заметь, Перун, Велес, Триглав и Симорг называли только одно имя – твое. Других имен они не называли.

Девочка ошеломленно застыла. В который уже раз она убеждалась, что академик читает ее мысли, как открытую книгу.

– Хорошо. Я полечу одна, – грустно сказала Таня, не замечая, что у глаз академика залегли лукавые морщинки.

– Погоди! Давай теперь рассмотрим проблему с точки зрения моего друга Сократа… – продолжал Сарданапал. – Симорг, Перун, Велес и Триглав посылали именно тебя, но ведь они не утверждали и обратного: то есть того, что ты непременно должна лететь одна. А раз так, едва ли стоит истолковывать их слова буквально и отказываться от помощи тех, кто может ее предложить. Надеюсь, ты меня понимаешь… Да, спасибо за идею с Черными Шторами! Мне самому любопытно, кто из этих двоих возьмет верх.

* * *

Баб-Ягун закончил набивать бак мелким мусором и перемешивать его с майонезом и растительным маслом. Туда же он добавил немного шерсти оборотня, чешую русалки и скелет крысы. Сунуть в бак крысиный скелет ему присоветовал Гуго Хитрый, с пеной у рта утверждавший, что он придаст пылесосу дополнительную верткость в полете.

Получившаяся смесь больше всего напоминала содержимое помойного ведра, которое не выносили дня три, но регулярно утрамбовывали.

– Ах, мамочка моя бабуся, как аппетитно получилось! Сам бы съел! – кривясь, сказал Ягун, тщательно вытирая руки и привинчивая к баку пылесоса верхнюю часть с мотором.

– Так за чем дело стало? Приятного аппетита! – предложил Ванька Валялкин.

– Видишь ли, друг мой маечник, вся проблема в моем желудке… Он у меня исключительно старомодный и не разделяет моих передовых взглядов. Кроме того, если мой пылесос останется без заправки, на Лысую Гору нам придется добираться вплавь, что, учитывая глубину и размеры океана, нервозность моей бабуси и мою уникальную способность подхватывать насморк, не самая лучшая затея, – сказал Ягун.

Он протер пылесос тряпкой, проверил, хорошо ли завязаны узлы талисманов, и, защелкнув на трубе самую скоростную щетку из своей коллекции, добавил:

– Да и вообще сейчас декабрь.

Когда, выйдя из кабинета Сарданапала, Таня нашла Ваньку и Баб-Ягуна и спросила, не согласятся ли они сопровождать ее, оба, разумеется, с готовностью согласились, но долго не могли опомниться от изумления.

– Неужели Сарданапал разрешил нам лететь на Лысую Гору втроем? – недоверчиво спросил Ягун.

– Да. Не напрямую, но очень ясно намекнул, что не будет против. Мне другое интересно: как он догадался, ведь я его даже не спрашивала, – сказала Таня.

Ягун опасливо покосился на дверь кабинета главы Тибидохса.

– Тшш! Академик, того… подзеркаливает… Мне и раньше говорили, что он это умеет. Щекотки ты не ощущала?

– Нет.

– То-то и оно! Вот он – высший пилотаж! Мне до такого еще пилить и пилить! Везет этим преподам! Вздумай я подзеркалить Сарданапала или хотя бы Поклепа, мои ушки стали бы совсем слоновьими, – завистливо вздохнул Ягун.

Долго спорить, подзеркаливает Сарданапал или нет, они не стали: нужно было собираться.

Главная сложность была, на чем полетит Ванька. Его собственный пылесос давно развалился, да и вообще, говоря откровенно, Валялкин был не большой любитель магической техники. Его сердце принадлежало Тане и магическим существам. Возможно, даже в другой последовательности. Магическим существам, а затем Тане.

Выручил их Тарарах, который принес Ваньке часы Лизы Зализиной. Отогревшаяся за пазухой у питекантропа кукушка бойко клюнула Ваньку в палец и скользнула на свое место – в открывавшуюся дверцу над числом XII. Дверца сразу же захлопнулась. Часы несколько раз пробили. Тяжелый маятник качнулся. Серебряная шишка-гирька на длинной цепи поползла вниз с негромким скрежетом.

– Ты того… дай кукушке чуток опомниться и, главное, силой не вытаскивай. А то она бояться тебя будет. Пущай малость в себя придет. А если лететь куда соберешься, подкорми ее пшеном или маковыми зернами, – посоветовал Тарарах.

Примерно за четверть часа до полуночи Таня, Ягун и Ванька окончательно собрались и направились к лестнице. Им пришлось пройти через общую гостиную. В гостиной Таня заметила Гробыню. Рядом с ней сидела Катя Лоткова. Обе лоботряски – одна с темного, другая с белого отделения – развлекались тем, что щекотали куриным перышком портрет Пуппера на календарике. Бедный Гурий подскакивал и ржал как безумный.

Заметив Таню, Ягуна и Ваньку, Склепова и Лоткова уставились на них. Каким-то образом новость, что они улетают на Лысую Гору, успела уже разнестись по всей школе. Причем, кто проболтался, сказать было невозможно.

– Удачи! – крикнула Лоткова.

Ягун выпятил грудь и, посмотрев даже не на Лоткову, а куда-то в пространство между Катей и Склеповой, сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Мамочка моя бабуся! Возможно, мы не вернемся. Даже скорей всего не вернемся. Так что кое-кто видит кое-кого в самый последний раз. Ищите мои безумно красивые останки на Лысой Горе или в океанской пучине.

Катя фыркнула, но все же, как показалось Ягуну, покосилась на него с некоторой тревогой. Ягун, обладавший почти феноменальным чутьем на такие вещи, к восторгу своему, ощутил, что его акции поднялись сразу на десяток пунктов. Другое дело, что их курс изначально был мизерным. Слишком уж много поклонников вертелось вокруг Кати. Лоткова же по-настоящему так ни в кого и не была влюблена.

– В самом деле не вернетесь? – томно спросила Гробыня. – Гроттерша, лапочка, я тебя умоляю: постарайся упасть над океаном с контрабаса! Я попытаюсь пережить эту утрату!

Зато изображенный на календарике Пуппер, услышав об опасном перелете, страдальчески посмотрел на Таню и послал ей воздушный поцелуй.

– Склеп, он нам изменил! Двум таким красивым девушкам! Ну, держись, изменщик коварный! – возмутилась Лоткова, вновь принимаясь щекотать Гурия куриным перышком.

Пуппер уныло заржал. Чувствовалось, что обе поклонницы основательно его достали.

Таня оглянулась на своих друзей. Ванька и Ягун, одетые в бараньи тулупы, смахивали на Бобчинского и Добчинского – такие же деловитые неуклюжие толстячки. Таня знала, что сама она выглядит не менее забавно. Ягге, узнав, что они улетают, в последний момент возникла, как из-под земли, и намазала всем троим щеки медвежьим жиром.

– Очутитесь ночью на морозе – спасибо скажете! – проговорила она, нанося завершающий, самый энергичный мазок жира на нос отбрыкивающемуся Ягуну.

– Я уже сейчас скажу спасибо! Ты мне ноздри жиром залепила – дышать нечем… – огрызнулся Ягун.

Таня почувствовала, что ее друг смущен. Шестнадцатилетний вымахавший Ягун был едва ли не вдвое выше своей крохотной бабуси и втрое ее шире, но она по-прежнему относилась к нему, как наседка к своему цыпленку. Избавиться от бабусиной опеки Ягун пока никак не мог, а перед посторонними ему бывало неудобно. Вот и приходилось отстреливаться шутками.

«И чего он стыдится? У меня вот нет ни бабушек, ни дедушек, а я была бы не прочь, чтобы они вокруг меня попрыгали», – подумала Таня.

– Ага, щас! Держи карман шире! Вот уже бегу прыгать, сейчас только ноги отращу! – проскрипел перстень Феофила Гроттера. Ворчливый прадед тоже неплохо умел подзеркаливать…

* * *

Все хорошее рано или поздно заканчивается. Это факт. Но и все плохое рано или поздно тоже заканчивается. Это тоже факт. Когда Главная Лестница, утомившая друзей немыслимым числом ступеней, наконец закончилась и уперлась в чердак, ребята только обрадовались.

Раньше ни Тане, ни Ваньке, ни Ягуну не приходилось бывать на крыше Главной Башни. Люк на крышу обычно защищала мерцающая завеса. Сейчас завеса исчезла – кто-то, возможно Поклеп или Великая Зуби, снял ее по приказу академика. Толкнув тяжелую дверь, оказавшуюся незапертой, Ягун первым вышел на крышу. За ним – Таня и Ванька Валялкин, который, кроме ее контрабаса, тащил еще и свои часы с кукушкой. Бедный Ванька! Тому, кто любит, всегда приходится отдуваться.

Крыша оказалась плоской и круглой. По краям выступали каменные зубцы. Тане невольно вспомнились шахматы. Ей чудилось, она стоит на вершине огромной шахматной ладьи, которая широким столбом вонзается в небо, раздвигая фиолетовые ночные тучи.

– И куда теперь? – спросил Ванька Валялкин.

Внезапно часы с кукушкой заскрежетали. Маятник, до того мерно раскачивавшийся, на несколько мгновений замер, а затем часы стали бить. С каждым повторяющимся ударом дверца распахивалась, и уже заранее утомленная рутинной работой кукушка, выглядывая, громко и четко произносила «ку-ку».

– Полночь! – спохватилась Таня.

Она сообразила, что они опаздывают. Сарданапал уже снял блокировку на Грааль Гардарику. Через несколько минут Буян вновь станет неприступным. Никто не сможет ни проникнуть на остров магов, ни покинуть его.

Таня торопливо огляделась, пытаясь сообразить, где северо-восток. Можно было попытаться сориентироваться по звездам, но звезды были едва видны. Лишь изредка любопытными желтыми зрачками они выглядывали в разрывы фиолетовых, похожих на крупные куски подкрашенной ваты туч.

Таня быстро пошла вдоль зубцов, внимательно оглядывая каждый. Наконец она оказалась у большого, заурядного с виду зубца. Осмотрев его и ничего особенного не обнаружив, Таня проследовала было дальше, но тут точно быстрый и легкий толчок в грудь заставил ее вернуться и взглянуть еще раз. Словно поспешив к ней на помощь, из-за тучи показалась луна.

Таня увидела длинную царапину на камне с едва заметной стрелкой на конце. Леопольд Гроттер, когда высекал эту зарубку, сам едва ли был старше Тани и не предполагал, что у него будет дочь. Скорее всего, отец преследовал лишь одну цель – показать своим друзьям направление на Лысую Гору. Ничего больше. Никакой далеко идущей цели у него явно не было.

Таня сняла рукавицу и провела по царапине пальцем. Обычный немагический камень, обычная немагическая зарубка, но почему же она так согревала ей пальцы, ладонь, грудь? Таня застыла. Время словно исчезло для нее. Она стояла и раз за разом машинально проводила пальцем по царапине. Глаза у нее подозрительно пощипывало.

– Эй, что с тобой такое? Проснись, Гардарика не сработает! – крикнул Баб-Ягун, не имевший представления ни о царапине, ни о том, кто ее высек.

Таня очнулась и непонимающе оглянулась на него. Удивленному Ягуну пришлось повторить еще дважды, прежде чем она наконец поняла, о чем он говорит.

Садясь на контрабас, девочка в последний раз оглянулась на каменный зубец, рядом с которым когда-то – вероятно, не раз! – стоял юный Леопольд Гроттер.

«Пап, я вернусь! Обязательно вернусь!» – мысленно пообещала она и взмахнула смычком.

Контрабас, реактивный пылесос и часы с кукушкой взмыли в фиолетовое небо. Промелькнули стены Тибидохса, пруд, похожий на ровное отблескивающее поле, Заповедная Роща, где некогда росло мировое древо, и лес с буреломом. Впереди показались скалы, сразу за которыми находился защитный барьер, надежно скрывавший Буян от посторонних глаз и непрошеных вторжений.

– Грааль Гардарика! – крикнули все разом. Вспыхнули две зеленые искры и одна красная.

Семь радуг прочертили небо, сплетаясь в одну. Тучи заметались, как простыни на ветру. Вечность подмигнула лиловым глазом. Громада Тибидохса, до того времени зримо нависавшая у них за спиной, дрогнула, подернулась туманом и исчезла…

Они были уже в мире лопухоидов.

Таня выбрала на небе несколько звезд поярче, которые заметила еще с крыши, и теперь, дожидаясь, пока они выглянут из-за туч, определяла по ним направление. Другого выхода просто не было. Жаль, Медузия или Сарданапал не сделали для них магической карты вроде той, по которой они когда-то, возвращаясь с Гробыней от лопухоидов, сумели найти в океане Буян. Как утверждали, Лысая Гора была не тем местом, куда можно добраться с помощью карты. Почему так, Таня даже не задумывалась. За четыре года обучения в школе магии она привыкла, что тут полно всевозможных ограничений и запретов, которые вообще никак не объясняются.

Океан, над которым неслись пылесос, контрабас и часы, в сравнении с ним крошечные, как пылинки, был почти не виден в темноте. Сложно было даже поверить, что там внизу что-то есть. Разве что в воздухе ощущалась скрытая мощь чего-то огромного, что расстилалось под ними и в сравнении с чем они были словно крохотные песчинки.

Холод был не таким уж и леденящим, возможно, стараниями Ягге и ее медвежьего жира, но ветер то и дело сбивал с курса. Таня старалась слишком не разгоняться, чтобы Ванька на часах с кукушкой не отставал. Зато Ягун на реактивном пылесосе то и дело поддавал газу и вырывался вперед. Правда, его пылесос вел себя как норовистый скакун. Он то взбрыкивал, то непредугадываемо петлял.

– Я что, теперь так и буду летать зигзагами? Попадись мне этот Гуго с его крысиным скелетом!.. Теперь я понимаю, почему он все время хихикал, когда говорил про верткость! – прокричал Ягун, в очередной раз проносясь мимо Тани и вновь исчезая.

Таня и Ванька Валялкин летели бок о бок. В какой-то момент Ваньке зачем-то захотелось коснуться Таниного плеча. Он неосторожно свесился с часов и едва не свалился, но кукушка с тревожным криком принялась носиться над ним, а Таня, вильнув на контрабасе, вовремя успела подхватить увлекшегося романтика.

– Ну и времена! Теперь дамы спасают кавалеров!.. А луна какая! На яичницу похожа! – мечтательно сказал Ванька.

Таня улыбнулась, сообразив, что Валялкин в очередной раз успел проголодаться. Интересно, захватил он с собой свою увечную скатерть-самобранку? А если и захватил, как он развернет ее на лету? Бомбардировать океан котлетами и огурцами идея, конечно, занятная, да только котлет жалко. И лопухоидов. Ведь всем известно, что то, что появляется на скатерти-самобранке, несколькими мгновениями раньше пропадает из лопухоидных ресторанов или с рынков.

Они летели долго, а океан все не кончался. Наконец, когда Таня начала уже опасаться, что они сбились с курса и теперь просто нарезают над океаном круги, впереди показалась длинная, во весь горизонт, полоска суши. Вскоре замелькали города лопухоидов со светящимися ниточками проспектов, слезливо мигающих неоновой рекламой.

Таня с Ванькой зачарованно смотрели вниз. Они уже успели отвыкнуть от того, как живут лопухоиды. Один Ягун был недоволен.

– Вот уж эта бабуся! Укутала меня, как мумию фараона! Ну и где эта ваша Лысая Гора? Может, она до того облысела, что сквозь землю провалилась? – проворчал он, возникая из-за тучи. Тут его не в меру верткий пылесос вновь взбрыкнул и унес ворчливого внука Ягге куда-то за лиловое облако.

Таня молчала, с беспокойством вглядываясь в небо. Созвездия, по которым она ориентировалась, были как будто там, где положено, но все равно малютке Гроттер казалось, что они отклонились от правильного курса. Слишком сильным был ветер над океаном. И что она, интересно, скажет Ваньке и Ягуну? «Извините, ребята, но полетели обратно уточнять дорогу»? И хватит ли у Ягуна мусора в пылесосе, чтобы дотянуть до Буяна?

Перстень на ее пальце раскалился.

– Третья струна! – неохотно проскрипел он.

– Что «третья струна»? – спросила Таня, но перстень, видимо, израсходовал уже всю разговорную магию на сегодня. Или же старик просто упрямился.

Надеясь, что это подсказка, Таня коснулась третьей струны и немного оттянула ее. Струна загудела – не низко и не высоко, а именно так, как положено третьей струне. Ничего не произошло. Тогда Таня проделала то же самое смычком, одновременно слегка подкрутив колок.

Из-за того, что она резко отклонила смычок, инструмент провалился в воздушную яму. Малютка Гроттер отвлеклась, вцепилась в гриф и на секунду забыла о струне.

– Смотри! – неожиданно крикнул Ванька.

Выровняв контрабас, Таня увидела, что от колка третьей струны бьет узкий луч голубоватого света. Этот похожий на толстую нитку луч пронзает туман и не смещается даже тогда, когда контрабас начинает сворачивать. Таня готова была поклясться, что он показывает направление на Лысую Гору.

Вновь взглянув на колок, она с удивлением обнаружила, что на нем висит небольшая картонная бирка, на которой древнеславянской вязью написано:

«Путеводная нить. Воздушная разновидность. Сорт первый.

Магические мастерские Ариадны. О.Крит».

Таня с гордостью посмотрела на свой инструмент. «Полет – это лишь часть его магии. И не самая значительная». Кажется, так говорил Сарданапал?

Следуя направлению, которое указывал луч, друзья летели еще около часа. Постепенно небо светлело, а звезды, напротив, блекли и выцветали, точно кто-то размывал акварель, которой они были нарисованы. Внезапно тучи раздвинулись, словно театральный занавес. Вокруг замелькали искры. Упругая сила на миг придержала их, а потом отпустила. Таня готова была поручиться, что только что они пролетели сквозь защитный магический барьер, не такой сильный, как Грааль Гардарика, но достаточно мощный, чтобы не пропустить лопухоида.

Ягун, летевший первым, пораженно воскликнул:

– И никакая она не лысая! Она плешивая!

А еще спустя несколько секунд Таня увидела то, что уже видел Ягун.

* * *

Лысая Гора действительно не была лысой. Огромная, покрытая лесом, она имела на вершине большую поляну, к которой с одной стороны примыкал песчаный обрыв. Ягун подметил верно: гора походила на человека с плешивой макушкой и высокими залысинами, но с густо заросшими висками и даже, пожалуй, с бакенбардами.

«Путеводная нить. Воздушная разновидность. Сорт первый» померкла и в самом буквальном смысле поспешно смоталась в неизвестном направлении. И без того ясно было, что ребята оказались там, куда стремились.

Чем ниже они спускались, тем подробнее становилась картина. Таня заметила разбросанные среди леса маленькие бревенчатые домики и языческие капища, в которых, должно быть, до сих пор поклонялись древним божествам. Божества эти либо томились за Жуткими Воротами, либо, как Перун, Велес и Триглав, ушли в Потусторонние Миры. На той же поляне, что еще совсем недавно с высоты казалась пустынной, теперь, точно град Китеж с озерного дна, проявился не то город, не то большой поселок с извилистыми улицами, каменными домами и тупиковыми переулками, упиравшимися в обрыв.

Внезапно пылесос Баб-Ягуна чихнул и заглох, камнем обрушившись вниз. Почти в ту же секунду подобная участь постигла контрабас Тани. Она чудом успела пробормотать Ойойойс шмякис брякис и вслед за Ягуном свалилась в спасительную грязь. Последними, выбросив фонтанчик липкой жижи, упали часы с кукушкой.

– Ку-ку! – грустно отозвалась кукушка.

– Ку-ку, ку-ку… Вот тебе и докукукались! Дальше пешком! Полная блокировка полетных заклинаний! – со знанием дела заявил Баб-Ягун.

Он встал, очистился от грязи и озабоченно принялся разглядывать талисманы на своем пылесосе. Убедившись, что ни контрабас, ни его гриф не пострадали, Таня огляделась по сторонам. Они стояли на краю огромной поляны-проплешины, недалеко от песчаного обрыва. Перед ними раскинулся город магов, окутанный утренним туманом. Слышно было, как где-то воет собака.

– Тань, ты знаешь, куда теперь идти? – поинтересовался Ванька.

– Ну… Вообще-то Перун с Триглавом не уточняли. Вроде бы где-то здесь может оказаться то, что у них похищено. А может и не оказаться… – заметила Таня.

– Во древние – прирожденные конспираторы! Мамочка моя бабуся, я зверею! – с иронией передразнил Ягун. – Нечто в духе: поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что, а не то я… э-э… непонятно кому дам пяткой толстой по мозгам!

Таня и Ванька Валялкин засмеялись. Не потому, что было смешно, а просто сама ситуация была нелепейшая – стоять в липкой, почему-то не замерзшей грязи и не знать, куда идти дальше.

– Ладно, чего мы ждем, пошли! Только инструменты давайте спрячем. А то, если ноги уносить придется, они нам только помешают. Все равно в городе на полеты блок, – сказал Ванька.

– Где спрячем? А если их кто-нибудь найдет? – забеспокоилась Таня.

Ей не хотелось расставаться с контрабасом, хотя она понимала, что Ванька прав. Они не должны привлекать к себе внимание. Это их единственный шанс что-то выяснить. Если же они будут ходить по городу навьюченные, то только навредят себе. Лысая Гора – это, конечно, Содом и Гоморра, вместе взятые, город, где развлекаются маги со всего мира (преимущественно темные), однако здесь не любят тех, кто сует нос в чужие дела.

– Да ну, кто будет их искать? Вон неплохое местечко! Интересно, что под ней? – сказал Ванька, кивая на заплесневевшую дубовую колоду, лежавшую шагах в десяти по направлению к перелеску.

После того как совместными усилиями Ваньки и Ягуна колоду удалось отвалить, под ней обнаружился высохший колодец. Ванька спрыгнул на дно и, поочередно принимая передаваемые ему полетные инструменты, осторожно уложил рядом контрабас, пылесос и часы с кукушкой. Убедившись, что сверху они не видны, друзья привалили колоду на прежнее место и вошли в город.

Город уже начинал просыпаться. Из труб валил фиолетовый, оранжевый и сиреневый дым. Озябшие за ночь маги спешили растопить печи в домах. С кладбища тянул слабый ветерок, пахнущий еловыми венками.

По небу то и дело с неприятными криками проносились гарпии, на которых полетные блокировки, видно, не распространялись. В озерцах, покрытых тонким ледком, резвились русалки-фараонки. Они выпрыгивали на лед, с хохотом проезжали по нему на чешуйчатых хвостах и скрывались в следующей полынье.

В канавах и выгребных ямах, урча, копошилась упитанная нежить, среди которой довольно часто мелькали болотные хмыри. Ваньке показалось даже, что среди них он видел Агуха с его редким изгибом рожек. Агух внимательно взглянул на них и быстро исчез в узкой норе. Впрочем, Ванька не был уверен, что это был именно Агух. По большому счету, для мага все хмыри были на одно лицо, а форма рогов могла и повторяться.

По улицам разгуливали неупокоенные призраки в балахонах и приставали ко всем с просьбой: «Подержи голову!» Редкие прохожие, видно давно привыкшие, равнодушно проходили призраков насквозь, лишь изредка отгоняя их Дрыгусом-брыгусом.

Сразу за площадью начиналась улочка, состоящая, казалось, из одних лишь баров, ресторанов и подозрительных кафе. Стены домов пестрели вывесками в духе: «Котлетки от Людика-Едика», харчевня «Супертрупер», трактир «Заворот кишок», детское кафе «Кровососик», пельменная «Аппендикс», забегаловка «Цианистый калий», «Бизнес-ленч от Фреддика Крюгера», станция переливания крови «Вампушечка» и моргчевня «Ваш последний завтрак» при «Первой кладбищенской лечебнице».

Довольно часто рядом с большими вывесками можно было обнаружить уточняющие объявления вроде: «Рож-контроль. Парковка гробов строго для посетителей заведения. Нарушителям – штраф в размере одной смертной казни».

Слева послышался скрип – это раскачивались две потемневшие от времени виселицы. Пустые петли соединялись тонким шестом, на котором висел рекламный транспарант:

«Осиновые колья от Коли. Опт. Розница. Спецпредложение действует, пока рак на горе свистнет».

И ниже:

«Подключайтесь к «Загробный глас он-лайн»! Доступ – 0,2 зеленые мозоли в минуту. Все входящие завывания бесплатно! Мертвякам, русалкам и ведьмам старше 300 лет скидка».

Одноглазка, Двуглазка и Триглазка – три сводных сестры Крошечки-Хаврошечки – гнали хворостинами на бойню рыжеватую корову. Сама Хаврошечка, хмурая целеустремленная девчушка, ростом эдак в полтора малютки Клоппика, решительно шла за сестрами, раскуривая на ходу динамитную шашку. За плечами дулом вниз у нее висел сглаздамат.

– Хм… Если верить моей бабусе, лысегорскую бойню давно пора было сносить, – задумчиво заявил Баб-Ягун, провожая Хаврошечку взглядом.

Да, Лысая Гора была своеобразным и мрачным местом. С другой стороны, в воздухе здесь витал какой-то особый аромат непредсказуемости, который всегда влечет настоящего мага.

Таня завернула за угол, и… внезапно в голове у нее словно зазвенел серебряный колокольчик. Она не могла точно описать свое ощущение, но что-то подсказывало ей, что она наконец нашла то, что искала.

Перед ней был козырек полуподвального этажа с непримечательной и даже какой-то пошловатой вывеской:

Вампирня «Мадам Вамп» (бывш. «Любимая артерия»).

Немного в стороне углем на каменной стене было нацарапано:

«ВНИМАНИЕ!

Вампирня охраняется магией вуду! Белым магам, призракам и мертвякам свыше трех дней вход строго воспрещен!»

– А призракам-то почему нельзя? – удивился Ванька. – Вот напущу на них Безглазый Ужас – магия вуду окажется в пролете…

– А я бы напустил Недолеченную Даму. Сказал бы ей, что у поручика появилась воздыхательница. Она разнесла бы это заведеньице по кирпичам… – мечтательно заявил Баб-Ягун.

Он оглянулся и нетерпеливо потянул Таню за рукав:

– Ну что, пошли?

– Боюсь, мне туда, – невесело сказала Таня.

Ванька и Ягун с тревогой уставились на нее. Шутливое настроение у них мгновенно исчезло.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю откуда, но знаю…

– Ты спятила? Не слышала об охранной магии вуду? Смерть будет страшной и непредсказуемой. И ничего нельзя будет поделать, – забеспокоился Ванька.

– Если я белый маг, призрак или мертвяк – то да, это верная смерть… – уточнила Таня. – Но я не призрак (можете меня, к примеру, пощупать) и пока не мертвяк… Эй, Ягун, перестань меня щупать! Я вообще-то не то имела в виду!

– Но ты белый маг! – сказал Баб-Ягун, убирая руки за спину.

– Была. Теперь я на темном отделении.

– Неважно. Ты осталась светлой! Магия вуду тебя уничтожит! Ей плевать на все отделения – главное то, что у тебя в душе. Твоя суть! – крикнул Ванька.

Таня раздраженно посмотрела на Ваньку. Зачем говорить то, что и так понятно? Чтобы еще сильнее напугать? Разумеется, магия вуду ее убьет, но серебряный колокольчик продолжал настойчиво звенеть. Сомнений нет – ее зовут туда. В мире магии ничего не происходит случайно. Проще всего было бы повернуться и уйти, но Велес, Перун, Триглав и Симорг мчатся сюда из Потустороннего Мира. Стоит лишь закрыть глаза, чтобы увидеть, как встречный ветер прижимает золотую вуаль к трем лицам бога войны и мора.

– Я пошла! Ждите меня здесь, хорошо? – крикнула она и, спотыкаясь на выщербленных ступеньках, торопливо спустилась к двери.

Дверь – огромная, черная, мрачная, так не вязавшаяся с общим убогим впечатлением от заведения, – ждала ее. Таня собралась с духом.

– Меняус неодурачус! – произнесла Таня, выбрасывая красную искру.

Это заклинание они совсем недавно проходили на темном отделении. Вернее, Меняус неодурачус было даже не заклинанием, а тестом-проверкой на присутствие рядом скрытой магии.

– Ne inducas in tentationem![6] – осуждающе пробрюзжал Феофил Гроттер, когда его перстень через равный промежуток времени выбросил еще одну красную искру.

Едва вторая красная искра погасла, как Таня увидела, как по двери словно прокатилась серебристая волна. Вот она – магия вуду. Вывеска не лгала… Вампирня «Мадам Вамп» действительно тщательно охранялась.

Понимая, что еще мгновение, и она просто-напросто струсит и побежит обратно, Таня схватилась за ручку и потянула ее на себя. Внезапно она услышала шипение и, одновременно ощутив в руке что-то живое, с трудом сдержалась, чтобы не завизжать. То, что вначале было ручкой, превратилось в отвратительную отрубленную змеиную голову.

Раздвоенное жало мертвой головы коснулось Таниной ладони, скользнуло по пальцам и придирчиво ощупало магическое кольцо.

Ссссссмерттть ччччужжжакам!

Пасть распахнулась. Капельки мутного яда смешивались с ниточками слюны. Ядовитый зуб безжалостно коснулся Таниного запястья…

«Это смерть!» – подумала Таня, отлично знавшая, что против магии вуду нет контрзаклинаний.

Пррохххходиии!

И тут змеиная голова рассыпалась в прах… Дверь заскрипела и широко распахнулась, пропуская Таню. Девочка оцепенело стояла на месте. Несмотря на холод, она ощутила, что спина у нее взмокла.

Дверь в последний момент признала в ней свою.

«Сомнений нет. Я темная. Магия вуду не ошибается», – подумала Таня и, оглянувшись на застывших истуканчиками Ягуна и Ваньку, шагнула внутрь.

Она оказалась в небольшом закопченном зале, который освещали только желто-синие омерзительные свечи, отлитые в форме пальцев. За стойкой был самый безобразный бармен из всех, которых Тане когда-либо приходилось видеть: толстый, расплывшийся, с тройным подбородком и крошечными, утопающими в складках жира глазками. Рот был прорезан как-то криво. Создавалось впечатление, будто бармена наспех вылепили из куска сала, а затем наискось резанули по жиру опасной бритвой.

Поспешно, стараясь не попадать в пятна света, Таня скользнула в тень и нырнула под ближайший столик. Бармен вампирни ее не заметил. Он протирал стаканы, вставляя в них прозрачные трубочки капельниц. Закончив со стаканами, он вышел из-за стойки и направился в другой конец заведения.

Таня проследила за ним взглядом и внезапно обнаружила, что вампирня совсем не такая пустая, как ей показалось вначале. За одним из дальних столиков, сидя к Тане лицом, но явно пока не замечая ее, сидели двое мужчин.

Первый был седой, с бугристым носом и ртом таким узким, что в него хотелось бросать почтовые конверты. Рядом с ним на тонконогом стуле громоздился плечистый силач. Облокотившись о стол, он подпирал ладонями свою разъевшуюся физиономию и, видно, мечтал об обеде.

Таня не знала ни того ни другого – она видела их впервые. Разумеется, она даже вообразить не могла, что, окажись здесь сейчас незабвенный председатель В.А.М.П.И.Р. Герман Дурнев, он немедленно узнал бы своих своевольных подчиненных – Малюту Скуратоффа и его телохранителя Бума. Перед ними на столе оплывала жирная отвратительная свеча – отрубленный палец мертвеца, воткнутый в бронзовый подсвечник.

– Эй, бармен! Первую! – щелкнув пальцами, крикнул Бум.

– Вторую! – коротко распорядился Малюта Скуратофф.

Бармен вновь появился за стойкой. Таня увидела, что он вытащил из холодильника большой пластиковый пакет с чем-то алым. Из пакета торчала капельница. Бармен ловко выдавил ровно столько красной жидкости, сколько нужно было для одного стакана. Потом из другого пакета наполнил еще стакан.

Закончив с подготовительной частью, он поставил стаканы на поднос и вразвалку подошел к столику.

Малюта Скуратофф протянул руку за стаканом и брезгливо попробовал. Бармен почтительно смотрел на него.

– Что это? Отравить меня хочешь? – внезапно взвизгнул Скуратофф и выплеснул содержимое стакана бармену в лицо.

В ту же секунду Бум сгреб бармена громадной ручищей и пригнул его голову к столу, так что он буквально уперся в него носом.

– Ты что дал шефу? – прорычал он.

– Вторую группу, – дрожа, промямлил бармен.

– А резус какой? Положительный?

– П-п-п-п-положительный.

– Запомни раз и на всю жизнь! Шеф ненавидит положительный резус! Иди и принеси ему отрицательный! – Бум разжал ручищу.

Испуганный бармен поспешил исправить ошибку.

– А я вот всякие резусы люблю. Лишь бы побольше, – уже доброжелательно, точно ничего и не было, просипел ему вслед Бум, с наслаждением загребая ручищей свой стакан.

Пока вампиры пили, Таня незаметно подобралась ближе. Пол был грязный, заплеванный. К ладоням липла осыпавшаяся с чьих-то сапог земля и высохший крысиный помет. Зато ни объедков, ни рыбьих костей, ни крошек. Разве что старые зажимы для капельниц. Крысам тут было лакомиться явно нечем.

Бармен вернулся с подносом и почтительно протянул стакан Малюте. Тот пригубил и вновь скривился… На лице бармена выразилось страдание. На висках выступили капельки пота. Он предчувствовал новую взбучку.

– Что ты мне дал, солнце мое? – вкрадчиво поинтересовался Скуратофф.

– Кы-кы-ровь.

– Вторая группа?

– Ды-а…

– Умница. Отрицательный резус? – еще тише спросил Малюта.

– Ды-ды-ды-да, – промямлил жирный бармен.

– Да, вторая, отрицательный… Все точно! – согласился Малюта, аккуратно выливая содержимое стакана на пол.

Бармен с ужасом смотрел на него.

– Но это мужская кровь, а я люблю женскую! Ясно тебе? – после паузы закончил Скуратофф.

Бум, давно высосавший свою порцию, с укором посмотрел на шефа. Видно было, что разбазаривание драгоценного продукта не слишком ему нравится. Не имея возможности выразить свое неудовольствие адресно, громила ограничился тем, что толкнул бармена в спину и послал его за новой порцией крови.

– …И мне захвати еще стаканчик… Лучше сразу графин! – распорядился он вслед.

Жалея, что не взяла у Пуппера плащ-невидимку, который Гурий раз двести предлагал переслать с купидончиком, Таня затаилась под соседним столиком. Она сидела на полу и, поджав колени, обнимала их руками, стараясь стать как можно меньше. На занятиях по нежитеведению Медузия не раз предупреждала, что вампиры ощущают тепло живых и отлично видят в темноте.

К счастью, теперь на столе чадила свеча, от которой тоже исходило тепло. К тому же она слегка слепила вампиров.

Пять, десять, пятнадцать минут… У Тани начинали затекать ноги. Вампиры молча сидели за столом, насасывались кровью и на глазах округлялись. Особенно заметно раздулся тощенький Скуратофф. Он был такой худой и ссохшийся, что в нем и горошина была бы заметна.

От крови глазки Малюты масленисто заблестели, а речь сделалась неразборчивой. Он то и дело икал, и Таня могла расслышать лишь некоторые его фразы:

– Проклятых магов… поставить на место… из-за этого вора… Без него мы бы уже… Никак не соглашается… Этот идиот даже не знает, какая власть могла бы…

Бум согласно мычал. Он уже опух от донорской крови и явно не понимал стратегических замыслов шефа. Но уже заранее был со всем согласен.

Подошел бармен с очередным графинчиком для Бума, и Малюта сразу замолчал. Лишь когда бармен удалился, Скуратофф ударил сухоньким кулачком по столу. Оплывшая свеча, почти уже превратившаяся в огарок, подпрыгнула, упала в лужицу крови и погасла.

– Решено! Последняя возможность… В тот самый день, когда… Этот добренький бестолковый мир должен узнать, кто главный! – громко, но опять невнятно крикнул Скуратофф.

Бум завозился и, с сопением поднявшись, заворочал тяжелой головой. Он и Малюта Скуратофф разом уставились на стол, под которым пряталась Таня. А еще через мгновение Таня сообразила, что ее выдало: свеча погасла, и теперь живые мертвецы ощущали тепло ее тела и пульсирование ее крови.

– Эй, бармен! Что у тебя под столом? Свеженький десерт? Подавай его сюда! – крикнул Бум.

Бармен уже спешил к ним из-за стойки.

– Там никого нет!

– Как нет? Врешь, болван! Я же вижу! – взревел Малюта.

Таня поняла, что продолжать скрываться не имеет смысла. Опрокинув столик, она вскочила. Вокруг шаткими настойчивыми тенями уже маячили вампиры. Малюта, Бум и бармен спешили к ней.

– Девчонка из магов в нашей славненькой вампирне! Как раз мой резус! – страстно прошипел Малюта.

Таня попыталась загородиться от него столиком, но тощий, на вид совсем бессильный вампир ударил по нему, и столик, отлетев, врезался в стену. Загремела посуда. Посыпались фотографические рамки и облупленные никелированные таблички с двусмысленным содержанием: «Почетному донору за добросовестный труд».

Таня метнулась к дверям, но около них, расставив руки, уже приплясывал жирный бармен. Синеватые губы бармена раздвигались. Из-под них, точно молодой бамбук, пробивались тонкие и острые вампирские клыки. Весь его вид определенно говорил, что скромный работник вампирни предпочитает свежатинку консервам.

Таня завизжала. Мысли хаотично запрыгали у нее в голове.

– Дымус коромыслус! – крикнула она, вскидывая перстень.

– О, нет! Терпеть не могу это заклинание! От него я становлюсь тусклым! – проскрипел перстень Феофила Гроттера.

– Дед, меня убьют!

– А, ну так и быть… В последний раз, – согласился перстень.

Полыхнула красная искра, и в следующий миг в вампирне было уже ничего не разглядеть. Густой, едкий, вонючий дым, в сто раз отвратительнее дыма от пригоревшей яичницы, наполнил помещение. Тут неизвестно кому еще пришлось хуже. Живые мертвецы не дышат, чего не скажешь о магах. Зажимая себе рот и ноздри рукой, со слезящимися глазами, Таня сумела все же проскочить мимо бармена и, толкнув дверь, выскочила наружу. Магия вуду пропустила ее, хотя на миг Тане и почудилось, что она слышит змеиное шипение.

Уже рассветало. Рекламные виселицы угрюмо раскачивались. Нежить копошилась в заиндевевших ямах и рытвинах, выбирая местечко поудобнее, чтобы залечь в спячку. С кладбища летела большая стая перекрашенных филинов, спешащих на съемки очередного фильма о Гурии Пуппере, где они удачно прикидывались совами.

Ванька и Баб-Ягун кинулись к Тане.

– Эй, ты вся в крови! Ты ранена? – встревоженно крикнул Ванька.

Таня провела рукой по щеке. Действительно, кровь! Ее лицо, ладони и одежда были залиты чем-то неприятно бурым, что, замерзая, сворачивалось и темнело. Она вспомнила, что, когда бежала сквозь дым, натолкнулась на стену, и на нее сверху что-то опрокинулось.

Дверь вампирни «Мадам Вамп» распахнулась, и оттуда вместе с клубами вонючего дыма вырвались Бум и Малюта Скуратофф. Таня поспешно оттащила Ваньку и Ягуна за угол. Петляя по переулкам и подворотням, они выбежали из города и вскоре уже продирались сквозь кустарник к высохшему колодцу, где остались их инструменты.

– Кто это был? От кого мы убегали? – запыхавшись, спросил Баб-Ягун.

– Вампиры… Кажется, все это как-то связано с Симоргом, Перуном и Велесом… Я не успела понять.

– Они тебя видели? Запомнили? – озабоченно спросил Ванька.

– Видели… да… Запомнили? Не знаю… Похоже, я интересовала их с другой точки зрения, – отдышавшись, сказала Таня. – Ну что встали как столбы? Кто-нибудь собирается отваливать эту колоду или девушка сама должна за всех вкалывать? Шевелитесь, проклятики!

Баб-Ягун и Ванька пораженно уставились на нее. Таня спохватилась, поймав себя на мысли, что все больше становится похожа на Гробыню. Точнее, на что-то среднее между Гробыней и Грызианой Припятской. Это говорило только об одном – она все больше вживалась в свою роль, становясь по-настоящему темной. Эх, если бы поймать тот самый момент, когда ты – как будто ни с того ни с сего – начинаешь становиться хуже. Вначале медленно, толчками, еле-еле, потом все ускоряешься и наконец с увлечением, со свистом ветра в ушах мчишься вниз по обледенелой горке деградации.

– Ну дела, мамочка моя бабуся! Ванька, бери с той стороны… И-раз! Навались! – засуетился Ягун, бегая вокруг колоды и делая все возможное, чтобы «навалился» как раз Ванька. Сам же Ягун предпочитал остаться диспетчером-распорядителем.

Внезапно из-под колоды донеслось утробное урчание. Ванька и Ягун отскочили, на всякий случай вскинув кольца. Колода отвалилась, поддавшись чьему-то напору, и из колодца выглянул раздувшийся фиолетовый мертвяк с головой громадной, как котел, и белыми, точно вареными, зрачками. Он выбрался наружу и грузно уселся на край колоды. На щеках у него плясали зеленые узоры разложения.

Ребята отступили. Пока мертвяк был здесь, они не могли спуститься за инструментами, а сидеть на колоде мертвяк мог сколько угодно. У мертвяков не бывает срочных дел. Они уже всюду успели.

Вареные глаза пристально уставились на них.

– Признавайтесь, кто такие? Упыри, злыдни, анчутки, нечистики? Али из живых кто? – потребовал мертвяк, разлепив пальцем зеленые губы.

Таню едва не стошнило. Она отвернулась и зажала рот ладонью. Ягун хотел что-то буркнуть, но Ванька прыгнул на него и сшиб с ног.

– Ты что, забыл, чему нас учили? – зашептал он. – Если прицепится мертвяк, нельзя применять магию – раз. На его вопросы отвечать – два. Предметы брать из рук – три…

– Так что, в молчанку будем играть, песьи дети? – добродушно поинтересовался мертвяк, уперевшись в них белыми зрачками. – За барахлом своим, значит, пришли? Рожденный ползать летать не может? Хе-хе! Контрабасики нужны, пылесосики, а? А вот не дам ничего, пока со мной не поговорите. А то смотрите: асилков позову, утопленников али полудниц. Взвоете тогда!

Ребята молчали. Мертвяк неохотно слез с колоды и принялся прохаживаться вокруг. На его коже и одежде видны были следы земли. Ванька с Ягуном переглядывались, прикидывая, нельзя ли как-то отвлечь его и прорваться к колоде.

– А ведь знаю, зачем вы здесь… Все знаю! За посохом явились! – вдруг заявил мертвяк.

Таня быстро подняла голову и взглянула на него, невольно прислушавшись. Поняв, что его слова услышаны, мертвяк торжествующе забулькал.

– Что, интересно про посох, песьи дети? Хоть одно словечко скажите, а то дальше не расскажу! – пригрозил он, озабоченно поправляя пальцем губы.

Ребята молчали. Мертвяк некоторое время угрюмо сидел на колоде, требуя ответить «да» или «нет». Наконец, убедившись, что разговаривать с ним никто не собирается, мертвяк ударился в философию.

– Эх вы, живые! Трясетесь над собой, то да се, прям глядеть противно. Тыщу лет, что ль, на свете жить собираетесь? Рано или поздно все равно свидимся, коль до той поры я совсем в гниль не уйду… Я тоже для себя жил, о душе не думал, а теперь вон с телом своим проклятым никак не расстанусь! Те, которые пошустрее, давно уже тела побросали да ввысь упорхнули. Что им тела – дрянь! А я в плоти жил, в плоти и порчусь. И на вечность эту вашу, на небо я чихать хотел! А, что молчите: так или не так? – вдруг быстро произнес мертвяк, подпирая ладонями непрочно сидящую голову.

Ответа он снова не получил, что его ужасно разозлило.

– А, чтоб вас!.. Умненькие стали! Нет чтоб вежливо со старшим побеседовать, а после в одной могилке с ним полежать!.. Ну да Древнир с вами – и так скажу… Посох этот ваш вампиры у богов утащили, хотели власть над миром получить, да только недолго он у вампиров пробыл… Украли его и у них. Теперь вампиры и сами не знают, где его искать. А я знаю… Из-под земли-то оно многое видать. Она только с виду непрозрачная, земля-то… А как ляжешь – мигом все насквозь увидишь.

Таня, Ванька и Ягун ждали. Мертвец еще некоторое время побулькал. Потом, не церемонясь, оторвал у себя ухо и, крикнув: «Лови!» – бросил его Тане. Таня замешкалась. Ухо отскочило от ее руки и превратилось в скомканный лист.

Таня машинально подняла его с земли и развернула. Лист оказался вырванной из модного журнала фотографией, на которой заснято было… да-да… семейство Дурневых, запечатленное в гостиной собственной квартиры на Рублевском шоссе.

Увидев знакомые лица, малютка Гроттер одеревенела. Она и не предполагала, что щупальца самого доброго депутата дотянулись и до Лысой Горы.

Внезапно бумага начала съеживаться, и Таня поняла, что все еще держит отрубленное ухо. Она закричала и с омерзением отбросила его. Мертвяк поймал свое ухо, прилепил на место и, вздрагивая, точно бурдюк, зашлепал в сторону кладбища. Шагов через двадцать он обернулся. Вид у него был торжествующий, как будто он уже достиг того, чего хотел.

– До встречи! – сказал он и омерзительно расхохотался.

Тане стало вдруг не по себе. Перед глазами запрыгали гробовые лопаты и пошлые еловые венки «От домоуправления». Она поняла, что сделала непростительную ошибку.

– Тань, нельзя принимать ничего из рук мертвеца, – убито сказал Баб-Ягун.

– Но я не принимала из рук! Я подняла с земли! – поспешно возразила Таня, отлично понимая, что это слабое возражение.

– И еще одна ошибка. Нельзя следовать совету мертвеца. А мы последовали его совету. Или, во всяком случае, собираемся, – озабоченно сказал Ванька Валялкин.

– А что нам еще делать, если нам больше никто не советует? Остальным, по-моему, вообще плевать, что будет с этим миром, – огрызнулась Таня.

Ванька Валялкин нырнул в колодец, предварительно убедившись, что в нем больше никого нет. Вскоре контрабас, часы с кукушкой и пылесос взмыли в облачное небо и, покружив некоторое время над Лысой Горой, взяли курс на Тибидохс.

Глава 11

ГУРИЙ ПУППЕР – ОДИНОКИЙ И… ПОХИЩЕННЫЙ

Вернувшись в Тибидохс к полудню, Таня, Ванька и Баб-Ягун застали на Буяне жуткий переполох. Первой их мыслью было, что случилось самое страшное. Симорг, Перун, Велес и Триглав прорвались в их отсутствие из Потустороннего Мира, но нет… Зеркало по-прежнему стояло в кабинете у Сарданапала, а сам проход худо-бедно блокировался защитной магией.

Оказалось, причина переполоха была в некоей новости, которую с утра десятки уже раз передавали по зудильнику. Вот и сейчас, едва Таня вошла в комнату, зудильник вновь затарахтел:

– Привет, проклятики и продрыглики! И вы, маги, магессы, магвочки и маггеры! С вами ваша очаровательная Грызианочка! Целую ваши ушки, лысинки и тэ дэ! А теперь вцепитесь в стульчики! Сегодня в «Последних магвостях» всего одна тема, зато какая!.. На рассвете из Магфорда таинственно исчез Гурий Пуппер! Подробности исчезновения самые кошмарные! Окно комнаты Пуппера было распахнуто настежь. На полу валялись вещи и плащи-невидимки из уникальной пупперовской коллекции. Сам Гурий пропал неизвестно куда. Его любимая метла также не была обнаружена на привычном месте.

Как полагают, Гурий Пуппер был похищен перед рассветом группой неизвестных магов. Вероятнее всего, они скрутили нашего дорогусика, наложили на него зомбирующее заклятие и, погрузив на его же собственную метлу, увезли в неизвестном направлении. Первыми пропажу обнаружили гуриехранители Прун и Гореанна из фан-клуба, когда совершали утренний обход Магфорда. Произошло это около четырех часов утра. Сейчас оба находятся в маглиции, где, рыдая, дают исчерпывающие показания. Магов-дознавателей больше всего интересует, каким образом группа похитителей смогла проникнуть в тщательно охраняемый Магфорд. Это могло произойти только в случае, если кто-то сообщил им заклинание перехода, которое в целях конспирации менялось каждые два-три дня.

Неизвестно также, с какой целью был похищен Пуппер, однако американский маг дядя Сэм уже успел обвинить во всем всемирного злодея Бама Хлабана, о котором точно известно лишь то, что последние сто лет его никто не видел. «Хлабан похитил Пуппера в бессильной попытке разрушить мировую демократию и покуситься на нашу традиционную систему ценностей! Так как нам пока неизвестно, куда именно был перевезен Гурий, мы ответим высадкой магического десанта одновременно во всех странах мира! Наши ковры-самолеты уже готовы к ковровым бомбежкам!» – заявил дядя Сэм, впервые представший перед прессой после истории с тетей.

Магвокаты Пуппера с утра стоят на ушах и подают в суд на кого попало. Личный тренер и личный пресс-агент Пуппера выдвигают самые невероятные версии. Магфорд оцеплен тройным кольцом маглиции, которая прочесывает каждый уголок этой школы волшебства. Профессор Ы.Ы.Флянг принимает таблетки от расширения печени и дает интервью, красочно описывая свои переживания. Оказывается, перед рассветом он плохо спал, и у него жутко чесались ноги. «У меня так всегда бывает в предчувствии беды!» – замечает Флянг. Издательство, занимающееся выпуском календариков с Гурием, уже заключило с господином Флянгом договор на серию романов с рабочим названием «Гурий Пуппер – одинокий и похищенный». На банковский счет Гурия Пуппера в банке гоблинов наложено блокирующее заклятие. Теперь с него нельзя снять ни одной зеленой мозоли. Это сделано на случай, если похитители украли Гурия в надежде получить за него выкуп…

Грызиана Припятская продолжала тарахтеть, дружелюбно моргая бельмастеньким глазом, что не мешало ей порой бросать в снимавшую ее камеру косой взгляд, от которого у всех, кто видел ее на экранах зудильников, начинали трещать защитные жилетки. Те же, у кого жилетки отсутствовали, были, скажем, в стирке, ощущали легкое головокружение и сильную, почти патологическую симпатию к бойкой ведьмочке.

Неожиданно в кадре на миг появилась чья-то волосатая рука в кольцах и золотых часах и положила перед мадам Припятской бумажку. Грызиана взглянула на нее, и лицо ее внезапно приобрело выражение, которое бывает у охотничьих собак, почуявших дичь. Длинный верткий нос ведьмы втянул воздух.

– Ну держитесь, продрыглики! Сейчас ваша Грызианочка вас ошарашит! Поднимите мне веки, как говаривал мой первый муж Вий! Минуту назад мы получили из Тибидохса сообщение! Его прислал один из наших друзей, которому мы всецело и полностью доверяем. К сожалению, в целях сохранения секретности я не могу сообщить вам имени нашего информатора, а лишь вскользь замечу, что его не поддающийся расшифровке кодовый позывной ДемГор. Не думаю, что это хотя бы на миллиметр подвинет вас к разгадке тайны.

Грызиана поднесла к глазам бумажку:

– Итак, сам текст сообщения: «Вчера в полночь трое старшеклассников Тибидохса – Татьяна Гроттер, Иван Валялкин и Баб-Ягун – улетели с крыши Главной Башни в неизвестном направлении. Они отсутствовали всю ночь и вернулись лишь утром. На руках и лице Татьяны Гроттер были следы крови. Тчк.».

Мадам Припятская многозначительно кашлянула три раза, словно поставив троеточие.

– Разумеется, я не берусь делать никаких выводов, особенно бесплатно, но не логично ли предположить, что Гроттер, Валялкин и Ягун направились в Магфорд, пробрались в комнату Пуппера, учинили там разгром, после которого похитили самого Гурия, связав его, положим, простыней? Ох уж эти русские с их кошмарными законами и дикими нравами! Ой, мама, я же сама русская, ну да это не в счет… Вынесем меня за скобочки и будем считать, что я цивилизанутая… тьфу ты… цивилизованная, а мой дедушка англичанин.

– Чушь собачья! Вот уж точно цивилизанутая!!! – с раздражением произнесла Таня.

Она взяла зудильник и метким, натренированным драконболом движением запустила его под Гробынину кровать. Зудильник ударился о стену. Слышно было, как Грызиана вначале выругалась, а потом злобно сказала:

– И еще один фактик к размышлению! Про кровь на одежде Татьяны Гроттер! Была ли это кровь бедного английского сиротки, которого эта кошмарная девица запытала до смерти?.. Пока, продрыглики! Скучайте по своей Грызианочке! И не забывайте меня бояться!

– Ага, уже прям вся дрожу! – пробормотала Таня, быстро сообразившая, что в самое ближайшее время ей придется давать объяснения.

Дверь кто-то пнул ногой. В комнату ввалилась хмурая Гробыня. Таня была почти уверена, что та сейчас обрушится на нее с обвинениями, но Склепова была не в настроении на кого-либо нападать.

– Привет, Гроттерша! Моего маленького Пупперчика сперли, слыхала? Вот гады завистливые! – буркнула она.

– М-м-м-м… – пробормотала Таня.

Гробыня ее не слушала. Она слушала себя.

– Вся школа как улей гудит. Пуппер-Пуппер-Пуппер… И кому, интересно, понадобился мой Гурочка, а?

Гробыня подозрительно взглянула на Таню, но после, махнув рукой, сказала:

– Ладно, Гроттерша… Там тебя Сарданапал зачем-то зовет. Велел мне передать, что он будет у себя в кабинете… Так что топай! Желаю тебе пуха, пера и всех прочих неприятностей!

Когда Таня, косясь на золотого сфинкса, вошла в кабинет к главе Тибидохса, академик стоял у зеркала и разглядывал Черные Шторы. Шторы злорадно трепетали. Изредка они хищно раздувались, и тогда с другой, зазеркальной стороны слышался жалкий писк Безумного Стекольщика.

– Хочу сказать тебе спасибо за идею… Сегодняшняя ночь прошла довольно спокойно. Во всяком случае, для Тибидохса. Правда, это можно сказать не о всех, – заметил Сарданапал, поворачиваясь к Тане.

Безумный Стекольщик издал леденящий душу крик, в котором слышалась паника. Шторы зашевелились и окутались фиолетовым черномагическим сиянием. Крик Горбуна моментально смолк и перешел в надрывный, почти волчий вой, который логичнее было ожидать от оборотня, чем от зеркального духа.

Академик приподнял Шторы. Горбун с Пупырчатым Носом сидел, забившись в верхний угол. Он был угрюм и злился на весь белый свет. На изнаночной стороне Штор отражался другой стекольщик – с чудовищным горбом и распухшим багровым носом, смахивающим даже не на нос, а на огромную раздувшуюся мочалку. И этот новый стекольщик, злобный, как рой ос, все время подпрыгивал, размахивал тонкими руками и обрушивал на первого Горбуна волны магии.

– Сам напросился! Часов до трех все было спокойно, пока ты не надумал поджечь Шторы. Сидел бы себе тихо – теперь бы не жалел! – назидательно обратился к нему академик.

Безумный Стекольщик раздраженно зыркнул на Сарданапала, однако даже не покусился на его отражение. Он был окончательно подавлен. Академик опустил Черные Шторы, вновь заставив двух горбунов соприкоснуться, и отвел Таню в сторону. Его длинные усы весело прыгали.

– Видишь ли, девочка моя, – таинственно прошептал он, – как я понял, свойство этих Штор в том, что они удесятеряют всякую направленную против них магию и пересылают ее по обратному адресу. Полагаю, именно этим можно объяснить появление второго Горбуна, который теперь задает жару первому. Ведь если разобраться, то Шторы тоже нечто вроде магических зеркал, только они отражают не внешнюю сущность, а внутреннюю… То, что происходит у нас в душе: наши страхи, кошмары, затаенные мысли… А бороться со своими затаенными мыслями злобой – не самая верная тактика!

Золотой сфинкс зарычал на черномагические книги, бившиеся в прутья клетки, и всполохом света вспрыгнул на стену, сделавшись плоским, как картина. Похоже, он вновь развлекался с третьим измерением.

– К сожалению, Перуна, Симорга, Велеса и Триглава Шторам все равно не остановить… Их магии явно не хватит, чтобы не пропустить к нам эту четверку, тем более что древние боги редко страдают внутренней противоречивостью. Они цельны, яростны и крайне редко думают. Вернее, они думают одновременно с действием и возводят все свои действия в абсолют, выдавая их за вселенский закон. Но, возможно, теперь у нас появился шанс, – продолжал академик. – А теперь твоя очередь. Что там на Лысой Горе?

Таня подробно, ничего не пропуская, рассказала о подслушанном разговоре и мертвяке.

– Вампиры ищут посох… – закончила она.

Сарданапал задумчиво кивнул. Тане, внимательно смотревшей на него, почудилось, что ее слова не слишком удивили академика, словно он догадывался обо всем заранее.

– Посох… Да, скорее всего, им нужен именно он… – сказал Сарданапал. – И не только вампирам. Возможно, ты не знаешь, но посох волхвы вырезали из ветви мирового древа много лет назад. Волхвов, служителей и первых жрецов, давно уже нет на свете, но это не меняет дела. В посохе сосредоточена огромная энергия поклонения древним богам. Вера, накопленная за столетия. Если разобраться, то именно он, посох, давал богам силы сейчас, в переменчивом мире, когда все о них забыли. Вампиры украли этот посох у языческих богов, надеясь с его помощью навредить нам, магам. Но после кто-то похитил посох у самих вампиров. Ты не догадываешься, где посох может быть теперь?

– Нет. Но все это точно связано как-то с моими родственниками Дурневыми. Если, конечно, можно следовать совету мертвяка, – осторожно сказала Таня.

Сарданапал усмехнулся. Его усы сложились в назидательную и одновременно крайне двусмысленную фигуру.

– Бывают такие загадочные родственники, с которыми все на свете связано. Эдакие перекрестки, к которым волей-неволей сходятся все дороги. С точки зрения лопухоидов, это нелогично и странно. С точки же зрения истинной магии, как ее понимал, скажем, Древнир, нет ничего объяснимее. Последней и единственной случайностью этого мира было само возникновение мира, как шутил некогда профессор Клопп. Правда, теперь Зигфрид уже не шутит, а лишь забивает мне замок всякой дрянью. Недавно даже ухитрился привязать моему сфинксу жестянку к задней лапе, – заметил он.

– Значит, мне придется лететь к Дурневым? – спросила Таня.

– Возможно, и очень скоро… Но… час еще не пробил.

– А когда он пробьет? – удивленно переспросила Таня.

Академик покачал головой. Сфинкс на стене предостерегающе зарычал. Оба явно не собирались делиться своими тайнами.

– Сейчас не время говорить об этом. Я сам еще многого не знаю, – уклончиво сказал Сарданапал. – Не беспокойся, мы с Медузией не спустим с Дурневых глаз… И еще одно: о Пуппере не волнуйся. Не слушай этого бреда по зудильнику. Я знаю, что ты никак не связана с похищением Гурия… Да и вообще, у меня есть основания сомневаться, что его похитили.

– КАК? Так, значит, Гурия никто не?.. – начала Таня.

Улыбнувшись, академик махнул ей усом, показывая, что занят и никаких других пояснений не будет.

– Иди! Со временем ты сама все узнаешь. Меди недаром говорит, что слишком большое нетерпение всегда портит удовольствие, – сказал он жизнерадостно.

Когда Таня выходила, Черные Шторы шевельнули тяжелыми кистями, прощаясь с ней. Безумный Стекольщик скорбно и душераздирающе завыл, царапая раздувающуюся ткань.

Говоря простым русским языком, он окончально доконал сам себя.

* * *

Потянулись дни – пасмурные, короткие дни декабря. Ветер, снег, мороз… Потом оттепель – и снова ветер, снег, мороз. Смотреть было совершенно не на что. Разве что на замерзших русалок, которые по очереди дежурили у полыньи, карауля, чтобы ее не затянуло льдом, да на нежить, деятельно шнырявшую в рытвинах и писавшую ночью на выпавшем снегу всякие нехорошие слова для обогащения и без того феноменальных познаний малютки Клоппика.

Ваньку Валялкина Ягге и Тарарах попросили помочь присматривать за Зализиной. Большую часть дня Лиза неподвижно сидела на краю кровати в магпункте и смотрела в стену. Но порой в нее вселялся злобный дух. Она вскакивала, начинала выкрикивать нечто нечленораздельное, билась о стены и даже пыталась выброситься в окно. По этой причине возле нее все время должен был кто-то находиться. Таня тоже предлагала Ягге свою помощь, но Ягге заявила, что это невозможно. Стоило Зализиной увидеть Таню, как приступы следовали у нее один за другим. Она бросалась на нее, кусалась и пыталась задушить…

– Это не она, ты не думай… Это все сглаз этот, будь он неладен, – говорил тогда Тарарах, бережно удерживая извивающуюся Зализину в своих медвежьих объятиях.

В любом случае Тане было ясно сказано, чтобы она держалась от магпункта подальше.

Соловей О. Разбойник, характер у которого совершенно испортился, устраивал команде по две тренировки в день – утром и вечером. Таня не тренировалась с командой, хотя ежедневно летала на контрабасе, что называется, для души. Изредка, чтобы окончательно не утратить драконбольные навыки, она занималась по системе Делала Критского. Ловить горошины, просто подбрасывая их, было ей малоинтересно, и она придумала накладывать на них ушустряющий сглаз. В результате вся горсть с умопомрачительной скоростью разлеталась в разные стороны – оставалось только мчаться следом и ловить.

Вымотанная сборная Тибидохса, в течение нескольких часов «разогревавшаяся» с пятью-шестью молодыми драконами, была как бочка с порохом. После тренировки, когда Соловей уходил, достаточно было искры, чтобы между игроками вспыхнула ссора. Как-то острый на язык Баб-Ягун сказал нечто колючее Семь-Пень-Дыру, который, в свою очередь, хамски повел себя по отношению к Кате Лотковой, едва не протаранив ее в воздухе.

Когда Cемь-Пень-Дыр размахнулся (он предпочитал лопухоидные способы драки), Ягун выдвинулся вперед, чтобы разобраться с ним, но тут Верка Попугаева с визгом: «Ай, мальчики, не надо драться!» – повисла у Ягуна на плече. Внук Ягге невольно замешкался. Семь-Пень-Дыр воспользовался удачным моментом и ударил. Ягун упал.

– Попугаева! Больше не надо меня защищать! – мрачно сказал он, поднимаясь. Семь-Пень-Дыр к тому времени уже умчался куда-то на своем пылесосе.

– Но я же хотела как лучше! – воскликнула Попугаева.

– Я так и понял. В следующий раз, когда ты захочешь как лучше, просто отойди в сторонку… – посоветовал Ягун.

– Но драться отвратительно! Это противоречит уставу школы! Темное и белое отделения должны существовать в мире… Я сообщу Клоппу! – поджимая губы, сказала Верка.

– Угу, сообщи… Вон он стоит, твой Клопп, далеко ходить не надо… Эй, Клоппик, кончай ковырять палочкой драконий помет, поди сюда!

– Нет, не Клоппу! Я скажу Сарданапалу! Сегодня же! Он должен знать о поступке Семь-Пень-Дыра! – поправилась Верка.

– Ой, мамочка моя бабуся! – взмолился Ягун. – ПОПУГАЕВА!!! Да что за существо ты такое! Не надо никого защищать! Не надо никому ничего говорить! Все без тебя разберутся! Умоляю: сгинь! Просто провались сквозь землю, и все! Надоела ты мне хуже горькой редьки! Ты всем надоела!

Верка оскорбленно вспыхнула и отошла. Ягун почувствовал себя неловко. Он явно задел в душе Верки струну, которую никак нельзя было задевать. Да, Попугаева нелепая, но разве она виновата в своей нелепости? Разве не бьется в ее груди такое же сердце, которое хочет любить и хочет, чтобы и его тоже любили?

Внезапно кто-то коснулся Ягуна. Он вздрогнул и повернулся. Перед ним стояла Катя Лоткова. Она платком промокнула ему кровь на губе. А на лице у Лотковой было нечто такое, что Ягун ощутил, что его акции резко поднялись в цене…

* * *

В тот же день перед обедом Таня ненадолго заглянула в гостиную Жилого Этажа. Она вспомнила, что вчера, готовясь к снятию сглаза, забыла на подоконнике тетрадь. Тетради на месте не оказалось, но Таня догадалась заглянуть за спинку стоявшего рядом дивана, который, по слухам, некогда использовался для полетов. Таня полезла за тетрадью. Она была за диваном, когда услышала, что в гостиную кто-то вошел, и определила по голосам, что это были Жора Жикин и Ванька Валялкин. О ее присутствии оба явно не подозревали.

Вначале Таня собиралась, выбрав момент, выскочить и напугать их, но почти сразу передумала. Это было бы глупо и слишком по-детски. Ей захотелось посмотреть, как поведет себя Ванька, когда он рядом не с ней, а с кем-нибудь еще.

Две пробегавшие мимо третьекурсницы искоса взглянули на Жикина и, перешептываясь, захихикали, надеясь обратить на себя его внимание. Жора наградил их снисходительной улыбкой и помахал ручкой.

– Жикин, а ты ведь девчонкам нравишься! – сказал Ванька.

– М-да, кое-кому… – принялся скромничать Жора.

– Ничего себе – кое-кому! Половине школы!

– Да ладно тебе! Я ведь для этого ничего не делаю! – небрежно развалившись на злополучном диване, согласился Жикин.

– Совсем ничего? Прямо ничегошеньки? – усомнился Ванька.

– Как тебе сказать… Девчонки, они любят раскованность, уверенность, но вместе с тем надо порой и за руку взять, и поцеловать, если придется. А дальше, как грипп, все само собой распространится. Это вроде как правило: если в тебя влюбились хотя бы три девчонки – через неделю их будет уже десять. Те своим подругам проболтаются, те своим… Вон третьекурсницы только что прошли, видел? Я ведь, между прочим, не помню даже, как их зовут… – самодовольно заявил тибидохский лев.

– А мне показалось, ты их знаешь… Ты им так улыбнулся.

– Опыт, милый мой, опыт… – томно сказал Жора. – Заметь, девушек было две, а я, выходя из положения, улыбнулся даже не кому-то конкретно, а глядя между ними. Теперь каждая думает, что я улыбнулся ей. Тактика!

Ванька спокойно смотрел на него. Сложно было понять, как он относится к словам Жикина. Таня надеялась, что без восторга. Ее лично Жикин раздражал. Он был самовлюбленный красавчик, весь какой-то искусственный, подленький даже не до мозга костей, а до костного мозга. Только одна эта подлость и была в нем настоящей, о чем сам Жикин едва ли догадывался.

– Девушки, они, друг мой, бывают разные, – продолжал разглагольствовать Жора. – Но в каждой что-то есть, если разобраться. У меня на это наследственный нюх… Недаром мой лопухоид-папа выплачивал алименты даже одной знаменитой актрисе… О его прочих женах я не говорю. А актриса эта мелкая оказалась женщина, без полета…

– Хм… Вот ты какой! А Гроттер, она красивая? – неожиданно услышала Таня Ванькин голос.

Таня напряглась. Самым правильным было выйти из своего укрытия, но она этого не сделала. Вместо этого она осторожно выглянула, стараясь не упустить не то что слова, но даже выражения лиц Жикина и Ваньки. Но тут ее поджидало разочарование: она видела лишь их спины.

– Ну э-э… Если ты так хочешь… ладно, скажу. – Дон-Жуан тибидохского разлива замялся, подыскивая правильный эпитет.

Всех ящичков, по которым Жора Жикин рассортировывал девушек, у него было четыре. Первый, самый элитный, именовался «высший класс», второй был «норма», далее шел ящичек «у нее красивые глаза», и, наконец, самый большой и просторный именовался: «она любит животных».

Таня чувствовала, что Ванька с нетерпением ждет ответа. Она и сама ждала его с нетерпением и страхом.

– У нее красивые глаза. Но… и животных она тоже любит, – выдавил наконец Жикин.

– То есть она некрасивая? – спокойно уточнил Ванька.

– М-м-м… Ну что значит некрасивая? До Лотковой или там до Склеповой, ясное дело, не дотягивает. Но все-таки лучше Попугаевой… В общем, для тебя, наверное, сойдет, – снисходительно сказал Жикин.

Таня была уверена, что Ванька сейчас ударит Жикина в нос, стремясь придать классическому носу Жоры более простые формы. Но… Ванька этого не сделал.

Вместо этого он достал из кармана маленькую деревянную шкатулку, в которой, видно, лежали какие-то травы для магпункта, повертел ее в руках и закрыл крышку. Потом встал, окинул Жору задумчивым взглядом и быстро ушел. Через некоторое время, пожимая плечами, удалился и Жикин.

Таня продолжала сидеть за диваном, уткнувшись лбом в его источенный жуками деревянный каркас. Она ничего не видела и не слышала. Ее трясло от слез и безысходного гнева. На душе у нее было так мерзко, будто туда кто-то плюнул. Плюнул не чужой, до кого ей не было дела, а тот, перед кем душа давно уже доверчиво открылась.

Таня ощутила себя преданной. Преданной и проданной…

* * *

Поздно ночью, когда Таня, выплакавшись, уже спала, в окно кто-то настойчиво постучал. Таня открыла глаза и приподнялась на подушке, пытаясь понять, померещилось ли ей. Гробыня мирно посапывала. Во сне она мало походила на роковую девицу с темного отделения и была мила и тиха, как ангелочек. Сложно было поверить, что в этой головке в дневное время могут роиться зловещие замыслы.

Скелет Паж, он же Дырь Тонианно, поскрипывал на своей подставке и, покачивая перьями на шляпе, видно, шептал судьбе самые разнообразные слова.

Стук повторился. Таня подошла к окну и, прижавшись носом к стеклу, осторожно выглянула.

Перед окном – одетый не по погоде, продрогший, как цуцик, с застывшей на носу сосулькой неясного происхождения – завис на метле Гурий Пуппер. Он был одинокий и печальный. Казалось, еще мгновение – и он просто обрушится вниз, превратившись в ледяную глыбу.

– О, Таня, Танечка! Я сбежал в Тибидохс! Я буду жить у вас! Я ненавижу Магфорд! – произнес он с надрывом.

– Ты с ума сошел! Тебя ищут! Тут некоторые болтают, что я тебя насмерть запытала, – только и сказала Таня.

– Таня, пожалуйста, открой мне окно! Или я буду упадать в сугроб и умирать на ровный место! – одеревеневшими губами произнес Пуппер.

Он говорил по-русски довольно правильно для иностранца, но с забавными ошибками, возникавшими всякий раз, как он сбивался с проторенной речевой дороги.

Таня решительно толкнула раму. Пуппер вместе с метлой с трудом протиснулся в комнату, впустив ледяной зимний воздух…

Глава 12

ПОЛЯРНЫЕ ДУХИ

Вечером тридцатого декабря Шурасик сидел в общей гостиной и, забравшись с ногами на диван, сыгравший с Таней такую злую шутку, записывал что-то в толстенной тетради. Тетрадей и блокнотов у Шурасика было немыслимое количество, и все заполнены крайне неразборчивым почерком, больше напоминавшим прыжки кардиограммы. Будь Шурасик, скажем, великим писателем, оставившим свое наследие потомкам, его библиограф намылил бы веревку, застряв где-нибудь на первой трети бесконечного литературного пути покойного.

«Сколько стоит килограмм времени? Больше, чем полкило снов?» – строчил Шурасик, мусоля заговоренный черномагический карандашик с грифелем, сплетенным из солнечных лучей.

Фраза была хороша, никто не спорит, на этом месте вдохновение Шурасика иссякло. Он отложил карандаш и стал думать, что бы еще такого ему написать. Перед мысленным взором Шурасика, резвясь и прыгая, проносился месяц декабрь собственной персоной.

Месяцы бывают разные. На каждом красуется какой-то знак, вроде клейма или отметины. Бывают месяцы под знаком Рыб, Овна и Тельца, бывают под Львом, Девой и Весами… Но это если все идет по плану и привычное течение ничем не нарушается, как это произошло теперь. Так, декабрь месяц в Тибидохсе, против всякого ожидания, прошел почему-то не под знаком Стрельца или в крайнем случае Козерога, а под знаком Пуппера…

Прибыв где-то в десятых числах, Пуппер едва не был прихлопнут Грааль Гардарикой, но сумел уцелеть благодаря высокой скорости, которую развивала его метла, и охранной магии. Одеревеневший от мороза, Гурий пару дней приходил в себя в магпункте, с присущей ему скромностью весьма конспективно рассказывая о тех ужасах, которые ему довелось пережить. Сбежав из Магфорда от склочных магвокатов, тренера и издателей, выпускающих календарики с его портретом, Пуппер взял курс на Буян, но сбился с пути и множество томительных часов хаотично рыскал над океаном, пока наконец, полуживой от усталости, не обнаружил русского острова.

Весть о прибытии Пуппера облетела Тибидохс за считаные минуты. Верка Попугаева и Дуся Пупсикова как сумасшедшие носились по коридорам и голосили:

– Пупперчик тут! Он от Пруна ушел, от Гореанны ушел! От нас не уйдет!

У магпункта собралась огромная толпа. Лишь суеверный ужас, который умела внушить к себе Ягге, мешал толпе ворваться внутрь и разорвать Пуппера на сто тысяч автографов и памятных фрагментов. Пуппер тихо бредил на кровати, бессвязно повторяя: «Русская Таня… Драконбол… Не отдавайте меня в Магфорд, там меня все забодали!»

Ягге энергично растирала ему спину и грудь камфорным спиртом, удивляясь тому, какой Пуппер тощенький.

– Не то что мой Ягунчик! Из моего Ягунчика двух Пупперов сделать можно! – говорила она.

Уже на другой день, едва новость, что Пуппер обнаружен, распространилась по миру, магическая защита Буяна затрещала. На остров рвались сотни журналистов, всевозможных представителей Магщества и просто фанов. Сарданапалу пришлось проявить большую твердость. Такую большую, что собственной твердости у него точно не хватило бы, не найди он надежную опору в Медузии и Поклеп Поклепыче. Последний даже предлагал напустить на журналистов голодных драконов и огорчился, когда академик отказал.

В результате большинству журналистов дали от ворот поворот. На Буян были пропущены только «Последние магвости», «Маг-ТВ» и радиостанция «Колдуй-баба», стрекотавшие своими зудильниками до потери пульса.

Гробыня Склепова сделала себе грандиозный пиар, заявив, что Пуппер прилетел к ней и стучал в окно ее комнаты. «Но я, разумеется, как порядочная девушка, не пустила бы его, если бы не эта взбалмошная Танька, которая всем надоела своей страстью к Пупперу!» – заявляла она. На другой день во всех магзетах появились крупные портреты Гробыни с жирными заголовками: «ЕЕ ЛЮБИТ ПУППЕР», «ДЕВУШКА ГУРИЯ» и «БУДУЩАЯ МАДАМ ПУППЕР». Одна же желтая газетенка разродилась большой статьей: «ГРОТТЕР ДОСТАЛА ПУППЕРА ПРИЗНАНИЯМИ В ЛЮБВИ».

Учитывая, что большинство магов, мало отличаясь этим от лопухоидов, не всегда способны формировать собственное мнение, зато охотно следуют чужому, в Гробыню немедленно вслед за своим кумиром влюбилось около тысячи фанов Пуппера. Купидончики, навьюченные цветами и конфетами, потянулись в Тибидохс к неподражаемой и таинственной «мадемуазель Склепп». Гробынин зудильник трещал не переставая. Ревнивый шейх Спиря, по слухам, перегрыз свою метлу.

Тренер Пуппера, силой и со скандалом пробившийся в Тибидохс, стоял перед Гурием на коленях, умоляя его вернуться, но Пуппер был непреклонен. Он заявил, что собирается пробыть на Буяне весь декабрь и лишь в начале января вернется в Англию, чтобы проверить правильность начисления процентов на свой счет в банке. Международный скандал был Пупперу, мягко скажем, по барабану.

Тренеру пришлось уступить, тем более что Гурий надсадно кашлял и пытался нашарить у кровати свою метлу, чтобы было чем прогнать чуткого руководителя. В конце концов тренер удалился, покачивая головой и на прощание на всякий случай проверив специальной меняющей цвет заговоренной бумажкой, не зомбирован ли Пуппер. Признаков зомбирования не обнаружилось, и разочарованный тренер покинул Буян на спаренных метлах, пообещав вернуться вместе с десантом дяди Сэма.

Состояние Пуппера было тяжелым. Ему требовалась сиделка, но он не соглашался ни на какую другую сиделку, кроме Тани.

– Ну что, завела себе женишка? Теперь ухаживай давай! Заморские – они хрупкие! Морозцем чуть прихватит – сразу расклеились, – хмыкнула как-то Ягге.

Таня уныло кивнула. Она поняла уже, что ей не отвертеться. К тому же Пуппер действительно заболел из-за нее.

– А может, его того… магией по-быстрому вылечить, а, бабусь? – предложил Баб-Ягун.

Ягге зыркнула на него так строго, что ее внук мгновенно завял.

– МАГИЕЙ? Да ты понимаешь, что он весь в защитных блокировках? Рядом с ним счетчик Гейгера и тот зашкалит! Попробуй я только простенькое заклинание применить – все завопят, что мы его зомбировали и влияем на его волю… Так что придется по старинке лечить: в баньке парить да малиной горячей отпаивать.

Магпункт был разделен перегородкой на две части. В одной его части помещалась Лиза Зализина, которой Тане даже на глаза нельзя было показываться, а в другой – упрямый Гурий, не соглашавшийся проглотить даже ложки куриного бульона, если эту ложку держала не Таня.

Все эти дни Ванька Валялкин вел себя крайне странно. Он избегал с Таней встреч и даже пересел на другой столик в Зале Двух Стихий. Причем это едва ли объяснялось ревностью к Пупперу, поскольку пересел Ванька еще накануне вечером, когда Пуппер был где-то над океаном.

Таня тоже не подходила к Ваньке. После того, что ей довелось подслушать, ей было физически больно даже смотреть на него.

«Тот, кого ты по-настоящему полюбишь, предаст тебя…» – шуршали у нее по ночам в ушах слова Чумы-дель-Торт.

Но все равно, хотя было уже очевидно, что Ванька предал ее, Таня никак не могла изгнать его из своих мыслей. Она раз за разом возвращалась в памяти к тому, что было прежде, и не замечала, когда быстро шедший на поправку Гурий брал ее за руку и что-то страстно бормотал, перескакивая с русского языка на английский. «Ну и пусть! Какая теперь разница?» – думала Таня, чувствуя горячие пальцы Пуппера.

Однажды, когда Гурий в очередной раз досаждал Тане своими признаниями, дверь магпункта распахнулась, и вошел Баб-Ягун. Таня попыталась стряхнуть руку Пуппера, которая неизвестно когда успела гусеницей переползти ей на колено, но было поздно.

– О, интимный момент! – пробурчал Ягун, хмуро уставившись на Пуппера. – Я, собственно, пришел посмотреть, не оставил ли я здесь шныряющую насадку для трубы?.. А, вот, кстати, и она! Ну да не буду мешать, эх мамочка моя бабуся!

Он взял насадку и, хмыкнув, удалился.

Таня вскочила, собираясь бежать за Ягуном, но внезапно поняла, что не сделает этого. С каких это пор она обязана отчитываться перед внуком Ягге? Что он ей, нянька? Да какое он вообще имеет право лезть в ее дела и забивать себе в баранью башку всякие глупости? В конце концов, Пуппер ради нее убежал из Магфорда и едва не погиб во время перелета – уж что-что, а это о многом говорит.

– Еще раз распустишь руки – больше меня не увидишь! – накинулась она на Пуппера.

Гурий обиженно надул губы.

– Но, Таня, почему ты такая суровая? Я же люблю тебя! – сказал он.

– ОПЯТЬ ЗА СТАРОЕ? Еще одно слово – и я пришлю к тебе Гробыню! Она давно рвалась за тобой поухаживать! – оборвала его Таня.

Возможно, это было не совсем вежливо, но Гурий успел уже изрядно наскучить ей.

– Ладно, ладно… Я исправлюсь! – поспешно сказал Пуппер и, смирно сложив ручки на животике, потребовал бульону.

Будь Таня чуть внимательнее, она заметила бы в глазах у Гурия легкий ужас. Пуппер боялся Гробыню – русскую девушку с «hleb-and-sol» – просто патологически. И это при том, что внешне Склепова по-прежнему продолжала притягивать его, вселяя в душу робкого англичанина неопределенные и пугающие его самого желания.

Напившись бульону, Пуппер еще некоторое время надоедал Тане списком гостей, которых он пригласит на помолвку. Список был довольно длинным – фамилий в сто – и начинался с какой-то тети Настурции. Последними в списке значились издатели календариков и представители Магщества Продрыглых Магций.

«И с чего Гурий решил, что будет какая-то помолвка? Ладно, пускай выздоравливает, я с ним потом объяснюсь!» – подумала Таня, великодушно разрешая Гурию мечтать, сколько ему заблагорассудится.

Дверь магпункта снова открылась. В магпункт вошел Ванька Валялкин и, явно игнорируя Таню и Пуппера, направился за ширму к Лизе Зализиной. Таня закусила губу.

– Конечно, Гурий, я жду не дождусь нашей помолвки! – громко сказала она.

Пуппер изумленно уставился на нее, не смея верить своему счастью. Но Таню интересовал не он, а Ванька. Ей почудилось, что Валялкин на секунду застыл, даже споткнулся, но после, не оборачиваясь, проследовал дальше.

«Ах так! Тебе все равно! Ну и мне все равно!» – решила Таня и принялась усиленно кормить Пуппера бульоном.

– Кушай, Гурочка, кушай, женишок мой родной!

– Таня, умоляю! Не надо так глубоко запихивать ложка! Я могу захлебываться и умирать! – в панике пробулькал Пуппер минуту спустя.

– Для умирающего ты слишком разговорчив! Ешь, пока дают! – буркнула Таня.

Малютке Гроттер на миг захотелось нахлобучить Пупперу на голову тарелку, но она сдержалась и стала кормить Гурия более аккуратно.

Шли дни. Пуппер окончательно поправился. Некоторое время Ягге еще сопротивлялась, требуя вылежать еще недельку, но потом махнула рукой и разрешила Гурию тренироваться вместе с командой Тибидохса.

– Только первое время особенно не надрывайся! Легонько, вполсилы! – наставляла его она.

Посмотреть на первую тренировку Пуппера собралась добрая половина школы. Из преподавателей пришли Поклеп Поклепыч, Великая Зуби и Тарарах.

Питекантроп выглядел неважно. На лбу у него был след от удара копытом, а рука была основательно покусана. Вчера циклопы принесли ему из леса раненую химеру. Как и все химеры, чудовище имело огнедышащую львиную пасть и туловище козы, а хвост был драконий.

Собственно, с этого хвоста все и началось. Химера ухитрилась защемить его в треснувшем дереве, ослабела от голода и выла так кошмарно, что ее услышали циклопы. Вой химеры, тоже гречанки по корням, тронул их мозолистые сердца. Опутав химеру веревками, они доставили ее в Тибидохс к Тарараху. По дороге неуклюжие циклопы неосторожно помяли и взбесили свою соотечественницу, так что под конец она была прямо-таки в бешенстве. Ну а последствия этого бешенства становились видны, стоило взглянуть на питекантропа. Единственным утешением для Тарараха служило то, что раны заживали на нем быстро, как на собаке.

Сарданапал на тренировку не явился, хотя и был горячим поклонником драконбола. Все знали, что академик безвылазно сидит у себя в кабинете. Трещины на зеркале становились все глубже, а четыре страшные фигуры видны были все отчетливее – и это несмотря на то, что Безумный Стекольщик, затравленный собственным отражением, совсем присмирел. Порой, по личному признанию главы Тибидохса, ему хотелось дать копеечку.

Тем не менее, хотя опасность с каждым днем становилась все реальнее, а суровые боги-мстители все ближе, Сарданапал не вызывал к себе Таню и не отправлял ее в мир к лопухоидам. Что-то останавливало его, точно академик наверняка знал, что нужный момент пока не наступил.

Хорошо еще, что Сарданапал на свой страх и риск сделал исключение и, сняв блокировку на Грааль Гардарику, разрешил провести в Тибидохсе матч с полярными духами. Драконбол в мире магов слишком важен, чтобы отменять его, пусть даже и по уважительной причине.

Ученики и преподаватели Тибидохса сидели на трибунах и наблюдали, как метла Пуппера, стремительная, точно перо, смелыми росчерками скользит по сиреневым тучам. Разумеется, Пуппер не следовал совету Ягге и тренировался с полной отдачей, явно рисуясь перед Таней.

Он ловил заговоренные пасы, красиво обыгрывал защиту и ловко ускользал от молоденьких драконов, которым очень хотелось разорвать новенького на сотни кусочков и использовать его метлу в качестве зубочистки.

Единственной, кого Пуппер определенно избегал и даже побаивался, была Гробыня. Следуя своей привычной тактике, Склепова не вмешивалась в игру, а лишь небрежно скользила на пылесосике посреди поля. Всякий раз, как взгляд Пуппера случайно падал на нее, Гурий на несколько мгновений деревенел и не мог поймать даже простейшего паса. Видно было, что душа и тело Пуппера тянут его в разные стороны. Душа – к Тане, а тело – и к Тане, и к Гробыне одновременно. Сказывался, вероятно, старый сглаз на фигурку из теста. Да что такое, в сущности, тело? Что с него, глупого, возьмешь?

К счастью для Пуппера и всей команды, такие периоды замешательства были кратковременны и почти не влияли на качество игры.

Прищурив единственный глаз, Соловей О. Разбойник внимательно следил за перемещениями нового игрока. Скуластое, точно вытесанное из единого чурбака лицо тренера не выражало никаких чувств. Сложно было сказать, что он думает о Гурии на самом деле и рад ли он такому прибавлению в команде.

Лишь значительно позже, когда к нему подошел Тарарах и негромко спросил: «Ну как?» – Соловей неохотно пробурчал:

– Главное, чтоб парень не загордился и Гоярын к нему привык. А то еще проглотит ненароком. Ну не любит Гоярын метельщиков, что тут поделаешь?

Тарарах кивнул. Ему тоже неплохо были известны привычки тибидохского дракона.

– Да, Гурий хорош, что и говорить… Да только знаю я кой-кого, кто играет получше Пуппера. И ты, разбойничья твоя душа, могу поспорить, знаешь! – грубовато, на правах старого друга, пробасил он.

Длинный шрам на вытекшем глазу Соловья дрогнул. Он ничего не ответил и заметно помрачнел, как если бы одно упоминание об этом причиняло ему боль. Но Тарарах все же заметил, что старик-тренер невольно повернул голову и бросил взгляд на ту скамью, где среди зрителей сидела Таня…

Тренировка в тот день завершилась на час позже, чем обычно. Так велико было воодушевление, вызванное яркой игрой нового члена сборной. Даже Семь-Пень-Дыр и Жора Жикин, обычно ревниво относившиеся к чужим успехам, признали мастерство Пуппера. Правда, Семь-Пень-Дыру для этого пришлось трижды пропахать носом песок на драконбольном поле. Это была расплата за попытки неудачного тарана.

А вот жикинский нос уцелел. У Жоры хватило ума не разгонять швабру с пропеллером и не состязаться с Пуппером в скорости.

Возвращаясь вечером к себе, у дверей своей комнаты Таня наткнулась на Ваньку Валялкина. Она шагнула было к нему, решив, что Ванька пришел просить прощения за свое дурацкое поведение, но Валялкин, искоса взглянув на нее, поспешно скользнул за угол. Пожав плечами, Таня повернула ручку двери и замерла на пороге. Футляр с контрабасом был выдвинут из-под кровати. Подозревая самое худшее, она кинулась к нему и отщелкнула застежку.

Слава Древниру, контрабас оказался цел, но лежавшее сверху хвостовое перо жар-птица, подаренное ей Ванькой за то, что она кормила птица, пока Ванька был болен, исчезло. Таня догадалась, что Валялкин забрал свой подарок. Причем не просто забрал, а унес его тайком и без спросу, что было гораздо хуже.

Таня захлопнула футляр и решительно задвинула его под кровать. В тот миг ей показалось, что вместе с футляром она задвинула и Ваньку. Раз и навсегда…

* * *

Баб-Ягун завел пылесос, немедленно окутавшийся сизым дымом, в котором изредка мелькали серебристые блестки русалочьей чешуи. Убедившись, что двигатель работает ровно и без перебоев, Ягун вскочил на пылесос, взял наперевес трубу и стремительно стартовал. Хлопьями падал снег. Небо было белым и бесцветным.

Замерзшие ангарные джинны, нелепо выглядевшие в шапках-ушанках и тулупах, торопливо расчищали лопатами поле, хотя, по мнению многих, падать в сугробы было бы гораздо приятнее. Рита Шито-Крыто и Кузя Тузиков в ожидании матча успели слепить снежную бабу, и теперь она стояла посреди поля с морковным носом и одной из старых метел Гурия Пуппера в руке. На голове у снежной бабы было нахлобучено желтое мусорное ведро. Изредка ведро подпрыгивало, а вместе с ним весело подпрыгивала и снежная баба. Кажется, кто-то заговорил и оживил ее.

В том секторе, что обычно занимали привидения, среди остальных призраков Тибидохса сидели Недолеченная Дама и поручик Ржевский.

Ржевский, одетый в белоснежный мундир, слегка оттопыривающийся сзади из-за ножей, которые он назло супруге уже несколько недель отказывался вытаскивать, изредка вставлял в глаз монокль. Играя роль светского льва, он небрежно поглядывал по сторонам и оказывал знаки внимания привидению Вечной Домохозяйки, которая, по слухам, покончила с собой, узнав, что много лет подряд пользовалась не тем стиральным порошком, вследствие чего рубашки ее мужа выглядели недостаточно идеально. Вообразите, как был расстроен этот бедный призрак, узнав, что ее муж, прострадав месяца два, вступил в брак с какой-то студенткой, которая не умела даже жарить яичницу, зато отлично ездила на мотоцикле.

Соловей О. Разбойник с непроницаемым лицом расположился на тренерской скамье. Он казался непоколебимо спокойным, и лишь Ягге, Сарданапал и Тарарах, знавшие его не одно столетие, могли догадываться, что на самом деле происходит у него в душе.

Таня Гроттер сидела пятью рядами выше рядом с Шурасиком и Гуней Гломовым. Шурасик, как обычно, записывал что-то в блокнотик, лишь изредка для пополнения впечатлений посматривая по сторонам. Гуня Гломов сидел насупившись, размышляя, с кем бы подраться. К несчастью для Гуни, все болельщики полярных духов находились в другом секторе, к тому же были невидимы. Драться же с Таней или Шурасиком для Гломова было малоинтересно, и бедный Гуня ощутимо страдал.

Ванька Валялкин сидел отдельно и один. На Таню он даже не оглядывался. Можно было подумать, что Тани для него попросту не существует, и это было обиднее всего. Наверное, именно по этой причине она не могла по-настоящему забыть о Валялкине и выбросить его из головы.

«Предал! Проклятая Чума! Сбылось твое пророчество!» – думала Таня почти с ненавистью.

– Ой-ой-ой, мамочка моя бабуся! С вами неунывающий играющий комментатор Баб-Ягун, номер восьмой сборной Тибидохса! С минуты на минуту начнется матч с полярными духами! По некоторым признакам – и в частности, по тому, что стало гораздо холоднее, – я могу предположить, что полярные духи все же прибыли! Правда, как мне намекнули, материализуются они только во время представления команды. Такая вот конспирация! Ну а пока я представлю вам сборную Тибидохса. Насколько я понимаю, на трибунах полно магзетчиков, кроме того, в составе нашей команды произошли некоторые изменения…

Ягун окинул придирчивым взглядом первый ряд трибун, где, точно курочки-подружки на насесте, мирно ютились «Последние магвости», «Маг-ТВ» и радиостанция «Колдуй-баба». Грызиана Припятская уже была чем-то недовольна и учила своего оператора микрофонной стойкой.

На судейской трибуне сидели Графин Калиостров и персидский маг Тиштря. Хотя еще совсем недавно предполагалось, что главным судьей станет Сарданапал, в последний миг Калиостров и Тиштря все переиграли и, заручившись поддержкой спорткомитета Магщества Продрыглых Магций, взяли судейство на себя.

Слабым утешением для тибидохцев могло служить лишь то, что Калиостров в очередной раз не поладил с Грааль Гардарикой, вследствие чего ему пришлось провести некоторое время в незамерзающем болоте в обществе кикимор. Очаровательный Графин так понравился кикиморам, что они защетокали его едва ли не до смерти и исслюнявили всего болотной тиной. В конце концов Калиостров был все же выловлен и занял почетное место главного судьи. До сих пор от него неприятно пахло болотными газами, а на спине, незамеченная, красовалась безграмотная надпись высохшей грязью: «Абажаю симпампунчика!»

Персидский маг Тиштря шнырял глазками по сторонам, размышляя, кто мог устроить ему и Калиострову такую бяку. Сам Тиштря, хотя и не попал в болото, по странному стечению обстоятельств после произнесения Грааля оказался в одном из тибидохских подвалов, где Безглазый Ужас стенал и гремел кандалами, вспоминая дела давно минувших лет, преданья старины глубокой. В общем, пока Тиштря не выбрался из подвала, ему тоже пришлось пережить пару запоминающихся минут.

Единственным, на кого Тиштря старался не смотреть, был питекантроп Тарарах, который что-то очень мрачно сжимал и разжимал свои огромные ручищи. Силач вызывал у Тиштри смутные опасения определенного свойства.

– Любезный, не могли бы вы поставить возле нас двух циклопов? – вежливо улыбаясь, обратился он к Поклеп Поклепычу.

– Это вы из-за Тарараха? – поинтересовался завуч.

– Э-э… Не то чтобы… В какой-то мере! – ускользнул от прямого ответа Тиштря.

– Тогда я лучше поставлю троих! Если из-за Тарараха, двух может не хватить! – понимающе сказал Поклеп.

Он отошел и вскоре вернулся с тремя циклопами, которые встали между судейской трибуной и Тарарахом. Тиштря испытующе покосился на циклопов, и ему не понравилось, как они поигрывают дубинками.

– А чего они такие… и-и… неприветливые? – с беспокойством спросил он у завуча.

– Циклопы тоже болеют за сборную Тибидохса, – пожав плечами, заметил Поклеп и вернулся на преподавательскую трибуну, где в подогреваемой заклинаниями бочке плескалась Милюля.

Тиштря сглотнул, на всякий случай припоминая заклинание телепортации. Ему вдруг ужасно захотелось в Персию к своему гарему. Как там его бедные младшие женушки? Не обижает ли их опять старшая семисотлетняя жена – сильная бактрийская ведьма, которая на новолуние превращается в пантеру, а все остальные дни месяца просто змея подколодная! И зачем он тогда женился? Молодой был, глупый и так ошибся! Когда ведьмочке восемнадцать, только один Древнир знает, что получится из нее пару сотен лет спустя.

Баб-Ягун облетел защитный барьер изнутри, собрался с мыслями и решительно приступил к исполнению своих комментаторских обязанностей.

– Итак, мамочка моя бабуся, сборная Тибидохса… Номер первый – Жора Жикин, полузащита. Магический инструмент – швабра с пропеллером. Просто красавец! Какие формы, какая мощь! Только посмотрите на него! Самое настоящее совершенство!

Жора Жикин выпятил грудь и бросил победный взгляд на трибуны, прикидывая, сколько сердец разбилось в этот миг.

– Разумеется, я имею в виду пропеллер! – как ни в чем не бывало продолжал Ягун.

Трибуны захохотали. Разозленный Жикин мгновенно сдулся и поспешил спрятаться на тучу.

– Номер второй – пылесос «Буран-100У». То есть я хотел сказать Демьян Горьянов. Впрочем, разницы никакой. С точки зрения игры, разумеется. Насколько я помню, Демьяна вообще хотели вывести в запас, но после того, что приключилось с Лизой Зализиной, пришлось оставить. Ладно, пускай себе летает – мне он лично не мешает! И полярным духам тоже.

– ЯГУ-У-УН! УБЬЮ! – завопил Горьянов.

Даже не оборачиваясь, Ягун набрал высоту, ловко увернувшись от тяжелого «Бурана».

– Фи, как скучно! Всегда одно и то же! – заметил внук Ягге.

Он скользнул взглядом по белым тучам, разыскивая номер третий, и голос его заметно потеплел.

– Катюша Лоткова, защита дракона. Ее пылесосик весь в свою хозяйку! Очень симпатичный, весь в амулетиках, просто смотреть приятно… Ужасно хочется поцеловать!..

Катя Лоткова зарделась.

– КОММЕНТАТОР! ЭТО ЧТО ТАКОЕ! – рявкнул Сарданапал, который тоже был на матче, временно оставив зеркало под присмотром сфинкса.

– А что я такого сказал? Поцеловать? А что, пылесосы уже нельзя целовать? – искренно удивился Ягун. – Но продолжим… Номер четвертый – Семь-Пень-Дыр, нападение! В драконбол играет неплохо, об остальных достоинствах умолчу, а то еще превратит в выдру… Номер пятый. Рита Шито-Крыто. Рад, что ей удалось восстановить гитару с прицепом. На балалайке с педальками она смотрелась нелепо… Кузя Тузиков, полузащита, номер шестой. Инструмент – веник. Вообще-то он реактивный, но мне почему-то постоянно хочется назвать его многострадальным. Интересно, что с веником стрясется на этот раз?

Кузя Тузиков тревожно покосился на свой веник и даже на всякий случай поерзал на нем. Пока все было как будто нормально, и Кузя успокоился.

– Номер седьмой. Гробыня Склепова. Пылесос «Свин-спортаж». Мне все время хочется сказать: «Свин на свине», но я, заметьте, этого не говорю. Я вьюноша культурный… Лучше я задам чисто риторический вопрос: а что Гробыня вообще делает на поле? Единственный в своей жизни мяч она забила по явному недоразумению. Впрочем, среди болельщиков, как известно, много таких, кто ни Древнира не понимает в игре и приходит на драконбол исключительно пялиться на девиц. Такой вот большой теннис! Правда, сейчас зима, и смотреть особенно не на что, разве что на отмороженные носы… Так что я не понимаю, на что надеется «мадемуазель Склепп»! – заявил Ягун.

Гробыня, раз и навсегда закованная в броню непрошибаемого самодовольства, лишь презрительно фыркнула. Зато Грызиана Припятская, давно ощущавшая в Склеповой родственную душу, немедленно щелкнула по лбу оператора, привлекая его внимание, и заявила всем зрителям «Последних магвостей»:

– Вы слышите меня, продрыглики? Играющий комментатор Ягун, отвергнутый поклонник Склеповой, явно ревнует девушку Пуппера к самому Пупперу… Да, быть девушкой Пуппера нелегко! Приходится выносить зависть и становиться мишенью для сплетен. Однако Гробыня во имя своей любви готова на любые жертвы!

К счастью, сам Баб-Ягун этого не слышал. Он был занят самым увлекательным и важным делом на свете – представлял самого себя. Именно поэтому в голосе у него появилось нечто отдаленно похожее на смущение.

– Номер восьмой… э-э… я, Баб-Ягун. Ну что еще про себя сказать? Право же, скромность не позволяет заниматься саморекламой… Нападение, защита, полузащита… Игрок широкого профиля, а такие и раньше встречались раз в сто лет. К тому же, если кто-то заметил, я еще комментатор, что гораздо сложнее, чем просто летать за мячиками. Не скрою, порой мне приходилось оказываться в желудке у дракона, но даже там я старался вести себя достойно и пытался отшибить дракону аппетит… Да, еще нюансик! Те, кто будет пытаться меня сглазить, – имейте в виду: меня подстраховывает бабуся! Вон она, кстати, сидит! Эге-гей, привет, бабуся! Встань, покажись!

Ягге охотно встала, и они с играющим комментатором принялись махать друг другу и посылать воздушные поцелуйчики.

Стадион зашумел. Почувствовав, что зрителям уже слегка прискучило знакомиться с достоинствами номера восемь и его родней, Ягун проследовал дальше по списку.

– Ладно, так и быть! Можно подумать, я не знаю, чего вы все так ждете… Номер девятый – Гурий Пуппер! Новое, хотя и временное приобретение нашей команды. Не правда ли, Пуппер величественно смотрится в этой шапке с пумпончиком и зеленом шарфике? Бедный Гурий явно мерзнет. Играть в тулупе он отказался, так как тот сковывает движения, зато шапочка ему очень идет. Летает он, разумеется, на метле… А на чем еще? Бедные российские дворники скоро останутся вообще без инвентаря. На месте Магщества Продрыглых Магций я бы давно основал ассоциацию поддержки дворников и взял бы полный копирайт на метлы, совки и лопаты, а заодно на шрамы, родинки, мозоли и аппендицит!.. Эй-эй, да не хотел я никого обижать! Уж и шуток никто не понимает! – озабоченно поправился Ягун, поглядев на свою трещащую от сглазов жилетку.

Убедившись, что его жилетка перестала трещать, играющий комментатор с облегчением вздохнул.

– Между прочим, если вам не лень повернуть голову, в третьем секторе вы можете увидеть тренера Гурия Пуппера, его магвокатов, Пруна с Гореанной и несколько дюжин самых горячих фанов… Помашите им ручкой! Фаны выглядят озабоченными и, похоже, не очень довольны всем происходящим! Хорошо еще, что Таня Гроттер сидит в другом секторе и они, из-за купола, не могут тайком пульнуть в нее из сглаздамата!.. Не волнуйтесь, ребята, за Гурика! Мы его тоже любим и вернем вам в целости и сохранности, когда настанет время, а пока, плиз, дайте ребятенку малость полетать на метле! Лады?

Ягун послал фанатам Пуппера воздушный поцелуйчик и, перекинув трубу в другую руку, набрал высоту.

– И, наконец, номер десятый! Когда-то им была Таня Гроттер – теперь же Верка Попугаева на своем кошмарном пылесосе! Я думаю, мощность его двигателя измеряется не лошадиными силами, а слоновьими. А вот маневренность у этой махины напрочь отсутствует. Я все время жду, когда этот пылесос прошибет магическую защиту купола. Сама же Верка, по-моему, того гляди сиганет с платком-парашютом, не дождавшись начала матча. Право же, на месте Соловья я бы дал Верке что-нибудь попроще, например, шорты с самолетным двигателем или штанишки с пропеллером. Тогда не исключено, что Веркина игра стала бы гораздо результативнее, особенно учитывая ее способность поразительно громко визжать…

Ягун покосился на расстроенную Попугаеву, совсем сникшую под напором его критики, и, ощутив острый укол совести, добавил:

– Вообще-то Верка хорошая, вы меня, дурака, не слушайте… Это я, может, из зависти говорю, что у меня такого пылесоса нету или вообще я тайно влюблен. Пусть только кто-нибудь попробует Верку протаранить – будет иметь дело со мной.

Попугаева мигом оправилась от уныния и принялась кружить на ревущем пылесосе вокруг Ягуна, заставляя его чихать от дыма. При этом она бросала на Ягуна исполненные кокетства взгляды. Играющий комментатор мигом пожалел, что не прикусил себе язык или вообще не родился глухонемым.

– И, наконец, ворота сборной Тибидохса – Гоярын. Пока он еще в ангаре, в том, что дрожит и окутывается густым дымом. Бедные ангарные джинны, не хотел бы я оказаться на их месте!

Ангар затрясся и загудел. Страшный рев разнесся по трибунам. Циклопы, расставленные Поклеп Поклепычем у каждого сектора, озабоченно заворочали котлообразными головами.

– Декабрь не лучшее время для драконбола и вообще для драконов, – продолжал рассуждать Ягун. – Последний месяц Гоярын находился в спячке и был разбужен лишь вчера днем. Хорошего настроения это ему не прибавило, так что держитесь подальше от купола, или весны вам придется дожидаться в драконьем брюхе. Возможно, там скучновато и темно, но уж точно не холодно. Это вам я, стреляный воробей, говорю…

Заметив, как засуетились операторы с зудильниками и подобрался Графин Калиостров, почти уже выпустивший сигнальную искру, Баб-Ягун заторопился. Он спохватился, что матч вот-вот начнется, а он до сих пор не представил команду полярных духов.

Играющий комментатор привстал на пылесосе, быстро взглянул на исписанную ладонь с заранее заготовленной шпаргалкой и затарахтел:

– Ну-ка посмотрим, появятся духи или вообще никто не прилетел. Есть у меня такое скромное подозреньице… Леденяк, номер первый, полузащита дракона. И где, спрашивается, этот ваш Леденяк? Нет никакого Леденяка!.. Ой, мамочка моя бабуся! – завопил вдруг Ягун.

Чья-то холодная рука легла ему на плечо. Совсем рядом, искрясь и сияя, возник маленький бойкий крепыш. Он был высечен, казалось, из единой ледяной глыбы, был прозрачен и, когда на него падал свет, слепил глаза.

Ягун сглотнул.

– Угу, спасибо. Теперь я верю, что полярные духи прилетели. С пе-пе-первым номером выяснили. Номер второй – Вихрило, нападение…

Не успел играющий комментатор договорить, как его пылесос отбросило на несколько метров. И не только его пылесос. Жора Жикин, Рита Шито-Крыто и Кузя Тузиков оказались точно в центре воронки и теперь делали все возможное, чтобы удержаться. Посреди драконбольного поля, закручивая снег, возник маленький ураган. Там, где он проносился, игроки разлетались в разные стороны. Приглядевшись, в центре урагана можно было увидеть верткого худого человека, который, ни секунды не оставаясь неподвижным, все время вращался вокруг своей оси…

– Очень необычная техника. Интересно, среди родственников второго номера не было штопора? – заметил Баб-Ягун, кое-как выравнивая пылесос. – Поехали дальше! Номер третий – Замерзайло, атакующий полузащитник. И что теперь, интересно, произойдет? Снова мне руку на плечо положат или познакомят с человеком-штопором? Ничего не пойму… Что-то я де-де-де-де…

В поле зрения Ягуна возник пухлый, очень румяный человечек. Он дунул, и по магическому защитному куполу пробежали белые трещины изморози. Ангарные джинны, газообразные, как им и полагалось, мигом замерзли и попадали на снег сосульками. Гурий Пуппер жалобно схватился за нос.

– … де-де-деревенею… – кое-как закончил Ягун, энергично растирая варежкой застывшие губы.

Академик Сарданапал грустно повернулся к Медузии.

– Да, сегодня их день! – убито сказал он. – И о чем я, интересно, думал, когда согласился, чтобы наша команда встретилась с полярными духами тридцать первого декабря?

– Окончательное решение принимал спорткомитет Магщества. Да и судья не вы. Не думаю, что от вас тут что-то зависело. Магщество делает все для того, чтобы втоптать Тибидохс в грязь. Уверена, тут не обошлось без Бессмертника Кощеева, – проговорила Медузия.

– Но я мог сказать «нет». Просто не допустить этого матча, и все, – заметил Сарданапал.

– Могли. Но что бы это нам дало? Тиштря и Графин заявили бы, что мы струсили, или вообще сослались бы на какую-нибудь поправку к спортивному кодексу от двести седьмого года до нашей эры… Вон они, кстати, хихикают. И Бессмертник Кощеев где-то поблизости нарисовался. Телепортировался, что ли? Сглазить бы их, а? – мечтательно сказала Медузия, переглядываясь с Великой Зуби.

Зубодериха тонко улыбнулась и поправила очки. Весь ее вид говорил, что сглазить-то, конечно, можно, но только осторожно и вообще лучше пока повременить.

– Милый, пожалуйста, не размахивай копьем! Меня это отвлекает! Да и нежити здесь нет, – ласково обратилась она к Готфриду Бульонскому.

– Де-де-де-ду-да-ды… Ого! Я оттаял! Номер четвертый – Дед Мороз, капитан команды, – жизнерадостно продолжал Ягун. – О, вот и он сам, легок на помине! Надеюсь, в том большом мешке, что у него за плечами, не динамит? А если не динамит, то почему он его так подозрительно бережно держит?.. В волшебные сани Деда Мороза впряжены три белые кобылицы – Вьюга, Метель и Пурга… Ничего себе птица-тройка, прям у Гоголя угнали! Я тоже, между прочим, мог на танке приехать!.. Одолжил бы у лопухоидов, да и дело в шляпе. Да только, боюсь, были бы проблемы с топливом. Всех бы русалок ободрать пришлось, чтоб он взлетел.

Дед Мороз, важный, бородатый, румяный, промчался мимо Ягуна, обдав его серебром снежных искр. В левой руке у него был мешок. Правой капитан команды полярных духов крепко держал вожжи своей белоснежной тройки.

– Номер пятый – Пингвин-ага, защита. Ну что тут скажешь? Пингвин он и есть пингвин, хоть ты сто раз ага! Ага? Ага!.. Номер шестой – Санта-Клаус и его верный северный олень. Для тупых объясняю: олень – это который внизу и с копытами, Клаус – тот, что на нем верхом и без копыт. Опять же, у оленя нет бороды… Номер седьмой – Снеговик. Летает, разумеется, на ведре. Как-то он очень заинтересованно поглядывает на нашу снежную бабу… Одиноко в вечной мерзлоте, а?

Не успел Ягун съехидничать, как невесть откуда взявшийся комок снега залепил ему рот. Так как комок явно не имел ничего общего со сглазом, магическая жилетка Ягуна оказалась бессильна.

– Тьфу, язык мой – враг мой… Номер восьмой – Холодрыжник, нападение. Надо понимать, он из родни Замерзайло. Во всяком случае, я опять дубею! О, какое верное слово, и ведь само случайно нашлось!.. Номер девятый – Дубняк! Брр… Вид у него такой, будто он злоупотребил мороженым. Стоит мне взглянуть на его кислую физию с подвязанными зубами, у меня немедленно начинается насморк!.. И, наконец, номер десятый – Снежная Гурия – не путать с другим Гурием, который мальчик. Тот вроде как вчера был Пуппер. Возможно, чтобы избежать путаницы, будет правильнее называть Снежную Гурию просто Снегурочкой… А что, очень мила, настоящая красавица! Да и играет в нападении. Интересно, на чем она летит? По виду это напоминает украшенную елку, а по скорости реактивный истребитель… Я думаю, от десятого номера нам стоит ожидать сюрпризов, как когда-то от Таньки. Я постараюсь постоянно держать Снежную Гурию в поле зрения, тем более что это просто-напросто приятно…

Снегурочка, одетая в белоснежную легкую шубку, бросила на Ягуна кокетливый взгляд. Катя Лоткова и Верка Попугаева мгновенно преисполнились благородного негодования. Пылесос Попугаевой, словно реагируя на настроение хозяйки, взревел впятеро громче, чем обычно.

Калиостров встал. Две сигнальные искры взвились над куполом и взорвались с оглушительным хлопком. Одновременно джинны разом открыли ворота ангаров и отскочили в стороны, спеша спрятаться за их тяжелыми створками.

Последний и, возможно, самый сложный матч уходящего года начался.

– О, вот и наш Гоярын! – воодушевился Баб-Ягун. – Смотрите, он полыхнул длинной струей огня, вроде как попросил всех чуток подвинуться, и лишь после этого вырвался из ангара. Да, тяжелый разбег, на земле наши воротца не слишком проворны, что и говорить, – и Гоярын поднимается в воздух. Не завидую я тем, кто попадет под его крыло! Впрочем, тем, кто угодит под копыта вьюжной тройки Деда Мороза, тоже жизнь медом не покажется!.. Ой, мамочка моя бабуся, меня самого едва не сшибли! Разве не видно, что я разговариваю? Никакого уважения к нам, демагогам, людям вербального труда!

Кое-как выровняв пылесос, Ягун отряхнулся от снега и вернулся к выполнению своих комментаторских обязанностей.

– А где же ворота команды полярных духов? Ангар открыт, но из него пока никто не появился. Что за фокусы? Или, может, полярные духи решили, что раз нет ворот – нет и гола? Весьма дальновидно!

Баб-Ягун уже отворачивался от второго ангара, к которому было приковано большинство взглядов болельщиков, когда что-то внезапно привлекло его внимание.

– Эй-эй, откуда взялась эта гигантская снежная гора? Вместо ангара вдруг вырос колоссальный сугроб! Да чтобы разгрести его, не хватит и целой дивизии дворников, даже если всем магвокатам Пуппера выдадут лопаты! А это что за звуки? Санта-Клаус злорадно хихикает вместе со своим оленем! Олень – это тот, который с рогами, если кто еще не врубился. Клаус без рогов, зато у него глаза добрые…

Внезапно огромная снежная гора, о которой говорил Ягун, взметнулась в воздух и заслонила собой небо.

– О нет, только не это! Я понял, что это было! СНЕЖНЫЙ ДРАКОН! – испуганно крикнул Баб-Ягун.

Снежный дракон выдохнул ледяное пламя. Все джинны, что уцелели после представления Замерзайло, мгновенно окоченели и застыли на поле неподвижными глыбами. Но обледенели не только теплолюбивые восточные джинны. Нижний край магического купола рядом с драконом треснул. Ледяное пламя, вырвавшись наружу, коснулось первого ряда, который занимали корреспонденты многочисленных магзет. А еще мгновение спустя все корреспонденты попадали со скамей, чудом не расколовшись. К ним тотчас помчались санитары с носилками.

Поклеп Поклепыч торопливо выстреливал зеленые и красные искры, латая защитный купол. Тем временем Снежный дракон уже кружил над полем. Он был огромен – раза в два крупнее Гоярына. У Снежного дракона не было ни клыков, ни когтей, ни чешуи, и даже сами контуры его казались зыбкими. Больше всего Снежный дракон напоминал огромную гору, из которой наспех вылепили крылатого ящера.

– Снежный дракон… Я думал, они давно вымерли, – заметил Тарарах. – Последний раз Снежного дракона я видел шесть-семь тысяч лет назад, и эта встреча была не из приятных. Из всех, кто с ним тогда столкнулся, в живых остался только я один… Эти Снежные драконы на редкость коварные создания. Лягут посреди заснеженной равнины, закроют глаза и ждут, пока к ним подойдут поближе. А потом взовьются, разинут пасть – и поминай как звали! Так-то вот!

– Одно хорошо – с этим драконом ожогов можно не бояться. Напрасно, значит, мы намазались упырьей желчью. Сегодня эта вонючка явно не поможет! – сообщил всему стадиону Баб-Ягун, чье обычное чувство юмора оттаивало вместе с ним.

На поле, приседая от страха, выскочил толстенький арбитр и, озираясь, выпустил из корзины пять мячей. Пламегасительный, одурительный, чихательный, обездвиживающий и перцовый мячи взвились в небо, торопливо разлетевшись внутри купола. За мячами тотчас метнулись игроки Тибидохса и полярные духи.

– Леденяк… Замерзайло… Дубняк ловит пламегасительный мяч! Надо же, этот парень совсем неплох! Если он и злоупотребил мороженым, на его игре это не сказывается! Пуппер поправляет шапочку и бросается в бой! Молодец, Гурий! Обыгрывает Пингвин-агу, красиво обходит свою тезку Снежную Гурочку! Ого! Перед носом у вьюжной тройки Пуппер перехватывает чихательный мяч! Что это? Я думал, он атакует с ним Снежного дракона, но вместо этого Пуппер стремительно пикирует в погоне за самым главным мячом – обездвиживающим! Логика понятна – если Гурию удастся забросить обездвиживающий мяч, это будет решительная победа… Пуппер почти уже хватает мяч, но в последнюю секунду под Пуппера умело подставляется Санта-Клаус. Столкновение! Обездвиживающий мяч скрывается!.. Гурий падает в сугроб. Высота небольшая – всего два-три метра, так что, думаю, через пару минут Гурий вернется к игре, тем более что его метла явно не пострадала. Фанаты Пуппера бурно реагируют, подвергая Санту справедливой критике. В ответ олень Клауса ржет самым наглым образом… Ой, простите, не олень, а сам Клаус! Теперь даже я их перепутал!

Таня жадно наблюдала за игрой, то и дело поднося к глазам сильный бинокль, который дал ей Тарарах. Она не удержалась и все-таки пришла на матч, хотя еще вчера твердо обещала себе, что останется в Тибидохсе. Малютка Гроттер даже зачем-то принесла с собой футляр с контрабасом, хотя была уверена, что не воспользуется им. Соловей О. Разбойник выдерживал характер. Видно, он решил, что лучше проиграть, чем изменить своим принципам и попросить Таню вернуться.

Таня с досадой ударила себя по колену, раздраженно оторвавшись от бинокля. Эх, сколько удачных моментов они упускают! Вон Склепова сидит на пылесосе, как курица на заборе, и даже не смотрит по сторонам! Если бы ей теперь резко сделать петлю, можно было бы перехватить перцовый мяч! Но Гробыня явно не собирается надрываться. Вместо этого она предпочитает оказаться в кадре у всех зудильников, что ей, спору нет, удается.

– Пингвин-ага принимает заговоренный пас от Дубняка. Прорыв к Гоярыну… Гоярын встречает Пингвин-агу струей огня, и тот благоразумно отступает. Молодец, Лоткова, вовремя развернула дракона! Рита Шито-Крыто гонится за перцовым мячом и перехватывает его из-под носа у Вихрило… Тот от досады начинает вертеться волчком. Уф, какой ураган! Я ничего не вижу сквозь снежный буран! Риту впечатывает в магический купол, но она отважно не выпускает из рук мяча! Эй, разве честно применять магию, или с полярными духами ничего нельзя сделать тридцать первого декабря?..

– Боюсь, что он прав! Похоже, что ничего! – негромко сказала Великая Зуби, обращаясь к своему супругу Готфриду Бульонскому. Она уже несколько минут пыталась блокировать сильнейшее магическое поле духов, но была бессильна это сделать.

– Но почему? Разве это не обычная магия? – удивился Готфрид.

Зуби неопределенно взмахнула рукой:

– Это вообще не магия, это что-то совсем другое. Универсальная сила, мощь… Что-то такое, что просто растворено в пространстве. Что-то, что бывает всего раз в году… Я это ощущаю, но не могу объяснить. Полярным духам это дает просто чудовищные возможности.

Гурий Пуппер наконец выкопался из сугроба, отряхнулся от снега и, вновь сев на метлу, взлетел. Чихательный мяч был по-прежнему пристегнут к липучке на его плече.

Ягун озадаченно завертел головой. Похоже было, он внезапно спохватился, что должен не только болтать, но и играть.

– Баб-Ягун, номер восьмой, красивый, скромный и отважный, смело вырывается вперед! Он явно задумал прикрыть своей мужественной грудью Риту Шито-Крыто, которая прорывается к Снежному дракону с перцовым мячом! – прокомментировал внук Ягге, давая пылесосу полный газ.

Стадион удивленно притих. Несколько тысяч глаз непонимающе уставились на Ягуна.

– Уж и попиариться нельзя! Фи, какие вы все противные бяки! И вообще, должен кто-нибудь отметить мои скромные достоинства? К тому же что вам стоит вообразить, что «я» – не «я», а какое-нибудь другое «ты, вы, они»? Другими словами, кончайте придираться и просто слушайте, как номер восьмой отважно идет на таран! – заявил Ягун, не забывая умело лавировать на пылесосе.

– Может, поменяем комментатора? – предложила Сарданапалу Медузия.

– А кого возьмем вместо Ягуна? Снова Горьянова? Нет уж, спасибо! Для «Спокойной ночи, малыши!» рановато, да и вообще я слишком долго не спал, чтобы теперь рисковать. Хотим мы этого или нет, но Ягун лучший… Да и потом, как мы отберем у него серебряный рупор? Этого шустрилу надо еще поймать! – улыбаясь, заметил Сарданапал.

Тем временем Баб-Ягун уже мчался бок о бок с Ритой Шито-Крыто. Перебрасывая друг другу перцовый мяч, они обыграли Дубняка и Холодрыжника. Теперь на пути у них был только Снеговик. Понимая, что если они будут обходить его, то дадут защите время приготовиться, Ягун размахнулся и решительно послал Снеговику заговоренный пас.

– Леос-зафиндилеос! – крикнул Снеговик, а еще секунду спустя мяч сбил его с ведра и разнес на три снежных кома. Дорога была свободна.

– Не угадал! Надо было Щупс-курощупс! – сочувственно сказал Ягун, расколдовывая мяч.

Множество биноклей следили за падавшими снежными комьями, на одном из которых ясно был виден морковный нос. Ягун попытался было подстраховать комья, чтобы Снеговик не разбился, но оказалось, что волновался он напрасно.

Упав на поле, три снежных кома, составлявших Снеговика, развалились было, но уже через несколько секунд вновь собрались. Восстановшийся Снеговик как ни в чем не бывало упруго запрыгал к снежной бабе. Ошеломленные санитарные джинны застыли, точно суслики, и даже уронили носилки. А Снеговик тем временем уже презентовал снежной бабе свой нос-морковку. Вся женская половина трибун ахнула и прослезилась, тронутая до глубины души такой жертвенностью.

– Сдается мне, обратно на Южный полюс он полетит не один. Настоящая любовь не знает преград! – сказала доцент Горгонова.

Медузия не замечала, что всякий раз, когда она говорила искренно, это получалось у нее излишне пафосно.

– Тоже мне любовь, две кучи снега, которые весной превратятся в лужи! То ли дело ты, моя милая Милюля! Как от тебя прекрасно пахнет рыбьим жиром! – страстно заявил Поклеп Поклепыч.

Русалка захохотала басом и шаловливо брызнула в Поклепа водой из бочки, которая мигом замерзла у завуча на подбородке длинной сосулькой.

А Баб-Ягун с Риткой уже прорвались к неприятельским воротам. Леденяк торопливо разворачивал Снежного дракона им навстречу, а Вихрило вертелся как сумасшедший вокруг своей оси, пытаясь сбить пылесос и гитару с прицепом с курса.

Тяжелый пылесос Ягуна неплохо справлялся с ураганом и четко держал направление, зато легкая гитара Риты с пристегнутым к ней прицепом сразу была сметена. Ягун попытался поймать Риту под локоть и отбуксировать ее в безопасное место, но было уже поздно. Снежный дракон выдохнул замораживающее пламя, а мгновение спустя Рита и ее гитара оказались под толстым слоем льда.

Когда Ягун дотянулся до руки Ритки, было уже поздно. Опасаясь, что, упав с высоты, ледяная фигура разобьется, Ягун, бережно поддерживая, сопровождал ее до самой земли. К ним уже бежали санитары с носилками.

– Эх, не уберег я ее! Что за гад я такой? Просто ноль в шапке-ушанке! – воскликнул Ягун.

Он опустил Ритку на носилки и, вытащив из ее окоченевших рук мяч, на ревущем пылесосе помчался навстречу Снежному дракону. Тот уже перевел дыхание и изготовился к новому огнеметанию. Пингвин-ага и Леденяк прикрывали морду дракона, Вихрило же вовсю продолжал свои подлые штучки.

ВЖЖИАААААГ!

Ледяное пламя пронеслось совсем близко. Ягун едва успел нырнуть под пылесос, одновременно ощутив, как его щеку и ухо обожгло морозом. Это было даже больнее, чем если бы он ошпарился кипятком. Половина лица у Ягуна мгновенно застыла и одеревенела. Рот пополз вниз. Хорошо еще, что пламя коснулось Ягуна на излете, не самой ледяной своей частью.

Мгновение спустя неунывающий восьмой номер вновь был верхом на пылесосе и мчался навстречу распахнутой пасти, где красноватым сердечком, ясно выделявшимся на общем фоне, пылали гланды…

Когда пасть была совсем близко, Ягун газанул и круто взмыл вверх, заставив свой пылесос надсадно взреветь и выбросить из трубы серебряный дождь русалочьих чешуек.

Здесь он на мгновение завис и решительно метнул перцовый мяч.

ШШШШШШШШШШИИИХХХХХ!

Мяч, направленный прямо в пасть Снежному дракону, почти уже залетел туда, но почему-то в последний миг описал в воздухе петлю и оказался в руках у Деда Мороза, который погнал вьюжную тройку навстречу Гоярыну.

– Нет, вы видели?! – разочарованно завопил ничего не понимающий Ягун. – Это был явный гол! Надувательство!

Сарданапал бросился к Тиштре и Графину Калиострову:

– Это не по правилам! Кто-то заговорил мяч! Он летел точно в цель!

Графин Калиостров тускло посмотрел на главу Тибидохса.

– Протест отклоняется. Я не зафиксировал никакой посторонней магии, – заявил он.

– А вы, вы видели? – кинулся Сарданапал к Тиштре.

– Не могу сказать ни «да», ни «нет». Я моргнул. И вообще у меня близорукая дальнозоркость на фоне вирусного конъюнктивита, – уклончиво сказал перс, поймав на себе слишком внимательный взгляд Тарараха.

– Пустите меня к этому лицемеру! – завопил питекантроп, пытаясь оттеснить циклопов.

– И-и-и! Не пускайте его ко мне! У меня справка есть, что я весь насквозь больной! – визжал Тиштря.

Тарарах так поразился, что перестал вырываться у циклопов. Минуту спустя матч продолжился. Воспользовавшись тем, что его рот полностью оттаял, играющий комментатор затарахтел с новыми силами.

– Дубняк с пламегасительным мячом прорывается к Гоярыну… Эх, опять наша защита дала сбой! Кузя Тузиков пытается остановить Дубняка, но лишь примерзает к венику! Опять запрещенные приемчики, мамочка моя бабуся! Я зверею! Молодец Катька Лоткова, вовремя разворачивает дракона! Гоярын выбрал правильную тактику: вместо того чтобы выдыхать пламя со средней дистанции, он ударяет хвостом. Удар не попадает в цель, но Дубняка сносит порывом ветра. Отличный момент! Гоярын по приказу Кати выдыхает пламя тремя небольшими порциями. От первого и второго огненного плевка Дубняк уворачивается, но последний залп попадает в цель. Дубняк мигом покрывается копотью и теряет пламегасительный мяч, которым завладевает Семь-Пень-Дыр. А еще мгновение спустя Дубняк оказывается в пасти у Гоярына… Гоярын, разве мама не предупреждала тебя, что нельзя глотать мороженое такими кусками? Это закончится ангиной!

Но радоваться Ягуну пришлось недолго. Услышав свист, он обернулся. К Гоярыну, не совсем еще заглотившему Дубняка, на вьюжной тройке мчался Дед Мороз с перцовым мячом. Кузя Тузиков и сунувшийся на подмогу Жора Жикин были сметены. Катя Лоткова на своем аккуратном пылесосике успела нырнуть за голову Гоярыну и теперь пыталась заставить его захлопнуть пасть. Но Гоярын не слушался. Три кобылицы Деда Мороза вселяли в драконью душу путаные, но сладкие гастрономические грезы.

Надеясь заглотить сразу всю вьюжную тройку да и Деда Мороза с его мешком в придачу, Гоярын совершил самую распространенную ошибку всех драконов: перестал прислушиваться к сигналам защиты и широко разинул пасть. На это Мороз и рассчитывал. В последний миг, когда Гоярын зажмурился от предвкушения, надеясь на вкусный обед, Дед Мороз решительно натянул вожжи. Вьюжная тройка застыла как вкопанная, лишь звякнули валдайские колокольчики и посыпались от грив и хвостов серебряные искры.

Дед Мороз поднялся в санях во весь свой немалый рост. Перцовый мяч, пущенный решительной рукой, огненной кометой залетел в драконью пасть. ВСПЫШКА!

Трибуны ахнули, когда Гоярын окутался оранжевым дымом. В следующую секунду он страдальчески разинул пасть и выплюнул Дубняка, подтаявшего, закопченного, но полного боевого задора. Болельщики с полюса торжествующе закричали, материализуясь вокруг купола. Таня вцепилась в футляр контрабаса так, что костяшки пальцев у нее побелели. Как ей хотелось оказаться там, на поле, где свистел ветер и игроки, казавшиеся крохотными, как точки, стремительно рассекали воздух, охотясь за мячами.

– Вот так Дедульник-Морозильник! Пять очков полярным духам! – с невольным восхищением воскликнул Тарарах.

Баб-Ягун проводил удаляющегося Деда Мороза задумчивым взглядом.

– М-да, в драконболе он малость кумекает, спорить не стану! – буркнул он. – Но ведь сегодня тридцать первое декабря, и бедному дедульнику можно посочувствовать. После матча ему еще облетать несколько миллионов лопухоидов. Подарки под елку, стишок, прочитанный на стульчике карапузом, рюмашка на посошок и прочее новогоднее бланманже, я вас умоляю! Бедным лошадкам придется несладко. Придется за одну ночь отработать все годовое сено, если, конечно, они не питаются сугробами.

Мимо Ягуна кто-то стремительно пронесся, набирая высоту. Играющий комментатор обернулся.

– Опять Гурий Пуппер! Браво, вьюноша! Пуппер с чихательным мячом идет на прорыв. Его пытается остановить Санта-Клаус. Он шпорит оленя и атакует Пуппера. При этом Клаус громко распевает: «Джингл-белз, джингл-белз!» Надо полагать, это психологическая атака! Кое-кого уже начинает тошнить!.. Гурий делает в воздухе красивую полупетлю, потом сразу штопор, и Санта остается далеко позади. Один есть! Пингвин-ага, Замерзайло… Пуппер уходит и от их… Просто колобок какой-то! Ну-с, болельщики мои дорогие, кто у нас там на очереди? А, Снежная Гурия собственной персоной! Какие люди на Буяне! На месте Пуппера я бы повозился с ней подольше, уж больно хорошенькая… Эй, Лоткова, не надо меня сглаживать! Я в жилетке, да и вообще работа у меня такая – глупости говорить! Я бы, может, и хотел что-нибудь умное ляпнуть, да мне эфирная сетка не позволяет! Чумиха ее побери, эту эфирную сетку!

Не слушая Ягуна, не видя ничего, кроме своей цели – пасти Снежного дракона, – Гурий Пуппер мчался ей навстречу, прильнув грудью к метле. Вон он промчался мимо сектора, где сидели его фанаты, тренер, магнетизеры и магвокаты. Магвокаты уже кричали в зудильники, стремясь кому-то и на что-то пожаловаться. Тренер был хмур как туча. Магнетизеры на всякий случай вцепились в коврики. Гореанна, поссорившаяся с кем-то, уже палила из сглаздамата, едва успевая менять обоймы. Зато верные фанаты были, как всегда, душой и телом с Пуппером.

На их перетяжке пылало:

«ГУРИЙ! МЫ В ТЕБЯ ВЕРИМ!»

– И мы тоже! – вполголоса заметил Ванька Валялкин, выражая настроение всего Тибидохса.

Теперь никто уже – даже задиристый Гуня Гломов – не видел в Пуппере и его фэнах врагов. Если же кулаки еще у кого и чесались, то главным образом против магвокатов и магнетизеров, которые вечно крутились вокруг Гурика, как осы вокруг варенья.

Вскочив со своего места, Гломов стал было протискиваться к магнетизерам, чтобы немного поучить их, но был перехвачен циклопами, которых расставил всюду бдительный Поклеп.

– Эй, вы че, ребят? Пошли вместе магнетизеров бить! – возмутился Гуня, которого циклопы волокли под мышки.

– Мы на дежурстве! – переглядываясь, пробурчали циклопы.

– Ну и ладно! Отпустите меня, я их один побью! – с надеждой предложил Гуня.

– Не положено до конца матча… Вот после матча, ежели снова массовая свалка начнется, другое дело… А теперь не положено! – заявили циклопы.

Они водрузили Гуню между Шурасиком и Таней и удалились, держа его в поле зрения.

– Даже подраться не дали! Никакого счастья в личной жизни! – сказал Гуня, толкая Шурасика локтем.

– Гломов! Еще раз меня ударишь – в сороконожку превращу! Ты, кроме Дрыгуса-брыгуса, ни Древнира не помнишь! – взвизгнул Шурасик, уставившись в блокнот, где из-за толчка карандаш прочертил длинную кривую загогулину.

– Давай превращай в сороконожку! Даже лучше, я всех ногами запинаю! – гоготнул Гуня.

Баб-Ягун на пылесосе мчался за Пуппером, оглушая его своим комментаторским треском:

– Гурий прорывается к Снежному дракону! Какая блестящая техника! Дракон выдыхает ледяное пламя, но Пуппер ловко ныряет вниз. Его метла обледенела, но Пуппера это не останавливает. Бросок! Чихательный мяч со свистом рассекает воздух! Мяч летит точно в пасть Снежного дракона! Го-о-ол… Эй, что опять с мячом? Он возвращается, описывает дугу и прыгает в руки к Санта-Клаусу! Снова вмешалась чья-то магия или… вообще, сильно смахивает на то, что мяч просто-напросто перехватили, но кто мог это сделать? Я не видел, чтобы поблизости были защитники!

Таня не отрывалась от бинокля. После того как Гурию по непонятной причине не удалось забить верный мяч, игра переместилась к Гоярыну. Санта-Клаус и Снежная Гурия обстреляли его мячами – одурительным и чихательным, но Лоткова с Кузей Тузиковым вовремя развернули дракона и помешали Гоярыну разинуть пасть.

Семь-Пень-Дыр воспользовался ошибкой защиты Снежного дракона, отлетевшей слишком далеко от своих ворот, и попытался прорваться с пламегасительным мячом. Мешая ему, Вихрило пронесся рядом с Семь-Пень-Дыром и поспешно завертелся, буранной магией сметая его с пылесоса. Дыра завертело, швыряя из стороны в сторону.

– Что за фокусы? Такие люди и без намордника!.. Пень, пошли ему заговоренный пас! – завопил Ягун, перекрикивая поднявшуюся вьюгу.

Должно быть, Пень услышал его, потому что взмахнул рукой и, шепнув что-то, метнул в Вихрило пламегасительный мяч. Вихрило, неуверенный, что сумеет угадать контрзаклинание, поспешно юркнул в сторону. Мяч упорно преследовал его.

– О, класс! Вы это видели? Не пропустите незабываемого зрелища! Полярный дух трусливо удирает от мяча, который буквально висит у него на хвосте, как приставучая моська! Ату его, ату! – захохотал Ягун.

– СТОП! Игра приостановлена! Грубое нарушение правил! Штрафной в ворота Тибидохса! – завопил Графин Калиостров, выпуская сигнальную искру.

– Где вы видели нарушение? – возмутился Сарданапал. – Использование заговоренных пасов вполне законно!

– Ваш комментатор подсказывает! Это противоречит поправке № 13 Спортивного кодекса! – заявил Калиостров.

– В Спортивном кодексе только 12 поправок! – заспорил Соловей.

– Протестую: уже 13! Тринадцатую я вписал только что! – заметил Тиштря, пряча за ухо замызганное перо, которым он только что быстро настрочил что-то в книжечке.

– А где голосование? Поправка еще должна быть принята! – запротестовал академик.

Не сговариваясь, Тиштря и Графин разом вскинули руки.

– Кгхм… Спортивный комитет проголосовал в полном составе. Принято единогласно, – важно сказал Калиостров.

Тем временем все уже было готово для штрафного. Арбитры особым заклинанием заставили Гоярына зависнуть в воздухе и широко разинуть пасть. Вихрило, кое-как расколдовавший пламегасительный мяч, отлетел на одиннадцать метров и стремительно закружился вокруг своей оси.

Таня упустила мгновение, когда мяч оторвался от его руки. Просто полыхнула яркая вспышка, на миг ослепившая всех зрителей.

– Го-ол! Восемь – ноль в пользу полярных духов! Кроме того, Гоярын лишается возможности выдыхать пламя до конца матча, – грустно сообщил Ягун.

Тарарах, в первые секунды, когда им назначили штрафной, оцепеневший от такой наглости, забился в руках у циклопов, пытаясь добраться до судей.

– Ребят! Ну хоть разок им двину, умоляю! Сил нет смотреть на эти рожи! – молил он.

– Не положено! Вот в конце матча мы специально зажмуримся – тогда другое дело! – заявили циклопы.

Маг Тиштря, обладавший тонким слухом, беспокойно закрутил шеей, оттягивая от нее воротник.

– Я протестую! Это заговор! Академик, вмешайтесь! Запретите им жмуриться! – завопил он.

– Я не могу запретить никому жмуриться, а также чихать, зевать и кашлять! Я только что сделал поправку в устав Тибидохса. Принято, как ни странно, тоже единогласно, – усмехнувшись, сказал Сарданапал и отошел, оставив Тиштрю и Калиострова в замешательстве.

Бессмертник Кощеев на соседней трибуне, сияя посеребренными латами, бросал победительные взгляды на Дусю Пупсикову. Дуся непрерывно хихикала и обстреливала Кощеева запуками, разбивавшимися о его латы. Заметив Сарданапала, Бессмертник мигом напустил на себя солидный вид и принялся перелистывать толстенную книгу, внезапно возникшую у него в руках.

«Зудильный справочник Лысегорского магузла. Зудильники ведьм 1000 – 1988 г.р.», — сообщала обложка.

– Ого! – воскликнул Сарданапал. – Вот они, плоды просвещения! Мне рассказывали об одном лопухоиде, который тоже учил наизусть телефонный справочник. Говорят, доучил до буквы Т и попал в психушку. Будьте осторожны, господин Кощеев! Учтите его опыт!

Бессмертник поморщился:

– Вечно вы со своими шутками, Сарданапал! Я ищу себе молоденькую секретаршу. Большинство тех, кто ко мне приходит, утверждает, что они родились после 1988 года. С другой стороны, имена большинства я потом нахожу даже не в этом справочнике, а в справочнике от 1 года до 1000-го.

– Для вас и эти слишком юны. Подберите себе кого-нибудь из четвертого или третьего тысячелетия до нашей эры. Только такая опытная секретарша сумеет по достоинству оценить ваши морщины и собрать песок, что из вас сыпется… И учтите, в следующий раз, когда вы будете приставать к моим ученицам, я телепортирую вас отсюда вверх тормашками! – отрезал Сарданапал.

– ЧТО? ДА КАК ВЫ СМЕЕТЕ?

Бессмертник Кощеев пожелтел и схватился за меч, но меч слишком заржавел, чтобы его можно было легко вытащить из ножен.

Внезапно Медузия с преподавательской трибуны громко окликнула Сарданапала и замахала рукой, подзывая его. Академик подошел к ней.

– Что стряслось, Меди?

– Взгляните-ка туда, на поле!

– И что там такое? О, похоже, мы продуваем по всем статьям! Скоро Гоярына нафаршируют мячами, как утку яблоками, – с горечью воскликнул Сарданапал.

– Вы не туда смотрите! Посмотрите на Снежного дракона! Ну же!

Академик повернул голову.

– Я ничего не вижу. То есть не вижу ничего такого, что стоило бы особого описания, – поправился он.

– А теперь переключитесь на магический взгляд. Ну же!

– Хорошо, Меди, только не горячись так!.. Дальнозоркис лупоглазус! – послушно произнес Сарданапал, выпуская искру.

Тотчас мир предстал пред ним иным – это был уже не привычный мир, а клубок переплетенных энергий. Непосвященному магу невозможно было бы разобраться, что перед ним. Он решил бы, что это просто хаотичное мелькание красок. Лопухоид, загляни он хотя бы краем глаза за эту неведомую грань, скорее всего, сошел бы с ума. Но пожизненно-посмертный глава Тибидохса не был ни начинающим магом, ни тем более лопухоидом.

Он понимал, что видит изнанку мира. Его скрытый от всех непосвященных внутренний шов. Те пружины, что на самом деле одни и управляют всем сущим.

Вот зеленые, ярко пульсирующие пятна – это белые маги. Вот красные и бордовые пятна, изредка ало вспыхивающие, точно огоньки сигарет, – это темные маги. Вот расплывчатые фиолетовые кляксы – это полярные духи, с одинаковым рвением использующие оба вида магии и даже магию вуду. Вот два ярких оранжевых пятна с желтым центром. Это, разумеется, драконы: Гоярын и Снежный. Несмотря на значительные внешние отличия, внутренняя сущность у них одинакова.

Приглядевшись к Снежному дракону, Сарданапал увидел прямо напротив его пасти большое фиолетовое пятно. В режиме же обычного зрения рядом с драконом никого не было. Защитники Пингвин-ага и Замерзайло кружили в добром десятке метров над головой дракона.

– Теперь вы видели? – нервно спросила Меди. – Понимаете, что это значит?

Академик кивнул.

– Невидимый дух!.. В команде полярных духов с самого начала игры было не десять, а одиннадцать игроков! Они нас обманули! Кто-то из духов прикрывает их дракона и отбивает все наши мячи, – заявил он и ринулся к судьям.

– У полярных духов есть секретный игрок! Это грубое нарушение! – закричал он.

Тиштря и Графин Калиостров переглянулись и принялись мудрить, торопливо сочиняя новые правила и дополнения к ним. Даже когда к судьям гуськом примчались все магвокаты Пуппера, в данном случае волей-неволей принявшие сторону Гурия, а следовательно, Тибидохса, Тиштря и Калиостров продолжали упрямиться.

– Есть лишний игрок или нету – это может установить только обстоятельная магспертиза! – заявил Тиштря.

– А магспертизу мы назначим только после окончания игры. Разумеется, на результаты матча это никак не повлияет, однако справедливость будет восстановлена. Обещаем огласить окончательные результаты магспертизы не позднее чем через десять месяцев после конца света! – веско добавил Калиостров.

Сарданапал застыл от такой наглости. Тиштря противно захихикал и, окончательно охамев, похлопал академика по щеке:

– Не унывайте, дружище! Выше голову! Разве вы не слышали пословицу: в драконболе главное не победа, а участие?

Это было уже слишком. Глава Тибидохса побагровел. Его усы встопорщились, а борода попыталась обвить Тиштрю за шею.

– Отпустите Тарараха и позовите Гуню Гломова! Мне нужна их авторитетная консультация по одному вопросу, связанному с восстановлением справедливости! – велел он циклопам.

Тиштря и Графин запаниковали. Они поспешно попытались телепортировать и завертелись на месте, выбрасывая искры, но это ни к чему не привело. Медузия, волосы которой шипели, как кобры, легким движением руки поставила блок на телепортацию.

– Помогите! – заверещал Тиштря, хватая за рукава магвокатов. – Вмешайтесь! Это произвол!

– Я бы с удовольствием, но преступление еще не совершено и судебное разбирательство не назначено. Следовательно, я бессилен. Вот если вам, положим, свернут шею, я смогу представлять интересы вашей вдовы в вопросе о получении компенсации… – стряхивая его руку, затарахтел один магвокат Пуппера.

– А у меня грязь на штанине, и я ее отряхиваю! А когда я отряхиваю штанину, я ничего не вижу и ничего не слышу. У меня имеется медицинское заключение, подписанное тремя профессорами и одним академиком, – добавил другой.

Тиштря и Графин трусливо переглянулись. Тарарах уже надвигался на них, суровый, как пещерный медведь. Гуня Гломов с нетерпеливым ревом мчался из соседнего сектора, наступая всем на ноги.

– Ладно, так и быть! Мы пересматриваем наш запрет! – облизывая губы, быстро крикнул Графин. – Команде Тибидохса разрешается вывести на поле еще одного игрока – любого на свой выбор! Только, учтите, счет остается прежним: восемь – ноль в пользу полярных духов…

Сарданапал повелительным движением руки остановил Тарараха и Гуню.

– От имени школы магии Тибидохс разрешите поблагодарить вас за объективное судейство! Я никогда не сомневался в вашей мудрости и высоких человеческих качествах! – церемонно поклонился он судьям.

– Да ладно вам, академик! Это наш долг! – поморщившись, как если бы у него разом заныли все зубы, сказал Тиштря.

А Графин Калиостров вытащил платок и промокнул глаза. Он уже понял, что побоев не будет.

– Спасибо вам, академик! Нас, скромных тружеников, так редко оценивают по достоинству. Если вас не затруднит, напишите мне благодарственную грамоту. Я повешу ее на стене своего кабинета и буду показывать гостям, – заявил он.

– Нет проблем, я попрошу Безглазого Ужаса. Он обожает писать кровью на стенах. Ваши гости будут приятно удивлены! – кивнул глава Тибидохса и, не обращая больше на судей внимания, подозвал к себе питекантропа: – Тарарах, слышал про одиннадцатого игрока? Беги и все устрой! А я к Соловью!

– Куда? – не понял питекантроп.

– ТАРАРАХ! – крикнул академик.

Питекантроп взглянул на него и, хлопнув себя ручищей по лбу, помчался разыскивать Таню. А Сарданапал с Медузией кинулись к Соловью. Тренер сборной сидел на скамье и угрюмо смотрел на поле, где Холодрыжник и Санта-Клаус грубо подрезали Кузю Тузикова, а Снежная Гурия норовила ненароком превратить своего тезку Гурия в сугроб, но никак не могла попасть в него фиолетовой искрой. Обледеневшая метла Пуппера вычерчивала в воздухе удивительные фигуры.

Единственный из полярных духов, кого игра не интересовала, был Снеговик. Вместе с тибидохской снежной бабой он прыгал по полю, да так, что комья их подскакивали и менялись местами. Вокруг них тучами роились купидончики, одетые в шапки-ушанки и валенки, и осыпали Снеговика и снежную бабу золотистым дождем стрел.

– Какие они забавные, эти снеговички! Клепочка, кисик, ты бы мог любить меня так же сильно? – мечтательно спросила Милюля.

Поклеп Поклепыч, рядом с которым было немало любопытных ушей, смущенно прокашлялся.

– Видишь ли, дорогая, кгхм… я считаю, главным в отношениях должно быть чувство долга. Вместо того чтобы прыгать, как молодые ослы, по полю, они могли бы, скажем, составить брачный контракт или обговорить семейные обязанности, – сказал он.

Русалка вздохнула и нырнула в бочку.

– Точно, самое время договориться, кто будет летом размораживать холодильник (для снеговиков это главное), и заверить эту макулатуру у нотариуса… Скучный ты, Клепа, тухлый какой-то! Уплыву я от тебя! – пробулькала она.

Академик коснулся плеча Соловья. Тренер очнулся от задумчивости, только теперь заметив Сарданапала.

– Я подаю в отставку… Тибидохсу нужен новый тренер. Ты только посмотри на наших! Можно подумать, это их первый драконбольный матч! – с горечью сказал он.

Академик ободряюще улыбнулся:

– Не бери в голову, не все так и скверно! Они делают все, что могут, но сегодня тридцать первое… Кроме того, у полярных духов оказался лишний игрок.

– Вот оно как! Это, скорее всего, Ознобич… – ничуть не удивившись, кивнул О. Разбойник.

– Ознобич? Откуда ты знаешь?

– Я помню его по прежним матчам. Шустрый парень, таких обычно не исключают из основного состава. А сегодня его почему-то не было видно. Похоже, Мороз решил подстраховаться. Он ведь тоже не промах – этот дедульник с румяными щеками.

– Соловей! Мы тоже должны выпустить одиннадцатого игрока!

– Кого? – язвительно воскликнул О. Разбойник. – Может быть, посадим на пылесос Шурасика? Спасибо, с меня пока хватает Попугаевой и Склеповой!

– Ты знаешь, о ком я… У нас есть игрок, который может помочь Пупперу! – сказал Сарданапал.

Соловей упрямо покачал головой:

– Гроттер? Ни за что! Когда на поле Пуппер, она превращает игру Древнир знает во что! Опять будет оберегать его от драконов и снежинок! Лучше уж выпустить на поле Гломова. У меня в раздевалке есть прекрасный отбойный молоток с реактивным двигателем. Хранил специально для таких душевных случаев. В повороты вообще не вписывается, зато уж, если протаранит, мало не покажется.

– СОЛОВЕЙ! Опомнись! Нам нужна Таня! Никто больше не сможет переломить ход матча при таком разгромном счете, и тебе это, клянусь, известно! – с напором сказал Сарданапал.

Тренер отвернулся.

– Я не буду просить ее! Драконбол – это не институт благородных девиц, – проворчал он.

– Вот упрямец! Ты что, не понимаешь, что из-за твоего упрямства мы проиграем! Тебе не надо будет никого просить! Она уже здесь! – Сарданапал оглянулся.

Тарарах был уже совсем близко. Через правое плечо у него была переброшена Таня, а в левой руке он нес футляр с контрабасом.

– Вот она, ваша посылочка! Сама идти не желала! То да се, всякие женские фокусы! Ну не умею я с женщинами обращаться… Чем, думаю, упрашивать, так доставлю! – добродушно пробасил он, опуская Таню на ноги рядом с академиком.

Соловей и Таня исподлобья уставились друг на друга.

– Я не хотела идти! – пробормотала Таня.

– И упрашивать не буду! Вот еще штучки! Позовите кто-нибудь Гуню! – поморщился тренер.

Сарданапал с Тарарахом переглянулись. Тарарах, схватив Таню и Соловья за руки, почти силой подтянул их друг к другу.

– Что за идиотизм? – крикнул Тарарах. – Там, на поле, наших громят, а они тут щеки дуют! Я вам покажу Гуню! Миритесь!

– Нет! – разом воскликнули Таня и Соловей О. Разбойник.

– Кому говорю, миритесь! А то лбами столкну! Что за дела: что старый, что малый! – сердито крикнул Тарарах, силой сводя вместе их руки.

Они упрямились, но вырваться у питекантропа было так же нереально, как остановить за хвост летящего дракона. Таня почувствовала шершавую ладонь Соловья, а потом очертания тренера неожиданно стали расплываться. Девочка перестала вырываться и, чтобы никто не увидел ее слез, сделала единственное, что было возможно в этих обстоятельствах, – уткнулась лицом в грудь Соловью. Как же она все-таки соскучилась по этому старому разбойнику!

– Девчонка, клянусь волосом Древнира! Глаза на мокром месте!.. Бери контрабас и марш на поле! – услышала она знакомый, скрипучий голос.

Тарарах вложил Тане в одну руку гриф контрабаса, который только что заботливо вытащил из футляра, а в другую смычок.

– Ну вот, готово! Надеюсь, без нот ты как-нибудь обойдешься! Давай, девочка, покажи этим холодрыжникам, кто главный в курятнике! – напутствовал он ее.

Оглянувшись на Соловья, Таня шагнула было к куполу, но тут старый тренер снова окликнул ее:

– Погоди!

Таня остановилась.

– Где ты раньше-то была?.. Разве ты не понимаешь, что команде Тибидохса без тебя никуда? Никакие Пупперы нам не помогут, если мы сами себе не поможем! Я рад, что ты вернулась, Чумиха меня побери… А теперь марш, марш! Задай этим полярным совам! – видно, рассердившись на себя за свой минутный порыв, крикнул Соловей.

Мутная слеза вытекла из слепого глаза Соловья О. Разбойника и скользнула по рассечененной длинным шрамом щеке. Но Таня этого уже не видела.

Вцепившись в контрабас, она мчалась к куполу, спотыкаясь на ступенях. Толпившиеся между секторами болельщики Тибидохса предупредительно расступались. Таня бежала и слышала за своей спиной гул рукоплесканий, волнами прокатывавшийся по тибидохским трибунам.

– Покажи им! Урряяяяяя! – Малютка Клоппик, подпрыгивая на одном месте, свистел в два пальца и расшвыривал во все стороны запуки. Запуки были такой убийственной силы, что даже циклопы опасались приближаться к одаренному малютке, а только собирались наябедничать на него Сарданапалу или Зубодерихе.

Два толстеньких арбитра в полосатых халатах и крутившийся рядом с ними джинн Абдулла услужливо отодвинулись, помогая Тане протиснуться с инструментом в узкий проход в защитном куполе.

– Удачи, девочка! Если мы победим, я посвящу тебе свое лучшее проклятие! – пообещал Абдулла.

– Не надо. Лучше разрешите мне брать книги из закрытого фонда и не сдавать их вовремя, – отказалась Таня.

Разбежавшись, она произнесла Торопыгус угорелус и ловко вскочила на стремительно взлетающий контрабас. Струны загудели. Подняв руку со смычком, Таня описала его концом полукруг. Контрабас набрал высоту и заскользил вдоль купола. Таня приглядывалась к игре, пытаясь понять, что изменилось за те несколько минут, пока она была рядом с Соловьем.

А изменилось многое, причем явно не в их пользу. Снежная Гурия, Вихрило и Замерзайло атаковали Гоярына. У них же были два из трех оставшихся в игре мячей – одурительный и чихательный. Пользуясь тем, что Гоярын не может выдыхать огонь, полярные духи держались совсем близко к тибидохскому дракону, разве что старались не попасть под удары его крыльев и хвоста.

Кузя Тузиков и Катя Лоткова едва удерживали Гоярына от того, чтобы он не разинул пасть, пытаясь развернуть его к нападавшим то одним, то другим боком. Но с каждой минутой им было все сложнее держать Гоярына в повиновении. Дракон явно терял терпение, а тут еще жирненький Пингвин-ага мельтешил у него перед глазами, раззадоривая аппетит.

Дед Мороз и Санта-Клаус увлеченно гонялись за Веркой Попугаевой и Гробыней Склеповой, намереваясь сбросить их с пылесосов. В принципе, никакой опасности от Склеповой и Попугаевой команде полярных духов не предвиделось, но старички все равно отрывались на полную катушку.

Особенно конкретно отрывался Санта-Клаус, безостановочно выкрикивающий: «Джингл-белз, джингл-белз!» Вокруг Клауса роились приставучие купидончики, невесть как прорвавшиеся на поле. Арбитры уже несколько раз пытались переловить их, но хитрые амуры всякий раз перелетали поближе к драконам, куда арбитры не решались за ними следовать. К тому же под дождем золотых стрел бедолаги-арбитры в полосатых халатах влюблялись в кого и во что попало, некоторые даже друг в друга.

Что-то мелькнуло справа от Тани. Рядом появился Пуппер на метле.

– О, Таня! Я рад, что ты здесь! Мы будем всыпывать полярным духам по седьмой число и показывать им место, где зимовать ваш рак! – сказал он, расплываясь в улыбке.

– Ага, будем «всыпывать»! – согласилась Таня. – Только не трогай меня, пожалуйста, за колено. Поверь, раки зимуют не там.

Пуппер смутился и убрал руку.

Таня взмахнула смычком, и ее контрабас стрелой помчался вперед – туда, где на противоположном конце поля точкой мелькнул обездвиживающий мяч. Гурий, не отставая, мчался рядом на метле. Какие бы виражи ни делала Таня, Гурий не отставал. Казалось, метла и контрабас состязаются в скорости и маневренности. Санта-Клаус перестал гнаться за Попугаевой и, остановив оленя, с невольным восхищением уставился на них.

– Во, блин, джингл-белз! – буркнул он.

Грызиана Припятская огрела оператора микрофонной стойкой, да так, что тот подскочил на метр.

– Снимай, забубенная твоя башка! Разве ты не видишь: Пуппер и Гроттер вместе! – взвыла она. – Это будет моя лучшая передача! Вот тебе, вот!

– Ай! Я не могу снимать, когда меня колотят! – огрызнулся оператор, прикрывая голову.

– А я не могу тебя не колотить! Все равно запорешь! Лучше я тебя сразу убью, как Смердяков старика Карамазова или Тарас Бульба своего сына! Поворотись-ка, сынку! – с горечью сказала Припятская, метко впечатывая оператору подставкой.

Корреспонденты «Голоса из гроба», «Лысегорской правды», «Лопухоид-таймс» и «Безлунного магомольца», не сговариваясь, настрочили в записные книжки: «Пуппер и Гроттер… Гроттер и Пуппер! Пародия, плагиат или любовь до гроба?»

При этом корреспондент «Лысегорской правды», унылый пожилой ведьмак из близкого окружения Вия, написал «пыродия» и «плыгиад», а корреспондентка «Безлунного магомольца», некоторое время промучившись в грамматическом усилии, – «плохгиатт». Издатель календариков с Пуппером захихикал, потирая ладошки, но внезапно взглянул на тележку с календариками, приготовленными для продажи, и испуганно вскочил. Оказалось, что все Пупперы втихую сбежали с календариков и теперь неслись к Тане признаваться ей в любви.

А Таня летела рядом с Пуппером, с легкостью обыгрывая всех полярных духов. Она даже не задумывалась, что делает и какие приказы отдает смычку. Казалось, ее контрабас находится в свободном полете. Его плоское днище из досок Ноева ковчега скользило по воздуху, опираясь о тугие струи холодного ветра. Неяркое зимнее солнце то выглядывало из-за туч выпуклым глазом яичницы, то кокетливо скрывалось за пухлым рыхлым облаком.

Они с Пуппером даже не сговаривались, что им делать, не выбирали общей тактики – это было не нужно. Они понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда, с полудвижения. Насколько зануден и невыносим был Пуппер в магпункте, когда он, сложив на груди ручки, однообразно признавался в любви или начинал составлять список гостей на помолвку, настолько же хорош он был в воздухе. Таня могла даже не оглядываться на него, и без того она знала, что Пуппер все сделает правильно.

Когда навстречу им попался Вихрило и начал закручиваться, вызывая буран, малютка Гроттер направила свой контрабас правее полярного духа, а Гурий – левее. В результате растерявшийся Вихрило, пытаясь уследить сразу за обоими, столкнулся с Пингвин-агой, и оба едва не попали в пасть своему же дракону.

Обездвиживающий мяч то мелькал где-то у самого купола, то, начиная летать зигзагами, нырял в тучу. Таня с Гурием переглянулись и разделились. Теперь они ловили мяч, как две гончих, стараясь подстроиться под его хаотические движения. Наконец им это удалось. Гурий Пуппер с налету ударил мяч концом метлы. Мяч от удара изменил направление полета, не вписался в очередной вираж и, отскочив от защитного купола, попал в руки к Тане…

Она прикрепила его к липучке у плеча, и они снова полетели с Гурием бок о бок. Внезапно внизу что-то мелькнуло, послышался рев двигателя, и к ним, точно толстый жужжащий шмель, приблизился Баб-Ягун на пылесосе.

– О, вот и они, мамочка моя бабуся! Звездная пара, наша надежа и опора! Разрешите спросить вас: каковы ваши впечатления от матча? Не желаете ли вы поздравить кого-нибудь из близких с Новым годом? Передать привет знакомым? Могу одолжить рупор! Только сразу предупреждаю, с возвратом! Казенное имущество, извиняюсь, на балансе у школы. Возможно, Поклеп Поклепыч даже выгравировал где-то инвентарный номерок.

Таня быстро взглянула на Ягуна. Она неплохо его знала и готова была поклясться, что он задирается. Пуппер явно вызывал у него творческий энтузиазм, причем особенного рода. Скорее всего, внук Ягге просто мстил Пупперу за своего друга Ваньку.

– Ого, Гурий Пуппер делает успехи! – продолжал ехидничать Ягун. – Кто бы мог подумать, что его метла – этот удлиненный веник, эта палочка с пучком веток, это повседневное орудие дворника – может развивать такую скорость и иметь такую маневренность? Впрочем, о вкусах не спорят. Лично я встретил однажды старушку-ведьму, которая летала на граблях, – и что же? Это была очень милая и достойная женщина. Гораздо приятнее своей подруги, которая летала в душевой, извиняюсь, кабинке и в соответствующем костюме. Ну так как насчет рупора?

Таня отказалась, однако Гурий почему-то согласился. Возможно, он просто неважно разбирался в нюансах чужого для него языка и не понимал, что над ним смеются. Пуппер поймал переброшенный ему Ягуном рупор.

– Я хочу сделать официальное заявление! Вы меня хорошо слышите? – спросил он.

Его голос, усиленный магией, разнесся по всему стадиону. Фанаты Пуппера насторожились. Корреспонденты и телевизионщики разом вскинули магофоны и зудильники, чтобы не пропустить ни звука.

– Я ЛЮБЛЮ ТАНЮ И БУДУ ЛЮБИТЬ ЕЕ ВСЕГДА! ЭТО К НЕЙ Я СБЕЖАЛ ИЗ МАГФОРДА! Я СПЕЦИАЛЬНО УЧИЛ РУССКИЙ ЯЗЫК, ЧТОБЫ РАССКАЗАТЬ ЕЙ, КАК СИЛЬНО Я СКУЧАЮ БЕЗ НЕЕ! – продолжал Пуппер.

Тренер Пуппера схватился за голову. Гореанна, ревниво стиснув зубы, заправила в сглаздамат новый рожок. Гробыня Склепова едва не свалилась с пылесоса.

Таня с ужасом уставилась на Пуппера. Тот же, не обращая ни на кого внимания и глядя только на нее одну, продолжал:

– Я ЛЮБЛЮ ТАНЮ! ТАНЯ, ПРОШУ ТЕБЯ, СКАЖИ МНЕ «ДА»!

Таня почувствовала, как краска залила ее лицо. Ей ужасно захотелось протаранить этого упрямого Пуппера и сбросить его с метлы. Одновременно почти помимо своей воли она ощутила к Гурию что-то новое, чего не было прежде. Была ли это любовь или, может, только симпатия – этого малютка Гроттер не могла сказать, особенно теперь, когда мысли ее путались.

– Может быть, хватит? – с досадой шепнула она Пупперу. – Прекращай этот цирк!

Однако вместо того, чтобы прекратить цирк, Пуппер рванул на груди защитную жилетку:

– Стреляй в грудь Пупперу! Стреляй или скажи «да»! Ты любишь меня?

– НЕТ!

– А если я забью гол? Если выиграю этот матч, тогда «да»? Тогда ты согласишься? – напирал Пуппер.

– Я сама забью гол! Ты мне не очень-то и нужен! – заявила Таня и, прижавшись грудью к контрабасу, взмахнула смычком. Бросая ей в лицо колючий снег, в ушах у нее выл, свистел, стонал ветер. Таня сорвала с липучки обездвиживающий мяч и держала его в свободной руке.

Она уже поняла, что, пока Пуппер увлеченно ораторствовал, полярные духи не теряли времени даром.

Обнаружив, что обездвиживающий мяч у Тани и Пуппера, они выстроили плотный заслон вокруг своего дракона. Впереди всех был Дед Мороз на вьюжной тройке. Три его белые кобылицы Вьюга, Метель и Пурга похрапывали и били по воздуху копытами, от которых во все стороны разлетались ледяные искры.

Чуть сзади и сбоку на олене кружил Санта-Клаус. Назойливые купидончики настолько его одолели, что глазки у Санты сбились в кучку, а аккуратная бюргерская бородка сидела на лице как-то несимметрично, заставляя почему-то вспомнить о котлете. За Клаусом и Дедом Морозом летели Холодрыжник и Ознобич. О существовании последнего можно было только догадываться по той ледяной, острой, почти кристальной прозрачности, которую порой приобретал воздух перед мордой у Снежного дракона.

Эта была не просто надежная защита – это была самая непрошибаемая из всех драконбольных защит, даже если забыть про тридцать первое декабря.

Многократно Таня и прикрывавший ее Гурий пытались прорваться, но всякий раз Снежный дракон метко выдыхал ледяное пламя. Таня и Гурий уворачивались, и пламя цепляло их лишь на излете. Но все равно контрабас покрылся изморозью, а с обледеневшей метлы Пуппера свисали сосульки.

– Здесь нам ничего не светит. Какая досада, что я не захватил свой плащ-невидимку! – воскликнул наконец Гурий, убеждаясь, что его метла маневрирует все хуже.

– Говори за себя! Я все равно прорвусь! Девочка с фамилией Гроттер не может не прорваться, Чума-дель-Торт меня побери! Я заставлю Снежного дракона проглотить мяч, даже если мне придется разжать этой ящерице пасть и вставить в нее посох волхвов! – решительно заявила Таня.

Она поймала себя на мысли, что рассуждает в лучших традициях темного отделения. Ну и пусть! А на каком, интересно, она отделении?

Пуппер посмотрел на Таню с опаской и тревожно моргнул, поправив очочки, на которые было намотано столько скотча, что они едва держались на переносице.

– Ах, Таня! Порой ты так похожа на Гробыню! Мне становится тревожно, когда я воображаю себе нашу будущую семейную жизнь, – грустно сказал он.

– А ты не воображай! У нас не будет никакой семейной жизни. У тебя будет жена, которая летает за кефиром на сдвоенных метлах и знает тринадцать суповых заклинаний! – отрезала Таня.

Малютке Гроттер было уже не до Пуппера. Она принялась быстро перемещаться, пытаясь раздразнить Снежного дракона и заставить его атаковать, но Снежный дракон обладал, пожалуй, излишне флегматичным темпераментом. К тому же полярные духи сразу закрывали ему своими спинами обзор, едва ощущали, что дракон начинает терять терпение.

Неожиданно из-за тучи, насвистывая, выскочил Ягун. Под мышкой у него был одурительный мяч.

– Видали? – воскликнул он. – Ну что, примете меня в вашу милую компашку? Посуда у меня своя!

– Как тебе удалось его перехватить? – удивилась Таня.

Ветер утих, и они могли общаться спокойно, не повышая голоса.

– А, это?! Маленький новогодний сюрприз от Замерзайло… Неудобно было отказать. Иностранец все-таки, с полюса приехал, – пояснил Ягун.

– Сюрприз? – усомнилась Таня.

– Вроде того. Замерзайло решил послать Вихрило заговоренный пас. Если это не сюрприз, то не знаю, как это еще назвать.

– Ты опять подзеркаливал! – воскликнула Таня.

– Э-э… Ну есть маленько! – признался Ягун.

Пуппер нахмурился.

– Это не по правилам! Ты должен сообщить об этом судьям! – заявил он, возмущенно подпрыгивая на метле.

– Типа, скидка выйдет? – с иронией поинтересовался Ягун.

– Я не понимаю, что есть «скидка»!

– А тут и понимать нечего. Просто не философствуй! Последним хорошим философом был Эразм Роттердамский, и тот давно умер. И вообще, верни мне рупор! Ты и так уже растрезвонил всем трибунам мои маленькие девичьи секреты! – огрызнулся Ягун, решительно отнимая у Пуппера рупор. – Прошу прощения, дамы и господа! Небольшая техническая неполадка! Стрелы амура, роковые страсти, новогодние подарки от полярников и прочие непредвиденные случайности!.. Ваш любимый комментатор вновь с вами, причем не один, а с мячиком!.. Полюбите нас без мячика, а с мячиком нас всякий полюбит… О, Таня Гроттер все же решилась идти на прорыв! Пуппер прикрывает ее сверху… Какое безумие! Гроттер-то ладно, она безбашенная, но чтобы умничка Пуппер – вот уж кого не узнаю!.. Дед Мороз и Санта-Клаус бросаются им наперерез! Какая буря!.. «Вьюга злится, вьюга плачет, кони чуткие храпят, вот уж он далече скачет, лишь глаза во тьме горят!.. Мчатся бесы рой за роем в беспредельной вышине, визгом жалобным и воем надрывая сердце мне…» Кстати, мерси Пушкину за цитату!.. К чему я это все?

Ягун слегка призадумался, поскреб затылок, сдвинув ушанку на лоб, и бойко продолжил:

– Ах да! Я вообще-то собирался чисто риторически спросить, что можно увидеть в этой снежной каше?.. Дракон выдыхает пламя… О нет!!! Похоже, Гроттер все же накрыло… Уф, я был не прав! Танька успела нырнуть под контрабас, хотя ей и досталось. Я точно вижу, что с ее головы сорвало шапку, а волосы обледенели! Она поворачивается на контрабасе и дает пас Пупперу. Она даже не успевает его заговорить, но Гурий все равно тут как тут! Он перехватывает мяч и прорывается к Снежному дракону, чья пасть все еще открыта! Но что это? Пуппер отброшен на несколько десятков метров и лишь чудом не теряет мяч!.. Опять фокусы? Готов поспорить, это был Ознобич, или кто у них там из невидимых, мамочка моя бабуся? Ну держись, курица ты замороженная! У меня тоже есть мячик! Гуллис-ду… Пардон, я забыл, что я с рупором!.. Сделайте вид, что ничего не слышали!

Ягун разогнался, ловко избежал столкновения со Снежной Гурией и, промчавшись над Снежным драконом, метнул одурительный мяч. Самые зоркие из болельщиков увидели, как наперерез мячу метнулось что-то прозрачное, что-то такое, о существовании чего можно было догадываться лишь по контурам, обозначившимся на фоне сплошного снега. Это что-то – или, точнее, этот кто-то попытался перехватить мяч. В следующий миг трибуны услышали досадливый возглас, и кто-то, оставшийся невидимым, грузно шлепнулся в наметенные внизу сугробы. Санитарные джинны и Ягге, увязая, бросились к упавшему.

Тем временем одурительный мяч, не встречая никаких преград, благополучно залетел в так и не захлопнувшуюся до конца пасть Снежного дракона.

– О нет, нет! Разумеется, это был не Цап-царапс и даже не Щупс-курощупс! Это был самый банальный Леос-зафиндилеос!.. – заметил Ягун. – Восемь – один! Счет неприятный, но внушающий некоторые надежды! Ознобич попытался расколдовать мяч, но в самом буквальном смысле сел в лужу!.. Точнее, в будущую лужу, которая пока носит гордое имя «сугроб»! А был ли мальчик, может, мальчика и не было? Нет, мальчик все же был… Уф, что-то меня заболтало на ровном месте… Моя бабуся бережно перекладывает Ознобича на носилки и поторапливает джиннов… Интересно, куда она будет делать Ознобичу уколы, если он до сих пор невидим?

– ЯГУ-УН!!! – донесся крик с другой части поля.

Неохотно прервавшись, играющий комментатор повернулся. Семь-Пень-Дыр и Гробыня размахивали руками.

– Что еще?

– ЯГУ-У-УН! Нам забили!

Увидев Гоярына, окутавшегося малиновым дымом, Ягун все понял и ударил себя по лбу.

– Мамочка моя бабуся! Я совсем забыл про чихательный мяч! Десять – один! Ничего себе счет, я вас умоляю! Всего-то разницы, что в жалкий нолик! Какое-то круглое ничтожество, а сколько вреда! Кто, интересно, забил? ЧТО? Пингвин-ага? Я вас умоляю! Я явно недооценил этого парня!.. А такой рохля с виду, что прям дядь дай грошик!.. Ну, и где там этот Гурий с обездвиживающим мячиком? Собирается он отрабатывать нашу тибидохскую гречневую кашу?

А Гурию Пупперу между тем приходилось туго. Его обледеневшая метла, которой пришлось хорошенько покувыркаться, треснула и почти утратила управление. Проволока, стягивающая на метле ветки, ослабела, и великолепный пук на конце основательно поредел. В настоящий момент дорогая метла Пуппера больше напоминала старый веник в той последней своей стадии, когда им швыряются в школьных коридорах.

Дед Мороз, Замерзайло и Санта-Клаус, видя, что Пуппер начисто лишен маневренности и бестолково кружится на одном месте, со свистом мчались к нему, чтобы отнять мяч.

– Спасай Пуппочку! Гурочку обижают! – завопил Ягун.

Но эта подсказка, хотя и нарушающая правила поведения комментаторов, никому не была нужна. С одной стороны к Гурию уже неслись Гробыня Склепова, Верка Попугаева и Таня Гроттер, а с другой – Вихрило, Замерзайло и Санта-Клаус. Все шестеро были от Пуппера примерно на одинаковом расстоянии. Сложно было прогнозировать, кто заполучит Гурия или его мяч спустя всего лишь несколько секунд.

Но недаром Гурий Пуппер долгое время был чемпионом. Он сообразил, что Дед Мороз и Санта-Клаус явно не успеют притормозить. То же самое можно было сказать и о Попугаевой. Она летела, зажмурившись, и, подбадривая себя визгом, врубала полный газ. Сообразив, что станет с ним и его метлой, когда вся эта орава столкнется, Пуппер принял единственно верное решение.

Он разжал руку, которой держался за метлу, и, прижимая к груди мяч, спрыгнул вниз, пробормотав подстраховочное заклинание. Едва Пуппер спрыгнул, как на том самом месте, где еще продолжала висеть его поврежденная метла, прозвучало:

– ТРАМХХХШШШВАААААААААА! ДЖИНГЛ-БЕЛЗ!

– Ой-ой-ой! Мамочка моя бабуся! Да здравствует куча-мала! – завопил Баб-Ягун. – Смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой!.. Расшифровываю! Дед Мороз лоб в лоб сталкивается с Веркой Попугаевой. Вьюжные кобылицы, напуганные ревущим пылесосом, понесли. Попугаева, описав в воздухе дугу, падает прямо в сани к Дед Морозу. Дно саней проваливается. Не выпуская свой мешок, Дед Мороз камнем падает вниз, но благополучно повисает на подстраховочном заклинании. Не думаю, что ему понадобятся санитарные джинны. Внизу намело отличный сугроб, точно созданный для экстренной посадки. Попугаева же непонятно каким образом оказывается на шее у одной из пристяжных и… визжит, визжит, визжит. Бедные лошадки, не берусь описать их психологическое состояние, посему перехожу к описанию следующей философской картины!.. Гробыня Склепова и Санта-Клаус! Вообразите, Клаус на олене, перед ним на том же олене Склепова, а на шее у Клауса болтается шланг от ее пылесоса. Должно быть, перед столкновением оба попытались набрать высоту – и результат налицо… Интересно, у Клауса есть счет в банке? А рестораны он любит? А если счета нет и с ресторанами не сложилось, то перспектив у него никаких. Склепова с ним и разговаривать не станет…

Ягун тарахтел, совсем забыв про Пуппера и даже не глядя в его сторону. Гурий уже приготовился открыть платок-парашют, когда внезапно кто-то, не слишком церемонясь, схватил его руку. А еще секунду спустя Пуппер осознал, что лежит животом на грифе контрабаса.

Контрабас, принявший двойной груз, провалился в воздушную яму. Лишь у самой земли Тане удалось перейти на заклинание Тикалус плетутс. Контрабас кое-как выправился и уже с куда меньшим рвением согласился набрать высоту.

– Уф! Чуть руку себе не оторвала! Ну и тяжелый же ты! – проворчала Таня.

– О, Таня! Ты снова спасла меня! Не значит ли это, что мы вместе навек? – патетично спросил Пуппер, ловко переползая по грифу и усаживаясь позади Тани.

– Не значит… Ты мячик не потерял? Давай его сюда! – распорядилась Таня.

Она уже сообразила, что теперь ей довольно долго придется выносить приставания Пуппера. Вокруг уже вертелись любопытные пухлые купидончики в валенках и шапках-ушанках. Некоторые дышали на озябшие ручонки и теребили колчаны, прикидывая, не нашпиговать ли их с Пуппером амурными стрелами. Надежда была лишь на жилетку от сглазов, да и то слабая. Против любовных стрел жилетки бессильны.

А между тем наверху, над их головами, происходило уже нечто невообразимое. Гоярын и Снежный дракон вот-вот готовы были сцепиться. Они были взбудоражены вьюжной тройкой и визжащей Попугаевой, которые лакомым обедом из четырех блюд хаотично метались внутри купола. Двойной драконий рев сливался в один.

Трибуны замерли. Ванька Валялкин вскочил с ногами на скамью. Тиштря и Графин Калиостров то принимались нервно хихикать, то дергали себя за волосы. Они, похоже, тихо тронулись на фоне общего перегруза и дикого желания хоть к чему-нибудь придраться.

– Кузя Тузиков и Катя Лоткова пытаются успокоить Гоярына, но у них ничего не выходит… Драконы вот-вот сцепятся! Снежный дракон, капитально поглупевший после одурительного мячика (он и раньше-то не был гением), выдыхает ледяное пламя, но никакой лед не может сковать огнедышащего Гоярына!.. Защитники торопливо разлетаются в разные стороны! Никто не хочет оказаться поблизости, когда драконы начнут разрывать друг друга на сувениры! Эй, почему фэны Пуппера так засуетились? Гореанна палит из сглаздамата, а магнетизеры вскакивают на коврики!.. А, я понял! Контрабас с Таней, а вместе с ним и Гурик, оказался точно между драконами! Таня спохватывается и старается набрать высоту, но Тикалус плетутс слишком медленное заклинание, чтобы сделать это быстро!.. А тут еще Вихрило начал закручиваться вокруг своей оси. Гроттер и Пуппер исчезают в ледяном вихре, к которому с обеих сторон грозно приближаются драконы!..

Завертевшись в ледяной карусели, Таня все свои силы тратила лишь на то, чтобы удержаться на контрабасе. Она не понимала, где земля, где купол, где трибуны, а где распахнутая драконья пасть. Везде был лишь снег. Где-то совсем близко, за вихревым мешком, слышался хохот Вихрило.

Внезапно сквозь метель Таня увидела распахнутую алчную пасть с алым сердечком гортани. Зная, что эта пасть сейчас поглотит ее и избежать этого все равно не удастся, малютка Гроттер размахнулась и что было сил метнула мяч, потеряв при этом равновесие. Вьюга подхватила ее и безжалостно зашвырнула в пасть вслед за мячом… Пасть захлопнулась.

Контрабас подбросило. Без смычка, оставшегося у Тани, он стал неуправляемым. Пуппер закричал. В следующий миг Гурия проглотил Гоярын, не разобравший впопыхах, за какую команду тот играет. Гоярын и Снежный дракон столкнулись, нанося друг другу удары крыльями. Защелкали челюсти – мощные, как капканы. Брызнула кровь, полетела чешуя.

– О небо! Какой душераздирающий финал! Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте!.. – патетично сказала Великая Зуби.

Готфрид Бульонский, лично знавший обоих, пригорюнился.

Фэны застонали. Гореанна не застрелилась лишь потому, что в ее сглаздамате закончились заряды. Тренер Пуппера за одну секунду постарел на двести тридцать лет. Магвокаты извлекли счеты и защелкали костяшками, просчитывая размеры страховки.

– НЕ-Е-Е-ЕТ! – закричал Прун.

Внезапно с громким хлопком сработал обездвиживающий мяч. Все заволокло розоватой дымкой. Снежный дракон разжал челюсти, почти сомкнувшиеся на крыле у Гоярына, и, полузакрыв глаза, миролюбиво спланировал на поле. Гоярын победно заревел за весь Буян, нескромно приписав успех своим бойцовским качествам.

– ГО-О-ОЛ! Одиннадцать – десять! Мы победили! – завопил Ягун, догоняя и подстраховывая от падения Танин контрабас, чудом не раздавленный столкнувшимися драконами.

Трибуны торжествующе взревели. Малютка Клоппик заулюлюкал, расшвыривая направо и налево запуки. Поклеп кинулся обнимать русалку. Тиштря и Графин Калиостров завопили было, что гол не засчитан, но вовремя посмотрели на Тарараха и передумали.

– Ладно, так и быть… Нелепая случайность! – буркнул Тиштря.

– Угу, дуракам везет. Так и быть, можете радоваться! Все равно мы потом подстроим вам какую-нибудь гадость! – добавил Графин, попытавшись как-то скрасить поражение.

Закружившись на месте, судьи запахнулись в плащи и, воспользовавшись тем, что Медузия сняла блокировку с заклинаний, поспешно телепортировали в Магщество Продрыглых Магций.

* * *

Холодно. Кровь стынет в жилах, превращаясь в колкие кристаллы. Таня спит и видит сон, что стала сосулькой. Она смотрит на свои прозрачные руки и ноги и боится сломаться. Так проходят века. Время не течет, а переваливается, точно глыба льда.

А потом внезапно что-то происходит. Таня понимает, что она в кабинете Сарданапала. Это уже не сон, а явь. Над Таней склонились Ягге и Великая Зуби. Стрелка часов показывает на скатерть-самобранку. Таня догадывается, что теперь время ужина, а значит, матч закончился самое большее час назад. Время оттаивает, возвращается к привычному течению…

– А где Пуппер? – машинально спросила Таня.

Ягге фыркнула и запыхтела вишневой трубочкой. Один из клубов ароматного дыма сложился в лебедя. Лебедь повернул длинную шею, посмотрел на Таню и, взмахнув крыльями, исчез.

– Мы победили, да? Что с Пуппером? – снова повторила Таня.

– Все нормально с твоим Гурием. Ссадины кое-какие есть, но до свадьбы заживет!

– Пуппер не мой! И свадьбы никакой не будет! – рассердилась Таня.

– Конечно, конечно. Чего ты меня убеждаешь? И не вскакивай. Лежи себе! – миролюбиво согласилась Ягге. – Кстати, знаешь, о чем спросил Пуппер, когда мы извлекли его из Гоярына?

– Ну и о чем? Небось про метлу?

– Он спросил: «Где Гроттер?»

Таня прикусила язычок.

– Мог бы и не по фамилии. У меня имя есть, – защищаясь, буркнула она.

Но провести Ягге и Великую Зуби было совсем непросто.

– Лучше о Ваньке подумай, сколько он у дверей изводился, бедный. Одних котлет штук десять съел – так переживал! Огурцов я уже не считаю! Сидит сам не свой, бледный, перед собой смотрит и котлеты ест… А майка такая старая, такая рваная!.. – укоризненно сказала Великая Зуби.

Ягге предостерегающе взглянула на нее, и Великая Зуби умолкла. Тане стало приятно, что Ванька изводится у двери, но она упрямо решила этого не признавать.

– Ничего он не мучается! Плевать ему на меня! Подумаешь, котлету съел, страдалец! – заявила Таня.

– Да что б ты понимала! Думаешь, настоящая любовь – это когда цветы и купидоны, как у твоего Пуппера? Любовь – это, милочка, как раз майки и котлеты! – неожиданно набросилась на нее Ягге.

Таня хотела возразить, но закрыла глаза и стала бесконечно падать куда-то. Она падала, падала и все никак не могла упасть. И снова ей казалось, что прошли века.

Когда же Таня вернулась к реальности, Ягге и Великая Зуби уже ушли. Рядом же с Таней в глубоком кресле сидел сам пожизненно-посмертный глава Тибидохса академик Сарданапал Черноморов.

Поняв это, Таня с трудом села на диване. Ее знобило.

На полу, похожие больше на тряпку, лежали Черные Шторы. От Штор пахло гарью, что не мешало им пребывать в прекрасном настроении и отражать что попало. Например, Дырь Тонианно в обнимку со Склеповой или тетю Нинель, мучительно пытавшуюся влезть в джинсы шестидесятого размера. Безумный Стекольщик исчез. Вероятно, Шторы одержали над ним верх, заставив Горбуна провалиться в преисподнюю.

Зеркало было разбито вдребезги. Лишь несколько осколков, больше похожих на зубы, торчали в раме.

– Сфинкс ничего не смог сделать. Это случилось ближе к концу матча… Похоже, мне не стоило смотреть драконбол. Думаю, там, в Потусторонних Мирах, давно ждали подходящего случая… – сказал Сарданапал.

– Боги прорвались в наш мир, да? – спросила Таня.

Академик обернулся и задумчиво заглянул в разбитое зеркало.

– Еще нет, но уже почти… Нам дают последний шанс. Скорее всего, это произойдет сегодня ночью. Момент, которого я так ждал, наступил… Существовали причины, по которым тебя никак нельзя было отправить за посохом раньше, чем разобьется это стекло, – сказал академик.

Он подошел к столу и, открыв одну из тяжелых тумб, достал большую бутыль.

– Отхлебни! Это придаст тебе сил!.. Но не больше глотка!

Таня осторожно отпила. Жидкость обожгла ей гортань. Она закашлялась. По жилам распространилось живительное тепло. Озноб сразу прекратился. Сарданапал сам отхлебнул из бутыли – пожалуй, чуть побольше глотка – и заткнул горлышко пробкой.

– Только не говори Ягге, договорились?.. Это всего лишь слабенький бальзам из молодильных яблок, к тому же разбавленный на две трети живой водой и слезами русалок… Вот уж не пойму, почему после него запрещается управлять транспортными средствами и пылесосами! – убеждая сам себя, сказал академик.

Его носик застенчиво замигал. Глава Тибидохса собрался с мыслями.

– За час до полуночи мы с Меди телепортируем тебя в лопухоидный мир. Если тебе и придется лететь на контрабасе, то лишь в самом конце, уже перед самым домом. Согласна? – ободряюще сказал Сарданапал.

– А что мне делать у лопухоидов? Я надолго у них останусь? – спросила Таня, представляя себе, как будут счастливы Дурневы получить такой новогодний подарок.

Академик очень серьезно, даже строго воззрился на нее. Его разноцветные усы вытянулись в два восклицатальных знака.

– Тебе нужен честный ответ? – спросил он.

– Да, – встревожилась Таня.

– И откровенный?

– Да, – тревожась еще больше, сказала Таня.

– Тогда вот он: «Не знаю».

– Как – не знаете?

– Просто не знаю, и все! Ты должна найти посох и вернуть его Симоргу. Но как, и где, и при каких обстоятельствах это произойдет, не ведает даже Древнир. Знай я все наперед, поверь, я бы сам легко мог полететь к лопухоидам. Но ошибки в магическом мире исправляет лишь тот, кто их совершает… Ты впустила в мир Безумного Стекольщика – и ты должна устранить все последствия. Другого просто не дано!.. Единственное, что я могу, – дать тебе вот это! – грустно произнес Сарданапал.

Он порылся в карманах. Оттуда посыпалась всякая дребедень, больше уместная для малютки Клоппика, чем для убеленного сединами главы Тибидохса.

– Возьми! – академик протянул Тане свернутый пергамент. – Пока не заглядывай. Прочитаешь у Дурневых. Если посох рядом – он отзовется!

– Как отзовется? – не поняла Таня.

Но Сарданапал либо не услышал, либо сделал вид, что не слышал. Он вытащил пробку из бутылки и, понюхав, приложился к горлышку.

– Как бы не выдохлась!.. Или нежить высосет – в новогоднюю-то ночь… Ну, за благополучие Тибидохса! Чтоб светлых магов было больше, чем темных!.. – напутствовал он самого себя.

Напустив на лицо побольше безразличия, Таня вышла из кабинета. Безразличие, разумеется, предназначалось для Ваньки, однако Таня увидела лишь сфинкса, который не без интереса обнюхивал валявшуюся на полу половинку котлеты. Поняв, что его врасплох застигли за этим прозаическим занятием, больше достойным кошки, сфинкс недружелюбно зарычал на Таню и вспрыгнул на дверь.

– С Новым годом! Желаю тебе поменьше вредности! – обратилась к нему Таня.

Глава имени Чумы-дель-Торт

«В ЛЕСУ РОДИЛАСЬ ГРОТТЕРША,

В ЛЕСУ ОНА РОСЛА…»

А в Москве между тем валил снег, и город морально и нравственно готовился к встрече Нового года. Тарелки с салатом и бокалы еще не начинали своей ночной пляски, однако все уже было к ней готово. Москвичи, этот трудолюбивый народец, несли кто подарки, кто странно позванивающие сумки. Мужчины, даже малознакомые, подходили друг к другу и, точно члены мирового братства заговорщиков, обменивались загадочными фразами: «Ты как? Готов?» – «А ты?» – «Я давно готов».

Одни только Дурневы, до самозабвения любящие труд, не позволили себе отдохнуть даже в этот самый лучший, самый праздничный вечер в году…

Дядя Герман отложил молоток, отбросил зубило и вытер со лба пот. Председатель В.А.М.П.И.Р. был едва жив от усталости. Уже третий час он откалывал от ванны внушительные куски золота. Такое ответственное занятие бывший депутат больше никому не мог доверить. Рядом с папулей, как две пчелки-помощницы, летали и разве что не жужжали тетя Нинель и Пипа. Они складывали золото в большую сумку и по полу, вдвоем взявшись за ручки, волокли сумку к Котлеткиным.

За короткое время Котлеткины вновь стали самыми близкими друзьями Дурневых. Айседорка, как и прежде, принялась делать из Пипы фотомодель и даже раздобыла танк, чтобы было на чем возить Пипу на показы мод и по редакциям журналов. Если главный редактор упрямился и не хотел брать Пипочкино фото на обложку, танкисты начинали прогревать мотор прямо у него под окнами.

Генерал же Котлеткин строил планы, что вскоре дядя Герман займет в армейском министерстве какую-то немаловажную штатскую должность, связанную то ли с поставкой продовольствия, то ли с бетонированием радиоактивных могильников.

– Теперь в министерстве любят штатских. Это раньше у нас штатских дальше вахтерки не пускали, – заявлял генерал.

– Зачем штатским? Я и военным могу! У меня шпага есть! – кокетничал дядя Герман.

Котлеткин не спорил, а только улыбался. Он был человек скользкий. Предпочитал соглашаться, а сам уж знал наперед, что и как сделает.

Причина, по которой золото относилось именно к Котлеткиным, была очевидна. На кухне у них сидел приглашенный ювелир. Вставив в глаз лупу, он внимательнейшим образом изучал каждый кусок, тщательно взвешивал и вкладывал в особый пакет вместе с подписанной бумажкой.

Бедный ювелир выглядел таким же замотанным, как и дядя Герман. Счет золотым слиткам перевалил уже за сотню, да и общий вес впечатлял.

Для безопасности внизу у подъезда покуривал вызванный Котлеткиным армейский спецназ, переодетый в лыжные курточки, которые едва застегнулись поверх бронежилетов. На крыше сидели два снайпера и от нечего делать наблюдали в оптические прицелы за жильцами дома напротив, особенно интересуясь девушками, переодевавшимися к Новому году.

Единственными на площадке, кто не имел прямого или косвенного отношения к афере с золотом, были Халявий и такса Полтора Километра. Такса зарывала под ковер похищенный кусок колбасы, а родственник бабы Рюхи и Шелудивого Буняки бегал за ней на четвереньках, выл и игриво пытался тяпнуть таксу зубами за заднюю лапу. Когда же ему надоело гоняться за таксой, он забрался с ногами на кровать и заныл:

– Всю ванну развалили! В чем я теперь купаться буду?

– Ты же ненавидел купаться, – сказала тетя Нинель.

– Ну и что? А вдруг бы я когда-нибудь полюбил? – возразил Халявий. Ему было все равно, к чему придираться.

– Не волнуйся, милый! Скоро у тебя будет новая ванна! Мы заказали джакузи в два раза больше прежней! – успокоила его тетя Нинель.

– И намного тяжелее. Если ты вновь захочешь превратить ее во что-нибудь, мы будем только рады! – захихикал дядя Герман.

Он только что окончательно расправился с ванной, смел с пола все золотые крошки и, стремясь поднять неподъемное и объять необъятное, едва не нажил паховую грыжу. Общая сумма, которую они с Котлеткиным недавно прикинули на калькуляторе, приятно согревала бывшему депутату рыбью кровь. При этом Котлеткину перепадал лишь небольшой процент за содействие и комиссию – основная же сумма поступала на указанный Дурневым счет в одном из тихих европейских банков, в городе, где очень любят тюльпаны и велосипеды.

«А ведь мы еще даже до холодильника не добрались!» – сладко размышлял Дурнев.

Вскоре спецназ, снайперы и ювелир отбыли на микроавтобусе в неизвестном направлении, увозя с собой с десяток наглухо застегнутых одинаковых сумок. Котлеткины, тепло попрощавшись с Дурневыми, уехали в ресторан, где собирались все министерские. Ресторан, по слухам, был очень любопытный и даже с изюминкой. Там подавали французский коньяк «Наполеон» в гнутых армейских фляжках и пирог в форме огромной авиабомбы. Официантки же, все как на подбор 90 – 60 – 90, были в кожанках, в касках с подбородными ремнями и передвигались от столика к столику на трещащих мотоциклетках.

Дядя Герман посмотрел на часы. До полуночи оставалось около четверти часа. Самое время начинать праздновать. В отличном настроении Дурневы уселись за стол и стали нежно, как курочки, копаться в тарелках. Халявий, с подвязанной салфеткой, сидел рядом с Пипой и хмуро сосал копченую индюшачью ножку, капая жиром на скатерть.

– Крови жажду! Не хочу есть дохлую птичку! – сказал он капризно.

– Она не дохлая! – возмутилась Дурнева.

– А копченая – это что, живая, что ли? Крови жажду! – забузил Халявий и швырнул индюшачьей ножкой в таксу. Полтора Километра вцепилась в ножку зубами и утащила ее под диван.

– А этого не жаждешь? – тетя Нинель погрозила оборотню пудовым кулаком и решительно придвинула стакан с томатным соком. – На, пей, он тоже красный! А не то плитку гематогена в зубы и баиньки!

Дядя Герман включил телевизор и стал дожидаться новогоднего выступления президента. Он всегда следовал традиции и открывал бутылку с шампанским сразу после президентской речи, под бой курантов.

Наконец президент выступил, и стрелка, и так уже почти прилипшая к отметке XII, сдвинулась вперед на одно деление. «Бо-ом… Бо-ом… Бо-ом…» – тяжело ударили кремлевские часы, отсчитывая мгновения до Нового года.

– Ну! Вдарили! Как встретишь Новый год, так его и проведешь! – с чувством сказал Дурнев. Он поднял бокал и нежно похлопал себя по карману, в котором лежал чек.

И тут, именно в этот определяющий судьбу момент, кто-то нажал на кнопку звонка. Звонок, с готовностью изменяя своему обычному ехидному попискиванию, радостно заглушил бой курантов. Тетя Нинель подпрыгнула на табуретке. Ее ножки с треском подломились.

– ГЕРМАН! – укоризненно воскликнула тетя Нинель, оказываясь на полу вместе с обломками.

– Я никого не жду! – пискнул наследник графа Дракулы.

Пипа сорвалась с места и торопливо подскочила к глазку.

– О НЕТ! НЕТ!!! – заорала она не своим голосом.

– Кто там, Пипочка?

– ЭТО ГРОТТЕРША! Мамуль, давай противотанковые ежи – будем баррикадироваться! Папуль, неси ятаган! – принялась распоряжаться Пипа. Она была близка к помешательству.

Дядя Герман и тетя Нинель бросились к Пипе. Такса Полтора Километра и Халявий последовали их примеру. Комната опустела. Забытая бутылка с шампанским издала размытый хлюпающий звук. Из горлышка полезла пена, точно грязный бритвенный крем, стекая по краям бутылки на скатерть.

Дурневы и их прихехешники в лице кривоногой кашляющей колбасы и оборотня столпились у двери, шепотом совещаясь, открывать или не открывать. Полтора Километра в обсуждении не участвовала, зато самым неприятным образом сипела. В груди у нее что-то возмущенно булькало.

Карлик Халявий до «глазка» не доставал, хотя и все время подпрыгивал. В конце концов он ухитрился забраться к Пипе на плечи и, свесив грязные ноги, прилип к «глазку».

– Не пускайте Гроттершу, или я с лоджии выпрыгну! В унитазе утоплюсь! – заверещала Пипа, отмахиваясь от далеко не стерильных ступней Халявия, которые он в волнении совал ей в самый нос.

– Чур меня, чур! Неужели Гроттерша будет маячить здесь двенадцать следующих месяцев? Лучше бы я согласился уехать послом в Ирак! – суеверно застонал дядя Герман, обреченно открывая дверь.

– Бо-ом! – сказали часы в последний раз.

Новый год наступил.

* * *

Гуннаробус фессит энкрилит фермосум!

Слова заклинания принудительной телепортации долго звучали у Тани в ушах, пока она в кольце зеленых искр пронизывала пространство. Телепортироваться было не больно и даже не страшно, учитывая, что телепортировали ее все же не Гуня Гломов с Дуськой Пупсиковой, а Сарданапал с Медузией – настоящие профи, предусмотревшие все случайности. Самым непривычным было, пожалуй, разъединение души с телом. Таня видела свое тело словно со стороны и лишь в самом уже конце, когда телепортация завершилась, вскочила в него, точно спешащий студент в вагон метро…

Кокон искр, оберегавший ее, померк. Таня осознала, что сидит на контрабасе, плотно обхватив его левой рукой, согнутой в локте. В правой руке она сжимала смычок. Было безветренно. Внизу в сиреневой ночной дымке, которую освещали лишь пунцовеющие фурункулы фонарей и бордовые пролежни скоростных шоссе, лежала огромная Москва…

В мире лопухоидов, как и на Буяне, падал густой снег. Видимость была скверной. Тане пришлось немало порыскать над городом, прежде чем она обнаружила тот самый дом на Рублевском шоссе. Он торчал в глубине квартала, точно воздетый к небу палец. Вокруг высотки, скрадывая ее контуры и окрашиваясь падавшим из окон желтоватым электрическим светом, белыми мухами роился снег…

После громадного Тибидохса многоэтажка дяди Германа внезапно показалась Тане жалкой и маленькой. Но выбирать не приходилось. Наклонившись к контрабасу, Таня стала кругами снижаться, как вдруг что-то преградило ей дорогу.

Малютка Гроттер едва успела произнести Чебурыхнус парашютис форте и избежать столкновения. А потом она неожиданно увидела, что перед ней завис Пуппер – заснеженный и ссутулившийся от холода. Гурий сидел на чужой, незнакомой ей метле, явно одолженной у кого-то из фэнов. О том, что это была метла именно фэна, можно было судить хотя бы по надписи на палке: «Гурий Пуппер – вот кто супер!»

– ГУРИЙ! Откуда ты здесь взялся? – крикнула Таня.

Пуппер закашлялся. Он был то ли смущен, то ли простужен.

– Мне рассказал Прун. Он подслушивал у дверей кабинета Сарданапала… Точнее, не то чтобы подслушивал, но… кх… Гореанна послала его на разведку. К счастью, Прун не рассказал ни о чем Гореанне, а сразу побежал ко мне. Едва я понял, что ты сегодня ночью будешь у лопухоидов, я удрал из магпункта и сразу помчался сюда. К счастью, Грааль Гардарика не была заблокирована. Три часа в дороге – и вот я здесь… Метлу мне пришлось стащить у Гореанны.

– Надеюсь, сегодня ночью она не планировала генеральной уборки, – буркнула Таня.

Но ворчала она скорее по привычке. На самом деле она была рада видеть Пуппера. Они снова летели бок о бок. Дурневский дом прорисовывался все ближе, все отчетливее.

– Откуда ты узнал адрес? – спросила Таня.

– Как откуда? Я же присылал к тебе купидонов, – удивился Пуппер. Похоже, он был крайне доволен собой.

– Ах да! Что-то я совсем перегрелась. Или переохладилась! – Таня посмотрела на плечи Пуппера, которые, точно перхоть, покрывал снег. – Ты сегодня какой-то… э-э… осугробленный… – заметила она, не подумав.

Гурий достал из кармана словарик и долго его пролистывал, близоруко щурясь в темноте.

– Спасибо на добром слове, – сказал он с такой печалью, что Тане стало его жаль.

– Спокойно, Гуряндий! Разве ты не хотел на мне жениться? Вот сейчас познакомишься с моими родственничками! – заметила она.

– О да! – с пафосом воскликнул Пуппер. – Уверен, твои тетя и дядя чудесные люди! Я буду просить у них твою руку!

– Да хоть ногу проси, главное, чтоб не по частям! – хмыкнула Таня, пытаясь представить себе, какое лицо будет у дяди Германа и тети Нинели, если Пуппер и впрямь сморозит нечто подобное. Хорошо хоть блокировок на магию больше нет. Пуппер всегда успеет вовремя телепортироваться.

Гурий воспрял. Его осанка стала значительно лучше. Кажется, бедняга и впрямь преисполнился надежд. Таня решила пока не портить ему настроение. Сладкое всегда лучше оставить на третье.

– Ты не представляешь, Таня, что происходит сейчас в Англии! Я разругался из-за тебя со всей своей родней! – грустно сказал Гурий.

– Но ты же сирота… А, ты говоришь о тете Настурции! – догадалась Таня, уже наслышанная о родственниках Гурия.

– Не-а, тетя Настурция – это полбеды. Она покричит и успокоится. У меня есть другая тетя, которую очень любят дети. Но ее имя нельзя называть, особенно перед сном, или тебе обязательно приснится целая дивизия магвокатов, – пояснил Пуппер.

– Ого, она такая злая? – удивилась Таня.

– Нет, она не злая, но очень шустрая. Она взяла копирайты на все родинки, шрамы и прыщи, а также на фурункулы, волосатые бородавки и пигментные пятна. Никто не имеет права иметь их, кроме нее. Так что лучше вообще не произносить ее имя, а то ничем хорошим это не закончится, – озабоченно сказал Пуппер.

* * *

Контрабас и метла снизились. Теперь они скользили вдоль окон. Не желая сталкиваться с консьержкой, которая наверняка стала бы приставать с идиотскими вопросами, Таня решила разбить стекло на лоджии и влететь туда, но после решила, что это будет бестактно. К тому же, если разбить стекло, тетя Нинель придет в бешенство, а разъяренный гиппопотам, по описаниям натуралистов, гораздо опаснее льва.

«Правильнее будет приготовить Дурневых постепенно. А это можно сделать, только если прибыть обычным способом – через дверь», – решила она.

Она отыскала открытый общий балкончик несколькими этажами выше Дурневых и нацелила на него смычок, одновременно пробормотав тормозящее заклинание. Поняв, куда она летит, Пуппер опередил ее и, спрыгнув с метлы, предупредительно помог Тане слезть с контрабаса.

«Да, он джентльмен, этого у него не отнимешь!» – подумала Таня, подавая ему руку.

Вскоре Таня и Пуппер, нагруженный, кроме метлы, еще и контрабасом, уже стояли около двери Дурневых.

ДЗЫНЬ! – громко огрызнулся звонок, когда Таня, собравшись с мужеством, надавила кнопку пальцем.

– Нас разглядывают в «глазок»! Почему они так долго не открывают? – некоторое время спустя удивленно сказал Гурий, переминавшийся с ноги на ногу рядом с Таней.

– Дай лопухоидам морально приготовиться к той радости, что их ждет! – проговорила малютка Гроттер.

Язычок наконец щелкнул. Дверь распахнулась, и Таня лицом к лицу вновь столкнулась со своими дорогими родственниками. Дурневы пасмурно уставились на нее, и она сразу ощутила себя дома. Ей захотелось завыть на луну. Наступившая пауза была куда длиннее, чем в финале «Ревизора».

– Ну вот, Гроттерша приехала! – хрипло, как вурдалак, сказал наконец дядя Герман.

Он стал еще более тощим, чем Таня помнила его с прошлого раза. Зато тетя Нинель раздалась вширь, вылезая за пределы не только логики, но и здравого смысла. Пипа же осталась все такой же очаровашкой, разве что прыщей у нее стало на пару дюжин больше, что в общем объеме ее достоинств было малозаметно.

Одно хорошо – Пипа не утратила своей феноменальной доброжелательности.

– О, мамуль, смотри: у Гроттерши новый парень! Того коллекционера пылесосов она куда-то спровадила! – со знанием дела сообщила она.

Магфордец, чуть подняв брови в знак удивления, поклонился с английской вежливостью. Шапка с пумпоном слетела с его волос. Открылся лоб. Пипа присмотрелась к Таниному спутнику повнимательнее и… неожиданно сползла вдоль стены. Тетя Нинель едва успела подхватить дочь под мышки.

– Посмотри на его лоб! Разве ты не видишь? – зашептала Пипа.

– Что не вижу? – не поняла тетя Нинель.

– Ничего не видишь? Это же Гэ Пэ! Гэ Пэ!

– Я не Гэ Пэ… Я Гурий. Гурий Пуппер! – деликатно улыбаясь, уточнил Танин поклонник.

– А-а-а-а! Это он! На фотографии он другой, но там же актер, а этот настоящий… – охнула Пипа и уже окончательно свалилась в обморок.

Халявий колобком скатился у нее с плеч.

– О Древнир!!! Это сам Пуппер! Такие люди и без охраны! – умилился он.

Поняв, кто перед ними, дядя Герман и тетя Нинель задумчиво переглянулись. Их лица мгновенно утратили прежнее брюзгливое выражение, с которым они смотрели на Таню, словно собирались сдать ее в психушку.

– Значит, Гэ Пэ… м-дэ… а мы тут на рамочку для вашего портрета недавно потратились. Прежняя рамка у нас насквозь процелована, это уже даже негигиенично, – кашлянул бывший депутат.

– Да и стеклышко, того, треснуло уже… Видно, Пипочка на подушечке не совсем удачно головкой повернулась, – добавила тетя Нинель.

Таня с трудом узнавала своих родственников, так кошмарно они лебезили. Дурневы, хотя в отличие от своей дочери и не были пуппероманами, как люди глубоко практичные, на всякий случай просчитывали новые открывшиеся им возможности. Например, они прикидывали, нельзя ли одолжить у Пуппера денег и потом их не возвращать. То, что дядя Герман и тетя Нинель уже и теперь были ничуть не беднее Пуппера, в расчет не принималось.

– В комнату, в комнату проходите… А ты, Танька, положи свой барабан куда-нибудь в угол, а то с него вода течет. Бери пример с молодого человека! Молодой человек даже в гости со своим веником приходит – вот что значит западная культура! Не то что мы, дубины неотесанные! – распоряжалась тетя Нинель.

– Хи-хи! Может, у него и туалетная бумага своя с собой есть? – не удержался и захихикал Халявий.

Тетя Нинель, продолжая удерживать на лице доброжелательное выражение, ущипнула его. Бедный оборотень подскочил едва ли не до потолка.

– Уйду я от вас – злые вы! – взвыл он.

А дядя Герман уже усаживал Пуппера за стол.

– Салатику? Шампанского?.. Не надо? Ну и правильно! Пьющий подросток – это хуже, чем женщина-начальник! Когда-то в конце восьмидесятых я начинал с маленького ночного магазинчика – так, поверишь ли, ни капли спиртного не продавал детям! Даже сигарет и тех не продавал! Ни-ни, даже себе в убыток! Детям приходилось передавать деньги через сторожа! Он у меня теперь зам генерального по кадрам.

Пуппер схватил бокал шампанского и залпом выпил. Он явно намеревался просить Таниной руки и теперь набирался храбрости. Дядя Герман почти насильно затолкнул в Пуппера несколько ложек салата и похлопал его по щечке.

– Люблю! С первого взгляда люблю! Прям сын родной! Папку-то своего помнишь?.. Сирота? И я, представь, сирота! Как загребли моего фатера за спекуляцию валютой в семьдесят третьем, так и сирота… Потом мне папашка уже из Америки писал! Советником там был по нарушению прав человека, пока зеленая змейка его вконец не зажалила… Дельный был мужичок, весь в меня! – Разглагольствуя, дядя Герман оценивающе поглядывал на Пуппера, прикидывая, не наступил ли момент просить в долг.

Гурий выпил еще бокал шампанского. Потом встал и набрал полную грудь воздуха.

«Ну все! Ноги моей будет просить!» – подумала Таня, внимательно наблюдавшая за ним с другого конца стола.

– Многоуважаемые родственники Татья… – начал было Пуппер, но дядя Герман ловко заткнул ему рот бутербродом с красной рыбой и почти насильно усадил его на стул.

– Анекдот не желаешь? – сказал он. – Значит, так, антураж такой: волк несется за зайцем! Заяц забегает к себе в дом и уже едва дышит. Волк ломится в двери и кричит: «Заяц, отдай мне мои пять рублей, а то сожру!» Заяц сползает вдоль двери и говорит: «Какие четыре рубля, не знаю никаких трех рублей, жена, у тебя есть два рубля, дай ему рубль!»

Гурий Пуппер даже не улыбнулся, зато мадам Дурнева перепугалась не на шутку.

– Герман, умоляю! Только не про зайцев! Не надо ничего ушастого! Хочешь, чтобы у тебя случился рецидив? – басом загрохотала она.

– Что, не смешно? Ах да! У вас же там другая валюта! – догадался директор фирмы «Носки секонд-хенд», безуспешно прождав некоторое время реакции иностранца. – Кстати, хотел спросить: банк-то тебя не обманывает? Ежели что, мы этим гоблинам рога-то пообломаем! Двойным учетом и по ушам, по ушам! Они у меня мигом в районную сберкассу младшими операционистами запросятся!

Пуппер решительно встал, заставив подпрыгнуть стол. На щеках у него появились красные пятна. К углу рта прилип кусочек рыбы.

– Я! Я хочу жениться! – выпалил он.

Бывший депутат ничуть не удивился.

– Ну и женись, если больше делать нечего. Только поверь, мой мальчик, наличие жены еще никого не сделало счастливым! – великодушно согласился он.

– Так вы согласны? Тогда я женюсь на Тане! Я прошу у вас ее руки! – еще решительнее произнес Пуппер. Шампанское сделало его смелым.

Тетя Нинель привалилась к стене. Стена выдержала.

– Мамуль! Ты слышала? Эта противная Гроттерша все делает мне назло! – донесся из коридора душераздирающий вопль. Что-то с грохотом обрушилось на пол. Это Пипа, пришедшая было в себя, вновь лишилась чувств.

– Мне только семнадцать! А в моей стране нельзя жениться раньше двадцати одного года без согласия опекунов… А мои опекуны никогда не согласятся! Ни тетя Настурция, ни другая тетя, которая снится магвокатам… Я говорил с ними тысячи раз – они говорят, что Таня гадина и лимитчица… И вообще фамилия у нее подозрительная, – страдая, продолжал самозабвенно бормотать Пуппер. – Я хочу, чтобы у нас с Таней была помолвка! Потом, когда мне исполнится двадцать один (ей тогда будет восемнадцать), состоится свадьба!

– Вот когда исполнится двадцать один, тогда и приходи! Прям в тот же день! – с облегчением закивала тетя Нинель, сообразившая, что это будет совсем еще не скоро. – А пока не хочешь ли пригласить нашу Пипочку в кино? Девочка будет просто счастлива. Говорят, вышел на экран очень хороший фильм – «Гэ Пэ и узник Таракана»… Айседорка Котлеткина уже ходила, и ей очень понравилось. Она рыдала в голос, когда узник Таракана гонялся за Гэ Пэ. Правда, потом оказалось, что это был совсем не тот, на кого думали, но билетов в кассу все равно обратно не принимали…

Осчастливленный Пуппер на правах будущего родственника выпил еще бокал шампанского. Таня решила пока не огорчать его отказом, тем более что это было бы только на руку Дурневым. «Потом откажу», – подумала она.

Не прошло и получаса, как Дурневы недружно, но с большим чувством пели:

В лесу родилась Гроттерша, в лесу она росла!

Зимой и летом стройная зеленая была!

Развеселившийся Пуппер петь по-русски не мог, но вовсю подтягивал.

Пришедшая в себя Пипа с ненавистью глядела на малютку Гроттер.

– О, Таня, какие у тебя чудные родственники! – восторженно воскликнул Гурий, подбегая к ней. – Какие они непринужденные, какие естественные! Моя тетя Настурция и другая тетя, чьего имени нельзя произносить из-за магвокатов, в сто раз зануднее! Они бы сейчас сидели с такой кислой миной, будто проглотили ящерицу или дохлую жабу!

– В самом деле? А я почему-то готова махнуться с тобой родственниками, не глядя. Да еще Пипу дать в придачу, просто как сувенир! – проворчала Таня.

* * *

С того момента, как Таня с Пуппером появились в квартире Дурневых, Халявий посматривал на них хмуро и с большим подозрением. Он даже забился в дальний угол и уселся на ковре рядом со шкафом. Похоже, совесть его была неспокойна.

– Кольца… то ись… понапяливали… Терпеть не могу! Ты их приглашала? Я – нет! И чего приперлись? – шепотом жаловался он таксе Полтора Километра. Такса, успевшая уже найти с Халявием общий язык, согласно тявкала, демонстрируя полное единство мнений.

Внезапно перстень прадеда Феофила на руке у Тани раскалился безо всякой видимой причины. Таня вскрикнула, мгновенно вспомнив о своем поручении. Посох! Если она вернется с пустыми руками, эта новогодняя ночь станет последней ночью Тибидохса. Таня осторожно развернула пергамент, который дал ей Сарданапал. Лист пергамента был чистым. Она удивленно оглядела его с двух сторон и наконец догадалась выпустить искру.

Искра получилась красной, что Таню не особенно удивило. Последнее время у нее выходили почти исключительно красные искры. По пергаменту пробежало синеватое пламя. Казалось, он должен был сгореть, но вместо этого огонь разбежался по углам, вытянулся и, соединившись тонкой струйкой, образовал огненные буквы.

Дядя Герман и тетя Нинель вскочили.

– Гроттерша хочет поджечь квартиру! Папуля, можно я вызову пожарников по твоему мобильнику? – пискнула Пипа.

Обычный телефон в квартире Дурневых уже два дня не работал: Халявий перегрыз провода, когда в последний раз вообразил себя машинкой для наклеивания этикеток.

– Лучше по маминому. Мой почти наверняка прослушивают. Думаешь, зачем я все время держу аккумулятор отдельно и прячу его ночью в старые тапочки? – машинально сказал самый добрый депутат.

– Мой разряжен! По своему вызывай! Где твой? – огрызнулась тетя Нинель, предупреждая вопрос Пипы.

Пипа засмущалась. Она еще не говорила родителям, что превратила свой мобильник в золотой слиток. Не без участия царя Мидаса, разумеется.

Таня не прислушивалась к крикам суетившихся Дурневых. Дядя Герман, Пипа и тетя Нинель словно перестали для нее существовать. Она впилась взглядом в огненные буквы, зная, что ей ни в коем случае нельзя сделать теперь ошибки в заклинании. А оно, как назло, было не в рунах, не в лопухоидных буквах, а написано латынью. Она наверняка сбилась бы, не приди к ней на помощь перстень Феофила Гроттера.

– Flumina jam lactis, jam flumina nectaris ibant![7] – опережая ее, проскрипел он.

Тане осталось лишь повторить, усилив заклинание двойной искрой.

Халявий неожиданно заверещал. Ковер, на котором он сидел, вздыбился, и из-под него вылетела длинная трость из красного дерева.

– Вот это да! А мне ты говорил, что прячешь там кости! – пораженно воскликнул председатель В.А.М.П.И.Р.

Халявий попытался ухватить трость на лету, но опоздал. Зато такса Полтора Километра вцепилась в трость зубами и, вися на ней, по воздуху прилетела в руки к Тане.

– О песик! Мой научный руководитель обожает песиков… на завтрак, обед и ужин! – нежно сказал пьяненький Пуппер.

Испуганная такса разжала зубы, перекатилась по ковру и десантировалась под диван, где стала дожидаться поддержки с воздуха. Роль авиации в данном случае выполняли дядя Герман и тетя Нинель.

– Это был такой нэйшинал хьюмор… но вообще-то неважно, – примиряюще заметил Гурий.

Таня разглядывала трость из красного дерева с причудливыми узорами на рукояти. На первый взгляд в ней не было ничего магического. Неужели из-за этой заурядной палки Симорг, Триглав, Перун и Велес готовы были нашинковать их мир, как капустный кочан?

– Как-то слишком уж просто! – с подозрением сказала Таня. – Получила посох, и все! Никто меня не убивал… Люстра на голову не падала. Чумиха из-под кровати не вылезала! Щас кто-нибудь начнет качать права, что таких хороших концов не бывает!

– И не будет! Отдай посох, девчонка! В клочья разорву! Покусаю! – внезапно завопил пришедший в себя Халявий.

Он вонзил в пол короткий нож, перекатился через него – и вот уже в комнате скалит желтоватые зубы волк. Прижимая уши, волк стал подкрадываться к Тане. Сообразив, что дело пахнет кровопролитием, дядя Герман, тетя Нинель и Пипа гуськом кинулись спасаться в коридор. Такса еще глубже забилась под диван. Зато Пуппер, не поддавшись панике, встал между Таней и оборотнем.

Таня спокойно смотрела на приближающегося оборотня. Возможно, пару лет назад она и испугалась бы, но в последнее время ей много чего удалось повидать на уроках нежитеведения.

– Воркалакус эндус черногорил! – отчетливо произнесла она, вскидывая руку с перстнем. В свое время Медузия потратила немало сил, вдалбливая ученикам заклинание против оборотней.

Полыхнула искра – и бунт был мгновенно подавлен. Волк забился в свой угол и, постепенно, безо всякого магдарвинского на то соизволения, превращаясь в человека, печально заныл:

– Гады вы все! Ворюги, то ись, воню-учие! Палочку у сиротки украли, у-у-у-у-у!

– А сам ты где ее взял? – спросила Таня.

Халявий укоризненно хлюпнул носом.

– Где взял, там больше нету! У вампиров, то ись… И вообще не я ее украл, а Ванька-Каин! То ись, конечно, Ванька-Каин тоже я, но не тот я, который я, а тот я, что не я вовсе. А потом тот я, который я, сообразил, что тот я, что не я, стащил очень нужную вещь!.. Эта палочка, она власть над миром дает!.. Может, хе-хе, поделим мир на троих, а?

– Как ты его делить собрался? – с интересом спросил Пуппер.

– А вот так! Тебе, парнишка, Северный полюс. Гренландию еще бери, ты у нас малый шустрый! Таньке – Южный полюс… Ну Австралию еще до кучи со всеми кенгуру! Ну а мне, то ись, все, что посерединке! – с надеждой поднимая голову, забормотал оборотень.

– А что ж ты раньше мир не захватил? Посох-то у тебя уже давно! – сказала Таня.

Халявий пригорюнился.

– Стащить-то я посох стащил… Из вампирьего мира в лопухоидный сбежал… А с посохом, то ись, полный облом. Бабой Рюхой клянусь! И так его кручу, и сяк кручу – а толку и на дырку от бублика нет! Ну не знаю я, чего с ним делать!

– ЗАТО МЫ ЗНАЕМ! – отчетливо и веско произнес кто-то.

Стекло брызнуло осколками. В комнату влетел здоровенный черный гроб. Крышка откинулась. Из гроба с булькающим хохотом выбрались Малюта Скуратофф и Бум.

– А вот и мы! Не ждали? В принципе, телепортация никогда не была лучшим способом перемещения в пространстве… Быстро – да, согласен, зато не успеваешь получить удовольствие от самого полета! – заявил Малюта.

Он подошел к Пупперу и похлопал его по плечу.

– О, мальчик, который выжил после вчерашнего супа! Прекрасная пара для девочки, у которой была родинка на носу! Но где же радость, написанная на ваших лицах? Где лучезарные улыбки? Никто не хочет вернуть мне мою маленькую тросточку!.. Я вспомнил, где видел тебя, девчонка. Ты следила за нами на Лысой Горе!

Прежде чем Таня успела опомниться, Малюта вырвал посох у нее из рук. Тем временем Бум метнулся к шкафу и кистью, которая была у него с собой, быстро начертал какой-то сложный рунический символ.

– Это чтобы шпага графа Дракулы и прочие наследственные сапожки не беспокоились… Зачем – гы! – искушать нашего дорогого председателя? – довольно пояснил он, небрежно отшвыривая кисть.

Малюта взмахнул посохом.

– Кажется, кто-то интересовался, что надо сделать с этой палочкой, чтобы получить власть? Да ничего такого, на что не был бы способен средний лопухоид!.. Всего лишь разломать на куски! Тогда языческие боги умрут, мировое древо не возродится, и мы, вампиры, займем место древних богов, получив всю их силу. Ваш дурацкий мир магов при этом, правда, тоже пострадает, о чем я нимало не жалею! Слишком долго мы были слабыми и бесправными, укрываясь в жалкой Трансильвании… К сожалению, уничтожить посох можно было только в новом году – потому мы и ждали так долго. Но ведь январь уже наступил, или я что-то путаю, милые мои задрыглики?

Малюта Скуратофф осклабился. Зубы у него были мелкие и неважные, за исключением разве что двух глазных и двух парных им нижних – острых и тонких, как у кота.

– А раз так, не будем откладывать! Отрицательных героев, ту же тетушку Чуму, например, всегда губила излишняя болтливость… Потому она и провалилась в Тартар раньше, чем могло позволить ей ее хрупкое здоровье. За дело!

Верховный судья вскинул колено, собираясь с размаху сломать об него посох, но немного раньше Пуппер выкрикнул:

– Искрис фронтис!

Боевая искра белого мага понеслась к Малюте. Спасаясь от нее, Скуратофф уронил посох и торопливо запахнулся в черный плащ. Зеленая искра попала в него и погасла с шипением и дымом, точно уголь, упавший в масло. Малюта пошатнулся, но тотчас взмахнул своим черным плащом. Таня с Пуппером, отброшенные неведомой силой, отлетели в угол комнаты. Они врезались бы в стену, если бы не диван.

– Мой плащ выдерживал и не такое… Продолжим! – проворчал Скуратофф, разглядывая след, оставленный искрой.

Он наклонился за посохом, но внезапно Бум, стоявший у шкафа, издал хрюкающий звук. Расширившимися зрачками он с ужасом уставился в потолок, где в этот миг возникли контуры зеркала из кабинета Сарданапала.

– Что такое? – нервно спросил Малюта.

– Боги! Они пришли! – крикнул Бум.

В тот же миг, соткавшись словно из воздуха и света, в комнате возникла человеколикая птица. Она становилась все материальнее, облекаясь в плоть и кровь.

– Симорг, будь он проклят! Хранитель мирового древа! – крикнул Малюта.

Закрыв руками голову, Скуратофф трусливо отскочил от посоха, который так и не успел поднять. Симорг с гортанным клекотом упал на посох и накрыл его раскинутыми крыльями. Таня увидела, что птица выглядит неважно, гораздо хуже, чем когда-то в зеркале. Перья поредели, золотистые волосы казались седыми.

– А, Чума!!! Симорг прилетел один. Остальные еще не прорвались! Мы можем успеть!!! Бум, убей его! – крикнул Малюта, опомнившись.

Бум прыгнул сверху на птицу с человеческим лицом и, прижав ее к ковру, принялся осыпать ударами. Симорг, не готовый к нападению, попытался взлететь или хотя бы перевернуться когтями кверху, чтобы защищаться, но раздувшийся от крови вампир, умелый боец, не дал ему такой возможности. Он был слишком массивен и чудовищно силен. Да, Малюта Скуратофф знал, кого использовать для «деликатных поручений».

После каждого нового удара Симорг терял силы. Орлиные перья летели во все стороны. Но все равно птица продолжала отважно защищать посох, закрывая его своим телом.

– Ишь ты, слабый какой! Давай, давай, Бум! Без мирового древа-то боги скоро все передохнут, и мы, вампиры, займем их место! Разумеется, я имею в виду настоящих вампиров, а не всяких примазавшихся начальничков! – издевался Скуратофф, имея в виду понятно кого.

Дурнев, запершийся в ванной вместе с семейством, издал возмущенный вопль, однако в дальнейшие споры вступать благоразумно не стал.

Распаленный успехом, Бум наносил удар за ударом. Его тупое лицо с вялым подбородком перекосилось от гнева. Он почти уже не сдерживал себя.

– Не теряй времени! Перегрызи ему горло! – подпрыгнув от нетерпения, выкрикнул Малюта.

Бум озадаченно оглянулся на шефа, а после, наклонившись, острыми вампирьими клыками попытался впиться человекоптице в шею. Но в этот миг Таня с Пуппером разом выпустили в вампира боевые искры. Несмотря на защитный плащ, они все же попали в цель и отбросили Бума на полшага. Впрочем, он сразу же вскочил и вновь бросился на птицу.

Раненый Симорг, получивший короткую передышку, закричал гортанно и страшно, точно призывал к себе кого-то.

– Прикончи его, только не пей кровь! Для вампиров кровь богов гибельна! Она разъедает внутренности. А этими щенками я займусь сам! – предупредил Малюта Скуратофф, медленно поворачиваясь к Тане и Пупперу.

Но он опоздал.

Разбитое зеркало полыхнуло еще трижды. Рядом с птицей с человечьим ликом материализовались трое в одежде, запыленной после долгого пути. Самая большая из комнат дурневской квартиры едва вмещала их, несмотря на то что Перун, Триглав и Велес прорвались в лопухоидный мир, оставив колесницу, черного коня и вола по ту сторону зеркального прохода.

«И придут они. Будет их четверо. Первый – яростный и гневный, с тремя лицами под золотой вуалью… Другой – справедливый с серебряной головой и золотыми усами… Оружием же ему служат молот и топор. Третий, благосклонный, хранитель стад, властитель всех зверей, домашних и лесных… Четвертый же, страж, с телом птицы и суровым ликом…

Они придут за тем, что принадлежало им, и горе всем, если они не найдут, чего ищут», – всплыло в памяти у Тани.

На древних богов едва можно было смотреть из-за исходившего от них ослепляющего сияния. Это сияние было чем-то сродни холодному огню жар-птиц. В сознании у Тани все мелькало и смазывалось. Она не могла удержать в памяти лица. Слепой, бесконечный, завораживающий ужас охватил все ее существо. Она ощутила себя маленькой, слабой, нелепой, неумело и случайно вылепленной из глины – должно быть, именно так чувствует себя смертный, когда видит бога. И, должно быть, таким же жалким ощущает себя божок языческий, когда видит Бога истинного.

Возможно, Таня сошла бы с ума. Расплачиваясь за любопытство, растворилась бы в сиянии, не окажись с ней рядом Гурия. Благоразумный англичанин дернул Таню за руку, затащив ее за опрокинувшийся стол.

– Тише, my dear, умоляю! Они не должны нас увидеть! У нас в Магфорде говорят: хочешь жить долго – не привлекай внимания богов. Даже не смотри на них! – зашептал он.

Вампиры заметались. Они были слишком трусливы, чтобы встретиться с древними богами в честном бою.

– ВЫ УКРАЛИ ПОСОХ! ИЗ-ЗА ВАС МИР ЛИШИЛСЯ ПОКОЯ… ВЫ ЗАСЛУЖИЛИ НАГРАДЫ – ВЕЛИКОЙ НАГРАДЫ – СМЕРТИ И ЗАБВЕНИЯ! – тремя скрытыми за вуалью ртами сказал трехликий бог войны. Его голос звучал, словно щелчок кнута.

Малюта Скуратофф и Бум закружились на месте и, запахнувшись в плащи, приготовились к телепортации.

– Эй вы, на этот раз вы победили, но мы еще встре… – начал было Бум, спеша произнести банальнейшую из всех фраз, которую только мог породить трафаретный мозг беллетристического злодея. Интересно, она и впрямь казалась ему сильно оригинальной?

Не вступая в споры, Перун тяжело повернулся и метнул молот. Вспышкой света ослепительный молот древнего бога скользнул по комнате. Он расколол бы вампиру его пустую голову, не успей Бум мгновением раньше телепортироваться вслед за своим более осторожным шефом.

Не выражая разочарования от того, что врагам удалось сбежать, Перун открыл ладонь и принял скользнувшую в нее рукоять вернувшегося молота. Велес, неторопливый, спокойный, наклонился и поднял посох. Тане почудилось, что на мертвом дереве посоха набухли почки и проклюнулись ростки.

Все так же неторопливо Велес поднял посох высоко над головой и с размаху, точно в мягкий песок, вонзил его в пол. Пуппер, навалившись сверху на Таню, прижал ее к полу и насильно закрыл ей глаза ладонями. Таня никогда не подозревала, что этот семнадцатилетний парень такой сильный. Внешне по Пупперу этого никак нельзя было предположить.

– Умоляю, Таня, не смотри, нельзя! Я знаю, что бывает с тем, кто смотрит на богов, – почти взмолился он.

Но даже втиснутая носом в пыльный ворс персидского ковра тети Нинели, с Пуппером, сидевшим у нее на закорках, с глазами, закрытыми его влажными ладонями, Таня все равно неведомым образом продолжала видеть то, что происходило в комнате. Золотистые корни посоха зримо врастали в ковер. Тонкий ствол, расширяясь на глазах, взмывал к потолку. Ствол ветвился. Шумела листва.

* * *

В доме на Рублевском шоссе – и одновременно во всех трех мирах и в бесконечности, в той изнаночной части бытия, которая одна и управляет миром, – прорастало вечное древо, вновь соединяя воедино, стягивая незримыми, но прочными нитями разрозненное целое. Земля, небо и Потусторонние Миры вновь становились частью единой системы. Трепетные листья примиряли и залечивали раны, принося на своих зеленых ладонях малые частицы надежды. В уставший, истертый, надоевший сам себе мир капля за каплей, росток за ростком приходил покой.

Раненый Симорг встрепенулся. Силы возвращались к нему капля за каплей. Чем выше становилось древо, тем громче и увереннее кричала птица-хранитель.

Когда древо – осязаемое и одновременно бесплотное – занимало уже всю комнату, оно внезапно дрогнуло и пропало. Но не исчезло и не погибло – Таня ощутила, что так и должно было случиться. Древо заняло свое место. Вместе с древом пропал и Симорг, в последний миг огласивший комнату торжествующим клекотом.

Теперь в комнате были лишь Таня, Пуппер и три языческих бога. Некоторое время боги стояли в молчании, но затем что-то переменилось, и все трое разом повернулись к Тане и Гурию.

– МАГИ, ДУТЫЕ НИЧТОЖЕСТВА! ЖАЛКИЕ ОТБЛЕСКИ ВЫРОДИВШЕГОСЯ ДРЕВНЕГО ВОЛШЕБСТВА… ВЫ ДУНОВЕНИЕ ВЕТРА, КОТОРОГО УЖЕ НЕТ… ПРОЧТИТЕ СВОЮ СМЕРТЬ В МОИХ ГЛАЗАХ! – сказали за золотой вуалью три рта Триглава.

– Какой кошмарный выспренний стиль… Эй, Пуппер, слезай с меня! – буркнула Таня, на спине которой все еще сидел Гурий. Глупо было умирать в такой нелепой позе носом в ковер тети Нинели.

Смертоносный Триглав шагнул к ним, потянувшись к вуали, но неторопливый Велес коснулся его плеча. Бог-убийца остановился.

– НЕ ЗЛИ МЕНЯ, ПОКРОВИТЕЛЬ СТАД! ПУТЬ СЮДА БЫЛ СЛИШКОМ ДОЛГИМ, ЧТОБЫ Я ОТКАЗАЛСЯ ОТ УБИЙСТВА. МОЮ ДОРОЖНУЮ ПЫЛЬ СМОЖЕТ СМЫТЬ ТОЛЬКО КРОВЬ! – прошипел он и, отвернувшись от Велеса, сделал еще шаг.

Тяжелая рука вновь легла на его плечо. Триглав, зарычав, потянулся к оружию.

– Я ПРЕДУПРЕЖДАЛ ТЕБЯ, ПОКРОВИТЕЛЬ СТАД! НЕ СМЕЙ МЕШАТЬ МНЕ, ИЛИ ПОЖАЛЕЕШЬ! – крикнул он, вновь оборачиваясь.

Перед ним был уже не Велес, а Перун.

– СМИРИСЬ И ОТОЙДИ, БОГ МОРА И ВОЙНЫ… СЕГОДНЯ ЗДЕСЬ НЕТ ТВОЕЙ ЖАТВЫ, – спокойно приказал он.

– МОЯ ЖАТВА ЕСТЬ ВСЕГДА И ВЕЗДЕ! НИКТО НЕ СМЕЕТ УКАЗЫВАТЬ МНЕ, ДАЖЕ ТОТ, КТО ХВАЛИТСЯ ВЛАСТЬЮ НАД ГРОМОМ! – заупрямился Триглав.

– ВОЗМОЖНО, НО ТЕПЕРЬ ТЫ ИХ НЕ ТРОНЕШЬ! ЭТИ МАГИ СПАСЛИ СИМОРГА. МЫ ДОЛЖНЫ ИМ ЖИЗНЬ В ОБМЕН НА ЖИЗНЬ, – твердо возразил Перун.

– МНЕ ПЛЕВАТЬ НА ВСЕ ЗАКОНЫ! Я УБЬЮ ИХ!

Рука Триглава легла на рукоять меча. Рука Перуна – на молот. С минуту боги молча смотрели друг на друга. Потом Велес вышел вперед и встал рядом с Перуном. Он был безоружен, в сражении богов оружие решает далеко не все.

Триглав убрал руку с рукояти меча.

– Я НЕ ТРОНУ ИХ СЕЙЧАС, – сказал он.

Бог мора и войны еще раз скользнул взглядом по Тане и Пупперу и отошел без сожаления. Таня услышала его голос, прокатившийся в ее сознании, точно морская волна, стирающая следы на песке:

– НАШИ ДОРОГИ ЕЩЕ ПЕРЕСЕКУТСЯ. ПОКА ЖЕ ВАША ЖИЗНЬ БУДЕТ ВАМ НАГРАДОЙ!

Триглав захохотал, разом вскинул к потолку руки и исчез в серном дыму. Велес и Перун исчезли считаные секунды спустя – без шума, дыма и пыли.

Таня услышала лишь ржание застоявшихся коней и томное мычание вола. Боги удалились.

– Ну что, насиделся на моей спине? Может, слезешь хоть теперь? – спросила Таня.

Гурий отпустил ее и слез.

– Прости, я задумался, – сказал он.

– В следующий раз, когда задумаешься и перепутаешь меня со скамейкой, схлопочешь Пундус храпундус, – предупредила Таня.

В комнате все было перевернуто кверху дном. Опрокинутый стол, осколки посуды. Дверца шкафа с начертанным руническим знаком была оплавлена с одного края, где ее задел молот Перуна.

– Тетя Нинель давно собиралась сменить в квартире обстановку, – сказала Таня. – В любом случае нам нужно отсюда линять. Мне не хочется проводить новогоднюю ночь у лопухоидов.

– О, Таня! Ты решила улететь, не прощаясь со своими родственниками? Это очень по-английски! Мы после пришлем им купидончика с извинениями! – одобрительно сказал Пуппер.

Вскоре контрабас и метла вылетели из разбитого окна, взяв курс на Тибидохс. Пока они неслись над городом, Таня все время смотрела вниз. Снегопад уже закончился. Город мало-помалу готовился встретить первый рассвет нового года. Лишь изредка внизу взрывались петарды и пробегали искристые змейки салютов.

Пока в их квартире шла разборка богов с вампирами, Дурневы и примазавшийся к ним Халявий благоразумно отсиживались в ванной, запершись на задвижку. Лишь много времени спустя дядя Герман отважился выглянуть в коридор и осторожно всунул нос в комнату.

– Ну как там? – нервно крикнула из ванной Пипа.

Она была в такой панике, что готова была захлопнуть дверь и бросить папулю на произвол судьбы.

– Тут никого нет – ни Пуппера, ни Таньки, ни вампиров, никого, – дрожащим голосом отвечал дядя Герман.

– И Пупперчика моего нету? Украли, гады, народное русское достояние! – огорчилась Пипа.

Вместе с мамулей они прокрались в комнату, а в следующий миг страшный сдвоенный вопль огласил дом на Рублевском шоссе.

– П-п-почему ты нам ничего не сказал? – набросились они на дядю Германа.

– Да я как-то не сообразил! Не думал, что это вас напугает, – вяло оправдывался бывший депутат.

Наконец к Пипе вернулся ее обычный здравый смысл.

– Подумаешь, гроб! А каких еще новогодних подарков вы ожидали от Гроттерши? Скажите еще спасибо, что она никого туда не засунула, – фыркнула она.

* * *

Уже рассвело, когда Пуппер и Таня добрались наконец до Буяна.

– Грааль Гардарика!

Семь радуг слились в одну, пропуская их.

Они ожидали, что в Тибидохсе все спят, но не тут-то было. Перед воротами собралась огромная толпа. Ах, ах, ох и прочие чувства! Кого здесь только не было! Действительно, кого? Все вроде были. Гуня Гломов, Шурасик, Семь-Пень-Дыр, Верка Попугаева, Дуся Пупсикова, Рита Шито-Крыто, Кузя Тузиков, Гробыня Склепова – и остальные буквы алфавита.

Над толпой с радостными возгласами носились полярные духи, осыпая всех подарками и ватрушками из рога изобилия. Снеговик приплясывал со снежной бабой. Снежная Гурия раздавала автографы болельщикам. Холодрыжник гонялся за малюткой Клоппиком, запустившим в него какой-то мудреный запук. Санта-Клаус, отработавший все новогодние праздники еще 25 декабря, тянул свой бесконечный «Джингл-белз» и целовался с оленем.

Путаница и суета были такие, что Таню и Пуппера заметили не сразу. Лишь после, когда слух об их прибытии, подобно кругам от упавшего в реку камня, прокатился по толпе, все бросились к ним и обступили.

– Судя по тому, что мы все еще живы, древние боги получили свой посох – и это радует! – поправляя на носу очки, заявила Великая Зуби.

– Видели, сколько подарков? Дед Мороз прилетел к нам перед рассветом! Я что хочу сказать: старику у нас, тьфу-тьфу, понравилось. Полярные духи обожают тех, кому удалось их вздуть… – сказал Тарарах, украшенный гирляндами, как новогодняя елка.

– Я телепортировал зеркало к Дурневым, когда сообразил, что не смогу помешать им прорваться… Надеюсь, телепортация вышла кор-кор-кор-р-ректной? – уточнил академик Сарданапал, в обеих руках которого было по бокалу.

Волосы Медузии гневно шипели, когда она пыталась, поддерживая академика, придать ему строго вертикальное положение.

– Более чем. Все было чудно! – заверила его Таня.

Сарданапал что-то еще говорил, но Таня почти не слушала академика. Внимание ее было отвлечено другим. К ней, широко улыбаясь, сквозь толпу пробивался Ванька Валялкин. На лице у него было такое идиотское счастье, что Тане почудилось, будто она сходит с ума. Что этот Валялкин, ничего не понимает? Если бы он только не улыбался… Эта его знакомая, приветливая улыбка, да еще такая, будто ничего не произошло, теперь была хуже пощечины.

Ванька подошел и остановился в полушаге, глядя на нее. Таня не выдержала.

– А ты иди отсюда, предатель! – не удержавшись, крикнула она ему.

Губы у Ваньки дрогнули, точно она ударила его по лицу. Он хотел что-то сказать, но повернулся и бегом бросился прочь. Его желтая майка мелькнула на миг яркой запятой.

Таня смотрела ей вслед. Гнев проходил, но обида оставалась.

– А ну перестань Ванюшку обижать! Я тебе за Ванюшку уши надеру! – вдруг набросилась на нее Ягге.

Таня пораженно уставилась на старушку. Ей никогда не приходилось видеть Ягге в таком непритворном гневе.

– Ягге, ты чего? Он правда предатель!

– Кто предатель? Ванька? Ишь ты, победительница! Костыль богам вернула! Таня Пуппер называется!.. – закипела старушка.

– ЯГГЕ!

– Ба, не надо! – попытался остановить ее Ягун, но его бабуся разошлась не на шутку.

– Ты думай, что говоришь! Предателем кого назвала! Зализину-то из-за тебя Триглав сглазил… С тобой спутал, когда она в кабинет к Сарданапалу пробралась.

– Ну и что, но при чем тут Ванька? – пожала плечами Таня.

– Как при чем? Вот и получилось, что Лизка участь твою на себя приняла. Что с тобой должно было случиться – с ней сталось… Все книги мы с Медузией перерыли – не можем заклятие снять, и все… Умирает девчонка, все соки из нее проклятый Триглав тянет… Да только видим мы, что этим сглазом ты с Зализиной одной нитью связана. А нить эта словно через зеркало проходит. Чуть тебе лучше или веселее – Зализиной сразу хуже становится. Чуть тебе хуже – Лизка сразу на поправку идет. Но ты-то сильная, а она слабая…

– Я сильная? – усомнилась Таня. – Ну пускай сильная… А Ванька при чем?

– А при том! Вот и пришлось нам с Медузией у Ваньки потребовать, чтоб он разговаривать с тобой перестал. Клятву с него взять, чтобы он до Нового года даже и случайно на тебя не смотрел… Иначе ты любовью своей и счастьем бедную Зализину совсем бы со свету сжила, хоть, может, и не хотела бы того. Один только шанс у нас был… Слыхала небось, на обиженных воду возят? Тогда у дивана мы тоже все нарочно подстроили, чтобы Лизке хоть глоток жизненных сил дать. Сейчас-то, когда посох вернули, Триглав сглаз снял, и Лизке уж ничего не грозит, а тогда… Ванька к тебе выбежал счастливый, а ты его раз: предатель!..

– А перо? Зачем он перо украл? – Таня схватилась за него, как за соломинку.

– Перо – да вот оно, твое перо! Зализина его просила, когда очнулась, вот Ванька и принес! Теперь-то уж на, не нужно оно ей! – Ягге выхватила из складок своей длинной цыганской юбки перо жар-птица и с гневом сунула его Тане.

Таня уставилась на перо. Теперь она почти его ненавидела.

– Но почему так жестоко со мной? Но зачем, зачем? Почему именно Ванька? – крикнула она.

– Как зачем Ванька? Ты вообще слышишь меня или нет, девчонка? – забурлила Ягге. – Ты что, не знала, что Зализина все эти годы была в Ваньку влюблена?

– Лизка? В Ваньку?

– А в кого еще, не в меня ж, старуху? А Ванька на нее и не смотрел, с тебя, дурищи, пылинки сдувал! Кроме тебя, об этом весь Тибидохс знал! К кому Лизкина кукушка все время летала, а? Не помнишь?.. А на чем сам Ванька на Лысую Гору летал?.. На гнезде вороньем? Думаю, Лизка из-за любви своей и к зеркалу этому проклятому пошла… Хотела там судьбу свою увидеть!

– Ягге…

– Что «Ягге»? Умереть должна была Лизка, если бы ты хоть на час радость почувствовала! Понимаешь ты это или нет? Знала б ты, как Ванька-то по тебе сох, когда ты, колода бесчувственная, Пуппера кадрила! Где у тебя только глаза были!

Таня задыхалась. Мир переворачивался у нее перед глазами, раскалывался и вновь собирался…

– Но Чума-дель-Торт говорила, что меня предаст тот, кого я полюблю. Вот я и…

– ЧУМА? Так вот кто для тебя авторитет? Ты что, теперь всегда будешь слушать эту мертвую старуху? Думаешь, она тебе добра желает? Ишь ты, советницу себе нашла – Чума-дель-Торт!.. Всегда с Чумихой советуйся, она тебе худого не скажет!.. Эй, стой, куда?

Таня уже ее не слушала. Сунув контрабас Ягуну, она мчалась за Ванькой. Она бежала быстро, так быстро, что ветер свистел у нее в ушах, как во время драконбольного матча.

Гурий Пуппер уронил метлу и осел на снег. Губы у него прыгали. К нему, утешая, бросились тренер, Прун с Гореанной и несколько магнетизеров. Фэны нестройными возгласами выражали свое сочувствие. Некоторые даже предлагали свернуть наглой Таньке шею.

– Эта девчонка со своей паршивой родинкой тебя не стоит! – шипели они.

– У нее нет родинки, – убито сказал Гурий.

– Все равно она гадина! Не переживай так, Гурий! Мы тебе другую найдем! Да у тебя жен будет, как у турецкого султана! – восклицали магнетизеры, быстро вертя у Пуппера перед глазами стеклянными шариками. Но Гурий был безутешен.

– О Таня, любовь моя! – кричал он, лягая тренера и вышибая у магнетизеров шары. – Неужели тетя, которая снится магвокатам, была права и ты никогда не будешь моей? Я всегда буду любить тебя, Таня!.. Я завоюю твою любовь, клянусь тетей Настурцией!

Примечания

1

Поздно, вы уже сглажены!

2

Нижинский Вацлав (1889—1950) – русский артист балета, балетмейстер. Ведущий танцовщик и хореограф в «Русских сезонах» и в балетной труппе С. П. Дягилева.

3

Святая простота (лат.).

4

Не верьте античной рекламе! Оно косило просто по-черному.

5

Ты встречаешь Сциллу, желая избежать Харибды (лат.).

6

Не введи нас во искушение (лат.). Евангелие от Матфея.

7

Реки текли молоком, текли нектаром (лат.). – Овидий о «золотом веке» человечества («Метаморфозы», I, III).

Content

Дмитрий ЕМЕЦ
ТАНЯ ГРОТТЕР И ПОСОХ ВОЛХВОВ

СПРАВОЧНИК МАГИЧЕСКИХ ЗАКЛИНАНИЙ

Новые заклинания

САМЫЕ НОВЫЕ ЗАКЛИНАНИЯ

Глава 1 РОДСТВЕННИКОВ НЕ ВЫБИРАЮТ

Глава 2 ТОРТ С ЧУМОЙ И ПРЫГАЮЩЕЕ БЛЮДЦЕ

Глава 3 ПОЛУДЕННЫЙ БЕС И ДУРНАЯ НАСЛЕДСТВЕННОСТЬ

Глава 4 ТЕРПСИХОРА, ПОЛИГИМНИЯ И ЧЕРЕПАХОВАЯ ЛИРА

Глава 5 СНЕСИ ТЫ МНЕ, КУРОЧКА, ЯИЧКО…

Глава 6 ТАЙНОЕ ИМЯ

Глава 7 ТРИГЛАВ, ПЕРУН, ВЕЛЕС И СИМОРГ

Глава 8 СВЯЩЕННОЕ ЖИВОТНОЕ ДЯДИ ГЕРМАНА

Глава 9 ЗЛО ПОЖАЛОВАТЬ, ТАНЯ-ДЕЛЬ-ТОРТ!

Глава 10 ВАМПИРНЯ «МАДАМ ВАМП» (БЫВШ. «ЛЮБИМАЯ АРТЕРИЯ»)

Глава 11 ГУРИЙ ПУППЕР – ОДИНОКИЙ И… ПОХИЩЕННЫЙ

Глава 12 ПОЛЯРНЫЕ ДУХИ

Глава имени Чумы-дель-Торт «В ЛЕСУ РОДИЛАСЬ ГРОТТЕРША, В ЛЕСУ ОНА РОСЛА…»

Примечания