Владимир СВЕРЖИН

ЧЕГО СТОИТ ПАРИЖ?

Любой государь, а особенно только что пришедший к власти, не может подчиняться правилам и условностям, из-за которых люди слывут добрыми, ведь, чтобы сохранить свое государство, он все время должен идти против своего слова, против человечности, против религии.

Макиавели. Государь, глава XVIII

Пролог

Даже если у вас в самом деле паранойя – это еще не означает, что за вами не следят.

Нат Пинкертон

Первая страдающая бессонницей птаха прочистила горло, собираясь огласить ночной воздух радостной трелью, а у зарешеченного лаза, надежно укрытого кустами черемухи, все еще никого не было видно. Я старался не волноваться, отгоняя лезущие в голову опасения, мыслями о том, что, того и гляди, выпадет роса, а стало быть, снова придется отдавать кирасу и шлем оруженосцу, чтобы он вычистил их до блеска. Чуть забудешься – и ржавые пятна на броне обеспечены.

«Господи, ну что же Лис так тянет?! Ведь все рассчитано буквально по минутам! Дотянем до рассвета – и, почитай, целый день придется прятаться по окрестным буеракам и чащобам. А англичане, между прочим, хватятся обязательно, Уж мне ли не знать! А облавы мои соотечественники устраивать умеют – с самого детства практикуются…» При невольном упоминании прозвища своего напарника я непроизвольно вздрогнул и, не в силах больше ждать вестей от него, активизировал связь.

– «Джокер-1 вызывает Джокера-2. Лис, у тебя все в порядке?»

– «Ой, капитан, та шо тут подеется! Стража дрыхнет, как нарисованная. Надеюсь, я с опиумом не переборщил. Давно бы уже был на месте, ежели б тетка не корячилась».

– «Ты это о ком?» – настороженно поинтересовался я.

– «Как это о ком?» – возмутился мой напарник. – «О Деве Жанне, конечно. Или нас в этой нормандской глуши еще какие-то тетки интересуют?»

У меня похолодело внутри.

– «Что с ней?»

– «Да не бери дурного в голову. Шо с ней станется?! Ну, то есть, конечно, днями обещались сжечь. А так – жива-здорова, вполне симпатично выглядит».

– «Ты толком говорить можешь?» – возмутился я. – «Сейчас уже светать начнет».

– «Ну, прости, с рассветом даже я ничего поделать не могу, Посадили бы ее где-нибудь в Магаданском крае – там пожалуйста! Уж ночь так ночь!»

– «Лис!!!»

– «Блин, шо Лис! Наша героиня французского сопротивления ведет себя примерно так же неадекватно, как ты при первой встрече с Пугачевым. Голубая кровь на черепную крышку давит. Ну, то ли дело нас в школе учили – бедная пастушка из Домреми, зашуганная попами и не осознающая руководящей роли пролетариата в достижении царствия небесного. Надо ж ей было оказаться дочерью Изабо Баварской и этого, как его…»

– «Луи Орлеанского», – вставил я.

– «Во-во, короче, единоутробной сестрой нашего молодого, ты сам знаешь кого. Теперь мадмуазель утверждает, что дала слово чести и никуда бежать не будет. Пришлось ей тоже чуток нашего волшебного напитка в глотку влить. А посему меня постигла незавидная участь – изобразить из себя боевого коня высокородной воительницы. Не пройдет и пяти минут, как зацокотять мои копыта и ты увидишь это душераздирающее зрелище, буквально леденящее кровь. Отбой связи».

«Ну, слава богу», – прошептал я, покидая свое благоухающее убежище и направляясь к вмурованному в каменную толщу железному переплету. Впрочем, вмурованным он казался лишь до того момента, пока кто-либо любопытствующий не попытался бы дернуть его. Даже не изо всех сил, а так – для приличия. Приклеенная хлебным мякишем решетка толщиной в три пальца вылетела бы без малейшего труда.

Пунктуальности Лиса мог бы позавидовать истый англичанин. Я едва успел досчитать до трехсот, как из темноты по ту сторону потаенного лаза послышался чуть слышный свист.

– Эй, Капитан, ты на месте?

– Все в порядке. – Я ухватился руками за ржавые железные прутья и потянул их на себя, освобождая выход.

– Тетку принимай, – проговорил из темноты Лис, поднимая над собой мирно посапывающую Орлеанскую Девственницу.

Я опустился на колени, подставляя ладони под драгоценную ношу. Небольшого росточка, не более пяти футов трех дюймов, хрупкого телосложения, она оказалась еще легче, чем можно было предположить. Разместив даму с максимально возможным комфортом на траве под цветущим кустом, я протянул руку Лису, помогая выбраться из подземелья. Наконец его долговязая фигура ясно обозначилась в предрассветном сумраке.

– Ну что, кажись, дело сделано. Грузимся и уперед за орденами. Стоп! – Он насторожился, предупреждающе поднимая вверх указательный палец. – Ты слышал, вроде ветка хрустнула?

– Не слышал, – покачал головой я. – Может, показалось?

– Погоди. – Лис припал к земле, вслушиваясь в рассветные шорохи. – Не-а, не показалось. Сюда кто-то идет. Человек шесть. Какие будут предложения по организации встречи?

– Да уж придется угостить, – я потянул меч из ножен, – чем Бог послал.

– Слушай, а может, я изображу, что у нас тут большой амур, тужур, абажур. Франция все-таки! Глядишь, и не сунутся. А сунутся – тут ты им, как муж из командировки, в тыл зайдешь.

Шаги доносились уже совсем неподалеку – негромкие, приглушенные, но вполне явственные.

– Э-э-э!!! – возмущенно закричал Лис, одной рукой подхватывая с земли спасенную пленницу, а другой приводя свою одежду в должный беспорядок. – Какого козла сюда несет? Ни шагу дальше, я здесь с дамой! Клянусь утробой Вельзевула, только сунься – и твои жалкие потроха черти будут жарить на разных сковородках!

Я с восхищением слушал ругань напарника. Ни единой фальшивой ноты! Ни дать ни взять – возмущенный любовник, застигнутый на горячем, вернее, на горячей.

– Никаких чертей, никакого Вельзевула, – донеслось из темноты. – Оружие в ножны.

Я досадливо сплюнул и с чувством загнал меч обратно. Перед нами был не заплутавший патруль бургундцев или англичан, ни с того ни с сего решивший выйти на утреннюю пробежку, перед нами был весьма знатный джентльмен, прямой потомок нынешнего британского правителя завоеванных во Франции земель, представитель Ее Величества в Институте Экспериментальной Истории Джозеф Рассел, XXIII герцог Бедфордский. Неизвестно, что мог предвещать такой его визит. Но как появление Летучего Голландца сулит мореходам скорую бурю, так и неурочная встреча с Его светлостью могла значить только одно: он уже знает, в какую дыру предстоит сунуть головы двум бравым оперативникам, то есть нам. И, как водится, – самым срочным образом, понятное дело, без предусмотренного правилами отдыха.

– Привет, Лис. Привет, Вальдар.

Мощная фигура моего друга детства протиснулась сквозь заросли.

– Нарисовался – хрен сотрешь, – пробормотал Лис, все еще сжимая в объятиях спасительницу французской короны.

– Так, Жанну д'Арк вы освободили. Молодцы, молодцы. Что-то она у вас какая-то вялая?

– Мон колонель, – отрапортовал Лис. – Она не вялая, она спящая. Мадемуазель в отключке. Так сказать, в мире грез.

– М-да. – Рассел внимательно посмотрел на девушку. – Это зря. Ну да ладно. – Он сделал знак, и из темноты показались еще пятеро плечистых, хорошо одоспешенных крепышей. Четверых я видел прежде в отделе ликвидации. Пятого, со связанными руками и заткнутым ртом, они вели, взяв «в коробочку». Встречаться с ним прежде мне не приходилось, но, судя по гербовой котте, он принадлежал к благородному роду дез Армуаз.

– Вот, – чувствуя мое удивление, произнес Рассел, кивая на пленника. – Героя поймали. Пробирался сюда за девицей Жанной. Дрался как лев! Полагаю, он нам пригодится.

– Нам? – Я удивленно приподнял правую бровь.

– Не надо ловить меня на слове, – отмахнулся Бедфорд. – Вы передадите ему Жанну дю Лис, именуемую также Жанной д'Арк, а он благополучно доставит ее к королевскому двору. Ведь доставите? – Герцог положил руку на плечо связанного рыцаря. Тот едва кивнул. – Ты не сомневайся, этот шевалье – боец изрядный. Мои пока его взяли – семь потов сошло. Развяжите его! – скомандовал он. – Уже можно.

– А мы? – поинтересовался я.

– Вам будет не до того, – уклончиво парировал Джозеф. – Да, кстати, сэр, то есть мсье рыцарь. Вы по дороге придумайте какую-нибудь связную историю, как вам удалось освободить ее высочество. И пожалуйста, никаких упоминаний об этих господах. Вы о них не слышали и никогда в жизни не видели. А нас и подавно. – Он указал в нашу сторону. – Я вас очень прошу. Вы меня понимаете?

Когда Бедфорд говорил таким тоном, лучше всего было его понимать. Рыцарь согласно кивнул.

– Все, господа, – уходим! – скомандовал представитель Ее Величества.

– Скоро совсем рассветет, Жанну хватятся… – начал было я.

– Придумаем что-нибудь, – поморщился Бедфорд. – А вы, мсье, тоже не задерживайтесь. Быстрее, джентльмены, – у нас своих дел невпроворот.

Спасательный катер стоял под парами. Вернее, в густом пару, поскольку на этот раз прикрытием ему служило рукотворное облако, скрывавшее машину от посторонних глаз.

– Ночевала тучка золотая на груди утеса-великана, – хмыкнул Лис, глядя на примостившееся на уступе скалы институтское средство экстренного передвижения. – Шарман, ядрен корень! Куда на этот раз?

– Да тут неподалеку. Ты заходи, не задерживайся, – ласково напутствовал его Рассел, подталкивая к едва видневшемуся сквозь белую пелену люку, как подталкивает пылкий любовник к брачному ложу свою робкую избранницу.

– Знаем мы ваше «неподалеку», – буркнул мой напарник.

– Так в чем все-таки дело? – вмешался я.

– Дело, как обычно, в шляпе – Рассел захлопнул люк, знаком давая команду «взлет». – Что было в Париже ночью 23 августа 1572 года, помнишь?

– Ты имеешь в виду Варфоломеевскую ночь?

– Нет! Переселение колонии блох из квартала Соломенных Тюфяков в Бастилию! Конечно ее, – недобро хмыкнул мой старый друг. – Так вот, у сопределов поблизости сейчас творится что-то уж и вовсе из ряда вон выходящее.

– Гугеноты режут католиков? – вмешался Лис. – Парижане уверовали в Перуна? Марсиане высадились на Гревской площади?

– Не совсем так, но… В общем, гугеноты захватили Лувр вместе со всем королевским семейством. Гиз во главе парижан собирается его штурмовать.

– И на чьей мы стороне в этот раз? – спросил я, прикидывая, отчего вдруг нас перебрасывают с одной операции на другую, да еще в такой спешке.

– Да все как обычно. – Пожал плечами Рассел, доставая из шкафчика стаканы и бутылку водки «Смирнофф». – Вам надо будет проникнуть в Лувр и вытащить оттуда Генриха Наваррского – всего-то делов!

– А почему мы? Мы же в работе! Других оперативников в Институте не нашлось?

– Не брюзжи! Обратно вас все равно никто не повезет. Дело в том, что руководство считает, будто вы, сэр, – Джозеф кивнул мне, – похожи на Генриха Бурбона.

– Я? На кого? Да они там что…

– Вальдар, перестань сотрясать воздух, катер завалишь. А эти вопросы не ко мне.

В крохотную кают-компанию катера втиснулся извечный пилот Рассела Майкл.

– Замок Буврей под нами, милорд. Вы просили доложить.

– Спасибо. Уже достаточно рассвело?

– Да, милорд.

– Прекрасно. Поменяй окраску пара, изобрази мне грозовую тучу. На красители не скупись. Пусть это будет что-нибудь устрашающее, роковое….

– Слушаюсь, милорд.

– Заходи на боевой разворот. Вальдар, укажи, пожалуйста, Майклу на планшете, в какой башне сидела Жанна. Я молча кивнул и отправился в рубку.

– Майкл, сровняй эту башню с землей. Только так – с грохотом, с молнией, чтоб надолго запомнилось! – Он вновь повернулся ко мне, теряя интерес к возможным результатам своих распоряжений. – Полагаю, что это будет достаточным знамением свыше, чтобы отбить охоту у бургундцев снаряжать погоню за беглянкой. А свои вопросы, друг мой, отложи для института.

Глава 1

Стояла тихая Варфоломеевская ночь.

Дневник парижского буржуа

Если бы в результате попытки освободить сводную сестрицу французского короля нас с Лисом все-таки взял английский патруль и радостные сторонники британской ветви французского королевского дома Капетингов приволокли коварных похитителей на суд и расправу, не думаю, что состояния наше было бы лучше, чем в первый час после возвращения в родные институтские стены. Улучив момент для исполнения начальственного долга, глава Лаборатории Рыцарства Готлиб фон Гогенцоллерн, вперив в нас взгляд своих бесцветных, словно одолженных у выцветшего портрета глаз, с методичностью пыточных дел мастера, вбивающего деревянный клин меж пальцами жертвы, начал вычитывать нас за провинности только что законченной операции и авансом за то, что нам предстояло еще совершить. Вызванные на богатый хорасанский ковер, Радующий глаз своим пестрым рисунком, а босые ноги мягким высоким ворсом, мы стояли, не сводя глаз с высокого начальства, пытаясь по возможности смотреть в себя. Как говаривал великий мастер Ю Сен Чу: «Смотри в себя, если хочешь увидеть мир».

Насколько мне было известно, сам Отпрыск никогда не был оперативником и все его воззрения на методы нашей работы носили характер сугубо теоретический. При этом, со свойственной ему прусской педантичностью, он требовал буквального выполнения всех тех норм и установок, которые писались для работы в сопредельных мирах такими же кабинетными светилами. Спорить было бесполезно. Они были почтенными научными корифеями, а мы – разбойниками с большой дороги, головорезами и кондотьерами, без которых хорошо бы обойтись, но увы – невозможно. Слава богу!

Правда, был грешок и у нашего «Светильника Разума». Лишенный возможности жить среди предметов старины во времена их первозданной свежести, он страстно любил их, украшая раритетами свой кабинет, коттедж в закрытом институтском городке и уж, вероятно, свое родовое гнездо. Впрочем, там мне бывать не доводилось. Поэтому, стоило перед возвращением прихватить пару-тройку изящных безделушек из тех, которые так любят посетители аукционов Сотбис и Кристи, – и грозовые тучи над головами оперативников рассеивались. Взгляд начальства переключался на предметы куда более достойные внимания, чем наши скромные персоны. Насколько я помнил, вон тот бронзовый чернильный прибор в виде Святого Георгия, поражающего Змея, работы мастера Бенвенуто Челлини, преподнес ему мой старый приятель Брасид, возвращаясь из эпохи короля Франциска I. Любуясь филигранной работой мастера, Отпрыск не заметил кое-какие мелкие огрехи нашего коллеги вроде лечения неких царственных особ от болезней, насылаемых шальной древнеримской богиней, при помощи чудодейственных средств, в наше время именуемых антибиотиками.

Да что там, и ковер, на котором мы сейчас стояли, подобно парной статуе «Возвращение блудных сыновей», и стол XVII века, и портрет шефа работы Эль Греко (великий художник рисовал его с фотографии, переснятой на цветном ксероксе. То-то маэстро удивлялся необычайной технике рисунка!) – все это было боевыми трофеями нашего брата оперативника. А вон ту каминную решетку Лис лично утащил из Тюильри перед прошлым возвращением. Мы бы и в этот раз не преминули порадовать начальство какой-нибудь диковиной, не воспылай высокое руководство неизъяснимо страстным желанием видеть нас сей же час. А так – злоупотребление насилием, мошенничество, порочащее высокое звание… необоснованные действия, влекущие за собой… не говоря уже о… и об…

Спасение пришло свыше. В дверях появился Рассел, окруженный толпой разработчиков, сотрудников Отдела Материального Обеспечения, кудесников-гримеров, способных сделать героя-любовника из любого квазимодо, и наоборот.

– Вот они! – плотоядно глядя на нас, промолвил XXIII герцог Бедфордский. – Думали отсидеться! Сделайте-ка мне из этого молодца Генриха Наваррского! – Он кивнул в мою сторону мордоделам, как именовал их Лис, с той повелительной ноткой в голосе, с какой непобедимый полководец перед началом сражения приказывает своим военачальникам, указуя на стяги противника: «Принесите мне эти знамена – я хочу разглядеть их получше!»

Жертва выскользнула из цепких рук Отпрыска, но лишь затем, чтобы попасть к терзателям не более гуманным, чем наш непосредственный начальник.

В течение нескольких следующих часов я был прикован к глубокому креслу, полузадушен темной пластиковой накидкой, выжавшей из меня за время обработки галлоны нетрудового пота, покрыт черт знает чем, обмерян с ног до головы – и вообще, чувствовал себя полудохлой клячей, старательно подготавливаемой цыганским табором к продаже на ближайшей ярмарке.

– Он же моложе меня на двенадцать лет, – вяло пытался сопротивляться я, сознавая в душе, что все попытки увильнуть от столь неожиданной командировки обречены на провал.

– Ничего, – утешали меня вдохновенные демиурги, выпуская струйку из хищного вида шприца. – Сейчас мы введем вам под кожу одно средство – и оно в миг разгладит вам все морщины. Будете выглядеть восемнадцатилетним юнцом! Все девицы ваши!

– У него нос крючком! – слабо отбивался я.

– И у вас сейчас будет! – обнадеживающе донеслось в ответ.

– Не хочу!

– Волосы осветлить, – командовал кто-то за моей спиной. – Колер рыжевато-русый. Тон кожи темнее. Это у вас получилась не Гасконь, а Турень или Анжу. Что с ногтями? Отставить! Никаких ухоженных ногтей. До возвращения в Нерак с Маргаритой ничего подобного у него и в помине не было. Ногти должны быть обкусаны. Кстати, запомните: время от времени вам надлежит обкусывать ногти. Это будет означать, что вы нервничаете…

– «А еще», – раздался в моей голове насмешливый голос Лиса, наблюдавшего со стороны за моими мучениями, – «сказывают, шо король Генрих частенько страдал расстройством желудка. Так шо уж будь добр соответствовать!»

По инструкции, возвращаясь в Институт, мы должны были сдавать средства закрытой связи, но какие уж тут инструкции!

Из огня да в полымя!

Я попытался было кинуть на насмешника возмущенный взгляд, однако голова моя была тут же схвачена и немилосердно возвращена в исходное положение. «Не дергайтесь! Вы все испортите!» – Кудесник ухватил меня за переносицу и, пощупав ее, удовлетворенно крякнул: «Очень хорошо!»

Через секунду я был повязан салфеткой по самые глаза, отчего стал похож на грабителя банков времен Дикого Запада, сошедшего со страниц дешевых комиксов. Спустя полчаса я уже мог любоваться каплеобразным клювом, величественно нависавшим над верхней губой.

«Не волнуйтесь, – обнадежил меня эскулап, явно гордящийся делом своих рук, – можете мыться, сморкаться, чесаться. С носом все будет в порядке. Никто не сможет отличить, где кончается ваш собственный и начинается тот, который мы вам нарастили. Единственное что – постарайтесь, чтобы в ближайшие пару суток вас по нему не били».

– Да уж сделаю все от меня зависящее, – хмыкнул я, все еще не в силах членораздельно отвечать на речи вдохновенного творца.

Спустя некоторое время со мной было полностью покончено. Родная мать не узнала бы меня ни при свете дня, ни под прожектором, ни под увеличительным стеклом.

– М-да… – критически осмотрев получившееся, резюмировал старина Зеф, пришедший полюбоваться на останки друга детства. – Похо-ож. Определенно похож!

– Высоковат больно, – заметил один из сопровождающих Рассела разработчиков. – Бурбон, тот пониже будет.

– Предлагаешь урезать? – с самым серьезным видом повернулся к нему мой побратим. – Где будем снимать – сверху, или снизу?

– А-а-а, помнится, кто-то писал, что Генрих Наваррский, стесняясь своего роста, носил в башмаках потайные каблуки, – поспешил вмешаться я, памятуя о том, что отнюдь не все присутствующие в кабинете – британцы, и потому могут неадекватно воспринять тонкий английский юмор представителя Ее Величества. – А я носить каблуки не буду. Если уж на то пошло – могу и совсем без туфель.

– Ладно, – махнул рукой лорд Джозеф. – Кто там его в суматохе измерять будет. В конце концов, на одну ночь посылаем. Не забудьте поменять ему модулятор голоса. А то ведь если Генрих вдруг заговорит тоном Уолтера, народ примет его за колдуна и решит немножко поджарить. Зачем нам жареный Камдил? А так хорошо.

Его слова поставили точку на моих мучениях, знаменуя начало следующего этапа – одевания и снаряжения. Затем «торжественный молебен» в храме высокой науки у разработчиков и… прямая дорога в Сектор Переброски, в камеру перехода. Путь на Голгофу, с которой, однако, всегда есть шанс вернуться.

* * *

Понятия не имею, отчего камера перехода не может перебрасывать оперативников в наиболее удобные для выполнения заданий дни и часы. Да что там часы! Порою по полгода приходится торчать «в гостях» у очередных сопределов, вживаясь в роль и обрастая связями и обязательствами ради операции, занимающей от силы день. Я как-то пытался расспросить об этом у наших спецов, но в ответ получил такое, что невольно почувствовал себя ребенком, осведомившимся У профессора астрономии, отчего светят звезды. Правда, на этот раз, слава богу, разработчики обещали нам «прямое попадание» в тот самый день, вернее, в ту ночь. Именно поэтому, отправляться нужно было именно сегодня, и не позже 21.00 по Гринвичу.

Почему? Это ясно всякому, умеющему исчислить темпоральный сдвиг Ламберта. Лично я этого делать не умею, вот и приходится верить на слово. Радовало одно: по ту сторону перехода нас ожидал великолепный Мишель Дюнуар, барон де Катенвиль, сотрудник Отдела Мягких Влияний, мой вечный соперник в институтских состязаниях на звание первого клинка конторы и ближайший друг во все времена – как наши, так и прошлые. Мишель Дюнуар, по прозвищу «Два мэтра», виртуозный фехтовальщик и непревзойденный кулинар, любимец женщин и гроза мужчин, весьма примечательный образчик галантного кавалера и хладнокровного придворного интригана, именуемый там паном Михалом Чарновским, являлся негласным представителем Речи Посполитой при французском троне. Ну и, понятное дело, резидентом Института, также исполнявшим свои обязанности без должной дипломатической аккредитации.

Черт его знает, кто первым начал прокладывать подземные тоннели под нынешней столицей Франции. Быть может, это повелось еще с тех пор, когда местечко на берегу полноводной Сены именовалось Лютеция Паризиев. И свободолюбивые галлы скрывались в тайных норах от римских легионов. Одно можно было сказать точно: к тому дню, когда институтские умельцы смонтировали камеру перехода в тупике одного из многочисленных лабиринтов, подземелья под городом напоминали ходы короеда в поваленном бурей дереве.

– Черт бы побрал этот метрополитен! – недовольно выругался Лис, когда створка шлюзовой камеры с тихим шипением заняла свое исходное место, точно по мановению волшебной палочки превращая проход между мирами в непроницаемую гранитную стену. – Ну и где обещанный пан Михал?

Я пожал плечами. В кромешном мраке вряд ли мое движение было замечено, но разговаривать особо не хотелось. Все было ясно и без слов. Пунктуальность никогда не входила в длинный список достоинств нашего доброго друга Дюнуара, тем более что здесь он мог сослаться на допотопное состояние часовой промышленности, отсутствие транспорта, толпы на улицах, а то и просто на свое здешнее польское происхождение, несовместимое с пунктуальностью.

Как бы то ни было, минут сорок чертыхаясь и поминая недобрым словом начальство, устроившее суету и тарарам с нашей отправкой, Мишеля с его хронической страстью к опозданиям, а пуще всех – гугенотов, ни с того ни с сего решивших внести разнообразие в извечный сценарий ночной бойни, мы слонялись по темному коридору, не рискуя отойти от входа в камеру дальше десятка-другого ярдов.

Наконец наша стойкость была вознаграждена. Вдалеке появился колеблющийся свет приближающейся светильни, и громкий голос институтского резидента сурово произнес:

– Есть тут кто? Отзовись!

– Есть, есть! – опередил меня Лис. – Уже битый час как есть!

– Да? – В тоне пана Михала Чарновского слышалось неподдельное удивление. – А чего это вы так рано прибыли?

Он подошел поближе – и в отблесках свечей, горевших в несомом им фонаре, ясно обозначилась его двухметровая фигура, облаченная в черный, подложенный золотой парчой кунтуш, перехваченный в талии алым кушаком, и неизменная карабель [1] на боку. Ни дать ни взять – вельможный пан, завзятый шляхтич Посполитного Рушения [2] .

– День добже, пан Вальдар, день добже, пан Сергий? Пшепроше панове до Парижу! – Он учтиво поклонился и, отбросив малоуместную на такой глубине церемонность, продолжил: – Рад, что прислали именно вас! Здесь такое творится… Пся крев!

– Будь добр, толком объясни, – попросил я. – А то в Институте мне поведали о чем угодно, только не о сути происходящего.

– Идем! – властно скомандовал Дюнуар. – По пути расскажу. У нас мало времени.

Лис скептически хмыкнул, но промолчал. Уж и не знаю – чего это ему стоило. Темный, вырубленный в каменной толще над самой преисподней ход далеко разносил произносимые слова, заставляя эхо многократно отталкиваться от грубо отесанных стен и бежать далеко впереди нас. Мсье Дюнуар инстинктивно понизил голос до полушепота и, придерживая на ходу бряцающую саблю, начал свое повествование:

– Вначале все шло как обычно. Колокол Сен-Жермен Л'Оксеруа, белые кресты на шляпах. Ура-ура, смерть гугенотам и все в этом же роде. Герцог Гиз захватил особняк на улице Бетизи и укокошил адмирала Колиньи, царствие ему небесное. Но, Матка Боска, как у вас в России, дружище Лис, декабристы разбудили господина Герцена, и с тех пор там никто не может спать спокойно, так и здесь – беспорядочная пальба при штурме владения старого адмирала разбудила лейтенанта эскадрона Гасконских Пистольеров шевалье Маноэля де Батца де Кастельмора.

– Странно, – негромко произнес я. – Колокола и крики до этого не разбудили, а…

– Не придирайся к словам, – перебил меня Мишель. – Ты его еще не знаешь. Как всякий уважающий себя гасконский дворянин, Мано обращает больше внимания на укусы блох в походном тюфяке, чем на крики черни. Колокола уж и вовсе его не занимают. То ли дело стрельба и звон шпаг! Тут он просыпается, даже будучи еще более мертвецки пьяным, чем вчера вечером.

– Откуда ты знаешь? – поинтересовался я.

– Что? – недоуменно оглянулся вышагивающий впереди пан Михал.

– Что он был пьян?

– Как это откуда?! Да я же его и поил! Думаешь, я не подозревал, что такая кака с маком может выйти? Позавчера, по приказу Екатерины Медичи, маршал Монморанси вывел из Парижа почти все войска. Насколько мне известно, в столице остались королевские гвардейцы, полк герцога Анжуйского, полк Гиза и, заметь, Гасконские Пистольеры, ибо они повинуются только своему капитану, принцу Анри де Бурбону, королю Наваррскому. Черная Вдова, должно быть, и их пыталась выпроводить, но своего дорогого зятя, в связи с медовым месяцем, она решила не беспокоить, а Мано отказался бы выполнять даже приказ Всевышнего, если тот оглашен кем-нибудь, кроме собственного капитана.

– Достойный человек! – с уважением в голосе проговорил Лис.

– В высшей мере, – не останавливаясь, кивнул ему Дюнуар. – Вам скоро предстоит самим в этом убедиться. Ладно, не перебивайте, я продолжаю. Гасконцы были расквартированы в предместье Сен-Жермен около аббатства Сен-Сюльпис. Между рынком и монастырем кающихся грешниц.

– Весьма ценное соседство! – не замедлил вставить Лис. Но Мишель продолжал, не удостоив его ответом:

– В общем, Мано велел своему корнету, некоему Этьену де Труавилю, трубить тревоги, и спустя считанные минуты четыре сотни бравых вояк, выросших в непрерывных сражениях с Испанией и Францией, строились на рынке церкви Сен-Сюльпис, ожидая дальнейших распоряжений.

– И как распоряжения? – спросил я.

– Не замедлили последовать. Едва гасконцы выстроились в походную колонну, как откуда ни возьмись на них, на свою беду, наткнулась бредущая от Гревских пристаней толпа мародеров-католиков. Уж и не знаю, что они там себе надумали, но идея напасть на этакое благородное собрание отъявленных головорезов для многих из них оказалась последней. Мано велел дать залп, после чего ударил в клинки.

– Он гугенот? – поинтересовался я.

– Мано? Можешь мне поверить, он не забивает себе голову подобными глупостями. Он с одинаковым безразличием отдал бы такой приказ, будь нападавшие на него канальи поклонниками Магомета или же адептами культа вуду.

Распаленные схваткой, они поняли, что банкет только начался, и форсированным маршем отправились по улице Фоссе-Сен-Жартье к особняку адмирала. Вернее, шли они в Лувр, где находился их обожаемый капитан. Но дом Колиньи был по дороге. Самого воинственного старца они уже в живых не застали, но там к ним примкнуло десятка три дворян-гугенотов, забаррикадировавшихся в одном из подвалов адмиральского Дворца.

– А что же Гиз? – В голове моей промелькнула знакомая из школьного учебника истории гравюра «Герцог Гиз убивает адмирала Колиньи». Пожары, возбужденная толпа парижских буржуа и молодой негодяй со шпагой в руках, наступивший на лицо распластанного на мостовой старика.

– Да что с ним станется! Он, конечно, подлец, пся крев, но, в отличие от местной черни, при виде крови в состояние клинического идиотизма не впадает. Едва заслышав цокот сотен копыт и клич «Вперед, Наварра!», он со своими людьми растворился в темноте кривых парижских улочек, как Ложка соли в бочке воды. В общем, к Лувру пришло уже человек пятьсот – и все настроенные более чем воинственно.

– Ну а там Швейцарская гвардия, Шотландская гвардия? – попытался было задать вопрос я.

– Тебе самому-то не смешно такое спрашивать? – укоризненно посмотрел на меня пан Михал. – Если ты вдруг забыл, напоминаю. Шотландия – один из центров распространения кальвинистской ереси, а уж Швейцария и подавно. Там каждый второй – протестант, а каждый первый – личный приятель доктора Лютера. Пока не было за кем идти, они стояли на страже Лувра, сцепив зубы. Но раз уж началось такое!.. В общем, сейчас во дворце, вернее, в замке от восьмисот до тысячи человек, готовых сражаться до последней капли крови, и, заметь, умеющие это делать лучше кого бы то ни было в Париже. Прибавь к этому огромные запасы боеприпасов луврского арсенала и изрядное количество провизии, хранящиеся в королевской резиденции.

– Да, ситуация патовая, – задумчиво протянул я. – Это называется «держать волка за уши».

– За хвост, – хмыкнул Дюнуар. – Неужели же ты думаешь, что присутствие в Лувре короля и всей его милой семейки может остановить Меченого [3] ? Он собирает вокруг дворца толпы городского сброда, надеющегося поживиться при разграблении королевских апартаментов, и кричит во все горло, что является прямым потомком Карла Великого, а стало быть, имеет право на французский престол больше, чем все Капетинги вместе взятые.

Нелепая сказка для наивных дураков, правда, обошедшаяся Лотарингскому дому в весьма кругленькую сумму. Однако поскольку наивные дураки составляют большую часть населения Парижа, «товар», естественно, нашел своего потребителя. В общем, так. – Он остановился, вытянул руку с фонарем вперед, освещая еле заметные в темноте сырые казенные ступени. – Вам сейчас наверх. Будьте осторожны – лестница крутая и скользкая. Когда подниметесь, увидите в стене кольцо. Повернете его, и откроется ход в небольшую каморку, заваленную старой рухлядью. Это чулан при Малой Гардеробной – там сейчас никого не должно быть. В чулане две двери: одна – в гардеробную, другая – в коридор для слуг. Пойдете по нему направо, через полета метров будет такая же дверь – это кордегардия арсенала. Наверняка там будет полно солдат, но тут, Вальдар, я уже надеюсь на тебя. Кордегардия на втором этаже, как и покои мадемуазель де Сов, где, вероятнее всего, сейчас находится твой двойник. Запомни: это третья дверь от центральной лестницы в левом крыле. Впрочем, Генриха там может и не быть. Ваша задача его отыскать и препроводить сюда. Лис, полагаю, что этим займешься ты. Вальдар, если что, тебя прикроет. Я буду ждать вас здесь, внизу.

– А если Наваррец не пожелает никуда идти? Мол, лучше смерть в бою, чем позорное бегство! Мертвые сраму не имут, а мертвы бджелы не гудуть! Ну и все такое в том же духе. Я вон тут по случаю сегодня с утра Жанну д'Арк спасал, так она ни в какую идти не соглашалась, – вставил мой напарник, перебивая инструкции резидента.

– Скорее всего откажется, – согласно кивнул Дюнуар. – Как раз поэтому я и рекомендовал из Вальдара сделать Генриха. Ваша задача – спасти Генриха Бурбона, невзирая на его мнение по этому поводу. Вальдар же, слава богу, человек разумный, и его уговаривать спасаться не придется. Все! С Богом! Я вас жду!

Мы начали подъем по едва различимым в темноте ступеням, тщательно ощупывая дорогу перед собой, чтобы не сверзиться вниз и не сломать себе шею. Уж, во всяком случае, до того как это будет необходимо «по долгу службы».

– Вальдар, – тихо проговорил Лис, следующий чуть позади меня. – Вот ты умный. Объясни мне, будь добр, чем таким этот самый Генрих Наваррский мог полюбиться нашему руководству, что оно начало городить такой огород?

– Генрих, – со вздохом начал я, продолжая восхождение, – Генрих для Франции фигура особенная. Это король во спасение. Он вывел государство из такого штопора в ранний феодализм, что, не будь Бурбона, на месте Франции могло остаться крошечное княжество, вроде его родной Наварры. А кроме того, веротерпимость, развитие мануфактур, сельского хозяйства и многое, многое другое. По сути, при нем Франция, точно феникс, возродилась из огня.

– Красиво излагаешь, – услышал я за спиной вздох Лиса. – Ладно! Заради такого дела…

Он не договорил. Мы уперлись носом в гладкую стену без всякого намека на дверь и лестничную площадку.

– Где-то тут должно быть кольцо, – пробормотал я, ощупывая дюйм за дюймом плиту перед собой. – Вот, нашел!

Я легонько попробовал повернуть торчащую из камня железяку, и она подалась на удивление легко, точь-в-точь ключ в хорошо смазанном замке. Гранитная поверхность перед нами, словно по мановению волшебной палочки, повернулась вокруг своей оси, открывая проем в стене и пропуская нас в обещанный чулан. Он и вправду был захламлен донельзя: груды старой одежды со споротыми брыжжами, галунами, пуговицами и прочими украшениями, назначенные для раздачи парижскому люду в дни великих церковных праздников и именовавшиеся среди полунищих счастливцев «одеянием с королевского плеча», валялись здесь без всякого намека на порядок, висели на составленных в кучу портняжных болванах, громоздились в высоких плетеных корзинах, служа комфортабельным жилищем для множества мышей и наполняя воздух запахом пыли и тлена.

– Ну что, величество! – Мой напарник ухватился за нос, стараясь подавить предательский чих. – Пошли двойника твоего искать. – Он толкнул дверь в коридор для слуг, проложенный в недрах стены, чтобы спешащие по дворцовым делам лакеи и прочая челядь не мельтешили перед глазами благородных дам и кавалеров в анфиладе парадных комнат.

– Лишь бы теперь не столкнуться с ним нос к носу где-нибудь в кордегардии, – проговорил я.

– Ничего. – Лис шагнул в едва освещенный коридор. – Не боись, щас все устроим. Я пойду первым, и если шо, то ты услышишь.

Наши опасения были напрасными. Караульное помещение вовсе не было так заполнено солдатами, как о том говорил пан Михал. Лишь три швейцарца, оставленные, должно быть, на страже у входа в арсенал, оживленно резались в кости, составив алебарды у стены. Они несколько удивленно смерили взглядами тощую фигуру Лиса, появившуюся из-за двери, но появление «короля Наваррского» заставило их вскочить и вытянуться во фрунт.

– Прошу вас, Ваше Величество! – Лис распахнул передо мной очередную дверь, и я прошествовал мимо замершей стражи, едва удостаивая ее милостивым кивком.

– Ну шо, пошли брать автограф у спасителя Отечества? Как там Дюнуар говорил: левое крыло, третья дверь от центральной лестницы. Стучать три раза и кому положено. В письменной форме.

– Не волнуйся, найдем, – обнадежил я своего друга. Это была почти что ложь. Не окажись сейчас нашего подопечного на месте – и искать его в катакомбах Лувра, во всех его многочисленных покоях, залах, галереях, переходах, а уж тем паче служебных помещениях можно было целую вечность. Только по фасаду здание растянулось без малого на четверть лье [4] .

Я шел по коридору, машинально разглядывая золоченые узоры на многочисленных дверях, стараясь на ходу составить в голове что-то, хоть отдаленно напоминающее план действий, когда…

– Мой капитан!

Голос этот явно не принадлежал Лису, а следовательно… Мозги мои заработали со скоростью калькулятора, просчитывая возможные варианты. Величать короля Наваррского капитаном мог лишь один-единственный человек. Единственный, готовый отдать за это право жизнь, – лейтенант эскадрона Гасконских Пистольеров Мано де Батц. Для всех остальных, даже солдат того же Эскадрона, Генрих оставался королем и государем.

– Слушаю тебя, Мано. – Я повернулся к стройному усачу в кирасе и морионе [5] с алым пером.

– Мой капитан! – повторил мужественный красавец, судя по обилию алого и золотого в наряде, никак не могущий быть гугенотом. – Насилу нашел вас! Если дозор не ошибается, гизары вот-вот пойдут на приступ!

Глава 2

Единственная действительно негативная информация о политике – это его некролог.

Золотое правило PR

По случаю намечавшейся «экскурсии» толпы парижской черни в королевский дворец окрестности Лувра были прекрасно иллюминированы сотнями костров, тысячами факелов и великим множеством фонарей, принесенных рачительными горожанами, чтобы в потемках не пропустить чего-либо ценного. Из-за высокого каменного парапета, остатка древней крепостной стены, ныне увенчанного острыми золочеными шпилями, не смолкая, доносился многоголосый гомон толпы, бряцание оружия, стук сколачиваемых лестниц и ржание коней. Против нескольких сотен гасконских, шотландских и швейцарских ветеранов, готовых дорого продать свою жизнь, по ту сторону кованого рубежа, разделявшего нас, находилось, пожалуй, до двадцати тысяч лавочников, школяров, нищих, ремесленников всякого рода. Кто в кирасе, предписанной парижским парламентом ополченцам цеховой стражи, кто в кожаной куртке, простеганной железными пластинами, а кто и вовсе полуголый – все они, вдосталь хлебнувшие нынче ночью соседской крови жаждали одного: овладеть этим вожделенным чертогом овладеть грубо и жестоко, с садистским наслаждением и оттягом, хотя бы уж потому, что дворец был роскошен, сулил богатую добычу и не сдавался.

Тонзуры монахов, время от времени выхватываемые колеблющимся светом факелов из темноты, не столько напоминали о «религиозном подвиге» собравшихся у ограды, сколько наводили на мысль о ритуальности предстоящей жертвы. Прилегающие к Лувру улицы бурлили, изнемогая от желания выплеснуть на дворцовый плац тысячи новых крестоносцев, начисто позабывших о евангельском милосердии и о христианнейшем короле, все еще находившемся в своих покоях.

Особо бойкие мародеры пытались вскарабкаться на ограду и спрыгнуть внутрь двора, а потому мерный гул толпы время от времени прерывался лаем крепостной аркебузы, одной из множества этих легких орудий, установленных в окнах второго этажа. Лувр, точно севший на мель многопушечный корабль в окружении бесчисленной флотилии пиратских лодок, еще огрызался, безжалостно осаживая наиболее ретивых. Однако всем без исключения участвующим в предстоящей трагедии, как с той, так и с этой стороны, было совершенно ясно: часы его сочтены.

Я стоял у высокого окна с выбитым стеклом, ажурный переплет которого был до половины завален обломками столов и комодов, составлявших еще совсем недавно меблировку комнаты. Десятифутовый ствол крепостной аркебузы хищно взирал в сторону напирающей толпы, хладнокровно выискивая очередную жертву. Два человека, со значками Гасконских Пистольеров у правого плеча, споро управлялись с этим весьма увесистым агрегатом, знаменующим переход от ручного огнестрельного оружия к легкой артиллерии.

Сопровождавший меня Мано де Батц, что-то оживленно разъяснявший своему капитану, размахивал в такт речей руками с пылкостью истого южанина. Но мне было не до его слов. Я напряженно всматривался в резную ножку стола, торчавшую прямо перед моими глазами. Весьма тонкое изображение грифона, прекрасный образчик так называемого ювелирного стиля, столь любимого при дворе папеньки нынешнего короля Карла IX. Со стороны могло показаться, что я – воплощенное внимание, но видимость обманчива. Я ждал, когда же моему ловкому напарнику удастся обнаружить в хитросплетении импровизированных укреплений дворца истинного Генриха Бурбона, ради безопасности которого мы здесь и находились.

Минут двадцать тому назад, когда мой отважный лейтенант, радуясь обретению искомого государя, все же перевел взгляд на сопровождавшего его дворянина – в глазах рубаки отразилась мучительная попытка вспомнить, видел ли он прежде этого зеленоглазого верзилу с хитрой ухмылкой на губах и переносицей, напоминающей латинскую букву S. Отметив явное замешательство во взоре бравого гасконца, Лис немедленно перешел в наступление, не давая лейтенанту опомниться и взять инициативу расспросов в свои руки. Лицо его озарилось улыбкой радостной, словно у дитяти на пасхальной открытке, после чего он разразился восхищенными воплями, будто всю жизнь только и мечтал познакомиться со стоящим перед ним пистольером.

– Ба, да это же сам Маноэль де Батц де Кастельмор, собственной персоной, будь я проклят! – Мой напарник радостно водрузил свои длинные руки на плечи опешившего гасконца и продолжил бравурно: – Мне о вас столько всего рассказывали! Вы о-го-го! Вам палец в рот не клади!

Я удивленно посмотрел на Сергея. Идея засовывать палец в рот заместителя командира именного эскадрона короля Наваррского была в диковинку и мне, и ему. Но могли ли такие мелочи остановить Лиса!

– Господин де Батц, мы с вами обязательно должны выпить за знакомство. Король уже давно обещал познакомить меня с вами. А вот еще адмирал Колиньи на прошлой неделе, вы помните, Ваше Величество, говорил, что такого доблестного размахая, пожалуй, во всей Франции не сыскать.

– Адмирал убит, – с благородной печалью в голосе изрек де Батц, находя наконец краткую паузу в речевом потоке моего напарника.

– Да, я знаю, – в тон ему продолжил Лис. – Но мы отомстим за него! Кровью поплатятся его убийцы за свое подлое преступление! Имя адмирала будет навечно записано крупными церковно-готическими буквами в наших сердцах! Вот так, слева направо – Гаспар?! – Он поднял вверх сжатый кулак того и гляди, намереваясь изречь заветное «Но пасаран!» – Но…

Незнакомый ранее с моим другом, мсье Маноэль и представить себе не мог, каким бурным бывает словоизвержение из уст моего соратника.

– Но… – снова пытался заговорить лейтенант.

– Ах да, простите меня, сударь. Я не представился. Я Рейнар Серж Л'Арсо д'Орбиньяк. «Капитан, срочно придумай, в какой должности при тебе я состою».

– Да-да, мсье Рейнар мой личный адъютант.

– Именно. Офицер по особо тяжким, в смысле по особо срочным, то есть нет – по особо важным – поручениям.

Удивление на лице де Батца сменилось полной растерянностью. Процесс явно выходил из-под контроля. Самое время было брать его в свои руки.

– «Лис!» – скомандовал я на канале закрытой связи. – «Прекрати морочить человеку голову и займись делом. Деваться некуда, я пойду с Мано, а ты найди Генриха. Насколько можно судить о его характере, он не будет сейчас отсиживаться в будуаре госпожи де Сов. Вернее всего, следует искать его где-то на позициях. Найди и дай мне знать. А дальше уж что-нибудь придумаем по ходу действия». Шевалье! – Я повернулся к напарнику, гордо задирая подбородок. – Полагаю, вам ясна возложенная на вас миссия?!

Выслушав сокращенный вариант монолога по закрытой связи, офицер «по особо тяжким» склонился в церемонном поклоне и заявил с нескрываемым пафосом в голосе:

– Я выполню все, как вы велите, мой государь! Прошу простить меня, господин де Батц, надеюсь, мы встретимся с вами чуть позже. Сами понимаете – служба!

Он расправил плечи и Чеканным шагом отправился вдаль по коридору. Весь вид Лиса являл собой преданность и служебное рвение, между тем как в голове моей на канале закрытой связи раздавался его залихватский голос:

Наша служба и опасна, и трудна,

И на первый взгляд как будто не видна.

И вот теперь я стоял, напряженно вглядываясь в ножки перевернутого стола, и ждал сообщений от напарника.

– Ну вот, кажется, началось, – донеслось до моего слуха. Шевалье де Батц снял с головы шлем и размашисто перекрестился, точно перед прыжком с высоты в воду. «Пли!» Массивная аркебуза судорожно дернулась назад, цепляясь приделанным снизу крюком за тяжеленную столешницу, чтобы не быть отброшенной в комнату мощной отдачей. Гулко грянул выстрел, и вдалеке, на гребне ограды, несколько человек, лихорадочно ловя опору в воздухе беспомощными руками, опрокинулись в толпу, тотчас сомкнувшуюся над, быть может, еще живыми телами и продолжавшую свой звериный натиск. Одна из жертв, застигнутая беспощадной картечиной в момент прыжка во двор, висела, зацепившись одеждой за острый шпиль, истекая кровью и надсадно горланя что-то неразборчивое.

– Порох сыпь! Заряжай! Пыжуй! – возбужденно командовал де Батц, поглядывая из-за импровизированного бруствера на первых смельчаков, преодолевающих по приставным лестницам оскалившуюся коваными остриями преграду. – Целься!

Один из гасконцев спокойно и без суеты прильнул к прорези в прицельной планке, старательно проводя воображаемую прямую между раструбом жерла аркебузы и очередными клиентами приемной святого Петра.

– Пли! – Двадцать картечин, точно двадцать ядовитых шершней, с воем вырвавшись из длинного ствола, понеслись к своре негодяев, уже перемахнувших через дворцовый забор и пытающихся примером своим воодушевить оставшихся по другую его сторону, приступить к своей людоедской трапезе.

– Браво, Гастон! Браво, Жерар! – радостно кинул отважный лейтенант, зорким взглядом оценивая результат выстрела. – Еще четверо!

Не надо быть большим математиком, чтобы сосчитать, сколько выстрелов сможет сделать несколько десятков таких вот аркебуз, установленных в разных частях огромного дворца, за те считанные минуты, которые нужны толпе, чтобы достичь дворцовых ворот и, разбив их, ворваться внутрь. Как ни считай – кошкины слезы. Опьяненная дерьмовым вином и религиозным фанатизмом толпа попросту не заметит потерь. Лишь завтра нынешние вояки, те из них, которым выпадет участь пережить нынешнюю ночь, начнут мучительно вспоминать: откуда, черт возьми, появилась эта ссадина, этот порез или пулевая дырка, кровоточащая, как свежерезаный поросенок, и, похоже вовсе не желающая затягиваться.

Счет явно был не в нашу пользу. Толпа, все более и более теряя страх, лезла на железную изгородь, набрасывая на ее острые пики соломенные тюфяки, узлы с награбленным добром, а то и просто деревянные башмаки-сабо. Вновь и вновь в бессильной злобе, из-за таких же окон грозно огрызались аркебузы защитников, вырывая из рядов штурмующих все новых бойцов, но гизары лезли и лезли. Вскоре к рокоту нашей легкой артиллерии примешалась жестокая дробь пистолетных выстрелов, но и это были лишь жалкие потуги. Толпа шла вперед неудержимо, не замечая потерь и сметая все на своем пути. Опять и опять звучали над моим ухом отрывистые команды на звонком южном диалекте французского, и комната все более наполнялась сладковатым пороховым дымом, от которого першило в горле и слезились глаза.

«Оставаться здесь далее – безумие», – с тоскою думал я, глядя на бушующую толпу под окнами, на своего бесстрашного лейтенанта, пребывающего, по всей видимости, в весьма приподнятом настроении. «Интересно, как там Лис?» – Я активизировал связь.

– «Сережа, как успехи?»

– «Потрясающе! Еще немного – и я смогу водить экскурсии по Лувру».

– «А если серьезно?»

– «Капитан! То есть не поймите меня правильно, но таки мне сдается, что ты единственный Генрих Наваррский на весь этот гребаный памятник архитектуры».

– «Этого не может быть! Ищи! Только поскорее, а то, не ровен час…»

– «Ну шо ты меня пугаешь! На крайний случай, я первый побегу освобождать законного монарха. Я тебе говорю, Генриха нет нигде. Причем не только его, но и эту самую, как ее, сову, тоже давным-давно никто не видел».

– «Лис, куда он мог деться?! Он должен быть во дворце. Ты в апартаментах Маргариты Валуа смотрел?»

– «У королевы Марго, что ли? Ты думаешь, он может быть у нее? Занятная идея! Ладно, схожу еще там посмотрю. Угу, представляю себе эту картину: отважный король Генрих Наваррский в последнюю минуту жизни покрывает собой главную луврскую амбразуру».

– «Ты о чем?»

– «О ком. О Ее Величестве. Ладно, все – умолкаю. Иду искать. Отбой связи».

– Мой капитан! – услышал я радостный голос де Батца. – Чернь уже у самых ворот. Надеюсь, вы лично поведете нас в бой! Войска построены и ждут приказа. Я взял на себя смелость распорядиться принести ваши доспехи. Прошу, поспешите, мой капитан! Ждут только вас. Все готово к атаке! – Гасконец поклонился, кладя ладонь на рукоятку эстока [6] .

Хочется верить, пороховой дым, висевший в комнате, скрыл недоумение, отразившееся на моем лице. Атака в такой момент была сущим безумием. Но, насколько я мог судить, сотни защитников Лувра были охвачены им, и я, вернее, мой двойник – король Генрих Наваррский, ни за какие сокровища и блага этого мира не должен был обмануть восторженного ожидания этих неистовых сотен.

– Ты прав, Мано, поспешим!

Внутренний двор Лувра был забит почти полностью: конные пистольеры верхом на гнедых, как на подбор, жеребцах, швейцарцы в надраенных кирасах с алебардами в руках, шотландцы в традиционных килтах, в беретах с перьями и неизменными баскетсводами [7] у пояса – все, как один, готовые идти в бой и погибнуть в считанные минуты. Впрочем, кто же думает о смерти, когда в воздухе пахнет такой славной дракой! Все они были чужаками в этой земле, все были нелюбимы парижанами и задираемы ими не раз. И вот теперь у каждого появлялся шанс свести с ними счеты. Пусть на короткий миг – что ж из того!

Появление короля Наваррского во дворе, на площадке для игры в мяч, вызвало бурю восторга, которого вряд ли удостаивалась звезда эстрады, вбегая в наполненный ликующими почитателями зал. За моей спиной из-за темной арки ворот, перекрытой двойным железным частоколом решетки, доносились гулкие мерные удары. Даже человеку несведущему было ясно что парижский сброд, добравшись наконец до дворца, в слепой ярости пытается выломать тяжелые дубовые ворота, обшитые крест-накрест широкими железными полосами и оснащенные для разбивания таранов четырехгранными металлическими пирамидками.

– Все готово, государь. – Невысокий гасконец с посадкой головы настолько гордой, что поневоле закрадывались мысли о древнепатрицианском его происхождении, подвел мне коня и, изысканно поклонившись, замер на месте, ожидая дальнейших распоряжений.

– Доложи обстановку! – скомандовал сопровождающий меня де Батц.

– Здесь четыре с половиной сотни, еще полсотни у ворот, остальные ведут огонь из окон.

– Пора, сир! – Мой лейтенант повернулся к своему повелителю, должно быть, ожидая высочайшего соизволения начать давно предвкушаемое кровавое пиршество.

Я молча кивнул. Признаться, необходимость столь буквально исполнять обязанности невесть куда пропавшего монарха меня изрядно угнетала. Одно дело – изобразить его, пока расторопный Лис будет доставлять оригинал в руки жаждущего под землей агента Речи Посполитой, совсем другое – водить в атаку преданные тебе, вернее ему войска. Кстати, войска войсками, но где же все-таки Генрих? Я не успел додумать. Де Батц взмахнул рукой, взвыл кавалерийский рожок и… рев боли и ужаса по ту сторону ворот был ему ответом. Должно быть, дождавшиеся этого сигнала защитники дворца опрокинули на головы атакующих объемистый чан с кипятком, а то и с кипящим маслом. Удары в створки ворот стихли. И в тот же миг, точно дерзкий вызов озверевшей черни, знаком полного презрения ее кровожадному буйству – ворота распахнулись многозубой пастью загнанной в капкан парижской волчицы [8] .

Ба-ба-а-х – гром среди ясного неба, гнев олимпийских богов, молнии Юпитера и боевой молот Тора – все было в этом ужасном гуле, сотрясшем дворец. Длинные языки пламени, вырвавшись из-под арки, выплеснули в отшатнувшую толпу тысячи смертоносных картечин. Прямой наводкой. В упор.

– Бомбарды, – удовлетворенно прокомментировал увиденное гарцевавший рядом де Труавиль. – Сейчас аркебузы вступят.

Точно повинуясь его негромкому приказу, полсотни швейцарских аркебузиров сомкнули строй перед орудиями, кладя свое грозное оружие на сошки. Очередной залп заставил чуть было опомнившуюся толпу вновь отпрянуть в ужасе. За спинами аркебузиров вовсю суетились бомбардиры, растаскивая в стороны короткорылых певиц [9] , освобождая дорогу неистовой стремительной атаке.

Вот тяжеленные орудийные лафеты были повернуты, и в образовавшийся промежуток, под грохот огромных барабанов, мерным шагом, на ходу опуская алебарды, двинулась колонна швейцарской гвардии. Аркебузиры расступились, пропуская земляков, и те, с отрешенным выражением на лицах, не сбавляя шаг, вклинились в ошалевшую толпу, без пощады разя всякого не успевшего спастись бегством. Слабые попытки горожан, после столь «пламенного» приема растерявших свой наступательный пыл, противостоять их слаженной и методичной «работе» пресекались в самом зародыше беспощадными короткими тычками алебард. Вонзившись в толпу, точно нож в масло, гвардейцы по команде развернули строй, поставив по две шеренги спиной друг к другу, и шаг за шагом, не обращая внимания на крики плавающих в крови буржуа, переступая через поверженные тела, точно через бездушные поленья, начали раздвигать толпу в разные стороны. Как только между шеренгами оказался достаточный промежуток, из-под арки грянул еще один залп, сметая все живое на своем пути, а затем…

– Мой капитан! – Де Батц с эстоком в одной руке и пистолем в другой бросил на меня напряженно просящий взгляд точно новобранец, умоляющий командира пустить его в увольнение к любимой. – Время кавалерии! Гасконцы ждут вашего приказа!

Я редко встречал людей, способных так вот, не напрягаясь, не замечая того, давать мне уроки отваги и самообладания! Что скрывать – Мано де Батц был именно таков. «Вперед!» – негромко скомандовал я.

«Вперед, пистольеры!» – радостно заорал мой лейтенант.

«Наварра!!!» – вторил ему клич де Труавиля.

«Наварра!!!» – подхватили сотни луженых глоток, и Гасконские Пистольеры, горяча коней, галопом вынеслись из ворот, разряжая в чьи-то головы свои пистоли и рубя без разбора длинными клинками эстоков.

«Наварра!!!» – ревели они. «Наварра!!!» – неслось отовсюду точно это слово обладало магической силой, защищающей в бою от пуль и копий противника. Следом за нами, сопровождая свое движение звуками заунывных волынок, шагали шотландцы, в недавнем прошлом личная гвардия Франциска II, короля Франции и Шотландии, готовые пустить в ход палаши и кинжалы.

Конечно, как ни велик был наступательный порыв всех этих смельчаков, их было лишь пять сотен против десятков тысяч парижан. Но за последние минуты все эти буржуа и клошары [10] , ставшие в ночь святого Варфоломея разбойниками с большой дороги, все эти горе-вояки в ужасе видели тысячи тысяч беспощадных ангелов мести, пришедших покарать каждого из них лично. Любой из этих обреченных видел швейцарцев, гасконцев, шотландцев, готовых убить лично его, такого живого и так страстно желающего продолжать этот процесс и далее.

Толпа попятилась. Шаг, еще шаг… и, бросая оружие, топча упавших, сметая тех, кто еще пытался сохранять спокойствие, она обратилась в бегство. Но, точно волна разбивается об утес, разбилась она о все еще целую во многих местах высокую ограду внешнего двора.

Уж и не знаю, сколько парижан полегло при штурме дворца, но то, что беспорядочное бегство и давка в проломах стоила сотен жизней – было несомненным.

Однако, несмотря на явный успех нашей вылазки, праздновать победу было преждевременно. Остановленные чьей-то властной рукой по ту сторону ограды, горожане постепенно приходили в себя и, со смешанным чувством стыда за собственную трусость и ненависти к тем, кто был ей причиной, вновь собирались в отряды, чтобы еще раз попытать удачи в следующем штурме.

Полководец горячий и неопытный, вероятно, пожелал бы развить первый успех атаки преследованием, но среди нас таковых не было. Преследование, ломавшее строй, было бы неминуемой гибелью для маленького отряда. Тем более что тот, чья властная воля остановила бегство толпы, был хорошо известен. Герцог Генрих де Гиз, получивший вслед за своим отцом на поле боя прозвище «Меченый», невзирая на молодость, был отнюдь не новичком в военном деле. Я, как ни старался, не мог разглядеть в штурмующей толпе ни единого солдата с белым лотарингским крестом его полка. Стало быть, этот козырь он берег для решающего момента. А парижане… Ну кто же ведет счет пушечному мясу?!

Вновь взвыл рожок, теперь подавая сигнал окончания атаки, и защитники Лувра, все так же сохраняя строй, вернулись во внутренний двор. Захлопнулись ворота. Пользуясь передышкой, быть может, краткой – каких-нибудь десять – двадцать минут, я вновь вызвал Лиса:

– «Джокер-2, как успехи?»

– «Разнообразно, капитан. Пока вы там геройствовали, я облазил весь третий этаж, где сейчас заперты королевское семейство и всякая придворная шушваль. Как я и предполагал, Генриха здесь нет. И вообще, он последний раз светился, когда Мано со своими ребятами только-только захватили дворец. Зато я нашел кое-что другое. Возможно, это тебя тоже заинтересует».

– «Вот как? Что ты имеешь в виду?»

– «Я нашел спальню Марго, тщательно, запертую изнутри, однако открытую настежь снаружи».

– «В каком смысле?»

– «В смысле окон. Окно распахнуто, а из него свисает веревочная лестница. Создается такое впечатление, шо весь любовный треугольник в полном составе сдернул отсюда от греха подальше. Хотя нет, в данном случае скорее, к греху поближе».

– «М-да, странно все это».

– «Шо именно?» – ехидно поинтересовался Лис.

– «Ну, то, что охрана недосмотрела – это понятно. В такой суматохе немудрено. То, что в покоях Маргариты нашлась алчная лестница, – тоже объяснимо, зная любвеобильный характер, так сказать, сказать, „моей супруги“. Но зачем запираться в таком случае изнутри? Опять же: почему бы не прихватить с собой и братьев? Опять же, мать ее?.. А кроме того, лично у меня в голове не укладывается вид очаровательной принцессы королевского дома Валуа, на глазах тысяч восхищенных парижан выбирающейся в окно и лезущей вниз по веревочной лестнице. Она что же так в одиночестве и бросилась через простреливаемый двор в объятия разъяренной толпы? Что-то здесь не так».

– «Согласен, не так. Но факт остается фактом: Маргариты нет Генриха нет, и зазнобы его тоже нет. Да, кстати», – безо всякого перехода продолжил он. – «О матери ее, в смысле о матери счастливой новобрачной. Двигаюсь я по коридору, ищу покои Маргариты, встречаю тетку: лицо – шо оно есть, шо его нет. Платьечко такое мрачненькое, думал – какая-нибудь местная кухарка. Оказалось – фиг вам! Собственной персоной королева-мамаша Екатерина Медичи. Давай она меня расспрашивать»: да кто такой, да откуда взялся, да как звать?"

– «Ну а ты?» – встревожено спросил я.

– «Отмазался, понятно. Сказал, шо я твой новый адъютант и буквально час назад вечерней лошадью из родной Гаскони прибыл. Да, вот еще, у этой Екатерины фрейлины – умереть не встать! Помнишь, мы гуляли в саду у Ала-эд-Дина? Вот что-то в этом роде! Глаза разбегаются, сбежаться никак не могут! У меня по этому поводу есть дельное предложение: поскольку кроме тебя здесь никаких других Генрихов Наваррских нет – давай уж теток спасем. Михал, я думаю, будет не против, с Институтом как-нибудь разберемся…»

– «Лис!» – перебил его я. – «Ты соображаешь, что ты наделал?!»

– «Ничего пока», – обескуражено отозвался мой напарник.

– «Это тебе так кажется. Екатерина знает всех людей в Лувре. Она знает всех дворян, приехавших на свадьбу моего двойника. Тебя не было ни среди первых, ни среди вторых. Ты также не пришел с пистолъерами де Батца. Стало быть, есть некий ход, по которому ты попал в Лувр, А значит, этим же ходом можно из Лувра выйти».

– «Ты думаешь, догада-алась?» – ошарашено проговорил Д'Орбиньяк.

– «Вне всякого сомнения. Она такие шарады щелкает, как у вас на родине семечки».

– «Да ну!» – после некоторой задумчивости отозвался мой друг. – «Наверняка ей известны потайные выходы из Лувра».

– «Известны. Но, возможно, не все. Иначе бы ее здесь уже не было. Те, которые ей известны, вероятно, охраняются».

– Мой государь! – Корнет Гасконских Пистольеров почтительно окликнул меня, указывая на приближающегося парнишку лет четырнадцати, одетого в цвета Екатерины Медичи. – Вас разыскивает камер-паж Ее Величества.

– Что тебе? – окликнул я юнца.

– Ваше Величество, королева просит вас пожаловать к ней для важной беседы, – поклонился отрок.

– «Ну вот! Добро пожаловать к теще на блины!»

Глава 3

Точка оптического прицела у вас на лбу – это тоже чья-то точка зрения.

Ли Харви Освальд

Осада Лувра продолжалась. Несмотря на то, что в сравнении с потерями парижан наши были ничтожны, – это были невосполнимые потери. Подмоги ждать было неоткуда. И я, и де Батц, и командиры шотландцев и швейцарцев понимал это, как понимали и другое: сдача в этот момент равносильна самой мучительной смерти, какую только каждый из нас мог себе представить. Единственным «козырем» в нашей ситуации была королевская семья, удерживаемая в Лувре в качестве заложников. Но это был, увы, ложный козырь. Полагаю, де Гиз дорого бы дал за то, чтобы мы расправились с домом Валуа, дабы затем, крича о поругании французской короны, расправиться с нами. То есть, конечно, не со мной лично, а с Генрихом Бурбоном, кузеном Валуа в двадцать третьей степени родства и их ближайшим родственником по мужской линии.

Опасность, нависшая над обитателями королевского двор-па была более чем реальна, и Ее Величество королева-мать, коварнейшая Екатерина Медичи, не могла не понимать этого. И раз сейчас она желала срочно увидеться со своим новоиспеченным зятем, значит, у нее было что сказать. Вероятнее всего, именно на эту тему.

Я кинул взгляд на лейтенанта, деловито распоряжающегося разгоряченными битвой ветеранами:

– Мано! Принимай командование на себя! Я скоро буду. В принципе, данное приказание было излишним. Испокон веку реальное командование в таких именных частях принадлежало именно лейтенантам. Капитаны же, блиставшие более при дворе, чем на полях сражений, становились во главе своих эскадронов и рот лишь во время королевских парадов, чтобы лишний раз вызвать зависть окружающих красотой породистой лошади и богатством миланских доспехов, изготовленных в парижских мастерских родственника королевы маршала Пьетро Строцци. Впрочем, судя по всему, Генрих Бурбон был не таков. И все же…

– Слушаюсь, мой капитан! – выпалил де Батц, прерывая на долю секунды проверку оружия своих бравых гасконцев.

– Веди! – скомандовал я дожидавшемуся камер-пажу, и тот, поклонившись с преувеличенным почтением, дал мне знак следовать за ним.

Екатерина Медичи ждала меня в своих покоях, облаченная, как обычно, в традиционный траур по убиенному супругу, который не снимала уже много лет, невзирая на то что все возможные сроки уже давным-давно истекли. Впрочем, роб из черной шелковой саржи с золотыми позументами и разрезными рукавами на пуговицах из плетеного золотого шнура был ей весьма к лицу, если бы к этому лицу могло идти хоть что-нибудь. Во всяком случае, известный турский кутюрье Жан Делоне сделал для этого все, что было в человеческих силах. Однако, ничего не попишешь, лицо Екатерины уже давно не обладало ни красотой, ни выразительностью, а уж фигура, быть может и имевшаяся много лет назад, после десяти родов не могла быть исправлена никаким платьем. Но вот глаза… О таких говорят – «видят насквозь».

Проведшая большую часть жизни в чужой стране, среди чужих людей, лишенная любви собственного мужа, не принятая королевским двором – она задолго до основателя дзюдо, доктора Дзигаро Кано, выработала для себя принцип «поддаться, чтобы победить». Она знала всех и вся, она помнила все обо всех, она стравливала интересы сильнейших своих противников, становилась на сторону то одного, то другого. Она становилась на сторону слабого против сильного, покуда сильный не слабел, и тут же подставляла ему руки, не давая окончательно рухнуть. Она знала все человеческие слабости и играла на каждой из них в отдельности и всех вместе, как опытный дирижер вышколенным оркестром.

Набранный ею штат придворных дам, в считанные секунды поразивший моего впечатлительного напарника, способен был вскружить голову любому, видевшему объект страсти в лицах противоположного пола. Сколько тайн было раскрыто под сенью альковов красавиц «летучего эскадрона», сколько возможных заговоров завершилось на полпути среди их смятых простыней, сколько противников королевы-матери сгорали от желания пронзить друг друга, оспаривая место в объятиях божественно прекрасных мадам де Сов, де Керневуа, де Вилькье и многих им подобных! Обо всем этом говорили темные итальянские глаза Екатерины Медичи, никем не любимой, но всеми почитаемой безраздельной хозяйкой королевства. «Паучихи», как шептались они при дворе.

– Входите, мой дорогой Генрих! – слегка коверкая слова на итальянский манер, промолвила Екатерина, улыбаясь радушно и протягивая для поцелуя унизанную переливающимися перстнями пухлую ладонь.

Ах, какая высокая честь сидеть в присутствии августейшей тещи! И это не одному из Валуа, а простому, незатейливому Бурбону!

– Мне передали, там, внизу, вы только что одержали славную победу.

– Ах, Ваше Величество, – с печалью в голосе вздохнул я, – победа над шайкой разбойников, как бы ни велика была эта шайка, безусловно, приносит пользу. Но не дает славы. К тому же враг отступил, но вовсе не разбит.

– Это верно, – грустно покачала головой лицемерная итальянка так, точно разгром толпы гизаров, именующих себя Священной Лигой, был ее заветным желанием на протяжении последних лет. – Силы не равны.

– Увы, это так, – вынужденно согласился я. – Но последний из защитников Лувра падет прежде, чем вся эта шайка мародеров сможет войти во дворец.

– Я не сомневаюсь в вашей отваге, дорогой зять, как не сомневалась в отваге вашего отца.

Королева смерила меня многообещающим взглядом. Мой «батюшка» Антуан Бурбон имел неосторожность поверить ее посулам и опомнился слишком поздно, как раз незадолго перед безвременной кончиной.

– Поверьте, я всецело на вашей стороне. Ведь, устроив эту дикую, эту нелепую бойню, парижане тем самым нарушили королевские гарантии, выданные вам перед свадьбой. Негодяй Гиз превратил мое семейное торжество в позорную западню. Он твердит, что желает наказать гугенотов, но истинная его цель королевский дом.

Она говорила с пафосом, и в логике ее словам было не отказать. Возможно, будь на моем месте истинный Генрих Наваррский, он бы и поверил этим речам, но не я. Я не был тем юнцом, которого видела во мне королева.

– Вы мне не верите? – продолжала королева, очевидно, увидав сомнение в моих глазах.

– Ну что вы, мадам! Моя мать, умирая, завещала подставлять левую щеку, если бьют по правой, прощать своих врагов и верить вам.

Глаза Екатерины метнули молнии, но ни один мускул не дрогнул в ее лице. Конечно, она не могла не знать, что злая молва приписывает именно Черной Вдове безвременную смерть истовой сторонницы учения Лютера – Жанны д'Альбре, королевы Наваррской. Байка о ее надушенных перчатках обошла множество романов, обрастая все новыми подробностями. На самом деле эта история была полной ерундой. Королева Жанна умерла естественной смертью. Причина ее кончины была вполне прозаична – гнойное воспаление правого легкого. Но об этом знал я и вряд ли ведал мой двойник.

– Да, она была святая женщина, – самым печальным голосом произнесла Екатерина. – Мир праху ее. Однако сейчас не время тревожить умерших.

– Чего же вы хотите. Ваше Величество? – с деланной наивностью спросил я.

– Мы все желаем одного и того же, – едва заметно поправила королева. – Выжить и победить. У меня есть для этого надежные средства. У вас же – возможность помочь мне воспользоваться ими.

– О чем вы?

– Близ Парижа стоит армия маршала Монморанси. Он католик, но его никогда не занимали вопросы веры. Зато маршал всегда недолюбливал Гизов, а уж после сегодняшней ночи и подавно.

– Да, – вздохнул я. – Несчастный Колиньи был его кузеном.

– Верно. И он с радостью отомстит Генриху Гизу за смерть родственника.

Я сделал вид, что восхищен столь простым и в то же время действенным проектом. Но уж куда моему мелкому лицедейству до притворства Ее Величества. Конечно же, моя собеседница не желала того, что происходило сейчас. Вызывая к себе внучку Лукреции Борджиа, мать Генриха Гиза – Анну д'Эстре, и подавая ей мысль об истреблении адмирала, королева, ее добрая подруга, полагала, что возмущенные гугеноты нападут на вождей Священной Лиги. Лигисты в ответ устроят бойню, а войска губернатора Парижа, маршала Монморанси, заблаговременно выведенные из города за день до того, вернутся, чтобы подавить «волнения» на улицах и восстановить законный порядок. В результате: ни вождей гугенотов, ни вождей Лиги – одна сплошная королевская власть!

Задумано недурно, кабы не безвестный гасконский лейтенант, – вполне могло сработать. Сейчас же королева-мать в мановение ока меняла свои планы, как обычно, стараясь выиграть в любой ситуации.

– Да, – согласно кивнул я. – Это хорошая мысль. Но как добраться до маршала и кто сможет отдать ему приказ обрушиться всей силой на Париж?

– Я – без ложной скромности проговорила Екатерина. – Вы выведите нас из дворца, а я приведу войска. Ведь вы же не станете отрицать, мой дорогой, что у вас есть какой-то тайный ход связывающий Лувр с безопасным местом в Париже.

Я молча поклонился, активизируя связь:

– «Лис, как я и говорил, старая Паучиха догадалась о подземном ходе».

– «Ну, капитан, шо поделаешь… Я протупил. С кем не бывает! В конце концов, ничего страшного, кажется, из этого не проистекло. А в общем-то, хочешь, я скажу тебе одну вещь, может, не смешную, но резонную? Де Батц, конечно, мужик крутой. Я вижу, что он тебе по душе, но мы здесь для того, чтобы вытащить Генриха Наваррского, полное наличие отсутствия присутствия которого мы имеем честь наблюдать. А стало быть, хоть мы свою задачу и не выполнили – она все же выполнена. Так что, Капитан, пора сдавать шпаги в реквизит. Прихватим пару каких-нибудь безделушек для шефа, и гуд бай, Париж!»

– «В общем-то ты прав», – согласился я. – «Сейчас доведем дело до конца – и домой!»

– «Угу, до конца», – тяжко вздохнул Лис. – «Этого-то я и боялся».

– «Да ну, перестань! Свяжись с Дюнуаром, скажи, что ты сейчас спустишься к нему с Екатериной Медичи».

– «Ни хрена себе замена!» – с безысходным восторгом откликнулся Лис. – «То-то он обрадуется! Мишель!» – вдохновенно продекламировал мой напарник. – «Принимай его мать, в смысле Его Величества Мать. Извини, Наваррского не было. Слышь, Капитан! Раз уж все равно ходом будем пользоваться, может, теток заодно прихватим? Все пану Михалу будет не так обидно!»

– «Прихватывай», – согласился я. – «Нечего им сейчас во дворце делать».

Между тем Екатерина, сочтя мой кивок и молчание знаком согласия, продолжала вдохновенно:

– Поверьте, мой дорогой, я и мой сын Генрих сможем побудить маршала Монморанси атаковать Париж и разгромить мятежников.

– Генрих Анжуйский, – задумчиво проговорил я, скрещивая руки перед грудью. – Победитель при Жарнаке и Монкантуре.

– О да! – удовлетворенно улыбнулась королева-мать. – Генрих Анжуйский, генерал-интендант Франции, имеющий право распоряжаться перемещением войск.

– Верно, – согласился я. – Но такой опытный воин необходим здесь. К тому же он послужит гарантией тому, что армия Монморанси, вместе с мятежниками, не пожелает уничтожить и нас.

– Вы мне не верите, Ваше Величество? – с видом оскорбленного достоинства опять начала Черная Вдова.

– Ваше Величество! Сегодня вы уже задавали этот вопрос, и с той поры ничего не изменилось. Шевалье д'Орбиньяк, которого вы осчастливили приватной беседой, выведет вас из дворца. Вместе с вами в безопасное место будут доставлены ваши дамы и, если пожелаете, принц Франсуа Алансонский. Так будет спокойнее – и вам, и мне.

– «А сам-то ты как?» – встревожено начал Лис. – «А то я тебя знаю…»

В дверь постучали. Пользуясь правом победителя, помноженным на врожденное гасконское пренебрежение правилами светского этикета, в покои вдовствующей королевы, звеня шпорами и бряцая своей длинной шпагой, вломился Мано де Батц. Замерший за его спиной камер-паж, очевидно, намеревавшийся, задержать наглеца и доложить о его приходе государыне, извиняющимся взглядом смотрел на итальянку, демонстрируя, что сделал все, бывшее в его силах.

Королева презрительно поджала губы, но неотесанному гасконцу было глубоко наплевать на все возможные гримасы ее лица. Он искал своего командира.

– Мой капитан! – горделиво расправив плечи, отрапортовал он, пренебрежительно поглядывая на сидящую в высоком кресле королеву. – Герцог Гиз прислал парламентера. Прикажете выслушать? Или сразу повесить?

– Обязательно выслушать! Простите, Ваше Величество, сами видите – дела. Д'Орбиньяк сейчас зайдет за вами. Я не прошу вас заручиться указом короля, повелевающим маршалу Франции уничтожать жителей столицы, ибо Карл не даст вам его. Полагаю, мы обо всем договорились!

– «Капитан, ну а ты-то?»

– «Проводишь королеву – и возвращайся. Я присоединюсь к вам, как только смогу».

Всю эту ночь Генрих Гиз, отпрыск младшей ветви лотарингского герцогского Дома, примерял корону Франции. Он уже был непререкаемым властелином Парижа, и для полного триумфа ему не хватало лишь одного: победителем взойти на ступени поверженного Лувра. Для этого он был готов даже попробовать себя в непривычной роли миротворца. Посланный им в качестве «голубя благой вести» президент Парижского Парламента мсье де Ту был отвратительной кандидатурой во всех отношениях.

Почтенный буржуа, известный лишь тем, что отродясь не имел собственной точки зрения, робкий и косноязычный от природы, он окончательно растерялся, увидев, с кем ему придется вести переговоры. Через стол напротив него сидели король Франции Карл IX, без колета, в распахнутой на груди тонкой шелковой рубахе. Он сидел, кусая губы, яростно вращая глазами и поминутно подскакивая на месте, с явным трудом справляясь с терзавшим его бешенством. Противоположностью ему был меланхолично-мрачный красавец Генрих Анжуйский, в самом начале разговора вставший со своего места и теперь рассматривавший игру света в крупном рубине, красовавшемся в массивном перстне на одном из его тонких ухоженных пальцев. Облокотясь на камин, он несколько деланно зевал, демонстрируя полное пренебрежение как к самому парламентеру с его сбивчивой речью, так и к господину, его пославшему.

Третьим был я.

Видя столь вопиющее несоответствие своего статуса статусу собравшихся владык, де Ту, запинаясь, раз за разом повторял условия Гиза: сдача Лувра, выдача главарей гугенотов, с условием сохранения им жизни, сдача оружия солдатами, кроме шпаг у дворян, и свободный путь в Ла-Рошель или любой Другой уголок Франции для всех сдавшихся. Гарантом этому должно было служить слово чести герцога, которое, как убеждал нас невольный переговорщик, будет подкреплено соответствующим постановлением Парижского Парламента. Пустой звук, завернутый в клочок исписанной бумаги.

Понятное дело, меня, как представителя «военной власти» Лувра, подобные условия не устраивали абсолютно. Но сам по себе факт переговоров позволял тянуть время. Часа через четыре передовые отряды Монморанси, конечно, при удачном стечении обстоятельств, могли войти в Париж.

– Полагаю, господин де Ту, вы не ожидаете, что мы дадим вам ответ сию минуту, – глядя сверху вниз на вжавшегося в кресло президента, кинул я. – Передайте герцогу, что мы желали бы взять время до рассвета на раздумья.

– Но, Ваше Величество, вы не можете не понимать, то есть я хочу сказать… Э-э-э, осмелюсь заметить… э-э-э, то есть это не я, а его светлость герцог Гиз… Э-э-э, в общем, его светлость считает ваше положение безнадежным, – впиваясь пальцами в резные подлокотники, выпалил де Ту.

Почет, оказанный ему как парламентеру, казалось, сковал все его тело подобно полярному льду, сжимающему в тисках вмерзшее судно. Он понимал, что происходит невозможное: что он сидит в присутствии двух королей, что гром должен разразить его если не здесь у подножия трона, то сразу по выходе из дворца, но сделать ничего не мог. Положение заставляло сидеть, в то время как естество и воспитание требовали немедля вскочить и застыть пред грозными очами монархов, опустив голову. Ужас и гордость разрывали душу несчастного буржуа, лишая его и без того малой уверенности в себе.

– Передайте герцогу, что старинная пословица гласит: «Кто сражается – тот не побежден». Без сомнения, наше положение тяжело, но для того, чтобы положение его самого стало положением во гроб – хватит одной меткой пули, одного удара шпагой. Либо он ждет до рассвета, либо нам не о чем вести переговоры. Ступайте, господин де Ту, и передайте Гизу эти слова в точности. Если пожелаете, я могу приказать для вас их записать.

Карл IX и Монсеньор, взятые мною на переговоры для создания видимости хоть какого-то единства между осажденными, демонстративно покинули залу, так и не удостоив посланца вождя Священной Лиги ни единым словом. В нашем мире сидевший минуту назад рядом со мной монарх с землисто-багровым, искаженным яростью лицом, как и Гиз, сам с кровавым восторгом лишал жизни гугенотов в эту ночь. Здесь он был лишен этой возможности, и друг его детства теперь стоял под стенами дворца во главе беснующейся толпы, опьяненной от кровопролития. Стало быть, он был мятежником. А королю Франции не о чем договариваться с мятежниками.

Переговоры были окончены, и я уже начал подумывать о целесообразности моего дальнейшего пребывания в Лувре. Конечно, как человек, привыкший проводить изрядную часть своей жизни в сражениях, я подсознательно не желал бросать начатое дело, оставлять боевых товарищей, с которыми уже успел хлебнуть опасностей из одного котла. Но Лис был прав – Генриха в Лувре не было, а все остальное нас не касалось. Самое время было уходить. В этих мыслях я дошел до двери, за которой только что скрылись мои «августейшие кузены», и туг же нос к носу столкнулся с де Батцем, должно быть, уже давно поджидавшим окончания дипломатической суеты.

– Мой капитан! – возбужденно произнес он, и у меня в голове невольно ясно вырисовалась картинка: агрегат, выплевывающий из своих недр мячики для большого тенниса. У нас такой использовался на тренировках. Не успеешь увернуться от вылетевшего мяча – синяк будет сходить неделю.

– Мой капитан! – вновь повторил де Батц. – Там у нас перебежчик!

– Перебежчик? У нас?

Мне частенько приходилось видеть перебежчиков, но они все, как один, были людьми, бежавшими от слабой стороны к сильной. Но бежать в осажденный Лувр из ликующего в предвкушении победы Парижа?.. Это было что-то новенькое.

– Вы его проверили? – спросил я, памятуя о кинжале убийцы-фанатика, уготованном всем трем Генрихам, принимающим участие в нынешней кровавой обедне.

– О да, мессир! Он без оружия, к тому же ранен. Просит о встрече с вами, утверждает, что вы его знаете, и клянется, что у него для вас важное известие.

– Хорошо, – кивнул я. – Веди.

Мы двинулись длинным коридором третьего этажа. Защищенные прочными ажурными решетками окна кое-где были разбиты, и сквозь эти дыры в душные дворцовые помещения тянуло ночной свежестью. Впрочем, к ней примешивался изрядный запах гари. У самого берега Сены, за Луврским садом, пылал недостроенный дворец королевы-матери Тюильри. Сил Для обороны еще и его у защитников Лувра не было. И теперь все эти, построенные с итальянской роскошью, апартаменты уничтожались безжалостным огнем, давая обороняющимся надежду, что пламя пожара остановит гизаров, желающих пробраться от набережной Сены к королевскому дворцу. Наконец наш путь закончился у одной из комнат прислуги на первом этаже. Человек, желавший меня видеть, лежал лицом вниз на кушетке, покрытой поверх соломенного тюфяка темным плащом из грубой шерсти. Раны на его спине были перевязаны кусками белой холстины, но кровь унять не удавалось, и она сочилась из-под быстро буреющей повязки, стекая на плащ. Какой-то невысокий плотный человек колдовал над ним, пытаясь помочь раненому. Заслышав наши шаги, несчастный открыл глаза и постарался сфокусировать взгляд на пришедших.

– Ваше Величество, – прошептал он. – Вы узнаете меня? – Он замолчал, должно быть переводя дыхание, а может, давая мне время на опознание. В комнате повисла неловкая пауза. Я, при всем желании, не мог узнать его, поскольку прежде никогда не видел. Уж и не знаю, как истолковал мое молчание истекающий кровью мужчина, но, печально вздохнув, он продолжил, прерывая неловкую паузу;

– Вы помните маленькую девочку Фьоретту?

– Фьоретту? Дочь садовника из По?

Я читал когда-то об этой истории. То ли у Генриха Манна, то ли у дю Терайля – точно не помню. Фьоретта была первой детской любовью принца Беарнского, нынешнего короля Генриха Наваррского.

– О да, ее! Тогда у вас был соперник, сын местного кузнеца, помните?

– Да, что-то такое было… – неуверенно промолвил я.

– Он перед вами, сир. Ваш дед дал моему отцу денег, чтобы мы уехали из По. До недавнего времени он содержал таверну здесь, в Париже. Таверна «Две коровы», сир. Там сейчас находится штаб герцога Гиза. – Я напрягся. Перебежчик из штаба врага – редкая удача. Однако, утомленный речью, беарнец вновь замолчал, переводя дух. – Сир! – отдохнув, продолжил он. – Я пришел сказать вам: герцог Гиз хочет взорвать Лувр. Он велел начать атаку, чтобы посланные им люди могли в это время проникнуть во дворец.

– Ты знаешь это верно? – сводя брови над переносицей, спросил я.

– Сам слышал, как он давал им указания.

– Проклятье! – Я заскрипел зубами.

– Неужели такое возможно? – скорее удивленно, чем испуганно проговорил стоявший рядом со мной де Батц. – Ведь здесь король!

Похоже, отважному вояке было невдомек, как может поделанный, дворянин, да к тому же герцог, желать гибели своего сюзерена.

– Возможно, – резко отрезал я. – Он хочет похоронить здесь всю династию Капетингов. Сколько входов в арсенал?

– Восемь.

– Значит, через один из восьми этих входов люди Гиза могли проникнуть к пороховым складам. Черная Вдова, не веря парижанам, устроила их почти что под собственной кроватью. Чтобы проверить, пробрались ли люди Гиза туда, нужно время. Полчаса, может быть, час. Этого более чем достаточно, чтобы взорвать дворец. Мано, пошли людей проверить входы в арсенал. На всякий случай прикажи всем готовиться к атаке. Попробуем пробиться мимо развалин Тюильри к Сене. Если удастся переправиться, разрушить за собой мост и укрепиться в Гран-Шатле – у нас появляется шанс. Через несколько часов здесь будут войска маршала Монморанси.

– А как же все остальные? – глядя на меня, как на могущественного волшебника, способного щелчком пальцев сокрушить козни коварных врагов, спросил де Батц. – Ведь здесь сотни слуг, лакеев, камеристок, горничных…

– Я сделаю все, что смогу. Остальное – в руце Божией, – отрезал я.

– Благодарю тебя, друг мой. – Я наклонился к раненому. – Не знаю, удастся ли нам пережить эту ночь, но если да, клянусь – я о тебе не забуду! Почтенный эскулап, сделайте все, что возможно для этого шевалье.

Мы с Мано вышли из комнаты.

– Послушай, – начал я. – К тому входу в арсенал, рядом с которым мы с тобою встретились ночью, пойду я сам. Рядом с ним есть замаскированный лаз подземного хода. Я постараюсь спасти королевскую семью, ну и кого успею. А ты готовь отряд к бою. Если что – атакуйте без меня.

Лейтенант зашагал прочь, а я, пользуясь минутным затишьем, активизировал связь, чтобы вызвать Дюнуара.

– «Джокер-1 вызывает Ваганта».

– «Слушаю тебя. Джокер Первый», – послышалось у меня в голове.

– «Мишель, ситуация осложнилась».

– «Да, Лис рассказал мне», – хмыкнул пан Михал.

– «С тех пор она осложнилась еще больше. Гиз собирается взорвать Лувр вместе со всеми его обитателями. Устроил для показухи переговоры, чтобы отвлечь наше внимание и создать себе алиби: „Мол, я хотел мира, но фанатики-гугеноты решили умереть не сдаваясь“.»

– «Твои действия?»

– «Я хочу спасти как можно больше народа через наш ход. Так что, будь добр, пришли Лиса или приходи сам».

– «Хорошо», – после некоторого раздумья согласился агент Речи Посполитой. – «Лиса я отправил с Екатериной за Монморанси. Сейчас буду сам. Держись на приеме».

* * *

Тяжелее всего для сильного мужчины – чувствовать собственную беспомощность. У меня не было сомнений, что израненный южанин говорил правду. Взорвать Лувр – весьма эффектное окончание для злодейства, начатого этой ночью Гизом. Конец династии и сокрушение ее златого чертога – о более символичном жесте невозможно даже мечтать!

Я стоял рядом с королем Карлом и смотрел, как одна за другой исчезают в темном провале подземного хода фигуры придворных. Мой дражайший кузен был полубезумцем, склонным к припадкам ярости, но трусом он не был никогда. Услышав, что дворец вот-вот может взлететь на воздух, Карл IX криво усмехнулся, обнажив в хищном оскале крупные желтые клыки, и спросил: «Вы пойдете первым?»

– Нет, Ваше Величество. Я поведу отряд на прорыв.

– Вот как? Я пойду с вами.

– Но это невозможно, Ваше Величество. Вы должны сохранить свою жизнь ради Франции.

– Я пойду с вами, дорогой Генрих, или же спущусь в подземелья за вами вслед. Но только за вами. Я все еще король и должен думать о чести Лилий.

– Монсеньор! – широкоплечий красавец с длинными рыжеватыми волосами, тяжелой волной спадавшими ему на плечи чуть насмешливо поклонился, обращаясь к брату короля, перебирающего в отрешенной задумчивости жемчужные четки. – Пока Его Величество изволит заботиться о чести Лилий, неплохо бы вам позаботиться и об их благоразумии. Самое время спускаться вниз. Я отвечаю за вашу безопасность.

– Ты прав, дю Гуа, – кивнул принц Анжуйский. – Идем. Он шагнул к ходу и заметил, оборачиваясь:

– И вам пора идти.

То, что произошло в следующий миг, заглушило ответ короля. Ужасающий грохот, родившийся где-то вдалеке, стремительно приближаясь, комкал все на своем пути, точно сошедшая с гор лавина – карточный домик.

Инстинктивно я схватил за руку короля, спеша добраться вместе с ним до спасительного хода, но тут полуколонна дверей переломилась пополам, будто картонная. Последнее, что я видел: пустые глаза каменного ангела, летящего мне навстречу с ее капители.

Глава 4

Если, придя в себя, вы застали там кого-то еще, не спешите обращаться к психиатру. Быть может, это зверь, разбуженный вашим внезапным выходом.

Инструкция для душевноздоровых

Тысячи маленьких колокольчиков серебряным звоном переливались в голове, порождая мысль, что я все еще жив. Мысль эта, слабая и неловкая, точно младенец, едва пытающийся сделать первые шаги, медленно двигалась по извилинам мозга, отчего-то приводя меня самого в состояние крайнего удивления. Между тем разум неуклонно и безостановочно пробуждался, давая знать о себе калейдоскопом ярких, крутящихся картинок, каких-то обрывков памяти, разрозненных образов, быть может, действительно происходившего, а быть может, порожденного игрой ума…

…Какие-то люди в доспехах, мчащиеся вперед на скакунах, покрытых лазурными попонами с золотыми лилиями, и девушка, коротко стриженная девушка в кирасе, с откинутым за спину кольчужным хаубергом. Она что-то указывает следующим за ней всадникам, кивая на ощетинившихся копьями защитников стены какого-то города. Белое знамя с радугой плещет у нее над головой. Восторженные лица закованных в железо рыцарей вокруг. Десятки глаз, полных любви и надежды. Кажется, я тоже должен быть там. Я точно должен быть там. Надо встать…

Я пошевелил пальцами, с тайным недоумением ощущая, что, кроме мозга и живущих в нем видений, есть еще какие-то части тела и что они, как ни странно, тоже повинуются мне.

– Он пошевелился, – услышал я приятный женский голос.

– Эй, шевалье, ты слышишь, он пошевелился! Да проснись ты, ради бога!

– А? Что? Что ты говоришь?

Голос, произнесший эти слова, был странно знаком. Я точно помнил, что знал его раньше, но, Сакр Дье, я никак не мог вспомнить ни имя говорившего, ни, боюсь, его внешности. Впрочем, попытка открыть глаза пока что не увенчалась успехом.

– Мой капитан, вы слышите меня? – вновь раздался все тот же знакомый голос.

– «Капитан, ты слышишь меня? Это я, Лис, ответь!»

Так, значит, я капитан. Уже что-то. Впрочем, несомненно, доспехи и оружие я помнил хорошо. И девушку в доспехах я тоже помнил. Помнил этот жест, указующий на ворота крепости. Вот только имя ее…

– Мой капитан! Вы меня слышите?

– «Капитан, ты слышишь меня? Это я – Лис!»

– Лис, – прошептал я, едва двигая мало послушными губами. – Я слышу.

– Ваше Величество! Мой капитан! Это я, лейтенант ваших пистольеров, – Маноэль де Батц!

«Господи, что происходит?! – прорезалась у меня в голове странная мысль. – „Ваше Величество“, насколько я помню, обращение к королю. Во всяком случае, к капитану обращаются как-то по-другому. Или я не прав?»

– Это я, де Батц! Скажите хоть что-нибудь!

– А где Лис?

– Лис? Арман дю Лис, сьер д'Арк, колонель шевальжеров [11] Барруа? Но, сир, ведь он погиб два года тому назад у Монконтура!

Д'Арк… Ее звали Жанна д'Арк. Ангеран дю Лис, должно быть, был ее братом или мужем. Да, что-то такое было. Мы должны были спасти ее…

– Дю Лис мертв? – прошептал я.

– О да, мой капитан.

– А Жанна?.

– Прошу простить меня, Ваше Величество, – слегка обескуражено произнес именовавший себя лейтенантом де Батцем. – Но соблаговолите уточнить, какую Жанну вы имеете в виду?

– Жанну Д'Арк.

– Мой король! – Удивленная пауза затянулась, вызывая чувство неловкости у обеих сторон. – Она… Ее сожгли…

Вот так. Я – король. Вернее, король и капитан. Если де Батц об этом говорит – вероятно, так оно и есть. С чего бы ему меня обманывать! Но ни мне, ни дю Лису не удалось ее спасти. Ее сожгли… Странно. А мне казалось, что мы ее освободили.

– Давно?

– С позволения сказать – еще до рождения моего деда.

– Очень странно. Это было как вчера.

– «Капитан, блин, отзовись! Отец родной, я знаю, что ты жив!»

– Увы, Маноэль, я слышу голос с того света. Бедняга дю Лис зовет меня. Но разве я действительно отец ему?

– Да что ты морочишь бедняге голову! – Женский голос властно прервал нашу беседу. – Не видишь, что ли? Он бредит. Еще бы – так по голове шандарахнуло! Хорошо – каска крепкой оказалась.

Я понемногу приходил в себя и даже, к немалому удовлетворению, смог открыть глаза. Но, сколь не силился, не мог вспомнить ни лица, ни голоса блюстительницы моего покоя. Свет масляной лампады, едва разгонявшей сумерки каморки" где я находился, являл взору склонившихся над моим распластанным телом сиделок: миловидную женщину лет тридцати в одной рубахе, под которой явно прорисовывались тяжелые груди, и широкоплечего усача, одетого чуть более своей подружки, но при шпаге.

– Вам бы следовало подкрепиться, – критически оглядывая подопечного, произнесла девица. – Я принесу вам крепкий куриный бульон.

Она поднялась и, сделав несколько шагов, скрылась за дверью. Стоило ей отворить задвижку, как из помещения по ту сторону стены до моего слуха явственно донеслись хохот, нестройное пение и веселые женские взвизги.

– Где я? – с трудом прошептал я, когда мы остались одни;

– В «Шишке», мой капитан! – отрапортовал де Батц.

– Где?! – пытаясь собраться с мыслями, переспросил я.

– В «Шишке». В борделе.

Я закрыл глаза. Так: я король и капитан, я не смог спасти Жанну д'Арк и, по всей видимости, своего сына Ангерана дю Лиса, чей голос теперь настоятельно требует у меня ответа. С этим более-менее все ясно, но, Сакр Дье, что я делаю в борделе?

– «Черт возьми. Капитан, активизируй связь!»

Голос звал настойчиво, и я, как ни пытался, не мог отогнать слов, звучавших у меня в голове. Навязчивый морок раз за разом призывал к ответу. Это было невыносимо, и все же мне ничего не оставалось, как смириться с неизбежным. Я мученически постарался не обращать внимания на присутствующий в голове голос и вновь обратился к де Батцу:

– Мано! Что произошло? Почему я здесь?

– После того, мессир, как мы расстались, я отправился выполнять ваш приказ. Потом – этот взрыв. Слава богу, в правом крыле…

В моей голове из каких-то неведомых омутов всплыл странный образ: длинная серовато-серебристая металлическая поверхность, похожая на огромный меч. На ней посередине – ящик с большущим крестом впереди. Этот крест вращается с огромной скоростью, и вдруг – бах! – и все рассыпается на куски.

– А фюзеляж [12] ? – Я произнес это слово, с удивлением понимая, что не помню его смысла. Однако к крылу это имело прямое отношение – это точно.

– Фюзеляж? А! Фузеляры [13] ! Многие погибли, но большая часть спаслась. – Он наклонился ко мне и прошептал едва слышно: – Я велел им забрать как можно больше дворцовых сокровищ и пробираться в Понтуаз. Они должны ждать нас там. Так вот, – продолжил мой лейтенант, – когда все взорвалось, парижане в ужасе бросились бежать, понимая, что теперь кара небесная постигнет каждого, кто поднял оружие на священные устои. – Мано назидательно поднял вверх указательный палец, должно быть, сам искренне веря произносимым словам. – А я взял десяток молодцов и отправился искать вас. Искал, значит, искал… Вокруг все горело, рушилось, разваливалось. Слава богу, какой-то лакей сказал, что видел вас в Малой Гардеробной. Я бросился туда – а там вы и покойный король Карл. Ума не приложу – зачем вам понадобилось его убивать?!

От неожиданности я попытался сесть, но без сил рухнул на подушки.

– Я убил короля Карла?!

– Верно, мой капитан.

– Седьмого?

– Что вы, мессир! Девятого.

Яркая картинка, точно взрыв, вспыхнула в моем мозгу: король с багрово-землистым лицом в распахнутой шелковой рубахе, его искусанные до крови губы складываются в хищную ухмылку. А дальше – взрыв, дым, пламя, летящие каменные обломки… Король, пытающийся вытащить меня из-под разрушенной колонны… да, если это не очередная игра моего больного воображения – значит, так оно и было. Я лежал под обломками колонны, и король пытался меня вытащить.

– Мано, я не убивал короля.

– Мессир, когда я вас нашел, он лежал рядом с вами, с пробитой грудью. И в ране его был ваш кинжал.

– Даже если это так – я не убивал его.

– Увы, мой капитан. Быть может, это действительно верно. В конце концов, не мое дело вмешиваться в распри королей. Но, пуп Господень, пронзенное тело Карла и вас рядом с ним видели десятки человек. Как я слышал, кое-кто из них утверждал, что вы ссорились с ним незадолго до взрыва. Вас ищут по всей Франции как цареубийцу и мятежника. За вашу голову назначена награда. Пятьдесят тысяч ливров.

– Проклятье! – пробормотал я. – Мало того, что у меня отшибло память и в голове разговаривает какой-то мертвец, так вдобавок меня еще и травят, как лису, за убийство, которого я не совершал.

– Не беспокойтесь, мой капитан. Здесь вы в безопасности. Никто не станет искать короля Наварры в борделе мамаши Жозефины. К тому же здесь поблизости – дюжина гасконцев, готовых удавить самого Папу Римского кишками Лютера – лишь бы не дать вас в обиду. Так что набирайтесь сил, а там – глядишь, шум поуляжется.

При этих словах в комнату вошла давешняя подружка моего лейтенанта, неся в руках ароматно пахнущую, объемистую кружку, над которой поднимался густой пар.

– Эй, Мано! Что ж ты, сукин сын, заговариваешь своего приятеля! Хочешь, чтобы у него случилась головная лихорадка, чтоб мозги у него закипели? Иди-ка лучше вниз, выставь за двери одного пьяного наглеца. Он решил, что может получить здесь кое-что без монет. Так покажи ему, что именно! А вы сударь, выпейте этот бульон, вам он сейчас весьма кстати.

* * *

День ото дня мне становилось все лучше. Матушка Жозефина, хозяйка борделя на улице Пон-Вьё, лет пятнадцать тому назад начинала свою карьеру, следуя маркитанткой за королевским полком, и, как видно, знала толк не только в высоком искусстве любви, но и в грубой науке врачевания. Все, что касалось ран, ушибов, переломов, ожогов – словом, всего того, с чем приходится сталкиваться в военном лагере после боя, было для нее делом привычным и обыденным. Травяные настои, примочки, наваристые куриные бульоны восстанавливал ли мои силы буквально на глазах.

Память по-прежнему возвращалась кусками, порождая порой ярчайшие картины событий, свидетелем которых я никак не мог быть. Я не мог освобождать из английского плена Жанну д'Арк, но точно помнил ее лицо и голос. Помнил сражения, отгремевшие сотни лет тому назад. Я никак не мог странствовать в Святой земле, отвоевывая у неверных Гроб Господень, но перед глазами моими частенько вставал образ императора, вещающего что-то толпе замерших прелатов у разверстых ворот Иерусалимского храма.

Быть может, моя бессмертная душа, как утверждали некоторые ученые мужи, не попадала в чистилище после смерти, а странствовала? И по сей день странствует, переселяясь из тела в тело? Таким образом я вижу прежние свои жизни. Но я не мог вспомнить ни имен ученых богословов, говоривших о таком вот переселении душ, ни, что хуже всего, своей роли во всех тех историях, которые мне порой виделись. А еще иногда в моем возбужденном мозгу всплывали видения уж совсем Странные: я видел людей, летящих в небе на больших белых парусах, железные кареты с пушками, много более совершенными, чем наши. А еще в памяти воскресали образы людей в перьях, слушающих седовласого оратора с посохом, вокруг которого обвилась огромная змея.

Эти странные воспоминания изводили меня не хуже, чем голос дю Лиса, время от времени требовавший активизировать какую-то связь, настаивавший, чтобы я не предпринимал ничего необдуманного, и утверждавший, что он все равно найдет меня.

Вначале я пытался делиться своими странными ощущениями с верным де Батцем, но они доводили моего друга до такого суеверного ужаса, что я почел за лучшее держать свои беды при себе.

Однако время шло, и оставаться в гостях у Жозефины становилось небезопасно. Имевшееся в наличии золото подходило к концу, и единственным способом пополнить его запас была продажа прихваченных во дворце драгоценностей. Как говорится, война сама себя кормит. Но сколько ни дали бы за них ростовщики – шанс, что деньги не пойдут впрок, был более чем высок. Ищейки Паучихи шастали по Парижу, точно тараканы по столу с объедками, выискивая тех, кого можно было покарать, свалив на их головы всю вину за произошедшее. Я в этом списке стоял первым. Уже были повешены мсье де Ту, обезглавлен родственник Гизов, их ярый сторонник и активный участник «Парижского мятежа» герцог Омальский и несколько десятков вельмож рангом пониже. Уже бежал из Парижа Генрих де Гиз, и его роскошный особняк в квартале Маре был передан в казну, как и имущество его братьев, найденное в столице и ее окрестностях.

Удар по Лотарингскому дому был довольно силен. Теперь наступала пора королевского дома Наварры, то есть в первую очередь моя. Оставаться дольше в Париже было невозможно. Как ни скрывайся я в этих стенах, рано или поздно ищейки все равно выведали бы место нашего убежища, и ни де Батц, ни дюжина гасконцев, готовых безропотно отдать жизнь за короля, не спасли бы меня от «праведного гнева» Черной Вдовы. К тому же прославиться под именем государя, всю жизнь укрывавшегося от опасности в борделе «Шишка», что на улице Пон-Вьё, мне вовсе не улыбалось.

– Сир! – однажды вечером начал бравый гасконец, в час когда хозяйственная Жози устраивала ревизию заработанных девицами монет и потому не крутилась близ красавца лейтенанта. – Пора уезжать из Парижа.

– Верно, Мано.

– В Понтуазе нас ожидает пять дюжин пистольеров, с ними еще до сотни тех, кто сражался вместе с вами в Лувре. Я посылал человека, сегодня он вернулся с сообщением: солдаты будут ждать не более двух недель. Им приходится скрываться, а деньги на исходе. Если мы не появимся, они попросту разбредутся кто куда.

– Значит, за это время нам нужно выбраться из Парижа.

– О да! – радостно подхватил мой помощник. – Наш отряд невелик – не более двух сотен, но это испытанные бойцы. Они будут рады служить под вашим знаменем.

– О чем ты говоришь, Мано? Разворачивать стяг Наварры здесь, не имея под командой даже эскадрона, – это самоубийство!

– Мы можем уйти в Гасконь и собрать там армию, сир.

– Можем, – вздохнул я. – Но без помощи Испании или Англии у нас вряд ли получится навербовать более пяти полков пехоты и двух кавалерии. Этого тоже мало для войны с Францией.

– Англия за морем. До нее надо добраться. К тому же туда должен ехать кто-то, способный убедить их королеву дать денег и послать флот. А Испания, прошу простить меня. Ваше Величество… Но ведь вы же гугенот. Король Испании никогда не станет вести переговоры с гугенотом.

– Я – гугенот?! – Этот вопрос вырвался у меня помимо моей воли и, похоже, изумил Отважного лейтенанта.

Со времени моего возвращения к жизни вопрос, отношусь ли я к лагерю католиков или же их непримиримым врагам-гугенотам, честно говоря, не тревожил меня нисколько. И вот теперь он встал со всей остротой.

– О да, мессир! – проговорил удивленный де Батц. – Вы глава гугенотской партии, мой капитан.

– Да? Тогда почему я не помню ни одного псалма?

– Сие мне неведомо, государь. Я вполне был удовлетворен тем, что за всех наших ребят молитвы Господу возносил наш эскадронный капеллан, царствие ему небесное. Светлая душа. Там, в Лувре, рубился до последнего, пока его алебардой в спину не ткнули. – Он печально вздохнул, на минуту задумываясь. – А то вот еще можно двинуться в Ла-Рошель. Там, правда, католиков не любят, ну да вы меня и ребят не выдадите. Ну а мы с вами – и в огонь, и в воду! Поговаривают, что в Ла-Рошели ваш кузен, принц Кондэ, уже войска собирает. Так, может, туда?

– И по дороге в Ла-Рошель, – поморщился я, – и по дороге в Гасконь нас будут искать, как нигде в другом месте Франции. Кроме того, почему-то мне кажется, что я не в самых добрых отношениях с кузеном Кондэ. Не думаю, чтобы он обрадовался моему приезду. Пока одно ясно точно: из Парижа самое время убираться. И вот еще что. Если я не убивал короля Карла IX – а я готов отдать голову на отсечение, что я его не убивал, – значит, его убил какой-то негодяй, желающий приписать мне смерть государя. Что бы ни случилось, я обязан распутать это дело. Имя короля Наварры не должно быть запятнано обвинением в подлом цареубийстве. А потому, будь добр, послушай, что говорят на эту тему на рынке, в коллежах Сорбонны, у Девиц… Где и что сейчас Екатерина, Генрих Анжуйский, Алансон, Гиз, моя супруга Марго и прочие мои родственнички.

– Слушаюсь, мой капитан!

За дверью послышались быстрые шаги хозяйки, должно быть, заскучавшей без лихого гасконца, и я приложил палец к губам, давая знак прекратить наш военный совет.

С этого дня, к немалой печали гостеприимной хозяйки «Шишки», мы начали подготовку к отъезду. Для начала мой верный соратник, прикидываясь простецким искателем удачи из Прованса, обошел все городские ворота, спрашивая, нельзя ли устроиться где-нибудь стражником. Но южный говор Мано заставлял парижан настораживаться, и, невзирая на уверения в полной преданности канонам католической церкви, ни один цеховой старшина, возглавляющий отряд местной стражи, не пожелал взять к себе чужака. И все же сказать, что преданный гасконец зря стаптывал сапоги, было нельзя. Результат, хотя и неутешительный, имелся.

Воодушевленные посулом высокой награды, стражники перерывали повозки, выезжающие из города, заставляли нищенствующих монахов снимать капюшоны у крепостных ворот. Даже поднимали кончиками алебард колпаки прокаженных, возвращающихся с убогой милостыней в приют Святого Лазаря, находящийся по ту сторону новых стен Карла V. Если бы они могли знать, сколько стоит голова словоохотливого простака, потягивающего дешевое вино из оплетенной бутыли и распространяющего вокруг неперебиваемый запах чеснока, вероятно, бдительные стражи сей же миг оставили бы в покое монахов, торговцев и прочий прохожий люд и гнались за Мано через весь город. Но мысль об этом даже не приходила в их головы. В самом деле, не мог же так просто разгуливать по Парижу человек, голова которого оценена в доход с хорошего баронства.

Работу Мано все-таки нашел: возчиком в той самой скорбной лечебнице Святого Лазаря. Правда, для этого пришлось изрядно уменьшить остававшийся у нас запас монет, но зато теперь в распоряжении будущих беглецов имелась повозка, запряженная двумя справными мулами, огромная бочка для воды, бочонки поменьше, множество высоких корзин для провизии и возможность каждый день выезжать из города и въезжать обратно. На эту бочку у нас были особые надежды. В нужный момент в ней предполагалось поставить второе дно и тем самым превратить повозку в королевскую карету. В корзинах и бочонках, меж овощей, фруктов и свежего мяса, мы надеялись спрятать оружие пистольеров, личного эскорта Моего Величества, по-прежнему околачивающихся по тавернам и борделям улицы Пон-Вьё.

День сменялся днем, приближая намеченную дату нашего побега. Каждое утро Мано отправлялся в скорбный дом своих нанимателей. Затем, с дневной выручкой прокаженных, на рынок и обратно, с продуктами, вином и водой. Стражникам ворот Сен-Дени уже успел примелькаться разбитной возчик, непременно останавливающийся, чтобы угостить охрану чаркой-другой «казенного вина» и ломтем жареного мяса. Мано сыпал прибаутками, расточал добродушные улыбки направо и налево, и немудрено, что скоро был в доску своим для бдительных стражей. Между тем новости, привозимые им каждый вечер, заставляли серьезно задуматься.

В Ла-Рошели, где до недавнего времени стоял с войском один из славнейших полководцев гугенотов де Ла Ну, прозванный «Железной Рукой» после того, как умелые механики заменили раздробленное пулей запястье механическим протезом, по слухам, прибыл принц Кондэ, злобный коротышка, ненавидящий, кажется, все живое. Сейчас он пылал ненавистью, точно плавильная печь. Отсидевшись во время августовского погрома во дворце своего преисполненного благочестием дядюшки – кардинала Карла Бурбонского, лишь только спала волна бессмысленной резни, он бросился бежать подальше от столицы под охрану солдат де Ла Ну и наемников, приведенных из Германии графом Вильгельмом фон Фюрстенбергом. Правда, после побега Кондэ в столице осталась его жена Мария, тут же торжественно взятая под стражу ещё не коронованным королем Генрихом III, к вящей радости обоих, ибо только немой в те месяцы не говорил о бурных перипетиях романа принца Генриха Валуа и дочери герцога Неверского, красавицы Марии. Оттого что теперь малый рост Кондэ компенсировался ветвистыми рогами, ярость заядлого гугенота становилась еще большей. Впрочем, мое положение было ничем не лучше.

Как утверждали злые языки записных доброжелателей, моя собственная супруга Марго в данный момент находилась в Шалоне, в компании со своим давним любовником Генрихом де Гизом, также собирающим полки Священной Лиги для борьбы с еретиками, то бишь нами. Будь у меня время и возможности, я бы не преминул отплатить обидчику той же монетой, обольстив супругу самого Гиза, мадам Екатерину, младшую сестру нынешней фаворитки короля, но времени не было.

К тому же вопрос оставался неразрешенным: кто-то из сторонников одной из вышеуказанных сил решил отделаться от меня весьма занятным образом – прикончив моим кинжалом законного короля. Интересно, кто? Человек Генриха Анжуйского, желающий поскорее добыть престол для своего господина? Сторонник Гиза, пытающийся таким образом отсечь от древа Капетингов, как ему представлялось, лишние ветви? Да и тот же Кондэ мог послать убийцу расправиться с главой Католической партии. А уж тот, пользуясь случаем, и для своего хозяина решил местечко расчистить. В конце концов, насколько я помню, и матушка Екатерина, всемогущая Паучиха, к своему старшему отпрыску особой любви не питала. А вот Генрих Анжуйский – тот у нее любимчик. Еще совсем недавно его звали королем в Речь Посполитую, и Карл, с его сочащейся сквозь кожу кровью, умирающий, но упорно не желающий поступаться даже крохами собственной власти, был полностью за это, назло своей матери.

Стоп. Речь Посполитая. Что-то у меня было с ней связано… Кажется, я вел с ней переговоры… Или должен был вести?.. Не помню. Ладно, об этом потом.

Вернемся к бедняге Карлу. Хуже всего, если его ткнул кинжалом кто-то из собственных придворных, мстя за никому не ведомую обиду. Тут уж точно не найдешь, как ни ищи, – разве что сам когда сознается.

Занятый этими мыслями, я не заметил, как в комнату тихо вошел Мано де Батц в нескладном костюме возчика. Я удивленно посмотрел на друга. Обычно, когда он шел по коридору, его было слышно и внизу – в зале, уставленном столами, и в комнатах девиц. Теперь Мано стоял, потупив взор и комкая в руках войлочную шляпу.

– Что-то случилось? – спросил я насторожено.

– Мессир, – с видимым трудом выдавил лейтенант. – Тут такое дело…

Он тяжело вздохнул и махнул рукой.

– Да что стряслось?

– Да тут вот это… – Он вновь тяжело вздохнул.

– Толком говори, – нахмурился я.

– Ваше Величество, – он свесил голову еще ниже, – это моя вина. Казните меня, как пожелаете.

– Сакр Дье! За что?!!

– У нас повозку украли… – выдохнул гасконец.

Глава 5

В компании с гасконцем жизнь пролетает быстро.

Сирано де Бержерак

Отважный лейтенант Наваррской гвардии стоял потупив взор, разглядывая потрескавшиеся от времени половицы, боясь посмотреть на своего грозного капитана и не имея сил смириться с реальностью и неотвратимостью потери. Я глядел на понурившуюся фигуру земляка, едва сдерживая себя, чтобы не расхохотаться. Казалось невероятным, чтобы какие-то пройдохи могли вот так запросто облапошить славного де Батца. Отвага, скорость реакции и сообразительность моего друга не вызывали ни малейших сомнений, но факт оставался фактом. Повозки, на которую мы возлагали столько своих надежд, не было.

– Сакр Дье! – выругался я. – Мано, но как же так?! Мнимый возница еще раз тяжко вздохнул и с видом, с каким обычно бросаются в омут головой, начал:

– Мессир! Я уже возвращался из приюта Святого Лазаря, когда на перекрестке улиц Сорбонны и Сен-Жак, неподалеку от монастыря Святого Бенедикта, я столкнулся нос к носу с каретой монсеньора епископа Шатийонского.

– Ну?

– Я начал было сдавать в сторону, но мулы, знаете ли, заартачились и ни в какую. Ни влево, ни вправо. Понятное дело, кучер монсеньора епископа орет. Я держусь изо всех сил, чтоб ему кулаком промеж глаз не съездить. Зубы сжал, молчу да вожжи дергаю. Народ вокруг начал собираться. Глазеют, канальи, как мы тут стоим и разъехаться не можем. Потешаются, советики дурацкие дают. Тут вдруг дверца кареты распахивается, и из нее девушка – прыг на землю, да так быстренько шасть в толпу.

– Девушка? – переспросил я, придавая голосу деланно суровые интонации.

– Девушка, – сокрушенно подтвердил де Батц.

Ах! Когда ветреные французы говорят «Ищите женщину», они прекрасно осознают, что искать долго не придется. Ибо не в природе жизнерадостного галльского характера делать что-либо долго и скрупулезно. А женщина во Франции находится всегда, даже если, паче чаяния, ее не ищут. Будь то Париж, с его столичным многолюдьем, или же мужская обитель в предгорьях Альп, уж какая-нибудь красотка да сыщется. Как же могло обойтись без женщины в этой истории!

– За девушкой погнались лакеи, ехавшие на запятках кареты.

– Оч-чень интересно!

– Правда?! – радуясь невесть чему, спросил меня Мано.

– Конечно. Посуди сам: молодая, красивая девушка в карете епископа… Она красивая?

– О да!

– Я почему-то так и подумал. Так вот, эта молодая и красивая девушка, пользуясь случайной остановкой, пытается сбежать и скрыться в толпе. Весьма занятная сцена!

– Вот и меня это насторожило. – Очевидно понимая, что из-за нелепости произошедшего у меня нет сил сердиться, значительно увереннее продолжил гасконец. – Я соскочил с козел, поймал этих наглецов за загривки, ну и приложил их лбами одного к другому. – Он вздохнул.

– Так. Это понятно, – хмыкнул я. – Надеюсь все же, они живы.

Мой друг был весьма силен, и ежедневные многолетние упражнения с эстоком придали его рукам крепость печатного пресса. Я очень явственно представлял себе незавидную участь преследователей юной очаровательницы. Вероятнее всего, они, еще не скоро смогут, склоняясь в почтительном поклоне, открывать дверцу перед его преосвященством епископом Шатийонским…

Стоп. Епископ Шатийонский – Эд де Шатийон. Я с удивлением посмотрел на незадачливого возчика.

– Ты уверен, что карета принадлежала именно епископу?

– О да! – не понимая, чем вызван мой вопрос, подтвердил де Батц. – Я узнал его герб!

– Забавно. Если я не ошибаюсь, епископ – старший брат покойного адмирала Колиньи?

– Верно, мой капитан!

– Гм. Ладно, продолжай.

– Да что продолжать… – опечаленно махнул рукой лейтенант. – За каретой дюжина стражников скакала. Понаехали, ее схватили, мне пику к горлу приставили. А я ж вот… – Мано тоскливо указал на свои дешевые обноски, заменившие привычную кирасу. – Она только и успела прошептать, что зовут ее Конфьянс де Пейрак и везут ее к Паучихе. Просила передать это друзьям адмирала, ежели такие сыщутся.

– Ну конечно. – Услужливая память точно попугай поспешила вытащить нужный билетик из ящика старого шарманщика. – Конфьянс де Пейрак, дочь графа Раймона де Пейрака, падчерица Колиньи.

– Да? В самом деле?! – Мои слова произвели на гасконца весьма странное впечатление – так, будто я похвалил его за прекрасно проделанную работу. – Тогда мы тем более должны спасти ее! Ведь так?

Спасать кого бы то ни было в то время, как за наши собственные головы назначена награда, было чистейшим безумием. Спасать дочь адмирала Колиньи, пусть даже и приемную, из лап Черной Вдовы было безумием вдвойне. Но, черт возьми, ни один дворянин Гаскони и Наварры, ни один даже самый захудалый владелец старого меча и полудохлой клячи, гордо именующий себя шевалье, не стал бы под мои знамена, когда бы в такую минуту я сказал «нет». Да, это было безумием, но у нас в горах иные не выживают. А стало быть, это было вполне нормально. По-гасконски.

– Пожалуй, ты прав, – подтвердил я. – Но, Мано, как же все-таки наша повозка?

– А… это… – Мысли смельчака уже давным-давно покинули пропавшее транспортное средство и витали где-то у ног случайно встреченной красавицы. – Я заплатил су какому-то школяру, чтобы он присмотрел за ней, а сам бросился вслед карете. Мессир, я проследил ее до самого дворца Сен-Поль. Там ныне свила себе гнездо Паучиха. До той поры, пока не будет отстроен Лувр, Сен-Поль – королевская резиденция. Правда, новый король предпочитает проводить время в Малом Бурбонском отеле со своей ненаглядной принцессой Кондэ. – Он победно улыбнулся, должно быть, всецело поддерживая счастливых возлюбленных, столь успешно наставляющих рога незадачливому мужу.

Честно говоря, я тоже был рад за кузена Генриха Анжуйского, вернее, теперь уже почти полноправного короля Генриха III. Но тем не менее принц Кондэ был мне родственником, причем, в отличие от кузенов Валуа, весьма близким. А стало быть, вполне вероятно, что где-то какой-то граф, барон, да, черт возьми, любой простолюдин, потешается над моей собственной рогатостью.

Хороши вожди гугенотов – пара рогоносных принцев! Выходит, что Кондэ, как ни крути, мой собрат по несчастью и уж кому-кому, но не мне радоваться его неудачам. И хотя я готов был спорить на что угодно, что одним из первых эдиктов будущего монарха после коронации в Реймсе будет признание незаконным брака Генриха Кондэ с собственной двоюродной сестрой Марией, пока что брак оставался браком, а мы – парой обманутых дураков.

– Мано! С тем, куда повезли девушку, все понятно. Теперь мы знаем, где находится прелестная Конфьянс де Пейрак. Но с нашей-то повозкой что случилось?!

Гасконец вновь посмотрел на меня взглядом набедокурившего щенка, так не вязавшимся с его обычно бесшабашно-самодовольной внешностью. Плечи его недоуменно поднялись, и руки разошлись в стороны.

– Когда я вернулся, не было уже ни повозки, ни этого проклятого школяра.

Ответ был ясен. Впрочем, ясен он был и без слов де Батца. Только очень наивный человек или же такой пылко влюбленный, как мой друг, мог предположить, что вещь, оставленная без присмотра вблизи любого из коллежей храма изящных искусств и высокой науки, может оставаться на месте дольше, чем понадобится, чтобы стащить ее. Тем более возок с парой мулов, бочкой и прочим содержимым – всего ливров на тридцать пять. Да еще на перекрестке оживленной улицы Сен-Жак, прямой стрелой тянущейся с одного берега на другой и соединяющей воедино все три части города: собственно Город, колыбель Парижа остров Ситэ и неунывающий Университет, живущий по своим законам, подсудный лишь ректору и королю и готовый в любую минуту вспыхнуть мятежом при одном лишь намеке на ущемление своих прав и привилегий. С пересекающей Сен-Жак улицей Сорбонны тоже все было понятно. Будущие бакалавры и магистры, весь день спешащие по ней в поисках сокровищ истинного знания и пары денье на пропитание, должно быть, изрядно веселились, наблюдая ополоумевшего возницу, преследующего епископскую карету и бросившего ради этого свой экипаж на попечение их собрата школяра. Мудрено ли было ждать иного исхода?

– Так что, мессир? – произнес де Батц, переходя к волновавшей его теме и выводя меня из задумчивости. – Нынче мы штурмуем Сен-Поль?

Я почти с нежностью посмотрел на лейтенанта. Да, такой вопрос мог задать только истинный уроженец Беарна. В нашем распоряжении, считая и нас, было четырнадцать человек. Пусть бравых вояк, но всего четырнадцать. Замок же Сен-Поль, принадлежавший еще королю Карлу V, был, как и его царственный собрат, двадцатичетырехбашенный Лувр, настоящим городом в городе, крепостью, готовой выдерживать долгую осаду небольшой армии. Лишь совсем недавно мы сами благополучно удерживали в своих руках замок, немногим превосходящий этот по своей мощи. Нас были сотни. Противников – десятки тысяч. Теперь же защитников, вероятно, были все те же сотни, зато штурмующих…

– Сен-Поль просто так, с налета, не возьмешь, – задумчиво начал я, внутренне негодуя на себя за пагубную податливость. – Здесь все разведать надо.

– Мой капитан! – Де Батц гордо расправил плечи, воспринимая прозвучавшие слова как долгожданную команду. – С вашего позволения, я уже послал двух парней посмотреть, что там да как.

– Надо бы поосторожней, – проговорил я в пространство.

– О да, мессир! Вы правы. Я велел им не брать с собой шпаги и не ввязываться в стычки со стражей.

– Это ты правильно сделал. – В моем мозгу, помимо воли, очень ясно нарисовалась картинка такого вот разведывательного рейда. Больших забияк, чем Гасконские Пистольеры, в Париже еще надо было хорошенько поискать. А вынужденные в последние дни вести себя тише воды ниже травы, они, поди, уже изнывали от желания пустить в ход кулаки и шпаги.

Мано, похоже, был счастлив. Он вновь был занят любимым делом, и его вновь вел в бой обожаемый король, а впереди маячил приз, ради которого стоило лить кровь, конечно, преимущественно чужую, увенчиваться славой и вообще совершать великие подвиги подобно неистовым Роланду и Баярду. Но вопрос, который я задавал сегодня уже несколько раз, по-прежнему оставался открытым.

Повозки не было, а стало быть, весь наш план скорого прощания с Парижем висел на волоске. С тем же, что, благодаря нынешнему дорожному приключению моего друга, мы вновь намеревались напомнить королеве Екатерине о своем существовании – вопрос, каким образом нам придется спасать свои шкуры, вовсе не был праздным.

– Ладно, Мано. Разведка – это хорошо, это правильно, но что мы будем делать с повозкой?

– Мессир. – Вновь потупился де Батц. – Когда я шел к вам, по дороге мне встретилась милашка Жозефина, ну и я поведал ей о своей беде… – Он на секунду запнулся. – Жози обещала помочь.

– Интересно, каким образом это ей удастся?

Вначале я хотел спросить, можно ли верить крутобедрой мадам, но, вовремя вспомнив, что все это время подруга моего лейтенанта была гостеприимной хозяйкой убежища двух беглецов, головы которых сулили ей безбедное существование на долгие годы, устыдился этого вопроса.

– Сир! – Голос де Батца звучал почти гордо. – Я познакомился с этой почтеннейшей женщиной вскоре после прибытия в Париж. Быть может, вы помните исчезновение любимца герцога де Гиза, виконта де Малеру?

Честно признаться, я не помнил вышеназванного любимца но сомневаться в словах гасконца у меня не было никаких резонов.

– Так вот, – продолжал мой друг, – Малеру с двумя приятелями напали на меня неподалеку отсюда, на Пре-о-Клер. Я был вынужден обороняться. Тем более что двое моих товарищей были ранены… – Он замялся, очевидно, подыскивая слова.

– И что? – поторопил его я.

– Возможно, лишь Жозефина и я знаем, где похоронены эти наглецы. А ведь она видела меня до того лишь раз, м-м-м, незадолго до нападения. Если уж она берется помочь, я бы не стал сомневаться в ее словах.

Несомненно, Мано говорил правду. Но, должно быть, не всю правду. Впрочем, поединки между горячими головами всех сословий на Пре-о-Клер были не редкостью, и немалое число парижан, канувших в неизвестность, начинали путь туда именно с этого забытого Богом пустыря. Однако сказанное Мано невольно заставило меня по-иному взглянуть на мадам Жози. Эта женщина, несомненно, была подарком судьбы для нашей сумасшедшей компании.

В дверь негромко постучали.

– А, вот и она! – услышав тихий стук, вскинулся де Батц. С тех пор как мой друг притащил своего раненого командира, Жозефина, то ли из чувства сострадания, то ли из почтения к бравому лейтенанту, уступила нам свою комнату. Когда же Маноэль на радостях от того, что я пришел в себя, неосторожно выдал мой королевский титул, она и вовсе запретила любопытствующим подходить к заветной двери. Для тех же, кому словесные увещевания были недостаточны, радушная хозяйка находила пару увесистых доводов. Левый и правый. Вероятнее всего, за годы, проведенные в армейском обозе, Жози нередко приходилось их применять, а потому чаще всего подобная аргументация не вызывала последующих споров. Я сам был свидетелем сцены, когда одного только «правого довода» хватило, для того чтобы наповал убедить разбушевавшегося бакалавра изящных искусств. Минут десять бедолагу отливали водой.

– Прошу простить меня, капитан! – Дородная фигура хозяйки «Шишки» показалась в дверном проеме, заслоняя его почти весь. Жозефина именовала меня лишь таким вот образом, иногда, впрочем, называя «мсье», но никогда не употребляя ни королевского титула, ни обычного в таких случаях «сир». Быть может, сказывалась «военная привычка», а возможно, что таким образом она пыталась сгладить разделяющую нас сословную дистанцию.

«Рубенсовская красавица», – всплыло у меня в мозгу. Я невольно нахмурил брови. Я точно помнил, что вот такая вот статная румяная женщина с вполне ощутимыми прелестями именуется «рубенсовской красавицей», но, разрази меня гром, не мог вспомнить, кто же такой этот Рубенс! Вообще, память моя выдавала порою фортели абсолютно необъяснимые. Не так давно вечером, размышляя в который раз об убийстве несчастного короля Карла, я вознамерился вызвать перед внутренним взором вид Лувра со стороны его парадного фасада. И память услужливо подкинула мне требуемую картинку… Я был абсолютно уверен, что дворец, возникший в моем воображении, – Лувр, но, Сакр Дье, это был совершенно другой Лувр! А главное, на площади перед ним красовалась огромная пирамида из стекла, что было уж совсем ни на что не похоже.

Одному Богу было известно, что вытворяло мое сознание. На днях, кроме ставшего уже привычным дю Лиса, в мозгах вдруг прорезался еще чей-то голос, сообщивший, что Вагант [14] вызывает Джокера-1 и что к нему ни в коем случае нельзя сейчас соваться, поскольку, во-первых, за его домом следят, а во-вторых, там сейчас полным-полно лишних глаз и ушей. Господь мне защита! Квартал Сорбонны был переполнен вагантами, но ни к одному из них я не намеревался наносить визитов…

И вот сейчас эта самая красавица невесть откуда взявшегося Рубенса!

– Капитан! – складывая в улыбке чуть пухловатые губы, начала милашка Жози. – Прошу простить, что прервала вашу беседу, но там пришел один мой добрый приятель. Он готов помочь Мано отыскать пропажу.

– Что еще за приятель? – В тоне лейтенанта послышалось что-то весьма похожее на ревность.

Лицо хозяйки приняло деланно сердитое выражение:

– Тебе что за дело? Сказано – приятель, значит, приятель! Никшни! Нешто ты мне муж? Да у меня, может, пол-Парижа приятелей! Тебе б радоваться, что я вообще вам помогать решила! Раззява! – Она стояла, уперев руки в боки, готовая обрушить на Мано припасенный на всякий случай град попреков, явное свидетельство тому, что подобные грубые знаки внимания ей весьма приятны.

– Полно, – прервал я двух «голубков», усиленно прикидывающихся ястребами. – Так что там за приятель, Жозефина?

– Капитан, поверьте мне – женщине, немало повидавшей в своей жизни. – Она погладила свою крупную грудь. – Если вам надобно будет отыскать иголку в стогу сена или сухой камень на дне реки, то лучшего мастера, чем благочестивый брат Адриэн, в Париже вам не сыскать! Если вы вдруг пожелаете обратить шайку пьяных ландскнехтов в веру нечестивого Магомеда, то и здесь вам не найти никого, кто мог бы это сделать вернее, чем он. Ну а ежели у вас есть монеты, с которыми вам не терпится расстаться, то вам следует лишь скоротать с ним вечерок, и все равно, будете ли вы играть в карты или в кости, слушать проповедь или состязаться, кто кого перепьет.

Мы с Мано переглянулись.

– Так что же ты заставляешь ждать столь достойного человека? – Де Батц удовлетворенно провел пальцами по стрелке своих усов. – Немедленно зови его сюда. Да будь добра, принеси из своего погребка вино, вроде того, каким ты потчевала меня в день нашего знакомства. Не беседовать же с благочестивым братом на сухую глотку? Это же просто непристойно!

– Вот это истинная правда! – Жозефина расплылась в улыбке и, заманчиво покачивая бедрами, поспешила отправиться выполнять заказ.

Из-за полуоткрытой двери до нас доносились слова залихватской песни, выпеваемой внизу чьим-то хорошо поставленным голосом:

Дурак вилан пропьет свою рубаху,

Ему рога пройти мешают в дверь.

Когда женился, право, дал он маху —

Со школяром жена его теперь.

Ну а школяр – он набожный и кроткий,

За что и наградил его Иисус —

Ему верны парижские красотки,

И мне, ей-богу, нравится их вкус!

На какой-то миг песня смолкла. Вероятно, спустившаяся вниз по лестнице в зал Жози передала певцу наше приглашение, поскольку следующий куплет уже подхватил иной голос:

Ломбардец-жмот набьет сундук монетой,

Ему душа и тело – все товар.

Без покаянья сдохнет он за это —

Ни ливра не вернет ему школяр!

Ну а школяр – не вор и не мошенник,

Его избрал Господь для дел благих…

Ему нальют в таверне и без денег,

Да и накормят. Боже, помоги.

Сопровождаемый этим радостным возгласом, в нашу каморку вошел невысокий, еще довольно молодой человек в черном одеянии бенедиктинца, с низко опущенным капюшоном на голове и длинными янтарными четками, в молитвенно сложенных руках.

– Мир вам, дети мои, – благочестиво поводя отменно хитрыми темными глазами, торжественно изрек служитель Всевышнего тем самым голосом, который пару минут назад поминал недобрым словом злополучную судьбу выпивохи-виллана. – Мадам Жозефина, – продолжил он, проверив, хорошо ли закрыта дверь, – оповестила меня о том горестном событии, которое послужило причиною многих печалей для вас, – он кивнул на де Батца, – дети мои.

– Святой отец. – Мано подвинул бенедиктинцу тяжелый, грубо сколоченный табурет на трех лапах-ножках. – Прошу вас, присаживайтесь. Жозефина рекомендовала вас как весьма почтенного человека, умеющего хранить чужие тайны. Надеюсь, это так?

– О да! Я храню их даже от тех, кому они принадлежат. Ибо недаром сказано в Писании: «В многознании много печалей. Умножающий знания – умножает скорбь». Что сие, как не высшая мудрость, дарованная нам Господом? Вот, положим, вы, дети мои. Мадам назвала вас возчиками. Пожалуйста, зовитесь, как вам нравится. Но скорее архиепископ Парижский – странствующий рыцарь, чем вы – подопечные Святого фиакра. Даже и не заметь я пистолей, столь небрежно прикрытых брошенным на ложе плащом, я бы, вне всякого сомнения, полагал, что езда поверх лошади вам куда более знакома, чем унылое следование за ее хвостом. Но, благослови вас Господь, повторю еще раз и еще сколько потребуется, раз вы желаете именоваться возчиками – отчего же нет! Это ваша тайна. И сам Карл Великий в прежние времена именовался «бедным пастырем овечьего стада», когда на то имелась причина.

Я невольно кинул взгляд на свою лежанку, где под плащом действительно на всякий случай была приготовлена пара пистолей. Брат Адриэн перехватил мой взгляд и едва заметно усмехнулся:

– Господин возчик! Конечно, если бы вы пришли ко мне в исповедальню с этакими кнутами, я бы выгнал вас взашей из дома Божьего. Конечно, если бы смог. Здесь же вы вольны раскладывать орудия своего труда там, где вам вздумается. Итак, как говаривал честнейший адвокат Пьер Патлен [15] , «вернемся к нашим баранам». Добрейшая госпожа Жози уже сказала вам, что я состою каноником в церкви Святого Бенедикта, что между улицей Сорбонны и Пла д'Этэн? Признаться, нынче днем я и сам был свидетелем того странного случая, произошедшего на этом перекрестке, жертвой которого вы, – он кивнул на де Батца, – стали. Давненько не встречал такой прыти у бедного возницы! А ваш бег! Вы вполне могли бы зарабатывать себе на жизнь, став королевским скороходом.

Неспешная, доброжелательная речь каноника лилась умиротворяюще, елейно, когда бы не слышалась в ней то и дело скрытая издевательская нотка. Де Батц сидел, пунцовея на глазах, уже и сам не радуясь, что затеял поиски.

– Но полноте, Я не считаю себя вправе спрашивать вас, чего ради бедному возчику вздумалось преследовать карету монсеньора епископа. Быть может, вы всегда мчитесь за епископскими каретами сломя голову. Сейчас вы просите меня об одолжении – я правильно вас понимаю? – перебил он сам себя, внимательно вглядываясь в своих визави. Я молча кивнул.

– Так могу ли я, – торжественно продолжил брат Адриэн, – слуга Господний, отказывать в такой ничтожной милости возлюбленным чадам его, когда и сам он ежечасно дарует радость обретения искомого даже самым ничтожным из человецей?! Многие прихожане нашей церкви – добрые граждане, живущие поблизости. Не сомневайтесь, господа, – я отыщу вашу пропажу.

Дверь вновь отворилась. Жозефина, с парой бутылей и копченой грудинкой на подносе, присоединилась к пастве благочестивого бенедиктинца.

– О! «Премье крю ле Элено»! – радостно воскликнул слуга Господний, едва бросив косой взгляд на бутыли. – Прекрасное бургундское! Весьма рекомендую! Увы, сейчас я вынужден удалиться, ибо дела мои не терпят отлагательств, но, полагаю, завтра утром мы с вами вместе, в один голос, возблагодарим Господа за безмерную милость Его к чадам своим и воздадим лепту… – он чуть запнулся, – Матери нашей, Церкви, за ее посильную помощь. – Брат Адриэн смиренно склонил голову, блеснув из-под капюшона краешком аккуратно очерченной тонзуры. – До скорого свидания, почтеннейшие господа возчики. Да прибудет с вами Иисус!

Он направился к выходу, и из залы до нас снова донеслись слова озорной школярской песни:

Сеньор надутый город держит в страхе,

На короля косой бросает взор.

Ему отрубят голову на плахе,

Тогда школяр запишет: «Умер вор».

Ну а школяр, он не велик, не знатен —

Всевышний пожелал ему добра.

Кто будет крив в веках, кто будет статен,

Лишь он решает росчерком пера.

За короля, за Папу, за Сорбонну,

Что не подвластна светскому суду,

Мы сдвинем чаши пенные со звоном,

А кто не с нами – пусть горит в аду!

Шаги нашего гостя стихли, заглушенные радостными воплями школяров, возносящих свой вечно молодой гимн вольностям славного студенческого племени. Жозефина затворила ногою дверь и, поставив на стол принесенные яства, вопросительно уставилась на своих загостившихся клиентов:

– Ну что, договорились?

– Из того потока благочестивой галиматьи, которую сей добрый брат на нас обрушил, я понял, что скорее да, чем нет, – поморщился я. – Честно говоря, не люблю святош.

– Вам бы не следовало касаться благочестия, мсье, – внезапно хмурясь, надменно заявила хозяйка «Шишки». – Какая ни есть, но я все же добрая католичка, а брат Адриэн, хоть и плут, каких свет не видывал, но все же Божий человек!

Слушая эту пылкую тираду в защиту смиренного бенедиктинца, я едва сдерживал невольную улыбку, поражаясь кавардаку, царящему в голове милой Жози. Но более чем благочестие всех каноников Парижа вместе взятых, меня интересовало совсем другое. Невзирая на дурацкую потерю памяти, я все еще оставался главой партии гугенотов. Во всяком случае, так говорил об этом Маноэль. И вдруг помощь монаха…

Однако не успел я и рта раскрыть, чтобы изложить свои опасения, как Мано, дотоле напряженно молчавший под звуки колких замечаний брата Адриэна, пробурчал недовольно:

– Похоже, он нас узнал. Как бы не донес. Я их пиявочью душу знаю. – Он угрюмо посмотрел на закрытую дверь за спиной своей подруги. – Может, того… догнать?

Я живо себе представил, чем бы могла закончиться для священника такая негаданная встреча. Мано был скор на расправу.

– Упаси тебя бог, – замахала на него руками Жозефина. – Что ты такое удумал! Скорее львы у Дворца правосудия затянут псалмы Давида, чем он предаст того, кому обещал помочь. Но если ты его хоть пальцем тронешь – оловянный денье будет стоить дороже, чем твоя жизнь. А заодно с тобой и его. – Она ткнула в меня пальцем. – Да и моя тоже. Здесь, в Париже, всякий душегуб знает, что лишь брат Адриэн способен убедить палача не усердствовать на пытке. Лишь он может написать прошение в суд, чтобы вымолить у этих ржавых крючив помилование. Да мало ли чего! Если ты против него что недоброе удумал – забудь. На вон лучше выпей! – Мадам одним ловким движением откупорила бутыль и опрокинула ее в серебряный кубок, должно быть, военная добыча, прихваченная ею во время давних походов. – Вино действительно отменное!

В темную от времени чашу с бульканьем устремилась гранатово-алая струя благородного напитка, привезенного в столицу бургундскими виноделами.

– Да, вот еще что. – Хозяйка наполнила второй кубок и поставила полупустой сосуд на столешницу. – Мано, там внизу два твоих истукана приперлись. Выйди узнай, чего им нужно.

Де Батц ликующе поглядел на меня, явно забывая и о язвительном монахе, и о похищенной повозке, и вообще о чем бы то ни было, кроме очаровательной узницы замка Сен-Поль.

– Мой капитан, я жду приказа!

Глава 6

Стрельба в цель упражняет руку и причиняет верность глазу.

Козьма Прутков

Я стоял у открытого окошка своей комнаты, вдыхая чуть колеблющийся от жары вечерний воздух, и глядел вниз, на вьющуюся змеей Сену, катящую свои волны вдаль, к океану. Бордель мадам Жози располагался почти на самой вершине холма, среди множества других подобных домов, построенных по одному Господу ведомому плану. Отсюда открывался прекрасный вид на круглые башни Сорбонны, на колокольни аббатств Святой Женевьевы и Святого Бернарда. Чуть в стороне, невидимые отсюда, красовались руины древних терм Юлиана-отступника, тяжеловесного романского стиля, но с весьма изящными сводчатыми арками – должно быть, дань влиянию Востока. А рядом с ними преждевременно обветшавшая резиденция аббатства Клюни как яркое свидетельство отмирания идеи Крестовых походов. И все это изрезано сотнями и сотнями улиц, улочек, переулков, тупиков, проходов, а то и просто проломов в стенах каменных изгородей, позволяющих скрытно перебраться из одного уголка Парижа в другой.

Уже вечерело. Городская стража, должно быть, заперла ворота и перегородила массивными цепями парижские улицы. Кое-где виднелись движущиеся огоньки факелов ночного патруля. Насколько я мог помнить, это не слишком мешало разбойникам различных мастей заниматься своим кровавым промыслом. Выросшие среди здешних катакомб и каменных лабиринтов, клошары прекрасно знали пути в обход застав. Однако же честным людям вроде нас пройти ночью по улицам Парижа так, чтобы не столкнуться с десятком-другим полупьяных усачей с алебардами и аркебузами, было никак невозможно. Тем не менее нам сегодня требовалось именно это.

Как сообщила разведка, посланная Мано к замку Сен-Поль, девушка действительно была там. Во всяком случае, там находилось место временного бивуака «Летучего эскадрона» мадам Екатерины. А куда, спрашивается, еще мог везти епископ Шатийонский красавицу, поразившую воображение моего отважного друга? Не в аббатство же Сен-Мор, располагавшееся все в том же замке! Ну и, понятное дело, не в гости к парижскому Прево, также обитавшему в Сен-Поле. Стало быть, искать приемную дочь адмирала Колиньи надо было в одном из множества особняков, составляющих нынешнюю королевскую резиденцию. В каком именно? Бог весть! Это остается уточнить на месте. Хотя до места еще тоже надо добраться. Я повернулся к ждущему моих распоряжений лейтенанту:

– Де Батц! Нам нужен баркас.

Слова эти были произнесены тем тоном, каким обычно говорится: «Нам необходимо остановиться, чтобы пропустить по стаканчику вина».

– Слушаюсь, мой капитан! – отчеканил гасконец.

– В нем должны быть сети, весла, мачты. В общем, все, что подобает для того, чтобы создать видимость ночного лова и по возможности припрятать оружие.

– Будет сделано, сир!

– Хорошо бы, чтоб хозяин баркаса был на нашей стороне. Ну и, понятное дело, чтобы это был надежный человек. Иначе нам придется оставлять одного из бойцов для охраны лодки, а сейчас каждый клинок на счету.

– Разумная предосторожность, мой капитан. Я спрошу Жози. Не может быть, чтобы у нее не сыскался такой вот приятель.

– Хорошо. Ну и, понятное дело, передай людям, чтобы они были готовы к бою, – завершил я свои указания.

– Они всегда готовы к бою, сир! – гордо выпалил бравый пистольер.

Я невольно улыбнулся. Слова моего друга если и не были абсолютной правдой, то уж, во всяком случае, были недалеки от истины. Гасконец, а особенно гасконец в Париже, являл собою существо, в любую секунду готовое отстаивать собственное, пусть даже мнимое, величие любыми возможными средствами. И хотя дома он вполне довольствовался полуразрушенной хибарой, традиционно именуемой замком, – здесь он никак не мог смириться с тем, что почести, оказываемые его безденежной милости, в чем-то уступают тем, которые оказываются пэрам Франции и принцам крови.

– Сегодня они должны действовать строго по моему приказу, иначе охрана замка раздавит нас и не заметит.

– Вы шутите, мессир? – с надеждой в голосе спросил де Батц. – Не может быть, чтобы нас не заметили!

– Это уж точно. Но все же предупреди людей.

– Слушаюсь. – Мано повернулся и вышел из комнаты, а я остался стоять у окна, разглядывая коньки кровель и острые шпили церквей темнеющего на глазах Парижа.

Отчего-то мне он представлялся значительно более светлым.

Угрюмый, рассеченный диск луны, цепочки факелов ночной стражи да огни на башнях выхваченной из темени громады Бастилии – вот все, что противостояло в этот час надвигающейся тьме. Маловато. Я закрыл глаза, представляя Париж, точно залитый немигающим заревом миллионов лампад и свечей. На каждой улице, в каждом окне, на берегах реки, на мостах, везде…

Впрочем, темнота нам на руку. И шанс дойти куда как выше, и там, на месте… Я еще раз представил особняк Сен-Поль и невольно скривился, словно по ошибке откусил прованский лимон. Войти, найти, уйти, скрыться и, в конце концов, выбраться из столицы, будь она неладна! Каждая задача почти неразрешима. Выполнить же все их одновременно и вовсе не возможно!

Я стоял, вдыхая ночной воздух, разглядывая панораму спящего города, и все мое естество бунтовало против того безумия, которое я намеревался вот-вот затеять. Вернее, уже затеял. Мано с минуты на минуту радостно, как обычно, доложит, что баркас готов и вообще все готово и гасконцы, как обычно, с нетерпением ожидают приказа.

Разум, с усердием прилежного школяра зубрящего латынь, повторял, что ради безнадежного дела я веду на смерть ни в чем не повинных людей. Что, если, не дай бог, кто-то проведает о том, что мы пустились в почти откровенный разбой – на чести Бурбонов появится пятно величиной с Аквитанское море. Что, в конце концов, я – король и мой первейший долг думать о своих подданных, о своей державе… Все это, несомненно, было правдой… Но мои гасконцы были готовы к бою. Как всегда, готовы к бою и ждали моего приказа. И я был обязан вести их! Ибо там, на другом берегу реки, в неприступном замке Сен-Поль, томилась Прекрасная Дама, отрада души вернейшего из моих паладинов, дочь моего соратника и жертва предательских интриг Злой Колдуньи.

Король, способный в такой момент дать приказ отступить, возможно, и может быть правителем низкой черни и скаредных буржуа, но верности дворянства он недостоин.

Мне вспомнился недавний турнир. Собравшиеся со всех концов Франции лучники пускали стрелы в цель. На ста шагах каждый из них должен был пронзить одним выстрелом три раскачивающихся на веревках кольца и попасть в древко копья, врытого в землю за ними. Дело считалось невозможным, пока, почти не целясь, не поразил цель граф Дюнуа, Орлеанский бастард. Я нервно передернулся: «Какой Орлеанский бастард! Почудится же такая ерунда! Он мертв добрых полторы сотни лет! Опять это наваждение!»

* * *

– Вас что-то тревожит, мой капитан? – донеслось из-за моей спины. Должно быть, задумавшись, я не слышал стука в дверь. Ибо де Батц, а это был именно он, не входил без предупреждающего стука в королевскую опочивальню, невзирая на то, что и сам квартировал здесь же.

– Н-нет. – Я повернулся к боевому товарищу, волевым усилием стараясь вернуть себе ясность мысли. – Просто ночь будет прохладной. И сырой. Должно быть, к утру пойдет дождь.

– Вы правы, сир, – кивнул Мано. – На небе собираются тучи. Но я пришел доложить, что Жозефина договорилась с одним из своих дружков. Баркас у нас есть.

– Прекрасно! Значит, ближе к утру выступаем.

Под утро действительно начал накрапывать дождь. Я с немалым удовольствием слушал приглушенный стук капель по иссушенной летней жарой листве. Сентябрь брал свое, на краткий миг оживляя опаленную солнцем зелень, чтобы, натешившись с ней, отдать в руки немилосердному октябрю.

Мне всегда нравилась эта погода. Сейчас – более чем когда бы то ни было. Тихий, мерный шум дождя глушил шаги, смывал следы, навевал сладкие сны страже и, что в нашем случае было весьма важно, тушил фитили аркебузирам. Мне надо было благодарить Бога за любовь Валуа к празднествам и украшениям. Приди в прилизанную, благоухающую фиалкой. голову моего кузена Генриха Анжуйского мысль обойтись без золотой цепи в полторы тысячи ливров, без жемчужных серег в ушах, от которых мочки вытягивались вниз под тяжестью камней и оправы, и других тому подобных безделушек, глядишь, оружие у гвардии было бы получше, чем у ополченцев цеховой стражи. Но нет!

Я не разделял страсть Валуа ко всему яркому и блестящему, но зато всегда любил хорошее оружие. У моих людей были пистоли с колесцовыми замками. И на погоду им было наплевать!

Как и уверял Мано, его подружка прекрасно сделала свое дело. Когда мы, двигаясь со всеми предосторожностями, добрались до пирса, хозяин лодки уже ждал нас, прячась от сырости под ветвями могучего дуба, должно быть, помнящего еще указ Людовика Святого, повелевающий выселить всех девиц легкого поведения за черту старых городских стен.

А вот запрет на плаванье ночной порой он, вероятно, еще не застал. Это было еще в годы норманнского нашествия, в годы спасения Парижа святой Женевьевой. Впрочем, не соблюдался этот запрет с тех же самых пор. Разве может что-нибудь заставить рыбаря не забрасывать сети на рассвете, когда самый клев?

Увидев нас, рыбак показался из темноты, поглубже надвигая на голову широкополую войлочную шляпу с высокой тульей и поправляв тяжелый плащ из грубой материи, даже название которой было мне неведомо. Дойдя до нас, он кивнул и высунул из-под плаща раскрытую ладонь, ожидая обещанную мзду.

Точно так же молча де Батц сунул ему в руку тощий, словно вяленая треска, кошель с остатком нашей наличности. Флегматичный лодочник подкинул мешочек, прислушиваясь к звуку, затем развязал его, посмотрел содержимое, осторожно, двумя пальцами извлек одну из монет, покрутил перед глазами и, удовлетворенно хмыкнув, спрятал полученный гонорар за широкий кожаный пояс.

– Досмотрщику пирса, – покончив с этой операцией, наконец, изрек он и, подкинув в ладони потертый су, зашагал в темноту.

Вернулся он довольно быстро. Мы едва-едва начали подумывать, не оказался ли почтенный лодочник мошенником, позарившимся на наш истощенный событиями последних дней кошелек, или, того хуже, предателем, намеревающимся передать разыскиваемых беглецов в руки городской стражи, когда вновь услышали его торопливые шаги. Увы, недоверие – бич беглеца, и вечное опасение – удел его.

– Порядок, – все так же кратко даже не сказал, пробормотал наш шкипер и дал знак следовать за ним.

У оконечности пирса, едва не касаясь плещущихся волн, лежал толстый дубовый ствол, многократно перевитый широкими соломенными жгутами. Кое-где жгуты были изодраны, местами размокли и набухли от воды, точь-в-точь как мешки под глазами выпивохи. Но, судя по всему, меняли их здесь Довольно часто, чтобы лодки, причаливая или же попросту болтаясь здесь на привязи, не расшибли себе борта о пирс.

Между жгутами в древесине красовались железные кольца, на которых узниками на цепи были прикованы лодки, баркасы, баркеты [16] , шаланы [17] и даже пара нормандских фламбартов [18] , должно быть, привезших в Париж свежую морскую рыбу.

Подойдя к бревну, рыбарь наклонился и, ухватившись за массивное кольцо, начал с некоторым усилием вращать его вправо-влево. Наконец оно поддалось, тогда удовлетворенный проделанной работой хозяин баркаса потянул цепь на себя, притягивая крохотное суденышко поближе к берегу и давая возможность пистольерам взобраться на борт. Окончив погрузку, он вытащил из-за пояса заранее припасенный сучок и вставил его в дырку от извлеченного кольца и, осмотрев получившееся, с осознанием важности исполненного ритуала спрыгнул в баркас.

– Шестеро – на весла, остальные – прячьтесь. – Эта фраза, самая длинная из произнесенных им нынешней ночью, знаменовала начало плаванье. Наш «Арго» качнулся, точно кланяясь на прощанье земной тверди, и весла тихо вошли в воду.

Я скрылся от дождя и лишних глаз под низким плетеным навесом, своего рода большущей корзиной, получая максимально возможный в данных условиях комфорт и возможность обозревать едва видимые за сырою пеленой дождя окрестности.

В незапамятные времена, как только сумерки сгущались над Парижем, аккурат после вечерни, множество цепей перегораживали Сену от берега к берегу, и неусыпные сторожа ходили, проверяя каждый час, заперта ли заветная цепь, пришвартованы ли гребные и парусные суденышки, как гласит о том королевский указ.

Со временем «за ветхостью» большинство цепей было снято. Остались лишь две, запирающие речной вход и выход из города. И хотя, соблюдая раз и навсегда заведенный маршрут, стражники по-прежнему иногда проходили по пирсам, тянущимся за малым исключением вдоль всего берега Сены, их вовсе не занимало, что в столь поздний час то здесь, то там виднеется лодка нарушителя августейшей воли.

Однако ритуал есть ритуал. Сучок, скрывающий место швартовки баркаса, был его неотъемлемой частью.

Легкое суденышко неспешно двигалось вперед, то ныряя под сводчатые арки мостов, то обходя далеко выдающиеся в воду торговые пристани. Шкипер негромко, но заученно четко давал счет, командуя нашей, в сущности, неумелой командой, при каждой возможности чуть слышно ругаясь себе под нос. За бортом, по берегам реки, мелькали спящие твердыни парижской крепости, ощетинившийся шпилями, точно дикобраз, многопушечный Турнель, Польский отель, хранящий память о страстных принцессах вместе с любовниками, с детским восторгом наблюдающих ненасытное пламя костров, пожирающее гордого старца де Мале и его собратьев тамплиеров. Проклятию великого магистра суждено было сбыться, и, как поговаривали суеверные злословы, по сей день тяжкий груз его предсмертных слов лежал на судьбе королевского дома.

Проплыл мимо и остался за бортом каменный корабль Ситэ, привязанный к берегам мостами, запертыми на ночь замками Пти-Шатле и Гран-Шатле. Мелькнул, вырвавшись из тени королевских садов, насаженных на западной оконечности Ситэ, островок Коровьего перевоза. С него вяло окликнули шкипера стражи Гревского порта, но, должно быть, услышав знакомый голос в ответ, утратили всякий интерес к баркасу. Вот и порт, вернее, порты – винный, зерновой, угольный – остались позади. Пожалуй, здесь да еще в Сен-Поле в этот час имелось столько стражи. От самого берега, от всех этих многочисленных понтонов до Гревской площади тянулись бесчисленные дворы, к радости и достатку хозяев превращенные в склады. Даже колоннада ратуши была заставлена бочками виноторговцев… Дальше, за небольшой, давно уже ставшей бесполезной, крепостью времен Карла V – Барбо, потянулись стены монастыря целестинцев и, наконец, фруктовые сады, подступающие вплотную к Сен-Полю.

Вот замаячили впереди величественные особняки Жуй и Сане, точно верные телохранители, стерегущие покой королевской резиденции, и чуждые их королевскому величию несколько чудом зацепившихся за береговую кромку лачуг перед ними. Туда сейчас и лежал наш путь. Еще несколько минут – и вся моя крошечная армия была на берегу. Теперь осталось лишь ненадежнее замаскировать «флот» и начинать «победоносное наступление». Дай бог, чтобы противник подольше его не замечал!

Когда бы Жуй и Сане могли сдвинуться с места, чтобы закрыть собой замок, над которым нависла угроза гасконского нашествия, возможно, они бы не преминули это сделать, но судьба им была стоять неподвижно, безучастно наблюдая за походом невиданного войска. Зубчатая стена Сен-Поля, возвышаясь над рощицами раскидистых деревьев королевского сада, тянулась на полтора с лишним лье – загадочным многоугольником, казалось, лишенным какой-либо четкой оборонительной системы. Так, словно фортификатор, возводивший замок, в задумчивости исчеркал пергамент соединенными между собой линиями, а его подручные взяли да и приняли плод задумчивости мастера за руководство к действию. Но как бы то ни было, в прежние времена здесь хватало места для двух десятков принцев с их дворами для многочисленной челяди и дюжины львов, проживающих в специальном Львином Дворце.

Сейчас замок спал. Как обычно, главный мажордом, проверив, зажжены ли факелы во всех залах, переходах, углах дворца и на ступенях замка, в присутствии главного камергера, прево Парижа, прево замка и иных вельмож, вместе с пожеланием спокойного сна, передал Его Величеству ключи от ворот дворца, тем самым гарантируя его обитателей от внезапного вторжения. Ключи ночуют под подушкой, но для начальника дворцовой стражи, обходящего со своими людьми округу и строго надзирающему, чтобы никакой шум и беспорядок не тревожил высокородную публику, обитающую в Сен-Поле, в воротах существует калитка. Для нас она тоже вполне подходила.

Тяжелая дверка задрожала под ударами. Должно быть, стук в неурочное время отвлек стражника от любимого занятия. Ждать пришлось довольно долго, но вот в зарешеченном окошке показалась недовольная физиономия с нахмуренными бровями над недобрыми глазами.

– Ну, чего надо?! – рявкнул служака.

– Болван! Ты что, не видишь, кто перед тобой?! – в тон ему прорычал я, откидывая капюшон плаща.

Лицо за решеткой сместилось чуть в сторону, уступая место фонарю с тремя свечными огарками внутри.

– О Мадонна! – с итальянским акцентом выдохнул привратник. – Клянусь мощами Господними! Наваррец!!!

В каждом глазу хранителя входа и выхода блеснуло по двадцать пять тысяч ливров, и звон монет произнесенной в уме суммы вознаграждения заглушил в голове солдата и слова приказа, и вялые доводы рассудка. Недаром же слово «солдат» происходит от наименования монеты – сольдо. Он уже видел меня за решеткой! Оставалось лишь протянуть руку!

– Передай своему командиру, что таким недоношенным ублюдкам козы и лангуста, как вы, никогда не поймать меня! – Надменно произнеся заготовленный монолог, я прицельно плюнул в лицо стражника и, развернувшись, зашагал прочь от калитки.

Наверняка, будь на месте этого стражника швейцарец, он бы, флегматично выругавшись и стерев с лица плевок, побрел докладывать своему командиру о случившемся, оставив незадачливым заговорщикам измышлять иные способы проникновения в замок. А вслед за этим швейцарцы вышли бы немалым числом и прочесали весь сад вдоль и поперек, чтобы найти злого обидчика. И, вероятнее всего, нашли бы. Однако после истории с Лувром спрос на услуги этих неспешных, но по-медвежьи упорных вояк заметно упал. Теперь, как всегда, подозрительная Черная Вдова поручила охрану замка своему троюродному брату, известному тосканскому кондотьеру Джиованни Сальвиати, потомку богатого банкирского дома, ставшему в «гостеприимной» Франции маркизом д'Аржи и генерал-лейтенантом королевской пехоты. Сформированный им из пьемонтцев, савояров и католиков Прованса легион [19] , быть может, и отличался особой верностью королеве Екатерине, но для нас эти наследники славы Цезарей были ценны совсем другим. Они так же вспыхивали в ответ на оскорбления, как и гасконцы, и так же отличались от остальных чернотой волос и смуглостью кожи, как и мои гвардейцы. Когда наши разведчики, вернувшись, принесли мне эту радостную весть, я счел ее весьма добрым предзнаменованием. И, судя по лязгу отодвигаемых за моей спиной засовов, не ошибся.

Королям не подобает бегать, но никто не может помешать им быстро ходить. Очень быстро. Еще быстрее! Позади меня послышался звон сотрясающегося железа. Легионеры маркиза д'Аржи прыжками неслись вслед за уходящим вдаль монархом, мысленно, должно быть, уже деля на троих сумму причитающегося за мою голову вознаграждения. Еще один их сотоварищ, продолжавший оставаться на боевом посту, чуть замешкался у открытой калитки, созерцая погоню, и… вероятно, именно эту картину увидел в его глазах святой Петр, открывая раннему гостю ворота. Клинок де Батца вонзился ему в горло, рассекая аорту и лишая несчастного возможности поднять тревогу.

Все это время Мано и еще трое гасконцев стояли, прижавшись к стене у самой калитки, ожидая, когда алчность и негодование заставят горе-стражников оставить свой пост. Теперь вход в крепость был в наших руках, остальное зависело от быстроты и слаженности действий.

«В сад! Все в сад!» – пробормотал я, скрываясь между деревьями. Преследователи устремились за мной. Как и было задумано. Военная судьба всегда норовит подставить ножку тем, кто видит в очевидном лишь очевидное. Девять шпаг стальным кольцом сомкнулись вокруг легионеров, обещая жизнь в обмен на молчание. Приемлемое условие. Особенно для тех, кто получает гонорар за свою службу.

Через пять минут раздетые и связанные италийцы были доставлены для допроса.

– Сколько солдат в замке? – негромко спросил я так, словно действительно намеревался штурмовать Сен-Поль своей крошечной армией.

– Триста пятьдесят в стенах, – люто глядя на меня, ответил мой давешний собеседник. – Столько же в округе. Вам не уйти!

– Увидим, – пожал плечами я. – Где апартаменты короля?

– В самом дворце Сен-Поль, – резво отозвался пленник. Судя по тону, он был бы весьма рад, если бы мы сунулись туда. Должно быть, в бесчисленных подсобных мезонинах дворца квартировали собратья говоруна.

– Где находится королева?

– В особняке Пти-Мюс. – Тон ответчика опять угас.

– Отлично. Это все, что я хотел от тебя услышать. Если ты хоть слово солгал, вы втроем умрете страшной смертью. Заткнуть им рты, – скомандовал я, поворачиваясь к ждущим приказа пистольерам. – И привяжите к ветвям. Повыше. Прощайте, сеньоры, и молитесь за нас. Ибо, если мы не вернемся, до октября вас вряд ли найдут.

Мано уже ждал в караулке. Еще несколько пленных, надежно связанных и явно обескураженных подобным поворотом дел, недоуменно мигали, сваленные точно поленья в дальнем углу комнаты. Плащи легионеров, их алебарды и морионы уже были аккуратно разложены на полу. Де Батц знал свое дело. Еще мгновенье – и банда мятежников, разыскиваемых во всех уголках Франции, превратилась в заурядный ночной патруль замка Сен-Поль.

Десять человек, соблюдая строй колонны, двигались по территории замка. Неспешно, заглядывая для очистки совести во все темные углы двора. Алебарды привычно лежали на их плечах. Восемь алебардиров и офицер. Из Львиного Дворца слышалось сдавленное рычание плененных царей животных. Из Сен-Поля то и дело доносилось тявканье собак, собачек и собачулек Генриха Валуа, имеющих прав здесь едва ли не на самую малость меньше, чем сам король. Предвещая недоброе, ухали совы в полуразрушенной башне особняка Этамп, а ночной патруль шел себе, равнодушно меряя шагами расстояние от занятой Гасконскими Пистольерами караулки до дворца Пти-Мюс, где в заботах о королевстве обреталась сама Черная Вдова и, вероятнее всего, красавицы «Летучего эскадрона». Так было в Лувре, в Шенонсо. Вероятно, и здесь радетельница за чистоту христианских нравов не оставила обольстительниц без своего присмотра.

Девять «легионеров» все ближе и ближе подходили к особняку Пти-Мюс, окруженному по периметру крыши изящной каменной балюстрадой, за которой так удобно размещать стрелков. еще трое двигались сзади и чуть с боков, прикрывая «армию» от внезапного столкновения с противником. Шаг. Еще шаг…

– Стой! Кто идет?! Отзовись! Пароль?! – раздалось с высокого крыльца.

– Мантуя! – крикнул в ответ де Батц.

– Милан! – прокричал со своего поста в ответ скрытый виноградным навесом стражник.

Еще десять шагов, и мы поравнялись с крыльцом.

– Стойте! – вновь подал голос стражник. – Вам нельзя сюда подниматься!

Он был прав. Приближаться к постовому имел право лишь начальник караула да сам король. Конечно, Франции, а не Наварры. Однако нам необходимо было войти!

– Успокойся! – переходя на пьемонтский диалект итальянского языка, крикнул я, сам удивляясь произошедшему. Никогда прежде не думал, что говорю по-итальянски. – Д'Аржи приказал усилить караул! Есть сведения, что ожидается нападение наваррцев, – выдал я первую пришедшую мне в голову версию и, сделав Мано знак следовать за мной, а остальным оставаться на местах, начал восхождение.

Стражник выступил из тени, поднимая перед собой руку с фонарем, чтобы лучше разглядеть приближающихся «соратников». Он что-то хотел спросить, но вдруг дернулся, точно от удара бичом, и подался назад, пытаясь закрыться светильней. Поздно! Одним прыжком преодолев несколько ступенек, де Батц уже был в шаге от него, занося для удара руку с кинжалом.

– М-да, – тихо промолвил я, глядя на очередного мертвеца, преграждающего путь моему лейтенанту к покоям его Прекрасной Дамы. – Его можно было оглушить.

– Так вернее, – без тени сомнения в голосе ответил мне боевой товарищ, усаживая тело легионера средь виноградных лоз и придавая ему «спящий» вид. – Вперед!

– И все же, Мано, постарайся сегодня больше никого не убивать.

Лейтенант посмотрел на меня с плохо скрытым недоумением и, пожав плечами, открыл дверь:

– Прошу вас, сир!

Пти-Мюс куда как меньше Лувра, и все же искать комнаты, отведенные одной из девушек «Летучего эскадрона», не зная доподлинно, где они находятся, – задача не из легких. А уж так, как мы, засчитанные минуты, и подавно. Прелестница, конечно, не принц крови, и одиннадцати покоев со службами ей не положено, но две-три, а то и четыре – пожалуйста. Пойди сыщи!

– Надо у кого-нибудь спросить, – высматривая комнаты пороскошней, резонно заметил я. – Иначе придется переворошить весь третий этаж.

– У кого, мой капитан?

– У того, кто может знать. Скажем, вот этого. На дверце, указанной мной, красовалась надпись мелом «pour monsenier de Boshage». Такое вот «pour» стоило весьма дорого. Его расторопные пажи малевали по команде главного мажордома, распределявшего покои для вельмож. Это невзрачное словечко обладало воистину магическим свойством. Оно равняло счастливого обладателя его с принцами крови, кардиналами и иностранными князьями. Словом, мсье де Бушаж, обитавший за облагодетельствованной вожделенной надписью дверью, был немалой фигурой при дворе вдовствующей королевы и вполне мог знать ответ на интересовавший нас вопрос.

* * *

– Ай!!! Что вы себе позволяете!! Я де Бушаж, главный гардеробмейстер Ее Величества! – вскричал оскорбленный в своих лучших чувствах вельможа, согласившийся проснуться лишь после того, как Мано наотмашь огрел его плашмя клинком по вырисовывающимся под стеганым шелковым одеялом ягодицам. – Подите прочь! Я позову стражу!

– Говорите тише, – жестко перебил его я. – Не мешайте людям спать. Если вдруг вы меня не узнали, я – Генрих Бурбон, король Наварры. Я ищу девушку. Ее имя Конфьянс де Пейрак. Надеюсь, вы поможете нам ее найти. Если нет, если вдруг вы не знаете, о ком я говорю, или вам неизвестно, где она находится… Мне придется извиниться перед вами за нарушенный сон. Но вот господин де Батц – он не оставляет после себя живых свидетелей. Тогда ваш сон уже ничто не нарушит.

– Что вы, что вы, – пролепетал царедворец. – Я знаю, конечно, знаю.

– Вот и славно. Полагаю, вам не составит труда провести нас в ее покои. Только, мсье, бога ради, накиньте что-нибудь на себя. Иначе вы навсегда отобьете у юной девушки интерес к мужскому полу.

Глава 7

Грехи, совершаемые ради нас, не могут быть тяжкими.

Лешек Кумор

Дрожь господина де Бушажа, суматошно пытающегося попасть руками в парчовый шлафрок, немало удивила моего друга, не привыкшего к такому проявлению человеческих эмоций.

– Чего это он? – недоуменно пробормотал де Батц, глядя на вибрирующего придворного.

– Не привык еще, – пояснил я, – Вот если ты к нему так каждую ночь приходить будешь – тогда другое дело!

– Пожалуйста! Пусть пропуск выпишет.

– Побыстрее, мсье, – заторопил я начальника королевских платьев и генерала подвязок Ее Величества. Если мы не заберем госпожу де Пейрак в ближайшие минуты, то вернемся к вам завтра. А если надо будет – то и послезавтра.

Конечно, мои слова были чистейшей воды гасконским бахвальством. Прямо говоря, даже наш выход из дворца все еще был под большим вопросом. Но откуда было знать об этом главному распорядителю траурных накидок Черной Вдовы. Он-то, поди, представлял, что Сен-Поль постигла судьба Лувра и двор полон невесть откуда взявшихся гасконцев, гугенотов, ландскнехтов и чудом оживших норманн герцога Ролло.

– Быстрее! Быстрее! – торопил его я.

Послушный царедворец, на ходу подпоясываясь кушаком с, тяжелыми кистями, засеменил вперед, мимо замерших в ужасе пажей и лакеев, ночевавшие, по обычаю, в его апартаментах.

Ждавшие у дверей его покоев пистольеры подтвердили худшие опасения нашего проводника. Сен-Поль был захвачен!

– Вперед, господин гардеробмейстер. И постарайтесь не шуметь! Коридор, лестница, еще коридор, поворот.

– Что вы здесь делаете, сеньор? – Итальянский акцент вопроса не оставлял сомнений в профессиональной принадлежности вопрошающего.

Вряд ли герцог Гонзаго, принц Гонди, маркиз д'Аржи, или еще кто из родственников королевы скрашивал часы бессонницы прогулкой по коридорам особняка Пти-Мюс.

– Показывает мне достопримечательности Сен-Поля, – появляясь из-за поворота и отбрасывая де Бушажа в угол, проговорил я.

Пять стражников во главе с сержантом, в соответствии с заведенным порядком обходившие залы и коридоры резиденции, опешили от такой наглости, давая мне время выхватить из-под плаща пистоли. Еще через секунду с двумя из них было покончено. Со скрытностью нашего нападения тоже.

– Тревога! – заорал один из стражников, пускаясь во всю прыть вдаль по коридору. Оставшиеся трое его товарищей, ощетинившись алебардами, начали, по-рачьи пятясь, отступать, прикрывая своего громогласного гонца. Пуля де Батца догнала его, прервав крик на полуслове. Но и без воплей все уже было ясно. Алебардиры, держа строй, отступали, низко опустив увенчанные шлемами головы, чтобы уменьшить поражаемую Поверхность. С минуты на минуту к ним должна была подойти взбудораженная нашими выстрелами подмога. Тогда все будет кончено, едва начавшись. Легионеры отходили в полном порядке, преграждая нам путь к вожделенной цели, и никакого иного способа пройти мимо них, кроме очередных метких выстрелов, не было. Три опытных бойца с алебардами могут долго удерживать такой вот коридор против превосходящих сил противника. Залп пистольеров лишил их этой возможности.

– Мано! – крикнул я. – Хватай де Бушажа и бегом за девушкой! А мы тут позаботимся об отходе.

Побледневший вельможа с перекошенным от ужаса лицом сидел, вжавшись в угол, похоже, всерьез решив лишиться чувств. Но утробный рык и пара увесистых оплеух де Батца напрочь лишили господина гардеробмейстера этой завидной возможности.

– Бегом! – ревел Мано, рывком поднимая полуобморочного хранителя панталон королевы-матери и пинком направляя его вперед.

– Перезарядить пистолеты! – командовал я. – Тащите сюда мебель, устраивайте завалы посреди коридора, высаживайте рамы! Мано! Я жду тебя на крыше!

Теперь вся надежда была на арьергард – ту часть нашего отряда, которая была оставлена прикрывать тыл на случай такой вот «неприятности». Царедворцы – особая порода людей: проявляющие чудеса отваги на глазах у государя, они отнюдь не блещут ею во всех остальных случаях. Так было в Лувре, так было и здесь. Я был более чем уверен, что за многими дверьми сейчас притаились молодые крепкие дворяне со шпагами в руках, причем вполне недурственно управляющиеся с этим прелестным элементом своего костюма. Я видел, как приоткрылись несколько выходящих в коридор дверей, но, различив сквозь висящий в воздухе пороховой дым кирасы и шлемы моих усачей, любопытствующие спешили вернуться в спальни, оставив боевые действия легионерам д'Аржи.

Понятно, в наши планы не входило принимать последний бой у альковных порогов первых красавиц королевства, но хоть чуть-чуть задержать переполошившихся стражей замка было необходимо. Раз уж мы все равно вломились сюда, перебили столько народу, разбудили мадам Екатерину и ее свиту, должен же был Мано в конце концов отыскать предмет своей высокой страсти!

Очередные преследователи возникли из-за того самого угла, из-за которого всего несколько минут тому назад появились мы сами. Шум их суматошного бега был слышен издалека. И потому появление легионеров было ознаменовано очередным залпом моего войска. Клубы черного едкого дыма заволокли коридор. В ответ по нам ударило несколько выстрелов из аркебуз. Добротная мебель приняла причитающиеся нам пули, Осыпав укрывшихся за баррикадой гасконцев дождем позолоченных полированных щепок. Увидеть что-либо сквозь дымовую завесу стало и вовсе не возможно. Пользуясь этим, стража вновь попыталась пойти на штурм, однако второй залп моих пистольеров, похоже, тоже не пропал даром. Крики раненых свидетельствовали о том, что часть выстрелов достигла цели.

Долгожданный свист Мано оповестил, что заветная опочивальня обнаружена и самое время подумать о душе, вернее, о ее спасении. Как говаривал Лис: «Дорогие гости, не надоели ли вам ваши хозяева?»

Лис? Опять Лис?! Да кто это, черт возьми, такой? Аркебузная пуля ударила в высокий гребень мориона, заставляя голову дернуться резко в сторону.

– Что-то мы здесь засиделись, – процедил я, доставая из сапога свой третий, последний, пистолет и взводя курок. – Уходим! К окнам!

На наше счастье, особняк Пти-Мюс от фундамента до самой балюстрады был увит лозами дикого винограда, аккуратно подстригаемого придворными садовниками, чтобы листья и гроздья не затеняли дворцовых окон. Туда-то, на виноградные лозы, и лежал наш путь. Откуда-то издалека, должно быть, от королевской резиденции, донесся тревожный звук ротного рожка.

– Быстрее, быстрее! – торопил я гасконцев, цеплявшихся за резные каменные карнизы и перескакивавших под покров виноградных лоз.

Уроженцы Беарна и Нерака, привыкшие рассматривать мир скорее ввысь, чем вширь, с младых ногтей осваивают искусство лазания по отвесным скалам, цепляясь за каждый камешек, за каждый пробившийся сквозь гранитную толщу кустик. Декоративная же поросль особняка Пти-Мюс была для них не менее удобна, чем добротная веревочная лестница. Мы находились ярдах в десяти над землей, однако путь наш лежал вверх; начни мы сейчас спускаться – непременно бы столкнулись с легионерами д'Аржи, спешащими на помощь ночной страже особняка.

Дорога к спасению вела на крышу, где за обвитой виноградом каменной балюстрадой можно было, оставаясь невидимыми с земли, обойти дворец по периметру и спуститься с противоположной стороны, полагаясь на удачу, трофейные плащи и шлемы легионеров и собственное ратное искусство. Именно в таком порядке.

Де Батц уже ожидал нас на крыше. В одной руке он держал шпагу, в другой – очаровательное юное создание, босоногое, но в красном, перевитом черной шнуровкой платье, явно второпях накинутом на едва проснувшуюся прелестницу. Огромные черные глаза, черные брови, черные, воронова крыла, волосы, тонкие черты лица и удивительно белая кожа – таков вкратце был портрет красавицы, лишившей сна моего лейтенанта, а с его помощью и весь замок Сен-Поль.

– Это она? – спросил я, спохватываясь нелепости вопроса.

– О да, сир!

– У тебя отменный вкус, Мано!

Глаза девушки округлились и стали еще больше.

– А я вас знаю. Вы – Генрих Бурбон, король Наварры.

– Очень верное замечание, сударыня, – поклонился я. – Однако самое время покинуть эту очаровательную крышу.

– Где они?! Где?! – доносилось снизу.

– Гляди-ка, вон они! Лови, они убегают!

Я с удовольствием погладил усы. Мои гасконцы, оставленные для прикрытия внизу, прекрасно справлялись со своей ролью. Толпа легионеров сорвалась с места и, громыхая железом, помчалась в направлении особняка Этамп.

– Да нет! Это не они! Они повернули! Вон они побежали! Лови их, лови!

Карусель погони во всю свою разухабистую прыть закрутилась по дворам, паркам и лужайкам замка Сен-Поль. Дождь закончился, но день, обещая ясную погоду, покрыл все густым предрассветным туманом, скрывая от глаз преследователей не то что искомую жертву, но даже спину соседа.

– Спускаемся! – скомандовал я.

– Ваше Величество! – раздался из тумана голос настолько тоскливый, что его можно было принять за стенания баньши [20] . – А я? Что мне делать?

– Де Бушаж? Как вы здесь очутились? – искренне удивился я.

– Ваш неистовый лейтенант загнал меня сюда своей чертовой шпагой.

– Мано! – Я повернулся к другу. – Зачем?

– Я не мог отпустить пленника без вашего приказа, – ничтоже сумняшеся ответил гасконец.

– Это ты зря! Возвращаю вам свободу, де Бушаж! – гордо провозгласил я. – Да, и вот еще что! Передайте королеве Екатерине, что я не убивал ее сына и докажу это! И еще: когда вас отсюда снимут, прошу вас, не забудьте передать страже, что на деревьях, вблизи калитки, у дворца Сансе, висят три легионера. Их хорошо бы освободить. Прощайте, мсье. – Я чуть поклонился и исчез в тумане, оставляя полуголого вельможу в одиночестве на мокрой крыше. По возвращении в свои покои его еще ожидало немалое разочарование в жизни. Пока мы с де Батцем вели с ним подобающие случаю переговоры, рачительные гасконцы со всей возможной тщательностью очистили комнаты главного гардеробмейстера от всех сколь-нибудь ценных вещей, попавшихся им на глаза. Включая золотые с рубинами пуговицы на платье, заготовленном к церемонии утреннего подъема королевы.

Наконец наш отряд был на земле. Де Батц нес на руках свою драгоценную ношу, сияя точно кормовой фонарь флагманского линейного корабля. Обратный путь был выверен нами до шага. Вряд ли обезумевшая стража, носящаяся по территории замка, точно щенок, ловящий свой хвост, могла помешать нам сейчас добраться до берега. Но на всякий случай у нас был заготовлен для нее еще один сюрприз.

– Пожар! Сбивайте пламя! Пожар! – услышал я удовлетворенно. Вот теперь-то уж точно страже будет не до нас. Ярким пламенем, прорезая утренний туман, пылал особняк парижского прево. Полагаю, к рассвету меж четырех резных башен, окружавших его, должна была остаться лишь груда обугленных развалин.

– Быстрее к реке! – скомандовал я. – Нам необходимо вернуться, пока туман не рассеялся.

* * *

Баркас со всей возможной скоростью двигался вверх по реке. Теперь идти было тяжелее. Течение, бывшее до того на нашей стороне, сейчас старалось замедлить ход суденышка, а то и вернуть его к месту отплытия так, словно сама Черная Вдова была в союзе с духами речных вод. Однако бесчувственные к этому сговору гасконцы, радуясь победе и тому, что все они так весело встречают утро следующего дня, гребли точно заведенные. Только сейчас некоторые из них заметили ранения, полученные во время перестрелки в коридоре. Впрочем, по большей части легкие, вроде глубоких царапин от отколовшихся после аркебузных выстрелов щепок.

– Де Батц! – произнес я, с некоторой завистью глядя на своего лейтенанта, сидевшего под навесом у ног прелестной Конфьянс и держащего в своей руке ее тоненькие пальчики. – Какой сегодня день недели?

– Пятница, сир, – не сводя глаз с девушки, бросил Мано.

– Прекрасно. Проведение, похоже, на нашей стороне. Это день смерти Генриха II, мужа Екатерины. В этот день она не собирает свой совет и ничего не начинает. Значит, именно сегодня нам нужно покинуть Париж.

Вот наконец в предрассветной дымке обозначились контуры пирса, и наш шкипер, велев всем сушить весла, взялся за лежавший дотоле на дне багор, чтобы аккуратно притянуть свое суденышко к причалу. Борт баркаса уткнулся в один из толстых соломенных жгутов, обвивших бревно, и кольцо с замком и цепью заняло свое прежнее место.

– Мано! – прошептал я. – У де Бушажа в покоях было золото?

– Да! – с достоинством ответил мой хозяйственный помощник тоном гордым, точь-в-точь полководец, сообщающий государю о взятии крепости. – Парни обнаружили шкатулку. По виду в ней тысячи две ливров!

Я присвистнул. Учитывая, что издержки аристократа средней руки при дворе в месяц составляли порядка ста ливров, не считая стоимости одежды и украшений, мы нанесли незадачливому вельможе урон размером примерно в годовой его бюджет. А с иными трофеями и того больше. Можно было себе представить, какими словами помянет нас господин гардеробмейстер, обнаружив пропажу. Ей-богу, я вспоминал о нем исключительно с благодарностью.

– Отсчитай-ка лодочнику десяток монет.

Де Батц послушно исполнил мою волю.

– Держи, приятель. – Блестящие кругляши легли в задубевшую ладонь шкипера. – И послушай добрый совет. Если сегодня у тебя вдруг обнаружатся срочные дела вне Парижа – это будет весьма кстати и для тебя, и для нас.

Лодочник обвел пристальным взглядом компанию, сохранявшую итало-разбойничий вид, скривил губы в глумливой ухмылке и вновь протянул мне пустую ладонь. Конечно, это было откровенное вымогательство, но торговаться с соучастником было некогда. Да и не с руки. Легче всего выйти на нас можно было именно через него.

– Мано! Отсыпь ему еще десять! – распорядился я.

– Двадцать, – кратко, но непреклонно выдохнул гроза местных окуней.

Де Батц растерянно посмотрел на меня, кладя руку на эфес шпаги.

– Ладно, пятнадцать, – по достоинству оценив жест злостного плательщика, смилостивился лодочник.

– Мано! Выдай ему пятнадцать золотых. Но запомни, милейший, как только откроются ворота, ты должен исчезнуть из города минимум на месяц.

Рыбарь молча кивнул и, развернувшись, зашагал прочь. Должно быть, собирать вещи.

* * *

Возвращение в «Шишку» мы постарались обставить как можно более скрытно. Пистольеры остались в старом заброшенном доме на Пла д'Этэн, где прежде, по слухам, обитали привидения погубленных разбойниками хозяев. Однако, кроме нескольких нищих, возможно, потомков тех самых разбойников да голодных крыс, служивших им пропитанием, сейчас в доме никого не было. Нищие потеснились, а крысы вздохнули спокойнее, поскольку добросердечные везде, кроме схватки, гасконцы время от времени делились с убогими остатками провизии.

Пробравшись задними дворами к борделю милашки Жозефины, мы вздохнули с облегчением. Радость Мано была двойной. С одной стороны – мы добрались до убежища без приключений, а с другой – всю дорогу от пирса до «Шишки» де Батцу пришлось тащить босоногую Конфьянс вверх по холму, петляя по задворкам, карабкаясь через изгороди и перебегая улицы, чтобы случайно не попасться на глаза какому-нибудь не ко времени встрепенувшемуся стражнику. Впрочем, судя по лицу, ноша скорее радовала его, чем тяготила. Но вот мы были на месте. Воспользовавшись ключом от черного хода, наша компания тихо вошла в спящий бордель и, стараясь никого не будить, прокралась в «королевскую опочивальню». Ночь прошла весело, и самое время было отдохнуть. Конфьянс, удивленная и так до конца не пришедшая в себя, расположилась на единственной кровати, принадлежащей мне, а до того – Жози, я – на раскладной лежанке де Батца, а он сам, устроив мосластые ноги на подлокотниках – на сдвинутых креслах.

Спали мы, должно быть, недолго и проснулись от ужасающего грохота. Не открывая глаз, я сунул руку под подушку за пистолем, разомкнул веки и невольно присвистнул от нелепости представшей моему взору картины. На кровати, прикрывая наготу подушкой, восседала Конфьянс. На полу, под перевернутым креслом, недоуменно тараща глаза на весь белый свет, красовался Мано, пытаясь сфокусироваться на внушительной фигуре Жозефины, являющей собою живую аллегорию правосудия в действии.

– Ты что же это такое вытворяешь, негодник?! – подбоченясь, заорала она, но, сообразив, видимо, что нас могут услышать лишние уши, немедля перешла на трагический шепот. – Ты мне что говорил, подлец?! Нужно помочь девочке, которую, против ее воли, продают в услужение злой старухе? Так или нет?! Что ж ты, морда твоя волчья, не сказал, что старуху звать Екатерина Медичи! Поутру приходит брат Адриэн и рассказывает, мол, банда гасконцев напала на дворец Сен-Поль, спалила дом господина прево, перебила уйму народа и награбила столько, что едва смогла уйти. А вы, мсье?! Вы что же, специально в Париж повадились – наших королей убивать?! Поговаривают, Генриха Валуа голого на крышу загнали, всего изранили, насилу жив остался! Что же это вы разбой чините, господа хорошие?!

– Жози! Жози! – попытался вмешаться де Батц.

– Молчи, кобель противный! Тьфу на тебя, душегуб. Девчонку-то, девчонку зачем сюда притащили? Нешто ей тут место? У меня, между прочим, честное заведение, а не какой-нибудь там притон! Экая ты миленькая! – без всякого перехода продолжила она. – Давай-ка помогу тебе одеться! Не привыкла небось без камеристки!

Переступив через замершего в ошеломлении гасконца, она направилась к ложу Конфьянс, ища взглядом вещи девушки. Как я уже говорил, вещей почти не было – одно лишь платье.

– Да что же это такое? – Всплеснула руками она, обнаружив отсутствие искомых предметов одежды. – А где же белье?! Где туфли?! Ироды, Навуходоносоры, вы так ее и тащили? Она ж застудиться могла! Ну, ничего, голубка моя. Сейчас что-нибудь придумаем! – не умолкала хозяйка. – А ну, отвернитесь, скоты, не видите, что ли, дама смущается!

Мы поспешили выполнить требования Жозефины. Насколько я успел ее узнать, эта разбитная девица могла себе позволить не только обозвать «скотом» короля Наварры, но и, в случае невыполнения категорических требований, использовать для убеждения подсобные средства, вроде того же вышибленного из-под Мано кресла. Из всего потока выпаленных Жозефиной новостей я четко уловил одну, пожалуй, наиболее важную.

С самого утра в «Шишку» явился брат Адриэн, а стало быть, и шанс, что у нас вновь появился транспорт, способный вывезти из города беглецов, которых с этой ночи стало еще больше. Слава богу, теперь у нас было чем заплатить Божьему человеку за его услуги и, что немаловажно, за его молчание.

– Жози! – не поворачиваясь, спросил я. – Ты говоришь, приходил брат Адриэн?

– Почему приходил? Он и сейчас внизу сидит – вас дожидается!

– А ты бы не могла пригласить его сюда?

– Мсье, да вы совсем ума лишились! Девочка же не одета! Вот сейчас я принесу…

То, что произошло дальше, очень явственно напомнило мне, что с умом у меня действительно все еще не все в порядке.

– «Капитан!» – раздался в голове очень внятный и до боли знакомый голос. – "Шоб я так жил! Я не знаю, какого лешего ты скрываешься и почему не выходишь на связь, но теперь мне без всяких яких известно, что ты жив и, на горе французскому двору, здоров. Это, так сказать, в первых строках письма. Во-вторых, надеюсь, что связь все еще с тобой и ее не таскает какой-нибудь ублюдок, обобравший тебя в развалинах Лувра. Он-то все равно меня не слышит. Ну а если связь все еще с тобой, послушай политинформацию. Значит, так. С утреца ко мне в Пти-Шатле явилась лично Е. Медичи с неофициальным, но довольно дружеским визитом. Кстати, не помню, говорил тебе или нет, что, после того как вы рванули Лувр, меня Паучиха посадила отдохнуть в этот самый Пти-Шатле. Не то чтобы на хлеб и воду, но пейзажами и памятниками Парижа можно любоваться только в окошко.

Так вот. С утра она притащилась ко мне в великом огорчении, напела песен о твоих ночных подвигах, моей невиновности и списала меня с казенного довольствия на вольные хлеба. Сделаем вид, что ей поверим, однако хвост у меня длинней, чем лисий раза в два. Мадам наивно полагает, что я с тыгыдымской скоростью помчу к тебе, а заодно и ее шакалов за собой приволоку. Ну, это она погорячилась, мы такие уловки еще в третьем классе во второй четверти изучали. Однако пока придется побегать, стряхнуть топтунов.

Но до того как мы встретимся, Вальдар, я тебя заклинаю, хватит заниматься борьбой с памятниками архитектуры. Что они тебе плохого сделали?

Что еще? А, вот. Сунулся сегодня к пану Михалу. Он о тебе ничего не слыхал с того дня, но ему сейчас ни до чего. У него сидит посольство Речи Посполитой и роет копытом землю. Они хотели в короли Генриха, но, поскольку он теперь вышел в крутые перцы, подбивают клинья под его младшего братика – Францишека. Так что туда сейчас лучше не тыкаться. Да и вообще, тебе бы пора из города валить. Тушкой, чучелом, как угодно. Сядь где-нибудь поблизости и не отсвечивай. Если что, я тебя через Базу по маяку постараюсь найти. Ладно, ты все равно не отвечаешь, надеюсь, хоть слышишь. В любом случае жму руку, Лис. Он же по совместительству Рейнар Серж Л'Арсо д'Орбиньяк. Точка. Отбой связи".

– Мано! Ты помнишь д'Орбиньяка?

– О да, сир! Это ваш адъютант. Он был там, в Лувре.

– Мне кажется, вот тут – в голове, – я ткнул себя пальцем в лоб, – я слышу его голос.

– Но, мой капитан! Этого не может быть!

– Вы не правы, мсье! – послышался из-за спины нежный голосок мадемуазель де Пейрак. – В детстве в дом моего отца в Провансе приезжал известный маг и ученый Мишель Нострадамус. Он мог видеть сквозь время и слышать голоса тех, кто умер или еще не родился.

– И все же я так полагаю: ежели человек говорит с Богом, то это молитва. А уж ежели Бог с человеком, то это… – он покосился на меня, – что-то не так…

– Можно легко проверить – чудятся мне эти слова или нету – поспешил я пресечь его подозрения. – Рейнар сказал, что до сегодняшнего дня его содержали в Пти-Шатле, а сегодня выпустили. Надо лишь послать кого-нибудь туда и порасспросить стражников.

– Это можно, – задумчиво произнесла Жозефина. – Ладно, с одеванием пока покончено. Пойду, постараюсь подыскать что-нибудь приличное для нашей милой девочки да позову брата Адриэна. Он уже битый час дожидается. Вторую бутыль пьет.

* * *

Святой отец появился в комнате спустя несколько минут, озаряя скромное жилище улыбкой благостной, как первое причастие.

– Мир вам, дети мои. Чуть свет, возрадовавшись новому, дарованному Господом дню, я поспешил сюда, дабы словом Божьим умягчить сердца ожесточенных и радостною вестью вселить покой и надежду в души их.

– Святой отец, вы нашли повозку? – нетерпеливо выпалил я.

– Отриньте сомнения и уверуйте, ибо нет ничего невозможного для того, кто поручил себя водительству Господнему! Ваша потеря стоит во дворе в том же виде, в каком оставил ее господин возчик. – Он кивнул на де Батца, уже вполне одетого и со шпагой у бедра. – Прямо сказать, сие не самый достойный экипаж для вас, сир. Но ведь в малом мы узнаем великое. И разве не ступал наш Спаситель босыми ногами по раскаленным камням Палестины? И разве не его пример должен вести каждого из нас?

– Вы знаете, кто я?

– Конечно, сир. После недавней свадьбы мало кто в Париже не знает вас! Я был лишь в нескольких шагах от Вашего Величества, когда кардинал Бурбонский сочетал вас узами брака с нашей милой принцессой Марго. И тогда я сказал себе: вот человек, нуждающийся в покровительстве Господнем, ибо, пока не сломит он свою гордыню, деяния его будут подобны песку под ветром. И разве не Господь обратил стопы мои сюда, в этот вертеп почтенной госпожи Жози, Дабы через меня явить вам непреложное свидетельство о всемогуществе своем.

– Брат Адриэн, неужели вы вернули нашу повозку словом божьим?

– Не совсем, сын мой. Но Господь надоумил меня, как это сделать наилучшим образом. Узрите и убедитесь! – Монах вытащил из рукава сутаны небольшой пергамент и протянул его мне.

– Что это, святой отец? – спросил я, принимая свиток.

– Дарственная на вашу повозку, заверенная парижским нотариусом мсье Ле Шантелье, в которой экипаж, мулы и все содержимое возка, а также упряжь и бич преподносятся в дар церкви Святого Бенедикта.

– Что?!! – в один голос выпалили я и Мано.

– Такова была искренняя воля похитителей. Я не смел им перечить. Но вам не от чего волноваться. Я не склонен отнимать сей возок у вас. Во всяком случае, сейчас, когда он вам так нужен. Но, с другой стороны, посудите сами: я не могу передавать церковное имущество невесть кому, даже если эти «невесть кто» – король Наварры и начальник его гвардии. А потому, как ни жаль мне покидать Париж, но мой долг следовать с вами. Что поделаешь! На все воля Божья!

Мы с де Батцем бессильно переглянулись. Похоже, выбора у нас не было.

Глава 8

Чудес не бывает: из одной мухи можно сделать только одного слона.

Введение в курс естественной магии

Пауза, повисшая в «королевских покоях», безбожно затягивалась. Хотя, может быть, она затягивалась божественно. Кто их знает, эти паузы! Одно было понятно: что-то надо отвечать на столь щедрое и недвусмысленное предложение святого отца.

– Преподобный отче, – начал я. – Вы разгадали наш неумелый маскарад и знаете, кто находится перед вами. Не может быть, чтобы вы не знали о той награде, которая назначена за наши головы. Что же толкает вас помогать нам, рискуя, быть может, жизнью?

– Сын мой! – умильно закатив глаза, вздохнул святоша. – Иуда Искариот, польстившийся на денарии Понтия Пилата, – вот назидательный пример участи того, кто решит оценить монетой жизнь ближнего своего. Быть повешенным на осине – удел их. Когда мне говорят: избиение католиками гугенотов угодно Богу – я не желаю быть католиком! Когда мне говорят, что гасконцы, прибывшие в Париж, враги уже потому, что говорят не так, как мы, – я жалею о том, что родился парижанином! Слова о Боге на устах у Антихриста! Но если эти слова – истина, то я отрекаюсь от истины!

– О-ла-ла! – присвистнул де Батц.

– К тому же, – немного меняя тон, как ни в чем не бывало продолжил брат Адриэн, – я слышал о предсказаниях Нострадамуса, предрекавших вам, сир, королевский венец не только Наварры, но и Франции. Неужто вы могли подумать, что я пожелаю своей рукой разрушить то, что предначертано промыслом Всевышнего. Мой первейший долг всемерно способствовать воле небес, не алкая себе иного вознаграждения, кроме вящей славы Господней. Хотя щедрость к малым есть первейшая добродетель помазанника Божьего. – Он потупил глаза, поглядывая из-под густых ресниц, какой эффект произвели его слова. – Но полно, господа! Теперь у вас есть экипаж. Вы выяснили, отчего я не предал мнимых возчиков в лапы ищеек королевы Екатерины. Теперь самое время заняться более насущными делами. Нынче мы с вами должны выбраться из города. Полагаю, нет нужды доказывать, почему именно сегодня?

– О нет! – не сговариваясь, ответили оба горе-возницы.

– Вот и прекрасно. Сразу должен сказать, что ваш план с бочкой, несомненно, хорош. Но скажите, господа, как вы намерены вывезти это юное создание из города? Быть может, вам кажется, что эта прелестная девица – ангел и может упорхнуть из Парижа, расправив крылья. Придется разочаровать вас: увы, это только кажется. А вот то, что с нынешнего утра мадемуазель де Пейрак тоже находится в розыске как ваша сообщница – непреложный факт.

Девушка ойкнула, испуганно прикрывая ладошкой рот.

– Дочь моя, здесь вы в относительной безопасности, если только где-то во Франции есть место, где живущий может себя чувствовать безопасно. Однако, если мадам Екатерина пожелала вас и именно вас видеть среди девиц своего «Летучего эскадрона», стало быть, у нее были на то вполне весомые причины. Нет такой силы, кроме разве что воли Божьей, которая могла бы заставить ее отступить от своего замысла. Увы, сударыня, сами того не желая, вы ввязались в очень опасную игру. А сегодняшнее ночное приключение к тому же весомая оплеуха ее королевскому величию. Государыня мстительна, как все итальянки. Жизнь научила ее прятать вспыльчивость под непроницаемой маской, но все это живет в ней. Она ни за что не откажется от мысли отметить вам. К сожалению мадемуазель, увидев вас однажды, забыть уже невозможно! А парижане, на беду, запоминают женщин куда лучше, чем мужчин. Потому, господа, надеюсь, вы согласитесь, что место в бочке, уготованное для вас, сир, будет лучше уступить прекрасной даме.

– А-а-а… – начал было я, пытаясь вклиниться в пространные рассуждения благочестивого падре.

– Не стоит тревожиться, сир. Я уже подумал об этом! – поспешил успокоить нас брат Адриэн. – Как мне известно, вы планируете выбираться через ворота Сен-Дени и далее направляетесь в Понтуаз, мсье де Батц?

– Откуда вы знаете? – недовольно бросил ревнивый пистольер, явно огорченный тем, что его замысел столь легко разгадан, да к тому же таким глубоко не военным лицом, как бенедектинский монах.

– Нетрудно было догадаться, – смиренно проговорил брат Адриэн, перебирая четки. – Вы каждый день ездили через ворота Сен-Дени в скорбный приют Святого Лазаря. А ваши гасконцы, с недавних пор обитающие в старом доме на Пла д'Этэн, всякий день разговаривают о друзьях, которые ждут их в Понтуазе, забывая, что среди нищих тоже есть добрые христиане, ходящие к исповеди.

– О, черт! – Де Батц вскочил как ужаленный.

– Умоляю вас, шевалье, не поминайте имени врага рода человеческого. – В глазах бенедиктинца читался поддельный, но хорошо подделанный отеческий укор. – Ибо бродит он, аки лев рыкающий, ищущий, кого бы пожрать! Не зря же говорится: помянешь лукавого – а он тут как тут! Кстати, к вопросу о пожрать! – помедлив секунду, продолжил святоша. – Господин возчик, вам давно уже пора отправляться на рынок за продуктами для приюта. Не желаете же вы выезжать через городскую заставу с пустыми корзинами!

По сути, брат Адриэн был прав, но воспринимать советы, пусть даже самые здравые, от монаха – это было выше сил неистового гасконца.

– Да какого… – начал было де Батц.

– Не поминайте всуе! – суровея на глазах, проговорил монах. – Не беспокойтесь, господа, я выведу вас через городские ворота, ибо считаю нужным это сделать. Без меня ваш маскарад обречен на провал. После сегодняшнего нападения на королевский дворец стража у всех ворот усилена. Прево небезосновательно считает, что сегодня-завтра вы постараетесь улизнуть из города. Прошу вас, сир! – Он обратился ко мне. – Велите своему соратнику следовать моим словам. Вы ведь сами понимаете, что они верны.

Я молча кивнул. Разобиженный де Батц поднялся, ворча себе под нос что-то нелицеприятное по поводу Парижа, Богоматери, священников в целом и лично брата Адриэна. Напялив свою нелепую извозчичью куртку, он собрался было уже идти, но, вспомнив, что шпага по-прежнему украшает его бедро, стал, все так же тихо ругаясь, отстегивать перевязь.

– Нынче сразу после вечерни, господа, я жду вас у церкви Святого Бенедикта. Спрячьте девушку и потрудитесь прийти без оружия. Во всяком случае, сделайте так, чтобы его не было видно. Остальное – моя забота. А сейчас отдыхайте, мессир, и вы, сударыня. Да вот еще что, мадемуазель, не горюйте о том, что судьба привела вас в эту юдоль печали, ибо чистота души возликует и в поруганном теле. Уповайте на милость Господню, ибо она безмерна.

Состроив благостную физиономию, святой отец поднял руку в благословляющем жесте и, повернувшись, не спеша засеменил к двери.

– До встречи, дети мои! – Кинул он через плечо у самой Двери. – Мне еще необходимо сделать кое-какие распоряжения. Запомните: после вечерни у церкви Святого Бенедикта.

* * *

Святой отец удалился, оставив нас с Конфьянс отдыхать перед следующим этапом побега из столицы. Сон был сейчас весьма кстати, но мне отчего-то не спалось. Слушая мерное дыхание девушки, я лежал, закинув руки за голову, размышляя об обещании, данном мной через де Бушажа Екатерине Медичи. Для меня было абсолютно ясным, что смерть короля Карла не могла быть делом моих рук. Я просто физически был не в состоянии самостоятельно вылезти из-под обломков колонны, а уж тем более обнажить кинжал и ударить им в грудь христианнейшего монарха. А то, что он меня пытался вытащить из развалин, я помнил уже наверняка. Но все же кому-то понадобилось убить Его Величество и взвалить на меня вину за его смерть! Очень мило, Сакр Дье!

Могла ли это быть сама Екатерина? То, что она не слишком любила Карла за его буйный нрав, неуправляемость и заигрывание с гугенотами, – это общеизвестно. Общеизвестно также, что Паучиха души не чает в принце, вернее, уже без пяти минут короле Генрихе. И что она издавна желала корону Франции для Анжуйца. Могла ли Екатерина ускорить гибель одного своего сына, чтобы отдать власть другому? В принципе – могла. Уговаривая себя, что Карл смертельно болен и жизнь готовит ему лишь боль и страдания, что смерть Карла – это искупительная жертва, благодаря которой можно будет восстановить мир в королевстве… Могла, но, вероятнее всего, не делала этого. К чему вкладывать кинжал в руки убийцы, когда к твоим услугам такой мастер в изготовлении ядов, как Козимо Руджиери?

Могла ли это быть импровизация кого-либо из приближенных Екатерины, решившего одним махом избавиться от двух королей? Вряд ли. Черная Вдова никого не посвящает в свои замыслы, даже своего любимца Генриха Анжуйского. А ее многоходовые интриги не допускают самодеятельности подручных. За годы своего фактического правления королева уже приучила к такому порядку дел весь двор. Так что если предположить, что Карла должны были убить по ее приказу, смерть эта была бы тихой и безболезненной. Вероятнее всего, во сне.

А вдруг убийцей короля был один из людей гвардии Анжуйца? Возможно такое? Вполне. Генрих терпеть не мог своего брата за то, что тот требовал от него оставить в покое жену принца Кондэ, за гугенотскую любовницу его самого, за дружбу со своим извечным врагом Колиньи. Да хотя бы и за то, что Карл был старше!

Мог ли Анжуйский поручить своим людям убить короля? Вполне. И люди такие у него имелись. Скажем, тот же Луи де Беранже, сьер дю Гуа. Этот – из людей той породы, которым все равно, чью кровь проливать. Было бы для чего.

Коронель [21] дю Гуа. Я отчего-то очень явственно вспомнил: холодный, презрительный взгляд, которым он одарил меня перед уходом из Лувра. Да, точно! Он был в Лувре, был за несколько секунд перед взрывом. Стоял рядом со своим господином. Потом они вместе начали спускаться в подземный ход. Мог он вернуться, вытащить из ножен мой кинжал и ударить им в грудь короля? Мог! Да и ударить мог своим, а мой уже потом всунуть в рану. Что мешало ему подняться вверх после взрыва и нанести предательский удар? Что мешало? Что? Тяжело сказать. Во-первых, неизвестно, возможно ли было пользоваться подземным ходом после взрыва. Во-вторых, если предположить, что вход не был завален, в него должна была ринуться толпа ополоумевших придворных. Против такого течения идти невозможно. Значит, либо убийца после взрыва все еще был наверху, ожидая, когда останется один на один с жертвой, либо он появился позже. Мог ли дю Гуа подняться вверх по лестнице полной народа? Вряд ли. Но почему именно он? Быть может, это был один из гвардейцев принца, из его фаворитов. В той толчее я мог просто не обратить внимание на них. Вероятно, драбанты Анжуйца тоже находились в этот час в Лувре. Не все же грабили ювелирные лавки! Одно можно сказать точно – смерть брата не вызвала у Генриха сильных эмоции и траур по нему не мешает наследнику трона крутить шашни с принцессой Кондэ.

Поговаривают, что он затеял «крестовый поход» на Ла-Рошель, чтобы развлечь даму сердца. Недурственный шаг! С одной стороны, можно попробовать оставить принцессу молодой вдовой, с другой – подновить военную славу Жарнака и Монконтура, не особенно втягиваясь в боевые действия. Сейчас сентябрь. Вскоре коронация. Если поход начнется в эти дни, то в ноябре его уже необходимо будет закончить. Так что война – не война, а так, воинские игрища. Письмо Папе в Рим с верноподданническим прошением расторгнуть брак между гугенотом Кондэ и католичкой Марией Клевской, между двоюродными братом и сестрой, и, наконец, между пассией христианнейшего короля Франции и его отчаянным врагом за это время дойдет до Рима. И его святейшество воочию сможет, убедиться, что молодой король – истинный ревнитель веры, а следовательно, заслужил тот маленький подарок, о котором просит. Дальше – жизнь, залитая солнечным светом и благоухающая розами и лилиями.

Единственная помеха – брат Карл. Один удар – и помехи нет. Мог ли Анжуец убить короля? Мог. Во всяком случае, был заинтересован в этой смерти. Но убивал ли? Не факт.

Вот, к примеру, еще одна кандидатура на роль цареубийцы – Генрих де Гиз. Размах его действий вполне под стать подобной затее. Взрыв Лувра – лучшее тому доказательство! Если я и Карл выходим из игры, Франсуа Алансонский отправляется в Речь Посполитую, новый король оказывается лицом к лицу с Гизом. И не только с Гизом, но и с его католической Лигой. Вот, кстати, причина для Анжуйца повременить с убийством брата. Пусть уж лучше Карл IX разбирается с самозваным Каролингом и любимцем толпы. Моя голова Анжуйцу выгодна в комплекте с телом. Воевать одновременно и с Лигой, и с гугенотами – дело весьма хлопотное и, что немаловажно, дорогостоящее. С кем-то надо договариваться. Вероятнее всего, с гугенотами. Они не рвутся на престол. А после смерти Колиньи и Карлу, и его брату выгоднее вести переговоры со мной, а не с кузеном Кондэ. Анжуйцу так уж точно.

Но это с точки зрения логики. То есть, по меркам французского двора, – абсолютное ничто. Кураж, эмоция, порыв вот это по-французски, а логика… Одна мадам Екатерина при дворе, поди, и знает, что означает сие слово. На своего любимца она влияет, спору нет, но его прихлебатели вполне могли порадовать своего сюзерена таким вот милым сюрпризом. А могли ведь и промолчать?! Нет. Вряд ли. Придворный существо публичное, для него одобрение господина – заветная цель в жизни! Устранение с доски и черного, и белого короля – не просто убийство, не месть. Это Подвиг во имя нового государя! Стало быть, придворный не промолчал бы. Впрочем, дю Гуа мог и поскромничать. Этот молодец из особого теста.

Так кто же? Лазутчик Гиза, затесавшийся в толпу испуганных царедворцев, или все же вернувшийся Луи де Беранже? Кто? Быть может, есть еще кто-то третий, кого я не знаю. Может! Черт возьми, может! И без того, чтобы вернуться ко двору, с этим не разобраться. Возможно ли это? Наверняка да. Но как?! Необходимо искать союзника. Сильного союзника. Сакр Дье!

Мысли мои начали путаться, и, сам того не желая, я заснул сном праведника, давая голове отдых от всех наших вчерашних приключений.

Сон мой был нарушен бесцеремонным вмешательством Жозефины. Впрочем, весьма кстати. В голове опять творился какой-то кавардак. Невесть откуда, из каких-то темных тайников мозга вылезали то образы мифических чудовищ вроде говорящего каменного дэва, то лица людей, несомненно, знакомых, но словно не в этой жизни. Я мучительно пытался вспомнить их имена. Иногда казалось, что вот-вот – и эта приоткрывающаяся дверца в иные миры распахнется, возвращая мне нечто весьма ценное. Но узенькая щелка, сквозь которую виднелись иные, близкие и все же такие далекие жизни, становилась все уже, пока не исчезала вовсе, оставляя меня один на один с кромешным мраком.

– Мсье! – Тяжелая рука Жозефины трясла меня за плечо, нимало не согласуясь с церемониалом королевского пробуждения. – А ну, вставайте, мсье, что это вы заспались! Скоро Уже отправляться пора, а вы все дрыхнете! Давайте-давайте, мсье! Я вам воды солью. Приведите себя в порядок! – Она кивнула на таз для умывания и стоящий рядом позеленевший медный кувшин. – Вставайте, пока вода не остыла!

Я оглянулся, ища глазами Конфьянс. Заметив мой взгляд, Жози поспешила успокоить незадачливого сторожа:

– Она внизу, с Маноэлем. Проверяют тайник в бочке. Поспешите, мсье!

Заботливая бандерша перекинула через руку белое полотняное полотенце и подошла к умывальному тазу, готовясь ли мне воду из кувшина.

– Да, кстати! – словно невзначай бросила хозяйка «Шишки», выливая в подставленные ладони струю теплой воды, – я посылала одну из своих девушек в Пти-Шатле.

– И что? – Я резко повернулся к Жозефине.

– Она говорит, что ближе к полудню из крепости выпустили какого-то гасконца – высокого, тощего, с перебитым носом и весьма бойкого на язык. Стражники жаловались, что он обыграл в карты весь гарнизон замка.

В моей голове, точно продолжение недавнего сна, всплыла картина: верзила, весьма напоминающий описание милашки Жози, с носом искривленным, точь-в-точь латинская буква "S", бросает шарик на миниатюрное подобие карусели, и склоненные над расчерченным на клетки полем шлемы начинают суматошно двигаться из стороны в сторону, нервно ожидая, когда шарик закончит свой бег. «Делайте ставки! – явственно прозвучало в моей голове. – Красное – король Англии, лазурное – король Франции, зеро – Божий промысел! Кручу-верчу, обмануть хочу!»

Клетки завалены монетами. Разочарованные крики проигравших и перекрывающий их вопль: «Изыди, голытьба! Ставки сделаны!»

– Да. Это шевалье д'Орбиньяк! Вне всякого сомнения! – Я плеснул себе в лицо воды, точно пытаясь отогнать навязчивый морок. – Наваждение какое-то! Значит, Рейнар жив! А я, выходит, могу слышать его голос, где бы он ни находился. И не только его!

– Как интересно! – восторженно проговорила Жози с интонацией, ранее у нее никогда не слышанной. Я невольно оглянулся на женщину. В какую-то секунду мне показалось, что передо мной девчонка лет шестнадцати, а не многоопытная хозяйка борделя. Но, словно застеснявшись проявления своих чувств, Жозефина поспешила сменить тон. – Держите-ка, сударь, полотенце да поторопитесь с одеванием. Негоже заставлять ждать почтенного брата Адриэна.

Я не заставил себя упрашивать. Мано уже поджидал меня внизу у повозки. Корзины, полные продуктов, громоздились одна на другой, загораживая доступ к тайнику в бочке и прикрывая высверленное сегодня моим другом отверстие для дыхания. Конечно, хрупкой девушке там было больше места, чем мне. Но, прямо сказать, предстоящая прогулка в бочке должна была стать отнюдь не самым приятным воспоминанием в жизни мадемуазель де Пейрак.

– Ну что, Жози? – увидев спустившуюся вместе со мною хозяйку, начал де Батц. – Спасибо тебе за все. Если что, не поминай лихом…

– Ну уж дудки! – Руки Жозефины уперлись в бока, делая ее неуловимо похожей на античную амфору. – Ты что же думаешь, чертов сын? Сказал: «Прощай, Жози», – и все? Поехал?

– Жози…

– Я уж сколько лет Жози, – отмахнулась она, хватаясь за борт возка. – А ну, потеснись!

– Ты куда? – Обескураженный возница беспомощно посмотрел на меня, точно ища защиты.

– А бес его знает! Вон лучше у этого носатого спроси. – Мадам бесцеремонно ткнула в меня пальцем. – Я с вами еду! Чего стоите, мсье, влезайте. До церкви подвезем!

– Но, Жозефина, а как же «Шишка»? – попытался было урезонить свою подругу Мано.

– А что «Шишка»? Здесь есть кому остаться. – Хозяйка понизила голос так, чтобы ее могли слышать лишь мы вдвоем. – Не смейте мне перечить, господа. Ваши головы нынче, поди, уже более шестидесяти ливров стоят. Что ж мне, вам такие-то деньги дарить, что ли?

– Жози… – попытался было вставить слово я.

– Да нет, мсье. Мне-то не жалко, я подарю. Но вот вам, такие-то подарки принимать не к лицу. Тем более от хозяйки борделя.

В словах наглой вымогательницы был резон. Одному Богу было ведомо, суждено мне стать королем Франции или нет, но Даже государю крошечной Наварры не пристало принимать подобные дары.

– Вы не думайте, мсье, – чуть смягчившись, продолжала Жозефина. – Я вам в пути еще не раз пригожусь. И… – она постучала пальцем по бочке, – без меня не обойтись. Да и вообще, засиделась я что-то тут. Когда маршал Таванн три года назад мне на заведенье денег подарил, радовалась. А сейчас, – внезапно разоткровенничалась хозяйка, – к черту! Надоело. Ну, что ты расселся?! – привычно накинулась на де Батца бордельерша, стремительно переходя из одного состояния в другое. – Всю жизнь здесь торчать собрался? А ну, погоняй! Не слышишь, что ли, – к вечерне звонят! Но! Пошел!

* * *

Колокольный звон висел над Парижем, проникая в самые глухие закоулки. Совсем как в ту злосчастную ночь, три недели назад. Казалось, Я и сейчас смогу вычленить из общего звука сиплые нотки колокола Сен-Жермен Л'Оксеруа, подавшего сигнал к бойне. Впрочем, вероятно, это лишь казалось.

Перекресток перед церковью братьев бенедиктинцев был заполнен народом до отказа. Пока что, неодобрительно поглядывая на проезжающие экипажи, люди еще нехотя теснились и расступались, но парижане все прибывали и прибывали, причем в виде, мягко говоря, странном. Босоногие, в длинных холщовых рубахах, а то и без них, в колпаках кающихся грешников, с узловатыми веревками в руках, то проливающие слезы, как монашка перед родами, то распевающие благодарственные гимны с видом таинственно-восторженным.

Я спрыгнул с повозки де Батца, с великим трудом протискивающегося сквозь это скопище полоумков, и, работая плечами, локтями и коленями, начал пробиваться к церкви, где должен был ждать брат Адриэн. Завидев своего подопечного, он сделал знак рукой, и четверо мускулистых парней, голых по пояс, но в черных монашеских капюшонах, спешно раздвинули передо мной толпу, освобождая проход. Я невзначай заглянул под грубый шерстяной покров одного из них и, к великому удивлению, узнал одного из пистольеров-гасконцев.

– Следуйте за мной, сын мой. – Наш добрый брат бенедиктинец, как обычно перебирая четки, указал на вход в церковь. – Надеюсь, ради спасения если не души, то хотя бы тела, вам не составит большого труда войти в дом Божий?

– Ни в малейшей степени, – пожал плечами я, делая шаг к украшенной деревянным барельефом двери.

– Отрадно слышать сие, сын мой, весьма отрадно! Войди же под этот кров, дающий защиту всякому, взыскивающему ее. – Благостно улыбающийся брат Адриэн распахнул предо мной врата храма. Где-то, в каком-то полутемном чулане мозга, шевельнулась было мысль о том, что первейшему принцу-гугеноту не подобает входить в католическую церковь, а уж тем более искать в ней спасения. Но, честно говоря, этот вялый глас разума затих, даже не коснувшись души. Если коварство бенедиктинца состояло лишь в том, чтобы заманить меня сюда, – что ж, пожалуйста. Сколько угодно.

– Переоденьтесь, сын мой, – критически оглядев костюм нового прихожанина, проговорил монах. – Видели толпу на улице? Вы ничем не должны выделяться из нее. Ваша батистовая сорочка не пойдет. Вот, держите холщовую. Теперь капюшон. Затем вервие.

– Зачем? – озадаченно поинтересовался я, принимая из рук святоши очевидное орудие самоистязания.

– Для бичевания, сын мой. Для умерщвления плоти, – поучительно изрек брат Адриэн. – Вот, смотрите. – Бенедиктинец отобрал у меня узловатый шнур и как ни в чем не бывало с изрядной силой хлестнул себя по спине. – Весь секрет в том, – пояснил он, видя мои выпученные от удивления глаза, – чтобы вовремя остановить руку у плеча. – Если. будете бить е размаху, очень скоро ваша спина превратится в кровавое месиво. Впрочем, несколько хороших ударов во искупление грехов вам бы не помешало, но так уж и быть. Коли Господь хранит вас для дел, ведомых лишь ему, мне ли карать Его избранника? Я дам вам бычий пузырь, наполненный кровью. Привяжите его на спине. Со стороны кровь на рубахе будет выглядеть вполне натурально. Попробуйте, сын мой!

Мое недоумение, должно быть, читалось так же явно, как монограмма Девы Марии на четках святого отца.

– Благочинный Адриэн, что все это значит?

– Сир, я же призывал вас уповать на милость Господню. Да будет вам ведомо, что нынче днем Генрих Анжуйский дозволил наконец предать земле останки адмирала Колиньи, дотоле повешенные у позорного столба на Монфоконе. По просьбе маршала де Монморанси, спасителя Парижа, тело его кузена было захоронено на кладбище Невинноубиенных младенцев, где в утро вашего чудесного спасения расцвел боярышник. Вероятно, вы не знаете, что близ кладбища находится приют, именуемый Пятнадцать Двадцаток, он основан еще святым Людовиком после возвращения из Крестового похода в память о неком слепом рыцаре, жившем в сарацинском плену и делившим с королем крохи своего подаяния. В приюте содержатся триста слепцов, имеющих особое право собирать милостыню у упомянутого кладбища. Так вот, в тот час, когда земля приняла несчастного старца, пятеро слепцов чудесным образом прозрели, словно говоря тем самым парижанам, что и им пора узреть то, что злоба и ненависть сокрыла от их затуманенных невежеством умов: грехи запятнали души их, точно короста тела прокаженных. Ужас и стенания наполнили сердца горожан. Настал день покаяния. День очищения от скверны. – Брат Адриэн умолк. – Кстати, вам это прозрение обошлось всего в пятьдесят ливров.

Толпа самозабвенных бичевателей, повинуясь невидимому мне сигналу, начала движение к воротам Сен-Дени. Уже смеркалось, но никто из бредущих вокруг меня и не собирался возвращаться в Париж до закрытия ворот. Души страждущих необоримо стремились вон из опороченного кровью города в величественный храм Нотр-Дам де Понтуаз, вот уже полторы сотни лет обладающий правом полного отпущения грехов в дни великих праздников.

Сегодня был канун Рождества Богородицы. Колокола пронзительно гудели над городом, знаменуя чудо. Чудо было единственно значимым сейчас в сердцах тысяч людей, вдохновенно полосующих собственные спины и распевающих во все горло:

Когда Господь с горы Сиона

Воззвал к народу своему…

Шестеро гасконцев шли, окружив меня плотным кольцом. Еще шестеро держались чуть поодаль. Бичи в руках, в сапогах кинжалы. Понятное дело, искать ярого гугенота в процессии фанатиков-самобичевателей вряд ли могло прийти в голову ищейкам королевы, но чем черт не шутит! Мы приближались к воротам Сен-Дени, и над парижскими улочками гремело многоголосое: «Народ мой, следуй за мной!»

Как и предупреждал брат Адриэн, охрана ворот была изрядно усилена. Каждая подъезжающая повозка обыскивалась, точно кошелек забулдыги в базарной корчме. Вот дошла очередь и до колымаги Мано. Взоры гасконцев, и мой в их числе, обратились к заветному возку.

– Что везешь? – Седой алебардир подошел к де Батцу и, похлопав ладонью по бочке с тайником, сунул горбатый нос в корзину с зеленью и спрятанными под ней пистолями.

– Так что это ж… Это? – Мано, хлопая глазами, раскинул руки. – Я ж того, в приюте Святого Лазаря возчик. Меня ж тут всякий знает!

– А там что? – кивнул на содержимое возка стражник.

– Да нешто это, того, не видите, господин капрал? Еда для убогих. – Де Батц сунул руку в ближайшую корзину и вытянул кусок мяса на длинной кости.

– Красавчик! – На полных губах Жозефины, по-прежнему восседавшей рядом с простаком возчиком, играла улыбка столь завлекательная, что я невольно отметил, какой желанной может быть властная, шумная Жози, лишь пожелай того. – Ну что ты разглядываешь какие-то кости? Ты лучше сюда погляди! – Она поставила ногу на козлы, давая легкой юбке свободно упасть на бедро и демонстрируя, что под этим ярким лоскутом материи, кроме самой девицы, ничего нет. – Каково?

Привратник сглотнул и потерянно замычал, подыскивая слова:

– С дороги! С дороги! Пошевеливайтесь! – Большой отряд кавалерии, расталкивая древками пик толпу, наконец добрался до ворот. – Освободите дорогу! Немедленно!

– А ну, проваливайте! – наконец сыскал слова всполошившийся страж ворот. – Но! Но! Пошел!

Глава 9

Дорога в рай и дорога в ад вначале расходятся лишь на толщину волоса.

Игнатий Лойола

Пыль из-под копыт сотен всадников облаком окутала окровавленную колонну, отвлекая благочестивых парижан от пения гимнов. Трудно петь гимны, чихая на ходу. Судя по лилиям и алой кайме на вальтрепах [22] , всадники, промчавшиеся мимо нас, были жандармами [23] Анжуйского полка – личной гвардии нового короля. Я с тревогой посмотрел им вслед. Куда мчались эти латники, на ночь глядя, да еще с такой поспешностью?

Между тем уже изрядно стемнело. Добравшийся до приюта де Батц быстро разгрузил корзины, и мы продолжали путь налегке. Самобичеватели, выйдя из города, похоже, растеряли большую часть религиозного экстаза и теперь шли, лениво обмахиваясь своим вервием, точно коровы хвостами. Идти было долго, ночевать следовало во чистом поле, в лесу, где придется, чтобы ни свет ни заря продолжить путь в далекий спасительный храм. Чем более темнело небо, тем более это шествие погонщиков мух теряло первоначальную сплоченность, разбредаясь по сторонам в поисках ночлега, растягиваясь по дороге или же ища, как и мы, попутную повозку, чтобы не топтать попусту ноги.

– Так вот. Нужда заставила эту девицу выйти замуж за одного местного скупердяя, – повествовал брат Адриэн, примостившийся в возке между мной и Конфьянс, закутанной В широченный плащ, должно быть, с плеча мадам Жози.

После поездки в бочке цвет лица девушки был таков, что ночь была единственным спасением ее репутации «обворожительной красавицы». А уж запах дешевого вина, пропитавший платье, наводил на мысль о предстоящих тратах на обновление ее гардероба. Чтобы отвлечь юную прелестницу от подобных мрачных мыслей, брат Адриэн, с наступлением ночи потерявший большую часть своей сиропной святости, услаждал ее слух небылицами, по его уверению, имевшими место быть лично с ним или же с кем-то из его знакомых.

– Жениться-то скупердяй женился, да, видно, мужем был никудышным. И Ленор все подыскивала способ, как бы половчей от него избавиться. Оно и понятно! Мы-то помним, о ком она на самом деле грезила!

– И что это ты, братец, девушку смущаешь?! – обернувшись, кинула с облучка Жозефина, дебютирующая в роли блюстительницы нравов. – Или пристойно доброму монаху поучать невинное дите в проделках полюбовников?!

– Дочь моя! Как любовь Спасителя к пастве своей была выше законов императорских, так и истинная любовь человеческая выше принятого разумением порядка! Ибо что есть человек без любви, как не медь звенящая? Велика ли вина чад Божьих, если бездна неразумения, разверзшаяся между ними, невосполнима ни благим деянием, ни словами молитвы? Если жизнь сирых сих, замерзающих у общего очага, губит в них искру Господню? Неужели же грех искать им тепла, дабы вдохнуть новый пламень в душу свою?

Я только усмехнулся. Положительно, брат Адриэн, ссылаясь на священные тексты и волю небес, мог доказать все, что ему было угодно!

– Так вот, – продолжал свое повествование монах. – Как раз в те дни заболела любимая дочь герцога Савойского – редкостная умница и красавица. Сколько лекарей ни брались ее лечить – никакого толка. Герцог посылал своих слуг во все концы Савойи и Булони. Да что там Булони! Он слал их и к нам в Сорбонну, и в Сиенну, и в Краков. Дочери становилось все хуже и хуже. Наконец герцогские слуги в поисках еще какого-нибудь ученого эскулапа прибыли в городишко, где жила Ленор. Тогда-то она и придумала, что ей делать. Подошла эта девица к гонцу и говорит ему: «Мой муж – великий лекарь. Ему сам король горных эльфов науку врачевания преподал. Да от только слово с него стребовал, что лечить он будет не иначе как из-под палки. Так что, ежели будет отказываться, а он обязательно будет кричать, что знать не знает целительских премудростей, – хватайте дубинки и бейте его, пока не согласится». Побежал гонец со своими людьми к нашему скупердяю, подхватили его под руки и кричат: «Поехали скорей к герцогу во дворец, дочку его спасать!» Тот, конечно, ни в какую. «Какой из меня лекарь, когда я всю жизнь шерстью торгую?!» Но они-то к этому были готовы! Схватили кто что и давай его поперек спины охаживать, приговаривая: «Поедешь, каналья, герцогову дочку лечить, поедешь!» Долго ли били, того не ведаю. Но только выбили согласие. Да и как тут не согласишься, коли сам чуть жив!

Привезли избитого торговца к герцогу. А тот и с чего начать-то не знает. Вознес он искреннюю молитву Господу, умоляя Его явить свою великую милость… Вот! – Брат Адриэн перебил сам себя. – Я же говорил вам, дети мои, что сия поучительная история о пользе искренней молитвы! – Он победоносно обвел взглядом окружающих, ждущих продолжения назидательной проповеди. – Да! Сотворил горе-лекарь молитву, пошел к принцессе… Уж как там что пошло – одному Богу известно. А только девушка-то вскоре выздоровела!

– Правда? – доверчиво спросила Конфьянс.

– Истинная правда! – деланно удивился святой отец. – Буду я врать! Герцог щедро наградил своего нового лекаря и оставил его при дворе.

– Это хорошо! – одобрительно кивнула головой девушка.

– Хорошо, конечно! – продолжил брат Адриэн. – Да только истории еще не конец. С той поры, как его светлость назначил бывшего торговца придворным целителем, тому совсем покоя не стало! Чуть у кого что заболит – враз к нему с палками бегут. Гонец-то всем поведал, откуда у торговца шерстью лечебная сила. Тому делать нечего – молится да лечит, молится да лечит. Властитель замок ему подарил, золото под ногами валялось – он его не замечал. Только одни молитвы и лечение на уме. Каким скрягой был, а вот ведь хоть и из-под палки, на святым человеком стал!

– Поучительно! – проникновенно вздохнула наша юная спутница.

– Бесспорно, поучительно! Но и это еще не конец! Так прошел год, может, два. И тут внезапно в Савойе начался страшный мор. Несметные толпы устремились к замку великого лекаря, размахивая дубинками и требуя исцеления. Последнее, что слышали благочестивые савойары от зерцала медицинской премудрости, – слова молитвы, едва различимые под градом ударов… – Монах замолчал.

– А в чем же мораль? – не удержался от вопроса я.

– Мораль? – задумчиво повторил брат Адриэн. – Мораль благостна. Ленор, которая смиренно молилась о счастье с любимым, унаследовала прекрасный замок, полный золота. Мор после смерти врачевателя сам собой прекратился. Теперь вот архиепископ Булонский в Риме добивается канонизации убиенного великомученика. Говорят, пол в посвященном ему храме будет выложен теми самыми дубинами, которые принесли гибель новому святому – покровителю Савойи. Так что прихожане, входя в дом Божий, будут ногами своими попирать орудия убийства. – Священник осенил себя крестным знамением. – Но вот о чем я подумал. Из-под палки можно стать даже святым. Вот только жить с этим долго не получается… – Он замолчал, и мы тоже не раскрывали рта, точно боясь своими обыденными словами спугнуть что-то очень важное, произнесенное сейчас.

Луна, торчавшая в небе, точно серебряная монета из прорехи в кармане, скупо освещала дорогу, все еще полную устало бредущего люда. Сытые мулы, не слыша посвист бича, прядая ушами, лениво тянули повозку. Шедшие рядом гасконцы по одному, по два влезали на нее отдохнуть, затем спрыгивали, меняясь местами со своими утомленными товарищами. Но главное было достигнуто: Париж остался далеко позади. Теперь можно было вздохнуть свободнее. Конечно, расслабляться было не время и не место. Но как говорят у нас в Наварре: «Где корона – там и власть!» И вне столичных стен Черной Вдове добраться до меня будет куда как тяжелее. Сейчас же самое время было позаботиться о ночлеге.

* * *

Я лежал в возке и, подперев рукой голову, смотрел на костер, возле которого отдыхали мои пистольеры. Жаренное на вертелах мясо было съедено, вино выпито, байки рассказаны. Теперь дошло дело и до сна. Краткого, тревожного, с оружием под головой, но все же отдыха. Гасконцы храпели, ворочаясь с боку на бок, на жестком земляном ложе. Караульный, сидя у самой кромки огня, полировал шпагу, напевая под нос что-то едва слышное. Надо было спать, но мне не спалось. В голову опять, точно поймав момент, лезли мрачные мысли об убийстве Карла, Божьим недосмотром короля Франции.

Чья рука обнажила мой кинжал и всадила его в грудь государя? Кто приказал совершить это подлое убийство? Дю Гуа или Гиз? Или все-таки кто-то еще? Кто может помочь мне разобраться в этом ребусе? Только тот, кто и сам хотел бы выяснить правду.

Кто, например? И я начал мучительно вспоминать придворных вельмож королевы, короля и Лотарингского дома, стараясь найти среди них тех, кто мог бы быть полезен в этом деле.

Маршал Монморанси? В день бойни он вел себя вполне достойно. К тому же Колиньи его родственник и, поскольку смерть адмирала не сулила мужу Дианы д'Ангулем, внебрачной дочери короля Генриха II, никакого наследства, был с ним дружен. Род его – один из могущественнейших в королевстве. В Лангедоке так вообще неясно, кто правит – король или Дамвиль, младший брат маршала. Да, при известных условиях Монморанси может быть весьма полезен. Но в ту проклятую ночь его не было в Париже. А убийство, во всяком случае, в том виде, в котором оно было совершено, не могло быть спланировано заранее. Кто же мог предполагать, что Мано с пистольерами захватит Лувр? Что Гиз решит разрубить гордиев узел столь экзотическим способом? Конечно, чем черт не шутит. При дворе слухи распространяются быстро. Может, какое словечко заветное к нему сорока и донесла, но это, как говорится: «Или да, или нет, или может быть». А вот что можно сказать точно: лишь только пройдет положенный траур по королю, Монморанси и думать о нем забудет. Это не союзник.

Кто же тогда? Вельможи Екатерины, все эти офранцузившиеся итальянцы: Гонзаго де Невер, Гонди де Рец, Сальвиати д'Аржи. От этих толку еще меньше. Временщики! Без одобрения Екатерины они и шагу не ступят. Кто еще?

Мари Туше – возлюбленная Карла? Эта уж точно желает знать правду. Она короля действительно любила. К тому же Мари – гугенотка, а стало быть, вероятно, не откажет в помощи королю Наварры. Вот только проку от ее помощи, что от мухи окороков. Ей она сейчас самой нужна больше, чем кому-либо. Без Карла она никто.

А, скажем, сама Екатерина? Мысль, быть может, бредовая, но почему нет? Ведь если считать, что Паучиха непричастна к убийству, то ей оно – плевок в лицо. Во-первых, любимый не любимый, а все-таки сын и король. Спускать такое – значит поощрять цареубийство. Такой грех в семействе Медичи не в чести. Во-вторых, и это, быть может, даже важнее, чем первое. Если Карла убили не по указу матери, а, вероятно, это именно так, значит, его смерть не входила в планы королевы. Может ли Черная Вдова позволить кому-либо играть в такие игры на своей доске? Никогда в жизни! Она в прежние годы слишком долго терпеливо сносила унижения, чтобы теперь простить кому бы то ни было даже намек на них. Что из этого следует? Что волею судеб в этом деле мы на одной стороне. Имею ли я право пренебрегать таким союзником? Ни в коем случае! Остается одна мелочь – доказать моей милой теще, что мы не враги. Роли поменялись. Не так давно в Лувре она меня убеждала примерно в том же.

В любом случае нужна встреча! Конечно же, не в Париже. Там до Екатерины не добраться, лучше и не пробовать. Где тогда? Нет вариантов. Пока нет. Хорошо, временно оставим. До изменения обстановки. К тому же д'Орбиньяк сказал, что она и сама ищет со мной встречи. Значит, случай обязательно представится. Необходимо только обставить это рандеву надлежащим образом. А то ведь, неровен час, умрешь и не заметишь.

Кто еще? Кто заинтересован в том, чтобы дознаться до истины? Никто? Совсем никто? М-да. Выходит, так. Хотя… О чем это я?! Как же нет?! Есть! Моя дражайшая супруга Маргарита Валуа! А если вдуматься, то и ее сестра Клод, жена герцога Карла Лотарингского не прочь разузнать побольше об убийстве брата. Судя по слухам, именно у нее, в Шалоне, сейчас и лоселилась прекрасная королева Наваррская. Поговаривают, что болезнь старшей сестры Марго, помешавшая ее светлости прибыть на нашу свадьбу, была вызвана известиями о готовящемся в Париже «празднестве». Если так, то, возможно, и о смерти брата его очаровательным сестрам что-либо известно. Как ни крути, как ни выходи из себя, а один из главных подозреваемых в организации этого подлого убийства нынче ночью скрашивает тоскливое одиночество моей жены.

Сакр Дье! С этим надо кончать! Погостила, и хватит. Пора и честь знать. Пожалуй, самое время заехать в Шалон за моей ненаглядной половинкой. Этого ни Паучиха, ни Марго, ни Гиз от меня наверняка не ожидают. Что ж, вот и славно! Значит, так и сделаем.

– Отчего вы не спите, сын мой? – раздался возле самого плеча голос брата Адриэна.

Я невольно вздрогнул. Погруженный в раздумья, я и мыслить позабыл о соседях по импровизированной лежанке.

– Думаю. – Мои сказанные вполголоса слова прозвучали в ночной тишине неожиданно громко.

– Похвально, сир. Вот деяние, столь же полезное для государя, сколь и редко встречающееся в наши дни. Не преступлю ли я порога вежливости, осведомившись, что же тревожит вас в такой поздний час?

– Размышляю о смерти кузена Карла.

– Вот как? И это, судя по всему, гнетет вас?

– Я не убивал его, святой отец, и намерен доказать это во что бы это ни стало.

– Сын мой! Что и кому вы собираетесь доказывать? Покуда вы слабы и гонимы, на устах у всех вы будете слыть убийцей, даже если сам покойный государь, восстав из гроба, назовет имя истинного убийцы. Молва столь же жестока со слабыми, сколь раболепна пред сильными мира сего. Станьте сильным – и вы опровергнете все обвинения, которыми осыпав вас двор и чернь. Господи! – вздохнул монах. – Мне ли это говорить вам? Ведь ваши же пасторы твердят, что успешность и есть знак любви Господа к своему неразумному чаду.

– Вы тоже не любите гугенотов?

– Сир, мне не пристало их любить. Но, честно говоря, не писания Кальвина и Лютера тому виной. В них, несомненно, много верного, и наша церковь, безусловно, нуждается в глубоком очищении и покаянии. Беда в другом. В той самой успешности. Ведь стоит подобной красивой на первый взгляд идее возобладать в мире, как разбойник, ограбивший бедного пахаря, окажется более любимым Всевышним, чем смиренный сеятель, взращивающий хлеб в поте лица своего. Кто же захочет пасти овец и стричь шерсть, когда купец, продающий ткань, сотканную из этой шерсти, успешнее и ткача, и стригальщика, и пастуха? Ваши пасторы, надеюсь, по недоумию, а не из злого умысла готовы разрушить мир, в котором каждому есть место, ради Господа, ссужающего свою милость под проценты. Впрочем, князья, возносящие на щит имена ересиархов, и думать не думают ни о высоком предопределении мирового порядка, ни о том, что несет пастве столь обманчиво прелестное толкование Божьего слова. Они говорят, позабыв о Творце: «Чей закон, того и вера». Но не здесь ли скрыта затоптанная грязными ногами граница, отделяющая данного Царем небесным государя от алчного разбойника. Вот, к примеру, вы, мессир, можете ли назвать причины, которые подвигли вас сменить веру дедов на ту, что завещала ваша покойная матушка?

– Отчасти вы сами ответили на свой вопрос, преподобный отче. Такова была воля моей матери. Отчасти же виной тому разврат и непотребство, которые творятся в Церкви Римской.

– Я уже говорил об этом, и здесь вы правы. Грехи наши преследуют нас, точно слепни девицу, обращенную Зевсом в корову, – вздохнул монах. – Но и первая, означенная вами причина, и вторая – по сути своей светские и имеют отношение к вере не более, чем одежда, которую вы носите, – к вам. Месяц назад это было одеяние вельможи, затем потертая куртка возчика, вчера ночью – кираса воина, сегодня – плащ странника. Впереди же, когда верны предсказания Нострадамуса и Козимо Руджиери, вас ждет горностаевая мантия франкских королей. Но и то, и другое, и третье – всего лишь одеяние. Вы не перестаете быть Генрихом Бурбоном, меняя одно платье на другое.

– Постойте. – Я приподнялся на локтях. – Вы что-то говорили о предсказании господина Руджиери? Вот это новость! Я ничего о нем не слышал!

– Сие неудивительно, – мягко заверил меня неспешный собеседник. – Дело обстояло в великой тайне. Вскоре после смерти ее старшего сына короля Франциска II Екатерина Медичи, укутавшись в широкий черный плащ и закрыв лицо маской, посетила особняк знаменитого мага и астролога в его парижской лаборатории. Она желала знать судьбу королевского венца. Кудесник по ее приказу вывел на стену над очагом тени тех, кто будет править страной еще при жизни мадам Екатерины. Каждый из фантомов, появляясь, делал столько кругов, сколько лет было суждено править очередному государю. Сначала появилась тень убиенного короля Карла. И хотя колдовство богопротивно и чуждо мне, я вынужден признать, что именно столько кругов было сделано несчастным государем, сколько лет он восседал на троне. Затем появился Генрих Анжуйский, но исчез. не завершив даже одного круга. За ним неожиданно возникла тень герцога Гиза, но тут же развеялась. А вслед ей появилась ваша и не исчезала до самого конца магического сеанса. Стало быть, сир, Екатерина Медичи умрет раньше вас. – Он замолчал и добавил после недолгой паузы: – Вы будете править Францией долго и славно.

В нескольких шагах от нашего возка потрескивал костер. Что-то напевал караульный, проверяя кремни в пистолетном замке и тщательно очищая от нагара затравочное отверстие в стволе. Желтые звезды смотрели на нас глазами волчьей стаи, притаившейся в непроглядном небесном лесу.

– Святой отец! – начал я, осознавая услышанное. – Но скажите, ради бога, если дело обстояло именно так, как вы о том поведали, откуда же вы знаете о нем?

– Париж, сын мой, не такой большой город, как он о себе мнит. Не спорю, быть может, и есть в нем что-то, что паче чаяния не известно школярам и выпускникам Сорбонны. Но что касается дел королевского двора, поверьте мне, сир! – там нет ничего тайного, что бы при желании не стало явным. В том деле, о котором я вам поведал, все очень просто. Один из моих приятелей – секретарь господина Руджиери. А, как известно, секретарь и секрет – слова одного корня!

– Вот оно как! – Я усмехнулся.

Что и говорить, знакомство – вещь великая. Разговор с, братом Адриэном заставил меня по-другому взглянуть на методы решения загадки убийства Карла Валуа. Несомненно, герцоги, маршалы, королевы, принцы, кардиналы и иные вершители человеческих судеб могли мне при желании поведать многое. Но вряд ли намного меньше знали секретари, писари, камердинеры, гувернантки, не говоря уже о духовниках, с которыми было трудновато договориться, но при умелом подходе кладезь их познаний был воистину неисчерпаем. Все они ежеминутно находились рядом с великими мира сего, необходимые им для устроения дел и столь же незаметные в обиходе, как стол или тарелка.

– Время спать, сир, – посоветовал монах.

– Пожалуй, вы правы, – кивнул я. – Один только вопрос напоследок, ежели позволите. Когда б отбросить в сторону Иуду с его сребрениками и прочие божественные тексты, скажите, отчего, узнав нас с Мано, вы не предали преступников в руки прево?

– Я же уже объяснял вам, сын мой.

– И все же, согласитесь, шестьдесят тысяч ливров – весьма неплохие деньги для бедного каноника.

– Шестьдесят пять тысяч, сир; Вы забываете о прелестной головке мадемуазель де Пейрак. Хотя, если бы кто-нибудь спросил меня, я бы оценил ее куда дороже, чем обе ваши вместе. Но, во-первых, в казне сейчас нет таких свободных денег. Мне это доподлинно известно. Я учился вместе с нынешним учетчиком королевского казначейства. От силы за вас троих мне бы дали тысячу ливров, И хотя я всего лишь четвертый сын помощника прево в забытом Богом Ла Вонсее, по счастью, рожденный в Париже; и весь мой бенефиции [24]– мешок зерна с мельницы в деревушке Жантийи, в одном лье на юг от Парижа, да и тот у меня пытаются оспорить в архиепископском суде, я не стану предавать короля, просящего меня о помощи. Быть может, это и гордыня, да простит меня Господь, но, посудите сами, – ведь не каждый день к бедному монаху обращается за помощью помазанник Божий! Ведь так, сын мой?

– Так, – согласился я, усмехаясь. Подобное объяснение нравилось мне куда как больше, чем прежние – высокоморальные.

– Ну хорошо! Это во-первых. Значит, есть и во-вторых?

– Это уж и совсем просто! Как я уже говорил, за ваши головы я бы получил не более тысячи ливров и, как водится, славу спасителя отечества от таких отъявленных негодяев, прошу прощения, сир, как ваше величество и Маноэль де Батц.

Конечно, после печально известной бойни в Париже поуменьшилось гугенотов, но все же их куда больше, чем того хотелось бы архиепископу Парижскому. Далеко бы ушел я с этой славой и своей кровавой тысячей ливров? Вряд ли дальше ближайшей осины! К чему мне это? К чему мне пятно человека, предавшего в руки палачей потомка святого Людовика? Уж лучше я помогу вам спастись, и, быть может, мои слова умягчат вашу душу, помогут найти ту узкую тропку меж оскаленных пастей чудовищ, жаждущих крови, ту тропку, что приведет Францию к миру и благополучию. Так-то, сир! – Служитель Господа закончил свою речь и, помолчав, добавил: – Желаете ли еще что-нибудь спросить?

– Если можно, отец мой! Как вам удалось заполучить обратно нашу повозку?

Брат Адриэн загадочно улыбнулся:

– Это долгая история, сын мой. Быть может, я поведаю ее как-нибудь в другой раз. А сейчас не время ли вспомнить, что Господь создал ночь для сна?

* * *

Утром мы продолжили свой путь в Понтуаз, уже не особо скрываясь, хотя, понятное дело, не поднимая над лазаретной повозкой знамя Наварры. Там, в назначенном месте, неподалеку от города, заранее предупрежденный запиской о нашем возможном появлении, должен был ждать знакомый мне еще по Лувру корнет де Труавиль с остатками воинства. Однако надеждам нашим было не суждено свершиться. Не успели мы проехать и пяти лье, как навстречу нам потянулась понурая толпа самобичевателей, окончательно потерявшая вид церковной процессии.

– Куда вы, дети мои? – воскликнул брат Адриэн, поднимаясь во весь рост на тряском экипаже. – Понтуаз в обратной стороне!

– В Понтуазе бой! – уныло подняв на него глаза, пояснил какой-то парижанин, удрученно волокущий за собой по земле окровавленное узловатое вервие.

– Говорят, швейцарцы напали. Впереди – застава, дальше никого не пропускают.

– Тпр-ру! – Мано натянул вожжи, останавливая мулов. – Проклятье! Не успели!

Все было понятно без лишних слов. Пока я приходил в себя, отлеживаясь в «Шишке», гасконцы, швейцарцы, шотландцы, вырвавшиеся из кольца горящего Лувра, шумно праздновали свою боевую удачу. До поры до времени. До того часа, пока не закончились золото и награбленные во дворце драгоценности, жители Понтуаза с досадой, но сносили присутствие в городе банды разгульных вояк. Но со временем деньги закончились, и возмущение почтенных буржуа достигло предела. Скорее всего такое нетерпение им дорого обошлось. Насколько я понимал, кроме собственного полка у Анжуйца сейчас реальных сил не было. Ну, может быть, еще итальянский легион королевы, но это охрана дворца. Если принц-престолоблюститель шлет на подавление какого-то заурядного дебоша свою гвардию – значит, не иначе как существованию Понтуаза угрожает большая опасность.

– Где назначена встреча? – кратко спросил я.

– В лесу Буа-Соланж, – так же коротко ответил Мано. – В развалинах аббатства Святого Ремигия.

– Далеко отсюда?

– Еще три лье по дороге, а там лесом пару лье.

– Ты сможешь найти их?

– Конечно, сир! И я, и ваши пистольеры.

– Прекрасно! Сейчас мы съезжаем с дороги, находим укромное место, где можно переждать опасность, и посылаем человека в аббатство.

– Слушаюсь, сир! – Де Батц хлестнул мулов, заставляя их свернуть с проезжей дороги. Повозку тряхнуло. Заросшая лопухами канава приняла в себя задние колеса, но длинноухие Упрямцы, с трудом перебирая ногами, все же вытянули застрявший было возок, и мы покатили к маячившему чуть поодаль дубняку, оставляя колею в высокой, уже желтеющей, по-осеннему блеклой траве. Укромное место сыскалось довольно скоро. Да и мудрено ли найти укрытие от посторонних глаз в стране, покрытой лесами и столь холмистой, что с высоты Всевышнего она, должно быть, представляется окаменевшим штормовым морем, да к тому же покрытым отчего-то густой щетиной.

– Ну что, Мано! – начал было я, когда мы наконец расположились на привал. – Кто едет в аббатство?

– Если позволите, сир, – я сам отправлюсь.

– Не позволю! Ты и так в эти дни рисковал жизнью ежечасно! Не забывай: сегодня тебе противостоит не городская стража, которая тебя до последних дней в глаза не видела, а гвардейцы герцога Анжуйского. С ними ты небось поближе знаком?

– Было дело! – вздохнул де Батц, конфузливо почесывая затылок. – Так ведь и их анжуйцы тоже знают. – Мано кивнул на моих телохранителей. – И на Пре-о-Клер встречались, и на свадьбе вашей за здравие вместе пили.

– То-то и оно! К тому же здесь надо тихо пройти, а вы… Одна только твоя погоня за каретой епископа чего стоит!

– Так ведь… Конфьянс… Это ж… – стыдливо потупился гасконец, теребя в смущении длинный черный ус.

– Ладно-ладно…

– О чем вы спорите, судари мои? – спрыгнув с возка, осведомилась Жозефина. – Тут и думать нечего – я пойду! Меня и анжуйцы знают, и гасконцы знают. А ежели что, так, памятуя прошлые деньки, вернее, прошлые ночи, – Жози хихикнула, – небось и сам маршал Таванн придет мне на выручку.

– Но это может быть опасно! – произнес я, понимая, что слова этой разбитной румянощекой девицы, несомненно, верны. – Дикие звери, патрули на лесных тропах…

– Вы правы, сын мой, – вдумчиво проговорил брат Адриэн. – Опасность подстерегает всякого и всечасно. Живущий в этом лучшем из миров – всегда в опасности. Но милость Господня безгранична, и истинно верующий защищен тем, чье могущество выше силы воинов и власти земных князей. Я проведу эту достойнейшую женщину в аббатство Святого Ремигия. Так будет спокойнее и ей, да и мне есть над чем поразмыслить, ибо что может быть печальнее и поучительнее, чем развалины святого храма.

– Развалины двух храмов, – не задумываясь, выпалил сообразительный гасконец, решивший, видимо, блеснуть глубокими познаниями в арифметике.

Взгляд, который метнул на него падре, тяжело было перевести на французский, не употребляя при этом слов, не предназначенных для нежного дамского ушка.

– Брат Адриэн! – начал я, спеша сгладить неловкость положения. – Божье слово, конечно, великая сила, но вряд ли оно способно отвратить клинок разбойника от вашей груди.

Монах молитвенно сложил руки перед собой:

– Все в руце Господней, мы – лишь персты ее!

– Прошу вас, сударь! – Он поманил одного из пистольеров, слушавшего нашу беседу. – Обнажите свой клинок и нападайте, как если бы я был вашим врагом.

Гвардеец вопросительно посмотрел на нас с Мано, затем, пожав плечами, обнажил шпагу и сделал короткий выпад в сторону монаха. Длинные четки со свистом врезались в его запястье, точно камень, выпущенный из пращи библейского Самсона, заставляя ладонь разжаться и выпустить оружие. Еще миг – и гасконец лежал на земле со все теми же четками, обвитыми вокруг шеи.

– Господь – моя защита! – Возвращаясь к прежнему благостному тону, проговорил брат Адриэн, выпуская свою жертву. – К тому же я ведь не всегда священником был. Не беспокойтесь, мы с Жозефиной дойдем до аббатства и вернемся еще до вечера.

– Благодарю вас за урок, святой отец! – Я приложил руку к груди и поклонился. – Ступайте! С нетерпением жду вашего возвращения.

– «Капитан!» – залпом прозвучал в голове знакомый до физической боли голос д'Орбиньяка. – «Жив, курилка! Сыскался, блин, сыскался след Тарасов!!!»

В мозгу моем мелькнула какая-то парижская улочка, видимая сквозь узкое оконце так, словно я глядел на нее чьими-то чужими глазами. От неожиданности я зажмурился и, пытаясь схватить воздух, раскинул руки, чувствуя, что земля вылетает у меня из-под ног.

Глава 10

Прочность карточного домика не зависит от количества козырей.

Германн

Я потряс головой. Идиотское состояние не проходило. Чертовски непривычно видеть одновременно и мир вокруг себя, и точно так же ясно еще какой-то иной пейзаж, бог весть как далека отсюда. Непривычно и жутко. Или… Или все же привычно? Я поймал себя на ощущении, что мозг с какой-то удивительной легкостью перестраивается, преспокойно воспринимая обе картинки.

– «Капитан! Ну, блин, и где тебя носило? Я тут суечусь, разливаюсь соловьем, можно сказать, серенады тебе распеваю, а ты ни куешь ни мелешь?!»

Поток информации, лавиной хлынувший на меня из неизвестного далека, явно нуждался в дополнительном переводе. Кто и для чего пел мне серенады, с чего вдруг я, король Наварры, должен был ковать и, что совсем уж несуразно, при этом молоть?..

– «Это шевалье д'Орбиньяк?» – неуверенно поинтересовался я.

– «Капитан, у тебя че, в башке кукушка завелась? Это я – Лис!»

– «А где д'Орбиньяк?»

– «Т-так!.. Ну-ка, давай по порядку. Я – Сергей Лисиченко, сотрудник Института Экспериментальной Истории. Ты – Уолтер Камдайл, Вальдар Камдил, как тебе больше нравилось, на кельтский манер».

– «Я – англичанин?!» – перебил я голос в голове.

– «Конечно! Ну, то есть, строго говоря, вестфольдинг. Но последние …дцать веков твой род обретается в Британии».

– «Не может быть, чтобы я был англичанином! Я – король Наварры!»

– «Ага! А я – президент Соединенных Штатов».

– «Голландии?»

– «Венесуэлы! Ты че. Капитан, совсем головой повредился?»

– «Шевалье! Вы разговариваете с королем!» – возмутился я.

– «У-у-у!» – тоскливо взвыл в моей голове д'Орбиньяк. – «Эк тебя проняло! Без поллитры не разобраться! Так, маленький тест на королевскостъ. Ну-ка! Быть или не быть – вот в чем вопрос! Умоляю вас, сир, блин, продолжите эту строку».

– «Достойно ли смиряться под ударами судьбы, иль стоим оказать сопротивленье и в смертной схватке…»

– «Хватит-хватит, умница! Верю, читал, А скажите, Наваррский Генрих Антуанович, вас не смущает, что вы ответили мне на чистом английском языке?» – Во въедливом голосе д'Орбиньяка слышалось злорадство.

– «Вероятно, в детстве я получил хорошее образование!» – не сдавался я.

– «Ну, с этим-то трудно спорить. Итонская сельская школа – это вам не хухры-мухры! Ладно! Подойдем с другого конца. То, что автору прочитанных тобою строк Уильяму Шекспиру на сегодняшний день всего восемь лет и до написания трагедии „Гамлет“, монолог из которой ты только что цитировал, осталось всего ничего – девятнадцать годков, тебя ни на какие мысли не наводит?!»

– «Этого не может быть!» – ошарашено проговорил я.

– «Может!» – жестко отрезал шевалье. – «И не просто может, а так оно и есть!»

– «Невероятно!»

– «Вальдар, вот ты Фома неверующий! Впрочем, тебя и в прежней-то жизни с выбранного курса бульдозером было не свернуть, Как же ж тебе доказать?! Ну постарайся вспомнить! Сюда нас заслали, чтобы спасти настоящего Генриха Наваррского из Лувра во время Варфоломеевской ночи. Генриха там не оказалось. Кстати, где он, так толком и по сей день никто сказать не может».

– «Да, я помню. Мы были в Лувре. Я направил тебя с Екатериной Медичи за войсками маршала Монморанси, потом был взрыв, контузия…»

– «Так, диагноз ясен! Бой Вальдара с головой был выигран из-за неявки противника. Пациент скорее жив, чем мертв. Но на фиг ему это сдалось – он и сам не знает! А помнишь, как мы с тобой Жанну д'Арк освобождали?»

– «Жанну д'Арк? Значит, это был не сон?»

– «Нет!» – радостно завопил совсем уж было отчаявшийся Лис. – «Мы ее освобождали. А потом приперся Бедфорд и закинул нас сюда».

– «Герцог Бедфорд – наместник Франции?»

– «Нет! Его дальний потомок! Представитель Ее Величества в Институте», – в изнеможении возопил шевалье д'Орбиньяк.

Я молчал, ошеломленный услышанным. Как оказалось, все это время я жил не своей жизнью, а моя же находилась где-то в другой стороне, где-то поблизости. И я лишь едва различал ее след!..

– «В общем. Капитан, можешь верить, можешь нет, но все же напоминаю: у тебя на груди висит такая изящная штучка, с виду напоминающая нательный крест. Это – прибор закрытой связи. Я тебя умоляю, ради бога, не снимай его, не меняй на водку, не награждай им особо отличившихся героев борьбы и бокса, а уж тем более героинь! Маяк у тебя сейчас, слава КПСС, работает в полный рост, так что накрайняк по нему сыщу. Но ты уж будь добр, держись на связи, не теряйся. А то ведь если ты здесь, не дай боже, заиграешься в царя горы, дома меня не простят!»

– Мой капитан! – донеслось до меня словно как сквозь вату. – В лесу всадники, совсем близко!

– Наши? – спросил я, поднимаясь на локте и тряся головой, чтобы избавиться от наваждения.

– Для наших рановато, сир. Должно быть, анжуйцы прочесывают лес.

– Только их здесь не хватало! – Моя левая рука начала инстинктивно нашаривать эфес шпаги. – Приготовиться к бою!

– Уже, сир! Вы тут задремали, я не хотел вас беспокоить. Думал, может, проедут мимо.

Я подскочил на месте. Подо мной был знакомый возок, рядом сидела Конфьянс с влажным компрессом в руках.

– Я рада, что вы пришли в себя, Ваше Величество, – проговорила она своим певучим южным говором, сопровождая слова оживленной жестикуляцией.

– Благодарю вас, сударыня! – сконфуженно пробормотал я, спрыгивая наземь.

Самое время. Из лесу послышалось конское всхрапывание, и на поляну, где располагался наш временный бивуак, в гнетущем молчании выехало с полсотни закованных в латы жандармов с палашами наголо. Со всех сторон одновременно.

– Ба, господа, какая встреча! – Всадник на прекрасном гнедом андалузце, явно возглавлявший отряд, пустил коня шагом вокруг ощетинившегося стволами пистолей возка.

– Дх, сир, вы не поверите, как давно я ждал этой минуты! – Всадник завершил круг почета и, остановившись передо мной, насмешливо склонил голову, приветствуя ряженого короля.

Сквозь редкие витые прутья забрала его бургундской каски холодным голубым светом сияли глумливые глаза Луи де Беранже, сьера дю Гуа.

– Прошу простить меня. Ваше Величество, что осмеливаюсь находиться перед вами в головном уборе, но, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства, это не знак моего к вам неуважения, а всего лишь минимальная разумная предосторожность. Я так жаждал этой встречи, что испортить ее миг дыркой во лбу было бы весьма обидно.

Губы любимца Генриха Анжуйского сложились в недобрую ухмылку:

– Ваше Величество, честно говоря, я ждал от вас большей осторожности и изобретательности. Неужели же, отпуская своего лейтенанта искать «работу» в Париже, вы могли подумать, что он так и останется неузнанным?! Святая простота! Его опознала стража в первых же воротах. На ваше счастье, это были мои люди. Я велел следить за вами, и вскоре план побега был ясен как божий день. Впрочем, не скрою. Вы весьма удивили меня, совершив налет на замок Сен-Поль. Что за нелепая блажь, мессир, похищать такое милое создание с такими черными очами? Зачем вам вдруг понадобилось портить судьбу юной прелестнице? Разве в этой повозке место для нее? Вы спутали все карты. Мадам королева предназначала эту мадемуазель графу Дамвилю в обмен на лояльность Лангедока, а Генрих обещал ее мне. Во всяком случае, до той поры, пока Дамвиль приедет в Париж. Согласитесь, сир, похищать девушку, можно сказать, из постели ее будущего любовника – весьма дурной тон!

Речь фаворита лилась медоточиво сладко. Дю Гуа явно упивался моментом и, должно быть, желал подольше продлить свою игру. Я украдкой кинул взгляд на Конфьянс. Похоже, идея разделять ложе с этим закованным в латы говоруном ее нисколько не радовала. В руках у девушки был один из пистолей Мано, и мне не приходилось сомневаться, что дочь коннетабля Тулузы и падчерица адмирала Франции вполне может управляться с подобным орудием убийства.

– Заклинаю вас, сударыня, полноте, не стреляйте в свое счастье! Наверняка вы промахнетесь, но ваши нежные ручки, увы, будут травмированы выстрелом. К тому же, стоит вам спустить курок – и мои люди ринутся в атаку. Никто из вас не переживет этот час. К чему превращать ту бездарную комедию, которую вы устроили, в ужасающую трагедию? К чему лишняя кровь?

Я предлагаю договориться. Вас, сир, и вашего лейтенанта, в память моего Спасения из Лувра, я отпущу с миром. Полагаю, вы запомните мою доброту. Гасконцы мне и подавно не нужны – жрут они много, а выкупа за них не дождешься, жди хоть второго пришествия! Пусть оставят здесь все оружие, кроме шпаг, и катятся на все четыре стороны. Кроме того, вы отдаете мне все награбленное в Лувре и Сен-Поле. Надеюсь, большая часть его еще сохранилась? Ну и, конечно же, девушку! Мадемуазель! Заверяю вас – вы будете довольны! Зачем вам эти дикие горцы, смердящие чесноком и сидром?!

– Я выросла в горах, мсье! – гордо вскинув голову, произнесла Конфьянс. – И весьма люблю луковый суп!

– Я учту это, сударыня. Но это означает лишь то, что вы еще и не пробовали по-настоящему изысканных блюд. Теперь вы не будете знать в них недостатка.

Совсем рядом послышалось тихое шипение, какое обычно издает змея, выползшая погреться на камни под майским солнцем, когда нога неосторожного путника наступает ей на хвост. Такой звук предшествует скорой и неотвратимой гибели. Но сейчас был сентябрь, а не май, и звук этот исходил из горла свирепеющего на глазах де Батца.

– Погоди! – Я остановил Мано, собирающегося уже было в одиночку броситься на ненавистного светского льва.

– Мсье! Ваше предложение весьма заманчиво! – Я сделал шаг по направлению к гарцующему неподалеку всаднику, – Однако какие гарантии… – еще шаг, – буду иметь я и сопровождающие меня дворяне… – шаг, еще шаг, – в безопасности наших жизней?

«Сокращать дистанцию надо либо очень быстро, либо очень медленно, – всплыли в голове слова моего Учителя, – либо неудержимо, как водопад, сметая все на своем пути, либо уподобляясь каплям воды, способным мало-помалу заполнить собой любое отведенное пространство».

– «Капитан, что ты задумал?» – раздался на канале связи обеспокоенный голос Лиса.

– «Отстань!» – огрызнулся я.

– «Капитан, умоляю – не горячись?»

Я не удостоил шевалье ответом. Сейчас меня интересовал совсем другой образчик французского дворянства. Великосветский хлыщ на прекрасном андалузском жеребце. Причем, строго говоря, он и его конь – в равной степени. Но порознь. Предложение, сделанное нам господином Беранже, могло обмануть лишь захудалого виллана, ни разу в жизни не бравшего в руки оружия. То, что дю Гуа нужна прелестная Конфьянс, он сообщил нам, ни секунды не раздумывая. Понятно, что в случае схватки здесь, на поляне, ее могли ранить или, не дай бог, убить. Зачем избалованному сластолюбцу мертвая красавица? Значит, диких горцев надо отодвинуть в сторону. А в стороне их встретят надлежащим образом, А уж без пистолей и подавно! Четырнадцать шпаг против сотни-другой тяжелой кавалерии – ничто!

«Увы, Конфьянс, они мертвы. Какая неприятность!»

– Так вот, мсье дю Гуа, – проговорил я, похлопывая красавца коня по точеной шее. – Какие вы можете дать гарантии?

– Лишь слово дворянина, сир! Вам этого мало?

– О нет! – Я покачал головой. – Слово дворянина – священное слово! Но вы забываете о шести словах, которые сказала мне мадам Екатерина во время нашей последней встречи. – Я поманил фаворита, требуя всадника наклониться ко мне.

– «Капитан!» – вновь послышался в голове умоляющий голос Лиса. – «Не надо!»

Сьер дю Гуа обвел глазами собравшихся на поляне. Коварство Черной Вдовы было общеизвестно, и вряд ли стоило оглашать перед десятками вояк очередной образчик ее хитроумных интриг. Бог весть какой тайны могли касаться неведомые слова королевы. Луи де Беранже чуть наклонился в седле. Мне этого было вполне достаточно. Захват под мышку, поворот – и самодовольный наглец, теряя стремя, с грохотом и железным скрежетом рухнул из седла наземь. Его конь нервно вздыбился, довершая и без того неминуемое падение. В ту же секунду я оказался лежащим поперек дю Гуа, и мой кинжал, дотоле обитавший в высоком голенище сапога, остановил свою траекторию в четверти дюйма от правого глаза коронеля Анжуйской гвардии.

Жандармы было тронули своих коней в сторону готовых к последнему бою пистольеров.

– Стоять! – рявкнул на них приходящий в себя Беранже. Его можно было обвинить в чем угодно, но только не в медленной оценке обстановки.

– Мано! – крикнул я, искоса бросая взгляд на недовольно мотающего гривастой головой андалузца. – Бери Конфьянс – и в седло!

– Но, сир…

– Это приказ! Быстро!

– Пропустите их! – не сводя взора с отточенного кончика кинжала, скомандовал мой пленник. – И… – он на миг замолк, – на опушке тоже.

– Слово дворянина – святое слово! – Напомнил я, глядя краем глаза, как уносятся на горячем скакуне незадачливого воздыхателя Конфьянс она сама и ее верный паладин.

– «Так! Гаплык железному дровосеку!» – прокомментировал увиденное Лис. – «А скажи-ка мне, Величество, долго ли ты намерен оказывать этому несчастному знаки своего августейшего внимания в столь неудобной позе!»

Жеребец Луи де Беранже, поменяв хозяина, исчез из вида, унося на своей спине драгоценную ношу.

– Поднимайтесь, мсье! – резко скомандовал я. – Только медленно и, пожалуйста, не делайте резких движений!

– Вот еще! – хмыкнул мой пленник. – И не подумаю!

– Мсье! – Я пошевелил кинжалом, напоминая Беранже о его плачевной участи.

– Сир! Неужели вы пытаетесь меня испугать? Или считаете дураком? Не думаю, чтобы вы были столь глупы! Как только умру я – умрете и вы, и все ваши люди не замедлят присоединиться к нам в преисподней. Вы ведь умеете играть в шахматы? Это простейшая связка!

Дю Гуа был прав, и храбрость, которую он проявлял в минуту смертельной опасности, была, несомненно, лучшей позицией в его положении. Поднять силком с земли крупного, закованного в доспехи мужчину не представлялось никакой возможности – двести пятьдесят с лишним фунтов живого веса да плюс еще фунтов семьдесят железной скорлупы – веский довод для того, чтобы продолжать переговоры, оставив высокие договаривающиеся стороны на прежних позициях.

– Мсье Беранже, поговорим начистоту! Конфьянс вы не получите! Надеюсь, это понятно. Что же касается нас – быть может, после вашей смерти вскоре наступит и моя, хотя это сомнительно. Выкуп за голову короля Наварры может быть не менее, чем все годовое содержание полка Анжуйской гвардии. Вы ведь тоже играете в шахматы, а значит, помните, что короля не бьют. Но вам-то от этого какой прок – вы уже будете мертвы! Мертвы, как собственное надгробие, как придорожный камень! Надеюсь, вы действительно попадете в ад, а это место, как резонно считала святая Тереза, где дурно пахнет, и никто никого не любит. Там вам будет не до черных глаз юных прелестниц. И, полагаю, для вас будет слабым утешением, если в этот момент там я окажусь рядом с вами.

А как я уже говорил, скорее всего этого не случится. Поэтому давайте договариваться здесь и сейчас. Вы отсылаете своих людей обратно в Париж, и, надеюсь, прогулка вместе с нами по столь красивым местам не слишком удручит храброго Луи де Беранже. Следующей ночью мы отпускаем вас на все четыре стороны. Конечно, при условии, что жандармы откажутся от мысли преследовать нас.

– Абсурд, Ваше Величество! – без тени смущения отверг мои предложения хладнокровный дю Гуа. – Лишь только я отвечу вам согласием, как кто-нибудь из моих ретивых капитанов пожелает проявить рвение, надеясь получить награду за голову короля Наваррского. Вероятнее всего, при этом мы оба погибнем. Не знаю, как вас, но меня подобная участь действительно не прельщает.

Я со своей стороны готов сделать вам иное предложение. Недавно Анри подарил мне славный замок неподалеку отсюда. Мы отправимся туда и там продолжим нашу содержательную беседу. Поверьте мне, сир, теперь у нас есть о чем поговорить, кроме условий моего или вашего освобождения. Вот в этом я действительно готов поклясться! Не могу обещать, что вы будете в замке просто гостями, но весь возможный при этом почет я гарантирую. А если мы найдем общий язык, во что я искренне верю, то надеюсь, впредь мы будем вспоминать это небольшое недоразумение на дороге в Понтуаз со смехом.

– «О Капитан! Жизнь налаживается! Чую, дело пахнет небольшим, но содержательным заговором. Похоже, столь тесное сближение переговорщиков действительно пошло на пользу делу. Соглашайся, пожалуй. Вишь, как он тебя зазывает. Как пить дать у него есть к тебе пара слов без протокола. Не будь жлобом, дай человеку высказаться! Если шо – я тебя вытащу. Только, ради бога, не руби связь!»

– Что ж, ладно! – Я нехотя вернул кинжал в исходное положение и поднялся с земли, отряхивая шоссы [25] от приставших к ним палых листьев. – Мы поедем с вами в замок. Но вы отправитесь туда под охраной моих пистольеров.

– Согласен! – произнес Беранже, протягивая мне руку, не то в знак подтверждения сделки, не то прося помочь подняться.

– «Название, название спроси!» – вмешался д'Орбиньяк. – «Как я тебя потом искать буду!»

– Кстати, как называется ваш замок? – поспешил я исполнить просьбу друга.

– Аврез ла Форе, – встав на ноги, сообщил дю Гуа. – Там же, кстати, подождем и вашего лейтенанта. Ни на миг не сомневаюсь, что мсье де Батц не заставит себя долго ждать. – На губы королевского фаворита вернулась привычная для него глумливая усмешка. – Я буду страдать в разлуке с очаровательной Конфьянс, полагаю, недолго.

Слова моего хитроумного противника не были лишены оснований. Я тоже ожидал вскорости увидеть Мано. Причем если дела в аббатстве обстояли хорошо, то отнюдь не одного. Должно быть, о подмоге, которая ждала нас среди заброшенных руин монастырского подворья, де Беранже ничего не знал. А его соглядатай, скорее всего сопровождавший нас на всем протяжении пути от Парижа до места стоянки, помчавшись с донесением к господину коронелю, пропустил момент ухода Жозефины и брата Адриэна. Так что появление гасконских пистольеров в Аврез ла Форе было, по сути, делом времени. Однако вряд ли оно могло сильно обрадовать гостеприимного любимца Генриха Анжуйского. Хотя сам он об этом еще не подозревал.

Но вот что я сейчас мог сказать почти наверняка: желание разделаться со мной, бывшее у мсье дю Гуа до столь «близкого» знакомства, теперь уступило место совсем иному намерению. Какому? Это еще предстояло выяснить.

* * *

Замок Аврез ла Форе находился в чаще леса, в десяти лье северо-западнее Парижа по старой Руанской дороге. Он представлял собою один из многочисленных охотничьих замков, совсем недавно еще принадлежавших покойному королю Карлу IX. Карл, почитавший охоту своим любимым делом, довольно часто останавливался в нем вместе с избранными дворянами своего двора, оставляя матери управление страной ради двух-трех загнанных оленей и вепрей. Строго говоря, до коронации наследовавший ему Генрих Анжуйский не имел права дарить этот замок, как и любой другой за пределами Анжу. Однако нетерпеливому красавцу Валуа, единственному, в ком итальянская кровь матери проявилась во всей красе, хотелось не только называться государем этой благодатной страны, но и править в ней по своему усмотрению, вопреки всем писаным и неписаным законам.

Наш необычный кортеж повернул от Понтуаза к Руану и неспешно, со скоростью упряжных мулов, двинулся в живописный уголок Граньерского леса, где располагался замок. Я ни секунды не сомневался, что Мано и его ловким спутникам не составит труда установить направление нашего движения. Столь крупный и живописный отряд отнюдь не был иголкой в стоге сена. Я также не сомневался в способностях шевалье д'Орбиньяка проходить сквозь самые толстые стены и открывать любые замки. Я не помнил, почему так, но это было именно так. Оставалось лишь придумать, каким образом объединить усилия двух моих друзей и как обернуть эти усилия к наибольшей пользе, какую можно извлечь из создавшейся ситуации.

К вечеру мы были на месте. Единственный, должно быть, в своем роде случай, когда ловчий и дичь совместно вернулись с охоты, мирно уселись за трапезный стол в ожидании ужина. Все это время дю Гуа, как и подобает блестящему царедворцу, был обворожительно учтив, так, точно западня, ловко устроенная им, готовилась лишь затем, чтобы утешить радостной встречей с нами его исстрадавшееся в разлуке сердце. Возле Авреза добрый хозяин отослал в Понтуаз большую часть своего отряда, давая мне наглядную возможность убедиться в незамутненной чистоте своих намерений. Правда, оставался еще гарнизон замка, неизвестной численности и боеготовности, но это уже сущая ерунда. В охотничьих замках не держат армий.

Когда стемнело и молчаливые слуги зажгли в пиршественной зале десятки факелов и свеч зеленого воска, мы чинно расселись вокруг стола, сообразуясь со знатностью и званием едоков, чтобы благородно утолить голод и жажду, донимавшую нас весь день. И хотя перемены блюд следовали одна за другой и тосты, произносимые между бульоном из бычьих хвостов и донышками артишоков, фаршированных петушиными гребешками в ананасовом соусе, были красноречивы и прочувствованны, каждому из собравшихся под крышей Авреза было ясно, что находимся мы здесь не для того, чтобы потешить свою утробу. Потому, опорожняя кубки и поддевая на двузубые серебряные вилки сочные куски мяса, плавающие в жирной подливе, все ждали окончания пира.

– Сир! – начал Беранже, когда наконец стих шум пьянь песен наших разошедшихся соратников и мы остались одни. Признаюсь, я несказанно рад, что наше знакомство, начавшееся при столь печальных обстоятельствах, сегодня обрело истинное звучание. Увы, при первой встрече вы показались мне обычным гасконским мужланом. Отважным – да, великодушным – пожалуй, даже слишком, но ничего не смыслящим в высоком искусстве управления государством.

По всей видимости, слова дю Гуа были наглой ложью. То есть нет, в его первой оценке я как раз не сомневался ни на минуту, но вот то, что, разглядывая мой кинжал, замерший у своего лица, он узрел во мне проявления государственной мудрости, – весьма сомнительно. Впрочем, точно так же, как инстинкт придворного повелевал собеседнику льстить в глаза августейшему гостю, инстинкт монарха заставлял меня продолжать беседу с видом полного доверия его сладкозвучной речи;

– Мне также радостно это, мсье, – не моргнув глазом солгал я, давая знак хитроумному вельможе продолжать плетение своей частной интриги.

– Поэтому, Ваше Величество, я прошу вас не рассматривать пребывание в этом замке как плен. Поверьте, обстоятельства таковы, что более безопасного места для короля Наварры не сыщется во всей Франции.

– Предположим, – кивнув головой, согласился я. – Как же тогда я должен трактовать столь навязчивое гостеприимство?

– Только как вынужденную меру, сир. Только как вынужденную меру. Мне будет достаточно королевского слова, что вы не будете пытаться совершить побег – и я гарантирую полную свободу всех вас в передвижениях по замку. – Дю Гуа клятвенно поднял вверх ладонь.

– Допустим, я соглашусь, мсье Беранже, но позвольте осведомиться, чего же вы добиваетесь?

– Я хочу, чтобы вы встретились с королем Генрихом. Тайно. Здесь, в Аврезе. Король благоволит вам. Он не желает, чтобы его ближайший родственник и, смею верить, друг, подобно злобному карлику Кондэ, сеял смуту и разорение в нашей и без того истекающей кровью стране.

Луи де Беранже был образцовым царедворцем, и сейчас, наблюдая за ним, я убеждался в этом все больше и больше. Он говорил каждому то, что его собеседник ожидал услышать в этот момент. Причем именно тем тоном, который, подобно стреле, находил кратчайший путь к сердцу слушателя. Он мог быть груб и циничен, командуя своими головорезами, тотчас же убедителен и дипломатичен в переговорах, обворожительно учтив в светской беседе и требовательно настойчив в разговоре со всеми, от кого ему что-либо было нужно. При этом он никогда откровенно не лгал, но правда, пройдя через его уста, становилась такова, что толковать ее можно было самым разнообразным способом. К примеру, вот как сейчас.

Дю Гуа желал встречи своего сюзерена со мной. Вернее, если д'Орбиньяк не заблуждался и я действительно англичанин Уолтер Камдайл, – с моим двойником, Генрихом Наваррским. Желал ли ее будущий король Франции – неизвестно. Возможно, он об этом еще попросту и не думал. Однако идея уже зародилась в голове у его фаворита, а это означает, что вскоре и монарх станет думать так же. Однако зачем моему кузену Валуа такая встреча? Что это: попытка восстановить мир в королевстве? Желание перетащить на свою сторону вождя гугенотов? Возможно! Даже более чем возможно. Если бы предложение о тайных переговорах исходило от Генриха Анжуйского, а не его наперсника. Значит есть иная причина, таящая в себе личную выгоду Беранже. Хотелось бы знать, какая?

– Буду говорить прямо: я удивлен вашими словами, месье дю Гуа, – начал я. – Я полагал, смерть брата, в которой облыжно обвиняют меня, кровавою рекой легла между мной и Генрихом. Однако он знает, я всегда с почтением относился к роду Валуа и лично к нему, Я помню нашу детскую дружбу и вовсе не желаю быть его врагом.

– Сир! – Радость нувориша была столь искренней, что невольно казалось – наконец-то сбылась заветная мечта этого достойнейшего кавалера. – Я благодарен вам за эти слова. Уверен, король будет также счастлив услышать их от вас. Что же касается упомянутого убийства, государь, – мой визави понизил голос и демонстративно оглянулся по сторонам, выискивая притаившихся шпионов в убранной уже пиршественной зале, – я знаю, что вы не причастны к нему. И Генрих знает об этом. И когда мы заключим союз, я с великой радостью помогу вам восстановить справедливость, что бы ни говорила и ни думала об этом мадам Екатерина.

Глава 11

– Владимир Ильич, как вам удалось написать столько трудов?

– Очень просто, батенька, очень просто! Жене говоришь, что идешь к любовнице, любовнице – что идешь к жене, а сам – на чердак, и работать, работать, работать…

Толстый курс истории ВКП(б)

Робкое пламя, дрожащее при одном только приближении гулявших по замку сквозняков, вздрогнуло при словах Беранже так, словно могло понять их смысл.

– Что вы имеете в виду? – напряженно произнес я, готовясь не пропустить ни единого слова.

– Вы хотите доказать, что неповинны в смерти короля Карла, не так ли, сир? – переспросил Беранже.

– Да, это так.

– Я могу это подтвердить. В момент взрыва я стоял у входа в подземелье и своими глазами видел, как падает на вас ангел с капители колонны. Благодарение Богу, миланский доспех сохранил вам жизнь! Но в том положении, в котором вы очутились, невозможно ни убить, ни ранить кого бы то ни было. Сплющенные чаши налокотников не дали бы вам шанса согнуть или разогнуть руки.

– И все же король был убит. Если не мной, то кем тогда?

– Вы можете предположить, что мной, – не моргнув глазом предложил дю Гуа.

– Я думал об этом, – столь же бесцеремонно ответил я.

– Не сомневаюсь, – без тени смущения кивнул собеседник. – Смерть государя была весьма кстати фавориту его наследника. Это верно. Признаться, у меня бы не дрогнула рука укоротить дни этого бесноватого. Одно лишь обстоятельство против столь убедительных доводов: я не убивал его. Хотя, не будь вас, смерть Карла наверняка приписали бы мне. Черной Вдове нужен достойный виновник смерти ее сына, а не жалкий исполнитель чужой воли, каковым являлся истинный преступник, – развел руками Луи де Беранже, демонстрируя невозможность что-либо изменить в сложившейся ситуации.

– Вы говорите это так, точно знаете имя настоящего цареубийцы. – Я изобразил на лице выражение всевозрастающего внимания. – К тому же второй раз за последние несколько минут вы упомянули имя мадам Екатерины в связи с этим преступлением. Вы что же, подозреваете королеву?

– Нет, ни в коем случае! Может показаться странным, но Паучиха действительно любит своих детей. Вероятно, так, как любят паучихи, но все же это правда. Она не убивала сына. Но Карл погиб, а этим нельзя было не воспользоваться. И это тоже правда. Смерть короля от руки коварного иноверца способна объединить двор, Церковь и народ против вероломных врагов-гугенотов вокруг нового государя. Пока что вы вполне подходите на роль ужасающего дракона, пожирающего невинную жертву. А вот истинный убийца – нет.

– Вы хотите сказать, что Екатерина знает имя настоящего преступника – и ничего не предпринимает?! В это невозможно поверить!

Дю Гуа пожал плечами:

– Я ничего не могу сказать наверняка по поводу того, что предпринимает Черная Вдова. Сами знаете, действия вашей тещи покрыты густой завесой тайны. Однако то, что ваша непричастность к смерти короля не вызывает у нее сомнений, – это абсолютно точно. Спустя сутки после злосчастной ночи королева-мать самолично опрашивала всех придворных, находившихся вблизи потайного хода в минуты гибели Карла. Меня в том числе. Не могу сказать, что дал ей опрос и иные хитроумные причуды, на которые она надеялась, но недели полторы назад в замке Сен-Поль скончался некий Роже л'Отен, барон Ретюньи, кабинетный дворянин покойного короля Карла – румянощекий здоровяк, никогда ничем не болевший.

Как и большинство кавалеров его ранга, получающих сто тридцать ливров за четыре месяца придворной вахты, он экономил на еде, питаясь остатками королевской трапезы. В тот вечер, как обычно, ему принесли рагу и жаркое с королевской кухни плюс к тому – кварту вина. Все как обычно. Странно лишь то, что к следующему вечеру он уже был мертв. Почти сутки нутро его точно жгло огнем и кровь лилась из глаз. Ни один лекарь ничего с этим не мог сделать. И ведь что странно: среди множества вкушавших яства со стола государыни, подобная участь не постигла никого, кроме него.

– Вы хотите сказать, мсье Луи, что именно он убил Карла? Но почему?

– Я говорю лишь то, что говорю, – саркастически усмехнулся дю Гуа. – Могу к этому добавить лишь одно: за день до смерти Роже королева зачем-то вызывала его к себе, а стоило несчастному отдать Богу душу, ни с того ни с сего пожелала отстранить от дел дядю Л'Отена – викария архиепископа Парижского, Рауля де Ботери. Правда, здесь у нее ничего не вышло. Викария без видимых причин арестовали, а на следующий день, также без видимых причин, выпустили из Консьержи. Сейчас при дворе поговаривают, что его собираются послать в Рим к папскому престолу. Если мои предположения верны, этот господин более чем кто-либо иной знает о том, кто стоит за убийством.

Возможно, Беранже говорил правду. Но, возможно, это была его версия правды. Действительно, Екатерина устраивала опрос придворных. Действительно, Роже Л'Отен умер в эти дни более чем странной смертью. Действительно, его дядя викарий был арестован, а затем выпущен на свободу. Но «впоследствии» не означает «вследствие». Ничто не говорит о том, что эти факты связаны между собой. Викария могли задержать за растрату церковных денег и отпустить по возвращении их в казну. Его племянника мог отравить неудачливый соперник, а опрос придворных и вовсе мог ничего не дать. Сейчас здесь дю Гуа клятвенно подтверждал мою невиновность, но кто может сказать, как все было на самом деле. Пока ясно было одно: Беранже знает значительно больше, чем говорит. Но это как раз не странно.

Кроме того, любимец Генриха Анжуйского старательно пытается внушить мне мысль, что мадам Екатерина, зная истину, выставляет меня козлом отпущения. Интересно, для чего это нужно господину Беранже? Впрочем, вздор! Понять несложно. Сейчас в целом мире есть три человека, способные влиять на Идущего короля Франции. Во-первых, его мать, которая в нем души не чает. Однако трудно сказать, что она любит больше: власть или все же Анжуйца. Пока тот не достиг возраста царствования и не коронован со всем подобающим ритуалом в Реймсе, ее власть практически неограниченна. Но Генрих будет коронован не сегодня-завтра, и дальше придется полагаться лишь на материнское влияние да на ту реальную силу, которая за ней к тому времени будет стоять. А что это за сила? В первую очередь ее личная: безмерное коварство и, конечно же, деньги. Банкирский дом Медичи – весьма серьезное подспорье пустой французской казне. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы предположить, что вскоре король Франции, никогда в своей жизни не считавший денег, по уши увязнет в шелковых долговых сетях, расставленных собственной матерью. Однако пока что, до коронации, мадам Екатерина – регентша Франции и плетение медовой паутины в самом разгаре.

Второй претендент на место в сердце будущего самовластного государя, конечно же, моя очаровательная кузина – Мария Клевская. Прелестное дитя, способное озорной улыбкой и звонким смехом развеять обычную меланхолию Генриха. Но ей от своего возлюбленного не нужно ничего. Она действительно влюблена в него. Впрочем, немудрено. Будущий монарх считается красивейшим принцем Европы.

Третий, конечно же, сам дю Гуа – отважный сорвиголова, красавец, острослов, неоднократно демонстрировавший непреклонную верность своему сюзерену. Он – правая, да в общем-то и левая рука Генриха. Тот охотно прислушивается к его советам, радуется его шуткам, порою весьма небезопасным, и с упоением отдыхает телом и отчасти душой в компании отчаянных храбрецов, набранных в его свиту своим первым дворянином. Но дю Гуа – это всего лишь дю Гуа. Род Беранже древен, но никогда не имел ни особых богатств, ни обширных владений, ни, что весьма важно, близкого родства со знатнейшими родами королевства. Луи де Беранже был величиной сам по себе, и не более того. За ним ничего не стояло. И если богатства и владения он мог обеспечить себе королевской службой, с родством дело обстояло хуже. Умри он сегодня – через год вряд ли кто вспомнил бы об этом весьма подающем надежды царедворце. Луи де Беранже нужен был обеспеченный тыл. Роль связующего звена между Генрихами – Валуа и Бурбоном – могла ему здесь сослужить немалую службу. Найди умеренный, в силу лености, католик Валуа общий язык с умеренным по духу гугенотом – Бурбоном, и ему будет что противопоставить мятежным фанатикам как с одной, так и с другой стороны. Особенно если изыскать способ получать необходимое для успешного царствования золото, минуя объемистые карманы королевы-матери.

Золото! Опять золото! Вновь и вновь оно! Как обычно, для осуществления великих замыслов не хватает этого презренного металла. Впрочем… В голове моей возникло странное видение: очень яркое, но как бы не из этой жизни… Озадаченно, сам до конца не понимая, что делаю, я устремил мысли в неизвестную даль, где сейчас находился мой адъютант – Серж Рейнар д'Орбиньяк, именующий себя Сергеем Лисиченко.

– «О! Капитан прорезался! Хаудуюденьки булы! Шо это тебя на ночные звонки пробило? Хозяин неласковый или от бессонницы покалякать приспичило?»

– «Рейнар, есть дело!»

– «Вот даже как? Давненько не слышал от тебя ничего подобного! Могутнеешь на глазах! Все шире плечи и круче взор! Скоро совсем будешь „вышиб дно и вышел вон“! Ладно, что там у тебя за дело?!»

– «Скажи, пожалуйста, если я действительно Вальдар Камдил, как ты утверждаешь, и опять же, по твоим словам, путешествую по мирам… Господи, прости мне эту ересь!.. Имея ли я где-нибудь, ну… в этих мирах… отношение к ордену тамплиеров?»

– «Ты че, кэп, рехнулся? Забыл, как в инквизиции пальцы гнул? Как мы барахло этого красного креста ныкали?»

– «Прости, что мы делали?»

– «Ну ёпрст! Ты ж таки да рехнулся! Ладно, перевожу для особо одаренных особ! Года полтора тому назад по нашему летоисчислению, а не по местным, в которых сам черт коньки склеит, тебя и меня засылали к очередным сопределам, которым без час, должно быть, тоскливо жилось, шоб мы там отработали один небольшой интернациональный должок. Ты там изображая из себя центрового инквизитора Франции и, как водится, мешая местному монарху Фэ Красивому спокойно встретить старость, ликвидируя из-под носа короля его маленькую заначку на черную наличность в виде орденской казны. А поскольку нас туда закинули с исключительно научной целью: спасти от безвременной утраты бесценные сокровища тамплиерской научной мысли, то ты там саботажил так, шо аж гай шумел!»

– «Святые угодники! Что ты такое говоришь? Саботаш – это такой народный танец. Его танцуют парами, выстукивая ритм деревянными башмакми-сабо. Почему я, будучи инквизитором Франции, танцевал саботаш, да так, что шумел сосновый лес, иначе именуемый гаем?»

– «Да, Капитан. Тяжелый случай. Тут так сразу не растолмачишъ. Попробую объяснить так, чтоб даже такому наваристому королю ясно было. В общем, мы искали тайники тамплиеров, изымали из них карты, трактаты по архитектуре, переводы разных там древних греков и прочую беллетристику. Опять же спасали местных спецов и переправляли их в тихие уголки вроде Шотландии, Германии, Португалии или той же твоей Наварры. Точь-в-точь как Штирлиц пастора Шлага. Потом мы все успешно закончили и в ритме менуэта увальсировали к себе обратно».

– «Так, понятно. Впрочем… А, ладно… Скажи: здесь такие тайники могут быть?»

– «Почему нет! Тамплиеры если уж что-то делали, то уж так – с чувством, с толком, с расстановкой! А шо?»

– «У меня есть идея. Сейчас я ее додумаю и поделюсь!»

– «Ладно, жду. Буквально глаз не смыкаю. Только, пожалуйста, шевели мозгами побыстрее, а то я с утра пойду тебя закладывать мамаше Като. Я ж должен выглядеть как серьезная договаривающаяся сторона, а не как представитель канадской фирмы в день праздничной распродажи Генрихов Наваррских! Четыре по цене трех».

– «Я не понял?!» – Мое удивление, кажется, не знало границ. – «Ты что же, хочешь открыть мое местонахождение королеве?»

– «Ой, догада, догада! Только я ей скажу, что ты там скрываешься один, как Шерлок Холмс на болоте. Ну-у… Может, еще Мам в качестве собаки Баскервилей. Так что даст она мне пару судебных приставов да десяток всадников для эскорта. Не с итальянским легионом же тебя под белы руки из теплой койки вынимать!»

– «Но зачем?»

– «Капитан! Ты становишься недогадлив! Никакой дю Гуа ничего против мандата за подписью Екатерины сейчас не сделаем. А если дернется – в момент окажется, что он вражина лютая и с тобою, коварным мятежником, в заговоре. Что в общем-то правда, но к делу не относится. А дальше – у нас с тобою будет десять – пятнадцать лье, чтобы распрощаться с группой поддержки. Опять же я надеюсь, за твою голову с государыни аванс смутить. Глядишь, на первое время денег хватит».

Да, Рейнар не зря звался Лисом. После разъяснения план моего друга казался вполне осуществимым. Действительно – ни один судебный пристав без особого на то приказа не осмелится надеть кандалы на короля Наварры. А приказа такого не будет. Ведь если Екатерина действительно знает, что я не убивал ее сына, значит, я еще вполне пригожусь королеве-матери как политическая фигура. Вернее, не я, а король Наваррский пригодится. Господи, ежели д'Орбиньяк действительно прав и я – не он, то где же настоящий Генрих Бурбон? Что с ним сталось? Стоит мне сейчас доехать до двора Екатерины и заключить с ней договор о признании сюзеренных прав Франции в Наварре, и когда настоящий Бурбон появится – если истинный Генрих, конечно, жив, – ему ни за что не удастся доказать, что он не является самозванцем. Даже представь Его Величество верительную грамоту от самого Господа Бога. Но стоп! Сейчас не об этом. Действительно, план моего друга почти безупречен. Шанс уйти из-под носа дюжины судейских крючков всегда представится.

Однако есть пара «но», которые нельзя упускать из виду. Первое: если де Батц добрался до аббатства и там его действительно ждал де Труавиль с пистольерами, то они уже где-то здесь поблизости. А если нет, то к утру обязательно будут. Наверняка они попытаются подослать кого-нибудь в замок и уж, во всяком случае, перекроют дорогу, ведущую сюда. Мано знает Лиса, но если ему доведется увидеть моего адъютанта в кругу людей парижского прево, боюсь, что вывод будет подразумеваться сам собой. Памятуя о горячем нраве лейтенанта, я бы не рекомендовал Рейнару появляться в подобной компании.

И второе: если судебные приставы обнаружат меня в гостях у дю Гуа – скорее всего ему действительно не поздоровится. Королеве он не мил уж тем, что имеет влияние на ее сына, а узнай она, что месье де Беранже желает и вовсе отстранить Мадам от дел – и мой нынешний собеседник в секунду окажется государственным изменником. А там и до Монфокона недалеко.

Зачем мне это надо? Екатерина, как ни крути, – карта сыгранная. Ее влияние на сына год от года будет падать. Дю Гуа значительно интересней, и если сейчас его подцепить на крючок, то в будущем он может весьма пригодиться. Зачем же мне агент влияния без головы?! Тем более что крючок для любимца будущего короля Франции у меня, вероятно, есть. Огромный золотой крючок!

Выслушав мои соображения. Лис сообщил, что слышит речь не мальчика, а его папы; что утро вечера мудренее, хоть глаз не открывай; и что с его. Лисьей, точки зрения, раз уж все равно осень на дворе – самое время посчитать цыплят. К чему относилось последнее заявление, я так и не понял. Да и, правду говоря, меня сейчас больше интересовало другое: во что бы то ни стало необходимо было сохранить ценного агента влияния – Луи де Беранже, сьера дю Гуа.

– Послушайте, мон шер коронель! – Я сделал прочувствованную паузу, чтобы дать понять красноречивому хозяину, что в душе моей идет игра страстей. Пока еще с ничейным счетом. – Вы открываете мне глаза, дорогой друг. Позвольте, я буду звать вас так!

– Конечно, сир! – вдохновенно проговорил он. – Для меня это большая честь!

«Ну и дурак!» – читалось в его красивых голубых глазах. «Сам дурак!» – могло читаться в моих, но надеюсь, не читалось.

– Судьба Франции важнее наших дрязг! Мы с Генрихом, выступив вместе, способны сокрушить и Гизов, и Кондэ!

«Бедные сестрички Клевские! – мелькнула в моей голове шальная мысль. – Обе останутся безутешными вдовами. То-то порадуются кузины!»

– Но для победы нужны деньги, очень много денег! – ни с того ни с сего выпалил я.

– Да… – Тяжело вздохнул дю Гуа, на этот раз, кажется вполне искренне. – Но налоги проданы откупщикам уже пять лет вперед. А для введения новых, как и для проведения займов у городов и Церкви, необходимо согласие Генеральных Штатов. Увы, даже если королю удается убедить это скопище тупоголовых болванов проголосовать за выделение необходимых сумм, их все равно хватит лишь на месяц-другой войны. Этого явно мало.

– Пустое, мой друг, пустое. Послушайте, я хочу открыть вам одну тайну, которую сегодня, волей судьбы, знаю только я. Если сведения, обладателем которых мне довелось стать по счастливой случайности, верны, то мы с Генрихом сможем нанять на оставшуюся жизнь не только всех живущих в Швейцарии швейцарцев, включая стариков и детей, но также всех немецких ландскнехтов, российских стрельцов и дикарей Нового Света.

– О чем вы, сир?! – удивленно спросил мой новоиспеченный друг, оглушенный ливнем сиятельных посулов, внезапно обрушившихся на его затуманенный поздним временем мозг.

– Жизор совсем недалеко отсюда, – быстро, но по-заговорщически тихо продолжал я. – Езжайте утром туда. Я скажу вам, как найти условный знак, и если он все еще там – все богачи Ломбардии и Сиона будут одалживать у нас деньги, чтобы свести концы с концами.

– Но о чем речь. Ваше Величество? – напрягаясь, переспросил дю Гуа.

– Вы слышали о сокровищах тамплиеров? Я знаю, где они! – провозгласил я торжественно, поднимаясь из-за стола и «в волнении» делая несколько шагов по зале.

– Сокровища? – Беранже широко открыл глаза, но лицо его все еще выглядело скорее удивленным, чем заинтересованным. – Но разве Филипп Красивый не забрал их все из башни Тампля, когда этот нечестивый орден был упразднен?

– Мой друг! – Я понизил голос до полушепота. – Все обвинения, выдвинутые против тамплиеров, – вздорная ложь! Признания, вырванные под пыткой из их уст, имеют не больше веса, чем горячечный бред, ибо муки, которым их подвергали, были невыносимы. Однако, вернувшись в здравое расположение ума, они все, как один, отринули от себя грязный поклеп, возводимый на них мерзавцем, именовавшим себя папой Клементом V, и прихвостнями короля, которого я с болью в сердце вынужден числить в ряду своих пусть и дальних, но родственников. Должно быть, вам неизвестно, но суд над тамплиерами так и не смог вынести обвинительного приговора. Орден был упразднен папской буллой. «Vox clamantis»: «Учитывая дурную репутацию тамплиеров, имеющиеся против них подозрения и обвинения…» Даже этот отъявленный негодяй не решился утверждать, что то, в чем обвинялись рыцари храма, – истина! – Я сделал паузу, чтобы перевести дыхание и оценить воздействие произносимых слов на собеседника, как ни крути, изрядно утомленного событиями сегодняшнего дня и теперь, после сытной трапезы, желающего более спать, чем вести серьезные беседы.

Начальный его запал уже исчез, и хотя мое повествование о несметных сокровищах немного взбодрило дю Гуа, веки его вновь непроизвольно клонились все ниже, напоминая о позднем, вернее, уже почти раннем часе и необходимости отдать положенную дань сну. Что ж, я не возражал, чтобы мое дальнейшее повествование воспринималось мсье Луи как сказка, рассказанная на ночь. Я начал повествование мерным, уверенным голосом, проникающим в сознание даже сквозь дремоту, лишь бы в голове отложилось мерцающее золотым блеском зерно, которое при надлежащем уходе могло дать необходимые всходы. Стало быть, от терзаний оболганных и замученных рыцарей храма пора было переходить к их сокровищам, стоимость которых многократно превышала возможности королевской казны.

– Я еще раз утверждаю, Луи, обвинения, выдвинутые против тамплиеров, – грязная ложь. Однако то, в чем их не обвиняли, то, о чем не упоминали ни инквизиторы, ни королевские судьи, – было правдой. Прошло бы еще совсем немного времени, и вся Европа, от холодных вод Северного моря до теплых Средиземного, представляла бы собой огромную единую империю, руководимую Великим Магистром бедных братьев Ордена Сионского Храма. По землям Франции, Кастилии, Арагона и других королевств в те дни уже можно было путешествовать из конца в конец, ни разу не ступив ногой на землю, не принадлежащую Ордену. Богатства его были огромны – до сотни миллионов ливров в год. Конечно, они очень много строили, покупали все новые земельные владения, спускали на воду корабли. Но не стоит забывать, что все это, в свою очередь, приносило им новые прибыли, огромные прибыли. Ведь владения Ордена не облагались никакими пошлинами. Все это несметное богатство оседало в неприступных командорствах тамплиеров.

Каждое командорство в большей или меньшей степени служило банковской конторой.

Упоминание о банковских конторах поневоле заставило дю Гуа отогнать дремоту и начать вслушиваться в мои слова. Как и у большинства вельмож высокого ранга, его долги давно уже перевалили за сотню тысяч ливров, а придворная жизнь, подобно иссушенной солнцем почве, требовала все новых и новых золотых ливней. И вот теперь, когда тучи вожделенного металла начали сгущаться на горизонте, неуемная жажда, к моей радости, заставляла алчного фаворита забыть обо всем на свете.

– Незадолго до ареста последний из Великих Магистров Ордена, Жан Моле, ссудил Филиппу Красивому полмиллиона ливров, не слишком обременив орденскую казну таким займом. А это был не первый долг короля. Отдавать их венценосному фальшивомонетчику было нечем. Наоборот, деньги нужны были еще и еще, а взять их, кроме как у тамплиеров, было негде. Этот государь, призвавший проклятие на род Капетингов, к тому времени уже обобрал всех, кого только мог. Даже собственные монеты он велел чеканить из золота и серебра худшей пробы и к тому же меньшего веса. Кого другого за это могли сварить в кипящем масле, но король Франции выше земного суда. Тогда-то он и решил разграбить богатства Ордена.

На пару с другим разбойником, папой Клементом V, незадолго до того посаженным им на престол наместника святого Петра, он состряпал предательский указ об аресте тамплиеров и изъятии их сокровищ. Его собственный хранитель печати, архиепископ Нарбонна, Жиль Эслен отказался скреплять этот ордонанс священным символом королевской власти, за что и был смещен.

От него-то о гнусном заговоре стало известно Моле. Вначале тот не мог поверить в такое вероломство. Тамплиеры всегда поддерживали Филиппа IV. Но вскоре из различных командорств в Париж стали приходить списки с указа, разосланного королем во все владения Франции. Вскрывать двойной пакет, в котором хранился сей проклятый пергамент, было запрещено до указанного часа, но власть короны бессильна там, где нет почтения к монарху. Незадолго перед началом арестов большая часть сокровищ покинула Тампль, а кассы командорств были спрятаны в заранее подготовленные тайники. В чем-чем, а в этом деле тамплиеры не знали себе равных.

Добыча не оправдала чаяний вероломного короля. Немного позже он жаловался, что только его собственные вклады в орденскую казну уменьшились на сто пятьдесят тысяч ливров. Вожделенные богатства исчезли. Большую часть их так и не удалось отыскать, вдохновенно вещал я, сам до конца не зная, говорю ли я правду или же слова, точно льющиеся рекой из недр моего сознания, – лишь плод моего воображения. Что ж, если в результате моих ночных сказок дю Гуа отправится разыскивать пропавшие сокровища, у меня появится реальный шанс проверить истинность этих слов.

– Что было дальше, вам, должно быть, отчасти известно. Пытки, казни, ссоры государей и Клемента V из-за владений Ордена… Но так было далеко не везде и не всегда. Во многих местах тамплиеры были полностью оправданы и влились в другие рыцарские ордена. В иных же, хотя под давлением папской власти они арестовывались, обхождение с ними было весьма гуманное.

Тогда-то и попадает в поле нашего зрения приор Ма-Дью и Русильона, заместитель командора Арагона Рамон де Са-Гуардия. Отказавшись признать выдвинутые против Ордена обвинения, он и множество иных рыцарей заперлись в своих крепостях, откуда послали воззвание папе, где перечисляли великие заслуги храмовников перед Церковью и христианским миром. Это не возымело действия. Осада арагонского Миравета, где находился Са-Гуардия, продолжалась без малого год. Когда же крепость была взята и сам приор захвачен в плен, его вытребовал к себе король Майорки Хайме I, которому принадлежали Русильон, Ма-Дью и Монпелье. Государь Арагона с радостью уступил неукротимого рыцаря своему собрату. С тех тор Са-Гуардия жил в замке Ма-Дью, залечивая раны и не выезжая за крепостные стены. Ему был назначен пансион в триста пятьдесят ливров и дано церковное прощение. Оставшиеся без единого руководства тамплиеры, во множестве скитавшиеся по Европе, видели в герое Миравета своего нового вождя, но такая роль, должно быть, оказалась чрезмерной для этого отважного воина.

Однако, так или иначе, у Са-Гуардия оказались шифрованные записки из различных командорств, в которых скрыто местоположение тайников с орденской казной. Умирая, он передал их одному из двадцати четырех рыцарей, живших в Ма-Дью вместе с ним. Тот – следующему. Вплоть до последнего – Ги де Беранже, владельца замка Колль, что близ Бурбонэ.

– Мой родич?! – почти прошептал Луи.

– Вполне возможно, друг мой. Вполне возможно, – кивнул я. – И в этом, несомненно, перст судьбы. Записки эти, забытые всеми, долго хранились в замке Колль, где в 1350 году умер Ги де Беранже. Позже владение это много раз переходило из рук в руки, пока не было куплено моим отцом. Там я их и нашел. Кое-что, надеюсь, мне удалось расшифровать…

Однако за окнами уже светает. Пора отправляться спать. Завтра с утра я поведаю вам о знаках, которые помогут найти сокровища. Спокойной ночи, мой друг! Добрых снов!

Глава 12

Честность – лучшая политика, если, конечно, вам не дарован талант убедительно лгать.

Джером К. Джером

Не знаю, какие сны туманили разум распаленного моими рассказами Луи де Беранже. Надеюсь, это были сказочные пещеры Али-Бабы и подземелье Аладдина, заваленные грудами искрящихся самоцветов, громоздящимися меж разверстых сун-дуков, сочащихся золотом. Лично я уснул с чувством глубокого удовлетворения на лице, пожалуй, впервые за последние недели.

Разбудил меня поутру громкий крик, доносившийся с лесной поляны, на которой возвышался замок:

– Покаяние! Искреннее покаяние откроет вам врата в царствие небесное! К чему обременяете вы грехами душу свою, точно нерадивый погонщик мулов неподъемными тюками спины бедных тварей?! Или неведомо вам, что груз грехов ваших неумолимо тянет вниз, туда, в мрачные огненные бездны Тартара! Туда, где серный смрад, хлад смертный и скрежет зубовный! Или неведомо вам это? Вам, сотворенным по образу Божьему! Достойно ли осквернять грязью греховной сей светлый образ, как делаете вы ежечасно, порою даже не замечая того!

Что говорите вы, грешники, придя ко мне и преклонив колена перед ликом Божьим? «Брат Адриэн! Мы проводим дни свои в заботах о куске хлеба и глотке воды, и нет нам попущения ни в чем». Вы говорите: «Имения наши разорены, и золото предков расточилось, аки дым. Где найти теперь его!» Услышьте же мой ответ, когда вы добрые католики и не погрязли в богомерзких ересях! К чему печетесь вы о хлебе насущном? Господь щедро наделяет взывающих к нему! К чему алчете вы сокровищ земных? Или неведомо вам, что легче канату пройти сквозь игольное ушко, чем богатею в царствие небесное?..

«Брат Адриэн, – подумал я, отрывая голову от подушки. – Понятно. Значит, де Батц с гасконцами уже где-то поблизости. Ох, неудачную святой отец выбрал тему для проповеди! Тут полночи бьешься, заставляя собеседника поверить в реальность сокровищ, быть может, мнимых. А поутру – на тебе! Золотой ключик не подходит к райским вратам! Как бы ему дать знать, что у нас здесь делается?!»

Из окна моей комнаты просматривался лишь замковый двор и верхушки деревьев недалекого леса. Шестиярдовая стена отделяла меня от неистового проповедника, подававшего знак пленникам, что подмога уже совсем близко. Возможности перебросить записку через каменную ограду не представлялось никакой. Хотя бы уж и потому, что в моих апартаментах не было ни пергамента, ни чернил, ни пера.

– Ежечасно заклинаете вы Господа, моля сотворить чудо. Но что вы, сами вы сделали для царствия Божьего? Господь не требует от вас чудес. Но разве не справедливо уделить лепту от каждого денария своего во славу Господню, как уделяете вы лепту отцам и матерям вашим, заботившимся о вас в те дни, когда сами вы были беспомощны и несмышлены? Лишь они да Господь пеклись о вас тогда! Так поспешите же с открытым сердцем воздать Господу от бренных и суетных богатств своих. И воздается вам… сторицею. Ибо не злато и серебро дороги Всевышнему, все сокровища этого мира – лишь прах в ладонях его, но дар чистого сердца, наполняющий возвышенным ликованием сонмы ангелов перед Престолом Божьим.

Негромкий стук в дверь заставил меня отвлечься от возвышенных притязаний брата Адриэна на мошну обитателей замка.

– Вы позволите, сир? – Луи де Беранже, с непривычной для него самого почтительностью склонив голову, вошел в мою опочивальню. – Я вижу, этот горластый проповедник и вас разбудил? Таскаются кругом со своими индульгенциями! Я велел прогнать его.

Мне пришлось отвернуться, чтобы скрыть одновременно и досаду, и невольную улыбку. Бенедиктинец, продающий индульгенции, – должно быть, весьма занятное зрелище! Вероятно, лишенный предписанной суровым орденским уставом ежедневной семичасовой работы, он с немалой грустью отбирал хлеб у братьев доминиканцев, приторговывая папскими расписками в отпущении грехов. Хочешь не хочешь, а семь часов в день надо работать.

– Сир! – Уважительный тон дю Гуа недвусмысленно свидетельствовал о том, что мои ночные сказки возымели надлежащее действие и демон, жонглирующий золотыми монетами, надежно поселился в сердце королевского фаворита. – Вы намеревались вчера сказать о тайных знаках, которые помогут отыскать спрятанные сокровища рыцарей Храма?

– Да, я помню. – Я придал своему лицу задумчивое выражение. – Но, чтобы отыскать их, вам надо ехать в Жизор. Там, над городом, – развалины старого Жизорского замка, построенного еще норманнами. Триста лет тому назад он принадлежал тамплиерам. Войдите в арку старых ворот. Найдите под ней надпись «Non nobis, Domine, non nobis sed nomini tuo da glonam». Она должна быть у самого въезда в крепость. Составьте таблицу, в коей каждой из букв этого девиза соответствует цифра, говорящая о ее месте в алфавите. Сочтите их вместе и ступайте строго на восток от ворот крепости. Когда вы сделаете столько шагов, сколько получится у вас в сумме, когда вы сложите номера букв, – перед вами должен оказаться старый дуб. Наверняка очень старый, покрытый омелой. Найдите могилу близ его корней. Ищите тщательно, я уверен – именно там заветное место.

– Но, быть может, от нее уже и следа не осталось? – резонно заметил дю Гуа.

– «Але, Капитан! Ты там уже отослал этого маугли в пещеру махараджи? А то ведь мы сейчас с Като согласуем порядок выплаты моего гонорара и буквально на крыльях любви устремляемся к тебе».

– «Как раз работаю над этим», – заверил я д'Орбиньяка, делая при этом еще более задумчивое лицо, чтобы создать у собеседника, ожидающего от меня дальнейших указаний по кладоискательству, ощущение напряженной работы мозга. – «Сейчас объясню, как отыскать могилу де Колля, если, конечно, в этом мире его похоронили там же. И в ближайшие день-два этого охотника за кладами можно не ждать».

– «Надеюсь, про колодец ты ему ничего говорить не будешь, а то ведь тогда как политическая фигура он улетает с доски, шо та шашка при игре в Чапаева. Ему ж, пока он до лаза доберется, придется полсотни тонн строительного мусора на-гора поднять. Добровольная каменоломня».

– «Не волнуйся, пока ограничимся могилой».

– «Ну, давай, давай. Только гляди, чтобы он тебя с собой не забрал – в качестве гида».

– Она должна там быть. Несомненно должна! – выходя из задумчивости, глубокомысленно изрек я. – Ищите тщательно. Тем более что это захоронение вашего предка – Гюи де Беранже. Он и по сей день находится в неосвященной земле. Когда вы отыщете склеп, то без труда узнаете могилу тамплиера. Он лежит лицом вниз. Одеяние мертвого рыцаря приколочено гвоздями к доске, под которой он покоится. Похороните тело на городском кладбище. Оно набальзамировано и должно хорошо сохраниться. Похороните его и закажите побольше месс за упокой его души, ибо он вечный страж, он поставлен охранять сокровища, и, пока душа этого великого грешника не найдет успокоения, все попытки добраться до клада обречены на неудачу. Ну а всех дерзнувших тревожить покой посмертной стражи ждет гибель скорая и ужасная. Но смотрите не хороните вместе с Гюи де Беранже ту доску, под которой он покоится. Привезите ее сюда, и я скажу вам, что делать дальше.

– Как странно, – негромко проговорил дю Гуа. – Помните, у Нострадамуса:

Под дубом Гийским, небом укрепленным,

Недалеко сокровище сокрыто.

Столетья долгие оно нагромождалось.

Ведь Гюи – это и имя несчастного де Колля, и наименование омелы, и часть названия Жизора. Не правда ли, в названии этого замка легко можно услышать загадочные слова: омела судьбы…

Клянусь, мне было весьма забавно наблюдать, как мало-помалу этот наглый самовлюбленный вояка, дворцовый интриган и разбойник с большой дороги, едва лишь прикрытый дворянским титулом, превращается в глубокомысленного мистика, во всем ищущего тайный смысл вещей.

– Да, это весьма символично. Я бы даже сказал, в этом есть что-то такое… – Я покрутил рукой в воздухе. – Вероятно, вам самому это дело будет не под силу. Пожалуй, мне ба стоило поехать вместе с вами.

– О нет, нет, сир! Оставайтесь в замке – так будет значительно безопаснее. Я сделаю все как надо и привезу сюда надгробие несчастного родственника. Клянусь спасением души, ни одна щепка не пропадет.

Честно говоря, я еще не придумал, зачем мне была нужна эта самая доска. Одна надежда была на Лиса. Хотелось верить, что по возвращении Луи не застанет в Аврезе ни меня, ни кого-либо из моей свиты. Пусть же сей скорбный сувенир послужит ему хоть каким-то утешением, вещественной памятью о столь содержательном знакомстве с Генрихом Наваррским.

– Ступайте, друг мой! Я буду ждать вас! – с нетерпением возбужденного предчувствием пламенно напутствовал я охотника за надгробиями.

– «Гы-гы!» – раздался на канале связи радостный всхлип Лиса. – «Я буду ждать вас, утирая слезы, и с башни махать на вас сырым платком!»

– «Лис, что у тебя?» – досадливо отозвался я.

– «Да тут это… Пуще прежнего старуха ярится, не дает мне, молодцу, покоя. Интересуется, чего это вдруг мне взбрело в голову сдавать тебя ей со всеми потрохами».

– «В каком смысле?»

– «Капитан, это потом. Быстрее думай». – Он дал картинку: д'Орбиньяк стоял перед вдовствующей королевой-матерью, и та, сидя за рабочим столом, заваленным бумагами, внимательно всматривалась в шевалье, с такой непринужденностью предающего своего короля.

– О! Сир Генрих! Вы не знаете, что это, блин, за король – коварный, деспот, тиран. Он бил меня и детей… «Капитан, думай быстрее!» – взмолился в отчаянии Лис. – «Ты же знаешь, монархи – не мой профиль!»

При словах велеречивого гасконца королева напряглась:

– Как, разве у Генриха есть дети?

– Мадам! Это же Франция, и более того – Наварра! У мужчины в столь преклонном возрасте не может не быть детей!

– «Лис, что ты плетешь?!» – взвыл я на канале связи. – «Это же моя теща! Какие дети?!»

– «Во-первых, не твоя, а Генриха Наваррского. Если бы он, лось почтовый, от нас из Лувра не сдернул, сам бы себе детей делал, а нет – пусть страдает! Сейчас я ему еще старушку мать припомню, три года не кормленную!»

– «Лис, она же умерла!»

– «Да? Какая досада! Ну, значит, это была крестная мать!»

Екатерина не сводила внимательных глаз с «гасконца», понимая, что в его утреннем визите имеется явный подвох. Наверняка в уме она перебирала десятки причин, которые могли бы сподвигнуть Рейнара на такой шаг. Законопослушность она, вероятно, отбросила сразу, ибо что общего могло быть между Лисом и почтением к закону?

Алчность? Быть может, но слишком просто. Д'Орбиньяк не производит впечатления человека, зарабатывающего на жизнь изменой. Такой, как он, всегда найдет олухов, мечтающих расстаться с монетами в его, Лиса, пользу. Тогда что?

Заговор? Здесь Екатерина уже давно чувствовала себя как рыба в воде, а значит, наверняка была готова сыграть в предложенную игру с самодовольными дилетантами, какими, должно быть, казались ей мы. Но если есть заговор, значит, между мной и Лисом существует какая-то связь. Невзирая на все старания, на круглосуточное наблюдение, таковая тем не менее не просматривалась!

– Что же вы молчите, мсье?! Вы говорили о детях принца Бурбонского.

– А-а-а… Так это… Я ж в том смысле, что разве все мы, добрые подданные своего государя, не являемся его детьми? Разумеется, условными. Как и он – отцом народа? Но ведь как бьет батька, прах его побери! Панчер, охотник за головами, форменный нокаутер!

Речь моего соратника била фонтаном, явно освежая обстановку в кабинете государыни. Словесная струя под таким напором была способна погасить самый пламенный интерес. Добиться от Лиса сколь-нибудь внятных объяснений было невозможно, потому что невозможно никогда.

– «Рейнар! Скажи, пожалуй, вот что. Ты, как мой вассал и личный адъютант, был вправе ожидать, что я, как твой король и сюзерен, позабочусь о твоем освобождении из Пти-Шатле, как подобает доброму государю. Однако же я, вместо того чтобы спасать своего боевого товарища, предпочел напасть на Сен-Поль, чтобы похитить какую-то неведомую девицу. Ты на меня смертельно обижен и непременно желаешь отомстить».

– Да?! Хорошая мысль! Щас озвучим.

– Мадам! Шо вы меня слушаете? Вы шо ж – не видите, как я страдаю? Я ж смертельно уязвлен! Это вы-то, проницающая все наскрозь, как метеоритный поток воздух над картой полушарий!

Я готов биться об заклад, что королеве Екатерине до той поры не доводилось слышать таких словесных завихрений. Ее цепкий ум, привыкший выхватывать крупицы информации из потока пустопорожних речей придворных шаркунов, в данном случае был бессилен. Ему нечего было ловить в галиматье, обрушенной на ее венценосную голову Лисом.

– Я ж теперь позабыт и позаброшен, шо четвертый тополь на Плющихе! Сарынь, понимаешь ли, на кичку! Нас на бабу променял! Мадам, я взываю к вашим стопам, то есть нет, я припадаю к вашим стопам, а взываю во весь голос! Феодальное отечество в опасности! Вперед, сыны отчизны милой, мгновенье славы настает!

Лис не обманывал. Коронованные особы были не его публикой. Не то чтобы он терялся в их присутствии, скорее терялись они. От такой беседы у кого хочешь ум мог зайти за разум и никогда больше не вернуться обратно.

– Шевалье! – Екатерина прервала излияния мук сердца молодого, к немалому облегчению, заставляя гасконского балабола умолкнуть. Столь пространный ответ явно отбил у нее желание продолжать дальнейшие расспросы. – Должно быть, вы действительно нездоровы. И даже весьма. Вероятно, у вас жар. Ступайте! Ждите моего указания. Мой секретарь сообщит его вам.

– «Капитан, ты как хочешь, но, по-моему, клиент созрел. Даже если она мне ни на грош не поверила, то, как добрая христианка, непременно исполнит последнюю волю умирающего, вроде меня. Так что собирай рюкзаки и, если возможно, походатайствуй перед Мано, чтобы он нас действительно под горячую руку в умирающие не зачислил».

– «Сделаю, что могу», – пообещал я.

– «Уж будь так любезен. А я тут пока схожу еще секретарю доброго утра пожелаю…»

Голос Лиса исчез, оставляя мне время разобраться с обстановкой в Аврезе. Мой радушный тюремщик ушел, тихо откланявшись, чтобы не отвлекать своего гостя от возвышенных размышлений. Что ни говори, со вчерашнего дня он немало изменился. Быть может, только по отношению ко мне? Но все же такая внушаемость оставляла надежды на успешное развитие интриги.

По сути, дю Гуа попал в сети, заботливо расставленные им для вождя гугенотов. Он так хотел убедить меня, что союз с королем Генрихом, заключенный его стараниями, будет панацеей от всех бед, что даже не заметил, как мое согласие уводит его все дальше от первоначального замысла.

Однако, как бы то ни было, сейчас у меня была полная свобода передвижений по замку, и грех было этим не воспользоваться. Вызвав слуг, я спешно оделся, дикарски комкая священный ритуал королевского рассвета. Но чего еще ждать от такого неотесанного мужлана, как король Наварры, да еще, как выясняется, псевдокороль! Теперь у меня наконец-то, было время пристальнее рассмотреть щедрый подарок Генриха Анжуйского своему фавориту.

Аврез ла Форе возвышался посреди обширной поляны, должно быть, искусственной, на довольно высоком насыпном холме. Подобная манера строить замки в этих краях была известна очень давно. Возможно, еще со времен нашествия безжалостного норманнского конунга Ролло. Однако от прежних незамысловатых укреплений уже не осталось и следа. Аврез давно разросся за пределы, первоначально отведенные для строительства, и теперь являл собою странную смесь мощных, хотя и не слишком высоких стен романской постройки и позднеготического особняка, должно быть, времен короля Франциска I. Центральная башня этого величаво изящного сооружения была увенчана высокой крышей-колпаком и множеством маленьких башенок-стрельниц, толпящихся вокруг нее, точно дети в остроконечных шляпах вокруг елки.

Невзирая на настороженные взгляды гарнизона замка, я поднялся на стены и неспешно, насвистывая что-то себе под нос, обошел их по периметру. Трое стражников следовали чуть поодаль сзади. Еще трое – немного впереди. В остальном же я был совершенно свободен. Однако мне не было никакого дела до незваных попутчиков. Я с видимым удовольствием разглядывал открывавшиеся со стены пейзажи, прикидывая в уме, откуда сейчас в сторону Авреза глядят настороженные глаза моих друзей. То, что они прятались здесь поблизости, не вызывало сомнений. Попытка брата Адриэна проникнуть в замок была лишь первой ласточкой в той невообразимой стае ей подобных, которые грозили обрушиться на замок в ближайшие часы.

– Ваше Величество! Какая негаданная встреча! – услышал я, спускаясь во двор по каменной лестнице. – Не ждал увидеть вас здесь! Рад вас приветствовать!

Я повернулся к говорившему, невольно пытаясь вспомнить его лицо. Тщетно. Должно быть. Лис действительно говорил правду. Я был лишь копией Генриха Бурбона с диковинными обрывками собственной памяти и, конечно же, полным отсутствием воспоминаний моего венценосного двойника. Если сейчас предполагалось, что человек, окликнувший меня, мой старый знакомец – я вынужден был его огорчить. Увиденное лицо не вызывало даже смутного намека на воспоминания. Впрочем, определить профессию окликавшего не составляло никакого труда. Колпак, точь-в-точь напоминающий крышу замкового донжона, длинный темный балахон, расшитый золотыми звездами и полумесяцами, порядком истрепанный и, должно быть, в последние годы не знавший стирки; длинные, тонкие, потемневшие от реактивов пальцы – ни дать ни взять классический портрет придворного алхимика, астролога и прочих магических дел магистра.

– Вы меня не помните? – чуть удивленно распахивая серые, почти детские глаза, спросил алхимик, видя мое замешательство. – Я Аббатиас. Я бывал в вашем дворце, когда вы еще мальчиком, вот таким вот крошкой, приезжали в Париж со своей матушкой, мир праху ее.

– Ах, Аббатиас! – У меня моментально отлегло от сердца: мало ли кого я не запомнил из людей, виденных в раннеподростковом возрасте. – Конечно-конечно, припоминаю. Вы еще тогда показывали странные фокусы! – нимало не смущаясь, выпалил я. Что же еще мог делать алхимик во дворце королевы Наваррской?!

– О да, сир! Только это были не фокусы, а научные опыты! – горделиво поправил меня мэтр Аббатиас. – А еще я составлял гороскопы вам и вашей матушке, а также гадал по руке и на кофейной гуще.

Гордый тон приверженца тайного знания недвусмысленно свидетельствовал о том, сколь высокое значение он придает своим изысканиям.

– Конечно, конечно. – Я отвесил мэтру почтительнейший полупоклон. – Прошу извинить мою неловкость, почтеннейший господин Аббатиас. Поверьте, я и в мыслях не имел обидеть такого высокомудрого ученого, как вы. Признаться, я несколько удивился, увидев вас здесь, в лесной глуши. Вам более подошла бы кафедра Сорбонны.

Польщенный астролог зарделся, принимая мою учтивую лесть за чистосердечную похвалу своих многочисленных талантов.

– Благодарю за похвалу, сир! – Он сделал попытку поклониться, столь нелепую и малоподходящую к расшитому балахону, что я невольно улыбнулся.

По всему было видно, что передо мной человек беззлобный, искренний и так же мало интересующийся происходящим за стенами замка, как и погруженный в глубины философского искания на стезе Великого делания.

– Я уже четыре года живу здесь, – пустился в объяснения ученый муж. – Тех двадцати пяти су в день, которые выделяет мне казна, маловато для того, чтобы жить в Париже. А здесь у меня есть кров и стол. Благородный господин де Беранже, недавно получивший замок в дар от нового короля, изволил оставить в силе распоряжения покойного государя на этот счет. У меня прекрасная лаборатория, и хотя я не жалкий суфлер [26] , обещающий озолотить своего господина, точно языческий бог Зевс царя Мидаса, но порою я открываю столь много интересного, что даже принц Алансонский почтил мою работу своим высочайшим вниманием. К тому же в моем распоряжении весь этот лес. – Аббатиас обвел рукой вокруг себя. – В нем весьма много замечательных трав, кореньев и цветов, обладающих поистине чудесными свойствами.

«Он ходит в лес!» – эта мысль молнией блеснула среди банальных восхвалений деревенского образа жизни, немедленно возвращая мой интерес речам адепта тайного знания.

– Вы что же, ходите один в эту чащобу, полную диких зверей и, вероятно, разбойников-душегубов?

– Звери не трогают меня, – незамедлительно отозвался светоч сокровенного знания. – А лихим людям и подавно нечего с меня взять.

В первом, честно говоря, я не сомневался. Даже при моем довольно слабом обонянии запах химикатов отбивал охоту приближаться к его многомудрому обладателю ближе, чем на четверть лье, со вторым… Впрочем, меня сейчас волновало совсем иное.

– Все, что вы говорите, почтеннейший господин Аббатиас, весьма интересно. Я бы, пожалуй, желал, если это, конечно, не нарушит ваши планы, разделить с вами утреннюю трапезу. Идемте со мной. Полагаю, завтрак уже подан. Я и дворяне моего эскорта будем рады видеть за одним столом столь сияющий светоч высоких знаний.

– Я… Да я… – замялся Аббатиас. – Смею ли я?

– Полноте, мой дорогой. – Я приблизился к последователю Николаса Фламеля [27] , затаив дыхание, чтобы не ощущать столь насыщенный аромат науки великого творения. – К тому же я был бы благодарен вам, если бы вы скрасили трапезу рассказом о посещении вашей лаборатории принцем Алансонским .

Завтрак действительно дожидался нас в той самой зале, в которой нынче ночью любезный хозяин убеждал меня в необходимости союза с Генрихом Анжуйским, намекая на какие-то почти демонические силы, стоящие за убийством короля Карла. Утренняя трапеза была не менее обильна, чем вечерняя. Однако я впервые видел, чтобы прожорливые гасконцы так быстро, да еще и по доброй воле, оставляли свои места у стола, все еще радовавшего глаз разнообразием снеди и богатством! сервировки. Впрочем, моему собеседнику до этого не было никакого дела. Забывая время от времени пользоваться вилкой, он подхватывал с блюда куски жареного мяса, опускал их в соусник и продолжал рассказывать, не обращая внимания на жир и соус, капающие на фламандскую скатерть:

– Тогда Франсуа спросил меня, могу ли я вырастить для него черный алмаз.

– Разве такое возможно? – спросил я, стараясь глядеть чуть в сторону.

– В общем-то да, – кивнул мэтр Аббатиас. – Но это весьма опасное деяние. Конечно, черный алмаз невероятно красив, но еще более коварен. Ведь точно так, как алмаз истинный есть затвердевший солнечный свет и потому он питает энергией жизни всякого, кто его носит, камень, о котором просил меня герцог Алансонский, есть запечатленное сияние Луны, покровительницы ведьм и колдунов, мрачной богини Селены – холодной и безжизненной. Он способен изменить судьбу того, кто его носит, впитав в себя пламень жизни. Его высочество, должно быть, просто не знал этого…

Я согласно кивнул головой. Конечно же, французский принц крови, без пяти минут король Речи Посполитой, должен был оставаться вне подозрений, хотя лично я полагал, что Франсуа Алансонский был прекрасно осведомлен о чудесных свойствах камня. Интересно, в подарок кому он предназначался?! Впрочем, меня сейчас больше заботило другое. Возможность передать записку за стены замка. Точно подслушав мои мысли, Аббатиас прервал сам себя и, поглядев в окно, всплеснул руками:

– Простите покорно, сир! Я тут заболтался. Мне же надо идти в лес. Сейчас как раз час цветения Лацетии Компинус! Прошу позволения откланяться. Ваше Величество.

– В лес? Ну да, конечно. Лацетия Компинус – дело серьезное! Кстати, друг мой, там в лесу находится еще часть моих людей. Окажите любезность – снесите им записку. Полагаю, это не затруднит вас?

– Ну что вы, сир! Это не доставит мне никаких хлопот. Но как я найду их?

– Не трудитесь, они сами вас найдут, – небрежно заверил я ученого.

В этом я не сомневался. Наверняка выставленные Мано наблюдатели тщательно отслеживали всех входящих и выходящих из замка. И уж такой лакомый кусок, как одинокий алхимик, де Батц наверняка не упустит. Через несколько минут я уже протягивал любезному естествоиспытателю послание для своего лейтенанта:

– Прошу вас, почтеннейший мэтр Аббатиас.

– Можете не сомневаться, сир? – Ученый принял из моих рук сложенный вчетверо листок. Внезапно взгляд его стал озадаченным, точно вместо бумаги я протянул ему исписанную иероглифами плиту. – Прошу прощения, сир! Извините, бога ради, мою дерзость, но вы позволите взглянуть на ваши руки?

Не дождавшись ответа, со страстью исследователя, стирающей сословные различия, он ухватил меня за запястье и, развернув к себе ладони, впился в них взглядом.

– Невероятно!.. Невероятно! – после короткой паузы прошептал он. – Весьма странные линии. Жизнь краткая, но в то же время не имеющая конца. Однако странно другое. Это совсем не те линии, которые были у вас десять лет тому назад.

Лис говорил правду. Если до этого опознания у меня и оставались какие-либо сомнения, сейчас они развеялись окончательно. Я носил имя Вальдар Камдил, был англичанином, вернее, вестфольдингом и, что самое главное, являлся чужаком, абсолютным чужаком в этом мире. И в то же время не помнил этого – ни своего дома, ни семьи, ни прежней жизни. Одни клочки, обрывки – вроде как нынче ночью с сокровищами тамплиеров.

– Тише, Аббатиас, прошу вас, тише! Это великая тайна! Заклинаю вас, никому о ней не говорите. Месяц тому назад в результате страшного взрыва я впал в беспамятство, а когда очнулся – вот, сами видите… – Горечь моего вздоха была непередаваемой. – К тому же я много забыл. Быть может, вы, Мэтр, способны помочь мне вновь обрести себя?

– Нет, – покачал головой мой собеседник. – Это выше моих сил. Даже не знаю, кто мог бы помочь вам в этом. Вот разве что Жан Сибелликус взялся бы вернуть вам утерянную память.

– Сибелликус? – переспросил я, отчего-то напрягаясь. – Доктор Фауст?

– Он самый, Ваше Величество. Впрочем, вероятно, никто уже не знает, где он сейчас живет. Одно лишь известно о нем: он жив.

Глава 13

Слабый пол сильнее сильного в силу слабости сильного пола к слабому.

Нинон де Ланкло

Ученый скрылся за дверью, должно быть, на ходу обдумывая невиданный им доселе парадокс изменения линий на руке. Я готов был биться об заклад, что добродушный хиромант и в мыслях не имел числить за мной коварный подвох. Еще бы, я ведь так быстро вспомнил его, а стало быть, попросту не мог быть самозванцем! Знай мэтр Аббатиас о Варфоломеевской ночи, он и вовсе бы отринул прочь сомнения. Надо быть сумасшедшим, чтобы выдавать себя за короля Наварры, разыскиваемого во всех концах Франции. Но, похоже, в лесной глуши новости о беспорядках в столице и по сей день были неведомы. Так что чудо, которому он только что был свидетелем, непременно должно было иметь естественное научное объяснение. В раздумьях о природе столь загадочного феномена он и покинул замок.

Итак, я остался один. Наконец-то нашелся человек, способный если не помочь мне в розысках самого себя, то уж, во всяком случае, внятно посоветовать, кто бы это мог сделать. Жан Сибелликус. Странное дело, услышав это имя, я почти автоматически выпалил: «Доктор Фауст!» Теперь оставалось вспомнить, кто это такой. В голове моей крутились какие-то черти, лаборатории алхимиков и почему-то металлическая труба с хитрыми приспособлениями и ручками, при помощи которой солдат в странного вида форме поджигал устрашающего вида бронированное чудовище с огромным хоботом-пушкой. Но если об этом знал я, наверняка мог знать и Лис.

– «Генрих Наваррский вызывает шевалье д'Орбиньяка».

– «Здрасте! Слезай, приехали! Напольон саморощенный! Капитан, шо это тебя там проняло?»

– «Лис! Скажи, пожалуйста, кто такой доктор Фауст?»

– «Фауст? Литературный персонаж из пяти букв. Автор – Гёте».

– «Нет», – с сомнением проговорил я. – «Не получается».

– «Что, не Гёте?»

– «Я не о том. Местный алхимик, астролог, хиромант и тому подобное, мэтр Аббатиас утверждает, что память мне может вернуть Жан Сибелликус».

– «Ну? И шо теперь?»

– «Так вот, по-моему, Сибелликус – это тот самый Фауст и есть».

– «Как скажешь, – согласился Рейнар. – Ты умный, тебе виднее. Если хочешь, могу уточнить, что по этому поводу имеется в загашниках на Базе».

– «Да уж, сделай милость».

– «Кстати, к вопросу о милости. Ты там подсуетился, шоб твои лесные братья во мне дырок не наковыряли?»

– «Я послал записку. Надеюсь, де Батц ее получит».

– «Я тоже очень на это надеюсь. Ладно, отбой связи. Как только шо накопаю – тотчас дербяну. Будь здоров, не кашляй».

Я вновь остался в одиночестве, обдумывая сложившуюся ситуацию. Мне живо представлялось то, что могло вскоре произойти на лесной дороге. Наверняка Мано попытается перехватить эскорт судебных приставов, едущих в Аврез по мою душу. На въезде ли, на выезде – бог весть! Сколько солдат будет в эскорте – тоже неизвестно. Успех засады весьма гадателен. Я постарался отогнать мысль, живописующую кровавую схватку в лесу и гибель в ней моих друзей. Как ни крути – отсюда надо выбираться. Не ровен час, вернется дю Гуа с трофейной гробовой доской. Тогда уж придется изыскивать на ней тайные знаки, оставленные тамплиерами посредством несгибаемых буров жуков-древоточцев и плести очередные несусветные байки о картах тайных ходов и пещерах с сокровищами, таящихся в горных кручах.

Я невольно улыбнулся, возвращаясь к нашей ночной беседе. Кстати, что там Беранже говорил по поводу смерти Карла IX? Комнатный дворянин, викарий архиепископа… В момент разговора я подсознательно воспринял его слова как дежурную дворцовую сплетню. А если нет?! Если все действительно было так, как говорил Луи?! Ниточка от истинного убийцы тянется высоко наверх к иерархам матери нашей – Римской Католической Церкви? Тьфу ты, Сакр Дье, я же гугенот! Впрочем, нет. Это Генрих гугенот, а я, вероятно, все-таки католик. Если предположить, что «авторами» смерти Карла действительно являются отцы Церкви, выходит достаточно занятная штука.

Карл IX ненадежен. Он проявляет явные симпатии к гугенотам, в восторге от Колиньи, намерен вот-вот развязать войну с Испанией, поддерживает мятежников герцога Орлеанского, – стало быть. его необходимо убрать. Ему должен наследовать герцог Анжуйский, куда более ревностный католик, чем старший брат. Но Генрих должен вот-вот отправиться королем в Речь Посполитую, и тогда трон достанется Франсуа Алансонскому, который отнюдь не стоек в вопросах веры. Теперь, после смерти Карла, ситуация в корне изменилась. Франсуа отправится в Польшу, Генрих сядет на французский на престол. Но если предсказания Руджиери верны, процарствует недолго. А дальше на горизонте маячит фигура герцога Гиза, стоящего во главе Священной Лиги. Если Церковь поддержит его, как некогда поддержала заговорщика и цареубийцу Пипина Короткого, отнявшего трон у доброго короля Дагоберта, во Франции легко может произойти смена династий. Но если это так… Все сходится на том, что у меня есть о чем поговорить не только с дю Гуа и Генрихом Валуа, но и с мадам Екатериной. Как говорится, в такую эту игру можно играть вдвоем!

Эта мысль придала мне новых сил. Я начал расхаживать по зале, вымеряя шагами ее длину и обдумывая, как можно добраться до викария Парижского архиепископа, которого зачем-то собираются отослать к престолу римского понтифика. Уж не знаю, за наградой ли? Или же, наоборот, по пути в Рим у достойного прелата внезапно случится острое расстройство желудка, в результате которого его ждет радостная встреча с безвременно почившим племянником. И все-таки представляется маловероятным, чтобы убийство короля было делом жалкой кучки дворян и священников, не связанных с кем-то из венценосной семейки. Нет побудительного мотива. Впрочем? А если…

Ну да, конечно! Как я раньше об этом не подумал! Римский престол сам вполне мог пойти на такое. Екатерина замышляла бойню в ночь святого Варфоломея, чтобы разделаться одним махом и с гугенотами, и с лигистами. Гиз, в свою очередь, хотел уничтожить обе ветви королевского дома Капетингов, а Святая Церковь кротко и смиренно желала победы Священной Лиги, надеясь не только сокрушить ненавистную ересь, но и вернуть Церкви огромные земельные угодья, отнятые у нее еще при Франциске I. А уж как далеко могли зайти церковники в своей обжигающей любви к ближнему, Европа помнила очень явственно. И силы у слуг Божьих теперь имелись немалые. Люди, о делах которых было известно куда более, чем о них самих. Воинство Иисуса – иезуиты.

– «Але, Капитан! Ты там уже ждешь? Мы мчимся, полыхая желанием. Какие у вас новости?»

– «Аббатиас еще не возвращался», – вздохнул я. – «Должно быть, не все плантации Лацетии Компинус обнес».

– «Тоже мне – юный натуралист!» – раздраженно выругался Лис. – «Ладно, я тут на всяк случай попросил стражу меня связать. Мол, они меня силой везут. Если что, надеюсь, прокатит. Но я, собственно говоря, по другому поводу. Ты справку по Фаусту-Сибелликусу заказывал? Внимай и наслаждайся. Даю выжимку из того, что мне накидала База. Фауст Иоганн Георг, известный также как Жан Сибелликус. Год рождения затертый. Место рождения – городок Книттлиген, из местных горожан. Мать – немка. Отец – юрист. В 1509 году защищает степень магистра философии Гейдельбергского университета. Первым на курсе. К тому времени уже имеет степень бакалавра теологии. Позже, поработав некоторое время учителем в Крейценахе, изучает естественную магию в университете Кракова. Везде аттестуется как весьма способный и знающий ученик, однако повсеместно ссорится с преподавателями и ректорами. Причины различные. Даю все гамузом, можешь расставить в алфавитном. порядке: распущенность, непочтительность, непризнание авторитетов, богохульство, распутство… Или „распутство“ я уже говорил?»

– «Ты говорил „распущенность“.»

– «Ну да бог с ним! В общем, в высшей мере подающий надежды ученый-некромант. После Кракова он скромно именует себя „философом философов“, а по совместительству круто навороченным магом. И видимо, от безденежья начинает шоу-тур па германским княжествам, приводя в неистовство отдельно зрителей, отдельно инквизиторов. Особо эффектная выходка этих гастролей: полет на бочке с вином в Ауэрбахе. Там ее местные пролы из погреба выкатить не могли. Так наш магистр философии оседлал ее и умчался в туманные дали, сирень в ближайший кабак, где с тамошними школярами бочку и приговорили. Далее такой вот еще случай: на какой-то ярмарке Фауст продает конеторговцу несколько вязанок сена, с понтом это породистые, жеребцы. Почти как мы тогда при Калке, помнишь?»

– «Увы, нет».

– "Чертовски жаль. Ладно, я продолжаю. Возле ближайшей реки кони опять превратились в вязанки. Торговец примчался обратно на ярмарку, отыскал мошенника и стал требовать деньги назад, на что Фауст сообщил, что денег уже нет, а на угрозы купца растерзать его пожал плечами, оторвал себе ногу и протянул ее опешившему простофиле. Тот немедленно поставил рекорд скорости для двуногих скакунов, до сих пор никем не превзойденный.

Дальше было много всякого по мелочи. В Италии он предсказал, гибель флотилий, вышедших из Севильи в Венесуэлу: В Венеции летал по воздуху, правда, неудачно – упал и сломал ногу. Одно время был довольно близок с Мартином Лютером, но потом они разругались. Считается, что Сибелликус продал душу дьяволу и тот следовал за ним в образе большого черного пса.

И вот тут мы подходим к самому пикантному моменту в напряженной трудовой биографии многоуважаемого доктора околовсяческих наук. Изгнанный последовательно из Ингольштадта, Нюрнберга, Эрфурта и Виттенберга, он решил не длить более течение дней своих и дал дуба, к немалому облегчению местных властей".

– «Он что же, умер?» – с замиранием сердца спросил я, чувствуя, как внутри меня все обрывается и лучик надежды, замаячивший было на горизонте, меркнет во тьме. – «Но ведь Аббатиас…»

– «Погоди, не перебивай. Кстати, об изгнаниях. Особо повеселили меня жители Ингольштадта. Прежде чем вытурить мага из города, они взяли с него расписку, что тот не станет мстить данному, все еще населенному, пункту. Интересно, куда они с этой филейной грамотой намеревались податься за справедливостью, ежели б вдруг чернокнижнику пришла в голову идея колдонуть их всех вместе с ратушей, бургомистром и городскими стенами к чертовой бабушке?!»

– «Шевалье! То есть Лис! К черту Ингольштадт! Он жив или мертв?!» – перебил его я. – «Отвечай немедленно!»

– «Мда… Бей тебя по голове, не бей, никакой пользы – один убыток! Как был занудой, так и остался. Вынь да положь ему результат. А красота изложения? А жар души, на котором можно будет жарить картошку, когда ее наконец завезут в Европу?!»

– «Лис!!!»

– «Утри слезу. Капитан. Рассказываю о смерти. Слабонервных просьба удалиться, сильнонервных – пристегнуться! Смерть магистра произошла в тихую безлунную ночь с 1562-го на 1565 год, при большом скоплении народа».

– «То есть как это?» – изумился я. – «С 1562-го на 1565-й?!»

– «Элементарно. Однажды вечером, утомленный мотузяной своей жизнью, доктор Фауст прибыл на постоялый двор под Вюртцбургом; в гостиницу в деревне Бресгау, во владении Штауфен; в трактир, неподалеку от Вюртемберга в Пратау и в еще один трактир, что в получасе езды от Виттенберга, в имении Камлах. Вид у него был – краше в гроб кладут, так что к утру он весьма похорошел, ибо как раз уже был готов к вышеуказанной укладке. Ума не приложу, как он умудрился свисать со всех коек одновременно, со свернутой шеей, и испускать при этом последний вздох в монастыре Маульбронн, что неподалеку от, как говорится, малой родины покойного. Как я уже сказал, произошло это трагическое событие в вышеуказанные годы данного столетия. Без суеты мужик кони двигал. С чисто немецкой основательностью».

– «Да уж», – печально резюмировал я. – «Последний фокус магистра удался на славу».

– «Именно так, Капитан», – неизвестно чему радуясь, согласился д'Орбиньяк. – «И, памятуя о графе Калиостро, умудрившемся когда-то выехать из всех петербургских застав одновременно, я думаю: быть-таки не может, чтобы он подох. Если поставить себе задачу банально дать дуба, то к чему тогда весь этот цирк? Хотя это само по себе удивительно, поскольку ежели в 1509-м подследственный сдает экзамены на степень магистра, значит, к этому времени ему уже лет двадцать пять – тридцать. А сейчас дедуле, стало быть, под стольник. Такой себе реликт эпохи Колумба, не путать с колумбарием. У него, поди, от своей памяти воспоминаний не остаюсь. Куда уж о твоей заботиться!»

– «Лис! Других предложений на эту тему у тебя пока нет? Значит, надо искать его». – Я попытался закрыть прения.

– «Как скажешь. Капитан. Ты у нас монарх, тебе виднее. А то еще можно к бабкам-шептухам сходить. Потомственная гадюка Мальвина сделает волосы заказчика голубыми, вне зависимости от его собственной сексуальной ориентации», – внезапно завопил мой друг истошным голосом на канале связи. – «Опять же, зачем останавливаться на Аббатиасе? Надо искать Епископуса, Кардиналиса и, я не побоюсь этого слова, Папуаса Римского. Пусть все они выскажутся: будет ли жить пациент, и если да, то зачем?» – авторитетно заявил Серж-Рейнар.

– «Чем, собственно говоря, не угодил Фауст?»

– «Хай ему грець! Мне – шо соловью. Фауст, Мефистофель… Хоть доктор Айболит. Но, во-первых: у меня есть сильное сомнение в наличии его присутствия среди живых. И хотя мы с тобой, можно сказать, топтались по крыше преисподней, мешая чертям отдыхать после ночной смены, но спускаться ниже у меня почему-то нет никакого желания. И во-вторых…» – Лис немного замялся. – «Все равно в дороге делать нечего. Как тут не покалякать с умным человеком?»

Я собрался было возмутиться такому низкому коварству друга, но тут его дорожная скука, а заодно и моя тоска заключения были нарушены самым неожиданным, вернее, самым ожидаемым образом.

– Спасите! Спасите! На помощь!!! – Прелестная Конфьянс де Пейрак мчалась по лесной дороге навстречу кортежу, отчаянно размахивая руками и взывая к милосердию судейских крючков. – Я благородная дама! Спасите, господа! Нас с камеристкой захватили разбойники Мано де Батца! Вон он. Вон! Хватайте его!

Огромные черные глаза девушки были распахнуты, иссиня-черные волосы развевались, алое платье приспустилось с плечика, позволяя верховым вдосталь наглядеться на нежный изгиб от плеча к груди. Должно быть, в этот миг все всадники кортежа на секунду пожалели, что не входят в шайку моего лейтенанта.

Наконец Лис оторвал взор от приоткрытых прелестей Конфьянс и с немалой досадой перевел его туда, куда указывала беглянка. Камеристка благородной дамы, разбитная Жозефина, едва прикрытая обрывками платья, валялась в истоптанной траве с юбкой, задранной на голову, и горланила таким дурным голосом, будто суетившийся рядом Мано только что лишил хозяйку «Шишки» невесть откуда взявшейся девственности.

– «Карабатц-Барабатц», – завывающим голосом промолвил Лис, глядя, как бравый гасконец, на ходу придерживая штаны, улепетывает в лес, без дороги проламываясь через подлесок. – «Хорошо бежит. Чувствуется богатый боевой опыт. Кстати, Капитан, девонька, как я понимаю, та самая, что вы из Сен-Поля поперли. А то тогда чьи ягодицы?»

– «Шевалье!» – возмутился я. – «Потрудитесь подбирать выражения! Эти люди рискуют ради нас жизнью. Женщина, о которой вы столь непочтительно отозвались, не имеет титула, на это поправимо. Зато Господь сверх всякой меры наградил ее верностью, умом и добротой».

– «Вальдар», – примирительно начал д'Орбиньяк. – «Ну что ты взъелся? Хорошие ягодицы! Просто отличные. Лично я бы поменял на них все головы моего конвоя плюс Паучиху целиком. О, орлы!» – Адъютант по особо тяжким продемонстрировал мне полтора десятка стражников, рискнувших пуститься вдогон Мано по кустам и буеракам. – «Безумные птицы! Как полетели, как полетели! Сколько там у тебя бойцов?»

– «Вероятно, не менее пяти десятков», – прикидывая в уме возможные потери личного состава во время смуты в Понтуазе, ответил я. – «Де Труавиль знает свое дело. У него пистольеры разбрестись не могли».

– «Вот и славно. Тогда можно устроиться поудобнее и ждать антракта. Капитан, если бы ты только знал, как я люблю мнить себя стратегом, видя бой со стороны! Это что-то!»

Стражи порядка, выделенные парижским прево для конвоирования высокопоставленного пленника, повинуясь приказу старшего из судебных приставов, скрылись в лесу. Сами же почтенные клерки Дворца правосудия, связанный Лис и пятеро всадников, оставленных в резерве, дожидались их возвращения, стоя на дороге и созерцая все еще всхлипывающую девушку.

– Не плачьте, сударыня! – любезным тоном обратился к Конфьянс один из камердинеров Фемиды. – Все уже позади, Разбойника обязательно схватят.

– Вы так думаете, мсье? – утирая рукой заплаканные глаза, проговорила Конфьянс своим певучим голоском.

– Уверен, мадемуазель!

– А я – нет. – Падчерица адмирала Колиньи кинула быстрый взгляд на приближающуюся Жози, уже поправившую, насколько это было возможно, остатки своего платья и даже набросившую на плечи серый дорожный плащ из английской шерсти.

– Но почему? – удивился старший пристав.

– В лесу ваших людей ожидает засада, – печально вздохнула прелестница. – Они обречены.

– Откуда вы знаете, сударыня? – насторожился судейский крючок.

– Я слышала план разбойников, мсье. Вначале они намеревались отсечь охрану, и, как сами видите, это им удалось. Потом. – Прекрасная дама проникновенно взглянула в глаза собеседника. – Потом, сказал Мано, вас можно будет брать голыми руками.

– Голыми руками? – гневно хмурясь, переспросил пристав.

– Не совсем! – вклинилась в разговор Жози, и из-под темного плаща блеснула чудными брешийскими стволами пара пистолей. – Не делайте глупостей, судари мои! – прикрикнула она на стражников, собравшихся было опустить пики. – Ибо клянусь ночным колпаком маршала Таванна, кормившим меня последние годы, если вдруг я промахнусь, они не промажут!

Увлеченный разворачивающимся на дороге спектаклем Лис, да и все остальные его спутники позабыли глядеть по сторонам. А зря! Кусты по обе стороны тракта зашевелились, и из них в полном молчании выступили две дюжины пистольеров, не спускающих пристальных взглядов со своих гарцующих в седлах мишеней.

– Господа! – тоном суровым, будто всю жизнь лишь тем и занималась, что водила в бой полки, скомандовала Жозефина. – Тихо, без паники и суеты, бросайте на землю оружие. Все оружие! По одному! И, прошу вас, не заставляйте меня убивать!

– Благодарю вас, мсье, – с нежной улыбкой обращаясь к своему давешнему собеседнику, произнесла Конфьянс. – За то, что вы не пожелали проливать кровь этих несчастных. Господь не забудет вашу доброту.

– «Вот это бабцы!» – восхитился Лис. – «Вот это выход из-за печки! Капитан, я в восхищении! Когда мне развяжут руки, я лично организую конную овацию и воспевание их в эпических балладах».

– «Только ты уж поосторожнее», – усмехнулся я. – «Кажется, Мано весьма ревнив».

– «А шо я, шо я?!» – возмутился Рейнар. – «Я ж только так, обелить-покрасить. А если шо, так я ж шо ж! К тому же». – В тоне моего верного соратника появилась по-лисьи коварная нотка. – «Как гласит мудрая французская пословица: „Глаза и руки друга еще не делают мужа рогоносцем!“ Вот он, глас народа, который, как утверждают ведущие ученые, глас Божий!»

– «Боюсь, друг мой, что у этой пословицы нет перевода на гасконское наречье».

– «Увы! Есть еще языковые барьеры на светлом пути высокой, но чистой любви», – опять затараторил д'Орбиньяк.

Из лесу послышалось конское ржание и окрик Мано, спешившего оповестить соратников о благополучном завершении операции.

– «О! А вот и де Батц», – радостно заметил я. – «Как раз можешь поведать ему о руках друга и языковых барьерах».

– «Думаешь, стоит?» – усомнился Лис. – «К чему грузить героя несовершенством мира? Ему и без того забот хватает».

Между тем гнедой скакун вынес лейтенанта Гасконских Пистольеров на усеянную брошенным оружием дорогу, и он, с видом знатока оценив представшую взору картину, довольно подкрутил ус.

– Господа приставы, – налюбовавшись плодами добровольного разоружения, весомо произнес де Батц. – Я прошу вас сохранять спокойствие. Вы пленены не разбойниками, а отрядом личной гвардии короля Наваррского. Ваша жизнь целиком зависит от вас. Вы продолжите дорогу в Аврез, лишь только мы поменяем эскорт. – Мано сделал знак пистольерам увести пленных стражников в лес. – Будьте послушны и не заставляйте сожалеть о том, что вам оставлена жизнь, – и дела отнимут у нас совсем немного времени. Обещаю, что в этом случае вам будет возвращена свобода. А вы сможете вернуть ее людям прево. Они здесь неподалеку. Привязаны к деревьям. Так что хорошо бы управиться с исполнением приказа Паучихи еще до вечера. Иначе местные волки сдохнут от обжорства. Так что поспешим, господа!

– «То-то красным шапочкам вкупе с тремя поросятами будет раздолье!» – не замедлил прокомментировать услышанное Лис.

Между тем гасконцы, все еще находившиеся в лесной чаще, закончив увязывание пленников, начали строиться на дороге. По моим подсчетам, их было чуть меньше шестидесяти бойцов. Почтительный де Труавиль подвел лошадей к все еще стоящим на дороге дамам и помог им взобраться в седло.

– Все здесь? – окидывая взглядом отряд, крикнул де Батц. – Дьявольщина! Куда подевался брат Адриэн?

– Господин лейтенант, – отозвался один из пистольеров. – Его преподобие задержался в лесу. На всякий случай он остался отпустить грехи несчастных сих. Если вдруг приставы не успеют…

– Уши Вельзевула! – сплюнул лейтенант. – Ступай поторопи его. Скажи, если он перестанет сейчас причащать и соборовать этих убогих, у них еще будет шанс нагрешить не на одну исповедь. Пошевеливайся. Мы выступаем.

* * *

Солнце едва только начало катиться под уклон, удлиняя тени на опушке леса, когда отряд, сопровождающий судебных приставов, подъехал к воротам замка Аврез ла Форе. Вороненые каски стражи тускло поблескивали под милосердными сентябрьскими лучами. Коричневые плащи судейской братии с черными бархатными воротниками, наградившие слуг закона презрительным прозвищем «черношеих», хлопали по ветру, и сигнальный горн требовательно взывал к обитателям лесной цитадели, приказывая открыть ворота.

Управляющий поместьем любимца короля, хмурый бретонец средних лет невзрачной наружности, должно быть, сам когда-то начинавший карьеру на писарской лавке в одной из судейских контор, обреченно покачал головой и отправился к надвратной башне вести безнадежные переговоры с блюстителями параграфов и толкователями статей. Оказаться мятежником, да еще и вот так вот, ни за что ни про что, явно не входило в его ближайшие планы. Дальнейшую мизансцену я наблюдал глазами Лиса, по-прежнему находившегося в непосредственной близости от приставов, правда, теперь уже с развязанными руками.

– Приказ королевы! – возвестил один из заложников зычным, хорошо поставленным голосом, – По достоверным сведениям, имеющимся у королевского суда и прокурора великого города Парижа, в замке Аврез ла Форе скрывается цареубийца, грабитель и бунтовщик, принц Анри де Бурбон, король Наварры, со своими подручными. Повелеваем вам выдать вышеупомянутого преступника и людей его со всем имеющимся при них имуществом. В противном случае все пребывающие в замке подданные короля Франции, вне зависимости от титула и звания, будут объявлены мятежниками и понесут наказание, как мятежники, – торжественно завершил клерк, на совесть исполняющий отведенную ему роль.

Глаза Рейнара позволяли мне видеть то, что нельзя было рассмотреть от ворот, – стволы пистолей в руках де Труавиля а еще одного из моих гвардейцев, направленные между лопаток приставов. Единственное лишнее слово оказалось бы для них последним.

– Знаете ли вы, чей это замок? – Управляющий сделал безнадежную попытку нагнать страху на и без того напуганных собратьев по перу и чернильнице. – Он принадлежит его милости Луи де Беранже, сьеру дю Гуа, любимцу нашего короля! Осознаете ли вы это?!

– Неверно, – немедленно парировал старший из приставов, уловивший в словах управляющего несоответствие букве закона и, по укоренившейся привычке, тотчас же включившийся в предложенную игру. – Замок Аврез ла Форе с 1543 года от рождества Христова принадлежит французской короне, согласно купчей от 8 апреля означенного года, подписанной покойным королем Франциском I и графом Жаком III де Ла Марш. По уложению о королевских владениях, составленных еще при Людовике Святом, распоряжаться землями домена, как то: продавать, закладывать, дарить, награждать, сдавать в аренду, дробить на более мелкие владения, выделять в аппанаж Детям Франции и все прочее – может лишь коронованный государь, и никак иначе. Я спрашиваю вас в последний раз, намерены ли вы открыть ворота или…

– Да! – обреченно выдохнул управляющий. – Но вы поплатитесь за это!

– Я следую закону, сударь, – оскорбился пристав, разворачивая пергамент, скрепленный печатью с королевскими лилиями и безантами Медичи. – И выполняю приказ. Не трудитесь угрожать мне!

Спустя несколько минут ворота были распахнуты и мятежники выведены из «укрытия» во двор.

– Ну шо, Капитан? – Спешившийся Лис, еле сдерживая улыбку, склонился передо мной в церемонном поклоне. – Можно отправляться? Не забыли ли мы здесь чего-нибудь чужого?

– Золото, захваченное в замке Сен-Поль у де Бушажа, – хмыкнул я.

– Ясно. Понял, – резко выпрямился д'Орбиньяк, выискивая взглядом управляющего «моего друга» Беранже. – А-а, вот ты где! Иди-иди сюда! Ты шо, каналья, со следствием в прятки решил поиграть?! – прошипел Рейнар, для верности схватив несчастного за грудки. – Вещдоки скрываешь?! Под трибунал пойдешь! На галерах сгною! Где золото?! Золото где, я тебя спрашиваю?! А ну-ка, – он кивнул пистольерам, – взять его!

– Не надо, господа, что вы! Я и в мыслях не имел! Я все покажу! – лепетал насмерть перепуганный слуга. – Добровольно.

Уж и не знаю, как там сокровища тамплиеров, но то, что в результате посещения Лисом замка Аврез сьер дю Гуа рисковал недосчитаться множества собственных драгоценностей, было ясно как божий день.

– Скорее, скорее! – командовал де Труавиль. – Не забывайте, господа приставы. Вас ждут!

Глава 14

Любая ошибка может стать для вас последней. Пока не допустите следующую.

Правило последней ошибки

«Наварра! – разносилось над лесом. – Наварра!»

Мы отъехали достаточно далеко от ограбленного замка, чтобы наконец остановиться и дать волю чувствам. Мои гасконцы уже месяц не видевшие друг друга, обнимались, радуясь успешному завершению дела. Семь десятков отчаянных головорезов, не верящих ни в Бога, ни в черта, ни в вороний грай, были немалой силой для путешествия по дорогам Франции. Оставалось лишь решить, куда направить эту силу. Логика подмазывала, что король Наварры должен пробираться либо к себе домой – в Гасконь, либо в столицу своих единоверцев – Ла-Рошель. Но в моем случае логика была плохим подспорьем. Я не был истинным Генрихом Наваррским. Теперь в этом не было сомнений. А стало быть, отправляться в места, где все, начиная от последнего мельника и заканчивая кормилицей, помнят настоящего Бурбона с колыбели, – полное безумие!

Пока что мне везло со старыми знакомыми, но испытывать любовь столь ветреной девушки, как фортуна, – дело весьма наказуемое, причем наказуемое внезапно. К тому же, как ни крути, но пропавший из Лувра глава гугенотской партии наверняка в своих действиях исходил из той же логики.

Гасконь и Ла-Рошель были местами, где шанс столкнуться нос к носу с истинным сыном Жанны д'Альбре возрастал изо дня в день. То, что до сих пор о реальном Генрихе Наваррском ничего не было слышно, не означало еще ровным счетом ничего. Он мог отсиживаться в каком-нибудь убежище, мог быть ранен. К тому же информация о его деяниях могла попросту не дойти до нас. С другой стороны, мы были чужаками в этом мире, и все, что происходило вокруг, было чужой болью и чужой радостью. Если дело обстояло именно так, как говорил Лис, и наша задача заключалась в банальной подмене моего двойника, то необходимо было возвращаться. Что мудрить – мы не справились с порученной задачей.

Я посмотрел на пистольеров, радующихся как дети, на Мано, де Труавиля, Конфьянс, Жозефину, брата Адриэна, также не скрывающих своих эмоций по поводу нашего освобождения…

Война, которую вел Генрих Наваррский, была чужой войной, но все эти люди, сами того не зная, шли не за ним и не в нем видели короля и командира. И я не имел права обмануть их надежды.

– Ну шо, Капитан, куда дальше? – подъехал ко мне д'Орбиньяк.

– Лис, если считать нас сотрудниками этого самого Института, куда мы должны теперь отправляться?

– Ну, если считать сотрудниками, то в ближайшую камеру перехода. Мы здесь все, шо могли, уже отчебучили. Правда, ближайшая камера перехода после взрыва в Лувре слегка полузасыпана, но пан Михал обещал, что недели через две она уже будет нормально фунциклировать. Так что, если пожелаешь – где-то полмесяца на розыски доктора Фауста или какого-нибудь еще доктора Кашпировского у нас есть. Большой, кстати, спец. Мозги рассасывает аж на раз.

– А как же Генрих Наваррский?

Мой друг вздохнул:

– Вальдар, если этот без вести и совести пропавший монарх жив, то рано или поздно он найдется. А если нет, ты что же, планируешь до конца дней работать его дублером?! А впрочем, если хочешь, запроси Базу. Хотя нет, лучше я сам. А то там девушки нервные – ляпнешь еще что-нибудь от имени и по поручению товарища Наваррского, и палата лордов номер шесть обрыдается, глядя, как тебя приматывают к койке промеж императора Наполеона и одноименного пирожного.

– Хорошо, свяжись, – согласно кивнул я, честно говоря, слабо представляя суть грозящей мне опасности, однако по тону моего друга понимая, что это не пустая угроза. – Приставов уже отправили?

– Пока нет.

– Отправьте, а то, не ровен час, действительно волки стражников погрызут. Да, вот еще что. Много ли золота в Аврезе прихватили?

– Ну, так, навскидку, плюс-минус трамвайная остановка, – тысяч до восьми ливров будет.

Глядя на хитрое лицо моего соратника, легко можно было предположить, что подсчет этот более чем приблизителен и на самом деле захваченная сумма могла быть изрядно большей.

– Рейнар, у тебя есть совесть? – печально вздохнул я, памятуя о том, что с хозяином Авреза мы расстались союзниками и почти что друзьями.

– Не-а, – мотнул головой д'Орбиньяк. – В третьем классе на красный карандаш поменял. Но ты знаешь, я тут по замку шарился – тоже ее не обнаружил. Неходовой товар. Так шо уж не обессудь!

– Ладно. – Я махнул рукой. – Сделай вот что. Выдай приставам по десятку золотых да еще по паре ливров на каждого стражника.

– С каких таких бодунов? – поспешил возмутиться Лис, по всей видимости, не привыкший просто так расставаться с честно награбленным.

– Шевалье, война войной, но я не хочу своими руками создавать врагов. Щедрость – первейшая добродетель государя.

– А-а-а! Понял-понял-понял! – Глаза моего собеседника хитро блеснули. – Ты не знаешь, у попа с собой писчие принадлежности есть?

– Конечно, – ответил я, памятуя о манере брата Адриэна, как истинного бенедиктинца, всегда носить на поясе перья, чернильницу и чистые пергаменты. – Но…

– Капитан, ща усе будет! – Он поспешно направился к маячившему поодаль монаху. – Сир, жди меня, и я вернусь. Только очень жди!

Лис исчез, оставляя меня наедине с печальными мыслями о необходимости и правильности нашего пребывания в этом мире. Что мудрить – количество тузов в нашей колоде отнюдь не совпадало с принятым джентльменами. Что могло послужить оправданием такому грандиозному шулерству? Ведь, по сути, зная расклад колоды, мы не моргнув глазом сдавали своим избранникам полную руку козырей.

Король Генрих Наваррский каким-то образом пропал из Лувра после того, как Мано, предводительствуя своими храбрецами, кстати, в большинстве своем католиками, явился туда умереть рядом с государем или же спастись вместе с ним. Генрих растворился в ночи, оставив пистольеров и всех, кто к ним примкнул, погибать среди развалин королевского дворца. Но мы, возомнив себя руками Господа, играем за Генриха Наваррского.

Карл IX, погибший, думая, что спасает мужа своей сестры, рисковал головой, демонстрируя воистину рыцарское благородство и великодушие. Однако Карл IX нас не интересует. И брат его, Генрих Анжуйский, и их несчастная мать, на руках у которой один за другим умирают с такой болью и унижением доставшиеся дети, нас тоже не интересуют. Нам нужен Беарнец, а все остальное вокруг может гореть синим пламенем!

Я в отчаянии обвел глазами поляну, на которой расположился отряд. Ни людям, переполненным радостью жизни, ни уж тем более едва желтеющему лесу, шумящему мощными кронами в лад общему веселью, не было дела до моих никчемны размышлений.

– Мой Капитан! – Мано де Батц, расправив широкие плечи собранной рысью подъехал ко мне. – Жду ваших приказании! Нам нельзя здесь дольше оставаться.

– Ты прав, – кивнул я, выходя из оцепенения. – Построй отряд.

– Капитан! – Лис осадил коня в галопе рядом со мной. – Все в лучшем виде! Приставов отправил, «доброго пути» им пожелал. Только шо в лобик не поцеловал! В общем, они вам передавали прощальное «прости», долгих лет жизни и многие лета. Обещали, ежели будут в наших краях, – обязательно проедут мимо.

– Сир? – Брови де Батца удивленно поднялись вверх. Сам того не желая, шевалье д'Орбиньяк сморозил глупость. Лишь один только лейтенант Гасконских Пистольеров имел право именовать своего короля капитаном, о чем я не замедлил оповестить напарника по закрытой связи.

– «Шо, правда?» – искренне удивился Лис.

– «Истинная правда. Причем смотри, пока он от твоей наглости в себя прийти не может, но как придет – и на дуэль может вызвать».

– «Да что ты заладил, как дух сумасшедшей телефонистки, – „дуэль, дуэль, абонент безвременно недоступен“. Конфьянс не приласкай – зарэжут. Тебя не зови – на шампур одэнут. Куда я попал, где мои вещи?! Пойду сдамся обратно в Пти-Шатле. Там хоть было с кем в картишки перекинуться. И королева иногда на огонек заворачивала. Кстати, о королеве…»

– «Погоди, я сейчас с Мано разберусь».

– «Годю».

– Маноэль, – начал я, лихорадочно соображая, как же оправдать бестактность Рейнара. – Видишь ли, я вот тут хотел посоветоваться с тобой… В последние дни ты так часто доказывал свою преданность и отвагу, и без того многократно испытанную, что я подумал… я тут решил сформировать полк гасконских шевальжеров и назначить тебя его коронелем.

Глаза неистового гасконца гневно блеснули.

– Мой капитан! – произнес он еще более четко, чем обычно. – Для меня это высокая честь, но если разрешено мне будет сказать, позвольте оставаться вашим лейтенантом.

Он победительно; поглядел на Лиса.

– Что ж, если такова твоя воля…

– «Крут мужик!» – восхитился Лис. – «Ладно, буду именовать тебя ротмистром. Так вот, ротмистр, База велела толочься здесь и надувать щеки, пока не появится настоящий Генрих. Дюнуару ведено его искать, но пока что ты назначаешься вождем уездных команчей и одновременно с этим отцом настоятелем французской монархии и насидетелем Наварры».

Мешанина слов, вбрасываемых в мой мозг Рейнаром, судя по языковой норме, не имела ни малейшего смысла. Хорошо еще, что нас никто со стороны не слышал. Но самое удивительное, что я, пусть отдаленно, но понимал, о чем он говорит.

– Маноэль! – скомандовал я, заканчивая с вопросами этикета. – Как я уже приказал, через пять минут построй пистольеров на поляне.

– Слушаюсь, мой капитан! – Де Батц победно повернул коня, направляясь к солдатам.

– Ну шо, ротмистр, теперь все спокойно?! – усмехнулся мой друг.

– Да. Что у тебя еще?

– Держи. – Лис протянул мне свернутый пергамент.

– Что это?

– Расписка приставов о получении денег. Вот, пожалуйста. «Мы, мэтры Пьер Коше и Рене Шанфлер, приставы парижского Дворца правосудия, в благодарность за содействие в освобождении получили от короля Наварры Генриха Бурбона по пять ливров каждый, а еще двадцать ливров для раздачи страже, в чем и подписываемся». Дальше подписи, ну и, как полагается, лес подле замка Аврез ла Форе, anno domini и все такое прочее. Все. путем. Хотел бы я знать, что они теперь в Париже запоют!

– Господи, как же тебе удалось заставить их это подписать?! Здесь же для них смертный приговор!

– Я был очень убедителен, – почтительно склонил голову Лис.

– А деньги? Почему только по пять ливров?

– Тю?! А ты сколько говорил? – с деланным удивлением расширил глаза Рейнар. – Ой, я такой затурканный, такой затурканный! Может, догнать их?

Я представил себе приставов, вновь увидевших за своей спиной Лиса или еще кого-нибудь из моих гвардейцев. Боюсь, полученное от меня золото спокойно могло пойти на их преждевременные похороны.

– Пожалуй, не надо. Ладно, поехали, пистольеры уже построены.

Стройные шеренги всадников стояли в ожидании приказа любимого государя, готовые без раздумья идти на штурм парижских стен, если такова будет воля самозваного государя, нестись в атаку против всей армии короля Франции и погибнуть в этой неравной сече с криком «Наварра!» на устах. Господи, чем я мог искупить обман их по-детски чистой веры? Да и мог ли искупить?

– Господа! Каждому из вас я обязан жизнью, и для меня нет большей чести, чем быть капитаном таких смельчаков, как вы. Имя каждого из вас я сохраню в сердце. Неведомо, что готовит нам завтрашний день, но одно я могу сказать наверняка. С этого часа каждый из вас может именовать себя другом короля Наваррского.

Я поднялся в стременах и обнажил клинок толедской шпаги:

– Виват, друзья мои!

Крик бурной радости не смолкал несколько минут. Можно было не сомневаться, звание «Друг короля Наваррского» дворяне «моего» эскадрона будут носить с не меньшей гордостью, чем, скажем, графский титул. И внукам своим, многократно, конечно, приукрасив, поведают, как штурмовали Лувр, как спасали короля и как сражались с ним плечом к плечу в неисчислимом множестве кровавых схваток.

Наконец шум стих.

– Офицеры, ко мне! – скомандовал я.

Де Батц, де Труавиль и Лис – все имевшиеся в моем распоряжении офицеры поспешили выполнить приказ, и через считанные секунды военный совет был в сборе.

– Господа, – начал я. – Я принял решение разделить наши силы. Противник ждет, что мы будем двигаться на юг или Юго-запад. Что ж, не будем его разочаровывать. Де Труавиль, вы возглавите отряд и мимо Шартра и Вандома будете пробиваться к Луаре. Возьмите одного из пистольеров, желательно, чтобы он был похож на меня ростом и фигурой, наденьте ему на лицо маску и оказывайте почести, словно это я. Пусть во Франции расползется слух, будто Генрих Наваррский направляется в Ла-Рошель. Не усердствуйте. Оброните в корчме «сир», помяните ожидаемый английский десант – досужие языки остальное сделают сами. Но на том берегу Луары вам необходимо исчезнуть, раствориться в воздухе. Мано, – обратился я к лейтенанту, – нужен надежный замок, где бы можно было бы вновь собрать отряд воедино.

– Такой замок есть, – не задумываясь, выпалил де Батц. – Это Отремон в Дофинэ. Прежде он принадлежал матери Конфьянс, а с недавних пор ей самой.

– Отремон? Что ж, возможно. Но как посмотрит на подобный гарнизон добрая хозяйка? Такой отряд на постое – не шутка.

– Мой капитан, Конфьянс предлагала замок в качестве убежища для всех нас. Надеюсь, она даст согласие, – уверенно отрапортовал лейтенант.

– Ладно, пусть будет так, – согласно кивнул головой я. – Однако, полагаю, тебе стоит еще раз спросить ее об этом.

– Слушаюсь, сир, – отчеканил Мано.

– Я же намереваюсь ехать в Шалон. Мано, Рейнар, надеюсь, вы со мной?

– «М-да, Капитан. Тут действительно без консультации психоневролога не обойтись», – не замедлил прокомментировать мое решение д'Орбиньяк. – «Пациент, ответьте на один незамысловатый вопрос: а на кой херц тебе, мин, этот бург сдался? Что ты в том Шалоне не видел?»

– «Лис, ты забываешь, что там моя „супруга“ Марго…»

– «А-а-а! Да, да, да! Ты в этом смысле. Значит, пользуясь своим монаршъим положением, решил отдать Франции супружеский долг? Не скупо, не скупо! Шо ж я такой глупый, сразу не сообразил? А тот немалый факт, шо в Шалоне сидит герцог Гиз, тебя ни хрена ни разу не смущает?»

– «Шевалье», – попытался отмахнуться я, – «у меня есть план!»

– «Жаль. Я уж было, грешным делом, понадеялся, шо какое-нибудь более сильнодействующее средство. Симптомы, знаешь ли, налицо».

– Те, кто желает остаться или же следовать иным путем, сейчас имеют возможность заявить об этом. Я не стану держать зла на них. Такова моя воля.

– Сир! – немедленно отозвался Лис. – Вы шо ж, обидеть нас хотите? Мы ж всегда вместе, как Чип и Дейл, как орел и решка, как за и против. «Господи, Вальдар, шо ж тебе неймется!»

– Ваш адъютант прав, сир, – склонил голову де Батц.

– Прекрасно. Рейнар, выдайте де Труавилю семь тысяч ливров, – скомандовал я.

– «И ключ от квартиры, где деньги лежат. Капитан, ты шо, бойцов на курорт отправляешь? Хватит и пяти. У нас еще в Шалоне представительские расходы намечаются. Не сори деньгами!»

Возмущение моего друга, казалось, не знало границ, но мне не было до него никакого дела. Вопрос, который предстояло решить, нельзя было откладывать далее. Конечно же, отважный Мано и верный д'Орбиньяк готовы были последовать за мной туда, куда я их поведу. Конечно же, покорные приказу пистольеры, невзирая на опасности марша через пол-Франции, готовы были жертвовать собой, чтобы хоть как-то запутать следы и отвлечь внимание от своего короля. Но Конфьянс, мамаша Жози, добрейший брат Адриэн?.. Вправе ли я был рисковать их жизнями? Нет. Безо всякого сомнения – нет! А потому, улучив момент, я подъехал к возку, из которого доносились очередные благочестивые поучения велеречивого бенедиктинца.

– Прошу прощения, преподобный отче, – я отбросил кожаный полог возка, – я бы хотел переговорить с вами.

– Полагаю, насчет дальнейшего путешествия, сын мой? – елейным тоном осведомился брат монах. – Но разве остались здесь еще неразрешенные вопросы?

– Дальнейшая дорога будет весьма опасна. Я еду в Шалон!

– Весьма мудрое решение, сир. Но неужели же вы полагаете, что всеблагий Господь оставит своим попечением любимейшего из своих сынов в таком богоугодном деле, как воссоединение мужа и жены? Вы не можете так думать!

– Но я повторяю, это очень опасно, – продолжал настаивать я.

– Мсье, мсье, – перебила меня мадам Жози. – Уж не намерены ли вы в самом деле нас пугать? Да я, чтоб вы знали, в течение семи лет командовала армией вместе с маршалом Таванном! Он-то в последние годы совсем робок стал. Пока со мной в постели не поваляется, на поле боя ни ногой. Прости, девочка, тебе бы не стоило этого слышать, но уж тут что было, то было. Раз уж решила я ехать с вами, значит, так тому и бывать. Даже и не пробуйте отослать меня обратно!

– А вы, мадемуазель? – Я перевел взгляд на госпожу де Пейрак, – Быть может, вам стоит отправиться в Отремон вместе с отрядом? Это много безопасней, чем то предприятие, которое я задумал.

– Сир, – негромко проговорила Конфьянс, не спуская с меня выразительного взгляда черных глаз. – Я поручила себя вашей мудрости и отваге. Вы можете отправить меня вместе с пистольерами. Но если речь идет о моем выборе, позвольте мне остаться рядом с вами.

Я со вздохом покачал головой. Порою верность бывает весьма обременительна.

* * *

Мы направлялись в Шалон. В Жизоре ближайший брадобрей преобразил наши физиономии не то чтобы до неузнаваемости, но все же весьма изрядно, сделав невесть откуда свалившихся ему на голову посетителей похожими на провинциальных щеголей явно католического вида. Купленные здесь же попугаичьей расцветки обноски, принадлежавшие совсем недавно каким-то проигравшимся ландскнехтам, дополнили наш облик такими колоритными деталями, что Конфьянс и Жозефина невольно прыснули, узрев короля Наварры и его ближайших соратников в столь конфузном виде. Черно-желтое полосатое одеяние с множеством прорезей, подложенных пунцовым атласом с вытканным на нем садом золотых роз, украшенное где ни попадя брабантскими кружевами, и, что особенно повеселило наших дам, вместительная «срамная капсула» из все того же атласа между черной и желтой штанинами. Появись я в таком наряде у стен Ла-Рошели, и деморализованные гугеноты, пожалуй, сложили бы оружие, А потом все вместе бросились бы в пучину океана.

Из Жизора мы выехали на добротном дорожном возке, приобретенном под громкие споры Лиса и Мано у местного каретника в обмен на наш прежний экипаж. Как, по-моему, возок был достаточно вместителен и не слишком привлекал внимание шляющейся по дороге вооруженной братии – псов войны, ищущих щедрого хозяина, профессионалов-наемников, давно уже отобравших кусок хлеба у тривиальных бродяг и разбойников с большой дороги.

Теперь со стороны казалось, что в Шалон-сюр-Марн – столицу герцога Шарля Лотарингского, едет дворяночка из небогатых, ее духовник, гувернантка и три ландскнехта, нанятые, должно быть, стариком отцом для охраны любимой дочери. Три человека – невелик отряд, но если есть возможность найти себе жертву пожирней и недоступней, зачем связываться с вооруженными до зубов вояками?

* * *

Вот уже два дня мы были в пути, и когда б не постоянные споры Лиса и де Батца, наше путешествие можно было считать увеселительной прогулкой. Бегущая с холма на холм дорога открывала все новые роскошные пейзажи, располагающие к возвышенным мыслям и стихосложению. Но мне было не до того. Я думал о своем плане. Вернее, о тех его наметках, которые крутились меня в голове, и о людях, доверивших свои судьбы невесть кому – тени короля Генриха Бурбона. Тот же брат Адриэн, поверивший пророчеству Нострадамуса и предсказанию Руджиери, отправился бы со мной, знай истинное имя своего «подопечного»? Навряд ли! А Мано? И уж тем паче Конфьянс и Жозефина, также пожелавшие сопровождать свихнувшегося короля!

Что я мог им сказать? Что мог ответить? Что не смею отправляться на юг, где, должно быть, уже давно ждут моего появления, потому что в любой момент там может появиться настоящий король? Что вынужден оставаться в этом мире, в этой порядком мне уже осточертевшей роли, потому что кому-то, изображающему из себя Бога, хочется, чтобы репутация будущего государя Франции была безукоризненна? Нет-нет, он не исчез при странных обстоятельствах из Лувра, он был на высоте – античный герой в венке из лавра и дуба. Он совершал рыцарские подвиги и с презрением смотрел в лицо опасности. Но я-то – не он! Я не могу собирать армию и вести ее на Париж. Это дело настоящего Генриха. Я не могу быть знаменем и кумиром гугенотов – учение Мартина Лютера мне чуждо, а проповедуемый им ревностный аскетизм и вовсе вызывает головную боль. И все же… Все же я впрягся в эту упряжь, должно быть, добровольно. Поскольку, что могло меня заставить поступить таким вот образом, я попросту не мог себе представить. А значит, должен был действовать! Наши добрые спутницы не расспрашивали меня о «великом плане», и я был несказанно благодарен им за это.

Что я мог сделать в сложившейся обстановке?.. Только одно – заставить Генриха Анжуйского и его весьма разумную мать признать Генриха Бурбона истинным мужем Маргариты Валуа, другом и союзником правящего дома и, конечно же, незапятнанным и непричастным к смерти короля Карла. Поле моих боев было там, где находились будущий христианнейший государь и королева-мать. И ключ от победы сейчас хранился в Шалоне. Без Маргариты, без этого брака я, вернее, Генрих Наваррский был никто – кузен в двадцать третьей степени родства, волею судеб, в силу саллического закона имеющий хотя и довольно шаткие права, но все же на престол. Однако при случае всех сил крохотного Пиренейского королевства, вернее, того его огрызка, который остался под властью Наваррской короны в результате войн с Испанией и Францией, не хватит, чтобы отстоять эти права.

И все же я не должен был вовлекать этих прекрасных, храбрых и великодушных людей в свою авантюру. Лис был прав, называя ее безумием. Но в таком случае что же я повинен был делать в этом мире? Затаиться и ждать, пока починят загадочную «камеру перехода»? Ждать, надеясь, что вот-вот появится настоящий Беарнец и все решится само собой? Тогда к чему я здесь вообще нужен?

Полный таких вот безрадостных мыслей, я погонял коня, держась рядом с возком, привычно вслушиваясь и всматриваясь в непроходимые дебри кустарников по бокам дороги, опасаясь возможных засад.

– Дети мои, отриньте споры! – Голос брата Адриэна выцвел меня из тоскливой задумчивости. – Отриньте споры! Разве не слышите вы, как враг рода человеческого мерзко хихикает, слушая крики вашей перебранки! Возлюбите друг друга, как подобает добрым христианам.

– Вот еще! – гневно фыркнул мой напарник. – Щас все брошу и возлюблю со страшной силой.

Как ни крути, отношения между Лисом и моим лейтенантом не складывались ни в какую. Нескромные ли взгляды, которые д'Орбиньяк порою бросал на Конфьянс, были тому виной, или «придворные короля Наваррского» оспаривали место близ «августейшей персоны». Но стоило де Батцу сказать «Да!», Рейнар тут же спешил ответить «Нет!». Моя удача, что рядом находился велеречивый бенедиктинец, способный утопить в словесах любую ссору. Иначе дело бы могло дойти до шпаг.

– Оба вы, судари мои, возможно, правы, – умиротворяюще произнес брат Адриэн, сидевший на козлах рядом с де Батцем, по сложившейся уже традиции, выполняющего обязанности возницы. – Вот послушайте, что я вам расскажу. Некогда во Франции жил один знатный вельможа, такой богатый, что пожелай он – мог бы купить себе небольшое королевство.

Монах на миг замялся, понимая некоторую бестактность своих слов.

– Простите, сир, это всего лишь история. Так вот, этот богатей был настолько скуп, что в жизни не жертвовал ни единого су ни на храм, ни на сирых и убогих, ни даже на Крестовый поход.

– Достойный человек! – уважительно протянул Рейнар и замурлыкал себе под нос: – «С рождения Бобби пай-мальчиком был. Имел Бобби хобби: он деньги любил».

– Так вот, – пропуская слова моего прижимистого друга мимо ушей, продолжил бенедиктинец, – Однажды пришел к нему святой Илет. Конечно, тогда еще архиепископ Нарбоннский, а не святой, но это не важно. Так вот, святой Идет обратился к скупердяю со словами: «Несчастный, к чему копишь ты злато и серебро?! Разве не ведомо тебе, что в аду скупцам вливают в горло расплавленные монеты, столько капель, сколько раз имя его было помянуто недобрым словом?» Что, вы думаете, ответил ему вельможа? – Монах обвел спутников взглядом, ожидая ответа.

– Все это враки! Никакого ада нет, – не замедлил ответить Лис.

– Вы знаете эту историю? – В голосе брата Адриэна звучало легкое разочарование.

– Нет, – слегка обескуражено покачал головой Рейнар. – Просто догадался.

– Вы правы, – приободрился монах. – Именно так он и сказал. Но святой Илет возразил ему: «Как можешь ты говорить такое, когда даже сам миг смерти твоей тебе неведом?!» Но маловер не унимался. «Я упокоюсь через много лет, среди рыдающей родни, – ответил он. – И четыре знаменных рыцаря понесут мой гроб к родовому склепу». Тогда святой Илет рассмеялся: «О нет, ты умрешь в одиночестве, от голода. И случится это гораздо раньше, чем ты думаешь!» Наглец богатей накинулся на архиепископа с кулаками и выгнал из своего дворца, крича, что его преосвященство лжец и негодяй…

Однако, дети мои, истина всегда восторжествует. На следующее утро богатей решил спуститься в свою потайную сокровищницу, чтобы всласть полюбоваться сундуками со златом и драгоценными каменьями. Он часто делал это. А надо сказать, двери сокровищницы были толстенные и сама она находилась глубоко под землей. Так вот, спустился скряга к родным сундукам, а та самая дверь, вернее, люк возьми да и захлопнись.

– Ох, не верю я в эти самозахлопывающиеся люки, – с сомнением в голосе произнес д'Орбиньяк. – Особенно после таких добрых пророчеств. Это ж какой сквозняк должен быть, чтобы случайно закрыть этакую махину.

– Все в руце Божьей, – смиренно ответил ему монах. – Если вы не возражаете, я продолжу. – Он огляделся вокруг и, увидев наши заинтересованные взоры, довольно кивнул и вновь начал повествование: – Сколько ни бился невольный пленник, сколько ни кричал, все впустую. Никто не пришел ему на помощь. Так он и умер. Тем самым сбылось предсказанное святым Илетом, к вящей славе Господней.

– Оч-чень забавный анекдот, – криво усмехнулся достойный адъютант моего величества. – Смеяться после слова «лопата». Однако, отче, какое отношение сия история имеет к нашему спору? Вы, кажется, начали с того, что мы с мсье де Батцем оба правы?

– Ах да, верно! – Брат Адриэн благожелательно посмотрел на Лиса. – Чуть было не запамятовал. У этой истории было продолжение. Когда богатей неведомым образом исчез, в, доме его поднялась паника. Ведь никто не видел этого грешника мертвым, а стало быть, он значился живым. Потому королевский нотарий отказывался вскрыть завещание, оставленное вельможей. В семье начались споры, ссоры, полилась кровь… О существовании тайника никто не знал, а того, что хранилось на виду, праздным расточителям, какими были его родственники, надолго не хватило. Одним словом, дом наполнился воплем и стоном, точь-в-точь как Египет в дни мора, посланного Всевышним в защиту народа Моисеева. Слезы лились здесь изо дня в день долгие годы, пока наследники, впав в крайнюю нужду, решились продать замок. Тогда-то при тщательном его осмотре и обнаружился тайник. Велико же было ликование тех, кто проливал слезы, когда меж сундуков с драгоценностями они обнаружили изъеденный крысами труп пропавшего скупердяя. Теперь-то они по праву могли наследовать все найденное богатство. На радостях они пышно похоронили останки несчастного и внесли немалый вклад на строительство нового храма в Нарбонне, а также заказали множество месс за упокой души усопшего.

– Но к нам-то какое это имеет отношение? – не унимался шевалье д'Орбиньяк.

– Как же? Ведь когда скупец умирал среди сокровищ, моля небо о черствой корке, родственники его действительно наполняли дом стонами и воплями. И дух его, как он и говорил, нашел успокоение лишь через много лет. И к родовому склепу его на своих плечах несли знаменные рыцари. Стало быть, и он был прав не менее, чем блаженной памяти святой Илет.

– Браво! – рассмеялся я. – Прекрасная история! Но, судари мои, позвольте полюбопытствовать: о чем спор?

– Мой капитан, – печально вздохнул молчавший все это время Мано. – Совестно сказать. Мы разошлись с мсье Рейнаром во мнениях относительно цели нашей поездки в Шалон. Я утверждаю, что вы, сир, желаете принять под командование войска, собранные покойным адмиралом для войны во Фландрии, а он говорит, что у вас есть план какой-то дворцовой каверзы…

Я едва сдержался, чтобы не хлопнуть себя ладонью по лбу. господи, как я мог забыть?! Армия вторжения, расположенная у границы и только ждущая приказа! Если память мне не изменяла, две тысячи всадников и до десяти тысяч аркебузиров. Огромная сила! Правда, после неудачной вылазки к Монсу и недавней резни в ночь святого Варфоломея численность этих войск наверняка сократилась. Но даже половины их будет достаточно, чтобы заставить французский трон считаться с «бедным Наваррским родственником».

– Как верно заметил мудрый брат Адриэн, вы оба правы, друзья мои, – усмехнулся я, – Однако вот что я вам скажу. Предосудительно спорить до хрипоты о вещах, по самой сути своей составляющих тайну. Если бы подушке, на которой я сплю, стало вдруг известно о моих планах, я изрубил бы ее в клочья.

– То-то в последние дни приходится обходиться без подушек, – мрачно заметил Рейнар. – Кстати, монсеньор! К вопросу о постельных принадлежностях. Не пора ли позаботиться о ночлеге?

Глава 15

Кратчайший путь к сердцу мужчины лежит через его грудь.

Никола дю Ле-Фонтэ, «Канон фехтовального искусства»

Как всегда, мой напарник говорил дельные вещи. Самое время было подумать о крыше над головой, об ужине и отдыхе для утомленных тряской дорогой людей и лошадей, измотанных ею еще больше. Одна беда, сделать это было много сложнее, чем просто подумать. Уже изрядно стемнело, когда с очередного холма нам удалось разглядеть городские стены.

Городок, представший нашим взорам, никак нельзя было отнести к крупным населенным пунктам. Судя по полусрытым башням замка, красовавшимся на холме чуть поодаль, века три тому назад он вырос вокруг старинного сеньорального владения, словно мох вокруг древесного ствола. Однако война между французами, англичанами и бургундами, буйствовавшая в здешних местах, лишила горожан сюзерена – к немалой, должно быть, их радости. Нынешние невысокие бастионы вольного города вряд ли всерьез могли задержать крупный отряд, скажем, тех же ландскнехтов, но гордость местных буржуа была удовлетворена одним лишь видом укреплений, воочию свидетельствующих о купленных у короля правах.

К закрытию ворот мы явно не успевали. Впрочем, это не слишком нас тревожило. Хозяева гостиниц и постоялых дворов давно уже сообразили, что перспектива ночевать под открытым небом, да еще и вблизи разбросанных по округе хижин окрестных нищих и бродяг, вполне способна выжать из кошельков путешествующих одну-другую лишнюю монету. Поэтому найти место для ночевки близ городских ворот не составляло труда.

Опыт нас не обманул. Постоялый двор с романтическим названием «У ворот», свидетельствующим о богатстве фантазии его хозяина, был расположен всего лишь в сотне шагов от того самого места, о котором оповещало название. Услышав громкий стук, расторопный почтительный слуга впустил усталых путников во двор и, ловко подхватив на лету брошенную Лисом монету, занялся обустройством наших лошадей. Мы же тем временем проследовали в дом, из-за полуоткрытой двери которого аппетитно пахло жареным мясом, веяло теплом очага и уютом свежих постелей.

– Ба, мой капитан, да здесь полно гизаров, – чуть слышно пробормотал де Батц, едва переступив порог. – Раз, два, четыре, шесть…

– А ты кого здесь ожидал увидеть? Сонмища ангелов с пальмовыми ветвями? – под нос себе проговорил Лис, мило улыбаясь и кланяясь сидевшим за столом дворянам, шляпы которых действительно недвусмысленно украшал двойной лораннский крест – эмблема герцога де Гиза. – Добрый вам вечер и доброй вам еды, господа.

– Меньше внимания, – бросил я, не поворачиваясь к пирующим, так чтобы меня могли слышать лишь идущие рядом. – Не забывайте, мы всего лишь обычные наемники. Охраняем благородную даму. До всего остального нам дела нет. Так что не нужно суеты.

Гостеприимный хозяин, излучая высшую степень счастья от негаданной встречи на округлом, начавшем оплывать лице, появился перед нами, спеша порадовать поклонами «высокую госпожу», составившую честь его скромному заведению.

– Как прикажете записать вас, мадемуазель? – расплываясь в любезной улыбке, поинтересовался хозяин.

– Мадемуазель плохо говорит по-французски, – опередил я Конфьянс, собравшуюся было огласить свое имя, – Она итальянка.

– О, прошу прощения, сеньорита. Как же мне записать ее?

– Экая красотка! – ничуть не скрываясь, произнес чей-то голос за нашими спинами. – Погляди-ка, Этьен. Среди итальянок, оказывается, есть прехорошенькие! Не все такие уродины, как Паучиха Като.

Я повелительно жестко положил руку на плечо Мано наклонившись, проговорил чуть слышно:

– Не надо, дружище. Конфьянс действительно очень красивая девушка. Это не оскорбление.

– Но как они говорят об этом, сир, – прошептал в ответ лейтенант.

– Тихо. Хозяин ждет. – Я улыбнулся в ответ на выжидательную улыбку владельца постоялого двора. – Мадемуазель зовут Вероника. Баронесса Вероника дель Бранчефьори из Астурии.

– О-ла-ла. Еще и баронесса! Недаром наш добрый король Франциск после Павии так долго не желал возвращаться домой.

– Да нет же, Жофруа. Это после того, как он повеселился в Италии, там появились такие гладкие кошечки!

Подгулявшие дворяне, ни в грош не ставившие расфуфыренных ландскнехтов – стражу баронессы, веселились во всю прыть, не подозревая о нависшей над ними опасности. За нашими спинами послышался пьяный гогот, и я увидел, как по багровело лицо Маноэля.

– Не надо, – почти умоляюще попросил я.

– Но, сир!

– Побойся Бога, Этьен! – провозгласил кто-то за спиной с явной издевкой. – Тогда и близко не подходи к ней. Ведь именно из Италии король привез ту дурную болезнь, от которой теперь мрут все Валуа.

– Добрый человек, – стараясь не слышать оскорбительных выходок гизаров, начал я. – Будьте любезны предоставить на ночь лучшую комнату для нашей госпожи и что-нибудь поскромнее рядом для нас.

– Прошу прощения, мсье, но лучшие комнаты заняты этими господами, – извиняясь, проговорил трактирщик, указывая на куражащихся насмешников.

– Так за чем же дело стало? – услышав слова трактирщика, бросил в ответ один из наглецов. – Любой из нас готов потесниться, чтобы разделить постель с мадемуазель!

Я повернулся, чтобы остановить Мано, но было уже поздно. Размашистым шагом он пересек залу и остановился перед столом, должно быть, пытаясь угадать, кто из негодяев заслужил почетное право возглавить процессию, направляющуюся в преисподнюю.

– Ну, все как обычно, – глядя на него с безысходным оптимизмом, констатировал Лис. – Ни кабака без драки. Святой отец, позаботьтесь о дамах и поминальной проповеди, а ты, добрый человек, лучше подобру-поздорову ныряй под стойку и не высовывайся.

– Чего тебе надо, пес?! – презрительно осведомился один из дворянчиков, смеривая насмешливым взглядом фигуру ландскнехта. – Если тебе нужны кости, погоди до…

Не говоря ни слова, де Батц подхватил со стола увесистый оловянный кубок и, опорожнив его на голову вопрошавшего, с размаху двинул им по лицу неосторожного наглеца.

Кровь, смешанная с вином, хлынула из-под прижатых к носу ладоней первой из жертв сегодняшнего вечера.

– Пошла рубаха рваться! – во всю мощь луженой глотки рявкнул Рейнар. – Ублюдки, мамашу вашу! Мы имеем честь атаковать вас!

Но прежде чем слова эти достигли слуха гизаров, потешно вскакивающих из-за стола, пуля, выпущенная из лисовского пистоля, пробила грудь одного из них. Фехтовальщиком мой напарник был посредственным, зато в цель бил без промаха.

– Четверо против троих, – не замедлил он подвести баланс. – Силы неравны. Капитан, в смысле, сир, вам помочь или лучше подготовить комнаты для ночлега?

Между тем застигнутые врасплох дворяне, оскорбленные в лучших чувствах до глубины души, схватились за шпаги, намереваясь примерно проучить нас. Первому из них, впрочем, попытка обнажить клинок не принесла ничего, кроме расстройства. Последнего в жизни. Старым бретерским приемом шевалье де Батц выхватил шпагу из ножен таким образом, чтобы вызолоченные защитные дуги эфеса врезались в лицо противника, а всего лишь полмига спустя кинжал Мано вонзился бедняге меж ребер, отпуская душу его в свободный полет.

– Поднимемся наверх, сударыни, – мягко увещевал наших спутниц брат Адриэн. – Негоже вам видеть то, что здесь будет.

– Но, может, кому-то из них понадобится помощь? – на чистейшем французском спросила «итальянская баронесса».

– В чем, дочь моя? В сражении? – Брат Адриэн опытным взглядом оценил обстановку. Трое все еще державшихся на ногах гизаров пятились к стене под нашим с Мано натиском. Звон пяти шпаг и натужные крики раненых оглашали постоялый двор, вероятно, заставляя остальных его постояльцев покрепче запереться в своих комнатах. – Вы ничем не можете здесь помочь, сударыня. А когда все закончится, боюсь, понадобится помощь исповедника, а не лекаря. Впрочем, похоже, и она будет излишней.

Без сомнения, он был прав. Я впервые видел, как фехтует Мано. Клянусь честью, здесь было на что посмотреть! Мне и самому не было причин стыдиться своей школы владения оружием. Но это!.. Это было какое-то вдохновенное наитие, и если позволительно разъять в фехтовальном искусстве бой поединщиков на отдельные фразы, то здесь звучали не четкие, выверенные до волоса «аргументы», вроде моих, а изящные, отточенные стихотворные строфы. Вот уж воистину проникающие в сердце.

– Ну куда тебя, блин, несет?! Шевалье!.. – раздался с верхней галереи голос Рейнара. – Ты ж, урюк недосушенный уже лежал! – Выстрел заглушил последние звуки его слов. – Ну вот, твою мать! Теперь мертвый!

Все время схватки Лис занимал место на возвышении, имея возможность в полной мере созерцать происходящее в зале. Мне и в голову не могло прийти заподозрить адъютанта в трусости. Он просто не желал мешать мне и Мано расправляться с обидчиками. Его выстрел, пожалуй, был последней точкой в этом кратком, но кровопролитном действии. Шестеро гизаров лежали на полу, оскорбляя своим присутствием гостеприимный кров. Под крышей, обвивая толстые балки стропил, клубился пороховой дым. С клинков на выскобленные половицы стекала кровь, и наступившая вдруг тишина нарушалась лишь всхлипами, доносившимися из-под стойки.

– Вылазь, хозяин! – спускаясь вниз по ступеням, крикнул д'Орбиньяк. – Извини, за выпивку, похоже, тебе сегодня не заплатят.

– Рейнар, – вытирая клинок плащом одного из убитых дворян, устало сказал я. – Оплати убытки. Пусть хозяин не держит на нас зла.

– Ну вот, опять, – тяжело вздохнул Лис. – А между прочим, ротмистр, ландскнехтам щедрость подобает как корове, Пардон, не корове – быку седло.

– Расплатись, – мрачно отрезал я, соображая, что делать дальше. – Я буду во дворе.

Ночь, пропитанная виноградным ароматом, висела над Шампанью. Полдня мы сегодня тащились мимо разлинеенных виноградников фиолетового краснолистого пино-нуар. Судя по обилию святых отцов среди сборщиков драгоценного сырья, монастырских. На север отсюда лежали земли Бургундии, герцоги которой с незапамятных времен присвоили себе титул «сеньоров лучших христианских вин». Но сейчас и этот запах, и стрекотание цикад, и прохладный ночной ветер, пришедший на смену дневной жаре, отчего-то раздражали меня донельзя. Я стоял на крыльце, опершись спиной на увитый плющом деревянный столб, поддерживающий козырек над ступенями, и хватал ртом воздух.

– Вам плохо, сир? Вы не ранены? – Мано вышел вслед за мной и теперь с недоумением и испугом следил за своим королем.

– Нет. Да. Мне плохо. Что-то душно, – вяло проговорил я, вспоминая распластанные на полу постоялого двора тела гизаров, плавающих в лужах крови. – Надо уезжать отсюда поскорее. Не хватало нам сцепиться с местной стражей. Поторопи Рейнара и дам.

– Слушаюсь, мой капитан, – поклонился де Батц.

Его не было несколько минут.

– Все в порядке? – спросил я, когда он появился вновь.

– Почти, сир.

– Как это – почти?

– Мы можем ехать, но хозяин интересуется, что ему делать с раненым, которого эти негодяи везли с собой.

– Да что с ним делать? – пожал плечами я. – Наверняка у гизаров были с собой деньги. Пусть возьмет из них седьмую часть и потратит на лечение бедолаги.

– Но, мой король! – Статный «ландскнехт» нервно дернул усом. – Это Луи де Беранже.

– Дю Гуа? – поворачиваясь к своему лейтенанту, удивленно переспросил я.

– Он самый, сир, – недобро процедил гасконец.

– Но что он здесь делает? – недоумевая, спросил я. – Он же должен быть в Жизоре.

– Не могу знать, мой капитан. Лигисты приехали незадолго перед нами. Он был с ними. Раненый.

– Вот ведь странная история. Пожалуй, стоит сходить к нему.

Губы де Батца сжались в жесткую гримасу. Встречав лесу по дороге в Понтуаз не изгладилась из его памяти.

– Мано, он ранен, – напомнил я, понимая, что сей творится в голове болезненно самолюбивого гасконца. – было бы неблагородно…

– Я знаю, сир, – перебил меня он, с трудом одолел клокочущий в груди гнев.

– Помоги Рейнару, а я схожу посмотрю, что с дю Гуа.

– Слушаюсь, мой капитан, – пересиливая себя, прошептал де Батц.

Беранже лежал в небольшой каморке, освещенной масляной лампадой да фонарем, только что принесенным хозяином постоялого двора. Конфьянс и помогавшая ей Жозефина склонились над раненым, осматривая плечо короне Анжуйской гвардии, покрытое подтеками запекшейся крови. Хозяин, освещавший ложе фаворита, вздрогнул и попятился, когда последний кусок холстины, прикрывавший грудь вельможи, поддался ножу, открывая взору темное засохшее отверстие раны.

– Не убирайте свет! – мягко, но безапелляционно приказала «итальянка». – Жозефина, возьми фонарь! А вы, сударь, принесите теплой воды и ржаной хлеб! – скомандовала она трактирщику.

– Сейчас, сейчас, высокая госпожа! – засуетился тот.

– И еще, мсье. Мне нужен козий жир и соль. И прихватите луковицу, она тоже понадобится.

– Слушаюсь, ваша милость. – Содержатель трактира попробовал встать во фрунт, но, устыдившись своей неумелой попытки, рванулся к выходу, натыкаясь на входящего Лиса.

– О-ла-ла! – восхитился Рейнар, должно быть, расслышав последние слова юной целительницы. – Мадемуазель, вы что же, суп из Беранже собираетесь варить? Боюсь, кусок мяса слишком проспиртован!

При этих словах «кусок мяса» открыл глаза и застонал. Лис собрался было еще что-то добавить, но тут Конфьянс окончила осмотр и произнесла весомо:

– Рана глубокая, но, кажется, легкое не задето. Мсье потерял много крови – вот что плохо! К тому же рана должным образом не обработана и повязка наложена из рук вон плохо. Но, полагаю, при хорошем уходе жизнь его вне опасности.

– Мадемуазель. – Д'Орбиньяк развел руками. – Я поражен и смят! Откуда столь фундаментальные познания в столь юном возрасте? Какой из университетов вы осчастливили своим присутствием?

– Не время для лести, шевалье! Я много времени провела в военных лагерях моего отца, а затем адмирала. В лаборатории мэтра Бригадини, учившего меня грамоте в замке Отремон, тоже было интересно. Мсье, прошу вас, если вы зашли только для того, чтобы посмотреть на раненого, оставьте нас. Здесь и так тесно. Сир, прошу извинить меня, но вас это тоже касается.

– Нас гонят, Капитан! Мы чужие… – начал было Рейнар.

– Мессир, – побледневшими губами проговорил дю Гуа. – Прошу вас, останьтесь.

– Как скажете, – тяжело вздохнул д'Орбиньяк. – Пойду искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок. Или хотя бы швеллер. «Кстати, капитан. Я собственно зашел сказать. Там внизу Мано бушует, шо тот „коктейль Молотова“ в желудке язвенника. И того гляди, плюнет на твое величество и пойдет изображать стихийное бедствие в ничего не подозревающий, спящий все еще спокойно населенный пункт. Какая муха его укусила, не знаешь? Он желает украсить стены своей сакли конечностями твоего подопечного и подкармливать ими местных скорпионов».

– «Дела сердечные! Рейнар, сходи, попытайся его успокоить».

– «Я попытайся?! Нет уж, спасибо. Он еще, чего доброго, и в необходимости моего существования усомнится. У тебя вон Глас Божий имеется. Вот пусть и обогреет мятущуюся душу…»

Грузный абориген-хозяин появился на пороге, держа в руках медный таз с плавающей в нем губкой. За ним шествовал молчаливый слуга с остальными требуемыми ингредиентами лекарства.

– Вот все, что вы просили, сударыня. Теплая вода, хлеб, козий жир, соль, лук. Быть может, еще что-нибудь нужно?

– Спасибо, почтенный. Пока больше ничего. Вы свободны! – скомандовала Конфьянс, едва оделяя взглядом трактирщика. – Идите! Раненому нечем дышать.

Я глядел на девушку, не так давно вырванную нами из замка Сен-Поль, и вновь узнавал ее так, точно видел ее в первый раз. Впрочем, она и до этого вечера не казалась мне оранжерейным цветком, выращенным лишь для того, чтобы радовать взор и обоняние досужих кавалеров. Но сейчас!.. И дело был не в том, что, как оказалось, наша юная спутница сведуща в искусстве врачевания. Нет. Этого как раз можно было ожидать. Всякая женщина, прожившая среди воинских шатре столько, сколько прожила мадемуазель де Пейрак, была менее или более осведомлена в лекарском ремесле. Та же Жози, принявшая из рук хозяина таз с водой, с немалой сноровкой теперь обмывала рану де Беранже. Но сила, которая чувствовалась сейчас в нашей юной спутнице… Мощь ее не поддавала описанию. Полагаю, сам отчим Конфьянс, храбрый адмирал Колиньи, невзирая на многие поражения, слывший велики вождем своих единоверцев и умудрявшийся даже в поражении диктовать свою волю королям, не превосходил в тот миг несгибаемой внутренней силой свою очаровательную приемную дочь.

– Ну, что же вы стоите? Идите! – вновь требовательно произнесла Конфьянс. – Прочь отсюда!

Вода, стекавшая по телу, должно быть, вновь привела в чувство Луи де Беранже. Он приподнялся на ложе и негромко, но властно произнес:

– Оставьте нас! Пусть даже я умру, но сейчас мне необходимо поговорить с королем с глазу на глаз!

– Ерунда, – отмахнулась строгая врачевательница. – Рана не опасная, просто запущенная. Сейчас мы ее обработаем, и через несколько дней вы уже будете на ногах. Вы молоды. У вас сильное тело. Все обойдется.

Особенно забавно звучало в ее устах утверждение: «Вы молоды», наверняка позаимствованное прелестницей у кого-то из знакомых лекарей, но в целом она была совершенно права.

Между тем трактирщик и его слуга, все еще переминавшиеся у двери в ожидании оплаты, услышав слова дю Гуа, требующего конфиденциальной беседы с королем, округлив глаза, выскользнули за дверь. Врачевание раненого их больше не интересовало.

– «Лис», – вызвал я своего друга. – «Видишь хозяина со слугой? Они только что выскочили из нашей каморки».

– «Ясное дело, вижу. И шо?» – поинтересовался Серж-Рейнар.

– «А то, что сейчас дю Гуа во всеуслышание сообщил, что я – король. Так что вся маскировка катится к чертям!»

– «Ага, а до этого, значит, наш кормилец и поилец все еще полагал, что перед ним итальянская баронесса со свитой? Шо ты дрейфуешь? Охолонь!»

– Рейнар! Если они заподозрят, что перед ними король Наварры, то сейчас же помчатся за стражей! Забыл, какое вознаграждение за наши головы обещают!

– «Да ну, забудь. Какая Наварра, кто ее видел? Ща все устроим. Ты король Дании, Иордании, Верхних Мхов и Трех Мостов – инкогнито».

– «И все же я очень тебя прошу. Проследи, чтобы они никуда не сбежали. Мне бы очень не хотелось давать уроки географии местной страже».

– «Как скажешь, надежа-государь. Сделаем в лучшем виде. Посидим с хорошими людьми, покалякаем за вообще. Объясним, куда их может завести генеральная линия партии».

– Сир! – повернулась ко мне Конфьянс. – У вас не более пяти минут для беседы с раненым. Прошу вас, не утомляйте его. А вы, мсье, держитесь. Сейчас мы вернемся и продолжим лечение.

Она направилась к двери, на ходу откусывая кусок от ржаной краюхи и начиная тщательно его жевать. Я подсел к изголовью лежанки дю Гуа:

– Что произошло, Луи?

– Мессир! Я был там. Все оказалось так, как вы говорили, – негромко произнес Беранже. Ему было тяжело говорить, и потому слова были отрывисты, точно одиночные выстрелы. – Люди Гиза, – вновь выдохнул мой собеседник, – они собрались там. Ночью. Гиз затевает мятеж.

Луи замолчал и закрыл глаза.

Сообщенная им информация, несомненно, была ценной, но, в принципе, чего-либо необычного в ней не было. Бежавший из Парижа после подавления мятежа вождь Священной Лиги, несомненно, желал продолжения «банкета». Сил у него для этого во Франции было предостаточно. К тому же мой новоиспеченный родственник – король Испании Филипп II, без сомнения, поддерживал рьяный католический пыл Лотарингского дома обильным золотым дождем, проникая в души верующих, точно громовержец Зевс в лоно Данаи. Конечно же, Гиз замышлял новый мятеж. Он не мог его не замышлять!

– Через пять дней, – вновь заговорил Беранже, – король будет в Реймсе. Коронация… Они хотят перехватить его!

Это уже было куда как более определенно. Должно быть, в развалинах Жизорского замка, окутанных мрачными легендами и оттого редко посещаемых горожанами, собрались местные дворяне-лигисты, чтобы тайно встретиться и выслушать посланца Гиза. Бедняге дю Гуа изрядно не повезло оказаться в нужное время в нужном месте, но зато теперь у меня на руках были ориентировочное время и место подготавливаемого покушения на дорогого кузена. Грех было не воспользоваться таким подарком.

– Ну а сокровища? – спросил я. – Вы нашли то, что искали?

– Да, сир. Он лежал там, где вы и сказали… Под дубом. А гробовая доска… – Он замолчал, набирая сил для новой фразы.

– Что с ней? – невольно напрягаясь, спросил я.

– Это чудо! Там было много знаков. Я не знаю их…

– Это шифр тамплиеров.

– Да, но там еще были буквы и цифры.

– Какие? – насторожился я.

– LUI 22.9.1572. A.D. Вы понимаете, сир, он знал. Он точно знал, когда я найду его могилу!

– Удивительно, – нимало не кривя душой, прошептал я. – Настоящее чудо! Значит, мы на правильном пути. Надеюсь, вы сделали все так, как я говорил?

– Увы, мессир! Могила осталась разрытой. Я не успел. И еще. – Он остановился, чтобы собраться с угасающими силами. – Негодяи сожгли доску. Ночью. В костре.

– Сакр Дье! Это очень скверно, Луи. Очень! Но они уже поплатились за это смертью. Впрочем, гибель их не вернет утраченного.

– У Нострадамуса написано: «Кто вскроет найденный тайник и не закроет его тотчас же, поплатится бедою» (IX.7). Все сбывается, сир!

Он хотел еще что-то дополнить, но тут дверь отворилась, и обе наших целительницы явились на пороге каморки.

– Теперь прошу вас уйти, сир, – строго обратилась ко мне Конфьянс, раскладывая на табурете лекарские снадобья в двух глиняных мисках. – Мсье де Беранже, надеюсь, вы будете мужественны и стойко перенесете боль!

Дю Гуа печально вздохнул. Он был опытным воином и, Несомненно, умел переносить страдания, причиняемые ранами, Но одно дело – ранения на поле боя, и совсем другое – терзания в руках ученых эскулапов. К тому же таких хорошеньких и, памятуя давешнюю встречу в лесу, желанных.

– Не беспокойтесь. – Мадемуазель де Пейрак села возле раненого и начала смазывать пробитое плечо буроватой кашицей. – Это всего лишь хлебный мякиш. Он снимет воспаление и устранит заражение. Но вон то, – она кивнула на вторую кость, источавшую вокруг себя характерный луковый аромат, – когда дело дойдет до этой мази, вам действительно будет очень больно.

– Я заслужил это, сударыня, – закрывая глаза, прошептал Луи.

– Верно. Но сейчас вам лучше помолчать. Можете мне верить, в течение пяти дней, применяя эту мазь, вы снова встанете на ноги.

– Вы ангел, Конфьянс, – еле слышно сказал раненый.

– Молчите, сударь! – сурово нахмурилась девушка. – Я запрещаю вам говорить. Тем более говорить такое.

Я вышел из комнатушки, сохраняя для Луи столь необходимый для дыхания воздух.

Информация, сообщенная королевским фаворитом, требовала немедленного осмысления. То, что дю Гуа обнаружил могилу своего дальнего родственника именно там, где я ему и сказал, уже само по себе было почти невероятно. Я полагал, что почти все, поведанное Луи ночью в замке Аврез, было выдумкой, игрой ума. Но письмена на могильной доске и точное указание дня, когда она будет отрыта!.. Это уже что-то и вовсе немыслимое!

Спускаясь по лестнице, я вновь и вновь прокручивал в голове рассказанное дю Гуа. Откуда-то снизу, должно быть с кухни, примыкавшей к общей зале, доносились команды Лиса, руководившего уборкой трупов. Пожалуй, прояви мы чуть меньше прыти в выяснении отношений с гизарами – и сейчас можно было бы порасспросить выживших о планах Священной Лиги. Но таковых не было.

Пока ясно одно: в тот момент, когда ничего не подозревающий Генрих Анжуйский будет направляться на коронацию в Реймс, он будет схвачен, а возможно, и убит. Таков в общих чертах план заговорщиков. Именно для этого Гиз собирает дворян по всей Франции. Желает повязать сторонников совместным кровопролитием цареубийства. Но где готовится засада? Сколько мятежников может собрать Лотаринжец под свои знамена? Какими путями намерены добираться бунтовщики? Что дальше планируют делать? Думают ли на самом деле короновать Гиза? Или хотят разыграть испанскую карту и посадит на трон сына короля Испании?

Нет, это невозможно. Древний саллический закон запрещает передачу короны через женское лоно. Попытка оспорить этот закон не так давно вылилась в Столетнюю войну. А впрочем, почему нет? Ставка предельно велика. Уничтожить королевскую семью, скажем, обвинив ее в потворстве еретикам-гугенотам, а дальше – поддержка Испании, благословение Рима плюс бойкие перья памфлетистов, и Генеральные Штаты, собранные под неусыпным надзором Священной Лиги, проголосуют за смену династии. Совсем как недавно у нас, в Англии, при первых Тюдорах [28] . Я поймал себя на мысли, что назвал непроизвольно Британию своей. Невероятное состояние!

Дверь постоялого двора распахнулась, жалобно взвизгнув несмазанными петлями, и в скупо освещенную залу подобно смертоносному зимнему вихрю ворвался Мано с обнаженной шпагой в руках. Голос брата Адриэна, донесшийся со двора, неоспоримо, увы, свидетельствовал, что попытки увещевания моего лейтенанта прошли впустую.

– Шевалье, опомнитесь, нечистый искушает вас!

– Молчите! Я слушал вас. Довольно! – двигая желваками на резко очерченных скулах, рычал де Батц. Мы столкнулись с ним нос к носу посреди лестницы. – Сир, это вы, – моментально теряя большую часть наступательного порыва, пробормотал Мано. – Вы…

Яростный гасконец, казалось, был потрясен возникновением нежданной преграды. Должно быть, так чувствует себя ревущий горный водопад, остановленный в сокрушительном беге заклятьем могущественного мага.

– Мано? – спросил я, удивленно глядя на лейтенанта. – Занятно. Что это ты собрался здесь устроить? Намереваешься убить дю Гуа? Прелестное зрелище!

При звуке этого имени мой доблестный соратник заскрежетал зубами, наверняка в душе жалея, что между этих зубов нет горла Беранже.

– Он негодяй и подлец, – наконец выдавил лейтенант.

– Быть может, – кивнул я. – Но сейчас он ранен. И я, ваш король, не допущу, чтобы вы, шевалье, запятнали свою честь убийством раненого.

– Вы защищаете его, сир?! – едва не плача от досады, выдавил Мано.

– Нет, я защищаю тебя. Я не желаю, чтобы, служа мне, ты завоевал славу бесчестного убийцы. Слышишь, не желаю! Тебе было нанесено умышленное оскорбление. При многих свидетелях. Это, несомненно, вполне достойный повод для дуэли. Но согласно уложениям «Дуэльного кодекса» данный случай является поводом второй степени. Это оскорбление словом. Следовательно, может быть смыто малой кровью и не предполагает смертельного исхода. Прошу тебя, вложи шпагу в ножны!

– Но она там! – с трудом унимая терзающий его гнев, процедил Мано, кусая губу. – Она гладит его своими нежными пальчиками… Сир, прошу вас, не останавливайте меня! Иначе я лишусь рассудка!

– Мано, Мано, ну что ты? – Я положил руку на плечо готового разрыдаться ревнивца. – Конфьянс втирает раненому смесь козьего жира, соли и лука. И, судя по тому, что до нас не доносится крик боли, Беранже попросту потерял сознание. Я прошу тебя, друг мой…

– Проклятье! – Маноэль с остервенением отбросил шпагу в угол, точно опасаясь, что безжалостный клинок в его руках сам уже служит непреодолимым искушением.

Сталь жалобно звякнула, падая на все еще залитый кровью пол. Бурые пятна уже начали впитываться в выскобленные доски, служа все же весьма недвусмысленным напоминанием о событиях последних часов.

– Вы правы, мой капитан! Я ухожу! – Он опрометью выскочил из залы во двор, едва не выбив дверь тяжелым ударом кулака.

Я вновь остался один, досадуя на все произошедшее здесь и пытаясь найти успокоение, созерцая колеблющиеся огоньки оплывших свечей, укрепленных на подвешенном к потолку колесе.

– Что здесь был за шум? – Конфьянс, с лицом, немного осунувшимся от усталости и тревоги, но полным осознания правильности содеянного, стояла на пороге комнаты Луи. – Что случилось?

– Это Мано, – грустно вздохнул я. – Он очень ревнует.

– Печально. Очень печально. – Девушка недоуменно покачала головой, глядя на хлопающую под ветром дверь. Я вовсе не хотела его обидеть. Однако я не давала ему никакого повода. Я… Нет. После. Сейчас я кое-что должна сказать вам.

Глава 16

Хороший план перед боем лучше безупречного после него.

Генерал Паттон

Я смотрел на Конфьянс, любуясь ее слегка удивленными черными глазами, и подсознательно пытался угадать, о чем она собирается мне поведать. Быть может, Беранже в бреду говорил о чем-то важном, или же ее все же гнетет необходимость столь опасного путешествия в нашей компании?..

– Я слушаю вас, сударыня.

Мадемуазель де Пейрак в молчании сделала еще несколько шагов и очутилась рядом со мной.

– Прошу простить меня, сир. Входя к раненому, я, сама того не желая, невольно подслушала строки из катрена досточтимого Мишеля Нострадамуса…

– Действительно, сударыня, это был его стих. Однако, поверьте, он не имеет к вам никакого отношения.

– О да, конечно. Я бы хотела сказать о другом. Я уже упоминала, что в детстве в дом моего отца в Тулузе приезжал многомудрый Нострадамус, уже тогда известный всей Франции своими пророчествами. Мой отец любил с ним разговаривать о Боге, о судьбе страны и о многих иных вещах суть вторых я тогда не понимала. Но однажды он подозвал меня к себе и, положив руку мне на голову, произнес негромко: «Милая девочка, сейчас ты еще мала, но пройдут годы, и ты встретишь человека, которого все будут звать королем Генрихом Наваррским. Передай ему то, что я скажу тебе сейчас». И он прочел мне катрен, который я повторяла изо дня в день на протяжении нескольких лет, пока не научилась писать. Потом это как-то забылось. И вот сейчас, услышав дю Гуа, я снова вспомнила те самые строки. Вот что просил передать вам провидец. – Девушка замолчала, делая подобающую паузу перед загадочной строфой:

Водою Кельна сабинянин скрыт,

И посох рыбы спрячет ночь злодея,

Но лишь тень льва его освободит,

Чтобы, вернув, вернул себе удел людей он.

Закончив декламацию, она посмотрела на меня, точно ожидая, что я в один миг разгадаю диковинный шифр катрена. Увы, тщетная надежда! Как знать, быть может, на самом деле прозвучавшие только что строки предназначались вовсе не мне, а истинному Наваррцу и только ему они должны были сказать о чем-то важном. Мне же, увы, все эти воды Кельна, посохи рыб и тени льва – не больше чем заковыристая арабская вязь на невесть откуда взявшемся дирхеме [29] .

Хотя нет! Почему уж так совсем ничего? Услужливый мозг, точно опытный шулер, выкинул из колоды нужную карту, даже не спрашивая моего желания. «Овца родила льва». Кажется, именно так высказывались соседи-испанцы по поводу на глазах взрослеющего принца Беарнского Генриха Бурбона. Но я-то не он! Не лев, а лишь тень льва. Стало быть, шарада этого пророчества предназначалась именно мне.

– Спасибо, Конфьянс! Это действительно очень важно, – поблагодарил я, почтительно кланяясь. – Должно быть.

– Капитан! В смысле ротмистр! – Пресекая дальнейшие объяснения, из кухни появился Лис с гирляндой сарделек, переброшенных через плечо. – Вникай сюда внимательно. У меня тут для тебя есть кое-какая информация. Шо называется, «к размышлению».

Рейнар с хрустом откусил ближайшую сарделю:

– Сударыня, вы не будете дико возражать, если я похищу вашего собеседника на пару слов. Вот таких коротеньких. – Лис продемонстрировал девушке огрызок сардельки.

– Прошу прощения, мадемуазель. Я скоро вернусь, – произнес я, спускаясь к адъютанту. – Ну, что там у тебя?

– Сардельку хочешь?

– Для этого ты меня звал?

– Понятно. Значит, не хочешь. А зря. Готовят они тут вкусно.

– Рейнар, что у тебя за дело? – поторопил я.

– Да ну, ерунда всякая. Думал, может, тебе вдруг интересно… – неспешно пережевывая лакомый кусок, протянул Рейнар, набивая себе цену.

– Лис, я жду.

– Да я шо, я ж не напрашиваюсь, – пожал плечами мой напарник, явно склонный продолжать издевательство. – Но может, тебе и не интересно вовсе знать, куда направлялись свежеубитые покойники в ту пору, когда еще были веселы и молодцеваты? А я тут суюсь со своими сардельками!

– Шевалье, ну что за манера тянуть жилы из собеседника!

– А тебе так сразу вынь да положь! А где же сладость предвкушения? Где радость обладания, прорастающая сквозь непролазные трудности?! Капитан, да расшевелись же ты, черт возьми! Ходишь, как месяц ноябрь, страдающий запором! Неужто действительно в башке все, шо не касается дела, на фиг отбилось? – Лис выжидательно посмотрел на мою угрюмую физиономию. – Ладно-ладно. Вынимаю и ложу. Можешь меня не поправлять, я знаю, что правильно говорить «кладу». Но назло тебе и правилам грамматики я именно «ложу». Так вот, прынц Дакар инкогнито, заговорщики, которых мы тут общими усилиями вернули на путь истинный, ибо, как известно, что с человеком ни делай, он все Равно медленно движется на кладбище, по словам хозяина введения, намеривались посетить замок Монфорлан, что поблизости от твоего вожделенного Шалона. Соображаешь, о чем я говорю? Или пояснить?

– Ты хочешь сказать, что Гиз, вероятнее всего, находится именно там?

– Ай, молодец! Какой умный киндер! – восторженно зацокал языком напарник. – Я даже готов предположить, что там находится не столько Гиз, сколько, как это у нас говорили: «Штаб революции – Смольный», Сам посуди. За какого лешего ему держать в одном месте орлов вроде тех, которых вчера мы подготовили для изготовления чучел и ясноокую мадаму – супругу твоего оригинала?

– Вероятно, ты прав, – прислушиваясь к доводам друга, кивнул я.

– О! Уже хорошо! А ежели я прав, тогда смотри, какие радужные, светлые пути у нас открываются. Номер первый: взять те самые войска, о которых вчера пел военные песни твой бешеный лейтенант, и задавить вражину в его собственном логове. Я, честно говоря, не знаю, зачем это нужно, но, помня твою манеру вести дела, возможно, ты только о том и мечтаешь. Номер второй, лирический: по дороге из пункта А в пункт Б убедительно попросить господина герцога завернуть к нам на огонек. Дальше все по классике – «возвращается муж из командировки».

– Третий пункт будет? – пожав плечами, спросил я.

– А этих двух недостаточно?

– Да как сказать. Отсюда до Мезьера, где находится армия вторжения, вернее, ее остатки, – порядка пятидесяти лье. От Мезьера до Шалона – пожалуй, все семьдесят будет. Даже если мы прямо сейчас, оставив возок, галопом пустимся в северный лагерь, а войска, находящиеся там, узрев нас, немедленно выступят к Монфорлану, мы появимся у его стен не ранее чем через шесть дней, а то и поболе.

– Ну и чем плохо?

– Если ставить задачу захватить замок, то это чудесно. Через неделю там вряд ли найдется больше десятка боеспособных мужчин.

– Это еще в честь чего? – возмутился Лис.

– Это в честь коронации короля Генриха Валуа, которая должна начаться в Реймсе через пять дней. Там-то и будут находиться мятежники. Посуди сам: основные силы, которые Екатерине удалось наскрести во Франции и католическим немецким княжествам, под командованием маршала Таванна сейчас брошены к Ла-Рошели. Анжуйца охраняет личная гвардия плюс легионеры д'Аржи без коронеля. Но эти вояки стоят немного. Так что времени осталось очень мало. Кстати, номер второй твоего плана по этой же причине, вероятно, также нереализуем. Гиз – известный сердцеед, но славы страстного любовника за ним никогда не водилось. Вряд ли он станет рисковать успехом дела своей жизни ради амуров с Марго. Но даже если он посещает ее по ночам в Шалоне, наверняка отряд гвардии, которая его охраняет при этом, нашими силами не разогнать.

– Так шо… – с деланной слезой в голосе проговорил д'Орбиньяк. – Вот это ж все, шо вызнано непосильным трудом, все коту под хвост? – Он оглянулся по сторонам, точно выискивая вышеупомянутого кота.

– Отнюдь, – покачал головой я. – Мы сделаем по-другому.

Я начал излагать Лису свой план, начавший выкристаллизовываться еще у постели раненого дю Гуа и приобретший окончательно четкость сейчас, после слов моего боевого друга.

– Угу… Угу, – кивал головой Рейнар, слушая мою речь, – Как говаривал великий комбинатор: «Конгениально!» Проникнуть, посчитать, посмотреть – это все не вызывает вопросов. Вопрос в том, как я оттуда смываться буду. Знаешь, эта досадная мелочь меня отчего-то всегда интересует. И, сказать по правде, плотное общение с тобой способствует подобным мыслям.

– Лис! – Я проникновенно поглядел в глаза напарника и, вытащив из ножен кинжал, отрезал от сардельной гирлянды, перепоясывающей шевалье, добрую четверть. – Что-то мне подсказывает, что ты придумаешь, как с этим справиться.

– И вот всегда так! – страдальчески махнул рукой д'Орбиньяк.

Он хотел еще развить свою мысль, но тут в дверях постоялого двора вновь показался де Батц – мокрый, точно все время, прошедшее с нашего бурного расставания, он провел под тропическим ливнем. Слипшиеся черные пряди, приставшие ко лбу над горящими глазами, и резкость движений, заметная во всем его облике, неумолимо свидетельствовали, что холодный душ не слишком утихомирил буйный порыв гасконца.

– Конфьянс! – крикнул он, увидев девушку, собирающуюся удалиться в отведенные ей покои. – Конфьянс, прошу вас, выслушайте меня!

– Так, Капитан. Тут у нас бурление страсти роковой. Мы здесь ни к чему. Давай-ка лучше скроемся. – Он потянул меня в сторону открытой двери кухни.

– Ну, ты же видишь, как он возбужден! – глядя на обтекающего лейтенанта, начал было я.

– Носорог подслеповат, но, по большей мере, это не его проблема. Ты что же, думаешь, он хоть пальцем тронет девочку?! Да он скорее себе харакири деревянной ложкой через повешение на медленном огне сделает! Не видишь, что ли, у вьюноша первая любовь! Дай ему высказаться! А то начнешь сейчас пургу гнать: «Мы, Божьей милостью, замазанник Божий…»

– Что с вами, Маноэль?! – раздался над нашими головами встревоженный голосок Конфьянс. – Вам плохо? Почему с вас течет вода?

– О да, мне плохо, мадемуазель!

Из залы донесся грохот.

– О! На колени рухнул! – прокомментировал подозрительный шум Рейнар. – Господи, какие мы, мужики, однообразные, когда пытаемся убедить очередную фею тайных грез передать в наше безраздельное пользование руку, сердце и прилегающие к ним органы.

– Конфьянс, я люблю вас, как никогда и никого не любил! – страстно провозгласил голос Мано.

* * *

– Я старый солдат и не знаю слов любви, кроме команды «Ложись!» – не замедлил ехидно прокомментировать Лис.

– Шевалье!.. – собрался было возмутиться я.

– Да че ты, че ты?! Это ж я из глубокой белой зависти! А так – могу даже слова подсказать.

* * *

– Я знаю, что недостоин вас. Кто я?! Бедный дворянин, шестой сын в семье, не имеющий шансов на наследство. Да и того едва ли хватит на самую скромную жизнь в глуши. Но. Конфьянс, я люблю вас, и никто никогда не сможет любить вас более, чем я. Прикажите – и я буду следовать каждому вашему повелению! Я буду жить и умру ради вас! Испытайте меня, сударыня! Я готов свершить для вас любой подвиг!

* * *

– Вот видишь, Вальдар, к чему приводит чтение в детстве на сон грядущий рыцарских романов! «Ну шо, сэр рыцарь, притащил нам голову дракона? Получи взамен руку принцессы. А вот ежели еще великана-людоеда ухайдокаешь, мы тебе и башку ее презентуем!»

– Лис! – возмутился я.

– Да ну шо Лис?! Я ж за дело радею! Твой же, между прочим, летеха от любовной тоски весь измаялся, шо Волк без Красной Шапочки!

* * *

– Мой милый друг! – раздались над нашими головами слова девушки. Судя по тону, она была весьма взволнована. Я бы даже сказал, обескуражена любовным натиском пылкого воздыхателя. – Все это так неожиданно! Конечно, мой дорогой друг, от меня не укрылись те нежные чувства, которые вы ко мне питаете. И, поверьте, – Конфьянс вздохнула, – я очень благодарна вам за них. И можете быть уверены – вы отнюдь не безразличны мне. И в моем сердце…

* * *

– Вы будете жить вечно! – прошептал Лис.

* * *

– …вы будете жить вечно! – словно услышав подсказку Рейнара, продолжила девушка. – Никогда в жизни у меня не было и вряд ли когда-нибудь будет друг более преданный, чем вы. Я всегда мечтала о таком старшем брате. Но, мой славный Мано, я и не помышляла о замужестве. К тому же вам, вероятно, известно, что теперь, когда я осталась сиротой, соизволение на мой брак должен дать лично король Франции…

* * *

– Эх! Бортанула… – досадливо махнул рукой Лис. – А зря! Хороший, в принципе, парень. А насчет богатства, так я Думаю, ежели мы с тобой мозгами пораскинем, так Мано у нас быстро окажется герцогом и обладателем наследственных сокровищ рода Монте-Кристов.

– Она права, – печально вздохнул я. – Разрешение на ее брак должен дать Генрих III. А он его не даст, поскольку королева-мать намерена выдать Конфьянс замуж за Дамвиля, брата маршала Монморанси и вице-короля Лангедока. По ее мнению, такой брак одновременно и укрепит позиции Дамвиля в Тулузе, и привяжет его к королевскому двору. Согласись, шевалье де Батц де Кастельмор в этой политической комбинации – лишняя фигура!

– Дьявольщина! Не соглашусь ни в жисть! – Лис потащил меня к черному ходу, подальше от двери, где нас могли услышать. – Ты шо, охренел, монарх недобитый! Ты рассуждаешь, как Генрих Наваррский, шоб его подняло та гэпнуло! А ты кумекай, как Божьей милостью Вальдар Камдил Первый и в своем роде единственный. У тебя друг, которому ты, между прочим, жизнью обязан, страдает от любовной лихорадки. А ты мне тут начинаешь городить из картонки баньку! Да наблевать и розами засыпать! Все эти короли, королевы, маршалы… То усе такэ! Раз Мано желает жениться на нашей подопечной, так, будь добр, обеспечь ему это. Тем более что, я тебе говорю, – девушка совсем не против. У нее просто воспитание дурацкое. Она теперь будет пять лет политесы разводить. Так шо давай! Родина смотрит на тебя широко открытыми от ужаса глазами и с придыханием ждет подвига. Ежели ты, Генрих Иксовый, его не совершишь – я с тобой разговаривать не буду! Оставайся Бурбоном до скончания веку!

Признаться, я был несколько обескуражен подобным натиском Лиса. Его отношения с Мано никак нельзя было назвать дружескими. Со стороны могло показаться, что каждый из них ревниво отстаивает свое место возле короля. Колкости, отпускаемые д'Орбиньяком, Мано порою слушал стиснув зубы, чтобы не хвататься лишний раз за оружие. Но было в Сергее то, что скорее чувствовал, чем помнил, я и о чем, вероятно, даже не подозревал де Батц, – непоколебимая верность своим друзьям. Верность, не считавшаяся ни с опасностями, ни с выгодами, ни с чьим бы то ни было мнением.

Уже светало. Мы с Лисом стояли во дворе, со стороны конюшни, вдыхая ее стойкий, ни с чем не сравнимый аромат. Рейнар, закончив свой страстный монолог, смотрел на меня, ожидая ответной реакции. Я стойко молчал, не зная, что и ответить ему. Неподалеку от колодца, сложенного из нетесаных каменьев, послышался скрип ворота и плеск падающей в воду бадьи.

– О! – Лис, прерывая молчание, поднял вверх указательный палец. – Кажись, Мано вышел охладиться. Ты бы сходил, утешил его. Приголубил касатика, – почти натурально всхлипнул Лис.

– Пожалуй, ты прав, – без энтузиазма согласился я. – Хотя одному Богу известно, как его сейчас успокаивать. Ну да ладно…

Я направился туда, где неистовый гасконец намеревался обуздывать свой пыл очередным ушатом холодной воды. Однако, когда я вывернул из-за угла увитого плющом здания, Мано у колодца был уже не один. Брат Адриэн сидел рядом с ним на краю каменного кольца, слушая отчаянные излияния безнадежного влюбленного.

– Я готов ради нее на любой подвиг!

– Подвиг! – усмехнулся брат Адриэн. – Многие люди, прежде чем стать святыми, совершали подвиги во имя веры. Многие герои стяжали себе славу подвигами на полях сражений, но любовь, сын мой, требует совсем иных деяний. Вот послушай, что я тебе расскажу. Когда-то очень давно жил один бедный человек, зарабатывавший себе на жизнь искусством жонглера. Он ходил по канату, кувыркался, подбрасывал в воздух и ловил зажженные факелы, показывал всякие фокусы. Словом, делал все, что положено заправскому жонглеру. Однако, хотя он и был мирянином и, более того, фигляром, что, как всем известно, противно Церкви, в душе его жила великая любовь к Пречистой Деве Марии. Он жертвовал свои скудные медяки на строительство храма в честь нее, оставляя лишь несколько монет, чтобы не умереть с голоду. Он носил на груди у сердца серебряный образок с ее ликом, и это была единственная ценная вещь бедного жонглера. И вот, сжигаемый своею великой страстью, он решился бросить свое ремесло и уйти в монастырь, чтобы каждодневно быть рядом с источником своих вдохновений и чистых грез.

Сказать по правде, это был никудышный монах. Он не привык к порядку, и потому суровый монастырский устав тяготил его сверх всякой меры. Он не ведал никакого ручного труда, кроме своего шутовского искусства, и никакое учение не шло ему впрок. Он не знал латыни и не мог петь благодарственные гимны Богородице. А уж если он что-то и пел, иным братьям приходилось затыкать уши, чтобы не осквернять свой слух похабной скверной площадных песенок. Одним словом, проку от него благочестивому братству не было никакого. И вот однажды ночью брат ключник в великом негодовании прибежал к отцу настоятелю той обители, а, надо сказать, тот уже давно подумывал выгнать бывшего жонглера из святых стен со словами: «Вы только посмотрите, ваше преподобие, какое непотребство устроил охальник-циркач перед священным алтарем Девы Марии!» Аббат и его помощник бросились к храму и сквозь приоткрытую щелку двери увидели паршивую овцу своей Паствы – того самого жонглера, разложившего перед образом Богоматери коврик и раз за разом выделывающего перед величественной статуей прыжки, ужимки и перевороты. Отец настоятель и брат ключник уже собрались было ворваться в храм, чтобы прекратить творимое непотребство, когда обессиленный акробат упал на пол, лишившись от натуги чувств.

Вот тут-то и случилось чудо, которое воочию узрели достойный прелат и его почтенный спутник. Скульптура, изображавшая Деву Марию, вдруг озарилась божественным светом, и Матерь Божья явилась невольным зрителям во всем своем лучезарном величии. Она сошла с пьедестала и, подойдя к бесчувственному жонглеру, подняла его голову, утерла краем платья пот с чела своего паладина и запечатлела поцелуй на его лбу. Вот, сын мой, что может творить истинная любовь! А разве великие подвиги совершал сей несчастный? Он лишь отдал служению своей Даме Сердца всего себя и ни йотой больше.

– И что же стало потом с этим жонглером? – произнес я, выходя из тени.

– Простите, сир, я не заметил вас. – Брат Адриэн чуть наклонил голову, приветствуя меня. – Жонглера все же выгнали из аббатства, ибо, как мудро рассудил отец настоятель:

«Лучше скрыть чудо, чем разрушить дисциплину в братстве». Полагаю, вам, как государю, понятен сей поступок.

Мано сидел на краю колодца, все еще сжимая рукоять ворота. Заметив меня, он намеревался было вскочить, но я остановил его:

– Шевалье, мне надо поговорить с вами.

– К вашим услугам, сир, – вяло ответил де Батц, глядя поверх меня, чтобы скрыть стоящие в уголках глаз слезы.

– Святой отец! – Я повернулся к благочестивому Адриэну. – Там, на постоялом дворе, – раненый, который, несомненно, очень нуждается в духовном наставлении. Сходите туда, отче.

– Вы правы, сын мой, – мягко произнес христолюбивый монах. – Оставляю вас наедине. – Наш походный капеллан опустил очи долу, принимая вид благостный, точно блаженный Августин, искушаемый сонмом бесов. – Нести слово Божье страждущим первейшая задача верных слуг Божьих. – Он осенил нас крестным знамением и, благословив, засеменил к дому, молитвенно складывая руки перед грудью.

– Ну что? – спросил я, кладя руку на плечо лейтенанту. – Конфьянс отказала?

– Да, сир, – с трудом выдавил Мано. – Она желала бы видеть меня другом – не более того.

– Пустое, – усмехнулся я. – Не бери в голову. Ты ей нравишься. Это видно всякому, имеющему глаза. Ты просто смутил ее своим натиском. Любовные дела не терпят грома. Не забывай, Конфьянс – нежная девушка, а не вражеская крепость, которую следует взять на копье. Стань для нее источником радости, поскольку опорой для мадемуазель де Пейрак ты уже являешься. А подвиги… Твои подвиги больше нужны мне, чем ей.

– Но, мой капитан, у меня нет ничего, кроме отваги и верной руки.

– Неправда. У тебя есть истинное благородство, быстрый ум и, главное, есть настоящая любовь. Такое сочетание весьма редко в наше время!

– Но все же, сир, она графиня из самого знатного рода Тулузы. А всего богатства моих предков с трудом достанет для того, чтобы достойно отпраздновать свадьбу со столь знатной дамой.

– Сейчас я немногим богаче тебя, Мано. И все же, поверь мне, от нас в эти дни более чем от кого-либо зависит судьба Франции. А богатство – оно придет, когда действительно понадобится.

– Хочу верить вам. Ваше Величество, – печально вздохнул Маноэль.

– Конечно, верь. У тебя нет другого выбора, – шутливо напутствовал его я. – И вот еще что. Ты там что-то говорил о подвигах. Так вот, мне от тебя нужен подвиг.

– Я готов, мессир, – гордо выпрямился гасконец, все еще скрывая слезы.

– Это прекрасно, – кивнул я. – Хотя для начала вам, сударь, следует переодеться. Незачем выезжать мокрым отсюда. По дороге в Мезьер вы еще успеете взмокнуть.

– Я должен ехать на север?

– Да. Через четыре, максимум через четыре с половиной дня мне нужны войска не далее чем в полудне перехода от Реймса. Вся армия ни к чему. Достаточно тысяч двух всадников. Пусть пробираются небольшими отрядами и сосредоточиваются близ Ансени. Там есть большой лес. В нем сборный пункт.

– Я все сделаю, мой капитан. – Гвардеец расправил плечи, заслышав привычную музыку военного приказа.

– Я не дам тебе с собой письма. Наемник, направляющийся в военный лагерь, не вызывает подозрений. Если же, не дай бог, тебя схватят и найдут мое послание – все дело будет обречено на провал. Запомни крепко-накрепко: сегодня в твоих руках судьба французской короны. А когда мы победим, в чем лично у меня нет никаких сомнений, я сам буду просить короля Франции дать разрешение на твой брак с графиней де Пейрак.

– Не беспокойтесь. Ваше Величество! – просиял де Батц. – В армии вторжения служат три моих брата. Если понадобится, они подтвердят мои полномочия. Позвольте отправляться!

– Куда? – спохватился я, вызывая Лиса. – Без шпаги? «Рейнар, ты там сильно занят?»

– «Собирался развязать хозяина со слугой – завтрак-то надо готовить! Или предлагаешь на сардельках перетоптаться?»

– «Ничего, подождут пару минут. Там в зале валяется шпага Мано. Будь добр, принеси ее сюда. Негоже такому славному оружию находиться вдали от своего повелителя».

– «Ладно, ща усе сделаем. Ух, как сказанул! Мороз по колее! Виват Маноэль Великолепный, повелитель шпаг и государь пистолей! И прочего металлолома».

Он появился во дворе в тот самый миг, когда Мано сконфуженно, обнаружив отсутствие клинка в ножнах, пытался вспомнить, где же расстался со своей неразлучной спутницей.

– Мано! – крикнул д'Орбиньяк от дверей, делая шутливый «парад» лейтенантской шпагой. – Тут хозяин спрашивает, тебе эта железяка зачем-нибудь нужна или можно ее использовать вместо вертела?

Я лишь молча покачал головой. Лис был неисправим.

Глава 17

Стоит ли предаваться греху уныния, когда в мире так много иных грехов.

Один хороший человек

В путь мы отправлялись рано утром. Солнце едва осветило ажурный крест на колокольне ближнего монастыря, и утренняя стража только-только завозилась у ворот, отпирая замки и снимая толстенные брусья засовов. Впрочем, сказать, что мы выступили в этот час, было бы не совсем верно. Мано, обрадованный возможностью заняться привычным делом, сиречь свершением подвигов, умчался много раньше. Благо в вещах убитых нами дворян нашлось одеяние, пришедшееся впору моему статному лейтенанту. К тому же лорранский крест Лотаринг-ского дома был неплохим пропуском в здешних местах. Хотя в Мезьере с ним лучше бы не появляться.

Как бы то ни было, де Батц умчался еще до рассвета, подобно многим считая активное действие лучшим лекарством от отчаяния. Мы отправлялись в путь часа через три после него. Жозефина, сонная и уставшая, но воспрянувшая ото сна из-за необходимости урегулировать с хозяином вопрос возмещения ущерба, уперев руки в боки, ругалась с кабатчиком за каждый су. Из хозяйской комнатки, примыкавшей к кухне, сначала доносились ее гневные вопли, потом все стихло. А еще через некоторое время Жози появилась в зале, поправляя одежду и вполне довольная жизнью.

– Все в порядке, – увидев меня, отрапортовала она. – До ночи трупы полежат в погребе, а как стемнеет, он вывезет их в лес и бросит у дороги так, будто на них напали разбойники, благо слуг у стервецов с собой не было.

Я невольно поморщился. Убитые были нашими врагами по стечению обстоятельств и хамами, возможно, из-за обилия винных паров, гулявших в их головах. Однако это не причина, чтобы отказывать им в достойном погребении. В противном случае в лесу у дороги на растерзание диким зверям пришлось бы бросить большую часть населения Франции. И все же Жозефина была права: разбирательство по делу об убиении в кабацкой драке шести «ни в чем не повинных дворян» никак не входило в наши планы.

– А не предаст? – спросил я.

– С чего бы это вдруг?! – усмехнулась Жозефина, глядя на меня с нескрываемым удивлением. – У него тут, на постоялом дворе, лежит раненый любимец короля Франции. А они его, между прочим, везли связанного. Так что хозяину нет резона нас обвинять. Не то ведь начнут спрашивать, отчего это вдруг он не доложил страже о странных гостях и пленнике.

– А если он гизар?

– Мсье, он содержатель постоялого двора, а стало быть, всегда на стороне сильного. Однако старается подкармливать слабых. Один Бог знает, что будет завтра, В любом случае трупы – не его клиенты.

Наша дискуссия была прервана появлением Лиса, волокущего объемистый тюк добычи, завернутый в чей-то трофейный плащ.

– О! Жозефина, я тебя как раз ищу. Сир, не грузите даму ерундой. Она мне нужна как женщина, – без тени сомнения выпалил д'Орбиньяк.

– Это что ты такое себе удумал, стервец! Я, между прочим, честная парижанка! Чтобы я за просто так…

– Мадам! Мадам! О чем это вы? – замахал на нее руками Лис. – Никогда, ни за что, не здесь и не сейчас! Страна в огне, а мы в постели! О чем вы думаете в этот роковой для Отечества час?! Мне так, кое-что подшить, подклеить.

– А! – заметно смягчаясь, проговорила Жозефина. – Так бы сразу и сказал.

– А я шо! Я ж твержу – высокое женское предназначение. А если, сударыня, вы подумали о том же, о чем и я, то пусть вам будет стыдно.

Пререкания могли затянуться надолго. И Рейнар, и Жози терпеть не могли, чтобы последнее слово оставалось за собеседником.

– Ступайте! – гневно хмурясь, приказал я. – Не хватало еще дожидаться, пока проснутся остальные постояльцы.

– Да ну и черт с ними! – Жози непременно должна была поставить точку в нашей беседе.

* * *

Мы выезжали примерно минут через сорок.

– Прощайте, Ваше Величество! – выбежал проводить нас хозяин постоялого двора. – Не обессудьте, коли что не так. И извольте не сомневаться, все сделаем в лучшем виде! И за раненым присмотрим, и… – Он сделал многозначительную паузу и подмигнул мне левым глазом, – Ну… сами. понимаете…

– Спасибо тебе, почтеннейший, – небрежно кивнул я, вскакивая в седло. – Уж и не знаю, как тебя благодарить.

– О, что вы, что вы! – замахал руками трактирщик. – Вот разве вы из своей Богемии пришлете мне бочку-другую вашего знаменитого пива…

– Ну да, конечно! – стараясь скрыть недоумение, согласился я. – Как только доберусь до Богемии, тотчас же вышлю. Но, поехали!

– Понимаете, ландскнехты тут заезжают… – уже вслед нам кричал хозяин. – Требуют…

– Лис! – окликнул я адъютанта, сменившего Мано на козлах дорожного возка. – Ответь мне, пожалуйста, откуда вдруг взялась Богемия?

– Ну-у-у, понимаешь, – нараспев начал Рейнар, – лет триста с гаком тому назад жил такой король Отокар. Вот он ее и основал.

– Лис!!

– А ты шо, имеешь в виду геологическую складчатость? Ну тут, извини, я не знаю. Могу запросить. – Он ткнул пальцем в проплывающие по небу облака.

– Шевалье! – возмутился я.

Моему напарнику явно нравилось дразнить собрата притворной простоватостью.

– Да ну, расслабься, – видя мое негодование, ухмыльнулся он. – Я напел песен, шо ты король Богемии и Баккардии Флоризель, инкогнито путешествуешь по Франции для поправления своего здоровья и ухудшения оного у встречного хамья. Сейчас пробираешься на коронацию дорогого кузена в Реймс. Всех-то делов!

– Хм, – задумчиво бросил я. – Кажется, Флоризель это прозвище одного английского короля…

– Верно. Точнее, не короля, а принца. Так звали Георга IV, когда он был еще молод и увивался за одной актриской. Ну, помнишь, Мэри Робинсон из Друри-лейн. Мы когда от Пугачева с посольством к Георгу ездили, у тебя с ней амуры на литературной почве случились?

– Не помню, – угрюмо ответил я.

– Печально, – вздохнул Рейнар. – Я уж было понадеялся.

– Нет, дети мои. – Брат Адриэн, по-прежнему восседавший на передке возка, точно очнувшись от дремоты, возгласил тему утренней проповеди. – Что бы вы там ни говорили, пиво – варварский напиток. Конечно, для тех, кто не может есть хлеб своими зубами, оно служит единственным спасением. Но скажите мне, можно ли, пребывая в добром здравии и полном уме, предпочесть сей напиток доброму виноградному вину?

– Тю! Вон наш король вроде как и с умом в ссоре, а пиво все равно не пьет. А то еще вот, – радостно начал Лис, увлеченный темой предстоящей беседы. – Слышали историю? Один мужик покупал пиво и ходил выливать его сразу в нужник, Когда его спросили, шо это он такое вытворяет, он ответил: «Не хочу, – говорит, – быть посредником».

Брат Адриэн невольно прыснул, дослушав до конца речь моего друга.

– Что ж, сему достойному мужу нельзя отказать в благоразумии и известной философичности мышления. Но вино! Вы только посмотрите вокруг, поглядите на окружающие нас виноградники! Как складно и как правильно они устроены. Недаром же мудрые предстоятели Церкви еще в давние времена распорядились выращивать виноград и давить его сок в монастырских обителях для услаждения братии и прославления мудрости Господней. Вы поглядите на эти прямые линии виноградных лоз! Не есть ли их совершенство яркое свидетельство принятия человеком воли Божьей и следования путем, предначертанным милостью Господа нашего. Ведь что есть вино, как не напиток, дарованный нам Господом в исцеление от многих скорбей.

– Верно, – поддакнул Лис. – Оно вообще лечит от всех болезней, кроме алкоголизма. Особенно самогон. Вот если взять хорошую пшеницу, а лучше буряк [30] …

– Стыдитесь, сын мой. Виноград – дар Божий. И человек, изо дня в день ухаживающий за плодоносной лозой, своим деянием развивает то, что уже дано от Бога, чтобы слитая воедино воля Предвечного Творца и человека породила наконец напиток, радующий кровь и согревающий сердце. Растение же, о коем говорите вы, растет под землей, а стало быть, в силе его есть частица мощи врага рода человеческого.

– Вот это, падре, вы загнули! – Лис озадаченно поскреб затылок. – Хотя нет, погодите, погодите! Туземцам будете извилины править. Мы ж буряк из земли выдергиваем, прежде чем до нужного вида довести. Так?

– Верно, сын мой.

– А до того он торчал под землей, и черти, если верить вам, буквально сжимали его в своих объятиях. Ежели так, то когда мы сей злак, как вы выражаетесь, наверх дергаем, шо мы делаем? Буквально заставляем чертей корчиться в судорогах, рыдать от разлуки и бить себя копытами в грудь, вырывая при этом себе шерсть… Не, шерсть копытами вырывать неудобно. Они ее выкусывают. Мы обездолили преисподнюю!! Это высокий акт гражданской борьбы с засильем сил мрака…

Я чуть приотстал, поскольку спор между любителем вина и профессионалом самогона приобретал формы словесной дуэли, присутствие непосвященных при их жарком споре было излишним. Меня радовало уже то, что, невзирая на всевозрастающую температуру баталии, Лис умудрялся весьма ловко править возком, стараясь объезжать рытвины и ухабы, чтобы не тревожить сон наших спутниц. Возок катился, чуть подпрыгивая на неровностях колеи. Спорщики приводили друг другу все новые и новые доводы. Виноградари, по обе стороны складывавшие в свои большущие корзины тяжелые кисти того самого пино-нуар, запах которого будоражил меня в ночи, были заняты своим делом, и заботы ближнего не занимали ровным счетом ничьего внимания.

Поразмыслить было над чем, да и нужда в этом чувствовалась настоятельная. Стоило сейчас расслабиться, прикорнуть в такт езде, и только держись! Бессонная ночь давала о себе знать. Не хватало королю, пусть даже Богемии и Баккардии, свалиться с лошади, заснув на ходу. Благо темы для размышлении имелись во множестве. Взять, скажем, загадку Нострадамуса, переданную Конфьянс: «Водою Кельна сабинянин скрыт…» Ну, предположим, сабинянин – это Жан Сибелликус, он же Иоганн Георг Фауст. Собственно, Сибелликус на латыни и означает сабинянин. Если память мне не изменяет, магическое искусство в этом народе достигло изрядных успехов. Сабинянин – вполне достойное прозвище для практикующего мага. Но Кельнская вода [31] ?

Каким образом эта жидкость, предназначенная для придания мужчине приятного аромата, может быть связана с философом философов? Обпился он ею, что ли? Господи, придет же в голову такое! Наслушаешься Лиса – всякая галиматья в мозги лезет! Но все-таки что-то же это выражение да означает? Не мог же Нострадамус попросту упражняться в стихосложении и попросить, шутки ради, маленькую девочку лет через десять передать созревший плод своих измышлений тому, кого все будут звать королем Наваррским? Не королю Наваррскому, а тому, кого так будут именовать. Вот ведь, запомнила же! Впрочем, отчего не запомнить, если повторять одно и то же из года в год. Но вернемся к катрену. С сабинянином все более-менее ясно, над водою Кельна густой туман.

Следующая строка: «И посох рыбы спрячет ночь злодея».

Злодей, предположительно, все тот же сабинянин. Но посох рыбы?

В мозгах всплыло лисовское: «Нужно оно мне, как рыбе зонтик!»

Может ли зонтик считаться посохом? Отчего нет? Изловчился же премудрый пророк обозвать золоченой клеткой рыцарский шлем, когда предсказывал гибель короля Генриха II. Под зонтом можно скрываться от дождя, но возможно ли спрятать под ним ночь? Вряд ли. Тогда, быть может, речь идет о каком-то волшебном посохе. Скажем, волшебной палочке феи Мелюзины – прародительницы династии де Лузиньянов? Была ли у нее волшебная палочка? А черт ее знает! Все-таки фея. Может, и была. Впрочем, навряд ли, даже изощренный ум Нострадамуса с его неистощимым образным рядом мог причислить волшебную палочку, во всяком случае, как я ее представлял, к посохам. Или же рыба, которая им пользовалась в таком качестве, должна быть весьма невелика размерами – окунек, плотвичка – не больше. О фее Мелюзине такого не скажешь. Да и вообще: обозвать Мелюзину рыбой – образчик дурного тона, а уж тем более для француза.

К тому же если считать, что феи действительно существуют, а что-то мне подсказывало, что именно так оно и есть, то выходка эта была бы весьма неосторожна.

В таких неутешительных раздумьях я провел довольно долго. Кем бы ни был истинный я на самом деле, очевидно, умение разгадывать подобные ребусы не входило в число моих достоинств. Как я ни бился, но не освобождение мною Фауста из-под тени, отбрасываемой посохом рыб, ни возвращение скрытого сабинянином одеколона ничего не прибавляли к пониманию тайного смысла катрена.

Интересно, на что рассчитывал мудрый прорицатель, подкидывая мне такую вот загадку?

Впрочем, с делом об убийстве Карла IX все обстояло не многим лучше. Конечно, здесь уже имелась хоть какая-то более или менее связная версия. Были «свидетельские показания», хотя, строго говоря, если отступить от основной линии Расследования, – показания одного из «главных подозреваемых». Дю Гуа или иезуиты? И у тех, и у других было достаточно причин, чтобы желать смерти Карла IX, и была возможность осуществить злодейство.

– Тпрр-у! – Резкий окрик вывел меня из задумчивости. Возок остановился, и Лис соскочил на землю с кучерского места.

– Сын мой! – донеслось с передка. – Неужели слова, сказанные мною в запальчивости, обидели вас?

– Да ну! Какие обиды! – отмахнулся Лис, огибая возок, чтобы отвязать свою кобылицу, все это время мерно рысившую за нашим транспортным средством. – У меня тут одно дельце образовалось. – Он закрепил на спине благородного животного уже виденный мною на постоялом дворе тюк. – Капитан! А шо это вы расселись, как памятник себе? Париж еще не созрел для этого зрелища! Вас обязательно высекут на площади, но позже. Мрамор в дефиците, а посему займите место у штурвала. – Лис вскочил в седло. – Все, друзья мои. Не поминайте лихом! Будем живы – отметим.

Он пришпорил свою резвую кобылку, направляя ее на проезжую дорогу, разделявшую четкой границей багровые виноградники пино-нуар от зеленовато-оранжевых лоз шардоне. «Шато де Монфорлан» – гласила надпись на указателе, поставленном у развилки дорог.

Мы продолжали движение в Шалон, ставший после Парижского мятежа своеобразной столицей лигистов. И хотя герцог Шарль Лотарингский, бывший сюзереном этих мест и мужем Клод де Валуа, старшей сестры Марго, неоднократно клятвенно уверял дорогую тещу в преданности и личной приязни, – ни для кого не было секретом, что один из главных зачинщиков Варфоломеевской ночи живет в укрепленном замке неподалеку от Шалона, не ведая ни малейших притеснений. Ведомо было также, что несколько дней назад во владениях Шарля Лотарингского отряд гизаров осмелился захватить, естественно, перебив охрану, возок с золотом королевской казны, предназначенным для выплаты содержания чиновникам Его Величества и пансиона вдовам и сиротам. Преступление это так и осталось безнаказанным, хотя только глухие в окрестностях Шалона не знали, кто командовал разбойниками и в чьих руках теперь было золото. По слухам, этого дерзкого грабителя едва ли не каждый вечер можно было застать в женском крыле дворца герцога Лотарингского. Впрочем, с тех пор как мне довелось убедиться, что мы с Генрихом Наваррским одно и то же лицо, но не более того, измена Марго волновала меня еще меньше, чем прежде. То, что я намеревался сделать, имело весьма мало общего с высокими чувствами. Не скрою, цинизм замысла был мне противен, но, в конце концов, те, кто засылал тайных агентов в этот мир, вряд ли имели в виду подменять мною Генриха Наваррского в сердце его супруги.

– Отчего вы печальны, сын мой? – негромко поинтересовался брат Адриэн, должно быть, встревоженный долгим молчанием блудного сира. – Быть может, вам не известно, что на скрижалях, на которых начертаны слова завета, лишь только по странной случайности не хватило места для одиннадцатой заповеди: «Не унывай». Грех уныния столь велик, что по праву заповедь сию стоило бы записать среди первых, ибо несть числа преступлениям, корнем коих оно послужило.

– Признаться, мне странно слышать подобные слова от священника, – усмехнулся я. – От человека, призванного держать в чистоте каноны веры.

– Вы правы, Генрих. Но разве содержать в чистоте не означает сметать пыль и стирать грязь, накапливающуюся с годами? Взять, предположим, обычную книгу. Стоит коснуться ее немытыми руками, и на страницах остаются грязные пятна. Пятна сии – суть грязь. А грязь – не что иное, как скверна. Скверна же, в свою очередь, есть основное деяние того, кому и прозвище-то дадено – Нечистый. Стало быть, вера, которая несравненно больше любой книги и которую ежечасно трогают немытыми руками тысячи тысяч невежд, должна постоянно очищаться, дабы не послужить надежным кровом врагу рода человеческого.

– Что ж, с этим трудно спорить, – согласно кивнул я.

– С этим вредно спорить, сын мой. Тот, кто спорит с истинным – поет под дудку лукавого.

– И все же, брат Адриэн, чем же вам не угодили прежние-то десять заповедей?

– Мне? Кто я в сравнении с Господом? Только-то человек, Всего лишь подобие Всевышнего, сотворенное несказанной мудростью его. Но вот что я скажу. Один еретик некогда заявил, что пророк Моисей, узревший Господа в кусте огненном, известен миру как автор десяти самых нарушаемых законов с первого дня творения. С этими словами, увы, приходится соглашаться. Нет такой заповеди, которую бы человечество, прекрасно осознающее греховность своего деяния, не нарушило бы многократно. Я много размышлял об этом, пока однажды не вспомнил о словах Спасителя, узревшего как-то на пути своем бедного землепашца, в субботний день возделывающего в поте лица крохотное поле. «Как?! – накинулись на усталого работника ученики Христовы, шедшие рядом с Мессией. – Разве не знаешь ты, что от первой звезды пятничной до первой звезды субботней никто не должен трудиться, но лишь радоваться и восхвалять милость Божью?» Бедняк смутился от стольких упреков и сбивчиво начал объяснять, что у него большая семья, что он вынужден работать семь дней в неделю, дабы только прокормить ее. Ученики продолжали бранить его, но сын Божий остановил их, сказав: «Если знаешь ты, что делаешь, то делай. Ибо не человек для субботы, а суббота для человека». Вот, – выдохнул он, давая себе передышку после пламенной тирады. – Так и с прочими заповедями.

– По вашим словам, святой отец, выходит, что если ты осознаешь, что грешишь, то можешь себе грешить спокойно?

– Мои ли то слова, сир?! Я лишь говорю, что осознание греха и есть путь к его искуплению. Но, посудите сами, разве мог Господь, в предвечной мудрости своей лучше всякого осознающий несовершенство природы человека, дать ему такие законы, чтобы тот всю свою жизнь страдал от невозможности их соблюдения, а после смерти с целым возом грехов отправлялся в ад страдать за них дальше. Так ли уж ему любезны праведники, вся доблесть которых – не более доблести придорожного камня, который также не убивает, не крадет, не создает себе кумира… В такое тяжело поверить. Я думаю, что поскольку жизнь человеческая есть вечная борьба добра со злом, то заповеди – суть грань, отделяющая одно от другого. В часы войны, будь то мирская или же война духовная, ибо невозможно точное сохранение границ здесь, никто не обходится без засад и отступлений, без поджогов и кровопролития, без мародеров и наемников, но также без благородства и истинного героизма. И если мои духовные искания верны, в день Великого Суда никто не спросит восставших из праха грешников, соблюдали ли они заповеди, но перед престолом Господа каждый будет судиться по деяниям его. Возьмем, скажем, святого Христофора. Не служил ли сей великан-силач разбойникам, царю и даже самому Сатане, прежде чем прийти на службу к Христу?! Нынче же он свят, ибо деяния его искупили все прежние прегрешения.

Увлеченный беседой, я едва не пропустил речушку – один из притоков Марны. Солнце уже стояло высоко, и, пожалуй, стоило остановиться, чтобы дать передохнуть лошадям нашей упряжки. Да и нам следовало перекусить и переждать в тени полуденный жар. Бедняжка Конфьянс, изрядно вымотанная событиями прошедшей ночи, похоже, только сейчас осознала отсутствие рядом некоторой части «сопровождающих» и не замедлила поинтересоваться их судьбой. Услышав, что Мано умчался за войсками в Мезьер, она печально вздохнула и впала в меланхоличную задумчивость. Так что, по-моему, дальнейшие мои слова о причинах отсутствия Лиса пролетели мимо ее слуха. Она кивнула невпопад и, повинуясь зову мамаши Жози, приглашающему нас отобедать, чем Бог послал, молча направилась к импровизированному столу. Повеселевший от сытной трапезы брат Адриэн на время оставил неизменное богословие и теперь, дирижируя в такт словам полуобглоданной костью, всласть разглагольствовал о знаменитом на всю Францию «винном петухе» и угрях в аквитанском вине с черносливом и шоколадом. Уж и не знаю, можно ли было причислить наш скромный завтрак к чревоугодию, но то, что, слушая кулинарные повествования благочестивого спутника, мы в помыслах своих невольно впадали в этот грех, казалось несомненным.

Конфьянс была молчалива. Жозефина, со всем жаром принявшая на себя заботу и попечение над молодой аристократкой, пыталась было отогнать мрачные мысли девушки, но, убедившись в бесполезности этой затеки, подключилась к монологу смиренного клирика, настаивая, что лучшим вином для приготовления молодого петушка является «пино-де-шарант».

Я слушал их спор вполуха. Еще в самом начале «пикника» в голове возник голос Лиса, настойчиво требующего к себе внимания, а вслед за тем и картинка, наблюдаемая в этот момент его глазами. Рейнар стоял перед часовенкой позднеготического стиля. Судя по торчащим из стен молодым порослям березы, это заброшенное строение уже давно перестало служить местом общения с Господом. Война ли послужила причиной такого запустения, или же просто пожар, следы которого виднелись на полуобглоданном скелете устремленного ввысь конического купола, но хроническая обезлюденность церквушки не вызывала сомнений.

– «Капитан, шо ты скажешь за эту монументальную руину?» – радуясь непонятно чему, проговорил д'Орбиньяк.

– «Должно быть, когда-то была красивая часовня. А сейчас печально наблюдать такую картину».

– «Душераздирающее зрелище», – согласился Лис. – «То, шо доктор прописал. Эх, жаль, нет рядом брата Адриэна. А то б ему как раз по случаю продемонстрировал, как изготавливаются чудеса. Токо бы ненароком не убиться. Ночью-то темно будет. Надо загодя хвороста для костерка подготовить».

Он направился в церковь и, оценив наметанным глазом степень разрушения, сноровисто начал карабкаться вверх, тщательно ощупывая каменные зацепки, балки перекрытий и бормоча себе под нос малопристойные поминания местной пожарной службе и обществу охраны памятников. Еще несколько минут, и он уже был на крыше. Высокие деревья, выросшие на территории старого церковного подворья за последние лет сорок, протягивали свои ветви к каменному остову часовни, едва не касаясь ее стен и переплета крыши.

– «Так, один тросик закрепим здесь. Другой…» – Рейнар оценивающим взглядом ощупал ближайшие толстые ветви, – «закинем вон туда. Тут, пожалуй, веревочку придется подвязать сверху к ветке, чтобы ее с земли не видно было. М-да, таки надо будет здесь кое-шо доделать. Природа, блин, потрудиться не пожелала. Давно я не играл в Маугли. Капитан, кстати, ты, часом, не знаешь, почему люди не летают, как птицы?»

– «Нет», – не вдаваясь в пространные объяснения, ответил я.

– «Вот и я не знаю. Когда-то в школе ответил, шо это ж шо ж будет, ежели, не дай бог, такая птичка решит кому-нибудь на голову гадить. Так мне за это двойку влепили. С тех пор бьюсь – не могу найти ответа. Думал, может, ты знаешь. Ладно, не буду тебя отвлекать от еды. Ничего не попишешь, придется потрудиться над усовершенствованием мирового несовершенства…»

– …А вот, скажем, – взять сладкую шарантскую дыню, заполненную ее же мякотью, смешанной с очищенной клубникой и виноградом, да залить молодым «пино»! – вдохновенно вещал брат Адриэн. – Попробуйте ее охлажденной в жаркий день – вы пальчики оближете!

– А желе из черной смородины на кларете! – в тон ему отвечала Жозефина. – А клубника в выдержанном красном вине! А фруктовый салат в мускате! Разве они хуже?!

– Скажите, мессир! – внезапно выходя из молчаливой задумчивости, обратилась ко мне Конфьянс. – Дорога на Мезьер очень опасна?

Каскад гастрономических изысков, обрушивавшийся на наши головы последние четверть часа, немедля стих.

– Ну что вы, мадемуазель! – стараясь придать лицу выражение беззаботности, улыбнулся я. – Путь наезженный. У Мано прекрасный конь, сам он – превосходный боец. У него достаточно денег, чтобы ни в чем не нуждаться в эти несколько дней.

– Значит, очень опасна, – не сводя с меня гипнотического взгляда своих неповторимых глаз, почта прошептала Конфьянс. – Иначе бы вы не стали мне так беспардонно врать.

Глава 18

Не можешь убедить – запутай.

Гарри Трумэн

Мы вновь двинулись в путь. Возок немилосердно трясло на ухабах и рытвинах, составлявших большую часть дороги. Брат Адриэн, видя беспомощность нашего величества в управлении конной упряжкой, любезно предложил сменить меня на кучерском месте. И теперь, к великой своей радости, я сопровождал экипаж верхом.

– «Эй, королек, ты там еще без меня не заскучал?» – радостно возвестил о себе данный мне Богом и начальством напарник.

– «Рейнар, что случилось?» – досадливо осведомился я, прерывая очередные размышления над загадкой Нострадамуса. Мне как раз представилось, что посохом рыбы тот вполне мог назвать ее собственный хребет. Теперь оставалось сообразить, что могла дать подобная версия.

– «Я взываю к тебе, как к тонкому… Нет, это наглая ложь. Как в меру упитанному ценителю прекрасного. Я хочу, чтобы ты воочию полюбовался свежим шедевром моего производства. Шедевром, который, на мой взгляд, можно было бы загнать в какой-нибудь центровой музей современного искусства».

– «Погоди», – напрягся я. – «„Загнать“, кажется, означает продать?»

Коммерческие сделки моего друга почему-то всегда внушали мне опасения.

– «Величество! Тю на вас три раза! Шо за пошлый суржик, шо за блатная музыка в таких благородных устах? Типа в натуре! Срок мотал, миской брился… Загнать означает загнать».

Он дал изображение, и от неожиданности я громко икнул. Просто неприлично громко. Но было от чего! Кобыла Рейнара стояла в каком-то давным-давно заброшенном каменном строении, вероятно, сарае, со съехавшей набок крышей и полом, едва проглядывавшим сквозь густую траву, много лет тому назад нашедшую себе путь сквозь его тесаные камни.

Но все это была ерунда, оправа к тому редкостному зрелищу, которое так старательно подготовил Лис. На задних ногах животного красовались высокие ботфорты со шпорами, из которых торчали съехавшие, но вполне опознаваемые штанины ландскнехтских шаровар, разодранных пополам. На передних копытах красовались краги и рукава от все того же многострадального наряда, купленного по случаю в Жизоре. Под конским брюхом, где обычно находились подпруги седла, сейчас понуро свисал обрывок кожаной перевязи с пустыми шпажными ножнами. Увенчивал все это великолепие шишак с изрядно ободранным плюмажем, косо прилепленный к гривастой голове.

– Что, мсье? – высунулось из-за полога лицо Жозефины. – Никак вас вспоминает кто-то?

– Да, – кивнул я. – Рейнар.

– А, тогда понятно. – Лицо вновь скрылось.

– «Ну! Каково?» – затормошил меня Лис, изнемогая в ожидании восторгов.

– «О!» – только и смог выжать из себя я. – «Что бы это значило?»

– «Не „о!“, а „о-ля-ля!“» – не замедлил поправить меня верный адъютант. – «Ну, можно было бы сказать, что это утонченная аллегория твоего королевского величества в масштабе один к двум, однако на самом деле все намного прозаичнее. Мне здесь кобылку на целый день без присмотра придется оставить. Так что на всяк случай придется посуетиться. Поскольку идея телепаться за вами пешкодралом меня отчего-то не греет аж нисколько. Ну, дверь-то я подпер». – Лис повел взглядом в сторону дверного проема, загороженного сильно подгнившими остатками грубо сколоченных досок. Снаружи подобная преграда могла показаться ветхой. Впрочем, таковой она и была на самом деле. Но тем не менее это хитроумное устройство из подручных и подножных, включая вывороченные из пола камни, обещало незваному гостю незабываемые впечатления как в момент вхождения, так и после него.

– «Сам понимаешь, шляются тут кто ни попадя. Не ровен час, сюда заглянут. На хрена они мне такие сдались! Вот я и решил: народ в здешних местах суеверный, попами зашуганный, ежели кто животину в таком виде узреет – рупь за сто даю, даже и не подумает, шо у нее хозяин с головой поссорился. Тут же все ясно как божий день: местная колдунья превратила незадачливого бродягу-ландскнехта в означенного коня. Причем, для пущего устрашения – в кобылу. Сейчас, должно быть, ведьма отошла за своими товарками. А потом они все скопом будут его хряцать со страшной силой под соусом из болотной жижи и пиявок, насосавшихся крови честных католиков», – плотоядно взвыл Лис. – «Так шо лучше от этого места держаться подальше, а то ведь, не ровен час… Ладно», – оборвал он самого себя. – «Высокое искусство высоким искусством, ни пора и в засаду».

Минут через сорок – пятьдесят голос его вновь возник в моих мозгах:

– «Вальдар, ты у нас большой стратег. Окинь-ка пейзаж наметанным оком. Как тебе место для коварной западни?»

Мой друг стоял на гребне холма, созерцая дорогу, довольно резко шедшую под уклон к подножию этой в незапамятные времена горной гряды.

– «Лис, а на кого, собственно говоря, ты собрался охотиться?»

– «На честных, ничего не подозревающих виноделов», – тоном марионеточного злодея объявил Рейнар. – «Вон, погляди».

Он указал на средних размеров деревце, уныло лежащее поперек дороги.

– «На повозке с виноградом обычно два человека», – пояснил свою очередную задумку хитроумный Лис. – «В одиночку такое одоробло оттаскивать – замахаешься. Сам пробовал. А ты знаешь, я – мужик не слабый. Стало быть, пойдут оба. Повозку оставят наверху. Вот тут-то мы ее чуток и подразгрузим».

– «Зачем?» – непонимающе спросил я.

– «Капитан, мне странно говорить тебе об этом. А где же гений полководческий, прозрение вглубь. Как там? „Вдруг слабой манией руки чуть не откинул он коньки“…»

– «Вернемся к засаде», – досадливо оборвал его я.

– «Ладно, вернемся», – согласился Лис. – «Мне нужно попасть в замок Гиза, правильно?»

– «Верно», – подтвердил я.

– «Оч-чень хорошо. Шансов пошнырять по этим палатам каменным незаметно, а потом сдернуть оттуда борзой рысью, будем смотреть фактам прямо в глаза, почти нет. Значит, шо?»

– «Что?» – заинтересованно повторил я.

– "Гля, ты сегодня утомленный солнцем! Раз шансов провернуть это дело скрытно нет, значит, надо быть в центре внимания. Одним словом, устроить шоу. Шоб все горело и сверкало, шоб папуасы в чепчиках на белых медведях и танцы живота до упадка. Как там говорили дорождественские римляне: «Ша, босота! Оставьте речи Цицерону! Где наши хлеб и зрелища Ну, хлебом, я думаю, у Гиза проблем нет, а зрелищами на сегодняшний вечер я обеспечу публику по самые помидоры».

Порою, когда мой друг принимался что-либо объясни тема вопроса становилась окончательно недоступной для в приятия. Однако его это, похоже, ничуть не смущало.

– «О!» – радостно провозгласил он, глядя из-под руки едущую вдали телегу, уставленную высокими корзинами. – «Вон и потерпевшие едут!»

– «Какие потерпевшие?» – всполошился я.

– «По-тен-ци-аль-ные», – хищно проговорил д'Орбиньяк. – "усе я скрываюсь. Дадим пейзанам [32] самостоятельно обдумать возникшую проблему".

Место для наблюдения было заранее облюбовано моим изобретательным другом в ближайших кустах. Поэтому ни у него, ни у меня не было причин жаловаться на открывавшийся оттуда вид. Телега затормозила, чуть не доезжая до гребня холма. Спутник возницы спрыгнул, чтобы облегчить ее ход, и тут взору виноградарей открылось неожиданное препятствие, воздвигнутое на их пути стараниями Лиса. Из укрытия было видно, как ругается возница, стуча кнутовищем по деревянному борту повозки, как его помощник обшаривает для порядка окрестные кустарники в поисках притаившихся злодеев и, не найдя их, начинает спускаться вниз. Да и то сказать, обнаружить убежище такого опытного лазутчика, как Рейнар, было не под силу зеленому молокососу.

Лис не ошибся. Вскоре возница, устав наблюдать терзания гоноши, пришел ему на помощь.

– «Поехали!» – сам себе скомандовал Лис, стремительно покидая свое укрытие. – «На раз-два-три. Прыгаем, взрываем, исчезаем!»

Спустя мгновенье он уже был у бесхозного транспорта, а еще через секунд десять уже возвращался обратно, с остервенением волоча огромную корзину, полную винограда. Вскоре у телеги появились раздраженные заминкой хозяева. Увидев, что упряжка по-прежнему на месте, они даже не удосужились осмотреть ее и в поводу начали сводить коня вниз. Впрочем, вряд ли им могла прийти в голову мысль, что какой-то злоумышленник пожелает стащить корзину винограда в краю виноградников.

– «Номер раз!» – довольно сказал Рейнар, выворачивая на землю содержимое добытой плетеной тары. – «Блин, мечта детства, нажраться вдоволь винограда. А сейчас, пожалуйста, жри – не хочу, и времени нет!»

Он закинул на дно корзины изрядно отощавший тюк, виденный мною еще на постоялом дворе, и, сложившись, точно портняжный метр, забрался в корзину сам.

– «Да», – критически обозревая собственные колени, торчащие на уровне носа, процедил Лис. – «С начальства направление на тайский массаж за счет Института. Господи!» – пробормотал он, с трудом выпутывая из хитросплетенных конечностей правую руку и замеряя раздвинутыми пальцами дистанцию от макушки до верхнего края корзины. – «Примерно вот столько». – Сделав этот замер, Рейнар выбрался наружу и, прикинув диаметр своего вместилища, печально вздохнул. – «Ничего так себе лукошко».

– «Шевалье, объясните, пожалуйста, что происходит?! Зачем вы ограбили бедных селян?»

– «Величество, что за неуместное эсерство! Не забывай, ты у нас деспот-угнетатель, а не радетель за права тружеников сохи. Лучше скажи, как ты думаешь, куда едет эта телега?»

– «Вероятно, на давильню. Куда же еще?»

– «Поди ж ты! Контуженый-контуженый, а соображает! А давильня, по-твоему, где?»

– «Откуда мне знать?»

– «Перехвалил», – констатировал Лис. – «Соображает, но контуженый-контуженый. Вальдар, напоминаю еще раз, ты же пережиток развитого феодализма! Тебе ли такого не знать? Куча ж французских вин именуются „шато де шо-то обо шо-то“ именно потому, шо по законам, еще до царя Панька, давильня находится в замке сеньора. Уразумел?»

– «Ты что же, хочешь въехать в Монфорлан под прикрытием винограда?»

– «Ой, догада-догада! Новый сорт – слобожанский Лис. Всего две кисти, но вкус – с ног валит! Ладно, недосуг мне тут с тобой базаритъ. Надо еще потренироваться влетать в корзину не хуже, чем мяч Шекила О'Нила со штрафного броска».

Лис отключил связь, оставляя моему воображению полную возможность самому рисовать картины впрыгивания моего напарника в корзину и ускоренной укладки его под лукошком, наполненным похищенным виноградом. По сути, план его был прост и вполне действенен. Пока возницы следующей телеги будут убирать с дороги неведомо откуда взявшийся шлагбаум, подменить одну из корзин в повозке на свой трофей и в таком экзотичной виде въехать в резиденцию Гиза. Если нечто подобное удалось с Конфьянс при выезде из Парижа, отчего бы этому трюку не сработать здесь! Конечно, богатый на выдумки Лис при желании мог изобрести еще десяток различных способов проникновения «во вражье логово», но, насколько я смог понять его замысел, для успеха предстоящего шоу ему требовалось магическое возникновение из ниоткуда. Никто не должен был иметь возможности заявить, что видел, как Рейнар появился в замке. ради подобного эффекта приходилось идти на неудобства.

* * *

– Сын мой! – Голос брата Адриэна вывел меня из задумчивости. – Мне досадно отвлекать вас от размышлений, надеюсь, благочестивых, но прошу вас, поглядите сами – впереди патруль.

Я посмотрел туда, куда указывал монах, и со смешанным чувством радости и тревоги убедился в безошибочности поставленного им диагноза. Полтора десятка шевальжеров, одетые в цвета Лотарингского дома, двигались нам навстречу, приспустив пики и перестраиваясь на ходу в колонну по двое. Что ж, несомненно, такого приема следовало ожидать. Мы находились на территории противника, и было бы странно встретить здесь стрельцов московского царя Ивана или, не дай бог, турецких янычар.

С другой стороны, подобная встреча недвусмысленно говорила о том, что Шалон совсем близко. Не далее полутора лье. Дальше подобные разъезды высылать смысла не имело. Вестовой на галопе должен достичь городских ворот за считанные минуты. Иначе можно и коня загнать, и о приближении врага не сообщить.

– Молчите, мсье. Не говорите ничего. – Жозефина отдернула кожаный занавес, скрывавший от посторонних глаз происходящее в возке. – Вы наемник из Штирии и плохо понимаете наш язык. Мы сами все устроим. – Она высунулась наполовину из окошка, давая возможность платью натянуться так, что тяжелые полушария ее грудей, и без того слабо скрываемые нескромным декольте, показались во всей красе, чудом не вываливаясь наружу. – Виват, господа! – радостно завопила Жози так, что можно было решить, будто весь этот чуть был проделан нами с одной лишь целью: воочию узреть приближающийся разъезд. – Мадемуазель! Посмотрите, какие бравые рыцари!

Между тем «бравые рыцари», обогнув экипаж с двух сторон, замкнули кольцо, пропуская вперед усача-капрала, явно главного Роланда этого славного войска.

– Кто такие? Куда держите путь? – не отрывая целеустремленного взгляда от соблазнительного выреза платья, сурово вопросил капрал, сдвигая брови, чтобы придать масленому взгляду грозную видимость серьезности.

– Мой капитан! – с придыханием проговорила ценительница рыцарской доблести, и ее многообещающий взгляд скользнул по лицу, плечам, бедрам и ногам доморощенного Тристана. – Я так счастлива видеть перед собой столь высокий образец мужественности! Какой вы, должно быть, сильный и опытный… воин! – Она томно вздохнула, мечтательно опуская веки, опушенные длинными темными ресницами.

Капрал ощутимо почувствовал, как неведомая сила приподнимает его в седле.

– Кхм, – прочистил горло ветеран. – Мадам! Все же, куда вы держите путь?

– Мадемуазель, – проворковала Жозефина, преданно глядя в глаза всадника. – Мы едем в Шалон. Я буду совсем рядом с вами. Совсем рядом. Моя хозяйка – благородная госпожа д'Отремон, придворная дама свиты Маргариты Валуа. Так что я буду очень близко.

– А-а-а? – Усач-командир, пытаясь все еще держать марку перед своими подчиненными, из последних сил оторвал взгляд от вздымающихся прелестей Жозефины и подозрительно уставился на меня. – А ваши спутники? Они добрые католики?

Должно быть, на самом деле его вопрос мог означать следующее: «А этот разряженный хлыщ с висячими усами – не твой ли любовник?»

– Что вы, брат Адриэн – сама святость! Он духовник моей госпожи. А это? Это Ганс. Он почти не говорит по-французски. Ганс нас охраняет.

– Он один? – удивился «рыцарь девичьих грез» Жози. – Всего лишь один всадник?

– О нет, что вы! Их было шестеро и еще пять слуг да две камеристки моей госпожи – Клер и Жаклин. Но вчера вечером на нас напали разбойники. Это было так ужасно! Столько убитых, везде кровь! Я так боялась, так боялась! Просто какое-то светопреставление! Моя бедная госпожа до сих пор вся в слезах! Удивляюсь, как нам удалось вырваться!

– Эй, парень! – на довольно сносном немецком бросил мне капрал. – Ты откуда родом?

– Из Штирии, из Оссемюнда, – нимало не задумываясь, выпалил я на чистейшем немецком. К немалому своему удивлению. Никогда бы не подумал, что владею этим языком.

Начальник разъезда удовлетворенно кивнул головой.

– Мой капитан! – Жозефина не замедлила вновь переключить на себя внимание шевальжера, не давая затянуться нежелательной беседе. – Смею ли я надеяться, что вы не оставите нас вот так вот одних, на дороге? Мы так напуганы! Эти ужасные злодеи! Прошу вас, мсье. – Она по-русалочьи распахнула голубые глаза, демонстрируя невесть откуда взявшиеся слезинки в их уголках. – Не оставляйте нас одних! Вы такой сильный и отважный…

– Кхм. Что вы, мадемуазель! – Бравый служака подкрутил ус. – Вы под нашей охраной. – Он скомандовал разъезду продолжать движение и, отобрав из него пятерых шевальжеров, пристроился впереди возка.

– Благодарю вас, мсье, вы истинный рыцарь! – напутствовала его хозяйка «Шишки». – Моя госпожа непременно упросит сестру своей госпожи – супругу вашего герцога, очаровательную Клод Валуа, сделать вас коронелем.

Лицо будущего коронеля просияло как новенький ливр, и он отсалютовал возку своей благодетельницы пикой. Похоже, вопрос проверки в воротах Шалона был решен. Теперь «благородной госпоже д'Отремон» осталось устроиться на службу к Марго, остальное было уже моей заботой.

Ну отчего, спрашивается, вдруг новоявленной королеве Наваррской, живущей из милости в гостях у сестры, не принять под покровительство бедную сироту? Впрочем, не такую уж и бедную. Наследницу знатнейших родов юга Франции.

В любом случае Шалон был уже совсем близок, и до выяснения, пан или пропал, оставалось совсем немного времени. Чтобы отвлечься, я отбросил мысли о предстоящей встрече и занялся проблемой куда менее важной, но все же небезынтересной – познаниями в иностранных языках. Ситуация складывалась довольно странная: стоило мне пожелать заговорить на любом из языков, название которых было мне известно, – и слова рекою готовы были сорваться с языка так, точно всю жизнь я только и разговаривал на наречии, все равно, будь то горных басков или степняков-скифов. Не удержавшись, я вызвал Лиса:

– «Рейнар, тебе, случайно, не известно, сколькими языками я владею?»

– «Тю, вот ты дал!» – с нескрываемым удивлением ответил д'Орбиньяк, – «У тебя ж система „Мастерлинг“! Ты владеешь всеми языками, в которых используются слова. Я тебе этого объяснить не могу. Там какие-то вербные модуляции, структурная лингвистика. Короче – темный лес».

– «Вербальные», – поправил я.

– «Шо „вербальные“?»

– «Модуляции – вербальные, а не вербные».

– «Точно. А ты откуда знаешь?»

– «Ну-у-у… Мне так кажется».

– «Правильно кажется. Ладно, не мешай. У меня тут собеседник образовался».

Только тут я отметил, что Лис уже не на дороге и тем паче не в корзине, а во дворе замка, причем одетый, как подобает расторопному слуге средней руки аристократа: добротно, по моде прошлого сезона и наверняка с чужого плеча.

– Мсье, мсье! – завопил Рейнар, бросаясь наперерез какому-то дворянину в ливрее Гизов, пересекавшему в этот момент двор. – Прошу простить меня, ваша честь. Я слуга его милости барона Этьена де Ле Дег Турнея из Жизора. Хозяин послал меня вперед узнать, готовы ли комнаты для него и его людей. – Произнося эти слова, Лис согнулся едва ли не пополам, прикрывая лицо сорванной с головы широкополой шляпой. – Не подскажете, мессир, где мне искать их покои?

– Там, – едва удостоив Рейнара взглядом, кинул его собеседник – должно быть, дворецкий.

– Эй! – окликнул он одного из слуг, пробегавшего в этот момент мимо. – Проведи этого в покои барона Ле Дег Турнея.

– Много благодарен вам, мсье, – продолжая кланяться, лепетал д'Орбиньяк. – Много благодарен. Сейчас вот только вещи возьму.

– «Лис, что еще за барона ты там придумал?» – настороженно спросил я.

– «Я придумал? Впрочем, после того, что мы с ним сделали на постоялом дворе, его осталось только придумать. Я всего лишь посмотрел в книге приезжих, чье имя в этой памятной записке к некрологу числится первым».

– «А зачем тебе понадобились его покои?»

– «Капитан, мне нужна гримерка. Служенье муз, ежели ты вдруг забыл, не терпит суеты. Я не могу входить в образ в каком-нибудь грязном чулане. Мне нужно зеркало, желательно венецианское, А кроме того, сказать по правде, после поездки в корзине так хочется полежать на чем-нибудь ровном и мягком, шо аж дым из ушей идет! Все, я пошел, пока».

Наш въезд в Шалон прошел на редкость буднично. Честно говоря, в мыслях представляя себе этот миг, я рисовал его куда как более мрачно. Стража у ворот едва окинула взглядом возок, сопровождаемый знакомым капралом и его шевальжерами. После чего утратила к нам интерес, лишь для проформы полюбопытствовав, кто находится внутри экипажа. Эскорт следовал вместе с нами вплоть до гостиницы «Браслет шотландской королевы», по уверению капрала – лучшей в городе. Шевальжеры помогли разгрузить возок. Брат Адриэн остался улаживать дела с хозяином гостиницы. Конфьянс же, сопровождаемая мамашей Жози, уединилась в своих апартаментах, дабы приобрести вид, надлежащий высокородной даме при общении с дамой еще более высокородной.

Последний тюк нашей поклажи был уже уложен, когда в моем мозгу возник образ Лиса, отраженный в большом зеркале, стоящем между двумя трехсвечными шандалами. Хорошо, что в этот момент никто не видел меня со стороны. Я выронил поклажу и от неожиданности уселся мимо табурета.

– «Ну как?» – явно любуясь в зеркало делом своих умелых рук, спросил служитель муз.

– «Умо-по-мра-чи-тель-но!» – с трудом выдавил я. – «Что это?!»

Лицо д'Орбиньяка в зеркале заставляло задуматься о тщете всего сущего. Через лоб по замысловатой линии носа шла широкая белая полоса, точно разделяющая голову на две части. Вокруг глаз красовались нарядные круги алого цвета с отростками, спускавшимися по вискам к скулам и по подбородку. Длинные темно-каштановые, с русой прядью, волосы моего напарника по бокам лица были забраны в косицы с вплетенными ленточками. Поперек головы в волосах торчало длинное орлиное маховое перо. На плечах его красовалась накидка Ордена Тамплиеров, из-под которой выглядывала добротная испанская кольчуга. Помедлив с ответом, точно не понимая мой вопрос, Рейнар наконец отозвался:

– «Это? Боевая раскраска племени Сиу. Означает, шо я уже вернулся с воины с кучей скальпов. Ну, плюс некоторые прибамбасы лично от себя. Я шо ж, в конце концов, хуже собаки Баскервилей?! Я должен быть устрашающим и в то же время притягательным, как первая любовь во тьме на сеновале».

– «Ну а тамплиерская котта зачем?»

– «Хау, чужестранец! Я Быстроногий Лис, обгоняющий железного коня марки Форда. Великий вождь, командор тамплиеров Эльдорадо, гран-навигатор Аризоны, проректор Техаса и Арканзаса, консультант Маниту и наставник Виннету…»

– «Рейнар, что ты такое произносишь?!»

– «Я еще могу», – радостно заверил Лис. – «Скажем, Потомственный Чесатель по Ушам и Главный Пудритель Мозгов Нового Света. Ты тока не волнуйся. Пока к ужину позвонят, я еще и не такое придумаю! Все, не скучай. Достигнутый эффект меня вполне удовлетворяет».

Я вновь остался один на один со своими безрадостными логическими построениями, хрупкими, как карточный домик. Лишь спустя полтора часа из дворца герцога Лотарингского довольные результатом вернулись мои верные соратники, вернее, по большей мере соратницы.

– Сир! – приветствуя меня, опустилась в реверансе Конфьянс. – Королева Наваррская дает мне место при своей особе. Ее так тронул рассказ о моих злоключениях по пути сюда, что ваша супруга пожелала назначить меня своей камер-фрейлиной. Так что мы немедленно переезжаем во дворец. Нам там уже отведены апартаменты. Потому, сир, будьте так любезные потрудитесь отнести вещи обратно в возок.

Глава 19

Графиня, мне приснились ваши зубы!

Из письма поручика Ржевского

Пока все складывалось удачно. Примерно так, как я и рассчитывал. Даже лучше. Маргарите, жившей, для соблюдения маломальских приличий, в одном из дворцов, принадлежащих ее сестре, в полном неведении, как обернется ее дальнейшая судьба, не могло не польстить, что столь знатная девушка, как Конфьянс, ищет покровительства именно у нее. Бездомная, возможно опальная принцесса Дома Валуа, супруга короля Наваррского, бежавшая с любовником почти что из-под венца, она была вправе рассчитывать на весьма прохладное отношение сообщества змей, волков и шакалов, именуемого обычно высшим светом.

Несомненно, Генрих Бурбон сейчас был не в фаворе, но и Генрих Гиз в таком же положении. И если, будучи женой первого, при случае Марго смогла бы претендовать на роль посредницы в переговорах Франции и Наварры, то место любовницы вождя Лиги не сулило ей каких бы то ни было перспектив. Генрих III ни за что не стал бы договариваться с Гизом через Марго. Во-первых, он обижен на нее за бегство из Лувра. Ему-то доподлинно известно, что Лувр взорван по приказу Гиза, а стало быть, любимая сестричка бежала и не подумав предупредить братьев о грозящей опасности.

Вероятнее всего, королева Наваррская даже не подозревала о планах мятежников. Но поди докажи это мнительному Генриху Валуа.

Во-вторых, новый король Франции попросту ревновал свою первую любовницу Марго к красавцу герцогу. Даже вполне удачная любовь к Марии Клевской – супруге выгнанного в Ла-Рошель Кондэ, не могла заставить его отрешиться от этой ревности.

В-третьих, для переговоров с Гизом Генриху III не нужна «моя жена», утратившая королевское доверие. Для этого у него под рукой есть родная сестра его Прекрасной Дамы – Екатерина Клевская, супруга Лотарингца. Так что положение Маргариты Валуа при всем внешнем благополучии было весьма безрадостным. Потому моральная поддержка Конфьянс, пусть даже ничего не весящая на хитрых весах политики, сейчас очень много значила для ее заброшенного величества.

Покои, предоставленные госпоже д'Отремон, впрочем, здесь она уже называлась по отцу – графиней де Пейрак, находились совсем рядом с апартаментами Марго, чтобы не ждать лишний миг, если вдруг королеве понадобится ее камер-фрейлина. Вероятно, единственная дама, последовавшая за ней в Шалон.

Мне теперь оставалось дождаться времени отхода ко сну, чтобы «добиться личной аудиенции королевы Наваррской». Сейчас же было время ужина. Нам – «слугам и челяди», долженствовало ожидать его окончания, чтобы вдоволь поживиться остатками с королевского стола. И тут, хотя мой желудок и бунтовал против столь грубого попрания привилегий коронованной особы, ничего поделать было нельзя. Чтобы хоть как-то отвлечься от грызущего нутро голода, я вызвал Лиса…

Мир перед моим внутренним взором изменил свои формы. Пара разряженных алебардиров, ошарашено глядя прямо на меня, вернее, на Рейнара, поскольку сейчас я смотрел его глазами, мучительно пыталась сообразить, что им следует предпринять при появлении столь необычного гостя. Третий, наблюдающий начало обещанного шоу, должно быть, офицер замковой стражи, наконец взял себя в руки, обнажил шпагу и каким-то судорожным движением приставил ее к горлу моего друга.

– Ни шагу вперед, мсье! – вращая глазами с целью устрашить противника, нервно рявкнул он.

– «Не, ну ты видел?!» – возмутился столь бестрепетному обращению д'Орбиньяк, – «Шо-то они тут какие-то поморочные! С чего бы это? Напомни мне, когда мы здесь все на ноль помножим, выставить этим убогим бочку брома».

Ни один мускул, должно быть, не дрогнул на лице Консультанта Маниту, ни одно слово не сорвалось с его сомкнутых губ. Двумя пальцами он небрежно отвел от горла острие офицерской шпаги, а затем, чуть повернувшись на опорной ноге, перехватил запястье вооруженной руки противника, быстро дернул его вверх, одновременно надавливая локтем на середину бицепса. Офицер, похоже, сам толком не понимая отчего, вдруг оказался лежащим на полу, и шпага, которой он только что угрожал незнакомцу, ни с того ни с сего оказалась в правой руке этого раскрашенного полурыцаря-полугурона.

– О несчастный! – начал драматическую декламацию самозваный тамплиер. – Рахитичный ум жалкого койота толкнул тебя на преступление, воздаяние которому – смерть! – Лис говорил с подвыванием, и даже мне отсюда виделось, как гневно сверкают его глаза. – «А, Капитан, каково?! Как я его прижучил! „Воздаяние которому – смерть“!» – процитировал он сам себя, добиваясь пущего эффекта.

– «Про воздаяние – хорошо! А рахитичный ум ты к чему припутал?» – отозвался я.

– «Ну это так, к слову пришлось! Ладно, извини, тут клиент заждался».

– Ты, словно невежественный бандерлог, не знающий ни закона Джунглей, ни кодекса Прерий, ни даже уголовного уложения дельты Амазонки, дерзнул поднять оружие на одного из избранных! На одного из избранных в Великий Хурал Народной Джамахерии Святейшего Синода, в Верховную Раду Священного Капитула Наций Истинного Храма Нового Света. Ты повинен смерти, аки пес смердящий. Но я прощаю тебя, условно с отсрочкой приговора, ибо не ведал ты, что творишь. Я не желаю проливать кровь в доме Того, чья звезда поведет нас к новым свершениям в грядущую пятилетку. Встань и повели своим башибузукам отворить дверь, да поспеши доложить его высочайшей светлости, что прибыл посол наместника Эльдорадо [33] и что я тотчас же Должен видеть его звездное, не побоюсь этого слова, зазвезденное высочество – герцога де Гиза. – Он небрежно протянул офицеру золотую монету. – На вот, держи – в знак того, что я не сержусь. Да пошевеливайся!

Офицер, окончательно деморализованный произошедшим, а более всего напористостью бессвязной речи моего друга, повиновался, точно завороженный, и молча попятился к двери, на ходу поднимая отброшенную Рейнаром шпагу.

– «Господи!» – глядя, как скрывается в руке стражника золотая монета, тоскливо простонал Лис. – «Это ж на какие жертвы приходится идти ради устойчивости местных феодальных устоев. Капитан, обнадежь меня. Нам с этого дела хоть что-нибудь обломится?»

– «Ну-у-у, возможно», – ответил я, скорее догадываясь, чем понимая, о чем ведет речь мой друг.

– «Да, звучит неласково. Стало быть, облом грозит быть изрядным. Ладно… Раз уж я все равно здесь – поработаю из любви к искусству. Глядишь, шо-нибудь и урву».

Резные двери распахнулись перед посланцем неведомых земель, и он горделиво, точно адмиральский флагман в акваторию замершего в ожидании порта, прошествовал в пиршественную залу. Установленные покоем [34] столы были заставлены множеством явно совсем недавно початых блюд и с обеих сторон обсажены десятками молодых и не очень дворян, разодетых, как на королевский прием.

– «Ну шо. Капитан, считай. Причем, обрати внимание, – шевальёв хоть пруд пруди, а слуг почти нет. Кстати, на постоялом дворе, где мы врезали хулиганству бой, – их тоже не было. О чем это говорит?»

– «О том, что готовится скорая вылазка, набег».

– "Верно, мой Капитан, – зришь в корень! Ежели б вся эта братия на войну собиралась, она б с собой и конюхов с евнухами прихватила и камердинеров с мамками-няньками. А то ведь, случится вдруг кружевное перемирие, кто брижжи стирать будет? То ли дело – набег! Тут ради скорости можно и без обозов перетоптаться, Кстати, будешь считать, прибавь еще человек восемьдесят – сто наемников. Рядом с замком – лагерь. Я пока ехал в корзине, срисовал – десять котлов [35] . Ладно, прости. Тут, кажется, Гиз оттаял, что-то спросить хочет".

Генрих де Гиз, в первую минуту ошарашенный не менее своих стражей, переборол недоумение, поднявшись из-за стола, обратился к пришельцу:

– Говорите ли вы по-французски, мсье?

– Хау, Великий и Могучий нерусский язык, наполняющий оптимизмом всю христианскую Церковь, Пламенный Моторус сердца истинной веры. Я Великий Омовельник, именитый Мэй д'Одир, омовельников начальник, Могиканей Командир! Хау ду ю ду! Ду ю ду! – сохраняя каменное выражение лица, изрекал Лис, приветственно вскинув правую руку. – Я владею всеми наречьями, существовавшими и существующими в этом подлунном мире. И это всего лишь малая толика из того, чем будете обладать вы, став Сирин-Сиром Эльдорадо, Великим Магистром славных рыцарей истинного Храма Нового Света, которые без малого триста лет уже правят княжествами и королевствами, находящимися по ту сторону безбрежного океана, называемого у нас по старинке морем Мрака. Заклинаю вас, о высочайший столп Европейского союза, освещающий всю землю вокруг стоваттным сиянием чистейшего вакуума благородной души! Выслушайте меня, ибо, пронзив пространство и, можно сказать, время, я прибыл сюда за тысячи лье, чтобы исполнить волю Тайного Капитула – предложить вам, о могущественный Протектор Сущего, Золотую Кепку Ильича, которой венчается на царствие каждый новый мономах Великого, Малого и Белого Эльдорадо со всеми прилегающими Канзасами, Арканзасами и прочими Иллинойса-ми… Впрочем, все долго перечислять.

Молчание, прерываемое лишь робким шушуканьем, было ответом на возвышенный монолог Лиса. Пожалуй, здесь он превзошел сам себя. Кто бы мог подумать, что не моргнув глазом Рейнар способен нести полнейшую ахинею перед столькими десятками слушателей.

– Я слушаю вас, именитый Мэй д'Одир! – тряхнув золотисто-русой шевелюрой, горделиво заявил герцог.

– «Ну шо. Капитан, крючок вместе с наживкой рыбка схряцала. Самое время подсекать!»

– «Лис!» – поспешил задать я мучивший меня вопрос. – «Что такое Великий Омовельник?»

– «А хрен его знает! Если надо будет – придумаем. В конце концов, Гиз может быть великим дворецким Франции?! Почему бы мне не быть Великим Омовельником Эльдорадо?»

– Когда-то, давным-давно, когда король Филипп Красивый еще не родился на свет божий, мы, рыцари Ордена Храма, открыли сказочно богатую землю за морем-океаном. Землю, где золото валяется под ногами шо грязь, а драгоценными камнями мостят дороги, ведущие к Истинному Храму. Когда Капитул решил послать меня сюда, а не в какое-нибудь другое место, я вначале думал привезти в подарок то, что именуется в ваших краях драгоценностями, но убоялся, шо когда вы, мессир, воочию узрите, сколько этой байды там у нас, вы попросту решите, что я над вами злобно подшутил. Скажу только, что все те богатства, которые Кортес похитил у одного из мелких вассалов Великого Ильича для испанского короля, – это лишь крохи с обеденного стола любого из наших князей. Все это может принадлежать вам, если вы только дадите согласие, принять золотую кепку великого кормчего, приведшего эскадру рыцарей Храма к далеким берегам земли, названной нами Террой де Флоридой, ибо оттуда началось триумфальное шествие братьев тамплиеров от победы к победе. Нас вел к свершениям Хулио Педро Гомес де Ильич, Великий Навигатор Ордена. Победа осталась за нами, а мы – намного впереди нее. На лихом коне. С мечом наголо и щитом на руке. С крестом на всей дальнейшей судьбе. Мы шли под грохот канонады, пока не дошли до следующего побережья. Ну и остановились, поскольку тянуть корабли через Скалистые горы накладно, а Панамский канал еще не прорыли. Почти триста лет мы обживали эту суровую землю, превращая ее в земной рай, признавая над собой лишь волю Божью и руководящую роль династии Ильичей. Но увы, великое горе постигло нас! – Лис сделал паузу и обвел глазами залу, чтобы оценить произведенный эффект. Золотой туман плыл в глазах собравшихся, и вся небывальщина, слышанная когда-либо сотрапезниками Гиза о сказочных землях Вест-Индии, воочию оживала в их воображении при взгляде на экзотическую фигуру моего напарника.

– Не бойтесь! – стоически заверил слушателей Лис. – С Господом все в порядке! Но последний из Ильичей покинул нас, не оставив преемника. И вот я, простой Эльдорадский Омовельник, заведующий священным обрядом Первого омовения вступающего в Орден и Последнего Омовения уходящего от нас по лунной тропе, я, Хранитель запасных ключей Входа и Выхода, стою тут перед вами… – при этих словах Рейнар отвесил земной поклон, – чтоб выполнить волю собратьев. Не корысти ради, а токмо волею пославшего меня Тайного Капитула, дабы предложить вам Золотую Кепку Ильича и полную власть над бескрайними просторами Эльдорадо.

– Почему именно мне выпала такая честь? – наконец приходя в себя после всего услышанного, проговорил герцог Гиз.

– «Капитан, по-быстрому придумай почему. Какой-то недоверчивый клиент попался». Во-первых, нам известны ваши рыцарская отвага и благочестие. И это в столь молодом возрасте! Шо ж будет дальше!

– «Лис! Прабабушка Гиза – Лукреция Борджиа. Ее брат, а поговаривают, и прадедушка, как ты выражаешься, клиента – Чезаре Борджиа – последний великий магистр ордена Санта-Мария-дес-Монтес, прямых наследников кастильских тамплиеров. Тоже род известный не хуже твоих Ильичей».

Моя информация была немедленно озвучена Лисом с добавлением, «шо наряду с Санта-Марийцами, Санта-Нанайцы всегда были глазами и ушами заморских братьев, впрочем, далеко не единственными. Но если Его Светлости угодно отвергнуть предложение Капитула, то ему придется сделать подобное предложение королю Генриху Наваррскому, хотя лично он, Мэй д'Одир, не слишком жалует гугенотов».

– Предвижу ваш следующий вопрос, – опережая Гиза, промолвил Рейнар. – Вас, должно быть, интересует, каким образом я очутился в замке, незамеченный многочисленной стражей. Отвечаю. Нам, рыцарям Храма, известны такие тайные знания, шо при помощи их мы можем пронзать пространство, точно шилом, летать по воздуху, как птицы, видеть происходящее за много лье отсюда и еще много чего, о чем вы узнаете, став нашим Великим Магистром.

Нынче же ночью я должен покинуть вас так же, как появился, и все желающие могут быть тому свидетелями. Но ровно через месяц я вновь появлюсь, чтобы выслушать ответ. Обдумайте все тщательно, как подобает будущему Великому Правителю! – Он горестно вздохнул. – Мы зовем их любовно Внучатами Ильича.

– Пока еще вечер, а не ночь, – поднимаясь со своего места, проговорил Гиз. – Почтеннейший Мэй, прошу вас быть моим гостем.

* * *

С Рейнаром все было понятно. Голодная смерть в ближайшие часы ему не грозила. Лишь бы на радостях он не объелся и не хватил лишку спиртного. Насколько я помнил его планы посреди ночи резидент эльдорадской разведки намеревался поразить собравшихся у наследника Золотой Кепки мятежных баронов загадочным исчезновением из пустой часовни. Прыгать же с дерева на дерево, волоча за собой переполненное брюхо, – весьма накладное занятие, А мне самое время было спланировать ночной визит к мадам королеве. Переодевшись как подобает, я, по возможности скрытно, обошел все коридоры, прилегающие к апартаментам «моей супруги». Осмотрел лестницы и даже выбрался на крышу, прикидывая пути отхода в случае, если возможный «семейный совет» приобретет чересчур бурные формы. На всякий случай было решено, что меня наняли за пределами Парижа как штирийского ландскнехта и понятия не имели, кто я такой на самом деле. К тому же брат Адриэн, весьма кстати вспомнив, что аббатом одной из ближних святых обителей является его сорбоннский однокашник, немедленно отправился навестить его, прихватив на всякий случай моего коня. Так что в случае необходимости быстрого прощания с Шалоном мне было на чем уносить ноги. Вопрос только – куда?

Ужин, принесенный Жозефиной, был проглочен с той стремительностью, с какой притаившийся в листве хамелеон сглатывает неосторожно подлетевшую муху. На вопрос Жози, вкусно ли было то, что я только что съел, к стыду своему, я даже не смог вспомнить, чем же потчевали меня повара герцогини Лотарингской. Спустя час после ужина паж королевы Наваррской прибежал за Конфьянс, спеша передать ей волю госпожи, Ее Величеству было угодно видеть свою камер-фрейлину. Королева желает слушать чтение мадемуазель де Пейрак. Конфьянс, не заставляя ждать госпожу, удалилась вслед за пажом.

Понятное дело, чтение какого-нибудь новомодного Амадиса Галльского заменяло Марго отсутствие реального Генриха Гиза, пировавшего в данный момент с именитым Мэй д'Одиром. Все ее существо бунтовало против патриархальных нравов и правил, принятых в этой провинциальной глуши. Избалованное дитя Парижа, любимица Лувра, она просто не представляла себе, как можно ложиться спать в такую рань. Выждав некоторое время, я тихо направился к опочивальне Маргариты.

Слава богу, мне не пришлось следовать примеру Лиса, демонстрируя изощренную технику эльдорадского рукопашного боя. Приставленный к дверям королевских покоев страж, уже изрядно немолодой швейцарец, явно не разделял воззрения младшей из сестричек Валуа на назначение дня и ночи. Он дремал стоя, облокотясь на алебарду, и по всему было видно, что подобный способ ему явно не внове. Мысленно я поблагодарил здешнего дворецкого за хорошо смазанные дверные петли и чуть отворив дверцу, чтобы не создавать сквозняк, проскользнул в спальню. Хранитель королевского покоя даже бровью не повел. Наверняка не я первый осуществлял подобные манёвры здесь в столь поздний час.

Тяжелая бархатная портьера цвета бордо, затканная серебристыми лилейными крестами, скрыла меня, предоставляя возможность вдосталь любоваться происходящим. А любоваться, Сакр Дье, было чем! В кругу золоченых бронзовых канделябров, озаряющих мерцающим зыбким светом спальню, на огромном ложе, застеленном черной, точно морская пучина, шелковой простыней, сияло волшебной жемчужиной ослепительно прекрасное тело Маргариты Наваррской, едва-едва прикрытое почти прозрачной ночной сорочкой. В комнате, несмотря на позднее время, было жарковато, и соболье одеяло, переливающееся в неровном пламени свечей, было небрежно откинуто в сторону и почти сползло с ложа, лишь едва-едва касаясь маленькой тонкой ножки королевы.

Ее Величество скучала, едва слушая декламируемые стихи и разглядывая то замысловатое литье канделябров, изображающее безумную пляску вакханок, то лепнину, украшающую карниз, то оплывшие восковые свечи… Она была прекрасна и, несомненно, осознавала это. Тело ее жаждало ласк, душа – любви, но, увы, и то, и другое сейчас заменяли стихи, выразительно произносимые моей юной сообщницей. Надо сказать, черный цвет простыни был весьма кстати рядом с этой красавицей. Уж и не знаю, был ли это своеобразный траур по невинноубиенному брату Карлу, но то, что он безупречно оттенял молочно-белый цвет ее кожи и выгодно подчеркивал изысканное совершенство форм, было несомненным.

…Так живи, пока жива,

Дай любви ее права —

Но глаза твои так строги!

Ты с досады б умерла,

Если б только поняла,

Что теряют недотроги.

Любоваться прелестной картиной отдыха царственной одалиски можно было бесконечно долго, однако пришло время действовать. Я отдернул тяжелую портьеру, открывая удивленному взору Марго свое убежище.

О, постой, о, подожди!

Я умру, не уходи!

Ты, как лань, бежишь тревожно…

О, позволь руке скользнуть

На твою нагую грудь

Иль пониже, если можно.

Я закончил строфу и склонился в галантном поклоне:

– Не правда ли, мадам, стансы преподобного Пьера Ронсара необычайно сладкозвучны и проникновенны!

– Кто вы, мсье? – в негодовании вскинулась королева. – Откуда вы здесь взялись?

Обворожительное личико ее все еще продолжало оставаться гневным, но цепкий взгляд уже вполне явственно оценивал широкие плечи и крепкие ноги незваного гостя.

– Марго! Марго! Что за странные вопросы задает жена собственному мужу в такой час в своей опочивальне. Это я, Марго! А вы что, ожидали здесь увидеть кого-то другого? Прошу вас, сударыня! – обратился я к Конфьянс. – Оставьте меня с ненаглядной супругой наедине. Мы так давно не видели друг друга! Не правда ли, дорогая?

Мадемуазель де Пейрак склонилась в реверансе, пряча предательскую усмешку, и, не говоря ни слова, проплыла мимо в свои покои. Я прислушался. За дверью по-прежнему все было тихо.

– Генрих? – не сводя с меня агатовых глаз, чуть слышит произнесла красавица. – Откуда ты здесь?

– Снова странный вопрос. Конечно же, из Парижа! В Библии, правда, сказано, что жена должна везде следовать за мужем. Но, видишь, в нашем случае получилось наоборот. Я приехал за тобой, мой ангел. Не собираешься же ты, в самом деле, пропустить коронацию своего брата?

– В Шалоне гугеноты? – бледнея, проговорила Маргарита находя верное, как ей казалось, объяснение моему появлению в своей спальне.

– Вероятно, есть десяток-другой, но мне о них ничего не известно, – пожал плечами я. – Разве не понятно, я пришел за тобой.

– Один?

– Почти. – Я положил руку на эфес шпаги, точно давая понять, что, как минимум, одна верная подруга все это время сопровождала меня неизменно.

– Невероятно, – не отводя от меня взгляда, почти прошептала Марго. – Генрих Бурбон – здесь и он пришел за своей женой. Уму не постижимо!

Мне было недосуг разбираться, к кому обращены слова моей «очаровательной супруги».

– Что же тогда в Лувре вы не пришли за мной? – Жгучая плеть ее обиды начинала раскручиваться со свистом. – В ту ночь вы бежали из дворца со своими гугенотами и этой шлюхой де Сов. И теперь вы смеете являться сюда и как ни в чем не бывало приглашать меня на коронацию?!

– Ах, Марго, как вы прекрасны в гневе! – с томным вздохом проговорил я. – Однако, сударыня, вы что-то путаете!

– Я путаю?! Нахал! Наглец! Мужлан! Деревенщина! Ты взял Ларошфуко, Дюплесси-Морнея и еще три десятка гугенотов, а также свою шлюху де Сов и отправился поджигать Тюильри. Я сама это видела! Затем ты вместе с ними бежал из города по реке.

Очень интересная информация. Надо будет принять к сведению. Однако выпад сделан. Мой ответ.

– Дорогая моя! Что вы такое говорите! Я вернулся за вами, лишь только пожар охватил Тюильри! Но, увы – не застал на месте.

– Ложь! Наглая ложь! – не унималась раздосадованная красавица. – Если бы вы были добрым христианином – вы бы не позволили себе такой лжи! Правду говорят, что гугеноты в сговоре с самим Сатаной!

– Мадам, мадам! – Я испуганно замахал руками, делая пару шагов к ее ложу. – Не поминайте лукавого, тем более в такой-то час. Говорят, в полночь он любит являться на зов. А к чему нам третий?! Марго, ангел мой, вы удивляете меня своими обвинениями. Я говорю вам, что был в Лувре до самого взрыва. Это может подтвердить множество людей! Даже ваша матушка. Ведь именно я помог ей выбраться из дворца, как и многим другим. Правда, теперь, в результате моей доброты, меня же обвиняют в убийстве вашего брата и моего друга, короля Карла. Но это ложь! Я был ранен, в беспамятстве, и последнее, что помню, – он спасал меня, вытаскивая из-под обломков колонны.

– Это похоже на Карла, – внезапно успокаиваясь, с печальным вздохом промолвила Маргарита. – Он был резок, груб, несдержан, но до конца верен своим друзьям. И вы действительно нравились ему, Генрих. Я слышала, что именно вы убили его, но полагала это россказнями озлобленной толпы. До этого часа я верила, что вы бежали с этой…

– Марго, я готов поклясться, что не видел мадам де Сов с той самой ночи.

Это было чистой правдой. С такой же легкостью я мог поклясться, что не видел эту яркую звезду «Летучего эскадрона» Черной Вдовы в ночь мятежа, да и вообще никогда прежде ее не встречал.

– Я пришел за вами, но ваша комната была закрыта, окно распахнуто… Мадам, неужели же вы бежали через окно по веревочной лестнице? Я очень беспокоился за вас.

– Благодарю вас, Генрих, – несколько обескуражено наклонила головку королева Наваррская. – Признаться, не ожидала от вас такой заботы о себе. Один добрый священник помог мне выбраться из Лувра. До того я скрывалась в дворцовой часовне. Распахнутое окно – это только для отвода глаз, один из моих пажей спустился вниз по той лестнице, которую обнаружили… А вы… Стало быть, вы пришли сюда за мной, мой милый, невзирая на все опасности, подстерегавшие на пути. Пришли за мной… – понижая голос почти до шепота, с придыханием промолвила она.

– Сударыня! – Я склонился в поклоне у самого ложа, едва не наступая на край сброшенного собольего одеяла. – Та кто видел вас хотя бы раз, более не способен замечать опасности и препятствия, стоящие на пути к предмету своих грез.

Темные глаза Марго смотрели печально задумчиво.

– Вы сейчас в опасности, друг мой. С минуты на минуту может появиться Гиз.

– О нет, любовь моя! Вы приехали в Шалон с одной лишь целью – навестить заболевшую сестру. Никакой Гиз здесь сейчас не объявится. Тем более что в данный момент он пирует со своими друзьями-заговорщиками, готовясь послезавтра сорвать коронацию вашего брата…

Я хотел еще сказать о том, что мы могли бы стать союзниками, что только вместе мы можем представлять силу при дворе, и много еще другого в том же духе, но пламя свечей, отраженное в глубоких глазах девятнадцатилетней красавицы, колдовским образом сжигало слова, заранее заготовленные мною для этого случая. Впрочем, было ли то пламя свечей, или же глаза ее горели собственным волшебным сиянием? Кто знает, кто знает!

– Идите ко мне, Генрих! – прошептала Марго. – Потом, все потом.

Глава 20

Далеко зашел бы Моисей, если бы он устраивал опросы общественного мнения в Египте.

Гарри Трумэн

Я ушел перед самым рассветом, начисто лишив противнике союза Маргариты Валуа и Генриха Бурбона возможности объявить брак фиктивным. В глубине души маленький червячок раскаяния пытался выгрызть себе нору, заявляя, что я коварно пользовался внешним сходством и минутной слабостью страстной женщины. Но ведь в конечном итоге ее объятия предназначались не мне, как там меня звали – Вальдару Камдилу, а отважному королю Генриху, вернувшемуся за ненаглядной женой в осажденный Лувр и сейчас пришедшему к ней через все опасности в самое логово смертельных врагов. Что, как не любовь прекрасной дамы, – заветный приз для благородного рыцаря?! Но ведь любовь-то не ко мне, черт побери, а к этому лоботрясу Бурбону! Только бы он не утонул, улепетывая из Парижа. А то ведь еще бог весть сколько здесь торчать придется.

С самого утра Ее Величество Маргарита Наваррская пожелала развлечься соколиной охотой. Никто и не подумал препятствовать ей в этом. Мало кому в Шалоне и его окрестностях вообще было дело до беглой королевы. Впрочем, на что еще могла рассчитывать бедная родственница? Пока ее желания не выходили за рамки приличий, она могла позволить себе все, что взбредало в ее очаровательную головку. Единственный, кому бы желания Марго были или могли быть небезразличны, – молодой красавец Гиз, сегодняшней ночью отлученный от ложа Ее Величества. Но, так и не узнав об этом, он безнадежно утонул в планах скорого мятежа. К тому же, благодаря усилиям Рейнара, блеск Золотой Кепки Великого Магистра дурманил его склонный к авантюрам ум, никогда прежде не обольщаемый столь опытным искусителем, как Лис.

В погоню за пернатой дичью Марго сопровождали «любимая фрейлина с телохранителем» да пять-шесть слуг, стремянных, сокольничих и попросту охранников. К чему больше эскорт родственнице герцога Лотарингского в самой близости стен его столицы?! Слуги не удивились, когда за воротами кавалькаде присоединились еще два «охотника» – Жозефина, посланная с известием к брату Адриэну, и он сам, должно бы проведший ночь в благочестивых молениях со своим благородным собратом. Слуги не удивились. Удивилась моя «дражайшая супруга».

– Вы, святой отец?! – подъезжая к нашему капеллану ошарашено поинтересовалась она. – Вот нежданная встреча! Но о чем я! Рада видеть вас вновь!

Тут уже пришла моя очередь приходить в изумление:

– Как, вы знакомы?!

Марго сделала знак слугам чуть приотстать. В самом деле, довольно странно, когда драбант вдруг начинает беседовать с королевой на короткой ноге.

– А разве вы не знаете? – недоумевающе произнесла прелестная охотница, когда мы стались одни. – Разве не брат Адриэн привел вас сюда?

– Ну-у, в какой-то мере… – неуверенно начал я. – А в чем, собственно говоря, дело?

– Но ведь это же он спас меня в ту злополучную ночь в Лувре!

– Вот как? – Мои брови изогнулись дугами, точно мосты на детском рисунке. – Ваше преподобие, что же вы раньше молчали? – Я повернулся к бенедиктинцу.

– Но вы и не спрашивали, сын мой. А у нас, да будет вам известно, не принято бахвалиться своими деяниями, ибо не зря же сказано: «Пусть левая рука не знает, что делает правая». Сделанное от чистого сердца не нуждается в воздаянии, ибо само деяние и есть награда истинному христианину!

Я обреченно вздохнул. Похоже, меня ожидала очередная проповедь на тему пользы благотворительности и кроткой скромности дающего, да не оскудеет его рука во веки вечные.

– И все же, – прервал я поток красноречия брата Адриэна, грозивший перехлестнуть берега моего терпения, – поведайте, как было дело.

– О чем говорить? Мадам Маргарита преувеличивает мои заслуги, – пожал плечами монах. – В тот вечер один старый знакомый, служивший мессу в дворцовой часовне, пригласил меня к себе посоветоваться по поводу некоторых рукописей, имеющих касательство к истории Франции. И надо же было так случиться, именно в эту ночь парижанам вздумалось подмять злополучный мятеж. Вы не хуже меня, сир, знаете, что происходило дальше. В результате я, мой приятель, еще несколько клириков да десяток монашек-бегинок, укрылись в Дворцовой часовне и молили небо вразумить толпу, потерявшую страх Божий, заклиная даровать мир всем французам без изъятия. В час молитвы в церковь, ища защиты, вбежала ваша прекрасная супруга, и мы, конечно же, не могли отказать ей, ибо одна из основных задач истинного храма – давать приют и защиту всякому, кто алчет ее.

– Святой отец, я знаю об этом. Прошу вас, не отклоняйтесь от темы.

– Как вы, право, нетерпеливы! – покачал головой брат Адриэн. – Послушайте совет, сир. Научитесь ждать – это вам еще очень пригодится. Ибо умение ждать – одна из величайших доблестей и добродетелей государя. Однако мне почти нечего рассказывать. Я всего лишь упросил нескольких ваших пистольеров не открывать огонь, пока мы будем пересекать двор. Среди монашек, ухаживавших за королевским цветником, нашлась святая женщина, пожертвовавшая одеянием ради спасения королевы Наваррской. Вот, собственно говоря, и все. Мы перебежали двор, и с той поры я больше не видел вашу очаровательную супругу.

– Так и было, мой милый. Ведь я же не могла и предположить, что ты вернешься за мною, – ласково проворковала Марго. – Мой дорогой, ну что ты нахмурился – погода прекрасная, мы можем прелестно поохотиться до того, как направимся к Реймсу.

– Ваша жена права, сир, – подтвердил благочестивый клирик. – Тем более что по дороге нам надо что-то есть, а останавливаться на постоялых дворах, как вы знаете, небезопасно.

– Всего лишь уговорил не стрелять! – хмыкнул я. – Только-то!

– Они были истинными христианами, сын мой, – не медлил отозваться монах. – И добрыми католиками.

– Ладно, все хорошо, что хорошо кончается, – пришпоривая коня, кинул я.

Что еще мне оставалось делать?! Рассуждать о превратностях судьбы и о тех запутанных дорожках, по которым ведет всех живущих случай, точно поводырь толпу слепцов?

К полудню у нас уже было что жарить, и линялый исландский сокол, горделиво восседавший на кожаной перчатке сокольничего, на законном основании задирал крючковатый клюв под сафьяновым колпачком, украшенным золотым султанчиком.

Найдя живописную полянку, мы спешились. Слуги развели костер, чтобы запечь обмазанную в глине дичь. И никого из них не заинтересовало, когда, посудачив о чем-то, благостный монах-бенедиктинец, церемонно поддерживая под локоток спутницу, повел роскошную блондинку Жозефину к ближайшим кустам; когда королева Наваррская, капризно потребовав Арейлину следовать за ней, так же скрылась из виду, – мало ли какие там могут быть женские дела! Мое исчезновение и вовсе никого не волновало. Молчаливый драбант, хмуро зыркавший исподлобья на лотарингцев, вообще остался сторожить лошадей, пасшихся неподалеку. До той поры, пока утка, запекаемая в угольях, не была готова, отсутствие беглецов не тревожило свиту. Когда же наконец выяснилось, что и они, и оставленные на мое попечение лошади исчезли – что было делать нашим сопровождающим?! Удовольствоваться оставленным им обедом.

Тем временем мы во всю прыть мчались к Реймсу, вернее, к лесу Ансени, где была назначена встреча с де Батцем, где я надеялся найти приведенные им войска. Оставалось лишь гадать, сколько бойцов все еще находилось в Мезьере после отступления из-под Манса и известий о бойне в Париже, сколько из них согласилось следовать за Мано, воодушевляемые весьма туманной перспективой вероятной награды в случае успеха.

«У кого нет сольдо – нет солдат», – гласила циничная, точно удар стилетом, поговорка итальянских кондотьеров. Сольдо благодаря стараниям Лиса у нас еще были, хотя не так много, как после налета «судебных приставов» на Аврез ла Форе. Но в любом случае имевшейся суммы едва ли могло хватить на месячное жалованье сотни всадников. Для задуманного дела их требовалось много больше, чем сотня. В лесу Ансени же вполне могло не оказаться ни одного. Или десять – двадцать, что не слишком облегчало решение предполагаемой задачи.

Вскоре наш отряд пополнился еще одним, как принято выражаться, клинком. Впрочем, как я уже говорил, клинком-то Лис, а это был именно он, владел далеко не виртуозно. Хотя при случае и ему доводилось откладывать в сторону пистоли и обнажать шпагу. Но то, что наша милая компания много приобрела от его появления, Маргарита Наваррская прочувствовала тотчас, увидев выезжающего наперерез из лесных дебрей «гасконца».

– Батюшки-светы! – всплеснул он руками. – Да никак наша королева-матушка! Сир, одобряю, восхищен! Ради такой фемины действительно стоило волочься в эту глушь, крушить замки, громить встречные армии, топить великие армады!

– Рейнар! – попробовал я строго одернуть напарника.

– А? Шо? То разве была не Великая Армада? Ну, не великая, так не великая! Темно ж было, не разглядел.

– Кто это, Генрих? – Недоумение Маргариты Валуа, казалось, не знало пределов.

– Позволь представить тебе, дорогая, – поспешил ответить я, памятуя, какими звонкими титулами норовит украсить себя Лис, стоит лишь оставить его без присмотра. Впрочем, с присмотром ситуация была немногим лучше. – Это мой адъютант – Рейнар Серж Л'Арсо д'Орбиньяк, шевалье. Попросту мы называем его Лис.

– Да-да, сударыня! Я прошу вас, повлияйте на мужа. В душе я уже давно барон, а ежели принимать во внимание мои несомненные заслуги во славу короны, так я вообще уже год как должен быть императором чего-нибудь.

– Это адъютант?! – Ее Величество с трудом нашла слова для того, чтобы выразить свое недоумение. – Он больше похож на шута.

– Мадам! – ни секунды не медля, парировал ее слог Лис. – Если бы я был шутом, вы бы услышали такое, шо и дай бог мне когда сказать. Я всего лишь адъютант, Ваше Величество, но ведь не зря же говорят: «Каков поп – таков и приход». Простите, отче, к вам этот приход не относится.

– Как ты все это терпишь, Генрих? – не удержалась от резкости Марго. – У него жало вместо языка!

– Быть может, ты права, – пожал плечами я, досадуя остановку в пути и этот дурацкий обмен колкостями. – Но жало само по себе не опасно. А вот яд, которым полны его укусы, предназначен нашим врагам.

Королева на минуту замолчала, обдумывая мои слова.

– А где же Ларошфуко? – наконец после короткой паузы произнесла она. – В ту ночь в Лувре мне показалось, что имени он назначен тобой на пост личного адъютанта? Ты ведь всегда считал его своим первейшим советником.

– М-м… мы поссорились, – ляпнул я первое, что пришло в голову. – Он не хотел, чтобы я возвращался за тобой, душа моя. Да и вообще, я не желаю о нем слышать!

– Мерзавец! – В глазах Маргариты вспыхнули огни тог демонического буйства, которому в той или иной степени были подвержены все последние представители династии Валуа. – Мало того, что этот подлец призывал вас бежать в Ла-Рошель и возглавить там это сборище разбойников-гугенотов, так он еще желал, чтобы разъяренная толпа разорвала меня в клочья?! Негодяй, ублюдок, выскочка!

Маргариту явно прорвало. Грязные ругательства слетали с ее пленительных уст, подобно селевому потоку с Пиренейских вершин. Похоже, мои неосторожные слова попали в болевую точку. Однако, если верить ей же, кроме Ларошфуко в тот вечер со мной были Дюплесси-Морней, д'Обинье и еще уйма иных дворян. Откуда же ей было знать, что именно Ларошфуко настаивал на том, чтобы бежать в Ла-Рошель? Впрочем, кто же лучше самой Марго мог ответить на этот вопрос.

– Дорогая, но откуда ты узнала об этом? – делая наивное лицо, спросил я.

– Гасконский увалень! Жалкий провинциал! Неужели ты никогда не слышал о том, что стены имеют уши? В Лувре нет ни одной комнаты, в которой можно было бы спрятаться от слуховых труб моей матери! Она мне все рассказала! И что у твоего чертова любимца на Сене голландский корабль под испанским флагом, который доставит вас в Ла-Рошель, и что ты настоял на том, чтобы взять с собой эту жалкую потаскуху де Сов…

– Марго, радость моя, я здесь, перед тобой! Что ты такое говоришь? – не замедлил удивиться я.

Дело начинало потихоньку проясняться. Истинный Генрих Наваррский, должно быть, действительно бежал ночью на голландском судне под испанским флагом. Однако в Ла-Рошели, судя по уверениям Лиса, он так и не появился… Где же, интересно, черти носят его все это время?!

– Маргарита, мне не хотелось бы об этом говорить, – стараясь выглядеть как можно более натурально, я тяжело вздохнул, – но мадам Екатерина попросту обманула тебя. То есть да, у Ларошфуко на Сене действительно был знакомый корабельщик. Но Шарлотта де Сов?! Она была его возлюбленной и сбежала вместе с ним! С чего ты вдруг взяла…

– Я видела, какие знаки внимания ты оказываешь ей! – взвилась Марго, едва не теряя стремена. – Перед нашей свадьбой!

– Дорогая, я видел, какие знаки внимания ты оказывала де Гизу. До нашей свадьбы, во время нее и, увы, после. Давай лучше не будем вспоминать об этом. Главное, что теперь мы вместе.

– Ты прав, – успокаиваясь так же внезапно, как прошедшей ночью в своей опочивальне, уже вполне разумно промолвила королева Наваррская. – Мы больше не будем вспоминать те дни.

Должно быть, к вечеру обескураженные, обыскавшиеся егеря герцога Лотарингского пешком добрели до Шалона, понуро неся все еще на плечах свои повинные головы. Маргарита Валуа и ее немногочисленная свита исчезли бесследно, уведя собою еще шесть прекрасных лошадей. Не знаю уж, что больше должно было расстроить его светлость – исчезновение блудной родственницы или же пропажа благородных животных из герцогской конюшни, но малым утешением ему в этой печали могло послужить письмо, оставленное «моей супругой» своему благодетелю с уведомлением, что в связи со скорой коронацией ее дорогого брата в Реймсе она надеется встретить его там, ибо его долг, как пэра королевства, участвовать в этом священном обряде, выполняя веками отведенную главе столь прославленного Дома роль.

Карл III, герцог Лотарингский, в отличие от когорты своих троюродных братьев, так называемых младших лотарингцев, к которым принадлежал и Генрих де Гиз, представлял собой яркий образчик крупного феодального сеньора прежних времен. Он иногда вспоминал о верховном сюзерене, живущем в Париже, но, являясь близким родственником королей Франции, предпочитал изъявлять свои верноподданнические чувства, не предпринимая каких-либо активных действий. Он был счастлив со своей милой супругой и безотчетно правил Лотарингией, составляя себе двор менее пышный, чем парижский, однако вполне соответствующий его нехитрым притязаниям. В отличие от младших родственников, не так давно прибывших в Париж без гроша за душой и теперь единым кулаком, с фанатичностью обреченных, расчищающих место под солнцем, он был вполне доволен жизнью и вовсе не горел желанием портить отношения с королями Франции. Впрочем затевать ссору с набирающими силу Гизами ему тоже было не с руки. Поэтому, куда сегодня склонится чаша весов, приедет ли Карл III Лотарингский на коронацию или нет, было весьма важно для судьбы французской монархии. Официальная, пусть даже только официальная поддержка трона Валуа Лотарингским домом, главой которого являлся Карл III, изрядно повышала его акции. Впрочем, поддержка Бурбонов здесь тоже немало значила. И эту поддержку я надеялся обеспечить не одним лишь присутствием на коронации.

* * *

В Ансени мы были незадолго до заката. Подступающая мгла спешила скрыть отсутствие в лесной чаще гугенотской кавалерии, то и дело норовя выдать за притаившегося всадника куст ракиты, за пику – длинный сук, а резкие крики потревоженных птиц – за условные сигналы. Впрочем, я и не ожидал увидеть Мано с отрядом так рано. По моим расчетам, они должны были появиться здесь не раньше завтрашнего вечера. А то и вовсе послезавтра.

Следовало задуматься о ночлеге. Уж как было не вздохнуть печально, вспоминая гостеприимный Шалонский дворец с его уютными апартаментами. Но, увы, задерживаться там дольше становилось далеко не безопасно. При дворе наверняка нашлись бы люди, которые могли встречать Генриха Наваррского в Париже, а может, и ранее того. Да и Лис, благополучно втемяшивший в одурманенные винными парами мозги гизаров несусветную байку о мифических тамплиерах Эльдорадо, не мог вещать о чудесах и диковинах так долго. Ночные миражи прекрасны, но их удел растаять по утру. Встречу же нос к носу с вождем Лиги я намечал на другой день и уж никак не в алькове королевы Наваррской.

Потому сейчас мы торчали, как дураки, в лесу Ансени, и самое время было подумать о ночлеге. Ни меня, ни Лиса мысль провести ночь под открытым небом не пугала. Сентябрь выдался весьма теплым, и несмотря на то что под самое утро знобилось довольно холодно и земля выдыхала накопившуюся за день сырость, ночевка у костра была вполне достаточной для нас степенью удобств. Полагаю, и Жозефине не впервой было проводить ночь в полевых условиях. Да и наш капеллан вполне бы нашел в своем бесконечном арсенале поучительных историй что-нибудь подходящее случаю. Но были еще Марго и Конфьянс. Хотя Конфьянс, путешествуя с нами, могла и привыкнуть, но…

Точно подслушав мои мысли, наш славный капеллан критически поглядел на солнце, спешащее охладить свой пыл водах океана, и произнес:

– Сын мой! Быть может, я напрасно тревожу вас и отрываю от высоких дум, но не кажется ли вам, что лес – не само подходящее место для отдыха вашей очаровательной супруги.

– Вы можете предложить что-нибудь лучшее, отче?

– Возможно, – почтительно склонил голову брат Адриэн. – Здешний кюре – мой старый знакомец по Сорбонне. Его дом не более лье отсюда. Вон, видите? – Он указал рукою вдаль. С холма, на котором мы стояли, еще довольно отчетливо можно было разглядеть высокий шпиль и озаряемый закатным солнцем крест деревенской церкви. – Если мы сейчас направимся туда, то к ночи будем на месте. Только вот, сир, – падре слегка замялся, – надеюсь, вы не будете возражать, если я предварительно зайду предупредить благочестивого брата о нашем приезде. Согласитесь, не каждый вечер он ожидает ужину столько знатных гостей.

– Конечно, отче! – согласился я, вполне осознавая резонность слов священника. – Что за вопрос!

* * *

Брат Адриэн не ошибся. Местный кюре, оповещенный о привалившем ему счастье, казалось, готов был вывернуться наизнанку, чтобы угодить невесть откуда взявшимся гостям. Весь комфорт, возможный в его небогатом жилище, был предоставлен в распоряжение благородных дам и их кавалеров. Правда он не слишком походил на выпускника Сорбонны, кичащегося своей высокоученостью, а из книг я увидел у него лишь весьма потрепанный «Катехизис», – доброты и христианского милосердия ему было не занимать. Впрочем, вероятно, и в Сорбонне есть свои недоучки, едва-едва способные сдать экзамен на звание бакалавра, да и то не с первого раза. Но ведь и должность деревенского кюре – не слишком завидный бенефиций для выпускника кузницы архиепископов.

На следующий день Мано не появился. Мы с Лисом, не слезая с седел восемь часов кряду, исследовали окрестные ле" овраги, тропы и дороги, ведущие к Реймсу. Где-то здесь королевский кортеж, следующий к святыням Французской Галликанской Церкви, должен был попасть в засаду Гиза. По подсчетам и наблюдениям Лиса, отряд, собираемый молодым Лотарингцем, едва ли превышал шестьсот-семьсот вооруженных дворян и рейтар-наемников. Во всяком случае, провиант и фураж в Монфорлане был запасен именно на это количество людей и лошадей. Каков был королевский эскорт – оставалось лишь гадать. Количество же наших войск являлось загадкой, к сожалению, и для нас самих.

* * *

Следующим утром местный мальчонка, должно быть, заранее выставленный кюре для наблюдения за дорогой, сообщил, что с северо-запада через лес движется большой конный отряд. Судя по темным одеждам – гугеноты.

– Успел! – радостно улыбнулся я. – Вот молодец! Лис, седлай коней! Милые дамы, прошу вас не задерживаться. Нам следует поспешить.

– Сын мой! – как обычно церемонно начал брат Адриэн, беря меня под руку и отводя в сторону. – Некоторые богоугодные дела пока что удерживают меня здесь. Полагаю, что вы простите меня, если нынче я не последую за вами.

– Вы желаете покинуть меня? – удивленно спросил я. – После всех тех передряг, которые мы преодолели рука об руку?! Не вы ли намеревались идти рядом, помогая делом и советом, пока дорога не приведет меня к трону? – Я невольно поймал себя на мысли, что привык к велеречивому монаху и мне будет не хватать его вечных притч и многочисленных знакомств во всех концах Франции.

– Сир! – с мягким укором ответствовал брат Адриэн. – Из многих источников ведомо, что ваша стезя приведет вас к короне Франции. Но я не желал бы, чтоб моя завершилась на каком-либо из деревьев этого леса. Согласитесь, глупо закопать жизненный путь, высунув язык и дергая пятками в воздухе. Вы же сами слышали – сюда движется отряд гугенотов. В отличие от Мано, который, хотя и именует себя католиком, не знает, какому Богу молиться, они знают это наверняка. Вряд и эти люди обрадуются, увидев монаха-бенедиктинца рядом со своим кумиром. Ступайте, сир, – да хранит вас Господь! Мы встретимся в Реймсе и… Вот еще что: вопреки моему ожиданию, я не отметил в вас особого рвения к чтению псалмов. Всевышний ли вас вразумил, или же это только причуда памяти, – не мне судить. Но сегодня вы поведете в бой лютеран, а стало быть, вам следует казаться первейшим из них.

– И это мне советует католический священник?!

– Это говорит человек, искренне желающий видеть вас королем всех французов и помнящий, что благодать Господня не коснется сеющего рознь меж братьями. Ступайте, сын мой, я заранее отпускаю вам этот грех.

Встреча в лесу Ансени в первую минуту была ознаменована бурными криками радости, воздеванием вверх оружия и нестройным пением псалма. Однако заунывному восхвалению Всевышнего не суждено было завершиться логической точкой. Маргарита Наваррская, сопровождаемая своими «придворными дамами», выехала на поляну, где было построено мое могучее войско – не более двух сотен верховых. Все, что удалось привести с собой Мано.

– Католическая шлюха! – крикнул кто-то из строя. – Смерть Валуа!

– Смерть! Смерть! – вторил первому голосу целый хор иных.

– Вот это подмога! – услышал я за спиной возбужденный голос Лиса. – Чуток таких друзей – и никакого Гиза не надо!

К сожалению, он был прав. Строй всадников все больше превращался в толпу, и это скопище обозленных, увешанных оружием людей, все больше зверея при виде желанной добычи, шаг за шагом начало надвигаться на замерших в ужасе дам, не слушая окриков командиров. В глазах взбесившейся своры гугенотов Марго была едва ли не одной из главных виновниц Парижской бойни в ночь святого Варфоломея. Ведь именно ее, вернее, черт возьми, нашей свадьбой были заманены в Париж многие и многие погибшие в ту ночь. Марго не могла не понимать этого.

Но как же должна была верить мне эта женщина, если, невзирая на смертельную опасность, осмелилась следовать сюда за мной. Уж и не знаю, сколько там грехов отвесил мне святой Петр на своих весах, но обман такого доверия, пожалуй, мог стать худшим из них.

– Молчать! – взревел я, поднимаясь в стременах и обнажая шпагу. – Мано, ко мне! Кто верит в меня – сюда!

– Полундра!!! – разнеслось сбоку от меня. – Волки позорные! А ну, пеньки горелые, чавкальники свои зашнуровали! На немецкие кресты порву, антихристы суконные!

Два выстрела грохнули, придавая воплям моего друга пущую внушительность.

– «Блин горелый!» – раздалось у меня в голове. – «Это ж сколько веток! Нас тут щас развешают шо стиранное белье! Капитан, толкай речь, а то поздно будет!»

Мано и еще человек сорок, то ли из веры в короля Наваррского, то ли по привычке повиноваться, покинули ряды бунтующего войска и шагом подъехали ко мне, спеша сомкнуть строй вокруг короля и его «семьи». Немного, едва лишь четвертая часть войска. Но остальные, слава богу, остановились.

– Мано! – скомандовал я. – Ты отвечаешь за жизнь дам головой. Если я погибну, приказываю сопроводить их в Реймс!

– Но, сир! – попытался что-то сказать гасконец.

– Не спорить! – рявкнул я. – Выполнять приказ! Покончив с этим, я тронул шпорами бока коня, направляя его к хмуро молчащему воинству.

– Негодяи! – процедил я, подъезжая к первой инстинктивно выпрямляющейся шеренге. – Разбойники, именующие себя дворянами! Кто из вас осмелился поднять голос на мою жену?! Я спрашиваю: кто?! Ты?! – Я ткнул в кирасу ближайшего всадника концом шпаги. – Или ты?! Кто-о!!!

Лесное эхо далеко разнесло этот свирепый рев.

– Я, Ваше Величество! – Из глубины строя ко мне выехал молодой дворянин на буланом коне.

– Как звать?

– Гастон де Ла Ротьер, сир.

– Прекрасно. Спешивайся. Как король Наварры, я не могу, не запятнав своей чести, скрестить с тобой клинок. Но здесь, во Франции, я еще и герцог Вандомский, а потому забудем на время, что я король. – Тяжелая перчатка из грубой кожи полетела в лицо де Ла Ротьера.

– Ангард [36] ! – крикнул я, спрыгивая с коня. – Вы все наши секунданты.

Шпаги встретились и враждебно зазвенели. Этот звон был последним звуком, услышанным молодым гугенотом. Заставив противника закрыться демисерклем [37] от удара в голову, я, быстро проведя клинок под мышкой противника, коротко ударил его в горло. Де ла Ротьер упал, не охнув.

– Следующий! – развернулся я к строю, поднимая перчатку с земли. – Кто еще считает так же, как этот негодяй?! Я жду, господа, спешивайтесь! Я буду биться с каждым из вас, пока не перебью всех или пока кто-нибудь из вас не убьет меня! Ну же, не заставляйте меня ждать!

Строй безмолвствовал.

– Никто! В таком случае слушайте мою команду, негодяи! Вы все мятежники и по чести должны быть приговорены к смерти. Но, так и быть, я прощаю вас на сегодня. Однако каждый из вас остается приговоренным к смерти, пока своею доблестью не докажет право на жизнь. А этого, – я ткнул шпагой в распростертое тело смутьяна, – отвезите в ближайшую деревню. Пусть местный кюре похоронит его по католическому обряду. Он недостоин был зваться гугенотом.

Глава 21

Справедливость легче всего найти в словаре на букву "с".

Инструкция к очень толковому словарю

Ряды гугенотов дрогнули, пораженные моей чудовищной свирепостью. Ничего ужаснее, чем похоронить собрата по вере по католическому обряду, его единоверцы себе, должно быть, и представить не могли. Не давая своему войску опомниться, я повелел немедленно выслать разведку на дорогу, ведущую из Компьена в Реймс, откуда ожидалось появление королевского кортежа, и второй разъезд во главе с Лисом в засаду ближе к городу.

Наши вчерашние лесные прогулки не прошли даром. После долгих изысканий место, где шесть сотен всадников могут обрушиться на растянувшуюся колонну двора Его Величества, было найдено. Достаточно удаленное от городских стен, чтобы стража не услышала шум битвы; достаточно ровное, чтобы всадники могли разогнать коней, не рискуя сломать себе шею; с высоткой, откуда дорога проглядывалась как на ладони. Именно туда сейчас и направлялся шевалье д'Орбиньяк с десятком моих новоприбывших подчиненных. Представляю, каких невероятных сказок обо мне еще предстояло наслушаться этим несчастным. Для поднятия моего авторитета Лис вполне мог выставить меня жуткой смесью библейского царя Соломона с не менее библейским монархом Иродом.

– О милорд, я восхищен! Эт-то было прекрасно! – Один из воинов нашего пополнения, в отличие от остальных отнюдь не склонный к ношению темных одежд, подъехал ко мне, почтительно касаясь двумя пальцами стального козырька своей бургундской каски.

Я пристально посмотрел на незнакомца. Черты его удлиненного лица, несомненно, можно было назвать красивыми и даже благородными, но взгляд… Это был взгляд человека, вполне искренне способного восхищаться ломанием хребта воинственной толпе и хладнокровным убийством ближнего своего. Можно было держать пари, что мой собеседник не видел в этом ровно ничего дурного. Судя по говору, он был иностранцем, а неизменное «милорд» свидетельствовало о его британском происхождении.

– Вы англичанин? – спросил я, переходя на язык, по уверению Лиса, бывший для меня родным.

– О да, Ваше Величество! – Собеседник расплылся в радостной улыбке. – Я поражен, вы знаете мой язык!

– Как и много других, – кивнул я. – Кто вы? Что здесь Делаете?

– Мое имя Уолтер. Сэр Уолтер Рейли. Я доброволец, лейтенант в армии принца Оранского. Отступил вместе с вашей армией из-под Маиса. Ох и всыпали нам! Год демет [38] ! Еле ноги унес! – энергично заговорил Рейли. – А в Мезьере тоска смертная. И вот я здесь. Говорят, будем брать в плен французского короля?

Дьявольщина, вопрос был вполне достоин истинного англичанина? Я удивленно распахнул глаза:

– Кто вам такое сказал?

– Милорд, здесь и без речей все ясно! Когда ваш гонец примчался в Мезьер и сообщил, что вы требуете прислать войска к Реймсу, все решили, что вы собираетесь захватить короля, – с восхитительной бесцеремонностью заявил доброволец. – Это очень ловкий ход! Ведь вы – враги?

– С чего вы взяли? Я собираюсь спасти короля, а не взять его в плен!

– Значит, вы хотите, чтобы он был коронован? – с неподдельным удивлением спросил мой бесшабашный собеседник.

– Ну да!

– Что ж, прекрасно! Тогда прошу вас, сир, возьмите меня с собой на коронацию. Говорят, это весьма впечатляющее зрелище, будет о чем рассказать, возвратившись на родину.

Наглость моего свежеиспеченного соратника была беспредельна, как океан, окружающий острова, бывшие его родиной. Вне всякого сомнения, этот прирожденный искатель приключений с одинаковой невозмутимостью готов был и вязать руки ни в чем не повинного Генриха Валуа, и лобызать их при выходе из Реймского собора, впрочем, скорее наблюдая, нельзя ли под шумок срезать какую-нибудь драгоценную побрякушку с коронационного одеяния, чем преисполняясь величием момента.

– Мой капитан, – Мано, уже принявший на себя функции командира приведенного отряда, направил ко мне коня. – Разрешите доложить! Только что вернулся разведчик с Компьенской дороги. – Он понизил голос до заговорщического шепота. – Кортеж короля движется по направлению к Реймсу.

– Ступайте, господин Рейли. – Я повернулся к соотечественнику. – Мы договорим позже.

– Конечно, Ваше Величество, – склонил голову бойкий британец, вновь салютуя мне и отворачивая коня, – в любую минуту к вашим услугам.

– Скажи-ка, Маноэль, – негромко проговорил я, проникновенно глядя в глаза своего лейтенанта. – Это ты распустил слух, что мы намерены брать в плен Генриха III?

– Я, сир. А разве не так? – Бравый гасконец расправил плечи, явно гордясь своей недюжинной догадливостью.

– М-да, – вздохнул я. – Ты все напутал, Мано. Ладно, построй отряд и объяви, что мы следуем в Реймс. На коронацию короля Генриха III. И что по пути нам вероятнее всего придется принять бой с герцогом Гизом. Те, кто останутся живы, будут мной прощены. И я прошу тебя, избавь меня впредь от необходимости убивать подчиненных.

– Слушаюсь, мой государь, – браво отрапортовал де Батц, с гордостью принимая на себя роль верной шпаги короля. – Я сам буду убивать их!

– Ох, Мано, Мано, – покачал головой я. – Давай поторопись.

Раз королевская свита была невдалеке, значит, и засада де Гиза уже должна была быть на месте. Оставалось дождаться новостей от Лиса и двигаться скрытно лесом параллельно дороге, чтобы в нужный момент возникнуть, подобно войску царя Ээта Колхидского, выросшему из зубов дракона, посеянных отважным Ясоном. Появись мы загодя, и королевская стража, без сомнения, примет нас самих за нападающих. То-то будет смеяться Гиз, дождавшись развязки этого нелепого боя! Значит, мы должны появиться только после начала его атаки, и никак иначе.

Рейнар не заставил себя долго ждать. Его возбужденный голос заполнил мой мозг, восторженно комментируя результаты своих поисков.

– «Капитан, все в порядке! Хлопцы сыты, кони запряжены! Группа хлебосольцев заныкалась у густом лесу. Готовы устроить половецкие пляски с гиканьем и свистом. Рыл шестьсот, а то и поболее. А у вас как?»

– «Король уже на подходе».

– «Ну, тогда, как говорят в театре, время занимать места в ложах. Жду вас с нетерпением. Пока вы дотелепаетесь, я как раз наблюдателя с горки сниму».

Пока все шло по намеченному плану. Силы Гиза были нам известны. Королевский эскорт вероятнее всего не превышал трех-четырех сотен всадников плюс, должно быть, несколько десятков вооруженных дворян из Компьена. Негусто. Пропорция примерно один к одному.

– Отряд готов к походу, сир, – подъезжая ко мне, отрапортовал де Батц.

– Вот и отлично! Выступаем немедленно. Идем тихо, скрытно, атакуем по моей команде.

– Слушаюсь, мой капитан! – Мано развернул коня, спеша донести мои слова «висельникам».

* * *

Колонна королевского эскорта двигалась по дороге, растянувшись без малого на пол-лье. Впереди, разгоняя праздных зевак, сдвигая с дороги путников и встречные повозки, сверкая доспехами, шел отряд анжуйских жандармов. Знамя с алой каймой и королевскими лилиями в лазури плескало у них над головами. За жандармами следовали два десятка легионеров маркиза д'Аржи, бдительно охраняющие святыню королевского дома – Орифламму. Заветный стяг французских королей, осенявший некогда Людвига Святого в Крестовом походе. За Орифламмой в окружении драбантов катили кареты Генриха Валуа и Екатерины Медичи. За ними вновь анжуйцы дю Гуа, а далее редкие кареты, дорожные возки, возы со снедью и вином, возы, возы, возы без конца и счета. Вдоль всей колонны по обочинам редкой цепочкой скакали закованные в железо жандармы с длинными пиками; пистольеры, державшие на изготовку один из своих пистолей; шевальжеры, несшие по польскому образцу входящие в моду сабли. Все это завершал последний отряд латников человек в пятьдесят.

Всего мои разведчики насчитали не менее четырех сотен вооруженной свиты, да и то растянутых по всей длине колонны, а следовательно, не имеющих возможности быстро оказаться в нужном месте. На защиту короля и королевы-матери могло стать не более сотни бойцов, на что, собственно говоря, и рассчитывал де Гиз. К тому же дю Гуа, отважный и преданный своему государю, должно быть, по-прежнему приходил в себя на забытом Богом постоялом дворе. А что могли анжуйцы без своего храброго коронеля, способного вырвать победу из рук врага, было для меня загадкой.

Мы стояли в засаде, ожидая начала атаки.

– «Чаща, чаща, я гора! Как меня слышишь, прием?» – радостно прорезался на канале связи Лис.

– «Что случилось?» – поспешил спросить я.

– «Вальдар, где тебя учили? Отвечать надо: „Гора, слышу тебя хорошо“. Короче, внучонок Ильича уже расставил свой комитет по встрече в боевые порядки. Один отряд лупит в лоб, другой отсекает Валуа с матушкой от остальной колонны, третий то ли в резерве, то ли будет сковывать боем всех, кто болтается вдоль колонны, ну а в этот миг, средь шумного бала, случайно появится сам Гиз, шоб заключить своего дорогого государя. Причем, подозреваю, шо не в объятья. Наблюдаешь поворот к моей горке? Вот оттуда они и ломанутся. Думаю, как только жандармы повернут, тут-то всем гаплык и настанет. Усек расклад?»

– «Спасибо тебе, постараемся не пропустить самое интересное».

Лис оказался прав. Впрочем, у меня не было подозрений в легковесности его прогноза. Насколько я успел узнать, вернее, вновь узнать своего напарника, он имел немалый боевой опыт, как, вероятно, и я.

Сигнальная труба взвыла, лишь только голова колонны оказалась по ту сторону дороги, огибавшей довольно высокий холм, на котором находился наблюдательный пункт д'Орбиньяка. Длинные копья жандармов, грозное оружие на равнине, когда разогнавшийся всадник, сметая все на своем пути, наносит страшный таранный удар, красивые, но бесполезные палки на лесной дороге. Чтобы бросить их и выхватить из ножен эсток, нужно лишь мгновенье. Но этого мгновения у жандармов не было.

Первый отряд, как и предвещал Лис, наполняя воздух воинственными кличами, обрушился на авангард кортежа, заставляя латников разворачиваться на месте, топчась и сбиваясь в кучу. Насколько я мог видеть, мятежники превосходили обороняющихся примерно вдвое, и в отличие от анжуйцев, из-за ученности не имеющих возможности достаточно воспользоваться своим оружием, каждый из мятежников, огибавших в Данный момент голову колонны, мог присмотреть себе цель по кусу. В тот же миг, когда попавший в засаду авангард громкими криками возвестил о начале боя, новый отряд, еще больше первого, ударил из леса по второй полусотне жандармов, отрезая короля от хвоста колонны.

– Их бьют, – тихо проговорил де Батц, нетерпеливо гарцевавший рядом со мной в ожидании приказа.

– Вижу, – утвердительно кивнул я.

– Велите атаковать?

– Нет, – не спуская глаз с разворачивающейся резни, тихо проговорил я. – Пока что нет.

Ввязываться в драку до той поры, пока Гиз не нанесет свой решительный удар, не имело смысла. Мы могли спасти от верной гибели десятки обреченных сейчас на смерть жандармов, отчаянно отбивающихся от наседающих гизаров, но сразу вслед за этим Гиз бросил бы в сечу резерв, и бойня бы разгорелась с новой силой, превращаясь из осмысленной продуманной операции в бестолковое истребление друг друга.

– Но они же гибнут, сир! – не унимался Мано.

– Пусть, – не отводя взгляда от побоища, бросил я. – Это их работа – гибнуть ради своего короля. Где же Гиз?

Молодой герцог не заставил себя долго ждать. Убедившись воочию, что король взят в тиски и от вожделенной цели его отделяет лишь ничтожная горстка смельчаков-драбантов, он приказал резерву атаковать хвост колонны и сам с пятью десятками отборных головорезов бросился к каретам.

– А вот теперь – пора! – процедил я, обнажая шпагу и поднимаясь в стременах. – Вперед, висельники! Навар-ра!

– Наварра! – подхватили мой клич две сотни луженых глоток, и черные плащи гугенотов взвились над плечами, точно вороньи крылья, превращая несущихся в галопе всадников, с фанатичным блеском в глазах ревущих заветное: «Наварра!», в воплощенных ангелов смерти.

Теперь преимущество было на моей стороне. И Гиз, с юных лет познавший азы военного искусства, не мог этого не понимать. Связанные боем, его люди не имели возможности немедля покинуть схватку и прийти на помощь своему командиру, а в этом месте, в эту минуту я имел четырехкратное превосходство в силах. Весьма немалый козырь в такой игре.

Я уже видел алые и белые перья плюмажа на шлеме Лотарингца, видел серебряный лораннский крест на его черненом панцире. Между ним и двумя вожделенными каретами было не более двадцати шагов. Двадцати шагов, перекрытых стальным частоколом клинков любимцев государя, статных силачей, один к одному подобранных дю Гуа. Но тут караковый конь герцога встал на дыбы, вздернутый вверх удилами, врезавшимися в его нежные губы. Гиз махнул рукой, что-то крича своим спутникам, и все они, точно повинуясь мановению волшебной палочки, повернули в лес, спеша скрыться из виду. Вновь взвыла труба, призывая мятежников покинуть схватку, которую все они, без сомнения, уже считали выигранной.

– Вот это да! – заставляя своего скакуна замедлить ход, пробормотал я. – Мано, кажется, мы победили. – Я посмотрел из-под руки на удаляющихся гизаров. – Либо нас заманивают в лес, либо…

– Не сомневайтесь, мой капитан, Гиз отступает, – заверил меня следовавший по пятам де Батц. – Он опытный воин. Понимает, что конная схватка в лесу – безумие и мы не станем его преследовать.

– Но почему? Почему он бросился бежать?! На него это не похоже.

– Сир, думаю, герцог решил, что мы, прознав о засаде, подстроили ему ловушку и что лес, вероятно, оцеплен королевскими войсками, ждущими приказа замкнуть кольцо.

– Это ты хорошо придумал, – хмыкнул я. – А Генриха III и королеву-мать запустили в качестве наживки.

– Там могли быть пустые кареты, мой капитан. В резонности слов моего друга было не отказать, однако признавать их правильность отчего-то не хотелось. Уж больно не вязался образ, вне всякого сомнения, храброго воина Генриха де Гиза с таким вот приступом пугливости. При чем чего? Собственной тени!

– Ладно, Мано, – кивнул я, меняя тему разговора. – Как бы там ни было, противник отступил. Перестрой отряд в шеренги да пошли кого-нибудь за моей супругой. Думаю, ее брат и почтеннейшая королева-мать будут несказанно рады, увидев нас вместе.

* * *

Я не стану описывать, как выглядели лица будущего короля Франции и его матери, когда они следовали мимо стройных рядов гугенотской кавалерии, на радостях вновь затянувших псалом:

Явись, Господь, и дрогнет враг!

Его проглотит вечный мрак,

Суровым будет мщенье!

Всем, кто клянет и гонит нас,

Погибель в этот грозный час

Судило Провиденье! [39]

Мы с моей ненаглядной госпожой и супругой Марго подъезжали к едва не захваченным каретам. Позади Марго ехала ее любимая камер-фрейлина Конфьянс де Пейрак, вслед за мной, по правую руку – адъютант, как он сам выражался, «по особо тяжким», Рейнар Серж Л'Арсо д'Орбиньяк, по левую – невозмутимо бесстрашный Маноэль де Батц де Кастельмор, лейтенант Гасконских Пистольеров.

– «Вальдар», – суматошно вклинился в мой разум Лис. – «Помнишь, старуха обещала тому, кто вас доставит живым, отвалить бабок. Ты ей скажи, шо это я вас доставил. Все-таки шестьдесят с лихом тыщ ливров на дороге не валяются. А нам еще чем-то этим гугикам платить надо будет. Тоже мне, кружок любителей хорового пения».

Не буду описывать августейшие лица. Должно быть, когда-нибудь маститые живописцы вдохновенно изобразят на своих полотнах этот миг. Но я был уверен, что даже их замечательные кисти не в силах передать ту гамму испуга, облегчения, удивления и растерянности, которые читались на них в эти секунды.

– Мой государь, – я поклонился, снимая предусмотрительно отстегнутый Мано шлем, – мы с супругой прибыли, как велит долг, на вашу коронацию. Сир, я благодарю небеса, что мы прибыли так вовремя. Велите и дальше сопровождать вас, Ваше Величество?

– О да! Прошу вас, кузен, – не спуская с меня перепуганных глаз, кивнул Генрих Валуа.

– «Денег! Ты денег стребуй!» – по-прежнему убивался на канале связи д'Орбиньяк. – «Народ же чем-то кормить надо! Они ж хотя и гуги, а, поди, Божьим духом не ужинают».

* * *

Вечером того же дня Его без пяти минут полноправное Величество король Генрих III изволили любезно принимать меня в своих покоях во дворце, уже который век служившем официальной резиденцией монархов в дни коронации. Мой дорогой кузен, несомненно, был благодарен нашему величеству за ту помощь, которую мы столь своевременно оказали ему по дороге в Реймс, но имелся еще ряд вопросов, как то: ограбление гардеробмейстера Ее Величества вдовствующей королевы-матери господина де Бушажа; поджог дома парижского прево; похищение фрейлины королевы графини де Пейрак…

– Государь, – негромко промолвил я, дослушав до конца список обвинений, впрочем, вполне обоснованных, – мне печально сознавать, что все ваши слова, касающиеся названных преступлений, верны и справедливы. Увы, Ваше Величество, я вынужден сознаться, что все это так. Но, видит Бог, для каждого из названных вами деяний были веские причины. Я даю слово, что, едва лишь доберусь до своих владений, не замедлю возместить все убытки и господину де Бушажу, и, уж конечно, господину парижскому прево.

– «Это точно», – осклабился в моей голове Лис, незримо присутствующий на нашей встрече. – «Как только доберемся до владений, с лондонского почтамта телеграфным переводом вышлем».

– «Рейнар, не мешай!»

– «Да шо „не мешай“?! Какой резон спасать таких скупердяев? Где полет души, где королевский жест – кому я должен, всем прощаю?»

– «Эт-то он как раз с легкостью. Беда в том, что сейчас не он, а мы должны. Так что, как ты выражаешься, мухи отдельно, котлеты отдельно. Не забывай, в жилах этого короля течет кровь итальянских банкиров». Однако, Ваше Величество, прежде чем говорить о похищении мадемуазель де Пейрак, я хочу умолять вас о прощении для себя, шевалье де Батца и д'Орбиньяка за иное преступление, о коем вам, вероятно, еще неведомо.

– О чем вы говорите, дорогой кузен?

– «Капитан, ты что, решил ему поведать, как мы вынесли Аврез?»

– «Конечно, нет. Но, судя по тому, что Валуа нас в этом не обвиняет, он, должно быть, ничего не знает о том, куда пропал его верный дю Гуа. Иначе бы он с нами по-другому разговаривал».

– «Это верно. Ежели бы Беранже был на ногах, твой подзащитный, без сомнения, знал бы о засаде на дороге, А самого Лу мы встретили бы около кареты, как пить дать».

– «Именно так. Значит, надо рассказать ему о подвиге его лучшего друга». Мой король, я прошу вас простить нам невольное убийство шести дворян на постоялом дворе на дороге, ведущей в Шалон.

– Как, вы убили шестерых дворян?! Вот еще новость! За что, осмелюсь спросить?

– Это был честный бой. Ваше Величество. Их было шестеро, а нас лишь трое. Мы отстаивали честь графини де Пейрак, а также свободу и жизнь вашего и моего друга Луи де Беранже, сьера дю Гуа.

– Что? – Генрих взвился с места, невольно сбрасывая со стола мохнатую китайскую собачонку, залившуюся в ужасе истеричным лаем. – Дю Гуа! Где он? Что с ним?

– Он был ранен и захвачен в плен этими дворянами. Когда мы встретились, те везли его к Гизу, ибо сами несчастные входили в число заговорщиков, которые нынче напали на вас. Дю Гуа разведал их планы. Именно он сообщил мне о предстоящей засаде, и я поспешил вызвать отряд, чтобы всеми силам воспрепятствовать коварным замыслам мятежников.

– А что же сам Луи?

– Его рана довольно тяжела, но стараниями мадемуа де Пейрак и ее камеристки он вне опасности. Полагаю, скоро будет здесь. Конфьянс обещала, что он поднимется на ноги в течение недели.

– Вы принесли мне радостную весть, дорогой кузен. – Генрих Валуа вновь поднялся из золоченого резного кресла и прошелся по кабинету, расправляя плечи. – Я с ног сбился, разыскивая, куда он пропал. Узнаю Луи! Бесстрашен, как лев. В одиночку сунуться в логово врагов, чтобы только спасти меня! Луи, Луи! Он и при смерти думает о своем короле. Я счастлив, что он нашелся. Конечно же, мой дорогой, я вам прощаю смерть этих нечестивцев. Они злоумышляли против своего короля, а стало быть, их смерть я никак не могу поставить вам в вину. Тем более это была гибель в бою. Вы заслужили награду, Анри.

– Благодарю, Ваше Величество. Но неужели вы могли подумать, что я стану просить у вас о награде для себя. – Я церемонно поклонился, стараясь не зацепить кончиком шпаги сладко дрыхнущего за моей спиной мраморного дога. – Если позволите, я хотел просить вас о королевской милости для вашего искреннего друга и слуги.

Лицо Генриха Валуа приняло неизъяснимо уксусный вид. Как видно, признание заслуг и реальное вознаграждение героев никак не были связаны между собой в душе молодого монарха.

– Что еще? – досадливо отмахиваясь надушенным кружевным платком, спросил Генрих III.

– Мой король, я хочу просить вас за своего лейтенанта…

– О да, помню, это отчаянный рубака, – немного светлея лицом, кивнул Валуа, и массивные жемчужные серьги в его ушах тихо звякнули золотыми шариками подвесок. – Что вы просите для этого молодца?

Я мог понять радость, внезапно нахлынувшую на дорогого кузена. Одно дело – награда для короля Наварры, который может запросить себе, скажем, возвращение земель, некогда откушенных Францией у его королевства, и совсем другое – ничтожный гасконский шевалье, для которого и сотня ливров уже огромное богатство.

– Мой лейтенант просил руки мадемуазель Конфьянс де Пейрак, и, насколько я могу судить, он также не чужд ее сердцу. Но ее сиятельство – сирота и, стало быть, не может выйти замуж без вашего позволения. Мессир, я прошу вас благословить их брак. И, поверьте, это будет лучшей наградой и для Мано, и для меня, и для всех нас.

– Ах, Анри, Анри! Я не узнаю вас! Рядом с вами такая красотка, а вы просите у меня ее руки для какого-то безродного дворянчика. Или вы? – На губах вчерашнего герцога анжуйского заиграла змеиная улыбка, и он поднял вверх расставленные пальцы, изображая рога.

– Что вы такое говорите, Ваше Величество? – оскорбился я. – К тому же шевалье де Батц – вернейший и отважнейший из моих дворян…

– Как знаешь, Анри, – лениво перебил меня король Франции. – Я бы не преминул, И все же графиня де Пейрак – наследница знатнейших родов Прованса и Дофине. К тому же она – падчерица Колиньи, и адмирал также завещал ей немалую часть своего состояния. Она – одна из лучших партий во Франции. Я слышал, моя мать желает выдать ее за мсье Дамвиля, брата маршала Монморанси, наместника Лангедока. Он как раз недавно овдовел. А ты просишь выдать ее за какого-то безродного шевалье.

– Он рисковал жизнью ради вашего спасения, мессир, – поспешил напомнить я.

– Мои драбанты сегодня также рисковали жизнью и были готовы потерять свои головы ради спасения моей. Предлагаешь по этому поводу всех их женить на госпоже де Пейрак? – Генрих улыбнулся, явно довольный собственной шуткой.

– Ваше Величество, я не прошу никакой иной награды, – резко отчеканил я.

– А зря, мой славный Бурбон. Ступайте, я обещаю подумать о вашей просьбе.

* * *

Я вышел, сдерживая себя, чтобы не хлопнуть дверью. Солдаты анжуйского полка, стоявшие на страже личных покоев государя, отсалютовали мне алебардами, не забывая при этом смерить вчерашнего преступника и «цареубийцу» настороженными взглядами. Эти взгляды я чувствовал даже спиной, размашисто шагая по коридору в правое крыло дворца, где были любезно отведены апартаменты королю и королеве Наваррским и их свите.

Прибывшие со мной дворяне-гугеноты были расквартированы в домах поблизости, являя собой шокирующую в этом католическом центре реальность, доставлявшую, вероятно, изрядную головную боль архиепископу Реймскому и вдовствующей королеве-матери. Без лишних слов было ясно, что вооруженные до зубов иноверцы прибыли сюда вместе со мной и без моего приказа не двинутся с места, даже если им придется отстаивать свое право участвовать в церемонии клинками и пулями. Мое же право участвовать в коронации было и вовсе неоспоримо. Звание первого пэра Франции у короля Наваррского могла отобрать только смерть. А стало быть, Черной Вдове, едва-едва пришедшей в себя после дорожных ужасов, наверняка сейчас приходилось биться над тем, как половчее разместить сотни отъявленных лютеран в католической процессии.

Мне же было не до того. Не обращая внимания на недобрые взгляды за спиной, я шел по коридору, отмечая в уме, что за всю нашу беседу с будущим королем он не обмолвился ни словом об убийстве своего брата, все еще приписываемого мне. Его Величество вспомнил о золоте, похищенном пистольерами из спальни господин де Бушажа. И даже не упомянул об убийстве короля Франции, так, точно это был один из безвестных легионеров д'Аржи, отправленных на тот свет Мано во время штурма замка Сен-Поль.

Вне всякого сомнения, Генрих Валуа не любил и боялся своего брата. Вне всякого сомнения, он не желал отправляться номинальным правителем в Речь Посполитую, чтобы вдали от любимой и блеска французского двора бессмысленно тратить годы жизни на бесконечные ссоры с гоноровыми вельможными панами. Но все же? Значило ли это, что будущему королю Генриху III доподлинно известно имя настоящего убийцы августейшего брата и моя невиновность полностью доказана, или же дражайший кузен попросту «забыл» о такой мелочи, оставляя своей матушке разбираться со строптивым родственником. Во всяком случае, до выяснения этого обстоятельства питаться лучше всего из ротного котла. И кольчугу из-под батистовой рубахи тоже лучше было не снимать.

По возвращении в предоставленные покои меня ждал сюрприз. Я бы даже сказал, большой сюрприз. Шести футов шести дюймов ростом. Сюрприз был облачен в черный, подложенный золотой парчой кунтуш, рукава которого свисали ниже бедер, подпоясан алым кушаком с хищного вида карабелью, алые шаровары и кожаные сапоги со шпорами, которыми при энергичном посыле можно было пробить насквозь средней упитанности мула. Сюрприз резался в карты с Лисом, злодейски ухмыляясь и подкручивая длинный черный ус.

– Сир! – бросился ко мне Рейнар, отшвыривая карты так, чтобы они легли рубашкой вниз. – А, черт! Перевернулись! Пан Михал, раз такое дело, предлагаю считать партию ничейной. Сир! – продолжил он без всякого перехода. – Ежели ты вдруг не узнаешь, это пан Михал Чарновский, наш старый приятель.

– «Капитан, напоминаю», – одновременно с этим раздалось у меня в мозгу. – «Пан Михал на самом деле наш друг Мишель Дюнуар барон де Катенвиль. Здесь он резидент Института во Франции, буквально самый старший пацан в этой песочнице». Пан Михал по старой дружбе зашел навестить нас. Король Францишек оставил его во Франции своим представителем. «Капитан, что ты молчишь, как верстовой столб на допросе? Скажи, что ты весьма рад, и все такое. У тебя же в гостях старый друг!»

– Сир, я счастлив приветствовать вас в Реймсе, – пряча улыбку в усы, поклонился чернокудрый шляхтич.

– «Лис», – неуверенно поинтересовался я, – «это что, Вагант?»

– «Он самый», – обрадовано согласился д'Орбиньяк. – «Вагант – это его позывной. Как у нас с тобой Джокер-1 и Джокер-2».

– «А я-то думаю, что за школяр вдруг заговорил в моей голове тогда в Париже после взрыва, требуя, чтобы я не приходил нему домой!» О пан Михал, – я ответил на поклон вельможи, – как давно мы с вами не виделись!

– Да простят меня ясновельможные паны, – витиевато начал двойной резидент. – Быть может, я нарушаю ваш покой, – он ткнул пальцем в стены, а затем приблизил его к губам, демонстрируя возможность наличия чужих ушей, – но, быть может, шановному крулю, та и вам, пан Рейнар, угодно прогуляться верхом. Со мною три прекрасных арабских скакуна. Я выложил за каждого из них по пять тысяч ливров!

– «Роту ландскнехтов можно содержать больше года», – скаредно вздохнул Лис. – «Причем с шиком и отменной кормежкой».

Стоит ли говорить, что мы с Рейнаром не замедлили принять предложение именитого шляхтича. Короли королями, но в мире, откуда я, по уверению Лиса, был родом, пан Михал, вероятно, являлся нашим начальником. Увы, я не мог сказать это наверняка, но вот скакуны у него действительно были отменные. Окруженные на всякий случай двумя десятками гугенотов, мы направились к знаменитому Реймскому собору, в котором в день святого архистратига Михаила должно было состояться венчание на царство очередного короля Франции.

По уверению нашего гида, храм этот был чудо как хорош и на него следовало немедленно посмотреть, невзирая на ночную пору. Конечно, мы могли остаться в дворцовых покоях и разговаривать при помощи закрытой связи, но стены в них, вероятно, действительно имели уши, и согласитесь, довольно странно смотрится компания известных на всю Францию повес, угрюмо сидящих в молчании друг напротив друга. А разговаривать о чем-то друг с другом с включенной связью, конечно, можно, но все-таки несколько сбивает с мысли.

– Как у тебя дела, Вальдар? – спросил Дюнуар, когда мы остались сравнительно одни. – Как память?

– Плохо, – честно признался я. – В голове полно всякой ерунды. Какие-то отрывки, непонятные образы, странные воспоминания… Полный сумбур. Я уже уяснил для себя, что я не настоящий Генрих Наваррский, но кто на самом деле? – Мои плечи поднялись и печально опустились. – Человек из ниоткуда, следующий в никуда.

– Мы все, так или иначе, следуем из ниоткуда в никуда. Не отчаивайся, надеюсь, все образуется. Обычно в таких случаях память возвращается вдруг, как вспышка. Нужно лишь очень сильное переживание, как у нас говорят, стресс.

– Вся моя жизнь после взрыва Лувра – этот самый стресс, – вздохнул я. – И никакого результата. Правда, один старый астролог сказал, что память мне может возвратить Иоганн Георг Сибелликус, он же доктор Фауст. Вроде бы об этом же свидетельствует катрен Нострадамуса, переданный мне Конфьянс.

– Ну-ка, ну-ка! – оживился Мишель. – Что там накропал мой тезка?

– Все как обычно. – Я развел руками. – Полный туман и ничего определенного. Я пробовал расшифровать, но по большей части безрезультатно.

– Прочти. Давай я попробую. Обожаю всевозможные головоломки, – попросил меня пан Чарновский.

– Водою Кельна сабинянин скрыт

И посох рыбы спрячет ночь злодея, —

Начал цитировать я.

Но лишь тень льва его освободит,

Чтобы, вернув, вернул себе людей удел он.

Такое вот послание через годы. Нострадамус прочитал его маленькой девочке Конфьянс де Пейрак, когда гостил в доме ее отца, с тем чтобы она повторила катрен мне, когда мы встретимся. Причем, заметь, мне, а не королю Наваррскому.

– Почему ты решил, что именно тебе?

– Потому что лев – это истинный Наваррец. Следовательно, я – его тень.

– Ну, это еще как посмотреть, – усмехнулся охотник за старинными загадками. – Есть еще какие-нибудь мысли по расшифровке?

– Весьма немного. Возможно, сабинянин – это и есть Сибелликус, то есть Фауст.

– М-да… М-да. – Пан Михал почесал затылок. – Занятная шарада. Действительно похоже на один из последних катренов седьмой центурии. Надо будет подумать на досуге. – Он вновь закрутил ус и шумно выдохнул воздух.

– Мишель, – воспользовавшись паузой, спросил я. – Скажи, о настоящем Генрихе Бурбоне что-нибудь слышно?

Резидент досадливо поморщился, точно от зубной боли:

– Ерунда тут какая-то получается, мой ясновельможный пан. Однозначно могу утверждать, что из Лувра он выбрался успешно и, как мы знаем, без посторонней помощи. А вот дальше… Первое время предполагали, что он вообще утонул.

– Вы знали, что он уплыл?

– Да. Нашли корабельщика-голландца, который вывез их утром из Парижа. Но в море их принял другой корабль. А вот какой – шкипер не знает. Они поджидали его ночью в дельте Сены. С этой поры след исчезает. Но через две недели появляется вновь: ко двору королевы Елизаветы Английской вдруг приезжает Агриппа д'Обинье испрашивать у Ее Величества заем для войны за веру. В Гаскони и Бигорре агентура срисовывает мсье Дюплесси-Морнея, который собирает полки для все той же войны. Пару раз мелькал в поле зрения господин Ларошфуко. Похоже, он ведет переговоры с немецкими князьями о пересылке наемников. Но о самом Бурбоне ни слуху ни дух. Но ничего. Либо он сам объявится, либо кто-нибудь из его людей в конце концов приведет нас к нему.

– И что же мы будем делать, когда он объявится? – не замедлил осведомиться я, понимая всю нелепость своего положения в случае появления, скажем, здесь же, в Реймсе, истинного Генриха. Впрочем, его положению тоже можно было только посочувствовать. Еще неизвестно, кого в такой ситуации французский двор счел бы настоящим королем Наварры.

– Как объявится, так и будем решать. Чего заранее суетиться? Лучше подумай, о чем завтра будешь рассказывать Паучихе. Пане коханку, вы только поглядите на эти витражи. Кажется, все короли Франции собрались на коронацию очередного наследника престола!

Глава 22

Победившая сторона назначается правой.

Уинстон Черчилль

Ночная прогулка вернула мне доброе расположение духа, казалось, начисто утраченное после беседы с христианнейшим королем Генрихом. Возвращение во дворец не заняло много времени, к тому же было скрашено разухабистой болтовней шевалье д'Орбиньяка, живописавшего Дюнуару наиболее пикантные места наших похождений. Когда Рейнар дошел до стычки на дороге в Реймс, он вдруг, к немалому моему удивлению, замолчал, устремив взгляд на запутавшийся в тучах месяц, затем, хлопнув себя по лбу, восторженно выпалил:

– Гос-спода! Черт побери, я, кажется, знаю, чего это вдруг наш разудалый добрый молодец Гиз смазал лыжи!

– Прости, что он сделал? – переспросил я, не совсем понимая смысл позвучавших слов.

– Ноги! – Отмахнулся адъютант самым непочтительным образом. – Суди сам, мое шоу с кепкой Ильича прокатило на ура. Ведь так?

– Так, – усмехнулся я, вспоминая ту чудовищную нелепицу, которой мой боевой товарищ смущал и без того склонный к авантюрам неокрепший ум вождя Лиги.

– Чудесное исчезновение, как и до того – чудесное появление, лишь подтвердило очевидную истинность моих слов. Так шо через месяц его светлость предвкушает торжественную процессию с бубнами и тамбуринами, которая, по старинному эльдорадскому обычаю, появится пред светлы очи его светлости, вдруг, откуда ни возьмись, и унесет, взяв под белые руки, куда ни попадя. Туда, – Лис сделал прощальный взмах рукой, точно собрался помахать платочком уходящему в затуманное тридевятое царство кораблю, – в далекий край, куда обычно товарищ уплывает. Теперь прикинь, собрал он, значит, шоблу, чтобы вломить твоему раскрашенному кузену. Наверняка напел соратникам страшных боевых песен про то, как все будет хорошо, когда все будет хорошо, и они урежут права государя на всего лишь одну главу. В общем, поставил ясную цель. И тут появляюсь я, молодой и прекрасный в белом фраке и цилиндре, и всенародно говорю парни, вы страдаете фигней! Причем страдаете бесплатно и не замечаете своих страданий. Вы можете есть ананасы и рябчиков на золоте и спать на бархате…

– На бархате спать неприятно, – отозвался я.

– Какая разница! Зато понтов сколько, – не сбавляя темпа, отмахнулся Лис. – Так вот, с мятежными баронами случается тяжелый пищеварительный процесс, до той ночи с ними никогда не происходивший. Они размышляют, и им нравится! Они начинают варить головой, кумекать, а некоторые, особо продвинутые, даже думать! Что и вовсе не к лицу благородному мятежному барону, но тут уж ничего не поделать, время от времени такое случается с каждым. Они раскидывают мозгами во все стороны, соображая: так ли уж стоит им ломиться захватывать какого-то венценосного хлыща, надушенного, точно парижская кокотка в день святого Валентина, или, может, ну его туда, куда он и сам порой не прочь?! Зачем рисковать головой, когда стоит чуть-чуть подождать, и короля Франции можно будет нанять подметать двор замка внучонка Ильича метлой павлиньих перьев с рукоятью из черного дерева. Ведь и ежу понятно, что когда Гиз коронуется золотой кепкой, он перетащит верных ему людей в далекое, но такое близкое душе истинного ценителя дорогостоящего Эльдорадо. Отсюда я делаю вывод. – Мой друг поднял палец, точь-в-точь маститый теолог на богословском диспуте, представляющий неопровержимые доказательства бытия Господня. – Отказаться от намеченной операции высокородные бунтовщики не могли. Просто не нашлось маловера, который бы осмелился послать затею с дорожным бандитизмом к хреням собачьим. Как можно! А Святая Лига? А страдания Римского Папы? А слезы матерей и сопли жен?

Но, с другой стороны, те, кто умрет сегодня, не пойдут на танцы завтра. Кого может порадовать такая перспектива?

А посему, как только мы своим внезапным выходом из-за печки поломали лигистам всю обедню, Гиз тут же сообразил, шо ну его на фиг получать звание Героя Священной Лиги и мученика веры посмертно, вследствие чего поворотил своих стервятников обратно. Впрочем, они не особо возражали. Как говаривала старая кляча в известном анекдоте: «Ну, не шмогла я, не шмогла!» Вуаля, мсье! Вот так. Ваше Величество, и делается настоящая история!

– Возможно, герцог решил, что, прознав о его засаде, мы подстроили ему контрзасаду и что лес окружен войсками, – возразил я, повторяя версию, услышанную нынче от де Батца.

– Послушай, шо я тебе скажу. – Лис оглянулся посмотреть, достаточно ли далеко от нас находятся сопровождавшие короля Наваррского гугеноты. – Как человек военный, ты, возможно, прав. Но история – сборник примеров и поучений. Она не говорит языком приказов и реляций. Версия, изложенная мной, не менее логична, чем твоя, но куда как более поучительна. И вот поэтому очаровательная лгунья Клио [40] скорее примет именно тот вариант, который ты только что услышал от меня. Конечно, если в ближайшее время Гиз не захватит власть. Потому как в таком случае бегство будет объявлено чрезвычайно хитрым, даже, не побоюсь этого слова, мудрым тактическим ходом.

Мы наконец добрались до дворца. Стража из легионеров маркиза д'Аржи отворила ворота королю Наварры и его спутникам. Въезжая во двор, я спиной почувствовал злобный взгляд и, оглянувшись, увидел того самого стражника, который некогда возглавил погоню за мной у стен замка Сен-Поль. Наверняка вспыльчивый итальянец уже встречал сегодня и Мано, и мадемуазель де Пейрак, с немалым комфортом разместившихся в королевской резиденции. И, вероятно, меня, что также не могло улучшить настроение бдительного хранителя покоя Черной Вдовы.

– О, старый приятель! – Я чуть кивнул, приветствуя знакомца. – Рад вновь видеть вас. – Мои губы сложились в злорадно-приветливую улыбку. – Надеюсь, ваше здоровье не внушает опасений.

Итальянец молчал, бледнея и стискивая зубы. Взглядом его можно было поджарить омлет, однако смотреть прямо в глаза первому пэру Франции взбешенный легионер все-таки опасался.

– В любом случае, – продолжил я, – мне приятно узнать, что этой ночью в карауле именно вы. Стало быть, сегодня я могу спать, ни о чем не беспокоясь.

Служивший мне ответом зубовный скрежет легионера можно было принять за попытку перепилить осколком стекла якорную цепь.

– Прощайте, мой храбрый страж. И бдите!

Стражник все так же молча поклонился, отворачивая искаженное ненавистью лицо.

Двор королевской резиденции пересекать верхом, а уж тем паче в карете имеют право лишь принцы крови, остальные же невзирая на сан и возраст, обязаны спешиваться у ворот. Чтобы не заставлять друзей идти рядом со мной, верховым, пешком, я также спрыгнул на землю и повел коня в поводу.

Судя по колоколам, ударившим в этот самый миг, призывая монашескую братию к очередным молитвам, сейчас наступала полночь, а стало быть, самое время удалиться в покои, где уже скорее всего ждала своего муженька сжигаемая пламенем страсти Маргарита Валуа.

* * *

Как и многие пожилые люди, Екатерина Медичи плохо спала и поднималась в несусветную рань. Там, в Сен-Поле, пожалуй, приди мы часом позже, вполне вероятно, и не застали бы в своих покоях господина главного гардеробмейстера Ее Величества. Призванный встречать пробуждение государыни с тремя или пятью, в зависимости от дня, платьями, предлагаемыми королеве на выбор, он не мог позволить себе дождаться, когда лентяи петухи соизволят продрать глаза. А ведь кроме платьев и украшений к ним, существовали еще чепцы, чулки, подвязки и много всего прочего, о чем надлежало помнить гардеробмейстеру, но отнюдь не королю Наварры.

Однако если ранний подъем касается придворных свиты Ее Величества, это понятно. Но вот когда моя дражайшая «теща» норовит заняться государственными делами под вопли разбуженных дворцовой суетой шантеклеров [41] , эт-то уже никуда не годится!

Стоило мне в изнеможении после бурной ночи смежить веки, как паж Екатерины явился сообщить, что мадам королева жаждет видеть своего зятя и иметь с ним беседу. Ну как тут не вспомнить известную байку Аврелия Виктора о царице Клеопатре и о ночах наслаждений, чуть свет грозящих смертной казнью.

Я шел за юнцом, с ненавистью разглядывая таблетки Медичи на гербовой долматике пажа, на ходу делая гимнастику мышц лица, чтобы с неподдельной искренностью улыбаться своей «второй маменьке». Замысел Черной Вдовы был ясен: что бы ни хотела услышать от меня Паучиха, значительно проще выудить желаемое из туго соображающей головы гасконского вояки, утомленного любовью почти до изнеможения. А уж то, что о характерных звуках, доносившихся из нашей спальни, мадам Екатерине не замедлили доложить, я не сомневался ни секунды. И вот очередные двери с золочеными ангелочками-путти, очередные легионеры, салютующие раннему гостю, очередной разряженный лакей, в степенном поклоне отворяющий резные створки.

– Мадам. – Я замер, переступив порог, склоняясь в элегантном поклоне.

– А, Генрих! Спасибо, что уважил меня, старуху! – Уже напомаженные губы королевы сложились в улыбку, с которой утренний кофе можно пить без сахара. Глядя на нее, я включил связь. – Что же ты стоишь, мой дорогой! Проходи, присаживайся.

– «Блин, капитан, который час?! Ты шо, офонарел?» – раздалось на канале недовольное брюзжание Рейнара. Судя по тем руладам, которые после нашего возвращения расточал д'Орбиньяк весьма симпатичной горничной, приставленной государыней к Марго, эту ночь он провел не менее насыщено, чем я.

– «А-а», – протянул он, увидев моими глазами набеленное и нарумяненное лицо над воротником из черных кружев, – «ты в этом смысле. Знаешь шо, переключись-ка лучше на пана Михала. Гранд-политик это по его части. А я еще покемарю».

– «Как переключиться?» – поинтересовался я.

– «Да ну, элементарно! Связь активизирована, значит, даешь мысленный посыл: „Джокер-1“ вызывает „Ваганта“. И вся любовь. Ладно, отбой связи».

Выполняя повеления государыни, я подошел к массивному столу, поддерживаемому, точно небесный свод, четверкой мускулистых атлантов из черного дерева. Кресло под стать столу уже было любезно отодвинуто замершим в ожидании дальнейших приказов лакеем.

– Садитесь, мой дорогой.

Я не заставил себя упрашивать и поудобнее умостился в кресле, закинув ногу на ногу и водрузив руки на обитые дорогим атласом подлокотники.

– Простите, Генрих, что разбудила вас так рано, но дела, дела, – не замедлила поделиться своими печалями Екатерина. – В этих коронациях всегда столько суеты. Множество гостей, их всех нужно где-то разместить, обустроить, причем так, чтобы они ни в чем не испытывали нужды.

– Сочувствую вам, мадам. Но мне всегда казалось, что значительно лучше, если на коронации много гостей, чем когда их нет вовсе.

– О, – улыбнулась вдовствующая королева, – приятно слышать столь мудрые речи из уст столь молодого мужчины. Вы далеко пойдете, Генрих.

– Вашими молитвами, мадам, – вежливо поклонился я.

– Вы полагаете, молитва католички может быть полезна для гугенота? – блеснул из-под бровей заинтересованный взгляд Екатерины.

– Мадам, я не столь сведущ в теологии, чтобы с уверенностью ответить на столь щекотливый вопрос, но лично мне представлялось, что искреннюю молитву Господь уразумеет на любом языке.

– О! – Теперь глаза Екатерины, такие же темные и, должно быть, такие же страстные, как глаза ее дочери, близоруко сощурились, вглядываясь в сидевшего напротив собеседника. Мне и без ее слов был понятен внезапный интерес. Екатерина хотела узнать, что бы значил в складывающемся политическом пасьянсе невесть откуда взявшийся король пик, пистолей, шпаг и аркебуз, одним словом, король Наварры. Никто официально не снимал с меня обвинения в смерти короля Карла IX, но и чести спасения самой Екатерины и ее сына Генриха у меня также никто отнять не мог. Причем, как ни крути, королеву-мать за последнее время я уже спасал второй раз. Ну чем не трогательная любовь зятя к теще?

– На этот раз гостей приехало много, – без всякого перехода продолжила королева-мать. – Папский нунций, иностранные принцы, гранды, множество посланцев. Вон с паном Михалом Чарновским вы уже вчера встречались.

Я молча склонил голову, подтверждая слова «матушки», но не вдаваясь в комментарии.

– А вот нынче утром, – выдержав небольшую паузу, но так и не дождавшись ответа, продолжила она, – приехал герцог Карл Лотарингский со своей супругой, моей дорогой дочерью Клод. Кстати, она утверждает, что именно вы надоумили ее мужа прибыть на коронацию. – Екатерина вновь вперила в меня немигающий взгляд проницательных глаз.

– Ваше Величество, – покачал головой я, – невольно вспоминая обстоятельства проникновения в Шалон. – Не хочу приписывать себе чужих заслуг. Все было не совсем так, как, вероятно, описала мадам Клод. Я убедил Марго, что поддержка Лотарингским домом короля Франции куда как выгоднее, чем война с ним. Особенно если жесткая позиция Священной Лиги поневоле толкнет короля Генриха заключить военный союз с гугенотами. Не думаю, чтобы подобный вариант событий обрадовал его святейшество.

– Вы рассуждаете, точно католик, мой славный Генрих. – Слова Екатерины Медичи, вероятно, должны были расцениваться мною как комплимент. Однако, по моему статусу здесь, явно незаслуженный.

– Я рассуждаю, как неглупый человек, более всего желающий мира в королевстве и могущества Франции и Наварры. Я не отказываюсь от своей веры, но мне, мадам, точно так же, как и вам, абсолютно ясно, что спровоцированный военный союз христианнейшего короля Франции с принцами-гугенотами неминуемо приведет к открытой войне со Священной Лигой. В этом случае Папа Римский благословит короля Испании начать Крестовый поход против нашей страны.

Как вы, несомненно, знаете, внутри самой Испании неспокойно. Золото, льющееся туда из колоний рекою, заставляет испанцев тратить больше, чем они получают, а заносчивых грандов вспоминать те времена, когда именно они диктовали свою волю государю, а не наоборот. Королю Филиппу II необходимо как можно скорей выбросить за пределы своих владений воинственный жар тысяч обнищавших идальго. Покойный адмирал Колиньи, готовя вторжение наших войск во Фландрию, сказал: «Средство от гражданских войн заключается в том, чтобы дать воинственному народу занятие на чужих землях». Сейчас это средство прописано Испании. И она воспользуется любой возможностью столкнуть лбами Священную Лигу и короля Франции.

Наш же союзник – время. Мы с вами можем ругаться, проводить устрашающие марши войск, но только не воевать. Именно в этом я убедил свою жену. Она нашла слова для сестры, а та, в свою очередь, сумела повлиять на мужа нужным нам образом. Вот и все, мадам. – Я склонил голову, наблюдая исподтишка, как будет реагировать Екатерина на это случайное «нам», словно ненароком сорвавшееся с моих губ.

Несомненно, ранним вызовом Черная Вдова желала сбить юного короля с толку, вытащить его на откровенность. Пожалуйста! Сколько угодно! Откровенность в кругу людей, привыкших маневрировать среди полуправд дворцовых интриг, может быть весьма мощным оружием. Конечно, в нужное время в нужном месте. Да и полноте, была ли моя откровенность таковой на самом деле?!

Екатерина медленно кивнула, пряча глаза. Но и без того было понятно, что она вполне удовлетворена достигнутым результатом. Однако если у нее вопросов ко мне не было, то у меня таковой имелся. И то, что Паучиха не начала нынешнюю беседу именно с него, говорило очень о многом. Такая феноменальная забывчивость недвусмысленно подтверждала, что я прощен «по умолчанию». Никто не снимает с меня обвинения в цареубийстве, но до поры до времени не ставит это преступление мне в вину. Но если Вальдару Камдилу, засланному в эту реальность из наших таинственных миров и намеревающемуся вскоре исчезнуть отсюда бесследно, такое положение дел было вполне с руки, то истинному Генриху Наваррскому оно никак не подходило. То, что преступление для бедного горожанина, для королей – политическая необходимость. А политическая необходимость сегодня совсем не то же самое, что политическая необходимость через год. Если об этом обстоятельстве вдруг забыть, очень скоро можно и головы лишиться.

– Благодарю тебя, Генрих, – наконец вымолвила истинная правительница Франции. – Я рада была слышать столь достойные слова от главы королевского дома Наварры. Они много поднимают тебя в моих глазах.

– Мадам, я счастлив доставить вам эту радость. – Мои плечи гордо разошлись так, точно меня и впрямь интересовала оценка вдовствующей королевы. – Но увы, мое счастье не может быть полным, пока я не услышу от вас и пока не будет объявлено вселюдно, что страшное обвинение в убийстве вашего сына и моего друга, короля Карла, снято с меня целиком и полностью. Я шел к вам с этим, мадам. Ибо, если я и не желал, чтобы ваши ищейки схватили меня и доставили сюда в цепях, если я, невзирая на все опасности, делал более чем возможно, чтобы сохранить свободу, то лишь затем, чтобы прийти к вам лично и сказать, глядя в глаза: «Мадам, я невиновен!»

Лицо государыни моментально потускнело, и вся она, несмотря на богатство черного вдовьего наряда, стала похожа на разряженную итальянскую горожанку, на старости лет получившую высокое право часок посидеть в королевском кресле;

– Да-да, – кивнула головой Екатерина Медичи. – Я уже слышала об этом. Мсье де Бушаж докладывал. Тогда в Париже, во дворце Сен-Поль. Кстати, дорогой мой, я хотела пожурить вас за эту выходку, Что же это такое, в самом деле?! Вы убили несколько моих людей, ворвались в спальню достойного уважаемого дворянина, ограбили его, испортили мое платье, похитили фрейлину. Ну куда это годится? Разве такие поступки я вправе ожидать от своего зятя, сына старого моего друга принца Антуана. Вы должны хорошо задуматься над этим, Генрих. Вы не парижский бретер. Вы король Наварры и первый пэр Франции, вам не к лицу подобные шалости…

Королева явно не желала обсуждать поднятую мной тему и недвусмысленно давала понять, что не намерена слушать речь собеседника. Занятная ситуация. Если дю Гуа не водил меня за нос, желая добиться союза между Валуа и Бурбоном, вдовствующая королева, объявив заранее о моей виновности в цареубийстве, тем не менее провела тщательное расследование этого преступления. И если слова Луи были правдой, непосредственный исполнитель убийства был уже отправлен на тот свет. Судя по почерку, не без помощи Козимо Руджиери. Второй заказчик, викарий архиепископа Парижского, должен быть выслан из страны и отправлен в Рим. То, что мне об этом известно, королева не знала и потому тщательно умалчивала уже ведомые мне факты. Но что или кто мог заставить ее поступать так?

Мажордом государыни, чопорный, наряженный в расшитую золотом ливрею, не сгибая спины вошел в кабинет Ее Величества и, извинившись передо мной, прошептал что-то на ухо Екатерине.

– Ах, какая досада! – воскликнула Черная Вдова, злорадно сверкнув глазами. – Прошу извинить меня, Генрих. Мне тут надо переговорить кое с кем. – Она указала на дверь, ведущую в ее личные покои. – Прошу вас, мой дорогой, подождите там, пока я освобожусь. Я хотела посоветоваться с вами по поводу фейерверков и рыцарского турнира.

Я скрылся в соседней комнате, увешанной гобеленами, изображавшими сцены из жития святого Ремигия. Один из них, в яркой красочной форме повествовавший о крещении древнего короля франков Хлодвига, был точно нечаянно отвернут, являя моему взору небольшое отверстие слуховой трубы. Конечно, можно было списать подобную оплошность на старческую забывчивость Екатерина Медичи, но королева отличалась весьма цепкой памятью, а пятьдесят три года – еще не тот возраст, когда по поводу забывчивости приходится обращаться к врачам. Стало быть, услужливо оставленное отверстие предназначалось именно для меня. Что ж, секунду помыслив, что подслушивать некрасиво, но порой весьма полезно, я не преминул воспользоваться любезностью королевы.

– «М-да, м-да», – раздалось в тот же миг на канале связи. – «Занятная ситуация. Что сказать, ты себя держал прекрасно. Кстати, об убийстве Карла IX. Де Беранже, насколько я понимаю, уже поведал тебе о смерти барона Ретюньи и о высылке его дяди – викария архиепископа Парижского».

– «Да», – отозвался я, только сейчас вспоминая, что пан Михал Чарновский по-прежнему находится на связи. В отличие от моего бойкого напарника Дюнуар не имел обыкновения лезть в дипломатические беседы с дурацкими комментариями и неуместными прибаутками.

– «Так вот, дядя покойного барона, преподобный Рауль де Ботери, находится сейчас в свите папского нунция. Он что-то вроде его секретаря и архивариуса. Дело, возможно, менее прибыльное, чем исповедовать придворных в луврской часовне, но после взрыва во дворце все хлеб. Думаю, папский престол решил поиграть мускулами и показать Екатерине, что ему нет дела до ее могущества. Иначе к чему было тащить на коронацию человека, небезосновательно подозреваемого в организации цареубийства?»

– «Мишель, я все понимаю. Но объясни, ради бога, отчего руг викарию столь могущественного архиепископа вздумалось убивать ни много ни мало самого короля?»

– «Вальдар, смерть Карла – чистейший заказ сверху. Преподобный Рауль – обычный рубильник. И на него-то Екатерина не должна была выйти. Но она у нас женщина проницательная и настырная. Убийство сына – для нее пощечина, а потому она всерьез решила докопаться до истины. Но, видишь, на викарии остановилась. Соображаешь, о чем это свидетельствует? А посему ты у нас по-прежнему приговорен к смертной казни через усекновение головы условно. Делай выводы. Но сейчас не об этом. Я вот прибыл передать королеве известие о благополучном въезде нашего короля Францишека в Краков, И, представь себе, какая удача! Рядом со мной в малой приемной сидит очаровательная девушка. Посмотри сам».

Перед моими глазами возникло лицо красавицы, пожалуй, неполных двадцати лет с пепельно-русыми волосами, по господствующей испанской моде аккуратно уложенными вокруг изящной головки, с пронзительно-синими глазами и пунцовыми губами, на которых то и дело появлялась загадочная лукавая улыбка, заставляющая мужское сердце стучать чаще, а самого его обладателя забывать обо всем, кроме страстной жажды впиться в эти уста поцелуем. Пан Михал непринужденно болтал с красавицей о какой-то великосветской ерунде, и та любезно отвечала ему, впрочем, слушая куртуазного шляхтича вполуха.

– «Да, весьма хороша», – с искренним восхищением и даже завистью отозвался я.

– «Что ж, результат эксперимента удовлетворителен», – глумливо хмыкнул Дюнуар. – «Так вот, эту, вне всякого сомнения, очаровательную даму зовут Шарлотта де Сов».

– «Моя…»

– «Она самая», – подтвердил представитель Речи Посполитой при французском дворе. В ту же секунду изображение девушки сменилось видом монументального дворецкого, а еще через несколько мгновений заученно ровный голос за стеной торжественно произнес:

– Мадам де Сов, Ваше Величество.

– Пусть войдет, – донесся до моего слуха ответ любимой «тещи», в котором сейчас слышалось не скрываемое дворцовыми правилами раздражение.

– Ваше Величество, – услышал я спустя несколько секунд удивительно чистый приятный голосок. – Позвольте приветствовать вас.

– Проходи, проходи, Шарлотта, – меняя тон на покровительственно-любезный, проговорила Екатерина Медичи, – Это ж сколько мы с тобой не виделись?

– Чуть больше месяца, мадам.

– Как быстро летит время, – со вздохом посетовала королева. – Столько забот! А где ты была все это время?

– Мадам, – в голосе госпожи де Сов сквозило едва скрытое этикетом недоумение, – я строго следовала вашим наставлениям. В ту ночь, когда мы с Генрихом, переодетые католиками-лигистами, бежали из Лувра через охваченный пламенем Тюильри, я убедила короля Наваррского оставить затею пробираться в Ла-Рошель и отправиться со мною в замок Базуж, подаренный мне вами, Ваше Величество.

– О да, прелестное место на берегу реки, утопающее в зелени Шамбьерского и Мозейского лесов, – мечтательно вздохнула венценосная собеседница «моей возлюбленной». – Я бы и сама не прочь месяц-другой пожить в одном из таких вот замков на берегу Луары. Ничем не занимаясь, охотясь, устраивая праздники, пиры, гуляя в саду. Если б ты знала, девочка моя, сколько лет я уже не гуляла просто так в саду, не вдыхала аромат цветов. А ведь я так люблю их тонкий изысканный запах! У нас в Италии цветы необычайной прелести! Увы, ты не бывала в Италии и не можешь об этом ведать. Когда б ты только знала, как там пахнут розы, особенно перед грозой, – королева вздохнула. – Да, Базуж – очаровательное место! Но лично мне больше нравится Шанонсо. Он напоминает мне о победе.

– Я помню, Ваше Величество. Некогда это был замок Дианы де Пуатье, – проговорила мадам де Сов, блистая недюжинной осведомленностью.

– Именно так, моя дорогая. И потому он мне напоминает, что тот, кто умеет ждать и правильно распределять свои силы, непременно побеждает! Но мы отвлеклись, Шарлотта. Я вся горю желанием узнать о ваших приключениях с Беарнцем.

– О, мадам, я смущена, – проворковала синеокая красавица, должно быть, открывая свои «зеркала души» во всю ширь.

– Девочка моя, какие между нами секреты!

– Должна признаться, Ваше Величество, – чуть понизив голос, произнесла обворожительная фрейлина, – Генрих оказался божественным любовником! Я и мечтать о таком не могла! Мы предавались любовным утехам весь этот месяц почти без перерыва. Вы говорили об аромате роз…

– Да, которые так благоухают. Перед грозой, – задумчиво произнесла Екатерина.

– Так вот, мадам, у меня не было времени даже для того, чтобы понюхать цветок!

– Вот как? – негромко спросила Черная Вдова, и от этих слов у меня отчего-то пробежал мороз по коже. – Значит, для тебя, моя милая Шарлотта, это был весьма счастливый месяц?

– Должна признаться, что так, Ваше Величество, – без тени смущения заявила красотка. – Потом появился мерзкий гугенот Рони… Генрих было сказался больным. Слуги передали Рони, что у короля Наваррского лихорадка, но этот настырный проходимец, невзирая на все протесты моего дворецкого, устроился на ночлег у дверей нашей спальни! И стоило мне на миг выйти распорядиться о завтраке, мерзавец ворвался внутрь с криком: «Сир! Сир! Наконец-то вы здоровы! Ваша лихорадка только что прошла мимо меня». Генрих расхохотался, выскочил из постели как был, обнял Рони и немедля велел подавать одежду, оружие и седлать коней. В тот же час он уехал, мадам. Уехал, оставив меня в слезах. Но я сразу же направилась в Реймс, чтобы передать вам, Ваше Величество, эту новость.

– Да, замечательный анекдот, – все тем же тоном кошки, играющей с мышью, проговорила Паучиха. – И вот вы здесь, моя милая, и ждете моих дальнейших повелений.

– Именно так, Ваше Величество. Я здесь и смиренно ж ваших повелений.

– Что же вам приказать, Шарлотта? – задумчиво проговорила старая лицедейка. – Вы так замечательно справились вашим последним заданием, что должны быть награждены.

– Мадам, этот месяц сам по себе награда. Вправе ли просить большего?

– И верно. – За стеной, противоположной той, у которой я стоял, негромко звякнул колокольчик. Вероятно, под стол государыни у основания одной из ножек-атлантов находила педаль, приводящая звонок в движение. Спустя мгновение дверь, скрытая за одним из гобеленов, приоткрылась, и ливрейный лакей, старательно глядя поверх моей головы, чтоб не видеть отверстие слуховой трубы, негромко произнес:

– Мессир, Ее Величество просят зайти к ней в кабине через минуту.

Я молча кивнул, и лакей исчез точно так же бесшумно как и появился.

– Извини меня, старуху, не подумала, – доносилось из-за стены. – Что же тебе поручить? А знаешь, езжай-ка ты, дорогая моя, к мужу. Он ведь, кажется, еще жив?

– Да, мадам, – пролепетала Шарлотта, явно находясь в предобморочном состоянии.

– Вот и поезжай к нему. И не покидай его имение без моего вызова.

– Но почему, Ваше Величество? – взмолилась госпожа де Сов.

Я вздохнул. Замысел Черной Вдовы был понятен, но отсиживаться в гобеленной смысла не имело. Подозреваю, реши я остаться здесь, и вместо тишайшего лакея из-за тканного яркими нитями «Укрощения единорога» появился бы уже десяток легионеров, чтобы, если будет необходимость, внести меня в королевский кабинет. Я поморщился и, собравшись с силами, вновь предстал пред очи государыни.

– А, Генрих! Проходи, мой дорогой! Я как раз закончила беседу с одной нашей общей знакомой. – Она протянула вперед руку, указывая на бледную как полотно красавицу.

– Шарлотта? – Я сделал удивленное лицо. – Откуда ты здесь? Вот нечаянная встреча! Я полагал, ты по-прежнему с Ларошфуко.

Очевидно, лишь очень крепкое здоровье помогло молодой женщине не потерять сознание. Я понимал, что сейчас безвозвратно гублю ее, но не видел никакого иного способа выпутаться из сложившейся ситуации. Несчастная говорила чистую правду. Но у Екатерины Медичи был свой Генрих, организовавший ей бегство из Лувра, напавший на замок Сен-Поль, склонивший главу Лотарингского дома признать нового короля Франции, ну и, понятное дело, спасший королевскую семью вчера на лесной дороге. И его похождения никак не соответствовали тем, о которых повествовала мадам де Сов.

– Но это не он! Это не Анри! – едва шевеля губами, пробормотала прелестница, в ужасе отмахиваясь от меня руками, точно от ночного призрака.

– «Мадам де Сов тебя опознала, Вальдар», – послышался в голове слегка насмешливый голос пана Михала. – «Впрочем, немудрено. За этот месяц она Генриха узнала куда как ближе, чем все, с кем тебе до того приходилось сталкиваться».

– «Жалко женщину», – печально ответил я. – «Она ведь ни в чем не виновата».

– «Виновата не виновата, вопрос спорный», – не согласился со мной пан Чарновский. – «Но можешь не беспокоиться, к мужу в глушь в деревню она не поедет».

– «Откуда ты знаешь? Ты же слышал приказ!»

– «Эка невидаль, приказ! Мне она нужнее, чем ее немощному муженьку. Так что не волнуйся, главное, ей выйти от королевы подобру-поздорову, а дальше мы ее примем в лучшем виде».

– Это не он! – как сумасшедшая продолжала твердить мадам де Сов, испуганно пятясь к двери. – Не он!

– Убирайся прочь, потаскуха! – змеино-холодным голосом напутствовала свою уже бывшую фрейлину Екатерина Медичи, вдавливая ее в стену тяжелым мрачным взглядом. – И не показывайся мне больше на глаза. Мой дорогой Генрих, – лицо королевы вновь расцвело улыбкой, лишь только разгромленная фаворитка истинного короля Наваррского скрылась за вызолоченной дверью, – мы собирались поговорить с вами о фейерверке и рыцарском турнире.

* * *

В свои покои я возвращался в прескверном состоянии дух;

Мне не было дела ни до турнира, который в конечном счет Екатерина поручила мне провести, ни до всех этих римских свеч, листовых звезд, дукеров и квекорей [42] , которыми Ее Величество намеревалась, к радости собравшейся публики, озарить ночь коронации. Я твердо верил, что пан Михал сдержит обещание и поможет несчастной мадам де Сов избегнуть роковых последствий гнева королевы-матери. Сегодня Шарлотта нужна на была ему, ибо, вероятно, знала о планах и местонахождении моего двойника больше, чем кто бы то ни было. А завтра когда она расскажет велеречивому резиденту все, что знает об интересующем нас объекте наблюдения? Я помнил, чем заканчивали свои дни люди, по той или иной причине вызвавшие нелюбовь безжалостной флорентийки. Мысль о том, прелестная молодая женщина однажды, скажем, выпив кубок вина за обедом в замке своего мужа, может упасть замертво, пораженная неведомым ядом, не давала мне покоя. Как ни крути, я был причиной и ссылки мадам Шарлотты, и ее возможной смерти.

Я шел, обдумывая сложившуюся ситуацию, намереваясь сообщить Марго о приезде ее сестры в Реймс и о нашей первой совместной победе. Впрочем, Сакр Дье, о первой совместной победе Генриха Наваррского и любящей его супруги.

Дверь будуара Маргариты Валуа была открыта, и в малой гостиной были слышны веселые голоса королевы Наваррской и ее камер-фрейлины:

– …И вот, когда этот господин выезжает на мост, конь его вдруг шарахается в сторону так, что немец чуть не падает наземь. Однако в конце концов он все же совладал с конем и, гневно глядя на Жози, говорит ей, – Конфьянс понизила тон, стараясь подражать мужскому голосу: – «Когда мой скакун видит женщину легкого поведения…».

– Да уж говори прямо – шлюху! – перебила наперсницу Марго. – А то заладила хуже монаха.

– Хорошо. «Когда мой скакун видит шлюху, он всегда начинает беситься!»

– Ну-ну, и что же ответила ему Жози?

– Она сказала: «Мсье, в таком случае вам не стоит ездить в Париж, ибо с таким бешеным жеребцом вы непременно сломаете себе шею».

Дружный смех был ответом на меткую фразу мамаши Мадлен.

Я остановился неподалеку от входа в комнату, стараясь взять себя в руки, чтобы хмурым видом не портить настроение милым дамам.

– Ах, мадам! – Вновь переходя от смеха к речам, произнесла Конфьянс. – Эти жемчуга вам очень к лицу. Не зря же само имя Маргарита означает «жемчужина».

– Тебе бы, пожалуй, жемчуга тоже пошли, – должно быть, смотрясь в зеркало, ответила жемчужина Валуа. – У тебя такие черные волосы и такая белая кожа! И вообще ты очень хорошенькая. А мрачные гугенотские одежды тебе совсем не к лицу.

– Ах, мадам! Я и сама не уверена, гугенотка ли я. Пока был жив мой отец, граф де Пейрак, я была ярой католичкой как и он. Потом он погиб, воюя с испанцами, которые были еще более истовыми католиками. Моя матушка Жаклин в горести надела траур и, забрав меня из отчего замка, где я обучалась грамоте, языкам и алхимии у маэстро Бригадини, отдала в монастырский пансион сестер-кармелиток.

– Неподобающее место для столь молодой и красивой девушки, – насмешливо кинула веселая королева. – О девицах, живущих в монастырских стенах, ходит дурная молва.

– О да, вы правы, Ваше Величество. Недаром же говорят, что даже тень монастырской колокольни способна сделать девушку женщиной. Епископ Шатийонский, в чьем диацезе находился монастырь, куда упекла меня дорогая матушка, тотчас же начал домогаться любви новой послушницы, невзирая ни на свой преклонный возраст, ни на мой, совсем тогда еще юный. Я с трудом выдержала в монастыре два месяца и сбежала, купив у проходивших мимо цыган коня.

– Одна! Верхом на коне! Какое замечательное приключение! – восторженно отозвалась Маргарита.

– Мадам, мой отец был коннетаблем Тулузы! С детства по, многу недель я проводила рядом с ним в военных лагерях. Я прекрасно держусь в седле, стреляю из пистоля и даже немного фехтую, – похвалилась мадемуазель де Пейрак.

– Просто замечательно! Конфьянс, ты такая необыкновенная девушка! Вот, примерь это колье.

– О, какое чудо! – восхищенно промолвила любимица Марго. – И как сверкает!

– Это гранадские рубины от Жана Галана. Тебе идет. А что же было дальше?

– Когда окончился траур, моя мать решила вторично выйти замуж. Избранником ее сердца стал адмирал Колиньи. А противный епископ Шатийонский таким образом оказался пусть не родным, но моим дядей. В ночь мятежа в Париже его слуги ворвались в дом адмирала на улице Битизи вместе с людьми Гиза и, найдя мое убежище, схватили и притащили к своему хозяину. Тот стал требовать любви, уверяя, что спас мне жизнь, а когда я ему и на этот раз отказала, пригрозив в случае насилия убить и его и себя, сей достойный прелат не моргнув глазом продал меня вашей матушке.

– В «Летучий эскадрон»?

– Да, моя королева, – со вздохом ответила камер-фрейлина.

– Это очень веселое место, глупышка! – покровительственно уверила Марго.

– Но я не желаю в нем состоять, Ваше Величество! Как не желаю выходить замуж за престарелого сластолюбца Дамвиля, и уж тем паче искать покровительства у епископа Шатийонского.

– Ты влюблена в шевалье де Батца, не так ли? – чуть насмешливо спросила Марго.

– Мадам, я не могу сказать об этом наверняка, но он лучший из тех, кто искал путь к моему сердцу. И он, несомненно, достоин счастья и самой возвышенной доли. Увы, государь никогда не даст разрешения на мой брак…

Я тихо хмыкнул. Конечно, дверь будуара была открыта, но тем не менее долго задерживаться перед ней было неуместно. Иначе выходило, что подслушивание становилось модным не только при дворе Валуа, но и в доме Бурбонов.

– Милые дамы, – я постучал в дверную створку, – вы позволите?

– О да, Генрих, заходи!

– Пошел вон, ублюдок! С дороги! Урою! – раздалось за моей спиной.

Грохот, последовавший за этими словами, свидетельствовал о том, что кричавший не шутил. Я повернулся на месте, впрочем, не спеша выхватывать шпагу. Голос был до боли знаком. Он принадлежал мсье д'Орбиньяку. Хотя со времени нашего нового знакомства я еще не слышал его в столь разъяренном состоянии. Вслед за диким воплем в комнату, соседствующую с будуаром, ворвался и сам Рейнар.

– Блин горелый! Насилу тебя отыскал! Стоишь, да?! – вращая глазами, заорал на меня Лис.

– Стою, – отозвался я.

– Так вот, величество, лучше сядь. Твой кузен нашего Мано в каземат кинул!!!

Глава 23

Если вы не учитесь на собственных ошибках, какой смысл вообще делать их?

Лоуренс Питер

Громкий вскрик, донесшийся из будуара, недвусмысленно свидетельствовал о том, что слова Рейнара услышаны не только мной. Я было дернулся бежать на помощь Конфьянс, но обеспокоенный голос Марго, настоятельно требовавшей камеристок, воды, уксуса и нюхательную соль, заставил меня бросить эту затею и вернуться ко все еще не отдышавшемуся Лису.

– Толком расскажи, что произошло? – хватая за плечи Лиса и оттаскивая подальше от распахнутых дверей королевских покоев, потребовал я.

– Утром, пока ты с Екатериной лясы точил, в город прибыл брат Адриэн. Он добрался до Реймса незадолго перед открытием ворот. Ну таки не он один. Среди энтузиастов, встречающих рассвет вместе с ним, ждал своей скорбной участи твой друг до гробовой доски Луи де Беранже. Он примчался на коронацию, спеша поздравить своего дражайшего сюзерена с этим знаменательным фактом его биографии. Но по ту сторону городских ворот судьба уже крутила ему глобальный кукиш. На беду дю Гуа, Жозефина с самого утра отправилась встречать нашего праведного бенедиктинца, и Мано в качестве караула трех сортов войск вызвался сопровождать ее в этом опасном путешествии. Как-никак все грабители и воры Франции, способные держаться на ногах, сползлись сюда погреться в лучах королевского сияния и, если сложится, отщипнуть себе кусочек на память. Так вот, едва лишь стража открыла ворота, коронель Анжуйской гвардии нос к носу столкнулся с твоим лейтенантом. Увы, он уже достаточно крепко встал на ноги, чтобы теперь их протянуть. Как ты понимаешь, разговор промеж них вышел короткий, но содержательный. Не знаю уж, как там обстояло дело в деталях, однако сейчас Беранже убит, де Батц за решеткой, а гугеноты уже снаряжаются идти брать штурмом королевскую резиденцию.

– Только этого не хватало! – досадливо процедил я, с трудом удерживаясь, чтобы не сплюнуть на драгоценный вишневый паркет. Всего лишь чуть больше месяца назад, примерно в такой же Обстановке, Мано во главе эскадрона бросился спасать своего короля, и тогда все дело закончилось взрывом Лувра и подавлением Парижского мятежа войсками маршала Монморанси. Сейчас ситуация грозила повториться. Разве что у меня под рукой было всего лишь две сотни фанатиков-головорезов, но зато и войска Монморанси уже под командованием маршала Таванна топтались под Ла-Рошелью, вяло перестреливаясь с повстанцами принца Кондэ. Неплохой подарочек дорогому кузену на светлый праздник!

– Лис, – сказал я, покусывая от нервного напряжения губы, – гугенотов во что бы то ни стало необходимо остановить. Передай им, что это мой приказ и что я отправлю на тот свет всякого, кто посмеет его ослушаться. Пусть стоят в боевой готовности и ждут приказа, но пускать оружие в ход разрешаю лишь в случае нападения на них или на наш двор. А я пойду к королю, быть может, мне удастся что-то сделать.

– Да уж, попытайся, – тихо, чтобы нас не могли слышать лишние уши, проговорил Лис. – А то ведь, ежели наш невольник чести останется париться на нарах, то коронация не состоится. Это ж в карты не гляди. Здесь будет глобальная братская могила, и экскурсоводы будут водить сюда толпы народа и с придыханием рассказывать страшную байку о том, шо тут сталось. Хотя, – он потер переносицу, – может, малеха подождать? Брат Адриэн отправился исповедовать заблудшего барана своей смиренной паствы. Когда вернется, может, ситуация прояснится.

– Возможно, прояснится, но это еще бабушка надвое сказала. К тому же не факт, что его вообще пропустят к Мано.

– Да ну, такое скажешь! – махнул рукой Лис, уже, казалось, несколько успокоившийся и принявший свой обычный деловито-насмешливый тон. – Наверняка у него либо священник местный – школьный корефан, либо вообще начальник тюрьмы в младших классах арифметику списывал.

– Или да, или нет, или может быть. Не думаю, чтобы он узнал нечто такое, что снимет с Маноэля обвинение в убийстве королевского фаворита. Господи, ну почему он не мог убить сегодня утром кого-нибудь другого? Даже двух других, в конце концов! Ладно, ступай к отряду, а я навещу короля. Если вдруг не вернусь…

– Буду считать тебя коммунистом!

– Итальянским горожанином [43] ? – удивленно спросил я. Почему?

– Не вернешься – объясню. Давай, король, ни пуха ни пера!

– К черту! – отчего-то привычно выпалил я и на секунду замер в раздумье. – Лис, почему ты бежал через весь замок, а не воспользовался закрытой связью, чтобы сообщить мне все это?

– И верно! – удивляясь сам себе, проговорил Рейнар. Ты знаешь, как-то даже не подумал.

* * *

Генрих Валуа, вероятно, уже ждал меня в своем пропахшем фиалкой и лавандой зверинце. Со вчерашнего дня, кроме пары легионеров маркиза д'Аржи, перед дверями его покое появились четверо анжуйских жандармов. Еще человек десять латников того же полка расположились кордегардией в двух шагах от заветной двери.

– Сдайте шпагу, сир! – Молодой красавец, темноволосый, с явно гасконским выговором, со знаком полка Анжуйской гвардии у плеча, преградил мне путь, недвусмысленно демонстрируя намерение применить оружие в случае моего отказа.

– Кто вы такой? – нахмурился я. – И по какому праву требуете оружие у своего сюзерена?

– Я – капитан Бернар де Ногаррэ де Ла-Валетт д'Эпернон, – не спуская с меня цепкого, отменно жесткого взгляда, гордо произнес королевский драбант. – И у меня нет иного сюзерена, кроме короля Генриха Валуа. Прошу вас, сир, сдайте шпагу! Не вынуждайте меня призывать караул.

– Это арест? – исподлобья глядя на смуглокожего красавца, мрачно спросил я.

– О нет, – произнес мне в ответ д'Эпернон тоном, в котором слышалось плохо скрываемое сожаление. – Всего лишь предосторожность. Его Величество повелел не пускать к себе вооруженных людей вне зависимости от их титула и звания.

Я невольно усмехнулся. В ярдах двухстах отсюда сейчас находился сильный отряд, готовый по первому знаку ворваться сюда, круша все на своем пути. Воображение услужливо нарисовало мне картинку: д'Эпернон, пытающийся разоружить неистовую лаву гугенотов.

– Ладно, – хмыкнул я. – Раз наш государь ни с того ни с сего стал бояться вида оружия, пожалуйста, примите. – Я протянул гвардейцу клинок. – Да будьте с ним поаккуратнее, он очень дорогой.

– Прошу вас, сир. – Пропуская мои слова мимо ушей, Бернар указал на дверь, из-за которой слышались звуки клавесина и тихое собачье подвывание.

Генрих Валуа был мрачен. Он сидел за невысоким восточным столиком, инкрустированным золотыми и серебряными арабесками, и кормил засахаренными фруктами большущего розоватого попугая, умостившегося на сгибе королевской руки.

– Ваше Величество, – кланяясь государю Франции за два шага, как велел мне этикет, начал я. – Я пришел поговорить с вами об ужасной трагедии, которая столь внезапно обрушилась на нас с вами.

Казалось, только тут Валуа заметил мое присутствие в кабинете. Он перестал подкармливать птицу и с мрачным видом изрек, не забывая, впрочем, почесать увенчанную хохолком голову питомца:

– Ты знаешь, Анри, твой лейтенант убил моего дю Гуа. – Он вперил в меня тяжелый немигающий взгляд своих темных глаз, точно ожидая, что я немедля развею его печаль сообщением, что Луи де Беранже жив.

– Увы, это так, мессир, – печально констатировал я, подводя ближе к уставленному яствами столику. Похоже, кроме несчастного попугая, никто больше не прикасался к изысканным сладостям, расставленным на столешнице. – Я весьма сожалею об этой смерти. Луи, вне всякого сомнения, был вернейшим из ваших слуг. Но вы же сами дворянин, Ваше Величество. Вы знаете, какими безжалостными могут быть закона чести. Мне печально сообщать вам об этом, мессир, но дю Гуа, упокой Господи его душу, действительно прилюдно оскорбил шевалье де Батца и его даму, а следовательно, Маноэль, ведомый теми самыми законами, которые определяют жизнь всякого благородного дворянина, обязан был искать этой. дуэли. В противном случае ему вряд ли нашлось бы место в сообществе людей оружия.

– Но кроме законов, о которых говорите вы, мой дорогой кузен, есть и иные. И эти законы обязательны для всех. Ибо они суть основа всякой державной власти.

– Ваше Величество, ордонанс, изданный вашим дедом, королем Франциском I в 1532 году, призывает дворян в вопросах чести искать справедливого арбитража у государя и лишь затем, в случае если иного решения принять невозможно, стороны должны были решить спор поединком. Мано входит в число моих дворян, и он обращался ко мне, ища справедливости в этом деле. Однако, увы, мне горестно сознавать, что примирение этих двух вернейших паладинов было невозможно. И все же, заметьте, Ваше Величество, шевалье де Батц не поднял руку на Луи, когда тот лежал раненым в руках врагов. Ваших врагов, сир. Более того, он способствовал освобождению мсье дю Гуа! И сейчас разве он атаковал господина де Беранже предательски, из-за угла? Нет, это была честная дуэль. Беда, что она закончилась так, но, к сожалению, государь, Луи уже не поднимешь. Поверьте, мне так же горько осознавать это, как и вам. Мы были малознакомы с ним, но за время, проведенное вместе, успели проникнуться друг к другу весьма приятственными чувствами. – Я печально вздохнул, набирая в легкие побольше воздуха. – И все же не Мано ли мчался, рискуя головой, чтобы успеть привести войска и спасти вас от коварной засады?..

– Вы вновь об этом! – раздраженно поморщился Генрих Валуа. – Оставьте, ради бога! Луи убит, а вы рассуждаете о каких-то глупостях. – Король снял птицу с руки, и та, лишенная ласкового почесывания, обиженно заорала, заглушая беседу двух королей и аккорды клавесина, на котором, услаждая слух Его Величества, по-прежнему играл музыкант придворной капеллы в специальной бархатной шапочке с толстыми наушниками, чтобы лишить придворного виртуоза нежных созвучий возможности подслушать беседы своего монарха. Валуа скривил губы и, подняв с края стола серебряный колокольчик в виде изящной дамы в широких, по моде, юбках, громко зазвонил, точь-в-точь школьный сторож, объявляющий начало перемены. Капитан и его жандармы ворвались в кабинет так скоро, будто все это время стояли за дверью, ожидая вызова. Возможно, так оно и было.

– Д'Эпернон, – недовольно сказал он, глядя на явившихся на его зов анжуйцев, замерших с палашами наголо, – возьмите птицу и чешите ей вот здесь! – Палец августейшего владыки указал франтоватому гасконцу место на голове попугая, которое тот должен обихаживать в ближайшее время. – А теперь уходите! И смотрите, чтобы с Фатимой ничего не случилось! Это подарок османского султана. Анри, о чем ты говоришь?! – подхватывая с китайского фарфора сочную грушу, начал Валуа, лишь только стража покинула его кабинет. – Убит Луи, мой Луи! Мой самый близкий друг! – Король нервно сжал краснобокий плод, и липкий сок потек по его руке, стекая на брабантские кружева. – Все, его больше нет. Он был моим другом, моим наставником, учителем, а его больше нет.

Король, не мигая, уставился на меня, и только сейчас в обманчивом свете восковых свечей я заметил, какие темные круга залегли вокруг глаз завтрашнего полновластного государя Франции.

– Его убил твой чертов гасконец! А ты мне толкуешь об ордонансах, о суде чести. Чего ты хочешь от меня, Анри? Чтобы я помиловал убийцу? Этому не бывать.

– Но это была честная дуэль! – вновь попытался высказаться я, понимая, что попытка эта, по сути, бесполезна.

– Он еще не окреп после ранения! – вскакивая и бросая на стол остатки груши, заорал на меня Валуа, бледнея от ярости. – Да к черту, какое мне дело до этого? В стране есть король, есть закон. И закон этот созвучен закону Божескому, а там, между прочим, сказано: «Мне отмщение и аз воздам!» Аз воздам, ты слышишь, дорогой кузен! Я начну крестовый поход против дуэлей в своей стране, и первый, кого я казню, будет шевалье де Батц. Я отрублю ему голову. Молчи! – вновь закричал на меня взбешенный монарх, делая мне предупредительный жест рукой. – Молчи! Не вздумай мне говорить, что начинать правление с казни – плохая примета. Я не верю в приметы. Во всяком случае, сейчас не верю! А если это грех, то Господь простит мне его, ибо сказано в девятой главе первой книги Моисея: «Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека, ибо человек создан по образу Божию», – наклонившись ко мне, нервно вещал христианнейший король, – Я отменю все ордонансы! Я запрещу дуэль, и это будет благо, только благо для всей Франции! Только королевский суд вправе решать, кто прав, кто виноват!

– Но, Ваше Величество. – Я старался говорить как можно спокойнее. – Я и прошу справедливого суда. Ведь шевалье де Батц – мой дворянин. И мне надлежит чинить над ним справедливую расправу.

– Нет! Нет, Анри, нет! – оскалив в недоброй ухмылке желтоватые зубы, затряс головой Валуа. – И не пытайся обмануть меня! Я не отдам тебе убийцу Луи!

– Но судить его должен королевский суд Наварры!

– И пусть! Пусть должен! Я сам буду судить его!

– Но почему. Ваше Величество? Ведь только что вы сами говорили о власти королевского суда, о власти закона.

– Да потому, мой дорогой Анри; что если бы дю Гуа заколол твоего лейтенанта, я бы, возможно, пожурил его, но уж наверняка не стал бы наказывать. А потому я не верю, что ты отрубишь голову де Батцу.

– Это должен решать суд, – попытался было напомнить я.

– Не-ет уж! – Палец государя замельтешил влево-вправо перед моими глазами. – Король есть помазанник Божий, и если в стране все решает суд, значит, он, по сути, стоит над властью короля. Над властью Господа! Это великий грех! Он нарушает естественный порядок, предначертанный Всевышним! А теперь ступай! Уходи! Я не желаю тебя видеть нынче, Я никого не желаю видеть! Все прочь! И ты прочь. – Валуа схватил лежащий на блюде персик и запустил его в спину музыканта, извлекающего из клавесина божественные звуки Франческа де Милано. Прокричав эти слова, король рухнул на обитый атласом диван и разрыдался, обхватив голову руками.

Я направился к двери. Разговаривать с Генрихом в эту минуту о чем-либо, тем более об освобождении Мано, было абсолютно бессмысленно. В приемной де Ногаррэ, преисполненный оказанной честью, морщась отболи, чесал голову возле хохолка розовоперой Фатиме. Та, как истая барышня, заметив в ухе капитана серьгу с посверкивающим бриллиантом, самозабвенно пыталась вытянуть украшение из мочки незадачливого гасконца. Тот стоически терпел, не решаясь портить развлечение королевской любимице.

– Пошла вон, курица драная! – рявкнул я, хлопая в ладоши возле головы попугаихи.

– Акбар! Акбар! – заорала перепуганная птица, взлетая к потолку и усаживаясь на один из золоченых рожков люстры. – Фатима якши!

– Благодарю вас, сир, – потирая малиново-красное ухо, поклонился д'Эпернон. – Вот ваша шпага.

Я едва ответил на поклон и, вернув клинок в расшитую золотыми пряжками кожаную лопасть, молча зашагал из покоев убитого горем государя. Оставалась еще слабая надежда на мадам Екатерину. Черная Вдова, в отличие от своего сына, терпеть не могла фаворита принца Анжуйского и потому уж точно бы не стала оплакивать безвременную кончину Луи де Беранже. Но и ссориться с Генрихом из-за безвестного гасконского шевалье она также вряд ли захочет. Тем паче что формально с завтрашнего дня, с момента коронации, она становится лишь вдовствующей королевой-матерью, по сути дела, не имеющей никаких особых прав во Франции. Кроме разве что непременных королевских почестей, которые надлежало оказывать ей, где бы она ни появилась. Конечно, на самом деле влияние королевы на любимого сына не слишком ослабевало, но это была уже совсем иная Екатерина Медичи. Мог ли стать мой не в меру горячий лейтенант картой в одной из ее многочисленных интриг? Вполне мог, но на то она и звалась Паучихой, что спасенный благодаря ее невидимым нитям мог сотню раз пожалеть о своем спасении. И все же вариант заступничества моей дражайшей «тещи» нельзя было сбрасывать со счета. Тем более что предпринимать что-то для освобождения Мано было необходимо. Этого, должно быть, ждал сам де Батц, ждала Конфьянс, Жозефина, ждал Лис и две сотни готовых к бою гугенотов, предводительствуемые родными братьями де Батца. Да и будущий король, по всей видимости, также ожидал чего-то подобного, не зря же его покои начинали походить на гвардейскую казарму.

Я совсем уж было собрался идти на поклон к государыне, но тут в голове возник голос Лиса.

– «Капитан! Как там стрелка крутых авторитетов?» – Судя по тону, Рейнар уже был спокоен и, должно быть, собирался сообщить нечто если не радостное, то уж, во всяком случае, внушающее надежду.

– «Отвратительно», – признался я. – «У короля истерика, Он жаждет запретить дуэли во Франции, а для острастки, в назидание остальным, казнить Мано. При этом Генрих то твердит о законе, то о том, что король выше закона».

– «Эт-то точно, королям закон не писан. Вот взять, скажем, тебя: как стал ты королем, так сразу полный…»

– «Шевалье, вы, кажется, хотели мне что-то сообщить», – перебил его я.

– «Ну, я же говорю: полное беззаконие! Лишение лица лицом прав человека. Буквально рта не дают открыть!»

– «Лис, ты говоришь по закрытой связи».

– «Тем более! Ладно, тиран, деспот и сумасброд, делюсь с тобой новостями. Забегал брат Адриэн, Говорил, что видел Мано, который бодр и здоров, чего и тебе желает. Дальше падре пел что-то на тему упования на милость Божью и всяко прочее типа: „Уверовавшие в меня спасутся безо всяких делов“. Ну, то есть галиматья, как обычно. Но говорил он это с таким благостным видом, шо я понял, Господь уже плетет ступеньки веревочной лестницы, по которой нашему бескрышному шевалье суждено по кинуть… как-то там… м-м… святой отец высказался, юдоль слез и обитель печали»

– «Обычно так называют человеческую жизнь», – мрачно заметил я.

– «Вальдар, если бы брат Адриэн говорил и имел в виду то, что имеют в этом самом виду другие, он бы скорее всего сидел бы сейчас в своем соборе и благочестиво размышлял о том, какой из сортов сыра подадут нынче к вечерней трапезе. Однако он здесь и сейчас помелся договариваться, как я понял, на тему изъятия Маноэля по-дебатцки из меню праздничного обеда. В общем, возвращайся, толкни речь перед братиями и дружиной, и будем ждать очередного пришествия нашего преподобного».

– «А если за это время Мано решат перевести из Реймса, скажем, в Фор л'Эвек?» – усомнился я.

– «Капитан, тогда-то уж и вовсе все просто. Мы покидаем коронацию, громко хлопая воротами, и вставляем страже фитили туда, куда они даже не подозревают. На всякий случай я попросил мамашу Жозефину погулять около тюремного замка. Думаю, мимо нее нашего узника совести незаметно не провезут. Так шо жду!»

* * *

Ждать Рейнару пришлось довольно долго. Убедить гугенотов не вносить в сценарий предстоящей коронации такой милый сюрприз, как физическое устранение коронуемого, было весьма непросто. Отважные капитаны Рауль и Гийом де Батц, такие же охотники искушать удачу, как и их младший брат, смотрели на меня хмуро, явно не одобряя и презирая все эти никчемные оттяжки. Гугеноты, по большей мере составлявшие мой отряд, без сомнения, были на их стороне, заставляя лишний раз вспомнить, насколько зыбка и почти иллюзорна моя власть над этим скопищем отъявленных головорезов-фанатиков. Все они видели во мне неустрашимого принца-гугенота, героя обороны Лувра и штурма замка Сен-Поль, но нет ничего эфемернее такой военной славы. Одно только подозрение в робости, пусть даже на самом деле являющееся трезвым расчетом, – и вчерашняя толпа восхищенных поклонников превращается в разъяренную стаю, норовящую затоптать недавнего кумира. В результате мне пришлось клятвенно заверить рвущихся в бой вояк, что ежели к завтрашней ночи Мано не окажется на свободе, я лично поведу их в бой. Это заявление было встречено «на ура».

Вид, в котором я застал свой отряд, вне всяких сомнений, свидетельствовал, что новоиспеченному королю придется немало потрудиться, чтобы спасти свою жизнь, а уж тем более вырвать победу из рук моих бойцов. С момента встречи в лесу Ансени у воинов этого отряда появился особый знак, который сегодня с шиком носили уже все его дворяне, вне зависимости от того, были ли они в тот час на моей стороне, или же поддерживали покойного де ла Ротьера. Вокруг стальных горжетов [44] они со вчерашнего дня надевали завязанную удавкой петлю, с обрывком веревки примерно до середины груди. «Висельники» – так с гордостью теперь именовал себя мезьерский отряд.

Покончив с переговорами, я отправился инспектировать возведение ристалища, установку квинтины и прочие, ожидавшиеся завтра массовые увеселения. Пока что мы сохраняли хорошую мину при плохой игре, и предстоящую коронацию в связи со смертью дю Гуа и арестом де Батца никто не отменял. По уверению Лиса, время от времени прорезавшегося на канале закрытой связи, брат Адриэн еще не возвращался и никаких новых сведений из мест заключения на волю не поступало.

Во время обстоятельной беседы с фейерверкером в моем сознании возник очередной посетитель, ясновельможный пан Михал. Его появление отвлекло меня от размышлений о том, что мадам Екатерина весьма своевременно назначила меня распоряжаться огненной феерией и что сэкономленный на праздничных салютах порох вполне можно будет использовать для новоизобретенной фигуры «взлетающая башня тюремного замка». Я бы, пожалуй, еще поразмыслил на эту тему, обдумывая наилучшее устройство всех деталей предстоящей операции, однако Вагант требовал моего внимания. Насколько я мог видеть, он находился перед дверью в коридоре сравнительно чистом, но отнюдь не напоминающем дворцовый. Должно быть, перед тем, как активизировать связь, он постучал, потому что спустя мгновение дверь отворилась.

– Вы? – донеслось из комнаты. Перед глазами пана Михала возникло очаровательное личико Шарлотты де Сов, изрядно побледневшее с момента нашей встречи. Судя по покрасневшим глазам, все это время прелестная обольстительница предавалась отчаянию, и наш резидент вполне мог быть соседом с нижнего этажа, пришедшим поинтересоваться, отчего это в его комнате льет с потолка.

– Что вы здесь делаете, мсье? – удивленно вопросила синеокая дива.

– Спасаю вас от гибели, мадам, – вальяжно произнес высоченный шляхтич и сделал шаг вперед, оттесняя в глубь комнаты женщину, достававшую ему едва до середины плеча. За его спиной захлопнулась дверь. – Сударыня, мне известно о ваших злоключениях. Не спрашивайте откуда. Моя работа знать о том, что говорится один на один в запертых кабинетах. Вы в великой опасности, мадам. Королева не простит вам промаха! Сегодня Ее Величество уже встречалась с Козимо Руджиери. Как вы думаете, зачем?

Лицо госпожи де Сов еще более побледнело и стало совсем бескровным.

– Если так, то я обречена, – почти прошептала она. – Но ведь там, в кабинете у Ее Величества, я уверена, был не Генрих Бурбон. Да-да, я уверена в этом! Но как это можно доказать?! Увы, это невозможно.

– Не надо хоронить себя раньше времени, мадам. – Пан Чарновский, как истинный галантный кавалер, хозяйским жестом приобнял красавицу и привлек ее к своей широкой груди. Та не сопротивлялась, лишь поудобнее устроилась, чтобы не оцарапать щеку усыпанной бриллиантами звездой, украшавшей камзол вельможного шляхтича. – Я вам верю, Шарлотта, – драматически изрек Дюнуар, наполняя пафосом каждое слово. – Вы, вероятно, знаете, я представляю при дворе нашего круля Францишека. Вы всегда были дороги ему. И он не простит мне, если такая прекрасная пани погибнет из-за какого-то пустяка.

– Франциск по-прежнему любит меня? – чуть приходя в себя, пролепетала прелестница.

– О, мадам, разве может благородный пан, увидевший вас однажды, забыть такую неземную красоту? – Без сомнения, комплименты Мишеля Дюнуара попали на хорошо возделанную почву. Настроение собеседницы моего доброго друга заметно улучшилось, и щеки начали приобретать прежний румянец. Наверняка сейчас она уже представляла себя всевластной королевой Речи Посполитой, восседающей на троне в краковском замке в окружении вельмож, закутанных в меха и Увешанных золотом. Должно быть, и пану Михалу нашлось уютное местечко в далеко уходящих мыслях отставной красавцы «Летучего эскадрона».

– Чаривна пани, – вновь начал пан Михал, – никто не знает, что я здесь. Я снял соседние номера для своего друга – князя Якуба Святополк-Четвертинского, прибывшего на коронацию с подарками брату короля Францишка. Он куртуазный кавалер и с радостью возьмет такую очаровательную спутницу с собой, обратно ко двору нашего нового круля.

– Но что я должна делать? – уже вовсю включаясь в игру, спросила Шарлотта де Сов.

– Если не ошибаюсь, это ваш возок стоит внизу у входа в гостиницу и ваши слуги грузят в него вещи?

– Мой, – вновь расстраиваясь и горестно вздыхая, подтвердила красавица.

– Значит, именно вас мадам Екатерина поручила сопровождать тем пятерым легионерам, которые ждут внизу?

– Увы, мсье, меня, – с подступающими рыданиями кивнула Шарлотта.

– Прекрасно. Сделайте так: накиньте на плечи дорожный плащ, наденьте капюшон и спуститесь к карете. Затем, не доходя пары шагов, вспомните, что оставили наверху перстень, драгоценное колье, веер… Впрочем, не важно то. Лишь бы эту вещь можно было долго искать. Вы не под арестом, поэтому сможете свободно вернуться сюда. Вы снимете одежду, и я передам ее одному юному пажу князя. Он заменит вас в карете. На первой же стоянке этот ловкий малый сбежит, оставив стражу в дураках.

– Но платье долго снимать, – неуверенно начала госпожа де Сов. – Шнуровка корсажа отнимает много времени.

– Не сомневайтесь, – сказал пан Михал, улыбаясь в густые темные усы. – Я помогу вам, мадам.

Изображение исчезло и в следующий раз появилось довольно не скоро. Насколько я мог судить по возникшей перед моим внутренним взором картине, помощь моего друга зашла довольно далеко и теперь больше напоминала психологическую реабилитацию. Очаровательная головка красавицы по-прежнему покоилась на плече пана Михала. Вот только сброшенный камзол валялся чуть поодаль, а само плечо, как, впрочем, и все остальное тело коронного шляхтича, возлежало на перине в задернутом занавесью алькове.

– …Когда мы сбежали из Лувра, Генрих все рвался в Ла-Рошель. Этот противный Ларошфуко тянул его туда, точно упрямый мул, возвращающий жернов мельницы. Но мне удалось отговорить Анри. Он и сам понял, зачем ему присоединяться к Кондэ, который сейчас решил возглавить гугенотов, и стать первым, если не по рождению, то по влиянию? Так, во всяком случае, говорил мне мой Анри. Он смеялся:

«Зачем лезть в драку? Пусть старый медведь хорошо намнет бока молодому хорьку, а я появлюсь как раз тогда, когда косолапый устанет и наступит самое время пустить ему кровь».

– Должно быть, под хорьком Генрих подразумевал Кондэ, а под Медведем маршала Таванна. Он действительно в последнее время стал на него похож, – прокомментировал резидент Речи Посполитой.

– Возможно, – пожала плечиками мадам де Сов, гладя тонкими пальчиками мощный торс пана Михала. – Какое мне до этого дело? Все было так хорошо, если бы не мерзкий Рони!

– Да, я знаю вашу историю. Но интересно, если человек, которого вы видели во дворце Екатерины Медичи, не Генрих Бурбон, то где же тогда истинный Беарнец?

– Откуда мне знать? – нахмурилась прелестная Шарлотта. – Это же просто наваждение какое-то! Этот человек похож на Анри как две капли воды, говорит его голосом, но, клянусь вам, это не он.

– Почему ты так решила, дорогая? – томно накручивая пепельно-русый локон красавицы на палец, проговорил Дюнуар.

– Он двигается как-то по-другому. Я не могу этого объяснить… К тому же что делать Генриху в Реймсе?

– Ты же знаешь, он приехал сюда вместе со своей женой, чтобы участвовать в коронации. И, похоже, королева-мать весьма любезна со своим вновь обретенным зятем.

– Не понимаю… Колдовство какое-то! И он узнал меня, точно мы вчера расстались. – Красавица ошарашено замолчала, наверное пытаясь найти разумное объяснение происходящему. – А как же тогда быть с войсками в Нераке?

– Какими войсками? – насторожился пан Михал.

– Перед Рони приезжал дю Плесси-Морней, и он говорил, что в Нераке Генриха уже ожидают четыре полка. И Рони, кажется, тоже что-то говорил об этом городе.

– «Ну вот, кажется, и сыскался твой пропавший двойник», – с нескрываемым торжеством в голосе провозгласил Мишель Дюнуар. – «Теперь-то мы его не упустим».

– «Сыскался», – печально вздохнул я, отчего-то сейчас особо остро ощущая всю никчемность этой мышиной возни вокруг трона. – "Вот только теперь объясни мне, бога ради, зачем же все-таки затеяна эта суета со спасением Генриха Наваррского и его подменой?

– "Ты что, серьезно, Вальдар? М-да, нашел время! Тут лекция часа на три. Шарлотта мне такой паузы не простит. Ладно, попробую вкратце, пока мадам переводит дыхание. В общем, так. У профанов есть выражение: «Войны начинают, когда хотят, а заканчивают, когда могут». Кстати, Макиавелли ляпнул от большого ума. Думаю, не надо объяснять, что это полная ерунда. Войны начинаются, когда скапливается достаточная масса отрицательной энергии. И все монархи и правители мира не могут с этим ничего поделать. Сейчас этот мир напоминает бомбу с горящим фитилем. Посуди сам, католические Испания, Италия, Священная Римская империя, уже присоединившиеся к заморским богатствам. Против них Британия, Голландия, Швеция, большинство германских княжеств, изрядная часть Швейцарии, которые только планируют наложить лапу на заморские колонии.

Все эти страны на сегодняшний день только ждут сигнала, чтобы наброситься друг на друга. А фитилем здесь является Франция. Стоит в ней всерьез разгореться этой идиотской религиозной войне, Испания выступит на стороне Лиги, Британия поддержит гугенотов, и пошло-поехало. Все одно за одним, по принципу домино. Насколько такое развитие событий фатально для, этого мира, сказать тяжело. Для сравнения, после войны, которая началась в нашем мире меньше чем через пятьдесят лет от сегодняшнего дня и которая длилась следующие тридцать лет по всей Европе, в Германии Церковью было официально разрешен многоженство. Чтобы хоть как-то восстановить уровень населения. В других странах положение было немногим лучше. И это лишь жалкий отголосок той бойни, которая могла бы случиться если бы Генрих Наваррский после всех треволнений не пришел к власти во Франции. Именно ему при помощи мудрых министров удалось хотя бы на время загасить зажженный фитиль, а такое, поверь мне, под силу даже не одному на миллион".

– «Все равно мне он не нравится».

– «Cue, мой славный пан, твои личные проблемы. Вон Шарлотте очень даже нравится. Но если, паче чаяния, Генрих погибнет, бомба таки рванет. И накопившийся отрицательный заряд, раскручиваясь, ударит по сопределам, провоцируя в них не менее кровавые катаклизмы. Знаешь, был когда-то на Руси такой город – Китеж. Хороший был город, стоял, никого не трогал. Пока не прокатилась по нему волна одной только, правда, довольно крупной семейной ссоры. С тех пор только отражение в водах озера от Китежа и осталось, А ты говоришь Генрих Бурбон!»

– Дорогой, – послышался требовательно капризный голосок мадам де Сов. – Мне опять страшно!

– Ну что ты, звезда моя! Я здесь, с тобой. Я никому не дам тебя в обиду!

* * *

Я возвращался во дворец, вполне удовлетворенный инспекцией порученного мне хозяйства. Впрочем, в этом можно было не сомневаться: герольды, фейерверкеры, ружейные капитаны – все, вплоть до последнего плотника, сооружавшего трибуны и ограждения ристалища, и без меня прекрасно знали свое дело. Роль главного маршала, которую уготовила мне мадам Екатерина, была во многом номинальной, и потому, сопровождаемый полевыми маршалами, я бесцельно обходил штурмовой городок, который завтра должен был пасть под ударами доблестных рыцарей молодого короля. Проверял, надежно ли врыты столбы для боя по итальянским правилам, одобрял расцветку и рисунок тканей, которыми должны были украшаться королевская ложа и скамьи, предназначенные для пребывания прекрасных дам, заботился о коврах для покрытия сидений на почетных местах и бархатных подушечках с золотыми кистями, которыми надлежало подмащивать нежные седалища именитых гостей. Турнир обещал быть роскошным, какими только и бывают подобные увеселения почтенной публики в дни коронаций, рождений наследников и венценосных свадеб.

В покоях короля Наваррского, о чем-то оживленно беседуя с Лисом, уже дожидался брат Адриэн. Увидев меня, он благословил входящего и, пожелав мне мира, предложил прогуляться по двору, дабы он мог усладить наш слух достойной случая проповедью.

– Дети мои, – начал благочестивый монах-бенедиктинец, спускаясь по лестнице, чуть придерживая длинные полы своей черной сутаны. – Прежде всего я должен передать вам поклон от шевалье де Батца и сообщить, что он жив и отменно здоров, не считая пустой царапины на руке. Он уверяет, что дуэль состоялась по всем правилам, при ассистентах с обеих сторон, и что он вовсе не намеревался убивать мсье дю Гуа, ибо, как правильно отметили вы, Ваше Величество, оскорбление сие можно было смыть малой кровью. Маноэль утверждает, что неосторожный выпад господина де Беранже виной его несчастной гибели. Не могу точно сказать, так ли это, но так об этом повествует ваш лейтенант. – Монах шел, искоса поглядывая на нас, вероятно, отслеживая реакцию слушателей, медленно перебирая свои крупные четки. – Однако должен вам напомнить, господа, на все воля Божия.

– Злосчастная судьба! – печально вздохнул я. – Я когда-то рассказал Луи о знаке, который мог указать на местонахождение баснословных сокровищ, некогда укрытых тамплиерами. Письмена, указующие на точное место древнего клада, были вырезаны на могильной доске последнего пристанища дальнего предка мсье дю Гуа, некоего Ги де Беранже, сьера де Колля. На свою беду, Луи нашел это захоронение среди развалин Жизора. Я велел ему похоронить прах последнего тамплиера, знавшего тайну сокровищ. Но де Беранже не успел, его обнаружили мятежники Гиза, которые надругались над прахом и в невежестве своем сожгли в костре доску с тайными знаками.

– Капитан… В смысле, мессир, ты мне эту байку уже рассказывал, – вмешался нетерпеливый Лис. – Утри слезу, шо за ностальгические песнопения? Нам Мано нужно вытаскивать, а ты тут плач по коронелю устраиваешь!

– На постоялом дворе раненый дю Гуа прочитал мне катрен из девятой центурии Нострадамуса. Там строки: «Кто вскроет найденный тайник и не закроет его тотчас же, поплатится бедою». Тогда я не придал этому большого значения. Но посуди сам, все, кто надругались над могилою Ги де Беранже, уже мертвы. Дю Гуа мертв. Выходит, что следующий – я? Ведь именно я указал Луи местонахождение тайника.

– Сир, ты бахнулся совсем с этим Пострадамусом Настрадательным! Кроме вышеупомянутых тобою свежих мертвецов, во Франции за последнюю неделю померла хренова туча народу. И это не считая крупного рогатого скота, свиней и прочей пернатой живности. Всех их тоже прикажешь зачислять в безвинные жертвы зияющей пасти жизорской могилы? – На последних словах Лис глумливо завыл. – Пока ты двинешь свои августейшие кони, не один рак на этой самой горе в том самом замке свистнет! И вообще, насчет злосчастной судьбы королевского фаворита у нас, кажется, никаких вопросов нет. У нас проблемы с горестной участью твоего лейтенанта, который, заметь, не имеет никакого отношения ни к сокровищам тамплиеров, ни к урочищам мухоморов, ни к выносливости боливаров, ни вообще к каким-либо фокусам в этом духе.

– Дети мои!. – примиряюще вмешался брат Адриэн, должно быть, еще не привыкший к яростным перепалкам короля Наваррского и его адъютанта. – К чему эти ссоры? Спасение господина де Батца всецело в наших руках, и мы должны возблагодарить Господа, в милосердии своем пославшего нам такой шанс. Но прежде, чем я расскажу о нем, позвольте мне поведать о смирении и милосердии, которые подобают каждому христианину.

– Валяй! – хмуро бросил д'Орбиньяк. – Если ты без этого не можешь, крути на полную катушку, только поскорей.

Бенедиктинец кивнул, пропуская мимо ушей неучтивые слова Рейнара.

– Как вам, должно быть, известно, монастырская братия обедает за одним столом. Монах не имеет права жаловаться на качество пищи, ни даже подзывать брата келаря и делать знаки братьям, разносящим еду, если вдруг то или иное блюдо по оплошности не положено в стоящую перед монахом миску. Ибо это деяние было бы нарушением приличествующего клирику смирения. – Брат Адриэн назидательно воздел вверх палец.

– Хороши порядки, – хмыкнул Лис, представляя себя на месте обиженного.

– Воистину они мудры, – продолжил монах. – Ведь сосед такого неудачливого брата, как велит ему долг милосердия, обязан обратить внимание келаря на то, что его собрат лишен какого-либо блюда.

Однажды случилось так, что одному из братьев бенедиктинцев в похлебке попался маленький мышонок, скорее всего случайно упавший в котел и там нашедший свою погибель. Что делать? Есть такую похлебку нельзя, но позвать брата келаря не позволяет устав.

– Ну-ка, ну-ка! И что же предпринял этот святой отец? – заинтересованно спросил Лис, всегда ценивший в людях сообразительность.

– Он призвал себе келаря с вопросом: «Скажите, отче, разве брат Робер, – а именно так именовали его соседа, – не имеет права на мышь?»

– Браво! Браво! – расхохотались мы, аплодируя находчивости неизвестного монаха.

– Это я говорю к тому, – вновь продолжил наш капеллан, – что для спасения нашего соратника вам, мсье Рейнар, сегодня надлежит встретиться с одним незнакомым человеком, который не менее нас заинтересован в том, чтобы Мано оказался на свободе и как можно быстрее и дальше отсюда. И на этой встрече, господин д'Орбиньяк, вам весьма к лицу будут смирение и милосердие.

– Ну что ж, я готов! – Лис расправил плечи. – Куда идти?

– Нынче вечером, когда стемнеет. Таверна «Коронованный олень». Подойдите к задней двери и постучите. Тук-тук, тук-тук-тук, тук. Вас проведут.

– Ну что ж, вечером так вечером, – согласился напарник.

– Кстати, преподобный отец, – начал я, вспоминая утренний рассказ пана Чарновского о бывшем викарии парижского архиепископа, нашедшего себе убежище в свите папского нунция. – Здесь в Реймсе сейчас находится преподобный Рауль де Ботери. Быть может, он вам знаком по Парижу?

– Немного, – кивнул головой брат Адриэн, останавливая на мне задумчивый взгляд.

– Вы не могли бы организовать мне встречу с ним?

– Попробую, сын мой. Но при условии, что встреча состоится в моем присутствии. Сами понимаете, вы все же гугенот, и секретарю кардинала Солертини не пристало разговаривать с вами наедине.

– Я согласен. Сегодня вечером!

Глава 24

Опасность всегда угрожает тем, кто ее боится.

Бернард Шоу

Остаток дня был заполнен многочисленными хлопотами. Брат Адриэн вновь отправился в тюремный замок, утверждая, что у Мано сейчас самое время исповедоваться и очистить душу от грехов, ибо последний раз бравый гасконец посещал исповедь, должно быть, еще в день первого причастия. Я не расспрашивал, каким образом духовнику королевы Наваррской удалось проникнуть в стены тюрьмы, поскольку вполне уже имел возможность убедиться в обширности его связей. Да и то, что святой отец сам не пожелал поведать о подробностях очередного успешного дела, говорило само за себя. Тут уж, как гласила старинная французская пословица, не хочешь слышать уклончивых ответов – не задавай нескромных вопросов.

Спустя полчаса после ухода монаха гербовый король Франции, досточтимый Дени Мону, принес мне длинный список дворян, пожелавших принять участие в завтрашнем турнире. Мне надлежало прочесть имена и описание гербов благородных кавалеров, собравшихся выступать на ристалище либо под королевскими лилиями, либо под знаменем с лотарингским тестом, которое нес в бой муж принцессы Клод Валуа, герцог Карл Лотарингский. В сущности, это было пустой формальностью. После тщательной геральдической экспертизы все внесенные в списки рыцари были признаны турнироспособными, но по правилам моя подпись должна была скреплять оба предоставленных мне листа.

Когда стемнело и городская стража запалила факелы для освещения перекрестков; когда в окнах домов жильцы второго этажа выставили фонари, чтобы хоть этим убогим светом вырвать из мрака мощенные лишь по центру улицы; когда воришки и разбойники вылезли из своих нор, чтобы отправиться на охоту за чужими кошельками, шевалье Серж Рейнар Л'Арсо д'Орбиньяк отправился в таверну «Коронованный олень», где ждал его неизвестный, желающий принять активное участие в освобождении из застенков нашего вспыльчивого друга. Честно говоря, попытки представить, кто бы это мог быть и с чего бы вдруг ему вздумалось страстно желать освобождения де Батца из-под стражи, не дали результатов. Брат Адриэн также не пожелал внести ясность, сообщив лишь экклезиастовское: в многознании много печали. Потому мой напарник шел на рандеву, как молодой любовник на тайную встречу к супруге злобного правителя: в кольчуге под одеждой, при шпаге и с заряженными пистолями.

Там же, в «Коронованном олене», в этот час находилась и мамаша Жозефина, смененная со своего поста нашим британским волонтером Уолтером Рейли. В случае засады подмога пожалуй, и невеликая, но пара весьма наблюдательных глаз в таком деле явно не помеха.

Рейнар зашел в таверну, осмотрелся, пропустил стаканчик анжуйского и, убедившись, что все более-менее спокойно, направился, как было договорено, к черному ходу. Условный стук; не слишком сотряс полускрытую в зарослях плюща дверь, но отворилась она моментально. Вероятно, открывший ее слуг" со светильней уже давно поджидал дорогого гостя. Из зала сюда доносились громкие песни подгулявших посетителей, но, судя по разлаженным голосам, которыми пелись эти разухабистые куплеты, даже если среди гостей заведения и находились соглядатаи, они уже были изрядно пьяны. Впрочем, кто знает, кто знает.

Слуга провел Лиса по коридору мимо кухни к вместительной бочке, судя по всему, служившей для; охлаждения напитков в летнее время. Дойдя до ледника, он уперся плечом в деревянное брюхо, и емкость отодвинулась, показывая спрятанную за ней дверку. Чтобы войти в нее, и мне пришлось бы нагнуться, не говоря уже о рослом д'Орбиньяке. За темным Провалом потайного хода огонек светильни выхватывал узкую лестницу, ведущую на второй этаж.

– Идите, вас ждут, – напутствовал слуга.

Лис покачал головой и, кряхтя, полез в тайник. За его спиной послышался скрипящий звук. Судя по тому, что свет, и без того весьма зыбкий, окончательно исчез, бочка со льдом вернулась в исходное положение. Что и говорить, место для встречи было выбрано со вкусом! Пожелай сейчас неизвестный доброхот всадить пулю в грудь д'Орбиньяка, и разыскивать тело можно было бы до скончания века.

По-видимому, подобные мысли крутились и в голове напарника. Он осторожно, медленно поднимался вверх, левой рукой ощупывая пространство перед собой, но не снимая правую с рукояти пистоля. Впрочем, идти пришлось недолго. На втором этаже, едва-едва он поднялся, открылась еще одна дверь, на этот раз служившая входом в крошечную затхлую комнатенку, начисто лишенную всяких намеков на окна.

– Мир входящему! – торжественно провозгласил крупный, видный мужчина лет тридцати пяти, должно быть, уже заждавшийся лисовского визита.

– И вам добрый вечер, – оглядываясь, кивнул Лис, переступая порог.

Освещенная семью горящими свечками, комната не оставляла ни малейших сомнений в своем первоначальном предназначении. А если таковые у кого-то и закрадывались, то свиток Торы над дверью и звезда Давида, начертанная на стене, окончательно подтверждали первоначальный диагноз.

– С кем имею честь? – стараясь выглядеть заправским шевалье, процедил Лис.

– Мое имя Оливье.

– Оч-чень хорошее имя. Мне оно всегда нравилось. Особенно по праздникам, – не удержался от комментариев д'Орбиньяк.

– Благодарю вас, мсье. – Мужчина, закутанный в длинный черный плащ с откинугым капюшоном, походил на монаха-бенедиктинца, однако отсутствие тонзуры и место, где была назначена встреча, не оставляли сомнений, что к святым отцам хозяин имеет весьма отдаленное отношение. – Не желаете ли чего-нибудь выпить? – Оливье указал на маленький столик, отделенный ширмой от молельни. – Сегодня в городе пьют только анжуйское. Половину сбора ратуша постановила преподнести в дар королю. Но если вы желаете, можно и бургундского. Или бордо.

– На ваш вкус, – махнул рукой Лис, не слишком жаловавший столь несерьезные напитки. – Однако, почтеннейший, я так понимаю, шо мы собрались здесь узким кругом ограниченных лиц не для того, чтобы пропустить по чарке за здоровье будущего короля. – Хозяин молча кивнул, озабоченно потирая одну руку другой, вероятно, не зная, с чего начать. По всему было видно, что волнение мешает ему говорить. Капельки пота, проступившие на его лбу, и бархатная полумаска, небрежно брошенная на стол, свидетельствовали об этом с полной определенностью.

– Видите ли, – немного запинаясь, начал он. – Я хочу сделать вам предложение.

– От которого я не смогу отказаться! – радуясь неизвестно чему, закончил за собеседника Лис.

– В-вероятно, – согласно кивнул псевдомонах, усаживаясь за стол и приглашая Рейнара следовать его примеру. – Во всяком случае, я на это надеюсь. Я могу помочь вам достичь того, что требуется вам. Вы же, в свою очередь, дадите взамен то, что необходимо мне.

Оливье откупорил бутылку и выпустил из нее искристо-золотую струю в стоящие на столе серебряные кубки.

– Сколько? – не вдаваясь в дипломатические экивоки, выпалил Лис.

– Вы говорите о деньгах? – переспросил хозяин, поднимая кубок.

– Нет, о женах в гареме турецкого султана! – съязвил д'Орбиньяк. – Конечно о них, о чем же еще! Сколько вам нужно, чтобы Мано сегодня, на худой конец завтра, оказался на свободе?

– Ни одного ливра! Ни одного маленького денье! Ни пол су! – торжественно ответил таинственный доброжелатель. – Лехаим [45] ! – Он опрокинул себе в рот содержимое кубка, и Лис, не заставляя себя упрашивать, тут же последовал его примеру. Кто бы ни был господин Оливье, он шел на большой риск, впуская чужака в святая святых. Но это был оправданный риск. Он требовал ответного доверия.

– Шо такое, дражайший? В честь шабата выдача узников из королевских застенков производится бесплатно? Когда те, кто желает с меня что-то поиметь, не желают брать деньги, я начинаю опасаться, как бы мне это не обошлось слишком дорого.

– О нет. мсье, что вы! – замахал на него руками Оливье. – То, что нужно мне, не представляет для вас никакой ценности.

– Милейший, вы шо же, думаете, шо я храню у себя несносные сандалии Моисея, в которых он сорок лет водил ваш народ по пустыне? Промашечка. Я оставил их в родовом замке.

– Мсье, – пропуская колкость д'Орбиньяка мимо ушей, продолжил человек в черном, – мне нужен всего лишь клочок бумаги.

– Черновики скрижалей Завета! – хлопнул себя по лбу Лис. – Как я сразу не подумал!

– Шевалье, будьте любезны оставить ваши неуместные шутки! Я пришел сюда, рискуя потерять все, что нажито четырьмя поколениями нашей семьи, и не намерен выслушивать ваши глупые остроты! Если вы отдадите то, что нужно мне, завтра господин де Батц будет на свободе. Если нет, давайте разойдемся и, даст бог, больше не увидимся.

– О! – уважительно произнес мой адъютант. – Совсем другая речь. За это стоит выпить. Итак, я весь внимание.

– Мне нужна расписка, которую неделю назад вы взяли с судебных приставов на старой Руанской дороге неподалеку от замка Аврез, – все еще обиженно выпалил незнакомец.

– Как интересно. – Лис удивленно воззрился на собеседника. – Вы собираете редкие рукописи? Могу предложить вам кое-что весьма занятное. Скажем, дневник Понтия Пилата. Или трагедии Нерона.

– Вы опять за свое, мсье. Вас что же, не интересует судьба шевалье де Батца?

– Ну, честно говоря, мы с ним временами ссоримся. У него несносный характер! Он все норовит проткнуть кого-нибудь шпагой, в то время как я, – Лис гордо расправил плечи, – обычно использую пистолет. Но, господин Оливье, вы правы, мне действительно не слишком нужен тот клочок бумаги, на который вы претендуете. Однако, прежде чем я отдам вам его, будьте любезны ответить мне на два вопроса. Вопрос номер раз: зачем эта расписка вам и откуда вы о ней вообще знаете? И номер два: каким образом вы планируете вывести Мано из тюрьмы?

Хозяин пристально смотрел на Рейнара, очевидно, прикидывая в уме, стоит ли открывать дотошному гасконцу тайну, которую он до сего момента старательно пытался сохранить.

– Если же вы думаете, что без вас мы не обойдемся, советую вспомнить, что буквально пару недель назад Генрих Наваррский с тринадцатью своими людьми благополучно штурмовал хорошо укрепленный замок Сен-Поль в Париже. Сейчас у него под рукой две сотни воинов, и этого на весь Реймс хватит за глаза. А посему, реб Оливье, молвите слово, не изображайте из себя графа Монте-Кристо.

– Хорошо, – смирясь с необходимостью говорить начистоту, махнул рукой незнакомец. – Вы спрашиваете, зачем мне расписка? Пожалуйста. На ней, если помните, две подписи: Пьера Коше и Рене Шанфлера. Рене – мой младший брат. Нас пятеро братьев, и все мы – уроженцы Реймса. Хотя Рене и приходится утверждать, что он рожден в Париже, иначе не видать бы ему должности судебного пристава как своих ушей.

Мой прадед прибыл сюда из Баварии, когда герцог Людвиг выгнал евреев из своих владений. Здесь он крестился и стал хозяином этой самой таверны. Мой дед наследовал ему. Отец, в молодые годы разносивший вино посетителям, закончил свои дни членом ратуши, а его брат-близнец, мой дядя, стал аббатом Сент-Этьенского монастыря. Я же три года тому назад купил себе должность сюрвальена [46] реймской епархии. За огромную взятку нам удалось сделать Рене коренным парижанином. Третий наш брат в этом году стал секретарем здешнего суда. С четвертым вы только что виделись, а пятый совсем еще мал. Мы словно пальцы на руке, сжатые в кулак, пробиваем себе путь в этой жизни! Теперь же, если всплывет эта злосчастная расписка, а на суде над шевалье де Батцем она непременно всплывет, карьера Рене будет погублена.

Затем обнаружится подлог в документах о его происхождении. Тогда уже не поздоровится и мне. Ведь писарь, подчистивший строку в церковной книге, сразу же укажет на того, кто дал ему за это деньги. Скажите мне, шевалье, стоит ли крах надежд большой дружной семьи какого-то несчастного клочка бумаги?

– Ну, если вы так хотите его заполучить, то, вероятно, стоит. Однако я сегодня щедр и готов поторговаться, – заверил реймского сюрвальена Лис. – А потому вернемся ко второму вопросу.

– Все очень просто. – Губы Оливье сложились в хитрую улыбку. – Завтра коронация, на улицах будет великое множество народу. Городской стражи недостаточно, чтобы поддерживать порядок в Реймсе и его окрестностях. Поэтому в тюрьме останется только треть обычной охраны. Понятное дело, это великий секрет, но не от меня. Завтра утром в честь престольного праздника в тюрьму доставят большую бочку вина. Заметьте – это не моя затея. Вино и еду заключенным поставляют братья алексиане, согласно обету пекущиеся об узниках. Вино будет отменного качества, лишь самую малость сдобренное, как бы это сказать, специями.

– Откуда вы знаете об этом? Вам завтрашнее меню почтовым голубем передали?

– Я же говорил, у моего отца тоже есть братья. И один из них – крупнейший торговец вином в округе. Мне, как смотрителю тюрем епархии, доподлинно известно, что большая часть присылаемого милосердными братьями алексианами не доходит до тех, кому оно предназначалось. У меня уже готов доклад о творящемся безобразии господину де Бирагу, канцлеру Франции. Я буду нещадно бороться с этим злом, и уснувшая в День коронации стража будет великолепным примером гнусных злоупотреблений. Также в своем докладе я обличаю то попустительство и преклонение пред сильными мира сего, которое практикуется некоторыми тюремщиками.

Вы представляете, мсье д'Орбиньяк, сегодня, инспектируя местный тюремный замок, я встретил в камере известного преступника и душегуба Мано де Батца духовника Ее Величества королевы Маргариты Наваррской! Конечно, святой отец увещевал заблудшего грешника покаяться, но порядок есть порядок. Я был вынужден просить почтенного брата Адриэна покинуть стены тюрьмы.

Тем более что в замке есть свой исповедник. Завтра во время коронации он придет к господину Мано, – Оливье сделал длинную паузу, лукаво глядя на Лиса, точно дожидаясь похвалы своему хитроумному замыслу, – и останется в камере в его одежде. Сам же шевалье де Батц в сутане доминиканца выйдет на волю, а дальше уж ваша забота, – развел руками смотритель тюрем.

– Ага, а надзиратель в коридоре пожелает ему доброго пути, – настороженно поинтересовался Лис.

– О, я вижу, вы разбираетесь в нашей кухне. Надзиратель абсолютно надежен, у него нет другого выбора. Если завтра он не сделает то, что должен, послезавтра реймскому суду станет известно, что этот негодяй собрал банду бывших узников и добрая треть грабежей и убийств в городе происходит по его указке. Но как только злодей выведет шевалье за ворота тюрьмы, он волен бежать и скрыться. А о том, что я вам поведал, суд узнает дней через десять. Вот, собственно говоря, и все.

– Пожалуй, план вполне хорош, особенно для новичка. В вас чуть не погиб большой талант! На вас определенно стоит обратить внимание.

– Благодарю, мсье. Итак, вы получаете то, что нужно вам. Затем, скажем, приносите сюда же то, что необходимо мне. Передайте расписку человеку, который провел вас сюда.

– Что ж, по рукам! – немного подумав, кивнул Лис. – Кажется, вполне честная сделка. – Он пристально посмотрел на мэтра Оливье, явно желающего еще что-то сказать. – Или я что-то упустил?

– Господин д'Орбиньяк, – понижая голос до шепота, вновь заговорил сюрвальен. – Я знаю, вы имеете большое влияние на короля. Передайте ему вот что. Мой дядя, один из братьев моего отца, большой знаток Каббалы, утверждает, что все знаки, как небесные, так и земные, неумолимо свидетельствуют о том, что Генрих III будет править совсем недолго и что наследовать ему будет он, Генрих Бурбон. И… – Он замялся.

– И?.. – подбодрил его влиятельный вельможа короля Наваррского. – Я слушаю. Весь внимание.

– И если Его Величеству будет угодно поставить предикт «де» перед фамилией Шанфлер, то более верных и преданных слуг ему не сыскать во всей Франции.

– А, вы об этом! Я передам ему вашу просьбу, – с видом плохо скрываемого высокомерия заверил просителя д'Орбиньяк, неисправимо гыгыкая на канале связи. – «А шо. Капитан, хороший гешефт. Мы ему по одному „де“ на каждого члена семьи, ему лично можно кроме „де“ еще и „ла“, а если вдуматься, черт с ним, пусть подавится, еще и „фон“, а он нам Мано на блюдечке с голубой каемочкой. Как говорится, наши дела стоят ваших „де ла“.» – Он хотел еще что-то добавить, но тут вошедший в мой кабинет благочестивый бенедиктинец смиренно напомнил, что нынче же ночью у нас планируется еще один визит к его преподобию господину де Ботери, секретарю папского нунция.

* * *

Стража у дворца архиепископа скрестила было алебарды перед поздними гостями, но, разглядев в свете поднесенного фонаря лица визитеров, отворила калитку, впуская нас во владения его высокопреосвященства.

– Похоже, вас здесь знают, – наклоняясь к уху спутника, негромко проговорил я.

– Разве в этом есть нечто удивительное, сын мой? Вещи куда более дивные мы видим перед собой всякий час, но не придаем им должного значения.

Возможно, брат Адриэн намеревался вновь пуститься в пространные повествования о деяниях святых и подвижников, но покои кардинала Солертини, в свите коего состоял бывший викарий парижского архиепископа, находились в крыле дворца, стоящем совсем рядом с калиткой, через которую мы только что вошли.

Еще один ночной дозор, смерив нас настороженными взглядами, пропустил, не задавая вопросов. Казалось, присутствие кроткого бенедиктинца служило универсальной отмычкой ко всем запертым дверям французского королевства. Пройдя какое-то время в молчании по гулкому коридору, мой гид остановился перед одной из дверей, на вид ничем особо не привлекательной, и, для приличия постучав, несильно толкнул ее.

С давних пор монастырские уставы запрещали клирикам запирать свои личные кельи, дабы любой из начальствующей братии мог беспрепятственно войти в каждую из них, когда вздумается. Ибо тайность, как утверждали праведные отцы Церкви, мать всякого заговора и разврата.

Дверь в покои бывшего викария действительно не была заперта, однако сильно ли это способствовало искоренению заговора в святых угодьях, оставалось невыясненным. Преподобный мсье де Ботери восседал за небольшим письменным столиком, низко наклонясь над исписанным листом. Судя по гусиному перу, сжимаемому им в пальцах, и распечатанному свитку с красной печатью, укрепленному на пюпитре перед ним, в этот момент святой отец переписывал очередной документ, возможно, речь для завтрашнего выступления его высокопреосвященства. Заслышав скрип петель, священнослужитель поднял на вошедших подслеповатые глаза и, близоруко щурясь, попытался распознать поздних визитеров.

– А, брат Адриэн! – наконец улыбнулся он, откладывая перо на стоящий рядом бронзовый письменный прибор. – Это вы! Я собирался увидеться с вами завтра. Тут вот наш король Генрих III отсылает в Рим интересную депешу. – Монах постучал пальцами по листу, укрепленному на пюпитре. – Он просит развода для своей любовницы Марии и ее супруга – принца Кондэ, дабы позднее иметь возможность с ней обвенчаться. Я подумал, что вам это должно быть интересно, – благостно улыбаясь, проговорил брат Рауль.

– Это так, ваше преподобие. Но сейчас я пришел говорить не об этом, – прервал собрата духовник Маргариты Наваррской. – Мой спутник желает побеседовать с вами.

– Да? – Секретарь нунция начал что-то искать, озабоченно оглядываясь и хлопая ладонью по лежавшим вокруг бумагам. – Представляете, брат Адриэн, куда-то запропастились очки. Он что же, друг мой, тоже…

– Он не бенедиктинец, ваше преподобие, – перебил добродушного священника наш капеллан. – Его имя Генрих де Бурбон.

Я смотрел на растерянно мигающего святого отца, честно говоря, даже не представляя, с чего начать свою обличительную речь. Мне он представлялся совершенно другим, этаким прожженным интриганом, худым и жестким, как удар плетью, прирожденным чудовищем, на котором монашеское одеяние должно было смотреться дерзким вызовом христианскому миру. Если возможно судить о человеке по лицу, я готов был присягнуть, что этот толстенький невзрачный человечек, от рождения уготованный для служения Господу, не мог организовать то хладнокровное убийство, которое я, да и не только я, ему приписывал.

– Генрих Наваррский? – озадаченно переспросил брат Рауль, пытаясь собраться с мыслями. – Для-я-я меня это честь.

Когда я шел на эту встречу, мне представлялось, как хватаю изощренного негодяя за ворот сутаны и, приложив для острастки пару раз об стену, вытряхиваю из подлеца все детали недавнего цареубийства. Однако хватать и бить такого вот бумажного червя рука не понималась. Опираться можно лишь на то, что сопротивляется.

– Вы были в Лувре в ночь на святого Варфоломея, – как можно более грозно произнес я, сразу беря быка за рога.

– Да, Ваше Величество, – пролепетал святоша. – Я состоял причетником луврской часовни, а в тот день, по обычаю, служатся поминальные мессы за упокой души вашего великого предка, короля Людовика Святого.

– Чем вы занимались, кроме месс? – Я старался не терять угрожающих интонаций, но, честно говоря, был обескуражен безропотной кротостью воображаемого чудовища.

– Молил Господа вразумить заблудших и даровать покой и мир душам, алчущих крови. Я и еще несколько обитателей и обитательниц Божьего храма чудом спаслись из дворца незадолго до взрыва. Вот и брат Адриэн может подтвердить это.

– А ваш племянник, барон де Ретюньи, вы видели его в тот вечер?

– Мельком, сир. Еще до захвата замка вашими людьми. – судя по безмятежному лицу священнослужителя, он отвечал откровенно. И все же проку от его ответов не было абсолютно никакого. Впрочем, на что же, собственно говоря, я надеялся? Что возможный заговорщик, увидев меня, начнет каяться и просить пощады? Нет, я надеялся на иной сценарий допроса. Такое перемалывание воды в ступе напрочь сбило меня с толку.

– Господин де Ботери. – Я шагнул вперед, вновь придавая голосу грозное звучание. – У меня есть все основания полагать, что именно вы отдали своему племяннику приказ убить короля Карла IX. Не знаю еще, ваша ли идея, или же он сам придумал свалить на меня вину за это убийство, но я об этом непременно узнаю. Даже если все сказанные вами сегодня слова вам придется подтвердить на дыбе.

– Вы не можете этого сделать, сир! – отчаянно глядя на молчащего брата Адриэна, словно прося у его заступничества, взвыл монах, – Я секретарь папского нунция!

– А я принц-гугенот. – Я принял вид кровожадного иноверца. – Одним замученным священником меньше, одним больше – какая разница!

– Сын мой, помните о смирении и милосердии, – назидательно покачивая головой, весомо промолвил мой провожатый. – Зачем вы пугаете этого доброго человека? Я могу вам подтвердить, что в Лувре в ту ночь он не покидал пределов молельни, кроме как в те минуты, когда все мы, там находившиеся, спасались от неминуемой гибели благодаря христианской доброте ваших пистольеров.

– Вас обманули, вас злобно обманули, сир! – чуть собравшись с духом, выпалил брат Рауль, едва сдерживая в груди глухие стоны. – Я оболган, я оклеветан! И я, и мой бедный племянник, мир праху его! Не верьте подлому обману. Ваше Величество! Рене был хороший мальчик. Он не мог поднять руку на своего короля. Это все дю Гуа! Это он сразил нашего несчастного государя и затем вставил в рану ваш кинжал, – тараторил монах, раз за разом увеличивая периметр тонзуры. – Зачем, скажите, нужна была смерть Карла IX моему дорогому племяннику? Ведь он был дворянином его свиты. Это Луи де Беранже! Это он получает все после смерти Карла и коронации его брата Генриха!

– Мсье дю Гуа получил сегодня полтора туаза [47] земли в свое безраздельное владение. И вряд ли ему когда-либо понадобится больше. Он убит сегодня утром на дуэли, – пристально глядя в глаза священнослужителя, произнес я.

– Скор! Скор суд Божий! – не замедлил возликовать бывший викарий. – Скор и справедлив!

Он выскочил из-за своего стола и рухнул на колени перед распятием из черного дерева, висевшим у изголовья его весьма скромной кровати. Истовая молитва, полившаяся из уст смиренного служителя церкви, по моим расчетам, могла затянуться надолго. Возможно, до утра. Не знаю уж, чего ждал после рассвета от своего помощника кардинал Солертини, но мои функции в делах наступающего дня были весьма многочисленны и требовали ясности ума.

– Пойдемте, брат Адриэн. – Кислое выражение моего лица могло сорвать выступление духового оркестра. – Здесь мы ничего не добьемся. Я почитаю Всевышнего, но терпеть не могу святош!

– Вы поступили мудро, сын мой. Как подобает истинному христианскому монарху.

* * *

Солнце последних теплых дней этого года ласково пробивалось сквозь огромные готические витражи Реймского собора, укрывая цветными пятнами величественное ложе, на котором в ожидании начала коронации, причащенный, исповеданный и благословленный, возлежал двадцать седьмой преемник Гуго Капета. Два кардинала в широкополых алых шляпах с тугими кистями стояли рядом, охраняя его покой. Первым из них был папский нунций Солертини, символизирующий поддержку нового государя Римской Апостольской Церковью. Второй – кардинал де Гиз, архиепископ Реймский, знаменовал собой единство короля с церковью поместной, защищать интересы которой христианнейший король всех французов обязывался с этого дня.

Строго говоря, церемония коронации началась еще до полуночной. В тот час, когда я напускал страху на Рауля де Ботери, его хозяин уже находился в Реймском соборе, где изможденного дневной истерикой Генриха Валуа ожидали новые испытания. Всю ночь в храме горели свечи, звучали молебны и оба кардинала, поочередно восходя на амвон, проповедовали будущему королю о необходимости хранить католическую веру, вверенную ему, и вершить справедливость; о его долге стать опекуном и защитником церквей и их служителей; и, наконец, оборонять и защищать королевство, врученное ему Богом «по справедливости своих отцов».

Насколько мне было известно, Валуа любил проповеди, церковный полумрак, озаряемый огоньками свечей, и запах ладана, но вряд ли сегодня после голодной и бессонной ночи все эти маленькие радости пошли ему на пользу. Во всяком случае, когда поутру король наконец поднялся с ложа, он слегка пошатывался и круги под глазами, на этот раз не скрытые под толстым слоем пудры, были куда заметнее, чем вчера. Вслед за королевским рассветом по ритуалу должно было следовать посвящение короля в рыцари. Строго говоря, Генрих уже был таковым. Еще после Жернака маршал Таванн собственноручно посвятил его, но обряд есть обряд.

С этим вопросом чуть было не случилась неурядица, ибо на роль восприемника в нем претендовали двое: великий приор Мальтийского Ордена герцог Ангулемский, единокровный брат молодого государя незаконнорожденный сын Генриха II и престарелый зять покойного короля Франциска I Эммануэль Филиберт Савойский, получивший посвящение еще от рыцарственного монарха и помнящий битву при Павии. Правда, старый вояка едва держался на ногах и при ходьбе опирался на двух дюжих оруженосцев, но мадам Екатерина не любила бастардов своего мужа, что и определило выбор.

Едва передвигая ноги, герцог Савойский прошаркал по отгороженному проходу через весь неф Реймского собора и, приняв из рук оруженосца меч, устало опустил его на плечо склоненного племянника, произнося дребезжащим надтреснутым голосом священные слова: «Прими безвозвратно этот удар и ни один больше. Клянись быть честным, доблестным и справедливым». Эммануэль Филиберт замолчал. Валуа, сочтя его молчание окончанием ритуальной фразы, немедля выпалил: «Клянусь!»

– …И защищать матерь нашу католическую Церковь, – точно проснувшись, вновь заговорил древний воин.

Генрих вновь повторил: «Клянусь!», но в толпе счастливцев, допущенных внутрь храма, пополз испуганный шепот: «Недобрый знак».

Однако действо продолжалось. Громозвучные барабаны и отливающие золотом фанфары взревели единым звуком, оповещая французов и многочисленных гостей о начале коронации.

По правилам, вслед за барабанами и фанфарами Генрих де Гиз, главный дворецкий Франции, должен был отдать приказ к облачению короля. Но он был далеко, а потому заветная команда прозвучала из уст маршала Монморанси, также умевшего командовать в дворцовых покоях не хуже, чем на поле боя. Облаченный в златотканое торжественное одеяние король вновь склонил голову, дожидаясь, когда процессия французских епископов, возглавляемая кардиналом де Гизом, пронесет через весь собор драгоценный сосуд с миррой, в день коронации короля франков Хлодвига доставленный святому Ремигию белоснежным голубем с заоблачных высей.

– «М-да», – послышался у меня в голове скептический голос резидента Речи Посполитой. – «Душераздирающее зрелище! У Генриха такой вид, будто он сейчас в обморок упадет. Кстати, пане коханку, обратите внимание на цепь с черными бриллиантами, которая сейчас украшает короля. Это подарок нашего круля Францишека. Не правда ли, трогательный дар братской любви?»

– «Черные бриллианты? Запечатленный блеск Селены?» – не веря своим глазам, выдохнул я, живо вспоминая встречу с почтенным мэтром Аббатиасом в замке Аврез. – Значит, нашлись умельцы.

– «Как видишь», – хмыкнул пан Михал. – «Сам только сегодня подарочек узрел. Но я к тебе по другому поводу. Помнишь тот катрен Нострадамуса: „Водою Кельна сабинянин скрыт…“?»

– «Конечно», – печально вздохнул я. – «Как же можно такое забыть!»

– «Это хорошо», – сознанием дела похвалил Дюнуар. – «Как там дальше? „И посох рыбы скроет ночь злодея“? Верно? А теперь посмотри на процессию, шествующую к алтарю. Эти епископы уж точно не мясо. Обрати внимание на их шапки».

– «Рыбьи головы?» – заворожено глядя на раздвоенные тиары епископов, проговорил я.

– "М-да, именно так. Рыба, если ты помнишь, – один из древнейших символов христианства. В Древнем Риме их изображали еще задолго до того времени, как начали рисовать крест. Так вот, в результате пристальных наблюдений имеем рыбу, причем, заметь, с посохом. Дальше у нас идет прямая географическая привязка – Кельн. Стало быть, архиепископ Кельнский. Проверяем, были ли среди вышеназванных иерархов те, кто поддерживал связь с Иоганном Георгом Фаустом. И с удивлением обнаруживаем, что один такой индивид имел место быть. Это некий Жермен де Вид – архиепископ, удивительно нестойкий в вопросах веры. Приятель Лютера и, по слухам, ученик нашего Сибелликуса. Вероятнее всего, будучи еще архиепископом Кельнским, он помог Фаусту покинуть Германию. Судя по строке катрена, философ философов бежал по Рейну.

Вскоре Папа Римский отставил непутевого пастыря от дел, и тот, несильно рыдая по этому поводу, вернулся в отчий дом. Вот здесь мы переходим к самому интересному, ибо отчий дом архиепископа-расстриги находится неподалеку отсюда – в герцогстве Барруа. Как ты знаешь, фигуры в гербе Барруа – две золотые рыбины в столп, поставленные спинами друг другу в лазоревом поле, усеянном золотыми крестами. Три верхних конца этих крестов – кросс крус [48] , а нижний вытянут и заострен. Мсье де Вид был в довольно близком родстве с герцогским домом, так что герб его весьма сходен с вышеописанным. Вот только поле щита изменено с лазури на червлень, рыбы стали серебряными, а кресты, заметь, изменены на так называемые костыльные, то есть те же посохи. Стало быть, опять получаем посохи и рыбы. Когда же выясняется, что в миру Жермен де Вид носил титул граф де Сент-Омон, становится и вовсе смешно. Ибо сокращенно это записывается: С-Омон, то есть сомон – семга. Как говорится, что и требовалось доказать. Так что теперь следует лишь поднять купчие и дарственные в архиве герцогства Барруа, и, думаю, искомый сабинянин найдется в каком-нибудь заброшенном шале, некогда принадлежавшем его сиятельству. Задача не из простых, но, уверен, моим людям удастся ее провернуть. Как говорится, оваций не надо, цветы в машину".

– «Ну хорошо», – после недолгого раздумья согласился я. – «Все это звучит очень убедительно. Итого у нас в распоряжении три строки. А последняя? Что же тогда означает она?»

– «Вероятно, речь идет о твоей памяти. Но боюсь, в подробностях смысл этой строки ты поймешь, только отыскав Фауста».

Между тем шествие епископов подошло к концу. Распевая латинские строки псалма, они поднесли сосуд нунцию, который, обмакнув в него специальную кисточку, коснулся ею лба, рук и вновь обнаженных плеч Генриха Валуа. Далее уже наступала наша очередь. Вот Екатерина Медичи с явной натугой передала в руки архиепископа Реймского огромную массивную корону Карла Великого. Она была, вне всякого сомнения, велика очередному преемнику трона, а потому архиепископу надлежало все оставшееся время церемонии придерживать венец над головой новообретенного монарха Франции. Но, толи засмотревшись на мать, Валуа неловко дернулся, почувствовав прикосновение ко лбу золотого обода, толи его просто шатнуло от усталости, то ли в глазах кардинала де Гиза он увидел нечто такое, что заставило его резко отклониться, но только голова короля неловко повернулась, и из глубокой царапины на лбу на драгоценное одеяние потекла тонкая струйка крови [49] . Это было уж совсем дурное предзнаменование. Ропот толпы стал доноситься уже до алтарной части, где находились непосредственные участники священнодействия. Нимало не смущаясь, Екатерина слегка отодвинула замершего кардинала и, вытащив из рукава батистовый платок, ласково приложила его ко лбу своего любимца.

– Продолжайте коронацию, – чуть двигая губами, процедила Черная Вдова.

Вслед за кардиналом де Гизом, по-прежнему держащим на вытянутых руках корону Карла Великого над головой Валуа, к монарху двинулся архиепископ Парижский, чтобы поднести кольцо, навек связующее отца народа с французской Церковью и возвещающее государю о его обязанности пресекать ересь. «Ересь» в моем лице была тут как тут. Она подносила Его Величеству меч, напоминая, что это оружие дается Богом для наказания злых, но также для воодушевления добрых. Аккомпанемент молитвы, призывающей Господа даровать помазаннику его славу и справедливость, чтобы при нем царило правосудие, как ни тщился, не мог заглушить моих слов… Следом за мной вступал глава Лотарингского дома герцог Карл, которому надлежало вручать скипетр – символ королевской власти. Власти, которой он должен исправно защищать и вести верным путем вверенный ему христианский народ. Замыкал шествие отец возлюбленной нового короля Франции Марии Клевской, герцог де Невер, держащий в руках золотое державное яблоко, – знак напоминания того, что королевский долг поддерживать слабых и оступившихся, а также вести праведных к вечному спасению.

Церемония длилась еще довольно долго. Далее должны были прозвучать королевские клятвы. Священники со всех амвонов должны были объявить о состоявшемся священнодействии. Колокольный звон, соревнуясь с фанфарами, до самого вечера зависал над Реймсом. И крики, крики толпы: «Ноэль! Ноэль! Ноэль!» [50] .

Я отошел чуть в сторону, не желая мешать продолжающемуся ритуалу, когда краем глаза заметил в толпе допущенных в Храм бесшабашное лицо Уолтера Рейли. Ожесточенно работая локтями, британский волонтер пробирался к наваррской чете, успевая одновременно переругиваться с четырьмя или пятью потревоженными соседями. При этом молодой смельчак радостно скандировал: «Ноэль!», улыбался дамам и придерживал эфес шпаги, колотившей по ногам весь окрестный люд.

– Чертов годон [51] ! – неслось вслед. Наконец ему удалось пробиться к нам.

– Прекрасное зрелище! – не здороваясь, заверил нас Рейли. – Ваш король точно только что вышел из боя. Интересно, кому он отдаст меч, чтоб взять этот шарик?

– Уолтер, какого рожна ты приперся? – не разжимая зубов, процедил Лис.

– Жозефина просила передать, чтоб ее к вечеру не ждали. Они с Мано в «Полосатом осле» – зачем-то поджидают брата Адриэна, – безмятежно скалясь, отрапортовал мой земляк.

Я улыбнулся. За обрядом коронации следовали: бесплатная раздача еды и выпивки, турнир и фейерверк. Королевский дом изрядно постарался, чтобы, как минимум, до завтрашнего полудня никому не было дела ни до беглого «душегуба», ни вообще до чего бы то ни было.

Глава 25

Ни один удар, кроме солнечного, не должен оставаться без ответа.

Кассиус Клей

Если бы поутру к Реймсу подошел герцог Гиз или испанцы числом не более эскадрона, пожалуй, они вполне могли бы взять город и захватить королевский двор, не утруждая себя ни стремительным штурмом, ни долгой осадой. Достаточно было не спеша проехать в открытые на рассвете ворота мимо осоловевшей от выпитого стражи и шепотом, чтобы не будить громкими криками отдыхающую публику, объявить Реймс захваченным. На наше счастье, враги Франции не стали портить праздник, и он длился своим чередом, затухая к утру и грозя с новой силой распалиться после полудня. Сейчас улицы города были пусты, лишь кое-где, влекомые мулами и волами, тянулись возы со свежей провизией, подвозимой из окрестных деревень, да редкие прохожие; едва держащиеся на ногах, брели, должно быть, возвращаясь домой после ночной, попойки.

Уж и не знаю, что дернуло меня проснуться в столь раннюю пору, но, как бы то ни было, новый день начался, волоча за собой; нерешенные дела дня вчерашнего. Как уже было нам известно в тот момент, когда ликующая толпа с нетерпением ожидала возложения короны на чело измученного сердечной болью и дворцовыми дрязгами молодого короля, негодяй тюремщик, пользуясь глубоким сном коллег, вывел на волю переодетого доминиканцем лейтенанта Гасконских Пистольеров и, прихватив с собой заранее подготовленный тюк с награбленным добром, унес ноги от возможной расправы.

Понятное дело, скрываться в покоях короля Наваррского беглый арестант не мог. Мы были первыми, на кого падало подозрение в соучастии побегу. И у меня не было ни малейшего сомнения, что лишь только после пробуждения королю Франции доложат о дерзком побеге, он непременно пожелает проверить, не укрылся ли преступник в каком-нибудь чулане покоев наваррской четы. Конечно же, подозрения Генриха III были отнюдь небезосновательны, но искать де Батца у нас было пустой затеей. Брат Адриэн не зря вчера топтал свои сандалии, и теперь, по его уверению, Мано был в полной безопасности и, как утверждал святой отец, перебирая четки, с Божьей помощью, возможно, уже покинул этот город Реймс. Однако если с моим лейтенантом все более-менее было ясно, то партия «король против народа» только начиналась. И тут уж, конечно, необходимо было атаковать, чтобы не быть атакованным.

Растолкав мирно спящего Лиса и объяснив ему задачу на ближайшие часы, я велел подавать коней, чтобы, как и положено доброму государю, посетить в мрачных застенках несчастного соратника. Примерно минут через сорок мы были уже на месте. Сделав знак всадникам эскорта спешиться, я громко забарабанил рукоятью плети в калитку ворот тюремного замка. Стучать пришлось довольно долго; тюремная стража, с благочестивой помощью братьев алексиан, знатно отпраздновала вчерашнюю коронацию. Наконец забранное ржавой решеткой окошко отворилось, и заспанный привратник, подавляя сладкую зевоту, проговорил, стараясь выглядеть по возможности грозно:

– Кого тут черт носит с утра пораньше?

– Да ты ополоумел, стервец! – рявкнул я, вращая глазами. – Протри зенки, пьяная морда, перед тобой король Наварры!

– Оу, – растерянно сглотнул охранник. – Прошу простить, Ваше Величество, не признали-с! Виноват-с!

– Где начальник тюрьмы? – брезгливо кривя губы из-за необходимости общаться со всяким сбродом, процедил я.

– Изволят почивать-с, сир. Их милость только к утру вернулись.

– Сакр Дье! Почему я, первый пэр Франции, на ногах ни свет ни заря, а этот мошенник продавливает перины?! А ну немедленно буди его, чертов сын! Да потрудись открыть ворота. Или желаешь, чтобы король Наварры ждал пробуждения ленивого негодяя перед запертыми воротами, словно какой-то вшивый вилан?!

– Так ведь запрещено же, Ваше Величество… – робко начал стражник.

– И то сказать, – послышался еще чей-то голос, – сколько ни повидал здесь народу, все больше людишки-то желали оказаться по ту сторону ворот, чем по эту.

Голос насмешника был не вполне трезв, но достаточно внятен. Это было как раз то, что нужно. Ибо, в отличие от своего изрядно перетрусившего собрата, второй страж ворот был вполне способен на дерзости, а такая способность в большинстве случаев непременно ведет к нарушению любых писаных и неписаных законов.

– Буди начальника, идиот! Каналья! Остолоп смердящий! На дыбу пойдешь!! На галеры зашлю!!!

Заставлять упрашивать моего собеседника было не нужно. Влекомый вдаль потоком августейшей брани, летевшей ему в спину, он мчался через тюремный двор, обгоняя площадную ругань, подобно сорванцу, улепетывающему из соседского сада. Стоило лишь ему скрыться из виду, как по ту сторону замковой ограды заскрежетал засов, и калитка с дребезжащим скрипом несмазанных петель отворилась, демонстрируя взорам собравшихся верзилу с мордой наглой, как задранная в церкви юбка.

– Ваше Величество. – Караульный небрежно поклонился, выписывая руками замысловатые кренделя. – Мое нижайшее почтение. Никак вы, сир, желаете посетить храбрейшего месье де Батца?

– Какое тебе дело, несчастный? – высокомерно отрезал я, радуясь ожидаемому эффекту. Конечно же, у пройдохи была маленькая, довольно-таки дешевая тайна, которую он был готов продать, не особо запрашивая, поскольку первый в этом деле получал все.

– Да в общем-то никакого, сир, – насмешливо скривился детина. – Только вот есть кое-что…

Он посмотрел на меня проникновенным взором, сполна дающим возможность прочесть предполагаемую сумму взятки.

– Что еще такое? – небрежно, но вполне досадливо бросил я.

– Мессир, я бедный человек…

Надменно скривившись, я вынул из кошеля пару ливров и бросил вымогателю:

– Что там у тебя?

– Сир, – понижая голос, вновь заговорил привратник. – Вчера из крепости был совершен побег. Ваш отважный лейтенант исчез вместе с надзирателем, сторожившим его камеру. Его больше нет в замке. – Он затряс головой, улыбаясь, точно радуясь успешному предприятию ловких беглецов.

Глядя на его наглую, но отнюдь не трусливую физиономию, я отчего-то подумал, что обездоленная исчезновением главаря банда головорезов недолго останется без руководства. Однако, в сущности, эта печаль мало волновала короля Наварры. Значительно интереснее было другое. На случай пристального разбирательства у меня был человек, от которого я, на глазах свидетелей, узнал о случившемся побеге. Вскоре появился и первый стражник, спешащий открыть ворота и передать мне нижайшую просьбу его милости коменданта тюремного замка отзавтракать с ним.

– Что?!! – вновь напуская на себя грозный вид, взревел я. – Чтобы я трапезничал в тюрьме! Да за кого этот наглец себя принимает?! – И продолжил, ткнув плеткой в грудь охранника: – Веди меня к нему!

– Слушаюсь. Слушаюсь, сир, – видя монарший гнев, испуганно лепетал несчастный.

Я ворвался в кабинет главной тюремной крысы волною внезапного наводнения, сокрушая все на своем пути и внушая ужас не успевшим найти укрытие.

– Ах ты, мошенник! – не, здороваясь, начал я, накидываясь на «его милость». – Куда подевался шевалье де Батц?

– Сир, я не виноват, сир! – попытался оправдаться тюремщик. – Меня здесь не было! Я не знаю, где он!

– Вы убили его, сволочи! Убили и закопали! А ну, кто велел вам убить Мано? Сознавайся, песье охвостье! Сознавайся, кто?

– Нет-нет, Ваше Величество, все не так. Совсем не так! Он бежал. Мы тут ни при чем! – сумбурно оправдывался комендант.

– Все это ложь! Наглая ложь! – сардонически захохотал я. – Де Батц не желал никуда убегать, он был полон раскаяния и намеревался искать успокоения души своей в стенах монастыря. А вы его убили! Вы замараны кровью! Ваши руки по локоть в крови! Глядите, она струится по белому полотну вашей рубахи!

Мой собеседник, ошарашенный напором обвинений, невольно бросил взгляд на руки, точно и впрямь ожидая увидеть текущую по ним кровь.

– Ага! – вновь грозно захохотал я. – Вот ты и сознался! Убийца!!! – Я ухватил ничего не понимающего коменданта за плечо и потащил его за собой, как та самая волна наводнения, отступая, влечет в пучину обломки мостов и вещи из развороченных водою домов. – Я иду к королю! И ты, негодяй, пойдешь со мной. Ты дашь мне ответ за убийство дворянина!

* * *

Потревоженный моим ранним визитом, д'Эпернон замер на месте, пытаясь осознать увиденную картину. Разгневанный король Наварры, волокущий за собой начальника реймской тюрьмы, точно идущий под парусами фрегат, буксирующий утлую шлюпку, ворвался в королевские покои, начисто игнорируя каноны дворцового этикета.

Два алебардира пытались преградить дорогу раннему гостю, но тщетно. Я отмахнул острия алебард в сторону. Вслед за тем один охранник получил ногой в промежность, другой – хлесткий удар пальцами по глазам. Путь к королю был расчищен, и я ворвался в опочивальню свежеиспеченного государя, планируя внести приятное разнообразие в предначертанный строгим придворным расписанием ритуал королевского пробуждения. Увы, эта церемония уже завершилась, и из соседней с опочивальней комнаты доносилось нежное щебетание личных куаферов и брадобреев Его Величества, подвивающих волосы государя, подравнивающих его тонкие усики, накладывающих румяна и золотистый блеск на лицо августейшего монарха. Понятное дело, начальник тюрьмы отнюдь не ровня в этой галантерейной компании, но такова жизнь. В ней всегда найдется место… Ну, в общем, тому, чему вчера еще не находилось.

Тюремщик, пущенный моей недрогнувшей рукой, спиной распахнул дверь и рухнул навзничь к ногам венценосного повелителя французов, гордо восседающего на резном, позолоченном, обитом бархатом стуле с элегантным отверстием посредине. Вельможи, присутствующие при этом церемониале, замерли, ошарашенные столь невежественным попранием священной буквы этикета, И лишь бесстрашный офицер-стулоносец [52] , как положено исполнявший свои обязанности в гербовой ливрее и при шпаге, не замедлил обнажить клинок, становясь на защиту государя. Сзади меня слышались гулкие шаги множества ног – д'Эпернон с жандармами шел на помощь придворному-герою.

– Я требую объяснений. Ваше Величество, – складывая руки на груди, процедил я.

Конечно, для пущей убедительности можно было выхватить шпагу и грозно помахать ей в воздухе, но это был уже моветон. Как первый пэр Франции, пусть даже его точная копия, я имел право присутствовать при утреннем туалете короля. И вместе со мной, поскольку королю не пристало ходить без свиты, здесь же могло находиться не более пяти моих придворных, получивших благодаря своему высокородству и многочисленным заслугам столь лестное право и завидную возможность. Понятное дело, начальник тюрьмы не тот человек, которого принято зачислять в ближний круг королевской курии, а манера появляться спиной вперед в монарших покоях не предусмотрена дворцовыми правилами, но все это можно списать на дикость и эксцентричность короля Наваррского. А вот обнаженная шпага, если только она не поднята в защиту государя, является оскорблением величества – преступлением весьма серьезным.

– Вы требуете объяснений?! – Генрих III, не вставая со своего временного трона, запахнул шлафрок из тончайшего. китайского шелка, украшенного живописными драконами; – Я что-то обязан вам объяснять?!

Анжуйские гвардейцы, замершие на пороге в созерцании разворачивающейся беседы двух венценосцев, переглядывались смущенно, не зная, то ли бросаться на меня, то ли сомкнуть караул вокруг короля Франции.

– Что еще за дикая причуда, дорогой кузен?

Я с трудом скрыл усмешку. В связи с поздним подъемом королевский канцлер со своей неизменной лазурной сафьяновой папкой, усеянной золотыми лилиями, еще не докладывал государю о положении дел в стране, о кознях соседей и об иных новостях, к которым относилось загадочное бегство из тюрьмы шевалье де Батца.

– Вчера, Ваше Величество, – продолжая стоять во все той же скульптурной позе, провозгласил я, – вы изволили угрожать расправой моему дворянину – шевалье Маноэлю де Батцу, повинному лишь в том, что на честной дуэли он поразил господина Луи де Беранже. Сегодня я узнаю, что он якобы сбежал из запертой камеры тюремного замка. Я спрашиваю у вас, Ваше Величество, возможно ли такое? В силах ли человек, не имея сподвижников на воле, совершить подобное деяние? Или же, может быть, и это более вероятно, Маноэль уже убит и его тело закопано в каком-нибудь темном углу тюремного двора? Я хочу знать, где мой слуга! Прошу вас ответить на это, государь!

Выражение лица Генриха III являло собой органичный сплав раздраженного недовольства и удивления. Конечно же, он ничего не знал и не мог знать о судьбе Мано. Честно говоря, я и сам о ней мог только догадываться. После того как брат Адриэн отыскал Жозефину с переодетым доминиканцем в «Полосатом осле», оба священнослужителя напрочь пропали из моего поля зрения. Так что я вполне искренне мог заявлять королю Франции, что желаю знать, куда подевался мой лейтенант.

– Что вы такое говорите, мсье? – гневно сдвинул брови Генрих III. – Я знать ничего не знаю о шевалье де Батце. Это все наглая ложь!

Король был явно разгневан, но, поставленный мною в положение оправдывающегося, никак не мог найти в себе силы переломить ситуацию.

– Д'Эпернон! – понимая нелепость положения, воскликнул он. – Выведите отсюда этих господ. Вот этого, – король Франции указал носком домашней туфли на сокрушенного начальника тюрьмы, в полубессознательном состоянии продолжающего лежать на полу, придерживая голову руками, – в карцер! А вас, мой дорогой кузен, с этого дня я не желаю видеть при дворе.

– Вы плохо начинаете царствование, Ваше Величество, – исподлобья глядя на возмущенного монарха, сурово проговорил я. – Тайные убийства не к лицу государю, лишь только вчера клявшемуся защищать закон и справедливость.

– Я еще разберусь с этим делом! Тщательно разберусь! – срываясь на фальцет, взвизгнул Генрих III, вскакивая с насиженного места и запахивая разлетевшиеся в стороны полы легкого халата. – А сейчас ступайте прочь! Прочь отсюда!!! Д'Эпернон, я приказал вывести этих господ!

Четверо гвардейцев, опасливо поглядывая на свирепого подопечного, стали вокруг меня, и их капитан, вероятный преемник так некстати погибшего де Гуа, молча сделал знак покинуть королевские покои. Я передернул плечами, демонстрируя глубочайшее презрение, но тут…

– Оставьте его, господа! – донеслось из-за спины стражи.

Мягкий, но властный женский голос с неистребимым итальянским акцентом не оставлял сомнений в авторстве прозвучавших слов. В отличие от нового короля Франции, из-за многочисленных празднеств перепутавшего день с ночью, его страдающая бессонницей мать уже давно поднялась. А вполне может быть, что сегодня и вовсе не ложилась. Коронация коронацией, но кто-то ведь должен заниматься государственными делами. Наверняка сообщение о моем столь буйном визите пришло к мадам Екатерине еще до того, как я, выведя из строя стражу, ворвался в туалетную комнату Его Величества. Однако, ведомая врожденным талантом драматической актрисы и тонким чувством мизансцены, она избрала наилучший момент для эффектного появления.

– Что вы здесь устроили, Анри? – прошествовав мимо стражи и смерив удивленным взглядом тюремщика, приподнятого анжуйцами, но все еще никак не способного принять вертикальное положение на ватных ногах, поинтересовалась она. – Вы обезумели, мой дорогой? Ваше Величество, заклинаю вас, – отворачиваясь от меня, произнесла Екатерина. – Я заклинаю вас не давать волю своему гневу. Увы, Анри горяч и несдержан, но он ваш вернейший союзник.

– Мадам. – Я преклонил левое колено перед Черной Вдовой. – Я взываю к вашей справедливости! Ведь только вы со своею неизменной мудростью да всеблагой Господь способны рассудить нас!

Екатерина Медичи любезно кивнула головой, довольная этим ходом.

– Что вы, мой дорогой! – Моя дражайшая теща возложила белую царственную руку на плечо своего зятя. – Поднимитесь с колен и следуйте за мной. А вас, Ваше Величество, – она обратилась к сыну, с нынешнего дня уже полноправному и единовластному королю Франции, – я заклинаю, не делайте ничего, за что впоследствии вам будет стыдно.

Генрих III, молчавший с самого появления своей матери, демонстративно отвернулся. И я лишь краем глаза заметил, что нижняя губа его закушена чуть ли не до крови. Всего лишь несколько дней назад достигнув заветного возраста – двадцати одного года, когда он уже обходился без регента и мог управлять самовластно, он, к ужасу своему, обнаружил, что по-прежнему не в силах противостоять мягкой, но несгибаемой воле королевы-матери. И судя по тому, что я имел возможность наблюдать сейчас, Паучиха отнюдь не собиралась слагать с себя права верховной власти, лишь едва прикрытые маской церемониальной почтительности.

* * *

Спустя несколько минут, я вновь находился в кабинете мадам Екатерины, пристыжено глядя на небесный свод столешницы, поддерживаемой мускулистыми резными атлантами.

– Так что же вызвало ваш гнев, мой дорогой Анри? Что означает сей не приличествующий вашему титулу нелепый скандал? – Государыня возложила персты на стол, сведя в молитвенном жесте кончики пальцев, демонстрируя готовность слушать буйного родственничка.

– Мадам, – чуть подпуская слезы в голос, начал я. – Все дело в том, что вчера утром состоялась дуэль, во время которой мой верный соратник шевалье Маноэль де Батц насмерть поразил коронеля Анжуйской гвардии Его Величества Луи де Беранже.

Темные глаза королевы-матери блеснули хорошо скрываемой радостью. Но лишь на миг, на очень короткий миг.

– Какая досада! Генрих так любил этого достойного дворянина.

– Признаться, я мало знал его, Ваше Величество, на также успел привязаться к нему, – в тон ей не замедлил произнести я.

– В замке Аврез ла Форе? – точно невзначай бросила моя августейшая собеседница, показывая свою осведомленность.

– Именно там, Ваше Величество, – с бесхитростной искренностью сознался я. – Луи желал нашего союза. Моего и короля Генриха. И потому помог мне спастись из Парижа.

Конечно, это была наглая ложь. Но дю Гуа она уже ничем повредить не могла. А с другой стороны, ведь своим бездействием Луи действительно помог нам бежать из столицы. Значит – не совсем ложь.

– Кроме того, – продолжал я, преданно глядя на Черную Вдову, – он сообщил, что, невзирая на грязное обвинение в цареубийстве, которому я был подвергнут за глаза, вы, мадам, не поверив подлой клевете, сами провели расследование и нашли виновным в смерти вашего сына и моего дорогого друга Карла испанского наемника барона де Ретюньи.

– Испанского наемника, – повторила за мной королева. – Конечно, испанского наемника.

– Я тоже так считал. Ваше Величество. Но вчера один почтенный человек из свиты его высокопреосвященства папского нунция заявил, что смерть государя Карла IX – дело рук самого дю Гуа! Наверняка так же думает и кардинал Солертини и, вероятно, его святейшество Пий V. Я растерян, Ваше Величество! Я не ведаю, где искать правду!

Екатерина Медичи, пристально глядя на меня, молча кивнула. Наверняка ей казалось, будто она понимает, что означает мое деланное простодушие. Несомненно, у меня имелись свидетельства, возможно, письменные и, возможно, не только названных мной людей в том, что, кроме основной версии о моей причастности к убийству Карла Валуа, имелись еще другие. Причем одна из них, та, в которой смерть короля приписывается фавориту его младшего брата, очень просто может стать официальной версией католической Церкви. В таком случае, стоит ли дальше вести ту странную игру, в которую по-прежнему играл королевский двор Франции и король Наварры? Что теперь выгоднее: признать убийцей Ретюньи, за которым стоит Церковь? Меня – возможного союзника в войне с Лигой и гаранта, пусть шаткого, но все же мира с гугенотами? Или же дю Гуа, за которым еще совсем недавно стоял Генрих III, но сейчас нет никого?

– Дю Гуа, – медленно произнесла вдовствующая королева. – Честно говоря, этот авантюрист никогда мне не нравился.

– Ну что вы! Он был такой обаятельный… – Я умолк, наткнувшись на ледяной взгляд темных глаз государыни. – Впрочем, вероятно, вы правы. Под изысканным покровом зачастую скрывается самое черное коварство. Что бы все мы делали без вашей мудрой проницательности! Но тогда выходит, что шевалье де Батц на поединке чести сразил тайного врага государства! Возможно, также испанского наемника!

– Вероятно, Ретюньи не был подкуплен испанцами.

– Я тоже не верю в это. Ваше Величество! Наверняка несчастный умер от дизентерии.

– Вы правы, мой дорогой, – не спуская с меня пристального взгляда, промолвила достойная наследница рода Медичи. – Несомненно, вы правы.

– Но тогда выходит, что Мано был направлен самим провидением, чтобы покарать убийцу? Разумно ли властью земной судить исполнителя власти небесной!

– Анри, вы еще так молоды. А потому не знаете, что, хотя скорпионы, посаженные в сосуд, и убивают друг друга, последний выживший не является вашим другом, невзирая на то что предохранил вас от опасности, таившейся в каждом из его собратьев. Его также следует раздавить.

– Мадам, – удивленно произнес я, поднимая брови. Аллегория Черной Вдовы была более чем прозрачна. – Мано – верный человек, и он не раз спасал меня в трудную минуту!

– Ах, Анри, Анри. Ремесло государя – суровое ремесло. Абсолютно верны лишь те, кто уже мертвы. Они уже не имеют возможности изменить. У остальных такой шанс еще есть. И многие воспользуются им, лишь только представится маломальская возможность. Вы ведь играете в шахматы, Анри? Стало быть, знаете. Игрок, который не дорожит фигурами, – проигрывает. И игрок, который слишком дорожит фигурами, тоже проигрывает. Выигрывает только тот, кто знает, когда надлежит двигать фигуры, а когда – жертвовать ими. Шахматы очень полезная игра для любого правителя.

– Я знаю, мадам. И неплохо играю в нее.

– «Неплохо», мой дорогой, это не то слово. Играть можно либо превосходно, либо никак. Все остальное – жалкие потуги. И не забывайте, люди вокруг вас куда хуже, чем резные фигуры. Ибо они всегда имеют свое мнение о том, зачем они живут на этом свете.

– Смею полагать, сударыня, что я недурственный игрок. А в будущем, благодаря вашим мудрым урокам, обрету должную сноровку и опыт. Но в той партии, о которой нынче идет речь, шевалье де Батц – фигура еще не сыгранная, И если он все еще жив, на что мне искренне хочется надеяться, я намереваюсь во что бы то ни стало вывести его из-под удара.

– Мой дорогой, – прикрывая веками насмешливые глаза, ласково промолвила мадам Екатерина. – Горячность и запальчивость губили многих хороших игроков. Но давайте рассуждать, как люди, судьбою предназначенные властвовать, а не как тщеславные вояки, у которых весь мозг без остатка мог бы разместиться в яблоке их шпаги. Вы – король Наварры и вождь гугенотов. Вы прекрасно играли, и вчерашняя коронация яркое подтверждение тому, что пусть шаткий, но мир между французами-католиками и французами-гугенотами возможен. Я думаю, кардиналу де Гизу и папскому нунцию было также неуютно в соборе рядом с вами, как и вам рядом с ними. Но теперь дело сделано, и даже Господь не может объявить бывшее небывшим. И какой же ход вы сделаете сегодня? Может быть, король Наварры спешит развить достигнутый им успех? Королева сделала паузу, точно всерьез интересуясь моим мнением по этому поводу. Я молчал в ожидании ее дальнейших слов.

– Сегодня ради невесть куда пропавшего шевалье, заметьте, не убитого, не казненного – невесть куда пропавшего, вы готовы бросить на смерть тысячи подданных, как своих, так и моего сына? Готовы ввергнуть королевство в нищету и разорение? Ни одна, пусть даже самая ценная фигура не стоит целой партии!

Я, устыдившись, вновь уставился на Господа в окружении ангелов, разрабатывающего план сотворения Земли, с укором взирающего на спорящих с живописного плафона высокого потолка. Безусловно, Екатерина Медичи не могла призвать меня сюда лишь для того, чтобы сделать внушение разбушевавшемуся зятю и преподать ему урок игры в гранд-шахматы. Я ждал продолжения, ради которого и устраивался весь августейший нагоняй.

– Честно говоря, – прервала молчание вдовствующая королева, – когда мне сообщили, что ваш шевалье исчез из тюрьмы, я решила, что это ваша очередная шалость. – Она погрозила мне пальцем, должно быть, напоминая про набег на Сен-Поль. – Признаться, Анри, я и сейчас так думаю. Но вы утверждаете, что не ведаете, где мсье де Батц. – Государыня впилась в меня пристальным взором, вероятно, надеясь, что я дам слабину и сознаюсь в организации побега.

– Я готов присягнуть в этом, Ваше Величество, – высокопарно заявил я, ни на йоту не отступая от истины.

– Что ж, может быть, и так. Однако король также не имеет отношения к исчезновению вашего дворянина. Он исчез вчера ближе к вечеру, а у Генриха просто-напросто не было времени заниматься этим делом. Полагаю, ваш лейтенант объявится сам, Надо лишь выждать время. Вероятно, господин де Батц попросту умнее, чем я думала, и он не пожелал компрометировать своего государя. В таком случае ловкость и сообразительность этого шевалье делают честь и…

Я думаю, мне удастся убедить моего сына даровать мсье Маноэлю высочайшее помилование в честь коронации и памятуя о той роли, которую сей дворянин сыграл по Божьей воле. – Она замолчала, давая мне время выразить свою благодарность, что я и не замедлил сделать в самых изысканных выражениях, пришедших мне на ум.

– Но, Генрих, – прерывая поток славословий, встревожено промолвила королева. – Нельзя забывать, что в наших руках судьба не одного человека, а целых королевств. Вы еще очень молоды. И вы, и мой сын сегодня вспылили и наговорили друг другу много грубых и глупых слов. Но между людьми мудрыми слова, сказанные в запальчивости, забываются так же быстро, как и произносятся. И, надеюсь, что тот союз, который наметился меж нами, теперь не может быть сокрушен какими-то глупыми никчемными обвинениями… В той игре, мой мальчик, которую вам выпало играть по рождению, каждый ход рушит чьи-то судьбы. Это неминуемо. Я понимаю вас, но учитесь смирять свой гнев. Порою жертва фигуры дает вам немалое преимущество.

– «Капитан!» – раздалось у меня в голове. – «Ты там долго ля-ля за тополя точить будешь? А то у нас тут гости образовались».

– «Анжуйские гвардейцы?» – спросил я, предчувствуя ответ.

– «Ага», – подтвердил мои опасения д'Орбиньяк. – «А кто у них в роли Чапаева впереди на лихом коне – знаешь?» – Он помолчал, дожидаясь ответа, но, не дождавшись, продолжил: – «Ну да, ты ж у нас в картошке не шурупаешь. Ладно, поясняю. Впереди на лихом коне у анжуйских гвардейцев лично сам монарх с длинной ковырялкой в руках. В общем, угнетатель хочет провести у нас обыск. Причем, заметь, без санкции прокурора, без понятых и протокола. Типичный мафиози!»

– «И что вы?»

– «Мы стоим непокобелимо. Пока я у Генриха требовал удостоверение личности и утверждал, что он не похож на профиль на монете, мамаша Жози сгоняла за твоими висельниками, и те, распевая „Приди, Господь, и дрогнет враг“, изобразили из себя весьма пикантный кордебалет при персоне государя. Теперь все стоят ругаются, шо делать дальше – не знают. Так шо поспеши, а то, ежели ситуёвину не разрулить, то, глядишь, и ехать никуда не надо будет. Завтра-послезавтра тебя тут же коронуем, и поскольку ты у нас на Генриха IV недотягиваешь, будешь зваться Генрих III-бис».

Я вполуха слушал уверения Екатерины в том, что для победы над испанцами необходимы наши совместные действия и что, имея мудрых правителей, католики и гугеноты вполне могут найти способы мирно сосуществовать; что для меня, стоящего так близко от трона, величие Франции не менее важно, чем для нее, и со смятением в душе думал, как сообщить государыне новость, только-только переданную мне Лисом. Не мог же я заявить, что у меня предчувствие или что после взрыва в Лувре меня посещают видения.

– Ваше Величество, – начал было я в ответ на слова Екатерины, призывающие закрепить союз Франции и Наварры особым соглашением. – Я готов…

Тихий стук нарушил королевскую беседу, а вслед за тем в кабинет неуверенно, бочком протиснулся дворецкий, белый, точно знамя капитуляции.

– Ваше Величество, – позабыв придворный этикет, промолвил он, прерывая начатую мною фразу. – Позвольте доложить, – продолжил он чуть заикаясь. – Его Величество король Генрих III с тремя десятками гвардейцев окружен гугенотами в… в… в покоях короля Наваррского. – Он кинул на меня извиняющийся взгляд.

– Сакр Дье! – сквозь зубы процедил я, обрушивая кулак на столешницу. – Только этого не хватало!

– Порка Мадонна! – по-итальянски вторила мне королева, всплескивая руками. – Несчастный, зачем он туда пошел?!

* * *

Путь от покоев вдовствующей королевы-матери к моим был недолог. И о том, что мы идем в верном направлении, ясно было издалека. Сквозь лязг оружия, явно готового к бою, слышалась громкая перебранка.

– Да как ты смеешь, негодяй! – резким, возбужденным голосом кричал Генрих Валуа. – Я король Франции! Немедленно сложите оружие и откройте двери!

– Не ведено! – заунывным тоном ответствовал Лис. – Вы, Ваше Величество, меня на глотку-то не берите, а то ведь, сами знаете, у нас в Гасконии от сопки до сопки пока докричишься, такую голосину заимеешь – в Ла Скала лавки рушатся. Ща как рявкну! Слушайте, монарх! Ведите себя пристойно! На вас люди смотрят! Шо вы мне свой шампур под нос тычете? Я не собираю металлолом. Где мандат с печатью и подписью короля?

– Я и есть король! – возмущался Генрих III, на беду ввязавшийся в лисовскую игру.

– Да хоть цезарь Нижней Каледонии и Верхней Вольты! Кто спорит. Раз уж верховный повелитель – ты мандат вынь да положь. А то вдруг ты – лицо, похожее на лицо Генриха Валуа. Вдруг тебя в колыбели подменили, откуда я знаю?! Пущай тут всяких, а потом пуговиц недосчитаешься. У дам подвязки пропадают!..

Мы с мадам Екатериной повернули за очередной угол и воочию узрели картину, достойную кисти великого живописца – «Утро нового государя». Коридор, ведший к апартаментам короля Наваррского и его супруги, был забит вооруженным народом. Жандармы анжуйского полка во главе с д'Эперноном смешались с «висельниками». Готовые к бою воины обеих партий пока что стояли, возбужденно переговариваясь друг с другом. Порою среди доносившихся до нас слов слышались звон эфесов об устье ножен и ругань, но довольно беззлобная. И та, и другая сторона заворожено следили за словесной дуэлью короля Франции и дерзкого адъютанта Беарнца. Все собравшиеся прекрасно понимали, что стоит сейчас кому-нибудь схватиться за оружие, и этот коридор вместе с соседними комнатами и залами придется долго отмывать от крови. И что самое бредовое – король Франции при этом погибает в числе первых. Стоявшие рядом с Рейнаром отпрыски славного рода де Батц наверняка позаботятся об убиении венценосной особы, посмевшей посягнуть на их брата.

Ситуация складывалась патовая. В ином случае иной король, вероятно, счел более разумным отступить сейчас, чтобы, собравшись с силами, ударить позднее и разгромить дерзкого противника. Но для Генриха III это было первое по-настоящему самостоятельное «боевое действие». К тому же предпринятое вопреки любящей маменьке, готовой опекать свое коронованное чадо на троне, как и в колыбели. Подобный конец нелепой авантюры навсегда грозил войти в жизнеописание красавчика Валуа. «Утром после коронации король Генрих III собственноручно решил провести обыск в покоях сестры и ее мужа, короля и королевы Наваррских. Но стража не пустила Его Величество и его людей в означенные покои, заставив уйти несолоно хлебавши».

Чтобы замазать такое пятно и не стать посмешищем в глазах потомков, надо выиграть великие битвы и обеспечить процветание королевства на долгие-долгие годы.

– О, вон наш государь идет, вот с ним и разбирайтесь! А ну-ка, народ, расступись-ка! – прокричал д'Орбиньяк, делая знак толкущимся в коридоре воякам освободить проход для меня и Екатерины Медичи.

Скорее оценив присутствие Черной Вдовы, чем повинуясь жесту Лиса, вооруженный люд стал тесниться к стенам, пропуская истинную правительницу королевства.

– Сир! – закричал мне верный адъютант. – Тут к вам их величество пожаловало, так шо с ним делать прикажете?

Екатерина бросила на крикуна недобрый взгляд, должно быть, накрепко вписывая в память только что прозвучавшие слова и причисляя бывшего спасителя к заклятым врагам. Уж больно походил вопрос, заданный непочтительным гасконцем, на окрик приказчика в лавке, интересующегося, куда сгружать прибывший товар.

– Как вы себя ведете, Рейнар! – перехватывая цепкий взгляд Черной Вдовы, начал я, грозно нахмурив брови. – Перед вами король Франции.

– Шо, таки точно он?! – Лис сокрушенно щелкнул пальцами. – То-то я смотрю – похож! И д'Эпернон опять же с ним. Ваше Величество, – надрывно заорал мой адъютант, обрушиваясь на колени и захватывая монаршие ноги так, что Генрих Валуа с трудом удержался, чтобы не рухнуть на пол. – Про-остите, ради бога! Не признали-с! Все же – служба государева, я ж таки при исполнении! А тут вы!.. Боже царя храни! – Ни с того ни с сего затянул Рейнар, на каждом слове всхлипывая и подвывая. Когда мой адъютант был в ударе, его шутовство не знало границ и сословных различий.

– Встаньте! Встаньте, шевалье! – ошарашено, пытаясь осознать происходящее, полушепотом приказал Валуа.

– Не встану! – перебивая сам себя, взвыл Рейнар, намертво вцепившись в нижние конечности вырывающегося государя. – Токмо волею пославшего меня короля! Прощения проси-им! Аллилуйя! Аллилуйя!

– Шевалье д'Орбиньяк! – сурово скомандовал я. – Извольте подняться!

– Как скажете, ваш личество! – Лис немедля оставил в покое ноги несчастного Генриха III и тут же воздвигся, насмешливо поглядывая на все еще не пришедшего в себя монарха.

– Я прошу господ военных покинуть это место, – негромко, но так, что услышали все собравшиеся, проговорила Екатерина, стараясь искусно упрятать клокотавший гнев под маской царственного безразличия. – Ваше Величество, и вы, Анри, прикажите солдатам вернуться на места. Что за нелепая блажь устраивать семейные ссоры в такой день, да еще при столь большом стечении народа. И вас, шевалье, – Паучиха, не мигая, в упор поглядела на д'Орбиньяка, – вас я тоже прошу удалиться.

Лис кинул на меня вопрошающий взгляд, но, дождавшись утвердительного кивка, со вздохом скрылся за дверью, потребовав держать связь включенной. Екатерина Медичи напряженно молчала, ожидая, когда последний дворянин обоих отрядов покинет коридор, едва не ставший полем боя. Уж кому-кому, а ей было, без сомнения, ясно, что, несмотря на нелепое шутовство моего друга, шутом выглядел ее любимый сын.

– Что вы здесь устроили, Генрих? – раздосадовано начала она, когда мы наконец остались одни. – Вы – король Франции, вам не к лицу подобное поведение!

– Я король Франции, мадам, – нервно дергая правой щекой, повторил помазанник Божий, упирая на "я". – И не позволю кому бы то ни было забывать об этом. Он, – Генрих III неприязненно указал на меня, – посмел обвинить своего государя в подлом убийстве некоего дворянина. Он дерзнул ворваться ко мне с оружием и прилюдно нанести мне оскорбление столь низким подозрением. Я желаю проверить покои самого Бурбона, поскольку полагаю, что именно он способствовал побегу своего лейтенанта и именно он скрывает его ныне.

– Ваше Величество и вы, мой дорогой Генрих, – уже окончательно взяв себя в руки, мягко проговорила королева-мать, – вы оба вспылили. Это свойственно людям столь молодым. Но вы ведь не просто гонористые дворяне, только ищущие повод для ссоры и дуэли. Вы – короли. Вы рождены, чтобы править. А честь монарха не зависит от количества побед в кровавых поединках на заброшенных пустырях. Простите же друг другу недоразумения сегодняшнего утра.

– «Ну шо, минхерц, кажись, клиент созрел. Можно начинать мириться. Шоб мы сейчас королю ни тулили, он все равно останется в уверенности, что Мано прячем именно мы. Особенно после того как евойная мамаша про пустыри брякнула. Пусть себе бдит, сколько ему влезет. Возможно, де Батца с братом Адриэном уже и вовсе нет в городе».

– Ваше Величество. – Я склонил голову перед Генрихом III. – Прошу извинить мою горячность. Ваша матушка права, я действительно вспылил и был не прав. Если желаете, я могу дать вам любое удовлетворение, ежели вам не будет угодно принять мои извинения. Пожалуйста. – Я толкнул прикрытую Лисом дверь. – Я рад буду принять вас в своих покоях, как был бы рад всякому вашему посещению. Вам незачем было брать для этого солдат и устраивать весь этот переполох. Полагаю, ваша сестра и ваша дочь, мадам, будет рада столь лестному визиту. Вы вправе осмотреть здесь все, что вам заблагорассудится. Мне нечего скрывать, и вы можете убедиться в этом.

* * *

Невзирая на мои заверения, королева Маргарита была отнюдь не рада столь шумному визиту своего венценосного братца. Желая сорвать злость, ворвавшийся в наваррские покои монарх переворачивал все вверх дном, полосовал шпагой драгоценные гобелены, точно Мано мог прятаться среди фигур, вытканных на их живописной глади. Мадам Екатерина старалась не видеть и не слышать происходящего, хлопоча вокруг дочери, в результате пережитых волнений пребывающей в полуобморочном состоянии. Верная мадемуазель де Пейрак и деловитая мадам Жози старательно помогали государыне, растирая виски Марго яблочным уксусом и поднося нюхательную соль. Бешенство короля Франции было не похоже на стихийное буйство, каким отличались вспышки гнева его покойного старшего брата, но все же семейные черты рода Валуа были налицо и, можно сказать, на лице. Перевернув пинком ни в чем не повинный стул, Генрих III подскочил к дамам, расположившимся у туалетного столика, и, заставив стайку фрейлин в ужасе отпрянуть, грозно набросился на оставшихся:

– Это все вы, мадам! – дискантом, срывающимся на фальцет, завопил взбешенный самодержец, одним движением смахивая с трюмо многочисленные баночки, хрустальные флаконы и изящные шкатулочки для благовоний. К кому именно обращался король – так и осталось невыясненным. Взгляд его упал на Конфьянс, и, должно быть, в голове пронеслось неосторожное обещание, некогда данное им погибшему вчера дю Гуа. – Подлая змея! – задыхаясь от гнева, процедил он, протягивая руки, чтобы схватить за горло девушку.

– Вы забываетесь. Ваше Величество! – Мы с Лисом не сговариваясь шагнули к королю Франции, кладя руки на эфесы шпаг.

– Вот это вы верно сказали, Ваше Величество. – Мамаша Жозефина вклинилась между своей обожаемой подопечной и королем Франции с той напористой уверенностью, с какой рука входит в хорошо знакомый карман. – Вот и покойный господин Беранже, мир праху его, начал с того, что попытался обидеть невинную слабую девушку. – Бордельерша теснила могучей грудью Генриха III, заставляя того пятиться назад. И я не сомневался, что стоило государю Франции позволить себе В эту минуту какую-нибудь дерзость, и увесистые кулаки хозяйки «Шишки» надолго отбили бы у обидчика желание некуртуазно общаться с прекрасными дамами. – Вы что здесь разыскиваете, мессир? – наступая на внезапно присмиревшего короля, все больше заводилась мамаша Жози. – Вы что же, всерьез полагаете, будто мы спрятали мсье де Батца во флаконе духов? Или обрядили его в женское платье? Может быть я – это он? А? – Она рванула вверх свои пышные юбки. – Нате, глядите!

Что и говорить, сомнений в несхожести бывшей полковой маркитантки и мужественного гасконца после такой демонстрации не могло быть и близко.

– Может, еще кому заголиться прикажете?

– Извольте прекратить, сударыня! – раздался за спиной Жози угрожающий окрик Екатерины Медичи, опешившей от такой выходки безвестной камеристки. Но это было излишне. Бледный от ярости Генрих III, кусая ус, с силой оттолкнул разбитную девицу, преграждавшую ему дорогу, и, оглашая воздух отборной руганью, устремился прочь из разгромленных апартаментов.

– Тьфу ты, королек! – презрительно кинула ему вслед крутобедрая Жозефина, отряхиваясь и не обращая никакого внимания на все еще присутствующую здесь мать августейшего владыки.

Что и говорить, Маргарита Наваррская не была обрадована внезапным визитом брата. А посему утром следующего дня, в самый разгар праздников, бесцеремонно тесня прибывающих на ярмарку жителей окрестных городов и сел, поезд королевы Наваррской демонстративно покинул Реймс. Сославшись на нервное расстройство, Ее Величество пожелала отдохнуть в своем живописном замке Юссе, расположенном на развилке Вьенны и Эндра, на огромной рукотворной поляне Шинонского леса.

Вместе с «висельниками», вернее, впереди кортежа скакал отряд в две дюжины анжуйцев, присланный королем Генрихом с извинениями, однако не столько для охраны дорогой сестры, сколько для того, чтобы в деталях доложить склонному к подозрительности монарху обо всех отклонениях от маршрута короля и королевы Наваррских. А пуще того, о возможном появлении невесть куда пропавшего шевалье Маноэля де Батца. Впрочем, на эту тему Его Величество мог бы и не беспокоиться. В первый же вечер отошедшая по необходимости в ближайшие кустики Жозефина явилась с сообщением, что и Мано, и брат Адриэн в полном здравии и присоединятся к кортежу, как только появится возможность.

Увы, у меня не было времени дожидаться предстоящей встречи. Мой путь лежал в Барруа, где, по уверению пана Михала, в неведомом пока еще уединенном шале доживал свои дни великий маг и чернокнижник, философ философов Иоганн Георг Фауст, прозванный Сибелликусом. Времени на поиски был почти месяц. По окончании этого срока я должен был встретить посланца Екатерины Медичи, взявшей с меня торжественную клятву, невзирая на безобразную сцену в наших с Марго апартаментах, по-прежнему оставаться верным если не королю Франции, то нашей с ней общей политике.

И вот сейчас мы с Лисом направлялись на поиски Фауста, в который раз за последнее время скрыв под маской невзрачной одежды невольно присвоенный королевский титул. Мы ехали шагом, обсуждая дела последних дней и их возможные последствия для нас, сотрудников Института, для истинного короля Генриха Наваррского, да и для Франции вообще, когда внезапно:

– Тпру! – Я натянул поводья, останавливая коня. – Лис, я полный идиот!

– Весьма ценное замечание, сир! – не замедлил прокомментировать д'Орбиньяк. – Неужели к тебе память вернулась?

Глава 26

С нашей помощью вы можете увидеть весь свет. Только от вас зависит – тот или этот.

Реклама бюро экстремального туризма

Рейнар смерил меня насмешливым взглядом:

– Итак, мой капитан, чем вызвано столь тонкое наблюдение?

– Послушай! – отмахнулся я. – Помнишь мою встречу с бывшим викарием?

– Конечно. Ты был неподражаем. Весь из себя ангел мщения в натуральную величину. Типа: «Как выскочу, как выпрыгну – побегут клочки по закоулочкам».

– Лис! – досадливо отмахнулся я. – Не фонтанируй! Я о другом. Когда мы с братом Адриэном допытывались у его преподобия, кто убил Карла IX, он заявил, что дю Гуа заколол короля своим кинжалом, а затем вставил в рану мой, чтобы отвести от себя подозрения. Так?

– Так. Но это и ежику понятно. Вполне толковый ход! Кто в таких обстоятельствах будет разбираться, тем клинком ударили или не тем. Главное – тулово с дыркой есть и в комплекте соответствующая затычка к нему прилагается.

– Рейнар! – одернул я напарника. – Погоди, дай сказать! Посуди сам, мой кинжал все время находился в ножнах на боку…

– На твоем боку, – уточнил д'Орбиньяк.

– Именно так. Падая, я пытался уклониться от рушащейся колонны, и потому как раз тот бок, на котором висел кинжал, был прижат к полу, то есть добраться до рукояти, пока меня не извлекли из-под обломков, было невозможно. Теряя сознание, я видел, как король пытался освободить меня из этой чертовой западни. Когда ему это удалось, я уже был без сознания. Его Величество оттащил меня и, должно быть, пытался позвать кого-то на подмогу – двести фунтов моего веса да плюс доспех – ноша немалая. В любом случае в момент убийства он стоял выпрямившись, поскольку единственный удар, поразивший его, нанесен в грудь. Если бы Карл продолжал меня тащить, удобнее было бы бить в спину. Значит, король волок меня, пока не заметил, что кто-то к нему приближается. Лица в таком положении он видеть не мог. Только нижнюю половину тела. А когда он выпрямился, подошедший нанес ему удар. Логично?

– Вполне. И шо теперь? – согласился Лис, лениво шевеля уздечкой.

– Лис! Включи мозги! Куда мог тащить меня Карл? В подземелье или в объятый пламенем дворец?

– Понятное дело, в подземелье! Шо он – камикадзе рок-н-ролл?!

– А раз он тащил меня в подземный ход, значит, убийца подошел с противоположной стороны. Иначе удар бы пришелся опять же в спину. Стало быть, убийца не дю Гуа, поскольку он с Генрихом Анжуйским за мгновение до взрыва начал спускаться вниз.

– Ну, на месте адвоката я бы мог предположить, шо подлый наймит мог окликнуть свою жертву, шоб заколоть недрогнувшей рукой, цинично глядя в глаза. Но это скорее из разряда красивых жестов, чем криминальной практики.

– Хорошо, предположим, – не унимаясь, кивнул я. – Но секретарь его высокопреосвященства проговорился насчет двух кинжалов. Вероятно, Екатерина, обмывая тело сына, заметила несоответствие входного отверстия предполагаемому орудию убийства. Не знаю уж, что там было, может, клинок Ретюньи был другого сечения? Может, он был шире моего. Может, барон второпях неаккуратно вонзил мой кинжал в отверстие раны, создав второй канал. Екатерина Медичи – женщина, в хирургии сведущая, и легко могла распознать такой подвох. А вероятнее всего, при омовении бедного Карла с нею был Козимо Руджиери. Этот вообще не знает себе равных во всем, что касается отправки жителей этого мира…

– …в мертвяки того! – радостно завершил мою фразу д'Орбиньяк. – Ну шо сказать, в целом логично. С каких-то бодунов пришла Мадам в голову мысль отправить дело на доследование.

– Это верно. Вероятнее всего слушок о двух ударах где-то в придворных кругах ходит. Иначе преподобный вряд ли бы проговорился о том, что знал лишь он да его покойный племянник. Ведь он-то знал, что я опять принят у Екатерины, а стало быть, полагал, что все, что известно ей, известно и мне.

– Шоб такое полагать, – Лис почесал затылок, – нужно сильно хреново знать любимую королеву.

– Он ее плохо знает, – кивнул я, – а кроме того, что еще должен был подумать преподобный, увидев меня, свободно разгуливающего по Реймсу? В результате имеем: король был убит человеком, подошедшем со стороны гардеробной, кинжал в ране был подменен, и святой отец об этом точно доподлинно знает. Не вроде как бы по слухам говорят, а наверняка. Спрашивается – от кого? Не от Екатерины – она его терпеть не может. И уж, понятное дело, не от чернокнижника Козимо Руджиери. По тому давно инквизиция плачет. Остается единственная кандидатура – непосредственный исполнитель.

– Ну, насчет единственного – это ты, пожалуй, опять преувеличиваешь! Когда обмывали тело, – Лис с сомнением почесал затылок, – там еще могли быть хирурги, лейб-плакалыцицы, утиральщики августейшего носа и другие официальные лица. Но Ретюньи действительно ближе всех к нашему подследственному. И судя по тому, шо сделала с ним наша медичийская сестра, вернее, мать, барон таки да, не наблюдал процесс заклания венценосного агнца из-за угла. Но, Капитан, ты не обижайся – все это так, игра ума. Фактов как не было, так и нет. Слова преподобного к делу не подошьешь. Тем более он был перепуганный, шо та мышь в бутылке с формалином.

– Да, это верно, испугался он изрядно. Причем, в сущности, непонятно чего! Не думал же преподобный в самом деле, что я стану его убивать. Тем более при свидетеле. Да с кучей очевидцев, могущих подтвердить, как я входил ночью в архиепископский дворец.

– А что, если он не тебя испугался! – хмыкнул Лис. – Может, он вообще решил с переляку, шо щас брат Адриэн стуканет нунцию, как вы там тихо и мирно щебетали промеж собою, а преосвященство вспомнит придурастый папский эдикт, по которому за общение с гугенотами католикам грозит отлучение от церкви?

– Да ну! – покачал головой я. – По-моему, это бред. Во-первых, брат Адриэн и сам католик не хуже де Ботери, а во-вторых, они старые приятели. После луврского сидения вообще почти что братья по оружию.

– По четкам, – поправил Лис.

– Хорошо. Братья по четкам. Хотя насчет папского воле-извержения ты прав – эдикт действительно бредовый. Если считать меня гугенотом, то Генриха III и Екатерину можно исключить из списков католиков безо всяких вопросов. Кардинал Солертини, который допустил участие в церемонии коронации одного из вождей французских лютеран, вообще после этого ни на что выше младшего носильщика сумы для подаяния нищих братьев францисканцев рассчитывать не может.;

Если строго следовать этому образчику святейшего идиотизма, в Европе, ну, может, кроме Италии и Испании, только-то и останутся, что отлученные и лютеране. Поскольку, скажем, во Франции найти человека, у которого родственник, знакомый или просто ближайший торговец не оказался бы гугенотом, весьма затруднительно.

– Это точно! – криво усмехнулся д'Орбиньяк.

– Но к делу отношения не имеет. Впрочем, страх преподобного по большому счету тоже, – махнул рукой я. – Он не гвардейский капитан, чтобы блистать отвагой. Может быть, в схватке с демонами он не знает себе равных…

– «Вагант вызывает Джокеров», – раздался у меня в голове требовательный вызов Мишеля Дюнуара. – «Джокеры, ответьте Ваганту».

– «Я Джокер-1», – не без внутреннего протеста отозвался я. Что бы ни говорили друзья-соратники, но привыкание к образу агента иномирного Института давалось мне с трудом. – «Слушаю тебя, Вагант».

Вслед за моим ответом на канале связи прозвучал отзыв Лиса, подтверждающий наличие связи.

– «Где вы изволите находиться, шановны паны?» – поинтересовался резидент. – «Только не говорите, что во Франции, то мне ведомо».

– «По дороге к Сент-Омону», – честно признался я.

– «Прекрасно!» – невесть чему обрадовался пан Михал. – «Тогда слушайте меня внимательно и запоминайте», – продолжил он с пафосом, явно гордясь своим очередным успехом. – «Не доезжая до Сент-Омона, сверните на дорогу, ведущую в Васси. Завтра днем в перелеске на берегу Марны, неподалеку от моста, вам надлежит встретиться с моим добрым приятелем, который с радостью поведает, где искать Фауста. Все запомнили? Что-то неясно?»

– «Это мощно!» – бурно восхитился Лис. – «Мужик сказал – мужик сделал!»

– «Что за глупые намеки?!» – гневно отозвался посланец Речи Посполитой. – «Я не мужик, а шляхтич доброго рода! Мы, Чарновские, еще при Болеславе Кривоустом носили рыцарские шпоры!»

– «За Болеславом?!» – не смог удержаться от комментариев мой напарник. Будь сейчас Дюнуар поблизости, не сомневаюсь, он не преминул бы достойно проучить наглеца за столь непочтительное, столь святотатственное отношение к древности и знатности рода. Но обидчика рядом не было, а потому он ограничился презрительно-надменным «м-м-м-да-а!».

– «Вальдар», – после паузы продолжил разобиженный резидент, – «вашего добродетели зовут Анри д'Аньен. Называют также БельАньен (Прекрасный Аньен). Он и вправду хорош собой. Но не в этом его главный талант. Бель Аньен – гений тайного сыска! Только что я получил известие от этого достойного человека. Анри утверждает, что у него есть достоверные сведения относительно местонахождения разыскиваемого Сибелликуса».

– «Господи, опять Анри!» – вмешался в разговор д'Орбиньяк. – «Что они тут, во Франции, других имен не знают? Чуть кого родят – бац, сразу Анри!»

Пан Михал высокомерно промолчал, и недовольство Лиса одиноко повисло на канале закрытой связи, словно табличка «выход» посреди пустыни.

– «Но как же Бель Аньену удалось все так быстро провернуть? Ведь лишь несколько дней назад я рассказал тебе о катрене и о Фаусте!» – не смог я сдержать удивление. – «И вот на тебе! Все готово! Приходи, принимай работу».

– «Такой наш почерк», – не скрывая удовольствие при виде моего удивления, гордо похвалился ясновельможный резидент. – «Однако же не рекомендую вам интересоваться методами его работы. Что захочет, Анри и так расскажет. У него свои источники информации, он их ревниво оберегает. К тому же, по слухам, у него жена – ведьма. Так что сами понимаете…»

– «А то!» – не унимался Лис. – «Ежели такой расклад, тут уж поневоле детективом станешь».

– «Ладно. Завтра днем в перелеске. Примерно от полудня до вечерни. Мост через Марну на дороге в Васси. Запомнили? Все, отбой связи. Удачи вам, панове!»

* * *

В полдень в означенном лесу Анри д'Аньена не оказалось. Не было его и в час дня, и в два. Вынужденные ждать, мы коротали время благороднейшим образом – упражняясь в фехтовании, высоком искусстве наносить удары, не получая их. Как я уже говорил, навык Лиса в этом Деле нуждался в усовершенствовании, да и мне было нелишне поразмять руки.

– …Рейнар, Рейнар, стоп! – Я поднял клинок подвысь. – Не горячись. Ты слишком хочешь дотянуться до противника, поэтому постоянно проваливаешься в атаке. К тому же шпага не меч. У меча центр тяжести смещен к острию, а у шпаги он на два-три пальца ниже гарды. Ты рубишь от плеча, словно мечом, а надо больше работать кистью. Понял? Давай еще раз. Сначала работаем быстро, потом я показываю медленно. Если Хочешь, для твоего удобства могу взять шпагу в правую руку. Усвоишь праворукую защиту, с левой рукой будет проще.

Д'Орбиньяк молча кивнул, готовясь оказать мне достойное сопротивление. Я перекинул шпагу из ладони в ладонь и, убедившись в готовности моего друга к бою, скомандовал: «Пре? Але!» [53] .

Лису явно было тяжело приспособиться к маневренному клинку шпаги, и мои объяснения пропали даром. Его стальное лезвие двинулось по широкой траектории, грозя разрубить меня от левого плеча к правому бедру. Вещь вполне обычная, скажем, для полутораручного меча, но никак не для шпаги. Наши клинки встретились, ставя стальной крест на атаке моего напарника. В момент столкновения я чуть прослабил кисть, давая неистовому жару атаки моего адъютанта найти выход, и в тот же миг шагнул с левой ноги вперед, одновременно захватывая запястье вооруженной руки Рейнара и с поворотом дергая ее мимо себя.

– Вот так! – Отточенное лезвие толедской стали замерло у самого горла Лиса.

– Увы! Не петь мне песен под луной! – внимательно разглядывая клеймо Люпуса Агуадо на пяте клинка, печально промолвил Рейнар. – Ты убил меня совсем!

– Не совсем. Теперь то же самое медленно. Мы разошлись, и я встал в стойку. Д'Орбиньяк срубил кончиком шпаги какую-то ни в чем не повинную травинку и задумчиво поглядел на Марну, катящую вдалеке свои голубовато-зеленые волны.

– О чем вы задумались, сударь? – Я приподнял кончик шпаги, имитируя атаку.

– О наших, – вздохнул Рейнар. – Интересно, как там они?

Я пожал плечами:

– Что там может статься? С ними большой отряд, Юссе – крепкий замок…

– Капитан, ну какой ты, на фиг, француз? Ты отмороженный англичанин. Причем самый отмороженный из всех англичан! Сильный отряд, крепкий замок, – передразнил он меня. – Я тебе говорю о Конфьянс, которая сама не знает, любит ли она Мано, или нет. О мадам Жози, которая сломя голову поперлась за тобой в поисках невесть чего, и уж это-то «невесть что» она себе точно найдет на то место, откуда у некоторых растут руки. Я говорю о Мано, который, конечно, рискует головой больше по зову сердца, чем из верности, но верность его во Франции не знает себе равных. В конце концов, я говорю, нет, пардон, я молчу о королеве Марго, которая влюблена в тебя, идиота, как кошка, полагая, что любит собственного мужа. Я не знаю, что ты со всем этим собираешься делать, но более дурацкой ситуации в наших с тобой похождениях, честно говоря, не помню!

Моя щека нервно дернулась.

– Ты забыл еще брата Адриэна, – раздраженно процедил я, внутренне возмущаясь нежданной обличительной речи напарника. Конечно же, у меня тоже болела душа за каждого из членов нашего крошечного отряда. Но не мог же я говорить об этом вслух! Это… не принято! – Сакр Дье!.. К черту разговоры! В атаку, сударь!

– Господа! Господа! Вы не могли бы поменьше здесь прыгать? – раздался откуда-то неподалеку приятный мужской голос, явно встревоженный происходящим. – Вы можете затоптать следы единорога!

– Кого?! – Не сговариваясь, мы повернули головы в сторону, откуда звучал столь неожиданный призыв.

– Единорога. Ну, знаете, такой серебристый, тело лошади, хвост льва, копыта раздвоенные, на лбу витой рог, на нижней челюсти бородка вроде козлиной. – Мужчина средних пет, чуть выше меня ростом, светловолосый, весьма крепкого сложения, появился из-за ближайшего дерева, точно все это время находился там.

– Дьявольщина! – невольно бросил я, негодуя на себя за пропущенную засаду.

– Ой! Лучше не призывайте. – Незнакомец замахал на нас руками, хитро улыбаясь в светлые усы. – Вы сами не знаете, кого вы зовете!

– Если не ошибаюсь, Анри д'Аньен? – приходя в себя, начал я, разглядывая стоящий передо мной образчик мужественной красоты.

– К вашим, услугам, сир. – Гость чуть склонил голову.

– Наш общий друг сообщил, что у вас есть для меня известия о местонахождении мсье Сибелликуса.

– О да! И это тоже. Надо сказать, мсье, вам весьма повезло. Я как раз по своим делам находился в Барруа. Молодой герцог Жозеф, знаете ли, решил жениться. Конечно же, его супругой должна стать девушка высокого рода и, главное, невинная. А всем известно, что лучший способ определить невинность девицы – это посадить ее на поляну и ждать, пока единорог придет передохнуть, положив свою голову на ее лоно. Но единороги, увы, нынче редкость. Поэтому мои заказчики не пожалеют золота, если я разыщу им это диковинное животное. А уж тем более доставлю его к назначенному месту.

– Но, мсье! – Я удивленно воззрился на рекомендованного нам паном Михалом сыщика. – Это невозможно! Единороги не оставляют следов.

– Вы не правы, сир, – покачал головой частный сыщик. – Единороги не оставляют следов при беге. Однако следы их жизнедеятельности обнаружить не так уж и сложно. Если, конечно, знать, где искать. Буквально в паре лье отсюда я обнаружил кучу… Ну вы сами понимаете чего, оставленную явно единорогом.

– Откуда вы знаете? – Д'Орбиньяк, услышав такую пикантную подробность, немедленно вышел из оцепенения. – Это она сама вам сказала? Нечеловеческим голосом?!

– Почти. Больше ни одно животное не употребляет в пищу волчьих ягод, – без тени смущения заметил Бель Аньен. – Кстати, – он протянул руку к кусту терновника, росшего рядом с его укрытием, – а вот и еще один след!

Рука вернулась назад, и я увидел зажатый в щепоти длинный серебристый волос. Примерно полтора фута, не меньше.

– Извольте убедиться – явно из гривы единорога.

– Да уж, – только и смог произнести я, пораженный находкой д'Аньена.

– В сравнении с поиском единорога ваше дело было совсем плевое, – радуясь произведенному эффекту, продолжил повествование наш собеседник. – Опись имущества графа де Сент-Омона хранилась в архиве. Я сверил опись наследства, принятого Жерменом де Видом графом де Сент-Омоном после смерти его отца, с его собственным завещанием. Первое отличалось от второго всего на пять пунктов. Два земельных владения были проданы, купчая хранилась там же в архиве. Одно – обменяно по просьбе герцога Барруа. Одно – уступлено аббатству Святого Жильбера для вечного поминовения покойного отца графа Жермена. Оставалось последнее. Насчет него распоряжение графа де Сент-Омона было весьма туманно. Замок этот, вернее, башня с прилегающими к ней угодьями принадлежит предъявителю дарственной, подписанной его сиятельством, без упоминания имени нового владельца. Не правда ли, странная воля?

– Да уж, куда страннее, – согласно кивнул я.

– Вот и племянник покойного Жермена де Вида когда-то счел так же. И даже было затеял судебную тяжбу с новым обладателем лена. А потом вдруг отказался. Так что владение – а это, смею сказать, мрачная руина посреди леса с полуразвалившейся изгородью – по-прежнему принадлежит предъявителю таинственной дарственной. Я был в тех местах. По-хорошему, судиться действительно не из-за чего. Но забавно другое: следов жизни вокруг нет, а в самой башне действительно кто-то живет. И это точно не призрак.

– Почему вы так решили? – заинтересованно спросил я. Честно говоря, картина, нарисованная сыщиком, не слишком радовала. Во всяком случае, надеяться на теплый прием не приходилось.

– Вы когда-нибудь видели призрак, которому нужна была бы вода из колодца? Нет? И я нет. Зато я видел ковшик, который сам вылетел из окна, нырнул в колодец и, зачерпнув воды, вознесся обратно. Еще какие-нибудь доказательства вам нужны?

– Нет. – Я задумчиво покачал головой. – Вполне достаточно. Что ж, пан Михал не ошибся в вас. Вы действительно так хороши в своем деле, как он говорил. Сколько я вам должен?

– Пустяки. Я уже получил свой гонорар за эту ерундовую услугу. Но, может, вас заинтересует кое-что другое? Сие тоже касается вас. И поскольку основной заказчик расплатился со мною сполна, то с вас я возьму всего-навсего сто ливров. Ерунда, не правда ли?

Глаза Лиса округлились и сами начали напоминать пару свежеотчеканенных монет.

– Скока-скока?! Да за сто ливров я могу у местных алхимиков купить тайну реактивного двигателя!!! Ты хоть знаешь, то такое реактивный двигатель?!

– Не знаю. Но мне это и не нужно, – насмешливо поглядел на моего возмущенного напарника Бель Аньен. – Зато я знаю, кто убил Карла IX.

– Ретюньи? – предположил я.

Сыщик посмотрел на меня настороженно:

– Хорошо. Семьдесят пять ливров – и я расскажу вам подробности.

– Д'Орбиньяк, отсчитай, – скомандовал я.

– Да-а, отсчитай! – не унимался Лис. – Какие такие могут быть подробности на семьдесят пять ливров?! Я по таким расценкам могу накропать, что на старый, но хорошо сохранившийся Завет хватит!

Однако, к его печали, я был непреклонен, да и, похоже, сыщик не собирался скидывать цену. Так что спустя несколько минут кошель моего рачительного друга стал легче на семьдесят пять золотых.

– После смерти Карла, – проверив количество монет, начал Анри д'Аньен, – королева-мать пригласила меня к себе, чтобы я помог ей установить имя истинного убийцы. В вашу причастность, невзирая на очевидность этой версии, она не слишком верила. У вас не было мотива для убийства короля. К тому же обнаруженные мной факты свидетельствовали о том, что вы попросту не могли ударить Его Величество в грудь кинжалом. – Какие факты? – поинтересовался я.

– Многие. Во-первых, мне доставили доспехи, в которых вы были в тот день. Как я и предполагал, они валялись там же, у: входа в подземелье. Доспехи, особенно шлем, были сильно помяты, что свидетельствовало о множественных тяжелых ударах, нанесенных камнями разрушаемой стены.

– Да, – кивнул я. – На меня упала сломавшаяся колонна.

– Я так и предполагал. Судя по тому следу, который остался на полу. Карл IX волоком вытащил вас из-под обломков" затем отстегнул шлем. По мнению убийцы, тут-то вы и ударили короля в грудь кинжалом. Очевидно, из благодарности. Однако если бы у негодяя было время присмотреться, он бы увидел, что вы, сир, физически не в состоянии этого сделать. Оплечья и налокотники вашего миланского доспеха приняли. на себя большую часть удара и потому были перекошены и сжаты так, что двинуть в них рукой было невозможно. Я пробовал. Стало быть, несомненно доказано, что убили не вы. Тогда кто?

Я попросил Ее Величество переговорить со Всеми дворянами, бывшими в тот день подле короля и его братьев. Большая часть из них в момент взрыва либо уже находилась в подземелье, либо спасалась из Лувра иными способами. Скажем, прыгая из окна. Таким образом, в моем распоряжении оказался список из двух десятков мужчин и женщин, находившихся в момент взрыва около места убийства. Все они, в том числе, конечно, и злодей, говорили, что, добравшись до подземного хода, видели Карла IX уже мертвым. В воспоминаниях этой двадцатки царила полная неразбериха, и потому понять, кто же из придворных первым увидел убитым своего монарха, было невозможно. После этого я просил Екатерину Медичи распорядиться, чтобы все выжившие в ночь мятежа придворные, бывшие в Лувре, явились к ней на прием в том самом платье, в котором застал их взрыв. Понятное дело, меня интересовали не все, а только некоторые – те самые двадцать, вернее, шестнадцать, которые теоретически могли поразить Карла IX. Четырех дам я откинул – столь верный удар и такой силы не для женской руки.

– А зачем было нужно являться в том самом платье? – полюбопытствовал я.

– Все очень просто, – пожал плечами д'Аньен. – Когда убийца вытащил кинжал из раны, король начал наваливаться на него, видимо, пытаясь схватить мерзавца за горло. Кровь залила камзол душегуба. Хотя, должно быть, не сильно. Карл упал лицом вниз. Об этом свидетельствует лужа крови, обнаруженная рядом с трупом. Кстати, на вашем доспехе кровь обнаружена только изнутри, что еще раз подтверждает вашу невиновность. Затем Ретюньи – как мы уже знаем, это был он – перевернул тело своего мертвого государя и, вытащив ваш кинжал, вонзил его вместо своего. Но он торопился и потому не учел, что его клинок шире вашего. Так что второй кинжал попросту болтался в ране. К тому же, вследствие того что следующий удар был нанесен второпях, на краю первоначальной Раны появился характерный надрез, невозможный при единственном ударе.

Но оставим это, я говорил о платье. Безусловно, Это был самый странный прием, который когда-либо устраивала вдовствующая королева. И хотя с момента подавления мятежа прошло не больше двух дней, многие придворные уже избавились от порванного и обгоревшего одеяния. Среди тех, кто сделал это, было трое из моих шестнадцати. Как видите, круг поисков значительно сузился.

На последнем этапе мне пришлось прибегнуть к помощи жены.

– Поговаривают, она у вас того, – начал Лис, воздевая руки вверх и завывая по-волчьи.

– О ней рассказывают много всякой всячины, – поморщился Бель Аньен. – И все же она весьма милая женщина – само очарование. Правда, любимая ученица Козимо Руджиери. Но нельзя же судить плохо о даме из-за ее пристрастия к науке. Так вот, Екатерина выставила в ряд всех тех дворян, которых мы отобрали на первом этапе, и моя супруга пошла мимо испытуемых шестнадцати с маленькими серебряными бокальчиками, требуя у каждого плюнуть в один из них. А перед тем она поведала королеве, но так, чтобы это слышали дожидавшиеся приема придворные, что слюна цареубийцы содержит в себе особый яд, который со временем заставляет того умирать в страшных муках. Когда очередь плевать в бокальчик дошла до Ретюньи, он не смог этого сделать – от страха у него попросту пересохло в горле.

– Тогда почему Черная Вдова не приказала схватить убийцу сына? – спросил я, не на шутку заинтригованный столь элегантным следствием.

– Зачем? Его вина сама убила его.

– То есть? – недоуменно спросил я.

– Все просто, – чуть печально улыбнулся Бель Аньен. – Барон де Ретюньи был весьма внушаемым человеком. Иначе те, кто подвиг его на столь дерзкое злодеяние, не смогли бы добиться своего. Узнав, что его слюна ядовита, несчастный так убедил себя в этом, что невольно дал приказ собственному организму вырабатывать трупный яд. Прибавить к этому волнение, которое он переживал. Вот и все. Его никто не убивал. Он сам расправился с собой. Ладно. – Сыщик широко улыбнулся и перегрузил золото в висевший на поясе кошель. – Заболтался я тут с вами. Мне еще единорога ловить надо. А вам – три лье отсюда на север. Сами увидите. Башня на холме в Сомрском лесу.

* * *

Три лье – небольшая дистанция для всадника, хотя движение по лесу не сравнить с ездой по дороге, но все же еще до заката мы были на месте. На подъезде к старой башне я обнаружил следы древней засеки, давным-давно уже заросшей высоким лесом. Судя по этим следам, остатки укрепления, избранные престарелым магом для своего убежища, некогда служили передовой позицией обороны Сент-Омона. Стоящая на холме над высоким обрывистым берегом затянутой тиной речушки – то ли старицы Марны, то ли какого-то весьма обленившегося ее притока, – она в прежние времена контролировала водный путь из владений воинственных герцогов Бургундских в пределы Барруа. Однако теперь косуля перескакивала русло некогда судоходной реки, едва замочив копыта, и потому всеми забытая каменная руина оставалась доживать свой век, служа пристанищем для крыс и охочих до них филинов. Как и утверждал Бель Аньен, это мрачное строение не производило впечатления жилого, и, честно говоря, проверять наличие в нем разумных существ отчего-то отнюдь не хотелось. Но выбора не было. Обнажив шпагу и попросив Лиса прикрывать мне спину, я направился через запущенный, поросший кустами резеды двор к приоткрытой двери, много лет назад, должно быть, оставленной в таком положении и за эти годы под влиянием дождя, снега и палящего солнца пришедшую в полную ветхость. Я попытался открыть ее, однако нижняя оконечность двери уже на пару дюймов вросла в землю, и стоило мне попробовать дернуть посильнее, как толстая доска без видимых усилий переломилась, демонстрируя свою сгнившую, изъеденную древоточцем внутренность.

– Да уж! – пробормотал я себе под нос, втискиваясь в получившуюся дыру.

Кто бы здесь ни жил – он не слишком заботился об уюте своего гнезда. За дверью было почти совсем темно, и я пожалел, что мы с Лисом в надежде на хозяина башни не позаботились загодя о факелах. Громко топая, чтобы отпугнуть возможных грызунов, я сделал несколько шагов от двери, ступая По ломкой сухой листве, нанесенной сюда за долгие годы.

– Эй, есть кто живой? – окликнул я негромко.

– О-о-ой! – тревожно взвыло притаившееся эхо.

– Капитан! – Лис, вошедший вслед за мной, скептически хмыкнул, пытаясь разглядеть в потемках хоть что-нибудь, представляющее интерес. – Кажется, нас с тобой прокинули. Музей сегодня не работает. В такой грязюке даже порядочное привидение жить не станет. Ты ж токо посмотри – ни фига ж нет! Какого рожна мы сюда приперлись! Где ж, спрашивается, сабинянин?! Чем там он таким скрыт?! Сплошная ночь злодея!

Последние его слова были заглушены падением какого-то весьма массивного предмета, звоном падающей посуды, а затем в двух ярдах от нас с потолка рухнула длинная деревянная лестница.

– Оба-на! – восхитился Лис. – Насчет привидений я, кажется, погорячился. Признаю свою ошибку, беру свои слова обратно, но… если эта лестница из одного комплекта с дверью – я бы по ней, пожалуй, не лазил. Оно, знаешь ли, здесь до «скорой помощи» не дозвонишься!

Словно для того, чтобы развеять сомнения моего друга, в воздухе рядом с лестницей зажегся небольшой яркий огонек, дающий возможность убедиться в крепости невесть откуда взявшейся лестницы. Впрочем, не совсем так, откуда она появилась, было ясно. Зыбкое беловатое свечение волшебного огонька вполне явственно выхватывало из темноты прямоугольный люк, ведущий на второй этаж.

– Похоже, нас приглашают подняться, – предположил я, кладя руку на одну из ступенек, чтобы на практике проверить ее надежность.

– Ох, не нравится мне это все, – поморщился Рейнар, – шум, грохот, стремянки падают. Того и гляди, какой-нибудь булыжник сверху навернется – и все, со святыми упокой! Имя твое бессмертно, подвиг твой неизвестен.

– В любом случае, – возразил я, начиная восхождение, – внизу Фауста нет. Раз уж мы сюда добрались, стоит проверить всю башню. В конце концов, не сама же лестница здесь очутилась?

Лис вздохнул и, убежденный логикой моих рассуждений, ругаясь себе под нос, полез вслед за мной. Когда мы были уже на полпути к люку, летучий огонек, дотоле освещавший нам путь, неожиданно спикировал вниз и врезался в лестницу чуть ниже первой ступеньки. Язычок пламени вырвался из-под деревянного бруса и взвился, радуясь от собственной безнаказанности.

– Дьявольщина! – ошарашено крикнул я, резко ускоряя ход. – Лестница горит!

– Дьявольщина! – необыкновенно внятно повторило гулкое эхо. Потом, словно переспрашивая само себя: – Дьявольщина? – И удовлетворенно-радостно подтвердило: – Дьявольщина!

– Скорее, скорее, Капитан! – торопил меня д'Орбиньяк, у которого не на шутку разошедшееся пламя уже лизало подошвы сапог. – Ща тут все полыхнет, мама, не горюй! Будут у твоего Фауста на обед жареные гости.

Однако, невзирая на все известные законы природы, огонь, с видимым аппетитом пожиравший лестницу, похоже, совсем не интересовался ни сухими листьями, занесенными ветром внутрь башни, ни сгнившей соломой, многие годы тому назад устилавшей ее пол. Стоило нам только добраться до второго этажа, как деревянное сооружение, прогорев, рухнуло на пол и… потухло.

– М-да уж! – Рейнар, едва успевший забраться в открытый люк, с нескрываемым изумлением уставился на дымящиеся перекладины, все еще освещенные красноватыми угольями. – Самогаснущие пожары – это что-то новенькое. Однако хотелось бы знать, как мы теперь отсюда спускаться будем.

Хотя, помнится, Фауст когда-то летал на быке. Вот как раз найдем, порасспросим, как это у него получалось. В самый раз будет…

– Вам это не удастся! – послышался откуда-то из темноты надтреснутый старческий голос. – Даже не пытайтесь!

– А вам откуда знать?! – в негодовании вскинулся Лис. – Стоп! А кто это?!

– Что за странный вопрос! А кого вы надеялись здесь найти, юноши? Бродягу Агасфера? Или же бестелесный призрак хозяина замка? Я – доктор Иоганн Георг Фауст, философ философов. Отец премудрости.

– О! А я – Рейнар Серж Л'Арсо д'Орбиньяк, прозванный Лисом и именуемый правнуком лейтенанта Шмидта. А это и вовсе – Генрих, король Наваррский, прозванный Бурбоном, за что – неизвестно.

– Чушь! – донеслось из темноты. – К чему вы попросту сотрясаете воздух? Мне не нужно света, чтобы видеть лживость ваших слов!

– Не понял! – вновь возмутился Лис. – Это шо – наезд?

– Тихо! – одернул я его. – Ты с магами-то поаккуратней!

– Точно! – согласился мой напарник. – Как-то я не подумал… Знаешь? Ползут по Сахаре две черепахи, одна другой говорит: «Зря все-таки мы, Василий Иванович, вчера на Хоттабыча оторвались!»

Я собрался было выразить свое удивление Лису по поводу персонажей рассказанной им истории, но тут из темноты вновь раздался надменный и вместе с тем жалостный голос великого алхимика:

– Когда-то в отрочестве отец взял меня с собой в Рим по своим торговым делам. Там как раз были выборы Папы, и в один день горожане узрели в небе три абсолютно одинаковых солнца. Тогда все сочли это знаком великого правления и приветствовали нового понтифика Александра VI, знаменитого Борджиа. Его власть была неслыханно ужасна, невзирая на три солнца. Потом, много лет спустя, изучая астрологию в университете Кракова, я узнал, что это было всего лишь редкое небесное явление, когда тень солнца воспринималась как само светило. С тех пор для меня не составляет труда отличить одно солнце от его тени. Мне не нужно читать линии на руке, чтобы определить, что передо мной не король Наварры, а лишь его тень. Тот, о котором семь лет назад забредший сюда Мишель Нострадамус предсказывал: «Но лишь тень льва его освободит, чтобы, вернув, вернул себе удел людей он». Н-да, это было семь зим назад. Я тогда попросил его уходя закрыть дверь, ' но он, кажется, забыл.

– И что же, все это время вы не могли ее закрыть? поспешил удивиться Рейнар.

Тяжелый вздох был ему ответом.

– Если б я только мог? Идите сюда, на голос. Идите, пока не наткнетесь на стол. Пошарьте, на нем должны быть и свечи.

– А нельзя как-нибудь: «Крекс, пекс, фекс, свечечка, за-ажгись!» – Спотыкаясь обо что-то, недовольно бросил Лис.

– Нельзя, – отрезал хозяин жилища.

– Кажись, дедуган совсем не так крут, как о нем рассказывают! – попробовал было прошептать Лис, но его слова, подхваченные предательским эхом, зазвучали неожиданно громко и насмешливо.

– Вы хотите, чтобы здесь вспыхнул пожар, как внизу на лестнице? Лучше не рискуйте. Мне огонь повредить не может, а вот вам… поэтому найдите свечи, огниво. Давайте обойдемся без магии.

* * *

Спустя десять минут несколько найденных огарков уже горели, вставленные в надбитые горлышки пустых реторт, а запыленные пергаменты были убраны на пол со столешницы, чтобы избежать нечаянного пожара. Теперь мы наконец увидели древнего старца, чья слава все еще гремела по Европе, но чьи дни были подобны чугунным гирям, прикованным цепью к ногам каторжника. Обросший длинными, давно не мытыми волосами и бородой, он полулежал на кровати меж четырех резных столбиков, некогда покрытых балдахином. Когда бы не движение его губ, не медленные взмахи полуистлевших ресниц, можно было бы подумать, что он мертв.

– Ни шагу дальше! – предупредил нас парализованный старец. – Иначе все зловоние, скопившееся вокруг меня, обрушится на вас! Дыхание обычного человека не в состоянии выдержать этого смрада!

– А я так ничего особо не чувствую. – Лис втянул ноздрями воздух. – Ну, то есть затхлое, конечно, помещение. Стоило бы проветрить. Но шоб вот так!

– Я знаю, о чем говорю! – раздраженно перебил его Фауст, с усилием шевеля губами. – Сядьте по ту сторону стола и слушайте! И запомните: тот, кто решил пообедать с дьяволом, Должен запастись очень длинной ложкой!

Глава 27

Когда Господь бьет собственные рекорды – это называется чудеса!

Жорж Жироду

Пламя свеч, колеблемое сквозняком, тянувшим из давно ничем не забранных окон, выхватывало из темноты то длинные тощие руки Фауста с огромными ногтями, то дырявое, почти сгнившее одеяло, покрывавшее его тело, то морщинистое лицо, на котором и глубоко запавшие глазницы, и тонкий рот казались лишь странными морщинами. Густые сети паутины, обволакивающие скорбное ложе старого мага, придавали окончательно мрачный вид этой безрадостной картине.

– Я давно жду вас, сударь! – вновь шевельнулись бескровные губы старца.

– Простите, – несколько сконфуженно поклонился я. – Но я никак не мог прийти раньше.

– Хрен ли ты извиняешься! – толкнул меня в бок Рейнар. – Лучше разузнай, чего это вдруг он тебя поджидает? Может, ему надо хлебнуть пару литров твоей крови, шобы вновь обрести удаль молодецкую?! Я их рецептики знаю!

– Чушь! – вновь жестко выдохнул Сибелликус. – Не путайте магов с вампирами! Я жду вас, потому что только вы знаете рецепт моей смерти.

– Рецепт вашей смерти? – Я удивленно поглядел на несчастного, жизнь которого по странной прихоти все еще держалась в мертвом теле. – Но я не знаю его.

– Знаете!

– Может, в вас из пистоля стрельнуть? – жалостливо предложил Лис.

– Пустая затея. Пуля не причинит мне вреда и вероятнее всего рикошетом угодит вам в голову.

– Вот это навороты! – восхитился мой напарник. – А научиться так можно?

Губы старца сложились в слабое подобие ухмылки.

– Можно, но лучше не пробовать. – Он вновь перевел взгляд на меня. – Вы не помните о том, что несет мне смерть, как не помните и многое другое, Я помогу вам вновь обрести память, а вы, в свою очередь, вернете мне удел людей.

– Вы говорите о смерти? – все еще неуверенно переспросил я.

– Конечно, о ней, – досадливо поморщился великий адепт тайного знания. – Ибо в наказание за свою гордыню я, увы, бессмертен.

– Вот это да! – вновь восхитился жизнерадостный Лис и поинтересовался любознательно: – Ну и как ощущения?

– Когда вы говорите об этом таким тоном, мсье, я жалею, что не могу дать вам почувствовать, каково это. Я бессмертен, как Бог, но беспомощен, как очень-очень старый человек. – Глаза Фауста гневно сверкнули.

– Прошу простить моего друга! – поклонился я. – Он несколько грубоват, но вовсе не желал вас обидеть.

– Я сам в этом виноват, – негромко, но очень внятно проговорил Фауст. – Когда-то, когда я был так же молод, как и вы, а мои познания в магии, астрологии и богословии не знали себе равных, я пускался на все, чтобы только поразить учеников и собутыльников, чтобы вызвать восхищение у девиц, и без того обожавших меня. Тогда-то я и решил, что могу справиться даже с демонами преисподней, ибо со времен Гермеса Трисмегиста ничьи знания в подлунном мире не превосходили мои. Когда я впервые вызвал в свое жилище падшего ангела по имени Мефистофель, тело мое трепетало от ужаса И душа уходила в пятки при одной мысли, что посланец ада сокрушит защитную пентаграмму и попросту утащит меня с собой в пекло.

Но нет. Он оказался бессилен перед человеческой магией. Я совладал с ним! На горе свое совладал. Много раз впоследствии я вызывал этого демона из Геенны Огненной только для того, чтобы потешить гостей невиданным зрелищем и лишний Раз продемонстрировать им свое могущество. Но вот однажды, в канун Рождества, когда я призвал Мефистофеля в лабораторию с одной только целью – поспорить с ним на богословские темы… Я время от времени беседовал с ним о всемогуществе Божьем, сотворении мира и прочих интересовавших меня вопросах… Так вот, в пылу спора он заявил, что готов служить мне десять лет, сделав меня могущественным, как сам Творец, в обмен на ту ничтожную малость, которая из-за моей связи с Дьяволом все равно рано или поздно попадет в ад. Я со смехом согласился, и мы кровью подписали договор, согласно коему демон обязуется верой и правдой служить мне в течение названного срока, а тот, кому имя Иоганн Георг Фауст и чья кровь находится под этим договором, по истечении этих лет обязывался по доброй воле отправиться в ад на вечные времена.

– Точно, я в школе проходил! – возбужденно хлопнул в ладони Рейнар. – Как там?

Жизни годы прошли недаром.

Ясен предел мне мудрости земной:

Лишь тот достоин жизни и свободы,

Кто каждый день за них идет на бой.

– Идет на бой? – переспросил Фауст, кривясь в горькой ухмылке. – Что за чушь? Вот он, мой бой, вот он, перед вами. С тех пор, как я сам был школьным учителем, мои коллеги не перестали отягощать умы праздных глупцов набором всяческих нелепиц.

– Вы че, профессор! Это ж великий Гете! – попробовал возмутиться д'Орбиньяк.

– Не знаю такого и знать не желаю. Всякий бумагомарака норовит обозвать себя великим. Знают ли они, жалкие профаны, что такое истинное величие!

Я как можно более незаметно толкнул напарника ногой под стулом, давая ему понять, что молчавшему последние семь лет Сибелликусу наверняка есть что рассказать. И если он сейчас начнет подробное повествование, то в ближайшие полгода вряд ли уложится.

– Я беседовал с королем Артуром, входил вместе с крестоносцами в захваченный Иерусалим, был дружен с Жанной д'Арк.

– То-то мне ваше лицо знакомо! – прищелкнул пальцами д'Орбиньяк. – Вы, часом, в Орлеане живой водой не торговали?

– Но скажите, – перебил я своего напарника, – почтеннейший доктор! Раз я имею счастье видеть вас живым, выходит, срок договора еще не истек.

– Вы невнимательны, юноша! – досадливо скривил губы, дряхлый кудесник. – Я уже сказал, что бессмертен.

– Мне думалось, вы имеете в виду неуязвимость, – попытался было оправдаться я.

– Чушь! Никто и ничто не может прервать ход моей жизни, пока вы не откроете мне тайну моей смерти. Даже если пламя пожара уничтожит все содержимое этого чертога, я вес равно буду жив. Все моя злосчастная самонадеянность! – раздраженно выдохнул некромант.

– Неужто вы пытались обмануть врага рода человеческого?

– Пытался? – Фауст попробовал захохотать, но звук, вырывавшийся из его отмирающих легких, больше был похож на воронье карканье, чем на смех. – Я обманул его! Да, да! Обманул! На свою беду. В тот день, когда Мефистофель сделал уже известное вам предложение, моя горничная Марта принесла в дом черного щенка, который нужен был мне для опыта. И вот когда демон прикладывал адскую печать, скрепляя свои обязательства, я уколол палец кинжалом, но окунул перо не в свою кровь, а в кровь того самого щенка, взятую перед тем на пробу. Ну и конечно, тогда же я назвал этого пса тем же именем, что было дано мне при крещении, и когда девять лет назад срок договора истек и обман мой раскрылся – не я, а престарелый черный пес должен был отправиться в преисподнюю! Впрочем, наши богословы наивно считают, что у животных нет души. Но они же именуют всякую черную собаку демоном в зверином обличье лишь на том основании, что одеяния Всевышнего бело, а собачья шкура черна, а также оттого, что имя божье «GOD» наоборот пишется «DOG», сиречь пес. Нелепые жалкие тупицы. Я ни минуты не жалею о тех десяти годах, ибо провел их не в праздном безделье и сластолюбии, но в незнании всех наук и искусств, существовавших на тверди земной.

Сибелликус тяжко вздохнул, очевидно, утомленный страстностью своего повествования.

– Когда же подошел час расплаты, – чуть передохнув, продолжил он, – Мефистофель был в ярости, но ничего не мог поделать – все условия договора были соблюдены. Тогда он сказал, что я буду жить, покуда кто-то не откроет мне тайну моей смерти. Все мое магическое искусство, приумноженное за последние годы, оставалось со мной. Но теперь, что бы я при помощи него ни делал, – колдовство оборачивалось против меня же. Я мог зажечь взглядом свечу, но она тут же падала, вызывая пожар. Мог силою мысли принести сюда самые изысканные яства с королевского стола, но желудок не принимает их. Когда меня мучила жажда, я посылал ковшик в колодец набрать воды, но не было ни разу, чтобы, пытаясь смочить пересохшее горло, я не поперхнулся и не выдал все фонтаном обратно. Вот он, мой удел. Девять лет тому назад, когда Мефистофель отступился от меня, я удалился в эту уединенную башню, подаренную некогда здешним сюзереном, моим бывшим учеником, архиепископом Кельнским. Мне думалось, здесь, в тиши и уединении, можно будет прожить, не прибегая к волшебству, пользуясь лишь плодами земли да теми подношениями, которые щедро выделял мне покойный граф Сент-Омон. Увы, десять лет великолепного здоровья, дарованные черной магией, заставили меня забыться, и все недуги, таившиеся в теле долгие годы, обрушились разом, сокрушая ветхую плоть. Теперь мне без малого сто лет, и я уже не помню, когда в последний раз мог подняться с этого злополучного ложа, и нету страданий, которые бы я ни испытал за проведенные в могильном одиночестве годы. Потому заклинаю вас тем, что для вас свято, даровать мне удел всех людей – смерть, – выдохнул доктор Фауст, устало закрывая глаза.

– Да, пожалуйста, я согласен и без уговоров, – пожал плечами я. – Но как? Что я должен сделать?

– Возьмите свечу, – не поднимая век, прошептал наш источенный жизнью собеседник, – и найдите старый шкаф с вырезанным на дверце гербом. На нем два кентавра поддерживают щит, на коем три кусающие себя за хвост свившиеся змеи, несущие на своих шеях перстни с красным камнем. Откройте створки, и вы увидите небольшую глиняную бутыль. Отпейте из нее.

– И я вновь обрету память?

– Нет. Вы лишь станете на путь ее обретения, – устало произнес Сибелликус. – По этому пути вам надлежит пройти.

– А оно того, – вклинился в беседу Лис, все это время сосредоточенно изучавший едва различимые при слабом свете, но вполне явственные следы магических разрушений, – зельечко-то не прокисло? «Капитан! Я вот о чем думаю: ежели старикан утверждает, шо все его колдовство ему же по темечку приходит, то как бы его пойло у тебя в глотке колом не стало».

– «Да нет, вряд ли. К тому же ты будешь рядом. В случае чего – откачаешь».

– «Ну, это как получится».

– Не забывайте, юноша, что конечным итогом в этом деянии станет моя смерть, – приоткрыл глаза маг, должно быть, благодаря своему тайному искусству легко читавший чужие мысли. – К тому же Эльфийская Роса не может прокиснуть. Ну же, мсье, ступайте, не длите моих страданий!

Обозначенный Фаустом шкаф и глиняная бутыль с волшебным напитком нашлись довольно быстро. Передав Лису свечу, я откупорил сосуд, поднес его к носу, пытаясь в запахе уловить составляющие этого диковинного зелья. Но тщетно. Что бы ни таилось в бутыли, оно не имело запаха. Я, обреченно вздохнув, осенил себя крестным знамением и сделал большой глоток.

* * *

Никогда прежде хмельное так быстро не ударяло мне в голову, Стоило жидкости, приготовленной великим магом, коснуться пересохшей гортани, как мир вокруг расплылся яркой многоцветной лужей, забулькал радужными пузырями, пришел во вращение, валя невольную жертву с ног. Когда же наконец скорость головокружения снизилась до трех-четырех оборотов в минуту и я вновь смог без опаски разлепить глаза – мир вокруг и близко не напоминал мрачную башню Фауста. Я лежал под невысоким разлапистым деревом. Надо мной, сидя на ветке у дупла, радостно чирикала какая-то разноцветная птаха. Вокруг буйным цветом пестрело множество диковинных цветов самой небывалой формы и вида. Их странный пьянящий аромат служил наградой за время, проведенное с Фаустом. в его затхлых хоромах. Все это: и свежая зеленая трава, и благоуханные цветы, и радостная птица над головой – никак не напоминали желтеющий октябрьский пейзаж, оставленный по ту сторону полупустой бутыли. Которая, кстати, по-прежнему оставалась у меня в руках. Я попытался было подняться на локте.

– Мсье, прошу вас! – донеслось откуда-то, как мне показалось, из глубины древесного ствола. – Лежите спокойно. Всего одну коротенькую минуточку.

– Господи! – пробормотал я, донельзя пораженный несуразной разговорчивостью представителя зеленых насаждений.

– Тише! – умолял меня лиственный болтун. – Не спугните птицу.

Между тем яркая пичуга закончила щебетать, заинтересованно заглянула в дупло, впорхнула внутрь, вероятно, уловив движение вожделенного червячка… и…

– Благодарю вас, мсье. Теперь будьте любезны подняться. Вы лежите на моем сапоге.

Я вскочил как ужаленный. Кора, покрывавшая древесный ствол, на моих глазах начала превращаться в густую полосатую шерсть. Вокруг дупла, захлопнувшегося, едва лишь пернатая певунья неосторожно заскочила внутрь, прорезались длинные усы, после чего открылись глаза, затем из ствола вытянулись уши, ветви сами собой втянулись внутрь.

– Позвольте представиться, мсье. – Преображенное существо грациозно обмахнулось длинным пушистым хвостом, дотоле служившим одним из корней. – Кот в сапогах. К вашим услугам. Благодарю, что не спугнули мой завтрак.

– Вы – Кот? – только и смог выдохнуть я, глядя на существо, действительно обутое в огромные ботфорты, но величиной с оч-чень, очень крупного льва.

– Да, – досадливо отмахнулся мой собеседник, – не обращайте внимания. Прошу простить, у меня очень мало времени. Я сейчас еще что-нибудь словлю и вернусь. Если хотите, можете подождать.

Кота не было минут двадцать. Из лесной чащи донесся было раскат его громового рыка, потом все стихло. Затем послышался отчаянный визг дикой лесной свиньи. И, наконец, из лесу появился умиротворенный котяра, довольно облизывающийся и, судя по виду, настроенный весьма благодушно.

– О! Вы еще здесь, мсье?! Я уж думал, ушли! – Он уселся прямо на землю и, задрав к небу обутую в ботфорт ногу] начал яростно вылизываться в месте присоединения хвоста к остальному телу. – Да, кстати, почтеннейший! – Мышелов-переросток отвлекся от своего глубокомысленного занятия. – Кто вы, собственно говоря, такой?! Что-то я вас здесь раньше не видел.

– Прошу простить мою неучтивость, – начал я, стараясь ни словом не обидеть собеседника, – но именно это я и хотел бы выяснить.

– Что, память отшибло? – Кот сочувственно зашевелил усами. – Это бывает. Особенно если добру молодцу под палицу угодить или с черной каргой повздорить. Значит, теперь тебе, мил друг, к доброй фее нужно. Ну, если, конечно, она еще живет в своем пряничном домике на опушке. Я у нее уже, почитай, лет сто не был. А раньше-то, бывало, она завсегда мне блюдце молока наливала, а потом, как эта напасть приключилась, и ковшик, затем и бадейку. Э-э-эх! В общем, как увидите пряничный домик на краю леса, так, стало быть, и пришел. – Кот уселся поудобнее и вновь облизнулся.

– Извините, если я вас от чего-то отвлекаю, но вы не могли бы помочь мне отыскать дорогу к доброй Фее. Я, видите ли, не местный.

– Ага. Я тут одному помог – он сперва маркизом стал, потом, когда дорогой тестюшка помер, и вовсе в короли выбился. От него теперь целая династия пошла, а я тут стой, открытой пастью птичек лови! Кстати, пока суть да дело, надо червячка найти. – Котище выпустил из лап огромные, как клыки бывалого секача, когти и начал перепахивать ими землю. – История-то известная. Вы наверняка о ней слышали. Хозяин, младший сын мельника, из отцовского наследства получил лишь только меня и совсем уж было загрустил. Но я научил его называться маркизом де Карабасом и организовал ему женитьбу на дочери одного местного короля.

– Да, что-то слышал об этом. Кажется, вы проникли в замок Великана-людоеда, промышлявшего к тому же колдовством, уговорили его превратиться сначала во льва, потом в мышь, потом, когда он уменьшился, накинулись и проглотили его.

– В том-то и беда, что проглотил. Молодой был, глупый, когти вверх держал, – теперь вот страдаю! Вначале надо было мышку-то загрызть, а уж потом глотать. Пока чародей в брюхо мое летел, успел, стервец, заклятие наложить. Теперь сами видите – деревенею. Раньше еще ничего было – пять минут эеленею, потом три часа гуляю. А сейчас совсем худо. Два часа тебя под корой блохи кусают, полчаса сам носишься, ищешь, что бы укусить. Ну правда, после Людоеда я изрядно в рост пошел. Оно, конечно, мышь мышью, но все ж таки великан. Масса тела соответствующая. Ладно, заговорился я с тобой. – Кот в сапогах вытащил из земли длинного дождевого червяка, норовя поудобнее положить его под язык.

– И что, никак нельзя этому помочь? – осведомился я.

– Ну почему? На всякое заклятие сыщется противозаклятие. Да только чтоб меня расколдовать, Эльфийская Роса нужна. А с тех пор, как Непроезжее королевство поросло терновником да чертополохом, добыть ее негде, – грустно изрек Кот, опуская извивающегося на когте червяка в разверстую, пасть.

– Послушайте, послушайте! – заторопился я, понимая, что, если хвостатый собеседник одеревенеет, получить сколь-нибудь внятное объяснение, где искать пряничный домик, будет негде. – Я дам вам… – Кора вновь начала покрывать тело хитроумного делателя маркизов, и притаившиеся до поры до времени зеленые ветви вновь развернулись в своем буйном великолепии. Как ни крути, последующие два часа следовало торчать возле чудодейственного дерева в ожидании, пока оно вновь превратится в Кота.

Первый час уже подходил к концу, когда мимо меня прошмыгнуло существо, которое я вначале принял за лесную мышь. Однако существо перемещалось на двух ногах, да и одежда, в которую было оно одето, наводила на мысль, что все же, вероятно, передо мной нечто разумное.

– Постойте, вы не могли бы… – закричал я, устремляясь следом.

– А-а-а, Великан! – писклявым голосом заверещало существо, однако вместо того, чтобы бежать прочь, внезапно бросилось ко мне и, ловко цепляясь за сапог, штанину, пояс, нырнуло мне за пазуху. – Спрячь меня!

– От кого? – спросил я, обращаясь куда-то в район собственной подмышки.

– От Великана, конечно! – пропищал незнакомец.

– Но здесь нет Великана! – Я озадаченно повел вокруг глазами.

– Глупый! Сейчас он будет здесь!

Словно повинуясь указанию коротышки, ближайшие кус ты раздвинулись, и к нашей маленькой, но тесной компании присоединилось нечто, не то чтобы Великан, как я его себе представлял, но все же весьма заметный верзила футов десяти ростом, обильно лохматый и с каменной дубиной на плече.

– Прошу прощения, мсье! – загромыхал детина, опасливо поглядывая на клинок, висящий у меня на поясе. – Извиняюсь, что потревожил вас. Тут не пробегала эта маленькая наглая морда – Мальчик-с-пальчик?

– Не смейте выдавать меня! – раздался сдавленный писк из-за спины. – А не то я вас укушу!

– Нет… я не видел его.

– Представляете, гаденыш повадился ко мне в пещеру пакостить. То в курятнике яйца разобьет, то сковородку обделает! А в этот раз что удумал: пока я спокойно спал, никого не трогал, вплел в мои локоны, – Великан тряхнул густой гривой, вполне могущей соперничать с львиной, – камешки. Я проснулся, головой тряхнул, и вот, извольте полюбоваться! – Громила убрал волосы со лба. – Четыре шишки плюс подбитый глаз! Злыдень! Управы на него нет! Давно бы королю пожаловался, так король души в нем не чает! Малец ему на ночь пятки чешет. Ну ладно! Я дальше пойду искать. А вы, если этого недомерка встретите, передайте, что я до него еще доберусь!

– Ха-ха-ха! – Скрытый моим плащом недомерок радостно обрушил свои мелкие, но весьма крепкие кулаки на поясницу спасителя. – Как бы не так!

Великан втянул едва обозначенными ноздрями воздух, вероятно, пытаясь учуять след беглеца, и тут же скривился, точно проглотив дохлую крысу.

– Что-то у вас тут Котом в сапогах воняет! Пойду-ка я, пожалуй! Приятно было познакомиться.

Верзила двинулся дальше в глубь леса, раздвигая дубиной густые ветки кустарников.

– Молодец, незнакомец! – Спасенный малыш, выждав па-узу, спустился наземь и покровительственно похлопал ладошкой меня по сапогу. – Я сообщу о твоем подвиге королю! Он наградит тебя примерно!

– Да ну, о чем речь! – начал было я. – Защищать слабых есть долг…

– …примерно лет через пять или через десять. В общем, когда дойдет очередь.

– Не надо никакой награды! – отмахнулся я. – Лучше отведи меня в пряничный домик к доброй фее.

– Не могу! – выпалил малец. – Королевская почта! Спешу с пакетом к герцогу Синей Бороде. Это совсем в другую сторону. Постой, там у тебя что? – Алчный взгляд моего собеседника впился в глиняную бутыль, и он, не медля ни секунды, вспрыгнул на нее, наклоняя горлышко и приникая к нему ртом. Глоток, еще глоток – и маленький наглец удовлетворенно отвалился, радостно хекая и утирая рот. – Славное вино Как называется?

Если слово «как» было произнесено писклявым голоске на уровне шпоры, то «называется» прозвучало уже густым б сом и прилично над моей головой. Детинушка, стоявший на месте противного коротышки, был, пожалуй, пониже давешнего великана, однако превосходил пана Михала и ростом, шириной плеч.

– О! – радостно воскликнул он, ощупывая себя. – О! Выходит, я уже не Мальчик-с-пальчик?! – Он напряг литые бицепсы и сжал кувалдообразный кулак. – А… Парень со всем, чем надо! Ну-ка, приятель, признавайся, где взял Эльфийскую Росу?!

Я молча обнажил шпагу.

– Чего ты, чего ты? – отпрянул «Мальчик-с-пальчик», оценивая, что, кроме устрашающего вида кулачищ, противопоставить отточенному клинку ему нечего. – Уж и спросить нельзя? Все, пока! Ухожу, счастливо оставаться! Схожу домой, объясню братьям, кто тут у нас в доме хозяин!

Он развернулся и зашагал прочь.

– А как же королевская почта? – кинул я ему вслед.

– Да ну ее! – не оборачиваясь, вяло отмахнулся проходимец. – Что там может быть ценного! Этот старый дуралей, наш король, пятый год играет с Синей Бородой в покер по переписке. Все никак не вскроют карты. Надоели! Мошенники! По три колоды уже перебрали. Теперь-то я все расскажу! Всех выведу на чистую воду! Пожировали, и хватит! Встретишь, так им и передай! – бросил он и исчез вслед за деревьями, насвистывая что-то залихватское.

Я вновь остался один возле одеревеневшего кота. В бутыли все еще булькала чародейская жидкость, хотя, судя по звуку, желудок Мальчика-с-пальчик увеличился куда быстрее, чем все остальные части его тела. Как уж он сподобился оставить после себя, хоть эти жалкие капли, ума не приложу! Но делать было нечего. Поскольку о способности древесины, пусть даже такой волшебной, впитывать волшебное зелье мне не было ничего известно, оставалось ждать, пока на моего полосатого приятеля вновь снизойдет озарение принять свой первоначальный облик.

На этот раз ни одна из обитающих в лесу птиц не позарилась на заботливо приготовленное для нее угощение. Поэтому, когда древесный ствол вновь приобрел кошачьи черты, морда зверюги скривилась в весьма выразительную гримасу, и он с омерзением выплюнул извивающегося червяка.

– Тьфу, пакость какая! Ну, это жизнь?! Скажите мне, незнакомец, это жизнь?!

– Мсье, – начал я, на ходу обдумывая, уместно ли подобное обращение к пусть даже очень крупному, но все же коту, – я тут хотел вам предложить…

– Да ну, к чему эти условности, называйте меня Барсище [54] . В детстве Барсиком звали, а сейчас, сами видите, какой же я Барсик? Так что вы там хотели мне предложить?

– Дело в том, что у меня осталось еще немного Эльфийской Росы. Если вам угодно…

– Мняу!!! У вас есть Эльфийская Роса?! И вы молчали?!

– Я как раз собирался предложить ее вам, но вы…

– Давай, приятель, давай скорее бутыль! – алчно заторопил Кот, сверкая глазищами и протягивая к почти пустой емкости здоровенные мохнатые лапы.

Остатки волшебного напитка, подготовленного Фаустом, устремились в его глотку, но как слепой дождик не в силах напоить истерзанную засухой землю, так и эти жалкие капли едва смочили горло бедного животного.

– Эх! – Кот вытряс из бутыли последнее, что в ней оставалось, и с выражением тягостного разочарования на морде отшвырнул пустую бутыль в кусты. – Мняу! Еще бы столько, да полстолько, да четверть столько и еще чуть-чуть – и всю бы одеревенелость как хвостом смело! Ну и на том спасибо! Хоть пореже зеленеть буду.

– Было больше! – начал оправдываться я. – Да Мальчик-с-пальчик выдул!

– Мальчик-с-пальчик хлебнул Эльфийской Росы?! – настороженно переспросил Кот в сапогах. – И что же произошло?

– Вытянулся в огромного детину. Примерно семь футов в высоту да ярд в плечах!

– Да, молодой человек! Вы создали изрядную проблему! Пожалуй, поопасней Великана-людоеда будет! Тот хоть и побольше ростом, но тугодум, а эта тварь с его жестокостью и изворотливым умом много зла наделать может.

– Я не хотел. Он сам как прыгнет, как схватит!..

– Уж, понятное дело, не хотели. Иначе мы бы с вами сейчас так не разговаривали. Ладно, времени мало. Еще не ясно, ч когда мне в следующий раз приспичит одеревенеть. Надо оповестить добрую Фею, может, она чего удумает. Кстати, и вам, глядишь, поможет. Пошли, пошли, не задерживайтесь, – скомандовал Кот в сапогах, поправляя свои ботфорты.

И мы пустились в путь. Лесом дремучим, ельником колючим, далеко ли, близко ли, на опушку леса к пряничному домику.

Упомянутое моим проводником архитектурное сооружение действительно возвышалось там, где заканчивался лес, за высоким вафельным забором, украшенным табличками «Руками не трогать!», «Языком не лизать!» и «Зубами не грызть!». Из-за забора виднелась лишь крыша из глазированной печатной «черепицы» с тисненой надписью «Тула». Над карамельной трубой поднимался ванильный дым, что свидетельствовало о приближении скромной вечерней трапезы одинокой Феи.

– Эй! – загорланил с неистребимой мартовской интонацией Кот в сапогах. – Фея, ты дома? Принимай гостей!

– О! – Над забором возникло нечто в голубом, ростом с невысокого человека, но для удобства передвижения оснащенное огромными трепещущими крылышками, напоминающими по форме крылья бабочки. – Заходите, гости дорогие! – фея зависла в воздухе, радушно показывая на домик. – У меня нынче на ужин ветчина, сыр, жареная баранья нога.

– Так как же зайти-то, матушка?! – с ухмылкой поинтересовался Кот. – Ворот-то нету!

– Нет! – согласилась Голубая Фея, гордо расправив полупрозрачные, мерцающие и переливающиеся всеми цветами радуги крылышки. – Зачем мне ворота?

– А если вафлю поломать? – неуверенно предложил я.

– Да вы что, юноша! Как же так, поломать! Она потом поломанной будет! Мне тогда придется на вас разгневаться со страшной силой! – Она вытащила из рукава волшебную палочку с сияющей звездочкой на конце и начала крутить ее между пальцев. – Знаете, что тогда может случиться?

– Знаем, матушка, знаем! – поспешил успокоить добрую Фею Барсище. – Почитай, все соседние болота жабами-королевичами усажены!

– А нечего было забор ломать да крыльцо обгрызать!

– Я не буду! – пообещал я, до глубины души осознавая мрачную перспективу столь безрадостного акта вандализма.

– Надеюсь! – Славное лицо Феи расплылось в благожелательной улыбке. – Ну вы тут думайте, а я полетела, у меня баранья нога подгорает.

– Да, но… – успел крикнуть я вслед, – у нас важное дело!

– Было бы не важное, наверно б, не пришли! – остановилась в воздухе лазоревая летунья. – Но не знаю уж, как вам, а мне, благородной даме и королевской воспитательнице, не пристало беседовать о важных делах, вися посреди двора! Заходите – все обсудим! Все, заболталась я с вами! – Фея вдохнула ванильный дым и, всплеснув руками, скрылась в разъехавшейся крыше домика, оставив за собой голубоватый след разреженного воздуха.

– Вот так добрая Фея! – озадаченно глядя вслед хозяйке пряничного домика, пробормотал я.

– А что? – удивился Кот в сапогах. – Разве она сделала тебе что-то дурное?

– Да в общем-то нет, – я пожал плечами, – но все ж – жабы-королевичи, опять же, приглашение на ужин в дом без ворот…

– Так, давай по очереди! – перебил меня Кот, усаживаясь на землю. – Посуди сам. Фея с малолетства мечтала о таком вот пряничном домике. Не о мармеладном замке, не о дворце из засахаренных фруктов и безе, а о скромном, уединенном домике в лесной глуши. Экономила, во всем себе отказывала, разрабатывала проект, раздобывала редкие виды пряников! Наконец построила, живи – не горюй! Так нет, обязательно припрется какой-нибудь заезжий королевич, чтобы на халяву погрызть сладенького! Ну не жаб ли он после этого?

– Пожалуй, верно! – вынужденно согласился я. – Если бы у меня кто-нибудь попытался кусок дома отгрызть, я бы тоже не обрадовался.

– Вот видишь! – радостно кивнул мой собеседник, почесывая обутой задней лапой за ухом, – Теперь о воротах. Ну скажи мне на милость, зачем Фее ворота, когда она в основном порхает, как мотылек! Спасибо уж и на том, что крыльцо с дверью к дому пристроила. А то бы пришлось через окошко лезть. О! – Кот напрягся. – Сейчас буду деревенеть! А ты лезь быстрее, неизвестно еще, сколько я теперь в древесном состоянии находиться буду. – Он подскочил почти вплотную к забору и вытянул передние лапы вверх. Спустя пару секунд вместо лап передо мной были толстые ветви, тянущиеся через вафельную изгородь во двор. Вполне достаточное средство, чтобы добраться до желаемой цели. Я не заставил себя упрашивать и, взобравшись по Коту, спрыгнул наземь. Судя по высоте травы, Фея действительно не утруждала себя хождением по земной тверди.

– Тук-тук-тук! – Пробившись сквозь высоченное густотравье и взобравшись на крыльцо, я постучал в дверь.

– Заходите, заходите, пожалуйста, гость дорогой! – донесся из домика мелодично-радостный голос. – Заждалась уж вас. Что ж вы не идете-то?

Я очень аккуратно толкнул дверь и осторожно, чтобы не испортить выражения лиц пряничных петушков, которыми был выложен пол, вступил в волшебный чертог.

– Ой, а что ж вы Котика с собой не взяли? Я ему ту бочонок молочка приготовила, пару осетров положила, жбан валерианового настоя припасла для хорошего настроения…

Я было собрался напомнить радушной хозяйке о некоторых физиологических особенностях моего спутника, но тут огромная тень пронеслась над забором, и Кот в сапогах в два прыжка оказался рядом со мной.

– Привет, матушка Голубая Фея! – Котейка оскалил в добродушной улыбке свои саблеобразные клыки. – Вот и я! Кстати, время никто не засекал? – заинтересованно посмотрел на нас он. – Нет? А жаль! Но, по ощущениям, не больше пяти минут.

– Присаживайтесь к столу, гости дорогие! – любезно ворковала Фея, указывая на выросшие по мановению волшебной палочки прямо из пола стулья в виде огромных васильков.

– На этом можно сидеть? – осторожно осведомился я.

– Да-да, пожалуйста! Вот и ваш прибор. – Фея любезно указала на изящный золотой футляр, содержащий золотые ножи, вилки и ложки разной формы и назначения. – Между прочим, – похвалилась она, перехватив мой заинтересованный взгляд, – набор тот самый, который подарили мне в день рождения нашей славной принцессы! Угощайтесь, гость дорогой!

Я попробовал угоститься. Уж и не знаю, каким образом питаются феи и почему, скажем, при жарке бараньей ноги, поданной на стол под гвоздичным соусом, из трубы пряничного домика идет ванильный дым, но есть поданным мне прибором было попросту невозможно. Вилки изящнейшей работы, изготовленные из чистого золота и украшенные рубинами и алмазами, безбожно гнулись при попытке применить их по назначению. Ножи… легче было отрезать кусок баранины ребром ладони, чем таким ножом. Улучив момент, пока Фея радостно болтала со старым знакомцем, я все же умудрился вытащить из сапога кинжал и забросить в немилосердно урчащий желудок аппетитный ломоть хорошо прожаренного мяса.

– Вот молодец! – скосив на меня лиловый глаз, похвалила хозяйка пряничного домика. – Сообразительный! Толк будет! – Она подняла серебряный кубок, до краев наполненный клюквенной настойкой. – Твое здоровье, королевич!

– Дело в том, – начал я, – что титул королевича мне не совсем…

– Да все я знаю! – отмахнулась Фея. – После ужина поговорим. – И она вновь повернулась к Коту, вдохновенно повествовавшему о своих злоключениях и о Мальчике-с-пальчик, ставшем теперь Дылдищей-с-ручищами.

Понятие «после ужина» весьма условно. Оно включает в себя все время до завтрака. Набравшиеся валерьянки и клюквицы аборигены пришли в полную негодность в плане решения каких бы то ни было серьезных вопросов. Всю ночь они. горланили песни, пускали в небо фейерверки, гоняли Водяного в пруд за карликами, гадали на цветах… В общем, я пожалел, что рядом со мной не было Лиса. Уж он бы точно нашел общий язык с местными жителями.

Когда же наконец наступило утро. Кот опрометью выскочил из избушки и одеревенел с блаженной улыбкой на морде. А Голубая Фея, вылетевшая из своего домика вслед за ним, начала описывать круги над крышей, заметно покачиваясь в планирующем полете. Наконец, видимо, процесс окончательной переработки алкоголя подошел к концу, и хозяйка, мечтательно закатив глаза, опустилась на крыльцо.

– Знаю я о твоей беде, – промолвил она, касаясь моего лба волшебной палочкой. – Память ищешь? Можно помочь такому горю. Я дам тебе чудо-топор. Вон, возьми, под крыльцом валяется. Пойдешь в Непроезжее королевство, заросшее терновником, крапивой и чертополохом, найдешь там королевский дворец. Во дворце на ложе спит прекрасная принцесса, поцелуешь ее – и память вновь к тебе вернется.

– Странно! – усмехнулся я. – Обычно в таком случае мужчины теряют память.

– Так на то он и волшебный сон, чтобы все было не так, как обычно, – глубокомысленно изрекла Фея. – Есть еще вопросы?

– Есть один, – признался я. – Этот самый чудо-топор. Он что, сам просеку до дворца сделает? – Надежда в моей интонации весьма удивила и позабавила мудрую хозяйку волшебного стройинвентаря.

– С чего ты взял? – пожала плечами она. – Просто сталь хорошая. Во время рубки не тупится. Ступай, королевич. – Она взмахнула волшебной палочкой и исчезла в домике, – Скатертью дорога.

Я оглянулся. Вафельного забора впереди не было. Передо мной простирался прямоезжий тракт в глубоких складках колесной колеи, подсыхающих лужах и пятнах конского навоза. Если эта дорога именовалась скатертью, то, должно быть, за столом, который она покрывала, вчера изрядно гуляли.

– Что, – росшее во дворе раскидистое дерево вновь приобрело кошачьи формы, – Фея небось принцессу целовать послала?

– Послала, – сознался я, вступая на идущую от крыльца дорогу. – А ты откуда знаешь?

– Тоже мне, секрет! – хмыкнул Барсище. – Она всех королевичей, которых в жаб не превращает, туда шлет.

– Но я не королевич! – Мои слова были заглушены очередным смешком.

– А Фея всех молодых мужчин зачисляет в королевичи и шлет целовать принцессу. Может, кто и прорвется. Понятное дело, девушка-то – ее любимая ученица! Можно сказать, краса и гордость! А вообще-то, – мой собеседник зевнул, потягиваясь, демонстрируя при этом два ряда остро отточенных зубов, – из-за этой девицы-красавицы и при жизни-то много мужчин головы теряли. А уж как она заснула, мы уж и вовсе со счета сбились. Эх! – Кот махнул лапой. – Ладно, была не была, пойду с тобой. А то ведь пропадешь бездарно, и поминай как звали! Хотя я в общем-то и так этого не знаю. Что там тебе матушка Фея подсунула? – Мой добрый спутник протянул конечность за чудо-топором и начал разглядывать клеймо на обухе. – Артель «Красная Шапочка, бабушка и лесорубы»? Хорошая вещь. Кроме всего прочего, волков отпугивает. Ну что, незнакомец, в путь! Алые губы принцессы ждут тебя, призывно улыбаясь!

Дорога, как и обещала Фея, ложилась нам под ноги скатертью, пока в конце концов не привела к границам Непроезжего королевства. И вот тут я почувствовал себя десертом, под аплодисменты присутствующих водруженным на эту самую скатерть.

– Ну как, приятель? – гордо, точно собственнолапно насадил тянущиеся, сколь видел глаз, невероятно колючие заросли, проговорил Кот. – По-прежнему жалуешься на память?

– Не знаю уж, как там на память, – я критически оглядел живую изгородь и, поплевав на ладони, поухватистее взялся за топорище, – но на голову точно жалуюсь. И-и-и-эх!

Топор мягко, точно в масло, вошел в ближайший ствол.

– Руби их, руби! – напутственно закричал сзади Кот в сапогах. – Представь себе, что это враги! Представь, что это злодеи и изверги, вооруженные пиками и моргенштернами, алебардами и боевыми вилами. Руби их в труху, или они заколют тебя!

– И-и-и-эх! И-и-и-эх! – доносилось в ответ. Новые я новые ветки отваливались от стволов, образуя просеку и расцарапывая в кровь лицо и руки.

– Руби их! – не унимался Кот. – Я верю в тебя! Ты – лучший!

Вторые сутки этой адской работы уже перевалили за середину, когда, к глубочайшему удивлению, после очередного сваленного куста, ощетинившегося длинными иглами во все стороны, мы наткнулись на абсолютно круглую полянку, поросшую яркими ароматными цветами. Посреди нее, кружась в диковинном танце, плясали прелестные длинноволосые девицы в прозрачных развевающихся одеяниях. Двое юношей, под стать своим подругам, аккомпанировали танцовщицам на флейте и арфе. Еще один, куда более крепкого телосложения и одетый по-походному, восседал на ковре, уставленном множеством блюд более чем аппетитного вида. Увлеченный музыкой и танцем, он, казалось, не заметил нашего присутствия. Я собрался было шагнуть вперед, но тут же почувствовал на плечах острые кошачьи когти.

– Ни шагу дальше! Не видишь, что ли?! Это же эльфы!

– Ну и что? – удивленно спросил я, пытаясь освободиться. – Надеюсь, они не будут возражать, если мы присоединимся к обеду. Вон там сколько всего. Да и отдохнуть не помешает.

– Совсем ополоумел от работы! – Кот в сапогах легонько хлопнул лапой меня по голове. – Конечно, они не будут возражать! Ты что же, ничего не слышал об эльфийских полянах?

– Ну-у-у, что-то слышал, – замялся я, – но сейчас не вспомню.

– И вот так всегда! – вздохнул Кот в сапогах. – Сколько ни рассказывай, ничего не помнят! Ладно, я тебе намекну. Когда вот этот самый королевич заходил к Фее за топором – вон он, кстати, в сторонке лежит, – я еще превращался полтора часа туда, полтора часа обратно. Смекаешь, о чем это говорит?

– То есть ты хочешь сказать, что это было лет десять назад?

– Да нет, дружок, не десять. Пожалуй, что и все пятьдесят лет будет! Ты вот что: королевича отсюда лучше окликни, а потом начинай шуметь, свистеть, хорошо еще ветку поджечь. Эльфы шума и огня страх как не любят.

Стоит ли говорить, что я сделал все в точности, как советовал мне опытный местный житель. Спустя мгновение после такого шумного приветствия стайка эльфов в негодовании растаяла, расправив свои одеяния-крылья, а мой мохнатый спутник, до того момента сохранявший абсолютное спокойствие бросился к тому месту, где только что танцевали грациозные красавицы, и, точно маленький котенок, начал кататься в густой траве, сладострастно урча и широко раскидывая лапы.

– Позвольте представиться! – Плотно отобедавший королевич нашелся первым и склонился передо мной в изящном поклоне. – Тибальт, принц Варлиомельский!

– Очень приятно, – ответил я на его приветствие, – Генрих, король Наваррский.

– Странно, – почесал затылок принц, – никогда не слыхал о таком королевстве. Это, наверное, где-нибудь за тридевять земель?

– Да уж не близко, – радостно согласился я с таким метким географическим определением.

– Спасибо, что помогли разделаться с эльфийской поляной. Как уж я сюда забрел – ума не приложу! Ведь знал же… – Взгляд принца наткнулся на топор, по-прежнему сжимаемый мною в руках. – Эт-то вам Фея дала? – запинаясь, спросил он.

– Она самая, – признался я.

– Стало быть, вы к принцессе идете?

– А куда здесь еще можно идти? – не слишком вежливо, вопросом на вопрос ответил я.

– Действительно, – криво усмехнулся принц Тибальт, – о чем это я спрашиваю! – Он тяжело вздохнул. – Загвоздка тут получается. Я ведь тоже к ней иду.

– Ну вот и славно, – согласился я. – В два топора быстрее прорубимся.

– Оно-то, конечно, так, – кивнул доблестный рыцарь, – Но, с другой стороны, как же мы будем делить руку и сердце принцессы? Руку – вам, сердце – мне, или наоборот?! – Он положил ладонь на эфес своего меча. – Придется, видно, нам здесь скрестить клинки.

– Да Господь с вами! – замахал я на него руками. – К чему такая экзотика! Вы, насколько я понимаю, на ней жениться собираетесь?

– А как же! – гордо выпрямился принц. – Я благородный человек и не позволю кому бы то ни было…

– Да пожалуйста-пожалуйста! Сколько угодно! По утверждению Голубой Феи, поцелуй принцессы должен вернуть мне утерянную память. А все остальное вообще не моего ума дело.:

– Да? – Его высочество задумался. – Ну-у-у, пожалуй, в награду за спасение суженого от эльфийских козней моя невеста действительно может чмокнуть вас. Разок… В щеку.

– Тогда за дело! – предложил я. – Барсище, дружище, хватит валяться, мы уходим.

– Да-да! – вальяжно расположившись среди цветов, небрежно кинул Кот в сапогах. – Мняу! Вот и славно! И правильно! Счастливого пути! Я вас попозже догоню.

– Он не пойдет, – покачал головой Тибальт.

– Почему? – удивился я.

– Эльфийская Роса – это для него похлеще, чем валериановая настойка будет! – продолжил он, глядя на мои округлившиеся глаза. – Когда эльфы танцуют, а делать это они могут бесконечно, у них выделяется что-то вроде пота, такая, знаете ли, очень волшебная жидкость. Она остается на листьях, траве, цветах, ну и…

Наш разговор был прерван оглушительным ревом, от которого листва с деревьев, сорвавшись, улетела вдаль, подобно стае птиц, отбывающих на юг.

– О! Слышите, это мой двоюродный братец, сын короля Людоедов, ломится. Должно быть, где-то уже поблизости. Как услышал, что в Непроезжем королевстве столько бесхозного мяса пропадает, тоже пустился на поиски.

– А вы что же, – опасливо начал я, – тоже, выходит, из, них, из этих?

– Да, – поморщился королевич, – по материнской линии, знаете ли, восхожу к их королевскому роду [55] , но к нашему делу это не относится, – поспешил заверить меня он. – И вообще, если мы хотим опередить моего кузена, нам следует поспешить.

Не стану описывать ни дворец с мерно похрапывающей стражей, ни придворных, дремлющих в весьма непринужденных позах, ни короля с королевой, мирно отдыхающих на своих тронах, ни уж тем паче принцессу, честь поцеловать которую, как мы договорились с Тибальтом, выпала не мне. Безусловно, принцесса была первостатейной красавицей, хотя и весьма запылившейся от времени, но вся беда заключалась в том, что ее поцелуй произвел на меня не большее впечатление, чем дежурное касание губами лба покойника. Быть может, все-таки Голубая Фея имела в виду страстный поцелуй в губы? Угнетенный этими тоскливыми мыслями, я вышел из просыпающегося дворца мимо салютующей стражи в одряхлевших одеяниях к до боли знакомой просеке.

– Ну и что? – живо поинтересовался появившийся из прореженных зарослей Кот в сапогах. – Лобызнул? Я молча кивнул головой.

– Что-то не так? – встревожено спросил Барсище.

– Результат нулевой, – со вздохом ответил я.

– Да? Странно! Фея – тетка знающая, почем зря врать не будет. Стало быть, совсем уж не в дугу хвост! Ну да делать нечего. Раз поцелуй не помог, значит, так тому и быть. Хлебни с горя своей Эльфийской Росы и возвращайся домой.

У меня внутри все похолодело.

– Барсище, а что, без росы никак нельзя? А то ведь я же последнюю, что было в бутыли, тебе отдал.

– Ну ты учудил! – Кот поскреб лапой горло. – Тебя что же, заранее не предупредили?

– Нет, – горестно сознался я.

– Да, хорошо у вас там, в тридесятом государстве, дело поставлено! Ладно, – он покровительственно похлопал меня по плечу, – на твое счастье, у меня еще в запасе немного осталось. – Он повернулся ко мне спиной, демонстрируя мохнатый загривок, усеянный множеством бриллиантово переливающихся капелек. – Собирай! Только осторожно, шерсть не выдергивай!

– Сейчас; сейчас, одну минуточку! – Я со всех ног бросился в замок и вскоре вернулся с отобранным у одного из стражников шлемом. Искать чашу не было ни времени, ни настроения. К моему удивлению, капельки Эльфийской Росы накрепко прилипли к густому кошачьему загривку, и потому процесс сбора драгоценного зелья вызывал у моего соратника изрядную боль, доводя до истерики.

– Мннняяяууу!.. Господи, что я делаю, что я делаю! – Причитал он после каждого моего рывка. – Ты меня совсем плешивым оставишь!

Наконец последняя капля Эльфийской Росы перекочевала в шлем. Я резко выдохнул:

– За здоровье прекрасных дам!

«Должно быть, первоначальный ингредиент надо чем-то разбавлять», – подумал я, когда тягучие капли начали скатываться с края импровизированного кубка ко мне в рот. Мир вокруг заклубился, запузырился…

– Ну, слава богу! – раздалось у меня над головой. – Кажется, он приходит в себя.

Глава 28

Умирают только за то, ради чего стоит жить.

Антуан де Сент-Экзюпери

Очертания лиц и предметов вокруг становились все яснее и четче, вплоть до того, что в конечном итоге лицо осталось только одно – с хитрыми зелеными глазами и переносицей, напоминающей латинскую букву "S".

– Я был без сознания? – слабым голосом поинтересовался я.

– Ну, шо да, то да! – охотно согласился с моим тезисом верный Лис. – Ты лежал здесь в течение девяти дней с очень умным видом на лице, и всем мумиям египетских фараонов до тебя было не достать. Ты был величав, хоть сейчас в Мавзолей, даже ничуточки и не храпел. Но то такэ! То все наносное! Лучше поведай, шо-то с памятью твоей стало, или по-прежнему все, шо было не со мной – помню?!

– Кажется, ничего не получилось, – обреченно сознался я.

– Шо ж такое?! – не на шутку удивился Рейнар. – Тут Фауст уже, понимаешь ли, исстрадался, все ноет: «Когда ж он придет, девятый день?!» А ты выходишь из комы, как из сортира!

– Это как? – чувствуя все прибывающие силы, поинтересовался я.

– С чувством глубокого облегчения, – прокомментировал д'Орбиньяк. – Тебя зачем в командировку посылали, орел?! Где ты вообще шлялся все это время?

– Понимаешь, какое дело вышло, – произнес я, пускаясь в дебри путаных объяснений, – для того чтобы обрести память, нужно было поцеловать Спящую Красавицу.

– Ну-у-у, нормально! На таких условиях можно по три раза на день память терять. А уж если все остальное с этой красавицей, ну ты понимаешь…

– Лис, погоди, не перебивай! – слабо возмутился я. – Беда в том, что по дороге во дворец этой самой Красавицы я встретил принца Тибальта, который тоже направлялся туда и, как ты понимаешь, с той же целью.

– Бедный принц, мог бы жить и жить! – сочувственно вздохнул мой напарник.

– Да ничего с ним не произошло, – отмахнулся я.

– Не понял. – Удивление Лиса выглядело вполне натуральным. – А как же ж вы тогда? Неужто ля мур де труа устроили?

– Тьфу на тебя! Что ж ты такое говоришь! Принцесса поцеловала меня в щеку после того, как Тибальт вернул ее к жизни.

– Н-да, в щеку это как-то не круто. Этим память не вернешь. Придется тебе, наверное, вторую попытку делать. Есть у меня на примете еще одна дрыхнущая особь женского пола. Вокруг нее, правда, тусуются семь богатырей. Но тут уж, извини, придется тебе самому разбираться. Если что – тверди, будто твое имя королевич Елисей. Не перепутай случайно с Енисеем. А щас что ж, пошли объяснять Фаусту про влияние Кама Сутры на всякие там магические забобоны.

Я поднялся и, печально вздохнув в предчувствии неприятной беседы, зашагал вслед за Лисом. За девять дней моего отсутствия среди активных обитателей этого мира Рейнар успел изрядно преобразить жилище старого мага. Должно быть, безделье и скука заставили его устроить глобальную уборку с выметанием грязи, мытьем полов и ликвидацией магических упражнений полумертвого соперника Господа.

Лишь только островок вокруг ложа Сибелликуса по-прежнему пребывал в смраде и первозданном запустении. Фауст, как и во время первой нашей встречи, возлежал на ложе, опустив тяжелые морщинистые веки и пребывая, казалось, в забытьи. Но стоило лишь нам пересечь порог зала, как его блеклые, почти выцветшие глаза медленно открылись, и взгляд их уперся в меня, точно два пистолетных ствола.

– Вот вы и вернулись, – с натугой зашевелил губами утомленный жизнью чародей. – Надеюсь, вам удалось все, чего вы желали?

– Увы, доктор, – повинно склонил голову я, – мне нечего вам сказать. Я вернулся ни с чем.

– Этого не может быть! – резко выдохнул Фауст так, что казалось, будто последняя жизненная сила при этом выдохе вылетела из его уст. – Предсказание Нострадамуса, все звездные гороскопы, мои прозрения, все-все указывало на вас! Вы должны были обрести свою память и тем самым раскрыть секрет моей смерти. Как же так?! Как же так!

– Простите! – не поднимая глаз, только и смог сказать я, готовый от стыда провалиться сквозь каменные плиты пола. – Я ничего не смог сделать. Я оказался недостойным.

Фауст вновь медленно прикрыл глаза, и его застывшее лицо, казалось, сейчас больше походило на посмертную маску, чем на обличье живого человека.

– Ступайте, – наконец еле слышно произнес он, чуть размыкая губы. – Должно быть, эта боль тоже часть наказания за мои грехи. Что может быть еще ужасней крушения последней надежды!

– Пошли, – Лис потянул меня за рукав, – пошли, нам здесь все равно делать нечего. Сам видишь, Пострадамус Пострадамусом, а на поверку лажа оказалась. Пошли. Сейчас лучше всего оставить его одного.

Кони, заботливо укрытые Лисом от октябрьской непогоды в развалинах конюшни, примыкавшей к башне, были накормлены, вычищены и теперь радостным ржанием встречали своих хозяев. Им не было никакого дела ни до проблем заживо погребенного мага, проклинающего каждый новый день своей жизни, ни до беды заблудившегося странника, носящего чужую жизнь, как платье, взятое взаймы у старьевщика. Они были молоды, резвы и явно застоялись в стойлах.

– Ну шо, по коням? – вопросительно посмотрел на меня Лис.

– Да, – кивнул я, хватаясь за высокую луку седла и ставя ногу в стремя. – Поехали отсюда.

– Шо дальше делать будем? – Рейнар был на редкость немногословным.

– Надо узнать у Дюнуара. Я думаю, пора сворачивать здесь все дела, как-то совмещать меня с настоящим Генрихом Наваррским и отправляться в наш пресловутый Институт. Как говорится, мы сделали все, что могли, а дальше уже работа врачей.

– Вальдар! Тебе сейчас в обратный путь нельзя. Это здесь ты признанный французским двором король Наварры, а там твое место будет под надзором крепких парней-санитаров. И рукава твоей мантии будут завязываться узлом на спине.

– В любом случае, – внутренне соглашаясь с доводами Рейнара, проговорил я, – в первую очередь следует связаться с паном Михалом.

Я бросил прощальный взгляд на полуразрушенную башню и…

– Лис! Тебе эта башня ничего не напоминает?

– Ага, напоминает, – автоматически кивнул Рейнар.

– Что? – с затаенным торжеством в голосе поинтересовался я.

– Шо если я таки и в этом году не доберусь до своей дачи, то к зиме она будет иметь вот точно такой же зачуханный вид.

– Не будет, – радостно замотал головой я. – Еще долго не будет. Посмотри внимательно.

– Ну? – недоуменно бросил мой напарник. – Смотрю. И шо? Шо я такого должен видеть?

– Напряги память. Представь, что эта самая башня видится тебе на блюдечке, по которому катается яблочко. А принадлежит и то, и другое одной весьма пожилой леди, имеющей обыкновение летать по воздуху в ступе с помелом.

– Бабусе-Ягусе?! – радостно выпалил экс-генерал-аншеф Закревский. – Ты хочешь сказать…

– Да! – восхищенный собственным прозрением, заорал я, не в силах сдерживать нахлынувшие на меня эмоции. – Это тот самый замок, в котором спустя двести лет Калиостро делал Элизабет Чедлей из Элен Фитц Урс. Я вспомнил. Я все вспомнил, и я знаю, что сказать Фаусту. Подержи коня!

Бог весть почему, вместо того чтобы повернуть скакуна к скорбным владениям Иоганна Георга Фауста, я спрыгнул наземь и стремглав побежал к полуразрушенной изгороди, спотыкаясь и рискуя сломать себе шею. Сколоченная наскоро моим соратником лестница была не так хороша, как прежняя, созданная силой магической мысли не покоренного судьбою старца, но все же позволяла быстро взобраться на второй этаж.

– Это снова вы? – не открывая глаз, проговорил Сибелликус. – Что вам еще здесь надо?

– Я вспомнил, доктор! Я знаю, что это за средство! – пытаясь отдышаться, выпалил я.

– Вспом-ни-ли? – растягивая слоги, проговорил маг, неожиданно быстро распахивая глаза, отчего твердый и резкий взгляд его походил на молнию, прорезавшую свинцово-серые набрякшие бурдюки туч. – Ну же, я слушаю вас! Говорите скорей! Говорите.

– Вы должны сказать, – начал я, набирая в грудь воздуха, словно перед прыжком в морскую пучину, – «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!».

Гнетущая тишина повисла в старой башне, как только отзвучал последний слог измышленного Гете заклинания. Молчание было мне ответом.

– Да… забавно… – наконец прервал затянувшуюся паузу философ философов.

– Вы находите это забавным? – с искренним недоумением произнес я.

– Конечно! – Губы богоборца с явным напряжением сложились в мучительную улыбку. – Он любит парадоксы. Он сам – единый парадокс. Но Он прав. Мне нравится эта игра.

Я стоял, переминаясь с ноги на ногу. Фауст, последнюю минуту разговаривавший явно сам с собой, вновь возвратил мне внимание, очевидно, недоумевая о цели моего дальнейшего присутствия.

– Вы все еще здесь? Ступайте! Спасибо вам, и поблагодарите от меня мсье Рейнара за тот порядок, который он здесь навел.

– Прошу простить меня, мэтр Сибелликус, – чуть запинаясь, начал я. – Может, это дерзость, но если вы сейчас собираетесь произнести заклинание? Возможно, нам с шевалье д'Орбиньяком стоит подождать где-нибудь поблизости, чтобы предать ваше тело земле?

– Юнец! – вновь усмехнулся Фауст. – Зеленый юнец! Вы что же, наивно полагаете, что теперь, когда я получил ключи от врат собственной погибели, я воспользуюсь ими, как нищий пьянчуга найденным гроттеном, лишь только затем, чтобы утолить терзающую его жажду?

– Признаться, именно так я и думал, – растерянно подтвердил я. – Ваши страдания столь велики…

– Что и в аду не может быть худших, не так ли? Молчите, я лучше всякого знаю, что это так. Я был в аду и знаю, что мне уготовано. Впрочем, – надменно проскрипел великий гордец, – возможно, Господь простил бы меня, если бы я сдался и принес стоны и покаяния к его стопам. Но мне чуждо раскаяние! Я почитаю Творца более всех смертных, ибо воочию узрел могущество его, а потому горжусь, что хотя бы в малой доле, хотя бы отчасти я походил на него в своей силе. – Он на миг замолчал, переводя дыхание, и я не смел нарушить этого пугающего молчания, ошеломленный его словами.

Но вот, передохнув, обуянный гордыней чародей продолжил:

– Быть может, вам известно, что на языке страны, откуда я родом, Фауст означает «кулак», в то время как латинское «Фаустус» переводится как «счастливый». Так вот, все эти долгие годы я жил, словно сжатый кулак, ни на миг не разжимаясь, в вечном неистребимом желании сделать мир вокруг себя таким, каким я хотел бы его видеть. И вот наконец я счастлив! И это действительно самое прекрасное мгновение в моей жизни, и я до конца должен им насладиться.

– Но почему? – удивленно спросил я.

– Потому что как бы ни была ужасна и омерзительна моя участь, отныне никто, ни Господь, ни Дьявол, не в силах распорядиться ею. Я сам решу, когда произнести заветные слова, и это будет мое, и только мое решение! Ступайте, молодой человек. В любом случае вы мне не понадобитесь. Когда все свершится, здесь нечего будет хоронить.

Не говоря больше ни слова, я вернулся к ждущему у берега реки Лису.

– Ну шо? – поинтересовался он, подводя коня. – Фауст уже все? – Правая рука моего друга начертала в воздухе косой крест.

– Нет, – покачал головой я, – жив и, насколько это возможно, здоров.

– Шо, не подействовало? – расстроено покачал головой д'Орбиньяк.

– Не знаю. Он еще не пробовал.

– Да уж… задачка!.. – Лис повернул коня прочь от башни. – А хоть в чем секрет-то был?

– Да все очень просто, – отмахнулся я. – Хрестоматийная фраза из Гете. Ну, помнишь: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»

– Тю. – Брови Лиса озадаченно поползли вверх. – Так это я ему мог и безо всякой магии рассказать! Не фиг ему было на тебя свой запас Слезы Саурона переводить!

– Не знаю, – пожал плечами я, – Возможно, по какому-то высшему замыслу было необходимо, чтобы он узнал рецепт своей гибели из моих уст. Не знаю и, честно говоря, знать не хочу. Поехали! Место тут какое-то жутковатое.

* * *

Наше возвращение ко двору короля Франции было принято без особого восторга. Конечно, благодаря усилиям мадам Екатерины и «моей очаровательной кузины» принцессы Кондэ, о которой придворные, уже нимало не смущаясь ее нерасторгнутого замужества, говорили как о будущей королеве, наша ссора в Реймсе была милостиво забыта. Однако вынужденная забывчивость отнюдь не прибавила Генриху III нежных чувств к своему шурину. И хотя молодой красавец Бернар Ногаррэ де Ла-Валетт, свежеиспеченный герцог д'Эпернон, сменивший на посту коронеля Анжуйской гвардии бедного дю Гуа, смог отчасти заменить королю покойного любимца, но все же простить мне безнаказанность убийцы христианнейший король никак не мог.

В том же, что я причастен к побегу Мано из темницы, у Генриха не было ни малейших сомнений. Не то чтобы он обладал сколь-нибудь вескими доказательствами – таково было его августейшее мнение. Маловато для королевского суда, но вполне достаточно, чтобы не желать видеть в своих покоях «этого чертовою дикаря». Впрочем, я и сам не горел желанием торчать при особе Его Величества, невзирая на любезность его матушки, на ее музыкальные и стихотворные вечера, а также на изящнейшие балеты, автором тем для которых она являлась. Уверив Черную Вдову в своей преданности величию Франции, я без особых сожалений отправился на Луару, где ждали меня друзья.

Октябрь закончился, и начался ноябрь – месяц серого неба и проливных дождей, превращающих дороги Франции в подобия обмелевших рек. Как и ожидалось, в последних числах октября, опасаясь распутицы, а стало быть, невозможности подвоза припасов, маршал Гаспар де Со-Таванн снял безнадежно унылую осаду с Ла-Рошели и со скоростью, пожалуй, даже неприличной, бросился к Парижу, к долгожданным зимним квартирам. Впрочем, как ни быстро двигались его колонны, обогнать собственную смерть не удавалось еще никому. Промокнув под дождем, железный маршал, истинный автор побед при Жарнаке и Монкантуре, схватил воспаление легких, и умер, не доехав всего лишь одного лье до парижских ворот. Смерть доблестного учителя не прибавила хорошего настроения Генриху III, а вид оборванных голодных солдат, имеющих дерзость требовать причитающееся им денежное содержание, не прибавил популярности новому королю среди жителей столицы.

Всем и каждому было понятно, что гугеноты через короля Наваррского заключили тайный сговор с Его Величеством, что это сговор против истинной веры и что Ла-Рошель была попросту отдана еретикам, чтобы отныне стать их неофициальной столицей. В Париже начал расползаться слух, что на самом деле маршал Таванн умер не от воспаления легких, а вдохнув ядовитые пары из пакета, присланного ему Екатериной Медичи. В толпе распространялись все более и более ужасающие подробности о коварном плане Паучихи устранить всех вождей Лиги подобным способом. К этим мученикам причисляли, понятное дело, и покойного маршала. И хотя при жизни лучший кавалерист Франции так же мало помышлял о вопросах веры, как и о строительстве хрустального моста из Бордо в земли диких гуронов, народная молва сменила привычную старому вояке бургундскую каску на блестящий нимб сусального золота вокруг его седой головы.

Понятное дело, все эти россказни были чистейшей воды ложью, распускаемой гизарами, количество которых в Париже все возрастало. Особо рьяных ловили и бросали в застенок, но помогали подобные меры весьма слабо. Черная Вдова не покладая рук с неистовым упорством боролась со смутой, желая оградить любимца от бед и тревог, валившихся на его голову с первых дней царствования. Что и говорить, скучать ей не приходилось. На севере и северо-востоке страны собирал армию герцог Гиз, так и не дождавшийся обещанной ему Лисом Золотой Кепки Ильича. В Ла-Рошели стоял, истекая желчью, злобный карлик принц Кондэ, проникнутый ненавистью к королю-католику, сделавшему Его рогоносное Высочество посмешищем в глазах французов. Снятие осады с гугенотской цитадели наполнило его уверенностью в своей силе и полководческом таланте. Теперь он готовил войска к походу на Париж.

Но это было еще не все. Прибывший из Рима гонец привез известие, что, невзирая на приведенные доводы, его святейшество не желает расторгать брак католички Марии Клевской и гугенота Генриха де Кондэ, а уж тем более давать ей разрешение на повторный брак. Пока во Франции, благодаря попустительству королевской власти, складывалась возможность существования богомерзкой лютеранской ереси, пока сам христианнейший государь готов был терпеть при своем дворе вождей еретиков, о благосклонном решении столь щекотливого вопроса не могло быть и речи. Живи я в день получения этой депеши в Париже, Генрих Валуа наверняка бы приказал подстеречь меня на какой-нибудь темной аллее с целью продемонстрировать святейшему Папе неуклонную преданность в делах истинной веры. А уж то, что мэтр Руджиери в этот день инспектировал содержимое своего заветного ларца, чтобы угодить боголюбивому монарху, так это и вовсе к гадалке не ходить.

Однако я был далеко, в кругу друзей, а сообщение осенью и зимой во Франции весьма затруднено из-за отвратительного состояния дорог и бескормицы, заставляющей вынужденных странников путешествовать только большими караванами, наполовину груженными снедью для людей и кормом для лошадей. Правда, несколько раз в Юссе пробивались фельдъегери мадам Екатерины, но в основном чтобы потребовать у меня объяснений о хулиганских выходках истинного Беарнца, собирающего полки в родной Гаскони. Впрочем, благодаря усилиям пана Михала, нашпиговавшего своей агентурой войско Генриха де Бурбона, о всех налетах двойника, вернее, оригинала на различные слабо укрепленные королевские города с целью получения выкупа мне становилось известно задолго до того, как об этом узнавала Екатерина Медичи. Позиция защиты в этом случае была проста, хотя, вероятно, в глазах Черной Вдовы и не слишком убедительна: провокации непримиримых гугенотов, использующих, должно быть, человека, на меня похожего, чтобы сорвать союз, складывающийся между Валуа и Бурбоном.

Наверняка Екатерина не до конца верила этим объяснениям. Уж больно много верных соратников Генриха Наваррского следовало за «самозванцем» – Ларошфуко, Дюплесси-Морней, де Тремуй, да и «Железная рука» де Ла Ну, в конце концов не выдержавший соседства с мнительным и злобным Кондэ, устремился не на Луару, а в Нерак. Кроме того, у моей дорогой тещи имелось паническое заявление мадам де Сов о том, что я вовсе не тот, за кого себя выдаю. Тогда Ее Величеству было недосуг разбираться с этой нелепой выдумкой, ну а сейчас обворожительная наездница «Летучего эскадрона» мадам Екатерины печально вздыхала о чернобородом шляхтиче Михале Чарновском, прогуливаясь в парке Краковского дворца. Впрочем, уже, по слухам, вовсе и не вздыхала.

Но факт оставался фактом, поскольку хитроумные комбинации Мишеля Дюнуара и его многочисленной агентуры не заманили истинного Генриха в Юссе, чтобы здесь свести воедино разошедшиеся в ночь святого Варфоломея судьбы «королей Наваррских», то теперь передо мной вставала настоятельная необходимость доказать нужность французскому трону После долгих поисков способ был найден. План был авантюрный – дальше некуда, но в случае успеха судил немалые дивиденды.

Вскоре после того, как весеннее солнце едва-едва подсушило бы непролазные лужи на дорогах растопило снег на горных перевалах, Францию ожидали весьма крупные неприятности. Первая из них была испанская армия с благословения Святейшего Престола посылаемая королем Филиппом II на помощь семейству Гизов. Возглавлял е немощный старик почти полностью утративший интерес к жизни Александр Фарнезе, герцог Пармский, пожалуй, самый Виртуозный полководец Европы.

Вторая беда была под стать первой стадиями моего двойника, вернее, его эмиссаров, тогда же, весной, границы Франции должно было перейти войско курфюрста Иоганна Казимира Пфальцского, которое вместе с полыми Беарнца предполагалось бросить на Париж с целью Защитить от посягательств учение Мартина Лютера, Вероятно Генрих де Бурбон очень рассчитывал на это подкрепление, я тоже. Благодаря польским связям пана Михала мне был Известен каждый шаг воинственного курфюрста, а потому я нанялся опередить истинного Генриха и, возглавив приведенные из германских княжеств полки, обрушить их мощь на собранную в Лотарингии армию Гиза, не дав ей соединиться с герцогом Пармским. Понятное дело, в союзе с королевской армией и отчасти на королевские деньги.

Чтобы придать нашей авантюре видимость полной достоверности, я даже вступил в переписку с мадам Екатериной прося Ее Величество хотя бы отчасти оплатить рейтар и ландскнехтов фон Пфальца, уже нанятых моим двойником на золото, привезенное Агриппой д'Обинье из Англии. Оставалось только ждать весны. И хотя пан Михал не оставлял попыток заманить Беарнца в Юссе, «в гости к любящей супруге», однако, по-моему, и он сам слабо верил в такую возможность в течение ближайших месяцев.

А в это время в замке Юссе безраздельно властвовала мамаша Жози. Ощутив наконец ширь, достойную приложения своих недюжинных сил, камеристка любимой фрейлины королевы Наваррской руководила жизнью нашего крошечного двора с той же сноровистостью и напором, как совсем недавно своей разухабистой «Шишкой». Кстати, о борделе. Вернее, о том, на чьи деньги он был открыт. Узнав о смерти маршала Таванна, Жозефина не на шутку огорчилась и месяц не снимала траура, давая повод скорым на колкости гасконцам заявлять, что теперь при Наваррском королевском дворе появилась собственная Черная Вдова. Впрочем, это не смущало разбитную камеристку, а той зычной ругани, при помощи которой мамаша Жози заставляла повиноваться себе и «висельников», и «друзей короля», прибывших сюда из Отремона, мог позавидовать даже покойный маршал. Во всяком случае, Мано, покинувший Реймс в свите папского нунция вместе с братом Адриэном, при звуке этих забористых оборотов почтительно покачивал головой и подкручивал длинный ус, должно быть, восхищаясь их цветистостью и многообразием. Моя маленькая армия буквально боготворила ее.

Сейчас под «королевским знаменем» находилось без малого восемь сотен всадников, разбитых на два эскадрона. Чтобы снарядить и одоспешить их, невзирая на наши протесты, Конфьянс заложила ломбардским банкирам Отремон. Так что теперь Мано, которого она по-прежнему, невзирая ни на что, держала на расстоянии вытянутой руки, уже звался коронелем. Впрочем, это его, похоже, не радовало. Все ждали начала апреля.

С начала марта все фигуры грядущей политической игры вновь пришли в активное движение. Первой ласточкой грядущего нашествия с юга по еще не до конца просохшим дорогам в Париж прибыл вице-король Каталонии герцог Гондийский, маркиз де Ламбе Франческо Борджиа. Официально он представлял интересы Испании в переговорах с Екатериной Медичи по поводу прав той на корону Португалии, полагавшуюся ей по деду. В обмен на отказ от притязаний на нее, Испания готова была отдать в жены Генриху III свою инфанту. Однако непримиримая позиция государя, не желающего и слушать о браке с собственной племянницей, не слишком огорчила знатного посла.

Убедившись в невозможности продолжения переговоров, он поспешил откланяться. И все было бы ничего, мало ли дипломатических миссий срывается из-за несовместимости позиций сторон, когда бы не занимал этот маститый старик еще один весьма почтенный пост – преемника Игнатия Лойолы в должности генерала Ордена Иезуитов. А потому можно, конечно, списывать все на случайность, но через две недели после отъезда посла, стоило лишь Генриху III во главе двора и армии выступить против Гиза, в Париже вспыхнуло восстание в поддержку Священной Лиги. Как сообщил брат Адриэн, зимовавший в Париже и теперь догнавший наш полк по дороге в Лангр, где была назначена встреча с армией курфюрста Пфальцского, столица была покрыта баррикадами, отряды цеховой стражи возглавлялись опытными офицерами, и городская старшина, отказывающая в повиновении королю-распутнику, погрязшему в шашнях с гугенотами, явно не имела недостатка в золоте.

По докатившимся до нас слухам истерика, охватившая при известии об очередном мятеже и без того нервического монарха, была такова, что доведись остальным подданным короля наблюдать ее, они бы тоже не пожелали видеть Генриха III своим сюзереном. На счастье Валуа, предпочитавшего оплакивать горестность своего правления на груди прелестной Марии Клевской, Екатерина Медичи готова была сражаться хоть на два фронта, хоть на три, хоть в полном кольце окружения. Здраво рассудив, что парижане, сколько бы ни орали и ни потрясали в воздухе оружием, без особой нужды не выйдут на городские стены, она решила сокрушить Гиза, не дав тому соединиться с тринадцатитысячной армией Александра Фарнезе, неспешным маршем идущей к границам Франции.

Уже с середины марта передовые отряды королевских шевальжеров тормошили войска Лиги, не давая им покоя и вынуждая их горячего предводителя начать преследование. Продержавшись около двух недель, он наконец сдался и вывел войска из укрепленного лагеря. Как мы и предполагали, удар Гиза был нацелен отнюдь не на помощь восставшему Парижу, а на юг, туда, откуда ожидалось появление герцога Пармского. Теперь его путь лежал через болотистую Шампань, еще не успевшую до конца просохнуть, ибо «гастин» – тяжелая вязкая глина, составляющая изрядную часть ее почвы, – быстро поглощает воду и весьма неохотно ее отдает. Он шел торопясь, спеша проскочить без боя под носом королевской армии, ставшей лагерем в Труа, резонно полагая, что четырнадцати тысячам кавалерии и пехоты Генриха III не с руки преграждать дорогу двадцатитысячной армии Священной Лиги. Он спешил, теряя на вязких дорогах и трясинных переправах людей и повозки обоза, но неуклонно двигался вперед. Черная Вдова, когда ей донесли о трудностях и потерях этого форсированного марша, весьма плотоядно улыбнулась и процитировала любимого Макиавелли: «Храбрость солдат важнее их численности, но выгодная позиция порою важнее храбрости».

Однако, кроме подготовленной к приему высокого гостя позиции, де Гиза еще ожидал сюрприз, о существовании которого, вероятно, он не мог и помыслить, – пресловутая армия наемников, приведенная курфюрстом Иоганном Казимиром. Конечно, как опытный солдат и грамотный полководец, Гиз знал о подмоге, идущей на помощь гугенотам из германских княжеств. Возможно, ему было известно и о том, что я отправился навстречу фон Пфальцу, и наверняка он был рад этому известию, поскольку слух о нашей распре с королем Франции дошел до него едва ли не в тот же день, когда Генрих III решил устроить обыск в покоях своей сестры. Должно быть, теперь де Гиз, резонно полагая, что «враг моего врага – мой друг», подсчитывал, сколько солдат из своей и без того небольшой армии король будет вынужден оставить на прикрытие фланга. Несомненно, так бы оно и случилось, будь на моем месте истинный король Наварры. Но в данном случае…

Встреченный мною у стен Лангра курфюрст Иоганн Казимир буквально опешил, когда узнал, что вместо удара по слабому королю Франции я намереваюсь атаковать куда более сильное войско Лотарингца. Все его военные резоны пролетали мимо моих ушей, мои же политические и вовсе не достигали его слуха. В конце концов, после бурной сцены в шатре его светлости, полководец с упорством доброго гугенота развернул три тысячи пфальцских фуелеров и тронулся в обратный путь. На мое счастье, золотая казна, присланная мадам Екатериной, быстро позволила найти общий язык с оставшимися девятью тысячами наемников. Таким образом, под знаменем Наварры уже стоял весьма внушительный отряд, готовый сражаться где угодно, против кого угодно до последнего солида.

Гиз шел, не встречая сопротивления. Шевальжеры, тревожившие лигистов во время каждой стоянки, нападавшие на обозы и грабившие запасы продовольствия, спешили скрыться, едва заметив основные силы противника. Но все это было лишь комариными укусами, немало раздражавшими молодого военачальника, но отнюдь не мешавшими исполнению его замысла.

Наконец, в одно солнечное, хотя и сомнительно прекрасное утро армия Гиза перешла реку Об близ замка Рамрю и нос к носу столкнулась с войсками Генриха III, преградившими лигистам дорогу к Сене. Старинные, лет сто назад разрушенные замки Буи и Пипе были заново, хотя и наскоро, укреплены и теперь служили опорными пунктами позиции Генриха III. Идти дальше, игнорировав королевский вызов, было попросту невозможно. Луга на запад от этих импровизированных бастионов позволяли атаковать сторонников Лиги во фланг, без помехи выбирая очередную жертву. С востока же позицию христианнейшего короля прикрывал огромный бор, изрезанный множеством речушек с весьма топкими берегами заболоченных прудов да к тому же скрывавший под своей зеленой сенью множество ферм, укрепленных разве что малость слабее, чем руины, ставшие королевской позицией. Не говоря уже о том. мелком факте, что на этих самых фермах до поры до времени и находилась армия «короля Наваррского».

Не знаю уж, какие мысли и чувства обуревали Генриха де Гиза при виде ожидающего его появления войска Его Величества. Наверняка он не был готов к подобному приему. Но обстановка требовала действий быстрых и решительных, тех, на которые он был большой мастер. Хотелось верить, что именно тех самых, о которых говорили незадолго до этого на военном совете у короля маршал де Монморанси и я.

* * *

Батальонные каре королевских аркебузиров, прикрытые на флангах строем пикинеров, занимали фронт между двумя уже названными замками, не двигаясь с места и явно не желая проявлять какой-либо избыточной активности. Они стояли, вяло переговариваясь, лениво поглядывая, как у них на глазах перестраиваются в боевые порядки походные колонны армии де Гиза. Полагаю, подобная ленивая медлительность должна была вселить уверенность в душу молодого полководца. Вот взвыли трубы, ударили ротные барабаны, знаменуя начало битвы, и плотные квадраты гизарских батальонов, опустив острия пик первой шеренги, двинулись в атаку на суматошно готовящиеся к бою королевские каре. Я невольно усмехнулся, наблюдая представшую моему взору картину.

Вслед за многими военачальниками своего времени Гиз считал тянувшиеся в обозе пушки и бомбарды пригодными лишь для осады крепостей, а потому, не желая искать противника в пороховом дыму, даже не позаботился подтянуть орудия на передовую позицию. Да и к чему! И без этих грохочущих чудовищ, распугивающих лошадей и мешающих слушать слова команд, никчемная армия никчемного короля готова броситься наутек при первом же натиске.

Со стороны все действительно выглядело именно таким образом. Для порядка сделав пару залпов каре, даже не сойдясь врукопашную, войска начали, пятясь, отступать в сторону Сены, явно не желая проливать свою кровь. Однако при всей очевидности этой картины в ней имелся ряд весьма существенных «но». Во-первых, немалая часть аркебузиров, скрытая от наблюдения холмами, вместо отступления предпочла укрыться за каменными стенами Буи и Пипе. Во-вторых, жандармы, посланные Гизом для того, чтобы отрезать королевским войскам путь к отступлению, были встречены и отброшены назад Анжуйской гвардией под командованием д'Эпернона. В-третьих, отступившие французы вовсе не собирались спасаться паническим бегством, а, отойдя, заняли позицию за свеженасыпанным валом вокруг еще одного форта, до того незаметного за деревьями, растущими на опушке бора. Оно звалось Руассон, и Гизу было суждено надолго запомнить это название. Едва лишь его батальоны оказались внутри треугольника, образованного названными укреплениями, оттуда, точно по знаку дирижерской палочки, басовито грянули молчавшие до того замаскированные батареи. Ядра и бомбы, обрушившиеся на стесненные толчеей ряды гизаров, с каждым залпом валили наземь десятки убитых и раненых, покрывая луг потоками крови. Вслед пушкам и бомбардам вновь заговорили аркебузы. Попавшая в тиски артиллерийской засады пехота была обречена и, сознавая это, в ужасе металась под кинжальным огнем, ища спасения.

Видя крах лобовой атаки, разъяренный Гиз попробовал вновь бросить в бой кавалерию. Оставив завесу из нескольких сотен всадников со стороны анжуйцев, он лично повел войска через просеку, идущую сквозь бор, надеясь атаковать Руассон с тыла. Несчастный! Только этого и ждал весь мой десятитысячный отряд. Едва всадники Меченого втянулись в гибельный коридор, с обеих сторон на колонну обрушилось сонмище жадных до легкой добычи рейтар и ландскнехтов, в считанные мгновения превращая цвет армии Лиги в мертвое и ограбленное Ничто. Лишь особо удачному положению звезд в этот злосчастный день сам Генрих де Гиз был обязан спасением. С горсткой телохранителей он вырвался далеко вперед и скрылся в глубине леса, чтобы, промучившись в поисках дороги весь день, к вечеру найти убежище на ферме, по иронии судьбы носившей название Бель Гиз.

* * *

– Господь даровал мне победу! – восторженно выпалил Генрих III, едва лишь адъютант Монморанси привез ему сообщение о разгроме войск Лиги. – Господь вновь даровал мне победу! Он любит меня! Вы слышите, Он любит меня! Я должен вознести Ему благодарственную молитву! Где здесь ближайший храм, монастырь, на худой конец часовня?

– К ночи можно добраться до аббатства Клерво, – неуверенно предложил кто-то из придворных.

– Здесь ближе есть часовня в Пайене, – подсказал еще кто-то.

– Решено! – ликующе воскликнул Генрих III. – Я еду в Пайен!

Глава 29

А ну-ка, Джон, поговорим короче,

Как подобает старым морякам.

Я опоздал всего лишь на две ночи,

Но третью ночь без боя не отдам.

Старинная пиратская песня

Покрытые ковром деревянные трибуны, сооруженные поодаль от места сражения для придворных и в особенности прекрасных дам, дабы дать тем возможность насладиться кровавым зрелищем баталии, ликовали, бурно выражая свой восторг. Конечно, не все царедворцы пожелали воочию созерцать столь изысканное зрелище. Особо чувствительные девицы считали недостойным бестрепетно взирать на хладнокровное смертоубийство христиан. Вероятно, они были бы подняты на смех, когда бы не стала во главе их сама вдовствующая королева-мать, во всеуслышанье заявив, что хотя сражение и является вынужденной необходимостью, любоваться столь гнусным зрелищем – признак весьма дурного тона. Однако, невзирая на столь авторитетное мнение, большинство королевской свиты не могло отказать себе в удовольствии воочию полюбоваться знатной схваткой.

Сейчас многие из них жалели, что побоище на лесной просеке было скрыто от их глаз, и никто из них не мог лично наблюдать бегство Гиза. Компенсируя это досадное неудобство, собравшиеся с упоением слушали пояснения герольдов, по ходу боя рассказывавших, что именно происходит перед собравшимися поглазеть зрителями, и радостными воплями приветствовали очередного адъютанта, спешащего к королю с победными реляциями. Флейтисты королевской капеллы, все время боя услаждавшие слух придворных изысканными итальянскими мелодиями, при виде каждого нового всадника с воодушевлением выдыхали благодарственный гимн «Коль славен царь!» под громкие овации знати.

Теперь битва была закончена, и Его Величество по-отечески милостиво принимал военачальников, отличившихся нынче в сражении при Руассоне, щедро жалуя героям знаки нововведенного ордена Святого Духа. Среди отличившихся был и я, хотя, вешая мне на шею орденский крест, Генрих не преминул напомнить с упреком, что бегство Гиза на моей совести.

– «Капитан!» – раздалось у меня в голове, когда драгоценный знак с пикирующим голубем Святого Духа коснулся моей груди. – «Ты орденок-то на всяк случай заныкай. Будет чем порадовать Отпрыска. Тому небось по приколу будет показать гостям один из первых десяти орденов Святого Духа».

– «О чем ты говоришь?» – возмутился я. – «Я должен передать этот крест настоящему Генриху Наваррскому!»

– «Вот ты загнул!» – возмутился Рейнар. – «Да если хочешь знать, когда Наваррский станет Генрихом IV, он их себе при желании нажалует на всю грудь. Справа налево кресты, слева направо – звезды!»

– «Ну это еще когда станет!» – усомнился я.

– «Ну когда-то же станет!»

Когда церемония награждения была окончена, Генрих III велел подавать коней, намереваясь отправляться на мессу в Пайен и приглашая всех желающих последовать с ним. Стоит ли говорить, что в числе желающих оказался весь двор. Вернее, почти весь.

– Ваше Величество! – Коронель Анжуйской гвардии неустрашимый Бернар де Ногаррэ де Ла-Валетт, герцог д'Эпернон, герой сегодняшней битвы, еще не снявший с себя местами помятый доспех, смиренно преклонил колено перед королем и, не глядя в глаза монарха, попросил негромко: – Ваше Величество, позвольте мне остаться.

– Вот это новость! Ты не желаешь ехать, Бернар?! – недоумевая, спросил Генрих III.

– Да, мой государь, – Тихо, но непреклонно выдохнул д'Эпернон.

. – Но почему?! Что за блажь! Ты не желаешь возблагодарить Господа, даровавшего победу Лилиям?

– Ваше Величество, я потомок Гийома де Ногаррэ, а Пайен…Это цитадель тамплиеров.

– Друг мой, при чем тут тамплиеры?! Пайен, быть может, когда-то и был вотчиной их первого магистра, но их-то самих нет уже без малого три века!

– Но осталось проклятие, – чуть слышно промолвил храбрый рыцарь.

– Блажь, блажь, друг мой! – беззаботно отмахнулся Генрих III. – Тебе ли бояться каких-то досужих россказней, сочиненных глупцами, чтобы пугать малых детей? Ты говоришь, что канцлер де Ногаррэ – твой предок, но ведь в моих-то жилах течет та же кровь, что и в жилах Филиппа Красивого. Но я спокоен! – Победа над войсками заклятого врага привела христианнейшего короля в эйфорически восторженное состояние, и потому, глядя со стороны, его трудно было назвать спокойным. Он размахивал руками, точно отгоняя мух, и постоянно крутился на месте, желая видеть лицо то одного, то другого своего приближенного, – Ты смельчак, рубака, сегодня в упор глядевший в глаза смерти, боишься древних страшилок!

– Государь! – все так же негромко, но упрямо заявил герой сегодняшней битвы. – Прикажите мне ехать, и я поеду. Если же нет, позвольте мне остаться здесь.

– Как знаешь, Бернар! – досадливо пожал плечами Генрих III. – Оставайся, если желаешь. – Он замолчал и перевел взгляд на меня. – А вы, мой дорогой кузен? Надеюсь, вы не оставите меня в этот час?! Надо же дать злословам доказательства, что вы почитаете католическую веру, уж во всяком случае, не меньше, чем еретические измышления богомерзкого шарлатана Лютера!

Я поклонился, давая возможность упомянутым злословам видеть, как гневно передернулось мое лицо.

– Я буду сопровождать вас, Ваше Величество. До самого храма.

Мы были уже в пути, когда на канале связи раздался голос Мишеля Дюнуара:

– «День добже, пане коханку. Как обстоят ваши дела?»

– «Спасибо, хорошо», – ответил я. – «Полчаса назад Генрих III разгромил армию герцога Гиза и теперь собирается служить полуночную мессу по этому поводу».

– «О! Весьма почтенно! Однако вам, господа, там засиживаться не следует. Генрих Наваррский прибыл в Лангр с небольшим отрядом спустя два дня после вас и был весьма раздосадован тем, что армия во главе с ним уже один раз отбыла оттуда. Причем отчего-то в сторону Шампани. По-моему, нашего подопечного это расстроило. Поэтому Беарнец решил на этот раз обойтись без шампанского и не рисковать, пытаясь догнать канувшую армию. Сейчас он направляется из Лангра в Юссе, где намеревается ждать вас, сир. Полагаю, не стоит заставлять будущего короля Франции долго дожидаться себя».

– «Это верно», – согласился я. – «Завтра же на рассвете, возвращаюсь».

– «Вот и славно. Отбой связи».

* * *

Часовня в Пайене наверняка помнила те дни, когда отряд крестоносцев графа Тибо Шампанского, вдохновленный страстной проповедью святого Бернара из Клерво, нашивал на площади кресты из разодранного на полосы одеяния проповедника одноименных походов. Она помнила величие и крах Ордена Храма. Стены ее хранили следы боев Столетней войны и бесконечных стычек французских монархов с их бургундскими вассалами. Но вот все дальнейшее она уже помнила с трудом. Похоже, долгие годы никто из причетников часовни не давал себе труда позаботиться о придании ей если не величественного, то хотя бы аккуратного вида. Но и то сказать, пребенда [56] кюре в крошечном Пайене вряд ли давала средства на необходимый ремонт. Священник, переполошенный неожиданным приездом столь знатных гостей, все никак не мог попасть в замок ключом, не в силах унять дрожь в руках.

– Давай же! – капризно торопил его Генрих III, едва сдерживая себя, чтобы не подгонять пожилого клирика пинками. – Давай же, открывай! Скоро полночь! Я желаю служить всенощную.

– Да-да, конечно! – трясясь мелкой дрожью, бормотал причетник. – Сейчас придут канторы. Сейчас, сейчас!

– В Клерво надо было ехать! – произнес кто-то позади Короля. – Там место благостное!

– И банды разбежавшихся гизаров! – хмыкнул ему в ответ другой. – Не ровен час…

Заглушая его слова, где-то совсем поблизости ухнул филин, заставляя всех собравшихся зябко поежиться. Наконец дверь поддалась и со скрипом отворилась, выпуская из часовни стайку летучих мышей, переполошенных светом факелов.

– Сейчас я позабочусь о свечах, Ваше Величество, – извиняющимся голосом пробормотал священник, все еще не решаясь войти в дом Божий впереди короля.

– Поторопись! – переступая порог, раздраженно бросил Генрих III.

– Да-да, конечно! – Бедный кюре, подобрав полы сутаны, стремглав бросился внутрь и скрылся в алтарной части.

Придворные, не слишком торопясь, последовали за королем, освещая неприглядное убранство старинной часовни светом факелов. Мы с Лисом остались ждать у распахнутых дверей. Как и было обещано, я проводил «дорогого кузена» только до храма.

– Полнолуние, – тоскливо вздохнул Рейнар, глядя на небо. – Сейчас бы в лес, к костерку, да с гитарой, да с поллитрой! Помнишь «Лисовый напий»?

– Помню! – передернулся я от воспоминаний об этом ужасающем пойле.

– Что, прохладно? – заботливо поинтересовался Сергей. – Да, согреться бы сейчас не помешало. – Он слегка толкнул меня плечом. – Ау! Капитан, куда ты уставился?

– На вяз, – честно признался я, указывая на растущее неподалеку многовековое дерево. – Если не ошибаюсь, это так называемый «вяз брата Аедриеля». В древности кельты почитали магическими места, где растет такой вяз.

– Ну, мало ли чего они считали! – отмахнулся Рейнар. – Я тебе так скажу, вяз рубить – топор тупить. Пока мы из такого одоробла костер сложим, семь потов сойдет!

– Я не о том…

О чем я хотел сказать, Лису в тот вечер так и не суждено было узнать.

– Возвращается, – донеслось из часовни.

– Топает-то как, точно воз со свечами тянет! В толпе придворных послышался чей-то смешок, но тут же смолк, заглушенный слитным полухрипом-полустоном королевского двора.

– Что такое? – Я заглянул внутрь полутемного помещения обомлел, не в силах тронуться с места. По ступеням амвона шаг за шагом медленно восходил высокий старец с иссушенным суровым лицом и горящим взглядом глубоко запавших глаз. Белое одеяние его с красным разлапистым крестом тамплиера развевалось в такт шагам, невзирая на полное безветрие. И множество дыр по краям светящейся во тьме белоснежной туники недвусмысленно свидетельствовали о местах, где это одеяние некогда было приколочено к гробовой доске. Старец поднимался на амвон, неся в левой руке древко с плещущим черно-белым знаменем «Босеан» – святыней Ордена Храма. Наконец он поднялся и замер, возвышаясь над застывшим в ужасе королевским двором. Теперь лишь только одинокие хлопки знаменного полотнища нарушали гнетущую тишину часовни.

– Король Франции! Я, Гюи де Беранже, последний знаменщик Ордена Храма. Я пришел сказать тебе, что мера твоя отмерена и час отсчитан. Возмездие Господне свершится над твоим родом. Кто нынче защитит святой храм?! Кто освободит Гроб Господень?! – громыхал под сводами часовни его гулкий приговор.

– Никто! – донеслось откуда-то, и из стены выступил еще один рыцарь в плаще тамплиера.

– Никто! – вторил ему еще один голос, и новая тень воз никла в стенах часовни.

– Никто! Никто! – неслось уже со всех сторон. – Никто!

Толпа придворных, сбивая друг друга с ног, бросилась вон из Божьего храма. Король впереди всех.

– Никто! – грохотали вслед им стены древнего Пайена. Тампль разрушен!

И тут грянул выстрел.

Генрих III, вернее, уже его тело, по инерции сделав несколько шагов на ватных ногах, завалился набок и рухнул, прижимая руку к пробитой груди.

Охваченная животным ужасом стая царедворцев продолжала паническое бегство, не замечая падения августейшего предводителя. Вряд ли в этом суматошном, в этом диком кошмаре нашелся хоть кто-то, кто знал причину этого падения. Лишь истошный визг одной из фрейлин Марии Клевской, споткнувшейся о бьющееся в конвульсиях тело французского короля, визг, перекрывший общий нескончаемый вопль животного ужаса, заставил нескольких наиболее мужественных дворян взять себя в руки и склониться над государем в запоздалой попытке оказать ему помощь.

– Капитан! Я видел! Вон оттуда стреляли, с дерева. – Остроглазый Лис, быстро оправившийся от первого шока, ткнул пальцем в сторону вяза.

Некто в темном одеянии, схватившись за одну из нижних веток, спрыгнул наземь, упал на четвереньки, быстро вскочил и опрометью бросился к церковной ограде, возле которой были привязаны десятки лошадей свиты.

– Рейнар, за ним! – заорал я, выхватывая шпагу. Услышав за собой погоню, незнакомец резко повернулся и, выхватив из-за пояса пистоль, выстрелил на звук. К сожалению, весьма прицельно. Я сам не понял, как оказался на земле. Пуля, пробив пластину оплечья, ударила в край кирасы, слава богу, лишь вмяв ее. Однако мне показалось, будто кто-то пытается вдавить в грудную клетку бильярдный шар. Второй выстрел грянул у меня над головой. Не на шутку разозленный Лис поспешил отплатить неведомому стрелку той же монетой. Вскрик боли, донесшийся из темноты, недвусмысленно подтвердил, что рука моего друга по-прежнему не знает промаха.

– Капитан, ты жив? – склонился надо мной д'Орбиньяк.

– Все в порядке, – досадливо поморщился я. – Кажется, только ребро поломано.

– Слава богу! Ну тогда подгребай, а я пока захомутаю этого охотника за скальпами. – Лис исчез, и от изгороди послышался его злобный окрик: – А ну, куда ручонки шаловливые потянул, ублюдок?!! Я т-те вытащу пистолет! Я тебе его знаешь куда затолкаю?!! У тебя все твое дерьмо ртом полезет! Руки за голову, падла! Дернешься, и ты – покойник!

Я поднялся с земли, корчась от боли и поминая недобрым словом мастеров-оружейников, за последние годы добившихся немалых успехов в развитии огнестрельного оружия. Еще лет пятьдесят назад такая пуля скорее всего отскочила бы от моей миланской брони, а сейчас два дюйма левее – и, пожалуй, неизвестный стрелок мог бы поставить абсолютный мировой рекорд по синхронному отстрелу королей.

– Отвечать на вопросы быстро и четко! – доносился из, темноты гневный крик Лиса. – Попробуешь юлить – пожалеешь, что родился!

Сдавленный стон свидетельствовал о том, что мой друг не преминул проиллюстрировать свое обещание увесистым пинком.

– Имя?

– Клемен Жако, – как и требовал Рейнар, четко и запинок сознался пленник.

– Кто тебя послал? Ну, быстрее!

– Герцог Гиз.

Я приблизился к месту допроса. Лис стоял, широко расставив ноги, прицельно направив ствол своего пистоля в лоб цареубийцы. Тот, невысокий, но хорошо сложенный, в черном одеянии, сидел, облокотясь спиной на каменный забор зажимая рукой пробитое бедро, в тщетной попытке остановить текущую из раны кровь.

– Как ты должен с ним встретиться? – В этот миг раненый увидел меня, и на его лице блеснул отсвет надежды.

– Ваше Величество! – едва расцепляя губы от боли, про стонал он. – Прошу у вас защиты. Сохраните мне жизнь, и поведаю вам тайну!

– Навряд ли твоя тайна стоит того, чтобы ты прожил хот бы одну лишнюю минуту, – недобро усмехнулся я. – Но если ты ее расскажешь, доживешь до суда.

– Хорошо, – промолвил наш пленник, прислушиваясь галдежу придворной знати.

Паника, вызванная появлением призраков и смертью ко роля, должна была вот-вот улечься, а вслед за этим у придворной знати наверняка могло возникнуть желание хоть с кем-нибудь расквитаться за только что пережитый ужас. Клеме Жако был идеальной фигурой для их расправы.

– Только пусть этот мсье отойдет.

Я сделал знак Рейнару.

– Но если ты, несчастный, вздумаешь дернуться, – предупредил я, – шевалье д'Орбиньяк прикончит тебя не задумываясь! За годы нашего знакомства он еще ни разу не промахивался!

Лис отошел с явной неохотой, и убийца, убедившись в том, что мы остались одни, зашептал горячо:

– Я гугенот, сир. Я человек принца Кондэ. Спасите меня, сир!

– Жанен д'Авеню [57] решил сбросить рога?! – криво усмехнулся я.

– Если вы не спасете меня, сир, я скажу, что выполнял ваш приказ, – с плохо скрываемой угрозой в голосе посулил стрелок.

– Занятная мысль, – жестко оскалился я. – А чтобы не получать остаток гонорара, ты решил пристрелить меня самого. – Я ткнул пальцем в пулевое отверстие на стальной пластине оплечья. Раненый откинулся и застонал от досады. – А теперь слушай меня, негодяй. Мне нет никакого дела до твоей веры, будь ты лютеранин, иудей или же приверженец Магомета. Если мадам Екатерина позволит, я вздерну тебя лично. А доведется, под твоей виселицей своей же рукой обезглавлю принца Кондэ! Д'Орбиньяк! – Я повернулся к Лису. – Вяжи его. Да гляди, чтобы он не истек кровью до приговора.

Вопреки угрозам, я не принимал участия в казни Клемена Жако. Я попросту не мог принимать в ней участие. В эти часы быстроногие кони уносили Наваррский полк все дальше и дальше от Труа. В замок Юссе, куда должен был прибыть истинный Генрих де Бурбон. Я уже много месяцев ждал этой встречи и все же внутренне опасался ее, так до конца и не решив, что же буду говорить своему двойнику. Ведь как ни крути, полгода, прожитые мной в шкуре Беарнца, вовсе не папка с надписью «Дело», которую можно передать «наследнику». Оставались люди, которые были дороги мне и ничего не значили для короля Наваррского, – Маргарита, Конфьянс, Жози, брат Адриэн, да и шевалье де Батц… все это время верно служивший своему сюзерену бесстрашный Мано. Каково всем им будет узнать, что с самого момента Варфоломеевской ночи они были жертвами обмана невесть откуда взявшегося авантюриста-самозванца?

* * *

Юссе был уже близок. Островерхие белокаменные башни уже виднелись над кроной леса, окружавшего его со стороны Луары. Поскольку мост у Плесси-ле-Тур был разрушен, на" пришлось переправляться паромом близ Ле-Рео. Оставив солдат под руководством де Труавиля неспешно пересекать реку я, взяв лишь Мано и Лиса, с максимально возможной скоростью устремился в замок. Уже изрядно вечерело, а потому стоило поспешить, чтобы не уткнуться носом в запертые ворота Проблема, конечно, разрешимая, но все же процедура опознания малоприятна. Особенно если настоящий Генрих де Бур-бон все-таки опередил меня.

Мы промчались, не сбавляя галопа, сквозь арку ворот когда седовласые ветераны стражи уже возились с массивным засовом.

– Прочь! Прочь! – Мой гневный окрик заставил опешивших караульных прижаться к стене.

– Но сир! – округляя удивленно глаза, начал один из них. – Вы же всего только…

– Молчать! – рявкнул я, соскакивая с коня и бросая поводья на руки стражника. – Всем молчать!

– «Слышь, сир, я так понимаю, шо ты уже приехал», – раздалось у меня в голове. – «В смысле, прибыл».

– «Похоже, ты прав», – быстро ответил я, делая де Батцу и д'Орбиньяку, уже покинувшим свои седла, знак следовать за мной.

– Мано! – Я повернулся к коронелю своей гвардии. – Возьми Жозефину и Конфьянс и вместе с ними приходи в покои королевы Маргариты.

– Но, сир, подобает ли? – неуверенно проговорил де Батц.

– Это приказ! – прикрикнул я и добавил значительно тише: – Вероятно, последний.

– Что вы говорите, мой капитан?! – ошарашено выдохнул Мано.

– Выполняйте, шевалье, – резко сказал я.

Переполошенный гасконец бросился выполнять королеве кое распоряжение.

– Ну шо, Капитан, все по новой? – почесал затылок Лис. – Опять ищем, куда девался Генрих? Кто не заховался, я не виноват!

– Так. – Я сосредоточенно нахмурился. – Я сейчас к Маргарите, Мано приведет туда всех наших. Надо было и брата Адриэна с собой взять. Жаль, он на коне толком держаться не умеет. Ладно, к утру доберется. А сейчас прикажи запереть ворота и никого не выпускать. Особенно меня. Не хватало еще, чтобы Генрих Наваррский опять улизнул!

– Живо представляю себе эту картину! – хмыкнул Рей-нар. – Ты номер один ломишься в калитку с криком: «Замуровали, ироды!», а ты номер два утешаешь себя, в смысле его, что, может, все обойдется! Королева в отпаде, народ безмолвствует.

– Ладно, к черту твои представления! – огрызнулся я. – Сейчас не до них. Разузнай, кто видел Генриха, найди Его Величество и постарайся привести в покои Маргариты.

– А если он уже там? – не замедлил поинтересоваться мой друг.

– Тогда я с ним встречусь.

– Ну ты, главное, ничему не помешай! – насмешливо озаботился Лис. – Или как там: Анри, Анри, присоединяйся! У нас тут так весело!

– Лис! Действуй! – не удержался от резкости я. Беарнца в покоях королевы Наваррской не оказалось. Однако прием, оказанный мне Ее Величеством, яснее любых слов говорил, что я иду по горячим следам. Можно сказать, по пылающим.

– Да как вы посмели, подлец?! – Королева подхватила с прикроватного столика драгоценную бейджинскую курильницу для благовоний и с размаху запустила ею в гостя. Тлеющее содержимое расписного сосуда, вылетев, упало на пушистый кашанский ковер, заставляя меня одновременно уклоняться от метательного снаряда и лихорадочно топтать тлеющую шерсть распластанных на полу фениксов и драконов.

– Марго! – пытался оправдаться я. – Я все объясню! Только моя любовь к вам…

– Любовь?! О чем вы говорите, сударь! Вы врываетесь ко мне, называете, меня потаскухой, уходите, а спустя несколько минут возвращаетесь как ни в чем ни бывало, чтобы говорить о любви?! Беарнский мужлан! Козопас!

Я едва успел наклонить голову, чтобы избежать столкновения с прелестным расписным блюдцем, служившим подставкой курильнице.

– Марго! Вы все неправильно поняли!

– Я!.. Да вы… да вы!.. – Королева прикрыла рот ладошкой. – Но ведь вы не могли так быстро переодеться?! Или вы не он? – Ее глаза, и без того большие, стали просто огромными. – Генрих, это вы?

– Увы, мадам. Я его брат-близнец Шарль! – выпалил я, едва успевая подхватить падающую в обморок королеву и бережно уложить на покрытое черным муслином ложе. – Только этого мне сейчас не хватало! Сакр Дье! Интересно, где ту нюхательная соль? Где здесь вообще что? Без Конфьянс, по жалуй, не обойтись. – Я попробовал привести в чувство пре бывающую в глубоком обмороке красавицу, хлопая ее по щекам. Пустая затея. – Проклятье! Что же Мано мешкает?! Я же велел ему привести сюда дам!

Оставив королеву в беспамятстве, я выскочил в коридор, ведущий к покоям фрейлин свиты Ее Величества, и тут… Возмущенный крик, донесшийся из апартаментов мадемуазель де Пейрак, взорвал ночную тишь.

– Не троньте меня, сударь! Не троньте! Как вы смеете! Я ошеломленно потряс головой, отгоняя наваждение. Не может быть, чтобы Мано позволил себе какую-либо непристойность по отношению к даме сердца. И уж конечно, никто из здешних обитателей мужского пола не мог решиться на такую глупость. Разве что кто-то надумал в столь изысканной форме свести счеты с жизнью. В наступившей тишине раздался короткий мощный удар и звук падающего тела.

– Скорее! – скомандовал я, приходя в себя, выхватывая из кольца на стене факел, освещавший коридор. – Скорее!

Дверь опочивальни черноокой прелестницы была приоткрыта, и из-за нее доносились звуки «беседы», проистекавшей на весьма повышенных тонах.

– Да как ты осмелился?! – раздался из темноты голос, настолько напоминающий мой, что его можно было принять за магнитофонную запись.

– Это как он посмел?! Да ты-то что себе позволяешь, задница барсучья! – заорала мамаша Жози, пришедшая в неистовство от того, что кто-то посмел тронуть ее маленькую любимицу. – Да я ж тебя своими руками задушу, козел ты коронованный! Копыто Вельзевула тебе в глотку! Муравьев тебе в штаны! Пригрела гадюку у себя на груди!

Ситуация более-менее прорисовалась. Наверняка бесстрашный Маноэль де Батц, страдавший неисправимой робостью, когда дело касалось предмета его обожания, счел за лучшее разбудить бравую камеристку и предоставить ей возможность потревожить рано отошедшую ко сну, должно быть из-за недомогания, мадемуазель де Пейрак. В это время Генрих Наваррский, посетив супругу и высказав ей в предельно доступной форме все, что он думает по ее поводу, решил, по обыкновению, осчастливить собой одну из придворных дам Маргариты Валуа, резонно смекнув, что все они достаточно хороши, чтобы быть удостоенными столь высокой чести. Он толкнул первую попавшуюся дверь, на беду ведшую в комнаты графини де Пейрак. Дальнейшее я уже знал. Из-за двери послышался хищный шелест обнажаемых шпаг, напоминающий звук скользящей по сухим листьям змеи, атакующей жертву. Этот негромкий звук был слышен даже сквозь громогласную брань Жозефины, раздававшуюся по всему коридору. Добежав наконец до двери, я распахнул ее.

– Сир?!

Честно говоря, мне было не совсем понятно, к кому из двух имеющихся в спальне Конфьянс «Бурбонов» относился этот вскрик. Возможно, к истинному королю Генриху, судя по поваленному болвану с дамским платьем, только что поднявшемуся с полу, а возможно, и ко мне. Пылающий факел осветил картину происходящего куда лучше, чем огарок свечи в руках хозяйки «Шишки». Все присутствующие, включая августейшего «близнеца», замерли в молчании, осознавая увиденное. Немую сцену прервало появление еще троих дворян с обнаженными шпагами. Явно не из моего эскорта.

– Сир! – Первый из незнакомцев, завидев в дверях своего «сюзерена», обратился ко мне: – Вам нужна помощь?

– Нет, вы свободны, господа, – отрезал я.

– Франсуа, Сакр Дье, кого ты слушаешь?! Это я твой король! – раздался из глубины комнаты возмущенный крик истинного Беарнца. – Немедленно арестуйте самозванца!

Франсуа, должно быть, по одежде опознав своего государя, сурово обратился ко мне;

– Извольте сдать шпагу, мсье!

Я усмехнулся. За спинами наваррцев возникла долговязая фигура Лиса со взведенными пистолями в руках.

– Но-но, вьюноши! Меньше нервов! На счет раз – откинули колюще-режущие предметы, на счет два – аккуратно сложили лапки на затылке и уперлись мордочкой в стенку! А то на счет три у вас в мозгах такой сквозняк начнется, шо зенки ветром выдует! Мусьи, я внятно выражаю свою мысль? Или требуются какие-то веские доводы? Ну, давайте, давайте, шевелите поршнями!

– Не надо, Рейнар! – Я сделал останавливающий знак Лису. – Мой дорогой брат, убедительно прошу вас, отменит свой приказ. Давайте поговорим без применения оружия.

– Вот уж действительно убедительно, – хмыкнул Рейнар, нехотя поднимая пистолетные стволы.

– Вы… мой брат? – все еще никак не придя в себя от удивления, опасливо произнес Генрих Наваррский.

– Да уж не сестра! – не замедлил прокомментировать д'Орбиньяк. Негромко, но вполне внятно.

– Но откуда?

– Вот ведь странный вопрос! – вновь проворчал Лис, не давая мне собраться с мыслями. – Такой большой, а не знает! Откуда вообще берутся братья?!

– Мой король! – наконец начал я, стараясь заглушить слова моего друга, как обычно, не стесненные нормами этикета и приличий. – Я готов поведать вам мою историю сколь угодно подробно. Но неужели вы полагаете, что все присутствующие здесь должны слышать ее?

Генрих с подозрением посмотрел на меня, очевидно, ища в словах подвох. Я вытащил шпагу из кожаной, шитой золотыми бляхами лопасти и протянул ее рукоятью вперед королю:

– Рейнар! Мано! Следуйте моему примеру!

Шевалье де Батц, с момента осознания присутствия в опочивальне двух «Генрихов» так и не пришедший окончательно в себя, попросту разжал пальцы, роняя оружие на пол. Лис повиновался с глубокой неохотой, всем своим видом демонстрируя протест против деспотичного произвола.

– Вы свободны, господа! – распорядился Беарнец, отсылая своих дворян. – И немедля забудьте все, что вы здесь видели! Впрочем, Ларошфуко, вы повремените уходить.

Тот самый дворянин, который спрашивал, не нужна ли мне помощь, поклонился, выражая готовность следовать приказу государя.

– А-а-а все эти господа и дамы?, – Генрих де Бурбон обвел рукой собравшихся.

– Если вы позволите, сир, они останутся здесь. Так или иначе, эти люди причастны к той истории, которую я должен вам поведать.

– Что ж! – милостиво кивнул «мой брат», улыбаясь, впрочем, уже довольно беззлобно. – Валяйте, рассказывайте. Вот уж который месяц с нетерпением жду ваших слов.

– Мой король! – негромко, но с достоинством начал я. – Во-первых, позвольте мне представиться. Я, как вы можете сами убедиться, ваш брат-близнец. Мое имя – Шарль. Шарль де Бурбон. По справедливости, вероятно, мне должен был принадлежать титул герцога де Бомона, однако мне не суждено носить его. Остается гордиться лишь тем, что я, как и вы, происхожу из королевского дома Наварры. Двадцать лет тому назад, в ночь с двенадцатого на тринадцатое декабря, в замке По наша матушка Жанна д'Альбре родила своему отцу, королю Наварры, внука и преемника – вас, сир. Наш дед очень ждал появления на свет мальчика, так что даже обещал матушке золотую цепь, которую можно обвить вокруг шеи тридцать раз, если та произведет на свет младенца мужского пола, а не плаксу девочку. В противном случае он угрожал искать себе иных наследников. Когда начались роды, Жанна д'Альбре, повинуясь наказу отца, запела беарнскую песню, чтобы ребенок родился настоящим гасконцем. Тогда дед спустился к ней, дабы лично проследить, чтобы кто-нибудь не совершил подмены. Когда вы родились, он на радостях оставил возле кровати матушки шкатулку с обещанной наградой и забрал вас к себе. Там он смазал ваши губы чесноком и влил в рот несколько капель вина, прежде чем показать ждущему у стен замка народу.

– Все так, но к чему этот рассказ? Я и без вас знаю, как обстояло дело. Хотя, говоря по чести, до этой минуты вы были предельно точны, – заинтересованно кивнул Беарнец.

– Дальше я буду еще точнее, поскольку до сих пор говорил лишь то, что вам и без меня было ведомо. А сейчас я расскажу нечто, вам доселе неизвестное. Когда весь народ ликовал, любуясь новорожденным принцем, у нашей матушки вновь начались роды. В этот момент рядом с ней была лишь Сюзанна д'Альбре, баронесса де Миосанс, супруга нашего двоюродного деда, да бабка-повитуха. Зная, к каким распрям может привести наличие близнецов-престолонаследников, а может, имея и какие-то иные планы, она забрала второго новорожденного и, заплатив повитухе за молчание, велела отвезти меня в одно из своих владений. Нашей матери она сказала, что я умер при родах, а чтобы не огорчать сурового Генриха д'Альбре, они не раскрыли ему тайну моего рождения.

– Сюзанна де Бурбон-Бюссе, баронесса де Миосанс, моя воспитательница, скрывала у себя вас? Моего брата-близнеца?! Сакр Дье!

– Не-а, не у себя – у меня. В смысле, у моей мамаши. Токма-токма я на свет появился, токма глазки продрал, тут бац – приносят его. В результате, сир, гляньте, какой он упитанный и какой я тощий, – зафонтанировал комментариями вынужденно молчавший дотоле Лис. – Сладок кус недоедал! Можно сказать, пострадал на ниве служения Вашим Величествам! Не допустите, чтобы эта нива иссохла, не принеся плодов.

– Все так, как вы говорите, мессир, – перебил я напарника, готового и дальше развивать тему достойного воздаяния за хроническое недопивание и недоедание. – Детские годы всегда чреваты болезнями, а то, увы, и смертью. Баронесса де Миосанс позаботилась о том, чтобы мы получили сходное воспитание. Слава Всевышнему, судьба хранила вас. Мы оба выросли, и я вместе с Рейнаром решил покинуть пределы Франции. Уехать туда, где никто не знал ни вас, ни меня, чтобы не быть преградой на вашем пути. Пути великого короля. Я немало преуспел в ратном деле и потому надеялся найти себе добрый прием в одной из тех стран, где не стихают войны.

Наш выбор пал на Речь Посполитую. В дни вашей свадьбы, сир, мы были в Париже у пана Михала Чарновского, который обещал снабдить нас рекомендательными письмами к своим вельможным друзьям. Но тут началась бойня. Когда нам стало известно, что вы в Лувре и Лувр захвачен пистольерами мсье де Батца, мы с Рейнаром сочли для себя долгом и честью присоединиться к вам, хотя бы простыми солдатами.

Наш друг, пан Михал, открыл тайну подземного хода, ведущего прямо во дворец, и мы с шевалье д'Орбиньяком проникли туда, планируя, быть может, дать вам способ покинуть Лувр, если дело сложится не лучшим образом. Там мы встретили господина де Батца, разыскивающего вас. У меня и в мыслях не было принимать ваше имя, но мсье д'Орбиньяк, посланный на поиски Вашего Величества, вернулся ни с чем, и мне поневоле пришлось возглавить обороняющихся, ибо они ждали, что вы поведете их в бой.

– Все было именно так, – с усилием выдохнул Маноэль, все еще не пришедший в себя от мысли о том, что поднял руку на своего короля.

– Мы действительно в ту ночь покинули Лувр, чтобы стать во главе армии гугенотов, – медленно произнес Генрих Наваррский, пристально глядя то на Мано, то на своего свалившегося с неба братца, то на мсье Ларошфуко. – Но, Франсуа, я же просил тебя оповестить лейтенанта о цели нашего маневра!

– Прошу простить меня, сир! – Наперсник Генриха де Бурбона склонил голову, демонстрируя на лице бездну раскаяния, в которую бы и платяная вошь не смогла провалиться. – Это целиком моя вина. Я счел, что поскольку большинство ваших пистольеров – католики, лишившись вас, они попросту договорятся с Карлом IX о почетной капитуляции, не оставив нам необходимого времени, чтобы выбраться из Парижа.

– Ты был не прав, друг мой, – мягко пожурил его Генрих. – Мои гасконцы – завзятые смельчаки!

– Увы, сир, я признаю свою неправоту, – скорбно потупившись, вздохнул Ларошфуко.

– Ну да ладно! Все это в прошлом, и теперь дело, кажется, складывается как нельзя лучше. Шарль, что же было дальше?

Вздохнув, я продолжил повествование – о взрыве в Лувре, о «Шишке», о встрече с дю Гуа, переговорах с Екатериной, и так до самой битвы при Руассоне и роковой мессе в Пайне.

– Генрих III мертв? – услышав мое сообщение, переспросил Беарнец с плохо скрываемой радостью. – Сакр Дье! Но это же замечательно! С Франсуа Алансонским мы-то уж точно найдем общий язык.

– Сир, у меня есть веские основания полагать, что король Францишек Польский откажется от своих притязаний на корону Франции, – произнес я, вспоминая предсказание Руджиери. – Магнаты не выпустят его из Кракова.

– Не выпустят? Но тогда, господа, выходит, что я – наследник французского престола. О-ла-ла! Вот это новость! – Генрих с хохотом подскочил ко мне, порывисто обняв за плечи. – Ты приносишь мне удачу, Шарль! За это стоит выпить! Франсуа! Мано! Вы, мсье Рейнар! Я приглашаю всех! – Он хотел еще что-то произнести, но, внезапно переменившись в лице, воззрился на командира своих пистольеров. – Мано, – точно разом позабыв о внезапном веселье, медленно произнес он, – ты, несомненно, герой, но все же ты поднял руку на своего короля. А это преступление, которое, как тебе известно, искупается кровью!

– Позвольте мне умереть, сир! – гордо вскинул подбородок отчаянный гасконец. – Если желаете, я прямо здесь и сейчас готов пронзить сердце кинжалом. Но, сир, я не раскаиваюсь.

– Проклятье! Я готов был простить тебя! – гневно выругался король. – Но ты едва не сломал мне челюсть и еще смеешь говорить, что поступил верно?!

– Брат мой! – начал было я. – Позвольте мне просить вас…

– Я не нуждаюсь в защите, Ваше Высочество! – прервал меня де Батц. – Прикажите мне умереть, сир, и покончим с этим!

– Молчи! – рявкнул я. – И не смей перебивать, когда я говорю! Анри! Конечно же, оскорбление действием, нанесенное вам рукой шевалье, есть преступление против Величества. Кто может с этим поспорить? Но всякий дворянин имеет право защищать честь своей жены или невесты от кого бы то ни было, даже силой оружия.

– Она ему не жена, коль является фрейлиной Марго. Стало быть, она ему невеста? – пристально глядя на Конфьянс, произнес будущий король Франции тоном, обещавшим весьма многое. – Так ли это, сударыня, или все же не так?

У меня похолодело в груди. Невзирая на несомненную любовь Мано, Конфьянс все это время проявляла к нему очень нежные, но лишь дружеские чувства. Стоило ей сейчас обмолвиться об этом лишь словечком, и место фаворитки нового Короля, пожалуй, было бы ей обеспечено. Судьба же шевалье де Батца была бы при этом безрадостна и коротка.

– Это так, сир! – непреклонно глядя на короля Наварры, твердо ответила девушка. – Я невеста этого дворянина и жду лишь возвращения своего духовника, брата Адриэна, чтобы обвенчаться. Прошу вас, благословите наш брак.

– Сакр Дье! Ни одна хорошая новость не приходит без плохой, – нахмурившись, выругался Беарнец. – Я решу вашу участь утром.

Глава 30

В древности жертвы приносили у алтаря.

И это роднит их со свадьбами.

Шарлотта Баксон

Злопамятность не входила в число многочисленных недостатков весьма противоречивого характера Генриха Наваррского. Проведя остаток ночи в «траурной попойке» по случаю безвременно ушедшего из жизни дорогого кузена Валуа, Его Величество милостиво решил не подвергать широкой огласке историю с вновь обретенным братом и уже утром приветствовал подошедший полк «своей» гвардии так, будто лишь вчера с ним расстался. Обреченный хранить тайну, Мано стоял рядом с Его Величеством, коротко поясняя то историю эскадрона Друзей Короля, то назначение странного украшения, обременявшего стальные горжеты Висельников.

Король Генрих радостно салютовал всадникам, возвращающимся с победой из-под Руассона. Нынче же ожидался большой праздник – женитьба коронеля полка Наваррской гвардии и любимой фрейлины Ее Величества. В замковой часовне, где происходила означенная церемония, не было свободных мест. Венценосная чета, почтившая свадьбу присутствием, невзирая на бледность и недомогание Ее Величества королевы, любезно поздравила новобрачных, желая им долгих лет счастья и многого, многого…

Мы с Лисом наблюдали эту умильную сцену из-за плотной бархатной портьеры, скрытые от чужих взоров в замечательно красивой ложе резного красного дерева, примыкавшей к королевской опочивальне. По мысли архитектора, хозяева замка, не обременяя себя излишними условностями, вполне могли присутствовать на мессе, едва поднявшись с ложа страсти. Весьма достойная предупредительность!

Я смотрел на происходящее в церкви, ловя себя на мысли, что институтское задание наконец-то выполнено, оставаться здесь больше нет никакой нужды, но… Это проклятое «но» – бич всех оперативников, – в который раз терзало наши сердца. Жизнь этого мира, ставшая, пусть всего лишь на неполные восемь месяцев, нашей, настоятельно требовала «оплаты по векселям». Мы каждый раз оставались в вечном долгу перед теми, кто нам верил, кто ради наших странных неведомых задач рисковал своей головой. Жить с этим было невыносимо тяжело. Всякий раз, возвращаясь домой, мы точно умирали, оставляя за собой неоконченные дела и неотданные долги.

Нынче утром, когда король Генрих милостиво простил вольных и невольных участников луврской мистификации, я стал свидетелем и невольным соучастником следующего разговора.

– Сир! – Мано, с трудом подбирая слова, обратился к милосердному государю. – Я весьма благодарен вам за прощение, дарованное мне…

– Пустое, Маноэль! – потрепал его по плечу Генрих Бурбон. – Зови меня, как и прежде, «мой капитан».

– Мой король! – негромко продолжал пистольер, точно пропуская слова Генриха мимо ушей. – Я хотел попросить Ваше Величество об отставке.

– Не сплю ли я? – удивленно проговорил Бурбон, смеривая де Батца внимательно-настороженным взглядом. – Ты собираешься покинуть военную службу? Вот это новость! Сейчас, когда судьба открыла мне дорогу в Париж, когда перед людьми, верными мне, появилась возможность добыть богатство и славу, ты решил оставить меня? Еще несколько лет, быть может, меньше – это зависит и от тебя, – граф де Батц выберет себе любой из дворцов столицы или же построит новый по своему усмотрению! А ты уходишь! Неужели надо объяснять?! Если король польский откажется от трона Франции, как о том говорит Шарль, я становлюсь престолонаследником! Благодаря братцу у меня теперь мир с любимой тещей, и уж конечно, в притязании на корону она поддержит меня, а не Гиза. Ты можешь стать маршалом Франции, Мано! Да что там маршалом – коннетаблем! С чего вдруг тебе уходить? Неужели из-за вчерашнего? Поверь мне, это пустое! Мы оба погорячились, только и всего. Забудем это и обнимемся, как старые друзья!

– Благодарю вас за теплые слова, сир, но все же позвольте мне оставить службу.

– Как знаешь, Мано, как знаешь. Ты мог быть первым на поле боя, твоя жена – блистать при дворе, как подобает ей по знатности и красоте! Но ты сам, собственной рукой ставишь на всем этом крест. Но скажи мне, мой дорогой, как же ты планируешь жить дальше? У тебя даже нет дома, куда можно было бы привести молодую жену?! Насколько я помню, Кастельмор принадлежит твоему старшему брату?!

– Сир, если вы будете так добры, что дадите королевское соизволение на мой брак с Конфьянс, – он замялся, – вы же знаете, она наследует большое состояние.

– Ах, состояние… Ну да, конечно. Но что ты говоришь, Мано?! Конечно, как король Наварры, я могу благословить ваш брак, однако соизволение на замужество графини де Пейрак должен дать король Франции. Я же таковым, увы, пока не являюсь. Помоги мне, а я, приняв корону Карла Великого, помогу тебе.

– Сир! Если вы пожелаете, я готов возглавить гарнизон Нерака, По или любой иной крепости по вашему усмотрению.

– Хм, незавидный жребий для коронеля королевской гвардии. Но ты сам пожелал его. Хорошо, я подыщу тебе пост коменданта. Однако помни, я всегда буду рад видеть тебя в своем войске и твою очаровательную супругу при дворе.

Желваки на резко очерченных скулах де Батца вздулись, демонстрируя плохо скрытое раздражение.

– Но я не могу отпустить без награды столь славного воина! Ларошфуко! – Генрих Наваррский обернулся к стоящему позади секретарю. – Погляди список пожалований.

– Слушаюсь, мой король! – Лукавый царедворец открыл принесенную с собой обтянутую тисненой кожей папку с червлено-золотым гербом Наварры на переплете. – Что прикажете?

– Что там значится в списке под первым номером?

– Артаньян, сир. Небольшой замок и деревушка в Беарне.

– Небольшой замок?! – усмехнулся Генрих. – Что ж! Вот и славно! Должно быть, прелестное любовное гнездышко! Надеюсь, Мано, там у тебя будет возможность подумать на досуге. Хочется верить, не слишком долго.

– Но брат мой, – начал было я, – Артаньян – совсем крошечное селение. Неужели же шевалье де Батц, выказавший столько отваги и преданности на службе вам, не достоин лучшей доли?!

– Шарль! – поморщился мой близнец. – Шевалье де Батц, быть может, заслуживает место в Палате пэров, замок Юссе в качестве свадебного подарка, а также пост королевского наместника, скажем, в Бигорре или Турени, но он сам пожелал сделать выбор. Оставим же ему это право.

И вот теперь мы с Лисом стояли, скрытые тяжелой бархатной портьерою, наблюдая, как любезный монарх протягивает отставному коронелю «высокий дар» – жалованную грамоту на поместье Артаньян. Вслед за ним на серебряное блюдо, которое несла мамаша Жозефина, посыпались монеты, кольца, золотые цепочки, браслеты – словом, законная часть военной добычи, положенная боевому товарищу, покидающему отряд. Вскоре блюдо уже было полно, и на смену Жозефине пришли братья Маноэля. Он сам шел, прощаясь с друзьями и почтительно благодаря их за щедрость. Бледная от волнения Конфьянс, шествующая вместе с мужем по живому коридору под куполом скрещенных шпаг, была Оглушена приветственными криками, потрясена чужой радостью и все же не производила впечатления счастливой новобрачной. Вне всякого сомнения, она была привязана к своему бесстрашному и преданному спутнику, но любовь… этой милой и, несомненно, созданной для любви девушке еще только предстояло почувствовать ее.

Приветственный звон клинков и радостные крики неслись под куполом часовни, пугая глазеющих с витражей святых, должно быть, впервые наблюдающих столь бурный свадебный обряд. Со вчерашней ночи я почти перестал существовать, отдав часть своей судьбы молодому королю Наварры, мне оставалось лишь от всей души желать любви и счастья молодоженам. В кои-то веки я ничем не мог даже не то чтобы помочь им, а попросту хоть как-то скрасить их участь. Я досадливо отвернулся, не желая больше наблюдать это жертвоприношение. Господи, дай им любви! Ведь должна же быть в мире хоть какая-то справедливость!

Дверь ложи отворилась, и в дверном проеме показалась крепко сбитая фигура моего «брата» Генриха.

– Поглядите-ка, Ваше Величество! – приветствовал его Рейнар. – Братва-то пощедрее вас будет. Там на блюде барахла, пожалуй, на два Артаньяна наберется.

– Вот и хорошо, – охотно соглашаясь, кивнул Генрих, – значит, в первое время они не будут нуждаться. А затем Мано, надеюсь, одумается. Шарль, поговорите с ним. Может, он вас послушает?! – Закончив фразу, он повернулся к Рейнару и предложил ему весьма требовательно: – Сходите и вы поздравьте своего боевого друга. Да, кстати, братве, как вы изволили выразиться, нет необходимости содержать за свои деньги армию. Ступайте и поразмыслите над этим.

Лис вышел, не забыв высказать мне на канале связи все, что он думает о буржуйских замашках этого Божьего шлымазальника. Хотя, строго говоря, в чем-то Генрих был прав.

– Анри, – начал я, когда мы остались одни, – я хочу напомнить тебе, что графиня де Пейрак снарядила на свои деньги два эскадрона.

– Что ты говоришь! Да она просто ангел, Шарль! Но, кажется, не слишком влюблена в своего мужа. А?! Как ты считаешь?!

– Я не берусь судить. Да и не желаю…

– Ну еще бы, – ухмыльнулся Бурбон, – ты же, кажется, отдаешь предпочтение моей жене.

Я почувствовал, что начинаю краснеть.

– Все это время Марго полагала, что любит вас, сир.

– Ну полноте, полноте, братец! Я тебя не ревную. К чему оправдания? Маргарита Валуа с детства любит всех тех, кто достаточно настойчиво обращает на нее внимание. Уж я-то ее знаю. – Он замолчал, должно быть, вспоминая, как в детстве, приезжая к королевскому двору, прятался в садовых лабиринтах с очаровательной черноглазой девочкой Марго.

– Это не так, Анри. Мадам Маргарита действительно способна полюбить того, кто любит ее, но лишь потому, что страсть, живущая в ее сердце, должна изливаться на объект, достойный ее столь пылкого чувства.

– Шарль, ты говоришь как один из поэтов Плеяды, всех этих Ронсанов, Вокленов, дю Белле и прочих трескунов из свиты моей дражайшей тещи. Но они это делают складнее, а потому лучше не берись с ними состязаться. Скажи-ка, правда ли она так хороша в постели, как о том говорят?

– Сир! – с укором начал я.

– Сакр Дье! Порой мне кажется, что тебе, мой дорогой братец, стоило бы стать епископом, а не воякой. Однако наши епископы, то есть, я хотел сказать, наши католические епископы, тоже не прочь побаловаться с девицами. – Наваррец погладил усы, пряча в кулак язвительную ухмылку. – Так все же?! Ты не ответил, я жду!

– Мой государь! Что вам мешает узнать об интересующем вас вопросе у самой королевы?!

– Черта с два! Нынче проще взять Париж, чем ее ложе.

Впрочем, сейчас меня больше интересует мадам д'Артаньян. Кстати, милейшая Диана де Граммон, невзирая на все стенания своего мужа, снарядила для меня шесть полков и при этом не перестала быть моей любовницей. Ну а если военные затраты столь обременили вашу протеже, я не вижу, отчего бы этой юной прелестнице не выхлопотать у меня право на владения Пейраков. А то ведь, если не ошибаюсь, у покойного коннетабля Тулузы был еще брат?!

– Позвольте мне уйти, сир! – гневно бросил я, досадуя, что не имею права как следует проучить его бесцеремонное величество, и невольно радуясь, что рядом со мною нет Мано.

– Нет, останьтесь! – жестко отрезал Генрих. – Что это вы все разбегаетесь, точно мыши при пожаре?! Куда же вы собрались идти, Шарль? Вы что же, забыли, что всякое ваше движение может быть воспринято, как мое?

– Я узник?

– Можете считать, что так. Тайна нашего родства и так известна слишком многим. Вы должны исчезнуть, братец!

– Но Анри, я бы мог быть тебе весьма полезен! – порывисто начал я, имитируя испуг и вызывая по закрытой связи пана Михала. Как ни крути, в сложившейся ситуации отнюдь не мне следовало опасаться за свою жизнь. – Вот, скажем, армия герцога Пармского…

– Я знаю о ней. Она недалеко от Сан-Ремо. Следовательно, пойдет через Ниццу. Пока его войска продерутся через Пиренеи, у нас уже будет достаточно сил, чтобы встретить Фарнезе во всеоружии.

– Герцог идет через княжество Себорга по ущельям. Там есть старая дорога. Испанцы выйдут севернее Гренобля. Так что если вы поведете армию к Ницце, они обрушатся вам в тыл, как дождь из огненной серы. Однако Фарнезе не знает, что мне известен маршрут его движения. Мы можем перехватить его в горных теснинах и уничтожить, не дав войти во Францию. Если пожелаете, я лично поведу в бой свой полк.

– Хороший план, – кивнул Генрих. – Но вы должны исчезнуть, а не погибнуть, потому сделаем иначе. Я дождусь здесь наемников фон Пфальца и двинусь с ним к Греноблю, оставив Черной Вдове самой выбирать, сражаться ли ей с Гизом и парижанами, или же громить зарвавшегося выскочку Кондэ. В любом случае я не окажу ей помощи. Однако Фарнезе угрожает моему будущему королевству и должен быть изгнан из Франции. Сегодня же я отпишу Паучихе, что тороплюсь на юг, чтобы предотвратить коварный удар в спину, подготовленный испанским королем. Оставим же пока мадам Екатерине возможность самой расчищать мне дорогу к трону.

– Анри, я готов поклясться чем угодно, сейчас Екатерина не пойдет на Париж. Она осадит Ла-Рошель и попытается уничтожить Кондэ. Между тем Гиз с остатками своей армии беспрепятственно войдет в Париж и будет коронован парижанами как новый государь. Ты мог бы помешать этому, в то время как я бы остановил Фарнезе.

– Шарль, ты, вероятно, хороший воин, но ничего не понимаешь в политике. Пусть Екатерина всласть натешится праведной местью. Когда Кондэ будет мертв, я возглавлю партию гугенотов и без оглядки на него смогу повести свою игру с парижанами и королевой-матерью. Но увы, мой дорогой брат, тебе в этой игре места нет. Во всяком случае, пока нет.

– Но Анри, я верен тебе! – самым искренним тоном произнес я, точно действительно планировал надолго задерживаться возле короля Наваррского и его опала всерьез заботила меня.

– Я тебе верю, брат. Но вот в чем беда, преданность в политике не бывает постоянной. По воле обстоятельств порою даже мертвые меняют убеждения. Пока ты здесь, кое у кого может возникнуть желание сделать Шарля Генрихом. Откуда нам знать, какими способами воспользуются наши враги, чтобы добиться цели? Ты понимаешь, о чем я говорю, Шарль, не правда ли?

Я молча кивнул. Намек был вполне прозрачен. Стоило сейчас Екатерине Медичи узнать о существовании двух «Генрихов Наваррских», и эта неизменно любезная женщина могла всерьез задуматься, с кем из нас ей удобнее вести переговоры. Вероятно, подобные размышления были бы не в пользу моего брата.

– Вот и славно, мой дорогой, вот и славно, – продолжил Беарнец. – Я мог бы заточить тебя в один из старых замков, скрыв от мира. Но это, пожалуй, обозлит тебя и вызовет желание мстить. Кроме того, всегда найдутся храбрецы, которые захотят видеть тебя свободным. Например, тот же Мано, когда ему надоест любоваться прелестями своей милой женушки. Такого, как он, не остановят никакие стены. К тому же, Шарль, бросать в застенок собственного брата – это дикость, достойная свирепых нравов древних норманнов, а уж никак не нашего просвещенного века. У меня есть другое предложение, мон шер ами, и очень надеюсь – оно тебе понравится.

– Я весь внимание, сир.

– Вот и славно, – вдумчиво проговорил Генрих. – Скажи мне, что ты слышал о землях, расположенных по ту сторону океана?

– Много разного, – пожал плечами я, вспоминая нашу с Лисом первую совместную операцию и трехглавого орла на знамени Америки – Руси Заморской. – Говорят, тамошние края населены дикарями. А еще испанцы возят оттуда свое золото.

– Все верно, – согласился Генрих де Бурбон. – Испанцы снаряжают целые эскадры за этим золотом. А на него воюют с нами. Тот же Гиз получает каждый год сотни тысяч золотых от короля Филиппа на ведение войны здесь. Спасибо британцам. Если бы пираты Ее Величества королевы Елизаветы I не перехватывали и не пускали на дно золотые галеоны, испанцы наняли бы сюда воевать весь имперский сброд да плюс к тому добрую половину шляхтичей моего кузена короля Франциска. Но все, что попадает в руки англичан, достается пиратам и их королеве.

– Что ж, это разумно, – вставил я.

– Конечно. Неразумно другое. Неразумно, что Франция, едва ли не половина границ которой омыта морями, не имеет своего флота. Корабли, которые у нас есть, годятся лишь для контрабанды, ловли рыбы да еще для того, чтобы, нагрузившись товаром, еле-еле доковылять до берегов Альбиона. С этим надо покончить. У Франции должен быть свой флот. Судьба мира сейчас решается по ту сторону океана.

– Все это так, Генрих. Но я-то что могу здесь поделать?

– Брат мой, я расскажу тебе о том, о чем почти никто не знает. Там за океаном есть страна, называемая Эльдорадо. Там сосредоточены огромные богатства. Правят ей выходцы из Франции, потомки тамплиеров, уплывших в Вест-Индию из Ла-Рошели во время гонений на их Орден. В конце сентября прошлого года к Гизу приходил посол, сообщивший, что правители Эльдорадо хотят короновать либо его, либо меня золотым венцом Великого Кормчего тамплиеров. Гизу сейчас не до того. Он надолго увязнет в Париже и в конце концов проиграет войну, поскольку будет обречен слушать всякого, за кем стоит хоть какая-то сила. Сейчас самое время, не дожидаясь, пока дело разрешите" без нашего участия, схватить удачу за хвост.

Я уж было собрался поведать Генриху, должно быть проведавшему через соглядатая о заморском посольстве в замке Монфорлан, но тут в моей голове послышался спокойный насмешливый голос Мишеля Дюнуара:

– «Вельмишановный пан Вальдар, не надо разрушать такой прелестный миф. Зачем? Он еще долго будет двигать искателей приключений открывать новые земли по ту сторону Атлантики. Твой „братец“ сейчас чувствует себя на коне. Не надо ему в этом мешать. Сам же видишь, он желает послать тебя в заморский поход. А что может быть лучше подобного путешествия для тихого, но элегантного исчезновения».

– «На том берегу океана?» – поинтересовался я, памятуя о превратностях трансатлантических перевозок на утлых суденышках шестнадцатого века.

– «Ну зачем? Гораздо изящнее пропасть посреди открытого моря. Вы пока соглашайтесь со всем, что будет предлагать Генрих, а уж остальное – моя забота».

Между тем король Наварры продолжал разливаться соловьем, живописуя выгоды предстоящей экспедиции и аргументируя свои притязания тем, что поскольку Папа Александр VI разделил все заморские земли между Испанией и Португалией, а мадам Екатерина имеет полные права на корону Португалии, то все земли, лежащие в зоне португальского влияния – к ним, несомненно, относится и Эльдорадо, – являются своего рода свадебным подарком дорогой тещи любимому зятю. Понятное дело, Филипп Испанский и Карл Лотарингский, как нелюбимые зятья, столь щедрого подарка, по его мнению, недостойны.

– А потому, – будущий король Франции наконец закончил общие рассуждения и перешел к делу, – я желаю, чтобы вы, месье Шарль де Бурбон, герцог де Бомон, отправились в Бордо, где на рейде ждет моего приказа прекрасный корабль «Л'Эпин». Это новый испанский галеон, захваченный у берегов Фландрии гезами всего месяц назад и подаренный мне английской королевой. Я дам тебе полторы сотни солдат. Сам знаю, немного, но пока что больше не могу. Верю, однако, что и с этими силами, мой дорогой брат, ты добьешься победы. Позже я пришлю тебе подмогу. Капитан галеона – опытный мореход из Амстердама, так что можешь не опасаться.

Насколько человек вообще может не опасаться за свою участь. Одно лишь условие, – лицо Беарнца, все это время сохранявшее вполне дружелюбное выражение, резко посуровело, – все время, отныне и покуда корабль не выйдет из Бордо в открытое море, ты будешь обязан носить маску, скрывающую лицо.

– Железную? – почему-то очень тихо спросил я.

– Железную? Отчего вдруг железную? Обычную бархатную, вроде тех, которые носят, чтобы скрыть ожоги, – удивленно произнес Генрих Наваррский. – Помнишь, когда ты посылал моих пистольеров в Отремон, то велел одному из них, изображавшему нас, – он улыбнулся, – носить бархатную маску. Тогда он сыграл твою роль, ты же сейчас сыграешь его. А теперь, мой милый братец, ступай к себе да попытайся отговорить Мано оставлять службу. Он же больше ничего не умеет делать, кроме как воевать.

Я молча откланялся, ловя на себе печальный взгляд Генриха де Бурбона. Похоже, вовсе не так он желал бы разговаривать с братом-близнецом. Но положение обязывает, как говорили древние.

* * *

Спустя несколько дней полки наемников, шедшие из-под Руассона, прибыли к Луаре и стали неспешно переправляться через реку. Генрих, не вылезая из седла по многу часов, как мог, торопил их, заставляя пошевеливаться руганью и ударами плети. Но флегматичные псы войны, памятующие о поденной оплате, безропотно снося королевский гнев, не слишком торопились демонстрировать свою хваленую ярость.

Из южной «армии» – восьми полков, сформированных эмиссарами Бурбона в родной Наварре, и иных подвластных ему землях раз за разом прибывали гонцы с известиями о продвижении испанцев и единственным полувопросом-полупросьбой: если возможно, ускорить соединение обоих корпусов. Иначе удачный шанс зажать испанцев среди скал неминуемо был бы упущен, а старик Фарнезе, по обычаю наблюдавший за сражением из мягкого кресла, переносимого с места на место дюжими слугами, ни за что на свете не упустил бы случая разгромить войска гугенотов по частям.

Понимал это и Генрих и потому был хмур и зол все дни, предшествующие моему отъезду в Бордо. Сухо попрощавшись и на всякий случай предупредив меня, что среди солдат и офицеров предоставленного мне отряда есть те, кому приказано следить, чтобы их предводитель не снимал маску, покуда «Л'Эпин» не покинет воды Франции, король вновь умчался готовить полки к походу на Гренобль. Наступало время прощания. Маргарита, увы, не желала меня видеть и, приходилось признать, имела на то все основания. Мано и Конфьянс собирались в Артаньян – «прелестное любовное гнездышко», как обещал им «щедрый» государь. Туда, полагая переждать царившую в Париже смуту, намеревалась ехать и мадам Жозефина. Конечно же, все прекрасно понимали, что будь даже в Париже шабаш всех чертей из преисподней, это не помешало бы мамаше Жози вернуться к своим делам в квартале Сорбонна, лишь пожелай она того. Но не могла же она оставить на произвол судьбы свою милую девочку и этого усатого балбеса?!

Как мне передавали, Маргарита Наваррская просила Жози остаться, обещая достойное место при своей персоне, но та отказалась, говоря, что дворцовый воздух вреден для ее здоровья.

– Я обречена жить среди людей, которым не нужна! – глотая слезы, проговорила королева Наваррская, удаляясь в свои роскошные покои. Я точно воочию видел ее печальные глаза, подернутые слезной поволокой.

Мы с Лисом, принужденные к безделью в своих покоях, неспешно готовились к отбытию в Бордо, ожидая инструкций от пана Михала по поводу дальнейших действий.

– Мир вам, дети мои! – Брат Адриэн, как обычно благостный и улыбающийся, отворил дверь моего кабинета, когда мы с Рейнаром изучали карты. У меня было две двойки, у Лиса – покер. С момента раздвоения Бурбонов я почти не видел нашего преподобного друга. Разве что мельком в замковой часовне во время венчания или же неподалеку от короля Генриха на плацу, когда тот от всей души распекал немецких капитанов. – Я слышал, вы собираетесь в путешествие?

– Да, святой отец, – кивнул я. – Через час выезжаем.

– По морям, по волнам, нынче здесь, завтра там, – ни с того ни с сего затянул Лис.

– Почтеннейший господин Рейнар! – Брат Адриэн, не дослушав скорбное повествование о жизни моряка, который красив сам собою, перебил вдохновенного певца. – Прошу вас позволить мне переговорить сссс… вашим другом с глазу на глаз.

– Ну вот, опять! – взрыднул Рейнар. – Как собаку на мороз, невзирая на былые заслуги! «Все равно я буду подслушивать, так что секретничайте на здоровье!» – Д'Орбиньяк чопорно откланялся, старательно подметая пол перьями своей шляпы.

– Мессир! – начал наш полковой капеллан. – Мано сказал, что ваше истинное имя Шарль? Шарль де Бурбон, герцог де Бомон. Это верно?

– Да, преподобный отче, – согласно кивнул я. – Прошу простить, что я невольно ввел вас в заблуждение. В том нет моей вины. После проклятой раны в Лувре я ничего не мог вспомнить. Лишь только в октябре, много позже коронации, я вновь обрел память.

– Как дивно порою ступает по земле промысел Господний, – покачал головой бенедиктинец, выслушав мои слова. – Как дивно и замысловато. Должно быть, сейчас вам непросто осознавать себя совсем иным человеком, чем тот, коим вы мнили себя столь долго.

– Я уже свыкся с этой мыслью, отче, – вздохнул я, поправляя шпагу. – Цезарю – цезарево, Богу – Богово, а всем остальным – все, что останется после дележа пресловутой монеты.

– Да-да, конечно, сын мой, – потупил глаза монах. – Смирение и попрание гордыни – великие черты для христианского государя.

Знай я брата Адриэна чуть поменьше, я бы, может, решил, что он оговорился, именуя собеседника государем, но бесконечные диспуты софистов и занятия матерью всех наук логикой в стенах Сорбонны, несомненно, привили старательному ученику высокое искусство не оговариваться попусту.

– Но, святой отче, – деланно веря в случайность, поспешил поправить я, – вы наделяете меня чужим титулом. Герцог де Бомон – не лев, а лишь тень льва.

– Тень, – задумчиво протянул брат Адриэн. – Помните мой дорогой Шарль, когда-то на привале, по дороге в Понтуаз, я рассказывал вам о предсказании мэтра Руджиери. Тогда на стене, среди выведенных магом будущих королей Франции Екатерина Медичи узрела тень Генриха Наваррского. Тень нашего льва. Не правда ли, забавно, мессир?

– Я не ищу себе иной доли, кроме той, которая предназначена мне судьбой, – уклончиво ответил я.

– Судьба – весьма странная вещь. Ведь подумайте сами, – брат Адриэн сделал паузу, давая мне возможность сосредоточить внимание на его следующем тезисе, – баронесса де Миосанс держала вас в своем замке вблизи вашего брата, когда вы были совсем еще крошками. Стоило какой-нибудь невнимательной горничной или же кормилице, радеющей за будущее своего питомца, поменять детей в колыбелях, и вот получается, что вы, а не ваш брат – первенец Жанны д'Альбре и Антуана де Бурбона.

– Но этого не случилось, преподобный отче, – с полной уверенностью заверил я.

– Вы можете мне в этом поручиться? – коротко поинтересовался бенедиктинец.

Конечно же, я мог в этом поручиться. При желании, вероятно, даже мог предоставить выписку из церковной книги, из которой недвусмысленно вытекало, что самозваный Шарль де Бурбон одновременно и на двенадцать лет старше, и на четыреста лет младше своего «братца». Но к чему так расстраивать ни в чем не повинного человека!

– Молчите? – торжествующе проговорил брат Адриэн. – Вот то-то и оно. Никто не может ни подтвердить, ни опровергнуть этого.

– Как вас понять? – все еще пытаясь прикинуться идиотом, спросил я. – Мой брат – законный король Наварры, если предсказания о его судьбе истинны, он будет законны" королем Франции.

– Сын мой, закон Господа нашего выше законов, сочиняемых выпускниками факультета «правоведения» Сорбонны, как и сам Он выше любого – будь то клирика или епископа. Бог же дарует власть королям не для того, чтобы они, погрязнув во грехе, упивались плодами ее. Ибо кому много дано – с того много и спросится. Мне ли рассказывать вам, мессир, что справедливость и защита веры есть первейшие добродетели всякого монарха?

– Это так, святой отче. Но лишь суд Божий может установить здесь, что истинно, а что нет, что гибельно, а что свято.

– Ваша мудрость делает вам честь, месье, – одобрительно кивнул вдохновенный проповедник. – Но если суд Божий вынесет вердикт в отношении вашего брата, готов ли будет его преемник принять из разжавшихся пальцев скипетр?

– Вы полагаете преемником меня, святой отец? – изображая на лице удивление и настороженность, спросил я.

– Так полагают многие, очень многие, – поспешил заверить меня благочестивый святоша.

– Но откуда же многим известно о нашей семейной тайне? – озадаченно поинтересовался я.

– Ничего не скрыто от ока Господнего, – туманно пояснил брат Адриэн. – И если вы, как подобает верному сыну Церкви, решитесь следовать вышнему предначертанию – сила ваша умножится тысячекратно, ибо вы будете подобны кораблю с парусами, повернутыми под ветер!

– «Слышь, Капитан, мне сдается, шо пора объявлять уединенцию оконченной. А то, не ровен час, навернет тебя преподобный из самых благих намерений табуретом по башке – где потом очередного Фауста искать будем?» – начал стращать меня Лис. – «А если серьезно, сдается мне, шо-то брат Адриэн уж очень густо темнит. Отчего бы вдруг бедному слуге Божьему так печься о престолонаследии?»

– «Это ты верно подметил», – подтвердил я. – «Для скромного монаха-бенедиктинца брат Адриэн не по горлу кусок хватает. Но ведь, если присмотреться, он-то у нас не такой уж и скромный, не правда ли? Попробуем-ка раскрутить его на откровенность, а то так, вокруг да около, отче может часами ходить».

– Падре, вы хотите, чтобы я вновь стал Генрихом Наваррским? – в упор глядя на святого отца, отчеканил я.

Мой прямой удар ухнул в пустоту.

– Сын мой, я уже говорил, что одному Богу ведомо, ошибались ли вы прежде, именуя себя подобным образом, или сейчас, называясь герцогом де Бомоном.

– Быть может, быть может. Но я принял твердое решение и через несколько дней покину Францию, чтобы никогда более сюда не возвращаться.

– Но Шарль, одумайтесь! Разве не перст Божий мы должны узреть в том, что вы с братом созданы столь похожими? Не свидетельствует ли это о том, что один из вас должен исправить ошибки, допускаемые другим.

– Я принял решение, почтеннейший брат Адриэн, – жестко отрубил я. – А как вы имели возможность убедиться, я своих, решений не меняю!

– Не могу сказать, чтобы это было умно, – вздохнул монах, разводя руками, – но воля ваша. Быть может, мы еще вернемся к этой теме. – Он направился к двери, смиренно наклонив голову и потупив очи долу. Да, вот еще что! – Монах остановился, не дойдя шага до двери, и вновь повернулся ко мне. – Чуть не забыл! Нынче на сон грядущий читал житие святой Бригитты и с грустью вспоминал о вас.

– Отчего же? – невольно поинтересовался я, пытаясь лихорадочно вспомнить, чем прославилась эта достойная женщина.

– Видите ли, ваша светлость, в молодые годы святую Бригитту так поразил рассказ о муках Христовых, принятых сыном Божьим на кресте, что она ежедневно лила себе на руки расплавленный воск в память об этих муках.

– Но я-то тут при чем? – не смог я удержаться от вопроса.

– Знаете ли, герцог, когда я читал об этом деянии, то невольно вспомнил о ваших терзаниях по поводу смерти короля Карла IX и поисках того, кто приказал умертвить нечестивого короля. И вы знаете, муки святой Бригитты настолько растрогали меня, что я решил помочь вам в этом деле.

– Увы, уже поздно, святой отец. Через считанные минуты мы отбываем в Бордо. К тому же я знаю и кто ударил короля кинжалом, и кто велел ему сделать это. Ваш приятель викарий лгал, глядя нам в глаза!

– Конечно, – без тени сомнения подтвердил брат Адриэн. – Он и не мог поступить иначе. Однако я открою вам секрет, который, быть может, пригодился бы вам здесь, но скорее всего будет бесполезен за океаном. Приказ покончить с Карлом IX пришел из Рима. Я сам доставил его в Лувр.

– Вы?!

– Несомненно, я, – кивнул наш добрый спутник. – Только, ради бога, не тянитесь к шпаге. Моя смерть вам уже ничего не даст, чего нельзя сказать о моей жизни. Все, что я сделал, сделано к вящей славе Господней. Ах! – Он вздохнул, кажется, вполне искренне. Впрочем, я уже не брался судить об искренности святого отца. – Все так хорошо складывалось! Отчего же, принц, вы оказались лишь копией, увы, лишь отражением своего брата?! Что ж, теперь прощайте. Мне надо спешить, придется изрядно попотеть, чтобы убедить Его Величество, что Париж стоит мессы. Прощайте, сын мой. Да пребудет с вами мир! – Он сделал шаг, отделяющий его от двери, и, смиренно поклонившись появившемуся на пороге д'Орбиньяку, скромно потупив глаза, прошествовал мимо.

– Иезуит? – кивая вслед ушедшему, проговорил Лис, когда я наконец пришел в себя от изумления.

– Да, – тихо подтвердил я. – Причем далеко не из простых.

– Может, кому-то сообщить? – обескуражено спросил Рейнар.

– Кому? Да и зачем? Все развивается своим чередом: Алансонский останется королем Речи Посполитой, Гиз какое-то время будет королем Парижа, Екатерина уничтожит Кондэ, герцог Пармский разгромит «моего братца», причем неоднократно, но в конце концов умрет или принужден будет уйти из Франции. А еще несколько лет спустя Париж действительно будет стоить Генриху Наваррскому мессы. И уж совсем много позже месса будет стоить ему головы. Так что обо всем этом можно сообщить разве что пану Михалу в порядке отчета.

– Да ну, Капитан, взбодрись! Дело сделано. Впереди нас ждет прогулка на замечательном паруснике по майским водам Атлантики. Да в наше время за такой круиз народ готов целое состояние отвалить, а ты накуксился, что середа на пятницу!

– Пожалуй, ты прав, – улыбнулся я. – Хочется верить, даст бог, дела у Мано и Конфьянс, невзирая на бушующие вокруг политические баталии, пойдут хорошо и они будут счастливы.

– Конечно. У них родится куча сыновей и дочерей, а одного из них, я уже договорился, Мано обязательно назовет Шарлем.

– Ну вот и славно. Командуй эскорту седлать коней. Май прекрасное время, чтобы распрощаться с этим миром!

ЭПИЛОГ

Право жизни и смерти, которое присвоили себе Церковь и государство, я объявляю своим.

Макс Штирнер

Через неделю «Л'Эпин» принял на борт лоцмана и неспешно, как и подобает серьезному, уважаемому кораблю, чудом затесавшемуся среди всякой мелкотравчатой прибрежной мелюзги, отошел от пирса, всем видом говоря о той значительной роли, которую ему надлежало сыграть в истории Франции. Впрочем, на самом деле роль эта была весьма эфемерна, но об этом знали только мы с Лисом. В первую же ночь, когда галеон с «герцогом де Бомоном» на борту должен был выйти из устья Жиронды, и радостный экипаж, наконец почувствовавший дыхание морского ветра, должен был знатно отпраздновать начало похода, начальнику десанта и его адъютанту, то есть мне и Лису, надлежало воспользоваться заранее приготовленной шлюпкой и покинуть борт корабля.

Ночь была безлунной, вино крепким, а подкупленные за золото резидента Речи Посполитой матросы вполне достаточно, как выражался Лис, «вязали лыко», чтобы спустить на воду ялик, закрепленный на ахтеркастле. Минут через пятнадцать после этого мы уже едва различали в темноте кормовые огни галеона. Теперь оставалось ждать, когда в предрассветной дымке покажутся кончики мачт нанятого паном Михалом люгера, принадлежащего одному из местных контрабандистов.

Я сидел на веслах, слушая обычную трескотню своего друга, предвкушающего скорое возвращение в институтские стены, и вглядываясь, не появятся ли вдалеке мачты быстроходного кораблика, посланного нам на выручку. Не такая уж большая премудрость – вычислить, сколько миль может пройти галеон, вышедший в море с утренним бризом.

– Да не метушись ты, шо блоха на добермане! – успокаивал меня Лис, должно быть, борясь с собственным волнением, поскольку я, вглядываясь в темный горизонт, лишь изредка отвечал на его слова. – Вот рассветет – и нас враз найдут! На худой конец, жратва есть, в анкерке двадцать пять литров воды, ежели вдруг шо, до земли на веслах дойдем. А там уже доберемся, не боись! Не впервой!!

Мы болтались на мелкой зыби несколько часов в ожидании люгера, но его все не было. Рассвет застал шлюпку все в той же видной позиции. Как убеждал нас с берега Мишель Дюнуар, шансы росли с каждой минутой. Однако…

– О! Капитан! – Лис что есть силы хлопнул меня по плечу. – Я ж говорил, не боись! Вон мачты, три штуки, все, по описи, как договаривались! – Остроглазый Лис ткнул пальцем в какую-то ему одному видимую точку.

– Да где же? – Я уткнулся взглядом в горизонт, пытаясь разглядеть долгожданные мачты.

– Погоди, сейчас увидишь, – обнадежил он. Вскоре я действительно увидел мачты, о которых говорил д'Орбиньяк, однако радости мне это не прибавило. Впрочем, Сергею тоже.

– Лис, это не люгер. У люгера мачты наклонены вперед. Это фрегат или корвет. Отсюда не разобрать. Причем, судя по корабельной архитектуре, тоже испанский.

– Не понос, так золотуха! – пробормотал не на шутку встревоженный шевалье. – Шо брехать будем?

– Разберемся. Во всяком случае, я не Бурбон и ты не д'Орбиньяк. Дай бог, пронесет!

– Пронесет, пронесет! – хмыкнул Серж Рейнар. – Как же ж без этого!

Не знаю, что имел в виду мой друг, однако Господь в это утро был все-таки на нашей стороне. Когда расстояние между нами сократилось до кабельтова и над грот-мачтой взмыл британский флаг, на резной доске, до этого небрежно прикрытой свисающими шкотами, ясно прочиталось английское название: «Дерзновение».

– Свои! – невольно выдохнул я.

– Кэптен Уолтер! – раздалось над палубой, едва мы ступили на борт фрегата. – Это французы, Что прикажете с ними делать?

Я невольно вздрогнул, услышав свое имя и звание, но дальнейшее…

– А ты здесь кого собирался увидеть, приятель? – раздался с капитанского мостика знакомый и нагловато-насмешливый голос, ставший вдруг безмерно удивленным. – О-ла-ла! Сир, вас ли я вижу?! Вот это встреча!

Сомнений быть не могло. Передо мной был реймский знакомец, лейтенант Уолтер Рейли.

– Что ж вы стоите, господа?! – радостно воскликнул он, сбегая на палубу и обнимая нас. – Пожалуйте ко мне в каюту.

Эй! – скомандовал Рейли вахтенному офицеру. – Все, что ни есть лучшего из вина и закусок, немедленно ко мне! Вот негаданный праздник! Как же вас сюда занесло? Пойдемте-пойдемте!

Объяснения Лиса по поводу нашего появления было цветисто и изобиловало героическими подробностями, но, по сути, сводилось к единственному вопросу: «А сам-то ты откуда здесь взялся?»

– Что рассказывать! – начал безбашенный авантюрист, разводя руками. – После возвращения в Англию королева призвала меня к себе, чтобы услышать рассказ о коронации и делах французского двора. Я ей приглянулся и даже целую неделю пробыл королевским фаворитом. А потом вдруг с утра пораньше оказался заговорщиком, подосланным Черной Вдовой, чтобы убить Ее Величество. Сами знаете, сир, придворная жизнь куда опасней военной.

Насилу удалось добиться аудиенции у Елизаветы и убедить ее, что от пленного офицера-испанца мне известно, когда адмирал Веккьо де ла Веттуро поведет к Гибралтару груженный золотом флот. И пожалуйста, результат – этот фрегат, две сотни экипажа, – Уолтер осушил полный кубок хереса, – и никаких идей, что делать дальше! Вчера вот захватил португальскую пинассу с какими-то странными клубнями в мешках. Неделю назад у Бильбао перехватил тунисскую шебекку с грузом шелка. Там же встретил два испанских галеона, так что сам еле ноги унес. Нынче же утром обстрелял люгер каких-то контрабандистов, но, чертовы рога, он оказался пустым! Почти как мой карман. Час погони, трое раненых – и ничего! Такая вот проклятая работенка. – Он тяжело вздохнул.

– Ты обстрелял люгер?! – невольно вырвалось у меня.

– Да, – махнул рукой Рейли. – Он сначала пытался уйти, когда смекнул, что попался, потом начал отстреливаться. Пришлось его сжечь, – равнодушно посетовал кэптен Уолтер, зевая. – Вот и все мои успехи. Прямо и не знаю, что делать. Может, на Тортугу податься? В береговое братство? Впрочем, – он вопросительно посмотрел на меня, точно по привычке испрашивая высочайшее соизволение, но тут губы его сложилась в жестокую усмешку и в глазах его запрыгали хищные бесенята, – пожалуй, я не пойду на Тортугу. Пожалуй, я вернусь в Лондон. И вы, сир, составите мне компанию.

Его пальцы сжались на рукояти длинного абордажного кортика, и хищная гримаса подняла кончики усов.

– Это будет, веселее, чем испанское золото!

«Боже, храни королеву!» – мелькнула у меня в голове безнадежно-отчаянная мысль.

Примечания

1

Карабель – польская сабля, обычное оружие шляхты

2

Посполитное Рушение – дворянское ополчение Польши

3

Меченый – прозвище герцога Генриха де Гиза

4

Лье – французская мера длины, около четырех километров

5

Морион – шлем с широкими отогнутыми вверх полями

6

Эсток – тяжелая колюще-рубящая шпага

7

Баскетсводы – национальный шотландский палаш с корзинообразным эфесом

8

По некоторым легендам название «Лувр» происходит от «лувэ» – волчица

9

Певицы – зингерины (нем.), вид бомбард

10

Клошары – парижские нищие

11

Шевальжеры – род легкой кавалерии

12

Фюзеляж – корпус самолета

13

Фюзеляры (фр.) – пешие стрелки

14

Вагант – общее название студентов в Средние века

15

Патлен – герой французских фарсов, мошенник и пройдоха

16

Баркет – маленькое парусно-гребное судно, служившее для плавания в акватории порта

17

Шалана – рыбацкое суденышко 7-10 м, одна мачта

18

Фламбарт – небольшое морское рыбацкое судно

19

Легион – в эпоху Возрождения воинское формирование, включающее в себя собственную кавалерию, артиллерию и пехоту

20

Баньши – мифическое существо, по преданию, появлялось на крышах домов, жителям которых грозили несчастья, и оглашало округу тоскливым душераздирающим воем

21

Коронель – полковник

22

Вальтреп – конская попона

23

Жандармы – в описываемое время название французской тяжелой кавалерии

24

Бенефиции – доход, получаемый с церковных владений

25

Шоссы – разъемные штаны

26

Суфлер – в эпоху Возрождения презрительное наименование химиков, видящих главную задачу своей науки в варке золота и серебра

27

Николас Фламель – известный средневековый алхимик

28

Первый Тюдор пришел к власти после уничтожения Ланкастеров и Йорков

29

Дирхем – арабская серебряная монета

30

Буряк – свекла (укр.)

31

Кельнская вода – о де Колон (фр.)

32

Пейзане – крепостные

33

Эльдорадо – в эпоху Возрождения сказочно богатая земля, расположенная где-то в глубине Американского континента

34

Установленные покоем – буквой "П"

35

Котел был центром корпорации из 8-10 солдат. Во главе ее стоял корпарал или капрал

36

Ангард (фр.) – защищайтесь

37

Демисеркль – одна из фехтовальных защит

38

Год демет (англ.) – черт возьми

39

Перевод Вл. Мишукевича

40

Клио – муза истории

41

Шантеклер – петух

42

Дукеры и квекоря – наименование различных фигур фейерверка

43

Коммуны – административное деление итальянских городе в Средние века

44

Горжет – часть доспеха, защищающая шею

45

Лехаим (иврит) – ваше здоровье

46

Сюрвальен – надзирающий (смотритель) мест заключения, госпиталей, ночных домов и др.

47

Туаз – 1, 946 м

48

Кросс крус (геральд. термин) – перекрещенный крест

49

История с царапиной во время коронации подлинная

50

Ноэль – французское приветствие короля

51

Годон – презрительное прозвище англичан в Средние века

52

Офицер-стулоносец – высокая придворная должность ряда королевских дворов, в том числе и французского. Отвечал за сохранность и своевременное предоставление вышеупомянутого стула с дыркой

53

Готов? Начали! (фр.)

54

Ревнители чистоты французского языка могут именовать кота Пардусимус

55

Всех желающих удостовериться в этом отсылаю к оригинальному тексту «Сказок Матушки Гусыни» Шарля Перро

56

Пребенда – церковное пожалование

57

Жанен д'Авеню – вплоть до XVIII века во Франции наименование рогоносцев

Content

Владимир СВЕРЖИН
ЧЕГО СТОИТ ПАРИЖ?

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

ЭПИЛОГ

Примечания