Эдуард ВЕРКИН

ПЧЕЛИНЫЙ ВОЛК

Пчелиный волк (Philantus Triangulum) – одиночная оса из семейства роющих ос. Охотится на медоносных пчел, убивает их и высасывает мед.

ЧАСТЬ I

Дверь

Глава 1. Убей василиска!

Они меня бесят.

Все.

Дрюпин, Седой, Сирень. Ван Холла не было, он вообще редко бывает, только по делам особой важности, но все равно бесит.

Дрюпин и Сирень сидят прямо передо мной. Седой, как руководитель проекта, за спиной. Наблюдает за нами типа. А сам только и делает, что пилюли синенькие глотает. Суперпилюли от суперукачивания. Нам пилюли не дает – они, вроде того, снижают скорость реакции. Остроту. Поэтому мы страдаем.

Сирени плохо. Но виду не подает, опустила забрало шлема, видно только подбородок. Подбородок дергается.

Глядеть на лицо Дрюпина, дрожащее как недозастывшее желе, невыносимо. Мне кажется, что еще пара секунд и Дрюпин расслоится, протечет через дырчатое кресло, протечет через пол, распылится над тайгой маслянистым дождем, станет землей, станет травой, какой-нибудь черемшой, или даже волчанкой, станет костяникой. Нельзя смотреть на этот пудинг. Активирую светофильтры, осторожно цепляю наушник. Поехали.

А-а-а-а-р!

По лесу шагал Франциск, собирал цветочки,

Я у папы лоб один, нет у папы дочки.

Вдруг из кущей василиск с хитрыми глазами,

Шустрый Франци бросил меч: загрызу зубами!

Убей василиска, убей!

Найди его тушку средь скудных просторов!

Убей василиска, убей!

Средь белого мха иль средь косогоров

Убей василиска!

Убей!

Рывок. Рылом о забрало. Бах. Больно.

Вертолет дрогнул, перекосился, начал падать, дифферент на нос, ненавижу вертолетчиков, такие гады.

Убей вертолетчика, убей-а-а-а…

Турбулентность, турбулентность, кишки из носа, кровь из глаз, я рычу, убей василиска, убей, «Анаболик Бомберс», альбом «Левая Тишина», убей василиска-а-а-а…

Темнота. Пахнет паленой резиной. И нашатырем.

Мерзко.

…а что вы хотите… все-таки дети… а мы их не на пилотов учим, я сам, между прочим, штаны чуть не… не рекомендую смеяться, он один пятерых таких, как вы, в узел завяжет…

Голос Седого.

Я открыл глаза. Седой стоял рядом. В руке платок, нашатырем воняет до слез.

– Очнулся, – довольно сказал Седой. – Давай выходи на воздух, я остальных подниму. А это что?

Седой увидел наушник.

– Опять эту дрянь слушаешь?! – Седой подцепил пальцем наушник и вытащил из-под брони плеер. – Я же запретил! У вас и так мозги разваливаются!

– Это для поднятия боевого духа, – сказал я. – Ритмичная тяжелая музыка в сочетании с мужественными патриотическими текстами. Тонизирует.

– Выметайся давай. – Седой сунул платок под нос Сирени. – Там тебя тонизируют по полной… «Убей василиска» – это что, по-твоему, мужественный текст? Ты хоть знаешь, что такое василиск?

– Знаю, – ответил я. – А в песне, между прочим, в глубоко символической форме говорится об известном случае со святым…

– Ладно, вундеркинд, выметайся. – Седой вытер лоб, поморщился. – Просыпайся, красавица, пора размять косички!

Сирень зашевелилась. Седой повернулся к Дрюпину.

Дрюпин выглядел плохо, хуже, чем во время полета, Седой приложил к нему нашатырь, но Дрюпин был недвижим и холоден, как пик Коммунизма.

Солнце не растопит лед каменной реки, весны не будет никогда, Су Ши, придворный поэт китайского императора, эпоха Сун, одиннадцатый век.

Седой принялся лупить Дрюпина по щекам. Смотреть на это было невесело. Я отстегнул ремни и стал пробираться к выходу.

Воздух. От воздуха мне полегчало.

Шлем заляпан кровью. Моей. Это из носа. Я протер шлем о колено и спрыгнул на траву.

Огляделся.

Место высадки чрезмерной курортностью не отличалось, здоровый среднерусский депрессняк. Березки листиками шумят, гармошка играет, играет…

Ничего не шумит, ничего не играет. Валдайская возвышенность, причем в самых мрачных ее проявлениях, милое, милое Лукоморье. Вдалеке разрушенный коровник, вблизи, конечно же, покосившиеся хаты, окна в землю вросли. Над головой лопасти бесшумно перемалывают воздух.

Красиво.

Из вертолета выскочила Сирень, за ней Дрюпин.

Сирень держалась бодро, Дрюпин качался.

– А вот и они! – торжественно сказал я. – Одинокий Дуб и Расщепленная Сосна! Дрюпин, ты кто, Одинокий Дуб или Расщепленная Сосна?

– А пошел ты. – Дрюпин тер виски.

– Значит, дуб. Хорошее дерево. Дрюпин, ты в курсе, что, когда мы падали, ты дал обет?

– Какой обет? – растерялся Дрюпин.

– Конечно, может, ты сделал это в бессознательности, в состоянии аффекта, так сказать. Перед смертью многие дают необоснованные клятвы…

– И чего я обещал? – насторожился Дрюпин.

– Ты пообещал нашей Сирени, что если останешься жив, то попросишь у нее руки.

– Да? – Дрюпин покраснел.

– И ноги, – добавил я.

– Кретин. – Сирень нацепила шлем и отошла в сторону.

– Зачем ты… – поморщился Дрюпин. – Она же…

– Но ведь это правда, – сказал я. – А правду в кулаке не утаишь. Не кисни, Дрюпинг, я готов быть посаженым отцом…

– Хватит болтать. – Из вертолета появился Седой. – Времени мало. Слушайте. Радиус зоны зачистки – три километра. Деревня. По периметру расположены десантники, входить в зону им запрещено, сами понимаете…

– А зря, – перебил я. – Этих десантников как грязи, а я, между прочим…

– Повторяю, – нервно сказал Седой. – Зона зачистки – три километра. Время – до темноты.

– Объект? – спросила Сирень.

– Неизвестен. Зачищайте все.

– Убейте всех, сказал легат, господь своих узнает, – выдал я давно заготовленное.

У Седого отвалилась челюсть, Дрюпин посмотрел на меня с восхищением, Сирень не прореагировала. Так вам, собаки, так, получите…

– Иногда вы меня пугаете, – сказал Седой. – Пугаете.

Не мы тебя пугаем. Тебя пугает…

– Идите. – Седой двинул к вертолету. – Удачи.

– Великий вождь, – сказал я. – Я принесу тебе печень врага! Я вырву его зоб, наполненный драгоценной яшмой!

– И помните. – Седой остановился и упер палец в небо. – Это не тренировка, это по-взрослому. Может иметь место… летальный исход.

Дрюпин кивнул. Я кивать не стал, на этой неделе у меня уже два раза имел место летальный исход. Сирень опустила забрало. Она вообще любила прятаться. Замарайка этакая.

– Эй, мистер! – крикнул я вслед Седому. – Как насчет разрушений?

– Разрушений в меру, – не оборачиваясь, ответил Седой. – Тут еще людям жить.

Он залез в вертолет, вертолет ушел вверх, мы остались одни, Валдайская возвышенность приняла нас в свои кедровые лапы, убей василиска.

– Ну, что делать бум? – спросил Дрюпин.

– Пойдем сначала туда, – я указал пальцем вдоль улицы. – Туда. Вдоль по улице…

Как называлась улица, видно не было, поэтому я по праву первооткрывателя, назвал ее сам.

– Вдоль по улице имени Всеобщей Безжалостности.

Сирень нахмурилась. Хотя из-под шлема этого и не было видно, но она нахмурилась, девчонки ведь так предсказуемы. Она хотела поспорить, хотела сказать, что надо все делать не так, что надо идти дворами… Но промолчала, я был старше по званию и мог дать в глаз. Или даже руку сломать в двух местах, такой уж я суровый.

Вообще-то, если, конечно, по-умному делать, надо было идти все-таки дворами. Не привлекая внимания. Но с Дрюпиным не привлекать внимания было невозможно, так что что дворами, что не дворами, разницы никакой. Дворами пробираться только сложнее, грядки-шмятки всякие, сельхозугодья по колено. Провалишься в картофельную яму, к весне жуки отполируют скелет для школьного музея.

Поэтому мы пошли по улице Всеобщей Безжалостности.

Я первым, Дрюпин за мной, Сирень в арьергарде, то есть последней.

Я шагал спокойно, дышал воздухом, проветривал для будущих свершений альвеолы. Сирень тоже особо не напрягалась, чего ей напрягаться? Обоймы она меняла быстро, свои «Тесла-С» (металлопласт-керамика, пятьдесят безгильзовых патронов, дрова можно колоть) держала в идеальном порядке. Конечно, против меня ей было не выстоять, но пяток десантников зараз она могла уложить спокойно.

Она еще и ножи метала, впрочем, ножи метать любой дурак умеет. Так что Сирень не напрягалась.

Напрягался Дрюпин. Выставил перед собой детектор движения, шарил им влево-вправо, совсем как в кино. Но прибор молчал и не пикал, огоньки на нем не горели и не мигали.

– Дрюпин, – сказал я, когда мы прошли метров сто. – Нельзя так доверяться техническому прогрессу. Брось ты этот свой локатор, доверься чувствам. Посмотри на свою невесту…

– Заткнись, – тихо сказала Сирень.

– Какие грубости! – хмыкнул я. – Посмотри, Дрюпин, какая у тебя жена злобная будет… Настоящая Ксантиппа [1], сокращенно Типи. Сирень, можно я буду звать тебя Типи?

Сирень на провокацию не поддалась, наверное, нервы закаляла. А вот Дрюпин чего-то засуетился. Прицепил свой детектор к поясу, снял шлем, приладил к нему четырехстороннюю антенну, водрузил шлем обратно и щелчком опустил забрало.

– Теперь круговой обзор, – удовлетворенно сказал он. – Все вижу…

– А видишь ли ты свое безрадостное будущее с этой особой…

Начал я, но закончить не успел. Дрюпин запнулся и, раскинув руки, грохнулся на дорогу.

– Плохая примета, Дрюпинг, – усмехнулся я. – Спотыкаешься на ровном месте. Нехорошо с такой приметы начинать супружескую жизнь…

– Какое ровное место?! – Дрюпин откатился в сторону. – Тут бугры сплошные…

Сирень положила руку на свои «теслы».

– Кровожадность – качество совершенно не украшающее девушку… – улыбнулся я. – Лучше бы ты курила.

Это я круто. От подобной наглости Сирень подавилась собственными гландами, я это по подбородку увидел. К месту сказанное слово заменит удар ножа. Так говорил магистр Торквемада [2], наш духовный учитель.

Дрюпин поднялся на ноги и сунул сапогом в песок. Из песка выскочила голова.

Сирень выхватила правый пистолет. «Тесла» пустил черный солнечный зайчик.

– Что это? – испуганно спросил Дрюпин.

Он снял бластер с предохранителя и принялся, как обезьяна, вертеться в разные стороны. Совсем забыв про свой локатор.

– Судя по обрубленным ушам… – Я присел. – Судя по обрубленным ушам, это…

– Алабай, – сказала Сирень. – Это алабай.

– Алабай? – прошептал Дрюпин.

– Среднеазиатская овчарка. – Сирень перевернула голову, оттянула пальцем губу. – Года четыре. Кобель.

– А почему только голова? – спросил Дрюпин. – Где… все остальное?

– Посмотрим, – сказал я.

Я отпнул голову в сторону, и мы двинулись дальше. По этой, по улице Справедливого Возмездия.

Следующую голову обнаружил уже я. Она не была зарыта в песок, валялась открыто, даже с какой-то горделивостью. Беспородный, но крупный пес. Верхняя челюсть перегрызена чуть ниже переносицы. Выглядит страшно.

– Мама… – быстро пал духом Дрюпин.

– Это тебе, Дрюпинг, не транзисторы прокачивать…

Я быстро подтянул рукава и отстегнул клапаны на кобурах.

– Похоже на волков, – сказал я. – Волки собак жрут, это у них первый деликатес…

– Чтобы так… – Сирень почесала стволом подбородок. – Должна целая стая поработать. Волков. Все-таки алабай – не болонка.

– Это не волки… – выдохнул Дрюпин.

– Почему ты так думаешь? – спросила Сирень.

Дрюпин указал бластером на землю. Я пригляделся и увидел след. Размером в две сложенные ладони.

– Вот и отличненько, – сказал я. – Дрюпинг, это настоящая жизнь начинается, вдохни ее аромат!

– Мертвечиной пахнет, – вздохнул Дрюпин.

– Похоже на медвежий, – Сирень указала пальцем. – Только большой слишком, и пальцы не так поставлены… И других следов почему-то нет…

– Посмотрим. – Я принялся сжимать и разжимать кулаки. – Посмотрим…

– Вы никогда не видели следа снежного человека? – неожиданно спросила Сирень.

– Нет, – ответил Дрюпин, – не видели…

– За меня не отвечай, Дрюмпинг, – сказал я. – Я снежного человека видел. Мы с ним даже в карты однажды играли, это было в Нантакете…

– Я тоже не видела, – продолжала Сирень. – А следы видела. Эти похожи.

– Ты хочешь сказать, что тут… – Дрюпин огляделся. – Что тут… бродит снежный человек?

Я расхохотался. Жизнерадостно так, с легкой интонацией землепроходца Хабарова или там, к примеру, Семенова-Тяньшанского.

– Ты что, новостей не смотришь, Дрюпин? – спросил я, насмеявшись.

– Не…

Я сочувственно похлопал Дрюпина по плечу:

– Тьма. Село Путятино, феодальная раздробленность. Вчера вечером как раз передавали. Недалеко отсюда, каких-то сто километров, вполне может быть, в районе того же Путятина, защитники животных напали на лабораторию «Z». Они там ГМ занимались. Знаешь, что такое ГМ, Дрюпин?

– Генмодификация…

– Точно, генмодификация. По сравнению с ГМ твои ходячие железяки – просто детский конструктор. А в лаборатории «Z» работали над модификацией… морских обитателей.

– Клубнике подсаживали гены скумбрии? – Дрюпин проверил ремни бронежилета.

– Почти что. Они делали сухопутную акулу.

Дрюпин вытер лоб.

– Не слушай его, Валер, – вставила Сирень. – Он врет.

– Так вот, – спокойно продолжал я, – вчера по телевизору сказали, что эта модифицированная акула удрала.

– Да… – задумчиво протянул Дрюпин.

– Вернее, пять модифицированных акул.

Я показал Дрюпину растопыренную пятерню.

Дрюпин икнул. И снова вцепился в свой бластер.

– Не бойся, Дрюпин, – успокоил я. – Я открою тебе один секрет. Акула, когда нападает, всегда переворачивается на спину. А когда она на спине, она ничего не видит. И в этот самый момент можно легко всадить ей в брюхо стальной мавританский кинжал…

– Еще одна, – перебила меня Сирень.

Эта голова была несерьезной. Откровенная дворняга. Голова была раскушена надвое.

– Где эти десантники чертовы? – плаксиво спросил Дрюпин. – Тут я не знаю что… Улица Оторванных Голов. Знаешь, я начинаю задумываться, правильно ли мы…

Я приложил палец к губам и указал глазами в небо. Дрюпин понимающе кивнул.

– Десантники стоят в оцеплении, – сказал я. – С главным героем будем разбираться мы сами. Сирень, следи за тылом, не пялься по сторонам!

– Я не пялюсь! – огрызнулась Сирень.

Мне захотелось влепить ей парочку… нарядов по кухне, но я воздержался. Нечего устраивать склоку в боевой обстановке.

– Вперед! – приказал я. – Посмотрим на этот мавзолей…

Улица заканчивалась строением вполне выдающимся. Добротный кирпичный дом, два этажа, гараж, баня, красная черепица. Довольно дорогое бунгало на фоне общей бесперспективности. Кто-кто в теремочке живет?

– Кто тут живет? – Дрюпин указал бластером в сторону коттеджа.

Сирень пожала плечами.

– Бизнесмен, наверное, местный, – сказал я. – Заготавливает березовые почки, продает их во Францию. Или кору.

– Какую кору? – не понял Дрюпин.

– Обычную, кедровую. Кедровая кора в цене, ты разве не знал?

– Я… Постой-ка!

Дрюпин уставился на дом.

– У меня на мониторе что-то есть! В доме кто-то есть! Красная точка! Оно в доме!

Дрюпин поднял бластер.

Сирень подняла свой дебильный электромагнитный пулемет.

– Без паники…

В окне черепичного дома мелькнуло. Что-то красное.

– А! – сказал Дрюпин и нажал на курок.

Воздух схлопнулся со звуком порванной струны, бластерный разряд воткнулся ровнехонько под крышу.

– Ой, – ойкнул Дрюпин.

Крыша разлетелась красным веером, черепица поднялась метров на пятьдесят вверх, красиво.

– Молодец, – сказал я. – Люди строили, строили, а ты… Вспышка сверху!

Я сгруппировался и упал на песок. Сирень упала рядом, хорошая реакция. С неба потек черепичный дождь. Даже, пожалуй, град. Дых-дых-дых.

Дрюпин сгруппироваться не успел и теперь охал под черепичным дождем, хотя била черепица и не больно. А так и надо. По ушам ему свиным, по мордасам, по мордасам!

Дрюпин все-таки упал.

– Два миллиона, – сказал я.

– Что два миллиона? – пронюнил Дрюпин.

– Можешь списать два миллиона со своего счета, Дрюпин, этот дом стоит никак не меньше.

– Там кто-то был, – шепнул Дрюпин и сел. – В окне…

Сирень тоже села. Оружие она не выпустила, и сейчас ее «тесла» был направлен на дом.

– Я видел его… – снова промямлил Дрюпин.

– Ты не выспался просто, – сказала Сирень. – Оптический обман.

– Хорошо, что этот оптический обманщик нас не пристрелил, – сказал я. – Начальство велело без разрушений, Дрюпин, ты не оправдываешь доверие…

– Стой! – Дрюпин поднял бластер. – Оно еще там… Оно там! Идет к нам!

Сирень толкнула Дрюпина под руку, выстрел ушел в небо, дверь в доме отворилась.

На улицу выскочил пингвин в красной новогодней шапочке с белым помпоном.

– Что это? – всхлипнул Дрюпин.

– Пингвин, – ответил я.

Сирень опустила пистолет.

– Откуда он тут?!! – тупо спросил Дрюпин.

– Из Антарктиды, – ответил я. – Сейчас модно держать необычных животных, многие заводят.

– Сюрреализм какой-то… – сказал Дрюпин.

– Какие слова ты знаешь, Дрюпин. Это опасно! Сначала такие слова употребляешь, потом скульптурой интересоваться начнешь, потом сам ваять станешь, сделаешься художником, быстро сопьешься. А она…

Я указал пальцем на Сирень.

– Она не возложит на твою могилу букет гладиолусов.

Дрюпин продолжал целиться. Только теперь уже в пингвина. Прямехонько в клюв.

– Ты харкалку бы спрятал, – посоветовал я на всякий случай. – Пингвин, вполне может быть, занесен в Красную книгу. К тому же Седой сказал, без особых разрушений, а ты… Да ты просто Герострат, Дрюпин! Разрушитель церквей и храмов! Я так тебя и буду теперь называть… Впрочем, Герострат – это слишком длинно, я буду называть тебя просто Герасим. Сокращенно Гера… Гера и Типи.

Пингвин подковылял к Дрюпину и принялся тыкать в карман клювом. Дрюпин опустил оружие.

– Иди отсюда. – Дрюпин попытался оттолкнуть птицу сапогом.

Пингвин не уходил, привязчивый попался. Я вздохнул и вытащил из-за плеча свой бластер.

– Ты что, сам его пристрелить теперь хочешь? – испугался Дрюпин. – Зачем?

– Тебе же ясно было сказано – зачистить территорию. Вот и зачистим. И вообще, чем я хуже тебя? Ты, значит, по пингвинам стреляешь, а мне нельзя? А может быть, это пингвин-убийца? Генмодифицированный пингвин-убийца!

– Ты говорил, что они акул-убийц делали… – напомнил Дрюпин.

– Где акулы, там и пингвины. Пингвины-убийцы, кальмары-убийцы, креветки-убийцы. В ассортименте. Отойди немного в сторону, чтобы не зацепило.

– Может…

Я поднял бластер. Дрюпин отскочил в сторону.

– Убейте всех, – сказал я. – Господь своих… узнает. К черту Красную книгу. Убей василиска.

Сирень встала передо мной.

– Не надо, – сказала она.

– В сторону, – приказал я.

– Зачем тебе этот пингвин? Зачем его убивать?

– Чучело сделаю. Чучела я очень уважаю. Что это за жизнь без чучел?

– Я тебя прошу…

– А если ты будешь меня просить, я из тебя чучело сделаю, – пообещал я Сирени.

Чего с ней разговаривать? Я тронул пальцем курок. Дрюпин толкнул Сирень в сторону, она упала.

Я выстрелил.

Разряд прошел ровнехонько над пингвиньей головой, колпак задымился, пингвин выдал что-то на своем, антарктическом, и шарахнулся в кущи.

– Скотина. – Сирень поднялась на ноги. – Какая же ты скотина…

– Но это ведь не я собираюсь просить твоей руки… Ладно, идем дальше. Может, бегемота какого встретим…

– Все это неспроста, – сказал Дрюпин. – Вы сегодня ночью ничего не слышали?

– А я вообще ночью ни к чему не прислушиваюсь. – Настроение у меня стремительно ухудшалось.

– А я прислушиваюсь. Ровно в час по стенам пошла такая вибрация, у меня даже зубы заболели. А проснулся, гляжу на свои приборы, а они просто с ума сходят. Причем все. Все подряд.

– И что? – спросил я. – Какая связь между твоей вибрацией и оторванными головами?

– Они сегодня ночью запускали установку, – шепотом сказал Дрюпин. – Ровно в час. Они запускали установку, а теперь вот это произошло все.

– Что произошло? – спросила Сирень.

– То произошло, что мы тут. И кого-то ловим, непонятно кого…

– Дрюпин, ты бы поменьше думал и пометче стрелял, – сказал я. – Тогда от твоей жизни было бы гораздо больше толку. Но об этом мы поговорим потом, а сейчас вперед.

– Куда вперед? Направо? Налево? – спросил Дрюпин.

Справа были ничем не примечательные сараи. Слева раздолбанная дорога, ведущая к заброшенному коровнику (его я уже упоминал). Заброшенный коровник выглядел более зловещим, и я решил, что лучше проверить сараи. Поелику злодейчики всегда притаиваются в самых скромных местах, такова их злодейская натура.

– Идем к сараям, – сказал я. – Там, в их тенистой глуши, прячется то, что ищем мы в сей день.

– Может, дома лучше проверим? – Дрюпин кивнул назад. – Хибары эти?

– В домах его нет, – ответил я.

– Почему это?

– Поверьте моему опыту.

Нет, конечно, я не был уверен, что тот, кто нам нужен, не прячется в одной из этих хибар. Но уверенность в критической ситуации гораздо важнее всего остального. Уверенность заражает окружающих. Опыт же вторичен.

– Давайте закидаем все это гранатами? – предложил Дрюпин. – Или из бластеров отрихтуем. Риск должен быть оправдан…

– После гранат тут ничего не останется, – сказала Сирень. – А люди как?

– Какие люди? – спросил я.

– Те, что тут живут. В этих домах.

– Новые себе построят, – буркнул Дрюпин. – Чистые, светлые, красивые.

– Я обещал печень Седому, – тоже возразил я. – Печень снежного человека, замаринованная в муравьином спирте, что может быть лучше? А после бластеров тут ничего не останется, никакой печени… И вообще, хватит болтать, двигаем к сараям! Вы с юга, я с севера. Для особо продвинутых – вы справа, я слева.

– Может, все-таки тандемом? – обреченно спросил Дрюпин.

– Тандемом будешь кататься по Южному Уэльсу. Надо взять сараи в кольцо. В железное кольцо смерти. Понятно?

Дрюпин и Сирень кивнули.

– Выполнять, – велел я. – Если вы сдохнете, то я…

Родителей у этих коловраток наверняка не было, сообщать об их кончине тоже было некому. Поэтому я сказал:

– Я напишу про вас в стенгазету. Заметку. Под названием «Безвременно ушли»… Ладно, уходите.

И они ушли. Не безвременно, а в сараи. Я сорвал травинку, вдохнул пахнущий опилками воздух и стал пробираться к северному сарайному флангу. Дрюпин и Сирень направились к флангу южному.

Сараи были как сараи. Из посеревших неровных досок, покрыты тоже досками, некоторые – прогнившим рубероидом. Обычные. Странно только, что стояли они отдельно от домов – так обычно не делают. Впрочем, разбираться в вывертах валдайской архитектуры мне было некогда. Я шагал, стараясь ступать бесшумно, стараясь почувствовать врага. Но никакого врага я не слышал. Зато прекрасно слышал Дрюпина.

Дрюпин тоже старался шагать тихо. Он, пожалуй, даже шагал на цыпочках – шаги его были чересчур осторожные и редкие. При этом он пыхтел, лязгал и издавал еще какие-то звуки, кажется всхлипывания. Не умеет этот баран ходить, вертолет водить умеет, а ходить нет.

Сирень я не слышал, она передвигалась вполне профессионально.

Внезапно мне в голову пришла идея. Если я прекрасно слышал Дрюпина, то, значит, и наш объект его прекрасно слышал. И вероятность нападения объекта на Дрюпина была гораздо выше, чем на меня или на Сирень. Поэтому я повернул направо, прокрался между тухлыми мшистыми стенами и выбрался в широкий проход. И сразу увидел Дрюпина.

Дрюпин походил на киношного спецназовца. Двигался в какой-то полуприсяди, быстро ворочая бластером, только фонарика под стволом не хватало. И надписи FBI [3] между лопатками. Вот что значит забивать на занятия Варгаса. Забиваешь на Варгаса – и ты похож на петрушку. На Петрушку то есть.

Сирени не было видно. Видимо, ей тоже пришла в голову эта здравая идея – сделать из Дрюпина приманку. Какие кадры растут, однако…

Дрюпин продвигался вперед, резко заглядывая за повороты. Но за поворотами никого не было, и после каждого такого заглядывания Дрюпин вздыхал и на секунду расслаблялся. Бластер Дрюпин держал в боевом положении, прижав к плечу приклад. Почему-то меня Дрюпин не видел – то ли комбинезон у меня оказался с отражающим покрытием, то ли локатор у этого изобретателя работал все-таки плохо.

Потом Дрюпин свернул направо, и через минуту я услышал повизгивающий железный звук. Я выглянул из-за угла и увидел, что Дрюп режет проволоку. Проволоку натянули поперек прохода метра на два в высоту, за проволокой было видно что-то вроде дворика, скамейка, засохшее дерево. Уединенное место раздумий и грез, шпрехшталмейстер отдыхает. Дрюпин широко размахивал ножом. Лезвие из супербулата секло проволоку, как гнилую леску.

Интересно, зачем Дрюпину понадобилось попасть к этому дереву?

Я пригляделся и понял зачем. С дерева на длинной веревочке свисал старый, еще черно-белый телевизор. К древним телевизорам, радиоприемникам, осциллографам, проигрывателям и другой ерунде, в которой содержались радиодетали, Дрюпин был неравнодушен. Спокойно пройти мимо средневекового TV он не мог, обязательно хотел его потрогать.

Интересно, зачем сюда этот телевизор вообще привесили?

Ладно, плевать. Плохо, что Дрюпин отвлекся от миссии и теперь стремился к телевизору, как влюбленный слон стремится к симпатичной слонихе. Не замечая ничего вокруг.

Надо было его немножечко отрезвить.

Я сделал осторожный шаг в сторону Дрюпина и тут же увидел Сирень. Она стояла прямо передо мной. Возле стены. Только как-то хитро стояла, непонятно каким образом сливаясь с серыми досками. Я шагнул назад. Сирень исчезла. Я снова шагнул вперед. Сирень появилась.

Интересненькое дело. Я такие штуки проделывать не мог. Кто ее такому научил? Где-то я про подобные фокусы слышал, какая-то китайская байда, уход в тень или вроде этого…

Неожиданно я почувствовал запах. Вполне знакомый. Кошка. Большущая кошка, пахнущая горелой шерстью, килограммов двести горелой кошатины, не меньше. Сирень его тоже услышала, задрала голову.

Дрюпин тем временем рассек последнюю колючку и продрался через преграду. Проволока зацепилась за ремни бронежилета и потянулась за Дрюпиным, он, однако, этого не заметил. Шагал, загипнотизированный своим телевизором, шагал, дрожа в счастливом предчувствии обладания.

Проволока постепенно натягивалась. Она выволоклась метра на три, потом застопорилась. Дрюпин остановился. По спине его я понял, что Дрюпин испугался, однако догадаться, что он сделает в следующее мгновение, не успел.

Дрюпин развернулся в прыжке и выстрелил.

Заряд прошел у меня перед носом, сантиметрах в пяти, не больше. Светофильтры шлема сработали, однако секунд на десять я ослеп и оглох.

Я выхватил револьверы и присел. В глазах плясали круги, я ничего не слышал и не видел, никакого контакта с реальностью. Когда круги растаяли, Дрюпина я уже не обнаружил. Сирени тоже.

Дворик, дерево, телевизор.

Да кошкой горелой воняет сильнее.

Тот, кто утащил Дрюпина и Сирень, был быстр. Очень быстр. Быстрая горелая кошка. И мощная. Можно предположить, что Сирень тоже на время ослепла, но какое-то сопротивление она оказать все-таки могла. Она все же не Дрюпин.

Могла, но не оказала.

Я остался один. Ну и хорошо. Дышится легче, но надо спешить.

Надо спешить. Ситуация вышла из-под контроля.

Первым делом я отстегнул шлем. Роскошный шлем. Прямое попадание из крупнокалиберной винтовки, а ему по барабану. Плохо, что напрочь перекрывает боковое зрение. А иногда боковое зрение гораздо важнее пуленепробиваемости.

Прощай, рики-тики, я бросил шлем на землю.

Затем избавился от бластера. Мощная штука, можно танк подбить, но в нашем деле бесполезная. Если объект, допустим, тащит Дрюпина с Сиренью в свою, допустим, пещеру, то из бластера его не достать. Тут нужна тонкая работа. Револьвер, пистолет, на крайний случай штурмовая винтовка. К тому же весит бластер почти пять кило, с такой штукой много не побегаешь.

Прощай, прощай.

Хотел сбросить еще и бронежилет, но не успел – метрах в двадцати за соседним сараем брякнуло. Или бумкнуло, не смог определить этот звук.

Еще. С правого рукава сорвал шеврон. Черно-золотой цвет слишком заметен, как мишень, а демаскировка мне ни к чему.

Готов.

Я подпрыгнул, уцепился за край крыши, повисел. Подъем переворотом, и я уже лежу на пахнущем плесенью рубероиде. В правой руке Берта, в левой Дырокол – мои револьверы. На жести за две крыши от меня ноги Дрюпина. Не оторванные, нет, просто тела не видно, свесилось с крыши. Кто-то его там свесил, пятки сиротливо смотрят в облака. Пяток же Сирени совсем не видно.

Я осторожно, чтобы не провалиться, встал.

Ноги поползли. Не мои, дрюпинские. Кто-то сволакивал Дрюпина вниз. Я разбежался по крыше и перепрыгнул на соседний сарай.

И почти сразу же послышался выстрел. Сухой, глухой «Тесла-С» Сирени. «Тесла» хитро устроен, пули разгоняются в электромагнитном поле, без пороха и взрывов. Никакой отдачи, никакого грохота, скорострельность сумасшедшая, точность, дальность – все просто зашкаливает.

Отличное оружие для девчонок.

Правда, дороговато в производстве. Дороже бластера даже, стоит как половина тяжелого танка.

Еще выстрел.

Потом очередь. Длинная очередь и звук врубающихся в дерево пуль.

– Сирень! – позвал я.

Еще очередь. Теперь короткая.

Я перепрыгнул на жестяную крышу. Медленно подошел к краю. Заглянул. Сирень лежала в луже лицом вниз.

Узкий междусарайный проход. Справа чисто. Слева опять ноги Дрюпина. Выглядывают из-за угла. Прятки. Пятки играют в прятки.

Дрюпинские пятки вздрогнули и втянулись за угол. Я спрыгнул в проход. Сумрак, пахнет длинными белесыми червями. Сирень не шевелится.

Или так. Сумрак пахнет длинными белесыми червями, Сирень не шевелится.

Красиво.

Я приблизился к этому бездыханному телу. Осмотрел. Шлем Сирени по краю был слегка покорежен, как будто кто-то пытался его раскусить. Это не радовало. Шея была цела – шлем соединялся с расположенными на бронежилете двойными компенсаторами. Когда на тебе шлем, шею свернуть невозможно. Сирень просто стукнулась.Я наклонился, пощупал артерию. Сердце работало, Сирень была жива. Я перевернул ее на спину.

– Седой, – позвал я в микрофон. – Давайте сюда, эту дуру, кажется, прижгли…

Связи не было. Мы должны были справляться сами со своими трудностями, таковы условия. Ну что же, сами напросились.

Я вынул из набедренного кармана аптечку, достал шприц со стимулятором, вколол Сирени в ногу. А потом как следует хлестанул по щеке.

Очухалась.

– Жива, – скорбно сказал я. – Прохлаждаешься тут… А твоему жениху Дрюпину ноги, между прочим, оторвало!

– Как оторвало? – Сирень села.

– Так. По самые подмышки. Как теперь пойдете-то?

– Куда пойдем? – не поняла Сирень.

– Куда-куда, под венец!

Возле стены валялся «Тесла». Обойма выворочена, все вокруг засыпано оболочками от пуль. Оболочками и непонятной красной дрянью, будто порошком. Я окунул в эту дрянь палец, дрянь оказалась мелкой-мелкой шерстью.

Красная пыль.

Я подобрал пистолет, вытер о штаны, протянул коллеге. Она взяла оружие, сразу перезарядилась. Значит, голова не повреждена.

– Слушай приказ, колючка, – сказал я. – Как сможешь подняться на ноги, так сразу двигай отсюда подальше. А то наш краснопузый друг тебе надерет… уши.

– Ты сволочь, – сказала она мне.

– Пять санитарных нарядов, – строгим голосом сказал я. – И будь довольна, что тебе вообще башку не отгрызли!

Я отправился выручать Дрюпина.

За углом был тупик. А Дрюпина не было. Значит, его снова втащили на крыши. Интересно, зачем это зверю понадобился технический гений? Впрочем, на вкус все, наверное, одинаковые, и гении и негении…

На сей раз я не стал проявлять свои выдающиеся гимнастические способности, вскарабкался по стене так, просто, никаких тебе подъем-переворотов. Побеждает тот, кто экономит энергию.

Крыши были пусты. Никого. Ни одинокого воробья, ни зябкого зяблика, вечный покой.

– Дрюпин! – позвал я. – Ты где? Ты где, Гарин-Михайловский?

Бах!

Метрах в пятнадцати передо мной вздулся оранжевый пузырь. Пузырь лопнул и разлетелся в стороны каплями горячего металла. Дрюпин стрелял из бластера. Откуда-то снизу.

Крыши сараев взрывались, плавились, раскалывались, вспыхивали, разрушались другими способами. С грохотом, с ревом пламени. Дрюпин стрелял веером, и край этого веера приближался ко мне.

Быть расплавленным мне не хотелось, я перепрыгнул на соседнюю крышу. Через секунду место, где я только что стоял, разлетелось в жестяные клочки и деревянные щепки.

Дрюпин стрелял.

Я прыгнул еще. И еще. Хорошо, что сбросил лишнюю амуницию.

С третьей крышей мне не повезло. Шифер был старый, правая нога провалилась выше колена, я завяз.

Я рванулся и провалился еще. Соседняя крыша разлетелась, меня засыпало мусором. Я закрыл глаза. Сейчас.

Ничего. У Дрюпина кончились заряды. Повезло.

Шифер подо мной треснул, я успел раскинуть руки.

Бесполезно.

Провалился.

Никогда не падали на руль классической «Явы»? Хороший мотоцикл, шедевр чешского мотоциклостроения, только вот руль жестковатый, падать на него больно.

Представьте картину – сарай, пыль, сверху пробиваются рваные лучи света, великий, я сижу на руле мотоцикла, и в деснице моей Берта, а в левой руке, то есть в шуйце [4] моей, Дырокол – оружие из рук я не выпустил.

Красиво.

Сидеть на руле «Явы» было больно, я уже говорил. Слезать еще больнее. Но я слез. Скатился, сжимая зубы и стараясь не закричать. Перевернулся на спину, замер. И стал ждать.

Минуты через три на крышу мягко приземлилась моя знакомая. Двухсоткилограммовая горелая кошка.

Из-под шифера посыпался мусор. В основном старые дохлые мухи, высохшие до состояния полной невесомости. Мухи кружились в солнечном луче, наслаждаясь своим последним полетом, я лежал между набором лысых «явовских» покрышек и пузатым газовым баллоном с облупившейся краской.

Лежал, глядя в маленький кусочек неба, мечтая, может быть, о горячей ванне с липовым отваром, о специально дрессированной змее, которая обвивается вокруг головы и вытягивает дурные мысли. Лежал, слушая удары сердца. Слушая, как разгораются окружающие меня сараи.

По шиферу прошлепали тяжелые шаги. Я не двигался. Вернее, двигался одними курковыми пальцами, правым и левым. Тварь на крыше замерла, только дышала. Втягивала воздух, пытаясь понять, жив ли я. Вынюхать меня.

Я не стал ждать, пока она это вынюхает. Я поднял Дырокол. Выстрелил.

В рубероиде образовалась дырка размером с яйцо, но свет в нее не проник, в нее потекла какая-то дрянь.

Красная.

Это меня слегка успокоило. Красная кровь – это хорошо. У всех нормальных тварей на земле кровь красная. Вроде бы.

Тварь на крыше не зарычала и вообще никак не прореагировала на ранение. Даже не сдвинулась. Не шелохнулась.

Я выстрелил еще. Не попал – в дырку потек свет.

Потом сарай дрогнул, шифер принялся расслаиваться, и я понял, что сейчас на меня свалится эта шустрая штука. Я перевернулся на бок и пополз к выходу. Быстро так. Так быстро, как только можно ползать на четвереньках. О достойном отступлении стоило забыть, где ты, шевалье д’Артаньян?

За спиной железно грохнуло, зверь провалился в сарай. И в этот раз он заревел. Еще бы: напороться на «Яву» – мало приятного, я вам это уже докладывал. «Ява» эту тварь пробрала. Рев был хорош. Голодный лев, сытый крокодил, заупокойные голоса из древних английских замков, последний выдох Говарда Филипса Лафкрафта [5].

Мощно и страшно.

Существо заревело, вокруг густо запахло бензином.

Я воткнулся лбом в дверь. Толкнул. Дверь держалась крепко. Я, не глядя, поднял Берту и выстрелил два раза, наугад. Замок со звоном отскочил, дверь открылась.

За спиной загремело. Я вывалился на улицу, быстро перекатился на спину. В полумраке блестел никель «Явы», я выстрелил несколько раз, стараясь не попасть в газовый баллон.

Проскочила искра.

И почти сразу раздался взрыв. Бах – огненный шар ударил прямо мне в морду, еле глаза успел закрыть. Это бензин.

Я перекатился на спину. Из сарая вылетела похожая на громадную пантеру тварь. Она рявкнула и принялась кататься по земле, пытаясь сбить огонь со шкуры. Рыча, распространяя вокруг запах горелого мяса и шерсти. Я поднял Дырокол, но тварь обладала хорошей реакцией – не дотушившись до конца, она одним прыжком заскочила на гараж и исчезла.

Сарай пылал. Весело, злобно. Азартно, как пишется в книжках. Я пополз в сторону. Потом вскочил и побежал. Вовремя. Второй взрыв был гораздо мощнее первого.

Это газ. Газовый баллон рванул. В спину ударил воздушный кулак, я в очередной раз упал. Бзынк! Перед носом воткнулся в землю развороченный «явовский» бак, мне удалось даже разглядеть свое отражение в никелированной накладке.

Я дымился.

Хороший денек получился. Вертолет, стрельба, немного чудовищ. Сирень чуть не убили, Дрюпина чуть не убили. Наверное…

Дрюпин!

Я совсем забыл про Дрюпина!

Пришлось подниматься. Хотя особо в бой я не рвался, мне бы сейчас гоголь-моголя…

Я встал на ноги, отряхнулся. Перезарядил револьверы, ругнулся от души – и вперед. Постройки вокруг разгорались. Огонь, огонь, гром. Пингвина жалко. У птиц такое слабое сердце, от всего этого с ним мог легко сделаться сердечный удар.

Хорошо поработали…

С другой стороны, кто не делает ошибок?

Ничего, Ван Холл не обеднеет. А если даже обеднеет, я от этого не заплачу, не наложу на себя руки.

– Дрюпин! – крикнул я.

Вряд ли он услышит. Слишком много кругом шуму. Но все может быть.

– Дрюпин! – крикнул я погромче.

Справа от меня из-за крыш сараев в небо ушел разряд бластера.

Дрюпин. Дрюпин цел. Вряд ли это стрелял наш четвероногий недруг. И вряд ли это стрелял пингвин.

Значит, Дрюпин. Перезарядился. Опять палит.

В очередном повороте я свернул направо.

Выстрел повторился. Только теперь стреляли не в воздух, а под углом. Разлетелся еще один сарай. Я побежал.

Впереди стреляли уже беспрерывно. И беспорядочно. Разряды разлетались по сторонам, что-то взрывалось, разваливалось, полыхало огнем. Война, не меньше. Взрыв на фабрике китайской пиротехники. Всегда говорил, что бластер – грубое оружие. Особенно если оно попадает в руки к таким истерикам, как Дрюпин. У Дрюпина там пять батарей, с ними можно разнести все вокруг. Дрюпин – это обезьяна с пулеметом.

– Дрюпин! – заорал я. – Дрюпин, прекрати палить! Ты тут…

Стрельба оборвалась. Закончился заряд во второй батарее.

Или этот придурок застрелился.

Я побежал. Надо было спешить. Если этот баран застрелился, то действовать надо было быстро. Можно было попытаться его еще реанимировать. Если он башку себе не отстрелил, конечно.

Я пролетел мимо нескольких покосившихся гаражей и выскочил на свободное пространство. Огляделся. И увидел стрелка.

Это был не Дрюпин. И не эта тварь. И уж тем более не пингвин.

Между двумя сараями на коленях стоял мужик в перемазанном зеленым травяным соком комбинезоне. В руках он держал бластер. Лицо у него было абсолютно дурное, даже как-то съехавшее набок.

Увидев меня, этот тип поднял оружие, нажал на курок. Бластер щелкнул, выстрела не последовало.

– Батарея разрядилась, – сказал я. – Не бабахает больше.

Тип уставился на оружие.

– Положи лучше, – посоветовал я. – Это опасная вещь…

Мужик осторожно опустил бластер на землю.

– Ты кто? – спросил я. – Тебя же не должно тут быть…

Мужик истерически засмеялся. Потом лег на землю, обхватил голову руками и заплакал.

– Где он? – спросил я. – Где чудовище?

Мужик не отвечал, только рыдал, вздрагивая лопатками.

– Все в порядке. – Я наклонился к нему. – Скоро все кончится. Только скажи…

– Я сижу, – всхлипнул мужик. – Сижу, а оно заглядывает…

Он вскочил на четвереньки и быстро забрался в щель под сараем.

– Ты бы вылез оттуда, – сказал я. – А то тут скоро пожар начнется. Запечешься.

Я протянул руку, чтобы попытаться вытащить этого дурака, но он шарахнулся от меня, забился глубже в щель.

– Вылезай, придурок! Сгоришь!

Потери среди гражданского населения были мне совершенно ни к чему, я подхватил подвернувшиеся грабли и принялся тыкать ими в этого чудлана.

– Вылезай! – приговаривал я. – Вылезай, лунатик чертов…

Он даже не сопротивлялся. Лежал, свернувшись калачиком, вздрагивал, смотрел на меня глазом испуганной белки. Еще бы. Ему, простому колхозному алконавту, явился во всей своей чудовищной мощи…

И вдруг я увидел, как изменяется лицо этого додика. И понял.

Я ушел в сторону. Упал на бок, выхватил револьверы.

Оно пролетело мимо. Врубилось в сарай. Я выстрелил.

Левая пуля попала в ухо и вышла из затылка. Зверь развернулся. Правая пуля попала в пасть. Брызгами разлетелись зубы.

Зверь упал.

На всякий случай я выстрелил еще два раза.

И разглядел его получше. Вблизи он был совсем не похож на пантеру. Вблизи он был похож на… Не знаю. Варан. Гигантский красный варан. И еще что-то от волка.

– Ты убил его, – прошептал мужик. – Убил…

Я хотел сказать что-нибудь. Что-нибудь из арсенала героического юмора, но в голову ничего, кроме «Но пасаран», не пришло.

– Но пасаран, – сказал я и наклонился над зверем.

Мужик подполз.

– Кто… кто это? – спросил он.

– Разве не видно? Это василиск. «Анаболиков» слушаешь?

– Не-а…

– То-то и оно. Сидите тут как на Луне… Поздравь меня.

– С чем?

– Сегодня я убил василиска.

Глава 2. Глаза утконоса

Фауна Австралии небогата, но весьма причудлива. Сумчатые волки (на настоящих волков не похожи совершенно, какие-то худые дворняги, честное слово), сумчатые крысы (эти на настоящих похожи), кенгуру, тоже, кстати, сумчатые. Вомбат. Ехидна и утконос, они откладывают яйца в теплый донный ил, в глину и, кроме Австралии, нигде больше не водятся, такие вот привереды.

Динго, одичавшая собака австралийских каторжников.

Я долго думал и пришел к выводу, что это все-таки динго. Динго меня воспитали, они. А кто еще? Кто еще мог это сделать? Кенгуру, вомбат и уж тем более утконос этого сделать никак не могли, они себя-то толком воспитать не могут. Достаточно взглянуть на утконоса – это же готовый персонаж из фильма про то, как люди с отставаниями в умственном развитии решили построить лимонадный завод.

Погляди в глаза утконоса, тебе все станет ясно. Даун, настоящий даун.

Так вот.

Меня воспитали динго, строгие псы австралийских пустынь.

А началось все давно, еще в две тысячи первом.

Две тысячи первый год запомнился неконтролируемым ростом цен на нефть, эскалацией конфликта на Ближнем Востоке, массовым самоубийством гренландских китов, затоплением космической станции «Мир» и загадочной катастрофой трансконтинентального суперсоника «Дельта 57».

Китов жалко, станцию «Мир» не вернуть, о «Дельте-57» поговорим подробнее.

Лайнер, выполнявший рейс Сиэтл – Канберра, исчез с экранов радаров в двадцать шестнадцать по времени Сиднея. Через час спасательный вертолет обнаружил обломки в семидесяти милях севернее Элис-Спрингс. Двести двадцать три человека, пассажиры и члены экипажа, погибли. Двести двадцать четвертый пассажир, трехмесячный ребенок мужеского пола, исчез. Его останков не было найдено, комиссия посчитала ребенка пропавшим без вести, его файлу присвоили статус «временно закрытого». Шансов, что мальчик остался в живых, практически не было.

Редкие оптимисты говорили, что организм младенца пластичен, что зафиксированы случаи выживания при падении с десяти и даже с одиннадцати километров, что, вполне может быть, ему удалось спланировать, зацепившись за кусок обшивки…

Пессимисты улыбались и говорили, что тело не нашли только потому, что его унесли динго, их в том районе много.

Официальной причиной катастрофы был назван отказ гидравлических систем самолета.

На месте крушения поставили мемориальный комплекс.

Через месяц история получила неожиданное продолжение. На одном из уфологических сайтов были опубликованы материалы расшифровки черных ящиков суперсоника. Из которых становилось ясно, что в двадцать двенадцать по австралийскому времени пилоты лайнера заметили идущий параллельным курсом объект, по форме напоминавший тороид. Штурман остроумно заметил, что за долгие годы практики летающие тарелки ему видеть приходилось, летающий бублик же он видит впервые…

В двадцать пятнадцать бублик резко взял на сближение. Пилоты, пытаясь избежать столкновения, произвели маневр уклонения. Однако, судя по тому, что в двадцать шестнадцать приборы зарегистрировали разгерметизацию салона, можно предположить, что столкновения избежать не удалось.

Произошло это на высоте приблизительно восьми тысяч метров.

Тот факт, что среди обломков не было обнаружено останков младенца, позволил предполагать, что имело место так называемое Изъятие. То есть похищение человека с борта самолета посредством инопланетного вторжения.

Прошли годы, и в одно из почтовых отделений Мельбурна вошел мальчик в странной, отливающей металлом одежде…

Красиво.

Но неправда.

Это не моя история, эту историю я прочитал в журнале «Intruder».

Прочитал, вырезал и спрятал в папку с буквой «Я» на обложке. В этой папке у меня хранилось уже изрядное количество историй, достойных моего прошлого. Про похищенных в детстве английских лордов, воспитанных простыми албанскими пастухами. Про детей миллионеров, забытых родителями в торговых центрах, а потом ставших компьютерными гениями. Про ребят, от которых отказались родители, а потом у этих ребят прорезались сверхъестественные способности, они стали лечить наложением рук и вылечили своих раскаявшихся родителей от гепатита.

Много еще чего можно выбрать. Когда придет время, я открою свою папку и выберу себе прошлое, которое мне понравится. То, где я вхожу в почтовое отделение Мельбурна в блестящей одежде, отливающей металлом, мне нравится. Конечно, я предпочел бы войти в почтовое отделение где-нибудь в районе Лимы или на крайний случай Арекипы, но в тех районах в две тысячи первом году не разбивался ни один суперсоник, там даже автобусы и те не переворачивались. Баржа какая-то затонула, с углем, но это, согласитесь, не то. Спастись после катастрофы угольной баржи – уныло, низкий стиль. Случай с австралийским лайнером – единственный подходящий.

Как раз для меня.

Потому, что я не знаю, кто я. Откуда я. Кем были мои родители. В том, что они не были простыми бродягами, я ничуть не сомневался. Билеты на суперсоник стоят немало – это раз. И когда я гляжу в зеркало, я вижу в нем не круглую морду уроженца Сольвычегодска, я вижу подбородок с ямочкой и благородную бледность, что свидетельствует в пользу моего непростого происхождения. Это два. А три…

Три. Мой IQ 180. Это говорит о хорошем генетическом наборе, это говорит о редком генетическом наборе, такие наборы на дороге не валяются.

Да, безусловно, это я тогда вошел в почтовое отделение Мельбурна в отливающей металлом одежде.

Типичная история. Мистер Ха, граф Монте Кристо N-ского уезда. Хорошее имя.

У меня тоже есть имя, и оно тоже ненастоящее. Его мне дали в спецприюте «Гнездышко Бурылина», где я прожил два года. Имя дали, список фамилий предложили.

Велосипедов.

Шпренглер.

Неизвестный.

Быстраков.

Зав. отделом регистраций у нас был человек с фантазией, хотя несколько и нездоровой. Я спросил у него, а можно взять двойную фамилию. Быстраков-Неизвестный, к примеру? Или Шпренглер-Быстраков, тоже неплохо. Зав сказал, что мы не в Кот-д’Ивуаре, фамилию принято выбирать одинарную, к тому же почерк у него крупный, так что в строку только одинарные входят.

Я сказал, что мне все равно, ткнул в список пальцем, расписался в нужной графе.

То, что было до спецприюта, и фамилию в том числе, я не помню. Амнезия. Седой говорит, что скорее всего это последствия травмы головы – от затылка до правого уха у меня идет глубокий заросший шрам. Борозда. Но мне кажется, что не помню я совсем не из-за шрама, шрам-то старый. Я не помню по какой-то другой причине.

Когда я жил в детском доме, моих родителей пытались отыскать, таковы правила. А вдруг где-нибудь там, на далекой Канзасчине тоскует пожилая пара с хорошим достатком, потерявшая свое любимое чадо? Но не отыскали. Ни на Канзасчине, ни в Тамбовской губернии, ни где-либо еще. Почему-то не отыскали.

Я не очень расстроился, я привык. Когда ты всю жизнь один, то привыкаешь. И не надеешься на встречу.

Так я думал. Но потом понял, что совсем я не привык. Не привык.

Потому что не было никакой пожилой пары, забывшей своего позднего талантливого ребенка в супермаркете. Не было. И Канзасчины тоже не было. Были скоты, вышвырнувшие своего сына на помойку! Они меня вышвырнули, я в этом ничуть не сомневался! Вышвырнули. К тому, что тебя вышвырнули, привыкнуть нельзя!

И на встречу я тоже надеялся. Очень. Надо же плюнуть в глаза этим тварям!

Смотришь телик, кино про какого-нибудь там сироту казанского. Мать его кинула в трехлетнем возрасте, потому что дрянь была, собой занималась, а он вырос, стал миллионером и родительницу свою облагодетельствовал с ног до головы. И слезы лил еще на ее могиле: прощай, мама, ты навсегда останешься в моем сердце…

Не могу! Такие фильмы меня просто бесят! Я в экран плюю! Долой всепрощение, не надо никому ничего прощать! Я никому ничего не прощаю! Никому! Ненавижу. Ненавижу их! Они меня бросили. Как старый башмак. Как тряпку. Некоторые котят утопить не могут, объявления в газете помещают – «отдам котят в хорошие руки», а они меня бросили, не захотели даже в хорошие руки!

Я жду встречи. Я бы прекрасно с ними встретился. Они бы вздрогнули. Они попробовали бы побежать, тараканы поганые! Они попробовали бы объяснить…

Не стал бы слушать.

Я не стал бы их слушать, я сделал бы им больно. Чтобы почувствовали. Чтобы поняли.

А потом, перед тем как уйти, я спросил бы их. Спросил бы.

Имя.

Хочу знать, как меня зовут. По-настоящему.

Каждый имеет право на имя.

Вот так. Вот такой беспощад.

А вообще-то два года, проведенные в детском доме «Гнездышко Бурылина», были лучшими годами в моей жизни. Потому что других годов я просто не помню.

Может, это к лучшему.

А тогда, в конце двух лет пребывания в дружелюбных объятиях купца и мецената Бурылина, был четверг и подавали рыбу с польским соусом. Польский соус в исполнении приютского повара выглядел так: рубленые яйца в бульонном кубике. Причем «рубленые яйца» рублены прямо со скорлупой. Ненавижу Польшу. Чехия дала миру пиво, Румыния графа Дракулу. А Польша польский соус.

Хотя нет, еще С. Лема.

Помню, я счистил соус с рыбы и уже собрался оценить вкусовые качества жареного терпуга, как вдруг ко мне подсел директор. Велел зайти к себе в кабинет после обеда. То есть вместо обеда. На серьезную беседу. Я кивнул. Вообще-то мне жареный терпуг гораздо дороже любой серьезной беседы, поэтому, прежде чем подняться к начальству, я с этим терпугом расправился. Потом уже поднялся в кабинет.

Директор сидел за столом и нервно перебирал в ладони китайские успокоительные шары. Инь и ян, туда-сюда, вместе бесконечность. Рядом с директором стоял высокий, представительный и нервный чувак, здорово смахивающий на вербовщика в Иностранный легион.

Но я почти сразу понял, что этот не вербовщик. Вербовщики всегда были одеты в дешево-аккуратные костюмы, а у этого костюм был аккуратно-очень-дорогой. И вообще он выглядел дорого. Лаковые туфли, перстень с изумрудом карат в пять, галстучная булавка из белого золота, седые волосы. Рубашка тоже не на помойке найдена.

Гость посмотрел на меня и принялся изучать папку с файлами. Изучал минуты три и не очень внимательно, из чего я заключил, что с моими данными он вполне знаком.

Тем лучше.

– Каковы планы на будущее? – спросил Седой, захлопнув папку.

Тогда я не знал, что он на самом деле Седой. Но как еще можно назвать чувака с такими ярко-седыми волосами? Только Седой.

– Планы мои просты, – ответил я. – Выпущусь с достойными отметками, возьму в аренду пару га земли, буду разводить страусов. Мясо страусов богато минералами и питательными веществами. Вы не пробовали?

– Нет, – ответил Седой.

– Вот видите. И я тоже. Весь мир ест страусятину, одни мы как собаки какие-то. Именно поэтому еще в восемь лет я дал себе клятву, что каждый житель нашей многострадальной страны будет иметь к обеду фунт свежей страусятины!

– Так, кажется, Наполеон говорил, – сказал Седой. – Только он обещал каждому французу по курице…

– Времена меняются, меняются и масштабы, – сказал я. – Курицы нынче не актуальны, актуален кулинарный фьюжн…

– Фьюжн? – не понял Седой.

– Он у нас очень умный, – пояснил директор. – Чересчур умный. В прошлом месяце украл у меня запонки и часы.

– Я же вернул, – напомнил я. – И это было все тренировки ради, не наживы для…

Директор мелко хихикнул. Седой машинально пощупал себя за запястья.

– Вообще-то он смирный, – сказал директор. – Большую часть времени…

Директор потрогал левое ухо.

Ухо ему сломал тоже я. Между прочим. А он сам виноват, нечего подлость в себе культивировать. Однажды я вел дневник. Такой вот дурачина, вел дневник. Забавно, по-английски «дневник» звучит как «дайери». Кажется. Очень похоже на диарею – болезнь расслабления желудочно-кишечного тракта. И это неслучайно. Человек расслабляет в дневнике желудочно-кишечный тракт своей души, а это может быть чревато.

Вот я. Вел я дневник почти два месяца. Даже не дневник, а так, записи кое-какие прижизненные, чтобы не позабыть при случае. Ну да, дурило, но так бывает. И как-то раз заглянул в свою тумбочку, решил поделиться переживаниями с самым верным другом. Заглянул, сдвинул потайную стенку, а там моя диарея. А стоит эта диарея не лицом ко мне, как раз другим местом, как раз подходящим.

Я, конечно, параноик, но перед от непереда отличу легко. Все ясно было. Дятлов везде полно, переснял кто-то мою диарею на высококачественное цифровое фото и передал в компетентные инстанции.

К ведению дневника я охладел, а где-то через неделю после диарейного переворота меня вдруг ни с того ни с сего стали таскать к нашему психологу. Обычно всех раз в месяц таскали, а то и реже, а меня прямо каждую неделю, зачастил я к психологу, короче. И каждый раз он выдавал мне целую простыню с подковыристыми вопросами.

Любите ли вы пельмени? Когда вы видите лягушку, что вам хочется предпринять? Какие у вас заветные желания? Вы не помните, как вас зовут? Что бы вы сделали со своими родителями, если бы встретили их?

Пятьсот вопросов и каждый семнадцатый про то, что я бы сделал с папой и мамой. Мания какая-то просто.

В конце концов мне это надоело, и я сказал, что на самом деле я хочу с ними сделать. По пунктам. Только вот жаль, что найти их нельзя. Я бы много дал, чтобы их найти, руки бы не пожалел, честное слово.

И, чтобы не быть голословным, я стал эту руку отгрызать. Левую, в районе локтя. Психолог сначала за огнетушитель схватился, затем за директором побежал. Директор спустился довольно быстро.

Тогда я вообще в разболтанных нервах был, уже полруки почти отгрыз. А как увидел директора, он еще с такой наглой рожей пришел, в каждом глазе по два Макаренко, всего четыре, я сразу понял, кто заказал мой дневник, ну и прыгнул.

А так и надо. Он прочитал мой дневник, я сломал ему ухо, все честно.

Директор, кстати, не сильно обиделся, в милицию сообщать не стал. Сообщил в психушку. В результате чего я некоторое время клеил коробочки в компании с настоящими психами в лечебнице. Было тоскливо. Не то чтобы дурачки меня очень уж угнетали, нет, просто кормили только манной кашей и иногда макаронами. Такая пища разрушает мозг.

Я разрушал мозг почти два месяца, потом вернулся в «Гнездышко Бурылина». Директор долго беседовал со мной, зачитывал цитаты из работ великих педагогов и опасливо поглядывал на мои кулаки. Но я был смиренен, как овечка зимой.

После того случая у нас с директором не было проблем. Почти. Во всяком случае, больше мы не дрались.

– А вообще паренек способный. – Директор снова потер ухо. – Талантливый такой…

Ухо, кстати, стало у него гораздо красивее, перелом придал ему вид свернувшейся на солнце амбистомы [6], что интриговало, будоражило мысль.

– У него самые высокие результаты…

– Да-да, – Седой кивнул. – Отличные, действительно, характеристики. А как насчет родителей?

Директор пожал плечами, как бы говоря о том, что родителей у меня нема.

– Вот и отлично. – Седой хлопнул в ладоши. – Вернее, это, конечно, не отлично, у каждого должны быть родители. Но если так уж случилось, что у тебя их нет… Кстати, как у тебя с физкультурой и спортом?

– Он у нас просто Геркулес! – вставил директор. – Подтягивается, кросс бегает. А ловкость какая! Просто поразительная…

Директор поморщился.

– Это очень хорошо, – Седой бросил папку на стол. – Теперь я хочу поговорить… Тет-а-тет, так сказать.

Директор послушно закивал и выскочил из кабинета. Я дотянулся до книжного шкафа, толкнул в сторону переднюю панель. За панелью открылся бар.

Бар был роскошен. Директор ревизовал его каждый день после работы, про это все знали. Говорили, что кроме выпивки в баре хранятся еще несметные запасы дорогого шоколада. Правда, добраться до этого шоколада пока никому не удавалось. Я был первым.

– Ого! – сказал Седой. – Куда уходят бюджетные деньги… Коньяк есть?

Коньяк был. Седой налил себе стакан, достал лимон, протер его о рукав. Хлопнул целый стакан, как от яблока, откусил от лимона.

– Армянский, между прочим. Надо позвонить президенту, сказать, что директора детских домов живут чересчур хорошо.

– О кадрах надо заботиться, – сказал я. – Кадры решают все.

– А это Сталин сказал, – прокомментировал Седой. – Ты действительно эрудированный мальчик…

Он налил себе еще коньяку.

– Умная, умная молодежь растет… А я в твои годы думал, что рольмопс – это порода собак…

Седой опрокинул стакан.

– А ты? – спросил Седой и с подозрением кивнул в сторону бара.

– Я не пью пока. По причине юности лет и общей укоризны. А вообще…

Я достал из бара набор с немецким яичным ликером. К ликеру прилагались орешки в карамели и специальные стаканчики из швейцарского шоколада. Ходили легенды, что этот набор директору подарила сама канцлер Германии, когда приезжала поохотиться в наших местах на боровую дичь. Я распотрошил коробку, вытащил пять стаканчиков и съел. Швейцарский шоколад был действительно хорош. Миндаль в карамели тоже.

– Итак, – сказал я, расправившись с шоколадом и орехами, – и что же вам от меня нужно?

Седой на секунду замялся.

– Правительство при участии крупного бизнеса запускает совершенно новый научный проект, – сказал он негромко. – Предлагаю в нем поучаствовать.

Так я, в общем-то, и знал. Слухи про такие делишки ходили уже давно. По вечерам детдомовский народец собирался возле бака с водой, цедил кипяченку и травил страшные байки. Много разных. Например, про то, что будто бы воспитанников приютов используют в разных экспериментах. Испытывают на них системы безопасности люксовых автомобилей, новые лекарства, тестируют фильмы и компьютерные игры.

– И что надо делать? – спросил я Седого, наполняя карманы шоколадом. – Какую-нибудь дрянь синтетическую глотать?

– Совсем нет, – покачал головой Седой. – Очень интересная работа. Творческая. Сначала тренировки, потом задания по всему свету…

– Промышленный шпионаж?

– А какая разница?

А какая разница, спросил Седой.

– К тому же у тебя небогатый выбор, – продолжил он. – Хочешь, почитаю?

Он открыл мою папку и принялся читать скрипучим казенным голосом.

– Ввиду неуравновешенного, крайне эгоистичного характера уровень социальной опасности чрезвычайно высок. Агрессивен. Показана изоляция в учреждениях специального типа… В учреждениях специального типа. Ясно?

– Ясно, – сказал я. – Чего тут неясного?

Седой закрыл папку.

– Твой прямой начальник, – Седой ткнул пальцем в сторону двери, – в приватной беседе признался, что не собирается терпеть тебя долго в этих гостеприимных стенах. Еще одна выходка – и он отправит тебя…

– В учреждения специального типа, – закончил я. – Узрите ли меня в сиянии лучей…

– Совершенно верно, – счастливо улыбнулся Седой. – В сиянии или не в сиянии, но туда. Сгибать скрепки, соединять тетрадки, мало ли достойной работы?

– А если я…

– Сбежать не удастся, – теперь уже Седой закончил мою мысль.

– Вам не стыдно? – спросил я. – Не стыдно шантажировать несчастного сироту? Взрослый дядя, а ведете себя как Пиночет какой-то, честное слово…

– Не стыдно, – ответил Седой и радостно рассмеялся. – К тому же ты не такой уж и безобидный.

Седой постучал пальцем по папке.

– Угон без цели хищения, кража, нанесение телесных повреждений, драки не считаем, по мелочи еще. И это только за последние два года. Послужной список хоть куда. Так что… Я даю тебе две минуты, чтобы подумать.

Я подумал. Мне даже не понадобилось двух минут.

И еще через два года и пятьдесят восемь дней после беседы в кабинете директора детского спецприюта «Гнездышко Бурылина» меня едва не прибил красный звероящер.

А через два года и пятьдесят девять дней я сидел в зале для брифингов, смотрел, как Седой стучит по столу ключом. Лоску в Седом за прошедшие два года поубавилось.

Глава 3. Киборги не воняют

– Это недопустимо! – кричит Седой и бьет ключом по столу. – Это просто недопустимо!

Разбор полетов. Я, Дрюпин и Сирень сидим на неудобных железных стульях. Перед нами на таких же неудобных стульях за столом сидят Седой, Варгас, командир десантников Гришин. Варгас и Гришин втихаря играют в «камень, ножницы, бумага», Седой распекает нас, размахивая руками.

Сбоку большой экран. На экране демонстрируется фильм про наши вчерашние приключения. Снято сверху, наверное с беспилотного вертолета. Я вижу себя. Я крадусь вдоль гаража с револьверами в руках. У меня глупо-свирепое выражение лица, вот уж никогда не думал, что я хожу по миру с таким лицом. Надо над собой работать.

– Вчерашние испытания показали, что вы совершенно не готовы! – почти визжит Седой. – Мало того, что вы чуть не снесли с лица земли населенный пункт, так вы чуть не погибли сами!

И снова ключом по столу.

– Не надо обобщать, – встреваю я. – Это они чуть не погибли сами! Я не только выжил, я одержал победу. Я пристрелил…

– Вы совершили несколько серьезных ошибок, – мягко перебивает меня Варгас. – Начнем с тебя, Сирень…

Я не слушаю Варгаса, я не слушаю Седого. Мне неинтересно.

Я думаю.

Думаю. Какое бы имя мне пошло. Пойдет в смысле. Вот взять букву, к примеру, «Р». Много славных имен. Ричмонд. Рихард, как у Зорге или у Вагнера. Румпельштицхен, это не помню точно у кого, только вот длинное очень. Роланд, это слишком по-древнему, «Песнь о Роланде», ну и все эти рыцарские штуки. К тому же сокращенное от Роланда, наверное, Ролик, а это как-то по-киношному. Рогволд, Роман, тоже все не то…

Кто-то, кажется Дрюпин, почему-то хихикает. Почему…

– Не вижу ничего смешного! – рявкнул Седой особенно громко. – Мы говорим о серьезнейших вещах, а вы тут похохатываете! Весь Проект под угрозой!

– Если бы вы нам сразу сказали про эту тварь, мы бы смогли приготовиться! – злобно сказал Дрюпин. – Если бы на вас вывалилось такое чудовище, посмотрел бы я на вас!

– Вы должны быть готовы ко всему! – цельнометаллическим голосом заявил Гришин. – В любой обстановке, в любых условиях! Для этого вас и тренируют! Между прочим.

Варгас согласно закивал, достал сигару и с большим наслаждением закурил. Седой посмотрел на него с неодобрением, отмахнулся от дыма, скосил глаза на Сирень, но спорить не стал, махнул рукой.

– Я считаю, – Седой снова посмотрел на Варгаса, – я считаю, и это согласовано с верховным командованием, что тренировки надо усилить. Сократить часы по общей подготовке и сделать акцент на боевых дисциплинах и тактике. Как вы считаете?

Но что считал Варгас, мы так и не узнали. У Седого заработала рация. Он вздрогнул и нервно приложил к уху аппаратик. Слушал меньше минуты, потом покраснел и нашел свирепым взглядом Дрюпина.

Дрюпин съежился. Стало так тихо, что я слышал, как потрескивает смакуемая Варгасом сигара. Потом Седой завопил:

– Дрюпин! Опять твой пес убежал! Сколько можно, Дрюпин! Ван Холл приезжает, а ты!

– А чего я-то? – вскинулся Дрюпин. – Я не виноват, сегодня электромагнитные бури. А он программно неустойчив, схемы еще не до конца проработаны, вы же сами не финансируете…

– Яблочко от яблоньки, – шепнул я.

– Ты на что намекаешь? – насупился Дрюпин.

– Намекаю на то, что ты, мой безрадостный Дрюмпинг…

– Может, хватит собачиться? – спросила Сирень.

– Верно, – сказал Седой. – Хватит. Найдите его, пока он не разнес нам всю базу. За каждый поломанный стул я вычту из твоего жалованья. Изобретатель…

Я не смог удержаться, злорадно хихикнул.

– И из твоего тоже!

Седой повернулся ко мне.

– А я при чем? Значит, какой-то там побочный внук Кулибина, отягощенный поколениями дурной наследственности, будет…

– Кто это тут отягощен дурной наследственностью? – Дрюпин принялся переводить стрелки. – А кто в прошлом месяце прострелил…

– Чего вы сидите, олухи? – уже простонал Седой. – А ну, марш отсюда! Идите ловите эту скотину! Я хочу, чтобы через час она уже сидела на цепи.

Мы дружно вскочили с мест и выбежали из зала.

– Радуйся, Дрюпин, – сказал я, когда мы шагали по коридору. – Теперь твоего пса точно демонтируют. Переделают в грильницу. Я буду каждый день готовить в ней печеного дятла и подавать тебе под томатным соусом. В качестве напоминания о безответственности…

– Не каркай, – сказал Дрюпин и побежал по коридору вперед.

– Почему ты такая гадина? – спросила меня Сирень.

– Потому что ананас, – ответил я.

Сирень не ответила, припустила вслед за Дрюпиным.

– А нечего всякую фигню придумывать! – крикнул я им вслед. – Ромео и Джульетта…

А вообще кучка идиотов, конечно. Сирень и Дрюпин особенно. Читают американскую science fiction [7], создают недоделанных механических собак, я потом должен их отлавливать. Да, да, механический пес по кличке Сим недоделан. Причем во всех смыслах этого слова.

У Сима нет ни шкуры, ни хвоста. Дрюпин не успел их смонтировать. Руки у него не дошли. У такого свина и раздолбая руки все время не доходили до разных вещей. Из-за этого раздолбайства Сим выглядел совершенно голым. Но красивым. Блестящим и полированным.

Кстати, у Сима нет мозгов.

Во всяком случае, мне так кажется. Мозги Дрюпин монтировал, но недомонтировал. Поэтому даже на самые простые просьбы Сим реагирует странно. Допустим, Дрюпин просил его сесть. Вместо этого Сим разбегался и стукался в стену. В не предназначенных для таких происшествий стенах оставались большие дыры, и приходилось вызывать рабочих.

Просить принести что-то у Сима было бесполезно: приносить-то он приносил, но всегда в располовиненном состоянии – Дрюпин никак не мог отрегулировать мощность прикуса, и Сим легко ломал все, что угодно, от карандаша до ручного противотанкового гранатомета.

Кроме всего прочего, у кибернетического пса открылась одна скверная привычка. Сим пристрастился бродить по блоку, заходить в лаборатории, склады, жилые помещения и в другие места. И пялиться. Что очень нервировало персонал базы.

Дело в том, что в связи с общей нехваткой времени Дрюпин не успел смонтировать Симу глазные биомодули, так что вместо глаз у киберпса были мощные видеокамеры, забранные для безопасности толстыми стеклами. Красного цвета. Поэтому, когда Сим забирался в физическую лабораторию и принимался пялиться на лаборантов, проводящих там свои садистские опыты, лаборанты начинали палить процессоры и ронять колбы в ускорители. Лаборанты жаловались.

А месяц назад у Сима случился первый закидон.

У пса сорвался внутренний таймер, и он отправился бродить по блоку в ночное время. Возможно, сбился не только таймер, возможно, это была злая воля его электронного мозга – но так или иначе Сим пробрался на жилой уровень и забрел в один из боксов.

В боксе два дизайнера играли в карты. Сим забрался на табуретку рядом со столиком и стал наблюдать за игрой.

Игроки под пристальным взором красных глаз скукожились и решили закончить партию по-быстрому, но Сим выразил неодобрение такой халтурой и угрожающе зарычал. Картежники взялись за игру всерьез. За первой партией последовала вторая, затем третья и так далее. И за каждой пристрастно наблюдал Сим.

Когда утром дизайнеры не вышли на работу, охрана всполошилась. Дизайнеров нашли и с психологическим истощением отправили на Большую землю. Узнав про это, Ван Холл долго смеялся и даже выделил на доработку собаки дополнительные ассигнования. Только Дрюпин так и не смог их толком освоить, поскольку ему поручили дизайн низкого парашюта с высотой раскрывания до тридцати метров. Вот Сим так и остался малоуправляемым. «Симуляцией собаки», как гордо называл свое творение Дрюпин, он отнюдь не являлся.

И вот как раз в день разбора полетов Сим сорвался в очередной раз.

Не скажу, что охота на киберпса доставляла мне удовольствие. Но, во-первых, его действительно надо было поймать, а во-вторых, мне совершенно не хотелось выслушивать распекания Седого. Лучше охотиться на сумасшедшую собаку. Развеешься хоть немного.

Я сходил к себе за оружием, съел сушеный банан, наполнил мышцы быстрой глюкозой. Зарядил револьверы. Дырокол зарядил обычными, Берту кумулятивными. Кевларовый собачий лоб можно взять лишь таким.

Нацепил бронежилет – челюсти у Сима мощные, я уже говорил. Однажды я кинул в него свой супербулат, так пес просто поймал его зубами и притащил мне обратно. Обычную собаку располовинило бы, а Симу хоть бы что, как новенький.

Прихватил аптечку.

Дрюпин и Сирень деловито пробежали мимо меня в сторону перехода в соседний блок. Со мной даже словом не обмолвились – хамы, настоящие хамы. Я одинок, как последний из могикан, слезы, слезы в моей душе, вот так-то.

В научном блоке немножко суетились. Ничего, полезно кровь им взбодрить. В подвал я не пошел, вряд ли Сим направился туда сразу. Зная его любовь к всевозможным лаборантишкам и другому мелкому научному персоналу, я отправился на этаж ниже. Где вся эта публика обитала.

И не ошибся. Прямо возле лестницы на меня наткнулся волосатый научный раб, перемазанный арахисовым маслом. Он вцепился в рукав и, заикаясь, сообщил, что около двадцати минут назад в его комнату ввалилось всем известное металлическое собакообразное чудовище и терроризировало его, отобрав бутерброд, а самого загнав на письменный стол.

– Он на меня так смотрел! – добавил лаборант.

И всхлипнул.

– Не бойся, друг, – сказал я. – Я найду его, и он ответит за свои преступления перед народом! Номер комнаты?

– Пятнадцать. Номер пятнадцать.

– Бутерброд вернуть?

– Какой? – не понял лаборант.

Комната лаборанта располагалась в самом конце этажа. Дверь была распахнута, верхняя петля чуть погнута. Я сразу же заметил Сима. Он бродил по столу, подбирал бумагу, задумчиво рвал ее зубами, пережевывал. Вместе с бумагой он пережевывал карандаши, маркеры, ластики, файлы, другие ценные канцелярские принадлежности. Но, как я заметил, предпочтение Сим отдавал все-таки бумаге.

Из-за моего плеча выскочил пострадавший лаборант. Он завопил, что это документация на новый вид какой-то там хитроумной супергайки, и бросился спасать свои бесценные бумаги, громко крича и расставляя руки в стороны. Сим спрыгнул со стола. Я предполагал, что Сим оттяпает лаборанту, по крайней мере, ногу, но он оказался настоящим пацифистом. Он просто боднул лаборанта в колено своим кевларовым лбом. Тот свалился, а Сим выскочил в коридор и, гремя железными лапами, припустил в сторону второй лестницы.

– Стой, Сим! – услышал я Дрюпина.

Но Сим не хотел стоять. Проигнорировав призывы своего создателя, он ткнул дверь и исчез.

Лаборант ныл, потирая колено, но я быстро его утешил, сообщив, что обычно Сим разрывает противника в мелкие клочья. Причем делает это абсолютно хладнокровно, поскольку крови вообще не имеет. И не далее чем на прошлой неделе Сим, наблюдая за партией в китайскую народную игру го, откусил одному игроку ухо – всего лишь за то, что тот решил оспорить результат.

Лаборант мгновенно излечился от коленного недуга и принялся собирать по полу остатки своей макулатуры.

Я подумал, что, скорее всего, разгромив лаборантскую келью и удовлетворив первичный разрушенческий голод, Сим покатился вниз, на технические и научные этажи базы. Где можно было развернуться по-крупному. Туда отправился и я.

Возле первой лестницы меня поджидал Дрюпин. Дрюпин был невооружен, но бронежилет нацепил.

– Не слушается собачка? – ухмыльнулся я.

Дрюпин промолчал.

– Как жалко выглядит творец, убоявшийся своего творения, – сказал я. – Дрюпин, ты просто доктор Франкенштейн какой-то… Его, кстати, кажется, Витей звали? Кстати, помнишь, чем он кончил?

– Помню, – буркнул Дрюпин. – Но там ведь все совсем по-другому было… И я не Витя…

– Не будем спорить, Витя, – перебил его я. – Скажи лучше, где подруга дней?

– Вниз пошла. Она решила…

– А ты чего не пошел? Чего ждешь?

– Тебя. Я хотел тебя предупредить. Три дня назад я работал…

– Неужели? – усмехнулся я. – Ты – работал?

– Я работал с Симом, и это… я случайно активизировал ему…

– Что?

– Пищевые и охотничьи рефлексы… – вздохнул Дрюпин.

– Молодец. – Я похлопал его по плечу. – Хорошо бы он сожрал Седого. Или лучше Ван Холла. Или еще кого из всей этой компании. А лучше бы он всех вас сожрал – вы, блевотчики, так мне надоели… А вообще все это, конечно, уныло. База огромная, пять блоков обыскать… Неделю будем по канализации ползать.

– Не будем.

И Дрюпин предъявил мне очередное свое изобретение – захватил-таки что-то. Очередную коробочку с экраном.

– Дрюпин, иногда ты меня просто удручаешь. Ты что-нибудь полезное бы изобрел, соковыжималку для березового сока…

– В прошлый раз с локатором не покатило. – Дрюпин нажал на кнопку. – Но в этот раз все будет нормально…

– Ты сказал, что активизировал охотничьи инстинкты…

– Рефлексы. Охотничьи и пищевые… Это значит, что он…

– Он пойдет охотиться, – сказал я. – Охотиться в подвал. Эта… мисс Гениальность отправилась туда?

– Туда. А я хотел тебя предупредить…

– Молодец. – Я снова похлопал его по плечу. – Кто предупрежден, тот вооружен. Поражаюсь твоей предусмотрительности, Дрюпин. Послать вперед Сирень – это мудро!

– Да я не посылал, она сама…

– Ты настоящий джентльмен, Дрюпин. Всегда пропускаешь даму вперед. Так держать.

Я пинком отворил дверь на лестницу, и мы побежали вниз. В подвал. До подвала было еще целых три этажа. И…

– Он идет в биологическую лабораторию, – сказал Дрюпин, взглянув на свой локатор. – Зачем он туда? Ну, да, понятно…

Охотничьи инстинкты.

Мне стало смешно. Насколько я знал, в лаборатории, кроме мух-дрозофилл и мелких ящериц-гекконов, другой живности не было. Ловить там особо нечего, так уж повелось. Но когда мы добрались до биологического крыла, желание веселиться как-то пропало.

– Ой, – прошептал Дрюпин.

Персонал лаборатории корпоративно висел на стеллажах, половина оборудования, все эти стеклянные и железные электронные штуковины, была опрокинута и перебита, аквариумы валялись на полу. Гекконы все дружно забрались на потолок и весьма равнодушно взирали оттуда на киберпесовы проделки. Дрозофиллы же, напротив, кружились вокруг Сима – по пути он умудрился где-то вляпаться в абрикосовое варенье, и мухи, привлеченные любопытным сладким запахом, барражировали над ним, как бомбардировщики.

Сим мух исправно хватал, давил и складировал у передних лап, в результате чего перед ним скопилась весьма неаппетитная горка дохлых насекомых. Но мух было много, они стремились и стремились к Симу, а он их давил, давил и, судя по упрямому красному блеску в глазах, останавливаться не собирался.

Дрюпин велел ему немедленно прекратить этот мушиный геноцид, напомнив, что мухи-дрозофиллы весьма полезные научные насекомые, им даже памятник где-то поставлен, питательная же их ценность, равно как и ценность охотничья, весьма невелика.

– Сим, детка, иди сюда, – позвал Дрюпин.

– Давай его просто пристрелим, – предложил я. – Мне кажется, он не реагирует…

Я достал Берту. С кумулятивными зарядами.

– Погоди, – перехватил мою руку Дрюпин.

– Чего годить-то?

– Ты что, думаешь, я его для собственного удовольствия сделал? Мне его сам Ван Холл заказал.

– Ван Холл?

– Ага! – подтвердил Дрюпин. – Ван Холл. Так что пистолеты эти свои брось, не на стрельбище.

Сим перестал давить мух и наклонил голову вбок, будто прислушиваясь. Потом неожиданно сорвался с места, юркнул мимо меня в коридор и продолжил свое путешествие.

Научные работники с облегчением попадали со стеллажей.

– Придется прибегнуть к крайним мерам, – сказал Дрюпин и достал из кармана парализатор.

У Дрюпина всегда что-то есть в кармане. Изобретатель.

– Осторожнее с этой штукой, – посоветовал я. – Она неприцельно бьет…

– Знаю, – злобно буркнул Дрюпин.

Мы снова выбрались на лестницу.

Судя по локатору, Сим отправился на склад, это нулевой уровень.

Дела на складе обстояли неважно. Пригодных в пищу вещей там хранилось в избытке. Сим сидел на контейнере с дорогим чаем «Красный Мао» и перемалывал копченую колбасу и сушеных куриц. Колбаса и курицы, по обыкновению, вываливались у него из-под нижней челюсти и падали на пол. Я подумал, что Сима можно прекрасно использовать в качестве мясорубки.

Сирени видно не было, и это меня насторожило. Я опасался, что она решила реабилитироваться за провал с красным волком и теперь собирается устроить какую-нибудь героическую засаду. Со стрельбой, демонстрацией боевых доблестей и выставлением меня дураком. Поэтому я спросил Дрюпина:

– У тебя на локаторе что видно?

– Только его, – Дрюпин указал на Сима.

– А где Сирень?

– Не знаю… Наверное, к змеям пошла…

– Родственные души, – пробормотал я.

– Чего? – не расслышал Дрюпин.

– Стреляй из парализатора, вот чего.

– Надо поближе подойти…

Дрюпин стал подкрадываться поближе.

Сим тем временем, покончив с колбасой и курятиной, приступил к железным банкам с ананасовым компотом. Банки лопались, брызгая соком, в воздухе пахло жестью и тропиками.

– Поспеши, Дрюпин, а то у тебя из жалованья еще за компот вычтут.

Дрюпин поспешил. Он приблизился на достаточное расстояние, вздохнул еще раз, вытащил парализатор и выстрелил.

Промазал, конечно.

Сим проследил за пролетевшим над головой лучом, спрыгнул с «Красного Мао», вышиб башкой вентиляционную решетку и нырнул в трубу. Дрюпин радостно засмеялся, сказав, что его машина прекрасно реагирует на угрозу, это, мол, большое достижение.

– Напрасно веселишься, – сказал я. – Вентиляция выходит в подвалы. Дрюмпинг, ты знаешь, сколько стоит одна анаконда? У Седого страсть к анакондам…

Дрюпин вздохнул, замысловато, с использованием незнакомых мне технических терминов выругался и сказал, что нам лучше поспешить.

– Это точно, Дрюпин. Анаконда – существо нежное, прихотливое, грубого обращения не переносит. А твоя псина реверансам не обучена…

– Знаешь, я ведь это… – Дрюпин поморщился. – Не очень змей люблю…

– Жизнь – стезя лишений и компромиссов, – сказал я и повлек Дрюпина в подвал.

В его дальнюю часть – туда, где находился террариум.

– Так и есть, – бормотал Дрюпин, поглядывая по пути на свой радар. – Направляется к змеям, в террариум. И зачем я эти рефлексы активировал, дернул черт под руку…

Голос его дрожал, мне это нравилось.

Большая часть подвала была тоже занята под склад. Мы шагали мимо бочек, тюков, коробок, контейнеров и других предметов, которые обычно бывают в подобных местах. Пахло растворителем, змеями и почему-то клопами. Знакомый запах.

– Интересно, их давно кормили? – спрашивал меня Дрюпин по мере приближения к террариуму.

– Клопов?

– При чем здесь клопы. Я имел в виду анаконд. Они, наверное, голодные…

– Вот сейчас мы это и выясним, – отвечал я. – Могу тебе порекомендовать следующее. Анаконда, когда нападает, широко открывает пасть. И некоторое время она ничего не видит, и в это некоторое время ты должен…

– Ты, кажется, это уже рекомендовал, – вздохнул Дрюпин. – Только по поводу акул…

– И ты до сих пор жив, – подмигнул я. – Прислушивайся к моим рекомендациям – проживешь еще больше.

Змеями запахло сильнее.

– Кажется, пришли, – сказал я. – Милое местечко. Дрюпин, ты знаешь, что племена, обитающие в верховьях Амазонки, считают, что мир возник из змеиной чешуи?

Вдоль стен стояли гигантские террариумы, пять штук. Все террариумы были разбиты. Вода не разлилась, сработал аварийный сброс. Обитателей не видно, видимо, прятались.

Пять анаконд на свободе. Или…

– А где Седой? – нервно спросил Дрюпин. – Где он, собственно?!

– Седой пишет приветственную оду, – объяснил я. – По поводу грядущего прибытия на базу повелителя мироздания – великого и страшного Ван Холла!

– А где Гришин? Где Варгас? Где они? – распсиховался Дрюпин. – Где десантники? Почему это мы должны тут ползать? Я технически ценный работник, меня надо беречь…

– Дрюпин, – оборвал его я, – прекрати хныкать. Сам своего урода распустил, сам его и лови.

– А где Сирень? – спросил Дрюпин уже испуганно. – Она же первая сюда спустилась…

– Сюжет плачевный, – сказал я. – Я вижу несколько возможностей. Самая тухлая следующая: Сим разбил террариум, анаконды вышли на свободу, одна из них, самая крупная, сожрала Сирень, а Сим потом загрыз эту анаконду, подавился и самоликвидировался. В общем, все тю-тю.

– Никто меня не сожрал, – послышался злобный голос Сирени. – Я тут.

Мы разом посмотрели вверх.

Сирень висела вниз головой, зацепившись ногами за лампу дневного света. Тоже мне летучая мышь.

– Ты что там делаешь? – тупо спросил Дрюпин.

– А ты разве не видишь? – разозлилась Сирень. – В бильярд играю!

– Чего не сделаешь в борьбе за жизнь, – сказал я. – Говорят, одна женщина вывалилась из небоскреба, уцепилась одной рукой за гвоздь и провисела так целый час. Ты сколько уже висишь?

– Минут десять, не больше, – подсказал мне Дрюпин.

– Значит, время еще есть…

– Идиоты, – сказала Сирень и спрыгнула вниз.

Она мягко, совсем как кошка, приземлилась и сразу поднялась на ноги.

– Где Сим? – спросил Дрюпин.

Сирень указала рукой вперед.

– Анаконды живы? – спросил я.

– Не знаю.

– Кто пойдет первым? – Дрюпин посмотрел на нас.

– Предлагаю выкликнуть добровольца, – сказал я. – Ты, Дрюпин, хочешь стать добровольцем? Положить кишки на алтарь любви и жертвенности?

– Не знаю… – замялся Дрюпин. – Мне кажется…

Сирень молча протянула руку. Дрюпин сунул ей парализатор.

– Мне кажется, ее зовут совсем не Сирень. Мне кажется, ее зовут Жанна. Жанна д’Арк.

Дрюпин хихикнул.

Сирень не прореагировала. Выставив парализатор перед собой, она пошагала вперед.

– Я же говорил, – подмигнул я Дрюпину. – Теперь к бассейну.

Возле бассейна мы наткнулись на картину, достойную пера художника Карла Брюллова. На кафеле валялись четыре здоровенные пятнистые змеи. Змеи были совершенно мертвые, мертвее не бывает. Рядом находился Сим. Он трепал последнюю, пятую. Анаконда тоже была уже совсем дохлая, дохлее сибирского мамонта с ледяной реки Индигирки. Позвоночник у нее был сломан, голова бесполезно болталась и имела такой вид, будто по ней проехал тяжелый угольный грузовик.

Закончив со змеей, довольный Сим сел на пол и со стальным скрежетом почесал себе бок задней лапой. А потом и вовсе разлегся, умудрившись свернуться в аккуратное, поблескивающее металлом кольцо. Все его охотничьи инстинкты были вполне удовлетворены, он успокоился и теперь собирался поспать, как самая настоящая собака.

Дрюпин растерянно молчал.

– И что нам теперь делать? – спросила Сирень.

Я посмотрел на задушенных змей, посмотрел на довольного Сима, посмотрел на Дрюпина.

– Может, их это… – Дрюпин покачал головой. – Может, их оживить еще можно?

– Сделай им искусственное дыхание, – посоветовал я. – И непрямой массаж сердца.

– Вряд ли их теперь оживишь, – с сомнением сказала Сирень. – Разве что ты начинишь их своими железками…

– Я не успею начинить, – убито сказал Дрюпин. – Что мне делать?

– Вешаться, – сказал я. – Лучше прямо здесь. Чтобы глубина твоей драмы стала заметнее…

– Сегодня что, День дебильного юмора? – спросила Сирень.

– Сегодня День непоротых Недорослей, – сказал голос Седого.

Мы оглянулись.

Прямо за нами стоял руководитель Проекта. Руководитель Проекта смотрел на дохлых змей, и на скулах у него перекатывались желваки. И даже на лбу они тоже перекатывались, хотя их там быть вроде и не должно. Что можно жевать лбом?

Тем не менее. От всего этого перекатывания мне лично казалось, что под лицо Седого залезла прожорливая мутантская пиявка, вершившая теперь под его кожей свое черное дело. Неприятное зрелище. До чего может человека довести ярость.

– Где он? – спросил Седой.

– Кто он? – попытался скосить под дурачка Дрюпин.

– Твой пес!

Седой скрипнул зубами с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка.

– Не надо, – просительно сказал Дрюпин. – Я больше не буду! Сим – хорошая собачка…

Седой вышел из себя. Он завопил, что пять анаконд, задушенных хорошей собачкой, – это уже слишком, не говоря уже о разгроме биолаборатории и о срыве исследований! Что если Дрюпин сегодня же не купирует у своей железяки все охотничьи инстинкты, то он не будет обращаться к Ван Холлу, не будет писать бесконечные докладные и кляузы, он просто возьмет и пристрелит ее. А если хорошую собачку пуля не возьмет, он не поленится и поднимется в оружейную комнату за огнеметом.

– А чего тянуть? – кровожадно улыбнулся Седой. – Я сейчас ее и пристрелю.

– Не надо… – пискнул Дрюпин.

– Дай пистолет! – Седой повернулся ко мне.

– Это револьвер, – поправил я.

– Не умничай! Дай пистолет!

Я протянул Седому Берту.

Он схватил ее и принялся целиться. Дрюпин хныкал и жалко умолял.

– Собаку заказывал сам Ван Холл, – напомнила Сирень.

– Пусть у меня из жалованья вычтет!

Обычно Седой к Сирени прислушивается. Он к ней вообще неравнодушен как-то, я уже замечал. Два раза дарил конфеты и при этом смотрел как больной бассетхаунд. Странный тип.

– Я оплачу! – истерически взвизгнул Седой и выстрелил. Кумулятивная пуля прошла метрах в двух над головой Сима, попала в трубу, прожгла дыру. Из дыры со свистом принялся выходить пар.

Сим не прореагировал. Мне вообще показалось, что он отключился.

Седой выстрелил еще раз. Попал в стену.

– Ты что, – Седой швырнул мне Берту, – совсем за оружием не следишь?! Прицел сбит, пули не туда летят…

– Возьмите лучше парализатор, – улыбнулась Сирень и протянула Седому аппарат.

– Парализатор… – Седой почесал подбородок. – Ну, давай…

Сирень шагнула к Седому.

И тут произошла довольно странная штука. Сирень поскользнулась. Нога ее поехала по полу, сама она качнулась вперед и нажала кнопку. Парализатор выпустил луч, луч попал Седому в подбородок. Руководитель Проекта задрожал как закоренелый паралитик и брыкнулся на пол.

Не думаю, что это было случайно. У Сирени слишком хорошая реакция, чтобы вот так тупо растянуться, да еще пальнуть при этом из парализатора. Скорее всего, она это сделала нарочно. Только вот зачем?

– Ты что натворила?! – завопил Дрюпин. – Я же его настроил специально на Сима! Там же полуторный заряд!

– Случайно. – Сирень поднялась и протянула Дрюпину парализатор. – Скользко тут…

– Что мы теперь делать будем?

– Что-что, берите его и тащите. Все просто.

– Какая злосердная особа, – вздохнул я. – Он к тебе как к родной дочери, а ты ему мегавольт в ноздрю! Нехорошо.

Сирень ничего не ответила.

– А вдруг у него был кардиостимулятор? – спросил я. – Тогда он уже труп. Надо поглядеть.

Я наклонился над Седым и быстро проверил его карманы.

Бумажник. Денег нет, одни карточки. Старая монета с профилем римского императора. Фотография, закатанная в толстый пластик. Какая-то девчонка, на Седого не очень похожа. Как трогательно. Швейцарский ножик с белым крестом.

Ничего интересного.

– Старые привычки? – съязвила Сирень.

Я не ответил.

– Кардиостимулятора нет, можно тащить.

– Что с начальником? – невозмутимо спросил объявившийся Варгас. – Убили уже?

Он улыбался, дымил сигарой и вообще был в хорошем настроении. Как всегда. Потому что те, кто всегда в хорошем настроении, живут на сорок лет дольше тех, кто всегда в плохом настроении. Я отметил, что появился Варгас совершенно беззвучно, совершенно незаметно.

– Лучше бы убили, – буркнул Дрюпин.

– Это точно, – согласился я. – Начальник поскользнулся от горя, упал… Без сознания, короче.

– Понятно, – промурлыкал Варгас. – А там что? Анаконды? Eunectes murinus?

– Угу, – грустно сказал Дрюпин. – Они самые. Мурены чертовы…

– Это просто хорошо! – восхитился Варгас. – Они большие?

– Крупняк, – подтвердил я.

– Анаконды очень недешевы! – Варгас облизнулся. – Не каждый человек может позволить…

– Это точно, – кивнул я.

Я представил скандал… Да что там скандал – ураган, который развернется после того, как очнется Седой. Даже представлять не хотелось.

Варгас, потирая руки о комбинезон, направился к змеям.

– Чего это он? – насторожился Дрюпин.

– Кровь пить будет, – объяснил я.

– Чью?

– Анакондинскую. А ты думаешь, отчего он так хорошо стреляет? Только свежая кровь анаконды способна дать необходимую твердость руке и верность глазу. Хочешь, пойдем тоже попьем?

– Не, – отказался Дрюпин. – Я это… Не люблю змей.

– А насколько хорошо ты переносишь физические страдания?

– Как мне надоел этот пир идиотов, – сказала Сирень и с отвращением направилась к лестнице.

– Сирень! – крикнул я вдогонку. – Не забывай про наряды! Душевые на втором этаже просят чистоты! Помой меня, я весь чешуся!

Я думал, что она ответит мне что-нибудь. Что-нибудь неприличное. И я с чистым сердцем смогу влепить ей еще парочку нарядов за неповиновение. Пошлю ее на чердак, там полно голубей, не имеющих никакого представления об элементарной гигиене…

Но Сирень ушла молча.

– Дрюмпинг, у твоей будущей жены дурной характер, – сказал я. – Впрочем… У нее дурной характер, у тебя дурная наследственность, вы хорошо поладите. Ваш сын победит в конкурсе «Чулышман-2035», ваша дочь войдет в тройку самых…

Но Дрюпин меня не слушал, поскольку переключился на Седого. Седой был совершенно одеревенелым. Я для интереса даже пнул его носком ботинка в начальственный бок. Звук получился вполне бамбуковый. Дрюпин вздрогнул, очнулся и спросил:

– Ну, что делать будем?

– Нехорошо, когда начальство на полу валяется, – покачал головой я. – В полной бесхозности, в компании с какой-то дохлятиной… Ты, Дрюпин, совершенно лишен уважения к вышестоящим персонам.

– Напротив! Я очень, очень уважаю вышестоящие персоны.

Дрюпин наклонился над ухом Седого и сказал еще раз, уже погромче:

– Я очень люблю начальство. А перед нашим мудрым руководителем я просто преклоняюсь!

– Дрюпинг, – ухмыльнулся я. – Пятки – в другой стороне.

– Какие пятки? – не понял Дрюпин.

– Для лизания.

– Я тебя серьезно спрашиваю, а ты…

– Чего тут непонятного? Надо его наверх тащить. А сюда прислать уборщиков…

– Я пришлю сам, – отозвался Варгас, – позже чуть. Хочу тут все посмотреть…

Он все ходил вокруг змей. Присматривался, прикидывал, даже измерял в своих никарагуанских вершках и локтях.

– Ну, мы тогда пойдем, – вздохнул Дрюпин.

– Идите. – Варгас принялся раскладывать змей по ранжиру.

Наверное, Варгас очень скучал по своей Латинской Америке и теперь был рад встрече с ее представителями, пусть даже в мертвом виде.

– Ладно, тащим его. – Я взял Седого за ноги.

– А Сим?

– Сам его волоки, – заявил я. – Он у тебя тридцать кило, поди, весит, я тебе не ишак. И вообще. Ты ему прикажи, пусть своим ходом добирается.

Дрюпин подбежал к Симу и произнес что-то на тарабарском языке, да еще и с цифрами. И погрозил пальцем. В этот раз Сим послушался. Поднялся и с лязганьем потащился к выходу из подвала.

Я поднапрягся и поволок Седого следом. Дрюпин присоединился ко мне. Вернее, к Седому.

– Там, кажется, лифт грузовой был. – Дрюпин кивнул в сторону лестницы. – Надо на лифте, так не дотащим…

Седой был грузен, тащить его было не селедку трескать, удовольствие ниже среднего, хорошо хоть, я ноги себе выбрал. Дрюпин хрипел и сквозь зубы ругался, мы продвигались в сторону лифта.

Постепенно Седой отходил от заряда. Глаза его зашевелились и теперь яростно буравили Дрюпина, да и меня заодно. Руководитель Проекта был явно не в духе.

– Случайно все получилось, – объяснял Дрюпин, – никто не виноват. Сирень хотела подать вам парализатор, но поскользнулась и нажала на пуск. Она не виновата. Никто не виноват, так получилось. Вы не переживайте, к вечеру это все пройдет, в меня тоже уже из парализатора два раза попадали. И ничего. Не хрюкаю…

– Конечно, ничего, – соглашался я. – От электричества никакого вреда не бывает, одна только польза. Правда, эффект побочный есть. Говорят, от электричества волосы выпадают…

– Врет он! – Дрюпин грозил мне кулаком. – Ничего не выпадает! Даже наоборот! Растут еще лучше!

– Лучше-то оно лучше, да только не на голове. На спине, на руках…

Так мы и тащились. Передвигались.

Глаза Седого продолжали излучать ровную животную ненависть.

Перед самым лифтом я обернулся. Варгас присел перед самой большой анакондой и щупал ее пальцем. Причмокнул что-то на своем языке, облизнулся. Наверное, решал, как ему именно приготовить змеевину. Затем достал из-за спины нож и стал примериваться к туше.

– Кожу снимают с хвоста, кажется, – посоветовал я.

– Я знаю, – ответил Варгас.

Глава 4. Дрюпин-компакт

На «Я» имен не так уж и много.

Яков. Английская революция вспоминается, ну, или сын Сталина, которого на Паулюса не поменяли. Немного.

Яша.

Ну да, Яков – это Яша и есть.

Ярополк. Киевская Русь. Ярополк, кажется, Окаянный. Или то Святополк? Оба наверняка были хороши. Бразерам нож в носоглотку кирдык… Нехороший человек.

Ярослав. Ярослав Мудрый и Правда Ярославичей, тотальный запрет кровной мести. Нельзя никому втыкать копье в глаз, воткнул копье в глаз – двести свиней заплати князюшке. Не, Ярослав не пойдет – если я воткну копье в глаз, допустим, Дрюпину, двести восемьдесят свиней платить не буду, пошел он.

Что еще на «я»? Ясир. Но как-то не в традиции. Яцек. Братья-славяне. Братья-то братья, но жакан в затылок вгонят и спасибо не скажут.

Думал, наверное, минут двадцать, ничего не придумал, плюнул, отправился погулять.

У нас есть где погулять. И снаружи, и внутри. Снаружи тайга. А внутри атриумы – крытые внутренние дворики, к которым выходят галереи этажей. По идее, дворики должны быть хоть как-то облагорожены. Сады камней и не камней, газоны, фонтаны, мандариновые деревья, отдохновение души. Но до благоустройства атриумов административная рука не дотянулась, кое-где снаружи благоустроили только. А внутри просто забетонировали и наставили скамеек. В плохую погоду в атриумах расслаблялись десантники, жгли медовуху и жарили шашлыки, по ночам научный персонал устраивал готические вечеринки. Кстати, давно они ничего не устраивали, давно тишина. Заняты.

Сегодня атриум тоже был пуст. Я обогнул по галерее этаж. Все двери закрыты, все попрятались по конурам. Может, и правильно, слухи-то ходят страшненькие.

Я еще раз обогнул этаж, кинул вниз гальку, постоял, поглядел вниз, поглядел вверх. Решил в третий раз обойти. Еще себе имя попридумывать. Пока ходил, в башке всплыл какой-то Яллопукки, смешно.

Уже добрался до середины галереи по противоположной стороне, как увидел, что дверь в комнату Дрюпина открыта. Видимо, Дрюпин тоже бессонницей маялся. А раньше за ним такого не замечалось, поскольку Дрюпин был пуглив, как мускусная крыса, она же ондатра. А может, просто забыл закрыть.

Я решил использовать удачную ситуацию, немножечко Дрюпина шугануть, порадовать сердце. Потихонечку просунулся в дверь.

Дрюпинская койка была пуста. Возле рабочего стола тоже его видно не было…

Дрюпин был за дверью. Прятался. И, судя по натужному дыханию, в руках у него была табуретка. Только Дрюпин мог впасть в напряжение, поднимая всего-навсего табуретку.

– Дрюпин, – сказал я. – Только не надо меня мебелью отоваривать, это не по-дружески совсем.

Дрюпин промолчал, только сильнее запыхтел.

– Ближнего – и табуреткой! – с укоризной сказал я. – Разве тебя этому учили в спецпэтэу?

Дрюпин не отвечал. Дело было плохо. Когда тебя хочет отабуретить технический гений, это свидетельствует о…

А кто его знает, о чем это свидетельствует. Я сделал шаг назад, затем резко прыгнул. Реакция у Дрюпина была не очень, я уже был в комнате, а он только-только вломил табуретку в косяк. Табуретка разлетелась, испортил казенное имущество.

– Ты что, Дрюпин?! – удивился я. – Это же я…

– Не подходи!

Дрюпин выхватил из-за пояса электрошокер собственной конструкции. Шокер Дрюпина стрелял не проволоками с крокодилами, а специальной соплевидной электропроводящей массой. Масса разлеталась веером на пять метров, уклониться от нее было нельзя, зарядов в шокере было восемь, с резервуаром повышенной емкости – двадцать два. Оружие весьма опасное, недаром Дрюпин сейчас работал над большой моделью – для разгона демонстраций.

– Дрюпин, – сказал я и сместился к койке. – Ты чего?

– Стой! – Дрюп пульнул в меня из своего соплемета.

Но за секунду до выстрела я успел сдернуть с койки покрывало и вышвырнуть его перед собой, на шокерный ствол.

Энергетические сопли убили верблюжью шерсть.

Второй раз выстрелить я Дрюпину не дал, метко кинул в него конденсатором со стола. Конденсатор в лоб хлоп, Дрюпин свалился.

Я прыгнул на него, выбил шокер, прижал к полу.

Дрюпин отбивался с такой энергией, будто я был не человек, пятьсот сорок раз спасший ему жизнь, а чудище обло, озорно и так далее, собирающееся высосать дрюпинский костный мозг. Изобретатель пинался, лягался, царапался, плевался, кусался, пришлось даже его немножечко стукнуть.

Дрюпин отключился, а я стал осматривать его берлогу в поисках жидкости – чтобы в морду ему брызгануть, так он хоть станет вменяемым. Но едва я отвернулся, этот гад рванул на четвереньках из комнаты. Еле успел сцапать его за шиворот и вдернуть обратно.

– Ты чего, Дрюпин? Куда бежишь?

Дрюпин лягнулся, попытался высвободиться снова, пришлось еще его треснуть немного. И еще немного. А потом даже не немного – Дрюпин никак не хотел униматься.

Когда, наконец, унимание произошло, я спросил:

– Ты что, Дрюпин? Это же я! Драников на ночь объелся, кошмары мучают?

– Отойди! – Дрюпин отмахнулся от меня как от какого-то вия будто. – Отойди!

И даже знамение крестное сотворил! Только неправильное. Вот что означает технический человек, с гуманитарностью мало знакомый. Но, видно, пробрало что-то беднягу.

Я шагнул к нему – Дрюпин шустранул в сторону постели. Я думал, под койку ему залезть не удастся – тушка изрядная, голова большая и бугристая, с одной головой такой трудно куда-то вставиться. Но Дрюпин меня снова удивил. Говорят, что любая кошка может легко влезть в рукавицу. Дрюпин оказался тоже довольно кошачьим типом – он как-то легко втянулся сам в себя, а затем втянулся и под койку. Быстро все это причем, чтобы так шустро втягиваться под койку, надо иметь серьезный подкоечный опыт. И некоторые особенности анатомии. Может, Дрюпину не только руки модифицировали? Сделали этакий автоскладывающийся вариант человека? Дрюпин-компакт. Эти твари все могут – у меня правая ладонь в мороз плохо, между прочим, работает…

Мне вдруг стало Дрюпина даже жалковато – такие подкоечные умения не от хорошей жизни вообще-то возникают. Я решил быть с Дрюпиным помягче.

– Ты что, Дрюпин, совсем сорвался? – голосом возможного старшего брата спросил я. – Нехорошо себя чувствуешь? Голова кружится? У тебя аптечка тут есть или одни припои разные? А может, за доктором сбегать? Сбегать?

Я это вполне серьезно говорил, без иронии. Наверное, это и успокоило Дрюпина. Хоть как-то.

– Странно… – тихо сказал он из-под кровати.

– Что странно?

– Странно слышать это от человека, который только что хотел тебя убить…

– Дрюпин! – Я укоризненно заглянул под кровать. – Ну ты что?! Зачем мне тебя убивать?

Видно плохо было, лишь глаза блестели из глубины.

– Ты бы вылез, – попросил я. – А то так неудобно дискутировать. Вылезешь?

– Не вылезу, – ответил Дрюпин.

Не надо людей жалеть, люди жалости не понимают.

– Зря. – Я выбрал на столе жестяную банку с разными электроштуками, уронил на пол.

– Эй! – возмутился Дрюпин из-под кровати.

– И сказала Мачеха Золушке, – я выбрал другую банку, – отдели горох от чечевицы до захода солнца, иначе… Иначе будет плохо. Мне кажется, Мачеха упростила этой глупой девчонке задачу – надо было добавить еще, допустим, перловку…

Я уронил третью банку, с какими-то мелкими треугольными штуковинами, они очень удачно смешались со штуковинами предыдущими.

Дрюпин не вылезал.

– А скажи-ка мне, Дрюпин, что будет, если все эти электротехнические принадлежности залить соплями из шокера? Отличный винегрет получится. Пожалуй, я…

– Ладно, вылезаю.

Койка подпрыгнула – наверное, Дрюпин пошел на подкоечный вираж.

– Только, Дрюп, давай, безо всяких там твоих фризеров, трассеров и пси-дайверов. Мне совсем шутить не хочется.

Койка перестала подпрыгивать. Что-то железно щелкнуло – Дрюпин, видимо, отказался от агрессивных планов.

Так же ловко, как и влез, Дрюпин вылез. Надо потом, при случае будет обучиться этой технике. Когда Дрюпин придет в норму.

Гений изучил разгром, поглядел на меня с осуждением.

– Ты сам виноват, – сказал я. – Нечего было…

– Ну, ты и гад… – выдал разочарованно Дрюпин.

– Успокойся, Дрюпин. Скажи спасибо, что я тебя прямо под койкой не расстрелял. Из твоего собственного соплястика. Ты бы очень мило там покорчился… Ладно, мне надоело с тобой собачиться. Давай разговаривать.

– Давай.

– Значит, ты настаиваешь на том, что я пытался тебя убить?

Дрюпин быстренько взглянул на все еще валяющийся на полу шокер. Для верности я подтянул его к себе носком ботинка. Отсекайте у людей искушения, и станут люди гораздо лучше.

– Ты не пытался… – поправил Дрюпин. – Ты хотел…

– А почему тогда не убил?

Серьезный вопрос. Если я уж так хотел, то почему тогда не убил?

– Откуда я знаю… – поежился Дрюпин. – Передумал, наверное…

– Подробнее.

– А ты что, не помнишь? – Дрюпин был насторожен.

– Не помню. Давно я заходил?

– Минут двадцать…

Дрюпин снова скосился на шокер.

Забавно. Забавные вещи у нас тут происходят. Угрожающие. Опасные, я услышал опасность. Казалось бы, что такого – Дрюпину прикошмарился я, мне самому много что снится, и сам себе я тоже частенько снюсь. Конечно, ничего… Но в этом во всем было что-то такое… неприятное.

Кто уснет у подножия сфинкса и увидит во сне себя, умрет до новой луны, так будет.

– Я спал, – стал рассказывать Дрюпин, – спал. Спал, но потом вдруг проснулся. Знаешь, такой эффект присутствия. Или опасности какой… Я, короче, нервно проснулся. Огляделся. И тут гляжу, а ты надо мной стоишь!

– Я?

– Ты.

– А может, ты все-таки не проснулся? – Я поглядел на Дрюпина строго. – А я явился к тебе во сне?

– Ну, тебе видней, конечно, как ты ко мне явился, я тебе рассказываю как было. Я проснулся и вижу – ты.

– А это был точно я?

Дрюпин кивнул:

– Ты. Знаешь, я твою поганую морду всегда определю. Правда, она у тебя такая бледная была, как у… покойника…

Тревожно. И плохо дело. Я с лицом, как у покойника, брожу по базе, это невесело в общем-то. И тут мне подумалось кое-что, и я спросил:

– А как я был одет?

– В халат, – сразу же ответил Дрюпин. – В такой черный халат, плащ даже такой. С капюшоном. На самые глаза надвинут был капюшон. Вот так…

Дрюпин показал как – до переносицы.

– Как же ты меня разглядел? Если я был в капюшоне?

– Знаешь, всегда разглядишь человека, собирающегося тебя прибить, я тебе уже говорил…

– А с чего ты взял-то это? Что я тебя прибить собирался? Я что, душить тебя начал? Или ножницы из кармана достал?

– Я по глазам же увидел! – заявил Дрюпин. – Это всегда видно! Ты на меня с такой ненавистью из-под капюшона смотрел! Будто я у тебя… ну, даже не знаю, что тебе сделал! Я и проснулся-то от твоего этого страшного взгляда!

– И что дальше было? – продолжал расспрашивать я.

– Ты же сам… Короче, ты смотрел-смотрел, а потом… Потом ты смылся. Я лежал сперва долго, ну и решил оборониться немного… А тут ты и сам заявился. Второй раз. Зачем-то переоделся только… Ты случайно не лунатик?

Лунатик. Хожу по ночам… Луноход. Не может быть такого. Если бы я ходил по ночам, мне бы давно об этом сказали. Меня бы лечили…

А может, я раньше луноходил? В той жизни, из которой ничего не помню? Только вот… Только вот при чем здесь плащ с капюшоном? У меня никакого капюшона с плащом нет, я вообще не терплю всякие капюшоны, когда что-нибудь на глаза налезает – просто вешаюсь. Тогда получается что? Что не луноход я вовсе, а шизик. Что где-то храню я этот черный плащ…

Со стороны атриума послышался приглушенный сабвуферный хлопок.

Птуккк.

Дрюпин ойкнул.

Что ж, этого и следовало ожидать. Сначала являюсь я-призрак-в-капюшоне, а затем вот такие хлопки раздаются.

Птуккк.

– Это что? – Дрюпин подвинулся к стене.

Я заметил, многие ищут в стенах поддержку, что ли, какую. Будто стены могут спасти.

– Что это? – спросил Дрюпин уже наоборот.

– Дробовик, – ответил я. – Кто-то пальнул из дробовика.

– Это неспроста, – забеспокоился Дрюп. – Сначала ты ко мне заглянул…

– Я к тебе не заходил, – перебил я, только Дрюпин не услышал.

– Потом ты второй раз ко мне зашел. А теперь стреляют…

– Тут всегда стреляют.

– Сегодня они не запускали ничего… – Дрюпин приложил ухо к стене. – Они ее не запускали. Почему тогда стреляют…

Со стороны атриума простучала очередь. Длинная. Ни разу не прервалась. Штурмовая винтовка. Чк-чк-чк.

Дрюпин от стены оторвался, огляделся полуубито.

– Оружие есть? – спросил я.

Дрюпин оружия никогда у себя не хранил. Во всяком случае, приличного. Разной хитроумной дряни у него было всегда куча. Трассеры, фризеры, о них уже говорил, а еще самосвязыватели, поскальзыватели, зуболом. Зуболом мне особенно нравился. С виду обычный, правда, чуть меньший в размерах мегафон, а наведешь его на цель, нажмешь на кнопочку – и у этой самой цели начинают жутко болеть зубы. Так что ничего, кроме зубной боли, не остается. Только работал вот он ненадежно, был еще не отлажен, и иногда зубы начинали болеть у самого стрелка. Выявить какой-то закономерности не удавалось, и зуболом находился в стадии вечной разработки уже больше года.

Странно даже, с чего это вдруг Дрюпин решил треснуть меня табуреткой? Мог бы сразу чем-нибудь мощным, запасы-то есть… Растерялся с испуга.

– Оружие нормальное есть? – снова спросил я.

– Шокер…

Я поднял с пола шокер. Семь зарядов осталось.

Еще очередь.

– Что это?! Что происходит?

– Кто-то стреляет, говорю же. Надо пойти…

– Ты думаешь, нападение? На базу кто-то напал?

Дрюпин зачем-то обернулся одеялом.

– Вполне может быть… – сказал я. – Тут полно всего. Оружие, взрывчатка. Не удивлюсь, если пара боеголовок даже припасена…

– Здесь нет боеголовок. Я пять раз все проверял. У нас здесь нет источника радиации…

Взрыв. Со стола посыпались гайки. Глухой такой взрыв, на пластик похоже.

– Это внизу, – сказал Дрюпин. – Что ты думаешь делать?

– Надо посмотреть.

– Может, не надо?

Еще взрыв. Уже граната. Лампа под потолком погасла, по углам загорелся тусклый красный цвет.

– Что это?

– Аварийное освещение, – пояснил Дрюпин. – Генераторы отключились. Везде темно теперь… Полчаса темноты.

– Включить можешь?

Дрюпин вытащил из шкафа ящик с небольшим лаптопом.

– Здесь я терминал собрал… – сказал он. – Так, неофициально… Попробую запустить пораньше…

– Попробуй. Слушай, Дрюмп, ты знаешь какое-нибудь имя на букву «я»?

– Ярыло, – сказал Дрюпин. – Тебе очень пойдет.

Я шагнул к двери.

– Ты что, действительно пойдешь? – спросил Дрюпин.

– Пойду. Погляжу одной рукой. Тебе кого-нибудь убить?

– Угу. Себя убей. А у Сирени как, дверь тоже открыта?

Я не ответил, открыл дверь, шагнул на галерею.

Снизу полыхнуло. Зеленым. В красном свете бластерный разряд казался зеленым, свирепый получался эффект…

Стоп! А кто, собственно, стреляет?

Бластерами десантникам нельзя пользоваться, даже в экстренном случае, за этим строго следят. Кто стреляет?

Снова автоматная стрельба. Потом крик. Кого-то прибили, однако…

Вжжих! Разряд в потолок, попал прямо в лампу, стекло взорвалось и посыпалось вниз золотым конфетти. Красиво. Что-то в последнее время слишком много разной стрельбы…

Я не удержался, выглянул за бортик вниз.

В атриуме разворачивалось сражение. Если сказать вернее, избиение. Избивали десантников.

Их было довольно много, десантников. Я быстро посчитал. Тринадцать штук.

Четверо шевелились на полу в неудобных позах.

Остальные нападали на человека, стоявшего в центре дворика. Человек был невысок, и на нем и в самом деле был плащ с капюшоном. Только в красном свете аварийных ламп он не казался черным, скорее, бордовым. Десантники нападали без оружия, винтовки беспорядочно валялись на полу вперемешку с другим оружием, я разглядел три бластера и переносной зенитно-ракетный комплекс.

Десантники нападали, человек отбивался.

Стреляли лишь двое. Да и то невпопад как-то, скорее даже не для поражения цели, а для отвлечения. Трассирующие пули пролетали над головой человека в плаще, но он не очень их пугался.

Один десантник сидел спиной к железобетонному кубу. С бластером в одной руке, с каской в другой. Палил он. Иногда. Большую часть времени пребывал в отрубе, пробуждаясь иногда и стреляя куда бог пошлет. Потом снова отрубался.

Сверху продолжал сыпаться мерцающий золотом порошок. Золотой снег. Странный Новый год. Все странно.

Сначала я не понял – к чему вся эта нелепая стрельба не по мишени. Затем дошло. Они даже резиновыми пулями в него не стреляли! Чем-то этот тип им был весьма и весьма дорог. Что ж, тем лучше. Шокер у меня наготове. Вырублю этого гада энергетическими соплями. Отличусь героически и узнаю, что за привидение такое…

Такая борзота – в одиночку на целую базу!

Сражение продолжалось. Счет в пользу оборонявшегося – нападать-то десантники нападали, только толку было мало.

Удивительное все-таки у него было искусство! Не видел такого. Ни в кино, ни вообще. Похоже на какой-то бредовый танец. Пляска Смерти, расхлябанный веселый макабр, что-то такое истеричное и сверхэффективное.

И оружие тоже. Вроде короткой алебарды с торчащим вверх шипом. Алебардо-чекан.

Движение, блеск и свист – десантник падает с подрезанными коленными сухожилиями.

Движение – клинок входит в плечо, оружие на пол, еще один, валяется, орет.

Красиво, можно смотреть долго, любоваться даже.

А где же, кстати, подмога? Так он всех их перекалечит. Не, я давно знал, что десантники наши в бою не очень велики, но чтоб так… Не справиться с каким-то недомерком – на голову ниже самого низкого…

Я вдруг понял.

Он совсем не недомерок. Он тоже. Тоже мальчишка.

Коллега?

Может, с другой базы? Может, есть другая такая, как наша?

Ладно, сейчас узнаем.

Я выдохнул и двинулся вдоль стены галереи, стараясь держаться подальше от перил. Так, на всякий случай.

Когда я добрался до лестницы, ведущей в атриум, схватка закончилась. Пули не свистели, лазер не полыхал, ничего не брякало, ничего не громыхало, только лампа разбитая все сыпала и сыпала золотой пылью.

Я притаился и почти сразу услышал, что по лестнице поднимаются. Громыхая оружием и, как мне показалось, железными сапогами громыхая. Куда он прет, интересно? С галереи никуда выйти нельзя, только снова в атриум… Можно в соседний блок перебраться, только зачем? Заблудился, что ли?

Посмотрим.

Подождем.

Я стал ждать.

Поднимался он достаточно медленно, нагруженно. Когда вывалился на галерею, стало ясно почему. Он собрал почти все валявшееся в атриуме оружие. Даже ПЗРК и то прихватил. Куда ему столько?

Любитель оружия прогрохотал мимо меня. Арсенал ходячий.

– Стоять, – негромко сказал я.

Мне понравилась его реакция. Он даже не сбросил оружие, а как-то вышел из него, все эти железяки остались на секунду висеть в воздухе, а он уже выхватывал из-за спины свою алебарду.

Я стрелял метров с пяти. Три выстрела. Соплемет выбрасывал парашютом шокирующие заряды, увернуться от них было нельзя. По уверениям Дрюпина.

А он и не уворачивался. Он шагал навстречу выстрелу, взмахивал секирой, шок-паутина разделялась на две части. И он сквозь них проходил.

Надо Дрюпину будет еще поработать над шокером, потом скажу. Если…

Три шага сквозь наэлектризованный силикон, парень оказался передо мной и на четвертом движении разрубил шокер. Больно ударило по пальцам, я остался безоружен.

Замер, прижавшись к стене. Это было лучшей тактикой, судя по классу подготовки, мальчик в плаще шутить не любил. Лишний раз двинешься – рассечет сухожилия. А они мне еще пригодятся.

А вообще… Вообще в горло, точнехонько в артерию упиралась сталь. Секира.

Он поднажал, и сталь прорезала кожу. Мыслей у меня никаких не было, просто стоял.

Рявкнули сирены – Дрюпин запустил генераторы. Вспыхнул свет, лампа была как раз напротив меня. Довольно долго я не видел ничего, кроме белизны.

Но что-то произошло.

– Как это… – еле слышно прошептал парень. – Что такое…

Алебарда отпустила.

Голос какой-то никакой. Хотя нет, противный, кстати.

Свет лупил в глаза, я старался все-таки через него проглядеться, нет, бесполезно. Зря я велел Дрюпу включить свет. Алебарда отдалилась от меня на сантиметр. Мало. Сантиметр – это мало…

– Брось оружие.

Ну вот, наконец-то. Сирень.

Грозная Сирень, воительница, птица смерти и дщерь Ахелоя [8], стояла в центре галереи, проснулась наконец-то. В гламурной розовой пижаме с цветочками и леопардами. Если бы я мог, я бы засмеялся, честное слово.

– Оружие на пол, – повторила Сирень.

Он медленно обернулся. Алебарду не выпустил, так и продолжал держать меня, лезвие почти на горле, одной ногой во тьме.

Сирень вышла из тени.

– Брось оружие, – приказала она.

Так спокойно-спокойно, но при этом ясно, что, если оружие не бросится, ничего хорошего ждать не стоит. И в подтверждение Сирень подняла «теслы». Ненормальность сгущалась – электромагнитные пистолеты-пулеметы дико не сочетались с розовой леопардо-цветочной пижамой, если бы я мог, я бы оборжался, честное слово, это было смешно.

Но он не засмеялся, он почему-то испугался. Я даже почувствовал, как дрогнула его рука, лезвие убралось еще на сантиметр, он что-то прошептал, но уже так тихо, что я не услышал…

Еще на сантиметр. Все равно мало. Для того чтобы рвануть, нужно сантиметра три.

– Положи топор! – Сирень целилась.

Непонятно куда только – то ли в меня, то ли в этого.

– Топор, говорю. – Сирень шагнула ближе.

Он опустил алебарду.

Я пытался разглядеть его, но видно было плохо, свет в глаза прямо, а капюшонщик стоял вполоборота.

– Отойди в сторону. – Сирень приближалась.

Я хотел сказать ей, что зря она подходит так близко, к таким нельзя близко подходить…

Он толкнул меня вперед, под «теслы», сам рванул в сторону лестницы.

Сирень нажала на курки. Не сомневаясь.

«Теслы» выпустили свои сотни пуль в секунду, две огненные полосы ударили в бетон стены меньше чем в метре от меня. Бетон потрескался, потек жарким малиновым сиропом.

По полу звенели падающие оболочки, цокали маленькие звенящие копытца, на галерее больше никого не было. Я и Сирень.

Она сменила магазины, прошла мимо меня, выглянула на лестницу.

– Никого, – сказала она негромко, сама себе.

Я тоже выглянул.

Действительно, никого.

Снизу, от атриума в броне повышенной защиты медленно поднимался увешанный разными видами смерти главный дес Гришин. Воевать шел.

А вверх лестницы вообще не было.

Глава 5. Молоко бегемота

– Встать! – рявкнул сикх.

Я послушно поднялся со стула. Придурок в полевой форме сикхского спецназа армии Индийской республики медленно направился ко мне.

– Кто твои сообщники?

– Я не знаю… – я почти плакал, – не знаю, про каких сообщников вы говорите…

Я совершил над собой зверское усилие воли и заревел.

Усилие пришлось совершать потому, что я был несколько не в настроении. Тревожно мне было после вчерашнего.

Не то чтобы я испугался. Но какое-то беспокойство во мне объявилось. Где-то в глубине. Беспокойство и неустойчивость. Все мерещился этот капюшонщик.

Как-то это на меня подействовало не так. Заноза какая-то занозилась.

А все, главное, делают вид, что будто ничего не произошло. Пропалины и следы от пуль на стенах вообще к утру уже были замазаны, будто и не произошло ничего, Седой встретил меня в коридоре – улыбнулся. Я его спрашиваю – что за налет тут ночью был? За что десантура зарплату получает? Ни поспать, ни отдохнуть после трудового дня. Что за дела? Почему я должен бегать по коридорам в исподнем и отстреливаться от каких-то призраков? Сколько можно…

Седой захихикал так неестественно и говорит – не волнуйся, это была плановая тренировка, в рамках проводившихся учений по повышению боевой готовности. Вчера ночью была вскрыта Вторая оружейная комната.

Вторая оружейная – это где бластеры хранятся и другая наша сверхамуниция. Кевлар, легкий уран, супербулат. Вообще-то, если организовывать налет, то только туда. Там собраны все шедевры смертоубийственной техники, причем большинство из этих шедевров не поступит на армейское вооружение в ближайшие пятьдесят лет.

Нападавший разрезал замок и попытался вынести несколько прототипов, однако сработала сигнализация, ну а дальше я и сам знаю.

Конечно, знаю. Только вот зачем перед тем, как вскрыть Вторую оружейную, этот нападавший заглянул к Дрюпину? Спокойной ночи, что ли, пожелать? Молока с печеньем занес? Колыбельную спел? Вряд ли Дрюпину все-таки привиделось, он хоть и трус, но трус слишком приземленный, такой не сможет увидеть галлюцинацию, даже если захочет.

Но спрашивать было бесполезно, Седой ведь никогда ничего не скажет, скрытность у нас просто стала философией. А я все равно попробовал спросить.

Кто, спрашиваю, это был? Что за герой такой – десы летали, как веники? Седой замялся на секунду, потом сказал, что наш мастер меча вызвал одного из своих лучших учеников.

Из Саппоро.

Ну да, подумал я. Из Саппоро. Тогда что же он так хорошо по-рюсски ботал?

А вслух сказал: да, конечно, школа меча из Саппоро – лучшая в мире. Жаль, что мне не удалось схватиться с сенсеем, эта глупая Сирень все испортила своей дурацкой стрельбой…

Седой меня по плечу похлопал и говорит, что теперь такие учения частенько будут проводиться. Будь готов.

Ну да, учения по развитию бдительности, само собой. Хорошо.Только вот башку мне чуть не отрезали. Шрам на шее надолго останется. Ну, да ладно.

Дрюпин мне тоже встретился. Задумчивый такой, шарахнулся как от привидения. Боится меня. Ничего, побоится и бросит. А после Дрюпина сразу Сирень. В коридоре. Как-то не так посмотрела. С повышенной ненавистью. Почему только – непонятно. Ну, да что с нее взять… Благодарности я явно не дождусь. Особенно от Сирени.

Но вернемся к прозе будней.

– Кто твои сообщники?! – зарычал сикх.

И я все-таки заревел. Здорово заревел, слезы потекли прямо ручьями, закапали мутными каплями.

– Я не знаю, о чем вы говорите, какие сообщники, со мной вообще дружить никто не хочет, а вы говорите сообщники…

– Ты мне еще скажи, что в штаны писаешься! – злорадствовал сикх.

– Писаюсь… – рыдал я. – До десяти лет на клеенке спал… На желтой…

– Ври больше. – Сикх достал из кармана опасную бритву, проверил на ногте остроту.

– Руку! – потребовал сикх.

– Не надо! – пискнул я.

– Руку, крыса!

– Не надо, мистер!

Сикх рассвирепел, схватил мою руку и принялся зажимать ее в портативные тиски. Я верещал от страха. Это было не то чтобы уж больно, но неприятно, ладонь оказалась сдавлена, а пальцы торчали наружу легкомысленным веером.

Сикх приблизился ко мне и помахал перед лицом бритвой.

– Я буду отрезать тебе пальцы, – пообещал он. – Потихоньку, не спеша, один за одним. Сначала на правой руке, затем на левой…

И сикх коснулся лезвием моего драгоценного мизинца.

Тут уже я не удержался и врезал сикху в ухо. Освободился из тисков и врезал еще. С большим удовольствием.

– Ты чего?! – заныл Дрюпин. – Так же не по правилам! Я так не могу, почему мне каждый раз в ухо?

– А кто мне на прошлом тренинге чуть ребро не сломал? – напомнил я. – Тебе, значит, ребра мне можно ломать, а мне тебе и в рожу нельзя?

– Плохо все, – устало сказал Седой. – Неубедительно… И что это за срыв в конце?

– Дрюпин заигрался, я же видел, – сказал я. – Еще бы немного – и он мне палец точно бы отрезал. У него после сна возбуждение в членах. А куда это годится?

– Я не заигрался! Это ты заигрался…

– Плохо, – повторил Седой. – Все это было очень плохо.

– Не, конечно, плохо, – согласился я. – Потому что я знаю, что это…

Я ткнул пальцем в сикха:

– Я знаю, что это Дрюпин. А это не тюрьма штата Пенджаб. И я не могу перед Дрюпиным до конца вжиться в роль.

– Психологические сценарии – важнейшая часть подготовки, – сказал из-за стола Йодль – еще один из наших наставников, к тому же врач. – Вы, молодой человек, должны уметь в долю секунды вжиться в один из семнадцати базовых образов. Кстати, повторите-ка их, пожалуйста…

– Уже повторял сегодня, – огрызнулся я.

– Повторите еще.

Спорить с Йодлем бесполезно, старый фашист просто непробиваем. Поэтому я плюнул на споры.

– Повторение – мать познания, – изрек Йодль.

– Как скажете. Повторяю. Сценарий номер один: «Идиот».

Я придал лицу серьезное и тупое выражение и принялся бубнить:

– Реализация сценария «Идиот» наиболее целесообразна при контакте с психологическим типом «Благородный лидер». «Идиота» не воспринимают всерьез, при нем ведут непринужденные беседы, что позволяет осуществлять сбор информации. Кроме того, сценарий «Идиот» позволяет под маской недальновидности задавать наиболее провокационные вопросы и получать правдивые ответы. Статистика показывает, что около восьмидесяти процентов людей не лгут при общении с идиотами. Что позволяет наиболее эффективно внедряться в группы…

– Дальше, – потребовал Йодль.

– Сценарий два, «Лабрадор»…

– Своими словами, если можно, – поморщился Седой. – Учебники мы и сами знаем.

– Пожалуйста, – пожал плечами я. – Сценарий «Лабрадор». Назван так в честь патологически дружелюбной и глупой собаки. Она всем помогает, ее любят, при ней не стесняются. Я бы сказал, что «Лабрадор» – это «Идиот» в квадрате. Наиболее эффективен против людей совестливых и нравственных – ну какой хороший человек обидит глупую невинную собачку? Сценарий три «Неудачник». Неудачник – милый парень, он старается всем понравиться, но ничего у него не получается. Он жалок, но помыслы его чисты. Все у него валится из рук. Наиболее эффективен против психологического типа «Благородный лидер». Такой лидер стремится покровительствовать, стремится защищать всех сирых и убогих, и, естественно, берет под свое крыло неудачника. Поэтому неудачник очень скоро оказывается в курсе всего. Впрочем, «Неудачник» в модификации «прихлебатель» может быть легко использован и против «Неблагородного лидера». Все просто. Вообще, все наши сценарии направлены на слудующее – создавать о себе неверное впечатление, вводить в заблуждение, беспрепятственно шпионить, лгать, переступать через нормы морали и в итоге наносить удар в спину…

– Ну прямо уж в спину! – хмыкнул Седой.

– Именно так. В спину. Сценарий четыре «Трус». Выгода данного сценария заключается в следующем. Контрастный переход от «Труса», допустим, к номеру восемь «Супермену» практически в семидесяти процентах случаев вызывает у противника шок и психологический ступор, который опять же позволяет добывать информацию и решать поставленные командованием задачи…

Я взял со стола графин, налил воды, выпил с удовольствием.

– Сценарий шесть – «Капитан Немо». Реализуется в ситуации, когда затруднительно определить психологический тип противника. Выполняющий сценарий «Немо» должен по возможности не выделяться среди окружающих, ни в коем случае не обнаруживать себя. Иногда возможна демонстрация некоторых качеств. Сценарий «Капитан Немо» основан на анализе поведения обычного среднестатистического человека в экстремальной ситуации. Обыкновенный человек, не склонный к геройству или, наоборот, к излишней трусости, никак себя не ведет. Старается прояснить ситуацию, определить, кто есть кто… Остается в тени, одним словом. На мой взгляд, именно «Капитан Немо» наиболее эффективный метод ведения разведывательной работы в поле. Предполагается сбор информации, инфильтрация…

– Довольно, – остановил меня Йодль. – В теории вы разбираетесь. Однако практика… Что вы нам демонстрировали сейчас?

– Сценарий «Трус», – ответил я. – В исполнении…

– В неудачном исполнении.

– В боевой обстановке исполнение будет удачным, – заверил я. – К тому же этот фигляр Дрюпин мне все время кривил рожи…

– Я не кривил, – вмешался Дрюпин. – Он все время врет.

– Да я вообще кристально чистый человек…

– А я думаю, на самом деле неплохо, – сказал Седой. – Приемлемо. «Трус» получился такой, как надо…

– Не знаю, не знаю. – Йодль принялся грызть губу. – Мне кажется, надо добавить часов прикладной психологии. И, может, еще театральное искусство…

– Меня и так от Станиславского уже тошнит, – застонал я. – Что я вам, в конце концов, Смоктуновский, что ли…

– Он слабо управляется, – сказал Йодль. – Его тяжело контролировать. Примите витамины обязательно.

Сказав все это, Йодль удалился.

Седой вздохнул.

– Я устал, – сказал я.

– Все мы… – Седой махнул рукой. – Что там у тебя сегодня? Стрельба, плавание?

– И то, и другое.

– Ну, так иди. Плавай, стреляй.

И все остальное утро я плавал и стрелял. Но не из револьверов, а из подводного автомата. Из подводного автомата по подводным мишеням. Это было утомительно и зверски скучно. Буль, буль, буль. Плечи ноют, в носу вкус хлорки. Буль, буль, буль.

После плавания спустился в столовую – восполнить запас электролитов и протеинов. Десантники ушли в лес и обедали там – варили свежие побеги елок, так что в столовой было почти пусто. Варгас, да еще мои коллеги. Дрюпин и Сирень то есть. Эта парочка сидела за своим любимым столом, на веранде, с видом на нее. Любовались далями, обогащали духовные запасы. Отлично. Испорчу им аппетит.

– Что будем кушать? – спросил раздатчик.

– Сегодня меня тянет на вегетарианскую кухню, – сказал я. – Что-нибудь…

Я взял сковородку. Тушеная фасоль с орегано и лавашем. Белок, углеводы, сплошная полезность. Салат с огурцом и укропом. Томатный сок, радость совестливого вампира. Двести капель тинктуры из взращенного под Хабаровском женьшеня – для придания организму общей бодрости. Все.

Сгрузив эту радость для желудка на поднос, я проследовал к Сирени и Дрюпину. По пути поздоровался с Варгасом.

Варгас сидел возле фикуса. Дул свою «Маргариту» [9] и, как всегда, ел что-то необычное – какие-то маленькие белые сосиски, жаренные в пальмовом масле, – запах этого масла ни с каким другим не спутаешь.

– Угощайся. – Варгас с презрением поглядел на мою фасоль.

– У меня сегодня вегетарианский день, – отказался я. – Очищаю кровь от шлаков.

– А это совершенно растительное. – Варгас наколол сосиску на вилку. – Личинки маленького короеда. Он кушал молодую кокосовую пальму. Народный деликатес. Поднимает жизненную радость.

Я попробовал национальный деликатес. Кокосовая сосиска. Вкусно, но ничего выдающегося.

– А кайманов на гриле у вас нет? – спросил я. – Говорят, они хороши с виноградными листьями.

– К Рождеству обещались, – мечтательно сказал Варгас. – Но кайман не мягкий, лучше дикий пекари [10]. Через месяц будет пекари с перцами…

– Обязательно приду, – сказал я. – Приятного аппетита, маэстро. Буррито, авокадо, Тегусигальпа.

– Тебе тоже, – кивнул Варгас и налил себе коктейля с плавающими кусочками солнца.

Сирень и Дрюпин бросали на меня мрачные взгляды. Боялись, что я к ним подойду. Испорчу им обед, нарушу единение душ, кармическое, так сказать, слияние.

Я так и сделал. А нефиг.

– Привет, зеленые. – Я бухнул на стол поднос со своим обедом. – Аппетита вам море, жевать не переживать, как говорится в нашем серпентарии.

– Спасибо, – настороженно сказал Дрюпин.

Он уныло ковырялся в жареной картошке, Сирень наворачивала креветочный салат, запивала его молоком. Я взялся за фасоль.

Мы какое-то время ели молча. Потом я сказал:

– Надо поговорить.

– О чем? – тупо спросил Дрюпин.

– О вопросах пищеварения. Ну, и вообще. О бессоннице, о лунатизме…

Оба поглядели на меня как на ненормального.

– Вопрос пищеварения поставлен у нас из рук вон плохо, – продолжал я. – Что приводит к лунатизму. Вот ты, Сирень, пьешь молоко.

– Ну, пью, – насторожилась Сирень.

– А ты знаешь, что это за молоко?

– Китовое? – предположил наивный Дрюпин.

– Если бы! – Я воздел глаза в потолок. – Вы вот пьете молоко, а в курсе ли вы, что Ван Холлу принадлежит контрольный пакет акций «Mouse Cream Company»… [11]

– «Mouse Cream Company»… – задумчиво сказал Дрюпин. – Что ты имеешь в виду?

– Да-да-да, – покачал головой я. – Именно это я и имею в виду. А вы не знали? Дело в том, что существуют целые фабрики модифицированных мышей, которые производят высококалорийное и витаминизированное молоко. Оно не только полезное, но еще и лечебное. Представьте себе: тысячи, даже миллионы старательных мышей, подключенных к доильным аппаратам, ежедневно вырабатывают тонны супермолока! Всего сто граммов такого молока обеспечивают тебя здоровьем и витаминами на два дня. Посмотри на нашу Сирень, она выглядит так… так… так витаминизированно.

Сирень выскочила из-за стола и побежала к выходу.

– Слабый желудок, – прокомментировал я. – А между тем любой участник нашего проекта должен безо всяких колебаний выпить не только стакан молока, но и стакан… мышиного молока. Стакан молока ехидны, стакан молока морского котика, стакан молока обыкновенного котика…

Дрюпин стал зеленеть. Я взял стакан Сирени.

– Дрюпин, – улыбнулся я. – Брезгливость не красит воина. Особенно если знаешь, что мир… что мир на самом деле существует в кристалле йодированной соли, которую добавляют в это прекрасное молоко.

Я допил молоко. Дрюпин выскочил из-за стола и побежал за Сиренью.

– Пейте молоко бегемота! – крикнул я им вслед. – Оно полезно и богато энзимами!

– Молоко бегемота кисло, – сказал подошедший Варгас. – Его невозможно кушать.

– А вы пили?

– Пойдем, постреляем? – предложил Варгас.

– У нас сегодня нет занятия…

– Занятия есть всегда. – Варгас щелкнул меня в плечо.

Вот так вот.

Я познакомился с Варгасом два года назад. Да, два года назад. Я помню этот день, могу расписать его по секундам.

Тогда в тренировочном блоке был переполох, все бегали туда-сюда, чистили оружие и вообще наводили порядок. Уже месяц ходили слухи, что к нам должен приехать какой-то супербоец откуда-то из Никарагуа. Лучший в мире стрелок.

Варгас.

Выросший в бандитских районах Гранады, убивший пятьсот человек, не считая негров и китайцев.

Если ты возишься с врагами больше четырех секунд – ты на пути к поражению. Так говорил Варгас.

И стрелял.

Что такое Варгас, я тогда так и не понял. То ли имя, то ли фамилия. Но красиво. Латиноамерикански.

Говорили, что раньше Варгас был инструктором по стрельбе сначала в ЦРУ, затем в МИ-6 [12], затем за какие-то безумные деньги натаскивал наши отечественные спецподразделения. Теперь вот, так сказать на старости лет, решил подработать у нас. У Ван Холла.

Я попробовал найти что-то про Варгаса в Сети или в библиотеке, но нигде про него ничего не сообщалось. Варгаса как бы не существовало. Знатный признак – сразу ясно, что Варгас не Коля Водомеркин.

Несуществующий Варгас прибыл вечером. Я возвращался с занятий по мнемотехнике и увидел его. Он мне сразу понравился.

Потому что Варгас был индейцем.

Не североамериканским, с перьями орлана, воткнутыми в башку, и томагавком на плече, а южным – с носом, растущим прямо изо лба, с острыми ушами. Я читал, что такие индейцы с носом – прямые потомки инопланетян, благородная раса. Я решил подготовиться к первому занятию и почти всю ночь читал книгу про приключения Франциска Писсаро, про небесные дороги в пустыне Наска. А утром спустился в тир.

В тире работали Варгас и спецназовцы-десантники, как раз тогда зачастившие на нашу базу.

Варгас медленно стрелял из большущих револьверов по мишеням. Сразу с двух рук. После каждого выстрела он вынимал из барабана пустую гильзу и заряжал в каждый по новому патрону. Иногда Варгас заряжал по два патрона, иногда по четыре, иногда по шесть.

Я стоял за его спиной и наблюдал.

Стрелял Варгас долго, наверное, час. И сосредоточенно. Не обращая внимания на шумных десантников, рвавших мишени из своих крупнокалиберных штурмовых винтовок.

Настрелявшись, Варгас положил револьверы на стол, устроился в кресле и потребовал себе графин кактусового сока с мякотью и со льдом.

Я подождал, пока Варгас выпьет два стакана, и подошел засвидетельствовать респект.

– Почему вы стреляете из двух револьверов? – спросил я у Варгаса.

– Как? – удивился Варгас. – У человека две руки, и он должен стрелять из двух револьверов. Левая рука – шесть пуль, правая рука – шесть пуль. Двенадцать пуль.

Варгас отлично говорил по-русски, с мягким чавкающим акцентом. Именно с чавкающим, а не с птичьим, которым наши писатели так щедро награждают коренных жителей Южной Америки. Слова иногда путал.

– Двенадцать пуль – двенадцать мешков, – улыбнулся Варгас. – Хорошо.

Я подумал, что это его в КГБ так научили по-нашенски булькать, у них, кажется, были специальные гипнотические программы. Час сидишь с электродами на башке, а потом: парле ву франсе? Шпрехен зи дойч сплошной, короче, чудо техники.

Варгас закинул ноги на плетеный стул, полюбовался своими сапогами из кожи белого буйвола, закурил короткую мексиканскую сигару.

Позже я узнал, что Варгас почти всегда курил мексиканские, хотя при желании мог бы курить и кубинские. Но на сигарах Варгас экономил. Это потому, что каждый год он менял пончо, и это пончо обходилось Варгасу в кругленькую сумму. В очень кругленькую. Пончо вышивали слепые вышивальщицы в одном из высокогорных районов Кордильер, и всего в год таких пончо изготавливалось три штуки. Одно традиционно дарили президенту США, другое наследнику верховного инки, третье присылали Варгасу.

Варгас носил пончо ровно год, потом пересылал в один из детских домов, там его продавали и с вырученной суммы оплачивали коммунальные услуги.

Тогда, в первую нашу встречу, Варгас тоже был в пончо. И в дурацком котелке, последний раз я видел такой на Чарли Чаплине по телевизору. Варгас выпустил дым, вздохнул и сказал:

– Настоящий боец стреляет только револьверами.

– Почему? – спросил я. – Это же неудобное оружие. Трудно перезаряжать, невысокая скорострельность…

– Отнюдь, – возразил Варгас. – Револьвер, особо револьвер, сделанный руками, превосходит машинган [13]. Даже по скорости пуль.

– А вы пробовали «теслу»?

Варгас рассмеялся.

– «Тесла» стреляет так быстро, что не успеваешь понять, куда именно она стреляет, – ответил Варгас. – А обычный пистолет… Для ребятишек.

Десантники, чистившие неподалеку свое оружие, презрительно расхохотались. Варгас остался невозмутим. Только громко сказал:

– Только индюшата могут думать по-другому.

Старший десантник Гришин спрыгнул со стола и веским шагом направился к нам.

Варгас даже не пошевелился. Курил, полузакрыв глаза, выпускал дым.

– Дедуля, – Гришин положил руку на плечо Варгасу, – что ты тут прокукарекал?

Он был выше Варгаса больше чем на голову и в плечах гораздо шире. Я уж не говорю о том, что рядом с этим молодчиком Варгас казался просто стариком. Он стариком и был, я ничуть не сомневался, что ему уже далеко за пятьдесят. А может, даже и больше. Старый конь, но по нему не скажешь.

– Так что ты тут прокрякал? – спросил Гришин.

– Только дурачки верят, что есть что-то скорее револьвера, – повторил Варгас.

Предводитель спецназовцев Гришин расхохотался.

– Дедуля, – сказал он, – даже самый распоследний «калаш» стреляет в три раза быстрее твоей пукалки. Так что ты осторожнее словами разбрасывайся, чревато бывает.

Варгас улыбнулся.

– Предлагаю состязание, – сказал он.

– Давай! – немедленно согласился Гришин. – Стреляем по мишеням с пятидесяти метров…

– Нет, – покачал сигарой Варгас. – Не думаю. Здоровые люди, по мишеням… Это вот с ним по мишеням. С ребятишком.

И Варгас указал на меня. Гришин посиреневел от ярости, волосы на его ушах зашевелились, как дреды Медузы Горгоны. У всех наших десантников нервная система не выдерживает никакой критики, она ниже плинтуса, что неудивительно. Я видел, как они тренируются: с утра до вечера кирпичи себе об голову ломают, и вокруг музыка играет – бравые марши. А вечером они идут в кинозал, смотрят мультики про Бэмби и рыдают хором. Больные люди, им надо бесплатно выдавать молоко с орехами и медом.

– Это ребятишки так занимаются, – повторил Варгас. – Несмышленые…

Я испугался. Что сейчас нервный Гришин просто пришибет Варгаса кулаком. Возьмет кулак, возьмет Варгаса, стукнет по темени – и Варгас пробьется сквозь бетон до уровня своего мощного ледокольного носа. Но предводитель спецназовцев нашел мужество сдержать свой вселенский гнев, хрустнул кулаками – хруст-хруст, аж мураши по спине.

– Что же вы предлагаете? – спросил Гришин.

– Предлагаю сатисфакцию, – улыбнулся Варгас. – В нашем регионе…

Варгас указал пальцем в пол – видимо, там как раз на другом конце мира и находилась она, эта загадочная страна Никарагуа.

– В нашем регионе принято выясняться на ножах… Но у нас спор об огнестрелках… Предлагаю стреляться.

«Предлагаю стреляться», сказал Варгас, и в моем мозгу сразу же возникла картина.

Утро, зима, редкий снежок, между деревьями переминаются запряженные в черные кареты кони. На снегу собольи шубы и цилиндры, два чела с бакенбардами и в белых рубашках стоят напротив друг друга. В руках пистолеты. Бах. Мозги несчастливца разлетаются красивым веером по милым сердцу каждого русского человека березам.

Красиво.

– Надеваем жилетки, – продолжал Варгас. – Заряжаем оружие каучуковыми пулями.

Десантник расхохотался.

– Дедушка, не смешите лошадей! – сказал он. – Куда вам со мной стреляться? Это же в самом деле не по мишеням палить! При всей вашей славе…

Варгас добро улыбнулся. Так добро, что мне даже немножко холодно стало.

– Вы не поняли, молодежь, – сказал Варгас. – Я думаю сатисфакцию не с вами персонально. Я вызываю всех вас. Одновременно.

Спецназовец Гришин едва успел поймать свою челюсть.

– Сколько человек? – продолжал Варгас. – Девять? Жаль. Лучше, конечно, двенадцать, но пойдет и девять.

– Вы что? – Дес повертел пальцем у виска. – Рехнулись? Один против девятерых?

– Повторяю, – Варгас налил себе еще кактусового сока. – Повторяю. Сколько – не важно. Лучше, чтобы вас было двенадцать. Но девять тоже добро.

Десантники подошли ближе.

– Слыхали? – ошарашенно спросил Гришин. – Он собирается стреляться со всеми нами…

– Меня прислали сюда, чтобы я научил всех стрелять. – Варгас потягивал сок со льдом. – Будет первым уроком.

Бойцы переглянулись.

– Не страшитесь, ребята, – сказал Варгас. – В голову не буду стрелять.

Это стало последней каплей. Десантники дружно отправились в оружейку выбирать оружие и переодеваться в броню и маски.

Варгас натянул на себя жилетку и снова устроился в кресле. Снова курил и прохлаждался, хрустя кубиками льда.

– Вы не боитесь? – спросил я. – Все-таки их очень много. И кто-нибудь обязательно попадет.

– Не попадут, – заверил Варгас. – Будь уверен.

После чего Варгас отставил стакан и принялся заряжать револьверы патронами с резиновыми пулями. Делал он это неторопливо и с любовью.

Минут через пять явились десантники. Выглядели они довольно устрашающе. Пуленепробиваемые жилеты армейского образца, мощные шлемы. Оружие. Вооружились всем, что имелось в наличии. Пистолетами-пулеметами, штурмовыми винтовками, ручными пулеметами, а один прихватил даже помповое ружье.

Варгас усмехнулся.

– Где стреляться будем? – спросил из-под каски Гришин. – Здесь?

– Я видел бетонированный… яму, – сказал Варгас. – Пойдемте туда. Там мы никого не повредим. Да, а что вы можете предложить?

– Ставка традиционная, – посерьезнел Гришин. – Ставим жалованье за полгода вперед.

– Хорошо, – согласился Варгас. – Только, надеюсь, вы все. Все поставите жалованье.

Гришин, не оглядываясь, кивнул за своих подчиненных.

– Вот это я называю кабальеро. – Варгас обратился ко мне: – Всего-то девять человек и не боятся меня! Настоящие мужчины!

– Хватит болтать, приступим. – Гришин кивнул в сторону выхода.

Бетонированный котлован располагался метрах в ста от нашего блока. Не знаю, для чего он предназначался. Может, бассейн, может, рыбок китайских собирались разводить, тех, которые по шестьсот долларов за штуку, а может, еще что.

Котлован был глубок, наверное, метра три. Как раз подходящее для перестрелки место, пули никуда не улетят.

– Отлично, – сказал Варгас. – То, что надо.

Варгас спрыгнул на дно котлована. Приземлился легко, как гимнаст. Десантники переглянулись и стали лязгающе сползать по железной лестнице. Я сунулся было за ними, но старший остановил меня.

– А ты постой наверху, – сказал он. – Побежишь в медицинский блок. Если что, вызывай вертолет.

– Не могу, – сказал я. – У меня нога болит.

Старший Гришин плюнул и полез вниз.

Десантники расположились почти по всему периметру котлована, Варгас встал в центре.

– Идиоты! – рявкнул Гришин. – Вы чего так выстроились?! Друг друга перестреляете! Встаньте к одной стене!

Бойцы выстроились вдоль стены. Варгас пожал плечами и встал напротив.

– Молодец, – сказал он Гришину, – не зря ешь свою похлебку.

Варгас нравился мне все больше и больше. Интересный был чувак, с юмором. Впрочем, меня всегда тянуло к Латинской Америке. Разберусь со всем этим и уеду в Перу, точно. Я читал одну книгу, там описывалась ночная поездка через Анды. Я читаю это описание почти каждый день перед сном и думаю, что Анды – самое прекрасное и удивительное место на нашей планете. И там я побываю. Когда-нибудь, обязательно. Плюну кому надо в глаз – и в Перу. Кстати, еще я играю на перуанской флейте, это просто сверх, кто знает, тот поймет.

– Ну, что тянем? – спросил старший десантник. – Читаете молитвы?

Я подумал, что Варгас, пожалуй, перебрал с уверенностью в собственных силах. Все-таки девять на одного – это слишком круто даже для такого гения стрельбы. Так же думали и десантники. Ухмылялись, поигрывали мускулами, побрякивали оружием и, вообще, вели себя не в меру героически. Гришин спросил:

– Ну, и что дальше?

– Просто, – улыбнулся Варгас. – Мы стоим и смотрим. Потом выхватываем оружие и стреляем. По знаку.

– Что за знак?

Варгас сунул руку за пазуху и извлек небольшой пистолетик.

– Это мне дал брат Фиделя Кастро по имени Рауль, – сказал Варгас. – Отличный пистолет. Мне предлагают «Кадиллак» Элвиса Пресли за него.

Он кинул пистолет мне.

Пистолет был маленький, но тяжелый, как слиток золота. Потом я пригляделся и обнаружил, что пистолет на самом деле изготовлен из золота. Во всяком случае, накладки на рукоятке точно. И не только из золота. Оружие было щедро украшено изумрудами, рубинами, мелкими бриллиантами и другими камнями, названия которых я даже и не знал. Такая штука и в самом деле могла легко потянуть на «Кадиллак». А может быть, даже на маленький самолет.

– Отойди подальше, – посоветовал мне Варгас. – Может задеть. Потом ляжешь на траву, и, как пройдет некоторое время, выстрелишь.

Я так и сделал. Отсчитал положенное количество шагов и лег на травку, прямо как какой-нибудь беспечный кролик на просторах Новой Зеландии. По небу тянулись кучевые облака, все было тихо, спокойно и умиротворенно, как на картинах фламандских художников. Казалось, что время для стрельбы совсем не подходящее…

Хотя для стрельбы всегда подходящее время.

Я снял пистолет с предохранителя, взвел курок, прицелился в облако, напоминавшее большой кувшин, и выстрелил.

В котловане грохнуло так, что я чуть язык себе не прикусил. И все. Тишина.

Странно. Я осторожно подкатился к краю. Заглянул.

Варгас расслабленно стоял в центре, как и минуту назад. Он курил сигару и не спеша перезаряжал револьверы. Десантники валялись по сторонам и маложизненно дрыгались. Варгас увидел меня и подмигнул.

– Все так и должно было быть, – сказал он. – Я сразу им сказал, а они мне не поверили. Время, что ли, такое настало? Людям на слово никто не верит…

– Особачились все, – сказал я, отдавая Варгасу пистолет.

– Как?

– Особачились, – повторил я. – Недобрые, гуманизму не хватает.

– Могу порекомендовать одну дыхательную гимнастику, – сказал Варгас.

– Я слыхал, очень помогает, если каждый день есть суп буайбес, – сказал я. – Вы пробовали буайбес?

– Да, – сказал Варгас. – Это блюдо на любителя, очень сытное.

– А я нет. Не пробовал. И они нет. – Я указал на спецназовцев. – Потому все так и есть. Ожесточаются сердцем.

Гришин сел, прислонился к стене котлована, отстегнул шлем и с грохотом уронил его на цементный пол.

– Что это было? – спросил он. – Как оно…

Остальные десантники тоже стали разоблачаться. Гришин отстегнул от пояса флягу и вылил себе на голову ее содержимое. Отряхнулся. Бросил флягу на цемент.

– Почему? – спросил он. – Почему так никто и не успел выстрелить?

– Я же сообщал вам. – Варгас стряхнул пепел. – Револьвер – самое скорое оружие. Я поразил вас, пока вы тянулись к своим пистолетам.

– Всех девятерых? – спросил я.

– Конечно, – улыбнулся Варгас. – Именно поэтому меня и вызвали. А это первый урок. Теперь собирайтесь и в тир, будем учиться перезаряжать.

– У нас обед скоро, – заметил старший спец.

– Обед впоследствии, – сказал Варгас. – И вообще, друзья, обед вы пока не заслужили.

Варгас направился к лесенке.

– Да, кстати, – сказал он на последней ступеньке. – Не забывайте про наше пари. Потом я сообщу свой счет. Ваши деньги помогут мне.

Десантники ответили скорбным молчанием.

Варгас выбрался из бассейна и отправился в сторону пищеблока. Я с радостью двинул за ним, поскольку вся эта стрельба пробудила у меня зверский аппетит.

Мы пообедали, я собрался бежать в тир, но Варгас меня остановил, сказав, что после обеда каждый приличный боец устраивает себе отдых. Если не устраивать послеобеденный отдых, то тогда зачем вообще жить?

– Я делаю тысячу выстрелов в день. Иногда больше, никогда меньше. Это как плавать. Чтобы развить стрелковое умение, надо упражняться ежедневно. Я стреляю пять часов каждый день. Попробуй.

Варгас подвинул мне револьвер. Револьвер был тяжелым, блестящим, гладким. Блестел матово. Такие я видел в фильмах про Дикий Запад. Он был великоват, под ладонь мне не подходил. Но, несмотря на это, очень удобно в ней устроился. Я поднял оружие, взвел курок и стал целиться. Целился долго. Нажал на крючок.

Револьвер дернулся. Звук был не такой уж и громкий, зато отдача едва не сломала мне пальцы. Все как я и читал. Я попал. Если бы это было в тире, то наверняка оказалось бы, что в десятку. Точно.

– Хорошо, – сказал Варгас. – Но для обычных. Слишком долго. Настоящий стрелок не целится.

– А как тогда?

– Видел состязания по стрельбе? Когда стреляют по летучим тарелкам?

Я кивнул.

– Спортсмен не успевает целиться, на это времени нет. Он просто знает, где находится тарелка. Это не прицеливание, это знание.

Я слушал, я внимал.

– Они годами учатся стрелять из так, – Варгас принял позу стрелка по мишеням – вытянутая рука, прищуренный глаз. – Они попадают в цент, даже меньше. Они стреляют много лучше меня…

Я с сомнением покачал головой.

– Лучше, – уверил Варгас. – Но только вот из так.

Варгас снова продемонстрировал позу стрелка по мишеням.

– И только когда много времени. Моя техника другая. Я сам ее разработал, я не целюсь. В бою целиться некогда. Я нарабатываю скорость. И… – Варгас замялся, – ощущение попадания.

– Как это? – не понял я.

Варгас стал рассказывать:

– Обычный револьвер поражает цель со ста ярдов… с пятидесяти метров. Мой – со ста метров. Но сто – это больше, чем нужно. Пуля из бедного урана пробивает подряд. На ста метрах я бью в сигарету. На расстоянии в двести метров бью в сигару. Но для сигары мне надо целиться.

– А когда вам не надо целиться? – спросил я. – На скольких метрах?

– На пятидесяти. На пятидесяти метрах я могу попасть везде.

После демонстрации в котловане я был склонен этому верить.

– Это достигается годами, – вздохнул Варгас. – Даже десятилетиями. Я не целюсь, я знаю любую точку, в которую бьет пуля. Каждое положение тела и руки соответствует каждому попаданию. Это автоматизм. Я тебя научу…

С тех пор прошло два года, я уже говорил. И все эти два года я стрелял. Стрелял, стрелял, стрелял. Конечно, до Варгаса я не дорос. Я не дорос даже до половины Варгаса. Мы провели больше двух тысяч поединков, и я ни разу не смог выстрелить первым. Но все-таки я был быстр.

Быстр.

Пройдет время, и это спасет мне жизнь.

Глава 6. Жеребец для королевы

Над озером зависла летающая тарелка. Серебристый аппарат, похожий на сложенные вместе миски для собачьего корма. Такие часто изображают в тарелочных журналах, в частности в моем любимом «Intruder». Неопознанный летающий объект типа «Миннесота», так он называется по-научному. То есть по-псевдонаучному.

– Отличные кадры, – сказал Дрюпин.

Он принялся щелкать камерой, стараясь запечатлеть тарелку в выгодном ракурсе.

– Никто потом не скажет, что я их из пенопласта склеил! Достоверность полная… – приговаривал Дрюпин.

– Один мужик не знал, как срубить бабла на лето. Думал, думал, потом придумал. Взял самую тонкую японскую леску, привязал ее к пластиковому блюдцу и привесил на балконе. А потом снял в лучах заката. Так вот, этот снимок целая куча экспертов признала самым достоверным снимком НЛО, – сказал я. Дрюпин не ответил.

– Дрюпин, чего ты все дергаешься? Ты же технический гений. Изобрети чего-нибудь, а Ван Холлу не говори. Какую-нибудь… ну, не знаю, механическую стрекозу, что ли, или паука железного… Обеспечь себя деньгами…

– Изобрети! – фыркнул Дрюпин. – Ты думаешь, изобретать – это блины печь, что ли? Вдохновение нужно. Полет. А тут вдохновения не нужно…

Дрюпин вздохнул и снова принялся фотографировать летающую тарелку.

– Зачем тебе столько снимков, Дрюпин? – спросил я.

– Как зачем?! Эти миски еще лет тридцать не рассекретят, не меньше! А значит, всегда можно будет загнать эти фотки. Зарубежные издательства по три тысячи за негатив дают. Потом продам.

Я об этом как-то не подумал. Молодец Дрюпин.

– Редкие кадры, – приговаривал Дрюпин. – Обычно они в затемнении ходят, подловить трудно. А тут такие виды…

– Сейчас тарелочный рынок переполнен, – возразил я. – В последние годы много странных событий произошло. Взять хотя бы этого нашего красного волка-ящера. Что ты думаешь по этому поводу?

Тарелка неожиданно вильнула вправо, зацепила поверхность озера и врезалась в рощу на противоположном берегу. Сломала две сосны, они с плеском хлопнулись в воду.

Дрюпин хихикнул.

Я представил. Нетрезвые зеленые человечки сидят за штурвалом летающей тарелки, обнимаются, орут «Ой, мороз, мороз, не морозь меня…», чокаются бокалами, украденными вчера с мануфактуры в городе Гусь-Хрустальном. Веселятся.

– Что-то он сегодня совсем разошелся. – Дрюпин сделал еще несколько снимков. – Наверное, действительно нарезался.

– Это хорошо, – сказал я. – Если нарезался. Для тебя хорошо. Нарезанный Ван Холл гораздо добрее Ван Холла ненарезанного.

– Я ему презент задабривающий готовлю, – вздохнул Дрюпин. – Может, прокатит?

– Может, и прокатит… Слушай, Дрюмпинг, ты сможешь им управлять?

Я кивнул в сторону летающей тарелки.

– «Буреломом»?

– Угу. Ты можешь управлять «Буреломом»?

– Не, – помотал головой Дрюпин. – Откуда. Там нейросенсоры…

– Это как?

– Он управляется… Ну, если говорить упрощенно, то силой мысли. На экранолете установлены двигатели с такой скоростью отклика, что рука не успевает, поэтому они подключаются непосредственно в нервную систему…

– Ну, если силой мысли, то тогда тебе не следует и пытаться, – сказал я. – Разобьемся.

– Надо просто потренироваться… Но Ван Холл все равно никого не пускает. А если попросить… Смотри, опять!

«Бурелом» качнулся, накренился и воткнулся до половины в воду. Двигатели рявкнули, в небо вылетел длинный язык красивого розового пламени. Дрюпин рассмеялся.

– Вода от температуры перешла в горючее состояние, – пояснил он. – В плазму почти. Хорошо хоть двигатели не погасли… Кстати, ты знаешь, что при определенном умении плазму можно добыть в обычной микроволновке?

Я не знал. Проблемы синтеза плазмы меня не очень занимали.

«Бурелом» тем временем стабилизировался. Завис над водой и стал поворачиваться к нам носом.

– Смотри! – Дрюпин чуть не захлебнулся от смеха.

На носу экранолета распласталась большая черная клякса.

– Что это? – не понял я.

– Это аквалангист. Он подцепил из воды аквалангиста.

– Слушай, Дрюпин, тебе не кажется, что в последнее время у нас слишком часто случаются всякие… Тупость какая-то случается? Раньше такого не было.

Дрюпин не ответил, прилип к своей фотокамере и снова начал снимать.

Аквалангисты всегда дежурили в озере во время прилета Ван Холла. А вдруг «Бурелом» разобьется? Тогда аквалангисты быстренько нашего драгоценного триллионера и спасут, сделают ему искусственное дыхание, общую вентиляцию легких.

– Как держится! – смеялся Дрюпин. – Цепкий.

Аквалангист упорно не хотел спрыгивать обратно в воду. Но «Бурелом» снова вздрогнул и качнулся к соснам, аквалангист предпочел свалиться в озеро, чем быть раздавленным о деревья.

Бульк.

– В прошлом году, – сказал Дрюпин, – Ван Холл катался на нашем «Беркуте». Решил размяться немного, когда был в Лондоне. А пилот он фиговый, это все знают. Так вот, он не справился с управлением и врезался в навесной мост. Убил двух пуделих и перепугал фрейлину королевы. Правда, потом подарил ей за это жеребца.

– Королеве?

– Зачем королеве, фрейлине.

– Повезло.

– Знаешь, – мечтательно сказал Дрюпин, – я слыхал, что в личном гараже Ван Холла есть все способное передвигаться по земле, в небесах и на море. Машины, самолеты, локомотивы, батисферы, танки… Все. Он даже разыскал и купил трехколесный велосипед, на котором рулил в детском саду.

– Как трогательно.

Трогательно, конечно. Я, например, не могу купить свой трехколесный велосипед. И не трехколесный велосипед. И ослика, с которым я засыпал в три года. И вообще…

У меня психологические проблемы. Вообще, я лунатик.

– У него даже подводные лодки есть, – продолжал Дрюпин. – Атомные. С баллистическими ракетами. Это единственный человек в мире, способный начать третью мировую войну!

– Чего ему тогда от нас надо?

– А фиг его знает, чего ему надо.

– Дрюпин, а чего он никак летать-то не выучится?

– Он и не выучится никогда. У него же легкий ДЦП, он варенье на белый хлеб не может намазать без того, чтобы не растерять это варенье по всему вокруг. Даже по обоям.

Я сомневался, чтобы Ван Холлу хоть раз в жизни приходилось намазывать варенье на хлеб, наверняка ему все намазывали специальные намазчики. Был же у Ван Холла человек, который завязывал ему шнурки.

– Ах, – вздыхал Дрюпин каждый раз, когда на базу прилетал Ван Холл. – Почему я не завязываю ему шнурки, а?

– Ты не английский лорд, чтобы завязывать шнурки Ван Холлу, – отвечал я. – Сам знаешь, он в прислугу людей недворянской крови не берет. Если тебе так уж хочется кому-нибудь завязывать шнурки, завязывай их мне. А я тебе буду йогурт уступать за завтраком.

Завязывать шнурки глупо, каждый скажет. Ненавижу это занятие, честное слово.

– Сам себе шнурки завязывай, – сказал тогда Дрюпин.

Экранолет тем временем окончательно выровнялся. Он медленно приблизился к берегу и завис в метре над водой. К борту подогнали причал, пузо «Бурелома» раскрылось, и на понтон выскочили два вороватых японца. Настоящие якудзины, питаются исключительно сырой телятиной из телят с восточного склона Фудзи. Люблю японцев, у них такой смешной язык. Хое сё рис яко сат кутагава нггиита рю кисо. Обожрусь картофельною кашей, сделаю сеппуку поутру.

Красиво.

Японцы повертелись-повертелись и выпустили в воздух две длинные огненные струи.

– Почему эти дятлы все время палят из огнеметов? – спросил Дрюпин. – Понтятся, что ли?

– Это символизирует величие Ван Холла, – ответил я. – Типа, прибыл Великий Дракон с железными пальцами, и от величия его даже солнце спряталось в тучи…

– Понятно, – кивнул Дрюпин. – Я так и думал. Великий Дракон…

Сам я подозревал, что японцы банально выжигают комаров, поскольку Ван Холл комаров просто ненавидел, от комариных укусов Ван Холл раздувался, как рыба фугу. Чтобы комаров не было, Ван Холл весной сбросил в озеро несколько бочек бинарного инсектицида, но комары плевать на него хотели (и на Ван Холла, и на инсектицид) и размножались как ни в чем не бывало. Это, на мой взгляд, прекрасно доказывало тезис о тотальном равенстве, царящем в нашем мире, – комару глубоко плевать, кого жалить, Васю Кукарекина или владельца половины всего Ван Холла.

Комар, как любое другое кровососущее насекомое, – великий уравнитель.

Конечно же, сам Ван Холл так не думал. Уступать свое место под солнцем какому-то там комару он не собирался. Во всяком случае, поначалу. Ван Холл считал, что комары просто не могут его кусать. Пораженные исходящим от Ван Холла флюидом великой недосягаемости, они должны падать замертво, как жалкая пыль. Но наши комары к ванхолловскому флюиду были совершенно равнодушны, неравнодушны они были лишь к огнемету. Поэтому японцы их и выжигали.

Они пофукали еще, до тех пор, пока воздух над ними не задрожал от теплого марева, затем зачехлили оружие и склонились в почтительных поклончиках.

В раскрытом люке «Бурелома» показался Ван Холл, великий, попирающий мироздание своими мозолями.

Кстати, несколько слов о Ван Холле.

Ван Холл.

Просто сбежал из кино про сумасшедших миллиардеров, есть такой жанр. О Ван Холле даже говорить особо нечего, дикий тип. Про некоторых говорят, что их в детстве уронили на угол стола, от этого они немного не в себе. Ван Холла тоже уронили. Только не на угол стола, а в шишкодробильный аппарат. И он не немного не в себе, он много не в себе. Глубокая патология.

Однажды Ван Холла переклинило, и он полез купаться в пруд. И я увидел. Между костистыми триллионерскими лопатками помещалась татуировка.

Портрет Нерона на фоне горящего Рима.

К сведению непосвященных: Нерон – римский император 37—68 годов нашей эры, виртуоз игры в шашки. Прославился тем, что поджег уже вышеупоминавшийся Рим для того, чтобы вдохновиться на написание второй части «Одиссеи», убил свою мать, жену, философа Сенеку и многих других.

Этот Нерон всюду ходил с лирой, чтобы в случае нахлынувшего вдохновения, не отходя от кассы, сочинить трагедию или поэму и тут же положить ее на собственную музыку. Ван Холл частенько появляется с лютней, но это в подражание французскому королю Людовику XIV. Чтобы в случае чего посетившее его вдохновение тоже не пошло коту под хвост. А в шашки Ван Холл играет, наверное, лучше самого Нерона. Я лично частенько видел, как он рубится с десантниками. Почти всегда выигрывает. И с большим удовольствием пробивает им пендели.

Псих. Больной человек. Мамаякеро с банановым соком. И, к сожалению, весьма и весьма могущественный. Если не самый могущественный. Фармация, производство оружия, IT-технологии. Исследования ближнего космоса. Запонки стоимостью в небольшой город Тульской губернии.

От такого надо держаться подальше. На расстояние выстрела баллистической ракеты.

И в этот свой прилет Ван Холл тоже отличился.

Несмотря на лето, он был в огромной медвежьей шубе и в высокой бобровой шапке на манер какого-нибудь там Зверобоя или Кожаного Чулка. Сходство с народным американским героем увеличивало длинное ружье, лежащее у Ван Холла на плече.

Ван Холл поежился, затем прицелился куда-то в небо, выстрелил. Посмотрел на ружье, разочарованно плюнул и бросил его на пристань.

Показался Седой. Седой был обряжен по полной.

Руководитель Проекта, офисная модель № 1.

Только вот волосы набриолинены. Ван Холл любил, чтобы все вокруг него одевались строго и бриолинили волосы. Даже огнеметчики-японцы и те были набриолинены, хотя я нигде никогда не видел таких японцев. Хорошо хоть, что Ван Холл не велел им перекраситься в белый цвет.

Кстати, несколько слов о Седом.

Седой.

Седой, а половина волос (а может, даже и все) искусственные. Вываливаются. Он уже засверлил ими, честное первомайское. Зайдет беседу провести, сидит, чешет затылок, чешет, а потом выметаешь после него его гриву. Злые языки (в частности, Дрюпин) утверждают, что Седой каждый вечер вставляет себе новые волосы из синтетических платяных щеток. Вечером он их вставляет, а днем они выпадают, вечером вставляет, днем выпадают, такой вечный двигатель. Однажды я рекомендовал ему перед сном разглаживать волосы утюгом, а Седой обиделся, как ученица первого класса. Отвернулся.

Тундра.

Так вот, Седой остановился в пяти шагах от Ван Холла.

– Мосье Седой, – сказал Ван Холл, – вы тут совсем за экологией не следите. Природа стонет. Я увлекся охотой на уток, а у тебя тут никаких уток нет! Что за «за»?

– Мы… Будет исправлено в ближайшее же время. Завезем уток…

Дрюпин ткнул меня локтем. Ему было не слышно. Я перевел – я отлично читаю по губам.

– Говорит, что уток мало, а он хотел первым делом утку подстрелить.

– Утку ему! – буркнул Дрюпин. – Он бы еще на…

Дрюпин протянул паузу, и я понял, что он не знает, какой именно аппарат может быть громче экранолета Ван Холла.

– Он бы еще сюда на атомной бомбе прилетел, – уже спокойнее сказал Дрюпин. – А потом еще удивлялся бы, что тут уток нет.

Кстати о Дрюпине. Коли уж я взялся описывать главных действующих лиц.

Дрюпин, одинокий бобик, гвоздь ему в языковую кость.

Дрюпин, он похож на свина. Не на свинью, это было бы почетнее, а на свина. Чистого, круглого, с приплюснутым носом и розовым хвостом. Хороший откормленный свин. Башку бреет. Но не потому, что ему так нравится, а потому что волосенки жиденькие, если не брить, получается ухохотно. Его бритая башка очень бугриста, что тоже ухохотно.

IQ у Дрюпина выше моего, а свин. Даже уши свинячьи. Розовые, прозрачные, кончики слегка внизу заламываются, так и хочется укусить. Но нельзя. Дрюпин у нас главный по изобретениям. Гений-самоучка, стихийный инженер Ползунов-Черепанов, и еще брат Райт в придачу. Его уши стоят миллионы.

– А жареные утки есть? – спросил Ван Холл. – На углях чтобы, с дымком чтобы…

– Фуа-гра есть… – растерянно сказал Дрюпин. – Есть утка по-пекински…

– Седой, ты меня волнуешь. Какая фуа-гра, какая пекинская утка, я что, в пельменную заглянул? Я на твою фуагру с голода смотреть не буду! Я хочу дикую утку! Дикую! Собственными руками запеченную, с угольком… А, чего тебе объяснять…

Ван Холл щелкнул пальцами. Японец подал ему лютню – откуда он ее выхватил, я даже и не заметил. Седой съежился. Ван Холл задумчиво повертел лютню в руках и сказал:

– Ладно, дурачок, веди меня в свою берлогу. Мне докладывали, тут у вас сотрясения какие-то…

– Ерунда, – улыбался Седой, – мелочи житейские. Мы с ними боремся в общем порядке. Я вам сейчас доклад сделаю по всей форме…

– Сначала яичница, Седой, потом доклад. И я слышал, что не мелочи совсем. И подготовь мне этих своих…

– Будут! Будут готовы! Я сейчас…

– Идем уже, – Ван Холл двинулся к берегу.

Роскошно двинулся, шуба тянулась за ним еще метра на два, понтово шуба тянулась, хочу себе такую.

К такой шубе пойдет имя…

Стоп. Хватит. На самом деле психоз какой-то. Не буду больше придумывать имена. Буду что-то другое придумывать. Надо только придумать, что можно другое придумывать, более оригинальное. Человеку ведь без придумывания никак нельзя, зацветет.

– Каждое утро он проглатывает двенадцать живых золотых рыбок, – сообщил Дрюпин. – Я попробовал одну проглотить, меня два дня рвало. Три дня.

– Чудлан осиновый, – сказал я. – Он микроскопических рыбок глотает, они потом плывут по венам к сердцу и врачуют его стрекательными нитями. Жизнь продлевает основательно. А ты небось, дурилка, вуалехвоста целого проглотил!

Дрюпин промолчал, и я подумал, что он, наверное, на самом деле пытался проглотить вуалехвоста. Из аквариума в холле. Балда. Конечно, Дрюпин в технике сечет будь здоров, одна эта собака его роботическая чего стоит…

– А есть еще голубые золотые рыбки, – продолжал я. – Они не лечат сердце, они в нем собираются, и, когда их скапливается около сотни, сердце взрывается, проклевываясь через грудную клетку.

– Оставил бы лучше свои византийские байки, – буркнул Дрюпин. – Я их сам тысячу знаю. И новых не меньше. Две тысячи. Знаешь, китайцы считают Ван Холла воплощением Золотого Дракона Востока. И имя ему не Ван Холл, а Ван Хо, из рода самого Ван Мана… [14]

– В прошлый раз, – я взял бинокль, – в прошлый раз этот Великий Дракон у одного десантника месячный паек выиграл. Знаешь, взял двадцать банок курицы в яблочном желе и не поморщился. Такой вот Гарун-аль-Рашид.

Вдруг Ван Холл неожиданно остановился. Седой едва не наткнулся на него, чтобы не наступить на шубу, резко изменил курс и наскочил на японца. Они принялись балансировать на краю причала, но не упали, удержались.

– А-а-а! – завопил Ван Холл. – А-а-а-о!

Седой вздрогнул.

– А-а-а! – завопил Ван Холл еще громче.

Он повернулся к Седому.

– Москито! – Ван Холл шагнул к руководителю Проекта. – Меня укусил москито!

– Мы не виноваты, – сказал Седой. – Я предпринимал все меры, мы даже воду кипятили…

– Я сейчас тебя вскипячу! – Ван Холл отобрал у своего японца огнемет и направил его на Седого.

Седой закрылся руками.

– Спорим, что не пыхнет? – Дрюпин протянул мне руку.

– Конечно не пыхнет, – отклонил я пари. – Он же не дурак, сжигать научного руководителя Проекта. Как установка работает, только Седой знает. Он, кажется, ее разработал?

– Он. – Дрюпин спрятал руку. – И еще физики. А меня к ней даже не подпустили ни разу…

– Потому что ты пока еще молодой технический гений. Технический гений в штанишках.

Ван Холл тем временем перестал целиться, схватил огнемет за казенную часть и принялся дубасить японца. Японец терпел, уворачиваясь лишь от ударов, направленных в голову.

– Везет же джапу, – вздохнул Дрюпин.

– Чего же хорошего? – удивился я.

Дрюпин объяснил.

– Ван Холл полный псих, – сказал он. – У него с головой такие нелады… об этом всем известно, даже тебе, наверное. Он прямо как из анекдота. Знаешь, он покупает по всему миру самые дорогие картины, разрезает на открытки и рассылает своим приятелям на Рождество.

– Отвлекаешься… – сказал я. – Ты про джапа говорил.

Сам я слыхал про Ван Холла кое-что другое. Будто Ван Холл на самом деле покупает картины, но только не на открытки их разрезает, а оклеивает ими стены в своем любимом трейлере. Впрочем, про какого триллионера не рассказывают таких историй? Тяжела жизнь простого рядового триллионера, люди к нему частенько несправедливы.

– Ну, да, – продолжил Дрюпин. – Он прошлому своему джапу сломал нос, челюсть и пару ребер, а потом раскаялся и подарил остров с лагуной…

– Зачем тебе остров, Дрюпинг? – спросил я. – Да еще и с лагуной?

– А… – Дрюпин махнул рукой. – Зачем остров без лагуны?

В этом была логика.

Тем временем Ван Холл успокоился, похлопал Седого по плечу и пошагал ко входу в блок. Больше он не останавливался.

Экранолет «Бурелом» повисел еще несколько времени, потом затих и осел в озеро, отчего на берег набежала волна, а из вод показались усталые аквалангисты.

– Теперь что делать будем? – спросил Дрюпин. – Они в пятый корпус, наверное, отправились. Туда не попасть, хоть тресни, ты же знаешь…

– Знаю, – сказал я. – Поэтому мы ничего делать не будем. Посидим, подумаем немного. А потом по домам. Этот дурик расправится с яичницей, а потом займется нами. Время еще есть. Кстати, где Сирень? Мы хотели отбеседовать…

– Не знаю. Я звал ее…

– Она нож, наверное, точит.

– Зачем?

– В одной только Англии жены убивают около шестидесяти мужей в год.

– А я тут при чем?

– Да так, ни при чем, конечно…

Я сделал вид, что задумался, и задумывался, наверное, минут несколько. Потом посмотрел на Дрюпина так внимательно-внимательно. И говорю:

– Слушай, Дрюпин, а эта дура случайно не барабанит?

– Нет, что ты! – Дрюпин даже отодвинулся от меня.

– А откуда ты знаешь?

– Я не знаю. Но зачем ей барабанить?

– Мало ли? Может, ее сюда только с этим условием и взяли. Может, ей за это дополнительный паек полагается. Сначала ведь были мы с тобой, а потом она появилась. Зачем?

– Для усиления…

– Чего тут усиливать? Нечего.

– Ну, все равно. Не думаю…

– А ты, Дрюпин, думай. Думай.

Дрюпин почесал голову.

Я усмехнулся и сказал:

– Дрюпинг, я ведь тоже не тупой. Если бы ты был тупой, я не стал бы у тебя про все это спрашивать. Потому что если бы ты был тупой, то ты наверняка разболтал бы про наш разговор Седому. Так ведь?

– Ну, так… – согласился Дрюпин. – А откуда ты знаешь, что я не побегу к Седому?

– Потому что ты, Дрюпинг, не тупой. Ты же сам понимаешь, что они – это они. И что на нас им плевать. Вот так.

Я плюнул.

– На нас всем плевать. Нас бросили, мы не нужны…

Ну понесло немного, бывает со мной.

– А откуда мне знать, что ты сам не барабанишь Седому? – остановил меня Дрюпин.

– Ниоткуда, – кивнул я. – В этом наша слабость. Мы не можем доверять друг другу, этим они и пользуются.

Дрюпин пожал плечами.

– Ты вот думаешь, для чего нас тут готовят? – спросил он.

– Не знаю. Только таких волков красных не бывает. Это я могу тебе точно сказать. С высокой долей вероятности.

– Ван Холл мог чего угодно понапридумывать… Знаешь, какие у него лаборатории? Красные волки, синие, зеленые, какие хочешь…

– Это верно, Дрюпин. И я давно хотел с тобой поговорить серьезно, как гуманоид с гуманоидом. С тобой и с этой метелкой, хотя она и не достойна слова моего. Надо все-таки встретиться втроем. Чем быстрее, тем лучше.

– К чему спешка?

– Не знаю. Но мне кажется, что скоро что-то случится. Эта ночная история, Ван прилетел… Зашевелилось что-то…

– Что?

Если бы знать что.

Как-то стремовато мне было в последнее время. И предчувствия к тому же. Я всегда чувствовал беду. Собаки, тюлени, пальмовые воры всегда предчувствуют наступление цунами. И я с ними солидарен. Бессонница. Страхи. Предчувствия. Но тут и особых предчувствий не надо было. Здесь, на базе что-то готовилось.

В этом я убедился этим же вечером, в брифинг-зале.

Через три часа после прибытия Ван Холла состоялся разбор полетов № 2. С лютней.

– Болван! – орал Ван Холл, потрясая инструментом. – Я тебе что велел?! Чтобы ты мне состряпал чудовище! Чтобы это было… чтобы это была… Техник, голограмму!

С потолка ударил синий луч, над полом возникло странное существо.

Да, оно отдаленно напоминало собаку. Только здоровую, наверное, почти в мой рост в холке. Железную. С шипастым гребнем на спине, с мордой, утыканной треугольными металлическими пластинами, с фасеточными глазами и страшными, как у ископаемого ленивца, когтями. Такая собачка одной лапой могла перебить спину льву. А может, даже и слону. Зверский пес.

– Вот что ты должен был сделать! – Ван Холл тыкал пальцами в голограммную собачью морду. – Вот! Это монстр! Монстр! А ты мне сделал какую-то малявку!

– Это не малявка… – оправдывался Дрюпин. – Функциональная наполненность устройства…

– Ма-алчать! – топал ногой Ван Холл. – Почему приходится работать с такими дураками?!!

– Давление челюстей… – бормотал Дрюпин. – Циркулярная пила под нижней челюстью, правда, еще не до конца смонтирована, я могу показать…

Дрюпин тыкал указкой в стоящего на табуретке Сима. Сим был бездвижен и безопасен. Он не устраивал Ван Холла в таком масштабе, а если бы он узнал, что пес еще совершенно безбашенный, то, наверное, Дрюпину досталось бы лютней.

А так Ван Холл обломал лютню о голову своего японца. В этот раз гнев триллионера был так силен, что японец от удара просел и не встал. Седой вздрогнул. Дрюпин стал бледнее мороженого. Сирень, напротив, покраснела от гнева. В последнее время я стал подозревать, что Сирень из породы правдолюбцев и справедливозащитников. Есть такие еще, особенно среди девчонок. На каждые двадцать девчонок – одна правдолюбка в обязательном порядке.

Однако у нее хватило ума не сделать Ван Холлу замечание. Конечно, бить ее лютней он бы не стал, но Седому могло вполне и перепасть. А Седой потом бы отыгрался на нас. На ней бы не отыгрался, а на нас запросто.

Сломав лютню, Ван Холл успокоился.

– Что он умеет? – спросил Ван Холл и брезгливо ткнул в Сима пальцем.

– Все! – нагло соврал Дрюпин. – Ну, почти все. Вы понимаете, в последнее время меня перекинули на дизайн парашюта, и я не смог…

– Понятно, – кивнул Ван Холл. – Демонтировать.

Это он сказал уже Седому.

В брифинг-зале повисла тишина. Тишина. Голографическое изображение металлического чудовища посредине зала, недоделанный кибернетический пес на табуретке, сумасшедший триллионер, только что разбивший лютню о голову своего холуя, Сирень – мать Тереза Калькуттская в молодости, ну и я, скромный и циничный, как мастер спорта по борьбе сумо.

– Кого демонтировать? – почти шепотом спросил Седой.

– Ну, не мальчишку же! – застонал Ван Холл. – Эту железяку! Эту железяку демонтируй!

– Я все исправлю! – пискнул Дрюпин. – Он заработает…

– Лютню мне, лютню!

Японец подобострастно подал Ван Холлу очередную лютню. Запас лютен у Ван Холла был воистину неисчерпаем. Но в этот раз Ван Холл не стал сокрушать музыкальный инструмент о чердаки окружающих его идиотов. Он неожиданно уселся на пол и принялся наигрывать на этой древнефранцузской балалайке удивительно тоскливую мелодию. От этой мелодии у меня даже как-то защемило сердце, засбоил митральный клапан, и я подумал, что надо беречь себя.

А то так никогда и не увижу я Мачу Пикчу, Город Выше Облаков, не узнаю имя свое.

Дрюпин бормотал, что он все исправит, что через месяц подготовит нужное чудовище, с нужным масштабом, а Сим просто модель, все сначала надо строить в маленьком варианте…

Но Ван Холл сказал, что так никаких денег не напасешься, после чего велел все-таки разобрать Сима и сдать ценные запчасти на склад.

Дрюпин умолял.

Не помогло.

На этом брифинг закончился. О наших приключениях с красным волком не было сказано ничего. И тем не менее предчувствие наползающих проблем не покидало меня. Оно даже усилилось. Я чувствую беду затылком, я говорил.

Дрюпин рыдал целую ночь, почему-то я слышал его стенания даже в своей комнате. Утром пришел Седой и сказал, что так и быть, он договорился, разбирать Сима пока не надо, однако необходимо его как следует приструнить. В противном случае Ван Холл его дезинтегрирует.

Дрюпин был термоядерно осчастливлен. Сидел на полу, гладил Сима по голове. Приговаривал, что, мол, какая хорошая собачка, побила плохих змеек, а ничего, плохие змейки сами виноваты, нефиг ползать под ногами, любой из себя выйдет, когда у него ползают туда-сюда под ногами…

Даже эта брукезия, Сирень, и та не выдержала подобного зрелища.

Кстати о Сирени. Так, напоследок.

Сирень.

Сирень-Сирень.

Девчонка. Тундра. Даже хуже. Вечная мерзлота. Ледниковый период. Вмерзшие в лед шерстистые носороги с глупыми глазами, что тут еще можно сказать?

Глава 7. Как я убил скороходов

Заглянул к Дрюпину поболтать, застал Дрюпина за странным занятием.

Дрюпин лежал на койке, подняв на стену ноги, уставив в потолок свои неприличные ступни. На кривые дрюпинские мизинцы были наброшены петли из толстых медицинских резинок. Концы резинок закреплялись вбитыми в стену гвоздями. Дрюпин двигал мизинцы в сторону, резинки растягивались. Дрюпин пыхтел.

Он качал мизинцы.

Это было довольно странно. Тренировки Дрюпин не любил, в спортзал заглядывал редко, подтянуться мог раз двенадцать от силы. И вдруг такая спортивная активность.

Заметив меня, Дрюпин кивнул, но от занятий не отступил, наоборот, приналег на них с удвоенным энтузиазмом. Его механическое чудовище сидело рядом на тумбочке, наблюдало за экзерсисами своего властелина с ровным электронным интересом.

Я устроился в кресле и спросил:

– Мизинцы качаешь?

– Человек должен быть гармонично развит, – ответствовал Дрюпин. – У некоторых бицепсы рубашку рвут, а в мозгу вакуум бродит.

– Зачем тебе накачанные мизинцы?

– Тебе не понять, – надменно ответил Дрюпин.

Он вытащил пальцы из своего тренажера, перекувырнулся и встал на ноги.

– Смотри!

И Дрюпин принялся с гордостью шевелить своими пальцами.

Пальцы у него шевелились и впрямь знатно, с широкой амплитудой, я, например, так не мог.

– Волосато, – сказал я. – Но какая в этом практическая цель?

– Ты вряд ли поймешь художника, – выдал Дрюпин. – В тебе нет…

– Ты что, картины ими рисовать собираешься?

Я представил. Дрюпин лежит на диване, растопырив перепачканные красками ножные пальцы. Правой ногой рисует «Утро в сосновом лесу», левой «Купание красного коня». Ценители тонкой живописи толпятся в прихожей, хрустя чековыми книжками. Сальвадор Дали похохатывает в гробу, являя миру татуировку в виде надписи: «Щедра дураками Русь-матушка»

– Дрюпинг, зачем ты все-таки тренируешь мизинцы?

Дрюпин сделал задумчивое лицо, будто прикидывал по-быстрому, выдать мне эту страшную тайну или все-таки унести ее в могилу. Подумав немножко, он все-таки раскололся.

– Пальцы я тренирую для скороходов, – выложил он.

– Для чего?

– Для скороходов.

– Для сапог, что ли?

– Угу, – кивнул Дрюпин. – Для них. Ты же знаешь, я их усовершенствовал. Сегодня из лаборатории поднял.

Дрюпин открыл дверцу шкафа и вытащил коробку с сапогами. Вообще, сапогами их было можно назвать только с большой долей условности. От настоящих сапог у скороходов сохранилась лишь подошва. Толстая, резиново-металлическая подошва. К подошве крепились мощные толкательные рычаги, такие же толстые тяги, резервуары с топливом, еще что-то техническое. Нелепое сооружение, громоздкое на первый взгляд, но с его помощью можно легко обогнать мопед. И запрыгнуть на двухметровую высоту.

Дрюпин напялил сапоги и, пыхтя, затянул ремни.

– Для того чтобы активировать сапоги, теперь не надо нагибаться и нажимать на кнопку. Легким движением мизинца…

Сапоги не включались. Дрюпин морщился и пыхтел, видимо, вовсю работал мизинцем.

Сапоги не срабатывали.

– Все вы так, – грустно сказал я. – Говорите, что изобрели вечный двигатель, а получается обычная картофелечистка… Я хотел с тобой все ж таки обсудить…

Дрюпин рыкнул, присел, выплюнул отвертку и стал ковыряться в правом скороходе.

– Иди, Джеки, тренируйся, – посоветовал я. – Ты недостаточно утруждал себя занятиями…

– Сейчас я… Ага!

В сапогах щелкнуло, и из носков выскочили два длинных ножа. Судя по тонким треугольным узорам на лезвии, это был супербулат. Перекристаллизованная сверхуглеродистая сталь, так, кажется. Такой ножик при должном усилии может разрубить рельсу узкоколейки. Опасная вещь. У меня самого такой есть. За голенищем.

– Это бонус. – Дрюпин подмигнул. – Я и тебе, кстати, сделал.

– Это какой палец? – спросил я.

– Второй… То есть левый. Сейчас еще правый попробую. Ага…

Сапоги лязгнули, подбросили Дрюпина вверх и мощно приложили его об потолок.

– Ай! – визгнул Дрюпин.

Я отпрыгнул в сторону.

– Ой! – визгнул Дрюпин и шлепнулся на пол.

Сапоги не унимались, они дергались и дергались, совершали шагательные движения. Дрюпина таскало по комнате, он переворачивал мелкую мебель и непристойно ругался. Ножи из супербулата рубили все, что встречалось на их пути, я запрыгнул на подоконник, в недосягаемость.

– Ножи спрячь! – крикнул я этому придурку.

Но то ли мизинцы у него заклинило, то ли заклинило сами сапоги, прервать свое разрушительное движение Дрюпин не мог.

– Останови их! – орал Дрюпин. – Останови, зараза!

Я собрался было это уже сделать, но для начала надо было выдать что-нибудь приличное и подобающее случаю. Я подумал и сказал:

– Уважаемые посетители музея вселенского кретинизма! Сейчас вы можете наблюдать душераздирающую по своему драматизму сцену! Иванушка-дурачок борется с собственными сапогами-скороходами, которые в свою очередь борются за независимость от деспотичного имбицила!

– Помоги! – пискнул Дрюпин. – Они меня сейчас расшибут!

Сапоги неожиданно дернулись особенно мощно, и Дрюпина снова подбросило. Он быстро перевернулся в воздухе и врубился своими суперножами в потолочное перекрытие. Сапоги отключились.

Дрюпин повис вниз головой.

– Отлично, – сказал я. – Дрюпинг, я явился к тебе, чтобы серьезно поговорить. Ты один?

– Нет! С хором кавалеристов!

– Я так и думал. Вот что я хочу тебе сказать…

– Сними меня, – угрюмо попросил Дрюпин.

– Тебя как, в профиль или анфас снять?

– Сними меня с потолка!

– Давай сначала поговорим…

– Я ни о чем не буду говорить в подвешенном состоянии! – Дрюпин рванулся, из карманов на пол посыпались гайки, отвертки, мелкий технический инструментарий.

Даже ватерпас.

– Напротив, Дрюпин, в таком состоянии только и следует говорить. Кровь приливает к мозгу…

– Заткнись и сними меня быстренько!

Я поднял с пола надфиль и стал аккуратно подтачивать ногти. Дрюпин злобно молчал.

– Дрюпин, я рассказывал тебе про то, как меня воспитали собаки динго? – спросил я через минуту. – Они воспитали меня в условиях сурового дарвинизма, в обстановке тотальной безжалостности…

Дрюпин злобно в меня плюнул, что глубоко меня оскорбило. Я взял кусок проволоки, взял тренировочную резинку, за три минуты изготовил рогатку и принялся расстреливать технического гения мелкими болтиками.

Дрюпин ойкал, но был стоек минут пять, не меньше. После того, как я в седьмой раз попал ему в ухо, Дрюпин согласился со мной беседовать.

– Чего ты хотел? – спросил он.

– Зачем мы здесь, Дрюпин?

– Тупой вопрос.

– Наоборот. Нас учат стрелять, сражаться, даже с акулами учат драться. Зачем все это надо?

Дрюпин задумался.

– Ну, чего тут удивительного? – Дрюпин попытался отстегнуть себя от ботинок. – Количество горячих точек растет, спецназовцев требуется все больше и больше, суворовские училища не справляются с нагрузкой…

– Но нас тут всего трое, – возразил я. – Кому нужно так мало спецназовцев?

– А может, таких баз по всей стране полно? Может, они в каждой области есть? Мы же не знаем.

– Не. Нет таких баз. Несколько таких баз не потянул бы даже Ван Холл. Я думаю, что все дело в той установке, что монтируют в пятом блоке… И та ночная стрельба…

Сапоги неожиданно ожили, Дрюпин принялся извиваться. Сапоги дрыгались, вспарывая потолок. С пола это выглядело довольно комично, было похоже, будто Дрюпин исполняет на потолке странный паралитический танец.

Я огляделся в поисках камеры (запечатлеть чтобы), однако камеру найти не успел, поскольку Дрюпин обрушился вниз. На собственную кровать. Дрюпина кровать выдержала, дрюпинских сапог нет. Сапоги рассекли спинку и застряли в пружинах.

– Помоги же! – воззвал в очередной раз Дрюпин.

– Скажи «я баран».

– Ты баран! – рявкнул Дрюпин.

– Пойду я домой, – зевнул я. – Или лучше к Сирени. Почитаем вслух стихи советских поэтов…

– Ладно! – сломался Дрюпин. – Я баран!

Я вытащил из-за голенища собственный супербулат. Посоветовал:

– Не дергайся, гиперактивный, а то ноги отрежу, в баню будешь на руках ходить.

– Это не я дергаюсь, это они дергаются! – пожаловался Дрюпин.

Я шагнул к Дрюпину, медленно вращая кинжал между пальцами.

– Умоляю тебя, будь осторожен! – воззвал Дрюпин.

– Обязательно буду, – сказал я.

Потом я прыгнул на кровать и в духе воспитанной во мне уже неоднократно упоминавшейся тотальной безжалостности и естественного отбора подрезал сапогам топливопроводы.

Сначала на правом, затем на левом.

Сапоги замерли.

Дрюпин выбрался из пружин и сел, отряхивая с плеч синтетический гагачий пух.

– Я только что прикончил сапоги-скороходы, – вздохнул я. – Это нанесло мне душевную рану, между прочим.

– Сходи к Йодлю, и тебе быстро полегчает, – буркнул Дрюпин. – Он проведет душевное кондиционирование, вправит мозговые суставы, все как надо…

– Я уже ходил в этом месяце, – сказал я. – Мне сказали, что я шизофреник. Мне и раньше, между прочим, говорили…

– Тут все шизофреники. – Дрюпин разглядывал перерезанные топливопроводы. – Знаешь Клода из лаборатории С? С ним припадок на неделе сделался. Напал на своего приятеля с осциллографом, хотел убить, говорят… Сюда нешизофреников не берут.

– Почему?

– Потому что нормальные тут долго не выдерживают. А шизофреники ничего, терпят. Спрячь лучше нож, прирежешь меня еще. А я обещал своей матушке дожить до ста лет.

– Чего ты гонишь, Дрюпин, не было у тебя никогда никакой матушки. Это меня и беспокоит…

– Как это не было? – Дрюпин принялся расстегивать сапожные ремни. – А как же я тогда на свет появился?!

– Путем вульгарного клонирования.

– Ну хорошо, а кого клонировали-то? – Дрюпин сбросил сапог. – Кого-то же должны были клонировать?

– В твоем образовании пробелы, Дрюпин. Это оттого, что ты читаешь исключительно техническую литературу. Читай научпоп, Дрюпин.

– Зачем? – Дрюпин скинул второй сапог.

– Почерпнешь из него множество полезных сведений.

– Каких, например?

Дрюпин заглядывал в глубину своего сапога, будто собирался отыскать в нем, по крайней мере, смысл жизни.

– Разных. Вот ты, Дрюпин, например, знаешь, что геном человека и геном свиньи практически идентичен? Удали из генома человека несколько десятков хромосом – и получится свинья. Добавь к геному свиньи те же хромосомы – и получится человек разумный.

– Ты на что это намекаешь? – подозрительно спросил Дрюпин.

– Клонирование – неизведанная область, – сказал я. – Наука идет в ней медленно, почти что на ощупь. Иногда ученые путаются. Хотят, чтобы родилась цапля, а получается пакля. В таком разрезе.

Дрюпин начал краснеть от злобы. Он вообще часто краснел, это свойство всех лиц, близких к гениальности, – голова снабжается кровью лучше, чем у остальных индивидуумов, отсюда краснота. Шишки опять же на голове.

– Ну, хорошо. – Я спрятал нож за голенище. – Оставим наш научный диспут. Бог с ним, с клонированием…

– Действительно, – согласился Дрюпин. – Оставим клонирование. К тому же я отчетливо помню, как кто-то держал меня маленького на руках.

– Может, дефектолог…

– Не дефектолог, – посуровел Дрюпин. – И закроем эту тему, меня сейчас другое интересует.

Дрюпин принялся изучать другой свой сапог.

– Проникай в суть предмета, – посоветовал я. – Проникай в субстанцию… Меня, кстати, тоже другое интересует…

– С мощностью перегнул. – Дрюпин с обидой посмотрел на потолок. – И насчет топливопроводов надо тоже… подумать… Если каждый урод будет перерезать топливопроводы, то мы далеко не уедем…

Надо было оставить этого гада в его сапогах.

– Ты мощный тип, Дрюпин, – сказал я. – С аналитическим умом. Качать мизинцы – это поступок! Если бы Ахиллес качал пятки, он не пал бы так позорно от стрелы Париса.

– Оставь свою пыльную мифологию. – Дрюпин поднялся на ноги. – Этот инцидент показал, что нам всем еще надо много работать. Много и серьезно…

– Я хотел с тобой договорить, Дрюпин, в миллионный раз сообщаю.

– Договори.

Дрюпин нагнулся к своим пяткам и сделал глазами такое движение к потолку, что я все понял. Понял, что разговаривать здесь не стоит. Во всяком случае, на интересующие меня темы.

Как-то я раньше об этом совсем не думал. Вернее, думал, но не по полной.

Но о чем-то побеседовать было все-таки надо. Чтобы не вызывать подозрений.

Дрюпин улегся на койку, задрал ноги кверху, продел мизинцы в свои резинки и снова принялся тренироваться.

– Ты бы принял нормальное положение, Дрюпинг, разговор серьезный.

– Я же не ногами слушаю, – огрызнулся Дрюпин.

Спорить с Дрюпиным мне не хотелось. Дрюпин впал в борзоту, а еще недавно лебезил и пресмыкался, ну да ладно.

– Как ты думаешь, что за установку они монтируют? – спросил я. – Хотя ты ее не видел…

– Видел… – поморщился Дрюпин. – Видел один раз. Издали. Краем глаза и совсем-совсем издали.

– На что похожа?

– Не знаю. Ни на что не похожа. К тому же там не сама установка, там только генераторы. Сама установка я не знаю где. Скорее всего, в тайге. Силовые кабели идут туда. Генераторы необычные очень…

– Что они могут генерировать?

– Токи, – ответил Дрюпин. – Какие токи, не знаю. У меня есть одна идея…

– Так популяризируй же ее.

Дрюпин зашвырнул скороходы под кровать, как какие-нибудь обычные и заурядные кеды. Только грохочущие.

– Понимаешь, такие генераторы нужны для создания мощного электромагнитного поля. Ты про Филадельфийский эксперимент слыхал?

– Невидимка? – вспомнил я.

– Невидимка. Над этим еще Эйнштейн работал, рассчитывал математическую модель. Только он немножко ошибся и рассчитал не модель затенения. Он разработал модель перемещения. Они запустили генераторы, но крейсер, вместо того чтобы исчезнуть, переместился во времени. В будущее, на пятьдесят лет. Когда об этом узнал Эйнштейн, он сжег все материалы. Так, во всяком случае, ему казалось.

Дрюпин огляделся и перешел на шепот:

– Знаешь, во всех этих кругах, ну, типа научных, ходит упорный слух. Что Эйнштейн тогда уничтожил не все, только часть. И что правительства многих стран пытаются восстановить расчеты и повторить эксперимент. Мне кажется, Ван Холл…

– Строит собственную машину времени, – закончил я.

Дрюпин кивнул.

– Машина времени невозможна, – возразил я.

Во всяком случае, так меня учили. В приюте «Гнездышко Бурылина» на уроках физики говорили, что машины времени нет. Потом я кое-что читал, про странные смерчи, про бездонные пещеры. Про черное стекло. Черное стекло мне больше всего понравилось.

– А черное стекло есть? – спросил я у Дрюпина.

– Сказки, – поморщился Дрюпин. – Сцайенс фикшн. Я даже, кажется, книгу такую читал. Или брошюру. А, нет!

Дрюпин аж подпрыгнул от вспоминания.

– Ньютон этим занимался! – сказал он. – Ньютон экспериментировал с линзами и собирался найти такое стекло, в котором свет бы накапливался, ходил бы по кругу… Короче, все это сказки. Считалось, что с помощью черного стекла можно как раз построить машину времени… Помнишь, у Герберта Уэллса? У него машина состояла, кажется, из полированных медных полос и горного хрусталя и имела как бы размытые, нечеткие формы. Считается, что горный хрусталь – это в чем-то и есть черное стекло… Знаешь, последние работы в теоретической физике доказывают, что эта машина в принципе возможна. Вполне может быть, что Ван Холл выкупил разработки…

Дрюпин неожиданно хлопнул себя по лбу.

– Точно! Они строят машину времени!

– Почему ты так в этом уверен?

– Во-первых, из-за нас. Нас явно готовят к какой-то межвременной миссии. Особенно тебя. Ты умен, силен, коварен…

– Я еще маленький, – перебил я.

Дрюпин рассмеялся.

– На это и весь расчет. Ты маленький, значит, у тебя полно времени. Человек с твоими знаниями и умениями за сорок лет, а то и меньше может сколотить целую империю!

– И чего от меня нужно Ван Холлу? – Я как бы невзначай, одними глазами, оглядывал обиталище Дрюпина.

– Кто его знает, что ему нужно? Может, ему Механическая Рука Барбароссы нужна. Или Копье Судьбы. Или бильярдный кий из бедренной кости поэта Тредиаковского. Или он хочет узнать, где Атлантида спрятана. Тут трудно сказать. А может, ему просто бабло нужно! Тонны бабла! Золото инков!

– И как я ему это все бабло переправлю? – грустно спросил я. – Оттуда сюда?

– Легко!

Дрюпин широко взмахнул рукой, чуть не прибил меня на фиг.

– Легко! Смотри! Ты становишься пиратом. Подкарауливаешь караван, везущий золото инков из ограбленной Южной Америки! Затем прячешь его в условленном месте. А Ван Холл уже тут его откапывает.

Я с сомнением покачал головой.

– Почему нет? – спросил Дрюпин.

– Я что, дебил? Если я найду золото инков, я что, дурак, что ли, его закапывать? Я его себе оставлю. И вообще, сделаю так, что ни одного Ван Холла на земле не останется! Я всех Ван Холлов вырежу в двадцать седьмом колене.

Дрюпин задумался.

– Ван Холл что-нибудь придумает. Чтобы тебя заставить. Человек, у которого сидят в кармане все мировые правительства, заставит повиноваться себе одного засранца с завышенным самомнением.

Тут я, пожалуй, был с Дрюпиным согласен.

– Так что, мой добрый друг, тебе здорово повезло, – сказал Дрюпин. – Увидишь Чингисхана, Ивана Грозного. Петра Первого. Развлечешься. А то тут тоска такая.

– Сам бы и развлекся. Чего теряешься?

– Меня сразу убьют, а ты еще продержишься какое-то время. Не зря же тебя фехтованию учили?

– Ты мне надоел сегодня, Дрюпинг, – сказал я. – Пойду я.

– Иди-иди. Ты мне тоже надоел.

– Постой, Дрюпин. – Я остановился на пороге. – Если это машина времени, зачем тогда все эти красные волки?

Дрюпин на секунду растерялся. Но почти сразу нашелся:

– Это проще всего объяснить. Ты «Повесть временных лет» читал?

– В адаптированном варианте, – соврал я.

«Повесть временных лет» я почему-то не читал. А надо было бы прочитать.

– А я читал. Там, где я учился…

– А где ты учился, Дрюпин? Неужели в Пажеском корпусе?

– Без разницы, – не ответил Дрюпин. – Так вот, во всех этих старых летописях много разного рассказывают. В районе Киева водились львы, в районе Москвы леопарды. Даже о крокодилах что-то говорится. Так что, может быть, и красные волки там тоже были. Вот и готовят тебя… вернее, нас ко всяким неожиданностям.

– Обязательно. Всенепременно. Тренируйся, Джеки, тренируйся.

Я вернулся в свою комнату. Поиграл немного на перуанской флейте, покачал пресс. Достал из-под кровати свои скороходы.

Снял ботинки, поворочал мизинцами. Мизинцы у меня действительно были развиты небогато. Но тратить время на их тренировки мне совершенно не хотелось. Я поступил проще – взял да и намотал на мизинцы силиконовую ленту. Затем сплавил ее на зажигалке. Получились этакие коконы. Сунул ноги в скороходы. Пошевелил правым мизинцем.

Сапоги вжикнули и напряглись.

Пошевелил левым мизинцем.

Из-под подошв с лязгом выскочили черные лезвия из супербулата.

– Хорошо, – сказал я.

Включил на секунду радио. На Сатурне была самая мощная гроза за последние пятьдесят лет.

Я дезактивировал скороходы, поставил аудиодиск с шумом дождя и лег. Закрыл глаза.

И плыли передо мной сиреневые газовые просторы, над головой бесилась гроза, шел теплый водородный дождь.

Глава 8. Калинов мост, река Смородина, Russian Federation

Договорились встретиться на мостике.

В озеро впадал ручей с ледников Уральских гор, вода исключительной прозрачности, такая еще осталась, да. На дне лежали черные, похожие на головешки лошки, сегодня тоже почти везде уже безвозвратно вымершие, а здесь еще водившиеся. Лошок очень вкусен, особенно если его хорошо приготовить. Потушить в медленной сметане с огурцами, нафаршировать спелыми оливками, рецепт г-на Аксакова, того, что «Аленький цветочек» написал.

Через ручей был переброшен мостик в стиле russ, резной, как палисад в городе Вологда. Дороги никакой по мостику не наблюдалось. Это был абсолютно декоративный мостик, причуда Ван Холла, наверное.

Калинов мост, река Смородина, Russian Federation.

По берегу между высокими деревами ходила Сирень с лукошком и лыжной палкой. Она тыкала палкой между корнями дерев и разоряла беличьи запасы на зиму. В основном лесной орех фундук, иногда грибы, иногда сухие бронзовки. Придет зима, придут морозы, поголовье белок в наших местах здорово сократится, а еще говорят, что девочки существа по природе своей добрые и любят животных. Поглядите на Сирень, такая полоснет – недорого возьмет. Животных она не любит, она любит продукцию фирмы «Tesla Weapon Systems».

Механический пес Сим сидел на берегу, одним глазом наблюдал за стрекотучими синими стрекозами, другим угрюмо осматривал окрестности.

Дрюпин, жертва фармацевтической ошибки, помещался на мостике. Его ноги с хорошо тренированными мизинцами были опущены в воду. Хладные струи обтекали их, стремясь побыстрее влиться в не очень-то уж и далекий отсюда Северный Ледовитый.

– Дрюпин, ты имеешь понятие о диффузии в природе? – спросил я.

– В природе? В природе смутное…

– Если имеешь пусть даже смутное, то скажи, не грустно ли тебе осквернять своими немытыми конечностями светлые воды Ледовитого океана?

– Какого океана? – не понял Дрюпин. – При чем тут океан?

Сирень оставила беличьи закрома в покое, подошла к берегу и запулила палку в реку. У Сима сработали апортировочные инстинкты – он, не раздумывая своим кремниевым мозгом, прянул в воду и скрылся в пучине.

– Так при чем тут океан? – переспросил Дрюпин.

– Как это при чем? Ты слышал, что человек с каждым вдохом вдыхает одну молекулу из последнего выдоха Чингисхана? А сколько молекул не из последнего выдоха?!

Дрюпин промолчал.

– Вот так и твои ноги, Дрюпин. Все бактерии, которые снимает вода с твоих сомнительных в гигиеническом отношении конечностей, прямиком попадают в Северный Ледовитый океан.

– И что? – Дрюпин назло мне потер в воде пяткой о пятку, замутив кристальность струй.

– Как что? – возмутился я. – Я, может, дачу на Новой Земле хочу завести!

– Ну и заводи себе.

– Ты что, Дрюпин, не понимаешь, что ли? Я заведу дачу, выйду на берег, захочу искупаться – и окунусь во что? Окунусь в смыв из твоих пяток? Давай, завязывай с этим.

– Ты что, приперся сюда мне сказать про свою дачу? – скучно спросил Дрюпин.

– Нет, Дрюпин, я приперся с тобой серьезно поговорить. В очередной раз. То есть не в очередной раз, а наконец. И с этой…

Я кивнул в сторону Сирени:

– С дрессировщицей.

Сим из воды так и не появлялся.

– Дрюпин, – сказал я, – а она, между прочим, утопила любимую тобой собачку. Ты в курсах?

– Сима нельзя утопить, – сказал Дрюпин, и в словах его я услышал гордость изобретателя. – Он непотопляемый.

– Дредноут, значит. Отлично. Так или не так, зови эту укротительницу сюда. Будем иметь беседу.

– Эй, Сирень, – позвал Дрюпин. – Иди сюда, пожалуйста. Нам надо поговорить.

Сирень направилась к нам.

– Как быть с погодой… – Я указал глазами в небо.

– Погода сегодня будет отличная. – Дрюпин достал из кармана свою очередную коробочку и принялся над ней колдовать.

Он вытянул из коробочки четыре длинные алюминиевые антеннки. Нажал на кнопку – чего еще делать? Антеннки мелко завибрировали.

– Все, – сказал Дрюпин. – Можно разговаривать.

Я кивнул в сторону опушки.

– Не бойся, – подмигнул Дрюпин. – По губам не прочитают.

– Почему это?

– Усовершенствовал глушилку. Теперь она создает этакое легкое электромерцание вокруг. Если пытаться разглядывать нас, к примеру, в бинокль, то будет видно, как через… через смещение такое. То же самое, если через видео записывать. Абсолютная аудиовидеозащита. Я вообще-то сначала хотел общемаскировочный костюм разработать, но Ван Холл не дал материалов, жмот миллионерский…

– Дрюпин, – сказал я. – Помнишь, я тебе говорил, что как-то раз Ван Холл прилетал вместе с каким-то парнем? Ну, месяца с четыре, наверное…

– Ну, помню, – кивнул Дрюпин. – Чего-то говорил…

– Тот парень, он на меня не похож?

Дрюпин расхохотался.

– Нет, – сказал он. – Совершенно. Кстати, меня Йодль тут вызвал. О тебе расспрашивал…

– И что он обо мне расспрашивал?

– Так, разное. Расспрашивал о твоей адекватности…

– И что ты?

– Я сказал, что ты неадекватен. Что ты лунатик, псих и хотел меня убить. Правду сказал.

– А Йодль что?

– Ничего. Поставил крестик в записной книжке. Рекомендовал мне за тобой присматривать…

– Дрюпин, не отвлекай меня, пожалуйста. Мы говорили о другом. О том парне, который прилетал четыре месяца назад. С Ван Холлом. Прилетал он с этим мальчишкой, а улетел, между прочим, один. Мальчишка-то не улетел.

– Как это? – не понял Дрюпин.

– Так это.

Я снял ботинки и тоже сунул ноги в речку. Не одному же Дрюпину осквернять своими ногами незамутненность Баренцева моря!

– Так это, – повторил я. – Я прекрасно знаю, что никуда этот пацан с нашей базы не улетал. Он остался здесь. И я, лично, вижу только две возможности. Либо его где-то тут держат, либо его…

Я выстрелил в Дрюпина из указательного пальца. Дрюпин вздрогнул.

– Ты думаешь, они его убили?

– Или убили, или он в пятом блоке. Это точно не он ночью к тебе заходил?

– Точно, – выдохнул Дрюпин.

Я вытянул из бревна гвоздь, резко размахнулся и швырнул в воду. Люблю звук входящего в воду гвоздя.

Подошла Сирень.

– Глушилку включил? – спросила она.

– Ну, конечно. Все включено, как говорится. Можно начинать беседу. Вот наш уважаемый шеф и вождь говорит, что он видел, как Ван Холл привез сюда какого-то пацана…

– Я тоже видела, – сказала Сирень.

Какая наблюдательность. Сирень удивила меня в очередной раз.

– Один я, что ли, ничего не видел?

– Тебе надо самому имплантаты вставить, – усмехнулся я. – И глазные, и для других частей.

– Хватит, а? – попросил Дрюпин. – Мы что, собрались для того, чтобы опять поглумиться надо мной?

– Здоровый смех еще никому не вредил…

– Мне кажется, что его убили, – сказала Сирень.

– Как убили? – растерялся Дрюпин. – Вы что, серьезно?

Я достал из лукошка Сирени горсть орехов и принялся их чистить. Одновременно просвещая Дрюпина:

– Знаешь, Дрюпин, почти половина твоих изобретений направлена на то, чтобы так или иначе выводить из равновесия биологические системы. Говоря языком Пушкина, для того чтобы их убивать. Даже безобидные сапоги-скороходы ты превратил в маленькие машины смерти. У тебя талант, Дрюпин, талант смерти. После этого нечего проявлять чистоплюйство, ты не член Великого Курултая. И никогда им не станешь.

Дрюпин отвернулся.

– Не надо изображать Льва Толстого, Дрюпинг! – начал злиться я. – Не надо изображать, что ты не при делах! Ты вот думаешь, что обозначают буковки у тебя на рукаве?

– «РТ»? – Дрюпин посмотрел на плечо.

– Вот именно! «РТ»!

Дрюпин растерялся.

– Я всегда думал, что это означает Российская Таможня… или Российский Транспорт? Русское Топливо? Прикрытие какое-то…

Я хмыкнул:

– А цвет почему такой? Золотисто-черный?

– Цвет императорского штандарта… – неуверенно предположил Дрюпин.

– Я тоже так раньше думал. Только вот при чем тут императорский штандарт, ты сам прикинь? Каким боком мы относимся к императорскому дому?! Ты что, князь Потемкин?!

– Нет…

– То-то и оно. А цвет тебе ничего не напоминает? На мысли не наводит? Сочетание черного и золотого?

Дрюпин задумался. Думал не долго, все-таки мозги у него были выдающиеся. Ведь IQ его выше, чем у меня. Дрюпин чертовски умен, ему только сообразительности не хватает.

– Пчелы такой расцветки бывают, – сказал Дрюпин.

– Догадливый, – усмехнулся я. – Сирень, скажи этому гомункулюсу, что означает «РТ».

– Сам скажи, – огрызнулась Сирень.

– Это приказ, Сирень.

– Мы не на базе, тут ты не можешь приказывать.

– Хорошо, тогда я сам скажу. Буквы «РТ» означают «Philantus Triangulum». Это латынь. В переводе означает Пчелиный Волк. Знаешь, кто такой пчелиный волк?

Дрюпин отрицательно покачал головой.

– Это такая оса, она норки роет. Длинненькая такая, может, видел? Они и здесь даже есть, эти волки.

Длинненькую осу Дрюпин не видел.

– Объясняю популярно. Эта оса живет сама по себе вблизи ульев пчел-медоносов. Сама она мед не собирает, поскольку ей влом. Она подстерегает рабочих пчел, набрасывается на них и вонзает жало в голову.

Дрюпин поморщился.

– После чего тащит мертвую пчелу в нору на корм личинкам. И сама тоже питается. Выжимает из пчелы мед и ест. Вот теперь и думай, чем могут заниматься в проекте с таким замысловатым названием? Вряд ли разведением ромашек.

Дрюпин скис. Сирень была совершенно равнодушна. Сим из вод не показывался, спокойны были воды.

– Не знаю, Дрюпин. – Я пожал плечами. – Может быть, его и не убили, того парня. Может, он до сих пор в пятом блоке. Ты там был хоть раз?

– Не был… – помотал головой Дрюпин. – Сам же знаешь…

Дрюпин отвернулся, и я понял, что он врет. Дрюпин тоже понял, что я понял.

– Ну, был, был. Только там ничего интересного нет. Такие же комнаты, как у нас, вот и все. У них в главный вентилятор крыса забралась, а механик ногу сломал.

– Пройти туда можно?

– Нет, – однозначно ответил Дрюпин.

– Сенсоры?

– Хуже. Там после входа сразу начинается коридор. Почти тридцать метров. А над коридором танки с клей-бетоном. Старая схема. Если нет допуска, срабатывает сброс. Через клей-бетон не прорваться никак вообще, ты же знаешь…

– Отключи сброс, Дрюпин. Ты же технический гений. Влезь в базу данных…

Дрюпин ехидно рассмеялся:

– Это только в кинах можно влезть в управление ядерной ракетой! – Дрюпин плюнул в воду. – Если все было бы так просто, то уже давно ядерная война бы сделалась. Нельзя отключить сброс.

Я задумался.

– Может, ты чего скажешь? – спросил я Сирень.

– Надо проверить пятый блок, – сказала Сирень.

– Надо проверить, – сказал я. – Надо проверить пятый блок.

– Пчелиный волк… – вздохнул Дрюпин и снова пошевелил пальцами в воде.

– Что, пальцы болят? – заботливо спросил я. – Перекачал небось?

– Голова болит.

– Голову перекачал? Тут надо осторожнее…

– Существует какая-нибудь возможность проникнуть туда? – спросила Сирень. – Ну, дистанционно?

По воде пошли круги, затем показалась блестящая голова. Это был Сим. Вокруг морды у него была обмотана лыжная палка, спина покрыта длинными водорослями, а в обрубок хвоста вцепился большущий рак.

– Надо думать, – сказал Дрюпин. – Я должен хорошенько подумать…

– Правильно, – согласно кивнул я. – Ты подумай, а мы с Сиренью вечерком к тебе придем. Я недавно склеил «Монополию», поиграем на жалованье, у меня его что-то много скопилось. А пока я двину. Зайду в медпункт, пусть этот живодер выпишет мне витамины. А вы тут не засиживайтесь, атмосфера над нами очень тонкая, много вредных излучений. Могут волосы выпасть. Как у Седого.

И я отправился на тренировку к Варгасу. Потренировался, пообедал, еще потренировался, потом сделал ланч – хлеб с толстенным куском курицы, короче, все, как обычно.

Часов в семь я вернулся в свою комнату, улегся на кровать и лежал в неподвижности почти час, потому что хотелось.

Ни о чем не думал.

Вечером в мою дверь раздался стук, тук-тук. Я был несколько удивлен, обычно в двери стучать у нас на базе не принято. У нас на базе принято вламываться. Не потому что демократия, а потому что хамы. Хамье, хамлоиды, ну, да ладно, пусть живут себе, мышки-норушки.

Постучали снова.

– Войдите! – крикнул я.

Дверь отворилась, и вошла Сирень. У Сирени было такое встревоженное выражение лица, что я просто обязан был над ней немножечко подшутить.

– Я голый! – завизжал я. – Отвернись!

Сирень зажмурилась и шарахнулась на ощупь из моей комнаты, наткнулась на дверь, стукнулась лбом, нелепо хлопнулась на пол. Продолжая закрывать глаза.

– Какая распущенность нравов! – негодующе сказал я. – Вламываться к мальчикам, когда они в душе! Тебя этому бабушка учила?

– Нет, конечно! – ойкнула Сирень. – Я и не думала. Честно! Я… я…

Сирень покраснела, причем до самой красной степени покраснения.

– Все! – Я всхлипнул. – Все!

– Извини, пожалуйста. – Я с удовольствием отметил, что впервые голос у Сирени дрогнул. – Извини, я не хотела…

– Не хотела, не хотела, – запричитал я капризным голосом. – А что мне теперь делать? Что?

– Как что? – не понимала Сирень.

– Ты что, не понимаешь? Пять лет назад я поклялся на томике Аполлинера в любви и вечной преданности Анастасии Цымбалюк! Поклялся своими ногтями, что буду хранить ей верность! А теперь? Теперь все!

– Что все?

– Теперь ты, как порядочная девушка, должна на мне жениться. То есть замуж должна выйти.

Сирень все еще сидела на полу. Прикрывала руками глаза. Это было восхитительно, я пожалел, что под рукой нет фотоаппарата. Поскольку зрелище достойно затвора фотохудожника. На полу сидит симпа… на полу сидит растерянная девчонка, закрывающая глаза ладошками, на правом боку у нее пятидесятизарядная «Тесла-С», на левом две гранаты.

– Да-с, мадемуазель, теперь ты, как честная девушка, обязана выйти за меня замуж.

– Как это? – окончательно оторопела Сирень.

– Так это. Через две недели свадьба. С моей стороны свидетелем будет Седой, ты можешь пригласить Дрюпина. Посидим по-хорошему, по-семейному…

Сирень попробовала было отнять от лица ладошки, но я рявкнул:

– Я еще не одет!

Я помучил ее еще немного, потом сказал:

– Ладно, можешь встать.

Сирень встала. По ее щекам еще бродили архипелаги красноты, это было пикантно.

– Я это… – начала она.

– Ты хочешь извиниться передо мной и Екатериной Цымбалюк? – злобно спросил я.

– Ты же говорил – Анастасией… Опять придуриваешься?!!!

Сирень снова покраснела. Только от злобы.

Я счастливо расхохотался. Сирень шагнула ко мне, сжимая свои смертоносные кулачки.

– Спокойно, Гертруда. – Я остановил Сирень. – Не бей меня, я тебе пригожусь. Как настоящий джентльмен я освобождаю тебя от твоего слова. Можешь не выходить за меня замуж, выходи за своего Дрюпина. Да, он лучше меня…

– Хватит, – строго сказала Сирень. – У меня серьезная информация.

– Говори. – Я тоже стал серьезен, серьезен, как Джомолунгма.

Сирень подошла ко мне поближе и протянула руку. Сначала я не понял, но Сирень моргнула, и я догадался. И подивился ее хитрости.

Азбука Морзе. Сирень прекрасно знала, что нас прослушивают, просматривают и, наверное, прощупывают какими-нибудь там Г-лучами. Поэтому она сжала мою ладонь и мелкими движениями передала.

Сорок минут назад из «Бурелома» вывели мальчика и проводили в пятый блок.

Вот так.

Вслух же, чтобы не привлекать внимания, Сирень сказала следующее:

– У меня к тебе серьезная информация.

– Ван Холл подавился морским ежом?

– Нет. Мне кажется, Дрюпин сошел с ума.

Зря они обучили нас азбуке Морзе, зря.

– В чем это проявляется? Если в том, что он бьется головой об стену, то в этом нет ничего необычного…

– Если бы, – вздохнула Сирень. – Дело гораздо хуже. Дрюпин решил работать над железной рукой…

– Ему обычной руки уже не хватает, – сказал я. – Подавай ему железную…

– Ты не дал мне договорить. Ладно бы, если он просто хотел представить себе железную руку. Все еще хуже. Он стал считать себя воплощением Фридриха Барбароссы.

– Кого?!

Забавно. Оказалось, что Сирень девочка не только умная, но еще и с юмором.

– Фридриха Барбароссы, – повторила Сирень. – Императора Священной Римской империи.

– Он же вроде утонул?

– Утонуть-то утонул… Но наш Дрюпин недавно прочитал одну историческую книжку, там приводилась одна немецкая легенда. Будто Фридрих Барбаросса не утонул, а просто спит на дне реки, поджидая урочного часа. И вот Дрюпин решил, что воплощение Фридриха – это он. Может, поговоришь с ним?

– Поговорю. – Я зевнул. – Конечно, завтра поговорю…

– Надо сегодня. А вдруг с ним заскок сделается?

– Ну, пошли. Окажем срочную психологическую помощь нашему безмозглому другу.

И мы отправились к Дрюпину.

Дрюпин открыл дверь, взволнованный такой.

– Проходите, – прошипел. – Проходите, глушилка включена.

Мы прошли. Уселись на диван. Дрюпин забрался в койку.

– Час назад с «Бурелома» вывели…

– Вывели? – уточнил я. – Как вывели? В наручниках? В кандалах?

– Нет, конечно, не в кандалах. Просто. Просто он вышел, а рядом с ним эти самураи.

– Как он выглядел?

Сирень пожала плечами.

– Нормально выглядел. То есть если ты хочешь узнать, были ли следы пыток, так нет. Но это ведь и не важно…

– Это важно, – перебил я. – Сколько ему лет?

– Лет четырнадцать, не меньше. Может, больше. Японцы проводили его до пятого блока. И все.

Мы молчали.

– Откуда он? – Дрюпин зачесал подбородок. – Откуда этот парень? Ван Холл никуда ведь не улетал? «Бурелом» стоял на приколе…

– Это ни о чем не говорит, – сказал я. – Экраноплан большой, в него хоть двадцать человек влезут. Так что пленник мог легко все это время содержаться на «Буреломе». Без напряга. Может, там даже походная тюрьма есть, мы же там не были.

Дрюпин промолчал.

– Тут готовится что-то… – сказал я. – Что-то нехорошее. Я чувствую. Что это за установка? Вы знаете, какие слухи ходят про это место?

– Какие? – насторожился Дрюпин.

– Тупые слухи, – усмехнулась Сирень. – Что установка открывает портал в ад.

Дрюпин побледнел.

– В ад? – спросил он шепотом.

– В ад, в ад, – подтвердила Сирень. – Ван Холл хочет устроить конец света. Но не простой. Не обычный конец света. Без атомных бомбардировок, без вирусов, без всей этой дурацкой техники. Чтобы открылись врата ада и вышли из них твари…

– Понятно, – остановил ее Дрюпин. – Понятно. Не надо продолжать.

– Бред полный, – засмеялась Сирень. – Чепуха. Никакого ада нет. А установка… Про установку надо выяснить.

Она была права. Только не про установку выяснить, надо вообще выяснить. Про все надо выяснить. Все про все.

– Не знаю, как насчет установки, – сказал я. – Но вспомните красную тварь. Красная тварь – она точно из ада… Дрюпин, ад идет за тобой!

– Давайте не будем гадать, – предложила Сирень. – Давайте узнаем, что за парня привезли в пятый блок. А потом подумаем.

– Слушай, Сирень, – начал я медленно, – а помнишь ту ночь…

– Если ты хочешь спросить, похож ли был на тебя ночной гость, то ответить на этот вопрос я не смогу. Потому что не знаю. Я его не разглядела.

Не хочет про это говорить. А если не хочет – вряд ли что-то удастся вытянуть. Я переключился на Дрюпина:

– Дрюпин, знаешь, что Варгас мне рассказывал?

– Что?

– До нас он работал на Гаити. Там тоже была лаборатория, так там один ихний доктор построил аппарат для скрещивания людей и снежных барсов. И Варгас считает, что наша установка – не что иное, как регрессор.

– Чего? – не понял Дрюпин.

– Того, – передразнил я. – Установка, которая запускает эволюцию в обратную сторону. То есть. Помещают тебя под эту установку, ну, и поехало. Сначала ты превращаешься в неандертальца, затем ты превращаешься в обезьяну, затем в барсука, ну и так далее. Пока не становишься таким вот ящером с красной шерстью.

Дрюпин сидел с открытым ртом.

– Ты же видел этого ящера, – подмигнул я. – Он тебе никого не напомнил?

– Это все ерунда…

– Ерунда так ерунда. А вообще, Дрюпин, даю тебе день. Завтра ты должен придумать.

– Что придумать?

– Придумать, как пробраться в пятый блок. Придумай, а я пока пойду. Подвергну душу отдыху.

Я постучал Дрюпина кулаком в плечо, послал Сирени воздушный поцелуй и отправился в свои пенаты. Играл перед сном на флейте, составлял в уме перечень фруктов, которые можно легко купить на рынке Икитоса в это время года. Потом стал было снова придумывать имена, но вовремя вспомнил, что решил с этим завязать, и стал просто лежать и думать о будущей встрече со своими пращурами. Хорошо бы их посадить в регрессор, превратить в мопсов, а потом выводить гулять на поводках и в строгих ошейниках, а если не будут слушаться – лупить их хлыстом по пяткам.

Успокоившись этими мыслями, я уснул и спал мирно, безо всякой сновидческой рефлексии.

Но утром следующего дня проснулся в скверном настроении.

Ничего необычного в этом не было, я всегда просыпаюсь в скверном настроении, даже если сплю головой на восток и силовые линии проходят через мозг как положено, а не поперек.

Жизнь с утра тяжела, с утра мне бы съесть немецкого салата с ветчиной и кукурузой, но этого салата я не ем никогда. Потому, что у нас никто не знает, как его готовить. Как-то раз в «Гнездышко Бурылина» приехала делегация дружественных немцев. Дружественные немцы привезли нам хорошую, дорогую обувь, которой сносу нет, привезли крупную, но безвкусную германскую чернику, а один, его звали почему-то Кай, приготовил салат. Он назывался «Золото Рейна» – и это был самый вкусный салат, который я пробовал в жизни. В него входила кукуруза, ветчина, а названий других продуктов я не знал. Я хотел спросить у Кая рецепт, но немцы неожиданно уехали.

А в кулинарных справочниках этого салата не было. И поэтому с утра мне всегда хочется кого-то убить. Если бы чья-нибудь добрая душа поднесла мне с утра «Золото Рейна», я бы гораздо спокойнее относился к человечеству. Был бы гуманистом, честное слово.

Варгас уже ждал меня в тире, дул, как всегда, свой кактусовый сок, курил золотистые сигары, мечтал о жарком солнце юга. Мы постреляли немножко, Варгас убил меня четыре раза, я его ни одного. Потом почти два часа подряд я тупо стрелял по мишеням, поскольку в стрельбе главное – тренировка, кажется, я уже говорил.

После стрельбы Варгас раскрыл мне пару секретов. Я спросил, почему он не хранит секреты, тот ответил, что секреты – это не старые подштанники, хранить их нечего. Учитель и должен передавать ученику секреты. К тому же я напоминаю ему его самого в молодости, когда он еще не убил пятьсот человек, не считая негров и китайцев, и не разочаровался в жизни. Тогда он был молод, не курил и звали его не Варгас, а Жетулио Варгас, в честь президента Бразилии. А потом он первое имя отбросил, потому что оно звучало несерьезно, а с именами шутить нельзя, имя – серьезная вещь.

– Будешь выбирать имя – подумай много, – посоветовал Варгас.

Потом мы пообедали расстегаями с квасом, подремали, после чего Варгас отправился в тир дальше полировать свое смертоносное искусство, я же в гимнастический зал учиться боевому фехтованию.

Фехтование у нас преподавал один японец со сложным именем Инзицабуро Кобринуобокава, сокращенно Кобракава, мастер меча. Меня убили три раза, и пришло время развить не только мышцы, но еще и мозги. Я отправился в библиотеку, чтобы почитать старые умные книги. В библиотеке меня не убили ни разу, поскольку убийства в библиотеке не предусматривались.

Сразу после библиотеки шли занятия по подводному плаванью. В третьем корпусе здоровенный бассейн, в нем акулы с выдранными зубами, раз в три дня мне выдают нож и запускают в воду. Два часа я отбиваюсь от голодных акул, в этом мало веселого.

В тот день акулы со мной не справились, сказывались тренировки. Я прикончил штук пять, на шестой захлебнулся. Утонул.

Утопание – самая противная разновидность смерти. Потому что утопание – это по-настоящему. В перестрелке с Варгасом смерть являлась в виде синяков на тушке – бронежилет держит пулю, но не держит удар. Фехтовка с Кобракавой вообще не оставляла следов – бронежилеты крепкие, а супербулат использовать нельзя. Так что в утопании все как в жизни. Мерзко.

Я захлебнулся на шестой акуле. Слишком долго задерживал дыхание, эта тварь не давала мне всплыть. Затем рефлекторный вдох, я не успел добраться до поверхности, вода залила легкие, я отрубился.

Очнулся как полагается. Железный стол, лампа в рожу, изо рта торчит пластиковая трубка насоса. На тележке рядом с головой дефибриллятор. Доктор Йодль со стаканом.

– Поздравляю вас, – проныл он. – Седьмая клиническая смерть. Примите витамины, это помогает.

Йодль выдернул насос из моих легких, сунул мне в руки стакан и полотенце. Я выпил витаминов, вытер волосы, пожелал Йодлю самому утонуть пару раз для разнообразия, после чего отправился ужинать.

День закончился.

После ужина, который, кстати, не очень мне пошел – сказывалось очередное утопление, я отправился к Дрюпину.

Дрюпин не открывал. Пришлось минут пять пинать дверь, прежде чем этот недорезанный изобретатель соизволил высунуться.

– Это ты? – нелепо спросил он.

– Это Атомная Золушка, – злобно ответил я и втолкнул Дрюпина внутрь.

Дрюпин выглядел измученно. Глаза воспаленные, под ними чернота, старый павиан просто.

– Прими витамины, Дрюпин, – порекомендовал я. – Ты похож на выхухоль.

Дрюпин раскочегарил свою глушилку. В этот раз почему-то это заняло у него много времени. Так что мне пришлось просмотреть передачу про секреты мастерства производства красных шапочек из верблюжьей шерсти где-то на бескрайних просторах Аравийского полуострова. Шапочки мне понравились, я сам даже захотел себе такую шапочку.

– Дрюпинг, – позвал я, – ты мне можешь такую байду по Сети заказать?

– Могу, – не оборачиваясь, ответил Дрюпин. – Только все это бесполезно. Мы же не знаем, где мы. Куда тебе эту шапочку пришлют? Сюда только рассылки привозят и то только почтовые, а в них шапочка вряд ли будет…

Глушилка щелкнула, красный огонек зажегся.

– Наконец-то, – довольно сказал Дрюпин. – Светка сейчас подойдет…

– Кто? – не понял я. – Какая еще Светка?

– Сирень. Сирень, ее на самом деле зовут Света.

– Как это трогательно, – усмехнулся я. – Све… та. А Сирень ей гораздо больше идет.

– Почему это? – заинтересовался Дрюпин. – Что за имя такое – Сирень? Какой-то кустарник…

– Серозное ты существо, Дрюпин, – сказал я. – При чем тут вообще кустарник? Сирень – это по-древнегречески… А, что тебе объяснять. Тебя-то самого как? Ах, ну да, забыл, ты же у нас Витя Франкенштейнов…

– Меня зовут…

– Не надо! – крикнул я. – Не надо, Дрюпин, не порть впечатление. Я хочу, чтобы ты остался Дрюпиным навсегда. Дрюпин навсегда – это звучит.

Вообще-то я помнил, что Дрюпина зовут Валера.

– Как знаешь. А ты? Как тебя?

– Меня зовут Ночной Ветер, – ответил я. – Луч Звезды мне имя. Ну, что еще можно придумать попошлее? Могучий Бомбардир? Воин Света? Да, называй меня так. Воин Света. Или даже так. Воин Светы. В русле вновь открывшихся обстоятельств.

– Опять дуришь… – вздохнул Дрюпин.

– Я не дурю. Я пришел к тебе сделать инспекцион. Вчерась я дал тебе урок, готов ли он, готов ли он? Говоря короче, ты придумал?

Дрюпин кивнул.

– Демонстрируй.

– Давай подождем…

Но ждать нам не пришлось, в дверь постучали, и по стуку я легко опознал Сирень.

Дрюпин промычал что-то, дверь отворилась, Сирень вошла.

Как всегда. «Тесла», два ножа, две гранаты. Что за мерзкая привычка ходить везде с оружием?

– Заходи. – Дрюпин затащил Сирень в комнату и пристроил ее на диван.

– Наш юный друг Эдисон будет демонстрировать нам достижения своей шпионско-технической мысли. – пояснил я.

– Я так и подумала, – сказала Сирень.

– Давай, Дрюпинг, продай талант.

Дрюпин кивнул. Вставил в зубы электронный свисток, дунул. Свист был неслышимый, инфразвук, only for dog [15], у меня на ушах зашевелились волоски.

Из-под дивана выбрался Сим.

– И что? – спросил я. – Ты наконец присандалил своей дворняжке мозг? Но почему такая скрытность?

– Прячу его, – сказал Дрюпин. – Попадется под горячую руку этому… с лютней, разберет ведь. А он уникален. На самом деле уникален.

– Ближе к делу, – попросила Сирень. – Мне сегодня еще физикой заниматься.

– Какая похвальная усердность, – сказал я. – Дети! Посещайте занятия кружка «Юных киллеров»… пардон, «Юных физиков».

Дрюпин свистнул еще, и Сим с железным звуком запрыгнул на стол.

– Ты думаешь, он пройдет через клей-бетон? – спросил я. – Или просто решил продемонстрировать нам чудо кибернетической кинологии?

Дрюпин не ответил. Он закрепил Сима в тиски и принялся монтировать на спине устройство, напоминающее лафет для пушки. Я наблюдал. Работал Дрюпин хорошо. Вернее, отлично. Так быстро, что иногда я даже не замечал его рук. Со скоростью роботического конвейера. Гений.

Через десять минут устройство было готово. Дрюпин достал из кармана видеокамеру и укрепил ее на лафете.

– Интересная идея, – сказал я. – Ты оправдываешь мои ожидания, Дрюп. Ты очень, очень умный. Мозг не жмет?

– И как ты собираешься провести его в пятый блок? – спросила Сирень. – Вероятно, через… вентиляцию?

– Точно, Свет. А ну-ка, Сим, стоять.

Дрюпин высвободил пса из тисков и поместил его на пол. Подключил монитор. На экране появилось изображение. Я и Сирень. Глупое лицо. Не у меня, разумеется.

– Теперь посмотрим настройки. – Дрюпин начал работать дистанционным управлением.

Лафет мягко поворачивался вправо, влево, поворачивался назад, приподнимался и даже немного вытягивался вперед. Правда, при этом сам Сим несколько утрачивал равновесие. Качало его.

– Камера, конечно, слабенькая, да и люксов не хватает, – приговаривал Дрюпин. – Но подойдет, мы же не кино снимать собираемся…

– Что он у тебя болтается как пьяный? – спросила Сирень.

– Надо утяжелить конструкцию. – Дрюпин почесал подбородок и прицепил к брюху Сима дополнительную батарею.

– Не перегорит? – поинтересовался я.

– Перегорают китайские лампочки, – гордо ответил Дрюпин. – А это техника хай-энд, круче некуда. Сейчас и посмотрим…

Дрюпин забрался на стол, отвинтил решетку вентиляции, просунул руку.

– Подай, – попросил он. – Сима подай.

– Ты что, его прямо сейчас хочешь запустить? – насторожилась Сирень.

– А чего тянуть? Вентиляцию немцы делали, она простая, как овечьи какашки. Система единая, все блоки соединяет. Сейчас и опробуем.

Я осторожно поднял Сима. Дрюпин засунул его в вентиляцию. Затем устроился за столом.

– Ну, что, поехали? – Дрюпин усмехнулся, нажал на кнопку и отправил пса в путешествие по стальным кишкам базы.

Довольно долго на экране была одна чернота. Сим шагал по трубе, удаляясь в сторону пятого блока.

– У тебя схема есть? – спросил я. – Пятый блок не маленький, ты его весь день обследовать будешь. И ничего не найдешь.

– Я на него тепловизор мощный установил, – ответил Дрюпин. – Он определяет источники тепла. Так что мы будем проверять только нужные нам комнаты. Где есть люди.

– А как же уровни? – спросил я. – В пятом блоке может быть несколько уровней.

– Сим может передвигаться и вертикально. Я думаю, за ночь мы обследуем весь блок…

На экране появился свет. Световое пятно приближалось.

– Пустая комната, – сказал Дрюпин. – В ней людей нет.

Потянулись пустые комнаты, одна за одной. Очень скоро мне стало казаться, что весь пятый блок состоит целиком из пустых комнат.

– Переходим на второй уровень, – сказал Дрюпин.

Второй уровень мало отличался от первого. Мы нашли несколько обитаемых помещений, но в них сидели исключительно челы в белых костюмах. Челы либо смотрели в мониторы, либо возились с приборами. Еще была столовая, затем гигантское пустое помещение, проникнуть в которое не получилось, но Дрюпин сказал, что скорее всего это спортзал, склады с трубами и кабелями, жилые отсеки. Каждый раз, когда мы заглядывали в очередную комнату, Сирень отворачивалась. Не хотела вторгаться в чужую личную жизнь. Скромница, так бы и поцеловал в лобик.

То, что нам было нужно, обнаружилось на третьем уровне. Монитор показал комнату, в ней находились три человека. Сначала мы решили, что это очередной жилой бокс, но когда Сим приблизился к вентиляционной решетке, то стало ясно, что это особая комната. Мебели почти нет, только какие-то железные стулья.

– Стоп! – сказал я Дрюпину. – Подожди!

– Никого не видно, – Дрюпин ткнул пальцем в экран. – Может…

– Надо подождать.

Мы стали ждать. Сканер по-прежнему показывал наличие в комнате трех человек. Но видно их не было. Так продолжалось минут, наверное, двадцать. Потом в поле зрения вошел парень в желтой футболке и со стаканом чаю. Он уселся на стул возле стены и стал прихлебывать. Совсем обычный парень, ничем не примечательный. Я подумал – почему они все такие обычные? Почему этот парень, к примеру, не китаец? Или не одноногий? Почему все так скучно?

– Почему на камере нет микрофона? – спросила Сирень. – Лень устанавливать было?

– Бесполезно. У них ведь тоже есть глушилки. Правда, не такие мощные, как у меня. Надо читать по губам.

Дрюпин поглядел на меня.

– Мне неудобно читать так, – сказал я. – Он сидит вполоборота. А других и вообще не видно… Хотя…

Показался краешек стула. Затем рука с вытянутым пальцем. На пальце часы. Золотые, на цепочке. Золотые часы на цепочке, вытянутый палец – верный признак мозгокрута. Йодль, наверное. Часы стали раскачиваться, парень на стуле следил за ними, потом откинулся, приложившись затылком к стене.

– Он начинает говорить! – Дрюпин снова ткнул в экран своим явно нечистоплотным перстом.

– Я не могу читать…

– Читай, что можешь, потом запись расшифруешь.

Я стал читать по губам.

…никогда не думал, что так все будет… этот дурачок прыгнул… перейти барьер оказалось очень просто… взять… рыцарь по имени… такие смешные… яблоки, сыр… выхода нет… эльфы… эльфы… эльфы… оно поползло быстро-быстро, я едва успел… кобольды, они были со всех сторон… нет, не они… мы были окружены… стрела попала ему точно… рыцарь… вы знакомы с Артуром…

Парень встал и удалился из поля зрения камеры.

– Ерунда, – пробормотал Дрюпин. – И вообще, бред какой-то… Это что, юный псих? Почему там у них психоаналитик? И кто такой Артур?

– Я знаю только одного Артура, – сказал я.

– Тот, который король, – добавила Сирень.

– Вы что? – Дрюпин постучал себя кулаком по голове. – Вы на самом деле считаете, что этот парень говорил о короле Артуре?

– Нет, – хмыкнул я. – Он говорил о продавце бритвенных приборов…

– Они снова тут! – перебил Дрюпин.

Парень вернулся в свое кресло. В этот раз в руке у него была минералка. В кадре показался Ван Холл. Ван Холл был в майке, шортах и с сигарой в зубах.

– Доктор, начинайте, – сказал Ван Холл. – У нас мало времени.

Снова появилась рука с часами, снова обычный парень приложился затылком к стене.

– Расскажи мне о Персивале, – попросил Ван Холл. – Что ты знаешь о нем?

Мы переглянулись.

– Рыцарь Персиваль, – сказала Сирень. – Немцы бы сказали Парцифаль… Это один из рыцарей Круглого Стола. Соратник короля Артура, Ланцелота Озерного…

– И тот, кто отыскал Грааль, – сказал я. – Кажется…

– Что? – не понял Дрюпин.

– Грааль – чаша, служившая Христу и апостолам во время Тайной вечери, – объяснила Сирень. – Она делает своего обладателя бессмертным.

– И исполняет желания, – сказал я. – Некоторые считают, что Грааль исполняет желания.

– Я не пойму что-то, у нас что тут, клуб любителей рыцарства открыт? – нервно спросил Дрюпин.

– Ван Холл ищет золотую рыбку, – усмехнулся я. – Какая романтика…

– Он опять говорит! – громко сказала Сирень. – Этот парень!

Я снова стал переводить:

– …несколько человек, кроме… Игнацио, Эфиальт, Поленов…

Перед парнем расположился Ван Холл, переводить стало нельзя.

– Я ничего не понимаю, – сказал Дрюпин. – Игнацио, Эфиальт, Поленов… Кто это?

Сирень принялась теребить мочку уха.

– Поленов – это, наверное, художник, – сказала она. – Передвижник. Он «Московский дворик» нарисовал. Эфиальт – это что-то из Древней Греции, кажется… Игнацио… Игнацио… я не знаю, кто такой.

– Игнацио – это, наверное, Лойола, – я подмигнул Сирени. – Создатель ордена иезуитов.

Сирень согласно кивнула.

Все интереснее и интереснее становится. Безумие нарастает. В какой, однако, бредятине я проснулся.

Ван Холл шагнул в сторону, я снова стал читать по губам. Только вот это тяжело довольно было – у парня то ли зубы были выбиты, то ли дефект речи какой был, но говорил он как-то не так, я понимал одно слово из пяти, а то и меньше.

– …это точно, он погиб… может, год, может, чуть больше… неравный бой… красные волки… передал флаг… пердолет не выдержал… великий Пендрагон держит власть в своих крепких руках…

Ван Холл в майке снова загородил обзор.

– Пендрагон? – пожала плечами Сирень. – Они, вообще, о чем говорят? Я не пойму… Пендрагон – это предводитель драконов, кажется…

Ван Холл присел рядом с парнем.

– Ты в этом уверен? – спросил он.

Парень кивнул.

– Он погиб, значит? – продолжал Ван Холл.

Парень снова кивнул.

– А ты сам, говоришь, не видел? Сам, своими глазами?

Парень кивнул в очередной раз.

– Ладно – Ван Холл поморщился. – Доктор, выводите его.

Рука с часами вошла в кадр. Оказалось, что рука принадлежит все-таки Йодлю. Йодль скривил гримасу, щелкнул пальцами и всучил допрашиваемому стакан с витаминами. Тот принялся пить. Ван Холл подошел к парню, сунул ему планшетку с карандашом, попросил что-то нарисовать. Парень отказался, развел руками. Ван Холл с досадой швырнул планшетку на стол.

Парень улыбнулся. Ван Холл снова похлопал его по плечу.

– Все равно, спасибо тебе, – сказал он. – Ты нам очень помог в работе. Не волнуйся, мы компенсируем тебе затраты. И даже сверх того. Что ты хочешь?

Парень написал что-то на бумажке. Ван Холл посмотрел, кивнул, передал бумажку Йодлю.

– И еще, – сказал он. – Возможно, нам может понадобиться еще информация, ты сможешь нам помочь?

– Да, конечно, – кивнул парень.

Особого рвения его лицо не выражало, но, видимо, Ван Холл был щедр. Йодль ощупал у парня пульс, оттянул ему веки, проинспектировал зрачки, затем сказал:

– Некоторое время может болеть голова, потом пройдет. Ретрогипноз дает побочные эффекты. Мы сегодня хорошо поработали…

Йодль посмотрел на свой золотой хронометр.

– Почти девять часов. Надо отдохнуть.

Ван Холл кивнул.

– Возвращайся на «Бурелом», в свою каюту, – сказал он парню. – А насчет твоей просьбы… На следующей неделе все сделают. Можешь идти.

Парень удалился.

– У меня некоторые сомнения, – сказал Йодль осторожно.

Еще бы не осторожно! Кому хочется быть отлупленным лютней?

– Насчет кого? – так же осторожно спросил Ван Холл.

– Насчет всех. У них у всех серьезные проблемы, знаете ли. Психические. Они нестабильны. Вы знаете, что второй ненавидит своих родителей?

Это они обо мне. Вряд ли Дрюпин собирается разобраться с папой-мамой. Только вот почему «второй»? По отношению к кому это я второй? Что за дискриминация? Кто тогда первый?!

– Ну и что? – отмахнулся Ван Холл. – Все ненавидят своих родителей. Я ненавидел своих родителей, и ничего.

– Это не шутки, – Йодль был серьезен. – Что случится, если там он узнает тайну? О себе? О своем… появлении?

Йодль даже головой покачал.

Я стал смотреть внимательнее. Вот, оказывается, какие дела! Оказывается, что тайна, касающаяся моего появления, там.

Где «там»? Что значит «там»? И что значит «появления»? Какое-то слово нехорошее…

– А если остальные узнают? – продолжал Йодль. – Если остальные узнают про себя… И про связь…

– Что он говорит? – спросила Сирень.

– Трудно понять… Плохо видно…

Я подтянулся к экрану. Я соврал. Мне не хотелось, чтобы Сирень с Дрюпиным тоже знали. На всякий случай не хотелось.

Йодль даже подбоченился.

– Они могут сделаться неуправляемыми. Смогут ли они в таких условиях выполнить миссию?

Ван Холл не думая ответил:

– Смогут.

– Как?

– Это мои проблемы. Уже мои.

– Что они теперь говорят? – снова поинтересовалась Сирень.

– Ругаются, – ответил я. – Что-то у них с какими-то посадочными площадками не в порядке… Ничего интересного…

А интересного-то вагон с вагонеткой. Вот оно как, оказывается. Миссия, значит. Мы должны где-то выполнить какую-то миссию. И в этом где-то мы можем узнать о себе что-то.

Что-то.

Интересное.

Любопытное.

Страшное.

Правду.

Я хочу узнать правду. Правду хочу. Пусть даже во всей ее неприглядности. А там…

А там поглядим.

– Кстати, Йодль, – улыбнулся Ван Холл. – А как обстоят дела с…

Он отвернулся, и я так и не узнал, с чем именно.

Йодль тоже отвернулся.

Они разговаривали еще минут пять, затем поворотились обратно.

– … Ускорить все, – сказал Ван Холл. – Недавнее ночное происшествие…

Ван Холл огляделся.

– Медлить нельзя, – сказал он. – Он нашел нас. Теперь вторжение – вопрос дней…

Никакая это не тренировка была, я так и знал. Какое-то вторжение… Когда они, наконец, нам скажут правду? Скажут, что же все-таки это означает? Кто этот тип в капюшоне? Как он связан с нами?

– Вы уверены, что это вообще он? – спросил Йодль.

– Уверен. – Ван Холл принялся жевать сигару. – Даже больше. Мы собрали генетический материал из атриума. Это он. Он понял, что мы знаем, что он уцелел. И теперь он не стесняется. Раньше он таскал понемногу, потом был перерыв, когда он имитировал смерть. Теперь он не стесняется! Нападения на оружейные склады стали регулярными! Зачем ему оружие? Это же ясно! И вот он добрался досюда…

Кто он?!

Чуть не заорал я. Сдержался.

– Он видел… их? – почти прошептал Йодль.

«Их» – это, надо полагать, нас.

Ван Холл не ответил. Огляделся настороженно, будто они были не в комнате, а в лесу.

– Инцидент показательный. Мы не можем больше чувствовать себя в безопасности, медлить больше нельзя. Все могло раскрыться… И тогда…

Могло все раскрыться…

Что раскрыться?!!

Эти гады снова отвернулись.

Я чуть не подавился от злости, а проницательная Сирень спросила в очередной раз:

– Что там все-таки они сказали?

– Собираются нам еще проверок поустраивать, – буркнул я. – Йодль предлагает запустить в корпус комодских варанов…

– Каких еще варанов?! – возмутился Дрюпин. – Не надо мне никаких варанов! С анакондами разобрались, так они теперь варанами запугивают…

Дрюпин пустился в лай, а я вцепился в экран.

Думал, ну, может, повернутся, может, скажут что-нибудь еще. Может, тайна приоткроется…

Не повернулись. Не сказали. Не приоткрылась. Болтали еще минут десять. Удалились.

Все. Больше ничего.

Дрюпин поставил Сима на автоматический возврат и отвалился в кресле.

– Ну, что? – спросил он. – Что вы на все это скажете?

– А что тут можно сказать? – Сирень устроилась поудобнее.

– Мне кажется, ситуация лишь запуталась, – сказал я. – Мы так ничего толком и не выяснили…

– Сирень, предположи чего-нибудь? – попросил Дрюпин.

Сирень не ответила.

– А что можно тут предположить? – сказал я. – По-моему, Ван Холл просто на самом деле свихнулся. Нельзя все рационально объяснять. Вы знаете, в тысяча восемьсот девяносто третьем году один мексиканский миллионер начал копать туннель сквозь Землю. Он собирался прорыть его до Австралии, и по его проекту поезда должны были двигаться по туннелю с помощью вращения Земли.

– Прорыл? – поинтересовался Дрюпин.

– Нет, – сказал я. – Денег не хватило. Прорыл всего шестьсот метров. Может, Ван Холл тоже хочет что-нибудь в этом духе отмочить? Может, его эта установка останавливает вращение Земли.

– Зачем останавливать вращение Земли?

– Как зачем? На одной стороне тогда установится вечная зима и ледниковый период, а на другой все просто выгорит. Мир рухнет…

– Ерунда, – возразила Сирень. – В остановке Земли нет никакой прибыли. А Ван Холл задаром палец о палец не ударит…

– Это точно, – согласился Дрюпин.

– Ты видел, что у него за татуировка на спине? – усмехнулся я. – У него там Нерон! Вы знаете, чем прославился Нерон?

Дрюпин и Сирень кивнули.

Я предположил:

– Может, Ван Холл собирается остановить вращение Земли, чтобы вдохновиться на сочинение баллады для лютни! Такому человеку уже давно не надо пальцем о палец ударять, у него давным-давно все уже ударено. Ему десяток миллиардов – тьфу, он в неделю больше заколачивает. Когда у тебя есть целая куча бабок, начинаешь желать что-нибудь этакого… чего-нибудь для души.

– Остановить Землю… – сомневался Дрюпин. – На это нужна такая энергия… Ни у одного Ван Холла таких нет… Это даже теоретически маловероятно…

– Я думаю, что все проще, – пустым голосом сказала Сирень. – Я думаю, что Ван Холл не занимается несбыточными проектами, я думаю, он ищет некий предмет…

– Только не говори мне, что он и в самом деле ищет чашу Грааля! – хмыкнул я. – Давайте не будем впадать в бредологию…

– Не обязательно именно чашу, – продолжила спор Сирень. – Может, он на самом деле ищет Копье Судьбы, или Ноев Ковчег, или перстень Соломона. Да мало ли забавных вещиц в мире…

– Вы всерьез верите в это? Вы верите, что Ван Холл занимается подобной чепухой?

– Это не чепуха, – сказала Сирень. – Это совсем не чепуха.

И я вдруг неожиданно понял, и меня вдруг неожиданно посетило видение.

Вечер. Сирень сидит у себя в комнате, читает романы про рыцарей и благородных дам, точит нож и грезит о турнирах. На которых она будет выступать, переодевшись юношей. Ну и, само собой, будет там сражать всех своей ловкой рукой, пока ей не встретится рыцарь, благородный, как небеса. Он ее победит, и она в него влюбится самой роковой любовью, какую только можно представить под неверным светом Луны.

Лев молодой льву старому пробьет мозги чрез золотую клеть, ля-ля…

Сирень верит в рыцарей. Сирень верит в Короля Артура. Сирень верит в Грааль. Выйду на улицу, гляну зело, киборги гуляют, и мне, блин, весело. Ха-ха.

– Это не чепуха, – повторила Сирень. – В Германии во времена Гитлера существовала целая организация, которая только тем и занималась, что искала древние реликвии. Вообще считалось, что Гитлер обладает могуществом только благодаря Копью Судьбы…

– Красавица, – хмыкнул я, – хватит сказки сказывать, пора дело деловать…

– Дай доскажу! – злобно рыкнула Сирень. – Почему ты все время перебиваешь?!

– Давайте не будем ссориться, а? – попросил Дрюпин. – Висим, как на орбите, а вы еще грызетесь…

– Я просто хочу объяснить, – голос у Сирени стал более терпеливым. – Я хочу сказать… Вот мы услышали имя Персиваля. А между тем Персиваль, как я уже говорила, это один из рыцарей Круглого Стола. Который как раз прославился поисками чаши Грааля. Не исключено, что и Ван Холл этим же занимается. Ищет чашу, ищет тех, кто был к ней причастен. Денег-то и в самом деле девать некуда.

– А при чем тут этот… иезуит… Игнацио Лойола? – вмешался Дрюпин.

– Насколько я знаю, с Игнацио Лойолой связана одна очень интересная история. – Сирень пустилась в объяснения: – Он был простым неграмотным солдатом, полным ничтожеством. А потом совершенно внезапно за несколько лет он стал одним из первых людей в Европе. С чего это? Некоторые считают, что он каким-то образом отыскал Грааль или Копье Судьбы…

– Знаете, ребята. – Я выбрался из кресла. – Вы тут играйтесь сколько угодно. Во всемирный заговор, в спецназ рыцарей храма, в Шамбалу – это сейчас никому не запрещается. Даже наоборот, это сейчас модно. Друзья мои, ищите Грааль, Бердыш Провидения, что там еще есть из этого набора. Ваше дело. А я пойду поспать. Лучшего все равно не дано.

– Точно! – воскликнул вдруг Дрюпин. – Чаша Грааля дарует бессмертие!

Дрюпин проникся идеей бессмертия, это было мило.

– Дрюпин, – сказал я. – Я укажу тебе путь к бессмертию гораздо более доступный. Ты знаешь, что практически вечно живут обыкновенные щуки? У них отсутствует ген старения. Они гибнут с голоду. Становятся такими большими и неповоротливыми, что уже не могут ловить рыбу. И помирают. Так что, Дрюпин, питайся сырыми щуками и серьезно увеличишь продолжительность своего существования. Зачем тебе Грааль? И вообще, вместе питайтесь сырыми щуками – и рука об руку шагнете в двадцать второй век. Чего-чего, а щук в наших водоемах просто немереное количество обитает. Вы уже назначили?

– Чего назначили? – снова попался Дрюпин.

– Чего-чего, день свадьбы. Я подарю вам спиннинг. Будете счастливы, как две чау-чау. И вообще, пока, вам, друзья, семейного счастья!

И я направил прочь свои разочарованные стопы.

Глава 9. Планета Х

– Доктор, это не вашего предка повесили на Нюрнбергском процессе? – спросил я.

– Поднимайтесь. – Невозмутимый Йодль сполоснул стакан. – Ван Холл ждет вас. Через полчаса.

– Знаете, доктор, если в семье дурная наследственность, то это очень опасно! У вас случайно приступов кровожадности не случается?

Про приступы Йодль мне ничего не ответил.

Через полчаса я стоял в длинном бетонном коридоре пятого блока. Над головой у меня подрагивала мембрана, я чувствовал шевеление тонн клей-бетона, это было неприятное ощущение. Нет, я знал, что мембраны вполне надежны, но все равно удовольствия такое стояние доставляло мало.

Мы молчали. Сирень медленно постукивала кулаком по стене, набивала костяшки.

– Статистика утверждает, что в мире каждый год двадцать три тысячи мужчин гибнет от домашнего насилия, – сказал я. – Самое распространенное орудие убийства – тостер. Тостером по затылку. Четырнадцать процентов мужчин гибнет из-за того, что неправильно сморкаются. Ты, Дрюпин, как сморкаешься? Правильно? Эстетично?

Дрюпин не ответил, попытка разрядить обстановку не удалась.

Появился Ван Холл.

Ван Холл был один, без Седого, без Йодля, без японцев, без лютни, зато с корзинкой. К моему удивлению, в корзинке обнаружились шапки. Ушанки военного образца, цвета голубых кровей.

– Возьмите, – Ван Холл протянул нам шапки.

– Зачем? – удивился я.

– Раз я говорю, берите.

И Ван Холл напялил шапку себе на голову.

Я не стал спорить, шапку тоже надел. Глупо спорить с безумцем. Забавно, на левом ухе шапки стояло небольшое медное клеймо.

«VHC». «Van Holl Corporation». «Ван Холл Корпорейшн».

Шарашка, короче, Ван Холла.

Старина Ван Холл не гнушался даже шапками в цену полтинник за пару. Так и становятся триллионерами.

Дрюпин вздохнул и натянул треух. Сирень аккуратно подвязала клапаны и водрузила шапку на затылок. Тоже мне, модница-огородница.

– Дрюпин, – предложил я, – тебе надо обязательно приобрести для своей избранницы дизайнерские валенки. Ко Дню святого Валентина. И собственноручной иглой на них надо вышить надпись: «Больным фенилкетонурией употреблять воспрещается». После этого ее сердце будет окончательно покорено.

Дрюпин не ответил.

Ван Холл повернулся к нам, осмотрел. Остался доволен.

– Пришло время, – сказал он.

Начало эпическое. Пришло время «Ч». В Сантьяго пошел дождь.

– Сейчас я расскажу вам, чем мы тут занимаемся, – сказал Ван Холл. – Введу вас в курс дела…

Ван Холл поглядел в потолок. Сказал:

– Проект «Пчелиный волк» вступает в завершающую стадию. Об этом имею честь вам сообщить.

– Я так рад, что не могу даже дышать, – сказал я. – В зобу такое благораспространение, честное слово, Света подтвердит. Вы знаете, нашу Сирень, оказывается, зовут Света, я сегодня всю ночь умилялся…

– Хватит болтать, – оборвал меня Ван Холл. – Мы не в игры тут играем, мы занимаемся серьезным делом. Так что давайте двигайте вперед мелкими шагами. Герои.

Угу. Мы прошли под мембранами. Их было девяносто три штуки. Мембраны пульсировали со стальным визгом и воняли ацетоном. Я входил в будущее под запах ацетона, жестяной зуммер и бух-бух-бух кулаком в стену Сирени, такое тоже бывает.

В конце коридора обнаружилась дверь совершенно заурядного, даже какого-то канцелярского вида. Ну, хоть не зеленая.

– Прошу, – сказал Ван Холл. – Прошу пожаловать.

Ван Холл толкнул ручку и исчез. Мы исчезли тоже. Оказались в гигантском помещении.

Раньше это был спортзал. Или ангар. Или реакторный зал, не знаю уж, зачем такие размеры нужны. Я такого грандиоза никогда раньше не видел, в нем легко поместился бы девятиэтажный дом, а может, и двенадцатиэтажный. Триллионеры любят размах, таково свойство их личности.

– Масштабно… – прошептал Дрюпин.

Сирень была равнодушна, как всегда. В ее крови были индейские предки, как у Варгаса, точно. Может, она тоже Светлана Жетулио? Надо будет спросить.

Зал был пуст, так мне показалось сначала. Наверное, оттого, что в помещении плыл полумрак, ничего не видно, кроме мутных окон почти под самой крышей.

– Проходите к центру, там много интересного, – велел Ван Холл.

Наши шаги были глухи и неслышны, будто четыре муравья вошли в оцинкованное ведро. Один муравей я, другой муравей Ван Холл, ну, еще Дрюпин с Сиренью, это даже не муравьи, так, сапрофиты обыкновенные, им бы в коврике каком-нибудь водиться. Я шагал по холодному даже сквозь ботинки полу, прислушиваясь к своим ощущениям. Ощущения были интересные. В больших объемах пространство чувствуется особенно плотно.

Ван Холл был непохож на себя. Исчез весь идиотизм, исчезла эксцентричность. Он был деловит и собран. Таким я его еще не видел. Ван Холл хлопнул в ладоши. Под потолком зажглись прожекторы. Высота была такая, что до нас прожекторные лучи опускались уже не белыми, но синими. Похожими на колонны. В этих синих колоннах висели серебристые тросы, почти до пола. Когда мы подошли ближе, я увидел, что тросы покрыты зернистым голубым инеем.

Под тросами лежали фигуры, накрытые черным пластиком. Как трупы. А может, это и были трупы. Вокруг валялись опрокинутые пластиковые стулья. В беспорядке.

– И что мы тут делаем? – осторожно спросил я.

Ван Холл не ответил.

От снежных тросов исходил ощутимый мороз, наверное, это были части мощной охлаждающей установки. Внушительное место выбрал Ван Холл для финальной беседы – я не сомневался, что это финальная беседа. Впрочем, при финальной беседе так и должно быть. Лед и молчание, гибель богов. Ван Холл, триллионер со вкусом, медленно, стараясь держаться подальше от тросов, подкрался к ближайшей фигуре и сдернул пластиковое покрывало.

На секунду я испугался, что под пластиком окажется тот парень. Которого мы видели в допросной комнате.

Или другой парень. С алебардой который.

Трупак.

Но никаких парней на полу не оказалось. На бетонном полу в скрюченном состоянии лежал красный ящер. Точно такой, какого я прибил недавно в деревне Мертвожорке. Или в Мертворожке. Или в Мертвотворожке. В Мертвоотрыжке, короче. Не помню, как там. Там, где улица Всеобщей Безжалостности и пингвин.

Ван Холл сдернул соседнее покрывало. Под ним лежал еще один красный волк. У него не хватало задней лапы, а в шее торчали вилы с обломанной рукояткой. Кому-то даже бластера не понадобилось.

– Красиво, – сказал я. – Наш народ богат самородками. Некоторые медведя голыми руками загрызть могут! Или взять Дрюпинга. Недавно сказал, что дает обет в честь прекрасной дамы, что не будет чистить уши до тех пор, пока…

Дрюпин пихнул меня локтем.

– Что это? – спросила Сирень. – Кто они такие?

– Адский Бестиарий, – улыбнулся Ван Холл. – В количестве восемнадцати штук. Дорогие ребята, сейчас я проведу экскурсию по нашему чудовищному зоопарку! Лицам с нервными расстройствами, детям, психически неустойчивым гражданам смотреть воспрещается!

– А больным фенилкетонурией? – вмешался я. – Нет, я к чему все это? Просто наш Дрюпин страдает этим недугом, а признаться боится…

– Заткнись! – рявкнул Дрюпин.

Ван Холл указал мизинцем в сторону зверя.

– Животные подобного вида никогда не существовали на нашей планете, – сказал он. – Во все исторические и доисторические эпохи.

– Мало ли бывает? – Я пожал плечами. – Может быть, мутация? Вы знаете, по телику говорят, что каждый день в природе открывают новый вид живых существ. А динозавров изучено вообще меньше одного процента. Может быть, это реликтовый… реликтовый муравьед?

Ван Холл не ответил. Достал из кармана ножичек-выкидушку, такие в нашем приюте у всех были, нажал на кнопочку. Выпрыгнуло блестящее лезвие. Я продолжал удивляться. Ван Холл снова полез под тросы и принялся ковыряться своим холодным оружием. Сначала, как мне показалось, в ухе.

Мы молча переглядывались.

Минуту спустя Ван Холл вылез. Протянул руку. На раскрытой ладони лежали глаза. Глаза смотрели на меня, блестели заледеневшими белками.

– Мутанты, говоришь? – усмехнулся Ван Холл.

И он аккуратно, почти с хирургической точностью разрезал один глаз пополам. Разделил лезвием две половинки. Сунул эти половинки Сирени, та смотреть на них отказалась. Я не отказался.

Половинки глаза были холодные.

– Что мне с ними делать? – спросил я.

– Сдави, – ответил Ван Холл. – И увидишь.

Я сдавил половинку глаза. На ладонь мне выпал круглый блестящий предмет. Я протер его о рукав и обнаружил, что это монета. Четверть американского доллара.

– Денежка, – тупо сказал Дрюпин.

– Двадцать пять центов, – уточнил Ван Холл. – Четвертак.

И разрезал второй глаз. Внутри глаза оказалась точно такая же монета. Ван Холл отобрал у меня первую, подышал на них, протер и вставил себе в глаза.

Четвертаки блеснули в синем свете.

– Вы знаете, зачем мертвецам вставляли деньги в глаза?

– Знаю, – ответил я. – Когда мертвеца везли в гробу, у него часто от тряски открывались глаза…

– Это плата перевозчику Харону, – перебила меня Сирень. – За перевоз в страну мертвых.

– Молодец. – Ван Холл моргнул, и четвертаки выпали. – Что вы знаете про зверей, у которых в глазах монеты?

Про таких зверей я ничего не знал. Сирень и Дрюпин, судя по всему, тоже.

– А идеи какие-нибудь есть? – спросил Ван Холл.

Идей не было. Ван Холл наклонился и спрятал монеты в карман.

– Что означает факт присутствия полуволка-полуящера красного цвета с монетами в глазах? – спросил он. – Который не может существовать в нашем мире? Ведь он не может существовать?

– Нет… – сказал я. – Хотя эти модификаторы…

– Все модификаторы у меня в кармане. А в одиночку такую штуку разработать нельзя. К тому же подумайте, зачем делать животное с деньгами в глазах?

– Может, какой-нибудь ученый-маньяк? – предположил Дрюпин. – Знаете, сидя у себя в гараже, можно чего только не изобрести…

– Последнего ученого-маньяка я привлек в свою компанию около шести лет назад, – ответил Ван Холл. – Кстати, с ним связано ваше задание. Отчасти. Но если вы мне не верите, я могу экскурсию и продолжить.

Ван Холл наклонился к следующему мешку. В нем тоже был волк.

– В четырнадцати мешках эти мухоморы, – пояснил Ван Холл. – Не знаю, чем можно объяснить их появление… ну, да ладно. А вот дальше начинается интересное. Объект номер пятнадцать.

Ван Холл сдернул мешок.

Сначала я не понял.

– Это птеродактиль? – спросил я.

Сам я не очень верил, что это птеродактиль. Птеродактили не такие.

– Птеродактили не такие… – выдавил Дрюпин.

– Птеродактили не такие, – сказал Ван Холл. – У них хрупкие крылья, почти тряпичные. А у этого крылья хорошие.

Ван Холл попытался растянуть крыло лежащего на полу существа, но они примерзли к спине.

– Так или иначе, крылья у него сильные, – сказал Ван Холл. – Можете поверить мне на слово. Но это еще не все. Он каким-то образом может выдыхать пламя. Мои ученые бились над этим год, так и не смогли понять, как он это делает. Может, и все. Он сжег два штурмовых вертолета, пока мы пытались его поймать. Забавная тварь.

– Вы намекаете, что это…

Я никак не мог вытолкнуть нужное слово.

– Это дракон.

Сказала Сирень.

– Это дракон, – повторила Сирень своим индейским голосом.

Я посмотрел на Дрюпина. Дрюпин пожал плечами.

– Другого названия им еще не придумали, – сказал Ван Холл. – Дракон, он и есть дракон. Этот еще маленький совсем, мы определили, что ему полтора года.

Я сначала хотел высказаться по поводу, но потом решил подождать, пока Ван Холл не покажет нам всю коллекцию.

– У него тоже в глазах медяки? – спросил Дрюпин.

– У него в глазах ничего нет. Он и сам по себе хорош. Чего не могу сказать о следующем экземпляре. Номер шестнадцать.

Номер шестнадцать выглядел как настоящий динозавр. Таких показывают в фильмах про древность Земли, они там с аппетитом пожирают друг друга и белокурых красавиц. Небольшой, с гребнем и злой вытянутой мордой. Шкура черная, в мелких красных пятнышках. Мама-анархия.

– Это обычный динозавр. Не помню, как он называется, на велосипед похоже название. Обитал в какой-то там период, не помню, в какой. Возраст конкретно этой особи около трех лет.

– Это самец или самка? – спросила Сирень.

Интересно, зачем ей это знать.

Ван Холл такого вопроса не ожидал. Он задумался, потом сказал:

– Честно говоря, я не знаю. Надо выяснить.

Ван Холл достал совершенно заурядный мобильный телефон, набрал номер.

– Объект шестнадцать. Да? Самец или самка? Так выясните!!!

«Так выясните» Ван Холл проорал с такой яростью, что я даже вздрогнул.

– Они узнают, – Ван Холл спрятал трубку. – За что людям такие деньги плачу? Нет, в нашей стране никто не хочет работать…

– А вы продайте его японцам, – я указал на динозавра. – Они его клонируют, как мамонта. И будут потом в зоопарке показывать. Будут врать всем, что это маленький Годзилла.

– Я его уже клонировал, – буркнул Ван Холл. – В количестве пяти штук.

– Зачем? – поинтересовался Дрюпин.

– Одного подарил приятелю из Канады, он потом от него неделю на чердаке прятался.

Ван Холл искренне рассмеялся.

– А вообще-то они раком не болеют, хочу из них лекарства делать. – Ван Холл пнул существо ногой. – Полезный зверь. И шкура удивительно прочная… Давайте продолжим, осталось самое интересное.

Ван Холл подошел к семнадцатому экспонату.

– Вот это уже любопытное. – Он поеживался от холода, пытаясь отодрать от пола черный пластик.

Я помог. Пластик с треском отодрался.

Ван Холл выдержал паузу, как в драматическом театре города Шумикамышска. Затем дорвал мешок.

У Дрюпина поползла вниз челюсть. Именно поползла, как в кинах про живых мертвецов.

На полу лежала голова. Но не живого существа. Сначала я подумал, что это голова робота. Стальной цвет, плавные технические обводы. Место, где должны быть глаза, забрано мелкой и чуть выпуклой серебристой сеткой. Размером голова была примерно…

Размеры у башки были внушительные. Наверное, чуть ли не в половину моего роста. Сантиметров восемьдесят. Какой же должен быть этот робот вообще, если голова у него восемьдесят сантиметров…

Однако, приглядевшись, я вдруг понял, что это не робот. Не совсем робот. В строении морды обнаруживалась какая-то незавершенность, небольшая асимметрия, которой у роботов наблюдаться не должно. Шипы и лезвия, покрывающие голову, были чуть разных размеров, некоторые оказались обломаны, другие сточены, третьи загнуты…

Внезапно я вспомнил. Когда Ван Холл распекал Дрюпина и велел демонтировать Сима. Именно на это существо указывал Ван Холл как на объект для копирования. Как на образец.

– К… кто это? – Дрюпин указал трясущимся пальцем на голову.

– Это нечто потрясающее. – Ван Холл провел пальцем по лезвию на морде. – Знаешь, что у него в голове?

Ван Холл постучал по лбу существа.

– Суперпроцессоры? – Дрюпин приходил в себя. – На субатомных структурах? Где вы это взяли? Он что, из будущего? Это все-таки машина времени? Вы построили машину времени.

Сирень улыбнулась.

Ван Холл рассмеялся.

– Машина времени… тут ни при чем. Суперпроцессоры тут тоже ни при чем. У него в башке нечто… Гораздо лучше, чем суперпроцессоры. У него в голове пустота.

Он снова постучал, затем подышал на палец.

– В том месте, где должен быть мозг, – пустота. Безвоздушное пространство. В нем вообще нет ни одного процессора. И как он функционирует, мы не знаем. Седой, к примеру, считает, что это живое существо, он же биолог…

– Может, чучело? – предположил я. – Есть любители изготовлять из железа разные скульптуры…

– Какое чучело?! – взвился Дрюпин.

Будто я обозвал чучелом его родного дедушку, ветерана речного подводного флота.

– Какое чучело?! – Дрюпин подступил к железной голове. – Это же… Это же…

– Это существо двигалось. – Ван Холл потрогал челюсти. – Подвижные сочленения изношены примерно на двадцать процентов.

– А почему только голова? – спросила Сирень.

– Не знаю. Оторвано взрывом. Так сказали эксперты.

– Не хотел бы с таким встретиться, – протянул я.

Действительно не хотел бы. Такого дурака, наверное, даже из огнемета не прошибешь.

– Можно я с ним поработаю? – умоляюще спросил Дрюпин. – Хоть пару дней! Я отыщу секрет. Это ведь… это… Это технологии послезавтрашнего дня! Или даже послепослезавтрашнего!

Сирень быстро, исподлобья глянула на Ван Холла.

Технологии послезавтрашнего дня. Понятно, подумал я. Господин Ван Холл собирается по-быстренькому усесться на этих самых технологиях. Чтобы не успел усесться никто другой. Кажется, Ван Холлу в гриву какой-то индонезиец уже дышит.

– А последний экспонат? – спросил я. – Там что?

Я указал на № 18. № 18 был гораздо больше всех остальных. По размерам он был сопоставим, пожалуй, с мотоциклом. И такой же угловатый. Я прикинул, что за существо может быть там, под пластиком, но решить так и не смог. После монет в глазах красного ящера можно было ожидать чего угодно. Хоть гигантского сухопутного морского ежа.

– Последний экспонат – это мое любимое. – Ван Холл сделал пальцами жест, будто на клавесинеиграл. – Последняя точка, так сказать.

Дрюпин смотрел на голову, на последний экспонат ему смотреть было совсем неинтересно.

– Дрюпин! – окрикнул его Ван Холл. – Не отвлекайся!

Ван Холл принялся сдирать пластик с последнего существа. Но то, что скрывалось под, оказалось вовсе не существом.

На полу стоял аппарат. То, что это именно аппарат, не приходилось сомневаться. Два сиденья, закрепленные на деревянной раме, что-то вроде штурвала, рули высоты и направления. Внизу устройство, внешне напоминавшее двигатель. Медная камера, раструб, витые латунные трубки, какие-то баллоны. Для чего мог использоваться подобный агрегат, догадаться было нетрудно. Сделано прочно, но как-то неаккуратно. Как будто над ним работал не очень умелый столяр.

Летательное устройство.

– Это, судя по всему, летательный аппарат, – Ван Холл забрался в сиденье. – но не обычный летательный аппарат.

– Оба-на! – восхитился Дрюпин.

Сегодня определенно у него был счастливый день. Дрюпин подскочил к № 18 и принялся осматривать его со всех сторон. Сирень медленно обошла вокруг летунца.

– Крыльев нет, винта нет… – сказала она. – Как он летает?

– Там сопло. – Ван Холл постучал каблуком по медному кубу. – А тут камеры сгорания. В эту камеру сгорания попадает вещество, оно смешивается с катализатором, резко расширяется, а через сопло выходит теплый воздух. И оно летит.

– Оно здорово летает! – воскликнул Дрюпин. – Быстрее всего, что можно только придумать!

– Это что, пердолет? – усмехнулся я.

Ван Холл мгновенно насторожился:

– Откуда ты знаешь это слово?

Глазки у него сощурились и стали маленькими и злыми, как у того похожего на велосипед динозавра, за номером шестнадцать.

– Какое слово? – Я продолжал косить под дурачка.

– «Пердолет»?

– А чего тут не знать? – пожал плечами я. – Мы в приюте такие штуки делали регулярно. Берешь спички, берешь авторучку, закладываешь все это…

– Достаточно! – замахал руками Ван Холл. – Я понял. Этот пердолет, как ты его называешь, одно из самых совершенных транспортных средств, созданных руками человека. Он, конечно, не летает. Поскольку проблемы с топливом…

Я уже несколько подустал от интересного, интересного сегодня было и так через край. Перебор-с.

– Неужели он летает на обычной воде? – предположил я. – Или на газировке какой?

– Он летает на воде? – спросил Дрюпин.

– К сожалению, нет. Он летает не на воде, он летает на… сжатом воздухе. Как выяснилось… Воздух каким-то образом сжимается до состояния твердого вещества, мы нашли остатки в камере расширения. Однако сжать воздух до состояния перехода его в твердое вещество… Мы попытались. Два завода – пух!

Ван Холл показал, как пух. Действительно пух.

– Вот так, мой юный убийца. Это, значит, первое обстоятельство. Второе обстоятельство. Эксперты изучили каждый миллиметр этого аппарата. И сняли образцы ДНК.

– Неужели его построил еще Леонардо да Винчи? – усмехнулся я. – Или даже…

– Прекрати! – шикнул на меня Дрюпин.

– Хватит шутить! – строго сказал Ван Холл. – Если бы его построил Леонардо, у нас не было бы проблем. Все гораздо… необычнее. Дело в том, что его построили…

Ван Холл сделал вид, что вспоминает, положил ладонь на глаза.

– Его построили лица от двенадцати до шестнадцати лет. Набор генов данного типа распространен от побережья Балтийского моря до гор Уральского хребта…

– Понятно, – сказал я. – Лица от двенадцати с генетическим набором. Мы же не дураки…

– А я не понял, может… – капризно сказал Дрюпин, но на него никто не обратил внимания.

– Вот и хорошо. – Ван Холл спрыгнул на пол. – Я предъявил вам все существующие доказательства. Информация у вас имеется, делайте выводы. Две минуты.

Мне лично две минуты не понадобились. Я помнил про «там».

– Я сделал выводы, – сказал я. – Если зверь с долларами в глазах не может существовать в нашем мире, то, значит, он существует в другом. Если сжатый воздух не может существовать в нашем мире, значит, он существует в другом.

Ван Холл кивнул.

– А вы? – Он посмотрел на Дрюпина и Сирень.

– Ну, я… – начал мямлить Дрюпин.

Вмешалась Сирень:

– Если эти предметы появились здесь, то границу между нашим миром и тем миром можно каким-то образом преодолеть. Отсюда вывод. Анализ ДНК с этого… аппарата позволяет сказать, что его построили… Его построили дети.

– Угу.

– Вы хотите сказать, что какие-то ребята из нашей страны живут в том мире? – спросил Дрюпин.

– Точно. – Ван Холл показал нам кулак с оттопыренным большим пальцем.

Мне стало неприятно. Нет, я ожидал чего-нибудь в этом духе, но надеялся, что… Я надеялся, что это все-таки будет ученый-маньяк. Наплодивший монстров, с которыми надо бороться не на жизнь, а на смерть. С помощью бластеров, револьверов, супербулата и другого оружия.

А оказалось, что все это на самом деле «там».

– Теперь последний вывод, – сказал я. – Кто-то должен отправиться на разведку этого… параллельного мира? Так? И этот кто-то я? А почему именно я? Я не хочу!

Сирень посмотрела на меня с легким презрением.

– Пусть Дрюпинг идет! – продолжал я. – А я не готов. У меня растяжение ахиллесова сухожилия, мне нужна квалифицированная медицинская помощь! А этот коновал Йодль меня только витаминами пичкает…

Я довольно долго рассказывал, почему я не могу в ближайшее время участвовать в мероприятиях, связанных с физическим и умственным напряжением. Пусть. Пусть думают, что я не хочу.

– Хватит, – утомился Ван Холл. – Твой разговорный талант широко известен…

– А вы голландец? – неожиданно спросил я.

Ван Холл оторопел. И какое-то время смотрел на меня совершенно тупо. У Дрюпина медленно отвисала челюсть. Уже во второй раз.

– Так вы голландец? – снова спросил я.

– С чего ты взял?

– Фамилия у вас.

Ван Холл хмыкнул.

– Фамилия… Фамилия фамилией…

– Сколько раз вы запускали установку? – спросил я.

Ван Холл оторопел еще больше. Потом усмехнулся.

– Седой в тебе не ошибся, – сказал он. – Седой не ошибся в каждом из вас. Вы так похожи на… Короче, у него чутье, он умеет выбирать. Ты прав. Ты совершенно прав. Установку запускали семнадцать раз.

– Для чего предназначена установка? – с другой стороны спросила Сирень.

Глава 10. Страна за Северным Ветром

Ван Холл уселся на стул. Достал портсигар, свернул себе дежурную папироску из рисовой бумаги, закурил.

– В тысяча девятьсот пятнадцатом году американский астроном Ловелл предсказал существование девятой планеты Солнечной системы. Он называл ее Планета Х. Планета Икс. Тогда над ним многие смеялись. Говорили, что эту планету никогда не видели и даже не просчитывали. Ловелл не слушал, продолжал искать. Но не нашел, потому что умер. Планету Х открыли через пятнадцать лет, это был Плутон. А еще через шестьдесят с небольшим лет у Плутона нашли спутник. И назвали его Харон. Кто такой Харон, вы уже знаете…

Ван Холл усмехнулся.

– Они там. – Ван Холл указал пальцем в потолок. – Во тьме. В холоде. За миллионы километров отсюда. Их не видно. Не слышно. Их нельзя почувствовать. Но они есть. Плутон и Харон.

Ван Холл подышал в кулаки.

– Теперь я расскажу о настоящей Планете Х, – сказал он. – По сравнению с которой Плутон – открытая книга. Детские игрушки.

Ну, вот, ничто человеческое триллионерам не чуждо. В том числе и страсть к дешевым театральным эффектам.

Я изобразил на лице драматическое напряжение. Дрюпин изобразил внимание, Сирень ничего не изобразила. Ван Холл продолжил рассказ:

– Так вот. Примерно шесть лет назад отдел форсированных исследований моей компании наткнулся на одну интересную разработку. Это был ученый-одиночка, биолог. Он изучал крыс и случайно открыл один интересный эффект. Мы дали ему средства. И через год появился проект «Двери». Что-нибудь слышали?

– Нет.

– Я слышала, – сказала Сирень. – «Двери»… Это кажется, где людей учили через стены проходить?

– Что то вроде этого… Для того чтобы ликвидировать последствия проекта «Двери», пришлось применить вакуумную бомбу.

– Не получилось? – усмехнулся я. – Я имею в виду с «Дверьми»? Не стали они через стены проходить?

Ван Холл выпустил дым.

– Проект «Двери» увенчался успехом, – спокойно сказал он. – Был создан объект, способный проникать через любые препятствия.

– То есть?

– То есть появляться в заданной точке пространства.

Похолодало.

Я особо не удивился. Тому, что Ван Холл занимался подобными штуками. Наверное, все, у кого есть сотня лишних миллиардов, ими занимаются. Приятно научить любимую собаку Бритни проходить через стену. Я бы научил. Или клонировать саблезубого тигра. Я бы клонировал.

– Сами понимаете, умение проходить сквозь стены – это почти абсолютное оружие, – сказал Ван Холл.

– И ваше абсолютное оружие послало вас подальше? – поинтересовался я. – Он научился проходить через эти ваши двери и послал вас подальше?

Ван Холл ответил уклончиво.

– На определенной стадии проект вышел из-под контроля, – ответил он. – Если так можно выразиться.

Ван Холл снова выпустил дым, и он стал подниматься вверх, конденсироваться в морозных столбах синего цвета и выпадать вниз маленькими снежинками. На шапках заблестел иней. Ван Холл продолжил:

– Дело в том, что в ходе реализации проекта применялись не до конца проверенные методики. Мы стимулировали активность мозга объектов с помощью сверхмощных магнитных полей и некоторых препаратов. И еще другими способами… И, насколько стало ясно потом, некоторые из этих способов… имели некоторые побочные эффекты.

– Побочные эффекты? – прищурилась Сирень.

– Каким-то образом объект обрел не только возможность прохождения через препятствия, но и еще кое-что…

Судя по физии Ван Холла, про это «кое-что» он рассказывать не собирался.

– У него имя было? – спросил я.

– Что? – Ван Холл повернулся ко мне. – Имя? Ну, да, было. Но имя его вам не нужно знать. Мы называли его тринадцатым…

Ван Холл поморщился.

– Ученый-одиночка – это Седой? – спросил я.

– С чего ты так решил?

– Не знаю… Интуиция.

– Это не важно, – уклонился Ван Холл. – Седой не Седой… Итак. Эксперимент удался. Однако тринадцатый не спешил делиться секретом проникновения, и тогда руководитель проекта стал задумываться: не прибегнуть ли к надежным средствам стимуляции памяти. Однако через несколько дней на базе начались непонятные проблемы…

Ван Холл замолчал. Ему было не очень приятно вспоминать о том, что началось через несколько дней. И о надежных средствах стимуляции памяти. Проще говоря, о пытках.

– Через несколько дней вы применили вакуумную бомбу, – голосом принципиального борца за мировую справедливость сказала Сирень.

– Если бы я мог, то применил бы что-нибудь посильнее… – ответил Ван Холл. – Так или иначе, во избежание дальнейших… неприятностей пришлось… зачистить район.

– Хороша зачистка! – фыркнула Сирень.

– Пришлось. – Ван Холл бросил папироску на пол. – И хватит об этом.

Цель оправдывает средства. Мне всегда нравился этот лозунг. Впрочем… Кажется, так принято – уничтожать подопытных крыс после эксперимента.

– Из района оцепления он уйти не мог, – сказал Ван Холл. – Мы решили, что он погиб.

Ван Холл сделал неопределенный жест рукой. Затем принялся сворачивать очередную папироску.

– На какое-то время мы успокоились…

– Чем вас так пугает этот парень? – спросил я. – Что еще, кроме секрета дверей, он узнал? Тайну валяния космических валенок? Секрет универсального слабительного?

– Секрета дверей вполне достаточно.

Голос Ван Холла, неприступный такой голос.

– История вполне занятная, – сказал я. – Рекомендую вам написать роман, издать его миллиардным тиражом и купить себе Нобелевскую премию.

Дрюпин сделал страшные ромбические глаза, призывая меня снизить градус наглости. Но я не собирался его снижать. Надо было позлить этого хорька, глядишь, и проговорится о чем.

– Да, история занятная, – согласился Ван Холл. – Была занятная, до определенного времени.

Он в очередной раз закурил. Судя по всему, курил Ван Холл часто и с удовольствием. Проблемы здоровья триллионеров волнуют не очень. В случае чего клонирует себе новые легкие.

– Вы, наверное, в курсе, что наша компания занимается изготовлением суперкомпьютеров? – спросил Ван Холл, спалив сигаретку до конца.

Мы кивнули.

– Большинство из них используется в прогнозировании погоды, в космических исследованиях, в геологии. Но несколько машин мы используем…

Ван Холл подумал, рассказывать нам или нет. Решил, что нас ему опасаться нечего, рассказал:

– Для свободного анализа. Мы загружаем в них все. Всю поступающую информацию. Во всех областях. Книги, фильмы, телепрограммы, слухи. А компьютеры ищут возможные совпадения в разных областях…

– Хотите узнать, как устроен мир? – съязвил я.

– Точно, – совершенно серьезно сказал Ван Холл. – Основные его закономерности. Так вот. Поскольку эти машины не подключены ни к каким сетям, мы загружаем туда и секретную информацию тоже. В частности, были загружены все файлы по проекту «Двери». Компьютеры были запущены и через некоторое время начали выдавать довольно неожиданные результаты. Примерно в то время, как проект «Двери» был окончательно свернут, в детском фольклоре… Ну, это разные сказки, легенды…

– Я знаю, что такое детский фольклор, – сказал я. – Девочка шла мимо спецпэтэу, дети-дебилы косили траву…

Ван Холл хихикнул, будто слышал этот стишок впервые. Хотя кто знает, какие стишки читают там, в туманном триллионерском детстве.

Отсмеявшись, Ван Холл продолжил:

– Так вот, примерно в это же время в детском фольклоре стали прочитываться довольно странные тенденции, это обнаружил компьютер. Вы знакомы с легендой о Держателе Ключа?

– Нет, – ответил я за всех.

Я вообще очень нагло себя вел, с властелинами мира так себя не ведут. Но ничего, не треснет.

– Живенькая такая легенда была, правда, долго не продержалась, – рассказывал Ван Холл. – Суть в следующем. Если кому совсем худо и невмоготу, он может позвать Держателя Ключа. Кто такой этот Держатель Ключа – неясно, но он может помочь. Он может увести тебя в некое место, где будут решены твои проблемы. На некоторое время. Обычные детские фантазии. Вот так. Эта легенда быстро забылась. Но наш компьютер показал, что история Держателя Ключа примерно на семьдесят процентов совпадает с некоторыми файлами по проекту «Двери». Случайно таких совпадений не бывает. Поэтому лично по моему распоряжению была создана команда, которая занялась исследованием детских легенд. То, что они нашли…

Ван Холл посмотрел в потолок.

Холоднее.

– То, что они нашли… Оказалось, что детский фольклор содержит устойчивые представления о существовании некоей… некоей запредельной реальности.

Ван Холл немного замешкался, потом продолжил:

– Якобы есть такое место, куда можно попасть из этого мира. Где оно – неясно. Но там сбываются желания. Этакая Страна за Северным Ветром. Слабый станет сильным, прыщавый станет красивым, глупый умным. Все, все там получат то, что им на самом деле нужно.

– Как раз для тебя, Дрюпин, – усмехнулся я. – Мне кажется, ты должен немедленно записаться в добровольцы! Представь: ты в стране, где нет прыщей! Где каждый балбес, страдающий фенилкетонурией…

– Я не страдаю фенилкетонурией! – крикнул Дрюпин и отвернулся.

– Тогда мы взялись за дело уже серьезно, – сказал Ван Холл каким-то загробным голосом. – Мы начали искать свидетелей. Тех, кто побывал в этом месте. Мы стали называть этот проект «Планета Х».

Я усмехнулся. То Плутон, то Харон, теперь какая-то Планета Икс. Все интереснее и интереснее. Все ближе, холоднее.

– Эта была проблема, – мечтательно улыбнулся Ван Холл. – Как отличить побывавшего на Планете Х от непобывавшего? Подумаете? Так, ради интереса?

– Подумаем, – сказал я. – Раскинем мозгом.

Я стал раскидывать мозгом. Как можно отличить человека, побывавшего непонятно где, непонятно как, непонятно когда, от человека, там не побывавшего? Как там сказал Ван Холл? Побывавшие в этом загадочном месте становились сильными, становились умными. Может, даже становились добрыми. С ними происходили изменения. Они становились…

– Они взрослели, – опередила меня Сирень. – Но не так, как все, а по-другому. По-хорошему взрослели.

– Молодец, – кивнул Ван Холл. – Мы тоже так подумали. Но технически определить такого повзрослевшего сложно. Мягко говоря. К тому же вмешалось одно досадное обстоятельство. Видите ли, выяснилось, что мало кто из побывавших там хоть что-то помнил. Пересечение барьера между мирами причудливо влияет на память. Практически полное стирание воспоминаний. Почти у всех. Что-то помнят лишь единицы. Одни обрывки остаются, да и те через пару месяцев растворяются. И тогда остаются на самом деле одни легенды. Нам нужен был свеженький, только-только прибывший с Планеты Х.

Ван Холл потер щеки.

– Вы просто не представляете, сколько пришлось приложить усилий, пока мы не вышли на первого человека… Я помню его прекрасно, мы нашли его в психушке. Нет, не подумайте, он не был псих, просто нервное расстройство. Врачи посчитали, что мальчик читал слишком много фантастики. И распсиховался. Бормотал что-то о стране мечты, о динозаврах. Уверял, что видел дракона. К счастью, его не успели еще подлечить. Он рассказал нам много интересного…

Ван Холл поежился.

– И необычного. Весьма необычного. Постепенно мы накапливали информацию, и Планета Х, невидимая и загадочная, проступала из темноты. Как Плутон.

Ван Холл оказался еще и изрядным лириком. Даром что на лютне играет. Лирика лирикой, а я, лично, изрядно замерз. От свисающих с потолка тросов исходил уже весьма ощутимый холод, ушанки помогали плохо, да и пол был просто ледяной. Дрюпин не замерз, его грела его свинская сущность. Сирень тоже была вполне розовая, ее грела внутренняя ярость.

А меня ничего не грело, мороз, вокруг меня растекался мороз.

– Теперь я могу сказать с уверенностью. – Ван Холл принялся смотреть уже в пол. – Планета Х существует. Другой мир.

– В фантазиях нервных подростков, – сказал я. – Любителей рыцарских романов… любительниц.

Сирень поглядела на меня злобненько.

– Отнюдь, – возразил Ван Холл. – Планета Х ничуть не менее реальна, чем окружающий нас мир. Ты же видел этих тварей! Это не призраки. Они живут!

Ван Холл вскочил со стула.

– Здесь! – Он вытянул руку. – Здесь, в каком-нибудь метре от нас струится другая, совершенно не похожая на нашу жизнь. И эта жизнь представляет серьезную опасность для нашего мира. Эта жизнь хочет сюда!

Ну вот, подумал я. Мы и дошли до самого интересного. Давно пора.

– Почему вы не пошлете туда десантников? – спросил я и сразу же догадался почему. – Ну конечно… если там дети, то любой взрослый будет выделяться. Понятно…

– Не только из-за этого. Но и из-за этого тоже. Взрослый будет действительно выделяться, и его мгновенно вычислят. К тому же взрослый психологически менее подготовлен к встрече с драконом. Условно говоря.

– Он в него просто не верит, – сказала Сирень.

– Пусть так. Так или иначе, молодым проще.

Врет. Я чувствовал, что он врет.

– Поэтому мы и выбрали вас. Но не только потому, что вы молоды. Вы особенные. Вспомните, перед тем как попасть сюда, вы проходили медицинское обследование?

Я вспомнил. Какая-то странная санация зубов. Сказали, что это эпидемия, гнездящаяся в голове, и перед тем как запломбировать дырки, прогнали всех через передвижной томограф.

Дрюпин и Сирень кивнули. Видимо, их тоже обследовали. Оттягивали веки, стучали молотком по коленям, совершали над ними всякие другие процедуры.

– У всех у вас, – Ван Холл ткнул в каждого пальцем, – у всех у вас весьма интересные показатели. Быстрота реакции, способность к абстрактному мышлению, способность к творческому восприятию, психическая устойчивость… многое другое… все эти качества у вас развиты в гораздо большей степени, нежели у ваших сверстников. Вы выдающиеся представители своего поколения.

Как приятно-то. Быть выдающимся представителем своего поколения. Но все равно врет.

– Вы уникальны, – сказал Ван Холл. – Поэтому выбор и пал на вас.

– Мы польщены, – сказал я. – Дрюпин, ты польщен?

– Это… – замялся Дрюпин. – Ну, да, наверное…

– Только одного мы не поймем, – продолжал я. – Зачем именно вам все это нужно? Зачем вы нас собрали?

Нет, я понимал, зачем все это нужно, просто интересно было. Интересно, что Ван Холл будет нам еще врать. Потому что я уже понял, зачем мы ему нужны.

– Как зачем? – Ван Холл удивился. – Чтобы спасти мир.

Так я и знал. А зачем еще-то? Только для того, чтобы спасти мир. Нас собрали для того, чтобы спасти мир.

– Мы считаем, что тот, кто обосновался в той реальности, вынашивает по отношению к нашей реальности враждебные планы. У нас есть твердое в этом убеждение.

– С чего вы это взяли? – ухмыльнулась Сирень.

Вообще-то я догадывался, с чего это взял Ван Холл.

Во-первых, Ван Холл всех людей мерил по себе. Он, если бы у него была возможность напасть, непременно напал бы. Оттуда сюда, отсюда туда, без разницы. С применением всех доступных средств и систем вооружений.

Во-вторых, враждебные планы уже нашли воплощение. Ночной макабр, шея у меня до сих пор болит. И шрам останется, Йодль сказал. Ван Холл почуял жареное, Ван Холл решил нанести превентивный удар.

– Да, – поддержал я, – с чего вы это взяли? Может, он, наоборот, собирается осчастливить вас тайною пердо… пардон, аппарата на сжатом воздухе?! Или еще чем…

– Вот с чего, – Ван Холл указал на объект номер восемнадцать. – Вы забыли…

– Мы не забыли, – сказала Сирень. – Вы сказали, что запусков установки было семнадцать. А экспонатов у вас восемнадцать. Можно предположить, что семнадцать существ каким-то образом попали сюда во время запусков. Возможно, случайно, возможно, ваша установка захватывает из того мира какую-то его часть, например ближайшее движущееся существо. А этот аппарат… этот аппарат попал сюда другим образом.

Молодец, Сирень. Молодец, подарю ей к «Тесле» серебряные пули.

– Браво, Светлана. – Ван Холл тоже оценил, похлопал в ладоши. – Браво. Этот летательный аппарат на самом деле был обнаружен сам по себе. Причем… Он был обнаружен вблизи одного сверхсекретного оборонного объекта.

– Возле какого это объекта? – быстро спросил я.

– Я не могу сказать, это государственная тайна, – официальным голосом заявил Ван Холл.

А я-то думал, «государство – это я». Поди ж ты, какой патриотизм.

– И если уж быть окончательно откровенным, то объект был сбит при совершении откровенно диверсионно-разведывательных маневров.

– А где пассажиры?

– Пассажиров найти не удалось. Они исчезли. Испарились буквально.

Ван Холл покачал головой.

– Была прочесана территория, равная по площади маленькому европейскому государству. Ни останков, ни каких-либо следов. Только аппарат. Поэтому мы можем с уверенностью считать, что там, в пространствах Планеты Х, к власти пришли враждебные силы.

Интересно, кому враждебные?

– И эти силы, подстрекаемые своим предводителем – о нем мы уже говорили, – эти силы собираются вторгнуться к нам! Разрушить завоевания, разрушить наш образ жизни! Представь! Сонмы таких чудовищ заполоняют улицы! Кругом паника, анархия, цивилизация рушится!

Ну да, думал я. Цивилизация рушится, исчезают рынки сбыта. И Ван Холлу больше некому впаривать лекарства, штурмовые винтовки и портативные холодильники. Конечно, Ван Холл спрячется в бункере, но в бункере сидеть скучно, повелевать некем.

– А как же ночной визит? – спросила Сирень. – Перестрелка? Вы же не будете утверждать, что это были учения?

– Не буду. Это были не учения. Это был он.

Ну вот, не соврал. Первый раз. Так и надо. Ложка правды, бочка лжи, получается правдоподобно.

– Кто он? – Сирень рвалась к правде.

– Наш враг, – уворачивался Ван Холл. – Он отыскал дорогу. Если он явится во всей своей мощи…

Я не удержался – ухмыльнулся. Ван Холл заметил.

– Не стоит его недооценивать, – сказал он. – Его мощь…

Ван Холл замолчал. Потом сказал:

– Понимаю, это все выглядит смешно. Но смеяться не стоит. Стоит опасаться.

Сирень спросила медленно:

– Чего опасаться?

И так же медленно Ван Холл ответил, вернее, сказал:

– Я не знаю, что удержало его…

– От чего? – резко перебила Сирень.

– От того, чтобы вас убить.

Воздух замерз.

Дрюпин открыл рот, но сказать ничего не мог.

И в самом деле, что его удержало?

– Мне не хочется, чтобы меня убили, – серьезно сказал Ван Холл. – И не хочется, чтобы убили вас. Думаю, что и вам тоже. Не так ли?

Так всегда бывает. Сначала вопим, что надо спасти мир, затем говорим, что надо спасти шкуру, а мир уже опосля.

– Я думаю, что мы вместе постараемся не допустить этого.

Пошла пропаганда. Дрюпин серьезно кивнул. Сирень не кивнула, ни серьезно, ни вообще как-либо.

Я тоже кивнул. Типа, всегда готов спасти мир, только свистни.

– Вы спасете мир, воистину! – продолжал Ван Холл. – Мир под угрозой, вы и сами это видите! Силы зла концентрируются, враг всего живого…

– Постойте-ка, – остановил я Ван Холла. – Насколько я понял, там, на этой вашей Планете Икс, могут существовать только дети? Значит, этот ваш объект, он же враг всего живого, тоже, в общем-то, ребенок? Наш ровесник?

Я даже рассмеялся.

– Чего ты смеешься? – спросил Ван Холл. – Чего смешного?

– Вы начали воевать с детьми? Великая Корпорация Ван Холла начала воевать со шпаной?

– Это не шпана, – сказал Ван Холл. – Если бы вы только видели, что может этот ребенок! Да вы видели! Десантники не могут его остановить! К тому же… Я не собираюсь вас переубеждать, думайте что хотите.

– Что мы должны сделать? – деловито спросила Сирень.

– Вот.

Ван Холл достал тяжелую золотую ручку, достал блокнот. Написал на листке. Просто сказать нельзя. Что да как. Обязательно нужно понтануться.

Ван Холл протянул листок. Я прочитал. Передал Дрюпину, Дрюпин Сирени. Сирень с отвращением смяла листок, бросила его на пол.

– Вы должны найти его, – тихо сказал Ван Холл. – И у вас три месяца.

– К чему такая спешка?!! – внезапно возмутился Дрюпин. – За три месяца мы не успеем нормально подготовиться…

– Ты не понял, Валера. Три месяца у вас не на подготовку, три месяца у вас на все. Через три месяца вы должны отчитаться о выполнении задания. Это не моя злая воля, это необходимость, поверьте.

– Так я и знал, – сказал я. – Меня мучили предчувствия-с, мне снились какие-то вагоновожатые…

Ван Холл хмыкнул.

– Видите ли, друзья мои, – проникновенно сказал он, – обстоятельства развиваются чересчур стремительно. В районе… другого сверхсекретного объекта замечено перемещение уже двух таких вот аппаратов.

Ван Холл указал пальцем в сторону пердолета. И в голосе Ван Холла проскочили нервные нотки. Видимо, он тоже имел какое-то отношение к сверхсекретному объекту. И очень его эти перемещения беспокоили.

– Он! – Ван Холл указал пальцем вверх и вбок. – Он хочет пролезть сюда со своим зверинцем! Я не могу этого допустить! Мы не можем этого допустить! Поэтому собирайтесь! У вас есть неделя. Кто именно из вас отправится, решим в ближайшее время. Вы должны остановить врага!

Вот тебе и расстегаи. С луком, с хеком и с груздями. Дрюпин медленно зеленел. Сирень была равнодушна.

– Пути возвращения? – спросил я. – После выполнения задания?

– Конкретика перед сбросом, – сказал Ван Холл. – Теперь идите, подумайте над тем, что я вам сказал. И не вздумайте дурить.

Ван Холл повернулся к Дрюпину.

– Кстати, – сказал он. – Относительно твоей собаки… Все-таки разбери ее, не позорься.

И Ван Холл направился к выходу первым.

А мы какое-то время еще стояли. Смотрели.

Я думал.

Потом спросил:

– Эй, Дрюпин, у тебя есть гуталин?

– Зачем тебе гуталин?

– Начищать сапоги-скороходы.

Глава 11. Обедня в Катманду

Я лежал на койке и играл на флейте.

Играю я не очень хорошо, но на перуанской флейте и не надо играть хорошо. Достаточно дуть, а флейта сама будет выдавать звуки удивительной тоски и одиночества. Загадочные, бередящие душу.

Я дудел, и перед моим внутренним взором вставали разрушенные пирамиды с плоскими вершинами, водопады, низвергающиеся с острых утесов, ну, само собой, бездонные пропасти, которых не счесть. Как без них, без пропастей-то? Зеленые холмы, это уж тоже само собой. Скоро, скоро будут водопады и бездонные пропасти…

В самый тонкий миг, когда я почти окончательно перенесся в милый моему сердцу мир Южной Америки, воспарил в пропитанные песнями Кетцалькоатля [16] эмпиреи, в мою комнату ввалился Дрюпин.

Дрюпин закрыл дверь, задействовал глушилку.

Мне совершенно не хотелось ни с кем беседовать.

Я достал коробку с патронами и принялся снаряжать патронташи. Не спеша, аккуратно, осматривая каждый патрон. Это было, конечно, излишне, каждый был просвечен рентгеном и еще проверен несколько раз. Но оружие любит руки.

– Я кое-что нашел, – сказал Дрюпин.

Интересно, подумал я. Но вслух ничего не сказал.

– Кое-что… – сказал Дрюпин. – Мне показалось, что ты хочешь убежать.

– С чего это вдруг?

– Не знаю… Ты как-то нервничал во время разговора с Ван Холлом. Но не стоит этого делать. Убегать не стоит. Вот смотри.

Дрюпин извлек из кармана приборчик, похожий на портативный металлоискатель. Провел приборчиком по своей шее. Приборчик запищал, замигал красной лампочкой. Затем Дрюпин провел по шее мне. Аппарат точно так же замигал.

– Там небольшой навигационный прибор, – прошептал Дрюпин. – Размером с ноготь. Имплантат. В легком.

Я промолчал.

– Тут у всех такие штуковины. У меня, у Сирени. Даже у Седого, я проверил. Даже у сантехников. Нам отсюда не уйти.

Приятные новости.

– Я потом и остальных проверил, – продолжил Дрюпин. – В каждого вмонтирован. Мы все на крючке.

– И что?

– Я не хочу быть на крючке, – прошептал Дрюпин. – У меня другие планы.

– Какие?

– Не знаю… Но я не хочу жить с маяком в кишках.

Я даже зауважал Дрюпина. Он, оказывается, борец с режимом.

– И я не хочу на Планету Х, – добавил Дрюпин.

– Ну допустим… Ты не хочешь… А Сирень вот хочет, это по ней прямо видно. У нее руки просто чешутся – ей пострелять не терпится…

– Это не так, она совсем не любит стрелять… Но это не важно. Я просто предлагаю… предлагаю отсюда уйти.

– Ну да, – кашлянул я. – Осталось немного, только – склеить крылья из папируса и двинуть в сторону заката. Согласись, Дрюпин, лучше склеить крылья, чем ласты. На чем мы полетим, Дрюпин? Угоним пердолет?

– Я знаю код запуска «Бурелома».

Это уже интересно. Интересно, но ничего не решает. Кода запуска мало.

– Ты же сказал, что не умеешь им управлять? – спросил я. – Что он управляется какими-то там нейросенсорами, которые подсоединяются прямо к голове?

– Нейросенсоры придумал я, – сказал Дрюпин.

Чем дальше в лес, тем толще баобабы.

– Что дальше? – спросил я. – Есть код, ты умеешь управлять. Предлагаешь свалить прямо сейчас? А навигаторы? Как можно отключить навигаторы?

Я щелкнул себя по шее, шея чесалась.

– Никак, – уверенно сказал Дрюпин. – Вернее, можно. Оперативным путем. Их можно вырезать. Для этого нужен хирург. Хороший хирург, имплантаты спрятаны глубоко.

– И что ты предлагаешь? – Я заталкивал патроны в гнезда.

– Для начала надо выйти из зоны слежения спутника. Это двести километров. Двести километров – и они нас потеряют… Чтобы найти, понадобится часов пять, не меньше…

Дрюпин положил на стол бумагу, стал рисовать схему. Дуги, стрелки, крестики.

– Вообще-то это система глобального позиционирования… – бурчал он. – Нельзя уйти. Но вот здесь… Вот здесь полоса. Шириной примерно десять километров.

Я не перебивал. Хотел посмотреть, что этот изобретатель напридумывал. Может, что-то интересное на самом деле…

Хотя я, лично, никуда не собирался с базы. Во всяком случае в ближайшее время. Сначала я должен выяснить, все, что мне нужно выяснить. И если мне придется для этого прогуляться под сиреневым небом Планеты Х… Я прогуляюсь.

Легко.

Впрочем, и Дрюпина отпугивать мне смысла не было. К тому же наверняка план разрабатывал не сам Дрюпин, а в содружестве с Сиренью. Подыграть им в таком случае полезнее, нежели послать подальше.

Не исключена была, кстати, и возможность провокации. Дрюп мог легко действовать по наводке Ван Холла.

Так что следовало быть осторожным. Очень.

– А врач? – прервал я дрюпинское красноречие. – Даже если мы уйдем по этой полосе, где мы возьмем врача?

– Захватим Йодля, – сказал Дрюпин.

Верно. Это он… вернее, они хорошо придумали. Йодль чел серьезный. Ну, что ж, проверим, что им в самом деле нужно.

– Уйдем сейчас? – Я нацепил патронташи. – Беги за своей коростой… красоткой то есть, будем отрываться. Я как раз бананов сушеных запас, это в отрыве лучшая еда.

– Сейчас? – Дрюпин оторопел.

– А чего тянуть? Сейчас они не ожидают. Прихватим барахлишко, прихватим этого мясника и оторвемся…

– Не получится, – покачал головой Дрюпин.

Так я и знал. Так я и знал, что сейчас не получится.

– Почему не получится?

– «Бурелома» сейчас нет. Ван Холл его отослал. Сегодня ночью он улетел, я слышал.

– Давай на вертолете. Ты же умеешь вертолетом рулить.

– «Беркут» тоже отправили.

– Значит, надо дождаться следующего раза. Если Ван Холл остался, то «Бурелом» вернется за ним, не сегодня так завтра…

– Следующего раза не будет, – прошептал Дрюпин.

– Почему? – насторожился я.

– Ван Холл перенес дату сброса.

Добрую весть ты принес в мой дом, зараза. Так-так-так. У меня вдруг дико зачесались курковые пальцы. Это к стрельбе.

Нетерпение. Нетерпение вошло в кровь, разлилось горячими искрами.

– Откуда это известно? – спросил я. – Про перенос сброса?

– Он сам мне сказал. На послезавтра. Он перенес сброс на послезавтра.

– Но я не готов! – возмутился я. – К чему такая срочность? У меня до сих пор голова болит…

Я был готов. Я готов всегда. Всегда готов. Хоть сейчас.

– Ван Холл хочет сбросить не тебя.

Тут я рассмеялся. Мне действительно стало смешно. И даже весело. Вот уж не ожидал, что Ван Холл решит отправить этого придурка Дрюпина. Дрюпин его здорово со своей собакой разозлил. Я вот его разозлить как следует не смог.

Ну что ж, это можно будет легко исправить. Дрюпин – он ведь такой неуклюжий. Пойдет по лестнице, споткнется, покатится, переломит копчик. Ну и сотрясение мозга, разумеется получит. Тогда пошлют меня. Не эту же посылать… Свету…

Поэтому я не очень расстроился.

– Не бойся, Дрюпин, – сказал я. – Я позабочусь о твоих друзьях, пока ты будешь в отлучке. О Сирени, о собаке твоей дурацкой. Я их тут приучу к строгости!

Я продемонстрировал Дрюпину кулак.

– Пока ты там будешь бороться с мировым злом, я их заставлю порядок любить…

– Не меня сбрасывают, – покривился Дрюпин.

– Погоди, – не понял я. – Если сбрасывают не меня и не тебя, то кого же тогда?

– Светку, – шепотом сказал Дрюпин. – Он велел сбросить Светку.

Я рассмеялся во второй раз. Воистину сегодня удачный день, боги благоволят мне, я не знаю, когда я родился, но это случилось под счастливой звездой.

– Светку, – шепнул Дрюпин еще тише.

– Ты, Дрюпин, в свих пустился, – сказал я. – Какую еще Светку? Она же…

– После… После того случая… ну, с красным волком. Ван Холл сказал, что ты прекрасно подготовлен. Что тебя жалко сбрасывать неизвестно куда. Что надо тебя поберечь.

Сволочь триллионерская! Меня почему-то не хочет пускать.

– Это правильно, – кивнул я. – Меня надо поберечь для будущих свершений… Вообще, Ван Холл молодец. Знаешь, как это называется по-научному?

– Как?

– Буйвол для пираний. Вот представь. Идет большое стадо буйволов, а перед ним река. А в реке пираньи…

– У нас в реках нет пираний, – возразил Дрюпин.

– Здесь нет, а у нас в Перу есть.

– При чем здесь Перу?

– Стадо-то идет в Перу. Не сбивай меня, Дрюпинг, слушай. Вот идет стадо, а перед ним река с пираньями. Если все стадо пустить – пираньи всех быков попортят. Вот пастухи и выбирают самого заморышного быка. Самого хилого, самого бесполезного, самого жалкого. И пускают его первым. Чтобы пираньи наелись. А когда пираньи наедятся, можно запускать остальное стадо.

– При чем здесь пираньи?

– При том. А вдруг там, на Планете Х, москиты, термиты и другие сплошные крокодайлы?

Я представил, как Сирень падает в болото с пиявка… в реку с пираньями. И мне стало весело в третий раз за сегодняшний день.

– Ты хочешь сказать, что Сирень ни на что не годится? – разозлился Дрюпин. – Ты хочешь сказать, что тамошние москиты ею наедятся, а потом, значит, спустишься ты – весь такой чистенький?

– Ну почему ни на что не годится? – покачал головой я. – Судя по ее лицу, она оладьи неплохо должна жарить. Ленивые голубцы тоже, наверное…

– Да она в пять раз тебя умней! – завелся Дрюпин. – Она может…

– Я тебя что-то не очень понимаю, Дрюпинг. Если тебе твоя Софья Ковалевская так дорога, так пойди к Ван Холлу и предложи для сброса свою кандидатуру…

Дрюпин покраснел.

– Неужели уже ходил? – хмыкнул я.

Дрюпин не ответил.

– Какая жертвенность, – сказал я. – Дрюпин, ты вырос в моих глазах! В тебе, оказывается, глубины всякие скрыты. Да ты… Ты просто Данко какой-то!

Тут я вдруг понял, что надо этому бобику. Зачем он ко мне приперся. Однако… Все разворачивается просто как нельзя лучше!

– Ты явился, чтобы умолять меня… – сказал я.

– Чтобы просить, – перебил Дрюпин.

– Чтобы умолять, – уточнил я. – Просьбы тут мало, на просьбу я не поведусь. Так что, Дрюпин, умоляй. Желательно в униженной форме. Мне будет приятно. Давай так сделаем. Я сбегаю на кухню за фасолью, раскидаю ее по полу, вы с Сиренью начнете ползать и собирать ее! А я буду…

Дрюпин злобно прищурился. Как быстро все-таки в человеке технический гений уступает место заурядному дикарю! Умно это я подумал. Красиво. Так думают и говорят герои пьес Чехова. Любуюсь собой. Жалко, нет в человеке внутреннего зеркала, в котором можно видеть отражение собственного величия. А то бы я полюбовался собой на славу!

Вот как сейчас.

– Я не буду тебя умолять, – сказал Дрюпин. – Мне кажется, ты неумолим.

Хороший ответ.

– Просто я хочу, чтобы ты рассудил логически… – начал Дрюпин.

– Сейчас-сейчас рассужу, погоди секундочку. Значит, так. Если я не соглашусь на твои безумные требования, то ты…

– То я не поведу «Бурелом». Вот и все.

Какой непреклонец попался! Решил меня пошантажировать, дурилка. Ну-ну.

– Дрюпинг, – притворно удивился я. – Да ты просто стойкий оловянный солдатик какой-то! Ганс Христиан Андерсен в собственном соку!

– Я не поведу «Бурелом», – повторил Дрюпин. – И тогда следующего все равно пошлют тебя. Думай. У тебя почти нет времени.

Вот так, господа керлингисты. Посмотрите на меня и увидите неудачника. Все меня кидают, все меня шантажируют. Даже такая свинья, как Дрюпин, и то мне в харю исхитрился плюнуть.

Я загнан в угол. Бедный я.

Ну что ж, под давлением обстоятельств придется отступить. И уступить. Сделаю вид, что вынужден подчиниться.

– Сделай что-нибудь, а? – просительно промурлыкал Дрюпин.

– А пошел ты…

– Тогда от меня помощи не жди! – посуровел Дрюпин. – Я экранолет не поведу! Сдохнешь здесь! Все здесь сдохнем.

Не люблю влюбленных баранов. Ничего не видят. Ничего не понимают. С другой стороны – влюбленные бараны слепы, делают все, что мне надо.

– Сиди здесь, – сказал я Дрюпину. – И помни. Вы у меня в долгу! Я, может, из-за вашего счастья жизнью жертвую. Назовете в честь меня своего первенца…

– Как?

– Потом скажу. Сиди тут, не дергайся. Понял, Ромео?

– Понял…

Я достал с полки плеер. Приставил наушники. Play.

«Анаболик Бомберс», композиция 5, «Обедня в Катманду», лирическая баллада о геноциде буддийских монахов во времена правления Мао Цзэдуна.

Я вышел в коридор. Закрыл глаза, возбудил в себе злость усилием мощной воли. Через минуту я был злей, чем бываю по утрам, божественная музыка «Анаболиков» входила в мозг, вела к свершениям. Быстрым и четким шагом я направлялся к обиталищу Сирени.

Дверь ее была закрыта, я постучал в нее головой.

– Кто? – послышался голос.

– Это я, Света.

Сирень открыла дверь, ничего не заподозрила, я ударил.

Она перекатилась к дивану, потянулась за пистолетом. Я был быстрее. Наступил на кисть. Надавил. Косточки хрустнули. Сирень не застонала, другой рукой треснула меня под колено. Я отскочил. Сирень выхватила нож и безо всякого предупреждения метнула его в меня. Супербулат рассек мне ухо, сантиметром левее – и я бы вообще лишился органа слуха. Вот такое коварство.

Нож врубился в косяк. Я быстро его выхватил, перекинул в руке и запустил в Сирень.

Резак перевернулся в воздухе и хлопнул рукояткой в лоб. Как я и рассчитывал.

Сирень стукнулась о шкаф, завалилась. Вот и все.

Я пощупал ее правую руку. Кисть была сломана. Хорошо. Но мало. Я огляделся. На спинке стула висело полотенце. С цветочками и леопардами. Я взял его, заглянул в ванную, намочил холодной водой.

Плотно обмотал полотенцем левую руку Сирени. Мне неприятно было это делать. Но другого выхода не было. Я должен был попасть туда первым.

Stop. «Анаболики» замолчали.

Я поднял левую руку Сирени и стукнул ею о стул. Рука сломалась.

– Рыцарь, благородный, как небеса, – сказал я.

Вот и все.

Сирень всхлипнула.

Пока.

Глава 12. Некоторые не возвращаются

Моя комната. Дрюпин с сумкой.

– Ты спишь?

– Дрюпинг, – назидательно сказал я. – «Ты спишь» – это один из немногих вопросов, на которые нельзя ответить положительно. Зачем тогда его задавать?

Я не спал.

Я думал. Всегда думаю, это моя проблема. Однажды я должен был лезть чистить снег с крыши «Гнездышка Бурылина» и всю ночь перед этим не мог уснуть. Все мне думалось. Я воображал, как полезу наверх, как сорвусь с лестницы, нелепо упаду, стукнувшись о перила, буду долго лежать в больнице и никто не будет меня навещать, потому что я один.

И сейчас я тоже думал, как всегда. И, как всегда, Дрюпин мне помешал.

– Ну да, – вздохнул Дрюпин. – Я поговорить хотел…

– Говори.

Он уселся на диван, погладил сумку, вздохнул еще раз. На плечо ему выполз металлический скорпион, маленькое техническое существо.

– Спасибо тебе, – сказал он, не скорпиону, мне. – За… за Светку. Она в госпитале. Сказали, что все будет нормально. Через месяц. Левая рука очень нехорошо поломана.

– Я старался. Не скажу, чтобы мне было неприятно.

– Тебя допрашивали? – спросил Дрюпин, игнорируя возможность прослушивания разговора. – Ван Холл или Седой?

– Седой.

– И что ты ему сказал?

– Сказал, что отлупил ее за то, что она дура.

– Он орал?

– Нет. Чего ему орать? Он Сиреньке симпатизирует, ему лучше, чтобы я нырнул в… неизвестность.

Дрюпин сочувственно покивал головой, щелкнул скорпиона по носу.

– Ван Холл попросил сделать, – пояснил он. – Из платины. А поверху бриллианты. Рождественский подарок.

Дрюпин снял скорпиона с плеча, отключил и положил на спинку.

– У меня к тебе еще будет просьба.

– Не хватит ли? – фыркнул я.

– Совсем маленькая.

– Ты что, хочешь, чтобы я и тебе руку сломал? Это я запросто. Подходи по одному.

– Не надо мне руку ломать. Мне и без того… Я прошу тебя взять с собой Сима.

– Ты что, Дрюпинг, совсем с башкой не дружишь? – спросил я. – Какой тебе Сим? Дезактивируй его да затолкай под кровать, все дела.

Дрюпин покачал головой.

– Ван Холл велит его разобрать, – всхлипнул Дрюпин. – Если ему в башку что-то влетит, то он уже не отступится. Возьми Сима с собой.

– Чего ты за него так держишься? Соберешь себе потом еще одного…

– Понимаешь, – замялся Дрюпин, – понимаешь… я несколько… ну, что ли…

– Дрюпин, не надо держать меня за полного идиота, – перебил я. – Ты, конечно, весьма удачно прикидываешься кретином, но я не могу поверить в то, что ты настолько привязался к песику, что не можешь без него жить. Или ты говоришь правду, или мне нет никакого дела до всех этих приключений.

Дрюпин замялся.

– Колись, Дрюмпинг, колись, облегчи душу, – подбодрил я.

Дрюпин кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Короче… Короче, я ввел в память Сима все свои изобретения. И те, что уже известны Ван Холлу, и несколько новых. Очень интересные вещи, перспективные. Сам понимаешь, мне не хотелось бы, чтобы Ван Холл…

– Половина моя, – сразу же сказал я. – Половина того, что скрыто в башке у твоей Каштанки.

– Это грабеж, – грустно воспротивился Дрюпин.

– Ну так пусть он тут остается, – зевнул я. – Ван Холл на нем еще пару сотен миллиардов заработает. Глядишь, и тебе перепадет. Толика.

Дрюпин молчал.

– И вообще… Я даже из уважения к самому себе не могу требовать меньшего. Не парься, Дрюпинг, вам с Сиренью на семейную жизнь хватит. Будете доживать свои дни и годы у моря, ты станешь за лангустами нырять, она сети плести. И вообще, Дрюпин, не оскверняй последние минуты моего пребывания здесь. Установка толком не опробована, может, я завтра паду смертью храбрых! А ты тут в какие-то торги вступаешь. Постыдился бы.

– Ладно, – согласился Дрюпин. – Хорошо.

– Только ты упакуй его как-нибудь покомпактнее. Чтобы в рюкзак с оборудованием влез.

Прибуду туда, выкину в первую канаву. Не, не так. Пристрелю, отпилю голову с блоком памяти и выкину.

– Я его уже упаковал.

Дрюпин вжикнул молнией и достал из сумки баскетбольный мяч.

– Оригинально, – сказал я. – Ты, Дрюпинг, с фантазией, я всегда тебе это говорил.

– Спасибо. Я кое-какие детали заменил на кевлар-В, теперь он полегче стал…

– Это утешает.

Я взял спрятанную в мяч механическую собаку и засунул в рюкзак.

– Там, за правым ухом, сканер, – сказал Дрюпин. – Дотронешься пальцем – и он активируется. Надо три раза сказать «Электрификация», и сам оживет… Потом он будет тебе помогать…

– Охотно верю. Он мне испомогается просто. Знаешь, Дрюпин, вообще мне надо поспать. У меня завтра трудный день. Может, меня на молекулы разложат, а ты ко мне со своей ерундой лезешь…

– Только смотри, чтобы никто другой не дотронулся, – говорил Дрюпин. – Он тогда будет слушаться его. И ты сам должен сказать «Электрификация»…

– Дрюпин, – сказал я. – Ты первый инженер, кому удалось смешать лирику и механику.

Дрюпин замешкался и покраснел.

– Смотри, – сказал он негромко. – Если ты не вытащишь его…

– Я чего-то не пойму?! – заорал я. – Что, наступил месячник шантажа? Ну, вы и уроды тут все! Я вам, засранцам, жизнь, между прочим, спасаю, а вы меня… Ну, вы и сволочи!

– Все-все, не злись, пожалуйста!

Дрюпин принялся пятиться к выходу.

– Еще, – сказал он, просунувшись в дверь наполовину. – Я хочу… Хочу тебе это… удачи пожелать.

– Отвали, – сказал я.

Дрюпин отвалил.

Я остался один. Полежал немного, потом начал прислушиваться к собственным ощущениям. К большому удовольствию, обнаружил, что не чувствую ничего. Вообще-то я должен был чувствовать что-то выдающееся. Напряжение какое-нибудь там дикое. Или сердцебиение незаурядное. Или дрожь. Или волнение.

Ничего я не чувствовал. Кроме, пожалуй, злобы. И предвкушения.

Но от злобы и предвкушения отлично помогают дыхательные упражнения. Я принялся втягивать воздух и считать про себя. Где-то на двухсотом вдохе уснул.

Разбудил меня Седой. Нагло так разбудил, посредством сдергивания одеяла. Плохой знак. Мне уже не принадлежало даже одеяло, ничего своего у меня уже не было, что грустно.

– Вставай, – сказал он. – Ван Холл тебя ждет.

Какая радость, подумал я. Он меня ждет. Да это я его жду!

Я зевнул, привел себя в порядок, захватил рюкзак, захватил оружие, и мы пошли.

Ван Холл сидел на лавке между пятым и четвертым блоками. Погода была мраковой, Ван Холл нервно поглядывал в небо и вертел в руках черный английский зонт.

Седой подтолкнул меня к нему, а сам как леший растворился в зарослях можжевельника. Мне показалось, что ему было стыдно. Или страшно. Может, он сомневался в функциональности своей машины, может, опасался, что техника его не сработает и меня размажет по парсекам, отделяющим Землю от Планеты Х, кто знает? Но мне его не было жалко. Мне не жалко таких людей.

Ван Холл пребывал в одиночестве. Увидел меня, поманил пальцем.

Я подошел. Ван Холл отложил зонт.

– Выглядишь хорошо, – сказал он. – Что не может не радовать. Как вообще настроение?

– Нормально, – ответил я. – Только вот псориаз замучил.

Ван Холл сделал непонимающее лицо.

– А что вы так смотрите? Мне лечиться надо, мне надо в Анатолию, в целебный бассейн со специальными рыбками, объедающими чешуйки…

Ван Холл рассмеялся.

– Это хорошо, – сказал он. – Легкое настроение – залог успеха. Задание помнишь?

– Помню, – кивнул я. – Найти и обезвредить.

– Верно…

– Меня интересует другой вопрос, – сказал я. – Как я вернусь обратно? Знаете, мне совершенно не улыбается жить бок о бок с настоящими динозаврами. И уж тем более с драконами…

– Вернуться нельзя никак, – пожал плечами Ван Холл. – Мы не можем вернуть тебя оттуда, мы можем только послать туда. И то… Мы не можем знать, где открываются двери.

– А она вообще хоть работает? – осторожно спросил я. – Ваша машина? Может, она у вас только в одну сторону фунциклирует? Оттуда красных волков, а туда так и вообще ничего?

– Она, как ты выражаешься, фунциклирует в обе стороны, – заверил Ван Холл. – Мы это проверили.

– Как? Белку со Стрелкой посылали?

– Почти. Если хочешь, я расскажу. Чтобы тебя успокоить.

– Извольте уж.

Ван Холл злобно сощурился:

– Проверка заключалась в следующем. С каждым включением установки мы забрасывали в пространство Планеты Х свинью…

– В ермолке?

– В кофемолке! – рыкнул Ван Холл. – Прекрати шутить!

Я прекратил.

– Каждый раз мы забрасывали туда свинью. Но не простую, а…

– Неужели золотую? – не удержался я.

Ван Холл покраснел от бешенства. Хорошо хоть, у него под рукой не оказалось лютни. Если бы оказалась, он бы ее об меня обязательно обломал. Точняк.

– Для того чтобы свинья была замечена, мы ее раскрашивали. В черно-белую клетку.

Я хихикнул.

– Всего было сброшено семнадцать свиней на парашютах…

Как причудлива бывает жизнь. Никогда не мог предположить, что со мной случится такое: я буду стоять перед самым богатым человеком на планете и слушать рассказ о том, как он сбрасывал неизвестно куда раскрашенных в цвет такси свиней. Свиней на парашютах. Если бы я увидел, как с неба падает свинья на парашюте, я бы… Не знаю даже, что бы я сделал. Качучу бы сбацал.

– Появление раскрашенных свиней было отмечено тремя подростками, побывавшими на Планете Х. Так что установка работает в обоих направлениях.

– Это обнадеживает. А как я все-таки вернусь?

– Никак.

Сначала я решил, что ослышался. В ухо баранка закатилась.

– Никак, – повторил Ван Холл. – Мы можем отправить тебя туда. Механизм возвращения неизвестен. Так что обратно ты вернешься сам. Тот, кого ты должен… найти… Он знает секрет возвращения. Не может не знать… Он тебе поможет вернуться. Ну, а как его убедить, ты и сам знаешь.

– Понятно.

Баранка в ухо не закатилась.

Ван Холл встал.

– Его зовут Персиваль, – сказал он. – Запомни имя. Тебя будут уверять, что он погиб, исчез, пропал, но это не так. Странная история… Ты должен найти его.

– Понятно. Найти, передать привет, спросить рецепт маминых тушеных баклажанов…

– Постарайся.

Я уж постараюсь.

Во-первых, мне на самом деле есть о чем его спросить. Накопилось.

А во-вторых – за мной должок. Шрам на шее есть, он взывает к отмщению.

– Все то, что я говорил, – это не шутка, – напутствовал Ван Холл. – Он очень, очень опасен.

Я кивнул.

– И еще. – Ван Холл прищурился. – На случай, если ты решишь дать деру… Ты ведь такой неспокойный мальчик… Так вот. В твоем правом легком помещается универсальный маяк. Но это не просто маяк. Не просто. Кроме навигатора в капсуле помещается капсула с таймером. Что в капсуле? Это очень больно. И безнадежно.

– Три месяца? – усмехнулся я.

Ван Холл кивнул.

– Ты догадливый, – сказал он. – Чересчур догадливый. Именно поэтому мы приняли небольшую меру предосторожности. Уж не обессудь.

– Обессужу. И можете не надеяться, я вас не прощу.

– Твое дело. Если тебе не удастся вернуться через три месяца – ты умрешь.

Я не сказал ничего.

Эта новость ухудшила мое настроение. Но… Но об этом я потом подумаю. С этим я как-нибудь справлюсь. Три месяца – много. Один финляндец обнаружил иголку в стогу сена за шесть часов. Три месяца – куча времени.

– Не пробуй ее извлечь, – посоветовал Ван Холл. – Это закончится плохо. Извлечь ее можно лишь в лабораторных условиях. И чтобы тебя немного подбодрить. По возвращении на твой счет будет помещена сумма в размере пятидесяти миллионов.

В соответствии с лучшими тоталитарными традициями – капсула с ядом в виде кнута, пятьдесят лимонов в виде пряника. Вернусь, вступлю в общество любителей Ивана Грозного.

– Это так трогательно, – сказал я. – Даже слезы на глаза наворачиваются. Такая забота…

– Иди. – Ван Холл отвернулся. – Тебя уже ждут в корпусе.

Я пошел.

– Эй! – окликнул Ван Холл.

Я обернулся.

– Знаешь, почему мы выбрали тебя?

Ну, вот оно. Откровение. Сейчас!

– Ты очень… – сказал Ван Холл.

И все. Что «очень», так и не вывалил. Какая неприятность.

Меня действительно ждали.

Сначала Йодль. Старый кровосос долго меня осматривал, проверял на разных приборах и так, вручную. Щупал, тыкал пальцами, веки на глазах оттягивал.

– Здоров, – сказал Йодль. – Совершенно здоров.

– Доктор, – не выдержал я. – Вам когда-нибудь стреляли в затылок?

– Принимайте витамины, – ответил доктор Йодль и сунул мне в руку обычный стакан с шипучкой.

Затем меня ждал Варгас. В техническом отсеке. Варгас сидел на столе, курил. Рядом с ним на столе лежал завернутый в фольгу предмет.

– Это кусок поросенка пекари, – пояснил Варгас.

– Запеченного в яме с пряностями?

– Точно. Тебе в дорогу. Выписал вертолетом.

– Спасибо.

Варгас кивнул. Затем отобрал у меня револьверы, осмотрел.

– Порядок, – сказал он.

Появился вождь спецназовцев Гришин. Он злобно посмотрел на Варгаса. Варгас отошел. Гришин нацепил на меня бронежилет, затем принялся обвешивать оружием. Бластер. Запас батарей к нему. Два супербулата. Пять осколочных гранат, пять шоковых гранат, арбалет и стрелы. Я испугался, что все дело закончится сапогами-скороходами, но Гришин сказал, что скороходы брать бесполезно, поскольку топлива на Планете Х не достать.

Зато неплохо бы взять еще помповое ружье для ближнего боя…

От ружья меня спас Седой. Седой сказал, что всему должен быть свой разумный предел. К тому же мне еще нужно взять необходимое компьютерное оборудование.

К моему счастью, компьютер весил немного и помещался на левой руке. В компьютере было много всяких полезных приспособлений, но с ними я должен был разбираться уже на месте преступления. За порогом.

Да, еще шлем. Роскошный шлем, способный выдержать… ну, короче, если слон на него наступит, он даже не пискнет, я уже говорил.

Прибежал мастер меча Кобракава, стал требовать, чтобы я прихватил еще катану. Но катану Седой тоже отклонил, сказал, что она может нечаянно повредить парашют. Тогда Кобракава подарил мне комплект сюрикенов. Я поблагодарил, хотя пользы особой в них не видел – метать-то я их все равно не умел.

В результате всей этой экипировки я превратился в мощную боевую единицу, в одиночку способную отражать атаки с воздуха, суши и даже из-под воды. Во всяком случае, некоторое время отражать.

Варгас пожелал мне удачи и пообещал, что к моему возвращению обязательно приготовит молодого крокодила с клюквенным соусом. Затем сказал что-то по-своему. Мне понравилось звучание его языка, как всегда. После чего Варгас достал из кармана револьверный патрон на золотой цепочке. Повесил мне на шею.

– Эта пуля никогда в тебя не попадет, – сказал Варгас. – И принесет удачу. На ней не написано твое имя, напишешь сам.

Это уж само собой.

– Попрыгай, – велел Гришин.

Я попрыгал. Оборудование, обмундирование, оружие гремело, как колокольчики в морозный день.

– Отлично. – Гришин завистливо похлопал меня по плечу.

Сам, наверное, хотел прогуляться по пыльным дорожкам Планеты Х.

– Ну вот, мы и готовы. – Седой тоже хлопнул меня по плечу.

Да, подумал я. Я готов.

– Не оборачивайся, – сказал вслед Гришин. – Это плохая примета.

Я не обернулся. Мы снова вышли на улицу.

Погода налаживалась. По небу гудели тяжелые грузовые лайнеры, разбрасывали хлорид серебра или какую другую химическую тучесворачивательную дрянь – расчищали, короче, эфир, плацдарм для шага в неведомое.

Это меня порадовало. Это только говорят так: начинать в дождь – к удаче. На самом деле к удаче, когда в говно с утра влетаешь, а дождь – это просто дождь. А хорошая погода – это всегда хорошо. И вообще, честно говоря, идти было довольно тяжело. Не знаю, как чувствовали себя рыцари в полном облачении, но я чувствовал себя туго. Даже плечи ныли.

Возле третьего корпуса я увидел Дрюпина и Светку, они прятались за углом блока, смотрели на меня, не моргали. Мне стало грустно. Почему-то я подумал, что больше их не увижу. И усомнился.

Но только на секунду, в кончиках пальцев ощутилось электричество, сухожилия под коленками смяклись, сердце быстро-быстро застучало, но я собрал себя и уже шагал вслед за Седым. Я чувствовал, что скоро все начнется. Небо гудело от грузовиков, земля гудела от текущего в ней электричества, мир был наполнен шумом и мощью, это было здорово.

Мы шагали по полю.

Трава густая, невысокая и очень плотная, налитая зеленой водой. Наверное, на такой траве хорошо пастись.

Мы шагали молча.

– Не бойся, – неожиданно сказал Седой. – Не бойся, установка работает.

– А я и не боюсь, – соврал я.

– Над ней трудились лучшие ученые.

– Кто бы сомневался. Вы слыхали про филадельфийский эксперимент? Там тоже были лучшие ученые…

– Это сказки, – улыбнулся Седой. – Никакого «Элриджа» [17] не было.

Над головой проныл наш «Беркут», черный, на борту его был почему-то белый мальтийский крест, нарисован причем тяпляписто, как будто ребенок мазал.

– Это за тобой. – Седой ткнул пальцем в небо.

– На Планету Х проложили прямой рейс?

– Нет. Просто принцип такой. Машина генерирует некую сетку. Даже две сетки из энергетических полей. Они вращаются, и между ними создается пограничное пространство перехода…

– Не надо дальше, – попросил я. – У меня и так в голове колики. Что делать надо? Подозреваю, что мне нужно прыгнуть в эту вашу вращающуюся мясорубку?

Седой кивнул.

– Пограничное пространство создается примерно на высоте двух километров. Автомат парашюта сработает на тысяче метров. Вот и все.

– Вы едите на завтрак яйцо? – спросил я.

– Яйцо… – оторопел Седой.

– Ну да, яйцо. Всмятку. Яйцо всмятку, оладьи с медом, зеленый горошек едите?

– Я утром вообще не ем, – ответил Седой.

– А я буду есть. Все это. И еще немецкий салат «Золото Рейна».

Вертолет с крестом начал снижение.

– Я тебя хотел кое о чем попросить, – негромко сказал Седой почти шепотом.

Я усмехнулся про себя. Неужели у Седого тоже механический пес? Хотя вроде у него ничего, кроме отягощенной совести, нет. Разве что механическая мышь.

– У вас механическая мышь? – спросил я.

– Что?

– Механическая мышь, механический сверчок?

– Нет, я не о том… Понимаешь…

Седой мялся.

– Понимаешь, у меня есть дочь…

Вертолет опустился в траву. Турбины перешли на мягкий режим, рева теперь больше не было слышно, один только свист. Лопасти останавливались, я заметил, что они ярко-голубого цвета.

– У меня была дочь, – повторил Седой. – Потом… потом случилось… и она от меня ушла. Отправилась туда…

Седой растерянно огляделся.

– Так вам и надо, – сказал я. – Я бы тоже от вас убежал.

Седой не ответил.

– Вы… И вы, и этот Ван Холл, вы всегда врете. Ваши эти сказки… Планета Х… Может, вы мне хоть сейчас объясните? Когда человек попадает туда, что происходит с ним здесь? Он тут исчезает? Я исчезну? Или это только мое сознание будет блуждать… черт знает где?

Седой почесал голову, между пальцами у него остались волосы. Седой тоже усыхал, совсем как наша планета под безжалостными лучами солнца.

– Исчезновение в нашем мире, безусловно, происходит, – сказал Седой. – Все зависит от точки отсчета… Короче, это может быть исчезновение на несколько секунд, а может быть… все очень относительно…

– Оставьте старика Эйнштейна в покое, – перебил я. – У меня нет никакого желания слушать про девушку и сковородку.

– Очень мало информации. – Седой посмотрел на руку, брезгливо стряхнул волосы в траву. – Некоторые возвращаются в тот момент, из которого они пропали. И их родственники даже не замечают, что они отсутствовали. Некоторые возвращаются даже чуть раньше, как будто им дается шанс исправить совершенную ошибку. Мне представляется, что все зависит от желания. Хочет ли человек возвращаться сюда. Обратно. В этом и проблема. Ведь некоторые…

Седой отвернулся.

– Моя дочь исчезла несколько лет назад… – сказал он. – И она… Мне кажется, она не хочет возвращаться. Некоторые не возвращаются.

Седой достал клетчатый платок и принялся сморкаться.

– Я думаю, это зависит… от самого человека. Ты не слыхал про феномен Рипа Ван Винкеля?

Я не слыхал.

– Каждый год без вести пропадает много людей… Детей тоже. Причем пропадают ребята не только из бедных семей. Даже дети банкиров и те пропадают. Большинство этих исчезновений как-то можно объяснить, дети сбегают из дома, ну и так далее… Но некоторые исчезновения объяснению не поддаются. Человек исчезает из собственной комнаты, в ней закрыты двери, окна… Просто исчезает. Потом подросток так же неожиданно возвращается. Через какое-то время. Через год, через два, иногда больше. И ведет себя так, будто он и не исчезал вовсе. Но что-то в нем изменяется…

Старая песня, подумал я. Мальчики и девочки, до этого игравшие в ладушки-оладушки, становятся вдруг такими демоническими-демоническими.

– И что самое странное, – Седой усмехнулся. – Они не взрослеют. То есть физически не растут. Они возвращаются точно такими, как были до исчезновения!

– Поздравляю, – сказал я. – Вы открыли дорогу в страну вечной молодости! Неудивительно, что Ван Холл так стремится туда попасть! И вам с вашими кудрями…

Но Седой меня не услышал.

– Как будто там искажается время… – продолжал он. – Кстати, именно из-за этого возникли глупые истории про похищение инопланетянами.

Седой усмехнулся.

– Но никаких инопланетян нет. Просто дети уходят на Планету Х. Чтобы…

– Понятно, – перебил я. – Вы так толком ничего и не знаете. Что там? Снег, горы, степь…

– Пустыня, – сказал Седой. – По некоторым данным, там пустыня…

– «По некоторым данным»! – передразнил я. – Вы ничего не знаете и хотите отправить меня неизвестно куда! И неизвестно на чем! А не проще ли посадить меня на бочку с порохом и запустить куда-нибудь… Туда.

Я ткнул пальцем в небо.

– Ван Холл вам не сказал, – усмехнулся Седой. – Неудивительно… Не волнуйся, технология уже опробована. Это уже третья установка. Первая была построена…

Но я так и не узнал, когда была построена первая установка. Седой вздрогнул и неожиданно замолчал. И стал рыться в карманах.

Достал фотокарточку. Ту самую, которую я видел в подвале с анакондами, когда взбесился Сим. В руки Седой мне карточку не дал, показал издали.

– Это она, – сказал он.

Девчонка как девчонка. Или… Мне показалось, что она похожа… Нет, просто показалось, нервы.

– Я очень виноват перед ней. – Седой убрал карточку. – Очень. Если встретишь… Если вдруг ее встретишь, скажи, что я прошу прощения…

Седой остановился.

– Дальше пойдешь один, – сказал он.

И подтолкнул меня в спину.

Я шагал к вертолету.

Они меня бесят.

Все.

Все-все-все, честное слово.

Я ни разу не оглянулся.

ЧАСТЬ II Держатель ключа

Глава 1. Буйвол для пираний

Я воткнулся в густую, пахнущую палеозойским периодом грязь.

Прибытие состоялось.

Падайте в обморок, осаживайте зубастых лошадянов, кидайте в воздух чепчики с тончайшими кружевами, пейте валерьянку – моя нога ступила на благословенную землю Планеты Х!

Место, Где Я Узнаю Правду.

Вообще мне хотелось прибыть не так. Героически мне хотелось прибыть. С грохотом. Хорошо бы с ударом молнии, с симпатичным локальным землетрясением. Хорошо бы еще чтобы музыка величественная играла, «Так говорил Заратустра», ну, или «Полет валькирий» на крайний случай. Да, нормально бы было это.

Разверзлась бездна, и шагнул я из нее…

Я бы появился из столба дыма, с чуть опущенной головой, с вытянутыми вдоль тела руками. Медленно поднял бы голову, открыл глаза и оглядел землю, которая стала моей…

А можно и не «Заратустру» и не «Валькирий», можно «Оду к радости»! [18] Выше пламенных созвездий обнимитесь, миллионы! В правой реке нож из супербулата, в левой Дырокол…

Я оттолкнулся бровями, оторвал лицо от грязи и сел. Нащупал фляжку и налил себе на голову дезводы. Промыл и открыл глаза. Не промоешь водой – и в глазное яблоко внедрится какая-нибудь двуустка. Отложит в нем личинок, и тогда все, прощайте, зрительные рецепторы. Посему промыл их.

Ну да, чуть не забыл. Великая и ужасная, исполненная клубящихся туч, молний и запаха озона, простиралась вокруг Планета Х.

Вру. Молний, клубящихся туч и запаха озона не было. И вообще мало что интересного было. Планета Х меня разочаровала, как первый прыжок с парашютом. Инструкторы перед первым прыжком всегда обещают что-то душеопрокидывающее, что-то сверхпомидорное, что-то, ради чего стоит жить, а на самом деле ничего, кроме ветра в харю и кишкотряски, не получается. Вот и Планета Х отличалась от Планеты III, то бишь Земли, в худшую сторону. Честно говоря, я ожидал увидеть благородную пустыню. Крупный кварцевый песок белого цвета, прекрасные оазисы, в которых в изобилии произрастают финики и всевозможная куркума.

А никакой пустыни не было.

И сладких фиников тоже.

Было сплошное безобразие.

Когда-то тут был лес. Потом лес выгорел, но не до конца – то тут, то там торчали черные, покрытые сажей остроконечные стволы. Как карандаши. Потом эти стволы залила вода. На полметра, не больше. Получилось мрачное болото. Черные деревья, серое небо, с металлическим отливом, вода тоже синюшно-серая, все вокруг какое-то холодное и угрюмое.

Этюд в свинцовых тонах.

Парашют колыхался в нескольких метрах. Оранжевое пятно в мутной жиже, апельсин в ущельях Плутона.

Красиво.

Я отпил еще и встряхнул фляжку. Дезводы было еще порядочно, но все равно надо было экономить. Вода и патроны…

Кстати о патронах. Патронов не было вовсе. Все три патронташа благополучно улетучились. И револьверы тоже. И бластер. Смерч. Торнадо, эль дьябло драгон, или как еще там, стихийное бедствие, короче.

Я встряхнул плечами. Рюкзак тоже тю-тю, сорвался по пути. И псина Дрюпина тю-тю. Исчезла. Ну и фиг с ней. Гораздо хуже, что я остался без брони и без шлема. Лишь в несгораемом комбинезоне.

Без оружия. Бластер, гранаты, револьверы с патронташами можно забыть. Прощай, Берта, прощай, Дырокол.

Впрочем, мне еще повезло. Смерч – странная штука. Иногда он выкидывает непредсказуемые вещи. Выворачивает людей наизнанку, зашивает им глаза черными нитками, забрасывает коров на телевизионные вышки. Мне еще повезло, меня не забросило на телевышку. Вероятно, установка Седого вызвала возмущения в здешней атмосфере, отсюда и смерч.

Я активировал компьютер на левом предплечье. Надо было поискать Сима, хотя бы попробовать, во всяком случае…

Компьютер не работал. Вернее, работал, питание было, но система не грузилась. Электромагнитная мощь торнадо вышибла из компа все его замурованные в единички и нолики мозги. Я потыкал пальцем в экранчик – бесполезно, мертвяк.

А значит, не работали: система навигации и позиционирования, система видео– и аудиозаписи, стандартный вычислитель, дальновизор и еще двадцать восемь приборов, предназначенных для облегчения моей жизни.

– Электричество кончилось, кина не будет, – сказал я, снял компьютер с руки и зашвырнул его подальше в воду.

Техника ненадежна.

Честно говоря, гибель компьютера особо меня не расстроила, мне совсем не хотелось, чтобы Ван Холл прослушал потом все мои приключения. И просмотрел. И сделал выводы. Наверняка компьютер был просто напичкан разной электронной шпионской лабудой, фиг с ним.

Фиг с ним, с компьютером, гораздо больше меня смущало отсутствие оружия. Остался лишь нож. Я его сам примотал скотчем к голени под сапогом, предусмотрительно, еще с утра. Поэтому нож сохранился. Супербулат, это уже кое-что.

Нож надо было достать.

Я потянулся к голенищу.

И почти сразу что-то в меня вцепилось. Будто маленькая железная прищепка. Я вытащил ногу из жижи. Чуть ниже колена в ногу впилась небольшая, в ладонь, рыбка изумрудно-оранжевого цвета. Рыбку я опознал, видел и по телику, и в аквариуме в административном здании «Гнездышка Бурылина» такие плавали.

Рыбка называлась пиранья.

Вот тебе и буйвол для пираний. Накаркал.

Мне в ногу вцепилась настоящая пиранья. Она никак не должна была обитать в воде, пахнувшей тухлыми ярославскими мидиями. Она должна обитать в сумрачной Амазонии – мне ли, устремленному помыслами в изумрудную сельву, было не знать?

Но она обитала. Обитала, была голодна и…

И пираньи всегда ходят стаями. Большими.

Это я как раз вовремя вспомнил. Потому что мне в ногу впилась вторая пиранья, затем третья.

Затем они взялись за меня уже плотно. Я замычал, как тот самый буйвол. Замычал и побежал в сторону ближайшего островка суши.

Бежать было тяжело, ботинки проваливались в ил, а количество желающих полакомиться свежей голенью подростка увеличивалось с угрожающей скоростью. Каждая рыба, откусившая от меня кусочек, тут же сообщала об этом успехе своим подружкам, и водоплавающих чудищ становилось все больше и больше. Вода вокруг меня кипела зелеными плавниками, оранжевыми прожорливыми брюшками, красными глазками. Я же чувствовал, что с каждым шагом моих ног становится все меньше и меньше. В конце концов, ноги мне были несколько дороги, я ими ходил!

Поэтому я попробовал остановиться и обобрать пираний руками, удерживая равновесие на одной ноге. В позе костлявой японской цапли, съевшей лягушку и сочинившей по этому поводу шестнадцать хайку.

Я принял цаплиную позу, это оказалось роковой ошибкой. Ил под правой ногой чавкнул и просел, я утратил равновесие и хлопнулся спиной в воду.

Лучше бы я хлопнулся на раскаленную сковородку Эйнштейна. В секунду в меня впилось просто немыслимое количество маленьких злобных челюстей. Везде. Даже в щеки. Даже в уши. И большинство этих челюстей ушли с добычей.

Я заорал и попробовал подняться на ноги. Твари рассвирепели и принялись рвать меня на части интенсивнее, с азартом загнавших лису гончих.

Самое скверное заключалось в том, что это были не простые пираньи, это была какая-то местная, более шустрая и продвинутая разновидность. Едва я отрывал рыбешку от ноги, как она умудрялась вцепиться мне в руку, отрывал от руки, а она в ухо. Откушенные кусочки моего мяса проглатывались мгновенно, с хорошим бразильским аппетитом. В результате я оказался обвешан пираньями как новогодняя елка игрушками.

Но я все-таки встал. Пираний прибавилось. Но и расстояние до островка уменьшилось. Оставалось, наверное, метров двадцать. Лучше бы это были двадцать метров раскаленных углей!

Настольная игра «Поплавай с пираньями».

Я рыкнул и цапнул зубами тварь, вцепившуюся в правую кисть. К моему удивлению, у пираньи оказалась очень крепкая чешуя, мои зубы ее не пробили, зато сама суперловкая бестия вцепилась мне в губу, где, как известно, нервных волокон больше, чем во всем остальном организме, вместе взятом.

Это было уже совсем больно. Оч-чень.

Я рванулся к островку из последних еще не перекусанных жил. Сделал пять шагов. На шестом правая нога провалилась в ил по колено. Левая тоже. И тут же вода вокруг меня вспучилась сотнями рыбьих спин.

И тогда я завыл.

Потому что понял, что сейчас меня сожрут.

Правильно говорят, что слезы приносят облегчение, правильно. Мне они его тоже принесли. Едва я заплакал, как сразу понял, что надо делать. Как спасти остатки моей шкуры от тотального побоя. Я свалился на спину и, отталкиваясь от ила каблуками и ныряя в липкую грязь, забулькал к суше.

Я толкался ногами, пихался руками и помогал себе спиной – так было быстрее, островок приближался. Когда уровень грязи понизился, а дно стало тверже, я сумел подняться на ноги в третий раз. Штанина на правой ноге была разгрызена в лохмотья, скотч, крепящий супербулат, тоже. Я выхватил нож и с удовольствием воткнул в глаз ближайшей тварине.

Это ее ничуть не смутило. Тогда я попытался вспороть ей жабры, но не успел. На островке неожиданно нарисовался странный человек, похожий на бродячий скелет в рубище.

Именно в рубище. Вообще, раньше я никогда не видел настоящего рубища, но представлял его себе именно так. В виде старого прогнившего мешка с дырками для рук и головы, перепоясанного ржавой веревкой, с пятнами от дегтя, с зеленой плесенью. Из дырок торчали руки в черной ситцевой рубахе в белый горошек.

– Стойте! – крикнул тип в рубище. – Заклинаю вас всем святым, стойте же!

Я машинально замер.

– Отлично! – тип в рубище вытянул перед собой руки. – Отлично, я сейчас!

Он задергал руками, подозрительно загудел, затем из его пальцев вырвались желтые молнии. Молнии вонзились в воду.

Зубы у меня заломило, волосы затрещали, между указательным и мизинцем правой руки проскочила искра, по ногам прошла мощная зудящая дрожь, я свалился в жижу.

Ну вот, подумал я. И началось. Первый тип, которого я встретил на Планете Х, умел пуляться молниями. Всю жизнь мечтал о таком приятеле.

Пока, пока.

Очнувшись, я обнаружил себя уже на суше. Я лежал, вернее, сидел, привалившись спиной к сломанному дереву. Как поэт Байрон в послеобеденном отдыхе. Я все еще был увешан пираньями, но гораздо в меньшем количестве, штук двадцать, наверное, осталось. И дохлых.

Тушка болела и саднила, как будто меня искусали гигантские комары. Или гигантские омары. И те и другие, короче. Кожа в пределах обозримости была покрыта многочисленными язвами, они кровоточили и ныли. Несгораемый комбинезон не покатил, пираньи на него просто плевали.

Рядом со мной на коленях сидел тот самый. В рубище. Не очень высокий, худой, настоящий Мистер Скелетон. Скелетон осторожно обирал с меня пираний и складывал их в большой железный котел. Я сумел рассмотреть, что рыбы в котле было уже порядочно, почти на две трети емкости. Но в котел шли только жирные рыбы. Мелкую и вообще неказистую пиранью Скелетон отбрасывал в сторону. В стороне ее подбирал жалкий кот с проступающими ребрами, свалявшейся шерстью, поломанными усами и следами былого аристократизма на морде. Кот проглатывал пираний почти не прожевывая, рыба собиралась в его желудке и прорисовывалась через тонкую кожу хвостами и мордами, отчего кот походил на мешок, набитый сушеной воблой. Но кот никак не мог остановиться, ел и ел, в результате чего его живот раздулся до таких размеров, что кот не смог встать на ноги самостоятельно.

После чего он мяргнул и регбистским мячом скатился к воде.

– Доминикус! – воззвал тип в рубище. – Котик мой, остановись! Ты же не умеешь плавать!

Не знаю, умел ли Доминикус плавать, но то, что утонуть ему было не суждено, я не сомневался.

– Доминикус! Спасу тебя, спасу! – Тип прыгнул и выручил своего четвероногого друга на самом краю болота. – Доминикус! – Тип стал вытирать кота своим мешком, хотя котяра совсем и не промок. – Я согрею тебя, дорогуша, я сделаю тебе массаж…

Тип принялся жулькать своего питомца на манер гармошки, коту это явно не шло на пользу, он гремел костями и выл.

– Терпи, Доминикус, терпи, у нас пока нет огня, чтобы тебя согреть, я исчерпал весь свой запас энергии, но я согрею тебя…

– Я могу развести огонь, – сказал я.

Тип уставился на меня. Потом сказал:

– Не похож.

– На кого не похож? – поинтересовался я.

– На дауна. Все, кто попадают сюда, первое время похожи на дауна. Глаза, уши… Общее выражение лица… И вообще, сюда может только даун мечтать попасть… А ты вроде как нормальный…

Я погляделся в лужу. На дауна я действительно не был похож совершенно. Похож на идиота. Попавшего в комбайн для приготовления травяной муки.

– Нож. – Я огляделся. – У меня был нож…

– Утонул, – тип развел руками. – Извини, пришлось поторапливаться. Еще чуть-чуть, и от тебя бы одни сырокопчености остались.

Плохо. В ноже был напильник, проволочная пила, вечная зажигалка. Теперь напильника, пилы и зажигалки не было. И ножа тоже не было.

– Не получится? – Тип прижимал к себе своего кота. – С огнем?

– Не получится.

– Ладно, попробую сам…

Тип принялся собирать левой рукой влажный сушняк, правой рукой продолжая прижимать к сердцу своего Доминикуса. Сушняка вокруг было много, быстро образовалась изрядная куча.

– Есть что-нибудь сухое? – спросил Скелетон.

Сухого у меня не было.

– Это плохо, – сказал мой новый друг. – Впрочем, есть один способ. Жестокий, но неизбежный…

Сказал и извлек откуда-то из глубин своего рубища длинную черную палочку.

– Эбонит, – сказал тип. – Я впал в варварство, увы. Я слаб, и нет во мне сил. Ни для жизни, ни для великих свершений. Прости меня, Доминикус, прости…

Тип снова нырнул рукой в свое рубище и достал деревянную расческу. Судя по грубости работы, самодельную. Он протер расческу о балахон и принялся прореживать шерсть своего кота.

Я с интересом наблюдал. Все это напоминало мне…

Сон. Больше всего это напоминало мне сон. Не то чтобы кошмар, нет. Просто тягучий неприятный сон, из которого трудно выбраться.

Впрочем, моя задача не удивляться, моя задача совсем другая.

Скелетон тем временем продолжал расчесывать свою кошатину и очень скоро скопил целый ком серо-голубой шерсти. Он подул на шерсть и спрятал комок под кучу хвороста. Затем взял черную палочку и принялся быстро-быстро тереть ее о худой хребет Доминикуса. Когда палочка щелкала по ребрам, Доминикус подтявкивал.

Постепенно мне открывался смысл этих странных манипуляций. Помучив кота минуты три, тип поднес палочку к шерсти. Проскочила искра, шерсть заиграла синими блестками, вспыхнула. Огонь нехотя перебрался на веточки, минуту раздумывал, потом заработал в полную силу.

– Однако, – сказал я.

Скелетон поцеловал своего друга в ухо. Кот обреченно вздохнул. Судя по общей потрепанности, к подобному способу добывания огня он был привычен.

– Он – единственное, что у меня есть. – Скелетон погладил кота. – Святое существо, воистину.

Я подсел к огню поближе и присмотрелся к хозяину Доминикуса повнимательнее.

Хозяин Доминикуса был похож на своего питомца. Чем-то.

Он был, как я уже говорил, невысок, плотен, но при этом все равно напоминал скелет. Скелетная сущность, спрятанная в недрах его природы, выпирала наружу. Больше всего впечатляла голова. Голова была совершенно лысая. Не бритая, как у Дрюпина, не стриженная накоротко, не полубокс какой-нибудь там, а именно лысая. Но не красиво лысая, а лысая как-то синюшно. Ребристо как-то лысая. Я был удивлен. Обычно такими лысинами блистали вполне возрастные чудланы, а тут…

Лицо перемазано грязью, что неудивительно – грязь была везде, почему бы ей не оказаться на лице аборигена? Кроме грязи, проглядывались шрамы, причем несколько довольно свежих и параллельных друг другу. Такие шрамы возникают, вероятно, от побивания хлыстом. Моего нового знакомого отлупили плеткой по морде, от этого физиономия приобрела зеброидный вид. Но не страшный, а, скорее, комический.

Какой жестокий, однако, тут мир, бьют хлыстом по лицу. И это называется «сбудутся все желания»? У кого, интересно, такие желания?

– Однако забыл представиться. – Человек качнул лысиной. – За всеми этими битвами, как себя зовут позабудешь. Меня зовут Коровин.

– Очень приятно, – сказал я. – А я…

Я задумался. Не знал, как назваться. Странно, об этом я как-то никогда и не думал. Как назваться?

– Память отшибло… – посочувствовал Коровин. – Такое бывает. У некоторых бывает. Я как сюда попал, так, наверное, месяц ничего не помнил, даже имени своего. Потом ничего, охряпался. Тут не только мозги шалят, не только погода, тут и время шалит. Думаешь, что день прошел, а уже три проскочило. Память отшибет – не заметишь…

– Да, – кивнул я. – Память отшибло мне. Ураган…

– Ураган. – Коровин подбросил в костер дров. – Ураганы что-то зачастили, мир промок, даже костра толком не развести. Что за жизнь, а?

– И не говори, – согласился я.

– Но все-таки как-то называть тебя надо… – Коровин машинально принялся накручивать на палец несуществующие космы. – Может, у тебя какие-то предпочтения есть? Кем быть?

Уместный, кстати, вопрос. Я быстренько пролистал в голове семнадцать типовых сценариев. «Трус», «Лабрадор», «Идиот», «Капитан Немо». Пусть будет пока «капитан», все равно у меня ни оружия, ни компьютера. Ножа и того нет. Поэтому я ответил:

– Нету у меня предпочтений. Не помню.

– Ну, нету и нету. Будем ждать, когда сам свое имя вспомнишь. Говорят, сильные потрясения этому способствуют. А вообще, повезло мне, что я тебя встретил.

Коровин почесал пузо.

– Почему?

– Надоело мне тут в одиночку. Доминикус, конечно, добрый, но все время молчит. Я его полгода учил говорить, а он только «мама» да «мама»…

– Мама, – каким-то синтезированным голосом сказал Доминикус.

Я вздрогнул. Хорошо-то как. Человек пуляется из пальцев молниями, кошка говорит «мама», пираньи… Начало хорошее. Не удивляюсь, что Ван Холл заинтересовался этим местечком. Если бы я умел пуляться из пальцев… Но не исключено, что эта возможность реализуется только здесь.

Внезапно я почувствовал боль. Будто меня вновь принялись кусать пираньи. Я поморщился и осмотрел свои раны. Раны воспалились. На месте каждой образовался красный бугорок, весьма болезненный при надавливании. Я отвинтил крышку с фляжки и стал поливать повреждения.

– Щиплется? – спросил Коровин.

– Ноет.

– Плохо. Если щиплется, это значит яд не попал. А если ноет – попал.

– Чревато?

– Не бойся, – успокоил Коровин, – не сдохнешь до времени. Лечи подобное подобным, так говорил Авиценна, клин клином вышибают, так говорил Ярослав Мудрый. Я немножко знаком с медициной, сейчас я залечу все твои болечи…

Ну да, сейчас он залечит все мои болечи. Черничным листом, черемуховым цветом.

Коровин накрыл котел с пираньями крышкой, потряс его. Достал из рубища деревянную плошку, наклонил котел и наполнил плошку нездорового вида слизью.

– Раздевайся, – велел Коровин.

Я стал послушно раздеваться. Походная аптечка улетела куда-то вместе с рюкзаком, пренебрегать народными средствами не стоило.

– Слизь пираньи содержит дезинфицирующие вещества, заражения не будет, – объяснил Коровин. – И заживет быстрее. Как на сотруднике лодочной станции.

Я поглядел на Коровина. С побитой мордой, но с юмором. Это мне нравилось.

Куклачев с Планеты Х швырнул мне миску. Я оторвал от лохмотьев комбинезона полосу, намотал ее на длинную палочку, палочку обмакнул в слизь и стал замазывать свои повсеместные язвы.

Не могу сказать, что это было приятно. Слизь сама по себе отвратительная субстанция, слизь пираний тем более. Она воняла рыбой, к тому же оказалась еще и чрезвычайно жгучей. Но я терпел. Терпел и думал, что потом, когда заживут все эти прокусы, я останусь покрыт многочисленными шрамами. Причем шрамами позорно-мелкопоместными, будто меня побило крупной, с горох, ветрянкой. Другое дело шрамы колюще-рубленые, а тут…

Выбирать было не из чего, и скоро я оказался обмазан слизью с ног до головы.

– Не бойся, скоро засохнет, – успокоил Коровин. – Нормально будет.

В правом моем ухе засвистело, глаз задергался.

– Что? – заботливо спросил Коровин. – Что опять?

– Свистит в ушах, – сказал я. – В правом. А может, в голове…

– Не расстраивайся, – успокоил Коровин. – Тут у всех в голове свистит. У некоторых даже голоса в голове. Даже у Доминикуса и то чердак не в порядке. Представь, ему кажется, что он изюбрь.

– Изюбрь? – По виду Доминикус на изюбря совсем не походил, походил на жертву фальсификаторов лисьих шуб.

– Изюбрь. Самый настоящий изюбрь. Ему кажется, что он в Беловежской Пуще обитает, пьет ключевую воду и кормится корой с дуба. Я одного гипнотизера встретил, и он мне про это рассказал.

При слове «изюбрь» Доминикус приосанился, выставил хвост и наполнился внутренним благородством. Будто он действительно пил ключевую воду и кормился корой с дуба.

Говорит «мама» и считает себя изюбрем. Круто.

– У меня, – рассказывал Коровин, – как я сюда попал, в голове вообще полгода свистело. Будто Соловей Разбойник поселился… Слушай, а ты вообще понимаешь, куда ты угодил?

– В болото, – сказал я.

– Это точно. Я видел, там у тебя парашют, кажется, был… Ты, вообще, кто? Парашютист?

Я пожал плечами.

– Так ты что, сюда случайно попал? – удивился Коровин. – И на парашюте… Первый раз вижу, чтобы сюда на парашютах попадали…

– Я? – покачал головой. – Не знаю… Может, и случайно…

– Погоди, погоди. – Коровин даже схватил меня за руку. – Так ты что, сюда не хотел?

– Куда «сюда»? – спросил я.

– Ну да… память отшибло, – пробормотал Коровин. – Ладно, подождем, когда ты вспомнишь, времени у нас три вагона. Однако если ты сюда попал – то, значит, хотел. Поэтому ничему не удивляйся. И не спрашивай каждую минуту, где ты. Очень скоро сам поймешь. А пока надо решить насущные проблемы, костер-то, кажется, разгорелся. У тебя нет случайно горстки фасоли?

– Нет, – ответил я.

– Жалко. – Коровин подбросил в огонь хворостин. – Я так по фасоли соскучился… Жалко, что Доминикус не собака…

Коровин потрепал своего кошака за шею.

– Почему? – удивился я.

– Во-первых, он мог бы искать трюфели, а это вкусно. А во-вторых, он мог бы зализывать раны. Собаки отлично зализывают раны, у них слюна бактерицидная. Доминикус бы тебя отлично зализал, даже без слизи обошлись бы…

Доминикус бросил на меня плотоядный взгляд, и я подумал, что, если бы Доминикус был собакой, я бы не стал записываться к нему на зализывание.

– Но собак тут, к сожалению, нет, – вздохнул Коровин. – Живых.

– Мертвые только? – спросил я.

– Электрические только.

– Электрические собаки? – Я вспомнил железную голову странной твари на полу в ангаре Ван Холла.

– Электрические, – кивнул Коровин. – Железные, роботы, короче. Но это в пустынях, а пустынь сейчас мало осталось. Почти не осталось. И лесов тоже. Влажность повысилась. Я думаю, электрические собаки сейчас тоже все повымерли. Коррозия их сожрала, тут коррозия очень сильная, влажность повысилась, говорю же.

Коровин постучал грязным ногтем по котлу, на котле действительно была маленькая коррозия. С копейку.

Коровин поежился. Доминикус тоже поежился.

– Почему? – спросил я. – Почему влажность повысилась?

– Потоп был, – ответил Коровин. – Это ответ на твой вопрос.

– Какой потоп?

– Всемирный, само собой.

Коровин был совершенно серьезен. Он подкинул в огонь еще дровишек, затем поставил туда котел с пираньями и облизнулся. И Доминикус облизнулся. К вареным пираньям Доминикус был тоже неравнодушен.

– Потоп – это что, – я ткнул в низкие облака, – типа, разверзлись хляби небесные?

– Ну да, – Коровин кивнул. – Только не хляби, все было гораздо хуже. Нашлись тут придурки, решили нефть добывать… Раньше ведь как все было – нужен бензин, приличные люди идут к эльфам…

– К эльфам? – спросил я.

– Угу. К эльфам.

– Эльфы – это такие маленькие человечки в зеленых курточках? – спросил я. – Ирландская мифология?

Коровин помотал головой.

– Эльфы, они… – Он пошевелил пальцами в воздухе. – Эльфы, они, как мы. Умеют разное…

Я вспомнил, как Коровин стрельнул молниями в воду, и спросил:

– Ты что, тоже из них, что ли?

– Я? – Коровин усмехнулся. – Не, ну что ты… Это так, один чувак научил. Четыре месяца тренировки – и ты тоже так сможешь. А эльфы… Обычные простые ребята. Могли всякую ерунду осуществлять. В смысле, материализовывать… Так вот. Нужен бензин – идут к эльфам. А потом эльфы переводиться стали. Вырождаться.

– Почему?

– А кто его знает… Ну, так вот, все меньше и меньше эльфов стало, а бензин-то нужен. Вот некоторые придурки и решили нефти подразыскать. Стали бурить. Бурили, бурили, и как-то ночью из скважины ударила вода. Вода текла и текла, и никак ее не могли остановить, вот все и заболотилось. А потом и пираньи завелись, и вообще…

Он плюнул.

– И вообще история темная. Никто ничего не знает. Я тоже не знаю, и лучше ко мне не приставай.

Мне и не хотелось приставать. Во всяком случае пока.

– Тут что, везде вода? – поинтересовался я. – И вообще, где мы?

– Воды много, а везде ли она, я не могу сказать. Во многих местах. Раньше все пустыни больше были, леса большие, теперь вот все изменилось. Ни тебе лесов, ни тебе пустынь. Болото, бобры разные…

Коровин поворошил в костре палкой.

– Так где мы все-таки находимся? – повторил я главный вопрос.

– Ну… – Коровин посмотрел в серое небо. – Я вообще-то тебе говорил – не спрашивать. Но если в общих чертах. Когда я попал… сюда… Когда я попал сюда, я называл это место Изумрудным Островом.

– Изумрудным? – Я обвел взглядом просторы.

Честно говоря, изумрудного вокруг было мало.

– Ну да, Изумрудным, – устало кивнул Коровин. – Изумрудный Остров, Земля Святого Патрика, Край Трилистника.

– И что, мы находимся в этом самом Краю Трилистника?

Коровин кивнул.

– Вообще, этому месту тьма названий. – Коровин помешал палкой в котле, отчего по округе распространился зловещий рыбный запах. – Каждый придумывает ему название по сердцу. Лукоморье, Зазеркалье, Страна за Северным Ветром, Сердце Ойкумены, Прекрасный мир, Зрачок Фармацевта, Сад Ирий, Страна Мечты – это очень часто употребляется, только оно не совсем верное. Еще много других… Место Снов, Реальность-Два.

Коровин рассмеялся.

– Реальность-Два, Реальность-Двадцать Два, какая разница. Суета сует, как говорится… Хотя, конечно, не без своих приятностей… Правда, в последнее время их не так уж и много, но, как говорится, в семье не без урода.

Коровин подцепил за хвост пиранью, отломил кусочек, попробовал.

– Пойдет, – сказал он. – Лаврушки только не хватает.

– Можно есть? – с сомнением спросил я.

– Настояться должны.

Коровин снял котел с огня, убрал его в сторону. Привалился к дереву. На лице его читалось полное умиротворение и довольство. Странный тип. Если бы меня угораздило оказаться в таком местечке, я не был бы таким беспечным.

Впрочем, похоже, меня угораздило. Низкий поклон вам, гады. Ван Холл, Седой, Йодль. Ну, ничего, устрою я вам трибунал по военным преступлениям. Вернусь только.

– А ты сам что тут делаешь? – спросил я. – В Сердце Ойкумены?

– Бегу от неправедных гонений, – признался Коровин.

– Диссидент, что ли, местный?

– Ну да, типа того, – кивнул Коровин. – Узник совести.

Коровин продемонстрировал руки. На запястьях синели шрамы. Одинаковые шрамы. Кандалы. Были когда-то кандалы.

Интересно. Кандалов я никак уж не ожидал. Особенно в Лукоморье.

– Ты-ты-ры вольности сестра, свобода в мрачном подземелье… – продекламировал Коровин. – Вот так-то, старина Бенкендорф, почти полгода в шурфах старался.

Коровин предъявил свои мозолистые ладони.

– Что копал? – спросил я.

– Я же говорю, старался, – ответил Коровин. – Золото искал.

– Много нашел?

Я не просто так спросил. Страшные секреты страшными секретами, но такой тип, как Ван Холл, везде ищет выгоду. И если тут существовали запасы каких-нибудь ПИ – золота, урана или молибдена, то его интерес был вполне понятен. Ископаемые Земли стремительно истощаются, поэтому разрабатываются проекты использования ископаемых океанского дна и даже Луны. Так что интерес Ван Холла оправдан. И вполне вероятно, что на этом интересе можно сыграть. По возвращении.

– Много золота? – спросил я снова.

– Не-а, – помотал головой Коровин. – Ничего почти. Песок один, меньше пробирки. Нет тут никаких запасов, это сразу понятно. А эти гады меня шесть месяцев лопатой заставляли работать. Застенкер… Ты бы видел этого Застенкера, настоящий зверь! Кстати, мой верный Доминикус в этой обстановке проявил чудеса моральной стойкости…

Я представил, в какой области Доминикус может проявить чудеса моральной стойкости, и мне стало смешно и грустно одновременно.

– Как ты сказал? Застенкер?

– Застенкер, – кивнул Коровин. – Такая сволочь, просто представить трудно. Правая рука Пендрагона.

– Кого?

Про Пендрагона они, кажется, тогда что-то говорили…

Все интересней и интересней. И очень хотелось спросить… Но спешить не стоило. Три месяца – это конечно, мало, но все равно, спешить не стоило. Все должно идти своим путем, все должно случиться в свое время. Успею. Ван Холл не ввел меня в курс здешней политики, может, оно и правильно. Свежий глаз лучше видит.

– Что говорить о всяких мерзавцах. – Коровин подставился к огню. – Я расскажу тебе лучше о Доминикусе.

Услышав свое имя, Доминикус потянулся и снова сказал «мама».

– Так вот, – рассказывал Коровин. – Доминикусу предложили вступить в сделку с нравственными устоями. Ему предложили должность банального крысолова в третьем штреке, причем безо всякого содержания! Питаться же он был должен исключительно крысиным мясом! Но Доминикус предпочел голодать!

– Какой молодец! – восхитился я. – Никогда не слышал ничего подобного! Просто триумф духа, честное слово!

– Это потрясающе, – вздохнул Коровин. – Простое, бессловесное существо… А я вот слаб, я работал на них…

Коровин замолчал. Он сидел возле огня, ворочал в котле палкой, нюхал воздух. Доминикус лежал на охапке полусырых коряг, мерцал зелеными зрачками и громко урчал перевариваемой рыбой. Я сидел напротив костра с другой стороны и думал, что мне делать дальше.

Судя по всему, обрывки топографических сведений, касающихся Планеты Х, пошли Доминикусу под хвост. Пустынь на самом деле нет. И теперь Планета Х напоминает большое, кишащее пираньями болото, перемежающееся редкими островами суши…

Коровин поддел варево палкой, понюхал, поморщился.

Еще бы не морщиться, получавшееся кушанье пахло премерзопакостнейше. Где ты, Варгас? Где вы, личинки пальмовых короедов в одноименном масле?

Я содрогнулся. На базе я подраспустился. Привык к приличному провианту. Жрать болотных пираний мне совсем не улыбалось.

– Так или иначе, но поесть надо, – поморщился Коровин. – Давненько я не ел. А ты? Ты что ел в последний раз?

Коровин спросил это с таким трепещущим интересом, что я решил его немножко порадовать.

– Да так, – я зевнул, – всякую ерунду…

– Расскажи, это, может быть, интересно.

Теперь уже громко заурчало у Коровина.

– Последний мой завтрак был прост, – сказал я. – Салат «Золото Рейна», куриное филе, фаршированное луком, сыром и белыми грибами, запеченное на углях, рыбное ассорти…

– Рыбное ассорти? – простонал Коровин.

– Ну да, рыбное ассорти. Копченая белуга, муксун, лосось, ну, омуль само собой…

– Хватит. – Коровин решительно притянул к себе котел. – Рыбное ассорти…

– Знаешь, Коровин, а у меня с собой был кусок жареного дикого…

– Чего?! – шепотом спросил Коровин. – Что у тебя с собой было? Кусок жареного дикого чего?!

– Поросенка. Кусок поросенка. В пальмовых листьях.

Коровин стукнул себя по голове и зарычал.

– Конечно же, эти мерзкие пираньи все сожрали! Ну что ж! Ответим им тем же!

– Послушай, Коровин, – спросил я. – А стоит ли их есть? Не кажется ли тебе, что это как-то…

– Что тебя смущает?

– Понимаешь, эти пираньи, они все откусили от меня по изрядному куску. И проглотили. Как же я буду есть их? Получится, что я в чем-то ем самого себя…

Коровин задумался. Зачесал щеку своими грязными ногтями.

– Нет, – сказал он через минуту. – Тут никакого напряга нет. Они же не успели тебя толком переварить.

Это был аргумент.

– И потом, – Коровин продолжил свое оправдание зла. – И потом… Если бы они заели тебя до смерти, то тогда совсем другое дело. А в нашем случае это, можно сказать, акт возмездия.

Коровин выудил из котла большую маслянистую рыбину, оторвал голову и врубился в чешуйчатый бок.

– Кушай, – сказал он. – Тут по-другому не прожить.

Он был прав. Я вздохнул, пожелал себе удачи и, стиснув зубы, приступил к крупной сочной пиранье.

– Ананасов кислых не хватает, – сказал я, прожевав первый кусок. – С кислыми ананасами любая рыба идет изумительно…

– И с кашей, – прошамкал Коровин.

– Мама, – сказал Доминикус.

Глава 2. Пожирание бубна

Суша продолжалась третий день. Мы тащились по большому, даже, наверное, по бескрайнему полю. Раньше поле было засеяно пшеницей, теперь нет. Пшеницу и сейчас можно было еще отыскать между крепкими и мясистыми стеблями травы, напоминавшей гигантскую лебеду.

– Раньше было много таких полей, – взгрустнул Коровин. – И все пшеница, пшеница…

– Закрома родины, – сказал я.

– Типа того. Хорошая была пшеница, гномы из нее чего только не делали, даже свиней откармливали. На четыре килограмма пшеницы один килограмм свинины. А пшеница все росла и росла. Сейчас, как видишь, пшеницы больше нет. Елочка-елочка, где твои иголочки… Гномы готовили изумительный пудинг, слоеный пирог с перепелами…

И Коровин принялся рассказывать, какой именно слоеный пирог приготовляли гномы, отчего у меня в животе немедленно началось возмущение. Я попробовал зажевать возмущение пшеничными зернами, но зерна оказались горькими – потихонечку пшеница смешивалась с окрестной лебедой и набиралась горечи.

Кстати, Коровин не наврал – слизь помогла, под утро язвы затянулись и почти перестали болеть.

– А раньше из этой пшеницы… – продолжал Коровин.

А раньше из этой пшеницы делали пончики, ватрушки, шаньги, эклеры, печенье в виде боксерских ушей, пю-юдинг…

– Пряники! – не унимался Коровин. – Я знаю рецепт изумительного пряника! Короля пряников! Кинг-Конга пряников! Тут все дело в правильной начинке, я открою тебе секрет, он передавался в нашем роду на протяжении пятисот лет! Начинка такая. Свежие, главное, свежие грецкие орехи, в меру сваренная сгущенка, карамель и подвяленный вполовину белый виноград без косточек. Все это смешивается в равных пропорциях, добавляются специи, мед… Это просто немыслимо! К нам приезжали японцы специально, чтобы перенять секрет, и их руководитель, Морисей Хирохито от восторга получил второй инфаркт…

– Коровин, завязывай, – сказал я. – А то у меня сейчас язва прободется. Первый раз…

Коровин замолчал. Но ненадолго. Он продолжал думать о еде, потому что через минуту гробового молчания желудок Коровина издал долгий стонущий звук. Я подумал, что называть это место Планетой Х было неостроумно. Следовало назвать его Планетой Стонущих Желудков.

– Как ты думаешь, – Коровин погладил себя по животу, – возможно ли, что у меня внутри живет угорь?

– Коровин, – вздохнул я. – Ничего у тебя там не живет, в крайнем случае, глисты. Эхинококки какие-нибудь. Но с глистами легко справиться с помощью чеснока и тыквенных семечек. Так что не горюй, Коровин, все срастется. А вообще, угри – это круто. Если бы здесь были угри или пусть даже лягушки, я бы приготовил изумительное лягушачье фрикасе. Это на самом деле вкусно…

– Фрикасе… – Коровин приобрел задумчивый вид. – Я об этом даже не подумал…

Коровин посмотрел в небо.

– Откуда здесь лягушки? – поморщился я. – Лягушки рядом с водой водятся, а здесь никакой воды нет. А там, где есть вода, сплошные пираньи, они всех лягушек давным-давно сожрали…

– Я могу над этим поработать, – покачал головой Коровин. – Наверное…

– Как?

– Есть одно средство. – Коровин неожиданно покраснел. – Старое, но иногда еще действует…

Коровин сунул руки под свой мешок и достал из него бубен.

Я в очередной раз устало поразился. Рубище Коровина было просто безразмерным. Вернее, бездонным. В него влезало все. Единственным предметом, который Коровин не носил под рубищем, являлся котел. Котел Коровин таскал за плечом. Обычно в этом котле перемещался Доминикус. Я указал было Коровину на возможность заражения токсоплазмозом, на что Коровин ответил, что от этого заболевания он знает изумительную травку.

Так вот, Коровин достал бубен. Бубен был изготовлен из свернутой кольцом длинной кости. Тарелочки были привязаны к кости бечевками, это чтобы не звонили попусту. Коровин стал разматывать эти бечевки, бечевки разматывались плохо, Коровин психовал и разгрызал бечевки зубами. Со стороны было похоже, что Коровин не борется с веревками, а пытается откусить от бубна кусок пожирнее.

Это было забавно. Я подумал, что какой-нибудь художник-сюрреалист наверняка нарисовал бы картину с названием «Пожирание бубна третьего термидора», но и просто «Пожирание бубна» было тоже неплохо.

А еще совершенно неожиданно я подумал, что я сам в будущем стану художником и собственноручно нарисую эту картину. И еще подумал, что надо потихоньку начать собирать сюжеты для своих будущих шедевров. Как мне раньше такая мысль в голову не приходила? Собирание сюжетов для ненарисованных картин развлечет меня. Позабавит мозги. Теперь вместо навязчивой привычки выдумывать имена у меня будет другая привычка – ненавязчивая, но благородная. Придумывать сюжеты для картин.

– Коровин, – спросил я, – ты никогда не хотел стать художником?

– Нет.

– А я вот совершенно неожиданно понял, что хочу стать им.

– Кем «им»?

– Живописцем.

– Тут такое бывает, – сказал Коровин. – И довольно часто. У многих открывается новый взгляд на мир. На жизнь тоже. С тобой не случилось ничего необычного. А ты рисовать-то умеешь?

– Нет, – честно признался я.

– Ну, ничего, это не главное. Главное хотеть. Тут, кстати, желания сбываются… Так или иначе.

Коровин справился с бечевками и постучал бубном о колено. Из бубна извлекся глухой костянистый звук.

– Камлать будешь, однако? – спросил я. – Мать-моржиха, пошли нам богатый урожай морской капусты?

Капитан Немо с саркастическим мировосприятием, с язвительным языком.

– Нет… – покачал головой Коровин. – По-другому буду.

Коровин достал из-за спины котел, опрокинул его, уселся и замолчал. Потом сказал:

– Будь другом, отойди немножко, я должен сконцентрироваться. И это… Доминикуса забери, пожалуйста, у него нервная система ослаблена…

Но Доминикус и сам не захотел находиться в компании бубна, он грациозно отбежал от Коровина и нагло запрыгнул прямо мне на плечо.

Коровин сидел, поглаживая бубен и почесываясь. Он был погружен в думы, а потом ни с того ни с сего вскочил и запел:

Ходил я по Неаполю туда-сюда, туда-сюда!

Бродил я по Неаполю сюда-туда, сюда-туда…

Эти куплеты сопровождались ударами бубном по коленям, бокам и другим частям тела. Выглядело это довольно жалко, и я никак не мог понять, каким образом эта тоскливая песня, сопровождаемая не менее тоскливыми телодвижениями, может помочь нам с лягушками. Но Коровин являлся тутошним старожилом, ему наверняка было видней, нам же с Доминикусом оставалось лишь ждать.

Ждать пришлось недолго.

Минут через пять подобного пения шерсть на загривке у Доминикуса неожиданно наэлектризовалась, а сам Доминикус замурчал и залез мне под комбинезон.

Коровин запел пронзительнее:

Ходил я по Неаполю…

Когда история про хождение по Неаполю повторилась восемнадцать раз, свершилось прободение облачной сферы, небеса разверзлись и изринули из себя сокрушительную молнию. Молния вонзилась в голову Коровина, Коровин крикнул: «О-а-у» и распростерся ниц, говоря по-нормальному, мордой в грязь.

Я выгнал из-за пазухи Доминикуса и кинулся к его хозяину.

Коровин был жив и был даже в сознании, это я обнаружил по вращающимся глазам. Глаза крутились, остальное же лицо Коровина было сведено тяжелой судорогой. Челюсть отвалена, язык болтается, ноздри растопырены, если приглядеться, можно увидеть через них головной мозг.

– Красиво, – сказал я. – Вообще-то, Коровин, я не ожидал такого эффекта. Наверное, это и есть настоящее проявление мощи народной музыки. Правда, честно говоря, я не совсем понял, при чем тут лягушки? Что ты мне хотел показать этим странным представлением… Ай!

Мне в голову что-то ударило. Я оглянулся и увидел, что это кусок льда размером с полмандарина. Почти сразу же меня стукнул еще один кусок. Довольно болезненно стукнул. Я взглянул вверх. Небо как небо, серое, каких-то особых туч нет, все в порядке. Вроде бы.

Кусок льда попал Коровину в живот.

Град из чистого неба. Ненормально. Но в этом идиотском месте…

– Вот, Коровин, – сказал я, – вот к чему приводит неумеренное пожирание бубнов! Это должно стать для тебя жестоким уроком!

Коровин вращал глазами так, что при попытке уследить за его зрачками у меня начинала кружиться голова.

И вдруг там, в высоте, будто развязался какой-то мешок, что-то грохнуло, и в ту же секунду на нас обрушился настоящий шквал из крупного града. Удары были настолько мощными, что я не смог удержаться на ногах. Меня просто вдавило в землю ледяным потоком. Я только и успел перевернуть Коровина на живот, присесть и надеть на голову котел.

Град длился минуты три и прервался так же неожиданно, как начался. Последний кусок долбанул по котлу, и стало тихо. Окрестности побелели. Везде был лед, этого льда хватило бы для приготовления, наверное, целого миллиона коктейлей с зонтиками и без.

Коровина видно не было, Коровин был скрыт под внушительным холмиком льда. Лед был и вокруг, он засыпал меня почти до колен и таять не собирался. Отчего было очень холодно и неуютно.

Откуда-то выполз Доминикус, дергая лапами, забрался на холмик Коровина.

Надо было спешить. Еще немного, и этот придурок Коровин замерзнет окончательно. Тепло его тела растопит лед в воду, затем остальной лед эту воду заморозит в корку, и Коровин окажется в ледяном саркофаге. Это убьет его минут за пять, может, чуть больше.

Я шуганул Доминикуса, подышал на руки и сунул их в лед. Руки ушли по локоть. Коровин был еще тепленький, я нащупал заскорузлые коровинские пятки, обхватил ноги за щиколотки и рванул.

Ступни моего знакомого показались на свет, и Доминикус тут же прильнул к ним, стараясь согреть внутренним жаром конечности своего господина. Я снова отогнал кошака, перехватил ноги Коровина поудобнее и дернул еще раз. Коровин появился до пояса. С третьим рывком диссидент Планеты Х появился целиком. Целиком Коровин был похож на один большой синяк. Я перевернул этот синяк на спину.

Сознание покинуло Коровина окончательно, однако имелись проблемы и помимо сознания. Коровинский язык, высунутый наружу, во-первых, был прикушен сведенными холодом челюстями, а во-вторых, подморожен льдом. Для начала Коровина надо было оттащить подальше от ледяной зоны. Я попробовал завалить его себе на плечо, но полуокоченевший Коровин оказался мне не по силам. Тогда я поступил просто – взял за ноги и поволок. Доминикус устроился на груди Коровина и завывал, как настоящий дух смерти.

К счастью, оказалось, что ледяная зона невелика, через пятьдесят шагов ледниковый период кончился. Я отволок Коровина чуть подальше и свалил в заросли.

Есть верный способ отогреть замерзшего засранца. Надо его разморозить с помощью собственной тушки. Хорошо действует. Только применять подобный способ в отношении Коровина мне не улыбалось, и я решил поступить проще. Нарвав лебеды, я свалил ее в кучу и с помощью огня, сберегаемого мною в глиняном коровинском горшочке, который тот мне презентовал накануне, развел костер.

Лебеда была влажная и горела плохо, больше дымила. Чтобы появился приличный огонь, мне пришлось хорошенько поработать легкими. Я надулся так, что за ушами заболело. Но костер развеселился. Я подкатил к нему Коровина, устроил к огню.

Потом вернулся за котлом, набрал в него льда и бухнул в костер. Лед расплавился, вода нагрелась, я разжал Коровину зубы и влил в коровинские внутренности почти литр. После чего завалил Коровина стогом лебеды и принялся сам устраиваться на ночлег. Тоже набрал целую копну лебеды, зарылся в нее и попробовал заснуть. Не получилось. Лебеда в костре прогорела, пришлось вставать подкладывать. И снова подкладывать.

И вообще, ночка выдалась беспокойная. То и дело мне приходилось переворачивать Коровина, так как он начинал немилосердно дымиться то со спины, то с фасада. Кроме того, после наступления окончательной темноты из лебеды показались полчища свирепых рыжих леммингов. Устрашающими размерами лемминги не отличались, но брали числом и слаженными действиями.

Леммингов интересовал исключительно беззащитный Коровин, и всю ночь мне пришлось проявлять просто чудеса ловкости, отгоняя грызунов старой корягой. В противном случае мыши непременно сожрали бы этого остолопа.

К сожалению, Доминикус бойцом себя не показал. Ему удалось схватить и задавить всего лишь одного лемминга, да и тем он жестоко подавился, в результате чего пришлось оказывать помощь еще и этой глупой кошке. Возиться с ним не было особого времени, я просто как следует тряхнул его за хвост, а потом шмякнул о колено. Лемминг вылетел из пасти Доминикуса, я с удивлением отметил, что он еще жив. Лемминг, в смысле.

Сражение продолжалось почти до утра. Едва стало светлеть, лемминги отступили.

Когда рассвело окончательно, зашевелился и застонал Коровин. Первое, что он сказал, было:

– Ф паслетний рас!

После чего Коровин снова вырубился и принялся спать.

Я просидел у костра еще немного, потом тоже уснул, а проснулся в раздраженном настроении. Хуже даже, чем обычно. Хочется кого-то убить, причем так, что даже миска салата «Золото Рейна» не поможет. Сейчас бы послушать «Бомбардировщиков», но я совершенно по-лошпенски забыл их там. Миссия началась провально.

И еще мне было холодно.

Я поднялся с лебеды. Коровин, к моему удивлению, все еще полуспал – натужно, изо всех сил стараясь перешагнуть терминатор между сном и мучительным бодрствованием, и потихонечку дымился.

– Коровин! – позвал я. – Проснись, проснись. Кошку пора кормить!

– А? – покладисто очнулся Коровин.

Он перекатился со спины на живот и рванул в лебеду, проявляя чудеса скоростной ползьбы и спортивного перекатывания. Преследовать его мне совершенно не хотелось. Но это и не понадобилось – скоро Коровин вернулся сам.

– Лягушек не было? – спросил он.

– Не было, – ответил я.

– А что было?

– Был град.

Коровин вздохнул, Коровин поморщился.

– Царьград, надеюсь? – спросил он.

– Обычный.

– Как уныло. – Коровин поглядел на свои избитые руки. – Обычный…

Коровин идиотски рассмеялся.

– Хотел тебя спросить, Коровин. – Я принялся раздувать костер. – У тебя есть какой-либо план?

– Нету, – рывком ответил Коровин. – Раньше был, а теперь нету. Теперь путь мой – анархия, путь мой туман…

– Это обнадеживает… – сказал я.

– Анархия, – ответил Коровин. – Я впал в отчаянье и продолжаю свою дорогу подобно листу, оторвавшемуся от материнской груди. А у тебя планы есть?

– У меня? У меня тоже нету. Нет, они наверняка были, но потом я их тоже подзабыл…

– Ну да, ты же память потерял…

Из лебеды показался Доминикус. Доминикус тащил длинного красного червя, уже не сопротивляющегося. Кот подошел к Коровину и положил добычу к ногам хозяина.

– Как мило, – сказал я. – Отведаешь?

Коровин задумчиво поглядывал на червя. Но потом разум все-таки победил, и он отказался от подобного эксперимента. Хотя еще пару дней – и кто знает…

– Пойдем… – Коровин огляделся и почесал впалое пузо, – пойдем туда…

Мы пошли туда. Коровин первым. Он шагал легко, с непринужденностью девушки, пять лет жизни отдавшей занятиям аэробической гимнастикой. Как будто не было этого ледяного кошмара, лемминговой атаки и розового червя на завтрак. Рубище на спине Коровина прогорело вместе с конопатой рубахой, и сквозь дыру были видны перемазанные сажей лопатки, из которых торчали короткие, покрытые мелким пухом обрубки.

Это я вру, вернее, фантазирую, лопатки были как лопатки, в меру замызганные, никаких обрубков.

– Почему мы идем туда? – спросил я.

– Потому. Потому что тут без разницы куда идти. Ты можешь идти туда, ты можешь идти сюда, можешь идти обратно. И все равно окажешься там, где нужно. Ну, почти всегда так получается…

– С чего ты так решил?

– Я давно тут живу, – не оборачиваясь, отвечал Коровин. – И знаю некоторые тутошние закономерности…

– Я заметил. Когда поешь песню про Неаполь, с неба валится град.

– Это частный случай. Должны, вообще-то, лягушки валиться, но не получилось. А вообще, главный принцип Изумрудного Острова – ты получаешь все, о чем мечтаешь. Не в материальном смысле, конечно…

Коровин вздохнул.

– Тогда, может, нам и ходить никуда не стоит? – спросил я. – Давай тут останемся и помечтаем?

– Не, так не покатит. Понимаешь ли, судьба не любит лодырей. Чтобы чего-то от нее добиться, надо стремиться. Будешь стремиться – и все организуется…

Коровин неожиданно остановился.

– Ты мне спас жизнь, – сказал он.

– С тебя пицца, – зевнул я. – Я люблю с ветчиной, сыром, помидорами…

– Я могу тебе погадать. – Коровин повернулся ко мне. – Это лучше, чем пицца. Если хочешь. Я здорово гадаю.

– С кофейной гущей у нас напряг, – сказал я. – И с потрохами свинячьими тоже, знаешь, я слышал…

– Я могу по руке, – сказал Коровин.

И тут же схватил меня за левую руку. Долго смотрел, потом взял руку правую.

– И что? – спросил я. – Надеюсь, я являюсь потомком древнего рода? Это должно быть что-то викторианское, на меньшее я не согласен…

– Ну, как бы тебе сказать… – Коровин почесал подбородок. – Дело в том, что я не могу тебе ничего сказать…

– Так я и знал.

– Ты не понял. – Коровин вернул мне мои руки. – Ты никогда не смотрел на свои ладони?

Я посмотрел на свои ладони. Ничего необычного. Ладони как ладони, только мозолей, пожалуй, маловато. Но я и не пахарь, чтобы козырять мозолями.

– Ну и что? – спросил я. – На свои ладони я смотрел. Что там?

– У тебя нет линий, – ухмыльнулся Коровин. – Ни линии жизни, ни линии ума, ни вообще каких-либо линий. У тебя даже нет отпечатков пальцев.

– В каком смысле? – Я снова посмотрел на свои ладони.

И увидел, что у меня действительно нет линий. И отпечатков пальцев. Странно, но раньше я на это внимания не обращал.

– И что это значит? – спросил я.

Коровин снова почесал подбородок.

– Вижу несколько возможностей, – сказал Коровин. – Вернее, две. Одна – ты родился без отпечатков пальцев. И, значит, ты… Необычный человек. Может быть, избранный.

– Для чего избранный?

– Это вопрос темный. Вариант второй, более правдоподобный. Отпечатки удалены. Кем-то и с какой-то целью. Ты не помнишь кем?

– Нет, конечно…

– Но это не страшно, – успокоил меня Коровин. – Окончательному удалению отпечатки не поддаются. Даже хирургическим путем. Рано или поздно они все равно прорастают. И у тебя прорастут. Вот тогда и посмотрим, избранник ты или предбанник.

Коровин остановился и идиотски рассмеялся.

Вообще, я успел подметить в нем одну забавную черту. Настроение Коровина очень часто менялось. Как ветерок в книжках про веселых пастухов и пастушек. Большую часть времени Коровин пребывал в капризно-плаксивом настроении, совсем как страдающая прыщами восьмиклассница. Но иногда что-то в нем просыпалось. Что-то странное. Истерическая капризность уступала место необычной серьезности. Серьезности, несвойственной человеку его возраста.

Эти приступы серьезности длились недолго, минуты три от силы. Потом Коровин возвращался в свое нормальное состояние, начинал чихать, утирать нос, ныть и гладить Доминикуса. Видимо, Планета Х весьма своеобразно влияла на психику своих обитателей. Нестабильной делала эту психику, неустойчивой.

– Ты что, поверил в историю про избранника? – идиотски ухмыляясь, спросил Коровин. – Это одна из тутошних легенд, их тут тьма. Их рассказывают гномы, сидя у вечерних костров, запекая игуану с шэмроком…

– С чем? – не понял я.

– С заячьей капустой. Знаешь, травка такая кисленькая, на опушках растет. Трилистник. В ней витамина С больше, чем в клюкве. Но запекать надо обязательно капусту с четырехлистным трилистником, его с удивительной степенью точности разыскивает Доминикус… Но я, кажется, отвлекся. Легенд тут тьма-тьмущая. Вот, например, легенда про то, что придет человек с чистой душой и чистыми помыслами – и наладит все…

– Я не подхожу, – сказал я. – С чистыми помыслами у меня не все в порядке. Да и чего им тут налаживать-то?

– Вот и я говорю? Знаешь, гномы удивительно суеверны, никогда не встречал таких суеверов. И все это сказки. Знаешь, почему? Тут не может быть никакого избранника. Потому что тут все избранники! Все, кто сюда попал, – все избранны…

– Мама, – неожиданно сказал Доминикус.

Коровин вздрогнул. Посмотрел на то место руки, где должны были быть часы, но имелся лишь след от кандалов.

– Время тренировки! – сказал Коровин. – Как я об этом мог забыть! Мы с тобой уже почти пять дней не занимались! Надо остановиться!

– Зачем? – не мог не удивиться я. – Мы же совсем недолго идем?

– Надо остановиться! Доминикусу требуются ежедневные тренировки, а мы с ним уже почти неделю не занимались. Он может позабыть все свои навыки…

Коровин так разволновался, что мне даже лень было с ним спорить. Я пожал плечами, бросил на землю котел и принялся разводить костер. Не то чтобы мне было холодно, просто делать-то все равно нечего, а костер… Костер, он и есть костер, на него смотришь – и хорошо.

Поэтому я распалил огонь, устроился возле и стал наблюдать за Коровиным, втягивая приятный, пахнущий прелой травой дымок.

Коровин пристроил Доминикуса на прогнившее поваленное дерево, сам уселся напротив. Доминикус никак не хотел успокаиваться, ерзал, глядел по сторонам, принимался лизать лапы. Это здорово мешало Коровину, он вышел из терпения и навесил Доминикусу щелбан. Доминикус задрожал и неестественно замер.

– Мама, – произнес Коровин.

– Мама, – дюралюминиевым голосом ответил Доминикус.

– Мама.

– Мама.

– Чего ты его все время одному и тому же слову учишь? – спросил я. – Научил бы чему-нибудь интеллектуальному. Например, слову «октаэдр».

– Не получится. Любое существо, когда появляется на свет, говорит «мама». Только по-своему, конечно. По-кошачьи, по-собачьи. Поэтому научить данному слову проще всего. А сейчас мы приступим к освоению новых филологических территорий…

И после двадцати минут вдалбливания в кошачью голову слова «мама» наступил черед вдалбливанию слова «папа». Вынести это было довольно сложно, поэтому я отвалился от костерка в лебеду.

– Далеко не уходи, – посоветовал Коровин. – Тут заблудиться легко.

– Мама, – сказал Доминикус.

Я плюнул и углубился в лебеду. Лебеда была спокойна и тиха: ни ветер не продует, ни мышь не проскачет, ни суслик какой. Мертвая тишина, даже какая-то зачумленная. Вот она, деревня Мертвоотрыжка, вот она, вселенская тоска.

Поглядел вверх и снова немного удивился. Сквозь бледно-голубое небо просвечивало созвездие Большой Медведицы, несколько не к месту перекошенное и странно двоящееся. Вообще-то днем звезды видно далеко не изо всякого колодца, не говоря уж о трубах. А отсюда их было видно, будто я вместе со всем этим миром находился на дне колодца, простиравшегося на… на… простиравшегося, короче.

Парцифаль, добрый нелепый дурачок, наткнувшийся в темном лесу на странный колодец…

– Стой! – послышался голос Коровина. – Стой, зараза!

Я поспешил к месту нашего стояния и прибыл к нему вовремя. Коровин чинил расправу над своим домашним животным. Каким-то образом Коровин умудрялся держать Доминикуса за грудки и трясти. Будто на коте имелся пиджак. Да, роль пиджака играла отвисшая от долгого воздержания от пищи шкура. Тряс Коровин хорошо, с должным остервенением, Доминикус же был неприступен и невозмутим.

Внезапно гнев Коровина резко сменился на милость. Он перестал трясти своего любимца, вместо тряски прижал его к себе и стал качать, поглаживая по голове и приговаривая:

– Оголодал… оголодал, бедняжка, нельзя же так с животинкой…

Коровин погладил кота еще разок и выпустил его на землю. Я заметил, что Доминикус снова раздут. Судя по форме этой раздутости, несколько минут назад он потребил остатки сушеной пираньи.

– Не вытерпел, – сказал Коровин. – Не вытерпел, бедняга.

– Коровин, – поморщился я. – Последний прием пищи, если мне не изменяет память, имел место вчера. Примерно пополудни. Ты бы лучше кота учил не русской речи, а манерам…

– Произошла пренеприятная вещь… – Коровин почесался.

– Я заметил, – кивнул я. – Почему на моем жизненном пути встречаются исключительно дрессировщики? Все кого-то дрессируют, дрессируют… Кто собаку, кто кошечку, кто бенгальского хомяка… Коровин, может, хватит зоопсихологии, а? Может, пойдем? Ты же сам сказал, тут надо идти. Так давай идти. Собирайся.

Собираться особо Коровину было нечего, он посадил на плечо проштрафившегося рыбоеда, я закинул за спину котел. Путь был чист, мы шли до начала темноты. Испытывая легкие муки голода. Муки раздражали, от них я отвык за последнее время, как и от отсутствия горячей воды. К счастью, вечером мы встретили заброшенный сад. Фруктовые деревья давно одичали и не плодоносили, зато акаций было много.

– Радуйся, Коровин, – сказал я. – Сегодня у нас на ужин национальная ирландская каша.

– Из чего? – упаднически спросил Коровин.

– Из акации.

– А почему ирландская?

Я не ответил, взял котел и принялся собирать сухие стручки. Коровин посмотрел, посмотрел, потом присоединился к собирательству. Акация была тоже диковатая и вся чуть ли не в узел завязанная. На собирание стручков ушло почти два часа. И еще час на лущение. В результате к полному наступлению темноты у нас набралась почти треть котла мелких коричневых зернышек. Я залил их водой, добытой из растения, похожего на гигантский ревень, и поставил на огонь. Кстати, этот самый гигантский ревень, только в порубленном виде, я добавил и в кашу из акации.

Каша получилась ничего. Ничего хорошего. Но есть можно, особенно если у тебя богатая фантазия. Жуешь акацию, а воображаешь, что это перловка с луком и килькой в томате.

Красиво. Я хотел придумать какой-нибудь сюжет картины на поедание каши из акации, но фантазии у меня не хватило, поскольку фантазия пробуждается поступлением в организм белка, фосфора и цинка, то есть веществами, которыми богаты, к примеру, устрицы.

После каши мы стали спать.

Заброшенный сад был заброшен прямо посередине лебедового поля – ни усадьбы, ни сторожки, так что пришлось спать прямо под яблонями. Всю ночь яблони стучали друг о дружку мелкими зелеными яблоками, что сначала мешало мне, а потом я привык. Под утро яблоки ни с того ни с сего стали падать, так что пришлось откатываться от деревьев в сторону. Одно яблоко стукнуло в лоб Доминикуса, но он сильно не пострадал.

Немного пострадал Коровин – он спал так крепко, что падающие яблоки его слегка побили. Голову, в частности. В результате голова Коровина оказалась покрыта лиловыми шишками и стала похожа на шляпку молодого мухомора. Коровин проснулся, но ушибам значения не придал, а зеркала у него не было.

Так начался четвертый день моего путешествия по Планете Х. Именно в четвертый день начались события, которые привели меня туда, куда привели.

Глава 3. Краткий курс истории Планеты Х в изложении бывшего эльфа Коровина, или Воскрешение памяти

Кроме шишек на лысине Коровина и ушибленного яблоком Доминикуса, с утра ничего необычного не было.

Обычное утреннее бурчание в животе, тотальная ненависть, все по полной программе. Поле лебеды, которое меня начало уже изрядно доставать. И отсутствие информации, которое надо было срочно восполнить. Я решил, что сегодня, нет, даже не сегодня, а сейчас, со мной произойдет частичное воскрешение памяти. Оглядевшись, я выбрал яблоко попомятей и поменьше, подкинул, а потом поймал на лоб.

Стукнуло небольно, я бы сказал, профилактически.

– Вспомнил! – радостно воскликнул я. – Я вспомнил!

– Ну, чего ты еще вспомнил? – недовольно проснулся Коровин.

– На меня упало яблоко, и я вспомнил!

– Какое, однако, совпадение, – поежился от холода Коровин. – На Ньютона тоже какое-то яблоко упало, и чем это кончилось для человечества? Е=мс^2!

– Это Эйнштейн придумал, – сказал я.

– На него тоже яблоко упало?

– На него упала фига. И вообще, при чем здесь Эйнштейн? Я говорю, вспомнил…

– Как ты тут оказался? – проявил Коровин слабый интерес.

– Не как, а зачем, – поправил я.

– Тоже неплохо. – Коровин потер плечи. – И зачем тебя сюда принесло? Только не говори, что собираешься проповедовать гномам разумное, доброе, вечное…

– Я должен разыскать человека.

Коровин заинтересовался. Нащупал яблоко, плюнул на него, протер о рубище, попробовал. Плюнул.

– Ты должен разыскать какого-то конкретного человека, – спросил он, – или человека вообще? В этическом, так сказать, смысле? В смысле диогеническом?

– В смысле чудлана одного, – объяснил я.

– Как интересно, – сказал Коровин. – Поведай мне эту историю, жрать-то все равно нечего.

– История проста, – ответствовал я. – Было все, значит, так. Бродил я по Неаполю…

Коровин вздрогнул. Я продолжил свою грустную повесть, в которой было сплошное вранье.

По Неаполю я не бродил, брега солнечной Италии были мне недоступны со степенью недоступности кратера Гагарина, раскинувшего свои кольца на обратной стороне Луны.

Как-то раз, в дождливые недели ноября, я изучал труды античных философов одной рукой, другой сжимая теннисный мяч, принадлежавший некогда одной великой теннисистке. Жизнь моя была тогда преисполнена приключений и легкости, я числился вольным работником в одном детективном агентстве, естественно, в свободное от основной учебы время, в общем, жил, не парился, копил на снегоход.

И вот однажды, ну да, как раз в те самые дождливые недели ноября, к нам в агентство заглянул прилично одетый джентльмен. Оказалось, что он адвокат и душеприказчик одной пары из Южно-Африканской Республики. Пара была не бедная, ей принадлежали две алмазные шахты и несколько гранильных мастерских на границах округа Кимберли. Определенное время назад они решили завести ребенка, но, так как пара была уже в годах, обязанность по вынашиванию младенца была возложена на одну молоденькую девушку, найденную через Интернет.

Девушка жила в Иркутске, она согласилась стать суррогатной матерью за пятьдесят тысяч долларов и пятилетнее содержание. Необходимые манипуляции были произведены, однако перед самым появлением на свет наследника бриллиантового королевства у девушки случился нервный срыв, и она удрала в Россию, где след ее затерялся.

Пара не впала в отчаяние и начала розыски беглянки и своего наследника. Однако розыски затянулись, поскольку девушка неожиданно к сыну охладела, сдала его в дом ребенка, а сама ушла в ашрам.

Но бриллиантовый шахтер и его супруга не отчаивались и посылали одного эмиссара за другим. Поиски растянулись более чем на десять лет. И удача была уже близка, специально нанятым агентом было вычислено место пребывания этого юноши, как вдруг он исчез. Проведенное расследование показало, что наследник шахт и гранильных мастерских попал сюда. Судьба вмешалась в развитие этой истории – около трех месяцев назад южноамериканская пара погибла. Их личный самолет разбился над озером Танганьика, они туда на сафари ездили. А завещание осталось. В общем, меня и напрягли. Квартиру обещали.

Коровин нахмурился.

– А как попал сюда, все равно не помню, – сказал я. – Клянусь ушами Нибелунгов, ретроамнезия, видно. Провалы. «Илиаду» частично помню, «Одиссею» уже нет.

– У тебя был парашют, – сказал Коровин. – Видимо, откуда-то прыгал…

– Видимо, – согласился я.

– А вообще интересная история. – Коровин заглянул в котел на предмет обнаружения каши из акаций. – А как этого баклана звали? Того, что ты должен отыскать?

– Персиваль, – ответил я. – Родители завещали назвать его в честь рыцаря Круглого Стола. Они даже самый крупный алмаз, добытый на своей шахте, так назвали.

Эту историю я придумал вчера, перед сном. Под вой дурацкого ветра, под угрожающее перешептывание кровожадных леммингов, откочевывавших к северу.

– Я знал его, – сказал Коровин. – Этого Персиваля.

Я сделал заинтересованное лицо.

– Тут его не только я знал, – сказал Коровин. – Многие его знали. Я могу рассказать…

Рассказать Коровин не успел – над нашими головами что-то просвистело. Протрещало. Примерно так же трещат по спицам пристегнутые к велосипедным вилкам открытки. Или рикошетирующие пули.

Я инстинктивно пригнулся. Вспышка справа, вспышка слева. Коровин не пригнулся, что меня насторожило, но я решил, что он просто опытный, знаком с местной аэронавтикой.

Доминикус спрятался под рубище.

– Смотри-ка ты, – хмыкнул Коровин. – Еще летают… А я думал, уже все…

Я успел забросить взгляд вслед за пролетевшей пулей и успел его опознать. Летающая метла. Та, что лежала под № 18 в морозном ангаре триллионера и властителя мира Ван Холла.

Пердолет.

А верхом на нем барбос в сиреневом плаще.

– Помело, – сказал Коровин. – Последнее помело полгода назад видел…

– Это что, на самом деле летающая метла? – спросил я.

– Почти, – сказал Коровин. – Устройство такое. Раньше Магический Орден на таких летал…

– А теперь?

– А теперь Магического Ордена нет. Теперь они все к Пендрагону ушли, в Деспотат…

– К кому? – усмехнулся я.

– К Пендрагону. В Деспотат. Ты не знаешь, но я, опять же, расскажу…

Коровин остановился. Коровин возложил длань на очи свои. Коровин рек:

– Сначала была тьма, потом стал свет, ну а потом все как положено, каждой твари по харе. Если говорить откровенно, я не очень хорошо знаю здешнюю историю, гномьим легендам же доверять нельзя, поскольку гномы в сущности своей лживы, как ирокезы. Но кое-что я сказать могу…

– …Пришла туча со стороны Золотого Города, и отверзлись врата, и узрели они престол, отлитый из огня и сиянья, от которого лопались перепонки, глаза же вытекали в раскаленный воздух…

– Смотри-ка ты. – Коровин сощурился. – Откуда?

– Не знаю. У меня же провалы в памяти…

– Ну да, само собой. Ладно, буду рассказывать. Вот так. Когда-то давно здесь было… Точно не знаю, что здесь было. Я знал одного парня, он составлял карту, так вот, он говорил, что у этого места не очень давняя история. Он составил даже свою теорию по поводу всего этого…

Коровин умудрился кивнуть одним кивком на все четыре стороны света. Затем продолжил:

– Видишь ли, в некотором роде это такая… если объяснять в скучных терминах, Страна Мечты, я уже говорил. То есть тут так или иначе они сбываются, мечты. И даже случайные мысли и слова сбываются иногда. А мечтать в массовом порядке люди стали не так уж давно…

– Почему? – не понял я.

– Все просто. – Коровин почесал Доминикусово пузо. – О чем люди мечтали раньше? Ну, пожрать хорошенько, ну, не работать. По максимуму стать царем. Вот и все. Энергетический потенциал у подобных мечтаний был крайне низок. Потом, с развитием цивилизации, мозги у людей усложнялись. За счет того, что им приходилось работать все меньше и меньше, они все больше и больше думали. Ну и мечтали тоже, соответственно, больше. В двадцатом веке, особенно во второй его половине, произошел всплеск мечтаний. В основном это связано с развитием техники и средств коммуникации. Количество ЭМ…

– ЭМ? – спросил я.

– Энергия Мечты, – пояснил Коровин. – Так называл тот, кто составил карту этого места, субстанцию мечтаний. Ну так вот, количество ЭМ резко возросло. Книги, затем радио и телевидение, затем компьютеры добавили перцу… Короче, в один прекрасный момент ЭМ стала созидающим фактором, и возникло место, где эти мечты получили возможность реализоваться. Это о вопросе… как называется наука о всем?

– Онтология [19], – сказал я.

Коровин поглядел на меня с уважением.

– Доклад в школе делал, – соврал я. – «Что такое философия» назывался.

– Понятно. Ну так вот, об онтологии все. Говоря проще: пипл мечтал-мечтал и намечтал. И вот стали тут появляться разные фантазеры. Космонавты, мушкетеры, индейцы, ковбои, рыцари, волшебники, ну, все, короче, даже эльфы. А поскольку мечтают все о разном, то вместе с ними стали потихонечку реализовываться и их фантазии. Оживать стали. Сначала все вроде бы ничего было, терпимо. Гномы завелись, единороги, летуны, другие зверушки. Все тихо-мирно, все спокойно. Хорошее время было, я, правда, уже не застал… Ну а потом понеслось. Сначала вампиры, потом оборотни, потом мертвяки, живоглоты, а потом и не сосчитать кого… Красные Руки поперли, упыри, гробы летающие, опять же саблезубые бараны. Пара левиафанов даже была, как плотину прорвало… И всем стало жить очень тяжело, поскольку вредных существ стало гораздо больше, чем добрых, и они стали всем досаждать…

Я не смог удержаться, честное слово, перебил:

– И появился он, весь в белом, и меч его был быстр! Все-таки он, Воин Добра?

Коровин беззвучно хихикнул.

– Почти так. Все почти так, клянусь Мигелем Гваделупским! Тогда объявился один парень. У него были странные способности. Он мог появляться в разных местах и доставать разные вещи. И он начал войну против всей этой дряни. Собрал рыцарей и начал помаленечку хлопать всех этих гадов. И вполне удачно начал. Только вот гадов становилось тоже все больше и больше, просто толпы какие-то хлынули…

– Почему? – перебил я снова.

Коровин хихикнул уже в голос.

– А ты будто не знаешь, почему? – спросил он. – Время изменилось, мечты стали жестче. Все стали мечтать о разной дряни. Где ты сейчас найдешь даже одного приличного мечтателя? Ты не знаешь?

– Не знаю, – ответил я.

Я снова врал. Я знал одного мечтателя. Вернее, мечтательницу. Сирень. Наверняка ее фантазии были вполне необузданны. Странно, как до сих пор она сама сюда не попала.

– Я тоже не знаю, – продолжил Коровин. – Так вот. Этот парень стал потихоньку объединять разные кланы. Волшебников, эльфов, рейнджеров, следопытов, всех, короче. И все они начали мочить разную нечисть…

– Ты уже говорил.

– Ну да, – сбился Коровин. – Все шло нормально. Как вдруг этот парень почувствовал, что…

Коровин неожиданно замолчал и прислушался. Я тоже прислушался.

– Показалось, – сказал Коровин. – Но нам все равно в ту сторону. Так вот, этот парень, он почувствовал, что за ним вроде как наблюдают. И пусть никаких явных признаков не было, этот парень ощущал себя как под микроскопом. Дело в том, что он попал сюда… Короче, он уходил от погони. Он участвовал в одном научно-военном эксперименте, вернее, его заставили в нем участвовать… И теперь они не хотели оставить его в покое, они считали его своим оружием, своим топором. А он не хотел быть ничьим топором! И так уж получилось, что он привел своих врагов сюда…

Так, подумал я, это уже интереснее. Уже ближе к теме, уже горячее, приложись лбом, останется след.

Совпадает с тем, что знал я.

А вообще интересно – страна мечты. То есть получается, что у тех, кто попадает сюда, то, о чем они фантазировали в нашем беспонтовом мире, исполняется наяву. Ну, вот я попал тоже. Как мои мечты, начнут теперь сбываться? А какие у меня мечты? Раз не сбывается – значит, никаких нет. Почему? Потому, что я в чем-то ущербный человек, отпечатков – и тех у меня нету. Хотя… конечно, есть у меня мечта! А моя Южная Америка, мачу-пикчу, Тегусигальпа, Кондоры и Анды! Что, этого мало? Видимо, да, подумал я. Ведь мачу-пикчу, озеро Титикака и Анды существуют на самом деле, я выполняю задание и за свои деньги запросто отправлюсь в свою Южную Америку. А сюда выносят волны только тех пацанов и девчонок, которые мечтают о невозможном – типа рыцарских турниров, эльфийских песнопений и прочего. Ясно – мечты должны быть только детско-приключенческие: фантазии ролевиков, геймеров, любителей рубилово-фантастики и всяких романтических фэнтеж. Подумав так, я успокоился.

Коровин смотрел на небо. Я заметил, многие люди любят без дела смотреть на небо, я сам такой. В какой-то книжке я читал, что привычка смотреть на небо является одним из доказательств существования бога.

– Его звали Персиваль, и я был с ним знаком, – сказал Коровин. – Персивалю нужно было отсюда бежать, но он не мог все бросить. У него была подруга, и ему было жалко всех этих… Короче, тогда возникла идея устроить некое…

Над нами провыл еще один летательный аппарат, похожий на помело, на сей раз пилот был в кожаной куртке, прямо беспечный ездок, честное слово. Коровин проследил за ним взглядом бывалого бывальца.

– Мне кажется, – он сощурился, – мне кажется, там впереди какое-то строение…

Коровин указал пальцем в сторону горизонта.

– Ты посмотри, что там такое, у меня от голода глазные мышцы не в тонусе…

Я посмотрел. Далеко-далеко, километрах в пяти, прямо посреди поля возвышался невысокий крепкий амбар. Амбар как амбар, пшеницу раньше, наверное, хранили. Или табак. В Аргентине в таких амбарах листья табачные вялят. Перед сворачиванием в сигары.

Помело долетело до амбара, описало круг над крышей, зависло, а потом опустилось вниз.

– Странно, – сказал Коровин. – Я что-то чувствую. Какие-то вибрации…

Я прислушался к собственным ощущениям, но никаких вибраций не ощутил.

– Сила. – Коровин сжал кулаки. – Я чувствую силу!

– Это оттого, что мы акации вчера наелись. Акация очень питательна, содержит много хрома…

– Там. – Коровин указал на амбар. – Там что-то происходит! Посмотри, как встала дыбом шерсть у Доминикуса!

Шерсть Доминикуса действительно поднялась дыбом, но этому могло было быть сто двадцать восемь причин. Например, блохоактивность.

– Там что-то необычное… – прошептал Коровин. – Давно я не чувствовал…

– Ну так пойдем, посмотрим. – Я зашагал через лебеду к амбару. – Хуже не будет! Может, там бесплатную еду раздают…

– Это вряд ли. – Коровин стал продираться за мной. – С бесплатной едой у нас напряги…

Мы шагали, наверное, минут двадцать, но амбар не стал ближе, видимо, изначально я не совсем правильно оценил расстояние, до амбара было гораздо дальше. Полуденный воздух искажает расстояние. Мы шагали еще минут двадцать. С таким же успехом.

– Чертова лебеда! – Я попытался выдернуть из земли ближайший стебель, но только поранил руки. – Скрадывает расстояние. Надо шагать быстрее!

Мы пошагали быстрее и заблудились в лебеде, а когда вышли на более-менее высокое место, то обнаружили, что пролетели мимо и теперь амбар находится не впереди, а позади.

Мы развернулись и снова устремились к цели с упорством знатных землепроходцев.

И снова прошли мимо.

В итоге, потратив на попытки приблизиться к амбару почти полтора часа, мы остановились.

– Что это, Коровин? – спросил я. – Что за дела?

Коровин напыжился.

– Это наглядный урок нам, – сказал он. – Что реальное расстоя…

– Коровин, не изображай Алису в Зазеркалье. – Я уже изрядно разозлился и чуть было не отступил от реализуемого сценария. – Как нам добраться до этого сарая?

– Должна быть карта. Если карты нет…

– Короче, пошли отсюда. – Я развернулся в обратную сторону.

– Есть один способ. – Коровин поймал меня за плечо. – Есть.

Коровин стал осматривать окружавшую нас лебеду. Он перебирал стебли, выбраковывал, выбраковывал, потом все-таки обнаружил то, что ему нужно.

– Вот, – сказал он, выдернув один стебель из земли. – Погляди.

Коровин протянул мне лебедину.

– И чего?

Лебедина как лебедина, ничего выдающегося. Хотя… Прямо посреди стебля растение оказалось завязано узлом.

– Это полуденница завязала, – сказал Коровин.

– Полуденница?

– Полуденная ведьма. В каждом поле есть своя ведьма. Ржаница, пшеничница, гречишница, а полуденница – самая главная, самая страшная. Как в каждом омуте свой водяной, так и в поле своя ведьма. В полдень полуденница выходит осматривать владения, а если кого в поле встретит спящего, крышка тому. Смертушка лютая, а потом говорят – солнечный поцелуй. Стебли это она завязывает, выбирает особые – она из них себе гнездо будет вить. С помощью таких стеблей можно искать воду. Дороги тоже можно искать… Я же говорил, что это не простой амбар! Что это амбар необычный, прямой дороги к нему нет, заклятие наложено…

Коровин принялся изгибать стебель лебеды, пытаясь состроить из него что-то вроде лозоходской рогатки. Рогатка не получалась, Коровин мял стебель, пытаясь выгнуть из него надлежащую фигуру, и ругался на незнакомом мне, кажется финском, языке. Коккола-шмоккола, утсиски-шмутсиски, сплошная, короче, линия Маннергейма.

Неожиданно потемнело – я задрал голову и обнаружил, что над нами медленно проплывает небольшой, похожий на чахоточный огурец дирижабль.

– Смотри, – я указал пальцем. – Цеппелин.

Коровин оторвался от стебля и посмотрел вверх.

– Не знал, что здесь такие летают… – сказал он. – Как я отстал, однако, от жизни…

Я же подумал о другом. О том, как удобно на самом деле путешествовать на дирижабле. Дирижаблить, так сказать. Или дирижабить. За дирижаблем будущее – сейчас во всех странах дирижаблестроение возрождают.

– Это же Энлиль! – неожиданно восхитился Коровин. – Энлиль!

– Бог ветра, что ли? – спросил я.

– Какой еще бог ветра?!

– Энлиль – бог ветра в шумерской мифологии, – сказал я. – Там еще Шамаш есть – за справедливость отвечает…

– А, теперь понятно… – покачал головой Коровин. – Вообще-то он Энлиль Сироткин.

– Как?

– Энлиль Васильевич Сироткин, гражданин Российской Федерации.

– Удружили родители с именем, – сказал я. – Похоже на современную книжку. Во всех современных книжках родители называют детей как-то по-дебильному. Пирамидонец, Тиамат опять же, Кремний… Прикинь, в детский сад приводят Тиамат Валерьевну…

Коровин согласился:

– Да, да, оригинально, конечно, тут много смешных имен… Но с Сироткиным по другому, родаки у Энлиля действительно стуканутые были, закончили Институт стран Востока и Азии и пятнадцать лет работали в Багдаде…

– Атомную бомбу Саддаму строили?

– Вавилон раскапывали. Сам Энлиль, кстати, там родился, в Багдаде. Наверное, потому его так и назвали…

Вторую свою картину, сюжет № 2, я назову просто. «Энлиль». И изображу все так. Поле лебеды без краев, по небу к нему тянется дирижабль. И два мальчика смотрят ему вслед.

Красиво.

Дирижабль Энлиля подлетел к амбару, завис. Откинулся люк. Я вдруг подумал, что сейчас из люка вывалится рояль, вывалится, с тоскливым звуком упадет в лебеду. А почему бы, собственно говоря, роялю не выпасть? Выпадение рояля не пойдет вразрез с общей логикой Планеты Х.

Но рояль не выпал. Из люка вывалилась веревочная лестница, по лестнице спустились два субъекта в длинных неудобных хламидах неопределенного цвета.

– Чего они все в этот амбар лезут? – спросил я.

– Это слет! – торжественно сказал Коровин.

– Какой еще слет? Партии любителей курдючного сала?

– Это слет эльфов!

Коровин приосанился и умудрился придать своей внешности достойный, даже в чем-то благообразный вид. Как ни странно, ему это даже немного удалось. Несмотря на то что выглядеть благообразно в проеденном плесенью мешке было достаточно трудно. И рубашка в белый горошек тоже сурьеза не добавляла.

Забавно, но даже Доминикус подобрался, его шерсть каким-то удивительным образом пригладилась, в результате чего облезлая психопатская кошатина приобрела благородные черты русской голубой.

Или даже британского рекса, того, у которого мать отгрызает уши сразу после рождения.

– Это слет эльфов, – повторил Коровин. – Настоящих, разумеется, эльфов. Такие иногда проводятся. На них приглашаются все здешние действующие эльфы. Выбирается Оберэльф, выбирается Верховная Конгрегация, определяется общая политика. Энлиль как раз в последний раз был Оберэльфом. Да что там говорить, я сам два раза выбирался в Конгрегацию!

– А ты что, все-таки эльф, что ли? – удивился я.

Коровин степенно кивнул.

Бывает, подумал я. Коровин эльф. Мой приятель Дрюпин супермастер, Сирень девчонка. У всех свои недостатки. Все бывает. Люди разные нужны, люди разные важны. Вот я тоже, простой обычный…

– Я был эльфом, я и сейчас эльф… – гордо сказал Коровин. – И я просто обязан принять участие в этом съезде!

Коровин сложил руки на груди и тряхнул отсутствующими волосами.

– Я просто… Я хочу.

– Я думал, эльфы не такие, – сказал я.

– Предрассудки, – отмахнулся Коровин. – Обывательские представления. Я понимаю, все хотят видеть в эльфе волосатого – раз, белобрысого – два, норвежского – три, и к тому же металлиста. Кстати, у меня раньше тоже были космы, наличие волос еще ничего не значит. Так что надо обязательно к ним заглянуть…

– Зачем?

– Ну как… как зачем? Надо выяснить, надо поглядеть, что тут к чему… Знаешь, у этого Энлиля – у него же дирижабль, ты же видел?

Здравая идея, подумал я. Дирижабль вполне может пригодиться. Чего ноги впустую давить? Если удастся как-нибудь договориться… Или не договориться.

– Но только дирижабль – потом, – сказал Коровин. – Сначала надо на слете немного… побыть. Они там разойдутся, болтать будут, может, какая-то информация проскочит… Эти уродцы могут вполне знать что-нибудь о твоем Персивале…

Это тоже хорошее известие. След. Ну, или запах следа.

Внезапно Коровин потух, сдулся, как китайский воздушный шарик.

– Что с тобой? – спросил я. – Внутренний стержень разжижился?

– Не могу, – ответил Коровин слабым голосом. – Не могу явиться им на глаза. Они меня изгнали…

– Как изгнали?

Коровин не ответил.

– За что изгнали? – снова спросил я.

– Велели пересмотреть свой кодекс поведения. – Коровин даже хлюпнул носом. – Собаки… Жалкие псы…

– А ты что?

– Сказал, чтобы сами свой кодекс пересматривали. Приблизительно так и сказал… А они меня изгнали. Просто тоталитарная секта какая-то, а не эльфийский союз! Псы уродские! Они меня не пустят туда…

Коровин даже покраснел от возмущения.

– Мне кажется, что настоящий эльф не должен задумываться о таких мелочах. – Я похлопал Коровина по плечу. – Пустят не пустят, так размышляют лишь малые дети… Просто пойдем и посмотрим, что там к чему.

Коровин подул на руки, вытер их о Доминикуса, сжал кулаки и сказал решительно:

– Так точно, товарищ. Пойдем и посмотрим. Что, они меня бить по лицу, что ли, будут, в конце концов?

Доминикус недовольно мяукнул – видимо, словосочетание «бить по лицу» ему было хорошо знакомо.

– Нет, конечно, – успокоил я Коровина, хотя сам в этом был не вполне уверен.

Коровин поднял свою лебеду, закрыл глаза, сосредоточился. Указующий стебель повернулся, и мы вслед за ним. События продолжали развиваться. Я ждал.

Стебель лебеды вел себя довольно странно: поворачивал налево, поворачивал направо, показывал вверх, дрожал, дергался. Коровин полностью доверял стеблю, двигался вслед за ним, в результате чего мы выписывали по полю замысловатые крендели. А амбар все не приближался и не приближался, какой-то равноудаленный амбар, честное слово.

И я никак не мог понять – сама эта лебединая ветка двигается или ее все-таки потихонечку поворачивает Коровин. Так или иначе, мы перлись через всю эту растительность, потом ветка вдруг качнулась и указала под ноги Коровину.

Эльф потряс ветку. Согнутый стебель упрямо показывал вниз.

– Что это? – спросил я.

– Повезло! – Коровин упал на колени и принялся ощупывать землю. – Давай присоединяйся…

– Неужели там трюфели? Я никогда не пробовал…

– Трюфели растут в дубовых рощах, – ответил сведущий Коровин. – А тут клад.

– Клад?

– Клад, – подтвердил Коровин. – Дублоны, рупии, гинеи. Если лоза указывает в землю, это значит, что в земле спрятан клад. Верное дело, проверено, о кладах тьма идиотов мечтает. Давай, копаем.

Коровин схватил котел и стал рыть котлом.

Совершенно неожиданно для себя я вдруг понял, что мне тоже хочется раскапывать клад. Доставать из земли проржавевший сундук, пропускать между пальцами маслянистые желтые кружки и ребристые бриллианты, не говоря уже об изумрудной и аметистовой мелочи.

И понял я в сей миг, что Планета Х начала действовать и на меня. Что начал и я играть по правилам этой странной и непонятной мне земли, воздух ее отравил, что ли…

При мысли об отравлении мое настроение немного ухудшилось, но я смог быстро взять себя в руки. Потер правое ухо, чтобы выкинуть из головы здешний туман.

– Может, пойдем все-таки? – предложил я. – Недалеко уже осталось…

– Подожди, – перебил Коровин. – Тут неглубоко, я чувствую эманации…

– Чего?

– Эманации. – Коровин поднял на меня уже перепачканное в земле лицо. – Из земли идет теллурическое излучение… короче, клад уже скоро…

Я пожал плечами и стал ждать. Клад это, конечно, интересно.

Котел скрипнул по железу.

– О-па. – Коровин отбросил посуду и принялся раскапывать клад руками.

Успешно.

Клад оказался небольшим квадратным сундучком, с большой ручкой на крышке.

– Пиастры, пиастры, – сказал я. – Коровин, жажда наживы еще никого не доводила до добра…

– Я знаю. – Коровин схватился за ручку и дернул.

Сундучок не открылся. Коровин подергал еще. Бесполезно.

– Ладно, – кивнул Коровин. – Ладно. Применим старую тактику…

Он достал из-за пазухи небольшой кожаный мешочек и вытряс на руку несколько мумифицированных былинок. Понюхал. Выбрал длинную коричневую травинку, остальные спрятал.

– Разрыв-трава, – пояснил Коровин, сунул травинку в замок и принялся ворочать в нем как отмычкой.

Ворочал-ворочал, потом подергал за ручку. Бесполезно.

– Высохла, зараза. – Коровин смял травинку и бросил на землю. – Лучше ломом бы…

– Лома я не захватил, – сказал я. – Но помочь попробую. Отойди.

Я отстранил Коровина в сторону и присел перед сундучком.

Замок на сундучке оказался довольно простым, это сразу было видно. Я огляделся, поднял камень и принялся постукивать вокруг скважины. Стукну и слушаю, стукну и слушаю. Простукав замок хорошенько, я стукнул посильнее.

Замок щелкнул, крышка приподнялась.

– Как это? – Коровин поглядел на меня с удивлением.

Я многозначительно не ответил. На самом деле все было просто. На базе учили не только стрелять и плавать, а еще и другим интересным вещицам. «Спецкурс Гудини», так это называлось. Освобождаться от пут и наручников, задерживать дыхание на пять минут, маскироваться в любой обстановке. Выбираться из закрытой комнаты.

А чтобы выбраться из закрытой комнаты, надо уметь открывать замки.

Гудини мог открыть замок с одного удара, кулаком, мне на это требовалось несколько минут. Конечно, так можно справиться лишь с замками определенной конструкции, но сундучок был как раз из таких.

Я немножечко приподнял крышку и сделал приглашающий жест.

Коровин вожделеюще заклокотал, оттолкнул меня, откинул крышку сундучка и погрузил пальцы в золотоносные глубины. В сундучке щелкнуло.

– Ы-ы! – зарычал Коровин и попытался извлечь руки.

Не получилось.

– Помоги! – взвизгнул Коровин. – Оно меня держит!

Я осторожно приподнял крышку сундучка и обнаружил, что под крышкой располагается крепкий кроличий капкан, в котором и зажались алчные коровинские конечности.

– Интересно как, – сказал я. – Видно, что сундучок зарыл человек с фантазией…

– Мне пальцы перебило! – простонал Коровин. – Как я буду на пианинеиграть?

– Ты еще на пианино играешь?

– Нет. – Коровин попытался стряхнуть капкан, но лишь поморщился. – Но вдруг мне когда-нибудь захочется?

– Руками любой дурак на пианино может, – сказал я. – В последнее время в приличном обществе принято играть ногами. Это гораздо сложнее и ценится выше. Это изысканно. Так что не плачь, Коровин, этот сундучок на самом деле открывает перед тобой обширные перспективы… Кстати, Коровин, ты в курсе, что волки, попавшие в капкан, отгрызают себе лапы?

– Ты что, предлагаешь мне отгрызть пальцы?! – истерично воскликнул Коровин.

– Надо попробовать…

– Доставай меня оттуда! – Коровин встряхнул сундучком. – Или я не ручаюсь за последствия!

– Ты меня забодаешь?

У Коровина перекосилось лицо, и я поспешил выручить его из сундучка. Оттянул пружину капкана.

Коровин принялся дуть на свои освободившиеся ладони, растирать их и возлагать на Доминикуса, который как нельзя кстати оказался поблизости. Боль отступила быстро, Коровин бешено огляделся и увидел сундучок.

Он схватил его, заорал и уронил о землю.

Сундучок был крепким, разбить его с первого раза не удалось, Коровин в ярости подхватил сундучок и снова уронил. Этим он занимался минуты, наверное, четыре: поднимал-ронял, поднимал-ронял, поднимал-ронял. Через четыре минуты роняния Коровин утомился и оставил сундучок в покое.

– Ты внимательно посмотрел? – спросил я. – Может, там еще чего-нибудь внутри есть? Попробуй…

Коровин схватил сундучок и собрался было забросить его в гущу лебеды, но я его остановил:

– Не стоит, Коровин. Этот сундучок – наше единственное имущество. Кроме котла.

– Ну и тащи его сам! – Коровин плюнул на сундучок, но не попал.

Коровин был перемазан в жирном черноземе, на него налипли корни, листья и синеватые неприятные личинки с большими глазами. Выглядел Коровин уныло, но при этом как-то яростно.

– Идем, – сказал он злобно. – А то на самое главное опоздаем.

– А ты уверен, что нам все-таки надо туда? – Я поднял сундучок. – Может, еще кладов поищем?

– Безоговорочно уверен. К тому же эти га… эльфы наверняка знают что-нибудь. Про того, кто тебе нужен.

Шагов через сто лоза, вернее, лебеда дрогнула и снова указала вниз.

– Интересно… – сказал я. – Что же там такое? Говорят, что, когда лоза так дергается, это к кладу…

– Нечего. – Коровин злобно подул на свои руки. – Нечего поощрять дурацких шутников. Кто их знает, чего они еще тут поназарывали…

Коровин поморщился, и я тут же представил Коровина пять лет назад.

После третьего урока Коровин прячется в кустах рядом со школой, выкидывает кошелек на леске и ждет. Первоклашки возвращаются домой, замечают кошелек. Радостно бегут за ним. Кошелек удирает. Первоклашки прибавляют скорости и нагоняют. Отталкивая друг друга, лезут внутрь. Внутри устройство, состоящее из пружины и лопатки, в которую ценящий хорошую шутку Коровин заложил жидкого куриного помета. Кошелек открывается, катапульта срабатывает, перемазанные ребятишки с ревом разбегаются.

Весело.

– Идем скорее, тут уже действительно недалеко, – снова сказал Коровин. – Черт с ними, с этими кладами…

Вероятно, Коровин тоже вспомнил себя пять лет назад.

Глава 4. Коровин и бог ветра

Медленно, но, видимо, верно мы продвигались к эльфийскому амбару. Когда амбар приблизился на расстояние выстрела из рогатки, Коровин остановился, подул на пальцы и сказал:

– Надо немножко замаскироваться. Я известен всей этой публике. Сам понимаешь, могут не одобрить.

– Бить будут как? – поинтересовался я. – С применением технических средств или по старинке?

Коровин не ответил. Юркнул рукой в рубище, извлек косичку. Косичка была сплетена из жестких длинных волос золотистого цвета. Кроме косички Коровин извлек еще кусок какой-то черной смолы, послюнявил ее, натер затылок и косичку приклеил.

– Совсем лысый эльф – это как-то…

Коровин поморщился. Затем скорбно покачал головой, плюнул и насадил на свою тыкву котел. Косичка выставилась из-под края.

– Ты думаешь, так тебя не узнают? – спросил я.

– Ага. Я прекрасно знаю эльфийскую психологию. Они все будут пялиться на котел, а то, что под котлом, и не заметят. Стадо. Энлиль ведет их, как слепых баранов. Кстати, хочешь, я расскажу тебе свою историю? В ознакомительном, так сказать, порядке?

Я ничего против истории Коровина не имел. Вдруг она у него интересная? Вдруг она мне подойдет? И тогда я войду не в почтовое отделение города Мельбурна, а в почтовое отделение какого-нибудь Свияжска или Вытегры…

Но Коровин рассказывал совсем не про Вытегру:

– Жил я в городе Галиче, которому восемьсот с лишним лет, он, кажется, всего на семь лет младше Москвы. У нас был такой маленький дом, одна комната, а внизу озеро, а в озере караси и дорога рядом идет в Сибирь, по ней когда-то каторжников гнали. Декабристов в том числе. И тоска такая, хоть выпью вой. Учился я в школе, а после школы все у нас в педагогическое училище шли, на педагога начальных классов. И бабушка мне сказала, чтобы я поступал на подготовительные курсы. Иди, говорит, внучок, там на баяне учат играть…

– Это в Галич к вам приезжали японцы за секретом пряника? – спросил я.

– Какого пряника?

– Ну, пряника имени Кинг-Конга?

– А, – закачал головой Коровин, – да, в Галич. Специально за пряником. Теперь в Японии его тоже выпускают, называется «Галич-сан»… Впрочем, я отвлекся… Жил я на одном берегу озера, а на другом было училище, на подготовительнве курсы ходить далеко. Но я ходил. Только дело шло туго, я почему-то никак не мог выучиться играть на баяне, в то время как на других инструментах я играл вполне ничего. И я решил сбежать на товарнике на Байкал.

Оригинальный поворот, подумал я. Сбежать на Байкал – это что-то новое.

Коровин продолжал:

– Я сбежал на Байкал. Доехал до города Ишима, он знаменит тем, что в нем жил этот… Тот чувак, что сочинил «Конька-Горбунка», ну, ты знаешь, Ершов.

– Царь там сколько-то раз крестился, бух в котел, и там сварился, – процитировал на память я.

– Точно, сварился, – засмеялся Коровин. – А я не сварился, меня просто так милиция сняла. Пока суд да дело, отправили в тамошний санаторий, там так здорово оказалось. И в том санатории я впервые познакомился с эльфами. У них там как раз был ролевой лагерь, они играли в «Освобождение Мэрриэль».

– Кого освобождение? – переспросил я.

– Мэрриэль. Это знаменитая эльфийская принцесса, она прожила две тысячи лет и умерла, укушенная змеей в лоб. Но до последнего мгновения Мэрриэль была прекрасна, как лунный свет. Она…

– Понятно, – остановил я Коровина. – Про это опустим, рассказывай дальше.

– Отправился я купаться, – продолжил Коровин. – Там был такой горячий источник, прямо из земли бил. Целебная вода. А как раз вечер был, я залез в этот источник, сижу, смотрю, как звезды появляются. Смотрел, смотрел и уснул, разморило в горячей водичке. Просыпаюсь – уже ночь. Звезды так ярко светят, причем кажется, будто они в воде отражаются. И такой на меня облом навалился, ну, думаю, никогда не пойду, буду сидеть тут до утра. Сижу-сижу, потом бах, гляжу, а из воды такой туман исходит. И в этом тумане какие-то фигуры…

– Глюки, – сказал я. – Это называется глюки.

– Да не глюки это были, это были души эльфов. Они возле того озера издревле жили…

Теперь я понял, каким образом сюда попал Коровин. Коровин был сдвинутым, все очень просто. Сдвинутый, как и все остальные здешние обитатели, которых я пока еще не лицезрел.

Коровин еще что-то рассказывал, но я уже слушал вполуха, поскольку пошла сплошная эльфийская терминология, удивительно скучная и мутная, сдобренная рассуждениями о каких-то эпохах и долгоносых героях.

– …Тогда я и понял, что суждено мне стать эльфом, – неожиданно закончил Коровин. – Вот мы и пришли.

И Коровин простер указующий стебель.

Мы стояли на довольно узкой, но тем не менее изрядно истоптанной тропе шириной метра в полтора. На тропе виднелись следы нескольких человек, отпечатки конских копыт и еще какие-то следы, идентифицировать которые с доподлинностью мне не удалось.

– У них часовой есть… – Коровин понюхал воздух. – Предусмотрительные какие! Значит, так, ведем себя нагло и уверенно. Мы эльфы, приглашенные на слет самим Энлилем… Из юго-западных пределов. Ладно, я сам все скажу.

Тропинка вильнула, и мы увидели амбар вблизи. Амбар как амбар, ничего особенного. Не очень высокий и не ахти с каким толком построенный, даже, пожалуй, кособокий. Возле одного конца скучали разномастные кони, преимущественно беспородные, висел дирижабль опять же, возле другого маялся бдительный часовой. Часовой сидел на пеньке и играл на глиняной дудочке, прямо пастушок из немецких сказок, Рюбецаль сплошной, шортиков не хватало. И шляпы с пером фазана.

– Скажи мне, Коровин, ты разбираешься в тирольских напевах? – на всякий случай спросил я.

Коровин промолчал, но по его морде и так было видно, что в тирольских напевах он не разбирается.

– Главное – молчи. – Коровин спрятал под рубище Доминикуса. – Я сам их раскидаю…

Мы подошли поближе. Часовой отложил свою свирель и уставился на нас удивленным глазом. Я бы сам уставился удивленным глазом, если бы ко мне пришли подобные типы. В полупрогнивших мешках, отощавшие, перемазанные землей, с диковатым взглядом, расшибленными мордами, бродяги, короче, настоящие. А на одном еще и котел, надвинутый почти до переносицы. Похож на персонажа старой карикатуры про безобразия израильской военщины, я видел их на чердаке «Гнездышка Бурылина» в каком-то журнале. Там вся израильская военщина в таких камуфляжных касках.

– Чего смотришь? – спросил Коровин у эльфа. – Не видишь, на слет идем!

– На слет?

И охранник повертел дудочку с таким видом, будто в ней была спрятана стрела с ядом кураре.

– Ну, так что, пропустишь? – напирал Коровин. – А то смотри, Энлиль за опоздание тебе уши отрежет. Он ведь у нас такой строгий…

– Пароль, – лениво осведомился часовой. – Назовите пароль, как этого требует обычай.

– Тысячелетние Холмы, – не задумываясь, выдал Коровин. – Отзыв?

– Моткаселька, – ответил часовой. – Проходите.

Часовой указал в сторону ворот.

– Извините, что сразу вас не пустил, просто… Просто не очень по-эльфийски вы выглядите…

– Мы из земель, лежащих за океаном, – сказал Коровин. – За бывшим океаном. Не бывал?

Часовой не бывал.

– Четыре недели в пути, преимущественно по топям, кишащим пираньями и летающими пиявками. Сам должен понимать, немножко пообносились. Жить стало тяжелее, но кому щас легко?

– А на голове? – часовой постучал себя по голове дудочкой.

– Стригущий лишай, – ответил Коровин. – Чрезвычайно заразно. Надел в русле общей превенции… Кстати, мы забыли приветствовать друг друга традиционным эльфийским приветствием…

– Проходите, проходите, – сторожевой эльф указал дудкой в сторону ворот. – Скоро слет начнется, пять минут осталось.

Мы вошли в амбар.

– Все просто как в блокбастерах класса «В», – сказал Коровин. – Никак не пойму, то ли люди такие тупые, то ли фильмы такие хорошие? Я, конечно, подозревал, что кино – это книга жизни…

– Откуда ты знаешь пароль? – шепотом спросил я.

– На всех съездах всегда один и тот же пароль, – сказал Коровин. – У эльфов нет никакой фантазии. Пароль «Тысячелетние Холмы», отзыв «Моткаселька». Давай продвигайся вправо, в угол.

Внутри амбар выглядел довольно миленько. Стены убраны еловыми ветками и алыми лентами, под крышей болтается керосиновая лампа с большим рефлектором. Странная лампа, ленты, еловые ветки, общее настроение наступающего Нового года. Разве что мандаринами не пахнет, Дедушка Мороз опять же под столом не лежит, поехал за покупками. На противоположном конце амбара небольшой помост, даже не помост, земляная насыпь. На насыпи стол, покрытый бордовым сукном и даже графин со стаканом. За столом парнишка.

– Это Энлиль, – шепнул мне Коровин.

Парнишка как парнишка, как все остальные эльфы. Сидит себе за столом, пьет водичку. Если бы не витой обруч из белого металла вокруг головы, ни за что не сказал бы, что это он. Господин Сироткин, тезка шумерского бога ветра, Оберэльф. Кстати, выглядит совсем не по-шумерски. Да и остальные эльфы выглядели тоже довольно по-рязански. Если бы не их эти хитоны, то я бы ни за что не сказал, что это съезд эльфов. Я бы сказал, что это конференция канареечников-любителей. А это эльфы. Обычные такие, простые эльфы. И все волосаты.

В смысле, у всех эльфов были длинные волосы. У некоторых красивые и прямые, как у скандинавских красавиц, у других черные с завитушками, как у итальянских мафиози, у третьих волнистые, а у совсем некоторых даже рыжие. Рыжие волосы отвисали плохо, и их обладатели привязывали к своим прядям небольшие камешки.

Эльфы сидели на раскладных стульчиках и потихоньку переговаривались. В амбаре стояло ровное жужжание. Мы спрятались за толстым столбом, поддерживающим крышу, и стали ждать начала мероприятия.

Я стоял спокойно, Коровин немножечко нервничал и натягивал на глаза котел. Доминикус ворочался под мешком и урчал, отчего казалось, что у Коровина в груди завелся гигантский паразит. Эльфы оглядывались на него с опаской и сторонились.

Тем временем Энлиль Сироткин застучал по графину ложкой и призвал эльфийскую общественность к порядку. Стало тихо. Энлиль поднялся из-за стола и сказал:

– Слушай меня, о, благородный народ эльфов! Четвертый все… всемирный съезд эльфов объявляю открытым! Прошу встать!

Эльфы поднялись со своих стульчиков, и с большим удивлением я обнаружил, что стульчики не просто так – стульчики крепятся к специальной системе ремешков, опоясывающих эльфийскую задницу. Встаешь – стульчик складывается, садишься – раскладывается. Просто, как все гениальное.

– А теперь, – провозгласил Энлиль. – Теперь давайте исполним наш эльфийский гимн, посвященный прекрасной Мэрриэль и Великому Персивалю, да будет вечной их слава под всеми лунами! Слова этого гимна выжжены кислотой на гранитной скале западного придела и одновременно высечены в сердце каждого истинного эльфа алмазным резцом. Начнем же пение!

И для придания ритма он застучал ложкой по графину. Дзинь, дзинь, дзинь, дзинь.

Нестройный хор затянул:

Покрылись тучами стальные небеса,

И убрались поля студеною росою…

Гимн был довольно скучный. Роса-волоса, клинок-венок, шторы-Пандоры-заборы. Бесконечные дороги под бескрайними небесами. Но многие пели с видимым удовольствием, и я подумал, что на Планете Х устное творчество было в почете.

Еще я подумал, что, скорее всего, слова гимна не были высечены ни на какой скале, я подумал, что слова гимна Энлиль наверняка сочинил сам, мучаясь в третьем классе на продленке.

…И пусть горит над нами навсегда

Прекрасной Мэрриэль звезда!

Эльфы закончили свое душераздирающее пение и уселись на стульчики.

– Теперь, мои эльфийские братья, я объявляю повестку дня, – сказал Энлиль. – Вопрос первый. Резко снизилась скорость строительства Горной Твердыни. Многие не очень сознательные эльфы откровенно саботировали строительство, а между тем спешу напомнить, что мы успели заложить лишь фундамент! И это в ситуации, когда вода распространяется все шире и уже достигла почти всех эльфийских местечек! Не пройдет года, как вода будет везде, и несчастному эльфу не найдется места, где укрыться! Будете плоты вязать! Как гномы будете!

Коровин захихикал и шепнул:

– Энлиль давно хотел себе дачку в горах организовать. А народ сачкует, эльфы работать не любят, знаешь ли…

– Я считаю, что с порочной практикой уклонения от общественного труда надо покончить! – продолжал Энлиль. – Эльфы должны объединиться! Я составил список уклонистов и обращаюсь к ним с убедительной просьбой отработать прогулы!

Эльфы угрюмо промолчали.

– Перейдем к вопросу второму. На рассмотрение слета эльфов ставится вопрос о предосудительном поведении Гельминта Лидского.

Я чуть не подавился собственным языком. Честное космонавтское.

– Коровин, – спросил я шепотом. – Ты хоть знаешь, что такое «гельминт»?

– Я-то знаю, – ответил Коровин. – А они не знают. Темные личности, село.

Тундра, подумал я.

Коровин презрительно скривил губу.

– Я совершенно не удивляюсь, что этот Гельминт ведет себя так, – прошептал он. – Было бы странно, если бы он вел себя по-другому. Я на его месте вообще повесился бы…

– Прошу выйти Гельминта Лидского. – Энлиль указал пальцем на место перед столом.

По амбару пробежал шумок.

– Повторяю. – Энлиль указал пальцем строже. – Гельминт Лидский, изволь предстать перед глазами своих товарищей!

Раздался смех. От сидячей толпы эльфов отделился один. Он выдвинулся вперед и повернулся лицом к своим собратьям.

Гельминт Лидский одновременно и соответствовал и не соответствовал своему звучному имени. Это был невысокий, хрупкий и нелепый эльф, но при этом понурый и совсем не бойкий, каким должны были быть его тезки по виду.

Энлиль испепеляюще поглядел на Гельминта, достал из-под своей хламиды сверток, развернул его. И начал громко и с выражением читать:

– Гельминту Лидскому вменяются в вину следующие деяния. Тайное похищение сельскохозяйственной продукции у коренного населения. Ты воровал у гномов репу!

Гельминт скорбно покачал головой.

– Какой позор! – Энлиль пробуравил взглядом злоумышленника. – Какой позор, Гельминт! Ты докатился до тайного похищения! До тайного !

Эльфы неодобрительно вздохнули. Энлиль испепелил взглядом злоумышленника еще раз.

– Испокон веков эльфы никогда не похищали ничего тайно! Они делали это явно! Явно, и только явно! Эльф всегда выходит на поле брани с открытым забралом, а не крадется, как тать в ночи, как робкая землеройка! Позор.

– Позор! – промычали эльфы.

– Но ладно бы тайное похищение репы, – вздохнул Энлиль. – Но ведь этим деятельность Лидского не ограничилась! Пятнадцать дней назад мне, как оберэльфу Верховной Конгрегации, пришлось принять заявление от одного из старейших и заслуженных эльфов нашей страны. Афанасий Мельница принес жалобу на то, что в Праздник Летнего Солнцестояния к нему в гости заглянул Гельминт Лидский. Они выпили чаю, после чего Гельминт, воспользовавшись тем, что из-за временного обездвижения, связанного с растяжением ноги, Афанасий Мельница был в беззащитном состоянии, оскорбил его действием. Метал в Афанасия осиные гнезда, побивал кулаками и выдергивал волос… Волосы!

– Да этот ваш Гельминт просто уголовник, – шепнул я Коровину. – Кража репы, хулиганство. Все эльфы такие?

Коровин не ответил.

– Сообщество эльфов не может больше мириться с подобными деяниями. – Энлиль Сироткин даже стукнул по столу кулаком. – Мы не… Не гномы какие-то! К тому же всем вам известно, что в свете последних событий… Короче, как уполномоченный для разрешения подобных споров, предлагаю на выбор следующие наказания. Порка обычная. Порка с применением химических средств. Энергетическая порка. Шейное отягощение. Тотальное порицание.

– Только не порицание! – крикнул Гельминт. – Только не порицание!

Он начал медленно пятиться вбок от стола.

– Прими свою участь как настоящий эльф! – сказал Энлиль. – Прекрати эту панику!

– Не надо порицания… – ныл Гельминт.

– Довольно! Эльфы! – воззвал Энлиль Сироткин. – Именем Верховной Эльфийской Конгрегации ты, Гельминт Лидский, приговариваешься к полуторному шейному отягощению сроком на два месяца.

Гельминт с облегчением вздохнул.

– В качестве же дополнительного наказания решено применить к Гельминту Лидскому тотальное порицание!

– Не надо! – завизжал Гельминт. – Я больше не буду! Только открыто буду похищать, только открыто!

Но было уже поздно.

Эльфы оживились, зашевелились на своих стульчиках. Коровин как-то напрягся и заерзал, будто внезапно ожили детсадовские фурункулы на пятой точке.

– Что такое тотальное порицание? – спросил я.

– Тотальное порицание… – Коровин подышал на руки. – Увидишь сейчас. Только не шевелись, а то…

Я вдруг заметил, как у сидящего передо мной эльфа начинают подниматься волосы. Воздух наполнился кровожадностью. Доминикус заерзал под рубищем интенсивнее.

Гельминт Лидский внезапно шарахнулся к стене и быстро, как маленькая ловкая обезьянка, полез вверх. Эльфы дружно поднялись на ноги, стульчики с бамбуковым стуком сложились. Бывшие соратники Коровина дружно устремили осуждающие взоры на правонарушителя.

– Не стреляйте, сволочи! – крикнул Гельминт из-под крыши. – Я вам припомню!

Амбар пронзил тяжелый грозовой разряд.

– Мама! – успел крикнуть Гельминт.

Стены подпрыгнули, с потолка посыпалась соломенная труха, вслед за шелухой вниз обвалился дымящийся Гельминт. Его тельце хлопнулось на стол и скатилось к ногам Энлиля.

– Так будет с каждым! – назидательно сказал Энлиль. – С каждым, кто осмелится позорить высокое звание эльфа! С каждым, кто не будет участвовать в строительстве Горной Твердыни! Можете садиться.

Эльфы сели.

Коровин вытер пот со лба. Я подумал, что он, видимо, в свое время тоже не избег тотального порицания.

– А ты вставай. – Энлиль неуважительно пихнул Гельминта сапогом. – У нас на повестке еще несколько вопросов, между прочим.

Я несколько сомневался, что после падения из-под купола на стол Гельминт подаст хоть какие-нибудь признаки жизни. Но он подал. Зашевелился. Тогда Энлиль, для придания Гельминту бодрости, кольнул его выпущенной из пальца молнией.

– Раньше тут у нас маги были, – шепнул мне Коровин. – Магический Орден. Потом их частично перебили, частично… ну, да ладно… Так вот, молния из пальца – это их трюк, раньше эльфы такими дешевостями не баловались. Теперь все куда-то покатилось, основы рушатся…

Гельминт вскочил на ноги, непонимающе огляделся.

– Теперь отягощение.

Энлиль щелкнул пальцами. Два здоровенных эльфа выволокли к столу широкий ошейник с прикрепленной к нему гирей на длинной цепи.

– Полуторное отягощение – это двадцать четыре килограмма, – пояснил Коровин. – Серьезная штука. С ней очень трудно. Всюду приходится за собой таскать. Не повезло Гельке. Правда, всеобщее порицание – еще хуже, после него неделю спать не можешь, и все тело чешется. Мука.

Эльфы закрепили отягощение на шее Гельминта. Гельминт не сопротивлялся.

– Вон! – сказал Энлиль.

Гельминт, волоча за собой гирю, удалился.

Съезд эльфов продолжился.

– И третий вопрос, самый животрепещущий. – Энлиль щелкнул пальцами, в руке у него оказался стакан с водой, Энлиль выпил.

– Ловко, – сказал я. – Ты так умеешь?

– Еще более дешевый фокус. – Коровин плюнул на пол. – Любой дурак так может. Ты хочешь пить?

– Не, потом. Давай слушать. Это самое интересное собрание, что я видел в жизни.

Энлиль продолжил:

– Инцидент с Коровиным показал, что Пендрагон… я хотел сказать, Великий Пендрагон весьма заинтересован в… в сотрудничестве с эльфийским народом. И в интересе своем он…

Энлиль замялся.

– В интересе своем он, я бы сказал, неудержим. Так что надо решать. Пока не поздно…

– Кто такой этот Пендрагон? – спросил я Коровина.

– Потом расскажу, слушать давай! Вдруг проговорятся о чем интересном…

– Надо решать, – повторил Энлиль.

– А что он нам даст? – послышался голос из публики. – Какая нам от него польза?

– Пользы никакой! – крикнул другой голос. – Будем для его танка бензин делать, вот и все. Послать его надо подальше!

– Послать! – загудело собрание.

Энлиль Сироткин горестно покачал головой.

– Послать нельзя, – сказал он. – Повторюсь, как показал инцидент с бывшим эльфом Коровиным, недооценивать Пендрагона нельзя! Нельзя недооценивать лучшего и любимейшего ученика самого Персиваля Безжалостного!

Эльфы замолчали. Я посмотрел на Коровина. Коровин наливался злобой.

– Пендрагон – достойный наследник Персиваля, – сказал Сироткин. – Объединитель страны! Все прогрессивные силы нашего мира собираются вокруг Пендрагона. И мы не будем исключением. Вспомните Коровина…

– Коровин просто неудачник! – крикнули из зала. – Лапша! Позорник…

– Да Коровин просто дурак был! – крикнул еще кто-то. – Вы знаете, что он своего кота пробовал в гепарда превратить?

– Он вообще сюда случайно попал, – сказал Энлиль. – По дурости своей. А мы теперь…

Я не успел ничего предпринять, честное слово.

– Это ты сюда случайно попал! – Коровин вскочил с места. – Я же знаю! А вы вот знаете, как попал сюда этот Энлиль?

Эльфы с грохотом повернулись в нашу сторону.

– Энлиль! – громко сказал Коровин. – Ты просто жалкий подсирала! Там, в том мире, тебя даже в ПТУ брать не хотели! А знаете почему? Потому что он страдал одной весьма смешной болезнью…

– Кто это там выступает? – с угрозой спросил Энлиль.

– Не видно! – крикнул наш сосед спереди. – В каком-то котле…

– Рожа побитая… – сказали справа.

– Он страдал… – хотел было продолжить Коровин.

– Замолчи, Архилох, – сказал Энлиль. – Иначе я обрушу на твою голову ледяной шквал!

Я спешно устранился в сторону. Второй ледяной шквал в мои планы совершенно не входил. Лицо Коровина столь быстро перешло в цветовую гамму китайского флага, все шрамы слились в один, я даже испугался, что сейчас оно, это лицо, лопнет.

В амбаре стало тихо, даже мыши на стрехах замолчали, убоявшись приближающейся грозы.

– Я не узнаю тебя, – насмешливо сказал Энлиль. – Как-то ты скукожился. Усох… Даже ростом стоптался. Плохо быть не эльфом? А, Архилох?!

– Как ты меня назвал? – тихо спросил Коровин.

– Я назвал тебя твоим настоящим именем. Не Коровин, не Василий, но Архилох! Что в переводе означает…

– СУПЕРЛОХ!!! – дружным хором произнесло эльфийское сообщество.

– Гады! – мощно заорал Коровин. – Какие же вы гады! Как я вас всех ненавижу!

Что-то Коровин не удержался. Надо было удерживаться до конца, а он почти сразу в конфронтацию пустился.

– СУПЕРЛОХ!!! – повторили хором эльфы.

– Свиньи! Вы все просто свиньи! Сборище грязных свиней!

Коровин вытянул вперед руки.

– Ну что же ты, Коровин, – насмешливо повторил Энлиль. – Порази нас громом! Или ты разучился делать даже такие простые вещи?

Коровин заревел совершенно как-то по-ослиному.

Эльфы загоготали.

– Так вот! – крикнул Коровин. – Слушайте! Слушайте, грязные собаки! Я во всеуслышанье объявляю, что отныне, с сегодняшнего дня я выступаю из ваших рядов официально…

– Как это мило с твоей стороны, Коровин! – остановил его Энлиль. – Ты милостиво выходишь из наших рядов! Тем более что мы тебя и так из этих рядов вышибли! Если выражаться твоим языком – вышибли как шелудивого пса!

Эльфы засвистели.

Коровин сорвал с головы котелок. При виде его лысой головы эльфы засвистели еще громче. И даже затопали ногами.

– Нож! – пророкотал Коровин. – Нож мне!

– Как ты опустился, Коровин! – засмеялся Энлиль. – У тебя нет даже ножа!

– А вы все предатели! – ответил Коровин. – Шкуры трехгрошовые, вы недостойны носить звание эльфа! И это не вы меня вышибли, это я сам ушел!

Некоторые эльфы от смеха даже свалились со стульев.

– Дайте ему нож, – велел Энлиль Сироткин. – Посмотрим, на что он способен.

Ближайший к нам рыжий эльф подал Коровину самодельный нож. Коровин схватил клинок, оглядел амбар бешеным прожектором и полоснул лезвием по приклеенной косичке. Раздался зубильный скрип, волосы не отрезались, у меня по шкуре пробежал мороз.

– Тупой, – выдохнул Коровин, поморщившись от боли. – Какая подлая шутка, как раз в вашем подлом стиле. Дайте мне настоящий нож!

Энлиль кивнул. Рыжий сунул Коровину другой нож. Этот был поострее, Коровин отсек косичку. С горечью на нее посмотрел, после чего швырнул ее в лицо рыжему.

– Ты чего на меня свои космы разбрасываешь?! – злобно спросил тот и отбросил волосы куда-то вбок.

Эльфы принялись брезгливо перекидывать коровинскую косичку друг другу, по амбару покатился веселый переполох.

– Мне твоя лохматость ни к чему! – снова повторил хозяин ножа.

Коровин ему не ответил, Коровин произвел вещь довольно мерзкую, недостойную не то что эльфа, но и вообще любого приличного человека. Коровин набрал воздуха, зажал пальцем правую ноздрю и сморкнул во владельца ножа.

Сморчок был произведен с удивительной ловкостью и умением, жертва не ожидала такой наглости от изгнанника, она инстинктивно отпрянула, свалилась на пол и едва смогла произнести:

– Скотина какая…

– Так будет с каждым! – заявил Коровин. – Все слышали? Так будет с каждым!

– Вышвырните отсюда это простейшее, – велел со своего возвышения Энлиль. – Нам надо завершить повестку.

Несколько эльфов решительно шагнули к Коровину.

– Какое подлое собрание, – грустно сказал вновь облысевший Коровин. – Какое подлое собрание… И эти люди были когда-то моими друзьями… Как низко…

В амбаре стало тихо.

– Я же сказал – вышвырните! – повторил сурово Энлиль.

И в тишине я вдруг точно услышал свирель. Или рожок. Рожок все-таки, наверное. Ну, может быть, флейта. Милая музыка, успокаивающая сущность. Почти так же играл часовой. Но только почти.

Эльфы испугались. Задвигались, зашевелились, забеспокоились.

– Спокойно! – рявкнул Энлиль. – Это провокация! Не будем поддаваться на провокации! Соблюдайте порядок!

Дверь амбара отворилась, и внутрь влетел часовой.

Влетел в буквальном смысле слова.

Глава 5. Эвтаназия Оболваненных Лягушек

Часовой пролетел метра четыре, ударился об пол, подкатился к Энлилю. На ноги не поднялся. Энлиль кивнул. Двое ближайших эльфов подхватили стража под руки, оттащили к стене и прислонили в сидячем положении.

Затем ворота амбара открылись шире, и в помещение вошла команда. В черной лакированной броне, с круглыми щитами за спиной, с луками и изогнутыми короткими секирами.

Я сразу узнал эти секиры – те самые, с шипом на обухе, получекан этакий. Впрочем… Оружие еще ни о чем не говорит.

Их было человек шесть.

И все они были девчонками.

Это было видно, даже несмотря на броню, оружие и короткие татаро-монгольские шлемы.

Они были красивы.

Хотя, может, мне это просто показалось, я, кроме Сирени, девчонок не видел уже сто лет. Поэтому мне они все красивыми казались. Длинные ухоженные волосы, заплетенные в мелкие аккуратные косички. Лица, чересчур бледные, но с тонкими чертами, да и вообще… Девчонку от парня отличишь в любом камуфляже.

Они остановились, и вперед вышла их руководительница. Я руководительниц сразу чувствую. Броня с малиновой насечкой, отсутствие каски, общая начальственность в фигуре и жестах. Уверенность. Двух пистолетов «Тесла-С» не хватает. Ну-ну, посмотрим…

Предводительница шагнула к Сироткину.

– Чем обязаны? – осведомился Сироткин надменно. – Мы вас, кажется, не приглашали…

– Нам и не нужно твое приглашение, – ответила предводительница. – Ваше позорное сборище не имеет никаких полномочий, чтобы нас куда-то приглашать.

– Молодец, Ариэлль! – крикнул Коровин. – Так этих гадов!

Однако. Одна Мэрриэль, другая Ариэлль, башку свернешь, язык сломаешь.

– Помолчи, Коровин, – сказала эта Ариэлль. – С тобой у нас будет отдельный разговор. А ты, Сироткин, постыдился бы!

– А чего мне стыдиться? – Энлиль театрально обратился к амбару. – Не вижу, чего мне стыдиться…

– Ты испортил идею, – сказала Ариэлль. – Я даже по-другому скажу – ты надругался над идеей. Ты и такие, как ты! Разве это эльфы?

Ариэлль презрительно оглядела амбар.

– Это ведь не эльфы. Это сброд какой-то! Бомжи, бродяги, тунеядцы! Оборванцы, лодыри и ничтожества! Разве таким должен быть эльф? Разве доблесть эльфа в том, чтобы месяц не мыться и неделю не чистить зубы? Чтобы жить в шалаше, давить клопов и жрать хвою и желуди? Разве нормальный эльф будет обижать слабых? Разве он будет отнимать еду у гномов? Разве он будет за бутылку лимонада материализовывать оружие криминальным элементам? А ведь вы такие! И он – этот ваш Энлиль, призывает вас к одному – зарасти коростой, обовшиветь и морально разложиться! Скоро вы докатитесь до того, что выйдете на большую дорогу!

– А ты нас не учи! – крикнули из зала. – Учи своих лохушек! И здесь нет больших дорог!

– Сепаратистка! – подхватил Энлиль. – Стиральный порошок! Русалка бесхвостая!

Пассаж про стиральный порошок и русалку имел успех, благородное собрание рассмеялось. Ариэлль не смутилась совершенно.

– Эльф должен быть чистым в помыслах и чистым в быту! – продолжала она. – Эльф должен стремиться улучшить мир! А вы только ухудшаете! Чумазые!

Чумазые эльфы загоготали.

– Пойдя на поводу у шута и политикана, вы утратили человеческое достоинство!

– А мы и не человеки! – крикнули из зала.

– Вас, как я погляжу, бесполезно в чем-то убеждать. Но для проформы предложу – вступайте в ЭОЛ – Эльфийскую Ортодоксальную Лигу, – подлинную хранительницу мирового эльфийского наследия! Не буду вас агитировать, хотите прозябать – прозябайте, хотите загнивать – загнивайте. Хуже другое. Хуже то, что вы пособничаете уничтожению всего вокруг. Ваш начальник с потрохами продался этой сволочи Пендрагону! А вы в курсе, что Пендрагон и его шайка формируют армию?! Армию дураков и подонков! И они хотят, чтобы к каждой роте дураков был приписан эльф! Для материализации припасов и метания молний! Вы хотите быть пендрагонскими холуями?

Хорошо говорила. Я гляжу, тут многие хорошо говорят. Одаренные.

– Вы хотите быть пендрагонскими холуями?

Эльфы не ответили, ответил Сироткин.

– Наглая бабская ложь! – заявил он. – Ни слова правды. Наветы и поклепы! Пропаганда ЭОЛа! Эльфийская Ортодоксальная Лига! Эльфийская Обезмозгленная Лапа! Банда взбесившихся психопаток!

– Я гляжу, разговора у нас не получится, – сказала Ариэль. – Ну, да пусть это останется на вашей совести. Мы здесь для того, чтобы решить более насущную проблему. И сейчас я выступаю не от своего имени… Хотя и от своего тоже…

– Ты уж разберись как-нибудь! – ехидно прокомментировал Сироткин. – А то детский сад какой-то!

– Не перебивай, пожалуйста. Нам нужен Коровин. Видишь ли, он нам кое-что должен…

– Наглая ложь! – вмешался Коровин. – Я этим прачкам ничего не должен!

– Он нам должен, – сказала Ариэлль. – И мы с него взыщем.

– Что значит взыщем?! – возмутился Сироткин. – Взыщем! Сначала мы его как следует прибьем, а потом посмотрим. Дамочка, встаньте в очередь! Мы не собираемся уступать ничего вашей шайке! Даже такой отброс, как Коровин, – и то вам не достанется! И вообще, я не собираюсь с вами торговаться, пошли вон с нашего симпозиума!

– Без Коровина мы не уйдем, – спокойно сказала Ариэлль.

– Маалчать! – заорал Энлиль так пронзительно, что Ариэлль в самом деле замолчала. – Маалчать! Вон отсюда!

Ариэлль отступила под защиту своих соратниц.

– Почтеннейшая публика! – уже спокойнее обратился Энлиль к своим соратникам. – Вот оно – порождение ехидны и ползучего шовинизма!

Энлиль указал пальцем на Ариэлль.

– Где демократия?! – вопросил он. – Где права человека?! В свою жалкую банду эта особа принимает только девчонок! Это раз! Она – махровая закомплексованная глупая женская шовинистка! ЭОЛ! Экспедиция Оборванных Лохушек! Но даже не всех девчонок принимают в эту Экспедицию! Принимают только тех, у кого подходящие уши! Удлиненной формы и чтобы без мочек были! Посмотрите!

Эльфы-мальчики разом поглядели в сторону эльфов-девочек. Девочки чуть-чуть смутились, секиры дрогнули. Я тоже пригляделся к девчонкам. Вернее, к их ушам. Аккуратные, маленькие, без мочек. И в самом деле чуть удлиненные кверху. Красивые уши.

– Это настоящий ушиный расизм! – крикнул Энлиль. – И они еще смеют называться эльфами! Эльфы – самые простые и человечные! Эльфы – эгалитаристы! А вы, мадам, просто хабалка! Элитарные Остроухие Лоботряски!

Зал одобрительно загудел. Ободренный Энлиль продолжал со страстью:

– Это настоящий ушиный фашизм! Ариэлль, ты сама измеряешь своим подружкам длину ушей? С помощью линейки? С помощью штангенциркуля? А может, ты им еще череп измеряешь? Чтобы правильные пропорции были? Ответь!

Но Ариэлль не ответила. Энлиль продолжал обличать:

– А между тем эта, с позволения сказать, эльф в миру была весьма заурядной особой! Я узнал – ее зовут Анька Косолапова! Девушки! За кем вы идете – за Косолаповой!

Ариэлль никак не отреагировала на замечание Оберэльфа.

– А здесь ее мания величия раздулась до неимоверных размеров! Гражданка Косолапова объявила себя единственным ортодоксальным и настоящим эльфом! Навербовала банду таких же неудачниц, как сама, и теперь терроризирует нашу славную страну!

Мне показалось, что они снова забыли про Коровина и теперь можно будет потихоньку уйти.

Но уйти не удалось.

– Эвтаназия Оболваненных Лягушек! – разорялся Сироткин. – Гэбня кровавая! Эзотерическая Обязательная Лоботомия!

Он вообще не на шутку разошелся, так и удар можно схлопотать.

– А ты просто баба! – не удержалась Ариэлль. – Склочная баба! А твой Пендрагон баран!

– Взять их, – подчеркнуто равнодушным голосом велел Энлиль и, подумав минутку, добавил с удовольствием. – И высечь!

Эльфы грозно встали, складывающиеся стульчики щелкнули.

Эльфы-девчонки сомкнулись в кольцо и ощетинились секирами.

Коровин быстренько оглядел амбар – он явно подумал то же, что и я. А я подумал, что лучше момента для отступления не найти – вот-вот враждебные партии сойдутся в смертельной битве, а в ходе смертельной битвы до таких мелочей, как судьба какого-то там Коровина, никому не будет дела.

Но Коровин все испортил. Заверещал, подхватил котел, размахнулся и швырнул посуду в предводителя эльфов.

Котел пролетел через весь амбар и врезался в голову Энлиля Сироткина, родившегося в Вавилоне и являвшегося прямым тезкой шумерского бога. Сироткин взмахнул ногами и завалился за стол.

– Энлиля убили, – сказал кто-то в тишине.

Ариэлль расхохоталась.

– Да он прикидывается! – объявил Коровин. – А если не прикидывается, то тем лучше. Узурпатор… А, поглядите-ка, жив-здоров!

Энлиль приподнялся на локте. На лбу у него багровой синевой наливалась внушительная блямба.

– Бейте! – прохрипел Энлиль. – Бейте эту сволочь! Он привел остроухих! Он с ними заодно! Иуда! Во имя Мэрриэль! Во имя Персиваля! Гасите всех!

– Плевать я на вас хотел! – не унимался Коровин. – На вас и на вашу Мэрриэль! А Персиваль ваш был просто дурак!

Девчонки, однако, почему-то не спешили вступить в битву, Коровин в чем-то просчитался. И эльфы на призыв гасить всех подряд не очень откликнулись, проливать кровь особо не спешили. Мне вообще показалось, что они хотят для начала загасить Коровина, а потом уж заняться своими остроухими конкурентками. Сначала дела, девчонки, однако, подождут.

– Клал я на вас! – громко повторил Коровин. – На всех клал! Все эльфы – говномэны!

– Он кощунствует! – выкрикнул Энлиль. – Мэрриэль отвернется от нас! Персиваль проклянет всех эльфов! Бейте же его! Бейте же кого-нибудь! Озверейте!

Эльфы озверели и, скрипя зубами, направились к Коровину. Вид у них был решительный, я подумал, что синяками в этот раз Коровин не отделается. Убить не убьют, а вот переломы разной степени тяжести организовать вполне могут.

Коровин отступал к стене амбара, эльфы надвигались на него. Энлиль слез с помоста и, покачиваясь, пытался пробраться к Коровину через толпу, намереваясь расправиться с ним собственноручно.

Обстановка накалялась. Я даже подумывал перейти от сценария «Капитан Немо» к сценарию «Супермен», но тут за стенами амбара задудел рожок. Затем еще, в другой стороне и далеко. И еще. И еще. Отовсюду. Энлиль замер с потрясенным лицом. Предводительница девчоночьих эльфов шагнула к Энлилю.

– Сироткин, сложи оружие! – потребовала Ариэлль. – И вы будете отправлены домой. Без излишнего кровопролития. Сложи оружие, вы окружены войсками ЭОЛ! Периметр контролируется!

– Во тебе, хабалка! – Энлиль показал Ариэлль счетверенную фигу. – И тебе и твоей ЭОЛ! Русские не сдаются!

Ариэлль выхватила меч, Энлиль молниеносно выхватил несвойственный сословию эльфов газовый баллончик и пшикнул прямо в глаза нападавшей. Предводительница ортодоксальных эльфов уронила меч, схватилась за глаза. Энлиль подскочил к ней, обхватил за плечи и ударил коленом в живот. Туда, где не было брони.

Кикбоксинг, определил я. Энлиль Сироткин владел приемами кикбоксинга. Во всяком случае, одним приемом. Ариэлль кувыркнулась на пол.

– Смерть остроухим! – заорал Энлиль. – Мочите их, ребята!

Ариэлль попыталась подняться, но Энлиль пнул ее еще разик, для верности.

И тут же остроухие девчонки принялись с поразительной скоростью стрелять из своих коротких луков, так что амбарное пространство мгновенно заполнилось визжащими стрелами и воплями раненых эльфов. Я успел заметить, что стрелы несмертельные, со специальными ограничителями, не позволяющими втыкаться глубже чем на сантиметр. Но мне лично не хотелось, чтобы в мою тушку воткнулся даже сантиметр.

Что оставалось? Я хорошенько размахнулся и запустил сундучком в светильник. Эльфийская лампа лопнула, и стало почти темно. Иглы тусклого света, пробивающиеся сквозь соломенную крышу, не освещали почти ничего. Эльфы загалдели, в темноте замелькали разноцветные молнии, запахло горелым.

– Бейте! – послышался голос Энлиля. – Мочите!

Пошел электрический треск, молнии наполнили амбар, я услышал, как кричат Коровин и еще несколько незнакомых мне эльфов. В плечо воткнулась стрела. Больно и неприятно.

– Не стрелять! – заорал Энлиль. – Солома загорится! Бейте так!

Молнии погасли, в темноте же драка приняла неконтролируемый характер. Эльфы всех мастей и полов, забыв про Коровина, с большим удовольствием лупили друг друга. Кусались, царапались, щипались и лягались. Что-то гремело и лязгало, даже, кажется, взрывалось. Иногда среди вспышек молнии я видел Энлиля Сироткина. Сироткин был вооружен котлом – тем самым, от которого понес урон в виде шишки. Энлиль наносил короткие разящие удары, на лице же у предводителя эльфов было совсем не эльфийское по своей хищности выражение.

Вот тебе и бог ветра.

Коровина видно не было, но за него я особо не волновался – шансов улизнуть в такой суматохе у него было достаточно. Поэтому я решил подождать Коровина снаружи и стал медленно пятиться к выходу.

Сделал три шага – и тут же кто-то набросился на меня со спины. Я треснул придурка затылком в нос. Вражеский нос приятно хрустнул, и меня тут же отпустили. Я пнул еще кого-то, дернул за волосы, выбил чей-то эльфийский зуб, боднул в эльфийскую челюсть, меня треснули по спине чем-то очень похожим на эльфийскую пряжку.

После чего я вылетел на воздух. И тут же пополз в рожь, вернее, в лебеду. Отполз немножко и стал наблюдать.

Крыша амбара все-таки вспыхнула и загорелась вся сразу, большим веселым костром. Эльфы завыли и рванули к выходу. Выломали ворота и вывалились на улицу. Куча помятых волосатых придурков с фингалами и расцарапанными рожами.

Остроухие эльфийки выглядели не лучше. Броня встопорщена, лица раскраснелись и тонкие белила потекли слезами, луки поломаны, косички торчком. Веселые девчонки, живые, мне понравились.

Вся эта орава выскочила из амбара и швыранулась врассыпную. Часть к противоположной стороне амбара, откуда немедленно в небо взлетело несколько пердолетов и даже один махолет с велосипедным приводом. Затем мимо меня проскакал десяток эльфов на конях и штук двенадцать на тачанке, запряженной почему-то верблюдом, которого я как-то раньше не заметил.

Остроухие снова затрубили в рожки, и из лебеды им ответили, на этот раз уже ближе. Эльфийки одурело погрузились в заросли и исчезли.

Предпоследним из амбара выволокся прикованный к гире Гельминт Лидский. Он передвигался как бурлак с картины Репина, впрягшись в свое отягощение и наклонившись вперед. Довольно быстро, кстати, передвигался. Гельминт огляделся и, не сказав последнего «прости», утонул в лебеде.

Последним же, как и полагается вождю, учителю и штандартенфюреру, амбар покинул Энлиль. Энлиль хромал, пурпурная хламида его была разодрана вдоль, лицо расцарапано и покрыто боевой грязью. Былой решимости у Энлиля на лице не наблюдалось. Он потерянно огляделся в поисках лестницы, ведущей на его дирижабль.

И я мгновенно понял, что надо делать. Я выскочил из лебеды и быстрым шагом направился к Энлилю.

– Ты кто? – спросил Энлиль, когда я приблизился на расстояние удара.

– Франциск, – ответил я.

– Какой еще Франциск? – не понял Энлиль. – Из Повезло?

– Ассизский, – сказал я. – Для друзей просто Асси. Песню слышал? По лесу шагал Франциск, собирал цветочки? «Анаболик Бомберс»?

И легонько ударил Энлиля в солнечное сплетение. Легкий супертолчок, безвредно, но очень больно. Этот гад пинался коленом, почему мне нельзя?

Энлиль Сироткин скрючился и свалился на землю. Я оттащил его подальше – так, на всякий случай, чтобы не сгорел. Потом, при случае, допрошу.

Вернулся к амбару. Помещение было заполнено дымом. В дыму носилось огромное количество мелких красных искр от сгоревшей соломы, воздуха почти не было. Опасно. Опасно вот почему. Отравление дымом и угарным газом наступает не постепенно, а сразу. Вот чувак бегает-прыгает, спасая из огня фарфоровых слоников любимой тети, а вот он валяется на полу, наблюдая, как огонь потихоньку поджаривает ему нижние конечности. Так что надо действовать быстро.

– Коровин? Ты где?

Молчание. Я попробовал задержать дыхание и шагнул во мглу. Но тут же запнулся. Вгляделся. Под ногами в полной бессознательности валялась Ариэлль. Подружки забыли вытащить свою начальницу. Девчонки, что с них возьмешь…

Я наклонился и мощным рывком забросил Косолапову на плечо. Интересно, откуда ее Энлиль знает? В Багдаде, что ли, вместе отдыхали? А вообще-то докатился. Спасаю красоток из горящего амбара. Чего там, всегда приятно спасти девчонку, пусть даже такую дуру. К тому же даже во всей своей броне Ариэлль, Аня Косолапова, весила немного. Спасать одно удовольствие. Может, агентство открыть? «Спасаю красавиц оптом и в розницу»…

Я вытащил воительницу на воздух, бережно сгрузил в лебеду. Подумал, что неплохо бы мне получить орден «За отвагу на пожаре». Но разве дадут?

Пожалел себя, пожалел. Бедный Капитан Никто. Вернулся в амбар.

– Коровин! – крикнул я. – Ты где?

Коровин, зараза, не отозвался. Тогда я попробовал по-другому:

– Доминикус! Кошечка! Ты где, Доминикус?!

– Мама, – раздалось откуда-то сбоку. – Мама.

Я упал на пол и пополз на этот страстный кошачий призыв.

Коровин обнаружился у стены. Побит, растоптан, бессознателен. Верный Доминикус сидел рядом. Он пострадал гораздо больше своего хозяина – в пылу сражения бедолаге отрубили хвост.

Я схватил Коровина за шиворот и поволок к выходу.

– Извини… – хрипел Коровин. – Не удержался… Думал, до конца дотерплю… А когда этих гадов увидел… Сердце не выдержало… Скоты… Сволочи…

Коровин кашлял и брызгал слюной, будто прямо здесь решил лыжи сбросить. Но на свежем воздухе эльф-диссидент очухался.

– Сволочи, – повторил он. – Отребье эльфийское, в пруд бы бросились, скоморохи, и те и другие…

– Вставай, Коровин, – сказал я. – Пора сматываться.

– Куда сматываться?

– Туда, – я указал пальцем в небо.

Коровин с трудом поднялся на ноги. И тут же увидел Энлиля.

– Сдох? – спросил он с разочарованием.

– Без сознания.

– Отлично! Сейчас я поговорю с ним как мужчина с му… с мужчиной…

– У нас нет времени, Коровин. Надо отваливать.

– Куда спешить?

– Я же говорю, туда.

– Пару секунд, небеса подождут. Этот гад чуть не откусил мне нос, такое не прощается…

Пришлось этого тоже ударить в живот. В нужную точку. После чего я взял кентавра-любителя за ногу и принялся спасать его тупую бессмысленную жизнь.

Дирижабль был закреплен тяжелым ржавым якорем, зацепленным за бревно. Лестница бесхозно болталась метрах в двух над землей. Я обвязал Коровина веревкой подмышками, засунул себе за пазуху пострадавшего Доминикуса, обрезал якорную веревку. Дирижабль медленно пошел вверх, я подпрыгнул и схватился за ступеньку.

Летательный аппарат быстро набирал скорость – от огня исходил мощный восходящий воздушный поток. Под ногами пролетел горящий амбар. Коровина тащило по земле, как набитый костями мешок, он подпрыгивал на кочках, совсем не по-каскадерски стукаясь позвонками о сыру землю.

– Черт! – ругнулся я.

Забыл Энлиля! Какая ошибка! Нет, Изумрудный Остров вызывает явное торможение в мозгах.

После очередной кочки Коровин очнулся, быстро понял, что к чему, вскочил и побежал за дирижаблем. Еще немного – и его утащило бы в воздух, но судьба уготовала Коровину другую, горшую участь. Его догнал очнувшийся предводитель эльфов Сироткин. Сироткин прыгнул и вцепился в рубище Коровина.

Коровин снова повалился на землю, и их потащило уже вместе. При этом оба умудрялись покрывать друг друга тонкими оскорблениями, лупиться кулаками и даже больше. Вождь Сироткин вцепился в ухо Коровина и, как хороший бультерьер, попытался отгрызть у своего противника эту важную часть тела.

Никогда не думал, что разногласия в среде эльфов могут дойти до такой крайности. Впрочем, мой опыт общения с эльфами был невелик.

Коровин, однако, был тоже не промах, он быстренько нащупал болевую точку на шее врага, надавил. Сироткин заверещал и отпустил ухо. Но тут же боднул Коровина в нос.

Дирижабль поднимался, Коровина и Энлиля Сироткина оторвало от земли. Коровин что-то кричал, лупил Энлиля по щекам, но Энлиль оказался хитрее. Он выхватил нож. Кривой эльфийский кинжал.

Подумать об убийстве я даже не успел – Энлиль быстро взмахнул своим хлеборезом и обрубил веревку.

Эльфы покатились по полю. Они продолжали драться, но я это видел уже плохо, дирижабль начал резко набирать высоту. Я подумал, что, пожалуй, зря я обрезал якорь.

Но вернуть ничего было уже нельзя – замыкая круг вокруг амбара, по полю двигались фигурки в блестящих черных доспехах. С длинными блестящими пиками наперевес.

Эльфийская Ортодоксальная Лига брала ситуацию под контроль.

Глава 6. Гном а-ля натюрель

– Вот так-то лучше.

Сказал я, открыл окно и выкинул на воздух банку с шерстью. С надеждой, что эта банка упадет на какого-нибудь эльфа-мальчика. Или на эльфа-девочку. Или на скопление эльфов. Отскочит от одного, попадет в другого, шлепнет третьего, чудеса ведь случаются. Особенно здесь.

Банка пошла вниз с пробирающим свистом.

Я уселся в кресло-качалку, положил ногу на ногу и предался заслуженному отдыху.

Идея постричь Доминикуса возникла не случайно.

Во-первых, идея эта была продиктована, прежде всего, гигиеническими соображениями. Доминикус неожиданно оброс густой длинной шерстью серо-синего цвета. В разных местах кошачьего тела эта шерсть свалялась в маленькие войлочные колтуны, если глядеть на Доминикуса издали, создавалось впечатление, что кот покрыт мрачными бородавками. Эстетизма мало, режет глаз.

О многочисленных репьях, щепках и подозрительных комочках я уже не говорю.

Во-вторых, Коровин изрядно избаловал кошака своим либеральным воспитанием. Доминикус обнаглел. По его презрительной физиономии я видел, что он не только меня не уважает, но даже больше – считает себя выше меня на лестнице развития разумных существ. Это проявлялось даже в его поведении – стоило мне устроиться на диване, стоило приступить к анализу окружающей обстановки, как откуда ни возьмись появлялся Доминикус. Он укладывался мне под бок и начинал меня вылеживать. Ворочался, шевелился, хрустя хордой, потягивался, неприятно зевал и дышал в мою сторону. Это ворочанье продолжалось бесконечно – до тех пор, пока я не сползал с дивана и не перебирался на пол.

Через пять дней путешествия у меня начала болеть поясница, а в голову стали приходить чрезвычайные мысли.

Кроме того (если уж опять говорить о гигиене), Доминикус, привыкший жить на вольных просторах, совершенно не умел пользоваться туалетом. И очень скоро весь дирижабль провонял крайне неприятным кошачьим запахом. Бороться с запахом было невозможно ни проветриванием, ни влажной уборкой, я страдал. Доминикусу же это амбре совершенно не мешало. Он бродил по дирижаблю, с упорством барсука метил территорию. И был счастлив.

Последней каплей терпения стало обнаружение отходов кошачьей жизнедеятельности прямо на столе. Это был вызов.

Сначала я просто хотел выкинуть Доминикуса за борт. Дешево и сердито. Но потом гуманизм возобладал, и я решил не прибегать к крайним мерам, а просто произвести воспитательную работу.

Об особенностях воспитания кошек я имел весьма скудные представления. Все авторитеты, которых мне удалось вспомнить, в один голос утверждали, что кошек надо приручать лаской. Но на ласку у меня не было ни времени, ни нервных сил. И я решил прибегнуть к силовому варианту воздействия.

Сначала я хорошенько Доминикуса выпорол. Извлек из плетеного кресла длинную хворостину и отходил кошака по бокам. Это не возымело ощутимого действия. Даже напротив. В час сладкой сиесты коварный кот подкрался ко мне на расстояние удара и расцарапал лицо своими зловещими когтями.

Я едва не лишился глаза.

За это я выпорол Доминикуса вторично, уже с большим усердием, уже с большим пристрастием. И понял, что сломить Доминикуса поркой мне не удастся. Упертая тварь. Пришлось подвергнуть его моральному уничтожению.

Морить голодом Доминикуса было бесполезно, кошак имел значительную устойчивость к голоду, продержаться мог не меньше недели, а то и двух.

Можно было Доминикуса топить. Набрать ведро воды и топить, я слышал про такую методу. Хорошее средство воспитания в котах покладистости и дружелюбия. Но тут большой минус. При топлении Доминикус мог оказать ожесточенное сопротивление, и к расцарапанной морде могли вполне добавиться покусанные руки.

Поэтому я выбрал способ, представлявшийся мне наиболее эффективным. В аптечке, заботливо припасенной богом ветра, хранился пузырек с эфиром. Я щедро смочил им кружевной носовой платок Энлиля, дождался, пока кошак отойдет ко сну, быстро прыгнул и обездвижил негодяя. Доминикус несколько раз зевнул и растянулся на столе. На всякий случай я привязал его веревочками к столовым ножкам, на манер подопытных собак термоядерного академика П [20].

После чего достал из комода бритву, мыло и ножницы. Инструменты наточил как следует, мыло натер мелкой стружкой, нагрел воды, приступил к операции.

Ничего страшного, никакой вивисекции. Я не зверь, вырос в культурной обстановке, во всяком случае, сколько себя помню. Поэтому я не стал отрезать Доминикусу ушей, остатков хвоста или каких других принадлежностей кошачьего обихода.

Я его просто побрил.

Хорошо так побрил, с фантазией.

Наголо.

Почти наголо. Не мог отказать себе в удовольствии, выстриг на большой кошачьей голове слово «Дублон».

– Сим ты, кот персидской, русской, английской и еще какой-то породы Доминикус нарекаешься старинным испанским именем Дублон. В этом имени есть что-то… Что-то неоднозначное. Знаешь, я немного ономастик, в именах разбираюсь.

Я с удовольствием щелкнул Доминикуса по лбу. Затем извлек из аптечки пузырек бриллиантовой зелени и выкрасил надпись в зеленый цвет. Для нагнетания художественности.

Пришлось, конечно, постараться, работа была тонкая, но труды того стоили. Доминикус приобрел вид совершенно обалденный. У меня даже возникла мысль проколоть ему уши, но я не нашел подходящих инструментов и от идеи тотального пирсинга пришлось отказаться.

Голый кот имел вид мертвецкий. Я развязал его, устроился поудобнее в кресле-качалке и стал ждать пробуждения.

Пробудившийся Доминикус был страшен, как проголодавшийся Минотавр. Он завыл и аки тигр прянул на меня – видимо, решив унести меня за собой в могилу. Да.

Хорошо, что я запас для этого случая сковородку.

Очнувшись во второй раз, Доминикус повел себя осмотрительнее. Кидаться на меня он не стал, угрюмо скрылся в рубке и выл там всю ночь, распугивая живущих в трюме летучих мышей. Это была лучшая ночь за все время моего путешествия на дирижабле.

А вообще я летел на дирижабле уже почти неделю. Нет, пять дней. В общем, сколько-то. Двигался в северном направлении, поглядывал вниз, но никого не встречал. Да и просторы под дирижаблем разнообразием не отличались. Болота, болота, болота.

Поиски мои пока зашли в тупик, надо было ждать. Коровин же сказал: жди – и дождешься. Я умел ждать. Я всю жизнь ждал. Ждал и еще подожду немного.

Дым я заметил не сразу. Вообще сначала не заметил. Такая небольшая белая струйка, она поднималась над поломанным лесом и растворялась в воздухе на уровне желтых зубочисток, оставшихся от деревьев. Сначала я подумал, что это небольшие бесхозные облачка, тут таких изрядно водилось. Однажды такое облачко забралось даже в мой дирижабль, правда, долго не продержалось, думаю, не выдержало крепкого кошачьего запаха.

Так вот, сначала я решил, что это облако. Потом понял, что не облако. А еще потом, уже приблизившись, увидел, что это дым. Костер. А вокруг него пять существ.

Это были первые существа, что я видел за последние дни. Один раз я, правда, узрел что-то странное, тоже что-то вроде дирижабля, но, как мне показалось, со щупальцами. От этого дирижабля я отрулил. Причем с большим трудом. А потом этот самый дирижабль меня еще преследовал часа полтора. С неясными намерениями.

Больше никого не видал. Страна Мечты оказалась, на удивление, малолюдной. То болото, то вдруг тундра, то буреломный лес, то вообще непонятно что. Пространство. Пространства тут много, японцам тут понравилось бы. Понастроили бы суши-баров, компьютеров с иероглифами понаставили. Хотя нет, японцев не надо. Так что пусть лучше будет пустота. Пустота – это красиво. Одно плохо – в пустоте тяжело ориентироваться. А с компасом тут проблемы. Стрелка то туда, то сюда, а иногда и вообще вертится, не работает компас, короче. Магнитная аномалия. Приходилось идти по солнцу.

Впрочем, скоро я начал подозревать, что с солнцем тут тоже какие-то нелады. В первый день под дирижаблем проплыла гора в форме кольца. В третий день тоже гора в форме кольца. И в четвертый день та же самая гора.

После четвертого дня я начал подозревать, что болтаюсь по кругу. Отчего это происходило, я понять не мог. Разве что оттого, что земля, проплывавшая подо мной, вращалась против часовой стрелки. Если вообще вращалась.

Увидев кольцевую гору в очередной раз, я решил, что пора приземлиться. И продолжить путешествие пешим порядком. Воздух – слишком ненадежная стихия. Эфир, эфир. К тому же газ в баллонах не вечен, рано или поздно приземлиться все равно придется.

Поэтому я и обрадовался дыму. Хоть какая-то разнообразность.

Я переложил рули, и дирижабль стал медленно опускаться вниз, к костру. Существа заметили меня, но виду не подали. Сидели, курили. Когда до земли осталось метров пять, я бросил запасной якорь, а потом лесенку. Медленно, не торопясь, сполз вниз.

– Привет, гуманоиды! – сказал я.

Они на самом деле были гуманоидами – три здоровенные рыжие обезьяны и две здоровенные пегие обезьяны. И те и другие в длинных кожаных халатах нараспашку. Зондеркоманда 10-А. Рядом с ними барахтался джутовый мешок с какой-то живулькой, наверное, с поросенком. Возможно, даже с пекари. Судя по нетерпеливым мордам, эти типы собирались немножко перекусить – в землю был воткнут вертел с ручкой, из большого бочонка капала яблочная брага, на глиняном блюде лежали крупно, очень крупно нарубленные кабачки.

Пятерка разом повернулась в мою сторону.

– Привет, говорю, – повторил я. – Вы с дядюшкой Дуровым случайно не знакомы? Нет? Так я и думал.

– Чо надо? – довольно грубо спросила пегая обезьяна.

– Дело есть, – ответил я. – Мне надо найти одного человека…

Обезьяны дружно расхохотались.

– Что смешного? – спросил я. – Я бы мог вам дать кресло-качалку…

Я изобразил кресло качалку.

– Ты нас оскорбляешь! – рявкнул пегий. – Оскорбляешь!

Пегий вскочил и шагнул ко мне.

– Ты оскорбляешь воинов! – прорычала другая обезьяна, рыжая. – Ты не можешь ничего дать воину! Воин сам может взять все, что захочет!

Рыжий тоже рыкнул и схватился за паскудного вида дубинку, утыканную ржавыми гвоздями.

– Спокойно, Густав, – сказала другая обезьяна, видимо, старшая. – Ты слишком горяч, дружок! И ты, Витольд, тоже успокойся, рано еще. Сначала жрачка, потом дела, так гласит наше правило.

И улыбнулась. Предъявив мне натруженные желтые клыки. И я подумал, что зря, пожалуй, спустился вниз. Надо было оставаться наверху. Сидеть, рулить. Но с другой стороны, время. Лучше побыстрее закончить с миссией. Вернуться назад, всех перестрелять, повесить на стену «Виндзорский замок» [21], сидеть с чашкой горячего шоколада, смотреть на бирюзу. Хорошо.

Хорошо жить.

– Кресло-качалку предлагаешь? – Главная обезьяна потерла волосатый живот. – Посмотрим. Ты давай, покажи товар лицом.

– Лады, – сказал я. – Сразу видно, что ты деловой…

Я полез в дирижабль. Расставаться с качалкой было жалко, но кто владеет информацией, тот владеет миром. Я привязал к ножке качалки веревку и спустил кресло на землю. После чего спустился сам. Прихватил нож, кстати.

Разумные обезьяны тоже даром времени не теряли, раскидали горящие поленья, приготовили угли и теперь собирались насадить на вертел дичь.

Правда, дичью оказался не поросенок, как я предполагал.

Дичью оказалось создание, похожее на уродливого зеленого человечка ростом сантиметров в восемьдесят. Существо было связано тонкой проволокой, рот его варварски заткнули брюквой. Рядом валялась небольшая курточка из березовой коры.

– Завтрак туриста? – спросил я, указав на пленника. – Тунец in only juice? [22] Белки, жиры, вуглеводи?

– Гном а-ля натюрель, – ответила обезьяна. – С брюквой и чесноком.

Интересно. Оказывается, эти ребята были не только разумны, но еще и с юмором.

– Нашпиговать только надо, – сказал мой собеседник и вытащил из-за пояса шпиговальную шпажку. – Густав, ты сало приготовил?

Обезьяна по имени Густав продемонстрировала длинный шмат сала, с одной стороны покрытого густой шерстью. Уж не знаю, откуда это сало вырезали, может быть, со слона.

– Хорошее сало, – Густав тряхнул салом и подмигнул гному.

При виде шпажки гном забился и заизвивался. Я вполне понимал его чувства – шпажка имела вид вполне антисанитарный, ее вряд ли когда-нибудь мыли. И вряд ли какое-нибудь нормальное существо согласилось бы, чтобы его шпиговали подобной шпажкой.

– Из чего кресло связано? – спросила главная обезьяна.

Гном замычал, стараясь привлечь мое внимание.

– Кресло связано из этой… из лозы, – ответил я. – Со склонов Арарата.

– С каких склонов? – не понял Густав.

– С южных, – ответил я. – Из лучшей лозы. Когда садишься в нее, спина просто поет…

– Поет, говоришь…

Главная обезьяна подошла к качалке, нагло в ней устроилась и принялась качаться. Остальные сгрудились вокруг и одобрительно загукали.

Я взглянул на их пленника. Гном. Я представлял себе гномов более человекообразными. Этот же гном был похож, скорее, на лягушку.

Гном начал усиленно мне моргать.

Все, все хотят жить, даже гномы. А может быть, гномы хотят жить особенно сильно.

– Ну, как? – Я повернулся к обезьянам на качалке.

– Ну, не знаю… – Обезьяний вождь принялся теребить свою бороденку. – Ну, может быть…

– Думай, – сказал я. – Мне лететь надо.

– Куда? – спросил Густав.

– На симпозиум, – ответил я.

И повернулся спиной.

Специально повернулся спиной. Проверить. Проверить, что этим гадам на самом деле надо.

И проверил.

Гном замычал, выпучил глаза и задрыгал ногами. Я прыгнул в сторону. Мимо пролетел Густав с огромной дубиной, дубина врубилась в землю, Густав наткнулся на рукоять и с воплем покатился по земле.

– Так я и знал, – сказал я. – Законы гостеприимства вам чужды. Вы поплатитесь за это самым жестоким образом.

Остальная четверка, оскалившись, устремилась ко мне. Я наклонился и рассек ножом проволоку, стягивающую гнома. Не то чтобы в мои задачи входило спасение редких местных видов, просто не люблю, когда одни разумные лопают других разумных. К тому же враг моего врага – мой друг. Во всяком случае, на какое-то время.

Может, этот гном что-то знает?

Гном а-ля натюрель вытащил изо рта брюкву, подхватил курточку и быстро подбежал ко мне.

– Это гоблины! – крикнул он. – Сейчас они нас убьют!

– Гоблины? – переспросил я.

– Гоблины! Они людоеды!

– Ага, – подтвердил главный гоблин. – С брюквой и чесноком!

– In only juice, – захихикал Густав.

Быстро обучаются, нечего говорить.

– Отдай гнома, – сказал главный. – И кресло. И можешь улетать.

– Ага, – Густав захихикал, – ага-ага…

Гоблинское кольцо сжималось. Густав подобрал свою дубину, остальные вооружились длинными железными кольями.

Берта, Дырокол, где вы?

Биться на равных с этой гоблинской бандой я не мог. Шимпанзе сильнее человека в восемь раз, а эти ребята были гораздо крупнее шимпанзе. И реакция в два раза лучше, чем у меня. Вряд ли мне удалось справиться врукопашную даже с одним. Не говоря о пятерых. Но у меня был нож. Конечно, не супербулат, конечно, обычный, нашел в буфете Энлиля. Боевой нож десантника из супербулата остался лежать в бактериально не выдержанном болоте в нескольких сотнях километров отсюда.

– Беги к лестнице, – велел я гному. – Жди меня наверху. Коктейли можешь делать?

– Не могу! Не побегу! – неожиданно воспротивился гном. – Буду стоять тут!

Гном топнул ногой.

– Как хочешь, – сказал я. – Только под руку мне не попадайся. Сейчас будем этих бобиков шинковать.

Я выставил перед собой нож.

Гоблины захихикали.

– Смешной ножичек, – сказал главный гоблин и кивнул своему соратнику Витольду.

Рыжий гоблин Витольд с железным колом кинулся на меня. Колом он размахивал так мощно, что если бы этим колом угодил мне в голову, то, наверное, снес бы ее с плеч по самые пятки.

Я присел под кол. Железо пролетело над макушкой, а потом я даже и не старался. Просто держал нож. Гоблин пролетел мимо, нож коснулся гоблинской руки.

Гоблин споткнулся и упал. Почти сразу встал. Правую руку он держал в левой, из обрубленной кисти фонтанчиком била кровь. Неплохой ножичек оказался у Энлиля из Вавилона.

– Здорово! – восхитился гном. – Надо было по шее!

Гоблин посмотрел на руку. Остальные засмеялись и насторожились.

– Осторожнее, – сказал главный гоблин. – У него хитрый нож.

Он кивнул другому своему товарищу.

Тот послушно попер на меня. Только не так шустро, как первый, а медленно, с опаской. Я тоже приготовился.

– Сзади! – крикнул гном.

Я упал.

Это снова был Густав. Он запнулся за меня своей дубиной. Я успел взмахнуть ножом. Вверх и направо. Прощай, Густав, ты сам виноват.

Густав ткнулся лицом в землю. Двигавшийся ко мне с колом гоблин Витольд остановился.

– Получи! – воскликнул гном. – Сдохните, людоеды!

Врагов осталось трое. С половиной. Обливавшегося кровью я не считал, не боец.

– Ну, что? – спросил я у главного гоблина. – Продолжим?

Главный гоблин рыкнул. Витольд снова двинул ко мне. Но уверенности в нем поубавилось. Теперь он боялся.

– Ну, давай, Вито, – сказал я ему. – Иди сюда. Из твоего черепа я сделаю подставку для ботинок, ее у меня еще нет. На прошлой неделе мне взгрустнулось, я сжег целую гоблинскую деревню…

– Гоблины в деревнях не живут, – прошептал гном.

– Это без разницы, – продолжал я. – Восемнадцать штук как с куста. И с каждого скальп снял предварительно. Твой, Вито, скальп мне нравится, он хороший.

Витольд задрожал.

– Шкура у вас, гоблинов, ценная. – Я подмигнул Витольду. – Крепкая.

– Не бойся его, прыгай! – науськивал главный гоблин.

– Прыгай, Витольд, прыгай! – продолжал я. – Портфелей из тебя понаделаю, мокасин понашью. Чехлов для наручников.

Витольд сделал очередной нерешительный шаг.

– И ты, Густав, тоже! – велел главный гоблин.

Забавно, однако, подумал я, у них тут что, все Густавы?

Густав-2 тоже повернул ко мне. Гном, стоявший до этого в каком-то оцепенении, сделал резкое движение правой рукой. Возле моего уха свистнуло, Витольд схватился рукой за глаз. Праща. Гном, оказывается, был ловкий пращник.

Надо было развивать успех. Я сделал выпад. Быстро так, движение ножа – и широкий гоблинский нос раздвоился.

Гном снова рассмеялся.

– Теперь, Витольд, у тебя один глаз, зато два носа, – утешил я гоблина. – Симметрия, в природе важна симметрия.

Витольд завыл, принялся вертеть своей железкой.

– Не рекомендую тебе злиться, – посоветовал я. – У тебя ведь один глаз остался? С этим можно жить. Откроешь харчевню, будешь счастлив.

Витольд на секунду задумался, затем бросил свое пыряло и побежал к лесу.

Благоразумием гоблины обделены не были.

Осталось двое.

– Ну что, ребята? – спросил я. – Танцы-манцы?

Густав стал отступать.

– Разумно, – сказал я. – Отходи. У тебя есть где-то полторы минуты, пока я не прирежу твоего шефа. Потом займусь тобой. Так что не теряй времени, беги за Витольдом. Назовете свое заведение «Витольд, Густав и Каннибалы», сокращенно «ВГиК». А может, его шлепнуть?

Это я уже к гному обратился.

– Распороть! – злобно крикнул гном.

– Хорошо! – бешено прошипел предводитель гоблинов. – Можете уходить. Мы вас отпускаем.

– Не все так просто, – улыбнулся я. – Это не вы нас отпускаете, это мы вас отпускаем. Правда?

– Не будем их отпускать! – сказал гном.

– Ладно, – вздохнул я. – Кровопролитие чуждо моей душе, что поделаешь… Но за то, что мы вас отпустим, вы нам… вы нам должны будете.

– Ну? – насупился гоблинский вожак.

– А что у вас есть? – спросил я.

– У нас есть девять золотых орехов.

– Девять золотых орехов? – сказал я задумчиво и посмотрел на гнома.

Гном одобрительно кивнул.

– Ну, ладно, кидайте сюда ваши орехи.

Старший гоблин полез за пазуху, кинул орехи. Я поймал. Гоблин тут же сделал резкое движение рукой. В нагрузку к орехам.

Это было что-то вроде боевого дротика – довольно длинная стальная игла. Она довольно бесцеремонно пролетела у меня над ухом.

– Хватай их! – крикнул неуемный гоблинский начальник.

– Уходим. – Я схватил за шиворот гнома и кинулся к лестнице.

Добежал в пять скачков. Швыранул гнома наверх. Тот зацепился за перекладину лестницы и шустро пополз в дирижабль. Рядом снова просвистела игла. Я не стал оборачиваться, полез. Пять или шесть ступеней, и мне в ногу в полном соответствии с киношными эталонами вцепилась мощная рука гоблина.

Я попытался эту руку стряхнуть, но не тут-то было – Густав оправдывал утверждение о том, что обезьяны сильнее людей. Он начал стягивать меня вниз.

Швырьк. В руку Густава вонзилась очередная игла. Предводитель гоблинов был далеко не Вильгельмом Теллем. Густав отпустил мою ногу и повис на перекладине.

– Режь якорь! – крикнул я гному.

Гном перерубил канат, дирижабль начал подниматься. Оставшийся на земле предводитель гномов подпрыгнул и схватил веревку. Ногами, то бишь нижними лапами, гоблин уцепился за большой камень. А потом поднапружился и стал подтаскивать дирижабль к земле. Именно так. Как спортсмен, силовик, подтаскивает джип, так гоблин подтаскивал дирижабль. Легко. Густав торжествующе зарычал.

Что делать, я не знал, чуток растерялся. И решил для начала забраться на дирижабль, а там действовать по обстановке. Преодолел три ступеньки и вдруг услышал:

– Осторожно!

Я задрал голову и увидел, как в открытый люк дирижабля медленно высовывается холодильник. Холодильник выдвигался и выдвигался. Я уж никак не мог подумать, что такое маленькое существо, как гном, могло справиться с таким большим агрегатом. Но гномы тоже были отмечены силой, холодильник выставился уже до половины. Сначала из него просыпались мороженые лягушки, затем холодильник накренился и посвистел вниз.

Он пролетел мимо меня, пролетел мимо Густава и с неприятным звуком врезался в предводителя гоблинов.

Дирижабль сразу же рванул вверх.

Я быстренько добрался до люка, выглянул.

Из-под покореженного холодильника в разные стороны торчали руки и ноги гоблинского фюрера. Густав еще болтался, держался одной рукой за лестницу и думал, что предпринять. Лезть вверх на одной руке было затруднительно, а падать не очень хотелось. Земля быстро уходила вниз.

– Густав, ты знаешь, что такое гравитация? – спросил я.

– Не-а, – тупо ответил Густав.

– Сейчас узнаешь.

Я подрезал Густаву пальцы, Густав полетел. Жалко. Прибить в один день целых двух Густавов, это уже слишком. Ну, да сам виноват.

– Вот так. – Я спрятал тесак в ножны. – Надо было не в кулинарном искусстве подвизаться, а в искусстве левитации. Почему люди не летают, как птицы? Тебя как зовут, бутерброд?

– Кипчак, – ответил гном. – Кипчак, сын Робера.

– Сын Робера, значит. Скажи, Кипчак, кто тут у вас сейчас главный?

Кипчак принял пристойный вид. Выпрямился, запахнулся в куртку, откашлялся.

– Главный у нас Пендрагон. Пендрагон Справедливый, правая рука самого Великого Персиваля, пусть пребудет он в сердце каждого!

Кипчак прижал правую руку к сердцу.

– Пендрагон… а что ты там говорил о Персивале? Раньше он тут был бугром?

– Персиваль был не бугром! Персиваль был Великим!

Понятно. Один великий, другой бугор. Великий Бугор – неплохой титул. Были же Великие Рулевые, Великие Кормчие, Великие Огородники, Великие Городошники, почему бы, собственно, и нет?

– Давай поподробнее, – предложил я. – Или нет, давай что-нибудь перекусим. После таких приключений всегда хочется есть. И пить.

– Это точно, – ответил гном. – Я давно не ел. А меня ели.

Я собрал на стол что было, гном накинулся на еду с азартом злоупотреблявшего диетами человека. Между жевками рассказывал:

– …А я сбежал. Скучно у них. Работают, работают, работают. А толку никакого. Строят дамбу из глины.

– Дамбу?

– Дамбу, – кивнул Кипчак. – Это от потопа. В скором времени потоп ожидается, и они решили от него дамбой спасаться. И строят, и строят. Сначала кирпичи из глины делают, потом складывают, потом землей засыпают. Получается вроде стены. От воды их защитит. Я им говорю, надо лучше плот большой строить, а они как в эту дамбу уперлись, так ничего не видят. Все бросили, огороды не разводят, свиней не разводят, яблоки не разводят, кушать уже нечего, а они все дамбу строят. До неба уже скоро построят, а им все мало. Я им говорю, пойдемте лучше к Пендрагону, будем там жить. Он поможет, он научит, так это старичье не хочет! Хочет все по старинке. Отец мой как узнал, что я уходить решил, так меня к колодцу привязал. Чтобы я не смел. Кожаным ремнем привязал. И ведро спрятал, чтобы я ремень не мог размочить. Ну, я не дурак, я взял да и слюной размочил. Ремни перегрыз да и ушел. Шел-шел, дошел до потопа. Только там столько воды, что никакая дамба не поможет…

– Кипчак, – попросил я. – А не мог ли бы ты рассказать мне об этом месте подробнее? С начала времен, так сказать. Ты в курсах?

– Конечно, – кивнул Кипчак. – Я могу рассказать, я всегда рассказчиком был. Я всем все рассказываю…

Я устроился на диване, закрыл глаза и стал слу-шать.

Глава 7. Краткий курс истории Страны Мечты в изложении гнома Кипчака, сына Робера

Кипчак глаза закатил и начал:

– И было море от края до края, и не было в этом море ни рыбы, ни зверя, ни суши кусочка, ни вообще ничего, только туман. А потом в небе открылась Дверь, в Дверь высунулась Рука. И в Руке этой была Земля, и бросила Рука Землю в воду…

Тут Кипчак принялся рассказывать нараспев и рассказывал нараспев довольно долго и неинтересно. Миф о создании Планеты Х как две капли воды походил на все остальные мифы: сначала вода, потом земля, потом появляется герой с топором и убивает своего папашу (тут вариации – иногда папаша гробит сыночка) и кидает его в бульон, откуда нарождается другой герой, который убивает первого героя…

После того как окончились все эти обязательные вводные убийства, началась более интересная история.

– …С неба упала огромная белая труба, и из нее вышли люди, и было их тьма…

– А сколько им было лет? – спросил я.

– Людям всегда одинаково лет. Как тебе. Это гномы стареют. Так вот, дальше было так: из трубы вышли люди, и было их тьма. Стали люди чинить трубу, чтобы подняться обратно на небо. И день чинили, и два, и двадцать два. Но был среди них один, по имени Колобков, и он распаял контуры, и труба больше не полетела. Стали люди и другая тварь жить тут. И люди потом разделились по своим разновидностям. Кто стал магом и волшебником, кто рыцарем, кто эльфом, кто еще кем. И разошлись все по земле. Потом с неба упала огромная серая труба, и из нее вышли гномы разных расцветок, и разошлись они по миру и стали жить, разводить свиней и выращивать земляные яблоки. А потом с неба упала огромная черная труба, и из нее вышли упыри, баньши, гоблины, мертвяки, пицяки, механические чудовища, пифоны и другие нехорошие существа. Разбрелись они по земле и стали вредить гномам, людям и друг другу. И с каждым годом их становилось все больше и больше, и не было от них ни дна, ни покрышки. Стонала от них земля, и лились слезы. И появился тогда рыцарь, отмеченный доблестью, квадрицепсами…

Тут я не удержался и хихикнул.

Кипчак взглянул на меня с большой строгостью. Потом продолжил:

– Отмеченный квадрицепсами, то есть особой степенью любви к людям, но в то же время твердой рукой, именем же Персиваль. Много подвигов совершил Персиваль, много чудовищ и змеев пало от руки его, много добра он совершил. Много казны раздал бедным и неимущим, а особенно любил он народ гномов. Делил с гномами и хлеб, и сыр, и последнее платье. И собрал он вокруг себя соратников, и сели они на коней и поскакали в сторону врагов. Били они их жестоко, с применением всей мощи, и скоро количество нечисти значительно сократилось. Персиваль же отпустил своих братьев по домам, дав каждому в держание по домену, и сказал им: будьте добрыми с народом своим. И среди числа соратников Персиваля особенной доблестью отличался один, именем Пендрагон, что означает…

– Повелитель драконов, – перебил я.

– Совершенно верно, – кивнул Кипчак. – Повелитель драконов, да будут счастливы и долги его дни. Он был правой рукой Персиваля, его верным вассалом и оруженосцем…

Кипчак замолчал, стараясь перевести дух. Затем жадно принялся глотать воду из бурдюка.

– Жаль, что я не умею рисовать слова, – вздохнул Кипчак, напившись. – Я бы нарисовал всю историю в буквах. Чтобы каждый мог, когда захочет, взять книгу и прочитать все это в подробностях…

– В подробностях? – удивился я.

– Конечно, в подробностях. Очень много, очень много пропустил я, – снова вздохнул Кипчак. – Много сражений с чудовищами, с ведьмами, с другими вредными элементами я пропустил, если сид захочет, расскажу их после.

– Захочет, – заверил я. – Еще как захочет.

– Я так и знал! – Кипчак вскочил на ноги. – Я так и знал, что найду в лице сида достойного слушателя! Сид ценит старину, дядюшка Абрахам мне всегда говорил, что человек, ценящий старину…

– Давай, продолжай лучше, – сказал я. – Про дядюшку Абрама потом мне расскажешь…

Впрочем, мне было приятно, что Кипчак назвал меня сидом – по-моему, мне это прозвище шло. Красиво звучит. И корни благородные имелись у этого прозвища. Информации же от сына Робера поступило много, но вся она была по большей части бестолковая, видимо.

– Продолжаю лучше, – продолжал Кипчак. – И жил в горах на севере дракон Леопольдус, не помнящий закона, не знающий пощады. И был он зол и свиреп, как тростниковый кот, опустошал деревни, хутора и пажити, и не было от него никакого покоя ни гномам, ни людям, ни твари ползущей, ни птице летящей. И появилась в Стране Мечты прекрасная дева именем Лара, и была она так красива, что птицы, увидев ее лик, забывали о гнездах своих и болтались по миру неприкаянные. Узнал дракон о деве и пошел походом на людей, и захватил Лару в полон. Поселил ее в башне из слоновой кости, высотой почти до неба, кормил же ее одной луковой шелухой. И радость ушла из мира – перестали петь соловьи, вода протухла, а реки встали. В лесах же падали листья, и свет стал тьмой, а время остановилось, и даже песок в песочных часах не пересыпался, а висел ровно посередине. Многие, многие наложили на себя руки, что навсегда отрезало им путь в Валгаллу. Вскочил тогда Персиваль на своего верного коня и взял с собой оруженосца и побратима Пендрагона. И сели они на коней…

– Ты уже говорил, что они садились на коней, – сказал я.

– Ну, да, – согласился Кипчак, – говорил. Но это они в прошлый раз садились, а теперь в этот раз сели. И буду я продолжать. Восемнадцать дней и ночей скакали они по пересеченной местности, пока не приблизились к логову Леопольдуса. Был ночной час, и Персиваль с Пендрагоном устроились на ночлег. Утомленные восемнадцатидневной скачкой уснули они крепким сном. И из пещеры выполз коварный Леопольдус, как змея, он подкрался к воинам и стал распространять вокруг свое ядовитое дыхание с намерением отравить рыцарей, вызвав двусторонний отек легких. И они погибли бы, если бы не конь Персиваля Иггдрасиль – он подал рыцарям знак ржанием. Персиваль вскочил, схватил копье и поразил Леопольдуса в межреберное пространство. Разрушилась башня из слоновой кости, и вышла Лара…

– Пожелтевшая от луковой шелухи…

– И вышла Лара, пожелтевшая… вернее, прекрасная, как всегда, и природа наполнилась радостью. И зажили Персиваль и Лара хорошо в Прекрасном лесу, и все у них было: и еда, и березовый сок в достатке. И жили они. Лара возделывала огород, а Персиваль занимался научной работой и хранил Секрет…

– Какой Секрет? – спросил я.

– Секрет. Его никто не знал, кроме Персиваля. Но тот, кто знает Секрет, может стать Хозяином.

– Кем?

– Тем, Кто Сжимает Поручни.

– Понятно, – сказал я. – Тот, Кто Сжимает Поручни, – это, конечно, круто. Я правильно понимаю? Тот, кто знает Секрет, может стать Тем, Кто Сжимает Поручни?

– Ага, – подтвердил Кипчак.

– Ну а что это? Умение летать, бессмертие, способность проходить через стены?

Кипчак глубокомысленно промолчал. Потом продолжил:

– Так вот, Персиваль узнал Секрет, и могущество его распространилось. Он снова собрал армию и отправился добивать вражеские отряды, еще таившиеся по углам страны. Они, враги, были обречены, потому что Персиваль появлялся неожиданно и сразу везде и разил нечестивцев в самое черное сердце…

– Как появлялся? – спросил я.

– Неожиданно. Его нет, и вот он уже есть. И разит негодяев в самое сердце. Он разил их везде. В болотах, в лесах, в пустыне, в воздухе и на горах. И верный Пендрагон был рядом с ним всегда. И в этой пустыне Персиваль встретил рыцаря, закованного в черную броню, и имя ему было Лорд Винтер. И Лорд Винтер позавидовал славе и доблести Персиваля и одной ночью, чтобы ослабить силы Персиваля, он влил в его ухо ртутную эссенцию. И поскакал он в Урочище Холуи и вступил там в сговор с погаными красными волками, коих не счесть…

– Постой, – перебил я Кипчака. – Красные волки?

– Ну да, красные волки. Их тут полно. Кстати, Пендрагон научился их приручать, но это не главное. Персиваль и Пендрагон утром поднялись и стали чистить броню от налета, как вдруг на них напали сонмы волков, и завязался бой. Ослабленный ртутной эссенцией, Персиваль не смог оказать серьезного сопротивления и пал, Пендрагон же, весь израненный, спасся, но слег в одном из пуэбло гномов залечивать раны…

– Так, значит, Персиваль все-таки мертв? – спросил я.

– Не мертв, – строго поправил Кипчак. – А пал. И имя его высечено…

– Ну да, на алмазных скрижалях, знаю. Но он мертв все-таки?

Кипчак кивнул.

– Но память его живет в сердце каждого. Вот смотри.

Кипчак достал из курточки длинный берестяной футляр. Осторожно открыл крышку и вытряхнул свиток.

Свиток смахивал на карту острова сокровищ, и у меня зародилась надежда, что эта карта Страны Мечты.

– Это твоя родословная? – спросил я.

– Это азбука, – ответил Кипчак. – Можешь посмотреть, сид.

Кипчак протянул мне свиток. Это и впрямь была азбука. Только весьма оригинальная.

А – Арбалет Пендрагона

Б – Благородство

В – Великий Персиваль

Г – Гадские Гоблины

И все в том же духе. Само собой, буква «П» была Персивалем Великим, буква «Л» Ларой Прекрасной, а буква «О» – Оруженосцем Пендрагоном.

– И что, помогает грамоту изучать? – спросил я.

– Помогает. Только я не могу пока читать. Нечего читать. Я как раз шагал во Владиперский Деспотат…

– Куда? – Я подумал, что ослышался.

– Во Владиперский Деспотат.

Так. Страна Мечты продолжала меня удивлять.

– А почему он так называется? Владиперский?

– Это знает лишь сам Пендрагон. А гномы не знают, гномы плохо читают. А во Владиперском Деспотате почти все читают – это называется просвещение. У меня была золотая монета, за эту золотую монету можно было выучиться грамоте. Только эти скоты ее отобрали. Тот, который Густав, он ее проглотил. Надо было его распороть…

– Зачем проглотил? – не понял я.

– Золото убивает микробов.

Я осторожно свернул азбуку и отдал ее Кипчаку. Гном спрятал свое последнее сокровище и продолжил повесть:

– Лорд Винтер думал, что погибли оба, и решил воспользоваться этим. Он сходил в баню и после бани отправился к Ларе. И сказал ей: давай будем жить вместе. Ты будешь возделывать огород, а я буду работать – хранить Секрет за столом под цветущим персиковым деревом. Потому что на самом деле ему нужна была совсем не Лара, ему нужен был Секрет. Но Лара не послушала его. Она прыгнула в море-океан…

– Так море есть?

– Есть. Было. Есть, наверное. Лара прыгнула в море, и никто ее больше не видел.

– А Секрет? – спросил я. – Он что, исчез совсем?

– На самом деле Секрет не исчез. Перед тем как пасть, Персиваль передал Секрет Пендрагону. И теперь он носитель Секрета. Но я хочу закончить. Лара прыгнула в море, а Лорд Винтер объявил себя наследником Персиваля, Персивалем Вторым. И правил. До тех пор, пока не оправился от ран Пендрагон. Он появился неожиданно, на боевом коне. И ринулся в атаку. И Лорд Винтер был повержен. И прах его заделали в пушку и выстрелили в сторону Северных пределов.

Кипчак вытер лоб.

– Но дух Лорда Винтера не мог успокоиться, и, перед тем как низринуться в тартар, он проник к Мировой Пробке…

– К чему проник? – переспросил я.

– К Мировой Пробке. Земля плавает на хлябях земных, а тоннель между хлябями и Землей затыкается Мировой Пробкой.

– Понятно, – кивнул я. – Мировая Пробка, ну конечно же…

– Так вот, дух Лорда Винтера проник к Мировой Пробке и разверз хляби подземные. И пошла вода, и то, что было сушей, стало болотом, и то, что было жирными полями, стало худыми кочками, и песок затянулся илом…

Забавно. Видимо, не склонный к красноречию, Кипчак, сворачивая на разные великости и вообще на историю, становился речист, как зеленый Цицерон.

– И песок затянулся илом, и в этом иле мирно сосуществовали…

– Дальше понятно, – остановил я Кипчака. – Суммируя сказанное. Сейчас тут правит Пендрагон, наследник Персиваля?

– Так.

– Пендрагон не менее велик?

– Достоин стоять по правую руку.

– И знает Секрет?

– Ему ведомо неведомое. Он принес в мир Порядок и Свободу, что так блестяще сочетается в государстве нового типа – Владиперском Деспотате!

Это было хорошо. Не Порядок и Свобода хорошо, а хорошо, что можно найти этого Пендрагона. Поскольку даже если это легендарный Персиваль и в самом деле отбросил кони, Секрет перемещения между реальностями не утерян. Его знает этот самый Пендрагон.

Остается убедиться, что этот Персиваль действительно затрупачился, затем выжать Секрет из Повелителя Драконов и сваливать обратно. К этим чудлоидам Дрюпину и Сирени, я по ним даже соскучился. Сваливать на базу, к Ван Холлу. А потом и от Ван Холла сваливать. Жаль все-таки, что пропал Сим с библиотекой изобретений, с наличностью после возвращения могут возникнуть проблемы…

Я отпил травяного чая, мерзкого на вкус, поглядел на Кипчака. Кипчак пришел от собственных рассказов в возвышенное состояние и смотрел на меня с каким-то огнем в глазах.

– Ты спас меня от лютой смерти, – неожиданно сказал он. – И поэтому теперь я могу пойти к тебе в услужение. Ибо, как завещал Великий Персиваль, только спасенный от лютой смерти может стать оруженосцем, или постельничим, или кравчим, или ключником, или даже стременным. Это великая честь, оказываемая лишь избранным. Поэтому прошу тебя, смею тебе предложить свои услуги в качестве…

Кипчак засмущался.

Я подумал, что такой шустрый паренек в помощниках мне не помешает. Не труслив, расторопен, хорошо знаком с местными порядками. К знаниям тянется опять же. Не помешает. Даже может быть полезен.

– Что ж, – сказал я, – изволь. Я, несмотря на то что у меня пока нет коня, назначаю тебя стременным! С этого дня ты можешь считать себя моим стременным.

Кипчак с достоинством кивнул.

– Какие там обязанности у стременного?

– Стременной бежит в бой по правую сторону боевого коня. Стременной разит пикой, выкалывает врагу глаза и разрывает трахею…

Я прикинул на глаз вертикальную размерность Кипчака. Размерность внушительностью не отличалась. Даже при случае быстрого неконтролируемого роста вряд ли такой малыш был в состоянии дотянуться до стремени. Разве что в прыжке. О разрывании трахеи уж и не говорю…

– Послушай, Кипчак, – спросил я. – А вот эти вот ребята… Витольд, Густав, вся эта компания, они вообще кто? Ну, в смысле видовой принадлежности? Ты говорил гоблины?

– Гоблины, – презрительно сказал Кипчак. – Дикие…

– Дикие

– Дикие гоблины, – гном сделал комбинацию из нескольких, хитроумно переплетенных пальцев. – Редкостная…

Гном произнес слово, которое я не знал, но, судя по отвращению, нарисовавшемуся на его личике, это было что-то действительно отвратительное.

– А что, есть гоблины не дикие? – спросил я.

– Есть, – Кипчак накинулся на печенье, – а есть дикие гоблины. Которые не служат Пендрагону, ученику Великого Персиваля! Которые живут как псы по лесам! Но ничего, скоро Пендрагон их всех приведет к порядку!

И Кипчак погрозил кулаком куда-то в стратосферу. Затем принялся смотреть в окно, в иллюминатор.

Так мы и летели. И дни были тихи и обычны, и не было им числа, штук пять, наверное, прошло, не меньше. А может, больше.

Летели, а потом – бац! – встретили Коровина. Но я уже даже не удивился.

Глава 8. «Жирный Вторнек»

– Дрессированный гепард! Чудо природы! Почтеннейшая публика, спешу показать вам дрессированного гепарда, единственного во всех четырех пределах!

Объявил Коровин.

Коровина мы встретили совершенно случайно, хотя Кипчак, к примеру, считал, что случайность – это младшая сестра судьбы.

– Случайностей не бывает, сид, – говорил маленький и мудрый Кипчак. – На глиняном горшке судьбы было написано, что я стану великим воином. А я пока великим воином не стал. И когда гоблины собирались уже меня совсем съесть, судьба послала мне сида. Сид явился и спас меня, для того, чтобы я стал великим воином. У меня и имя подходящее. Кипчак – это значит растаптывающий врага в пыль. Это имя дал мне отец во время мартовских…

А что? Неплохое имя. Кипчак. Такое боевое. Растаптывающий врагов в пыль. Кипчак лучше, чем Кокованя. Это имя дал ему отец. А мне не дал…

Ненавижу.

Где этот чертов Персиваль, у меня к нему вопросы по прейскуранту!

Мы летели. Под нами тянулась однообразная болотная равнина, Кипчак лежал на полу и смотрел вниз, часами лежал. Я поднимался по узенькой лестнице наверх, на внешнюю, близкую к звездам поверхность дирижабля, и там наблюдал за небом. Летели мы в этот раз правильно, по прямой. Поскольку оказалось, что Кипчак, как птица, обладает внутренним компасом и может определять дорогу безо всяких инструментов – ни буссоли, ни астролябии, ничего не нужно.

Путешествие наше протекало без приключений. Привязался было снова какой-то полосатый баллон, но долго не продержался, скис. На третий день Кипчак, с утра валявшийся на полу и глядевший вниз, позвал меня к окошку.

– Гляди, сид, – он указал пальцем.

Под нами был остров между болотами. К острову сходилось сразу несколько гатей, одна даже широкая. Поперек суши, похожий на дохлого крокодила, протягивался барак. Из барака торчали милые английские глиняные трубы, трубы дымили.

– Что за тоска? – спросил я.

– Это «Жирный Вторнек», – ответил Кипчак. – Единственная оставшаяся таверна, я про нее только слышал, но никогда не видел. Там делают мороженое! Сид пробовал мороженое?

– Пару раз.

– И какое оно?

– Горло потом болит.

– Приземлимся?

– На орех нам что-нибудь дадут?

– Много, – ответил Кипчак в духе арабских сказок.

– Тогда штурвал от себя. Пополним запасы провизии. Перекусим.

Над «Жирным Вторнеком» пришлось поманеврировать, роза ветров была чудная, и дирижабль довольно долго носился по эфиру, прежде чем нам удалось ступить на землю. Где-то в километре от этой столовки. Я привязал дирижабль к дереву, с помощью лебедки подтянул его пониже, чтобы не маячил.

– Есть теория, – сказал я Кипчаку, – что Вселенная существует в капле воды. Как ты к этому относишься?

Кипчак не ответил. Живот его урчал, глаза пылали вечным голодом. Пахло жареной картошкой.

Мы запаслись своей посудой и приблизились к таверне.

Дверь смущала. Ни вывески, ни вообще какой-то информации. Засаленная дверь, даже ручки нет. Вряд ли у работников «Жирного Вторнека» имелись санитарные книжки, но альтернативы не было. Я пнул дверь, и мы вошли.

Таверна оказалась приличней, чем мне представлялось. Беленые стены. Столы из толстых досок, на полу песок и опилки, даже кадка с фикусом, нижние его листья, правда, обкусаны. Пахло жареным и соленым.

Посетителей немного, публика довольно однообразная, в основном гномы. К моему удивлению, разных расцветок. Больше всего зеленых, как Кипчак. Но попадались синие, желтые и даже фиолетовые.

Кроме гномов, за столами скучала пара квелых гоблинов. И вроде бы все.

Из гуманоидов никого, не сезон, откочевали вслед за килькой.

Хозяина видно не было.

– Тут самообслуживание, – объяснил Кипчак. – Видишь краны? В кранах лимонад, брага, квас, шербет, рыбный соус, клюквенный морс, всего двадцать названий. А вон в том, наверное, мороженое. Наливаешь сам…

– А если не заплатишь?

– Заплатишь, – заверил Кипчак. – Тут хитро все придумано. Приходишь, кушаешь, вон видишь, бочки стоят? В них еда. Капуста с клюквой, анчоусы, морепродукты, огурцы разные, большие и маленькие, грибная икра. А вон блинная машина.

Кипчак сладостно вздохнул и указал пальцем в конец барной стойки.

Агрегат был похож на… не знаю, на чего, я раньше блинных машин не видел. Несколько сковородок, печка, баки для теста, форсунки. Для того чтобы привести машину в движение, надо было кинуть в печку полено, они лежали рядом. Машина начинала пыхтеть, стрелять искрами, вращаться. На выходе получались похожие на короткие прямоугольные полотенца блины. Их можно было поливать медом, рубленой брусникой с сахаром и другими вкусностями.

– Ты про оплату банкета недоговорил, – напомнил я. – Какую валюту ребята принимают? Чем платить?

– Чем угодно. Говорят, что плата изымается сама. Берешь мороженое, а когда выходишь, обнаруживаешь, что с курточки пуговицы исчезли. Но прежде всего деньги исчезают. Все по-честному, и крыс нет…

Кипчак понюхал воздух.

– Говорят, что эту блинную машину поставил сам Механик, – с трепетом добавил он.

– Кто?

– Механик. Тут был раньше такой, еще во времена самого Персиваля. Он мог доставать разные механические предметы, вот и эту машину достал. Я слышал, раньше сюда за неделю записывались и музыка была. Тут играл один гном, он был черным! Представь, сид! Черный гном!

– Интересно было бы послушать.

– Он играл на губе, – добавил Кипчак, и послушать супергнома мне сразу расхотелось, не люблю виртуозов оригинального жанра.

– Тебе мороженого? – спросил я.

Кипчак радостно кивнул.

Нашему появлению никто не удивился, атмосфера в «Жирном Вторнеке» стояла мирная, как в какой-нибудь голландской пивной. Гномы не спеша ели капусту, блины, пили брагу. Одежда на них была достойная и добротная, в такой одежде можно прожить сто лет, забавляя себя периодически игрой на лире и разглядывая в телескоп Альфу Центавра. Берестяная курточка Кипчака выглядела просто подзаборно, но сам Кипчак надулся важностью и поглядывал на своих соплеменников свысока. Я догадался, что это из-за своего статуса оруженосца.

Кипчак обогнал меня и прибыл к стойке первым. Стойка была невысокой, как раз для гномов, но из-за своего щуплого роста Кипчак до края не дотягивался. Он понюхал воздух и безошибочно нашел кран с мороженым. Подставил миску и набрал себе целую горку чуть желтоватой холодной массы с подозрительными зелеными точками.

Я предпочел более классическую еду. Подбросил полено в печку и испек шесть больших квадратных блинов. Измазал их маслом, полил медом. От рыбного соуса воздержался, рыбный соус на большого любителя.

Мы заняли столик в закуте между блинмашиной и стеной. И приступили. Блины оказались ничего, слегка резиновые, но все равно ничего. Давно не ел приличного, это было хорошо.

Кипчак же вообще пребывал в безостановочном восторге. Он разрушал гору из мороженого с напором комбайна, такому азарту стоило позавидовать. Съев три блина, я набрал себе кваса. Квас был с пузыречками, я уже ополовинил кружку, как дверь таверны открылась и появился Коровин.

Я его не сразу признал. Поскольку рубище его еще более истрепалось – от рубашки в уютный горошек осталась лишь едва заметная бахрома, а котел и вовсе пропал. Голова Коровина покрылась злым молодым ворсом черноватого цвета. Шрамы были уже не такими красными, зато грязи на лице прибавилось. Килограмма полтора. Коровин голодно оглядел окрестности и сказал:

– Уважаемая публика! Имею честь представить вам дрессированного гепарда!

Докатился. Выступает с номерами перед гномами. С другой стороны, с шапкой не идет, культивирует остатки эльфийского достоинства.

– Гепард, – охрипшим от мороженого голосом просипел Кипчак. – Они же все вымерли, их сожрал Леопольдус… Давай посмотрим?

– Ну, давай.

Я укрылся в тень – не хотелось демаскироваться раньше времени. Впрочем, гепарда я нигде пока не видел, может быть, это был микрогепард: я слыхал, одна из факторий Ван Холла таких делала. Микрогепарды, микробегемоты, микрорыбки, другое микроскопическое животноводство. Вполне может быть, Коровин раздобыл одного такого.

– Всего за несколько солидов… – продолжал Коровин. – Чудо природы…

Гномы насторожились, а гоблины заржали.

– Можно за порцию блинов, – взывал Коровин. – За порцию блинов миру будет явлен последний гепард! Его мама была любимой гепардихой самого Персиваля, жила в его замке в Светлозерье!

– Хорошо, – согласился один из гномов. – Давай за блины.

Коровин торжественно отвернулся и завыл, создавая музыкальное сопровождение. Он выл и трясся целую минуту, но гепард так и не появился.

– Что случилось? – разочарованно спросил гном.

– Не хочет работать, – ответил Коровин. – Гепард – чрезвычайно капризное животное, не дашь кусочек – не будет прыгать!

Гномы захихикали.

– Нет у тебя никакого гепарда! – сказал гном. – Все гепарды вымерли, я точно знаю. Дуришь нас, брек эльфийский!

– Сейчас он выйдет! – заверил Коровин. – Стоит мне съесть блинов, как я смогу его привести к порядку! Гепарды – такие привереды.

– Нет у тебя гепарда, мы видим, – добавил второй гном. – А если хочешь есть, то мы тебя накормим.

– Но ты должен сплясать!

– Я готов! – не раздумывая сказал Коровин.

Как может быть глубока пропасть нравственного падения эльфа, подумал я. Что не сделаешь ради миски чечевичной похлебки?

– Спляши!

– Вальс, румбу, танго…

– Качучу, – перебил гном. – Хочу качучу.

Дежа вю. Дежа вю, от правого до левого уха. Я думал, что Коровин смутится, но он не смутился. Роковым движением андалузской красавицы Коровин выхватил из-под своего рубища бубен.

Молодец. Ни в чем не тонет.

– А где же гепард? – разочарованно прохрипел Кипчак.

– Привыкай к высокому искусству, – сказал я. – Гепарда я тебе потом покажу, он похож на Доминикуса. Только большой.

– Гепард – это большая кошка? – разочарованно спросил Кипчак.

– Большая, – кивнул я. – И бегает быстро, только ноги в воздухе мелькают. Смотри давай, сейчас начнется мортальная хореография.

Я не ошибся. Коровин треснул бубном по голени. По колену, по локтю. Затем принялся выделывать замысловатые па, сопровождающиеся странными ужимками и телодвижениями. Не думаю, что это была настоящая качуча, но страсть в этом танце определенно присутствовала. К тому же Коровин разошелся. Подпрыгивал, потрясал бубном и даже кричал: «Эх, яблочко, куда катишься, в гэпэу попадешь – не воротишься».

Гномам нравилось.

– Что такое гэпэу? – шепотом спросил Кипчак.

– Ну, что-то вроде… деревни гоблинов.

– Ясно.

– Но это не заслуживает порции блинов, – сказал гном. – Это не качуча.

Коровин вытер лоб.

– А что же заслуживает порции блинов? – спросил он.

– А брейк сдолбать сможешь? – поинтересовался другой гном.

– Брейк? – устало спросил Коровин. – Могу…

Коровин начал дергаться как робот, хотя было видно, что он уже устал. Недоедание и недосыпание сделали свое черное дело. Гномы засмеялись.

– Фуфло гонишь, брек, – сказал гном.

– У меня дочка лучше танцует, – вздохнул другой гном. – За такие танцы хвост от селедки. Да только тут их не подают.

Публика снова засмеялась. Кипчак тоже хихикнул.

– На руках ходить можешь? – спросил один из гоблинов.

– На руках? – затравленно спросил Коровин. – Могу…

Коровин встал возле стены, привалившись к ней спиной. И стал потихоньку перемещаться вдоль.

– Оторвись от бревен! – велел гоблин. – Так несчитово будет!

Коровин попытался оторваться от бревен и упал.

Все снова засмеялись. Коровин с трудом поднялся на ноги.

– Получи, – сказал гоблин. – Заработал…

И гоблин швырнул Коровину остатки соленого осьминога.

– Что это? – уныло спросил Коровин.

– Осьминог, – пояснил гоблин. – Источник йода и гемоглобина.

– Эти осьминоги – такая дрянь, – шепнул мне в ухо Кипчак. – Что соленые, что сушеные. Маринованных можно иногда еще…

– Сам ешь своего осьминога, – тихо сказал Коровин гоблину. – Я хотел блины…

– Хотел блинов, а заработал только на осьминога, – засмеялся гном.

Посетители засмеялись и поцеловались кружками.

– Отвсюду гоним, – сказал Коровин. – Один сквозь строй…

Неожиданно Коровин быстро шагнул к столу, отобрал у гоблина кружку с квасом и стал жадно пить. Напившись, икнул и треснул гоблина кружкой по голове. Кружка раскололась, а гоблин скатился на пол.

Гномы напряглись.

– Драки в «Жирном Вторнеке» запрещены, – несмело напомнил гном – любитель брейка. – Накладывается чесоточное проклятие…

– У меня к чесотке иммунитет, – ответил Коровин.

Короче, началась драка, в ходе которой численное преимущество одержало верх над голодной яростью. Коровина побили и вышвырнули на улицу. Я доел блины, Кипчак дожал мороженое, и мы удалились.

Дверь скрипнула, из правого кармана тут же исчез золотой орех. И никакой тебе сдачи.

– А если бы я голый захотел войти? – спросил я.

– Не получилось бы, – прохрипел Кипчак. – Могут войти только те, у кого есть чем платить. Гляди, сид, дрессировщик. Сидит. Может, у него все-таки есть гепард? Или он знает, где его можно найти? Спросим?

– Спросим.

Мы направились к Коровину, благо, он находился неподалеку. Торчал себе на камне, поедал себе блины, поедал себе оладьи. Вот что значит ловкость рук, позавидовал я. Морда, правда, у Коровина была немного попорчена, но это ему только на пользу шло. К тому же бывшему эльфу явно не привыкать.

– Вот это да! – восхитился Коровин, завидев меня. – А я уж думал, не увидимся больше! Гора с горой, полкан с полканом, прах к праху, как говорится… А это кто рядом с тобой?

– Это Кипчак, сын Робера, мой оруженосец. Юный, но уже абсолютно беспощадный. Из знатного рода, между прочим, происходит.

– Привет, Кипчак, сын Робера, – сказал Коровин. – Меня зовут Коровин. Эльф.

Кипчак блеснул глазами.

– Когда пал великий Персиваль, эльф Коровин помог Пендрагону, он дал ему Карту Мира и указал дорогу! – восторженно произнес Кипчак.

– Было дело, – кивнул Коровин. – Немного не так, но было. Потом расскажу, при случае. За чашкой какавы. Память моя отягощена, не все, к беде, удерживает. Так что ты меня, Кипчак, сын Робера, пока не расспрашивай.

– Слушаюсь! – одеревенело от счастья сказал Кипчак.

– Из пращи-то метко пуляешь?

И Коровин демократично протянул гному руку.

– Метко. – Кипчак благоговейно принял рукопожатие.

– А ты? – Коровин повернулся ко мне. – Не вспомнил?

– Что не вспомнил?

– Кто ты, что ты?

– Нет, – грустно ответил я. – Ничего не вспомнил. Кроме того, что должен встретиться с Персивалем. Сам понимаешь, питание скудное, фосфора не хватает, мозги совсем плохо работают…

Коровин по-братски протянул мне недоеденную оладью.

– Из рыбьей муки? – спросил я.

– Из обычной.

Я передал оладью Кипчаку, тот не стал ее есть, спрятал в берестяной карман. Засушит до каменного состояния, сделает талисман.

– Хорошие у них тут блины. – Коровин прожевал последний. – Только джаза не хватает. Пойдемте к дирижаблю, а? Или вы его уже в карты проиграли?

Мы возвращались к дирижаблю, Коровин молчал. Я попросил его рассказать, что с ним произошло, но Коровин отмахнулся – сказал, что как-нибудь потом, сейчас его слишком переполняет счастье от встречи. И сразу спросил про Доминикуса:

– Как там моя кошечка? Иду, а сердце кровью так и обливается. Как, думаю, без меня мой верный Доминикус будет… Кстати, как он без меня?

Я представил постриженного Доминикуса и еще представил, что вряд ли Коровин порадуется такой перемене в своем любимце.

– Сейчас он в добром здравии, – ответствовал я. – А давеча приболел немного…

– Чем?!! – испугался Коровин. – Чем приболел? Скажи мне всю правду, как бы она ни была горька!

– Э… ну… короче, приболел он кошачьей чумкой. Шерсти много выпало. Но ничего, сейчас уже все в порядке. Кипчак не отходил от него три дня, отпаивал настоем из корня имбиря. И он воскрес. Все лежал труп трупом, потом как вскочит…

– Слава богу! Слава богу, что он жив. А у меня все сердце изболелось…

– Это понятно, – кивнул я.

– Ну так вот, дальше о моих приключениях. Брел я тут недавно по полю. Вдруг слышу свист. Ну, я подумал, что это гадские эльфы со мной решились посчитаться. Собрался уже биться до последней капли, а потом гляжу – а это дракон.

– Дракон?! – удивился Кипчак. – Разве Леопольдус не был последним?

– Кто? – удивился Коровин.

– Леопольдус. Дракон, которого сразили Персиваль и Пендрагон.

– А, Ле… Леопольд… дус. Ну, да, он был последним. Но с тех пор еще несколько завелось. Мыслительные процессы на месте не стоят, народ придумывает драконов, народу драконы нравятся. Так вот, я видел дракона.

– И что тут такого? – спросил я. – Я недавно видел гоблинов. Пираний видел, говорящего кота. Еще странное что-то летает, будто с щупальцами. И что теперь?

Кипчак даже забежал вперед.

– Как это что?!! – Кипчак пробился сквозь хрип. – Как это что? По легенде, Леопольдус был последним драконом! А Персиваль был последним Великим Воином! И когда появится новый дракон, появится и новый рыцарь, чтобы этого дракона остановить. Появится новый Великий Воин! Он уже появился!

Как, однако! Великий Воин…

– Дракон был такой большой… – Коровин посмотрел в небо. – Очень большой…

– Давно ему пора появиться! – рассуждал Кипчак. – Доблестный Пендрагон задыхается без правой руки! И вот теперь ему станет послабление… А может…

Кипчак остановился.

– А может, это дух самого Персиваля возродился в новом бойце!

Кипчак даже захлебнулся.

– Очень может быть, – сказал Коровин. – Но давайте поспешим к вашей лохани. А то мало ли что может случиться…

– Это точно, – сказал я, и мы ускорили ход.

Дирижабль скучал на своем месте. Мы забрались внутрь, Коровин бросился в объятия своего воспитанника, произошла трогательная сцена воссоединения двух любящих сердец.

– Почему Дублон? – вопрошал Коровин через минуту, тыкая пальцем в голову Доминикуса. – При чем тут Дублон?

– Это древняя гномская магия, – врал я. – А Дублон – это имя гномского бога, отгоняющего болезни. Вообще-то его надо было, конечно, татуировать на коже, но Кипчак сказал, что можно и выстричь.

– Да… – ответил Кипчак.

– Едва мы выстригли это имя на голове у кота, как кот мигом поправился.

– Ты жив! – Коровин гладил своего питомца. – Ты жив, бродяжка, это главное…

Я поднял якорь, и мы продолжили свое воздушное путешествие. Всю вторую половину дня Коровин храпел на кушетке Энлиля Сироткина, а Доминикус бдительно охранял его сон.

Мы с Кипчаком бодрствовали тож. По очереди управляли дирижаблем, отдыхали. Я пытался высчитать, сколько дней уже здесь нахожусь, но получалось плохо, с погрешностью в три дня. Или в четыре. Кипчак сказал, что со временем тут нелады случаются. Особенно во время ураганов. Я спросил, в чем это выражается. Кипчак ответил так:

– Дни пропадают.

Объяснить, что это значит, Кипчак не мог. А пропадание дней меня не порадовало. Если время здесь на самом деле так непредсказуемо, то с момента моего сброса могло пройти сколько угодно дней.

Проснулся Коровин. И сразу принялся ревизовать дирижабль. Ходил туда-сюда, разглядывал, бормотал под нос.

– Дирижабль-дирижаблик… комфортабелен-с и прост в управлении… Кабина-кабиночка-альбиночка… Кожаное кресло, какие мы тонкие… Справа от кресла кран подкачки… Два штурвала рулей направления, штурвал набора высоты, ручка управления парусами…

– Тут еще паруса есть? – Про паруса я не знал.

– А как же! Этот придурок Энлиль мог управлять ветром, – пояснил Коровин. – Ветер дует, паруса раздуваются, аэростат плывет. Экономия. И вообще…

– Ты, насколько я понимаю, ветром управлять не умеешь? – спросил я.

– Почему же не умею? Умею. Это довольно легко…

Я испугался. Вспомнил про град размером с полмандарина и испугался.

– Да зачем нам ветер? – сказал я. – И так как-ниубдь… Перекатом…

– Смотри. – Коровин бережно перематывал Доминикусу обрубок хвоста. – А то я могу попробовать… Раз – и полетели.

– Как-нибудь потом, – сказал я. – Когда газ кончится. Тогда ты и выйдешь. Весь в белоснежном…

– Выйду, куда мне деваться, – сказал Коровин. – Больше всего мне здесь буфет нравится.

Буфет и в самом деле был ничего. Небольшой, плетеный из соломки. Колониальный, как сказал почему-то Коровин, хотя я, лично, ничего в этом буфете колониального не находил. Содержимое же буфета было на уровне – в нем водилось превкусное овсяное печенье с изюмом и крупной шоколадной крошкой, большой горшок с белым липовым медом и много маленьких горшочков с вареньем разных, по большей части изысканных, сортов. Бруснично-яблочный конфитюр, варенье из зеленого винограда с ядрами грецких орехов, протертая, но не вареная малина, арбузы в кисло-сладком соусе. Наесться толком нельзя, но душу радует. Особенно душу Кипчака.

– Хорошо быть эльфом, – сказал я.

– Иногда. – Коровин намазал липового меда на печенье, сжевал. – Иногда хорошо… Кстати, тут должен быть холодильник…

– Там, – указал я. – На носу. Было вообще-то два, один выкинули.

– Зачем?

Я не ответил.

Коровин принялся искать холодильник. Холодильник обнаружился за гобеленом, изображающим гонки на кроватях. Вообще, холодильники меня, конечно, еще тогда удручили, в самом начале. Я ожидал обнаружить в них колу, или холодный сок, или редиску, по редиске я очень и очень скучал. Но ничего из нормальной человеческой еды там не было. Там вообще ничего съедобного не было.

Уцелевший холодильник был забит морожеными лягушками.

– Однако… – удивился Коровин. – Лягушки…

– Интересно, – спросил я, – что с ними этот твой Энлиль делал? Неужели жрал?

– Это для заклинаний, – заверил Коровин. – Некоторые заклинания можно произвести только с помощью лягушачьей слизи, икры, ну, других ингредиентов… Но можно использовать и иначе. Есть, кстати, тоже…

Коровин достал лягушку, повертел так и сяк и приложил к поврежденному лбу. Зажмурился от удовольствия.

– Полегчало? – спросил я.

– Весьма. Хочешь, тебе одну достану?

– Меня не били.

– Били не били, при чем здесь это? Попробуй, это приятно!

Мне совершенно не хотелось прикладывать к себе лягушек.

– Кстати, мы правильно летим? – спросил Коровин и постучал лягушкой себя по голове. – Надо лететь на север.

– Что на севере?

– Раньше были леса, теперь там Деспотат. Я вот подумал еще: кто лучше деспота знает об этом Персивале?

– Они сражались как братья, – сказал Кипчак.

– Вот и я о чем. Если деспота немного потрясти, он все о своем брате расскажет, верное дело. Правда, у него кобольды…

– Кобольды? – спросил я. – Тут что, и кобольды есть?

– А как же.

– И на кого похожи кобольды? На огнедышащих коней с крыльями?

– Не совсем… Понимаешь, этот самый идиот…

Коровин болезненно поморщился и приложил лягушку к уху.

– Осторожнее, – сказал сбоку Кипчак. – Это ведь не обычная лягушка, это йолтымс. Из нее яд выжимают для охоты. Осторожнее, лицо может покрыться бородавками.

Коровин вздрогнул. Лягушка неожиданно вырвалась из пальцев, квакнула и выскочила в окно.

– Оттаяла… – тупо сказал Коровин. – Кто бы знал…

– А вдруг это была царевна-лягушка? – предположил я.

– У Энлиля полхолодильника таких царевен. К тому же лягушка на девяносто процентов состоит из воды. Она упадет и отскочит, я уж этих летающих жаб знаю… Так вот этот самый Пендрагон…

Кипчак подсел поближе, не желая упустить ни одного слова.

– Так вот, этот самый Пендрагон, я так думаю, хочет подмять под себя всю эту местность. Страну Мечты.

– Зачем? – спросил я. – Какой ему от нее прок?

– Прок хороший, – вздохнул Коровин. – Помнишь, я говорил тебе о том, что на рудниках полгода корячился?

Коровин продемонстрировал следы от кандалов на запястьях.

– Я еще сказал тогда, что золота мало.

– А на самом деле его много?

– На самом деле золота действительно мало. А платины много. И не в руде, а самородной. Очень много. И даже шахты штробить не надо, прямо с поверхности добывают. Добывают, в мешки складируют, а потом везут на север. В Деспотат.

– Во Владиперский?

– Угу.

– Зачем этому Пендрагону столько платины? – спросил я.

– Чего же тут непонятного? У него есть план. Понимаешь, тот Персиваль, ну, который тут все наладил вроде как, а потом погиб, так вот, он… опять же по слухам… мог свободно перемещаться. Туда-сюда, так сказать…

– Персиваль передал Секрет Пендрагону, – вставил Кипчак.

– Да ничего он не передал, – резко сказал Коровин. – Не передал. Если бы передал, тут такое бы началось! Он не передал. И Пендрагон ничего не узнал. Но хочет узнать. Но пока не может… И поэтому пока он просто запасает платину. Этот Пендрагон – настоящий барыга…

Не желая слушать ересь, Кипчак закрыл уши руками и покраснел в знак протеста. Покраснение у зеленого гнома выразилось в приобретении его кожей насыщенного изумрудного оттенка.

– Коммерсант, одним словом. – Коровин открыл окошко и плюнул на далекую землю. – Тут ему сырье и дешевая рабочая сила, там ему рынки сбыта. Главное – провернуть все хитро, не привлекая внимания…

Прокололся Пендрагон, подумал я. Привлек внимание. Причем привлек внимание не какой-нибудь южнокорейской мелочевки, а самой зубастой щуки потустороннего мира. Господина Ван Холла, голландского триллионера с костромскими корнями.

– Видишь ли, – тихо сказал Коровин. – Когда-то я был… как бы это сказать… немного знаком с Пендрагоном. В то время, как он еще не совсем был Пендрагоном…

– Да, добросердечный эльф Коровин передал карту великому Пендрагону?! – в восхищении воскликнул как по писаному Кипчак.

– Было дело, – кивнул он. – Давным-давно…

Коровин замолчал, погрузившись в воспоминания. Доминикус забрался к Коровину на плечо, свернулся в клубок. Коровин сказал:

– Знаешь, все эти фюреры, все эти дуче, они так не любят своих соседей по парте, в концлагеря их всех сажают… Так что мне совсем не хочется афишировать свое знакомство. Дело в том, что, когда мы корефанились, этот Пендрагон… не отличался… качествами духа.

– Я гляжу, тут с этими качествами вообще напряг, – зевнул я. – Здешние жители проявляют редкую гибкость…

– А не выпить ли нам кофе? – неожиданно переключился Коровин. – Давненько я кофейком не баловался.

Кипчак молча кивнул и принялся расторопно раскочегаривать спиртовку и вертеть кофемолку.

– Одного не пойму. – Коровин наливал кофе в блюдечко, прихлебывал и удовлетворенно щурился. – Почему в Страну Мечты все-таки понабежало столько уродов?

– Коровин, ты знаешь, что кофе не идет в зачет выпитой жидкости? – спросил я.

– Урод на уроде и уродом погоняет… – вздыхал Коровин. – Каждый стремится осквернить своими грязными лапами нежную душу мечты…

– Надо было другую Страну Мечты устраивать, – сказал я. – Без уродов.

– Без уродов не получится, – ответил Коровин наполняя блюдечко. – Без них нельзя…

– Почему это? – спросил я.

– Таково устройство Вселенной, – глубокомысленно изрек Коровин. – С этим ничего не поделать…

– Только не надо гнать про предопределенность и про то, что в мире должно быть все уравновешено! Оставь в покое Льва Николаевича, он и так, бедный, как флюгер вертится… Кстати, ты знаешь, что вселенная сплетена из усов великой Маат?

– Не, не знаю… – Коровин глядел в чашку.

Глядел и глядел.

– Коровин! Ты чего, уснул? – спросил я.

Коровин вздрогнул.

– Это если смотреть на проблему вульгарно, – сказал он. – На самом деле все… Странно…

– Чего странно? – не понял я.

– Странное в кружке.

Неплохо, подумал я. Сюжет картины № 3, наконец-то озарило.

«Странное в кружке».

Диспозиция такая.

Менеджер среднего звена, обедающий в общеизвестном ресторане быстрого питания, с ужасом смотрит в стаканчик с кофе.

– И что там странное?

– Гуща складывается как-то не так… Какая-то опасность…

– Хватит каркать, – попросил я. – Только расслабились. Расскажи лучше про свои приключения. Где был, что видел? И вообще. Позабавь благодарную публику.

Я кивнул на Кипчака.

– Я не в голосе, – начал ломаться Коровин. – Право же…

– Расскажи, не будь скотинкой.

– Ну, ладно, – согласился Коровин. – Ладно. Все равно ведь упросите…

Коровин закрыл глаза, потер лоб, организовал осанку.

– Это страшная и одновременно поучительная история. История борьбы, история лишений и подвига…

Глава 9. Рассказ Коровина о его пребывании в плену у эльфийских амазонок

– И было лето шесть тысяч пятьсот третьего года от сотворения мира, вру, конечно, но лето было, ибо лето тут всегда, а зимы я не видел уже давно, хотя в последнее время погода и испортилась. И свершилось со мной следующее. Страшная и одновременно поучительная история, история борьбы, история величия, лишений и подвига, история простого человека. Но не буду о себе, это нескромно, воспитанный человек говорит о себе всегда в несколько уничижительном свете, и это благо. Этот Энлиль оказался просто щенок. Я применил к нему приемы боя, известные лишь избранным, передающиеся из поколения в поколение секреты бразильского искусства борьбы без правил, короче, уделал его с двух пинков, вот этой вот самой рукой. Презренный трус и салабон драпал от меня как… как линючий тюлень в начале марта. Посчитался я с ним, короче, недрогнувшей рукой. Только далеко он все-таки не отдрапал, из зарослей вышли эти маньячки с копьями, безумные девки, то есть мадемуазели. И эта дура Ариэлль во главе была, она хромала и держалась за живот, а вид у нее был такой… Разочарованный. Ей очень не понравилось неджентльменское обращение Энлиля Сироткина. Коленом, да еще в живот… Я, как и любой нормальный человек, не отягощенный отягощениями, вполне законно полагаю, что бить девушку в живот коленом – просто свинство! Можно было просто закатить хорошую оплеуху, или треснуть по уху, или по кончику носа, или заломить ей кисть с болевым переходом на плечо, на крайний случай можно было ее хорошенько обложить, то есть отругать обидно – ибо слово зачастую ранит сильнее, чем меч. Но коленом в живот…

Низко! Низко и недостойно высокого звания рыцаря, то есть, разумеется, эльфа! Но что поделать, всеобщая коррозия духовности пробралась и в наши ряды. С тех пор, как пал благородный Персиваль, мир наполнился варварством – воистину, мир поплохел. Ну, короче, нехорошо поступил Сироткин, нехорошо, я его осуждал. Так вот, поймали они нас, значит. Вперед вышла одна эолка и предложила с Энлилем разобраться, отомстить ему за проявленную подлость. И все остальные девчонки были тоже не против вроде бы, только не могли никак решить, что с ним сделать, а некоторые были так злы, что хотели расправиться с Энлилем немедленно, причем таким типично девчоночьим способом – подкинуть его в воздух и не поймать, чтобы он хорошенько ушиб копчик и впоследствии умер от загноения в страшных муках. Но Ариэллль сказала, что сгоряча никого ушибать копчиком не стоит, надо сначала посмотреть на его поведение, а копчик подождет, с копчиком мы всегда успеем. И вообще, для начала надобно добраться до дому, а потом уже решать, кого ушибить, а кому выписать грамоту и объявить общественную благодарность. Поэтому нас хорошенько связали и опоили специальным усыпляющим настоем, кстати, весьма омерзительным на вкус, так что путь в обиталище этой эльфийской банды пролегал вне моего сознания, проще говоря, я спал, как собака у камина. Очнулся же я в светлой побеленной комнате, в кровати из свежеструганых досок с периной, в настоящей кровати, одним словом. Тихо. На стене какое-то рукоделие – зеленое поле и светлый барашек, буколика, ренессанс. Рядом тумбочка, а на тумбочке опять же цветочки. Ромашки. И пчелка на одном из них. Я так растрогался, что чуть не заплакал даже – и это я, суровый боец и человек-кремень! Но что говорить: сердце воина – камень, сердце поэта – заледенелый огнь. На окнах же занавески, для полной радости жизни не хватало всего ничего – клавесина какого-нибудь или арфы с педалями. А вообще хорошо. Так хорошо, что я даже испугался. Испугался, что от этой ядовитой девчоночьей настойки я отбросил кеды и вернулся в тот мир, что эти эльфийские бестии специально все подстроили. Но испуг мой длился недолго, поскольку я услышал гнетущий вызывающий храп. Я повернул голову в сторону и обнаружил ужасное – на соседней кровати неприлично храпел этот засранец Энлиль Сироткин. Оберэльф и девчонкоборец так храпел, что мне даже захотелось произвести с ним какую-нибудь пакостную манипуляцию, сделать ему «велосипед», «стрекозу» или «утро джедая». Но намерениям этим не дано было осуществиться – открылась дверь, и в жилище вошли эльфы во главе с побитой намедни Ариэлль. Я напрягся, поскольку решил, что если уж не прибили раньше, то сейчас вряд ли сильно покалечат. Моя логическая мощь как всегда оказалась на высоте. Было, однако, так. Ариэлль обратилась к Сироткину и сказала, что обида, нанесенная ей и в ее лице всей Эльфийской Ортодоксальной Лиге, требует немедленного отмщения, и отмщение это можно произвести только посредством кровопускания обидчику. Но! Но сама великая Мэрриэль завещала всем прощать своих врагов по возможности, так как прощение укрепляет дух, а гнев, напротив, разъедает душу и придает слабости ногам. Поэтому Ариэлль прощает Сироткину его мерзкую выходку, прощает. Затем Ариэлль обратилась ко мне и сказала следующее. Она сказала, что я должен ЭОЛ (это, кстати, наглая ложь, но спорить я не стал – мужчина не спорит с женщиной, он говорит ей, что надо делать). Что полгода назад я получил средства на закупку трех боевых коней с седлами, попонами, уздечками и другой подпругой, а самих коней не предоставил, скрылся в неизвестном направлении, нанеся тем самым Эльфийской Лиге серьезный ущерб. Что я этот ущерб должен возместить сполна и что среди некоторой части эльфов существует мнение, что неплохо бы закопать меня в землю по шею и заставить питаться пометом птиц, которые совьют гнезда на моей голове… Но лично она, Ариэлль, придерживается другого мнения. Она считает, что зло только множит зло, поэтому, чтобы пресечь дурной замкнутый круг, она не будет мстить, а, напротив, окружит нас добром, в надежде на то, что добро растопит наш душевный лед и позволит росткам добра зацвести буйным цветом. Я ответил в том духе, что, типа, мол, «черного кобеля не отмоешь добела», а Сироткин не ответил ничего. Внезапно он свалился на колени и разразился слезами. Он рыдал, а потрясенные эльфийские швабры смотрели на него с умилением. Сироткин рыдал и рыдал, влажность в помещении повышалась, это в конце концов могло привести даже к поселению на стенах вредного грибка. Об этом подумала, видимо, и сама Ариэлль, она торжественно подошла и стала гладить этого негодяя и ренегата по голове, мне даже завидно стало. Она утешала его и говорила, что главное внутренне переродиться и узреть свет истины, а потом все будет хорошо, все наладится. Сироткин молчал, только скорбно кивал в знак согласия. А когда эльфы ушли, он затеял небольшое самоистязание. Самоистязание – это большое искусство, самоистязаться со вкусом может далеко не каждый, для этого надо быть творческой натурой, для этого надо быть художником, я знал одну девочку – настоящую самоистязательницу-виртуозку. Она ничего не ела в течение двадцати восьми дней и похудела на восемнадцать килограммов, в результате чего утратила возможность сидеть – кости из задницы выпирали так сильно, что едва не прорывали кожу – вот пример для подражания, вот сила духа, вот профессионализм! Сироткин так далеко не пошел, да и времени столько не было, он был вынужден торопиться, истязаться как можно скорее и нагляднее. Сироткин огляделся, схватил кувшин и хлопнул его об пол, после чего накрошил осколков, сгреб их в угол, бухнулся на это добро коленями, ойкнул – и принялся самоистязаться. Самоистязался Сироткин хорошо, любо-дорого было смотреть. Он не только стоял на коленях и елозил, но для усиления эффекта еще и бился головой о стену. Я смотрел-смотрел, потом мне надоело смотреть, самоистязания Энлиля были довольно однообразные, и я посоветовал Сироткину проявить фантазию или прибегнуть к посторонней помощи, допустим, к моей. Я, например, с большим удовольствием помог бы ему зажать пальцы дверью, но Сироткин от моей помощи отказался. Тогда я выглянул на улицу, и сердце мое возрадовалось! Кругом была просто Западная Германия какая-то! Чистый и широкий двор, колодец, маленькие аккуратные домики белого цвета, скамеечки, клумбы, сплошная красота и благодать – не думал, что у нас такое есть. Девчонки любят чистоту. Чуть поодаль наблюдалось большое строение в виде буквы «П», дом под желтой черепичной крышей, посредине двор и пруд. Пожалуй, не хватало лишь статуи какой-нибудь, например безрукой женщины в лодке. К моему удивлению, нас никто не охранял. По двору, занятые своими неотложными делами, передвигались эти девчачьи псевдоэльфы – все без брони, в каких-то серых плащах. Я спустился с крылечка и принялся бродить тоже, как вольный ветер в закоулках Версаля. На меня внимания никто вроде бы не обратил, но это лишь на первый взгляд: я-то знал, что эти чемпионки по спортивной стрельбе из лука следили за нами все до единой, такова была их эльфийская порода. Я подошел к колодцу, набрал ведром воды и напился. Потом из нашего домика послышался протяжный стон, две ближайшие девицы рванули в обитель страданий и выбежали оттуда с просветленными лицами – вид истязающегося, погруженного в духовный подвиг Сироткина их вдохновил. Так началась моя жизнь на базе Эльфийской Ортодоксальной Лиги. И не скажу, что эта жизнь была тяжела: все дни напролет я бездельничал, крутился возле кухни, смотрел в дали и грезил о лучшей участи. Гадопер Сироткин со мной не общался, он либо предавался усердному умерщвлению плоти, либо таскался за эльфийцами и всячески им способствовал, в то время как еще пару дней назад он призывал выжечь эту заразу огнем и мечом, стереть ее с лица земли. Гадкий предатель, мелкий враг, Энлиль преобразился. Он умылся, аккуратно подстригся, стал вежлив и почтителен, как распоследний гадючий пес и коростель, не ведающий родства. Целыми днями он носился по территории и помогал девчонкам – нет предела человеческой низости. То дров им наколет, то воды наносит, то (совсем позорота) полы моет в избушках – ущемляет гордыню, тренирует терпение, а то корм задает Силуяну. Силуян – это лошадь. Вообще-то он конь, но эти дурочки его так раскормили, что он превратился в лошадь. Удивительно бочкообразная, неповоротливая тварь, к тому же на редкость наглая. Но Сироткин возлюбил и этого Силуяна, рвал ему траву, чистил бока, гонял блох – как же мерзостен раб, преклоняющийся даже перед конем своего господина! Одним словом, Сироткин ренегатствовал. Ариэлль была очень довольна – девчонка всегда порадуется такому падению мужчины, и вся просто светилась и поглядывала на других девчонок с превосходством. Я догадывался, о чем она думала, – она думала, что ей удалось перевоспитать Сироткина. Направить его на правильный эльфийский путь, и это возносило ее в собственных глазах на недостижимые орбитальные духовно-педагогические высоты. Я, конечно, сильно сомневался, что в столь короткие сроки, да еще с помощью добра, можно было перевоспитать такую сволочь, как Сироткин. Нет, перевоспитать вообще его было можно, но только на это понадобился бы по крайней мере год, и весь этот год Энлиля надо было жесточайше лупцевать, а после порки посыпать йодированной солью или каждый день производить над ним тотальное порицание. Но Ариэлль была на этот счет другого мнения. Каждое утро после завтрака она приходила к нам в домик, усаживалась на треногую табуретку и читала вслух Священную Таблетку Эльфийской Ортодоксальной Лиги. Не знаю, почему они называли ее таблеткой, скорее всего, от латинского «табула раса», что означает «чистая доска». Но эта Таблетка не была чиста, в ней много чего содержалось. Рассказы про подвиги эльфов-девчонок, анкетки, собрание правил поведения, какой-то мифический псевдобред, типа: возник панцирь алмазной черепахи, и из него зародилась Мэрриэль, и в одной руке у нее был цветок Элайи, а в другой какие-то скрижали. И все в том же духе. Я с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться, но Сироткин относился ко всей этой мутоте вполне серьезно, проникался благоговением, слушал с почтительным вниманием и заинтересованностью, переспрашивал и даже конспектировал что-то в маленький блокнот – чтобы перечитывать потом, перед сном. Главная эльфичка относилась к книге очень бережно. Не слюнявила пальцы, не загибала странички и, вообще, читала ее в перчатках из белой кожи, не исключаю возможности, что эта кожа была снята с какого-нибудь врага эльфов Юлия Каргопольцева. Я же ко всему этому относился равнодушно. И вообще, большую часть дня валялся в постели, это было приятно и успокаивающе. К тому же я накапливал силы – надо же было когда-то отсюда двигать?! Ариэлль на меня не напирала, считала, что совесть должна пробудиться во мне спонтанно, под влиянием внешних обстоятельств. Добро, покой и хорошее питание. Она мне нравилась, эта Ариэлль, серьезная девушка, порода, отношение к миру и вообще. Хорошо иметь такую старшую сестру-кавалеристку. Между тем в Эльфийской Лиге стали назревать проблемы. Эти дуры, следуя примеру своей недальновидной Ариэлль, повлюблялись в Сироткина как кошки – я сильно смеялся, глядя, как они нервничают и маются. Не прошло и недели после нашего пленения, как Сироткин совершенно перестал работать, даже напротив, стал работами руководить – к примеру, он препоручил уход за жирным Силуяном одной девушке, а та восприняла это поручение с большим энтузиазмом. Другие бледнолицые красавицы только и ждали, чтобы он послал их в лес за ягодами или показал прием рукопашного боя. С этим вообще смехота получилась: девчонки выстраивались в очередь, а Сироткин шагал вдоль строя и каждой лупил коленом в живот. Красавицы мужественно ойкали, Силуян испуганно ржал, я не мог поверить своим глазам, но это было так – после ухода великого Персиваля абсурд плотно укоренился в Стране Мечты. Абсурд громоздился, а девчонкам, кажется, все это нравилось: странные они очень – любят порядок и порядочных гадов. Очень быстро весь наш домик оказался завален цветочками, салфетками с монограммами, носками из крапивы и другим самодельным гламуром. От всего этого душистого аромата у меня постоянно слезились глаза и хотелось хорошенько прочихаться. А потом стали даже поговаривать, что Сироткин станет первым мальчиком, принятым в ЭОЛ, только волосы надо чуть-чуть отрастить. Сироткин против такого поворота событий ничего не имел, даже наоборот, вовсю старался. И достарался. Я сидел на крылечке, любовался природой и вечерним небом, а Сироткин что-то бубнил себе под нос, как вдруг появилась торжественная процессия в лице Ариэлль и еще двух сияющих идиоток. Без всяких приветствий в мою сторону эльфихи шуганулись прямо в избушку. Они долго там свистели на своем эльфийском эсперанто, а потом уже по-русски объявили, что Эльфийский Совет Лиги утром принял решение принять кандидата Сироткина в ортодоксальные эльфы. Сироткин с достоинством поклонился, я это даже через стену почувствовал. А еще я в очередной раз подумал, что все происходящее являет собой отличный пример общей деградации и разрушения всяческих правил – это я к тому, что у Сироткина были совершенно не эльфийские уши. Оттопыренные, круглые и прозрачные, как у какого-нибудь там вшивого авиамоделиста. Но влюбленная девушка на уши не смотрит, влюбленная девушка смотрит на внутренний мир. Энлиль еще раз поклонился и сказал красавицам, что оправдает доверие до последнего дыхания. Ариэлль ответила, что всем сердцем приветствует такое решение Сироткина и не сомневается в том, что он станет достойным ортодоксальным эльфом. Но одного желания для этого мало, для этого надо пройти испытание. Сироткин смиренно согласился на испытание, сказав, что ввергает себя в добрые руки представительниц ЭОЛ. Испытание заключалось в следующем: посвящаемый в эльфы должен был сидеть во дворике подле главного здания, созерцать цветение лилий в пруду и всю ночь читать Священную Таблетку. Ничего сложного. Если Сироткин не против, то посвящение можно провести прямо сегодня. Я был поражен, у меня даже боль зубная прорезалась – я не верил, что можно так легко и, что самое главное, быстро запудрить мозги такому большому количеству людей. Еще совсем недавно они собирались его убить защипыванием, а теперь вот жаждали принять в свои ряды. Я даже стал подумывать, что у Сироткина есть какой-то гипнотический дар, но после того, как в дверь ввалились две любопытствующие девчонки, я понял, что дело совсем не в гипнозе. Дело в самих девчонках. Убедить девчонку в чем-то проще простого, особенно если она тебе симпатизирует. Как-то раз я убедил одну девчонку в том, что в старинных камнях спят… Это к делу совсем не относится.

Ариэлль прочивилькала что-то на эльфийском и протянула Энлилю Таблетку. Сироткин прижал ее к сердцу, затем ко лбу, затем сказал, что это последний день его неправедной жизни, сегодня ночью Энлиль Сорокин сгинет – и на свет явится долгоживущий, именем Этельберт. Ариэлль растрогалась, но сумела удержать себя в рамках приличий, пожелала Сироткину всяческих успехов в его просветлении, велела мне брать пример и вообще не быть дурнем. Перед уходом Ариэлль вручила Сироткину также нефритовую коробочку с белым гримом и стрелу, как символ его будущего состояния. Весь вечер Сироткин медитировал на кровати, а ближе к ночи удалился во дворик для перерождения. Мне все эти забавы были малоинтересны, я лег спать и отплыл к Морфею. Мне удивительно славно спалось в этот день. Разбудил меня крик пронзительности необыкновенной. Кричала Ариэлль, именно ей принадлежало это приятное колоратурное сопрано с мягкими бархатистыми обертонами. Картины одна страшнее другой пронеслись в моем не проснувшемся еще мозгу. Сироткин не выдержал ярости перерождения и утонул в пруду. Сироткин выдержал перерождение, но переродился не в ортодоксального эльфа, а в колонию полипов в пруду. Сироткин не переродился и из-за горечи разочарования утопился в пруду, и там его съели полипы. Многое, многое пришло в мою многострадальную голову, и только усилием железной эльфийской воли я удержался от паники. По большому счету, мне было плевать на этого низкого негодяя Сироткина, так ему и надо. Я встал и направился в сторону дворика, туда же стекались встревоженные криком Ариэлль подружки из эльфийского народонаселения: кто с луком, кто с секирой, кто с дуршлагом, девчонки, они девчонки и есть.

Протиснувшись сквозь толпу, я напряг зрение и вгляделся в постутреннюю реальность, стоически ожидая встретить приговор судьбы. Но, как это водится, реальность превзошла все мои самые смелые ожидания. Эльфийки стояли плотным полукругом, я обогнул этот полукруг и увидел, и это было прекрасно. Одно из самых прекрасных зрелищ, которые только могут явиться пред очами смертного. Небесные лилии, беззаботно произраставшие в пруду, были бессердечно выполоты, из них на булыжном покрытии двора метровыми буквами было выведено слово. Это не было слово «Любовь», это не было слово «Мир», это не было даже слово «Ирландия», это было слово… Это было слово, обозначающее часть человеческого тела, в которой скрыты самые большие мышцы, слово не совсем уж чтобы неприличное, но употреблять его лишний раз не хочется, а начинается оно на букву «Ж». Половина девчонок как завороженная смотрела на это слово из лилий, будто видели его в первый раз, другая половина смотрела на свою начальницу. В центре всего этого драматизма стояла Ариэлль, по ее спине я понял, что она раздавлена, а когда заглянул в глаза, убедился, что это на самом деле так. Мне не понравились ее глаза, они были изумительно хрустального цвета. Когда случаются такие глаза, девушки берутся за бластеры. Однако слово на букву «Ж» было не единственным безобразным действием, совершенным Сироткиным. С не меньшей фантазией и мастерством Сироткин употребил подаренный с вечера грим. На коричневой стене Энлиль изобразил, как Ариэль целуется с огромной бородавчатой лягушкой, сверху мелким косым почерком было выведено «Когда же ты, наконец, станешь принцем, я так страдаю!» Это вроде как говорила Ариэлль. Сама же нарисованная Ариэлль отличалась тоненькими ручками, кривыми ногами, большим носом и косыми глазами, но портретное сходство тут было совсем неважно. Чтобы всем было понятно, что это Ариэлль, а не Лизавета Чипсоедова, к примеру, Сироткин приладил к рисунку еще одну стрелочку, а к стрелочке приписал следующее: «А это дура Косолапова». Но гораздо оригинальнее, если так можно выразиться, Энлиль поступил со Священной Таблеткой. Он распустил ее на совершенно самостоятельные листы. Из некоторых листов он сложил бумажных лягушек, из других кораблики, из третьих самолетики и дракончиков, опять же с искусством, достойным японских мастеров оригами. Все эти изделия были безо всякого уважения разбросаны по дворику, отчего сам дворик стал похож на помойку бумкомбината. Часть книжных листков была просто разодрана в порыве разрушения и рассыпана по окрестностям мелким бисером, грустным, как снег, печальным, как слеза. Ну а некоторые листы…

Как говорят в книжках, некоторые листы были использованы по назначению. И коробочка для грима была тоже использована по назначению. Это было круто даже для такого мерзавца, каким являлся Энлиль Сироткин, известный провокатор, отмеченный многочисленными нападками на свободных граждан. Это было круто. Но, как сказал классик, нет предела совершенству, век живи, век учись. А вокруг всего этого совершенства с перекошенными рожами стояли ортодоксальные эльфы, прекрасноликие и растерянные от натиска вандализма девушки. Немая сцена. Если бы это видел какой-нибудь композитор-неоклассик, то наверняка посвятил бы этому событию высокохудожественную оперу, «Энлиль и Ариэлль: вопрос разочарования», или что-нибудь в этом духе. А вообще редко мне удавалось в жизни так посмеяться. Я смеялся, наверное, минут двадцать, пока не почувствовал в животе острую боль, а эльфийские красавицы торчали посреди двора каменными столбами и никак не могли прийти в нормальное состояние. Поделом им, поделом! Сепаратизм никого еще не доводил до добра! Потом мне даже стало их жалко – никогда не видел я на человеческом лице столь глубокого разочарования, особенно на лице девочки. Во всем причем разочарования: в жизни, в идеалах, в мужчинах. Вернувшись домой, в тот скучный мир, эти девушки наверняка станут активистками самых радикальных мужененавистнических организаций, пополнят их и без того многочисленные ряды. Энлиль Сироткин сыграл с мужским населением планеты Земля скверную шутку, да высосет муравьед его селезенку, в смысле селезенку Энлиля. А Ариэлль всего комизма сложившейся ситуации не поняла, Ариэлль очень разгневалась. И все остальные девушки тоже разгневались, это даже мягко сказано, что разгневались, они просто озверели самым форменным образом. Девчонки вообще гораздо злее. Парень себя почти всегда может контролировать, девчонка – другое дело. Щелк в башке переключатель, и пожалуйста – сто двадцать ударов мясорубкой по наиболее уязвимым местам. Через некоторое время Ариэлль обрела-таки дар речи и заявила, что отныне Энлиль Сироткин – враг всей Эльфийской Ортодоксальной Лиги и лично ее, Ариэль. И они будут преследовать его всегда, при свете Солнца, Луны, звезд и других светил. Преследовать до тех пор, пока не настигнут, пока не свершится справедливое возмездие и прах этого негодяя не смешается… Дальше пошли сплошные жестокости. Самое мягкое наказание, обещанное Ариэлль Сироткину, заключалось в сдирании кожи и переплетения в эту кожу Священной Таблетки. Я же говорю, девчонки гораздо жестче парней, им только дай волю, со всех кожу сдерут, с помощью мясорубки. А тут еще сработал известный психологам эффект замещения – и девчонки в своем озверении набросились на меня, хотя я ко всем этим безобразиям имел весьма опосредованное отношение. Но им надо было кого-то замочить, вот они и решили замочить меня. К тому же преступление Сироткина усугубилось тем, что он не просто обгадил все, включая Священную Таблетку, он еще увел Силуяна. Силуян отсутствовал. Единственный конь Эльфийской Лиги был угнан главарем конкурирующей организации. Это был удар. Ариэлль быстренько собрала свой Эльфийский Совет прямо в оскверненном дворике, и, как я ни взывал к их справедливости и соблюдению принципов международного права, они быстренько приговорили меня к позорному столбу – и тут же к этому самому столбу привязали, намереваясь предать казни самой жестокой и изощренной. Я уже оплакивал свою короткую жизнь, мне уже даже казалось, что зрю я сквозь дымку грядущего зеленые луга и остальные кисельные берега, и приближалась ко мне уже девочка с косой… Как вдруг Судьба вмешалась. Не знаю, правда, насколько это была Судьба в ее чистом, дистиллированном виде, сдается мне, что к этой Судьбе приложил свою бойкую руку мастер Энлиль Сироткин, подлил он девчонкам в кашу раствор мыла, накрошил кишковорота или еще чего учинил паскудского, не знаю. Но на всех эльфов разом напало желудочное расстройство, причем наиболее жесткой разновидности, когда о забавах возле позорного столба и не думаешь вовсе, а думаешь исключительно о том, как бы не кашлянуть слишком громко. Одним словом, на длительное время я оказался предоставлен самому себе, и время это я терять не стал, отвязался от позорного столба и дернул по болотам. Погони не было. Вот такие приключения… – заключил Коровин. – Судьба, как всегда, ко мне благоволила, Судьба – она выше всяких там Эльфийских Лиг. Неизмеримо выше.

– Настоящая Судьба? – удивился Кипчак.

– Настоящая Судьба, мой зеленый друг, самая что ни на есть настоящая.

И едва Коровин сказал это, как дно корзины пробило толстенное, в несколько рук толщиной копье. Копье прошло точнехонько между Коровиным и Кипчаком, прокололо потолок и вонзилось в брюхо дирижабля.

Еще копье выбило из рук Коровина чашку, гуща разлетелась по потолку замысловатым веером.

– Мама… – сказал Кипчак.

– Мама, – сказал Доминикус.

– Я же говорил! – Коровин торжественно указал на гущу на потолке. – Я же говорил, что чего-то здесь не так!

Гуща сия приобрела легко угадываемые очертания дракона.

Я открыл окошко и выглянул. Прямо под нами тянулась тундра.

Невысокий кустарник и алые пятна иван-чая. Маленькие прозрачные озера. Красота. Дорога, тянущаяся к горизонту, на ней сани с широкими полозьями, какие-то животные, похожие на крупных собак… Олени.

– Там олени, – сказал я Коровину. – Зачем сани летом?

– Какие еще к черту олени?! – крикнул Коровин. – Какие сани? Они пробили дирижабль!

– Это неприятно, – сказал я. – Но они будут свою рогатку полчаса перезаряжать, мы успеем…

Над головой у меня щелкнуло. Я влез на лесенку, откинул люк. Суперкопье врубилось в бок дирижабля. Материя разошлась и продолжала медленно распарываться по швам. С характерным треском. Я сразу понял: что-либо сделать вряд ли удастся, дирижабль погиб.

Спустился в корзину.

Коровин тоже уже все понял. А может, почуял своим эльфийским чутьем, что корабль идет ко дну. Он собирал в большую корзину шмотки и Доминикуса, Доминикус собирался с трудом, недовольно мяукал и уминался между тряпками и горшочками с вареньем.

Кипчак невозмутимо отбирал полезные вещи. Оружие, припасы, инструменты.

– Зря ты туда банок напихиваешь, – сказал я Коровину. – Вряд ли посадка будет мягкой. Получится из твоего Доминикуса кошачий паштет, потом не склеишь.

– Ты прав, – согласился Коровин. – Безопасность прежде всего.

Коровин принялся выкладывать банки, открывать и заглатывать их драгоценное содержимое. Варенье текло по подбородку, заливалось под рубище и разбрызгивалось по сторонам.

– Зря ты так делаешь, – сказал я. – А вдруг тебе проткнут желудок? Тогда варенье вытечет в кишки, умрешь страшной смертью.

– Здесь нет хирургов, – возразил Коровин. – Так что все равно – с вареньем или без. А варенья жалко. Врагам достанется ведь…

И он сожрал еще банку.

Дирижабль издал вздох и накренился.

– Дифферент на нос, – сказал я. – Сейчас будем падать.

– А может… – предположил Кипчак.

– Никаких может. Только падать. Я бы на твоем месте занимал самое безопасное место.

– А где здесь самое безопасное место? – жадно спросил Кипчак.

– Нигде, – ответил я. – В подобных случаях принято говорить «спасайся, кто может». Но в наших условиях спасаться некуда. Предлагаю тебе начать паниковать.

– Как? – вмешался Коровин.

– Тебе видней.

Я уселся в кресло. Надо было бы пристегнуться ремнями, но пристегиваться было не к чему. Дирижабль накренился еще сильнее. Не только на нос, но еще и на борт.

– А может, прыгнем? – предложил Коровин.

– Коровин, это лягушка почти вся состоит из воды. В тебе воды несколько меньше, больше другого. Поэтому не обольщайся: ты если шмякнешься, то шмякнешься по полной программе. Так что, вообще, расслабься…

– А пошел ты! – Коровин нервно высунулся в окно. – Падаем! Мы падаем вниз!

– Коровин! Падать вверх затруднительно…

Дирижабль накренился сильнее. В сторону носа покатились мелкие предметы.

– А! – крикнул Коровин.

Кипчак встречал опасность с холодной улыбкой, сквозь которую были видны стиснутые зубы.

Коровин все-таки мелко запаниковал. Его повело вниз, он врезался в холодильник и оказался густо засыпанным свежеморожеными лягушками.

Дирижабль набирал скорость. В окнах свистел ветер, над головами трещала раздираемая обшивка, за спиной гудели баллоны, пытавшиеся вбросить в полости дирижабля летучий газ. Я сидел в кресле и ждал удара. Коровин попытался выбраться из-под лягушек, но крен усилился, и он не смог двинуться с места.

Начал орать Доминикус, это добавило нашему падению изюминки.

– Коровин! – крикнул я. – Ты не мог бы спеть мне что-нибудь бодрое? Про Неаполь? Про далекие страны?

Но Коровин не смог спеть ничего. Ни бодрого, ни мрачного. Дальше он только молчал и хрюкал.

Так мы и падали.

Глава 10. Поэтический дристаж

Трибуны притихли.

Трибуны притихли, на арене объявился человек, которого я видел вчера мельком.

Пендрагон. Сам Пендрагон.

Хорошее начало.

Пендрагон остановился в центре арены и воздел руки.

– О, други! – произнес он скорбно-торжественным голосом. – Много лун прошло с той поры, как пал, сраженный сонмом врагов, доблестный рыцарь Персиваль Безжалостный. Много воды утекло в наших реках, взошли сочные хлеба, тучные стада пресекли свой бег…

Пендрагон прикрыл глаза и, наверное, минуты две молчал. Пытался совладать с чувствами. Совладав с ними, он продолжил:

– Тогда, в тот славный и скорбный день, мы сражались плечом к плечу. Прикрывая друг другу спину. Но он пал, а я стою тут, перед вами…

Пендрагон разрыдался.

– Иди… – прошептал он сквозь слезы. – Иди и собери всех в кулак!

Последнюю фразу Пендрагон уже выкрикнул. И кулаком взмахнул.

– Создай великое государство, сказал мне Персиваль перед тем, как пасть! Невзирая на различия обитателей страны, невзирая на пристрастия! И будет идти в одном строю ягненок и лев! Чтобы никогда больше… чтобы никогда распря не легла меж нами!

Пендрагон сделал рукой рубящий жест.

– И он открыл мне Секрет!

Что-то быстро я отыскал то, что мне надо было. Пожалуй, как-то чересчур быстро… Но все бывает. Тем лучше. Тем лучше. Так я легкомысленно подумал.

Пендрагон, как любой уважающий себя диктатор, был невелик ростом. Наверное, даже ниже Коровина. Довольно толст. В черных очках-консервах, в летчицком шлеме.

– Почтим его память вставанием! – крикнул Пендрагон.

Трибуны с грохотом поднялись, с соседнего болота сорвались испуганные чайки. Ристалище, на котором проходил Второй Открытый Поэтический Турнир, располагалось на самом краю Владиперского Деспотата. Сразу за трибунами начинался ров, по обыкновению заполненный пираньями. Вокруг самого ристалища расползались разнообразные строения – судя по виду, как технического, так и жилого назначения. Строения эти были весьма хилые и невзрачные, такие в изобилии водятся в окрестностях Тегусигальпы. Если идет крупный град, то они обрушиваются на обитателей. Штаб-квартира Деспотата помещалась где-то между этими зданиями, ничем среди них не выделяясь. Что правильно – при бомбежке начальственное здание не отличишь.

Но я отвлекся от поэтического турнира.

Итак. Минута молчания поплыла над болотами, торжественность момента нарушалась лишь чайками, из-за чаек казалось, что я не на поэтическом состязании, а на морской рыбалке.

– Спасибо, – кивнул Пендрагон через минуту молчания, когда чайки немного успокоились. – Спасибо, друзья! Персиваль видит нас, Персиваль помнит нас! Мы помним Персиваля!!! Он в наших сердцах!

Трибуны с неменьшим грохотом опустились.

Пендрагон продолжил:

– Ни для кого не секрет, что Великий Персиваль Безжалостный был тонким знатоком и ценителем художественного слова. И каждый день он сочинял балладу. Мне повезло, я был счастливым свидетелем его творчества. Оно наполняло мое сердце радостью и ликованием. Ибо давно доказано, что без хорошей литературы человек не может прожить ни дня. Надеюсь, очень скоро наш Великий Деспотат поднимет голову! Надеюсь, у нас будут средства, и мы воздвигнем памятник великому воину и поэту!

Трибуны восторженно заревели. Пендрагон успокаивающе поднял руки. Трибуны замерли.

Пендрагон продолжил:

– Сегодня здесь, на этом небольшом клочке суши, сошлись истинные любители поэзии со всего мира! Поэтому я властью, данной мне судьбой, Второй Открытый Поэтический Турнир памяти Персиваля Безжалостного объявляю открытым!

В воздух поднялось несколько голубей, зрители замахали флажками, оркестра, правда, не было.

Пендрагон поклонился и направился к трибуне для почетных гостей. Украшенной еловыми лапами и яблоками.

Вместо него на арену выскочил парень уголовного вида с мегафоном.

– Друзья! – крикнул он. – Наш доблестный вождь и учитель Пендрагон, продолжатель дела Великого Персиваля и его правая рука выделил в качестве приза победителю самую великолепную и ценную свинью из своих великолепных свинарен! Введите!

Открылись воротца, и на арену выволокли огромную, размером с маленького бегемота свинью. Свинья сразу же улеглась на песок и стала издавать разные звуки. Приличного, полуприличного и совсем неприличного происхождения.

– Поприветствуем подарок доблестного Пендрагона!

Трибуны поприветствовали подарок доблестного Пендрагона, однако в приветствии этом я уловил скорее гастрономический восторг, нежели искреннее почтение.

Свинья ответила своим поклонникам строгим хрюканьем.

– Какая свинья, однако! – восхитился Кипчак. – Как они таких только выращивают! За такую свинью можно…

Кипчак сладостно закатил глаза, и я понял, что за такую свинью он продаст в услужение к Пендрагону собственного малолетнего брата. Если брат у него есть.

– Это еще не все! – Ведущий сделал драматическую паузу. – Это еще не все! Экспедиция, направленная Пендрагоном в северо-западные земли, после нескольких месяцев тягот и лишений увенчалась успехом! Экспедиции удалось найти…

Ведущий повторил паузу, и она получилась еще более веской, торжественное течение тишины нарушал лишь поэтический приз и его звуки.

– Экспедиции удалось найти…

Ведущий накручивал интересант.

– Экспедиции удалось найти… Иггдрасиля!!!

Трибуны ахнули.

– Иггдрасиля… – мечтательно протянул Кипчак. – Самого Иггдрасиля!

– Кого? – не расслышал я.

– Иггдрасиль – это конь самого Персиваля! – захлебывался от восторга Кипчак. – Вместе с ним Персиваль и Пендрагон совершили все свои подвиги! Иггдрасиль нес их обоих в бой и был неудержим и несокрушим, как скала!

Коровин заинтересованно приблизился к прутьям. Дело в том, что мы до сих пор пребывали в клетках. Я очнулся после падения дирижабля и обнаружил себя в клетке. Все остальные тоже были в клетках. Нас сбил мобильный патруль Деспотата, состоявший из рыцарей-молчальников. Молчальники угрюмо правили северными оленями и везли нас в сторону севера.

Путешествие получилось довольно тяжкое, описывать его нет никакой радости. Клетки, дождь, побои, иван-чай на обед (завтрака и ужина не полагалось), дождь, какие-то шорохи, дождь, тундра, северные сияния, горы на горизонте и Владиперский Деспотат, возникший сразу, вдруг. Оказавшийся не замком до неба, а приземистой земляной крепостью. Которая, впрочем, вызвала у Кипчака жесточайший восторг.

– Вот он! – восхитился Кипчак. – Деспотат! Оплот свободы! Его… его организовал сам…

И переполненный чувствами Кипчак принялся рассказывать наизусть азбуку:

– «А» – Арбалет Пендрагона, «Б» – Благородство, «В» – Великий Персиваль, «Г» – Гадские Гоблины…

Ну и все в том же духе.

Коровин, страдавший от очередного расставания с пропавшим при катастрофе Доминикусом, сказал:

– Вот и приехали.

И плюнул сквозь прутья.

Так мы оказались в Деспотате, переночевали в каком-то сарае, прямо в клетках причем, а на следующий день мы всей клеточной компанией угодили прямо на олимпиаду местных скальдов. Клетки расположили рядом с трибунами, каждому выдали по брюкве в честь праздника – вот и все к нам внимание.

– Мы увидим самого Иггдрасиля! – восхищался Кипчак.

Трибуны завыли.

Кипчак лихорадочно продолжал:

– Именно с Иггдрасиля Персивалем был сражен нечестивый Железный Пес! Именно Иггдрасиль подал голос спящим Персивалю и Пендрагону, когда к ним подкрался коварный дракон Леопольдус! Держась за его стремя, Пендрагон выбрался из Умирающего Леса, поглощаемого Чертовым Полохом! А когда…

– Достаточно, – сказал Коровин. – Мы и так знаем, что это заслуженная лошадь.

– Это не просто заслуженная лошадь! Это великая лошадь! Когда пал Персиваль, именно Иггдрасиль вынес Пендрагона с поля брани! Всего израненного! Он и сам был изранен! И контужен! Он потерял память и заблудился в пустыне. Но Пендрагон никогда не оставлял надежды отыскать Иггдрасиля…

Я почувствовал, как в моей голове начинают уже кружиться и сталкиваться все эти Пендрагоны, Персивали и Иггдрасили. И чтобы раз и навсегда привести их в порядок, я четко обозначил для себя:

1) Персиваль – павший герой;

2) Пендрагон – не павший герой;

3) Иггдрасиль – лошадь.

Произведя эту нехитрую деконструкцию, я начал воспринимать происходящее более осмысленно.

Тем временем ведущий успокоил трибуны и двинул свой конферанс дальше:

– Экспедиция достигла цели! В северных болотах, измученный, но живой был обнаружен благороднейший из коней! Он доставлен сюда, во Владиперский Деспотат! Встреча боевых товарищей прошла в дружественной обстановке, конь узнал своего соратника! И теперь, когда восстановление жизненных сил его почти закончено, Пендрагон объявляет следующее! Во имя памяти Персиваля Безжалостного, Кавалера Золотого Локона, Хранителя Золотого Предела, лучший поэт получит ценный приз! Он будет удостоен чести совершить на Иггдрасиле круг почета!

Трибуны разразились завистливыми аплодисментами. Пендрагон с достоинством кивал из VIP-ложи.

– Претенденты, на ристалище! – провозгласил ведущий. – Начнем же поэтический ристаж!

– Поэтический дристаж, – не удержался Коровин.

Калитка отворилась, и на арену организованным строем вышли поэты.

Свинья смерила претендентов оценивающим взглядом. Публика сдержанно захлопала.

Претендентов оказалось не так уж много, штук восемь. Видимо, кроме покойного ныне Персиваля Безжалостного и его здравствующего ученика и последователя, ценителей художественного слова во Владиперском Деспотате было немного.

– Перекличка! Каждый…

– Не надо переклички, – провозгласил со своей трибуны Пендрагон. – Пусть каждый представит себя сам.

– Отличная идея! – подхватил ведущий. – Очень демократично! Итак, каждый певец, то есть поэт, представляет себя сам! А пока пройдите на трибуны и выходите по одному! Начнем же, о други, наш фестиваль! Первый участник!

Первый претендент сделал шаг вперед.

– Претендент Снегирь, – объявил он громко, с достоинством.

Снегирь ничем примечательным не отличался, разве что чернильница на шее и оранжевый воротник на сюртуке. Все.

– Приступай, – велел ведущий.

Снегирь кивнул.

– Коктебель, – объявил он.

И зачитал:

Карадаг в тумане. Лед с горных вершин стекает в мое сердце.

Придет осень, и я сойду к теплому морю, пальцы ног моих окунутся в прах мертвых ракушек.

Большая корова пробьет рогом хрустальную сферу, солнце юга наполнит мою душу золотым сияньем.

И над полями прошла гроза, опьяненный бурей, я окуну пальцы рук в золотой песок и брошу взгляд в даль.

И оттуда, из-за убегающего горизонта, мне улыбнется он, Борхес.

На ристалище стало тихо.

Круто, подумал я. Кипчак посмотрел на меня с недоумением, Коровин стукнулся головой о решетку.

– Кто такой Борхес? – шепотом спросил Кипчак.

– Видишь ли, Кипчак, – принялся объяснять я. – Вот когда к твоей маме приходят подружки, они о чем говорят?

– Ну, не знаю… О погоде.

– А когда к этому Снегирю приходят друзья, они говорят о Борхесе. Понятно?

– Понятно, – вздохнул Кипчак.

Снегирь поклонился.

По трибунам перекатились жидкие хлопки. Пендрагон задумчиво покивал. Свинья издала полный сомнения кишечнополостной звук.

– Нескладно что-то, – сказал ведущий. – Рифма где? Рифму-то почему не дал?

– Это верлибр [23], – с гордостью ответствовал Снегирь. – Тут рифма не полагается.

– Ладно, иди отсюда, Тулуз-Лотрек [24], – ведущий сделал презрительно-прогоняющий жест. – Не полагается… Так и я могу сбацать. Следующий!

Снегирь удалился, а его место занял другой претендент, с бородой и без чернильницы, в пиджаке, однако.

– Претендент Тытырин, – объявил претендент. – Прочту настоящие стихи.

Тытырин закрыл на секунду глаза, затем сразу выдал:

Сторона ты моя, покос.

Сторона ты моя, дорога.

Перекошенный дом, откос,

Горсть земли да воды немного…

В последующих строфах рассказывалось про копны, лихую молодецкую удаль и глубокую грусть, про запах свежесрубленных берез и про разливающийся по вечерам малиновый перезвон и песни соловья.

Грусть… Но грусть не отменяет беспощадности. Скоро я узнаю.

На ристалище развернулся экшн – перед самыми песнями соловья Тытырин выхватил из-за пазухи шапку и быстро надел ее на голову.

И окончится здесь мой путь.

Тут, сегодня, под небом синим

Я прильну на широкую грудь

Той земли, что зовется…

Тытырин охнул и лихо хлопнул шапку оземь. Трибуны захлопали оживленней. Свинья хрюкнула. Пендрагон одобрительно кивал.

– Молодец! – Ведущий хлопнул Тытырина по плечу. – Персиваль был бы тобой доволен. Только не в тему немного. При чем тут Россия, мы в Деспотате.

– Я могу по-другому, – Тытырин схватил ведущего за руку. – Вот так.

И окончится здесь мой путь.

Тут, сегодня, под небом Карпат

Я прильну на широкую грудь

Той страны, что зовут Деспотат!

– Это хуже, – поморщился конферансье. – Карпаты какие-то… Шагай, Гарин-Михайловский [25], шагай!

Претендент Тытырин поклонился и удалился на трибуны.

– Претендент Ямомото, сёгун Внутреннего Предела, – объявил конферансье. – Почетный лауреат Первого Открытого Поэтического Турнира. Приветствуем.

Трибуны приветливо приветствовали прошлогоднего лауреата, весьма походившего на самурая.

Как бы подтверждая свою самурайскую сущность, Ямомото выхватил меч, произвел несколько выпадов. Свинья с опаской посторонилась на окраину арены. Зрители одобрительно загудели. Ямомото резко спрятал меч в ножны и хриплым гортанным голосом произнес:

Сакура зацвела зимой

И сразу опала,

Увидев глаза дракона.

А этот Ямомото оказался блюдолизом. Глаза дракона – это круто, глаза дракона – это звучит.

– Неправильный размер, – покачал головой Коровин. – Хайку не так сочиняется…

– А мне понравилось, – сказал Кипчак. – Только что такое сакура?

– Это черешня, – объяснил я.

– А что такое черешня?

Что такое черешня, я объяснить не успел. Трибуны взорвались аплодисментами. Хлопал даже Пендрагон. Потихоньку так, значительно.

Свинья вздрогнула.

Я надеялся, что после такого триумфа Ямомото, как всякий честный самурай, покончит с собой, но Ямомото меня разочаровал. Кодекс Буси-до был ему явно чужд. Ямомото сделал сердитое лицо и вышел в калитку.

– Претендент Ракитченко, – объявил ведущий.

На арену выбрался здоровенный слонообразный парень. Какой-то нечесаный и немытый, в больших, похожих на корыта сапогах.

– Ракита, давай побыстрее, – попросил ведущий.

– Хорошо, – сказал Ракитченко. – Мое стихотворение называется «Без ушей».

Ракитченко достал из-за пазухи листок бумаги и начал тихо и без выражения читать:

Отрубили Басе уши,

Отрубили Басе хвост —

Потому что непослушный,

Потому что не подрос.

Он сидит у теплой лужи

И на солнце щурит глаз.

Никому никак не нужен

Полукровка-водолаз…

Там было еще несколько куплетов, то есть строф. Стихи были какие-то грустные и мне не глянулись. Но это дело вкуса. Вполне допускаю, что какой-нибудь там восьмилетней Сирени они вполне бы понравились. Может быть, она даже всплакнула бы.

Кипчак во всяком случае зашмыгал носом. Коровин молчал.

Я же наблюдал за Пендрагоном. Пендрагон сделал отмашку большим пальцем левой руки. Трибуны засвистели. В претендента Ракитченко попали два яйца, несколько помидоров и голова дохлой кошки. Ракитченко кивнул трибунам и удалился в калитку.

После Ракитченко выступали еще несколько претендентов со своими мадригалами, не имевшими большого успеха у публики. Публика подустала и хлопала уже неохотно. Все как-то ерзали и оглядывались, видимо, ожидали появления Иггдрасиля.

Вот и седьмой претендент под свист удалился в калитку. С трибуны спустился сам Пендрагон. Стало тихо.

– Сегодня я прочитаю поэму, – тихо сказал он.

– Да!!! – завопил ведущий. – Пронзи нас поэмой!

Пендрагон терпеливо посмотрел на ведущего, ведущий мелко поклонился и тоже убрался в калитку.

– История этой поэмы похожа на нашу жизнь, – издалека начал Пендрагон. – Ее идею мне подсказал сам Персиваль во время наших бесконечных странствий по бескрайним просторам. Эта история про человека, до конца оставшегося преданным своим идеалам. В чем-то эта история про самого Персиваля…

Пендрагон погрузился в раздумья. Произнес:

– А недавно, несколько дней назад, мне во сне явился мой друг. И сказал. Сочиняй. Сочиняй поэму. Я взял бумагу и погрузился в сладкую пытку творчества. И создал. Поэма называется «Беспредел медведей в Тевтобургском лесу».

Пендрагон поклонился, тряхнул головой, как бы отбрасывая со лба несуществующую челку. Очки шлема блеснули.

И начал:

Копыто бросив в стремень,

Хлебнув целебный взвар,

Решил германцам вставить

Романский рыцарь Варр.

Читал Пендрагон на удивление хорошо. С выражением. С любовью. Прямо Качалов [26], суперджей, актер высокой исполнительской культуры.

…И вперил в лес десницу,

И двинул легион.

И лес их Тевтобургский

Объял со всех сторон.

Тяжелая пехота

Хромает не спеша.

Кустарник раздвигая,

Орешником шурша…

Я подумал даже, что Пендрагон, пожалуй, занимался в хоре. Или в кружке народной самодеятельности.

…За ней хиляет грозно

Имперский суперстар.

Сенатор, Консул, Всадник

Квинтилий Публий Варр.

Так часто бывает. У самого сочинялка туго работает, зато читает так, хучь в прорубь прыгай.

Пендрагон продолжал. На нас обрушивались правдивые, искренние строки о нелегкой доле римлян, заблудившихся в Тевтобургском лесу. О нехватке чистой пресной воды и продовольствия, о происках многочисленных медведей, не одобривших вторжение римских центурионов в свою среду обитания.

…Такой слегка голодный,

Такой a la mouzshik

Перебирает когти

Со звуком «вжик-вжик-вжик».

Я улыбнулся. И осторожно посмотрел на Коровина. Коровин мелко стучал головой о прутья клетки.

…Хлебало не отвесив,

Не осквернив седла,

Варр Публий улыбнулся

И молвил: «Смерть пришла!

Пришла, старуха злая!

Хорош фуфло молоть!

Давай…» Медвежья лапа

Вломилась с хрустом в плоть…

Пендрагон попытался изобразить пассаж с вламыванием в плоть медвежьей лапы и неосторожно наступил кованым сапогом на хвост свинье. Свинья осуждающе завизжала, Пендрагон пнул ее и приступил к декламации завершающей части своей поэмы.

На плазе Юлиана,

Где вилла «Базилис»,

Есть скромная могила,

Есть скромный обелиск.

Читают дети надпись

И роются в носу:

«Погибшему в сражении

В Тевтобургском лесу».

Пендрагон замер.

В наступившей тишине было отчетливо слышно, как бьется головой о решетки клетки эльф Коровин. Я испугался, подал знак Кипчаку, и тот лягнул заколбашенного эльфа ногой.

Коровин очнулся.

И тут взорвались трибуны.

– Браво! – истерически завопил кто-то.

– Браво!!! – заревела публика. – Отпад! Круто!

Пространство наполнилось восторженным мявом.

– Если не будем кричать, выпорют, – сказал сбоку Коровин. – Лучше кричать.

И завопил: «Браво! Браво!» И загремел пятками о решетку.

– Бис! – завизжал кто-то из первых рядов, и я ужаснулся: слушать балладу о приключениях медведей и прославленного римского полководца по второму разу мне не хотелось.

Пендрагон кланялся. С достоинством так кланялся, как полагается кланяться геополитику.

– Приветствуем поэта! – надрывался в мегафон ведущий. – Ура ученику самого Персиваля!

– Ура! – орали трибуны. – Ура!

На арену падали букеты. Падали, падали, падали…

Когда букеты перестали падать, Пендрагон поклонился и собрал цветы. Строго поклонился. Сделал знак ведущему замолчать.

И снова стало тихо.

– Друзья, – прочувственно сказал Пендрагон. – Скажу больше – соратники! Я рад, что вы оценили мой скорбны… то есть скромный труд. Но в моей победе не только моя заслуга! Если бы в свое время гениальный Персиваль не преподал мне несколько бесценных уроков орфоэпики и звукописи, этот триумф был бы невозможен. На девяносто процентов это не моя победа – это победа Великого Персиваля!

Трибуны собрались было заорать в очередной раз, но Пендрагон остановил их неумолимым жестом.

– А теперь, друзья, – сказал он почти шепотом. – А теперь наступает самый торжественный момент нашего праздника! Сейчас вы увидите Иггдрасиля!

Трибуны выдохнули, тишина сделалась всеобъемлющей.

Открылись двери, то есть калитка. Уже знакомый нам ведущий вывел под уздцы лошадь. Дряхлую, с отвисшей шкурой, какой-то грязной масти, а зубов так почти нет. Подобные экземпляры даже на колбасный завод не брали – мясорубки могли не справиться с мослами.

Окружающие были иного мнения.

– Он прекрасен… – прошептал Кипчак, и я впервые увидел, что из его глаз текут слезы.

Коровин хыхыкал.

Пендрагон торжественно повернулся к лошади. И протянул руку, собираясь осуществить ласку гривы, но вмешался фатум, он частенько вмешивается, в этом прелесть жизни. Пендрагон снова не рассчитал. И снова наступил на хвост завоеванного им же приза.

Безымянная свинья закричала неземным голосом, Пендрагон забыл, что наступать на хвост больше двух раз в день даже свинье, даже такой большой, не рекомендуется.

Хавроха рванула с места и воткнулась в Иггдрасиля. Сонная лошадь хандрически заржала и зачем-то вздумала встать на дыбы – разыгрались в ней давно позабытые рефлексы. Так или иначе, встать на дыбы ей удалось. Лошадь возвысила свои копыта ровно над начальственным челом. Владетель Деспотата Пендрагон закрылся руками, но было уже поздно.

Говорят, что, если на человека наступит слон, с человеком ничего совсем страшного не случится. Слоны – очень деликатные животные. Иггдрасиль деликатностью не отличался.

Он опустил свое легендарное копыто на лоб Владетеля Пендрагона, пусть и прикрытый шлемом. Владетель крякнул и сел враскоряку.

Публика ахнула.

– Встреча боевых товарищей прошла действительно в дружественной обстановке, – сказал я. – Конь узнал своего старого друга.

– Да… – только и смог произнести Кипчак, пораженный в самое, если оно у него было, сердце.

Пендрагон с трудом, пошатываясь, будто после долгого морского путешествия, поднялся на ноги. Я подивился его живучести. Любой нормальный человек после такого приключения отправился бы пить чай к собственной прапрабабушке, а этот ничего. Выражаясь его собственными словами, не осквернил седла. Молодец.

Красиво.

Вялым движением Пендрагон стянул шлем. На лбу красовался красный след в виде подковы.

Конь испугался столь резко наступившей тишины и медленно ушел в калитку.

Коровин схватился за живот, сложился напополам и сполз на дно клетки. Сначала я подумал, что с эльфом произошел апоплексический удар мистической табакеркой. Но взглянув в его глаза понял, что это не приступ. Эльф погрузился в смеховую истерику. Зрачки расползлись, в их глубине плясали дикие смеховые бесы, Коровин был не в себе.

Пендрагон деревянно поглядел на ведущего.

– Это знак! – неожиданно завопил ведущий. – Это знак! Благородный Иггдрасиль возложил на неудержимого Пендрагона свою… свой… свою длань! Знак!

– Воз-возложи… л…л… – странно сказал Пендрагон. – Знак… Копыто…

Коровин корчился на полу клетки. Изо рта у него текла пена цвета иван-чая.

Глава 11. День Свиньи

– Слушайте внимательно, – сказал я. – От этого зависит многое. Наша жизнь. Ваша задача. После того как я уйду, выждите примерно полчаса. Затем двигайте в сторону подъемного моста…

– Будет погоня, – проныл Коровин. – Пендрагон пустит за нами своих псов, они нас догонят!

– Не догонят, – возразил Кипчак.

– Ты не знаешь кобольдов! Они преследуют жертву до той поры, пока она не упадет от истощения…

– Кобольды не любят воду, – ухмыльнулся Кипчак. – Они как кошки. Стоит перейти реку, и они дальше не пойдут.

– Это если мы успеем до реки добраться! А если не успеем? А если не успеем?

Коровин сидел на полу клетки, прижимая к груди ободранного Доминикуса. Выглядел он плохо. Они оба выглядели плохо. Коровин был поломан. Мне несколько знакомо подобное состояние. Состояние поломанности. В таком состоянии человеку ничего не хочется. Он сидит, смотрит три часа в стену, а потом отправляется в умывальник искать мыло для шнурков.

Доминикус тоже выглядел туго. Шерсть на нем слегка отросла, отчего он стал похож на давно не бритого колхозника. Не хватало картуза, гармошки и папироски. Положительные моменты в этом тоже были – наглости в глазах Доминикуса убавилось, а смирения, напротив, приросло. Вместе же Коровин и Доминикус являли унылую композицию. «Весна в тифозном краю», что-то вроде этого.

Прямо сюжет картины за № 4.

Доминикус появился утром. Злобен, голоден, обличьем мизерабль. Надпись «Дублон» практически заросла. К сожалению. Все мои труды пошли мелким прахом, развеялись.

Честно говоря, я никак не мог объяснить появление Доминикуса, Коровин же трактовал это событие в духе общекошачьей преданности и смышлености. Бывали же случаи, что кошки, случайно отставшие от своих хозяев, проходили сотни, даже тысячи километров, руководствуясь лишь одним внутренним чутьем. Так говорил он.

Я возражал, указывая на то, что, мол, да, случаи, конечно, бывали, но на преодоление тысяч километров у этих героических кошек уходило много времени. Месяцы, а иногда годы. Так что если уж браться объяснять, то лучше объяснять появление Доминикуса вовсе не чудесами скорохождения, а причинами гораздо более простыми. Скорее всего, кто-то из сбивших нас молчальников просто вез его тайным образом в рукавице, ну, или в бездонной бутылке.

Кипчак, выслушав наши доводы, сказал, что, вполне может быть, Доминикус и сам добрался. В мире есть не только прямоходящие или обходные дороги, в мире есть и другие дороги. И некоторые животные, в частности кошки, как раз такие дороги могут чувствовать.

– Если бы я знал такие дороги, – застонал Коровин, – я бы давно бежал в теплые края, к целебным источникам. Открыл бы бальнеологический курорт, лежал бы в теплой газировке…

– Очнись, эльф! – Я ткнул Коровина в плечо. – Соберись, все будет нормально…

– Я устал, – сказал Коровин. – Мне пора уходить. Мне пора возвращаться домой, а я не знаю как. Эти сволочи затопили пустыни…

– Не ной, Коровин, – я верну тебя домой, – пообещал я. – Верь мне, Бемби, скоро лето. И Кипчака верну. Пойдешь со мной в тот мир?

– Не пойду, – ответил Кипчак. – Мне и тут хорошо.

– Посмотри, Коровин! – поучающе сказал я. – Вот пример настоящего патриота.

– Всегда подозревал, что патриоты такие, – огрызнулся Коровин. – Низкорослые и зеленые… Могу по этому поводу рассказать анекдот…

И Коровин рассказал широкоизвестный анекдот про двух червячков. Кипчак засмеялся мелким гномьим смехом.

– Пора уходить, – повторил я. – Слушай теперь свою задачу, Коровин. Твоя задача – следовать за Кипчаком, слушаться его. Понятно?

– Понятно. Всегда готов повиноваться настоящему патриоту…

– Твоя задача, Кипчак. Ждать меня у моста. Остаться незамеченным, просто ждать.

– А можно, я с тобой? – Кипчак аж подпрыгнул, так ему хотелось повоевать.

– А кто присмотрит за Коровиным и Доминикусом?

– Пусть сами за собой присматривают!

– Делай, как я сказал! – Я прибавил строгости в голос. – Ты мне оруженосец или кто?

Кипчак надулся.

– Все это здорово, – просипел Коровин. – Все ваши планы. Только как мы выберемся отсюда?

Коровин злобно пнул решетку и потряс руками – по случаю окончания поэтических сатурналий нас заправили в колодки.

– Решетка крепка, – снова проныл Коровин. – А я не Доминикус, не могу видеть тайные тропы.

– Решетка крепка, – согласился я. – Замок нет. Такой замок можно гвоздиком открыть, если хорошенько смазать…

– У меня, лично, гвоздика нет, – буркнул Коровин.

– Зато у тебя есть смазка, – сказал я.

– Какая это смазка? – спросил Коровин.

– Если мы уж пошли по анекдотам… Знаешь анекдот про пьяницу и дохлую кошку?

Коровин секунду вспоминал, затем прижал к груди Доминикуса и сказал:

– Не дам Доминикуса выжимать!

– Ну разочек! – попросил я. – Смазки нужно совсем немного, чуток его жулькнем…

– Нет! – Коровин отвернулся в сторону.

– Ладно, Коровин, шучу, – смилостивился я. – Не нужен мне твой Доминикус. Сиди тихо, как услышишь два зеленых свистка, так начинай слушаться Кипчака.

– Ты нас освободи сначала, – буркнул Коровин.

С освобождением пришлось немного повозиться. Для начала я избавился от колодок. Это было легко. И никакого секрета в духе Гудини. У меня, как и у Дрюпина с Сиренью, хирургически смещены суставы пальцев обеих рук. Умельцы из медлабов Ван Холла хорошо над нами поработали. Ни одни наручники, не говоря уж о примитивных колодках, не могут меня удержать. Надо просто потянуть – и кисть складывается почти вдвое. Это немножко больно, зато полезно.

Поэтому меня лучше связывать веревками. Или кожаными ремнями. И то не поможет. Ненадолго поможет.

Я сморщился и вытащил руки из колодок.

– Ого! – восхитился Кипчак.

– Ты мог выбраться в любую минуту! – разозлился Коровин. – А мы в этих клетках мучались…

– Всему свое время, – изрек я. – Время разбрасывать чебуреки, время собирать их обратно. Кстати о камнях.

Я просунул руки через прутья клетки и стал простукивать замок ногтем. Тук, тук, тук, я твой друг. На простук ушло не больше пяти минут. Я выяснил, в каком месте крепится штифт язычка, подобрал с земли камень и ударил. Язычок хрустнул. Замок открылся. Так же легко открылись замки и на других клетках.

– Ждите сигнала, – сказал я.

– А нас кто освобождать будет?! – возмутился Коровин.

– Главное для человека – внутренняя свобода, – напомнил я. – Кто имеет внутреннюю свободу, тот получает свободу внешнюю.

Хорошо сказал, самому понравилось.

Я разломал колодки Кипчака и распустил веревки Коровина.

– Повторяю. Через полчаса идите к мосту. Ждите меня там. Кстати, Коровин, дай-ка веревочку.

Коровин кинул мне веревку. Я привязал ее к замку. Какое-никакое, а оружие.

Штаб-квартира Пендрагона помещалась в дальнем углу Владиперского Деспотата. Не знаю, как нашел, шел-шел и нашел. Интуиция, брат. Это был дом, сложенный из серых камней, с маленькими окнами, трубой, большой кухней, пристроенной слева, и не менее большой кладовкой справа. Изрядное жилье, что и говорить.

Остальным воинам персональный дом, видимо, не полагался, и они жили кто как. Кто отстроил себе избушку из хвороста, кто отрыл землянку, кто ограничился шалашом, а кто просто жил в длинном разваленном бараке. Между жилищами располагались многочисленные хозяйственные постройки. Гаражи, конюшни, кузницы, мыловарни и все в том же духе, отчего весь Владиперский Деспотат здорово походил на дизайнерское пончо.

Охраны вокруг меня никакой не было. Вернее, она была, несколько патрулей бродили туда-сюда со скучающими лицами, но из-за отсутствия вменяемой планировки пользы от этой охраны не было никакой. Скверную охрану было легко объяснить – с севера Деспотат был окружен горами, пробираться через которые желающих не находилось, со всех остальных сторон простиралась тундра, пространство тоже не веселенькое. Угрозы с неба Пендрагона не очень пугали.

Возле штаб-квартиры мялся один страж, да и тот какой-то намыленный.

У ближайшей поленницы я набрал дров, обвязал их веревкой, закинул за плечо. Сойду за истопника. Печник и Пендрагон. Пендрагон и Печник.

Чтобы еще больше сойти за печника, я стал хромать и покашливать. И легко приблизился к часовому вплотную.

– Ты куда? – Охранник упер мне в живот грязную трубу.

Я скосил глаза и был несколько удивлен. Потому что труба оказалась совсем не трубой. Труба оказалась портативным ручным разрядником производства «Ван Холл Корпорейшн». Попросту говоря, бластером. Сверхсекретной разработкой, не поставляющейся не только в армейские подразделения, но и в части специального назначения. Использовавшейся исключительно в рамках проекта «РТ». Проекта «Пчелиный волк». Любимое оружие Дрюпина.

Интересно, знают об этом в «Ван Холл Корпорейшн»?

На голове этого стража еще и шлем спецназовский был. Но, правда, не наш, штатовский. Не такой хороший, как наш, но пригодиться может.

– Чего вылупился? – Страж ткнул меня бластером в живот. – Дрова принес, что ли?

– Дрова, – понуро ответил я.

– Пароль?

– Моткаселька, – сказал я.

– Какая еще Моткаселька… – не понял страж.

Я резко ткнул его в живот прикладом его же бластера. Страж провалился внутрь дома. Я шагнул за ним и оказался в прихожей. Стражник снова навел на меня бластер. Пришлось стукнуть его неумолимыми дровами. Шлем его не выручил. Страж затих. Я подобрал бластер, закинул за плечо. Связал этого дурачка дровяной веревкой. Обшарил. Ничего интересного. Трубка, ложка, томик славянской фэнтези в кармане. Родомиры, Велесы, волкодлаки, мавки-шмавки, короче, сплошное беловодье. Все понятно.

Стащил с охранника сапоги, снял шлем. Сапоги оказались мне великоваты и дурно пахли, хотя тут все дурно пахло. Я закатил стража под лавку, накрыл дерюгой. Напялил каску на голову, она была мне тоже чуть велика.

Стал на часы. Буквально через минуту подбежал мелкий парень в длинной грязной кольчуге. Посмотрел на меня, вернее, на бластер.

– А где Лейкин? – недовольно спросил он.

– Лейкин… он это…

– Опять дрыхнет! – недовольно закончил тип в кольчуге. – Ну, в этот раз… Шкуру спущу!

– Он приболел, кажется, – сказал я.

– Знаю я его «приболел»! – злился парень. – В прошлый раз приболел, в этот раз приболел. А посты оголены! А Пендрагон с меня спрашивает! Какой, говорит, ты разводящий, если у тебя посты оголены! Эта сволочь любит новеньких подставлять… Ты новенький?

Я кивнул.

– Ясно. Ладно, стой. Сегодня у начальства важная встреча.

Я выразил рвение всей фигурой. Глаза хотел выпуклить, но передумал – через забрало шлема вряд ли чего было видно.

– Смотри тут, – разводящий огляделся, – обстановка неспокойная. Говорят, Магический Орден возрождается. Недобитки чертовы, пердолетчики…

Разводящий с презрением плюнул.

– Пендрагон этого не допустит! – брякнул я. – Пендрагон начеку!

– Надо и нам быть начеку! – разводящий осмотрел меня еще раз. – Устало выглядишь как-то… Небось вторую смену дежуришь?

Я промолчал.

– Смотри. Пендрагон не говорил, но я чую, что должен прибыть и сам Застенкер.

– Сам Застенкер?

– Угу. У них с Пендрагоном беседа будет. Надо обеспечить конфиденциальность.

– Обеспечим, – заверил я.

– Отлично. Держись, сегодня, кажется, дождь будет.

Разводящий похлопал меня по плечу и нырнул в сумрачный проем между строениями.

Я стал держаться. Планы мои несколько поменялись. Первоначально я хотел просто вломиться в штаб-квартиру, навешать всем по ушам, вытрясти из этого Пендрагона нужную информацию и быстренько смыться. Теперь мне захотелось послушать.

Конечно, это было опасно. Пропажу из клетки Кипчака, Коровина и меня могли заметить. Но соблазн подслушать беседу двух власть предержащих Владиперского Деспотата был сильнее. Насколько я успел разобраться в структуре тутошней политической системы, Пендрагон был кем-то вроде президента, Застенкер начальником охраны, ну, или серым кардиналом. Они могли знать много интересного. Много того, чего в беседе с посторонним и не выложишь.

Я остался.

Еще минуты через три из-за угла дома появился Пендрагон. Он шагал быстро, кутаясь в длинный плащ, и я подумал, что Повелитель Драконов похож на Петра Первого с известной картины. Не с той, где он пытает собственного сына, а той, где он идет сквозь дождь и ветер на фоне строящегося СПб.

Окончательному сходству с Петром Великим мешала, пожалуй, голова. Голова у Пендрагона была огромная. После того, как великий конь Иггдрасиль возложил на светлое чело Повелителя Драконов свой знак копытом, его, это светлое чело, пришлось обмотать бинтом. Так что здешний лидер был похож и на Петра, и на инопланетянина-гидроцефала из детских мультиков.

Пендрагон приблизился, увидел меня, остановился. Уставился в поляризованное бронестекло шлема. Я не очень волновался – через стекло мало что можно было разглядеть.

Мало. Но постороннего во мне деспот опознал. Проницательный.

– А где Лейкин? – настороженно спросил он.

– Ногу вывихнул, – ответил я. – Разводящий вместо него меня поставил, Великий Пендрагон!

Я щелкнул пятками. Для впечатления.

– Не надо подобострастия, – нахмурился деспот. – Мы все равны перед памятью Великого Персиваля. Во сколько заканчивается твоя смена?

– В семь утра.

– Отлично, – кивнул он. – Это очень даже отлично. Мне нравится твое лицо, оно умное. Из новеньких?

– Так точно.

– Это хорошо. У тех, кто здесь давно, часто уже нет никаких устоев… Так вот, у меня к тебе дело. Сейчас ко мне зайдет один человек, ты, наверное, его знаешь. Во всяком случае, слышал. Его зовут Застенкер, он у меня специалист… по особым поручениям. Этот Застенкер…

Деспот огляделся.

– Этот Застенкер, как бы это сказать… я ему…

– Не совсем доверяете, – закончил я.

– Точно. Не совсем. Неприятный тип, слишком много о себе думает… Он работает на дальних рубежах, а там вольница. Свет разума еще не добрался. Ты Застенкера пропусти, а сам будь начеку. Мало ли что… Подстрахуешь меня, короче.

– Ясно.

– Отлично. Твое рвение будет отмечено. Мне давно нужен заместитель начальника охраны, с охраной у нас дело не обстоит. Надо, пожалуй, сформировать свою собственную службу. Мушкетеры, типа, короля… Ясно, на что намекаю?

– Так точно, первый среди равных! – Я еще раз щелкнул каблуками.

– Как ты сказал? Первый среди равных? Хорошо. Ты мне нравишься. Как тебя…

– Дрюпин, – ответил я.

– Дрюпин… – Пендрагон посмотрел в небо. – Дрюпин – это как-то по-тамошнему… Великий Персиваль быстро бы придумал тебе имя, я же займусь этим потом. Давно оттуда?

Деспот указал пальцем в небо.

– Месяц, – ответил я.

– Как там доллар?

– Укрепляет свои позиции по отношению к евро, – ответил я уставным голосом.

– Я всегда говорил, что будущее за баксом! – удовлетворенно сказал деспот. – У меня пять штук, кстати, накоплено… Впрочем, ладно. Стой на страже, мой верный страж.

– Слушаюсь! – Я был верен, как никогда в жизни.

– И это. – Он снова огляделся. – Если я вдруг… позову тебя… не медли! Тебе там, в этом шлеме, хорошо слышно?

– Отлично!

– Ну-ну. – Пендрагон похлопал меня по плечу и удалился к себе.

Я опять взял бластер и стал ждать. Погода продолжала портиться. Собирались тучи, небом планировался дождь, может быть, даже гроза. Над кольцевыми горами всегда бывает гроза, как в Андах, где воздух наполнен влагой и электричеством.

Минут через пять из-за того же угла появилась точно такая же закутанная в плащ фигура с длинным свертком в руках.

Я шевельнул бластером. Фигура остановилась. Гость издали понюхал воздух. Спросил:

– А Лейкин где?

– Ногу подвернул, – объяснил я. – А ты кто?

– Тебе что, не объяснили? Я Застенкер. У меня здесь встреча.

– Великий Пендрагон ждет тебя! – И я в очередной раз щелкнул каблуками.

– Это хорошо…

Фигура внимательно меня изучала. Из-под капюшона выглядывал острый нос, подвижный и шустрый. Мне стало даже казаться, что изучает он меня не с помощью зрения – шлем все-таки не просмотреть, а с помощью обоняния.

– Я погляжу, ты новенький? – спросил Застенкер.

– Так точно.

– Это хорошо… Хорошо. Ты еще не успел отравиться этой отравой, ты еще чист… Видишь ли, у меня к тебе дело.

Фигура неожиданно приблизилась, схватила меня за рукав. Я дал прижать себя к стене.

– Трон Пендрагона дрожит! – бешено зашептал Застенкер. – Пендрагон исказил учение Персиваля, погряз в волюнтаризме и беззаконии!

– Я заметил… – робко сказал я.

– Есть люди, которые устали от тирании! Которые мыслят широко! Присоединяйся к ним!

– Я приносил присягу Великому Пендрагону! – тупо рявкнул я. – И я не нарушу ее до последней капли!

Я не был уверен, приносят ли тут вообще присягу, а насчет последней капли и вообще приврал.

– Молодец! – Застенкер стукнул меня по плечу. – Это была проверка! В мои обязанности входит проверка воинов на благонадежность. Ты ее прошел! Я сообщу Великому о твоей преданности, он ее оценит!

Застенкер еще раз стукнул меня по плечу, еще раз понюхал и проследовал в штаб-квартиру.

Я подождал некоторое время, затем проник в прихожую и приложился шлемом к двери.

Через стекло мне была отлично видна вся комната. Пендрагон и его собеседник сидели у камина, на огне грелись два больших медных чайника. Деспот ел орехи, а Застенкер сушил носки. Сидели молча. Довольно долго. Потом оба встали, сняли с крюков чайники и налили кипяток в глубокие тазики. Опустили в тазики ноги.

– Хорошо, – поморщился Пендрагон. – Знаешь, Застенкер, это лучшие минуты за день. Когда я опускаю ноги в горячую воду, мне хочется жить.

Застенкер не ответил, но рожа у него тоже была вполне довольная.

– Друг мой Застенкер, – промурлыкал деспот, – всегда хотел тебя спросить: у тебя это настоящая фамилия или прозвище?

Застенкер устало вздохнул.

– Я же у тебя не спрашиваю, Пендрагон, это настоящее имя или нет?

– А я могу сказать – ненастоящее.

– Я так и думал. Слушай, Пень, ты мне не скажешь, почему каждый встречный идиот глумится над моей фамилией?

– Скажу, – не обиделся Пендрагон. – Потому что у тебя фамилия смешная. И очень соответствует твоей природе.

– Это древняя шведская фамилия, – принялся объяснять Застенкер. – И первоначально она звучала как Зеестенкман. Человек, сопротивляющийся озеру. А в России ее переделали на Застенкина. А потом, в начале двадцатого века, мой прапрадед сменил ее уже на Застенкера. Жить в двадцатом веке с фамилией Застенкин – как-то стремно.

– Ну, ну, – довольно зевал Пендрагон. – Рассказывай…

– Не веришь – твое дело, мне плевать.

Они посидели, булькая ногами в тазах. Потом Пендрагон спросил:

– Ну а вообще, что?

– Ничего. Ничего не слышно. Толком.

– А ты хорошо глядел, хорошо искал?

– Хорошо, – ответил Застенкер. – Все оббегал, все обсмотрел. Ну, кроме севера, разумеется… Все пятки стоптал.

И Застенкер продемонстрировал стоптанные пятки. И почему-то еще ладони. Будто он еще и на ладонях пятки стоптал.

– Мне до твоих пяток дела нет. Мне есть дело до информации. Ты что-нибудь слышал?

– Сказки, – ответил Застенкер. – Легенды. Песни. Хочешь, спою?

– Не надо, – замахал руками Пендрагон. – Не время для песен.

– Ну, конечно, не время, – хмыкнул Застенкер. – Это ведь не стихи. Я слышал, ты одержал победу на конкурсе?

Пендрагон скромно потупился.

– Как там… «Беспредел медведей в Тевтобургском лесу»? Оригинально, высоко…

– Народу нравится, – также скромно сказал Пендрагон. – Настоящее искусство, как говорил Персиваль, проникает даже в самые черствые души.

– Голова-то не болит? – продолжал ехидничать Застенкер. – После возложения знака на чело? Все-таки удар копытом…

– На что не пойдешь ради людей, – вздохнул деспот и потрогал забинтованную голову.

– А ты изменился, – хмыкнул Застенкер. – Изменился… С чего начинал, а? Мелкий грабеж, рэкет, громил каких-то навербовал… Мирный, Лева-Глаз. Времена уголовной романтики канули в Лету? Леву ты, я помню, в лучший мир отправил?

– В тот мир. – Пендрагон уточняюще указал пальцем в потолок. – Домой. Что поделаешь, человек не понимал момента. Ему бы все грабить и грабить, а государство на одном грабеже не построишь. Надо и созидать немножко. Экономика, идеология, тут на кастетах далеко не уедешь.

– Государственный муж, – покачал головой Застенкер. – Граф Столыпин. Да уж, времена кастетов прошли…

– Прошли, – согласился деспот. – Надо мыслить масштабно. А вообще, хватит болтать попусту, давай к делу.

И подбавил в тазик кипятка.

– Так, значит, ты говоришь, сказки? – спросил он.

– Угу, – кивнул Застенкер. – Легенда о Персивале – Победителе Дракона, легенда о Персивале и Полосатом Столбе, ну и в том же духе. А вообще, в народе…

– В каком народе? – Пендрагон хлюпнул водой.

– В основном, в гномьем. Гномов стало много…

– Это хорошо, что много. Гномы доверчивы, трудолюбивы. Особенно если с детства воспитывать. Народ надо воспитывать, Застенкер, народ любит уважение. Он любит, чтобы вождь был простой такой, такой же, как они сами. А тебе бы все по морде да по морде!

– По морде надежнее. – Застенкер тоже добавил себе кипяточку. – Так что вот. Кроме сказок и легенд, ничего. А вообще в народе…

Застенкер выдержал паузу.

– В народе муссируются слухи, что Персиваль жив.

Пендрагон занервничал.

– Что будто бы тогда, на болотах, он спасся…

– Фигня! – Пендрагон даже вскочил в своем тазу. – Абсолютная фигня! Не мог он тогда спастись! Тогда никто не спасся, только я и Зимин! Ты же видел этих красных зверей! Один такой быка может убить! А там, на болотах, их тысячи были! Мне до сих пор кошмары снятся!

Пендрагон сел, вытер лоб.

– Не мог он спастись… – сказал Пендрагон уже с сомнением.

– Ты сам видел, как он погиб? – вкрадчиво спросил Застенкер.

– Да… Нет. Не мог он уцелеть!

– Чего же ты тогда волнуешься? – прищурился Застенкер.

– Чего-чего, ничего! – деспот схватил чайник, нечаянно плеснул себе на ногу, зашипел.

Застенкер злорадно хихикнул. Пендрагон принялся дуть на ногу и дул, наверное, с минуту. Потом сказал:

– Во-первых, тогда я многого не знал. Ну, в смысле, о Персивале. И вообще, о том, как тут все устроено… А во-вторых, этот урод Зимин мне тысячу раз рассказывал, как Перца убили. Он-то это видел. Сам, собственными глазами…

– Его можно допросить? – деловито спросил Застенкер.

– Нельзя. Он еще тогда смотался.

– Ты в этом уверен?

– Увереннее не бывает. Он тогда в Лариску втрескался… Кстати, о ней ничего не слышно?

– Ничего, – помотал головой Застенкер.

– Жаль… Ну, так вот. Зима тогда в Лариску втрескался, а она его послала!

Пендрагон радостно рассмеялся, вспоминая былые приключения.

– Лариска его послала, Зима стал тосковать, ну а потом, как у всех этих романтиков, пошел к столбу… Свалил короче. Знаешь, я думаю, хорошо, что мы этот столб затопили. Теперь только мы координаты знаем.

– Вот шлепну тебя, буду один координаты знать, – буркнул Застенкер. – Кстати, говорят, что уже появились другие места выхода…

– Какие?

– Какой-то камень, какое-то дерево…

– Дерево… – Пендрагон снова подлил себе водички. – Дерево. Ну как можно работать в таких условиях? Столб затопили – дерево выросло! Как я могу заниматься государством, когда в мире нет стабильности?! Когда помощники – идиоты! Шлепнет он меня! Ты же без меня ничего не можешь, Застенкер! В тебе нет экономической жилы. К тому же Перца в лицо знаю только я! Ну, может, еще пара человек здесь. А остальных мы тю-тю. Как нежелательных элементов.

Пендрагон рассмеялся.

– И не забывай, что это я – Левая Рука Персиваля, – сказал деспот надменно. – Я! Народ меня любит! А ты всего лишь моя крыса на поводке.

Застенкер злобно промолчал.

– Ты уверен, что этого Зимина нельзя достать? – спросил он.

– Абсолютно нельзя. Но я ему верю. Он на самом деле видел, что Перец сдох. Зимин, конечно, урод, но причин обманывать меня у него не было.

– Послать бы кого…

– Ты же знаешь, билет только в одну сторону, – сказал с сожалением Пендрагон.

– Знаю. Но мне наша ситуация начинает нравиться все меньше и меньше. Здесь Персиваля нет – он погиб. Если его нет здесь, то, значит, он там? В нормальном мире?

Застенкер пододвинулся поближе к огню.

– Не знаю, – пожал плечами деспот. – Не знаю.

Он задумчиво хрустел орехами и смотрел в потолок.

– Народ ропщет, – сказал Застенкер. – Этих красных тварей становится все больше и больше… Они наглеют. Будто кто-то ими руководит…

– Кому сейчас легко? – вздохнул Пендрагон. – Все мы работаем на износ ради блага Деспотата!

– Только кто-то работает на износ тут, в тепле и безопасности, а кто-то в пустыне…

– Не нравятся мне твои настроения, Застенкер, – нахмурился Пендрагон. – Что-то вы там совсем распустились…

– Ну да…

– А ты думаешь, мне было легко?! – неожиданно рявкнул Пендрагон. – Когда мы с Персивалем по болотам?! По пояс в грязи, по горло в крови?! Ты думаешь, нам было легко?! Да у нас даже еды никакой не было, манной небесной питались!

Застенкер сказал что-то. Тихо-тихо. Я не расслышал. Но прекрасно прочитал по губам.

«Мне-то можешь не гнать», – сказал Застенкер.

Они снова помолчали.

– Он как-то должен отреагировать… – задумчиво сказал Пендрагон. – Если он здесь, то давно бы нас разыскал. Мы тут такого понаворочали… Если он там…

Застенкер с сомнением хмыкнул.

– Ты знаешь, – сказал он. – В последнее время тут странные вещи происходят…

– Странные? Какие еще странные вещи?

– Свиньи, – ответил Застенкер.

– Какие еще свиньи? Тут что, все на этих свиньях помешались, что ли?

– Свиньи на парашютах.

Пендрагон открыл рот.

– Повторяю, – сказал Застенкер. – В последнее время зафиксировано несколько случаев появления свиней на парашютах. Ты вот думаешь, откуда этот твой поэтический приз?

Они замолчали и молчали довольно долго.

– Может, кто-то… Самолет построил?

Застенкер покачал головой:

– Отработаны все версии. Самолет, катапульта, пердолеты. Даже дракон. Ничего. Кстати, свиньи еще и раскрашены в черно-белую клетку. Такси, так сказать…

– Значит… – Пендрагон как-то напрягся. – Значит…

– Это оттуда.

Снова молчание. Пендрагон активно забулькал ногами в тазу.

– Ты хочешь сказать, что в игру вступила какая-то новая сила?

– Я просто сопоставляю факты. – Застенкер пошевелил пальцами.

– И что тебе говорят эти факты?! О чем может сказать свинья на парашюте?!

– О многом. Раскладываю по полочкам. Для того чтобы сбросить свинью на парашюте, нужны деньги. Для того чтобы сбросить несколько свиней на парашютах, нужны еще большие деньги. Но все это копейки по сравнению с теми деньгами, которые нужны для того, чтобы пробить барьер.

– Какой барьер? – якобы не понял Пендрагон.

– Барьер между тем миром и этим. Его с плеча не проплюнуть. Я даже не знаю, что нужно для того, чтобы его проплюнуть… И если это у кого-то получается, то это значит, что за нас всерьез взялись. Кто-то взялся…

Я позавидовал аналитическому уму этого Застенкера. Молодец. Просто молодец. Только он не знает еще, кто именно этот «кто-то». Если бы он знал…

Ван Холл Корпорейшн.

Ван Холл Корпорейшн.

Ван Холл Корпорейшн.

Я думаю, желание играть в крутые игры у Застенкера исчезло бы.

Хотя…

А Ван Холл молодец, в очередной раз скажу. Мало ему, что тот мир к ногтю прижал, так он еще и на этот замахнулся. Масштабный мужик, нечего сказать. Помучаю его подольше.

– Ерунда! – Пендрагон снова выскочил из тазика. – Никто там ничего не знает. И вообще, это детская страна, кто может нами…

Застенкер пожал плечами.

– А может, это он и есть? – почесал голову Пендрагон. – Может, Перец сидит там и готовит нам большую козу? С его-то возможностями…

– У тебя паранойя, Пень, – поморщился Застенкер. – Тяжела ты, шапка Мономаха? Да?

Деспот подбросил в камин полено.

– Не думай, Пень, – успокоил Застенкер. – Если бы это был Перец, он был бы уже здесь. Ох, он взял бы тебя за лилипуты! Постарался бы! От души постарался! А его нет. Так что все спокойно, не дергайся. Владиперский Деспотат навсегда!

– Я и не дергаюсь…

– Правильно и делаешь, – зевнул Застенкер. – Все болезни от нервов, это в тысяче мест написано. Ты что в воду добавляешь?

– Соду, – вздохнул деспот. – И бычьи слезы. У тебя есть бычьи слезы? Могу дать.

– Есть еще. Разморило меня что-то, хорошо у тебя тут. Ты вообще, конечно, молодец, все правильно делаешь. Как у нас успехи?

– Нормально успехи, – ответил Пендрагон. – Почти пятьдесят килограммов уже накопали. Танк работает, кобольдов наделали. Это было трудно. Оружие. Да и народца понавербовали тоже. Пипл тянется. Не так много народу, как раньше, но идут…

Деспот замолчал.

– Вторжение почти готово.

Когда Пендрагон это сказал, я чуть не рассмеялся. Они тут тоже готовят вторжение. Кобольдов навербовали. Ван Холл сапоги-скороходы стряпает, бластеры, супербулат, не говоря уже об экранолетах. А эти кобольдов навербовали…

Вторжение!

А может, это кто-то из этих? Тогда, ночью, секиру мне в горло? Пендрагон, конечно, не похож, а вот этот Застенкер… Вроде шустрый. Может, это он тогда у нас пошустрил? Бластеры у них есть. Ладно, посмотрим.

– Только без Перца дело не пойдет, – вздохнул Пендрагон. – Без него вся эта армия… Тьфу, никому не нужна.

– Это точно. – Застенкер подбавил воды в таз. – Слушай, Пень, у меня вопрос к тебе всегда был.

– Ну?

– Вот ты найдешь своего Перца. Заманишь как-нибудь, ты хитроухий. А дальше что? Если правда все, о чем вы тут все рассказываете, то он… В лучшем случае он тебя пошлет просто. Или на месте разотрет. Шлепнет. А?

Пендрагон отрицательно покачал головой, поморщился от боли.

– Не разотрет, – сказал он. – Я знаю кое-что… Кое-что, что ему интересно. Должно быть…

– Ай, Пендрагон-Пендрагонишко, хитрый человек с тяжелым взглядом, – засмеялся Застенкер. – Ах, юлишь, собака. Почему ты так уверен, что он обязательно полезет сюда?

Застенкер вытащил из тазика ноги и стряхнул с пальцев воду.

– Ничего я не юлю. – Пендрагон тоже вытащил ноги. – Все, знаешь ли…

– Ты меня пугаешь, Пень. – Застенкер отставил тазик. – Перец обязательно полезет сюда, ты, я вижу, тоже к маме не особо спешишь. Почему это? Что ж вы так тот мир не любите?

– Про Нострадамуса слыхал? – спросил деспот.

– Ну, слыхал.

– Так вот. Нострадамус прямо пишет, что в две тысячи пятьдесят втором году Земля погибнет в огненном тигле. Упадет на Солнце.

– Лапша все это, – прищурился Застенкер. – Не верю я в это. Ничто никуда не упадет… А вот ты что-то знаешь, хорек толстомордый…

– Я тебе говорю, – ухмыльнулся деспот. – Истинно, говорю, Земля упадет на Солнце. Они все сгорят.

– А мы?

– А мы нет. Страна Мечты и Владиперский Деспотат находятся не на Земле.

– А где? – спросил пытливый Застенкер.

– Там, – уклончиво ответил Пендрагон. – В пространствах…

– В пространствах? Что-то ты все-таки знаешь, Пень ушастый. Скажи мне! Скажи!

Пендрагон засмеялся:

– Пошел ты в дебри дальние, в леса пустынные, и не видеть тебе дня, и не слышать тебе ночи, ни покрышки, ни Покрышкина, ни Кожедуба, ни Джанибекова [27], ни вообще никого…

– Ты мне по ушам не езди, – сказал Застенкер. – Не Айртон Сенна [28], мои уши к воздействиям устойчивы. Будь короче… Краток.

– Пошел ты, – сказал Пендрагон короче.

– Ну, ладно, – вздохнул Застенкер. – В дальние так в дальние. Я привез тебе тут сюрпризец.

Деспот насторожился:

– Какой сюрпризец?

– Такой.

Застенкер достал сверток и грохнул его на стол.

– Что это? – спросил Пендрагон.

– Смотри сам, – ответил Застенкер.

Пендрагон принялся разворачивать. Медленно, будто опасался, что внутри окажется замороженная змея. Но змеи не оказалось. В свертке был меч. Красивый, я такие видел только по телику. Длинный, похожий на шпагу, с гардой, выполненной в виде дерущихся кашалота и морского дракона, с широкой крестовиной.

– Откуда это у тебя? – тихо спросил Пендрагон.

– Достал вот, – надулся от гордости Застенкер. – Я не ты, сиднем не сижу…

Пендрагон поднял меч. Огляделся. Лениво разрубил чугунную кочергу.

Хорошая сталь, подумал я. Интересно, если его стравить с нашим супербулатом, кто победит?

– Когда-то, – Пендрагон вернул меч на стол, – он принадлежал Перцу. Потом он отдал его за татуировку Поленову, бродячему художнику. Потом не знаю… Где ты добыл эту вещицу?

– У гномов стащил. Есть одно очень интересное пуэбло. Они этому мечу поклонялись. Знаешь, эти гномы… Я им удивляюсь. У них в этом пуэбло есть театр, а всех гномов зовут так смешно. Розенкранц, Гильденстерн, Офелий, даже Гамлет есть, честное слово…

– Поленов был просто помешан на театре, настоящий театральный маньяк, – задумчиво сказал Пендрагон. – Таскался туда-сюда по стране, что-то вынюхивал – не знаю, но мне кажется, что этот Поленов был связан с Перцем. Мне кажется, он на него шпионил…

– Вот и я что хотел сказать, да ты меня перебил. Они этому мечу поклонялись и считали, что он принадлежал Поленову. Теперь самое смешное. Они считают, что Поленов – это воплощение Перца…

Застенкер ненатурально засмеялся.

– Знаешь, – Пендрагон потрогал обмотанную голову. – Я что-то устал. И сам запутался во всем этом. Иногда мне кажется, что мы как-то заигрались…

– Я же говорю, тяжела ты, шапка Мономаха. Может, не по размеру? Может, хватит геополитика корчить? Может, пора лыжи намазывать?

– А народ? – спросил деспот. – А пятьдесят килограмм платины? А перспективы? Так что придется задержаться. Да и не хочу я. Мне здесь, в общем-то, нравится. Кстати, о самом Поленове ничего не слышно?

– Нет. Гномы говорят, что он ушел.

– Куда?

– Неизвестно. Они говорят, «ушел в обитель Мельпомены». Что это означает, я от них так и не добился. Смотался, наверное, удрал. А может, помер. Там у них эпидемия какая-то, я не стал долго задерживаться.

– Эпидемия? – Пендрагон отшатнулся от меча.

– То ли смехотун, то ли роняйка. Нет, кажется все-таки смехотун…

Они принялись разговаривать про этот самый смехотун, про брюшной тиф и туляремию, про сальмонеллез, про недоимки, про то, что неплохо бы образовать школу для воспитания гномовской молодежи, еще про что-то неинтересное. Я слушал левой половиной мозга, а правой половиной думал. Выстраивал концепцию. Понимал.

Персиваль. Он же Перец. Кажется. Тот, кто знает Секрет. Секрет Дверей. Возможность проникновения в любую точку пространства.

Какое-то время назад Персиваль, великий здешний герой, погиб. Или не погиб. Никто точно не знает, что с ним случилось. И где он теперь. В нормальном мире или здесь. Персиваль исчез. И теперь его ищут.

Его ищет Пендрагон. Для того, чтобы перетащить в настоящий мир пятьдесят килограммов платины. Чтобы стать богатеньким и счастливеньким. Еще, наверное, хочет чего-то великого – по его морде видно, что с хотениями у него все в порядке.

Персиваля ищет Ван Холл. Для того, чтобы узнать Секрет Дверей. Для того, чтобы узнать Тайну.

Его ищу я. Потому что он вполне может знать, кто я, – Йодль тогда на это вроде как намекал.

И еще. Через… через сколько-то дней капсула, спящая в моих легких, лопнет. И я умру. Не хотелось бы. Не хотелось бы умереть, не увидев розовый снег на вершинах Анд, не увидеть парящих кондоров, впрочем, я повторяюсь. Тушеного крокодила опять же с Варгасом еще не отведал.

И имя. Мое имя.

А есть еще вроде какая-то Тайна. Гораздо более интересная, чем секрет прохождения через стены или возможность появления в любой точке пространства.

Неожиданно я услышал кое-что и отвлекся от своих мыслей. Пока я ворочал мозгом, беседа политиков плавно переросла в ссору.

– А правда… – спросил Застенкер, – правда, что ты у него это… холуем был? Пятки ему лизал? Я слышал, что Перец любил чирьи выдавливать? И всех своих денщиков заставлял на это смотреть…

Пендрагон напрягся.

– Думай, что говоришь, баран!

– А чего тут такого? – заюлил Застенкер. – Мало кто у кого был холуем? Мало ли кто кому прыщи расковыривал…

– Я не был у него холуем! И ничего у него не расковыривал!

– Знаю, знаю, ты был у него доблестным соратником!

– Не знаешь ты всего… – покачал головой деспот. – Не все так просто, как тебе кажется, ой, не все… Если бы ты знал…

– А ты расскажи! – Застенкер жадно повернулся к Пендрагону. – Расскажи! Поведай полную, так сказать, версию, облегчь душу.

Деспот бросил орехи и надулся от спеси.

– Расскажи, – хмыкнул он. – А ты вот достоин, чтобы я тебе рассказал? Чем ты заслужил? Тайна – она одна…

Застенкер поднялся со стула.

– Ты, Пень, просто лажанавт, – сказал он неожиданно. – Я тебя вижу насквозь, вплоть до селезенки! Второго Персиваля из себя разыгрываешь! Тоже мне, Воин Зла недобитый! Ты мне что обещал?! Открывается портал! И из него вываливается стая здешних чудовищ! И они крушат супермаркеты! Захватывают вокзалы, почты, мосты! Мочат всех направо и налево! И никто не может их остановить! Поганый вонючий мир в руинах! И где все это?

Оказывается, Пендрагон все-таки был маленьким фюрером, подумал я. Оказывается, полцентнера платины ему было мало. Ему еще и власть была нужна. И не только над Планетой Х… Только там шансов у него немного, Ван Холл может быть всего один.

– Жаль, что твой ишак тебя не прибил копытом, – сказал Застенкер. – Только это неудивительно. От прочтения твоей дешевой поэмы у него все силы пропали. Ничтожный властитель, ничтожный поэт!

– Молчал бы, урод! – ответил деспот. – Вспомни, где я тебя откопал? Сидел на цепи в гномовском пуэбло, они тобой детишек пугали! Чучело! Чучело просто!

– Значит, я чучело? – чересчур спокойно спросил Застенкер.

– Чучело!

– А ты Наполеон недоделанный! Кстати, я по случаю узнал, как тебя зовут на самом деле.

– Лучше молчи, – предупредил деспот.

– А то что?

– А то пожалеешь.

– На самом деле тебя зовут…

Застенкер не успел договорить. Деспот схватил меч, и огрел им Застенкера по голове. Плашмя. Застенкер сел на стул.

– Я тебя предупреждал, – сказал Пендрагон. – Народ меня любит!

Застенкер потряс головой.

– Народ за мной, – повторил Пендрагон. – И ты помни о своем месте! Холоп! Чирьи ему расковыривать… А ты достоин?!

Застенкер почесал шею.

– Ну, ты и сволочь, – сказал он. – Сейчас я тебе устрою… туляремию…

Застенкер быстро нагнулся, поднял тазик и окатил деспота горячей водой.

Пендрагон завизжал. Застенкер сделал выпад тазиком и хряпнул Повелителя Драконов по голове.

Тазик загудел. Застенкер засмеялся.

Но в крепости черепа деспота сегодня я уже убедился, череп его был тверд. Пендрагон отреагировал мгновенно. Он снова схватился за меч и ткнул им в Застенкера. Застенкер загородился тазиком. Меч прошил тазик и застрял в нем. Застенкер крутанул посудиной. Меч и тазик отлетели в угол. Противники оказались друг перед другом безо всякого оружия.

– Пес подзаборный, – сказал Пендрагон, отряхиваясь. – Шавка вшивая…

– Самозванец, – ответил Застенкер. – Тебя повесят за щиколотки, не пройдет и месяца. Предупреждаю тебя…

Затем безо всякого перехода они схватились врукопашную. Пендрагон превосходил своего противника в весе, Застенкер был юрок и быстр. Политики дрались несколько минут. Молча. Лишь фыркая, кряхтя, переворачивая стулья. Неумело, но с полной самоотдачей дрались.

И пока они дрались, я понял, что этот Застенкер не мог поставить мне тогда шрам. Не мог он так хорошо притворяться.

Значит, не он.

Потом драчующиеся устали и уселись друг напротив друга. Тяжело дыша.

– Ты просто какой-то дубозвон, – сказал Пендрагон.

– От дубозвона слышу, – ответил Застенкер.

И они снова пустились в драку. Отчего мне стало сразу видно, что оба, и Застенкер и Пендрагон, отнюдь не политики, не крутованы и не государственные деятели, а просто мальчишки.

В этот раз драка протекала еще медленнее, а закончилась довольно необычно. Пендрагон дотянулся до чайника и поразил им Застенкера в спину.

– Ай! – взвизгнул Застенкер. – Значит, так! Ну, ладно! Сам напросился.

– Не смей, придурок! – взволнованно крикнул Пендрагон.

Но было поздно. Застенкер неожиданно присел и сделал обратный кувырок через голову. Раз, другой, третий и…

Вместо Застенкера на полу стоял волк.

Вот это да! Круто. Ван Холлу и в самом деле есть чем интересоваться. Такого я еще не встречал.

Оборотень.

Пендрагон не перепугался. Устремился было к тазику с мечом, но оборотень опередил. Рывком запрыгнул на стол и уставился на деспота желтыми глазами.

– Брось свои штуки, – злобно сказал Пендрагон. – А то по-настоящему поссоримся…

Но оборотень шуток бросать не хотел. Он хотел поссориться. Зарычал, обнажая верхнюю челюсть с острыми, как гвозди, клыками.

Пендрагон сунул руку за пазуху и выхватил пузырек с розоватой водой. Отвинтил крышку.

– Это аконит, – предупредил он. – На всю жизнь шрамы останутся, учти. А если в глаз попадет… Ты же обещал без дела не оборачиваться!

Волк зарычал.

– Так не честно, Застенкер. – Пендрагон спрятал пузырек. – Знаешь, твои манеры в последнее время меня просто удручают. Вы все вокруг просто взбесились…

Деспот даже всхлипнул.

– Но я открыт для конструктивного диалога…

И совершенно неожиданно, безо всякого перехода завопил:

– Стража! На помощь!

Я толкнул дверь и ворвался внутрь. Волк повернулся в мою сторону.

– Стреляй! – заорал Пендрагон. – Это оборотень! Чудовище!

Волк оскалился. Однако, едва я успел поднять бластер, как потолок над нашими головами треснул, посыпалась черепица, и прямо на стол, вернее, прямо на волка Застенкера обрушилась свинья.

Свинья выглядела безжизненно, на боку ее были нарисованы шахматные квадратики, к спине приторочен парашют. Свинья вдавила волка в стол, стол сломался, ножки разлетелись в стороны.

Деспот застыл. В волке хрустнули кости, придавленный зверь завизжал и с трудом выбрался на свободу.

– Я же говорил, – прошептал Пендрагон. – Народ за мной…

Волк поднялся на ноги. Ошарашенно хромая, он проковылял мимо меня и вывалился в дверь. Пендрагон с облегчением плюхнулся на стул.

– Никому нельзя доверять, – вздохнул он. – Что за времена?

– Это точно, – сказал я. – Времена дрянные…

– Надо было его доделать… – Пендрагон пощупал голову. – Таких нельзя отпускать… Смешно, свинья на поэтическом конкурсе. Застенкер говорил тоже. Теперь свинья с неба, вторая свинья за день… День свиньи, какой-то. Хотя…

Пендрагон поглядел на лежащую без сознания свинью.

– Может быть, это судьба? – спросил он.

Это точно, подумал я.

Глава 12. Незапланированные мозоли

Мне даже не пришлось его особо пытать.

Так, самую малость. Способ, описанный в китайском трактате «О пытках и различных наказаниях, применяемых как к злым людям, так и к проказливым животным», оказался эффективным. Автор трактата, следователь провинции Гуанчжоу мэтр Чжу Цинн с помощью этого способа рекомендовал обуздывать не в меру строптивых служебно-розыскных собак.

Через несколько минут стояния в позиции «спеленутый журавль любуется цветками лотоса» Пендрагон заговорил с почтением, без угроз, проклятий и зловещей лексики.

– Тебя послал он? – испуганно ныл деспот. – Тебя послал Персиваль? Если тебя послал он, то я тут ни при чем! Я работал на его благо! Я вел народы Страны Мечты к процветанию! Так ему и передай! И еще скажи…

– Я частное лицо, успокойся, – сказал я. – Меня никто не посылал, я сам по себе.

– А! – оживился Пендрагон. – Это хорошо, лицо физическое всегда лучше, чем лицо юридическое. Так сказать, ПБОЮЛ [29], хи-хи… У меня есть тридцать килограммов платины высшей пробы. Тебе этого хватит! И твоим детям, и твоим внукам, и твоим правнукам, и твоим…

Он еще долго, наверное, перечислял бы моих грядущих родственников, но я его остановил.

– Не гони пургу, – посоветовал я. – На сегодняшний день слишком много безумия…

– Даже сорок… Сорок два килограмма! – продолжал деспот. – Забирай все! Там, за камином, мне ничего не нужно! Возьму суму переметную, пойду в люди. Кто корочку подаст, кто полушку проржавевшую…

Я заглянул за камин и обнаружил сундучок. С трудом выволок, сломал замок. Внутри лежали круглые бруски серого металла. Не думал, что платина выглядит так скучно. Но все равно я как-то заволновался, голова даже вспотела.

На вес бруски оказались довольно тяжелые. Я взял две штуки, приложил к щекам. Тепло. Всегда предполагал, что платина теплая.

А чего? Человеку, собирающемуся провести старость лет на изумрудных склонах близ Мачу-Пикчу, платина не повредит.

Я спрятал ее за пояс.

– Бери еще! – С Пендрагоном сделался приступ щедрости. – Мне ничего не надо…

– Материальные ценности меня… интересуют в самой меньшей степени. Я хочу знать другое…

– Секрет?

– Секрет, – подтвердил я.

– Никакого Секрета нет, – улыбкой младенца улыбнулся Пендрагон. – Никакого…

– Как жаль, – сказал я. – Я не склонен к насилию, даже состоял в движении «Остановим войну в Восточном Тиморе». Но ты меня просто вынуждаешь… Просто вынуждаешь. Тебе понравился «спеленутый журавль любуется цветами лотоса»?

– Нет! – завизжал деспот. – Не понравился! Не надо журавля!

– Тебе не понравился журавль, – горько сказал я. – А между тем журавль примерно в два раза менее болезненнее, чем «маленькая панда».

– «Маленькая панда»?!!

– Ну да. – Я хрустнул пальцами. – «Маленькая панда, выкусывающая блох на северном склоне Фу». Очень интересно. Знаешь, для этого надо расщепить ножку стола…

– Не надо расщеплять ножку стола! Не надо «панду с северных склонов»!

– Тогда говори. У меня мало времени, мне надо спешить на заседание.

– На какое еще заседание?

– На заседание литературного кружка имени Курта Кобейна, не один ты поэзию любишь. Давай, говори. Про Секрет.

Пендрагон всхлипнул.

– Никакого Секрета нет, – повторил он.

– Значит, «панда», – вздохнул я.

– Нет, послушай! Никакого Секрета нет, честное слово! Я всем рассказываю про Секрет, все думают, что я его знаю, а я не знаю и не знал, знал только рыцарь Персиваль…

– Где он? – Я поднял с пола меч.

– Не знаю! – заорал Пендрагон. – Если бы я знал…

Похоже, что правда.

– В чем смысл Секрета? – продолжал я допрос.

– Секрет – это умение проходить через стены, – быстро заговорил деспот. – Через любые стены. Это что-то вроде телепортации силой мысли, этому нельзя научиться…

– А Тайна? – строго спросил я. – Ты что-то говорил о Тайне?

– Тайны тоже нет, – сказал Пендрагон голосом опытного релятивиста. – Секрет есть, но я его не знаю, Тайны нет, это выдумка…

– Даю тебе двадцать секунд, чтобы выдать месторасположение Персиваля. Через двадцать секунд отрубаю правое ухо. Один…

– Да не знаю я!

– Два…

Я говорил специально казенным равнодушным голосом, это пугает сильнее. Мой учитель Варгас говорил, что счет – лучшее средство раскалывания всяческих упрямцев. На первом месте счет, на втором месте блесны с хорошими крючками-тройниками. Иногда даже втыкать не надо, достаточно показать. К сожалению, блесен в этот раз у меня с собой не было, поэтому я продолжал:

– Восемь.

– Не знаю…

– Одиннадцать.

– Честное слово, честное…

На счете шестнадцать Пендрагон заплакал и схватился за предназначенное к отрубанию ухо.

– Не знаю я! – выдал он с таким трагизмом, что от этого трагизма проснулась свинья-парашютист.

Свинья разлепила глаза, быстренько поняла, что ничем хорошим для нее пребывание в штаб-квартире Деспотата не обернется, и отступила через окошко.

– Даже свинья тебе не верит, – сердобольно сказал я. – И вообще, несть числа твоим преступлениям перед человечностью…

– Не знаю…

Я поднял меч и стал примериваться к уху. Врет. Я врунов отлично чувствую.

– Хорошо! – сломался Пендрагон. – Расскажу…

– Ну?

– Я не знаю, где он, честно не знаю, сам хочу узнать. Я не знаю даже, погиб он или нет…

– Допустим.

– Но я знаю, где живет человек, который знает! – с каким-то удовольствием выкрикнул деспот. – Наверняка знает! Это конфиденциальная информация, стольких усилий мне стоила… Этот точно знает!

– Ладно, светлейший, собирайся.

– Куда?

– Туда. Укажешь дорогу.

– Я не хочу… – возразил деспот. – На мне государство, скоро это… обмолот зяби…

– Зяби, говоришь… – Голова моя вспотела окончательно, по вискам потекло и зачесалось.

– Я нарисую! У меня большие способности…

– Разве можно доверять карте? Лучше иметь под рукой надежного человека. А если ты меня обманул? Что, мне потом возвращаться обратно, войну устраивать?

– Я дам тебе в залог…

Деспот не смог быстро придумать, что он сможет дать мне в залог.

– Честное слово? – усмехнулся я.

– Слово деспота!

– Собирайся, – сказал я. – Время не ждет.

Пендрагон забегал глазами, явно хотел последовать примеру таксистской свиньи. Голова зверски зачесалась. Как американские спецназовцы ходят в таких парилках? Я расстегнул ремешок на подбородке, сбросил шлем, почесал затылок. Посмотрел на деспота.

И испугался сам.

С Пендрагоном произошла просто чудовищная метаморфоза. И без того круглые глаза округлились еще больше, челюсть сползла, даже уши – и те оттопырились еще отчетливее, правую щеку пропорол жуткий тик. Пендрагон бухнулся на пол, даже не бухнулся, а оплыл. Просто расползся.

Он был вполне раздавлен. И испугался гораздо пуще, чем при виде оборотня. Я даже подумал, что у меня с лицом что-то не так, посмотрел в зеркало – ничего, вид нормальный. Немного взлохмаченный.

Пендрагон пополз. Причем прямо в камин пополз, намереваясь, видимо, самосжечься. Или вылететь через трубу.

При этом Пендрагон повторял одно и то же слово:

– Ты… ты… ты… ты…

Он даже немного задымился.

– Тебя что, заклинило? – спросил я.

Пендрагон завизжал, выскочил из камина и схватил чайник. Но в чайнике вода тоже была не совсем холодная, деспот завизжал громче.

Я не спешил ему помогать, температура на многих отрезвляюще действует. На Повелителя Драконов тоже подействовала. Расправившись с огнем, Пендрагон спросил:

– Чего изволишь, мастер? Мне нечего собираться, я и так готов!

Это было несколько неожиданно, конечно, но в конце концов, перерождения всегда происходят вдруг, путем откровения. Поэтому я решил для себя, что с деспотом произошло перерождение. Думать было некогда, пора было уходить. Этот Застенкер и так что-то задерживается.

– Я готов, мастер, – сказал Пендрагон. – Хоть сейчас…

С чего это он, интересно, стал называть меня мастером? Впрочем, пустячок, а приятно.

– Не забудь прихватить активы, – напомнил я.

Пендрагон послушно кивнул и стал собирать платину в маленький рюкзачок.

– И следуй за мной, не то отрублю пальцы, – проинструктировал я.

– Слушаюсь, мастер, – послушно сказал Пендрагон.

Я подумал и добавил:

– Пальцы на руках и на ногах.

Я вышел в дождь. Дождь – это хорошо. Правильно начинать дело в дождь. Я закутался поплотнее в теплый плащ Пендрагона, снова водрузил шлем и направился к мосту. Деспот послушно семенил рядом, побрякивая платиновым запасом.

Мост охранялся еще хуже, чем штаб-квартира, у моста вообще никого не было. Охрана надеялась в основном не на недремленность своих очей, а на глубину и ширину рва. Я прикинул и решил, что если бы я возжаждал власти, то организовал бы свой деспотат совсем по-другому. Ров, сторожевые вышки, овчарки, колючая проволока само собой. Ну и стража с перцем в сапогах. Перец – это чтобы не спали. Склады, кузницы, колодцы, катапульты, все как у людей.

Идея мне понравилась. Организовать собственный деспотат – это здорово. Только вот надо разобраться с Персивалем. С Перцем. Узнать про себя, вернуться, удрать от Ван Холла. Делов, короче, много, а жизнь короткая, как утренний сон…

Я переложил меч с одного плеча на другое…

Пендрагон скосил глаза в мою сторону.

– Правильно взял, мастер. Это меч не простой, он на самом деле принадлежал когда-то самому Персивалю. Он поможет нам в пути…

– Кстати о мече, – улыбнулся я. – Будь другом, деспот, потащи хлеборез. А то у меня бурсит на обоих коленях.

– Нелегкий недуг, – сочувственно вздохнул Пендрагон. – Но есть прекрасное средство из тмина, я приготовлю…

Я с удовольствием сгрузил на Пендрагона меч с затейливой рукоятью. Вообще, меч мне понравился, я решил оставить его себе, потом сдам в антикварный.

– Как теперь без меня государство? – заныл вдруг Пендрагон. – Сиротами людей оставил, сиротами…

– Не канючь, – велел я. – Я тебя отпущу… потом…

Велеть было неожиданно приятно, будто я тысячу лет до этого велел.

– Слушаюсь, мастер.

Согласился Пендрагон, как будто тысячу лет до этого соглашался. А через полминуты забухтил опять:

– Нужна твердая власть, мастер, тебе ли это не знать? Что поделать, настает эпоха дворцовых переворотов. Этот Застенкер, я же знаю, он целую банду сколотил за моей спиной. Из таких же как он сам. Из беспринципных…

– Из оборотней, что ли?

– А, какие они оборотни, – махнул рукой Пендрагон. – Жалкие пекинесы… Я бы с Персивалем передавил их как слепых медвежат. А ты, мастер, с ним… не знаком часом?

Ну да. Знаком. Вместе занозников мучали.

– А что? – в ответ спросил я.

– Нет, ничего. Ты, мастер, сразу видно, человек непростой. Великий Персиваль тоже был человеком непростым. Непроще человека я вообще не видел… Куда мы двигаем, кстати? К мосту? Отличная идея, я бы и сам к мосту! У тебя, как я погляжу, есть план?

– Конечно, – сказал я. – Возле моста нас ждут верные и бестрепетные сторонники…

– Кто такие? – деловито осведомился деспот.

Все-таки он как-то слишком резко перекрасился, надо будет за ним приглядывать, перерождение перерождением, а за Великим этим Пендрагоном нужен глаз да глаз. Впрочем, я не собирался тащить этого деспота далеко.

– Кто такие?

– Кипчак…

– Кипчак? – удивился Пендрагон. – Не знаю такого… Из новеньких?

– Это гном. Вернее, гноменок. Очень умный. И храбрый.

– Да, – вздохнул Пендрагон, – до чего мы докатились… До чего довел страну этот авантюрист Застенкер! Маленькие, беззащитные гномы встают на стражу свободы! С неба падают парнокопытные! Или непарнокопытные…

Расчувствовавшись, Пендрагон даже притопнул ногой. Платина глухо брякнула о меч.

– А второй кто, мастер? – громко спросил он. – Кто второй безжалостный сторонник? Разумный гиперверблюд с планеты Дракер?

А он еще и иронист, однако. Гиперверблюд.

– Не, не гиперверблюд. Эльф.

– Эльф? – презрительно спросил Пендрагон. – Они еще остались? Ах, ну да, этот ихний Энлиль все еще дует в свои прогнившие паруса… Жалкое ничтожество! Не дотянулся я до него в свое время…

– У них слет недавно состоялся, – сказал я. – Мы были почетными гостями. Обсуждался вопрос, присоединяться ли к Деспотату или нет.

– И что решили? – с интересом спросил Повелитель Драконов.

– К единому мнению не пришли. Возникла некая потасовка, знаешь ли, враги затесались меж стройных рядов. Девчонки какие-то…

– А, – захихикал Пендрагон, – эта ихняя шайка… Разогнать руки не доходят. Так, значит, они подрались?

– Ну да…

– Отлично! – обрадовался деспот. – Пусть дерутся! Враги дерутся, Деспотат крепнет! Жаль, что я не знал, где происходит этот слет, наслал бы на него красную росу! Стальную саранчу!

Пендрагон погрозил кулаком в небо.

– Кстати, мастер, как твоего эльфа-то зовут? – спросил Пендрагон. – Энлиль младший? Ястыков-Курильский?

– Коровин, – ответил я. – Его зовут Коровин. Он из старых эльфов…

– Коровин?! – переспросил Пендрагон. – Васька Коровин? Этот недобитый гаденыш с полудохлой кошкой? Этот фашист? Это он эльф? Да он толком не может дров себе наколоть! Когда я тогда взял его за глотку, он верещал, как речная крыса! Зачем ты с ним связался, мастер? Этот дурак притягивает неприятности! Дождь из жаб, незапланированные мозоли, массовые самоубийства пруссаков…

– Нас градом било, – вспомнил я.

– Било! – хмыкнул Пендрагон. – Било, а могло бы и убить! Я бы на твоем, мастер, месте держался подальше от этого Коровина, в моем ежедневнике он на страничке «Нежелательные знакомства».

– Я сам буду решать, какие мне знакомства желательные, какие наоборот, – напомнил я.

Деспот сдулся. Сдулся и стал оглядываться, надеясь, что его выручат. Только, как я уже говорил, с охраной во Владиперском Деспотате дело было поставлено из рук вон. Мы беспрепятственно добрались до моста, и нас никто ни разу не остановил. Стражников не было, попрятались от дождя по лачугам, сидели у камельков, грезили о грядущем величии. Куда смотрит Застенкер? Гнать таких начальников охраны.

Так вот, мы почти дошли до моста. «Почти» – любимая руна в отсутствующих линиях моих рук.

Красиво опять сказал, ничего не могу с собой поделать. Каменное сердце, хроники грядущей войны, блин.

Ну вот, значит, «почти».

От стены отделилась треугольная фигура. Фигура постояла секунду и потрусила к нам.

Вот и они, незапланированные мозоли. Кажется, это был тот самый японский чтец стихов, мастер хокку и танки, Мацуо Басё самаркандского разлива. С явно читаемыми зловещими намерениями.

– Меч! – прошептал я.

– Какой меч? – схитрил Пендрагон.

– Пальцы отрублю!

Нет, можно было бы хлопнуть эту фигуру и из бластера, но тогда бы поднялся шум. А шум ни к чему.

– С осьминогом меч! – прошипел я.

Пендрагон сунул мне меч.

– Скажи ему что-нибудь. – Я ткнул Пендрагона рукояткой. – Может, отвяжется…

– Я рад, – сказал Пендрагон. – Я рад, сэнсэй Ямомото, что в сердцах моих сторонников кипит могучая созидательная энергия! В сей поздний час я решил проверить посты. Посмотреть, бдят ли мои верные… На замке, короче, граница или нет.

Ямомото молчал.

– Я, как твой сёгун и дайме, повелеваю тебе отойти с пути моего паланкина… То есть с моего пути. Разве ты не видишь, что я в раздумьях о судьбе государства?!

Пендрагон попытался придать своему голосу строгости, но не получилось. А может, это он специально не придал. Потому что этот дурацкий самурай выволок меч.

Вдобавок к мечу Ямомото прорычал что-то на старояпонском. Интересно, он его на самом деле знает или просто удачный имитатор?

– Послушай, Мотояма, давай разойдемся без пыли, а? – предложил я.

– А-а-а-р! – Ямомото занервничал.

Самурайская холодность сменилась непреходящей свирепостью. Скучная верхневолжская морда исказилась яростной гримасой, что придало морде этого самурая оживленное выражение. Вывести соперника из психического равновесия – почти что одержать победу. Буси-до, параграф 343.

– Тебе, Мотояма, надо обязательно покончить с собой, – сказал я. – Если ты не покончишь с собой, с тобой покончу я, а это гораздо менее почетно. Вот и Пендрагон подтвердит. Правда?

– Ну, я не знаю…

– Пальцы, пальцы, Пендрагон!

– Ну, конечно!

Тут этот японский дурачок кинулся на меня со своей ковырялкой.

– Ай! – Пендрагон вознамерился отступить во тьму, но я сделал соответствующее движение глазами, и деспот благоразумно передумал.

Самурай Ямомото взмахнул оружием, я отбил удар и поразил его в ответ своим мечом, ножнами по спине. Сказывались уроки Кобракавы. Я действовал быстро и уверенно, а Ямомото оказался дрянным фехтовальщиком. Из тех типов, которые основное время в тренировке уделяют не работе с оружием, а расшиванию рыбьими позвонками национальных самурайских костюмов и просматриванию фильмов Акиро Куросавы.

– Мотояма, – сказал я, – сдайся, пока не поздно…

Но амбиции взяли свое. Поклонник Куросавы с самурайскими замашками кинулся на меня во второй раз.

И я решил немного поразмяться. Без меча, так сказать. Присел, подхватил Ямомоту и уронил его на мать сыру землю. Это было больно, Ямомото наверняка ушибся. Во всяком случае, встал он не сразу.

– Так! – восторженно, но как-то нейтрально крикнул Пендрагон. – Прибей задолбанца!

Убей василиска, подумал я. И убивать не стал.

Надо отдать Ямомото немножечко должного. Он все-таки поднялся. И снова задрал свою катану…

Выносливость – достоинство ослов. Почему ослы среди нас? Почему они не улетели на Луну с Нилом Армстронгом? [30] Именно этими вопросами задавался я, глядя на поднимающегося Ямомото.

– И восстали дураки из пепла атомной войны, и пошли они по земле и по водам, и было их тьма… – вздохнул я и вытащил из ножен меч.

Говорят, что старые мастера, из тех, кого держали на цепях в подземельях Толедо, умели делать такие вещи.

И этим мечам давали имена, как людям.

На изготовление такого оружия уходили даже не годы, десятилетия, иногда столетия. Оружие переходило от отца к сыну, и каждый день лезвие погружалось в горн, а каждый вечер его поливали кровью ягненка. Но когда такой меч был готов, его уже не надо было точить.

Говорят, что человек, разрубленный таким мечом, продолжал какое-то время жить, не умирал, поскольку кровь продолжала бежать по тонко рассеченным венам, нервные импульсы будоражили мышцы. И если такого человека не беспокоить, то иногда он оставался жить, поскольку рассечение было настолько тонким, что ткани срастались.

И если смотреть на лезвие ночью, то сквозь миллиметры алмазной стали были видны кратеры на Луне и Венера, по своему скучному обыкновению сияющая над горизонтом.

Генрих Нассау, один из оруженосцев Карла Великого, поссорился с братом и в ярости отсек ему голову своим мечом. И, ужаснувшись дел своих, он закрепил голову своего брата медной струбциной и крикнул белошвеек, и те пришили голову золотой нитью, и через две недели голова вполне приросла обратно. Брат лишь оглох и стал видеть все в красном цвете.

Потом секрет прозрачных мечей был утерян, да и кузнецы стали бояться их делать, поскольку таким мечом было очень трудно управлять. Если меч падал на землю, то остановить его было нельзя, он уходил вглубь, как в зыбучие пески. И коснуться лезвия такого меча было смертельно опасно, поскольку боль не чувствовалась, а прозрачный булат рассекал плоть незаметно.

Меч, который я держал в руках, был дальним родственником легендарному оружию толедских кузнецов. Не знаю, правда, кто его сделал.

– Мотояма, – я воззвал к затуманенному яростью рассудку псевдояпонца. – Сдайся в плен. Будешь моим слугой…

– И-и-я-я! – завопил Ямомото.

При этом он в очередной раз бессовестно попытался проткнуть меня своей саблей, лишив тем самым ручьи и долы горного Перу моего грядущего присутствия. Мне надоела эта нелепая битва, я пропустил Ямомото, Ямомото врезался в стену барака, одурело развернулся в мою сторону, меч с кашалотом расслоил воздух, я срезал ножик Ямомото по самую рукоятку.

– Так я и думал, – сказал я. – Из рессоры выточил, тоже мне, самурай.

Ямамото непонимающе глядел на обломки своего оружия.

– Отруби ему уши! – кровожадно попросил Пендрагон. – Пусть глазами слушает!

Но сегодня я был чужд излишнему насилию, уши отрубать не стал.

– Скажи мне, Мотояма, как тебя зовут на самом деле? – спросил я.

– Отвали, – совсем не по-самурайски сказал Ямомото.

– Как знаешь.

И я отвалил Ямомото хорошего пинка в подбородок. Неугомонный джап отключился, и я закатил его в канаву. После чего мы продолжили свой путь к мосту и дошли быстро.

Коровин и Кипчак маячили у подъемного колеса, совершенно не скрываясь. Охраны видно не было – то ли ее не было вообще, то ли Кипчак разобрался с ней с помощью своей разящей пращи.

При нашем появлении фигуры напряглись.

– Свои, – негромко крикнул я.

– Свои давно башмаки доедают, – отозвался Коровин.

– Это кто?!! – Пендрагон остановился с резкостью.

– Это Коровин, – ответил я. – Я же тебе уже говорил. Разве ты с ним не знаком?

– Как?!! – Мне показалось, что Пендрагон испугался.

Испугался гораздо сильней, чем при разборках со своим другом-оборотнем. И даже сильнее, чем при виде меня. Какой пугливый деспот, однако. Что он вообще так пугается-то…

– Как Коровин?!! – У Пендрагона затряслась губа. – Это шутка?

– Так, Коровин. Ты что, Пендрагон, привидение увидел?

Деспот открывал и закрывал рот, как глупая плотва, вкусившая электрифицированную норвежскую мормышку и крупно на этом обломавшаяся.

– Не будь ниндзей, Пень, – сказал я, – излагай складно.

– Это… – Пендрагон указывал пальцем. – Это ведь… кто…

Из дождя выступил Коровин.

– Привет, Ляжка, – дружелюбно сказал он. – Зазнался, зазнался, перестал узнавать старых друзей, Пендрагоном себя называешь… Это же я, Коровин!

– Коровин… – тупо сказал Пендрагон. – И еще… мастер…

– Ну да, Коровин! Подойди, обнимемся, как старые друзья!

Коровин раскрыл объятия. Пендрагон робко подковылял к эльфу. Коровин, как мне показалось, обнял старого приятеля чересчур сердечно, ребра диктатора хрустнули, но от позорного ойканья ему удалось удержаться.

– Когда пал великий Персиваль, эльф Коровин помог Пендрагону, он дал ему Карту Мира и указал дорогу, – пояснил глубокий знаток агиографии несовершеннолетний гном Кипчак.

– Хорошие были времена, – вздохнул Коровин. – Правда, Доминикус?

– Мама, – сказал красноречивый Доминикус.

Пендрагон, он же Ляжка, вздрогнул.

Глава 13. Поцелуй Тыбурция

В детском муниципальном воспитательном учреждении «Гнездышко Бурылина» в большой чести был следующий обычай. Когда появлялся новенький, его не били. Не заставляли есть черный хлеб с гуталином, не принуждали две недели спать под кроватью, не ездили верхом с первого на четвертый этаж, не пришивали ночью к простыне. «Гнездышко Бурылина» отличалось от всех прочих заведений демократизмом и полетом фантазии.

В первую же ночь у вновь прибывшего похищали носки. Носки препровождались в медкабинет, где их успешно мумифицировали с помощью гипса и других укрепляющих растворов. Когда носки приобретали достаточную твердость, новенького будили, ставили на тумбочку, а на голову к нему водружали загипсованные предметы белья. После чего новенький должен был горланить песню, состоящую всего из двух строк:

Стоят в углу носки,

Носки Тыбурция!

Целый час. Причем, если в процессе исполнения носки падали с головы неофита, песня запускалась по новой. Многие к утру соскальзывали в обморок. Это считалось высшим шиком, называлось «поцелуем Тыбурция».

Я глядел на носки Пендрагона-Ляжки и думал, что носки экс-деспота даже не стали бы мумифицировать. Нужды бы не возникло. Носки Ляжки и без того имели все свойства так ценившейся в «Гнездышке Бурылина» одеревенелости. Я представил, как бывший Владетель Владиперского Деспотата стоит на тумбочке с собственными носками, надрывает горло в детской народной песне про интимные части гардероба, и душе моей стало весело.

Ляжка тем временем наладил свои носки на прутики и воткнул их поближе к открытому пламени. Кипчак насадил игуану на вертел, поместил ее над углями с подветренной от носков стороны.

Я поморщился.

– Зря морщишься, – сказал Ляжка. – Игуаны вполне съедобны. Даже вкусные. Вкусней короедов…

Ляжка, он же Пендрагон, маньяк и деспот, сочинитель «Беспредела медведей в Тевтобургском лесу», большой талант в области экономики и тэ дэ и тэ пэ, сидел на трухлявом пне и шевелил ноздрями в предвкушении обеда.

Он несколько успокоился, почему-то перестал называть меня мастером и вообще вел себя как-то неопределенно. Но со смещением себя с должности не смирился. Такие не смиряются.

Кстати, я выяснил, почему Деспотат Владиперский. Ляжку звали Владипер Ляшко – все просто. Почему его предки назвали Владипер, он не сказал. А Деспотат потому, что слово красивое.

– Короеды… – презрительно фыркнул Коровин. – Что ты знаешь о короедах, садист? Пока ты там…

Коровин кивнул в сторону скрывшегося за горизонтом вала, окружавшего Деспотат.

– Ладно, – внезапно успокоился Коровин. – Устал я что-то… Кипчак, когда будет готова игуана, толкни. Я посплю пока.

Я тоже поспал. Минут двадцать. Потом мы перекусили, и в путь.

Деспот вел нас по предгорьям уже почти два дня. Коровин считал, что доверять Ляжке нельзя, я считал, что доверять, конечно, нельзя, но в этот раз Ляжка вряд ли обманывает. Такие типы всегда очень тонко чувствуют угрозу. А угрозы я напустил изрядно – то и дело испытывал на окрестных кустарниках меч, прицеливался из бластера в камни и высказывался в том смысле, что число четыре – очень нехорошее число. Особенно в японской культурной традиции. Число смерти. А число три – наоборот, очень удачное. Особенно в культурной традиции русской. От таких намеков Пендрагон трепетал. Для усиления эффекта я велел Кипчаку периодически поглядывать на диктатора голодными глазами и облизываться. Эффект получился должный – деспот вел уверенно, не вилял, с дороги не сбивался и уверял, что скоро придем на место.

Мы вообще продвигались достаточно быстро. Тундра выдалась ровная, грибы только мешали, погода была хорошая, к тому же я ощущал злобный прилив сил.

Да и остальные тоже бодрились – всегда бодришься, когда за спиной у тебя кобольды. Кобольды чувствовались.

– От кобольдов не уйти, – говорил Кипчак. – Они очень хорошо нюхают, лучше, чем железные собаки.

– Говорят, – задумчиво сказал Коровин, – что их тонкий нюх можно обмануть…

– Как? – поинтересовался Ляжка.

– Надо хорошенько измазаться пометом.

– Каким пометом? – тут же спросил Ляжка.

– Тебя интересует конкретно сорт?

– Ну да… То есть нет, конечно… Просто…

– Сколько их у вас? – спросил Коровин. – Кобольдов? Сколько голов?

– Ну, это, конечно, как считать…

Кипчак сделал каннибальское лицо. Пендрагон нехотя показал, что в самом Деспотате кобольдов нет, слишком опасно их держать в такой близости. Так что прежде, чем пустить их по следу, Застенкер должен будет смотаться за восемьдесят километров к востоку. Даже если он обернется волком, на дорогу туда и обратно у него уйдет никак не меньше трех суток. А то и четырех. Конечно, кобольды устали почти не знают, но дня четыре форы есть.

Все равно расслабляться не стоило.

На второй день после бегства, или, говоря красиво, после ретирады из Владиперского Деспотата мы наткнулись на хижину. Ближе к вечеру уже.

– Там хижина, – указал я пальцем в сторону от дороги. – Ну-ка, деспот, проверим, как ты знаешь свое хозяйство. Кто живет в этом бунгало? Робинзон Крузоэ? Маркизус Карабасус?

– В этом сарае проживает Тытырин, – ответил Пендрагон. – Поэт-почвенник, вы его, наверное, видели на поэтической спартакиаде. Он у нас в Деспотате раньше культмассовым сектором заведовал. Я его потом выгнал из-за…

– Творческой зависти, – закончил Коровин. – Нехорошо таланты выжимать, Ляжка, нехорошо…

– Да какой он талант? Лапоть липовый, баклан… Из-за творческой недостаточности я его выгнал, вот из-за чего! Вы же видели его…

– Что ж он живет вне пределов Деспотата?

– Якобы для художественного уединения, – объяснил Ляжка. – Сейчас я его высвищу.

И Ляжка принялся свистеть. Засунув в свою пасть почти всю левую руку, громко.

Свистеть пришлось недолго, кривая дверь отвалилась в сторону, и на свет явился бородатый поэт Тытырин – тот самый, что «сторона ты моя, покос, сторона ты моя, дорога…», а потом шапку оземь.

– Привет, Тытырин, – надменно сказал Ляжка. – Мы к тебе с инспекционной поездкой.

Тытырин долго и пристально разглядывал нашу компанию, затем начал громко смеяться, и смех его растянулся минуты на три, не меньше.

– Что ты ржешь? – злобно спросил Ляжка. – Как ты ведешь себя перед своим меценатом?

– Могу поспорить – тебя просто взяли за жабры, – отсмеявшись, сказал Тытырин.

– С чего ты взял?

– По роже твоей вижу! Тебя взяли за жабры, и отныне ты никакой не Пендрагон! Отныне ты такой же, как все остальные! Лошара!

– Ты сам лошара! – оскорбился Ляжка. – Вспомни, как ты меня умолял выкупить тебя у гоблинов! Вот и делай после этого людям добро…

– А теперь ты меня будешь умолять, – усмехнулся Тытырин. – Чтобы я пустил тебя переночевать. Здесь знаешь, что по ночам…

– Кипчак, – сказал я. – Будь другом, дай мне игуану.

– Жареную?

– Сырую.

Кипчак сунул мне пресмыкающееся. Тытырин смотрел на все это с неким напряжением.

Я взвесил игуану на руке и огрел ею Тытырина по голове. Хорошенько так. После чего спросил:

– Понятно, надеюсь?

– Вполне, – кивнул Тытырин. – Проходите в коттедж, господа, отдыхайте на здоровье.

Мы прошли. Конечно, не в коттедж, никакого коттеджа не было. В лачугу прошли. И разместились с большим трудом. Я велел Тытырину развести огонь; сам стал отдыхать. Кипчак устроился поближе к очагу и уже спал, свернувшись калачиком, но через веки посматривал, следил за обстановкой.

Я оглядывал хижину. Очаг, топчан, охапка сена в углу, полка с какими-то книжками, много книжек. Я пнул стену, полка вздрогнула, книжки просыпались на меня.

В руках у меня оказалась поэма «Шагреневый трактор» тоже знакомого нам по поэтическому ристалищу поэта Снегиря. С тытыринскими комментариями. Хотел почитать на сон грядущий, но сил не хватило.

Ляжка держался с опасливой независимостью, с достоинством, но спиной к Коровину старался не поворачиваться. Видимо, они на самом деле были старыми знакомыми, видимо, Коровин уже вламывал Пендрагону-Ляжке в ухо.

И на меня Ляжка тоже нет-нет да и поглядывал. Зачем-то.

– Да, – мечтательно сказал Коровин, разогнав притаившихся над очагом вампиров, в смысле летучих мышей. – Да, жизнь – страшная штука… Сначала спекулируешь контрафактными базами данных и самодельными макаронами, затем маленькое, любительское такое, предательство, затем становишься деспотом. Карьера, однако… Ну, тут уж как у кого. У кого мальчики в глазах, у кого нажитые честным путем фунты стерлингов…

– Первичное накопление капитала, – полемически ответил Ляжка. – Тут уж ничего не поделаешь, так у всех. Затем мы перешли на более высокую стадию развития…

– Твои мордовороты выбили мне два зуба! – крикнул Коровин. – А потом заставляли меня материализовывать мертвую воду.

– Да, какие зубы, какая вода… – возразил было Ляжка.

– Молчи и слушай! – строго сказал Коровин. – Вы знаете, что такое мертвая вода?

Мы не знали. Коровин объяснил:

– Она может оживлять мертвецов, возвращать им двигательную активность. Достаточно распылить несколько литров над кладбищем, и будет…

– Зомби в гипермаркете и рассвет говнецов, – закончил я.

– Точно! Так что в соответствии со всеми международными законами ты, Ляжка, военный преступник. Бактериологическое оружие – это не шутки.

Коровин кровожадно подмигнул.

– Так что тебя, Ляжка, будут судить международным трибуналом. Ты просто Генрих Геринг [31] какой-то! А ты знаешь, чем окончились приключения Толстого Генриха?

Ляжка испугался. О трудной судьбе Генриха Геринга он был наслышан.

– Да… – сокрушенно вздохнул Коровин. – А ведь ты вполне мог стать… фармацевтом, допустим. Или краснодеревщиком. Или даже…

Коровин посмотрел на меня.

– Дерматологом, – подсказал я.

– Вот! Мог бы стать дерматологом! А стал обычным гадом.

– Это не я! – сразу же сказал Ляжка. – Это этот мерзавец Застенкер! Он сам заставлял меня эту воду синтезировать! Мечтает армию мертвецов создать! Кобольдов делает. А мне самому почти ничего не надо, мне и так хорошо, я только во имя народа…

– Кроме платины, – сказал я.

– Какой платины? – насторожился Коровин.

– Обычной платины. Я думаю, в количестве десяти килограммов. В суме переметной. Там десять?

– Двенадцать, – буркнул Ляжка.

– У вас что, двенадцать килограммов платины?!! – Коровин даже встал.

Я не ответил.

– У вас двенадцать килограммов платины, – утвердительно сказал Коровин. – Как интересно…

В глазах эльфа вспыхнул огонек жадности. Я даже испугался немного – иметь еще одного конкурента на золото Деспотата мне не улыбалось. И еще я увидел, как напряглись уши поэта, который на секунду появился на пороге с хворостом в руках, а потом быстро исчез, как ни в чем не бывало. Типа, не услышал.

– Я пострадал от режима, – задумчиво сказал Коровин, рассматривая запястья. – От твоего, между прочим, Ляжка, режима… И теперь, как всякий нормальный пострадавший от режима, имею полное право на возмещение затрат на лечение. Так?

– Абсолютно так, – подтвердил я.

– Плюс моральный ущерб, – считал Коровин. – Плюс ущерб репутации, плюс ущемление доброго имени, не говоря уже об упущенной выгоде… Я думаю, мне вполне хватит восьми килограммов…

Я предупреждающе кашлянул. Чтобы эльф не зарывался.

– Впрочем, могу легко обойтись тремя, – тут же заявил он. – Трех мне вполне хватит. За глаза. И за руки.

– Зачем тебе платина? – неожиданно взъерепенился Ляжка. Денежные вопросы он воспринимал весьма близко к сердцу. – Зачем тебе платина, если у тебя и так все есть!

– Что есть? – вкрадчиво спросил Коровин.

– Все… – осекся Ляжка. – Все, что тебе нужно для счастья. Небо, земля, вода, кошка… Да ладно, ладно, мне ничего не надо, забирайте…

– Успокойся, деспот, – вздохнул Коровин. – Не нужно мне твое золото… платина то есть. У меня действительно все есть. Тащи свою платину туда, откроешь пончиковую.

– Что такое пончиковая? – спросил сквозь сон любознательный Кипчак.

– В двух словах этого не объяснить, – ответил я. – Но там хорошо.

В дверях появился Тытырин с бородой. Тытырин притащил худого тундрового кустарника, сложил в очаг. Снял с полки экземпляр «Шагреневого трактора», брезгливо скомкал, подпалил, подсунул под кустарник. Кустарник зачадил горьким дымом, потом заиграл маленькими синими огонечками.

– Пожрать у меня ничего нет, – объявил Тытырин, когда огонь разгорелся. – Говею, однако. Пост.

– Откуда ты знаешь, что пост? – спросил Ляжка.

Тытырин не удостоил Ляжку ответом.

– Толокно есть, – передумал Тытырин, взглянув в наши проголодавшиеся лица. – Фунта два. Можно баланду завести.

– Заводи, – велел я.

Тытырин принялся заводить баланду. Баланда из толокна была безрадостна как на вкус, так и на цвет. Я съел половину солдатского котелка и разморился. Огонь слегка подпекал мои пятки, я лежал, глядя вдаль, вернее, в стену, грустил душою от одиночества – я вдруг почувствовал одиночество, да уж.

Коровин и Кипчак спали, Ляжка и Тытырин бодрствовали, и лишь это меня несколько развлекало. Они по очереди читали свои стихи, спорили, иногда перемежая спор сочинениями признанных классиков. Для придания художественного весу своим аргументам.

Иногда приходили в полемический экстаз.

Тогда Тытырин в бешенстве дергал себя за бороду, борода периодически отклеивалась, и Тытырину регулярно приходилось приклеивать ее игуаньим салом.

– Какой же ты крупный прозаик! – обидно, но в полтона хохотал Ляжка. – Если у тебя даже борода не растет? Ты просто щенок! Дристливый бобик! Ты жалок! Ты, что, свои стихи с заборов списываешь? Это же восемнадцатый век!

– Я не жалок, я почвенник! – кричал Тытырин. – Соль земли, читай по буквам! И не надо меня в глаза тыкать своим гнилым постмодернизмом! Ты сам не поэт, ты поэтическая отрыжка!

Ну и так далее. Приятно послушать людей с задором, что ни говори. И я слушал, слушал и постепенно уснул, и был сон мой крепок и тепл, утро же началось так.

– А-а-а-а!

Вопль в районе правого уха.

Я перекатился на бок, подхватил бластер и прицелился во входную дверь.

И тут же возникла картина. Старая лачуга, примерно как эта. Со стола сыплется лущеный горох, женщина и детишки в старинном платье с ужасом глядят на дверь.

Сюжет № 5. «В ожидании кобольда».

Что-то у меня все картины с ужасом.

Но кобольда в этот раз не было. На пороге возник Ляжка во взорванных чувствах.

– Ненавижу! – зарычал он. – Ненавижу его! Предатель! Грязный предатель! Ничтожество!

– Что случилось? – сонно спросил Коровин. – Не отвечай, догадываюсь. Твой бывший соратник выложил на стене пометом игуаны бессмертные строки «Беспредела медведей в Тевтобургском лесу»? Я недавно уже встречался с подобной низостью…

– Ненавижу! – снова завопил Ляжка.

– Не, Коровин, – возразил я. – Ты ошибся.

– В чем же?

– Это был не помет игуаны, это был помет армадилла…

– Платина! – уже завизжал Ляжка. – Эта сволочь утащила нашу платину!

Коровин засмеялся. Я ощупал свой комбинезон. Моя платина тоже исчезла. Писатель-почвенник Тытырин оказался не таким дураком, каким я его себе представлял.

– Найду – убью! – страстно сказал Ляжка.

Коровин продолжал хохотать.

Кипчак к событиям оказался вполне равнодушен, проблемы цены и стоимости его не занимали.

Ситуацию осложнил Доминикус. Непонятно из каких побуждений он приблизился к страдающему Ляжке и потерся хребтом о его ногу.

– Отвянь! – в сердцах крикнул Ляжка и злобно отшвырнул Доминикуса ногой.

Доминикус не сносил дурного обращения с собой. Он распрямился, молниеносным прыжком оказался на голове Ляжки и впился в нее всеми конечностями.

– Мама! – На этот раз в голосе Доминикуса пело здоровое кошачье бешенство.

– Мама! – Это вопил уже экс-диктатор, и голос его был преисполнен боли.

– Доминикус, дружок, – посоветовал Коровин, – осторожнее с глазами. Эта сволочь может их тебе выцарапать…

Доминикус между тем продолжал с мрявом трепать свою жертву, не разжимая, так сказать, смертельных объятий. Ляжка метался по окрестностям, дико стараясь разобраться с врагом. Получалось не очень, в бою Доминикус был свиреп, мне ли не знать. И я даже немного сочувствовал Ляжке, мне было его жалко. Честное слово.

После нескольких минут воплей, катаний и стенаний Ляжка не выдержал и крикнул:

– Застрели его! Застрели его из бластера!

– Не могу, – ответил я. – Я в Гринписе состою.

Ничего, подумал я. Пусть помучается немного.

Однако очень быстро Ляжка нашел способ одержания победы. Он принялся разбегаться и стукаться головой о глинобитную стену, каждый раз уязвляя своего противника собственным темечком. Доминикус мяукал.

– Так не честно! – сказал Коровин. – Не по-спортивному! Такой лоб справился с таким маленьким!

Ляжка ответил нечленораздельно. Разбежался посильнее, намереваясь разом покончить с врагом. Но Доминикус подтвердил славу супербойца. Перед самым сокрушительным ударом он ловко сместился в сторону, и Ляжка сокрушил стену собственной головой.

Удар был хорош. Даже выдержавший напор лошадиного копыта череп Ляжки спасовал.

– Происхождение видов, – глубокомысленно сказал Коровин. – Естественный отбор, так сказать, в чистом виде. Триумф сильнейших особей, отбраковка слабых и генетически бесперспективных. Эволюция… Доминикус, душа моя, иди к папочке, я обработаю твои раны…

Доминикус вытер о деспота лапы, прошагал по нему от плеча до правой ступни и длинным прыжком запрыгнул на коровинское плечо.

Ляжка собрался и сел. Я не выдержал и засмеялся.

Экс-деспот Пендрагон, только что павший в борьбе с эльфийским котом Доминикусом, выглядел подобающим образом. Павше. Лицо вдрызг разодрано когтями, по царапинам бисерится кровь, вокруг поналипла шерсть клоками. Не пендрагонья шерсть, кошачья. Из-за уха свисает хвост игуаны копченый. Почему-то.

Кипчак собрал с Ляжки хвост, домовито спрятал в сумку.

– Смешно… – грустно сказал Ляжка. – Как смешно… Каждый норовит плюнуть в поверженного льва…

– Вставай, поверженный лев, – сказал я. – Надо идти. А то твой друг-поэт наведет на наш след.

– Он мне не друг, – ответил Ляжка. – У меня нет друзей, я одинок, как… как я не знаю кто.

– Говоря стихами, которые ты так любишь, ты одинок, как колонок. Ты одинок, как воронок. Ты одинок, как… Как акваланг.

Так сказал Коровин.

– Может, я и неудачный правитель, – раздраженно сказал генетически бесперспективный Ляжка. – Может, я и такой лопух, как вы все тут хотите показать, но я тоже кое-что знаю!

– Что ты можешь знать? – Коровин пренебрежительно плюнул. – Что ты можешь знать? Ты даже с кошкой не можешь справиться. Лопух!

Ляжка надулся от важности. Так надуваться человек может в двух случаях: либо в случае запущенной водянки, либо в случае, когда он на самом деле что-то знает.

– Вот ты, Коровин, куда, думаешь, мы идем? – спросил Ляжка.

– Туда… Там человек какой-то, насколько я понимаю. У него нужная нам информация… – ответил Коровин.

Ляжка отвернулся, вытер с лица пот и кровь.

– Только вот ты не знаешь, что это за человек!

Ляжка быстро глянул на меня.

– Колись, деспот! – Коровин угрожающе зашевелил пальцами, пытаясь генерировать молнию. – А то я устрою тут демократическую революцию! Я тебя… я тебя заставлю собственные носки сожрать!

Мир состоит из цепочек, про себя отметил я.

Вспомнил с утра про свинью – и весь день проходит под знаком свиньи.

Мир состоит из цепочек.

Случайно утром подумай о носках – и носки в том или ином виде будут преследовать тебя весь день.

Когда-нибудь, когда я буду сидеть на краю туманной пропасти и слушать восточный ветер. Тот, что пахнет алыми орхидеями с безымянных притоков Ориноко, кислыми зернами шоколада. Когда-нибудь, устав от сочинения картин, я соберу книжку, сведу в нее все странные закономерности, но никому эту книжку не покажу, никому. Потом.

Подумай о носках, подумай о василиске.

Возвращаясь.

Питаться своими же носками Ляжке не хотелось, он покорно вздохнул, ковырнул в зубах сухой травинкой, снова вытер лоб и стал рассказывать:

– Месяца четыре назад я отправил Застенкера в разведку. Дошли до меня сведения, что увеличилось поголовье гномов, стало их много в моих пределах. И что напал на этих гномов смехотун… Болезнь такая, какая-то сволочь там придумала… Короче, тот, кто его подхватывает, начинает смеяться. Начинает, а остановиться не может. Он день смеется, два смеется, все время смеется. Не ест, не спит, только смеется. Если его не лечить…

– Как можно вылечить от веселья? – осведомился я.

– Надо рассказывать страшные истории, – просветил меня всеведущий Кипчак. – Если рассказывать страшные истории три дня и три ночи, то смехотун уходит…

Коровин подтверждающее кивнул:

– Вот и я о чем говорю. – Ляжка с ненавистью поглядывал на Доминикуса. – Прослышал я, что на рубежах моего государ… на рубежах Деспотата, значит, зреют очаги смешливой инфекции. Ну, я туда Застенкера и послал. Он обернулся и давай выяснять, как там дела. Может, заслоны пора выставлять, может, гуманитарную миссию пора разворачивать, обстановку, короче, надо разузнать. Через две недели прибегает обратно, докладывает. Говорит, что все нормально, смехотун косит гномовские пуэбло одно за другим. Нужно принимать меры, пока не поздно, иначе скоро весь условный запад будет ухохатываться. И еще этот баклан Застенкер сказал, что будто бы появился там кто-то, кто будто бы организует этих…

Ляжка поглядел на Кипчака и решил, что, пожалуй, не стоит произносить то, что он сказать собирался.

– …Гномов, – закончил он. – Организует гномов, разную помощь им оказывает, вроде как бы даже лечит. Меня, сами понимаете, это обстоятельство весьма и весьма заинтересовало, и я решил разведать про это получше. Снарядил еще человечка, и он послушно в путь потек, это недалеко отсюда. И не было от него вестей…

– Ты можешь рассказывать покороче?! – неожиданно злобно спросил Коровин.

Вообще, Коровин после плена и клеточной отсидки как-то изменился. Жестче стал, что ли. А может, просто это голод так на людей воздействует.

– Я и так коротко…

– Ну! – Между пальцами Коровина все же мелькнула желтая молния. – Можно еще короче!

– Короче, тот человек, к которому мы идем, – это Лариска.

И что-то странное произошло с Коровиным.

Я увидел, как сжался его правый кулак, увидел, как ноготь на среднем пальце сложился пополам, и из-под него показалась кровь.

Глава 14. Электрификация

Три перехода. Три дня по тундре. Мы шли быстро, без приключений. Ничего, ничего не происходило.

Коровин. Он стал иногда отставать и слушать. Торчал посреди тундры, слушал. Я тоже слушал, но ничего вот только не слышал.

Ничего. Но почему-то, не знаю почему, я начал чувствовать, что путешествие мое подходит к концу. Скоро, очень скоро, так или не так, но все будет кончено. Это чувствует каждый, когда приходит время.

Вы когда-нибудь видели глаза собаки, которую ведут убивать?

Она чувствует. Что приходит время.

Интересно, откуда я это знаю? Откуда я знаю про глаза собаки? Я ведь ничего не помню. Того, что было до «Гнездышка Бурылина».

Стреляй сюда, в лоб. Сказала бабушка и дала мальчику ружье. А в другую руку дала веревку. А на веревке Рей.

Иди к реке, там овраг.

Мальчик добрался до оврага. Рея привязал к черемухе. Тот лег на землю и стал смотреть, а с веток свисала паутина черемуховой тли. Мальчик поднял ружье.

Линии сходятся в точку, земные токи, идущие поперек меридианов, завязываются в узел, вода наполняется мертвой песней, одуревшие киты втыкаются в атлантические пляжи. Скоро все кончится. Скоро.

Интересно, откуда я знаю про Рея?

Время тут на самом деле течет не так…

Может, у меня была бабушка? И собака? Может, у меня была собака!

Скоро уже. Узнаю. Узнаю, я очень постраюсь.

Пуэбло показалось на четвертый день. Вынырнуло из кустарника, из карликовых березок. Несколько десятков невысоких домиков, построенных из чего попало. Лачуги, в общем-то. Даже вала не было. Плетень. Единственным защитным сооружением был плетень.

– Худо живут, – сразу оценил Кипчак.

– Почему? – спросил я.

Кипчак втянул воздух.

– Свиньями не пахнет, курицами не пахнет, гусями не пахнет, – объяснил Кипчак. – Худо живут.

Коровин поглядел на Ляжку.

– На все рук не хватало, – сказал Ляжка. – Но я работал… И не надо на меня так смотреть, я между прочим для гномов даже азбуку выпустил. Кипчак, скажи.

– Хорошая азбука, – сказал Кипчак.

– Благодетель… – проскрипел Коровин.

– И не грабил их никогда, между прочим! – с вызовом сказал Ляжка. – Все только на обмен! Не то что…

Коровин не ответил, отвернулся. Волновался он что-то, видно было – по морде мотаются красные пятна. Наша компания приблизились к поселению, и навстречу вышел старый гном серого цвета.

– Серый, – тихо сказал Кипчак. – Серые мутные.

В руках у серого был белый флаг.

– Он что, сдается? – спросил Коровин.

– Города падают к нашим ногам без боя, – сказал я. – Население выносит бравым воинам ключи в виде тульских пряников.

– Белый – знак болезни, – прошептал Ляжка.

Я пригляделся. Белый флаг был рубашкой. Детской, вернее, небольшой по размеру рубашкой, которую привязали за рукава к палке.

– Стойте, челы, – сказал старый гном. – У нас смехотун.

Я решил быть вежливым и сказал.

– Респект вам, дедушка, – сказал я. – Нам надо поговорить с одной корягой, то есть с девушкой юных лет. У вас есть такая?

Гном меня, кажется, не понял.

– Нам нужна Лара, – нагло влез Ляжка. – Я знаю, она у вас. Нам надо с ней поговорить.

– У нас смехотун, – повторил гном. – Смотрите сами…

Ляжка посмотрел на нас с сомнением.

– Мы идем, – решил я за всех. – Давно не смеялся.

– А я еще давней, – серьезно добавил Коровин. – Так давно, что я даже не помню.

Гном с белым флагом развернулся к своей помойке.

– Десять лет назад на острове Ява нашли окаменелости человека по размерам в два раза меньше современного человека.

– И что? – спросил я.

– Это были хоббиты, – ответил Коровин и пошагал за гномом.

И Ляжка пошагал.

Кипчак подождал меня.

– Серые – мутные, – напомнил я и увидел, как из рукава курточки вылезла праща.

Какой-либо планировки в пуэбло не было. Строения располагались кое-как-придется, серый гном вилял между ними, отыскивая главную дорогу.

Гномов видно не было, их присутствие угадывалось по смешкам, раздающимся из хижин. Эти смешки несколько раздражали, мне все время хотелось оглянуться и проследить, не надо мной ли смеются. И мне было совсем не весело.

Возле одной из хибар гном остановился и молча кивнул. Мы откинули какую-то тряпку. Внутри было светло. Крыша дырявая потому что. И сквозь нее свет.

Несколько коек из жердей, в койках гномы. Серьезные такие, смотрят в небо сквозь потолок. На стульчике перед ними девчонка. Сидит, рассказывает. Нас вроде бы не заметила, ну, или не захотела.

– … и тогда понял он, что есть среди них чудовище, которое спряталось в человеке, и никак это чудовище не обнаружить. И решил он испытать его с помощью одного способа. Каждый должен был дать какое-то количество крови в особую банку…

– Страшные истории, – пояснил Кипчак. – Чтобы не смеялись.

– Прямо Святая Филомена [32], – пробормотал Ляжка. – Сейчас прослезюсь… прослежусь.

– Здравствуй, Лара, – сказал Коровин. – Рад тебя видеть…

Он хотел сказать что-то еще, но то ли не осмелился, то ли еще что-то. Так или иначе, Коровин промолчал.

Она обернулась, я узнал ее.

Это ее карточку показывал мне Седой. Его дочь. Как трогательно. Как тесен мир. Таракан с тараканом да не сойдутся на одной столешнице.

А она изменилась. На фотку не похожа. Похудела. Скулы торчат. Волосы совсем короткие. Глаза воспаленные. Но все равно.

Лара была красива.

По всем объективным показателям. И еще… У меня создалось странное впечатление. Что будто бы она здорово похожа на…

Но такого не могло быть. Не могло.

– Здравствуй, – повторил Коровин. – Ты что, Лариска, меня не узнаешь?

– Узнаю, – как-то пусто ответила эта Лара. – Вполне…

– Я Коровин. Помнишь, тогда я вызвал дождь из лягушек, и мы прятались под…

Коровин замолчал.

– Тогда еще, до всей этой сырости…

– Я помню, – сказала Лара. – Я все помню, хотя прошло уже… много времени. Слишком много, пожалуй… Так ты, значит, Коровин. Его…

Лара указала пальцем на Ляжку:

– Его зовут Пендрагон. А раньше его звали Ляжка. А еще раньше… А это кто?

Лара повернулась в мою сторону и долго смотрела. Потом сказала:

– Все гораздо хуже, чем мне представлялось.

К чему это она?

– Вот и я о чем, – кивнул Коровин. – А это мой друг, кстати, познакомься. Он тоже эльф, правда, еще начинающий. Ты не можешь его знать.

– Не могу так не могу… – равнодушно сказала Лара. – Что вам от меня нужно, эльфы?

Прием был прохладный. Не могу сказать, что недружественный, но прохладный.

– Мы хотим с тобой поговорить, – сказал я. – У нас важный вопрос…

– Я занята. – Лара снова отвернулась.

– Это безотлагательное дело, – продолжил я.

– Вечером поговорим. Сейчас не могу. Снова начнут смеяться.

Коровин кивнул мне. Нечего, мол, связываться раньше времени.

Что ж, до вечера мы могли вполне и подождать.

Снаружи поджидал серый гном. Он провел нас на противоположный конец пуэбло, где имелась небольшая площадка с навесом, очагом и котлом.

– Караван-сарай прямо, – поморщился Ляжка.

– Не знаю, как караван, а сарай точно, – добавил Коровин. – Впрочем, дареному бегемоту в уши не смотрят. Надо располагаться.

– Хотелось бы кое-что прояснить, – сказал Ляжка.

– Что именно? – спросил я.

– Я обещание выполнил, проводил куда надо. Хочу уйти.

– Иди, – разрешил я. – Хоть сейчас.

– Ну куда ты пойдешь? – вмешался Коровин. – Один? По тундре? Подожди немного, Владик. Ладно?

И ласково улыбнулся.

– Ну, конечно, – неожиданно согласился Владик.

Мы стали устраиваться. Ляжка развел огонь и принялся разводить в котле остатки толокна, Коровин расчесывал Доминикуса, Кипчак пребывал в столярном состоянии. Одеревенел то есть. Я щелкнул его по носу.

– Очнись, сын Робера. Пора бы тебе уж и привыкнуть.

– Это… – сказал Кипчак. – Это… Она же…

– Не удивляйся, мой юный друг, – перебил его Коровин. – Не стоит ничему в мире удивляться. Но если тебе нужен конкретный ответ, то могу его дать. Это та, о ком ты думаешь.

Кипчак, раздавленный очередным приобщением к истории, закрыл глаза.

Время до вечера прошло быстро. Время всегда быстро проходит, когда спишь.

Вечер был как вечер, созвездия только яркие, будто небо висит низко, в километре над землей.

– Ты знаешь, Кипчак, существует мнение, что мир покоится на трех китах, – сказал я.

– На летучих? – спросил Кипчак.

– На подводных. Киты – это гигантские рыбы.

– На рыбах мир не может находиться, у них спины скользкие, – ответил Кипчак.

– Нашего Кипчака надо на кафедру философии определить, – усмехнулся Коровин. – Кстати, если судить по небесным сферам, пора бы нашей подруге показаться.

И только Коровин это сказал, как появилась Лара.

– Что вам надо? – спросила она. – Зачем вы пришли? Вербовать сторонников?

– Не нужны нам никакие сторонники, – сказал я. – Мы сами себе сторонники. Нам нужна твоя помощь.

– Что?

– Надо найти одного человека. – Я не стал разводить сантиментов. – Ты его знаешь…

– Я не буду вам помогать, – сказала она. – Не буду помогать. И не хочу никого видеть.

– Может…

– Я не буду вам помогать, – повторила Лара.

Жаль. Подумал я. Жаль, что придется по-плохому.

– Лар… – сказал было Коровин.

– Вам лучше уйти. – Лара развернулась и исчезла между лачугами.

– Вот видишь, – развел руками Коровин. – Упрямая, тут уж ничего не поделаешь…

– Распустили баб, – довольно грубо заметил Ляжка. – Теперь плоды пожинаем…

– На нет и суда нет, – сказал я. – Давайте тогда снова спать.

– А как же Персиваля искать будем? – шепотом спросил Коровин. – Есть идеи?

Я не ответил, повернулся к нему спинным мозгом.

Но спать не стал. Подождал, пока стемнеет окончательно, и начал действовать.

Достал веревку, связал в петлю. В петлю вставил толстую палку. Этому меня научил Варгас. Простое устройство, безо всяких восточных хитростей. И называется просто. Удав. Дешево и сердито. С помощью удава можно развязать язык кому угодно. Даже Штирлицу. Вообще Варгас рекомендовал использовать стальной тросик, но тросика под рукой не было. И я обошелся веревкой.

Мне надо было поговорить.

С Ларой.

Я не знал, сколько дней осталось, но почему-то чувствовал, что мало. Неприятное ощущение под правой ключицей. Как ледяной гвоздь насквозь. С утра. Видимо, со временем я все-таки просчитался.

Я пощупал пальцем этот холодный гвоздь и направился к центру деревни. Честно говоря, мне было довольно жутко. Я шагал по темным пространствам между саманными и плетенными из лозы хижинами, а вокруг меня раздавался смех.

Страшно.

Планета Х могла быть не только тупой и забавной, Планета Х вполне могла быть и страшной.

В центре поселения на площадке между кривыми халупами горел костер. И я почему-то был уверен, что Лара возле этого костра.

Так и оказалось.

Они сидели возле костра. Чего-то делали там, копошились. Я подкрался поближе.

Лара.

Лара и маленькая гномовская девочка в дурацкой шапочке цвета эфиопского флага. Красивая шапочка, яркая. Интересно, откуда здесь такие яркие цвета? Шапочка гномовской девочке шла. Катьке шла. Катькой эту девчонку, кажется, зовут, Кипчак сказал, когда мы ее днем сегодня видели.

Катька и Лара вязали. Сидели, с зубовной болью стучали спицами, быстро-быстро шевелили пальцами. Полуночное вязание, шерстяное колдовство, танец с саблями маленьких лебедей.

Лара вязала носки. Длинные носки или чулки, я в этих тонкостях не разбираюсь, видно было только, что они черно-красного цвета и стелются по земле. Может, это были носки для цапли.

Катька, гномчонок, или гномчонка, не знаю уж, вязала что-то похожее на жилетку. Тоже в эфиопской гамме. Растафарай, растафарай.

Я вышел на свет.

Лара не посмотрела на меня, продолжала вязать чулки-переростки.

– Моя бабушка во время войны работала на снарядном заводе, – сказал я.

– Во время какой войны? – спросила Катька. – Когда Персиваль схватился с рыцарями Черного Креста?

– Ну, почти что… Так вот, во время войны моя бабушка работала на снарядном заводе. А после работы она возвращалась домой и вязала носки из козье-собачьей шерсти, чтобы отправить их на фронт. И за все годы войны она связала пять тысяч пар носок. Или носков.

Сказал и подумал, что я никогда не знал своей бабушки. Не знал, но почему-то был уверен в том, что все так и было. И патронный завод, и пять тысяч носков. Все.

И собака Рей, и, наверное, черемуха.

– А вы у нас останетесь? – спросила Катька. – Нам рыцари нужны ой как! Два больших рыцаря и этот дурачок тоже. Смешной такой. А у вас есть меч?

– Есть, – ответил я. – Он там лежит. У моего оруженосца.

– Если у вас есть меч, вы настоящие рыцари.

Рыцарем быть мне еще не приходилось. Я вдруг пожалел, что у меня нет леденца. Или помадки из жженого сахара. Или свистульки. Глупо, но мне захотелось подарить этой Катьке свистульку.

– Завтра сделаю тебе свистульку, – сказал я. – Из рога.

– Из какого рога?

– Из рога единорога, – ответил я. – Лара, скажи мне, как найти Персиваля?

Лара поглядела на меня безо всякого интереса. Катька поглядела с испугом.

– Ты знаешь, где он?

– Он мертв, – ответила Лара. – Это все знают…

– Он пал в бою! – пропищала Катька. – На него набросилась тысяча кровожадных волков, и он бился до конца! А потом пал…

– Пал смертью храбрых, – добавил я. – В героическом бою. Но некоторые считают, что это не так…

– Мне нет дела до некоторых.

Скучно. Я нащупал в кармане петлю с палкой. Скучно.

– Тысяча кровожадных волков, – сказала Катька. – Целая тысяча.

– Ты вяжешь жилетку для братика? – улыбнулся я.

– Не для братика, – покачала головой Катька. – Для Зубастика.

– А кто такой Зубастик?

– А вот.

Катька встала. Обнаружилось, что сидела она на квадратной корзинке, с такими корзинками в американских фильмах ездят на пикник. Катька откинула крышку и вытащила…

Тут я немножко обалдел.

Потому что Катька вытащила Сима. Кибернетического пса изобретателя Дрюпина. Пес был дезактивирован, свернут в металлическое кольцо. А зубы действительно торчали в разные стороны.

– Это Зубастик? – спросил я.

– Это он. – Катька погладила Сима по голове. – Он – щенок древней собаки динго, они раньше обитали в пустотах…

– В пустынях, – поправила Лара.

– Ну да, в пустынях. Они жили в пустынях и откладывали в горячий песок коричневые яйца. Вот такие.

Катька показала мне разрезанный по экватору баскетбольный мяч.

– Где ты его взяла?!

Спросил я, пожалуй, несколько нервно.

– На болотах. – Катька снова погладила Сима. – Я маслянику собирала, гляжу, лежит…

– А больше там ничего не было? Рядом с этим яйцом?!

– Нет, – ответила Катька, – больше там ничего не было. Только яйцо древней собаки динго. Эти собаки жили в пустынях и питались небесными токами. Они были страшны и огромны, а потом пришла вода, и они все заржавели. А это яйцо лежало в иле и не заржавело.

Катька постучала по мячу.

– И оно бы еще лежало, наверное, но на него напал болотный коркодил. Коркодил разгрыз скорлупу, и щенок захлебнулся в воде.

Катька всхлипнула.

– Щенок захлебнулся, он мертвый. – Гномчонка прижала Сима к себе. – А я вяжу ему рубашку из крапивы…

– Зачем? – спросил я.

– Крапивные рубашки могут оживлять, – сказала Катька. – Надо связать семнадцать крапивных рубашек, и тогда, если, конечно, хотеть по-настоящему, Зубастик оживет. Так Лариса мне сказала.

Я посмотрел на Лару, но она на меня не посмотрела.

– Мне нужен Персиваль, – сказал я.

Катька поглядела на меня с еще большим испугом.

Лара даже не подняла голову, стукала спицами, снабжая незнакомую мне цаплю теплыми вещами – ведь вполне возможно, что скоро придет зима.

– Мне нужен Персиваль, – повторил я.

Нет ответа, что уж там.

– Может, ты мне все-таки скажешь? – попросил я. – От этого много зависит. Может быть, кто-то даже умрет…

– Никто не живет по двести лет. Умирают даже философы.

Умная.

– Хорошо, – сказал я. – Помоги тогда лично мне. Я сбился со счета, со временем нелады…

– Я не помогаю. Никому, никогда.

– Я сбился со счета, – повторил я. – Дело в том, что вот здесь, в правом легком, у меня капсула. В ней яд. Скоро она может лопнуть. На днях, скорее, а может, через неделю… Если я не выберусь отсюда, то умру. Мне нужен этот Персиваль. Как вы там его еще называете…

– Это все очень трогательно, – равнодушно ответила Лара, – но мне совершенно плевать. Если ты умрешь в этом мире, то просто очутишься в том. Это ведь все не по-настоящему. Так что отвали. Мне тебя не жалко.

Я покивал, потом сказал:

– Все это немножко не так. Дело в том, что я не совсем…

– Я больше не хочу этого слушать. – Лара отвернулась.

Ну, ладно. Я опустил руку в карман, нащупал петлю…

Со стороны поселения послышался смех. Квакающий, может, крякающий.

– Опять! – испугалась Катька. – У Люлюки приступ, надо…

Лара вскочила, оставила свои спицы и нырнула в темноту между хижинами.

– А ты чего не бежишь? – спросил я у Катьки.

– Нельзя. Надо огонь поддерживать. Если не поддерживать огонь, то они еще больше смеяться будут. Когда горит огонь, они меньше смеются.

– Понятно. – Я устроился на полене возле костра.

– Тут почти нет маленьких, – грустно сказала Катька. – Только Никита, но я не хочу с ним дружить, у него по шесть пальцев. Если бы Зубастик…

– Катька. – Я подмигнул девчонке. – А можно, я поглажу твою собачку?

– Можно, – улыбнулась Катька. – Зубастик хороший. Только яйцо разбилось…

– Не, – покачал головой я. – Я, пожалуй, не буду его гладить. А вдруг он меня цапнет?

– Он не может цапнуть. Зубастик давно утонул…

– Знаешь, – перебил ее я. – Моя бабушка, та, что связала пять тысяч носков, она рассказала мне одну историю. Про одну девочку, которая могла оживлять мертвых. Но не людей или там коров, а мелочь всякую. Мышей, другой мелкий рогатый скот. Она оживляла мертвых, и однажды на старой свалке она нашла яйцо. Яйцо было окаменевшее и странное, с квадратными боками. Сначала эта девчонка хотела сделать из яйца держалку для книг, но потом ей пришла необычная идея. Она решила яйцо оживить. И оживила. А из яйца вылупился дракон…

Из темноты показалась Лара.

– Как это она делала? – спросила Катька. – У нее вода живая была?

– Нет, живой воды у нее не было, она знала волшебное слово. Хочешь, я тебе расскажу?

– Хочу! – Катька захлопала в ладоши.

– Только это слово надо на ухо говорить. Подойди поближе.

Катька наклонилась ко мне.

– Не подходи! – сказала Лара. – Не подходи к нему!

Но я уже подмигнул Катьке обаятельнейшей улыбкой французского шансонье, Катька не устояла и приблизилась, и я сказал ей на ухо шепотом заветное:

– Электрификация. Запоминай. Э-лек-три-фи-ка-ция.

– Электрификация, – сказала Катька. – Странное какое слово…

Лара расслабилась и отступила.

– Все волшебные слова странные, на то они и волшебные, – объяснил я. – Запомнила?

– Электрификация..

– Хорошо. А теперь возьми Зубастика за правое ухо и три раза повтори волшебное слово.

– Зачем? – Катька насторожилась.

– Попробуй. А вдруг получится? Вдруг он оживет. Все равно хуже-то не будет…

– Ладно, попробую.

Катька взяла киберпса за ухо и произнесла:

– Электрификация. Электрификация. Электрификация.

Внутри у Сима, которого нынче звали Зубастиком, зажужжало. Он дернулся, задрожал, сервомоторы пискнули, Сим поднялся на лапы.

– Он ожил! – воскликнула Катька. – Ты его оживил! Он оживил Зубастика!

Лара посмотрела на меня, и я увидел, как в ее глазах проскользнул интерес.

– Он оживил Зубастика! – Катька прижала к себе голову Сима. – Он оживил Зубастика!

Катька принялась прыгать. К моему немалому удивлению, Сим тоже принялся прыгать. Прыгал он тяжело, с тупым пружинным звуком, проваливаясь в мягкий грунт. Никогда не думал, что Сим обладает игривым нравом. Видимо, на него тоже подействовал мир Планеты Х.

– Зубастик, иди сюда! – позвала Катька.

Сим подбежал к Катьке, сел. Катька напялила на него крапивную рубашку.

Пока, Сим, подумал я.

Живи.

Уноси в своей кевларовой башке тысячу и одно изобретение технического гения господина Дрюпина. Изобретений, половина из которых принадлежит, кстати, мне. Которые сделали бы меня богатым.

– Спасибо, дяденька, – пискнула Катька. – Спасибо тебе!

– Пока, – сказал я. – Смотри, вовремя его смазывай.

Меня никто никогда еще не называл дяденькой.

– Лара, погляди, Зубастик ожил! – Катька скакала. – Посмотри, какой он!

Я сунул руку в карман и быстро швырнул в огонь петлю.

Без комментариев. Но если очень хочется, можете считать меня сентиментальным.

И еще так.

Солдат ребенка не обидит. Ребенка, бородулю, умственно отсталого баяниста. Впрочем, если бы это был, к примеру, Дрюпин, я бы с удовольствием его немножко попытал. А тут вот стух. Какие глубины обнаружишь в себе, оказавшись заброшенным на задворки мироздания! Оказывается, я романтик! Никогда бы не подумал.

А и думать нечего. Я развернулся и ушел.

– Эй! – позвала Лара.

Я остановился.

Она не остановилась. Прошла мимо и шепнула:

– Не надо тебе его искать.

– Почему? – спросил я.

Но она не ответила.

Умная. Красиво говорит. Мне такие, кажется, нравятся. Черт, а ведь она на самом деле здорово похожа на Сирень.

К чему бы это?

Глава 15. Суши и боль

– Хорошую идею может исковеркать дурное воплощение! Как говорил мне сам великий… человек… дай подлому люду в руки кормило государственного корабля, и лодка разобьется о скалы! Какой-нибудь деловой человек организует империю или там Деспотат. Сначала все хорошо идет. Все вроде бы есть. И экономика, и идеология, все. Жизнь идет, благосостояние непрерывно растет, все вроде бы как надо. Даже культура и та на подъеме… Потом приходят временщики! У которых нет ни на йоту совести, нет ни грамма ответственности перед подданными! И все! Государство лихорадит! Надои падают! Красные волки подступают к границам! Свиньи на парашюте тоже падают! И не простые свиньи, а свиньи крашеные! Куда это годится? А теперь кобольды… За что мне все это…

Это был не сон, это был Ляжка. Ляжка утомительно канючил где-то на границе восприятия. Но дремать под это канюченье было хорошо, просыпаться не хотелось совершенно.

– Вставай, сид, – разбудил меня Кипчак. – Вставай.

– Что?

Кипчак был слегка испуган.

– Что случилось? – спросил я. – Неужели что-то хорошее?

– Там кобольды, – сказал бесхитростный Кипчак.

И указал рукой направление.

Я встал, посмотрел. Тундра как тундра. Пусто.

– С чего ты взял?

– Я их чую.

– Где Коровин?

– Тут, – ответил Коровин. – Мы тут.

Они были тут. На самом деле.

– Не покатило нам все-таки, – сказал Коровин. – Не успели…

– Происки Застенкера, – вздохнул Ляжка. – Проклятый узурпатор…

– Надо уходить, – сказал я.

– Надо… – кивнул Коровин.

– Надо туда, – Кипчак кивнул в сторону нужного направления. – Там река.

Мы быстро собрались к околице. Там встретили Лару. Она сидела на старой покрышке и смотрела в сторону горизонта.

– Вам надо уходить, – сказал я. – Бери всех, кто может передвигаться, и идите туда.

Я указал пальцем. Сказал:

– Если повезет, вы успеете. Недалеко река. Кобольды не любят воду, успеете переправиться и сможете спастись. К тому же им нужны не вы…

– А остальные? – Лара кивнула в сторону хижин. – Те, кто не может идти?

Я пожал плечами.

Лара покачала головой. Уходить она не собиралась.

– Твой отец просил тебя найти, – сказал я. – И вытащить. Если хочешь, я могу тебя вытащить. Я могу.

Никакой реакции.

– Он просил прощения, – сказал я. – Очень.

Лара молчала. Только кулаки сжимала.

– Как знаешь, – сказал я. – Не буду тебя уговаривать. Когда я найду вашего Персиваля… Я передам ему от тебя привет.

Она усмехнулась.

Я развернулся.

– Погоди, – позвала меня Лара.

Я погодил.

– У тебя же оружие? – Лара кивнула на бластер. – Можно… хоть что-нибудь сделать?

– Нет. Мало зарядов.

– А ты? – Она повернулась к Коровину. – Ты же можешь?

Коровин спокойно и равнодушно покачал головой.

Лара снова усмехнулась. Я решил спросить. Так, на всякий случай:

– Скажи напоследок, теперь уже все равно. Где этот ваш Перец?

– Он мертв.

– Это неправда.

– Он мертв.

– Я же говорил, – кивнул Коровин. – Сдох, как тузик..

– Тут почти триста человек, – сказала Лара. – Триста. Они совершенно беззащитны…

– Не человек, – поправил я. – Гномов. Но для меня разницы нет, я не расист. Но… Вам нет дела до моих интересов, мне нет дела до ваших. Это честно.

Она прикусила губу.

– С удовольствием бы тебе помог, – улыбнулся я. – Но у меня свои проблемы. Это тоже честно.

И правдиво. Мне следовало уходить. Мне следовало спешить. Оставалось совсем немного времени, мало дней. Я почувствовал, скоро капсула лопнет, и эта дрянь разойдется по моей крови. Доберется до мозга, сосуды разорвутся, я стану тихим. И умру в муках. А я не хочу умирать в муках. Я хочу умирать в своей постели в окружении многочисленного семейства. Лет через восемьдесят. И с именем.

– Желаю здравствовать, – сказал я Ларе. – Будешь в том мире, пошли мне открытку. Я отвечу. Честное слово.

– Ты тоже уходишь? – спросила она у Коровина.

Коровин кивнул.

Лара отвернулась. Сидела на своей покрышке и смотрела почему-то в небо. Как будто ждала чего. Помощи. Небо было серое и унылое.

– Пока-пока, – сказал я, перепрыгнул через плетень и пошагал в тундру.

Кипчак и Ляжка ждали неподалеку.

– Ну что? – спросил Ляжка.

– Сваливаем, – ответил я. – Скоро тут будет… Ничего скоро тут не будет. Лучше поспешить. Нам туда.

– А как же… – У Кипчака образовалось растерянное лицо. – Мы же тут единственные, кто может…

Кипчак поморщился.

– Кипчак, не парься попусту, – сказал я. – Я освобождаю тебя от твоей клятвы. Если хочешь, можешь… можешь делать что хочешь.

– Вы совсем меня не так поняли, сид, – покачал головой Кипчак. – Я совсем не то думал…

– Тогда идем.

В деревне было тихо. Все попрятались. Иногда из хижин слышались смех и стоны, иногда я замечал блестящие через дырявые стены глаза. Мы прошли по границе поселения и углубились в тундру. И скоро началась вода. Болото.

Болото – это хорошо.

Жижа. Мутная, густая, больше похожая на грязь. Хорошо. Пираний нет. Я шагнул первым. Коровин, Кипчак и Ляжка за мной. Через километр началась зыбкая суша. Вернее, не совсем суша, так что-то среднее. Но идти стало легче.

– Почему мы идем в этом направлении? – спросил Коровин. – Что там? Там река?

Я промолчал. Кипчак ответил:

– Там река.

– Может… – робко предложил Ляжка.

– Там, – я указал пальцем за плечо. – Там через час будут кобольды. Так что выбора особого нет. Вперед. Разберемся потом. По ходу дела.

Я прибавил темп.

Жаль, что так получилось, думал я, перепрыгивая с кочки на кочку. Жаль, что Лара так ничего не сказала. Это осложнит задачу. Но об этом подумаем после. Сейчас болото, болото не терпит посторонних мыслей, сейчас надо уходить…

Коровин остановился.

– Что случилось? – спросил я. – Останавливаться не время…

– Я вернусь, – сказал Коровин. – Пожалуй…

– Куда? – не понял я.

– В пуэбло.

– Зачем?! – Я все еще не понимал.

– Ты что, еще ничего не понял?!! – рассмеялся Ляжка. – Он же…

– Я вернусь, – твердо сказал Коровин. – И не собираюсь никому ничего объяснять.

– Твое дело, – пожал плечами я. – Я тебя не держу. Кота не жалко? Эти монстры ведь его сожрут, он ведь не возродится…

– Ничего, – Коровин почесал Доминикуса. – Как-нибудь…

– Мама, – сказал Доминикус.

Вот урод, подумал я. Урод. Коровин – урод.

– Бластер не дам, – сказал я.

– Не надо. Пока, Кипчак, сын Робера.

Коровин подмигнул и побрел назад.

– Это уж непременно. – Ляжка показал ему вслед неприличный знак.

Коровин уходил. Точно. Время тут по-дурацкому бежит. Сейчас вот очень ускорилось.

– Он просто свинья, – сказал Ляжка, когда Коровин потерялся среди болота. – Эта дура просто таких болванов притягивает, они на нее цепляются…

– Пошли.

И мы пошли, рассекая болотную жижу. Мы шли, шли, шли, болото не кончалось и не кончалось. Даже глубже становилось. Как будто кто-то подливал и подливал мутной водицы. Несчастный Кипчак проваливался иногда почти по шею, в редких случаях с головой. Я предлагал взять его на закорки, но гордый Кипчак отказался и выдержал еще километра два.

А потом он сказал:

– Прости, сид.

И я сразу все понял. Путешествие заканчивалось. В начале путешествия все длинно и весело, в конце…

В конце все происходит быстро. Даже очень быстро. Иногда даже не успеваешь думать, успеваешь только делать.

– Бластер возьмешь? – спросил я.

Кипчак отрицательно покачал головой.

– Почему?

– Да он его даже не удержит, – сказал Ляжка. – Такой…

– Я не удержу, – подтвердил Кипчак.

– Возьми тогда меч.

Но и от меча Кипчак тоже отказался. Меч был в полтора раза выше самого Кипчака. А больше у меня никакого оружия не было.

Требовалось что-то сказать, и я сказал:

– Ты молодец, Кипчак. Я был рад, что ты был моим оруженосцем.

– Я тоже рад.

Кипчак развернулся в сторону пуэбло.

– Ну и вали! – крикнул Ляжка. – Всегда знал, что гномы гады…

– Река там, – указал я. – Надо поспешить.

– Надо.

Болото скоро улучшилось, появилось больше кочек, проходимость повысилась. Очень повысилась.

– Да не расстраивайся ты, – успокаивал Ляжка. – Ничего… Тут еще не такие дела случаются, я за это время такого понавидался…

Но я плохо слушал Ляжку, в четверть уха. Я старался не думать. Но не думать получалось плохо. Тогда я стал вспоминать «Анаболиков», композиция «Суши и боль», альбом «Честные спириты».

Простые, входящие в сердце каждого человека слова:

Здравствуйте, Людочка, время пришло.

Лодку засмолим, наточим весло

И поплывем вдоль бурунов в рассвет,

Встретим мы счастье, которого нет.

Но даже «Анаболики» в этот раз не помогли. Я прокрутил в голове всех «Честных спиритов», но ничто не порадовало. Тогда я решил для облегчения душевного состояния поколотить Ляжку, но почему-то не смог, отчего гвоздь, плотно обосновавшийся в моем правом легком, вырос до размеров австрийского штыка.

Было вообще-то больно. Скоро как, надо же.

– Ляжка, – попросил я. – А ты помнишь наизусть «Беспредел медведей»?

– Местами. Рассказать?

– А что-нибудь еще есть? Ассортимент держишь?

– Есть, – ответил Ляжка. – Поэмы в основном. Последнее время я работал в крупной форме. Вот, например, из последнего. Поэма «Смерть двух членов союза писателей посредством электрорубанка», «Параплан и губернатор», «Как я был на ВВЦ»…

– Давай про параплан, – попросил я.

Ляжка принялся читать.

Поэма оказалась реалистическим произведением и посвящалась губернатору некоей приморской области, который имел обыкновение каждую неделю облетать свои владения на параплане. И вот однажды он тоже полетел, намереваясь с воздуха отынспектировать строительство коровника, но едва взлетел, как параплан схлопнулся. Губернатор стал падать, и в падении перед ним встала картина всей его жизни – от детского сада до прихода к браздилам правления… Довольно скучно. Немного порадовал финал. Колхозники увидели падающего губернатора и натаскали сена, смягчив тем самым падение.

«Параплан и губернатор» почему-то не затронул мою душу. Что-то тоскливо было мне.

Что-то одиноко мне было. Я вдруг испугался, что капсула лопнет сейчас и здесь. Здесь мне не хотелось. И вообще.

Как плохо одному.

Я всегда был один, и всегда мне было плохо.

Хватит, наверное, с меня одиночества.

– А знаешь, я тебе так и не рассказал, – внезапно остановился Ляжка. – Самое главное ведь в том, что этот самый Коровин…

– Помолчи, Ляжка, – велел я. – Я в меланхолии…

– Ну, как знаешь, – пожал плечами Ляжка. – Хотел тебе помочь…

– Полчаса тишины, – велел я.

Полчаса мы молчали. Я молчал. И старался не думать.

Не думать.

Не думать.

Не думать, перейдем реку, там будет время подумать.

А Ляжка вздыхал, ругался, вел себя точно, как Коровин в плохом настроении. Потом мы оказались у реки.

Река была что надо. Не очень широкая, но глубина подходящая, сразу видно. Если переплыть, то оторваться можно.

– Ляжка, – сказал я. – А ты никогда не слышал, что Вселенная заключена в пуговицу слабоумного великана Струльдеррсона?

Ляжка ответил в весьма сочных выражениях. Что Вселенная заключена отнюдь не в пуговицу великана, а в его… Ну, совсем не в пуговицу, короче.

– Ты просто устал, Ляжка, – сказал я. – Такое бывает, когда устаешь.

После чего плюнул в реку и побежал назад.

Я возвращался.

– Ну вот, опять! – плаксиво всхлипнул Ляжка. – Почему моя жизнь так богата идиотами?

Глава 16. Мертвая вода

Почему я это сделал?

Не знаю. Многие не могут объяснить причины тех или иных своих поступков. Сделают, а уже потом понимают, что сделали то, что НАДО было сделать.

Я такой же.

У меня было прекрасное настроение.

Прекрасное.

…Они были непохожи на зомби из фильмов. Они были хуже.

Гоблины и без того неприятные существа, воскрешенные из мертвых гоблины тем более. Кобольды оказались совсем не огнедышащими конями. Они оказались дохлыми, но почему-то ходячими гоблинами, потом я на них насмотрелся.

– Мертвая вода, – объяснил Кипчак. – Мертвая вода это, сид.

Клочковатая шерсть в разные стороны, вывороченные наружу зубы. У некоторых не хватало конечностей. Ушей. Щек. Трудно это объяснить или описать. Стадо горилл, умерших год назад от горилльего гриппа, откопанных и снабженных импульсом движения.

Зомби-гоблины. Гоблины-зомби.

Один из них, скорее всего для разведки, пролез через изгородь и был убит Кипчаком. Гном насадил его на копье, как медведя на рогатину. Молодец.

Коровин увидел кобольда, и его стошнило. Прямо на стену.

– Коровин, – сказал я. – Попробуй предсказать свою судьбу по знакам, что спровоцировал твой желудок…

Коровина стошнило еще раз.

– Мне кажется, сейчас будет к месту спеть какую-нибудь душевную песню, – предложил я. – Например…

– Сделай что-нибудь… – попросил Коровин. – Сделай, а? Они тут всех разорвут…

Он стоял, привалившись к стене хижины. От своего произведения отстранился подальше. И я с приятностью отметил, что Коровин испуган и растерян. Что нет на его лице следов героизма, и следов уверенности тоже нет. Обдристался Коровин. Обломался. Недавно был такой герой-герой – «я возвращусь, спасу женщин и детей», а сейчас наоборот. Легко быть героем, когда кобольды далеко. Шизик. Шизик, лечить его иглоукалыванием. Все они тут такие. С закидонами. Изменчивые. Устал я от них. Психи.

– Я тебя прошу, – Коровин придал голосу умоляющее звучание.

– Не мельтеши, Коровин, – усмехнулся я. – Твои вибрации меня раздражают. Лучше поной. Я прошу.

Коровин сел на землю, обнял голову руками и принялся ныть. Точно шизик. Доминикус залез к нему на плечо, встопорщил шерсть и стал похож на взбесившуюся щетку для молочных бутылок. Оба шизики.

– Коровин! – усмехнулся я. – Знаешь, ты похож на картину норвежского художника Эдварда Мунка. Называется «Крик». Кричи, Коровин. Кричи, я хочу, чтобы кругом были крики.

Коровин кричать не стал.

– Кипчак! – крикнул я. – Тут кто-нибудь может сопротивляться?

– Могут. Десять. Серый главный. Оружия нет.

– А пращи? – спросил я.

– Пращей нет. Дикие. Есть забор…

– Разбирайте забор на дубины и становитесь у плетня. И еще.

Я снял бластер и передал его Кипчаку.

– Положи его на плечо и стреляй. Помни, что в нем всего три заряда. Раз, два, три. Ясно?

– Ясно!

– Пробеги по домам, погляди, может, все-таки есть что из оружия…

Кипчак завалил бластер на свое неширокое плечо и побежал по хибарам.

Я вышел на окраину поселения. Поглядел.

На горизонте клубилась пыль.

Так говорят. Но в моем случае никакой пыли, конечно, не кружилось, в тундре пыли не бывает. Просто со стороны горизонта в нашу сторону двигалось грязное пятно. Довольно быстро двигалось, до него оставалось километра два, не больше. Я достал меч, принялся его медленно вращать, разминая кисть.

Откуда-то вынырнула Катька. Она вела на поводке железного Сима. Сим, пожиратель лаборантов, механический олигофрен, был послушен и кроток. Вертел по сторонам кевларовой башкой. Крапивная жилетка ему очень шла.

– Вы будете сражаться? – спросила Катька.

– Не-а. – Я покачал головой. – Не будем. С кем сражаться-то?

– С чудовищами!

– Это разве чудовища. – Я презрительно сплюнул. – Вот раньше были чудовища, это да! А сейчас они все вымерли, даже неинтересно.

– Жаль… А я так хотела посмотреть на сражение…

– Ну, мало ли будет еще сражений, – зевнул я. – Еще надоедят. Кстати, у меня к тебе совет.

– Да?

– Не отпускай Зубастика. Пусть он с тобой рядом будет.

– Не отпущу. Я теперь за него отвечаю.

– Правильно.

Лара стояла в стороне. Держала в руках костяной меч с обломанным острием. Поглядывала с презрением на Коровина. И с улыбкой на Ляжку.

Он вернулся со мной. Побоялся один. Оно и понятно, вместе веселей. Сейчас Ляжка лихорадочно мастерил что-то вроде костюма из толстых сучьев. Чтобы кобольды не добрались до диктаторской плоти, догадался я. Получалось у него плохо, прутья все время отваливались, веревочки развязывались.

– Беги на другой конец деревни, – велел я Катьке.

– Я не хочу!

Гномы, особенно молодые, отличаются завидным упрямством.

– А кто тогда присмотрит за тылом? – спросил я. – Мы все будем тут, а вдруг кобольды подкрадутся к нам сзади? Мы останемся беззащитны… Я хотел послать Кипчака, но он такой рассеянный…

Конструкция Ляжки рассыпалась, так что бывший диктатор вновь остался гол и наг перед лицом беспощадного врага.

– Мы присмотрим за тылом, – тут же сказала Катька. – Там много хороших сучьев…

– Где? – заинтересовался Ляжка.

Катька махнула рукой и потащила Сима к противоположной стороне пуэбло.

– Если что, свисти, – посоветовал я.

Катька кивнула.

– Я это… – покачал головой Ляжка. – Пойду… поищу что-нибудь для обороны…

Я промолчал. Ляжка убежал.

Лара подошла ко мне. В глаза не смотрела.

– Я… я даже…

– Давай потом, – подмигнул я. – Сначала немного кровопролития, потом светские беседы…

– Я думала…

– Таким красивым девушкам думать противопоказано.

Это был первый комплимент, который я отвесил в своей жизни.

Лара открыла в недоумении рот и покраснела. Я щелкнул языком. Лара покраснела еще больше.

Появился старый серый гном со товарищи. Сотоварищей было немного, десяток голов. Вооружены в основном дубинами, дрючками, молотками. У одного топор. Мощное войско. Десантно-штурмовой батальон.

– Вот это да, – присвистнул я. – Дедушка, кого вы привели? Этим зверям даже оружие не нужно. Загрызут.

Я засмеялся. Старый гном посмотрел на меня с глубоким непониманием.

– Ладно, диспозиция у нас, значит, такова. Вы прячетесь за хижинами. Когда кобольды врываются в населенный пункт, вы выскакиваете с устрашающими криками и начинаете планомерно уничтожать их с флангов. Засадный полк, то есть я, подоспеваю вовремя.

Тактика проста, опробована тысячелетиями, описана в учебниках и худ. литературе. Враг должен завязнуть в хрящах и мясе народного ополчения. И когда враг достаточно притомится, расплющивая глупые черносошные головы и кроша тощие посацкие выи, из надлежащего укрытия легко и непринужденно появится князь весь в белом. То бишь в византийском панцире с золотой чеканкой. И тогда уж как водится – раззудись, плечо, размахнись, рука. См. Ледовое побоище, см. Куликовская битва.

Правда, я очень сомневался, что кобольды хоть на сколько-нибудь застрянут в этих самых хрящах. Хрящей маловато. Но выбора-то все равно нет.

– Равняйсь! – крикнул я. – Смирна!

Гномы переглянулись.

Что и говорить, мне было приятно чувствовать себя главнокомандующим.

– Главное – не бояться, – продолжил я. – У кобольдов есть одна слабая сторона. Они, когда нападают, закрывают глаза. И в этот момент надо втыкать под нижнюю челюсть кинжал. Или кол. Понятно?

– Понятно, – ответили гномы хором.

Гномы боялись. Боялись, но все равно пришли. Значит, с ними можно работать.

– Далеко еще? – спросил я.

Старый гном понюхал воздух и сказал:

– Близко.

– Вот и хорошо. Рассредоточиться.

Гномы принялись прятаться за углами. Конечно, затея безнадежная, но надо же было хоть что-то делать.

Мы ждали.

Воняло. Теперь даже я слышал, как воняло. Здорово так, неприятно, как в плохом коровнике.

Внезапно засмеялась Лара. Как-то весело, но при этом и обреченно сразу.

Я оглянулся.

По улице крался Ляжка. Осторожно, на цыпочках. Воняло от него. С ног до головы Ляжка был перемазан комковатой зелено-коричневой субстанцией подозрительно-отталкивающего вида. И одежда, и руки, и ноги, и даже лицо были покрыты.

– Навоз… – Коровин тоже засмеялся. – Я сказал ему, что навоз отбивает у кобольдов нюх.

– А что, это разве неправда?! – испугался Ляжка.

– Правда, – серьезно сказал Коровин. – Но почему ты так эгоистичен, Ляжка? Ты же тут не один, все на себя…

– Там ничего не осталось уже… – виновато сказал Ляжка. – Я не хотел… Все равно на всех не хватило бы, там чуть-чуть всего было!

– Подобное сочетается с подобным, – изрек Коровин. – А навоз, Ляжка, и правда помогает. Но знаешь… некоторые… ну, для достижения большего эффекта рекомендуют и внутрь… навоз…

– Да пошли вы все! – неожиданно крикнул Ляжка. – Подыхайте, если хотите! Подыхайте! А я не хочу! Не хочу! Да здравствует Деспотат!

Ляжка плюнул и прыснул в ближайший переулок.

Догонять его не стали.

Я подошел к плетню. Если бы хоть колючая проволока была… Попробовал меч. Меч легко рассекал колья. Пяток кобольдов уложу.

Переложил меч в левую руку. Сюда бы Кобракаву. Ну, или этого его жестокого якобы ученика с секирой.

– Сид, – позвал из-за спины Кипчак. – Сид, оружия нет.

Оружия нет, нет оружия.

– Оружия нет, – повторил Кипчак. – Нашел только пояс со штучками. Нашел и большие штуки. Маленькие железные дубинки, они ими в мышей кидали.

Я повернулся.

И тут мне стало…

Не знаю, как выразить это чувство. Не то чтобы совсем смешно. А как-то…

Не знаю, но даже уши зачесались, честное слово. Время совпадений продолжалось, Кипчак был крест-накрест перетянут моими патронташами. Совсем как революционный матрос Железов-Бетонов. Но самым-самым было то, что в правой руке Кипчак держал Берту, а в левой Дырокола. Правда, держал он их за стволы.

– Штуки, – пояснил Кипчак. – Держать неудобно.

– Дай-ка.

Я снял с Кипчака патронташи, нацепил на себя. Отобрал револьверы.

Приятно. Приятно.

– Где взял? – спросил я.

– Там. Они ими в мышей кидали, я же говорил, дикие.

– В мышей… Это хорошо.

Я взвел курки. Щелкнуло. Все в порядке. Все в порядке.

– Оружие? – спросила вновь появившаяся Лара. – Откуда оно у тебя?

– Прадедушка завещал, – ответил я, – Вайатт Эрп, может, видели в кино?

– Дурак…

– Господа гномы! – крикнул я. – Диспозиция меняется! Идите все к плетню и ждите!

– А чего ждать? – спросил серый гном.

– Там увидите.

И я пошагал в тундру. Навстречу.

– Ты куда? – дернулась Лара. – Ты куда один?

– Пойду… – Я неопределенно повел стволом в воздухе. – В сторону Миннеаполиса.

Кто-то сунул мне сбоку кринку. Типа, квас. Я отхлебнул кислой, совсем не пахнущей квасом жидкости, большую часть вылил себе на голову. Квас освежал.

– Ты что?! – Лара попробовала меня остановить. – Совсем съехал?

– Спокойно, Маша, я Дубровский, – произнес я классическую фразу, отстранил Лару револьвером и двинулся навстречу кобольдам.

Капитан Немо умер, да здравствует Супермен.

– Кипчак, – крикнул я, – проследи, чтобы никто не высовывался!

– Да, сид, – отозвался верный Кипчак. – Будь спокоен.

Сид был спокоен. Шагал медленно, стараясь успокоиться, стараясь поймать дыхание, дыхание важно. Оглянулся. Оглядываться полагается всем настоящим героям. Бросать прощальный взгляд. Чтобы запомнили. Чтобы герой запал в душу.

Все в порядке. Все.

Слева в тундру удалялась коричнево-зеленая фигура. Деспот Владипер Ляжка Пендрагон освобождал сцену. Гуд бай, Ляжка. Можно, конечно, стрельнуть вдогонку, далековато, но попаду. Но пули жалко.

Вообще-то хотелось еще что-нибудь про смерть сказать. Что-то такое душераздирающее в хорошем смысле, прожженное. Типа, все умирают в одиночку. Или «детка, я уже умирал тысячу раз».

Но сказать не было кому. Я был один. Как всегда.

Ну и ладно.

Кобольды приближались.

Поехали.

А-а-а-а-р!

По лесу шагал Франциск, собирал цветочки.

Я у папы лоб один, нет у папы дочки.

Вдруг из кущей василиск с хитрыми глазами.

Шустрый Франци бросил меч: загрызу зубами!

Это я вслух. Отличная маршевая песня. «Бомберсы», великая группа. Весело.

Кобольды неслись, толкая перед собой смердящую воздушную волну, иван-чай качался, из цветков выбирались круглые шмели, летели прятаться в норках.

Много. Кобольдов было много. Ледяной гвоздь начал пульсировать в правом легком, разгоняя в кровь колючие злые импульсы. Хорошо. Хорошо. Я чувствовал сердце, сердце работало мощно и радостно, наполняло руки тяжелой злой силой.

Кобольды наступали. Я слышал топот, чувствовал их ритм. Ритм – это хорошо, это поможет.

Чувствовал их голод.

Чем больше, тем лучше. Только бы хватило патронов.

Позиция удачная. Кустарников нет, справа небольшое озерцо. Солнце в затылок. Мне. И не очень яркое.

Я повернулся спиной к надвигающейся стае. Глубоко вдохнул. Воздух стал тухлым.

Я сунул Дырокол под мышку, взял Берту. Отщелкнул шомпол. Глина в стволе спрессовалась почти в камень. Выбить ее одним толчком не удалось. Я извлек из рукояти вороток, вставил его в шомпольное отверстие и принялся высверливать грязь из ствола. Спокойно и быстро. Оборот за оборотом. Глина поддавалась. Медленно, но верно. Через минуту я поглядел в канал ствола. Синее небо.

Снова щелкнул курком.

Щелчок точный.

Варгас был прав. Револьвер – самое надежное оружие. Если бы у меня были пистолеты и они забились бы глиной, я провозился бы до вечера. А «Теслы» и вообще бы сдохли. Увижу Варгаса, куплю ему сигар. Хороших. Даже не так. Найму ему на день настоящего сигарильо с Кубы.

Я спрятал Берту под мышку и приступил к Дыроколу. Спокойно. Без суеты. Оружие ее не терпит.

Со вторым револьвером пришлось проделать точно такую же операцию. Высверливание грязи. Продувание. Поглаживание спускового крючка. И когда я обернулся, то обнаружил, что кобольды вышли на рубеж поражения. Я немного опаздывал.

На перезарядку ушло около полминуты. Пальцы утратили гибкость, стрельба требует ежедневной тренировки, так говорил Варгас. Выросший в черных трущобах Гранады, убивший пятьсот человек, не считая негров и китайцев. Но ничего, как-нибудь справимся.

До первого кобольда было около трехсот метров. Вполне достаточно для Берты, вполне достаточно для Дырокола. Я поднял Дырокол.

Прекрасен ты, звук выстрела. Почему тебя не воспели поэты? Обойма сонетов, это красиво.

Первый выстрел. Всегда слышишь, как идет пуля.

Первый кобольд. Дернулся, раскинул лапы по сторонам, покатился, срубая скупые тундровые сыроежки.

Пошло дело ах. Легко.

Справа от меня в воду булькнулось копье. Далеко кидают. Сильные. Но не метко. Не думал, что кобольды кидают копья, думал, они работают своими зубами и когтями. Ошибка, ошибка.

Я прицелился, потом вспомнил, что Варгас целиться не велел. Поэтому я нажал на спусковой крючок без прицела.

Берта рявкнула. На этот раз почувствовал выстрел по-настоящему, в кисть ткнулось тупое приятное ощущение, пуля пропорола пространство. Передовой кобольд взмахнул руками и свалился. Бегущий за ним тоже. Несколько штук упало, споткнувшись о мертвых.

Обедненный уран, это вам не шутки.

Я выстрелил снова. Упал еще один. Чувство оружия стремительно возвращалось, курковые пальцы чесались, в башке была пустота. Я стал стрелять с обеих рук и за секунды опустошил барабаны. Кобольды остановились. Воздух пах пороховым дымом. На земле громоздилась куча трупов, живые пытались через них перебраться, многие свалились в воду, за них принялись пираньи, образовалась неразбериха.

Я перезарядился.

Кобольды очухались и снова пошли в атаку.

Я продолжил. Спокойно. Сосредоточенно.

Стрелять было легко. Кобольды шли как в тире, широкой цепью, все пули попадали в цель.

Но они все равно продвигались.

Слишком много.

Их было слишком много. Когда они прошли двести метров, мне стало труднее. Я стрелял без перерыва, шесть выстрелов с одной руки, шесть с другой.

Перезарядка.

Шесть с одной, шесть с другой.

Перезарядка.

Кобольды падали. И тут же появлялись снова. Шесть справа, шесть слева. Потом я сбился со счету.

На ста метрах я первый раз промахнулся.

Сработал Дырокол, но никто не упал. Дырокол сработал еще. Левый кобольд споткнулся, взмахнул топором и зарубил своего соседа. Они рухнули на песок, Берта сработала три раза.

Перезарядка.

Оставалось метров пятьдесят, а они все шли и шли. Уже не бежали. Шли.

Рукояти револьверов разогрелись, курковые пальцы заболели. Отсутствие практики.

Теперь я их видел.

Я видел, как пуля попадала в глаз.

Я видел, как пуля попадала в голову.

Я видел, как пуля попадала в сердце.

Я спешил.

А они не останавливались.

Я ожегся о ствол и выронил два патрона. И после этого понял, что, может быть, я не выстою. Не хватит времени. Время – самое дорогое. А тут со временем какие-то дурости…

Вперед выскочил кобольд с багром в руках. Я с удивлением заметил, что на шее у него болтается широкий ремень с шипами. Сработала Берта. Пуля раздробила кобольду шею, голова повисла на лоскуте кожи, затем и вовсе отвалилась. Кобольд сделал несколько шагов и метнул в меня багор.

От багра я увернулся. А кобольд рухнул, и почему-то из головы забила толчками черная жижа.

Появилась совершенно невообразимая пара. Пара сиамских близнецов. Сросшиеся руками. Одно существо. Дырокол убрал левого. Правый взвалил его на загривок и продолжил путь, Дырокол убрал и его. Они упали, я услышал запах.

Мертвечина.

Неожиданно ледяной штырь в моем легком исчез, а затем перешел в огонь. Это было бо. Очень.

Меня затошнило, я свалился на колени.

За спиной закричали. Оглядываться времени не было. Появился еще один. Берта отсекла ему ногу. Он пополз. Берта пробила ему лоб.

Берта пробила ему лоб. Справа. Еще раз. Еще раз. Справа.

Еще.

Еще.

Щелк.

Щелк.

Щелк.

– Все. – На плечо мне легла чья-то рука. – Все. Их больше нет.

Я лег лицом в песок. В правую щеку впилась горячая гильза.

Я смеялся. Боль медленно расползалась вверх, по шее.

Глава 17. Зуб Гулливера

На лоб мне легло что-то холодное, может, мертвая арктическая камбала. Я открыл глаза и увидел кедр. Настоящий кедр, с пузатыми шишками, сразу видно, что богато обремененными орехами. Я скосил глаза и увидел, что у меня на лбу лежит чугунная сковородка. Не камбала. Почему в тундре кедр?

– Очнулся, – сказал Коровин. – Я так и знал, что очнешься, у меня руки весь день чесались…

Я попробовал сесть, но Коровин меня удержал.

– Лежи, а то снова плохо станет. Три дня уже лежишь.

– Почему кедр?

– Кедр? – Коровин огляделся. – Где кедр?

– Что со мной было? – спросил я.

Сковородка приятно холодила лоб, хотелось всю жизнь лежать под этой сковородкой.

– Переутомился, зомбияк убиваючи, – Коровин усмехнулся. – Столько набил – и пересчитать-то трудно!

– Где Кипчак? – спросил я.

– Он остался. Сказал, что должен остаться.

– Это правильно.

Я пощупал плечо, чуть ниже ключицы. Не болит.

– Организует им охрану, страшные истории будет рассказывать. У него много дел.

Молодец, Кипчак. Подумал я. Молодец и до свиданья.

– Есть хочешь? – спросил Коровин.

– Нет…

Мне действительно не хотелось есть.

– Зря. Я тут сыроежек пожарил. Вкусно. Жить можно. На сыроежках…

– В них калорий мало, – ответил я. – Сыроежка содержит порядка двадцати шести килокалорий в ста граммах. Человеку требуется в день две с половиной тысячи. Чтобы возместить затраты, тебе надо съесть десять килограммов…

– Жаль, – сказал Коровин. – Но все равно есть что-то надо… Кстати, сыроежки и Доминикус ест, и Игги. Правда, Игги?

Послышалось ржание. Я оглянулся.

С обратной стороны кедра стоял конь. Черный. Даже как-то отливающий чернотой. С черной гривой, с черным глазом. Я в конях не очень хорошо разбираюсь, но этот был явно хорош. Какой-нибудь шейх из Брунея легко заплатил бы за него пару десятков мегабаксов.

– Кто это?

– Это Игги, я же говорю, – ответил Коровин.

– Игги… в смысле… В смысле Иггдрасиль? Но он же вроде совсем не так выглядел…

– Ты что, – усмехнулся Коровин, – на самом деле решил, что тот Игги был настоящий? Та кляча, что засветила в лоб этому начинающему фюреру Ляжке?

– Ну, знаешь, я с настоящим Иггдрасилем ботву из одного корыта не ел…

– Тот Иггдрасиль – жалкая подделка. Оригинал – вот.

Эльфийский палец указал на черного коня.

Я хмыкнул.

– Как я погляжу, тут все просто кишит всякими подделками…

– Ну, батенька, – ответил Коровин, – Страна Мечты – это не палата мер и весов.

Что-то проскользнуло в этой коровинской фразе. Снова что-то несвойственное тому Коровину, которого я успел узнать.

– Этот конь принадлежал Персивалю? – спросил я.

– Когда-то, – кивнул Коровин. – И когда-то я его знал… Помнишь меня, Игги?

Игги тихонечко заржал.

– Помнит, – порадовался Коровин. – Он яблоки раньше любил…Он умный, вон какая большая голова!

– А разговаривать умеет? – спросил я.

– Разговаривать? – удивился Коровин. – Он же конь…

– И что что конь? Вот Доминикус, он тоже не совсем человек, а ничего, разговаривает!

– Мама, – в подтверждение моих слов сказал сидящий рядом Доминикус.

Иггдрасиль презрительно захрапел и отвернулся.

– Нет, Игги, конечно, не разговаривает, – сказал Коровин, – но зато он очень быстр и беспощаден к врагам!

Как водится, подумал я. Беспощадность тут главное качество.

В подтверждение тезиса о собственной беспощадности Игги закивал тяжелой башкой.

– …И беспощаден к врагам Рейха, – уныло сказал я. – Настоящая арийская лошадь, что уж тут говорить… Буцефал. Знаешь, жалко, что Деспотат Пендрагона пал, самое интересное только-только начиналась…

– Ты считаешь?

– Конечно. Поэтические конкурсы он уже устраивал, поросячьи бега, наверное, тоже. Жаль, что пал, а то мы увидели бы все по полной программе. Переборы людишек, выборы в сенат любимого коня…

– Переборы людишек еще будут, – сказал Коровин. – Этот Застенкер, судя по всему, парень способный…

– Он оборотень, – сказал я. – Может в волка превращаться.

– Да-да, бывает, проект «Двина»… – совсем не поразился Коровин. – А есть еще «Бросок», есть «Ось»… Все-таки Игги мощный зверь…

На плечо Коровину залез Доминикус и ревниво сказал:

– Мама.

– Не плачь, не плачь, моя кисонька. – Коровин подхватил своего кота и принялся гладить. – Тебя я больше всех люблю, больше-больше!

Прямо уголок дедушки Дурова, подумал я. Не хватает дрессированного питона.

– Он у этой квакушки жил, – сказал Коровин, сбросив Доминикуса на землю. – У Лариски. Она его давно нашла уже, а нам не показала, мурена… А теперь вот отдала. В благодарность, что ты гномов спас. Пока ты в отключке был, отдала. Вручила мне поводья и две торбы отборного овса…

– Зачем?

– Как это зачем? Овес нужен, им коня можно кормить…

– Я не про овес, я про лошадь…

– Тсы-ы! – Коровин приложил палец к губам. – Он не любит, когда его так называют. Он не лошадь, он конь.

– Какая разница, Коровин?! – начал нервничать я. – Конь, лошадь, не вижу принципиальных различий. Зачем нам вообще нужен конь? Зачем нам нужен конь, пусть даже такой знаменитый?

– Он нам очень нужен, – сказал Коровин. – Понимаешь… после той рубки, которую ты учинил возле пуэбло… Застенкер – злопамятная личность, не прощает обид. Теперь ты занесен в его личный черный список, могу поклясться Двойной Медведицей! И теперь они нас в покое не оставят. Застенкер пошлет еще кобольдов, их у него много, я в этом не сомневаюсь. И чтобы увести их от пуэбло, нам пришлось уйти. А кобольды пойдут за нами, так что конь нам еще как к чему, теперь нам надо спешить.

– Куда спешить? – Я поднялся. – Мы не можем спешить все время…

– Тут все очень просто, – подмигнул Коровин. – Лариска, ну, эта дура красноволосая…

– Она разве красноволосая? – Я принялся ревизовать патронташи.

Патронов не осталось. Расстрелял все.

– Раньше была красноволосая, я помню, – сказал Коровин. – Так вот, Лариска растрогалась твоим доблестным поведением…

– И подарила мне коня с заслугами?

Коровин не ответил. Он достал из-под своего рубища записку.

Свиток плотной зеленоватой бумаги, такая получается после вторичной переработки. Перетянута кожаной лямкой. В записке было написано:

«Зуб Гулливера. Между левым и средним».

Почерк был девчачий. Девчачий почерк ни с чем не спутаешь. Рюшечки-завитушечки, хвостик у буквы «у» острый, почти треугольный. Таким людям лучше не доверять. Людям с таким хвостиком.

– Что это значит? – спросил я.

Коровин взял записку, прочитал.

– Все понятно, – сказал он. – Зуб Гулливера – это гора. У нее три вершины, похоже на корни зуба. Видимо, надо идти между левым корнем и центральным. Могила Персиваля там. Мы что, ее раскапывать будем?

– Если понадобится, – сказал я. – Я должен убедиться… А может, там не могила?

– Убедиться так убедиться, – кивнул Коровин. – Зуб Гулливера недалеко, пару дней перехода. На Игги и вообще быстро доскачем…

Но не доскакали.

Снова начались болота, и Игги не смог идти, проваливался. Так что мы снова передвигались пешком. Коровин ругался и говорил, что раньше на этом месте никаких болот не было и в помине, была чистая и опрятная тундра. Это все из-за влажности. Из-за того, что эти придурки Пендрагон и Застенкер искали нефть. Искали нефть, а что-то нарушили – и пошло-поехало. И погода испортилась, и молнии из пальцев плохо выпускаются. И вообще…

– Со мной в последнее время все чаще и чаще происходят неприятные вещи, – говорил Коровин, пробираясь между кочками. – В болоте вот снова застрял. Мне все-таки кажется, на мне лежит проклятье… Впрочем, нет, проклятьев не бывает…

– Экранолет бы сюда, – сказал я. – На воздушной подушке. Тут можно раздобыть экранолет?

– Здесь все можно. – Коровин погладил Доминикуса. – Раньше было можно, теперь не знаю…

– А раньше как было можно?

– Был один тип, его звали Механик. Он всегда ходил в таком шлеме с большими светофильтрами, пилоты в таких еще летают, поэтому лица его никто не видел. Каким-то образом он умел добывать большие вещи. Которые не могли добывать мы, эльфы. Никто не знает, как, но умел. Я его уже давно не видел, тут вообще все изменилось до неузнаваемости, я тебе уже докладывал… Игги, не надо на лягушек заглядываться, у них могут быть эхинококки…

– Как он их все-таки доставал? – продолжал расспрашивать я. – Как можно достать экранолет? Я слышал, тут танк еще какой-то был…

– Механик все мог. Все мог достать…

– Механик мог доставать вещи, которые тут нельзя было найти? Персиваль мог проходить…

– Ты хочешь сказать, что Персиваль и Механик – это одно и то же лицо? – задумался Коровин. – А что? Может быть… Тут все может быть… Ведь как прошел слух, что Персиваля загрызли красные волки, так и Механика больше никто не видел… Игги, где есть хозяин?

Игги захрапел. Где есть хозяин, он не знал.

– Вот, – загрустил Коровин. – Вот. Как просто испортить жизнь…

– Это точно, – сказал я.

– Понимаешь. – Грусть Коровина перешла в крайнюю, ипохондрическую стадию. – Раньше я… ну, не только я, а еще некоторые другие могли производить маленькие фокусы…

– Я уже заметил…

– Потом эта моя способность стала утрачиваться. Не знаю почему. Некоторые говорили, что это из-за того, что появился Воин Зла. Красные Волки – это его слуги… Но все это сказки. Нет никакого Воина Зла. И вообще, я устал.

– Отчего ж ты, Коровин, не уйдешь отсюда? – спросил я. – Если ты устал и тебе все надоело?

– Это единственное место, где тебя не могут достать, – сказал Коровин. – Там… там плохо. Некуда пойти. Везде границы, везде запреты…

– А как отсюда выбраться? Вообще?

Коровин не отвечал довольно долго.

– Раньше можно было так. Ты должен был стать лучше, добрее, ну и так далее. И после этого мог уйти. Сейчас не знаю… Объесться бледными поганками разве что… Кстати, тебе Ляжка ничего про меня не говорил?

– Нет…

– Боялся, гаденыш, – усмехнулся Коровин. – Когда меня увидел, так и задрожал весь. Думал, что я его сразу пришибу. Знаешь, он меня поймал. Не так давно это было, не так давно… Поймал. Делай, говорит, горючее. Пять тон дизельного топлива. А что мне делать оставалось?

Коровин развел руками.

– Персиваль погиб, рыцари Светлозерья тоже… Кто разбежался, кого поодиночке перебили. Они раньше всех охраняли, а теперь всем Ляжка стал заправлять. И этот волчара Застенкер. Они всех подмяли, всех… И эльфов тоже – ну, да ты сам видел, в кого они превратились. Девчонки эти безбашенные еще появились. В общем, посадил меня Пень в подвал и заставил горючку делать. Сказали, очень нужно топливо для объединения земель!

Коровин вздохнул.

– Я три месяца дизтопливо делал, потом сил уже не стало. А Застенкер спускается в подвал и говорит: так-так, придется заняться твоим кошаком поплотнее. Что для начала? Уши отрубить или хвост отрезать? Я отвечаю – не надо ушей, сделаю вам еще солярки. А Застенкер говорит – не надо мне солярки, сделай мертвой воды…

– Это чтобы зомби делать?

– Ну да. Кобольдов. Кобольды получаются из дохлых гоблинов.

Забавно. Я представил мертвую воду в руках Ван Холла. Ван Холл заряжает ее на свой экранолет и летит куда-нибудь в Арканзас. А что, американцы сами виноваты, снимают в своем кино всякую ерунду. А те, кто слишком часто говорит слово «задница», завсегда мучается геморроем.

Коровин погладил Доминикуса и продолжил:

– Тогда Застенкер взял Доминикуса и сказал, что если я не сделаю еще мертвой воды, то он сварит из Доминикуса похлебку с бобами! Мои гоблины, говорит, обожают кошачью похлебку с бобами. Час, говорит, тебе на размышление. Я сделал. А что, у меня был какой-то выбор?

– Выбор всегда есть, – сурово ответил я, как отвечают ребята из старых советских фильмов.

– Это ты так говоришь! – возразил Коровин. – А у меня Доминикус! Пришлось мне создавать эту мертвую воду! Я тогда еще не знал, что он с этой водой собирается делать… армию начинает составлять.

Коровин даже плюнул.

– А потом я убежал. А эльфы узнали про все это, – Коровин поморщился. – И исключили меня из эльфийского сообщества. «За разнузданное поведение и за материализацию мертвой воды»…

Вот и вся история. Сплошное вранье. Так мне показалось.

– Знаешь, Коровин, – сказал я. – Я, пожалуй, больше не буду звать тебя Коровиным. Коровин – это низко. Мне кажется, что в соответствии с традициями тебе надо присвоить более звучное имя. Например, Франкенштейн-Коровин. В той жизни я был знаком с типом, похожим на тебя. Его звали Дрюпин-Черепанов.

– Он что, паровоз изобрел?

– Он изобрел сапоги-скороходы. А ты, Франкенштейн-Коровин, изобрел мертвую воду. Красиво.

Красиво. Мне повезло в жизни. Спасибо Седому, спасибо Ван Холлу. Если бы не они, где бы я еще увидал столько таких оригиналов?

Болото неожиданно кончилось. Вернулась тундра, только на этот раз она была каменистой. Мы отряхнулись, съели печеных сыроежек, накормили ими кота и коня. Затем забрались на Игги и поскакали в сторону гор. Ехали до темноты, Игги бежал ровно и спокойно, не чувствуя нашего веса.

Когда стало темнеть, мы устроились спать между валунами. Я уснул, потом проснулся. И понял, что мое путешествие вступает в завершающую стадию.

Во рту был поганый привкус. Я плюнул. И с ужасом увидел, как в слюне медленно шевелит плавничками голубая золотая рыбка.

Глава 18. Держатель Ключа

«В». Что можно придумать на «В»? Ничего… А нет, можно – Владипера можно, но это уже за гранью добра и зла…

Я болтался в седле, изо всех сил старался не раздавить окончательно свой многострадальный копчик, с одной стороны, с другой – пытаясь удержать в желудке съеденную с утра полосатую игуану. Коровин добыл игуану, метнув в нее меч с кашалотовой рукояткой.

Думал я еще. О том, что хорошо бы, чтобы все закончилось быстро. На раз-два-три. Я заслужил, чтобы быстро, я не хочу лежать на спине, глядя, как мир постепенно окрашивается в сине-золотистый рыбий цвет, ощущая сладкое шевеление в районе правого предсердия.

Быстро, только быстро. Мне всегда нравится, когда все заканчивается быстро. Слушаешь музыку, слушаешь, а потом бац – обрыв на слове «монисто». И никакого тупого растянутого финала на восемь минут тридцать секунд. С нелепыми драмсами и индийскими национальными инструментами, названия которых я даже не знаю. Обрыв, все резко и многозначительно, послезвучие, послезвучие пляшет в барабанных перепонках.

И когда в книжках все так обрывается, мне тоже нравится. Сидят чуваки за столом, пьют кофе с английскими вафлями, а потом Могучий Рулевой берет, ставит на стол красного дерева серебряную чашку и говорит.

Господа, час назад я приказал сбросить в стратосферу двести бочек «Слюны Люцифера»…

И все. И дальше буковок нет, чистая бумага. И думать ни о чем не надо, и хорошо.

Мне нравятся такие финалы. Мне хочется, чтобы мой финал был ничуть не хуже того, где «Слюна Люцифера». Что бы придумать в замену этой слюне…

– Надо чуть правее взять, – перебил мои возвышенные мысли Коровин.

– Чуть правее так чуть правее, – согласился я.

Я сощурился, поглядел из-под ладони вдаль.

Директор «Гнездышка Бурылина», тот самый, которому я сломал ухо и которое впоследствии срослось причудливым образом, говорил, что самые лучшие в мире дали располагаются у нас, в России. В частности, в Костромской области. Я был с этим не согласен, поскольку считал, что лучшие в мире дали лежат в Перу, хотя здешние дали были тоже ничего, вполне трепетные.

Так я поглядел вдаль и с удовольствием отметил, что Зуб Гулливера приблизился. Приблизился, и я уже мог различить, что язык ледника, сползающий с правого корня, раздваивается в узкие жала.

– Еще немного, Коровин! – подбадривал я своего спутника. – Скоро мы дойдем! И вернемся домой! Ты же хочешь вернуться?

– Хочу… Хочу.

– Ну, так потерпи. Уже скоро. А как вернешься, так там все будет…

Мне самому надо было потерпеть, а терпеть уже было трудно.

– Ничего там не будет, – вздыхал Коровин. – Там у меня… Понос, короче, там. Но все равно хочу домой…

– Мама у тебя есть? – спрашивал я.

– Наверное… то есть не наверное, есть, конечно. Зовут Мария Семеновна…

– Вернешься, мама состряпает тебе блины. Слушай, Коровин, ты «Анаболиков» уважаешь?

– Кого? – не понял Коровин.

– «Анаболик Бомберс».

Коровин не ответил.

– Вот поэтому ты такой чудлан и есть, – говорил я. – Настоящие, они все уважают «Анаболиков», я ты такой студень…

– Я грибы уважаю маринованные, – ответил Коровин. – А тут их нет. А сыроежки не маринуют.

– Уже скоро, Коровин, уже совсем скоро. Скоро ты объешься своими вешенками…

– Ну да, скоро! – капризничал Коровин. – Как же, скоро… Я три раза умру от истощения, прежде чем мы дойдем до этого Зуба! Сам же говорил, всего двадцать шесть килокалорий…

Так мы и шли. Когда дорога была хорошая, когда заканчивался низкорослый цепкий кустарник, мы взбирались на Игги. Хотя Коровин и говорил, что это конь боевой и не пристало ему затруднять себя подобными грузоперевозками, а пристало нестись в бой с огнем в зрачках. Я на эльфийскую риторику не поддавался – если есть конь, глупо ломать ноги.

Впрочем, прямоезжая дорога встречалась редко, большую часть пути нам приходилось шагать пешим строем.

Тундра была красива, не думал, что тундра бывает такой. Раньше я считал, что тундра – это серая пустыня с сизыми камнями. Оказалось, что нет. Тундра была красивой. Самое красивое и цветное пространство, которое я видел. Я глядел на заросли кипрея, и в голове моей родились еретические мысли. Я думал, что тундра, пожалуй, ничуть не хуже зеленых склонов моего любимого Мачу-Пикчу.

Только в тундре десять месяцев снег, зима, снег, снег, жаль.

Пока же снега не было, был чуть синеватый воздух и растущие с каждым часом горы. Но больше всего мне нравились красная брусника и желтые сыроежки. И то и другое встречалось в огромном изобилии, еще больше, чем раньше. Брусника была мелкой, но удивительно сладкой, а сыроежки тут можно было есть в сыром виде, чем мы с Коровиным пользовались.

А Игги так и вообще собирал их на ходу.

Иногда были еще ручьи и небольшие озерца, но пираний в этих озерцах видно не было. Возможно, потому, что водился кто-то пострашнее.

Живности вообще тут было немного. Полярные совы, мелкие соколы, игуаны, на которых очень удачно охотился Коровин. Он не расставался с мечом и при любом появлении игуаны метал его в рептилию.

С поразительной меткостью.

Коей раньше я за ним не замечал.

А еще на Коровина стало снисходить лирическое настроение, что терпеть было совершенно невыносимо, поскольку лирическое настроение возникало как раз после настроения капризного.

– Там, – указывал шпагой Коровин, – за Зубом Гулливера, переходом в пять суток есть город. О нем мало кто знает, а кто знает, не очень рассказывает. А я там был. Был…

Я смотрел в указанном направлении, голова кружилась, рыбки медленно подбирались к сердцу.

– Это что-то удивительное, – продолжал Коровин. – Не знаю, каким чудом он здесь очутился. Но это поразительно. Совершенно мертвый город под лучами никогда не заходящего солнца. Дома, магазины, квартиры, даже кинотеатр. Высохшие бассейны. А вокруг города огромные норы, они уходят в глубь земли. Город – и вокруг огромные норы. Если прислушаться ночью, то услышишь странный гул. Будто там внутри крутятся колеса, вращающие планету. Я попробовал спуститься, но ушел всего на километр, потом испугался. Ты не хочешь попробовать спуститься как-нибудь?

– Обязательно, – сказал я. – Молчаливый город меня занимает.

Но он меня не очень на самом деле занимал. Я думал. Что скоро узнаю. Найду того, кто мне нужен. Узнаю, кто я. Откуда я. Конечно, возникнут проблемы, но я их решу, я все проблемы решаю. А потом я навещу их, своих родителей. Навещу…

Какие имена есть на букву «Ф»? Федор, Феофан, Феоктист… К черту…

Но даже об этом думать было тяжело. Потому что мне было плохо. Плохо так. В последние дни мне постоянно было плохо. Руки тряслись. И по ночам я не мог заснуть, потому что солнце перестало заходить. Мы вошли в зону полярного дня.

И от него болела голова еще сильнее.

В этом царстве света мне увиделась последняя моя картина. Сюжет я придумал, названия нет.

Огромная черная нора, уходящая в глубь земли. Возле норы в изобилии разбросана покореженная рыцарская амуниция, оружие разных времен, вплоть до современного. Поломанные танки, самолеты и другая техника. На пушке сидит ворон.

Красиво. Красиво.

Иногда Коровин отправлялся в тундру, его не бывало подолгу, а потом он приносил грибы и морошку. Грибы он жарил, и они получались хрустящими, а морошка была водянистой и сладкой.

До Зуба оставалось совсем немного, как из кустов неожиданно выскочил волк. Коровин метнул в него меч, но не попал, волк оказался проворен.

– Это плохая примета, – сказал Коровин. – Волк.

– Застенкер? – спросил я.

Коровин не ответил. Но этим вечером, когда пространство наполнилось оранжевым маревом, Коровин снова принялся слушать тундру.

Я задремал, а когда проснулся, увидел, что изо рта у меня натекла кровь. Кровь впиталась в землю, оставив черный след в виде сердца, и в центре этого сердца лежали две мертвые голубые золотые рыбки.

– Коровин! – позвал я. – Коровин, зараза, очнись…

– Чего тебе? – недовольно спросил Коровин. – Ночь же, обязательно надо разбудить, что за люди такие в самом деле…

– Коровин, ты умеешь предсказывать судьбу по полету птиц?

– По собачьим какашкам умею, – огрызнулся Коровин. – Только тут я ни одной собаки не видел, я тебе об этом, знаешь ли, докладывал. А электрические собаки, сам понимаешь, какашек не оставляют…

– Помнишь, ты смотрел мне на руку?

– Ну, помню, – зевнул Коровин. – Ты будешь жить до семидесяти трех лет…

– Это не так.

– Знаешь ли, – Коровин зевнул еще громче, – конечно, если ты вознамеришься вдруг утопиться, то я, конечно, ничего с этим поделать не смогу. Но если ты не будешь топиться, стреляться, обжираться по весне земляными орехами, то проживешь. Спи, завтра горы начнутся, там будет еще трудней.

Но трудней не стало. Мы вышли ровно между средним и левым корнем Зуба Гулливера. Две скалы, между ними довольно прохоженная дорожка. Кто проходил… Я не стал задумываться, кто проходил, мне было плохо.

– Дорога-то прохоженная, – сказал Коровин. – Погляди.

– Это хорошо, – сказал я. – Значит…

– Ты думаешь, он все-таки жив?

Я не ответил.

– Хреново что-то выглядишь, – сказал Коровин. – Смеяться не хочется? Может, ты смехотун подхватил?

Смеяться мне не хотелось.

Мы углублялись в ущелье между скалами. Становилось темнее, становилось прохладнее. Я думал. Если не успею вернуться в ближайшее время, то все.

А как вернуться? Патронов нет. Сил нет. Как заставить этого Персиваля выдать Секрет Дверей? Разве что умолять… И это только в случае, если мы его найдем…

Патронов совсем нет. Я сунул руку под балахон. Нащупал цепочку. Подарок Варгаса.

На удачу.

Сдернул цепочку, зарядил патрон в Берту. Теперь будет о чем поговорить… Последний патрон – как романтично.

– Не нравится мне все это… – Коровин оглядывал скалы. – Эльфийское чутье подсказывает, что что-то тут не в порядке. Может, вернемся?

– Вперед, – просипел я.

Коровин пожал плечами и ткнул Игги пятками.

Потом я отключился.

Это было без перехода. Темнота, и все.

Очнулся. Поискал глазами доктора Йодля со стаканом витиминов. Йодля не было. Коровин стоял на высоком камне и свистел в свисток. Свистнет пару раз, затем заводит горловую алтайскую песню. И снова свистнет. Правда, самого свиста я не слышал. А может, я просто оглох. Я видел, как раздуваются щеки Коровина, но ничего не слышал, не слышал.

– Чего трубишь? – усмехнулся я. – У тебя ничего не свистит…

– Очнулся? – жизнерадостно сказал Коровин. – Хорошо.

– Чего уж хорошего-то, – я огляделся.

Я лежал на попоне, под головой моей было седло. Кругом камни. Засохшие деревья. Немного неба. Конь Игги. Коровин. Даже Доминикус.

– Кажется, мы попались, – так же беспечно сказал Коровин.

– Кобольды?

– Они. Жалко, что не попал тогда в волка, это на самом деле Застенкер, наверное, был. Ну да фиг с ним…

– Коровин, – позвал я. – Мне надо…

Я не успел сказать, что я не местный. Что если я помру тут, то и там у меня полтора шанса…

– Вот и все! – перебил меня Коровин. – Вон они, ползут. Ты не вспомнил, как тебя зовут-то хоть?

– Нет. Не вспомнил.

Я собрался и все-таки встал. Ноги не держали, и я тут же свалился обратно на попону. Кобольды выползали из-за камней. Все.

– Беги, Коровин! На коня – и беги…

Кобольды медленными сытыми пауками спускались по стенам ущелья.

– Чего стоишь, дубина эльфийская, беги…

Коровин снова принялся свистеть в свой свисток. Кого он звал, непонятно. Поздно свистеть было.

– Беги, – просипел я. – Чего дуешь…

Первый кобольд спрыгнул со стены. Большой, раза в полтора больше тех, кого я убрал возле пуэбло. Кобольд-король-кобольдов. А может, вырос.

Коровин беззвучно свистел.

– Коровин, – позвал я, – отойди, я не вижу…

– Чего? – повернулся ко мне Коровин. – Ты лежи, лежи…

Кобольд прыгнул. Я выстрелил.

Последняя пуля пробила кобольду голову.

Коровин повернулся.

– Спасибо, – сказал Коровин.

Он поднял меч. Кобольды заполняли собой расселину, их было много. Заржал Игги.

Под кожей горла у меня забилась кровь, в голове завертелось, больно. В сердце ударила первая игла. Ван Холл, сволочь с лютней, я найду тебя, рано или поздно, найду… Всех… найду… скот… у меня же три месяца было… время не так идет…

Жаль, что патроны кончились, можно было еще пострелять…

Потом я оказался вдруг там. Ну, там, на реке Смородина, на мостике, не ведущем никуда. Я сидел, опустив ноги в воду, отравлял акваторию мирового океана. Рядом со мной сидели Сирень и Дрюпин. Дрюпин кидал в воду мотыля, со дна ручья за мотылем всплывали механические рыбы.

Сирень рыб не кормила, просто сидела и глядела в воду.

Я спросил, давно ли они тут сидят и почему. Они не ответили. Мне захотелось остаться там, с ними. Но я зачем-то упал в воду, в синюю глубину, а всплыл уже здесь, на Планете Х.

Ущелье прыгало перед глазами, падающие сверху пыльные световые лучи заворачивались в восьмерки, ленты Мёбиуса, непонятные фигуры, названия которых я не знал и не мог знать. Яд золотых рыбок впитывался в кровь, это было безнадежно. Мир разворачивался и ломался. И там, в сплетениях белых пляшущих линий, я увидел.

На земле, в центре перекрещивающихся полос стоял Коровин. В руках его плясал меч. Кобольды падали, прыгали, возникали из-за спины, и сбоку, и слева, отовсюду – и тут же откатывались, разрубленные едва заметным глазу движением. Клинок описывал дуги, разрывал шкуру, дробил суставы, ломал кости, пробивал глазницы, ни один не уходил живым.

Это было похоже на взрыв. Кобольды выли. Трусили, повисая на камнях, но потом, повинуясь смертельному импульсу испуганной храбрости, прыгали, чтобы через секунду окончательной мертвечиной скатиться под скалы.

И я видел его лицо.

Коровин улыбался. Сквозь вой, хруст и скрежет.

Я закрыл глаза. Я узнал.

Узнал. Узнал. Узнал.

Эта техника боя, этот неповторимый расхлябанный макабр, сверхэффективный и сверхопасный. Только тогда с секирой, а сейчас с мечом. Да, на нем не было плаща с черным капюшоном, но я его узнал.

И понял. Я сразу понял все, и мне стало плохо. Еще хуже – тошно.

Это был он. Тот, кто тогда чуть не наколол меня на алебарду.

Он встретил меня на болотах, он всегда был рядом. С самого первого моего здесь дня. Я дурак. Кретин слепой, ничего не заметил, все прохлопал…

Только зачем? Зачем ему все это понадобилось? Что ему от меня нужно?

Когда я открыл их снова, все было кончено. Ущелье было завалено мертвыми тварями. Свет успокоился, его полосы были недвижимы, лишь пыль, тишина.

Коровина не было видно.

Коровина не было видно.

Не было.

– А где… – я почти не мог говорить, – где это…

Коровин оказался передо мной. Он держал меч обратным хватом, черная кровь стекала по долам, Коровин улыбался. Это был он и одновременно не он. Он снова изменился, не знаю как, но изменился. И больше не было передо мной эльфа-неудачника, помешанного на своем коте, а был передо мной убийца и воин, из тех, кто брали города одним лишь страхом своего имени.

– Ты рыцарь… – прошептал я. – Ты рыцарь… ты знаешь… знаешь рыцаря Персиваля… он нужен мне…

– Рыцарь Персиваль – это я, – сказал Коровин и воткнул меч в землю. – Но я думаю, ты и сам догадался.

– Зачем? Ты… ты меня здесь встретил? Да? Зачем? Ты там…

– Много причин.

Коровин собрал сухой травы и стал счищать с лезвия черную дрянь, она сгустками падала на землю.

– Тогда, при первой нашей встрече, – Коровин постучал себя пальцем по шее, – тогда я очень удивился. И перепугался даже. Я не ожидал, честно говоря…

Он потрогал шею в том самом месте, где у меня был шрам от алебарды.

Алебарда. Секира. Шрам. Ночь. Сколько времени прошло…

Это был действительно он. Теперь никаких сомнений у меня уже не осталось.

Коровин… Или не Коровин теперь уже… Но я привык к Коровину, пусть так, Коровин рассказывал:

– Я случайно попал на вашу базу, искал оружие. Решил побродить немного и наткнулся на… Седого. Стал еще искать, но все двери были закрыты, а взламывать времени не было. Только одна дверь была открыта. Там такой парень еще был с паяльником…

– Дрюпин, – сказал я. – Это Дрюпин…

– Он, кажется, меня узнал. Удивился, во всяком случае. Потом я взорвал оружейную комнату, набрал добра. Тут на меня эти головорезы и напали, пришлось с ними повозиться. Ну, а потом мы с тобой встретились. И это были весьма необычные ощущения, да.

Коровин поклонился.

– Тогда я понял, что скоро Ван Холл отправит кого-то из вас сюда. Чтобы разобраться со мной. Ну а дальше… Держи друга близко к себе, а врага еще ближе.

Коровин сказал это спокойно. Совершенно спокойно.

– Почему сразу не…

Я не мог спросить, почему он сразу меня не прибил. Такое тяжело спрашивать. Но Коровин и так все понял:

– Тебе очень хочется объяснений?

Я кивнул.

– Вот главное объяснение.

Он уселся рядом со мной. Отбросил черную траву, придвинул к моим глазам сверкающее лезвие.

– И что? – спросил я.

– Ты что, не видишь?

Я смотрел в лезвие удивительного меча. Я видел себя. Или… Или не себя…

Он был похож. Он был похож на меня. Не один в один, нет, но похож. Или я на него похож?

Что это значит… Почему он похож…

Я пытался понять, честное слово, но яд расходился слишком быстро, и соображал я плохо… Почему мы такие… Загадок стало больше только…

– Я еще тогда это увидел, – сказал Коровин. – Тогда. Ночью, на этой вашей базе. Сколько у них этих баз… Сначала глазам не поверил, когда тебя увидел. А потом… Потом ладони.

Коровин протер ладонь о рубище, показал мне.

Линий не было.

Судба, Жизнь, Ум, Воля. Линий не было. Как и у меня.

– Вот так-то, – сказал Коровин. – Сначала я хотел тебя шлепнуть, это правда… А потом понял, что ты мне пригодишься. Но надо было на тебя посмотреть в деле… Ты… Ты мне подходишь. Стреляешь хорошо и вообще. Боец.

Идиот. Я идиот. А он «Идиот». «Идиот», сценарий номер один. Он разыграл передо мной сценарий «Идиот», а я не въехал. Не въехал. Хотел на меня посмотреть! Я пытался его дурить, а он обо мне все с самого начала знал! И дурил меня! И про то, как его эльфийские девчонки мучили в плену, лапши мне навешал, и убогим специально прикидывался. Боже, почему я такой тупой? Капитан Немо… Капитан Безмозглость. Как я мог не догадаться, почему его не узнал?

– И эта, твоя подружка с пистолетами… – мечтательно сказал Коровин. – Целеустремленная девушка…

– Сирень…

– Интересное имя, – мечтательно сказал Коровин. – Она, видимо, тоже. Из нашей веселой компании.

– Как… Как это может быть…

Коровин пожал плечами.

– Я не знаю как. Не знаю. Я даже не знаю, кто был первым. Очень мало информации. Я почти ничего не знаю.

Коровин подышал на лезвие.

– Но это поправимо, – сказал он. – Я знаю, кто знает. И я у него спрошу. Мы у него спросим. Обязательно спросим. Ты ведь хочешь спросить?

Я кивнул.

– Вот и отлично. Ты не расстраивайся очень. Что ошибся. Очень трудно узнать себя со стороны. Зверь не чувствует собственный запах, так уж повелось.

Коровин довольно улыбнулся.

– А ты думал, почему они послали именно тебя? Потому что ты хорошо стреляешь? Нет. Потому что они знали, что мы обязательно встретимся. Мы встретимся, и у тебя не будет выбора.

Над моей головой мелькнула тень, запахло канифолью, сверху посыпался мелкий мусор. Я не смог поднять голову – в основании черепа, в месте, куда пчелиный волк втыкает свою смертельную иглу, билась боль.

Золотые рыбки.

Камешки осыпались снова. Я поднял Дырокол и стволом подтолкнул свой подбородок вверх. По скале, цепляясь страшными когтистыми лапами, сползал красный волк. Красный ящер. Точно такой, как там, давно. На улице Общей Безжалостности.

Но мне было почти все равно.

– Где болтаешься? – недовольно сказал Коровин зверю. – Я же велел держаться поблизости! Свищу-свищу… Пришлось самому разбираться…

Волк обиженно заурчал. Прыгнул, приземлившись между камнями. Направился к нам.

Из-под скалы выскочил недобитый кобольд, волк шевельнул лапой – голова дохлого гоблина оторвалась от туловища и улетела куда-то. Красный ящер приближался.

Я молчал. Пчелиный волк пил мой мозг, и мне уже было почти все равно. Красный ящер-волк подошел к Коровину, сунулся мордой в руку. Коровин погладил его по загривку, волк свернулся у его ног.

– Вдруг из кущей василиск… – прошептал я.

Сон разума. Фата-моргана. Свисток. Вот кого выслушивал Коровин в тундре.

Чудо Франциска о лупусе [33].

Красный волк поднял голову и стал смотреть сквозь меня.

– У него… – Я попытался указать пальцем на волка. – У него в глазах денежки…

– Я знаю, – кивнул Коровин.

А потом, совсем как Дрюпин тогда, добавил:

– Это ведь я их придумал.

Последними, едва шевелящимися от падения электрической активности клетками своего мозга я подумал, что было бы гораздо лучше, если бы он придумал самовоспроизводящиеся бутерброды с севрюгой или пирожковое дерево на крайний случай. Человек всегда думает о тупом. В самые ответственные моменты.

Сказать же я смог что-то совсем невразумительное:

– Почему… Почему все так…

Коровин ответил в духе:

– Не надо искать ответов на ненужные вопросы, время не стоит того.

– Зачем тогда все… зачем… где настоящий Коровин…

Коровин наморщил лоб, будто вспоминая.

– Коровин Василий Григорьевич, некогда действительно бывший эльфом, в данный момент проживает в городе Вохтога Вологодской области. Учится в ПТУ, планирует поступать в институт на филологический факультет. Девушка у него даже есть, зовут Екатерина. Существует Коровин в полное свое удовольствие. И больше не вспоминает о Стране Мечты. Доминикуса оставил вот мне. На воспитание.

Вот тебе и да.

Глупо.

Не надо его искать.

Так сказала Лара. Она же мне еще тогда сказала, она узнала его, а я не понял… Дурак…

Я прикусил от злости губу. Я не знал, что сказать.

– Все-таки… на что тебе… я… тебе…

– Посмотрим. Но, думаю, ты мне пригодишься. У нас еще много дел. Один Деспотат чего стоит! Да… А Ляжка тебе как? Каков? Жалко, что убежал… Ценный кадр, хоть и деспот. Скорость реакции поразительная, смешливый пацан! Сразу понял, что я не хочу, чтобы ты про меня догадался. Кстати, тебя-то он узнал?

– Да… – ответил я, – кажется… И испугался… я удивился еще… странно он себя повел…

– Испугался, но себя не выдал. – согласился Коровин. – Представляю, что он подумал, когда увидел нас обоих! Но держался! Не осквернил седла! – Коровин расхохотался. Про седло я ведь тоже тогда подумал… – Молодец, Ляжка. Надо будет его поймать… Ну, это после. А пока нам надо уходить. В сторону холода.

– Я умираю, – прохрипел я. – Куда… уходить… капсула, она растворилась. В ней…

– В твоей крови золотые рыбки голубого цвета, – щурился от света Коровин. – Их выращивают колдуны на Ямайке в венах диких черных буйволов. Я знаком с этим способом. Хреновато умирать, не правда ли?

Правда.

– Я не хочу… не хочу, ты же говорил… по собачьим какашкам… я знаю… семьдесят три…

Левую руку от локтя я уже не чувствовал. Страшно.

– Не бойся, – улыбнулся Коровин. – Не бойся. Никто не должен бояться. Это не то место, где стоит бояться. Не бойся, не плачь, не оглядывайся. И знай. Самое лучшее в твоей жизни – впереди.

Смерть растекалась и в правой руке.

– Почему… Имя… хочу знать… имя…

Ну да. Имя. Когда я войду… хочу знать имя…

– Тебя… – Коровин улыбался.

– Зовут… – Коровин улыбался все шире и счастливее.

– Зовут… Как там ваш проект называется?

Коровин перестал улыбаться.

– Потом, – сказал он. – Я скажу тебе потом. И остальные тайны – тоже потом. Будет еще время, все только начинается… Теперь нам надо на север. А все-таки правильно я тогда тебя не прирезал…

Откуда-то, наверное с мертвого дерева, соскочил Доминикус, декадент и отдаленный потомок богини Баст. Он осторожно пробирался между камнями, брезгливо обходил мертвых кобольдов, дергал лапами, когда попадал в черные лужицы. Судя по роже, Доминикус был чем-то недоволен.

Как всегда.

Примечания

1

Ксантиппа – жена философа Сократа, вредная и ругливая женщина.

2

Торквемада Томазо – Великий Инквизитор испанской инквизиции XV в.

3

FBI – Federal Bureau of Investigation (англ.) – Федеральное бюро расследований, ФБР.

4

Десница – правая рука, шуйца – левая (древнерусск.).

5

Лафкрафт Говард Филипс – американский писатель-фантаст.

6

Амбистома – земноводное.

7

Science fiction (англ. ) – научная фантастика.

8

Ахелой – бог рек в греческой мифологии, отец сирен.

9

«Маргарита» – алкогольный коктейль: текила с соком лимона, апельсиновым ликером и льдом.

10

Пекари – животное, напоминающее свинью.

11

«Mouse Cream Company» (англ.) – Мышиная Молочная Компания.

12

ЦРУ – Центральное разведывательное управление – центр внешней разведки США, МИ-6 – военная разведка Великобритании.

13

Машинган – machine-gun (англ.) – пулемет.

14

Ван Ман – император Китая в I веке нашей эры.

15

Only for dog (англ.) – только для собак.

16

Кетцалькоатль – пернатый змей, один из главных богов ацтеков.

17

«Элридж» – эсминец ВМФ США, якобы принимавший участие в филадельфийском эксперименте.

18

«Так говорил Заратустра», «Полет Валькирий», «Ода к радости» – музыкальные произведения Р. Штрауса, Р. Вагнера, Л. Бетховена.

19

Онтология – раздел философии, изучающей основы устройства мира и бытия.

20

Автор имеет в виду академика Павлова, открывшего миру знание об условных и безусловных рефлексах.

21

«Виндзорский замок» – картина английского художника У. Тернера.

22

In only juice (англ.) – в собственном соку.

23

Верлибр – нерифмованные стихи.

24

Тулуз-Лотрек Анри – французский художник XIX в.

25

Николай Гарин-Михайловский – русский писатель XIX в.

26

Качалов Василий Иванович – российский актер конца XIX – начала XX века.

27

Покрышкин Александр Иванович – советский летчик-ас, трижды Герой Советского Союза, маршал. Кожедуб Иван Никитович – советский летчик-ас, трижды Герой Советского Союза, маршал. Джанибеков Владимир Александрович – космонавт, дважды Герой Советского Союза.

28

Айртон Сенна – бразильский автогонщик в «Формуле-1», погиб во время гонок.

29

ПБОЮЛ – предприниматель без образования юридического лица.

30

Нил Армстронг – американский астронавт, первый человек на Луне.

31

Генрих Геринг – один из соратников Гитлера, военный преступник, покончил жизнь самоубийством.

32

Святая Филомена – христианская святая, мученица. Имя по-гречески означает «всегда любимая». Символ доброты и милосердия.

33

Lupus (лат.) – волк.

Content

Эдуард ВЕРКИН
ПЧЕЛИНЫЙ ВОЛК

ЧАСТЬ I Дверь

Глава 1. Убей василиска!

Глава 2. Глаза утконоса

Глава 3. Киборги не воняют

Глава 4. Дрюпин-компакт

Глава 5. Молоко бегемота

Глава 6. Жеребец для королевы

Глава 7. Как я убил скороходов

Глава 8. Калинов мост, река Смородина, Russian Federation

Глава 9. Планета Х

Глава 10. Страна за Северным Ветром

Глава 11. Обедня в Катманду

Глава 12. Некоторые не возвращаются

ЧАСТЬ II Держатель ключа

Глава 1. Буйвол для пираний

Глава 2. Пожирание бубна

Глава 3. Краткий курс истории Планеты Х в изложении бывшего эльфа Коровина, или Воскрешение памяти

Глава 4. Коровин и бог ветра

Глава 5. Эвтаназия Оболваненных Лягушек

Глава 6. Гном а-ля натюрель

Глава 7. Краткий курс истории Страны Мечты в изложении гнома Кипчака, сына Робера

Глава 8. «Жирный Вторнек»

Глава 9. Рассказ Коровина о его пребывании в плену у эльфийских амазонок

Глава 10. Поэтический дристаж

Глава 11. День Свиньи

Глава 12. Незапланированные мозоли

Глава 13. Поцелуй Тыбурция

Глава 14. Электрификация

Глава 15. Суши и боль

Глава 16. Мертвая вода

Глава 17. Зуб Гулливера

Глава 18. Держатель Ключа

Примечания