Александр ЗОЛОТЬКО

МОЛЧАНИЕ БОГА

Они могут сражаться в битвах Господа; воины Христа, они могут сражаться, будучи в полной безопасности. Пусть они убивают врагов или погибают сами, им не нужно бояться. Принять смерть ради Христа или покарать его врагов, в этом состоит одна слава, а не преступное деяние.

Св. Бернир Клервоский

От возбужденных людей не ждали, чтобы они хоть что-нибудь поняли... ожидалось лишь, чтобы они испытали определенное волнение и пришли в определенное состояние духа.

Аристотель

I

Сегодня всему наступает пора,

Что бредом казалось вчера...

Эмиль Верхарн

Безразлично, будешь ли ты наблюдать человеческую жизнь в течение сорока лет или же десяти тысяч лет. Ибо что увидишь ты нового?

Марк Аврелий

Особенно жителям Трех деревень нравились зимние шторма. Нет, сами в такую лихую погоду жители Трех деревень в волны не лезли. Ну разве что по колено. Или по пояс. Иногда могли и нырнуть с головой. Но всё это не ради удовольствия окунуться в морскую стихию. Удовольствия от зимнего купания жители Трех деревень не испытывали. А вот от результатов...

Чем хорош зимний шторм? А тем, что приходит он внезапно, бьет резко и приносит в результате неплохие доходы. Особенно у побережья Трех деревень. Чем обычно занимаются прибрежные жители? Ловят рыбу. В городах еще начинается морская торговля, извозом подрабатывают.

Иногда еще приморские жители прирабатывают на жизнь пиратством, но... Накладное это дело, мотаться по морям и по волнам за чужими кораблями, справедливо полагали жители Трех деревень. Мало того что рискуешь потонуть ко всем чертям, так еще и нарваться можно на какой-нибудь не такой корабль. Черт их разберет теперь – торговец плывет на Восток за пряностями, или он подрядился отвезти в Святую землю отряд крестоносцев. Вот так ворвешься на палубу с криками, размахивая кинжалами и топорами, а там – благородный сеньор в полном доспехе и еще сотня вооруженных уродов, собравшихся то ли пограбить язычников, то ли спасти Гроб Господень.

А что? Бывали такие случаи. Вон, в трех днях пути на север деревенька... Была деревенька. То, что от нее осталось, сейчас называют Мертвыми хатами. Ее жители сунулись вот так на пузатого двухмачтового торговца... Мало того что всех захваченных в плен участников абордажа повесили люди какого-то из герцогов, так еще и в деревню наведались сухим путем, чтобы под корень извести эту породу.

Жители Трех деревень того самого чужого герцога не особо и винили. Пиратство – дело обоюдное. Либо ты застал дурака со спущенными штанами, либо он тебе вставил по первое число. Что такое «по первое число», жители Трех деревень в большинстве своем не знали, но подозревали, что ничего приятного в нем нет. Глубоко.

Исходя из своего опыта и опыта соседей (бывших соседей), жители Трех деревень решили использовать старое, еще языческих времен, право на выброшенное на берег добро. То есть, пока купчина или даже сам герцог, хоть свой, хоть чужой, плывет на корабле по воле волн и ветра – пусть себе плывет. Но ежели корабль вдруг утонул, или просто сел на мель, или если мореходы, облегчая корабль, выбросили часть груза за борт – тут уж извини-подвинься. Все, что волной на берег выбросило, принадлежит тому, кто нашел. Например, жителям Трех деревень.

А море у их берега непростое, отмели и камни очень удачно раскиданы так, что и в хорошую погоду рулевому нужен глаз да глаз. А в погоду плохую рулевому – и всем остальным – следует не то что глядеть в оба, следует молиться не переставая и Господу, и всем святым.

Вот почему жители Трех деревень любили зимние шторма. И как их не любить? Скажем, подвернется под шквал лайба с Востока. Если из ее груза уцелеет треть или хотя бы четверть, на эти остатки все Три деревни смогут жить почти год. Пряность – она ой как ценится! А потому и дорого стоит. Если же с Запада корабль погибнет – тоже неплохо. Железо, одежа с утопленников, парусина, веревки... Да что там – половина домов в Трех деревнях построена из обломков корабельных.

Да...

Только сиди да жди.

Раньше, правда, времена поурожайнее были, рассказывали старики молодым. И кораблей вроде поменьше мимо них ходило, да попадали к ним чаще. Моряки эти как – плывут, значить, по морю, нос задрали, пусть, мол, за них ветер вкалывает... А как чуть заштормит, так тут же начинают по сторонам глядеть, в какую бы бухту забиться да переждать. А тут – огонек на берегу, да не один. Точно – прибрежная деревня или даже городок. Мореходы умные сразу за руль – и на огонь. Чисто комары ночью. Ну разве ж они знают, что между ними и кострами еще отмель и камни?

Вот и получалось: о камни – хрясь, мачты – хрусь, спасайся кто может! А куда спасаться, если ночь, а до берега еще с полтысячи сажен, если же кому и повезет на берег выбраться... если повезет... то совсем далее и не факт, что не помрет он в скорости... от простудной болезни... В этом месте старики обычно говорили туманно и торопливо, чтобы побыстрее перейти к перечислению богатств, выловленных из моря. Молодежь обычно всё понимала правильно: кладбище за холмом было большое, многолюдное. Это при том, что своих односельчан жители хоронили возле церкви прямо между деревнями. Церковь на все Три деревни была одна. С одной стороны, это выходило дешевле, а с другой – приходилось терпеть всего одного священника.

К священнику жители Трех деревень традиционно относились настороженно. Прийти в храм, бросить мелкую монету в кружку для пожертвований – это ладно, это пожалуйста. Еще, скрепя сердце, можно слегка исповедаться. В меру. Бог – он и так все знает, а пришлому священнику всего знать не положено. Тоже, придумали тайну исповеди! Жители честно примеряли эту тайну на себя и понимали, что нормальный человек чужую тайну особо сохранять не станет. А ежели ему еще и огнем пригрозить, так сдаст всё и всех.

Церковь появилась в Трех деревнях лет тридцать назад. И первые ее священники, бедняги, коротали свободное время в одиночестве. Скучали здорово и все норовили отсюда сбежать. Некоторые и вправду умудрялись уехать с разрешения епископа, а некоторые тут, на кладбище, и остались. Кто помер от простуды, кому повезло меньше. Один упал со скалы, а другой, не вовремя пришедший к бухте в самый разгар оказания помощи утопающим с очередного корабля, зрелища сего не выдержал и помер вскорости в подвале замка. Кстати, о замке.

Если зимние штормы жители Трех деревень любили, то замок, тот, что стоит на скале над бухтой, определенно недолюбливали. Замок...

Поначалу это была вроде как дозорная башня. От пиратов. Тех, что из Африки, а потом – и от северных тоже. Злобствовали морские разбойники несколько веков, посему в некоторых местах такие вот дозорные башни и поставили. Высоченные, из скальных глыб сложенные, с площадкой для костра на самой верхушке. Это чтобы в случае появления или, упаси Бог, нападения пиратов зажечь огонь и оповестить всех: пора бежать прятаться.

Хорошую башню построили, крепкую. Такую, что даже пиратам северным приглянулась. Они, стало быть, гарнизон аккуратненько вырезали, башню заняли, да еще и стену сложили так, чтобы отгородиться от берега. Там и стены-то понадобилось всего шагов пятьдесят. В ней, само собой, ворота проделали и пару небольших башен над воротами соорудили. Квадратных.

Пока местные хватились, уже не башня против пиратов оказалась, а вовсе даже замок. И пиратский. Их предводителя то ли Рыжим звали, то ли Рыжебородым. Ткнулось местное ополчение в стену, получило по зубам – и откатилось за холмы. А пираты Рыжебородого собрались было жить в замке долго и счастливо, да тоже, видать, просчитались.

Опять-таки, зимние шторма. Бухта у замка так себе: не защищает, если ветер прямо с севера, а совсем даже наоборот. Волны в бухте получаются вдвое выше, чем в море, и лупят аж до самых холмов. Вот из десятка пиратских кораблей только три и уцелело. Рыжебородый почесал в своей рыжей бороде и решил, что ну его к дьяволам, такое счастье. И уплыл.

Говорят, оставил он в замке тех, кто не вместился на те три корабля: обещал вернуться, да только вот не вернулся. Пираты посидели в замке, посидели, а потом куда-то исчезли. То ли вымерли от болезни, то ли еще что. И замок стоял пустой.

Долго стоял, деревенские на него даже и внимание обращать перестали, да только появился там барон, будь он неладен.

Его имени даже не запомнили толком. Барон и барон, скотина благородная. В Трех деревнях до сих пор детей Бароном на ночь пугают.

И ведь поначалу все было путем. Приезжает Барон со своей дружиной и говорит: мол, нужна вам, мужичье, защита от разбойников, как морских, так и сухопутных. Ведь озоруют? Озоруют, подтвердило мужичье. Бывает. Как обоз шлём в город, чтобы найденное на берегу продать, так того и жди, что нападут. Чистое баловство.

Так я, говорит, барон, в замке поселюсь, и за чисто символическую плату буду вас от разбойников защищать. А что ему скажешь? Сам в железе и с мечом, мордоворотов у него почти сотня, харя к харе, да они ежели захотели бы в деревенских домах поселиться, кто бы им возразил? Барон в замке жил и поначалу вел себя если не хорошо, то как бы осторожно. Жадности особой не проявлял, к обозам своих дружинников приставлял: ездить стало и впрямь безопасней. Брал себе десятую часть от прибрежного улова деревень. А если что-то нужно было по замку сделать, деревенских звал. Поставили ему еще одну стену, за ней конюшни соорудили, сараи всякие, ров прорубили в скале так, чтобы только по подъемному мосту можно было к замку добраться. Вот когда ров в скале прорубали, первые ссоры и произошли. Не привыкли деревенские особо горбатиться. Да еще с камнем. Не гномы ведь, или там, тролли – люди все-таки. Но барон пару недовольных повесил на стене, и люди поняли, что шутить он не будет. Ров закончили. В ширину шагов двадцать и в глубину – до моря.

Но ведь как повадился волк...

А, говорит барон, не слишком ли жирно вам, морды селянские, девять десятых с добычи брать? И десятины хватит. А против силы не попрешь. Он уже дружину до трех сотен довел, лучников да копейщиков. И этих, как их, новомодных – арбалетчиков. Что ему скажешь? Стерпели.

И ведь годы ж урожайные пошли. То крестоносцы на Восток, то трофеи с Востока. И тебе шелка, и золото, и серебро... Деревенские кровавыми слезами плакали, когда все это богатство в замок относили. А кровососу все мало. Костры снова жечь велел. Даже сам по ночам на башне костер палил. Большой такой – поленница дров, да еще жир – горело так, что от Двух Островов видно было.

Ночи не было, чтобы какой корабль на скалы не налетел. И далее не в шторм. Бывало, корабль на камни сядет, люди с него на берег и бросятся, не слишком лее далеко, да и вода не так чтоб холодная, если летом или осенью. Десятками, бывало, на берег выходили. Тут их люди Кровососа и встречали. Мужчины, женщины... Хотя женщин не всегда сразу убивали, а бывало что и погодя, через месяц-другой.

Благородные, простолюдины – все едино. Кровосос даже выкупа не брал. Зачем, чтобы кто-то знал о нем и о его небольшом заработке? И деревенские помалкивали. Знали ведь, что делится барон с кем надо, подбрасывает добра то епископу, то еще кому.

Тогдашний священник возмущаться стал. Увидел в бухте, как барон лично головы спасшимся рубит, пришел в сильное волнение, потерял осторожность – даже проклял Кровососа. Замучили священника в подвале замка, так что и не узнали деревенские, отменил священник свое проклятие или нет.

Так бы все и продолжалось, год за годом. Барон женился бы, сыночков завел... Но – не успел. Наверное, проклятие все-таки сработало. Однажды в деревню пришел Хозяин.

Тут жители Трех деревень обычно в рассказах противоречат друг другу или путаются. Иногда до драки доходит. Жители Верхней деревни клянутся и божатся, что пришел Хозяин поначалу к ним, к дому Бабника. Нижняя деревня стоит на том, что Хозяин появился прямо на поляне перед хатой Злой вдовы, а Новая деревня готова головой о камень биться, что в дом Злодея постучал Хозяин, под самое утро. Еще даже солнце не встало. Только пошли коров доить, как постучал. А Злодей его прямо через закрытые двери матерно послал, думал, кто из соседей приперся с утра пораньше.

В одном согласны все жители Трех деревень – Хозяин привел с собой нового священника. Если быть точным, сам Хозяин был на коне, при шпорах, кольчуге и мече с копьем, за ним было два вьючных коня и пять ослов. На одном из ослов был священник, в шерстяном плаще, мокром и заляпанном по краю грязью, по случаю ноябрьского дождя.

Хозяин сказал, что теперь у них снова будет священник, и еще сказал, что теперь у них снова не будет барона. И поехал к замку.

Деревенские посмотрели ему вслед с некоторым сочувствием. Приезжал тут как-то один бродячий рыцарь, молодой пацан, только, видать, цепь и шпоры получил. Поперся к замку вызывать барона на поединок, дабы защитить слабых и угнетенных. Прямо перед воротами его из арбалетов и луков и расстреляли. Замковые слуги потом божились, что десятка три стрел в мальчишку всадили, на спор, пока он не помер.

За Хозяином – тогда, правда, его так еще не называли, понятное дело, – увязалось несколько деревенских пацанов. Вот они-то потом и попытались рассказать, как все было. Им поначалу всыпали ремнем, чтобы не врали, а потом, прожив рядом с Хозяином первые годы, поняли, что правда о нем куда как фантастичнее любого вымысла. А история о том, как Хозяин Барона побеждал, стала самой любимой историей деревенской детворы.

Да и взрослые парни любили послушать об этом, сидя на прибрежной скале и поглядывая в сторону замка. А сиживать на этой самой скале приходилось парням регулярно. Каждую ночь. Особенно в зимнюю и, понятно, штормовую. Потому что Хозяин, хоть и запретил жечь обманные костры, однако кораблекрушения запретить не мог. Старинный обычай отменить он не то чтобы не мог, а просто не стал лишать Три деревни привычного заработка. Требовал при этом неукоснительно жизни спасшимся сохранять и даже помощь оказывать.

Вот и сидели наблюдатели на скалах, чтобы не прозевать людей и выброшенное на берег богатство. Сидели и мерзли, потому что жечь огни на скалах было запрещено категорически. И сколько бы ни надевали на себя дозорные, все быстро промокало от дождя и морских брызг. И оставалось парням только рассказывать друг другу разные истории, утешаясь тем, что первый нашедший остатки корабля имеет право выбрать себе любую вещь сверх своей доли.

Длинный, время от времени прикладывавшийся к кувшину с вином, прикидывал с самого захода солнца – может ли считаться мешок золота или сундук с драгоценными камнями одной вещью. С одной стороны выходило, что может, с другой – шибко умных не любили даже в родной деревне Длинного.

Двое других наблюдателей, Вдович и Заскока, коротали ночь, рассказывая друг другу всякие байки. И, естественно, дошли до истории Хозяина и Барона.

– И подъехал, значит, Хозяин к замку, – Вдовичу приходилось почти кричать, чтобы перекрыть рев штормящего моря, пытающегося проломить прибрежные скалы. – Остановился он возле того дерева, что на повороте. Там еще в позапрошлом году волк козу Плотничихи задрал...

– Это не волк задрал, это ты задрал, – не стерпел Заскока. – Какой там волк... Ваш Дедюк и зарезал козу. Еще и хвалился потом, что, мол, хороша дармовая козлятинка. Счастье его, что не потащила его Плотничиха к Хозяину. Он бы ему показал волка.

– Сам ты козел, – обиделся Вдович. – Сам посуди, зачем Дедюку коза, если у него самого...

– Это ты про Дедюка? – вмешался Длинный, услышав знакомое имя. – Тот еще урод. Долю ж получает с улова такую, как все, и на себя, и на двух сыновей, а ведь увидит, что плохо лежит и железными гвоздями не прибито, – обязательно стырит. Ему Кузнец обещал третьего дня шкворень раскаленный в задницу засунуть, если он еще хоть пылинку в кузнице стянет.

Волна ударила в скалу, брызги хлестнули в лицо Длинному и собравшемуся возразить Вдовичу. Вдович закашлялся, Длинный отпил из кувшина, не предлагая остальным. Все они в Верхней деревне жмоты. Хотя, конечно, и Вдовичу с Заскокой никто не мешал запастись выпивкой на ночь. Не подумали.

– Оставил Хозяин коня у дерева, – продолжил Вдович, решив не спорить с напарниками, – и пошел к мосту.

– А мост, значит, опущенный был? – въедливо спросил Заскока. – В замке, на восходе солнца – и чтоб опущенный? Фигня. Ты помнишь, весной в город с обозом ходили? Так там ворота не открыли, пока солнце не взошло.

– Не к мосту, так к тому месту, куда мост, значит, опускается...

– Опускается... – передразнил Заскока, – К мостовой башне подошел, понял? Это так правильно называется, деревня...

Вдович прикинул, не врезать ли паразиту в рожу или, на худой конец, по ребрам, но сообразил, что драться на мокрой скале может выйти себе дороже, и решил проигнорировать явный наезд.

Выручил Длинный.

– Не хочешь, не слушай, – сказал он и похлопал Вдовича по плечу. – Валяй, ври дальше.

– Ври, – недовольным тоном огрызнулся Вдович. – Я рассказываю, как мне говорили...

– У них в Новой все такие невдалые, – снова засмеялся Заскока. – Мой брательник взял себе жену оттуда, дочку Одноногого. Так эта дура не то что работать – играть не умеет. Ни в бессвязные речи, ни в святого Куана. Только и знает, что моего братана за собой в холмы таскать. Я как-то подглядел, чем они там...

– А твой брат знает? – спросил вдруг Длинный. – Большой знает, что ты подглядываешь, как он со своей супругой в зверя о двух спинах играет?

Заскока закашлялся. Большой мог за такое и голову отвернуть, даже брату.

– Так что ты там говорил о Хозяине? – спросил Заскока очень заинтересованным тоном.

– То и говорю. Он вначале кулаком вынес двери в башне... этой... приворотной... примостовой... – Вдович даже застонал от своего бессилия вспомнить, как правильно называется эта треклятая башня.

– Мостовая башня, – подсказал Заскока, удержавшись от комментария.

– Ага. Вынес, значит, дверь, вошел, а потом крик там начался, лязг железа... Потом они все...

– Кто? – уточнил Длинный.

– Эти, стражники, повылетали наружу, кто живой еще, а кто уже... готовый. На крик из замка высунулись. А как увидели, что в башне только один, мосток верхний убирать не стали. А даже туда еще с десяток своих вояк послали, в башню. И когда Хозяин и тех – кого в ров, а кого просто вниз поскидывал, стали в него из луков и ар... арбалетов лупить. Так он все стрелы мечом отбил и в замок прямо-таки запрыгнул. – Вдович замолчал и высунул голову из-под капюшона.

Темнота, рев моря, удары воды о камни. И ледяной холод.

– Чего там? – насторожился Длинный.

– Показалось.

– А... Ну и что там дальше с бароном?

– Ничего. Потом уже к полудню Хозяин вышел к церкви, ударили в колокол, собрали всех из деревень. И он сказал... это... – Вдович задумался, вспоминая. – Всё, сказал, барона больше нету, теперь не нужно бояться человека с мечом. И что теперь он будет жить в замке, что костров больше жечь нельзя, ну и такое другое... Сказал еще, что просит о помощи, чтобы, значит, прибрали в замке. Наши пошли, чтобы, значит, посмотреть, как там оно. Батя мой пошел вот, так, говорит, после этого дня три есть не мог.

– Ага, ага, – поспешил подтвердить Заскока. – Моя мать там полы в зале мыла, в башне, на втором этаже. Кровищи, говорит, там было – страсть. Руки-ноги поотрубленные валялись, головы. Говорила, что три сотни зарыли потом за холмами.

– Да... – протянул Длинный.

Сам-то он Хозяина видел неоднократно и ничего страшного и особо удивительного в нем не разглядел. Если честно, то ничего такого. Человек и человек. Кузнец вон и повыше будет, и в плечах покруче. Да и сам Длинный, понятно, выше Хозяина почти на ладонь. Такой себе худощавый, на вид – лет тридцать. Только глаза... А так – увидишь такого и в жизни не поверишь, что он один положил три сотни тертых баронских дружинников. Длинный как-то видел, как на ярмарке рыбаки с побережья задрались с городскими лучниками – из-за проигрыша в кости. Рыбаков десятка полтора, а лучников то ли пятеро, то ли шестеро... Пока вмешалась городская стража – пятеро рыбаков померли.

Длинный стер воду с лица и посмотрел в сторону замка. Светилось окно на самой башне.

– А шторм вроде, того, стихает, – сказал Длинный.

– Похоже, – подтвердил Вдович.

Теперь можно было даже разговаривать, не особо надсаживая горло.

– Окно светится... – указал на замок пальцем Длинный.

Заскока и Вдович оглянулись. . – Ничего, – сказал Вдович, – с моря этого огня не видно.

– Я не о том, – мотнул головой Длинный. – Не спит. Я бы сейчас...

– То ты, – рассудительно сказал Заскока, – а то – он. Квод лицет, это... бови или йови...

Заскока иногда прислуживал нынешнему священнику, а тот позволял себе время от времени поупражняться в латыни, не брезгуя языческими высказываниями. Вот этим самым священник пользовался особенно часто.

– Че материшься? – поинтересовался Вдович. Тихим, нормальным голосом поинтересовался. Ветер совсем стих.

– Я не матерюсь. Это значит, чего положено... этому... Юпитеру, то ни в жизнь нельзя быку.

– Кому положено?

– Это значит, что Хозяину можно больше, чем тебе. Он вообще может неделю не спать. Когда он с обозом в город ездил вот весной, вспомни. Так ни разу и не уснул. Я вот иногда думаю... – Заскока понизил голос.

Разом как-то вдруг стало тихо. И в разрыве туч вдруг показалась полная луна. Как раз над замком. Словно кто-то здоровенный из-за облаков решил заглянуть вниз, в замок. Одним глазом.

– Я вот иногда думаю, – повторил Заскока, глядя на замок. – А может, он и не человек вовсе...

– Думает он, – проворчал Длинный. – Думает... Твою мать!

Длинный вскочил на ноги, больно ударив коленом Вдовича в плечо.

– Думает он, придурок! Смотреть надо! – Длинный ткнул пальцем в сторону моря. – Есть! Я первым увидел, первым!

За линией прибоя, саженях в ста от берега словно появилась новая скала, отороченная пеной. Только все трое дозорных твердо знали, что скала там если и есть, то подводная. А громада эта – корабль. Долгожданная находка, прибрежный улов, принадлежащий тому, кто нашел. Трем деревням.

– Побежали на берег, – рванулся было Длинный, но Вдович удержал его за плащ.

– Убьешься, придурок. В замок нужно, Хозяину сказать.

– Успеем, – махнул рукой Заскока. – Успеем. Пошли глянем, что там принесло.

– И ведь главное, – усмехнулся Длинный. – И ветер закончился, и волны стихают. Целеньким будет корабль. Целеньким...

Это здорово, подумали все трое, осторожно спускаясь к бухте. Целый корабль. И груз целый. А если команда и пассажиры живы, то и ладно. Все равно, по обычаю, корабль принадлежит Трем деревням.

Снизу, от моря, зубцы замковой башни четким узором виднелись на фоне луны. Заскоке показалось, что между зубцами кто-то стоит. Парень остановился было, но его подтолкнул Вдович.

Стоял Хозяин? Заскока снова оглянулся, но прибрежная скала уже закрыла от него замок.

Хозяина на башне не было. Он сидел у камина и задумчиво смотрел в огонь. На соседнем табурете, укрытом ковром, сидел сельский священник, кутаясь в медвежью шкуру. В зале было холодно. Несмотря на декабрь и бурю, одно из окон не было закрыто ставней.

Священник потер озябшие руки и искоса посмотрел на хозяина замка. И вправду заснул? Или притворяется? Священнику иногда казалось, что хозяин замка относится к нему как к шуту, подтрунивая время от времени и ставя в неловкое положение. Главное – за что? Ничего плохого за пять лет службы в этом приходе священник хозяину замка не сделал. И далее не пытался. И... А о том, что священник регулярно отправляет в город письма с подробным описанием таких вот встреч, так этого не знает никто. Кроме самого священника, камня за дальним кладбищем и того неизвестного гонца, который раз в месяц забирает из-под камня послания святого отца и оставляет ему там же письма с инструкциями.

– Знаете, Хорек... – внезапно сказал хозяин замка, открывая глаза.

Огонь отразился в его глазах, и святому отцу показалось, что эти глаза светятся. Адским пламенем, чуть не пробормотал святой отец. На звериное прозвище он давно перестал обижаться. Он не давал разрешения называть себя таким прозвищем, да его никто и не спрашивал. Просто однажды хозяин замка поинтересовался, знает ли его гость, что прихожане называют его за глаза Хорьком? Святой отец кивнул, собрался было объяснить, что пакостная эта кличка требует искоренения, но хозяин замка перевел разговор на другое, а потом оказалось, что иначе как Хорьком он святого отца не зовет. И возмущаться было совершенно бессмысленно. Тем более что и в инструкциях строго рекомендовалось не перечить этому странному... человеку ни в чем важном.

– Знаете, Хорек, – внезапно сказал хозяин замка. – А ведь вы совершенно напрасно тут тратите свои силы и таланты.

– Тут, это где именно? – осторожно поинтересовался Хорек. – В замке?

– Ну что вы, – усмехнулся Хозяин. – Какие таланты вы можете тратить в этом замке. Талант покушать, выпить, поиграть в шахматы? Поддержать беседу? Нет, тут вы никаких талантов не тратите. Тут вы их оттачиваете. И даже приобретаете новые. Вот, скажем, вы ловко научились делать вид, что вам не обидны некоторые мои замечания.

– Ну...

– А ведь обидно же, – Хозяин потянулся в кресле. – Но вы мужественно делаете вид. Эдакий многотерпеливый наставник... Или вот даже мудрецом прикидываетесь, мечущим бисер перед, извините, мной. А ведь бисер вы мечете не здесь, а вот там...

Хозяин указал пальцем в сторону открытого окна.

– В деревнях вы мечете бисер, в храме своем мечете... И вовсе не потому, что там живут свиньи или вы слишком уж тупы для своей службы... Да не спорьте вы со мной, – досадливо отмахнулся Хозяин, увидев, что Хорек хочет что-то возразить, – Не в вас дело. И даже не в них. Дело во всем этом...

Хозяин сделал движение руками, словно оглаживал невидимый шар перед собой.

– В этом мире все дело. В самой сути. Вы пришли к этим селянам и потребовали у них веры. Поверьте, сказали вы, и взамен получите царствие небесное. Что? Не так? А им оно нужно, это царствие небесное? Этим конкретным мужикам и бабам, которые если и молятся, то только о том, чтобы утонуло как можно больше кораблей... Царствие небесное... А что это такое? Там не работают? Так и они не работают. Делают что-то по дому. Они же прекрасно знают, что живут куда лучше, чем простолюдины на много дней пути вокруг, В Трех деревнях есть деньги. Деньги, святой отец. Вы знаете много сельских приходов, в которых на церковь жертвуют деньгами? Не пшеницей и вином, которые еще нужно будет продать, не овощами для святого отца или там жирными каплунами, а холодными гладкими монетами. И иногда даже серебряными. Серебряными! Вы сейчас много найдете свободного серебра вокруг? Даже в самом городе. Наконечники для стрел из серебра – да. Кинжалы из серебра – во множестве. Серебряные цепи, распятия – все что угодно. А вот монеты... Кстати, вы не задумывались, отчего так странно используют серебро?

Вопрос застал Хорька врасплох. Он как раз собирался отразить нападки на царствие небесное, а тут...

– Что вы сказали? – переспросил священник.

– Я спросил, отчего люди... – Хорьку очень не нравилось, как Хозяин произносил это слово «люди», отстранение и с некоторой иронией, – отчего люди стали ценить серебро даже выше, чем золото.

– Нет, – пробормотал Хорек. – Отчего же... И поговорка, вот, слово серебро, а молчание золото...

– Вы уверены, что верно ее трактуете? – осведомился Хозяин. – Вы уверены, что слово дешевле, чем молчание?

Хорек закашлялся.

– Не напрягайтесь так, святой отец, – засмеялся Хозяин и налил вино в кубок. – Выпейте вот, согрейтесь.

Хорек выпил залпом.

– Поверьте, все окрестности, каждый свободный или зависимый крестьянин на много дней пути полагает, что именно тутошние жители умудрились построить царствие Божие на земле в трех деревнях. Они не сеют и не жнут, а получают все готовое. Остается только высушить и употребить. Не так?

– Нет, – выпалил Хорек. – Не так, ибо...

– Ага, – кивнул Хозяин, – вы мне сейчас про второе пришествие и верблюда с игольным ушком. А им нужно про полную миску, кусок мяса и не по праздникам, а каждый божий день. Хотя слово «божий» в данном контексте можно опустить. Каждый день. Их кормят, одевают... И заметьте, ничего взамен не просят. Разве что я запретил резать уцелевших в катастрофах мореплавателей.

– И это зачтется вам, как...

– Да идите вы, святой отец, со своими зачетами, – засмеялся Хозяин. – Мне селян жалко. Детвора с рождения мародерством живет. Так еще и убийцами после становятся...

– А ведь это смертный грех... – подхватил Хорек. Попытался подхватить, потому что Хозяин тут же поинтересовался:

– Для убитых?

– Для убийц, – святой отец поджал губы.

Эти разговоры балансировали на самой грани греха. Или даже висели уже за гранью, над бездной. Над геенной огненной.

Громко треснуло полено в камине, выбросив сноп искр. Хорек перекрестился и опасливо посмотрел на Хозяина.

– О геенне подумали? – спросил Хозяин. Хорек промолчал.

– Ничего, спишем этот грех на меня. Тем более что вы сами обещали: мне зачтется. Как говорил один мой знакомый – минус на плюс...

– Что, простите?

– Как бы вам это объяснить... – Хозяин постучал пальцами по крышке стола. – Берем грех и кладем его на весы.

Хозяин показал руками, будто кладет что-то тяжелое.

– Чашка опускается. Потом берем подвиг во славу Божию и кладем его на другую чашу. И они уравновешиваются, будто пустые, будто не было ни греха, ни подвига.

Хорек набрал воздуха в грудь.

– Не сдерживайтесь, святой отец, – сказал Хозяин. – Говорите.

– Мне кажется, – чуть дрожащим от напряжения голосом произнес святой отец, – что за те пять лет, которые мы с вами знакомы, вы постоянно отягощаете одну из чаш ваших весов грехами. И она уже сейчас опустилась до самой земли, и вы...

– Стоп, – Хозяин поднял указательный палец. – Давайте будет последовательны. Если на обычные весы положить очень много... пусть грехов, то рано или поздно чаша дойдет до самого нижнего положения и перестанет опускаться, что бы там ни наложили еще.

– Она может оборваться! – выкрикнул Хорек.

– Тоже верно, – согласился Хозяин. – И из этого следует, что не следует ни слишком грешить, ни особо совершать подвиги и благие дела. Вторая чаша ведь тоже может оборваться... Нет? А кроме этого, вы не думаете, что когда-то я совершил нечто, что в глазах Рима перевешивает все грехи, которые я смогу совершить?

Сказано это было очень серьезно, так, что желание возражать пропало у Хорька совершенно. Что он, в самом деле, знает о своем собеседнике? Даже имя свое тот ему так и не открыл. А в инструкциях, пусть и не сказано прямо, но так и сквозит между строк, что можно Хозяину многое, даже такое, что и представить страшно. Действительно страшно Хорьку, хотя повидал он многое в своей жизни. Страшно, несмотря на то что он точно знает, почему так ценится серебро нынче.

И, словно опять угадав его мысли, Хозяин именно в этот момент спросил:

– А вы помните, что сегодня первый день полнолуния?

Хорек перекрестился.

– Не бойтесь, святой отец, – сказал Хозяин. – Полная луна – это всего лишь полная луна.

И был прав. Но только отчасти.

Полная луна. Боль, потоком льющаяся с небес, окрашивающая все вокруг в белый цвет. Камни возле дороги покрыты лунным светом, словно плесенью. Их тени извиваются и дрожат, словно пытаясь выбраться из-под леденящего давления лунного света. Скалы кажутся скользкими на вид, а дорога... Дорога словно вымощена серебряными слитками – жжет босые ноги.

Ноги. Ноги. Надо помнить, что это ноги, а не... Не смей, приказала она себе, даже вспоминать это слово. У нее есть ноги, и у нее есть руки.

Она посмотрела на свои ладони. В детстве гадалка долго рассматривала линии на ее руках, а потом молча встала и ушла. Неужели она поняла, что ждет ту девчонку? Какая из этих линий говорит о той осенней ночи? О том первом настоящем полнолунии? Эта, возле большого пальца? Или вот эта петелька на линии жизни?

В ту ночь все случилось первый раз. Луна вдруг плеснула ей в лицо свое ледяное молоко, и холод охватил все тело, сводя судорогой каждую жилку и каждый сустав. Стало так холодно, так безумно холодно, что...

Она почувствовала, как по телу пробежала знакомая дрожь. Не думай об этом. Не смей. Забудь, как тогда твое тело вдруг изогнулось, и сквозь кожу...

Не нужно думать об этом. Не нужно. Просто идти. Переставлять ноги по холодным камням старой дороги. И не смотреть на луну. Лучше бы совсем закрыть глаза, но тогда окружающий мир окончательно потеряет реальность – и наступит...

Не думать. Не думать об этом, а думать о монастыре. О старом монастыре в горах. И просто идти шаг за шагом по дороге, ведущей к нему. Сил хватит. Хватит... Она уже дважды проделывала этот путь. В первый раз она пришла к монастырю в полночь позавчера. И стояла на коленях перед монастырскими воротами, стараясь не касаться камней руками. Только на коленях. Она боялась, что если одновременно коснется скалы и коленями и руками, то не сможет... Не думать! Нельзя думать. Если ты хочешь, чтобы тебя приняли и защитили – нужно держаться.

И позапрошлой ночью, и прошлой было очень тяжело. Ей тогда казалось, что хуже уже не может быть. Казалось... Если бы она знала раньше, как будет тяжело в полнолуние... У нее могло не хватить мужества. И силы, чтобы пробираться мимо деревень и городов, чтобы каждый миг, каждый удар сердца держать себя в руках, бороться с голодом и с этим...

Холодно.

Она мельком взглянула на луну. Остановилась, потом медленно, с усилием отвела взгляд. Не смотреть, приказала она себе. Там, впереди, монастырь. Древний, как эти горы. Единственное место, где у нее есть шанс выжить. В долине ее ждет смерть. От серебра или от огня – смерть. Она видела, что делают люди, поймав такого, как она. Видела. Стояла на площади в толпе и смотрела. И слушала. И...

Она взглянула на свою левую ладонь. Она тогда чудом сумела прикрыть лицо от воды, которой окропил толпу священник. Подставила ладонь и смогла не закричать от огненной боли, пронзившей все тело. Если бы капля воды попала на лицо – ей не дали бы уйти с площади. Пузырящаяся язва выдала бы ее. И тогда...

Проклятый лунный свет. Он залил все вокруг. Весь мир наполнен ядовитым сиянием полной луны, как чаша болью. И сквозь это марево нужно идти. Не думая ни о чем, кроме... Монастырь. И страшная фигура у его ворот.

Капюшон скрывает лицо. Ни единого движения.

Она стоит на коленях и просит... Просит, просит, просит... А он стоит перед ней молча и неподвижно. Она, кажется, кричала, просила, чтобы он впустил, чтобы помог спастись... А он молчал. Нельзя даже было понять – слышит ли он хотя бы одно слово. Понимает ли, что она говорит.

Потом он молча повернулся к ней спиной, скрипнули ворота... Она метнулась следом, ударила кулаком в створку... И страшная боль отшвырнула ее прочь. Руку обожгло.

Ворота были покрыты серебром. Насмешка? Или напоминание таким, как она, что через эти ворота можно пройти только с разрешения... Этого страшного безмолвного изваяния?

Она ушла и вернулась на следующую ночь. И снова человек в плаще с капюшоном был молчалив. И снова она ползала у его ног, извивалась на камнях, покрытым жалящим лунным светом.

И тогда вдруг ударил колокол. Где-то совсем рядом. И боль скомкала ее и отшвырнула прочь. Бомм!

Не слышать этого, не слышать... больно... зачем... каждая капелька ее крови вдруг обратилась в расплавленное серебро, и все тело стало болью.

Бомм!

Зажать уши... Нет.

Она почувствовала на себе взгляд. Она прикусила губу... Не до крови, только бы не до крови... Встала на колени и замерла.

Бомм!

Боль кипела в ее жилах, бушевала и рвалась наружу криком.

Бомм!

И взгляд. Внимательный. Ожидающий. Она не чувствовала в нем жалости. И ей не нужна была жалость. Ей нужно было спасение.

Бомм!

Бесконечные удары колокола. Каждый из них тянулся бесконечно. И бесконечность сменялась бесконечностью. И боль перетекала из одной чаши в другую. И даже луна вздрагивала, когда колокол извергал очередной поток боли.

Ей тогда показалось, что она ослышалась. И он понял это. И повторил.

Завтра.

И в сердце что-то шевельнулось... Надежда? Нужно прийти завтра.

И она пришла... Идет... Неужели он не понимает, как ей трудно сейчас идти... Или он точно знал, что этой ночью пройти по дороге в скалах будет труднее... Гораздо труднее. Вчера ей казалось, что большей муки быть не может.

Может, сказала ей сегодня полная луна. Может, сказали молочно-белые скалы. Может, сказали камни мостовой.

Может, может, может, может, может, кричало сердце.

Последний поворот. Выбеленная лунным светом стена монастыря, похожего на крепость. И Он. Снова молча стоит перед воротами. Ждет.

Она приблизилась. Сделала три последних шага. Остановилась, бессильно опустив руки. Она уже не могла ничего ни хотеть, ни бояться. Все силы уходили на борьбу со своим телом. Лунный свет просочился сквозь ее кожу, смешался с кровью.

Не было сил даже на то, чтобы просить. И снова всплыло видение из детства: она тонет в озере, небольшом озере за деревней. Тогда она еще жила с людьми. И тогда она еще не боялась полной луны. Она купалась в озере и вдруг почувствовала, как силы оставили ее, как холод впился в ноги и потащил на дно. До берега – рукой подать. И на берегу стоит человек. И смотрит в ее глаза. А она не может даже крикнуть, не может позвать на помощь.

Вот как сейчас.

Тогда прохожий протянул ей руку и вытащил на берег. Сейчас...

Стоящий перед ней шевельнулся. Он действительно протянет ей руку? Он...

Влажный шлепок о камни. Запах. Ей не протянули руку, ее оттолкнули от берега.

Кусок мяса, сырого, пахнущего безумием, истекающего кровью.

Запах. Пар над мясом, словно остатки жизни все еще продолжают вытекать из него. Кровь.

И внимательный взгляд из-под капюшона. И полная луна.

Озноб пробежал по позвоночнику, от крестца к затылку, к плечам, по рукам до кончиков пальцев. И она уже ничего не могла сделать. Мостовая вздыбилась. Кровоточащее мясо приблизилось к самому лицу.

Зуд по всей коже. Боль в кончиках пальцев. И...

Нет! Она даже, кажется, выкрикнула это. Нет! Нет!

Выпрямиться. Встать и выпрямиться. Отвести взгляд от крови и посмотреть ему в лицо. Встретить его выжидающий взгляд.

Она не станет. Она сможет...

По лицу текли слезы. По лицу. Она посмотрела на свои руки. Руки... Это все еще руки. И...

Он отступил в сторону.

– Входи, – сказал он.

Входи, закричали скалы, содрогнувшись. И луна качнулась от этого крика.

Входи.

Еще не веря себе, не имея силы поверить, она шагнула к воротам, переступив через кровь.

Ворота.

Она протянула руку. Замерла.

Серебро.

Ворота покрыты серебром.

Нужно взяться за кольцо и потянуть на себя. Взяться за серебряное кольцо и потянуть на себя.

Она посмотрела на свои руки. Они еще помнили вчерашнюю боль. Тогда она просто ударила кулаками в ворота. И отлетела прочь. Сейчас...

Она снова протянула руку к кольцу, дракону, вцепившемуся зубами в свой хвост. И почувствовала, как потянуло от кольца... жаром?... холодом? Болью потянуло от серебряного дракона.

Пальцы сжались.

Она схватила дракона за скользкую шею, будто хотела его задушить. Он последний остался на ее пути. И она не позволит дракону остановить себя.

Кожа на ладони покрылась волдырями, которые тут же лопнули.

Створка ворот была тяжелой.

Это дракон терзает ее руку. Он не хочет, чтобы она вошла внутрь. Чтобы она обрела спасение в этой древней крепости, которую сейчас называют монастырем.

Сзади, в долине – смерть. Впереди – спасение. Даже не само спасение, а надежда на спасение. И между ними боль. Серебряный дракон.

Она закричала, вцепившись обеими руками в кольцо.

Створка подалась, открывая проход в темноту, туда, куда не попадал лунный свет.

Когда ворота монастыря закрылись, откуда-то из-за скал выполз волк. Он был громадным, этот волк, но столько было в его теле страха, так неуверенно он двигался по камням, что казался маленьким и тщедушным.

Волк осторожно ступил на освещенную луной площадку перед воротами, опустился на брюхо и пополз, поскуливая то ли от страха, то ли от голода.

Волк подполз к мясу, осторожно обнюхал его, оглянулся на монастырь. Верхняя губа волка задрожала и поднялась, обнажая клыки. Ненависть? Разочарование?

Волк взял мясо в зубы.

Кровь потекла по языку. Волк медленно двинулся по дороге вниз. Только спустившись почти до самой равнины, волк позволил себе остановиться и съесть мясо.

В монастыре ударил колокол.

Волк вздрогнул и замотал головой. Потом посмотрел в сторону монастыря, перевел взгляд на луну. Горло напряглось, спина выгнулась, словно что-то надавило волку на спину... Вой потянулся к небу, к луне, потянулся и бессильно упал в темноту, оборвавшись внезапно.

Волк побежал прочь от скал, держась так, что луна светила ему в спину.

Полная луна.

– Полная луна, всего лишь полная луна, – сказал Хозяин, подходя к открытому окну. – Символ, если хотите.

Хорек молча налил себе вина. Молча выпил. Хозяин продолжал смотреть в окно, словно ожидая ответа.

Не хочу, подумал, святой отец. Не буду. Он хочет, чтобы я снова возразил, и снова попал в ловушку. Ему скучно, он развлекается. Он пригласил Хорька к себе в гости, затеял этот нелепый, ненужный разговор, похожий точь-в-точь на предыдущие своей нелепостью и греховностью. Да, греховностью.

Вдобавок Хорек не выспится этой ночью. И завтра будет сонным и косноязычным. А Хозяин будет... Неизвестно, что будет делать Хозяин. Он может завтра с утра отправиться куда-то в дальний лес, а может весь день простоять на башенной площадке... А может просто закрыть ворота и сутки-двое-трое не выходить из замка.

Ему хорошо вот так стоять у окна и нести околесицу. Хорек еще не понял, что выпитое ударило ему в голову. Просто мысли стали яркими и обидными. А еще придется утром сидеть и писать отчет об этой беседе, вспоминать подробности: что и как говорил Хозяин... Кому-то в Риме это интересно... Кто-то жаждет знать о каждом слове этого странного обитателя замка. С каким большим интересом прочитает не известный Хорьку адресат о том, что, по мнению Хозяина, полная луна только символ.

– Чушь! – не выдержал, наконец, Хорек. – Вы же прекрасно знаете, что творится в полнолуние. Мы же вместе с вами выезжали в ту деревню... На берегу. Там еще оборотень напал на обоз. Вы же сами... Вспомните! Ничего себе символ! Да сейчас, наверное, по всей... по всему миру сотни и тысячи продавшихся дьяволу, извиваясь и вопия, покрываются шерстью. Как тот, в деревне... вспомнил, в Дубах. Вы сами видели... И десятки отрядов, осененных крестом, именно сейчас охотятся на эти исчадия Ада.

Хорек снова налил себе вина.

Хозяин отошел от окна и прошел к камину, бросил в огонь несколько поленьев.

– Сотни и тысячи... – сказал Хозяин. – И десятки осененных отрядов. Ловят оборотней, протыкают их серебром, жгут огнем и заливают святой водой. И с ними бог...

– Да, с ними Бог! – закричал Хорек.

– Тысячи оборотней и десятки отрядов. В полнолуние, – Хозяин вернулся на свое место возле стола. – Вы считать умеете, святой отец?

– Пере... представьте себе, – сказал священник. – Умею. Или вы полагаете, что имеете дело с неучем?

– Отчего же? Не с неучем, хотя латынь ваша оставляет желать лучшего. В падежах. Вы постоянно путаете окончания... хотя это не важно сейчас. Вернемся к арифметике.

– Вернемся, – обиженным тоном согласился Хорек. Падежи ему не нравятся... Хотя этот грех у Хорька был, и всё никак не удавалось от него избавиться.

– Тысячи оборотней, – сказал Хозяин.

– Да.

– Десятки отрядов.

– Десятки.

– Оборотня можно ловить только в полнолуние.

– Ну... – пожал плечами святой отец.

– Да, конечно, можно и в обычные дни, но как вы определите, оборотень он или нет? – Отсветы пламени играли на лице Хозяина, словно перемешивая на нем черты. – Только в полнолуние они себя не контролируют. Так что, в лучшем случае – двух-трех оборотней в месяц могут уничтожить эти ваши отряды. Отрядов десятки, оборотней – тысячи. И если такой отряд охотников оборотня настигает, то вовсе не понятно, кто чьи уши отрежет. Сколько отрядов церковь потеряла на вашей памяти?

– Пять. За два прошлых года – пять, – ответил Хорек.

Перед глазами у него начинало плыть.

– А в этом году? – спросил Хозяин.

– Не знаю, – честно сказал Хорек. – Два-три, наверное...

– Вот и получается, что полная луна – только символ, – подвел итог Хозяин. – Символ человеческой слабости. И безысходности.

Хорек помотал головой. В ушах шумело.

– Вы рассказываете людям о Боге и обещаете Царствие Божие, а люди не видели Бога, они видят только друг друга и своих добрых господ. Оборотни жрут людей, а еще есть ведьмы, колдуны, маги, упыри... – а вы всё обещаете и обещаете. И спасение к селянам приходит не с неба, а от провонявших потом и прокисшим вином охотничьих отрядов, которые, уничтожая нечисть, уничтожают еще припасы и выпивку в деревнях, обрывают юбки у баб и девок, да еще и с удовольствием пускают в ход свое освященное оружие против мужиков, которым это не нравится... – Хозяин говорил холодно, как бы отстраненно.

– Деяния Врага рода человеческого... – пробормотал священник. – Попущением Господним...

– Ага, – легко согласился Хозяин. – Попущением. Мы с вами исколесили округу в поисках чуда. Вы ко мне, святой отец, и приставлены для того, чтобы сопровождать меня, когда я отправляюсь к месту, где, по слухам, совершилось чудо. Выздоровление, прозрение, видение, спасение... И сколько мы с вами нашли настоящих чудес? За пять лет, святой отец. И с вашими предшественниками за долгие-долгие годы.

– Ну... – протянул священник.

– Ни одного, – сказал Хозяин. – Ровным счетом. Либо сумасшедшая девка рассказывает, как к ней спускался ангел небесный, либо настоятель монастыря принял меры к увеличению числа молящихся, либо просто откровенный мошенник выкачивал у простачков добро, обещая спасение и лечение. Тысячи происков дьявола и ни одного чуда.

Хорек качнул головой. Хозяин был прав. То, что Рим признал некоторые из этих чудес настоящими, не меняло ничего. Может быть, другим везло больше, но то, что видел Хорек, путешествуя пять лет вместе с Хозяином, которого вне Трех деревень называли Серым всадником, не могло не огорчать.

– Но знаете, что самое страшное? – спросил Хозяин.

– Что?

– А то, что и происков дьявола мне не удалось найти, – печально сказал Хозяин.

– Это вы бросьте, – погрозил пальцем Хорек. – Я пьян, но не настолько. Вы сами только что сказали...

– Оборотни, маги, колдуны, упыри? – спросил Хозяин.

– Да.

– Они были уже тогда, когда Бога еще не было, – тихо сказал Хозяин.

Хмель куда-то вылетел из головы священника.

– Вы сейчас...

– Богохульствую?

– Именно. Бог был всегда...

– Если бы вы были правы, – почти прошептал Хозяин. – Если бы вы были правы.

И столько в этом голосе было искренней печали и даже тоски, что святой отец ничего не сказал в ответ. Он потрясение молчал, теребя нагрудный крест.

– Наверное, вам пора спать, – вставая с кресла, сказал Хозяин.

Но, видимо, не суждено было священнику в ту ночь заснуть.

От замковых ворот послышался грохот – кто-то колотил молотком в бронзовую доску, вывешенную возле моста. И не перестал этого делать, пока Хозяин, выйдя из замка, не отобрал молоток у него из рук. Присмотревшись, Хозяин узнал Длинного.

– Что случилось? – спросил Хозяин.

– Это... – сказал Длинный. – Т-там...

Он сглотнул слюну и оглянулся в сторону дороги, ведущей к бухте. Глаза парня блуждали, словно боясь увидеть что-то страшное, губы дрожали.

– Ну?

– Корабль... на Черной скале – корабль. И... Я первый заметил... мы с Заскокой и Вдовичем сегодня... на Дозорной... и я увидел... как раз луна... ветер затих... смотрю – корабль... стоит... и целый, главное... я говорю, пошли, глянем, а Заскока... или Вдович... кто-то, в общем, говорит, в замок надо... а потом глянем, говорит... мы пошли... оно уже светло от луны... и море сразу у-успокои-лось, мы к самому кораблю по камням и подошли.

Длинный вдруг сел прямо на мокрые камни, прижал кулаки к щекам и заговорил торопливо, словно боясь, что его перебьют.

– Целый корабль. Его как подняло волной и посадило дном на Черную скалу. Он ровно сел, чисто. Мачта только одна сломанная, на канатах весела, мы и полезли... Светло ведь... По канатам. А на палубе... На палубе... никого нет. Только из трюма – крышка открыта – свет, значит, факелы. Вдович туда пошел, а я к корме, к каютам... и Заскока со мной... это, значит, нам-то хозяева корабля зачем? Теперь уже все наше... И дверь в ка-каюту открыта... Смотрю – лежит кто-то... Думаю, чего лежит, не утонул ведь корабль. А он лежит, я до него дотронулся, а он еще теплый, только... мертвый только, и в спине у него рана... И дальше еще лежат... я видел человек пять... – Длинный посмотрел на свою растопыренную пятерню. – Пять. Мы дальше хотели идти, а тут крик с палубы... Вдовича... Только тонкий такой и жалостный... как у зайца подраненного... Заскока говорит, что-то там случилось... мы на палубу, к трюму, глядь, а там... сразу под люком... Вдович... живой еще, но в луже кровищи и... это... живот распорот, как у рыбы потрошеной... Факела два горят, воткнуты, видно, хорошо. А вдоль борта люди сидят... лежат... в колодках... и все... горло у всех располосовано. У каждого. И кровь везде... И чего туда Вдовича понесло, чего он полез?

Длинный посмотрел снизу вверх на Хозяина, потом на священника, который стоял у того за спиной.

– Меня как громом ударило, – дрожащим голосом пробормотал Длинный. – Стою так, смотрю, а потом Заскока вот...

Длинный протянул руку, показывая, как близко от него стоял приятель.

– Заскока вдруг всхлипнул так, оби... обиженно, я на него глянул, а у него из груди с ладонь лезвия торчит... и даже вроде как дымится... а за спиной – словно тень какая... Я на лезвие смотрю, а с него кровь так – кап-кап-кап... и Заскока вроде как дернулся раз, другой, а лезвие дымится и вроде как опускается... А это тот, который сзади, кинжал дергает, вынуть хочет... Застрял кинжал... Длинный вдруг хихикнул:

– Кинжал застрял, Заскока костлявым оказался. Тот кинжал дергает, а вытащить не может, а Заскока в трюм валится и кинжал за собой тянет.

Длинный засмеялся в полный голос. По лицу потекли слезы. Длинный ударил себе по лицу. Еще раз. С силой ударил, так, что губа лопнула, и потекла кровь.

– Застрял! – сквозь рыдания выкрикнул Длинный. – В костях застрял.

Священник перекрестился.

– Соберите людей, – сказал Хозяин.

Священник не ответил, глядя застывшим взглядом на кровь, стекающую по лицу Длинного.

– Я к вам обращаюсь, святой отец, – повысил голос Хозяин, и священник, вздрогнув, кивнул. – Заберите парня к себе, ударьте в колокол, соберите людей. Пусть они идут на корабль, может, кто-нибудь остался живой. И пусть ждут меня к рассвету у церкви.

Священник снова кивнул.

– Вы меня поняли?

– Ждать у храма, – сказал священник.

– А я убежал, – кривя губы выкрикнул Длинный, – прямо в море прыгнул за борт. И к берегу. И сюда. А он... Он тоже с корабля ушел, к холмам.

Хозяина рядом не было. Он словно исчез в сумраке. Священник взял Длинного за руку и повел вниз, к деревням.

Луна бесстрастно наблюдала за всем происходящим, улегшись на гребень скалы. Ей было все равно. Ей было все равно, что там, в мире, освещенном ее светом, делают людишки, было совершенно безразлично, что они списывают на нее чужие грехи, что называют ее то злом, то просто символом.

Ей было наплевать, что поднятые ночным набатом жители Трех деревень пришли с факелами к кораблю, что, обыскав его, деревенские жители нашли полторы сотни мертвых тел, закованных в колодки, и еще три десятка убитых на палубе матросов из команды.

Луна видала и не такое. И давно разучилась удивляться или пугаться. Сверху, с неба, все выглядело мелким и ничтожным. Три крохотных кукольных деревушки, шахматная фигурка замка над впадинкой бухточки.

Полторы сотни зарезанных... Если бы у луны были плечи, она бы ими наверняка пожала, увидев, как чуть в стороне от Трех деревень, всего днях в двух пути для людей, волк рвал горло двенадцатилетней девчонке, ничего не замечая вокруг, не замечая даже людей, бесшумно окружавших поляну, на которой пировал зверь.

О том, что девочке придется умереть, все знали еще с утра. Им об этом сказал Ловчий. Никто и не возражал. Разве что мать немного помялась, прикидывая, что можно из всего этого выторговать для себя и остающихся детей. Многодетным вдовам приходится думать о детях и многим жертвовать ради них.

Оборотень пришел к деревне месяца три назад. За это время успел зарезать с десяток коров и двадцать четыре человека. Большей частью одиноких путников, но и семерых деревенских тоже не помиловал.

Неделю назад в деревеньку прибыл охотничий отряд во главе с самим Ловчим. Вместе с отрядом прибыл какой-то монах и человек от графа. Ловчий и его люди всю неделю шастали вокруг деревни, а сегодня утром Ловчий что-то сказал графскому посланцу, посланец вызвал к себе местного старосту, тот, внимательно выслушав, назвал Паучиху и ее дочь. Одну из девяти.

Привели в дом старосты Паучиху. Дом был лучший в деревне, полностью из дерева, а не глиняный, как у остальных, было две комнаты, в одной, повинуясь окрику старосты, спрятались его домашние, а в другой состоялся разговор с Паучихой.

Ловчий молчал, сидя на ларе возле единственного в доме окна. На скамейке, возле противоположной стены, сидели монах и посланец графа, молодой оруженосец, кажется из простолюдинов. В этих местах выходцы из деревень еще имели шанс за особые заслуги получить рыцарство. И парень очень хотел заслужить. Особые. За поимку оборотня. В последнее время пришел приказ от епископа: оборотней, ведьм, упырей и прочую нечисть не уничтожать, а ловить по возможности и доставлять епископу. И награда за это была достаточно большой, чтобы заставить охотников рискнуть. Хотя как раз Ловчий за деньгами и не гнался.

Ловчий сидел на ларе, покрытом сплетенной из толстой шерстяной нити попоной, и ждал, пока староста выпутается из начала своего выступления и перейдет к делу. Дело, если вдуматься, было обычное и житейское. Имелся оборотень и надвигающееся полнолуние. Некоторые ученые в городах полагали, что оборотень превращается только в полнолуние и само превращение от него не зависит. В полнолуние – да. Не зависит... или почти не зависит, а вот в обычные дни оборотень сам решает – человеком ему ходить или зверем. И пусть эти умники говорят, что им угодно, Ловчий знает точно. За последние годы он насмотрелся этого зверья предостаточно. И охотники его отряда разобрались с несколькими десятками оборотней.

И еще Ловчий знал, что в полнолуние оборотень не сможет противиться запаху девственницы. Как единорог. Тот, бедняга, услышав редкий аромат, выходит и кладет голову на колени девице, а оборотень... Приблизительно то же самое. Только заканчивается кровью. И пока оборотень не насытится – он ничего не слышит вокруг себя. К нему нужно просто подойти и набросить веревку с вплетенными серебряными нитями.

Нужно также уговорить Паучиху.

В селах найти девицу трудно. А найти такую, чтобы она пошла к ночи в лес... Третья дочь Паучихи, пожалуй, согласилась бы. Что-то у нее было с головой не в порядке, настолько не в порядке, что на нее, на Паучихину дочку, даже никто из местных парней не позарился.

– Значит, баба, то есть, это, – сказал староста. – Нужно за мир пострадать, за всю деревню. Он же, проклятый, уже десяток коров задрал, ну и людишек тоже жалко, даже этих, пришлых. А твоя дура...

– Не дура она, – запричитала Паучиха, не меняясь в лице. – Задумчивая она у меня, красавица. Задумчивая.

Ловчий вспомнил пустые глаза девчонки и ниточку слюны в уголке рта и посмотрел на графского оруженосца. Тот только пожал плечами. Свет из единственного окна узким лезвием прорезал сумрак комнаты, освещая положенную вместо стола на козлы старую дверь, остатки еды и сено, которым был устлан пол.

– А мы тебе за это... всем миром, общиной, значить, – староста почесал в затылке.

Много обещать не хотелось, сколько там могла стоить смерть этой дурочки, но что-то отдать придется.

– Кто ж мне поможет, кто за младшенькими присмотрит, в старости мне воды подаст! – с неподвижным лицом заголосила Паучиха и прижала край платка к сухим глазам. – Коровку бы мне... Две. Мои младшие так молочко любят...

Ловчий закрыл глаза. Захотелось сплюнуть, но Ловчий решил сдержаться. Он так и не смог свыкнуться с нынешней простой манерой вести себя хоть в хижине, хоть в замке.

– Да ты что, баба! – всплеснул руками староста. – Две коровы! Да за две коровы, то есть, и тебя и пащенков твоих можно в супе сварить.

– А ты нас не вари, не надо! Я свою девочку за просто так не отдам. Я свою кровинушку...

– Ты свою кровинушку, – вмешался в разговор монах, – отправишь сегодня к вечеру в лес. За хворостом. Или...

– Да к бабке, то есть, пусть и отправит. Та на выселках, это, живет. К ней если идти – как раз через лес, – сказал староста. – Так Паучиха сама и гоняет дурочку свою, то есть дочку, к бабке, то репы отнести, то хлеба...

– Маслица в горшочке, – зачастила Паучиха, – пирожков. Я свою маму...

– Вот и отправишь, чтобы дочка ничего не заподозрила, – сказал монах. – А тебе за это...

– Две коровы, сукна на одежу для деток моих, и...

– Всего ты получишь десять золотых, – сказал монах и взглянул на оруженосца.

Тот согласно кивнул. Граф деньги на богоугодное дело предоставил. А десять золотых – громадные деньги. Это поняла и Паучиха, поэтому прервала причитания и деловым голосом потребовала, чтобы масло и пироги были также предоставлены общиной.

– Нету у меня маслица сейчас, и мучица закончилась, – грустным голосом пропела Паучиха и протянула руку. – А денежки, значит, вперед. Они мне душу согреют и силы поддержут, когда я миленькую свою буду на верную смерть в холодный лес к голодному волку посылать.

Ловец встал и вышел, не прикрыв за собой дверь. Сзади звякнул брошенный на пол мешочек с деньгами.

Мясо в капкан положено. Теперь нужно подготовить охотников.

Все шло гладко. И все могло гладко закончиться. Девчонка пошла после заката с корзинкой к бабушке, не почувствовав ничего опасного в виноватой суетливости матери. Охотники шли за ней следом, весь десяток, полукольцом, держась так, чтобы слышать девчонку, но не попасть ей на глаза. И оборотень вначале почуял дурочку и больше уже ни о чем думать не мог...

Ловчий не слышал девичьего вскрика, сразу послышалось рычание и чавканье. Оборотень безумствовал на поляне, залитой кровью. Можно было просто... Если бы оруженосец не поперся за своим подвигом. Нужно было чуть подождать, дать оборотню въесться в пьянящую плоть, и только когда отяжелеет он от съеденного... Или хотя бы, решив набросить петлю, сделать это быстро, а не замереть потрясенно при виде пирующего зверя, как замер оруженосец, будущий рыцарь, защитник церкви, мать его так.

Уже поняв, что все пошло наперекосяк, Ловец метнулся через залитую лунным светом поляну, вскидывая для удара кинжал, уже рванулись, не таясь, треща кустами, остальные охотники, поднимая арбалеты, осознав, что живым оборотня не взять...

А оруженосец стоял столбом, с петлей в опущенной руке, потом его вдруг согнуло...

Маменькин сынок, успел подумать Ловчий, когда оруженосца вырвало. Острый, чужой запах.

Оборотень прыгнул без раздумий. Удар клыков пришелся в предплечье оруженосца. Зверь мотнул головой, и жертва его отлетела в сторону, как кукла.

Щелкнула тетива арбалета.

Оборотень взвыл, падая на бок, пытаясь зубами достать серебро, впившееся в бок. Еще три стрелы впились в брюхо. Это была смерть. Шансов уйти не было. Оборотень перестал биться на заледеневших пожухлых листьях и прыгнул на своих врагов. На одного из них. Больше до смерти он ничего не смог бы сделать, а вот забрать с собой еще одного...

Жертва была выбрана неправильно. Ловчий.

Он уже в полете вцепился левой рукой в глотку громадному зверю и, даже не покачнувшись, всадил кинжал в брюхо оборотню. Снизу вверх. И оборотень, громадная мускулистая туша, способная в броске проломить саманную стену деревенских домов, обвис на руке опустевшим враз мешком.

– Да, – уважительно сказал кто-то из охотников, кажется, Левша. – Если бы я сам не увидел – ни в жизнь бы не поверил.

Ловчий бросил мертвое тело на землю. Отвернулся. То, как оборотень превращается после смерти в человека, вызывало у Ловчего отвращение.

Оруженосец застонал. Странно, подумал Ловчий. Подошел к лежащему на листьях парню. Кожаная куртка была разорвана, рука висела на лоскутах кожи. Кровь текла, не переставая.

Откуда-то из темноты вынырнул монах.

– Причасти его, – сказал Ловчий.

Оруженосец был еще жив, что-то пытался сказать.

Монах опустился возле него на колени. Ловец глубоко вздохнул и поднял голову к небу, посмотрел на луну. Глупо. Столько лет потрачено на такую вот ерунду, вместо того чтобы искать первопричину. Чтобы найти разгадку того самого важного вопроса.

Бросить все, наплевать на Договор, на обещания, на потраченное время – и уйти. К единственному другу, который остался у Ловчего с очень давних времен. Говорят, его сейчас называют Хозяином. Серый всадник звучало лучше. Серый. Не белый и не черный.

Что-то невнятно сказал монах. Не оборачиваясь, взмахнул рукой, попал Ловчему по колену.

– Что там? – спросил Ловчий.

Монах молча указал пальцем на рану оруженосца. Так, подумал Ловчий, у них все-таки появился шанс привезти в замок живого оборотня.

Кровь перестала вытекать из раны, запеклась, а оруженосец дышал мелко, часто, но – дышал. Вот такие дела, подумал Ловчий. Кинжал он все еще держал в руке.

Монах встал с колен, отряхнул одежду и посмотрел в лицо Ловчему.

– Иди, – коротко бросил Ловчий. – Он умер в бою. Сразу.

– В бою, – сказал монах. – Он героически дрался. Ловчий не любил монаха, но знал, что тот слова не нарушит, что понимает – так надо. Иначе – нельзя.

Нельзя. Ловчий шагнул вперед, опускаясь на колено, левой рукой прикрыл глаза оруженосца, а правой, державшей кинжал, провел по горлу. Тело забилось. Ловчий взмахнул оружием, отрубая голову. Встал, вытерши лезвие об одежду убитого.

Никто из охотников не сказал ни слова. Они просто не заметили ничего. Все они почему-то в тот момент были заняты своими делами. Все произошедшее осталось между Ловчим, монахом и оруженосцем.

– Вот ведь сука! – сказал Левша.

– Что? – обернулся Ловчий.

– Баба эта, мамаша девчонки, – пояснил Левша. – Она ж, зараза, вместо масла в горшок глину сунула, и пироги тоже из глины.

– А зачем ей масло переводить и еду, – откликнулся вечный оппонент Левши, Стук, – ей семью кормить.

Ловец сунул кинжал в ножны и снова посмотрел на луну.

Бросить все. Все. И уйти за океан, на Запад. И просто жить.

Вот прямо сейчас седлать коня, пару дней – и можно будет спокойно поговорить с Хозяином. С Серым всадником. С... Ловец улыбнулся, вспомнив все имена, которые они с приятелем сменили со времени знакомства.

Он, наверное, сейчас спит в своем замке, да еще, наверное, не один. Он всегда был ходок по женскому полу! Задумавшись, Ловчий не заметил, как ушла луна и стало темно.

– Туши забираем с собой? – спросил Стук.

– Зверь – уже?..

– Уже, – сказал Стук. – Рыжий гад, видать, либо из Британии, либо с Севера.

– Забрать, – сказал Ловчий. – И пацана... Тоже заберите.

К деревне они вышли только к рассвету.

И к рассвету к церкви Трех деревень вышел Хозяин. Легко, словно тюк тряпья, нес он в опущенной правой руке человеческое тело. Толпа качнулась вперед, каждому хотелось увидеть, кто это убил их земляков, кто убил всех тех людей на корабле. Жители Трех деревень могли собачиться между собой сколько угодно, но никому чужому не было позволено обижать одного из них. В округе это, кстати, хорошо знали.

Небо было чистым, серо-синим по-зимнему. Ветра не было. Молчали люди, только облачка пара взлетали над их головами. Что-то крикнула ворона, пристроившись на кресте церкви.

– Вот он, – просто сказал Хозяин и бросил то, что принес, на промерзшую землю.

Сухощавое тело, темное лицо, немного раскосые глаза.

– Сарацин, – сказал кто-то в толпе.

– Ассасин, – сказал Хозяин.

Толпа дрогнула, но не отступила. Слухи о страшных посланцах Старца с Горы достигли и этих мест, но люди Трех деревень очень не любили, когда убивают их знакомых.

– Он ваш, – сказал Хозяин и, отвернувшись, пошел к замку.

Люди не набросились на убийцу. Они посмотрели на Кузнеца.

– Несите доски, – сказал Кузнец, – А ты, Сморчок, беги в кузню и принеси в горшке жару... И клещи там у меня лежат справа. Ты, Дедюк, давай за дровами. Много не нужно. И палку там зацепи, в сажень и не слишком толстую... А ты, Бедный, ослов своих приведи, обоих...

Хозяин шел к замку медленно, размеренно переставляя ноги. В левой руке он нес какой-то небольшой сверток.

Его догнали шаги.

– Что вам, святой отец? – не останавливаясь, спросил Хозяин.

– Остановите их, – задыхаясь, попросил Хорек. – Возле Божьего дома...

– Дурак вы, батюшка, – Хозяин оглянулся на священника. – Попробуйте сами!

– Это вы... Вы их подтолкнули... И этот...

Хозяин вдруг оказался прямо перед священником, сгреб его за грудки и поднял так, чтобы заглянуть в его глаза.

– Может быть, они хоть сейчас подумают, хоть на мгновение, что Бог защищает их, дает шанс на отмщение? – сказал Хозяин.

– Вы... Вам...

– Да, я отвечу, – Хозяин поставил священника на землю. – Но не перед тобой, Хорек. Не перед тобой.

– Нельзя ведь так... – пробормотал Хорек.

– А как можно? И не забудьте написать в своем доносе, что ассасин, убив команду корабля и закованных рабов, пытался унести только книгу. Вот эту, – Хозяин подпил левой рукой сверток над головой. – Книгу Младшего Дракона. Я ее уже лет пятьсот не видел.

И Хозяин пошел к замку. Хорек замер, глядя ему вслед.

– Да не забудьте, – крикнул Хозяин, не оборачиваясь.

Струйка пара поднялась вверх, и восходящее солнце окрасило ее в розовый цвет.

– Что – не забыть? – спросил Хорек.

– Рождество скоро. Не забудьте.

II

Только проповедью истины подрываются основы заблуждения... Пусть священники дружно возвещают истину на серебряных трубах; стены Иерихона, проклятые Богом, сами падут при их приближении...

Папа Иннокентий Третий

Осенняя погода держалась долго. Снег выпал только после Рождества, к концу последней недели января. Стало как-то чище и приятнее глазу. Все какое-то новое, яркое. И далее кровь выглядела на снегу праздничным узором.

Если бы люди, лежавшие сейчас на дороге, погибли вчера, до того как выпал снег, их кровь просто превратилась бы в грязь, в бурые комки, лежащие вперемешку с камнями и конскими яблоками, подумал Ловчий.

Теперь же кровь смотрелась благородным пурпуром на девственной белизне.

Девять скорченных человеческих тел. Четыре тела – на дороге. Возле телеги. Мертвая лошадь лежала между дышл, и две вороны уже деловито ее обследовали. На телеге, среди мешков, тоже лежал человек. Кровь из рассеченного горла стекла по свесившейся с телеги руке на дорогу и собралась в небольшую алую горку, как воск со свечи.

Четверо других, похоже, пытались убежать.

– Этих, кажись, сразу, – словно услышав мысли Ловчего, пробормотал Стук, – а эти успели чуток побегать.

– Не далеко ушли, – сказал Левша и высморкался. – Селяне тупые.

– Селяне, говоришь? – Ловчий спрыгнул с коня и подошел к лежавшему с краю.

– А то! – Левша тоже спешился. – Едут, по сторонам не смотрют, тут их разбойнички...

– Придурок, – язвительно произнес Стук.

– А в рыло? – спросил Левша и присел возле убитого, лежащего лицом вниз, в алый лёд.

– А вот тут я со Стуком согласен, – сказал Ловчий. – Придурок. Какие разбойнички? Где следы?

Левша огляделся.

Сами они ехали по следам вот этих самых покойников. Сразу перед телегой начиналась ровная, не потревоженная еще снежная гладь. Ни справа, ни слева от дороги, насколько можно было рассмотреть между деревьями и заснеженными кустами, следов видно не было. Черт, сообразил Левша, снег на кустах не потревожен. А это значит, что разбойничками тут и не пахло.

Кроме того, все имущество убитых лежит тут же, при них. Оружие и кошели... Оружие.

– Купцы? – Левша оглянулся на Ловчего. Тот не ответил, зато вмешался Стук.

– Почти десяток с одной телегой? – словно сам у себя спросил он. – Ерунда, если хотите знать.

Остальные охотники держались поодаль, не приближались. Арбалеты смотрели в обе стороны от дороги.

– Смотри внимательнее, – сказал Ловчий.

– Смотрю... – Левша хотел еще что-то добавить, но осекся.

Точно придурок, подумал он. Это со вчерашнего перепоя голова не думает. Позаливал глаза...

Двое убитых возле телеги лежали на спинах, рядом, раскинув руки. Оружие, внушительных размеров мечи, оставалось в ножнах. Двое других, справа от телеги, свои клинки выхватить успели – но и только. Один, видимо, вначале упал на колени, а потом опустился на бок, так и лежал, словно спящий ребенок. Второй упал навзничь, брызги крови широким веером испятнали снег далеко вокруг – удар, понятно, пришелся в жилу.

Было оружие у возничего или нет – видно не было, а вот у тех, что пытались бежать, оружие имелось. Два разряженных арбалета валялись в снегу, одна рогатина, сломанная почти сразу за наконечником, и кинжал в ножнах у того, который успел отбежать дальше остальных.

– Это что ж получается, – ни к кому особо не обращаясь, спросил Левша. – Это получается, что...

– Так и получается, – сказал Ловчий.

Выходило, что эти, с телегой, которых нелегкая понесла в дорогу чуть ли не затемно. – чтобы добраться сюда в такое время, нужно было из Сосен выехать чуть ли не в полночь – наскочили на кого-то... или на что-то, чего они вначале не заметили. Или не испугались.

– Эй, Ворюга, – окликнул Ловчий своего лучшего следопыта, – вернись с кем-нибудь назад шагов на пятьсот, посмотри внимательно – никто с дороги в лес не уходил? Далеко не заходи, и пусть тебя с арбалетом Гвоздь прикроет.

Следы. Теперь Ловчий рассмотрел их как следует. Среди неровных пунктиров следов погибших был еще один – мужчины, не очень крупного, но ловкого и подвижного.

Выглядело все так, что он стоял на дороге и ждал, пока к нему приблизятся. И к нему приблизились. Без опаски, хотя Ловчий, например, вперед послал бы одного человека, чтобы выяснить, а с каких таких радостей стоит кто-то на дороге. Но эти продолжали двигаться, будто не видели стоящего... Или хорошо его знали.

Потом все и пошло.

Убил коня. Потом тех двоих, что были ближе, потом возницу; потом двое, наконец, сообразили и попытались защищаться. Попытались. А потом произошло нечто такое, что заставило оставшихся в живых бежать. Что?

Чего могли так испугаться здоровые, хорошо вооруженные мужики? Даже слишком хорошо вооруженные.

Потом тот, кто их всех убил, пошел назад по дороге. И должен был попасться навстречу Охотникам Ловчего: дорога не имела развилок почти до самых Сосен. Но не попался. А это значит...

Вороны, отлетевшие было на соседнее дерево, о чем-то быстро переговорили между собой и, обрушив снег с исток, вернулись к мертвой лошади.

Ветер разорвал облака, и солнце осветило дорогу. На груди того, что лежал возле телеги, так и не успев обнажить оружие, что-то блеснуло. Солнце нащупало своим лучом кусочек полированного металла. Ловчий подошел. Оглянулся на Левшу и Стука. Те как раз обыскивали трупы. Остальные не возражали: знали, что у Ловчего все делится поровну.

Ловчий наклонился к убитому и быстрым движением сорвал у того с шеи серебряный крест, блестящий, словно только что сделанный. Спрятал крест за пазуху.

Вернулись Гвоздь и Ворюга. Один след сворачивал неподалеку в лес, а потом исчезал между деревьями.

– Собирайте здесь что хотите, только быстро, – приказал Ловчий. – Нам нужно к вечеру быть у Черного креста. Гвоздь, Ворюга и Левша – смотрят вокруг, чтобы...

Фразу Ловчий не закончил – и так все понятно. Это как раз понятно. А вот то, что здесь произошло...

Ловчий снял перчатку, сунул руку за пазуху и нащупал подобранный крест. Холодный, словно изо льда. Не нужно, чтобы его видели остальные. Пока, во всяком случае.

Мешки, к разочарованию охотников, были набиты сеном. Так что в добычу досталось только оружие и то, что нашли в кошельках. Одежду Ловчий брать запретил.

Тела сложили на телегу и оставили на дороге – не тащить же на себе. При этом Левша выразил общее мнение – хорошо, что монах на этот раз за ними не поперся. Заставил бы хоронить.

– Поехали, – приказал Ловчий. – Двое – вперед, дозором.

К Черному кресту они выехали, когда солнце только-только скрылось за деревьями.

Место было странное. Монастырь – не монастырь. И не скит: слишком людно тут было для скита. И хоть монахи были, но немного, по одежде не разберешь, из какого ордена или орденов, и монахи эти не молились, а суетились по хозяйству. Пять домов, обнесенных частоколом с башнями по углам. Почти замок.

Над всем этим возвышался громадный каменный крест, давший название всему этому странному месту. Как давно крест здесь стоит – не знал никто. И, если честно, мало кто здесь бывал. Забредшего в непогоду путника, просившегося на ночь, обычно посылали дальше, намного дальше, не открывая ни ворот, ни калитки. А вот охотничьи отряды иногда оставались здесь на отдых, или далее на зимовку. Тут же можно было оставить на излечение больных и раненых.

Ловчего ждали.

Один из монахов – Ловчий так и не удосужился узнать имена тутошней братии – с факелом в руке повел его к главному дому, сложенному из бревен. Остальные приняли у приехавших коней и проводили к длинному, шагов в тридцать, приземистому сараю – месту ночлега.

– Это чего ж в сарай? – спросил недовольным тоном Левша, но, когда вошел в сарай, всё понял.

В сарае было полно народу. Почти сотня. Они одновременно разговаривали, пили, ругались, азартно выкрикивали, бросая на стол кости, точили клинки, а увидев вновь прибывших, загалдели еще больше. Типа – куда еще прут, и так мест нет, набили, как... это ты, Ворюга? – ворюг тут еще не хватало – пасть закрой, это ж Ворюга... и Левша с ним... Это же Ловчего хлопцы... Охотников Ловчего знали. Кто лично, кто понаслышке. И все понимали, что цену те себе знают, бойцы крутые; и если место им не предоставить, то они его отберут.

– Откуда ж вас столько набралось? – спросил Стук. – Это что – десяток охотничьих отрядов?

– Дюжина, – поправил кто-то.

– А на хрена? – спросил Левша.

– А про то командиры знают.

Но командиры не знали.

В комнате, где их собрали, было не так тесно и шумно, как в сарае, но и ясности было не больше. Ловчий вошел, поздоровался со всеми сразу и сел в угол, не снимая плаща. Только перчатки сунул за пояс.

Командиры отрядов оглянулись на него, но сразу же перестали обращать внимание – если Ловчий захочет что-то сказать, то сам и скажет, без расспросов. А набиваться ему в собутыльники, собеседники или противники – одинаково бессмысленно и опасно.

Ловчий закрыл глаза. Со стороны могло показаться, что он задремал.

Все бросить и уйти за океан, на Запад. Все это продолжается слишком долго. Их собрал Егерь, теперь он им станет рассказывать о том, что Ловчий и так прекрасно знал. Знал еще пять лет назад. Если то, что он сегодня увидел на дороге, его и удивило, то не слишком сильно. И не тем, чем удивило и еще удивит остальных Охотников.

Ловчий почувствовал запах. Этого запаха не могло, не должно быть на дороге в этой глуши. Этот запах слишком дорого стоит. Слишком дорого. И тем не менее он был. Далее морозный ветер не смог его унести от окровавленного снега.

Вот это странно. Но никто, кроме Ловчего и Хозяина, в этих местах не смог бы распознать запаха. Не должен был иметь такой возможности.

Скрипнула дверь, и разговоры в комнате стихли. Вошел Егерь, не открывая глаз, подумал Ловчий. Этот невзрачный человек с иссушенным лицом и горящими глазами умел поддерживать дисциплину даже среди буйных командиров охотничьих отрядов.

– Я вижу, приехал Ловчий... – голос Егеря прозвучал мягко, но с упреком.

– Я тоже вижу, – сказал Ловчий, открывая глаза, – здравствуйте.

Кто-то из командиров хмыкнул. Особенно веселят те выходки, которые сам себе позволить не сможешь, А Ловчий вел себя в присутствии Егеря независимо, не позволяя при этом подрывать авторитет старика. Скорее, демонстрировал свою самостоятельность.

– Еще не прибыл Синий отряд, – сказал Егерь, усаживаясь на свое обычное место, в торце стола. – Но я думаю, что вы еще успеете познакомиться с его командиром. Отряд новый, всего полгода как работает, но двух упырей и оборотня уже настиг и, с помощью Божией, прикончил.

– Просто Роланд с Ланселотом, – хмыкнул с другой стороны комнаты, кажется, Черный.

– Нет, ну чего ты, – вроде как не согласился Барон, единственный из командиров, имевший благородную кровь. – Два упыря и оборотень... И это всего за семь полнолуний...

Рука Егеря легко хлопнула по столешнице. Все замолчали.

– Я собрал вас для того... – сказал Егерь и замолчал на середине фразы.

Командиры ждали.

– Я собрал все свои отряды, – сказал Егерь и снова замолчал.

Он чего-то ждет, подумал Ловчий, глядя на огонек восковой свечи.

На освещении в Черном кресте не экономили – свечи, далее в сарае для Охотников, были только восковые.

Егерь собрал все свои отряды... Так, подумал Ловчий, а это уже интересно. И совсем не смешно. Абсолютно. И кто первым из командиров заметит эту хитрость в словах Егеря? Барон или Трубадур. Эти соображают быстрее остальных.

Так и есть – Трубадур. У красавчика брови поползли вверх, а щеки побледнели.

– Вы сказали – все отряды? – тихо спросил Трубадур. – Все свои отряды?

– Все, – подтвердил Егерь, теребя свой массивный крест.

– Но нас здесь только тринадцать, – сказал Барон. – Пусть опаздывает Синий отряд, но всего-то отрядов двадцать пять. Двадцать пять!

Барон повысил голос. Двадцать пять больше четырнадцати на одиннадцать. Как это – все отряды, когда только...

– Все отряды, – повторил Егерь. – Все отряды, которые остались. Которые выжили в этом году.

Вначале в комнате воцарилась тишина. Командиры пытались осознать то, что только что сказал старик. Отряды иногда гибли. Случалось, что кто-то из их жертв оказывался умнее, хитрее или сильнее, чем ожидалось. Два или три раза отряды вмешивались в разборки между людьми и выбирали не ту сторону. Один отряд лет десять назад зачем-то отправился в Святую землю и больше не подавал о себе известий.

Но одиннадцать отрядов сильных, опытных, бесстрашных бойцов, повидавших на своем веку многое...

– У нас что, снова появились драконы? – спросил Трубадур. – Или демоны?

Остальные командиры ждали разъяснений молча. Даже, кажется, затаив дыхание – огоньки свеч стояли неподвижно.

– Ни драконов, ни демонов, – Егерь снял с пояса кожаный мешочек.

Длинные сухие пальцы медленно распустили шнурок, и на стол упали кресты. Серебряные знаки командиров отрядов. Охотничьих отрядов.

– Олений отряд, – сказал Егерь, отодвигая в сторону один крест, – в июне шел по следу упыря.

– Их... один кровосос? – не поверил Кабан.

– Их всех – одна добрая селянка угостила вином на ночлеге. И никто не проснулся. А селянка далее под пытками не созналась, зачем. Уже потом сказали соседи, что тот упырь – вроде ее дочь. Упырица.

Егерь взял в руки второй крест:

– Северный отряд. Пять оборотней одновременно.

– Дьявольщина! – сказал Кабан, и его никто не одернул.

Оборотни не ходят стаями. Оборотни – одиночки. А пятеро оборотней одновременно – действительно дьявольщина. Не дай Бог вот так нарваться на пять бестий, выслеживая одну. Шансов у Северного отряда не было никаких.

Третий крест. Отряд Девы вышел на ведьму. Но она словно ждала их. Потом жители деревни рассказали, что ведьма плеснула навстречу охотникам какое-то снадобье, и те вначале замерли, а потом вдруг набросились друг на друга с остервенением и оружием в руках. Последнего уцелевшего на всякий случай добили крестьяне.

Егерь потянулся за следующим крестом, но Ловчий взмахнул рукой.

– Синий отряд, – сказал Ловчий, когда крест с обрывком цепочки упал на середину стола. – Полдня пути отсюда по Восточной дороге. Этим утром. Всех вырезал один человек.

– Кто? – спросил Егерь быстро.

– Мы натолкнулись только на тела. По следам похоже, работал один. И не оборотень. Нет ни укусов, ни царапин от когтей. Чистые раны от благородной стали. Троих – внезапно. Шестеро пытались защищаться. Сломанная рогатина... Сломанная, а не перерубленная. Два разряженных арбалета, не более чем с пяти шагов. Двое пытались бежать.

Ловчий просто сказал, не вдаваясь в подробности, не поясняя. Люди в комнате опытные и тертые. Застать охотника внезапно... троих охотников, засветло. Два выстрела из арбалета в одного человека – и мимо? В упор? Сломанная рогатина... окованное железом древко в мужскую руку толщиной. И, наконец, бегущие от опасности охотники...

Пусть они только полгода занимались этим ремеслом, но каждый из сидящих в комнате прекрасно знал: первое, что запоминают охотники: бежать бессмысленно. Еще никому не удавалось убежать от оборотня или упыря. Убить – да, убить можно, а убежать...

– Вот такие дела... – сказал Ловчий.

Слова эти взлетели к закопченному потолку, скользнули в приоткрытую дверь и вылетели под морозное звездное небо. Потом ударились о него между Медведицами и упали где-то к югу, в районе Рима. А, может, они упали на пол прямо там, в душной комнате, пропитанной растерянностью и страхом, а в Риме прозвучали уже другие, просто очень на них похожие слова. Скорее всего, так оно и было, потому что вряд ли слова, сказанные Ловчим, смогли бы не заплутать в лабиринте римских катакомб. И точно не смогли бы среди тысяч закоулков отыскать именно тот, в котором одна серая тень сказала другой серой тени:

– Вот такие дела сейчас творятся в известном вам месте.

– И вы полагаете, что эти события повлекут за собой нужные последствия? – спросила вторая тень, – Я не верю в случайности. И мне странно, что корабль и книга были обнаружены... и кем?.. Что делал корабль, который мы ожидали, на побережье графства?

– Шторм...

– Да, конечно. Шторм, который, если верить отчету этого недоумка, закончился сразу после того, как тот самый корабль сел на скалы.

– Но, Кардинал...

– Если бы вы знали, сколько лет я кардинал, вы бы сошли с ума... Или я вас был бы вынужден отравить. Или приказать заколоть... – Тень вздрогнула.

Это она так беззвучно смеялась.

– Как хорошо, что я не знаю, как давно вы стали Кардиналом, – сказал собеседник Кардинала, намного выше его и шире в плечах.

– Еще не все потеряно, Пес. Не все потеряно. Когда-нибудь вы узнаете слишком много, и это...

– Позволит вам сделать то, что вы так давно хотите сделать, – подхватил тот, который иногда откликался на прозвище Пес.

Он только пытался пошутить, но Кардинал часто терял чувство юмора.

Дернулся язычок пламени на светильнике, раздался звук пощечины.

– Смирение, сын мой, смирение! – сказал Кардинал, и Пес молча склонил голову. – То, что я хочу сделать, никак не соизмеримо ни с твоей жизнью, ни с твоей смертью. Мы ведь знаем, что ты можешь подохнуть в любой миг, по моему приказу. Знаем?

– Вы хотите приказать?

– Я хочу, чтобы ты это помнил. И чтобы ты не забывал – жизнь ради Господа, смерть ради Господа.

– Я – грязь на деснице его, – сказал Пес.

И в голосе его была сила. И ярость. И гордыня. Тень Кардинала вздрогнула на стене. Беззвучно.

– Встань, – сказал Кардинал. Пес встал с колен.

– Теперь Он может догадаться? – спросил Пес.

– Он? Может. И, значит, мы должны начинать. Тем более что мы и так были готовы. Если бы не эта нелепость с последней партией агнцев...

– Но ведь с орденом Черного креста и так уже все было решено, – напомнил Пес.

– Каким орденом? – быстро спросил Кардинал. – О чем ты? А... Ты об этих отрядах охотников на исчадий Ада... Нет такого ордена. Нет. И никогда не было. Были благословленные на подвиг люди, желающие искупить свои грехи и послужить во славу Его... Ведь черный – это не цвет. Черный – это отсутствие цвета, пустота. Орден пустого креста? Орден пустоты?

Пес молчал. Такие моменты лучше было пережидать молча.

– А вот то, что мы готовы, – хорошо. Хотя... Знаешь, что мне не нравится больше всего? – спросил Кардинал.

– Естественно. Не знаю.

– То, что мы, несмотря на готовность, должны действовать. Не можем, не хотим, а должны. Неприятное слово. Пакостное слово. Я должен только Господу нашему. И Церкви его... И я должен сделать то, что не смогли сделать эти облаченные в металл свиньи, которые именуют себя крестоносцами... Они ведь не люди, они то самое стадо свиней, в которое Спаситель отправил бесов из одержимого и которое бросилось в воду. Только эти бросились за море, полагая, что, прикрываясь Крестом, смогут удовлетворить свои алчность и гордыню... – Кардинал взмахнул рукой, и светильник погас.

Голос теперь звучал во тьме.

– Мне не нужна власть. Я не хочу быть пастырем у этого стада... Я хочу очистить землю от скверны. Сколько гноя скопилось, сколько грязи... Сколько сил было потрачено, чтобы сделать рыцарей воинами Господа! Сколько надежд возлагалось на них... И что? Что? Не Господу нашему служить, а прекрасной даме? Не Деве, а потаскухе? Не крест сжимать в руке перед битвой, а тряпку, врученную этой шлюхой? Убивать подобных себе на этих сатанинских игрищах, именуемых турнирами, а не сражаться с врагами Господа! Да если бы рыцари помнили о своем долге, разве появились бы эти Охотничьи отряды!

– Зажечь свет? – спросил Пес.

– Ты прав, – со смешком ответил Кардинал. – Полностью прав. Нужно зажечь свет. Люди слишком давно не видели истины. Забыли о страхе. Что им огонь Ада, если очистительное пламя Содома и Гоморры для них всего лишь вымысел... Они слишком давно не видели ни Врага, ни гнева Господня. Но близится день! Пес высек огонь, зажег светильник.

– Да будет свет! – воскликнул Кардинал.

Пес отвернулся. Впрочем, кто он такой, чтобы осуждать Кардинала за эти слова?

– Теперь мы будем ждать результатов встречи посланца Папы с... – Кардинал сделал паузу.

– А как его зовут на самом деле? – спросил Пес. – Хозяин, Серый всадник, Пилигрим...

– И еще с десяток прозвищ, которые он сменил за долгие годы союза с Церковью, – закончил Кардинал. – И ни одно из них не настоящее. Как неизвестно и настоящее имя его давнего, очень давнего друга, которого нынче зовут Ловчим и который командует самым результативным Охотничьим отрядом. Они скрывают свои имена. Они скрывают свои намерения. Но они будут делать то, что придумал я. И что начнешь осуществлять ты.

– Я и вашего-то имени не знаю, – сказал Пес.

– Правильно. А твоего имени не знал тот, кто привез последнее письмо из Трех деревень и которого ты убил. А Старец с Горы не знал, от кого к нему прибыл посол, кто смог заплатить такую цену за странные книги и за полторы тысячи изувеченных рабов. И кто попросил убить собственного посла. Мы не можем оставлять след. Иначе по этому следу Пилигрим, Серый всадник, Хозяин сможет добраться до меня... Только пока я не известен никому, до тех пор я неуязвим для него. Только до тех пор. Можешь идти, – Кардинал не сделал паузы, переходя от разговора к приказу.

Пес кивнул, потоптался, словно в нерешительности, и шагнул за поворот лабиринта.

– Ты хотел что-то спросить? – окликнул его Кардинал.

– Кто он? – Пес не стал возвращаться, он просто стоял и ждал ответа.

– Ты ведь читал Книгу Младшего Дракона? – спросил Кардинал.

Пес молчал, ожидая продолжения.

– Ты читал... – сказал Кардинал. – Помнишь место, о Том, Кто Вернулся, и о Бесе, который шел рядом с ним?

– Это ересь, – сказал Пес. – Это вымысел одержимого дьяволом.

– Наверное, – согласился Кардинал, – но там есть несколько очень интересных моментов. И несколько очень поучительных комментариев.

– Так он – слуга дьявола?

– В той же мере, что и слуга Господа нашего. Мне иногда кажется, что он делает все, чтобы...

– Чтобы... – подхватило эхо.

– Мне кажется, что он хочет вступить в схватку с Дьяволом. Лицом к лицу, – Кардинал засмеялся, как всегда, бесшумно. – Или с Господом. Все зависит от того, с кем он встретится раньше. Или кто наймет его за большую цену. Может быть, он именно сейчас разговаривает с чертом. Или архангелом. И торгуется. А, может, даже отправился в гости к одному или другому.

Кардинал знал многое. Но последние его слова были шуткой. И Кардинал бы очень удивился, если бы узнал, что Хозяин действительно отправился в гости. Не к дьяволу, но и не к Богу. Просто к богу, к божеству.

А если еще точнее, бог сам пришел за Хозяином. И увел его с собой. Хозяин не хотел идти, но бог, атлетическое тело которого было покрыто сложным разноцветным узором и перьями, сказал:

– У тебя здесь холодно. И воняет.

Протянул руку, потом отдернул и просто указал перед собой, в серебристую паутину, повисшую в воздухе, между стеной зала и ковром, свисающим с потолка.

Хозяин усмехнулся и шагнул в паутину.

Давно он не путешествовал таким образом. Не то чтобы не хотел – не приглашали. А сам... Что позволено Юпитеру...

В лицо ударил ледяной ветер. Как, впрочем, и всегда при проходе. Два шага. Шаг входа и шаг выхода. Два легких прикосновения паутины – и один ледяной удар в лицо. А потом...

Потом был океан. Хозяин успел увидеть темно-зеленые волны и даже успел взмахнуть руками, словно это могло спасти от падения в воду.

И – удар. Не всплеск воды, а удар о стекло – холодное и скользкое. Гребень застывшей волны ударил в лицо, раздирая кожу. Хозяин покатился вниз, с гребня, к подножию вала. Остановился в ложбине между волнами. Сел, смахнув кровь с глаз.

– Больно? – бронзовое лицо, покрытое полосами и зигзагами, выражало сочувствие.

Насколько могло, естественно.

– Дурак ты, Громовержец, и шутки твои – дурацкие, – Хозяин подождал, пока прекратит капать кровь.

Раны затянулись – пятна на одежде остались.

– Вот, всю одежду испортил, – сказал Хозяин и поднялся на ноги, опершись на волну. – Силу девать некуда?

Насколько мог видеть Хозяин, океан замер. Волны застыли, словно застигнутые внезапным морозом. Но само стекло, в которое превратилась поверхность океана, холодным не было. Во всяком случае – не ледяной холод. Ленивый холод стекла.

Волны были неподвижны. Брызги, застигнутые в полете, превратились в стеклянные бусинки, лежащие в темно-зеленых складках.

– Извини, – без всякого раскаяния в голосе сказал Громовержец. – Забыл тебя предупредить. Очень торопился. Знаешь, выполнение условий Договора отнимает много сил и времени. Нам ведь нужно, как ты понимаешь, следить за океаном, отслеживать, чтобы никто из людей... кроме тех, кто имеет Разрешение, не смог проникнуть в Западный мир. Мир дикарей и богов, имевших глупость согласиться на условия Договора.

Громовержец махнул рукой, и волны вокруг него взорвались стеклянной пылью, больно хлестнув Хозяина по лицу. Из рассеченной брови потекла кровь.

– Больно? – спросил Громовержец и сам себе ответил: – Больно.

Идеальный ровный круг среди хаоса мертвых волн. Хозяин провел рукой по лицу и стряхнул кровь на искрящуюся пыль под ногами. Здесь, над океаном, солнце еще не село.

– Красиво, – сказал Хозяин. – Ты мне только это хотел показать? Спасибо.

– Не за что, – развел руками Громовержец. – Я хотел поговорить с тобой без свидетелей. И без той вони, которой ты себя окружил. Ты когда мылся последний раз? У проклятых язычников был такой глупый обычай – смывать с себя грязь. Так, чтобы не воняло. А вы, просвещенные христиане...

– Это не ко мне, – сказал Хозяин. – Я не крещен.

– Что? – изумился Громовержец. – Не крещен? Защитник и опекун этих самых христиан...

– Я не защитник, – спокойно возразил Хозяин. – И Ловчий...

– Его теперь зовут Ловчий! – восхитился Громовержец.

– И ты это прекрасно знаешь. И так же прекрасно ты знаешь, что актер из тебя – никудышний. И что твое гримасничанье означает только одно – ты хочешь мне что-то сообщить. Нечто неприятное.

Гулкие удары пронеслись по кругу, свернулись в тугую спираль и взлетели к небу. Хозяин не сразу понял, что Громовержец аплодирует.

– Отлично сказано. Гениально, – Громовержец перестал хлопать в ладони. – Ты, как всегда, все верно увидел и понял. В этом с тобой может соревноваться только Ловчий. Вы – парочка блюстителей Договора, умные, честные, неподкупные...

– Что-то случилось? – спросил тихо Хозяин.

– Случилось? Случилось... – Громовержец сел, поджав под себя ноги. – Посмотри на меня... Посмотри. Ты помнишь, каким я был раньше? Я был богом. Богом. Одним из богов... Мне не приходилось каждый день и каждое мгновение думать о Силе, не приходилось выпрашивать и выменивать ее крупицы...

– Это делали за тебя твои ипостаси. Аватары. Конечно, легче собирать...

– Да не в этом дело, – устало махнул рукой Громовержец. – Вовсе не в этом дело. Каждый день я прихожу к людям. Каждый день я должен следить, чтобы мне приносились жертвы и чтобы никто вдруг не додумался до Кровавой жертвы. А эти людишки поклоняются мне как богу плодородия, одновременно приносят жертвы своим предкам и деревянным истуканам. И камням... А я – не истукан. И не их предок. И у меня поперек горла становится это их жертвоприношение. Мне и Псу-защитнику. Я не пес! Я – бог. И я...

Громовержец вскочил на ноги.

– Эти земли – они не подходят для богов. Это земли, в которых далее боги могут умереть. Это земли сумасшедших богов. Не Безумных, пораженных Кровавой жертвой, а сумасшедших. Это тюрьма. Тюрьма. И мы в ней заперты уже почти тысячу лет. Тысячу бесконечных лет мы носимся от стойбища к деревне, от деревни к городу и обратно. Успеть заработать немного Силы. Там чуть-чуть, там чуть-чуть. Но зачем она нам? Волны превращать в стекло? Возводить гигантские статуи на островах? Расчерчивать горные долины? – Громовержец засмеялся, и в смехе его Хозяину вдруг почудилось безумие.

Громовержец присел на корточки, провел руками по щекам, смазывая узоры, превращая лицо в маску, покрытую потеками красок.

– Поначалу все казалось не таким страшным... И вы с... да, с Ловчим, умеете уговаривать. Дескать, там – делайте, что хотите. А за эту линию – нельзя. Только с разрешения Смотрящих за Договором. Действительно – что там этот кусок земли, если богам отдается два материка. И еще Южный материк, и тот, что покрыт льдами. И острова... Люди не смеют заплывать к ним, а боги не смеют...

– Боги не смеют! – закричал Громовержец. – Боги! Не смеют? Да, конечно. Мы поклялись Камнем, Рекой и Бездной, и эта клятва сильнее каждого из нас. Поклялись и люди... Люди – поклялись. Только... Только боги свою клятву нарушить не могут, а люди... Для них любая клятва – только слово. Сегодня дал, завтра – забыл. Взял назад.

– Они его держат, – сказал Хозяин.

Он помнил тот день. Помнил, будто все произошло только вчера.

Боги, принесшие клятву им двоим. И люди... Один человек, от имени всех. Боги не могли нарушить договор, а за людьми должны были следить Смотрящие. Люди, христиане, могли обращаться к богам только через Смотрящих, а те могли действовать среди людей только с разрешения Церкви.

– Ради чего? – спросил Громовержец. – Ради того, чтобы найти этого... Этого...

Громовержец снова махнул рукой.

– Мы тихо сходим с ума, – сказал Громовержец, – один за другим. Это не безумие, Кровавая жертва. Это просто медленное угасание разума. Ум засыпает, и никто не знает, каких чудовищ он породит во сне... Мы не можем нанести вред людям Восточного полушария. Мы. Мы, боги. Но Договором не предусмотрено нанесение вреда руками самих людей. Или животных. Или еще чего... Это не я придумал, и не Дева. И далее не Охотница с Воином. Это придумал Певец. Наш милый Певец, мягкий, словно воск под солнцем. Добрый и улыбчивый, любящий выпить и не дурак по бабам. Ему не повезло. Он не нашел себе место по способностям. Обитатели этих земель не склонны отдавать своих баб богам. Разве что на нескольких островах... И наш Певец подрабатывает на свадьбах и похоронах. Он еще может заставить людей смеяться и плакать. Но не более того. И вот он однажды пришел ко мне... Такой радостный. Я придумал, говорит. Придумал. Нужно просто очистить земли от людей. Не огнем, не потопом... Не нужно... А просто болезнь. Неизлечимая болезнь, которая будет переходить от одного человека к другому. А понесут эту болезнь полчища маленьких убийц... Крысы. Они могут плодиться. И их трудно убить. И только он, Певец, сможет остановить крыс. Он уже придумал, как ими управлять. Музыка. Простенькая мелодия, которую можно будет сыграть на любом, самом вульгарном инструменте. И когда девять десятых людей вымрут от болезней, тогда оставшиеся в живых станут приносить жертвы не придуманному нами Спасителю, а тому, кто их действительно спасет.

– Ты отговорил его? – спросил Хозяин.

Такая мысль приходила ему в голову. Одно могло остановить Певца – он сможет вернуться только с разрешения Смотрящих. А такого разрешения они не дадут. Тем более, после эпидемии.

Громовержец на вопрос не ответил. Он смотрел в одну точку, не мигая, словно неподвижность волн передалась и ему. Хозяин оглянулся, проследил за взглядом.

Прямая тропинка, прорезающая волны.

– Только один Мастер чувствует себя прекрасно... Ему всегда нравилось возиться с людьми. Он их учит строить, писать, ковать и вырезать....

Громовержец оборвал фразу и посмотрел в глаза Хозяину.

– Мы хотим вернуться, – сказал Громовержец. Прошептал.

– Мы отдадим все что угодно. Все, что вы с Ловчим попросите. Становитесь верховными богами... Спасителем и Переспасителем... Мы будем отдавать вам всю Силу... Почти всю... Ведь сейчас все создано так, что очень просто, ничего не меняя, получить прежнюю власть. Нет богов, есть только один Бог. Займите его место. И отдайте нам места святых и ангелов... Люди будут молиться... Будут... Да они даже счастливы будут, эти люди. Они не будут молиться впустую, пытаясь достучаться до небес, которых нет. Они будут получать по делам своим. По своим молитвам, не дожидаясь страшного суда и загробной жизни. Мы даже сможем давать им бессмертие. И сможем создать Царство Божие на земле... Ты же знаешь... Это просто. А вы будете следить, чтобы мы не нарушили этого, Нового Договора. Ты же знаешь, что люди переполнены Силой, которую впитывают в себя из земли и воздуха, от звезд и Солнца... И ты знаешь, что если они не будут отдавать эту Силу, то просто погибнут, перестанут быть людьми, превратятся в чудовищ... Ты же это знаешь!

– Я – знаю, – кивнул Хозяин. – А откуда это знаешь ты? Ты ведь не бываешь в том мире. Тебе и остальным это запрещено Договором... Откуда?

– Значит – нет? – спросил Громовержец.

– Значит – нет, – сказал Хозяин.

– Значит – чистенький? – спросил Громовержец. – Значит – оставишь нас здесь только ради того, чтобы искать несуществующего? Искать того, кого мы сами придумали?

– Думай как хочешь, – сказал Хозяин. Громовержец сжал виски руками. Выпрямился.

– А люди это оценят? – спросил он. – Они хотят, чтобы было по-твоему? Ты у них спрашивал? А если людям нужен не бог и святые, которые... от имени которых им обещают счастье, а бог и святые, которые могут дать это счастье. Сейчас. Сегодня. Немедленно. Каждому – по деяниям его.

Хозяин молчал.

– А ты не думаешь, что и люди ломают голову над тем, как отменить Договор? Что они уже начали...

– Ты мне что-то хочешь сказать? – спросил Хозяин. – Ты что-то знаешь?

Громовержец двинулся по кругу, обходя Хозяина и глядя себе под ноги. На пыли, оставшейся от рассыпавшихся волн, оставались его следы. Следы босых ног.

– Я сказал то, что сказал. А что услышал ты... У людей есть то, что они могут предложить богам. У богов есть то, что нужно людям. И что они уже начали получать...

– Ты имеешь в виду серебро?

– Ерунда. Серебро из Западного мира, которое ваши бородачи на кораблях перевозят в Восточный мир... Это только символ. Дырочка в занавесе, который вы повесили между этими мирами. Красный крест на белом поле – забавный символ. Красное противостоит белому. Белое – Бог. Ваш Бог. Что же тогда красное? Из чего тогда состоит крест? Эти парни в плащах прекрасно понимают, что находятся в исключительном положении. И с ними можно договариваться.

– Богам запрещено разговаривать с посланцами, – сказал Хозяин.

– Но посланцам не запрещено оставлять послания на берегу, на том месте, где они забирают серебро...

Под ноги Хозяина упал свиток пергамента.

– Прочитаешь на досуге, – сказал Громовержец. – В этом письме они уже благодарят.

– За что?

– Корабль амброзии. Сомы. Пищи богов. Целый корабль. Много?

Хозяин сжал кулаки.

– Целый корабль бессмертия – неплохо? И кто-то сможет противостоять вам, нашим великим Смотрящим. И сможет купить любого. Ты же знаешь, как ценилась даже капля амброзии, – Громовержец продолжал идти по кругу.

Его следы сливались в сплошную полосу, кольцо, в центре которого стоял Хозяин.

– У тебя осталось не так много времени, – сказал Громовержец. – Тебе придется выбирать. Так или иначе, все изменится. Всё. Люди не любят ждать. Мы, старые боги, знаем это лучше, чем кто бы то ни было. Дашь на дашь. За все нужно платить. Либо ты пустишь нас... либо они найдут способ разорвать Договор только для себя. Со своей стороны. Полагаешь, у них это не получится?

Хозяин отвел взгляд.

– Считалось, что никто, а тем более человек, не сможет победить Верховного бога – помнишь Ясноглазого? – и все-таки нашелся человечек по прозвище Ловец, который умудрился отправить Верховного в Бездну. Тебе ли этого не знать.

– Ты мне все сказал, что хотел? – спросил Хозяин.

– А я тебе ничего и не собирался говорить, – рассмеялся вдруг Громовержец. – Я позвал тебя, чтобы спросить – все с тем кораблем получилось нормально?

– Да, спасибо. Точно в назначенное время. И очень аккуратно. Спасибо.

– Ну что ты... Я ведь когда-то в тех местах был морским богом. Еще помню все течения и ветры. Берется корабль, обрывается у него руль к свиньям собачьим, затем ветер и течение. И корабль мчит себе в волнах на раздутых парусах. Может еще что нужно? Флот утопить или остров? Мне, знаешь, как остальные завидовали? Предлагали меняться... Много чего предлагали... За мгновение на старых землях.

– Пока ничего не нужно, – холодно ответил Хозяин. – И если я тебе тоже уже не нужен...

– Как это не нужен? Ты один из символов равновесия и нового порядка. Ты нам нужен всегда... И сегодня в частности. Есть один пункт в Договоре...

Хозяин чуть приподнял бровь. Боги пытаются трактовать Договор. Искать прореху. Первый пункт Договора гласит, что любое возможное разночтение трактуется в пользу людей и окончательное решение по нему принимается Смотрящими.

– По поводу того, что боги должны останавливать корабли, идущие по Океану на Запад, – лицо Громовержца не выражало ничего, но Хозяин понимал, каких усилий это богу стоит. – Мы их должны останавливать?

– Да, – подтвердил Хозяин.

– Жаль, – покачал головой бог. – А мы их раньше убивали. Только сегодня сообразил – останавливать.

Громовержец обвел руками вокруг себя.

– Много Силы требует, долго не удержать... Два корабля дошли почти до самого восточного побережья. На одном полсотни смертных и на другом три с половиной десятка. Сейчас бедняги мечутся между мачтами, а некоторые так даже молятся своему Богу. Спаси, говорят, Спаситель. А у нас тут заковыка образовалась. Ну остановил их я. Дальше? Рано или поздно Сила у меня закончится, сколько там у меня ее сейчас... И корабли поплывут дальше с обгадившимися от испуга людьми» И доберутся до побережья при таком ветре через пару дней. Что делать, Смотрящий?

Хозяин молчал.

– Ты должен принять решение при разночтениях. Что будет на пользу людям? – Громовержец указал рукой на прорубленную в волнах тропу. – Вон там кораблики, может, посмотришь?

Тропа из нефрита. Почти сотня жизней. Ухмылка на лице бога. И краска, размазанная по коже, уже не была остатками рисунка. Лицо смерти.

– Их нужно убить... – сказал Хозяин.

– Не слышу! – поднес ладонь к уху Громовержец. Глуховатая смерть.

– Их! Нужно! Убить! – выкрикнул Хозяин.

– И кто это должен сделать? – смерть улыбнулась. -Ты.

– Я?

– Пожалуйста, – попросил Хозяин. Громовержец подошел вплотную к Хозяину, заглянул ему в глаза.

– Что так? Ведь раньше вы вместе с Ловчим легко выжигали целые города. Даже в Книге это запечатлено. Карающей десницей Господа вы были, милые мои. А сейчас нужно только оправить на дно две скорлупки... Что так?

Слабо?

Хозяин молча пошел по тропе.

Громовержец шел следом.

– Останься здесь, – не оборачиваясь, отмахнулся Хозяин.

– А ты – останься, – сказал Егерь, когда все командиры двинулись к выходу из дома.

Ловчий вопросительно указал на себя пальцем.

– Не прикидывайся, – Егерь аккуратно собрал кресты со стола и ссыпал их в мешочек. – Присядь к столу.

Барон в дверях оглянулся и с ухмылкой подмигнул Ловчему.

Ничем хорошим такие разговоры наедине с Егерем не заканчивались – это прекрасно знали все командиры охотников. Тем более – после таких новостей и распоряжений, как в эту ночь.

Новости делились на плохие и страшные. Были еще и странные, но мало. Плохие новости. Отряды погибали один за другим. Таких потерь не было никогда. И получалось так, что на будущий год может не остаться ни одного отряда. Из этого следовало, что некому будет гонять нечисть по лесам и весям. Это – не говоря о том, что никто не хотел умирать. Одно дело – случайно, в бою, по пьянке или по невезению. Но идти в бой, чтобы с гарантией подохнуть за правое дело...

Какое оно, на хрен, правое, если победят враги Господа? Эту философскую базу под общее негодование подвел Трубадур, и каждый получил возможность отстаивать свои интересы исходя из всеобщего блага и победы добра над злом.

Егерь переждал общий крик. Егерь не отреагировал на въедливость Трубадура и откровенную грубость Барона. На молчание Ловчего он тоже не отреагировал. Просто в какой-то момент ладонь Егеря опустилась на стол – и все замолчали. Потом Егерь заговорил, а командиры отводили глаза, хмыкали и откашливались. Егерь умел говорить доходчиво и убедительно.

Очень скоро все поняли, что война продолжится. Но условия будут другие.

– Это какие? – поинтересовался Кабан. Егерь замолчал, а на Кабана зашикали. Кабан втянул голову в плечи и пробормотал что-то вроде: «Ну чего там, и спросить нельзя, я ведь как лучше, говори, Егерь, чего там...»

Все отряды расформировываются. Тишина. Кто-то из командиров уронил на пол кинжал, который крутил в руках перед этим, да так оружие и не поднял. Командиры потрясенно смотрели на Егеря, Егерь смотрел на кресты, лежащие перед ним, а Ловчий с трудом сдерживался, чтобы не вздохнуть.

Всё как всегда. Все снова идет в задницу. Самую грязную и смердящую задницу. Почему все всегда делается наоборот. Наоборот, блин. И непонятно только одно – это сам Егерь придумал, или его просветили из Рима? И тот, кто это придумал, – понимал, что делает? Глупость или ошибка. Или подлость, успел подумать Ловчий, прежде чем Егерь продолжил.

Нет, сказал Егерь, Отряды не упраздняются, Черный крест будет продолжать борьбу даже теперь, когда Те – Егерь называл врагов всегда именно так – Те, кажется, переходят в наступление. У них нет времени на создание новых отрядов. И придется привлекать наемников. Командиры заворчали. Охотники не любили наемников. Наемники отвечали им взаимностью. Да, охотники получали за свою работу деньги. Но то, что наемники, отработав плату, могли перейти на сторону бывшего врага, а потом, выполнив заказ, снова вернуться, – вызывало отвращение. Может быть оттого, что у охотников был враг, перейти на сторону которого было вообще немыслимо?

Воевать на стороне оборотней и упырей? Охранять ведьм и колдунов? А наемники... Все помнили историю того же Черного, который, прежде чем добрался до колдуна с Озера, был вынужден разобраться с двумя десятками наемных лучников. Колдун потрошил детей для своих снадобий, а наемники следили, чтобы ему не помешали.

Черный тогда, вырвав у колдуна язык и обрубив ему руки, чтобы пресечь попытки колдовства, прежде чем разжечь костер, рядком выложил на площади городка и тех наемников. Вначале живые и мертвые лежали вперемежку, потом все стали мертвые.

Не за что было любить наемников.

– Из Рима прислали деньги, – пояснил Егерь. – Много. Достаточно для того, чтобы каждый из ваших людей получил под свое начало Охотничий отряд.

Ловчий закрыл глаза. Командиры снова зашумели.

– Я сказал, – Егерь снова хлопнул ладонью по столу. – А вы, господа командиры, будете командовать десятью отрядами. Каждый из вас получит сейчас от моего помощника бумагу, в которой указано, куда и к кому надлежит всем вам отбыть. Жалованье, соответственно, увеличивается. Можете порадовать своих людей.

Свободны, сказал Егерь. И потом, когда все двинулись на выход, Егерь приказал Ловчему остаться.

– Недоволен? – спросил Егерь, когда они остались вдвоем.

– А это что-то изменит? – поинтересовался Ловчий.

– Нет.

– Тогда – доволен. До тошноты. Сами придумали, или в письме приказ пришел?

– А это что-то изменит? – спросил Егерь.

– Да, – сказал Ловчий. – Тебе в морду плюнуть или кому другому?

Егерь положил высохшие пальцы на мешочек с крестами.

– Старику в лицо? – спросил Егерь, помолчав.

– Сколько тебе было от роду, когда мы познакомились? – спросил Ловчий.

– Пятнадцать.

– А мне? – спросил Ловчий.

Егерь чуть улыбнулся. Потом покачал головой:

– Нечестно.

– Честно-нечестно, – проворчал Ловчий. – Я тебе предлагал снадобье?

– Предлагал, – кивнул Егерь.

– И куда ты меня послал?

– Повторить?

Ловчий стукнул кулаком по столу.

– Вот всегда так – и я не могу понять, отчего. Сволочь разная, узнав о возможности вернуть молодость и не стареть, на коленях ползает, норовит в задницу поцеловать, а нормальный... – Ловчий вздохнул.

– Мне некогда ползать на коленях, – сказал Егерь, – Мне воздастся после смерти. И я не хочу упустить свой шанс, заключая договор с дьяволом.

Свеча, стоявшая на столе начала чадить. Ловчий протянул руку и аккуратно снял нагар пальцами. Огонь потерся о его пальцы щекой.

– А на упыря, значит, дьявола можно посылать, с крестом серебряным на шее? Можно? – Хотя – да, – кивнул Ловчий. – Ты прав. Лучше не рисковать. С другой стороны... Ты помнишь историю о том, как Иисус спускался в Ад и освободил всех, кроме святых и праведников? Не помнишь? Ну да, ее автора назвали еретиком. Чуть ли даже не ересиархом...

Ловчий посмотрел в глаза Егерю.

– Не испугаешься?

– Я знаю тебя уже сорок лет, – еле заметно улыбнулся Егерь. – Ты – мое наказание. И мое испытание.

– Вот-вот, – подхватил Ловчий. – Когда Иисус вошел в Ад и сообщил всем, что дорога свободна и можно всем валить прямо на небо, грешники, слабые духом и податливые на соблазны, ломанулись дружною толпою. А хлебать жидкий огонь гордо остались праведники и святые, ибо заподозрили тут еще один соблазн лукавого, подлую провокацию и испытание. Конец истории.

– Святых в аду не было, – сказал Егерь. – И праведников...

– Не богохульствуй, – поднял указательный палец Ловчий. – Не нужно. Забыл, что ли, что до искупления все были обречены? Праведный, не праведный – будь добр за Стикс.

Егерь тяжело вздохнул. Ловчий кашлянул:

– Извини, увлекся. Зачем меня оставил? О молодости поговорить? Я ведь свой отряд распускать не буду. Должен же хоть один нормальный отряд остаться.

– Я знаю. Я даже знаю, где бы ты сейчас хотел оказаться, – Егерь взял мешочек со стола и повесил его себе на пояс.

– Ну-ка, ну-ка? – поинтересовался Ловчий.

– Если угадаю – просьбу мою выполнишь, личную?

– Чем поклясться?

– Просто согласись.

– Просто согласен.

Егерь встал, держась за поясницу, со стоном выпрямился. Его тень уперлась головой в потолок.

– Ты хочешь поехать к своему старому... старинному приятелю. На побережье.

– Твою мать, – лаконично выразил свое изумление Ловчий. – Пророческий дар открылся?

– Да ты, сколько помню, всегда к нему уезжал. Когда шкуру нужно было сменить – лет двадцать назад? – уезжал. Он тогда жил в горах. После того турнира, помнишь?

Ловчий улыбнулся. Турнир тогда получился знатный. Незабываемый получился турнир. После этого действительно пришлось исчезнуть, чтобы не вызывать расспросов и подозрений. И чтобы иметь возможность вернуться к Охотникам снова, когда старые командиры уйдут.

А в Отрядах его подменил Хозяин. Чтобы через несколько лет уйти, оставив по себе славу счастливчика и гуляки.

– Хорошо, – сказал Ловчий. – Давай личную просьбу.

– И приказ из Рима, – Егерь открыл сундук, стоящий у стены, достал шкатулку и со стуком поставил ее на стол перед Ловчим.

– Все-таки приказ из Рима, – Ловчий подвинул к себе шкатулку.

– Запечатано. Приказано – вскрыть только в замке Хозяина. Кстати, он что – теперь отхватил себе замок?

– Запечатано... Мама дорогая! Личная печать! Вскрыть только в замке! – щелкнул, обрываясь, шнурок. – Красиво написано! Умеют же люди!

Егерь ждал с каменным лицом. Вообще-то, Ловчего уже можно было забивать в колодки за нарушение приказа, но, во-первых, Ловчего уже один раз пытались заковать на глазах Егеря, во-вторых, Егерь прекрасно помнил, чем это закончилось, в-третьих, Егерь не любил повторять чужие ошибки. Ну а в-четвертых взаимоотношения Ловчего и его приятеля со Святой Церковью были отношениями сугубо личными и, на взгляд Егеря, странными. Но кого интересуют взгляды старого охотника на нечисть? Разве что самого охотника, да и то не всегда.

– Ладно, – сказал Ловчий, пряча свиток за пазуху, – это мы обсудим уже в замке. Ты чего хотел?

Егерь вздохнул, на лице вздулись желваки.

– Ты помнишь мою дочь? – спросил Егерь.

– Дочь? – задумался Ловчий. – Дочь... Конечно, помню!

Он действительно помнил девчонку. Охотники редко обзаводятся семьей. И некогда, и не хочется, чтобы какая-нибудь тварь отомстила детям за папину работу. Был такой случай.

О том, что у немолодого уже Егеря родилась дочь, Ловчий узнал одним из немногих. Милая такая девчушка. Они с Егерем проезжали через ту деревню, когда дочке было что-то около пяти лет. А сейчас ей уже должно быть... Что-то около шестнадцати лет. Взрослая уже. Не исключено, что уже года три как замужем.

– Я... – сказал Егерь и откашлялся. – Понимаешь... Это было совсем не похоже на всегда уверенного предводителя Отрядов. Таким Ловчий не видел его никогда. Разве что в тот день, когда они вошли в мертвый город, вычистили его от кровососов и обнаружили среди заброшенных домов две сотни детей. Дети копошились в закрытой церкви, а когда Охотники стали выводить их на улицу, девочка постарше, лет семи, попросила вдруг, чтобы ее не убивали, что она еще может давать кровь. И чтобы братика ее... тоже.

Как они тогда пожалели, что упыри уже мертвы!

– Моя дочь, – сказал Егерь. – Моя дочь... Понимаешь, я сам хотел. Понимал, что нельзя тянуть... И... Честно, ждал тебя. Твой отряд. Хотел попросить, чтобы вы помогли.

Левая щека Егеря дернулась. Казалось – это было невероятно – казалось, что он вот-вот заплачет. Огонек свечи отразился в его глазах. Егерь отвернулся.

– Я не знаю, как это получилось, – сказал Егерь дрожащим голосом. – Как... Она стала... стала оборотнем. Не знаю как... Укус... Сглаз... Колдовство... Не знаю. Год назад. Целый год назад, почти сразу после того, как я к ним приезжал. И моя жена... Она пыталась это скрывать. Пыталась прятать дочь. И мне ничего не написала, не передала... На что она надеялась?

Егерь ударил кулаком в бревенчатую стену. С силой ударил, будто это могло что-то изменить.

– Ты знаешь, как оно бывает с молодыми оборотнями... Сила, сила бродит по жилам, кажется, что это награда, что можно легко заглушить зов крови, можно оставаться человеком даже в шкуре. Даже в шкуре...

Ловчий это знал. Некоторое время они брали оборотней живыми, но не передавали епископу – раньше епископу такое требование и в голову не могло прийти, – а допрашивали. У них здесь, в Черном кресте, была серебряная клетка. И, прежде чем вымолить смерть, оборотни подробно рассказывали о своих ощущениях. О том, как пытались жить среди людей, как пытались утолять жажду крови зверьем, как потом понимали, что от них почти ничего не зависит... Оборотни очень выносливые твари, и приходилось становиться очень изощренным, чтобы заставить их разговориться.

– А потом все вдруг сразу и всплыло. Я даже не знаю, что было бы лучше. Проходил отряд местного барона... И ведь, черт, знали же все, что мои – свободные. Что никто, даже барон не может им ничего приказать... Они пришли на постой, барон, оруженосец и паж. И потребовали... Жена попыталась уговорить... Все происходило во дворе, слышали люди. Дальше... Только когда послышались крики, люди бросились к дому. Она настигла оруженосца у самого забора. Наш сельский священник мне написал в письме. Большой черный зверь. Никто ничего и сделать не успел. Голова полетела в сторону, кровь вокруг... Люди шарахнулись, а она, дочка, бросилась в лес. Подбежавшие люди барона нашли в доме то, что от барона и от пажа осталось... И жену мою, живую. Она кричала, что дочь не виновата, что барон хотел сильничать...

Люди барона ее сожгли, в доме. И ушли. А дочь... Дочь осталась возле деревни. Священник пишет, что людей она не трогает, нападает на скот. Пока не трогает. Но для тамошних жителей корова – бесценный клад. Даже овца... Они собираются устроить охоту. Решили вызвать Отряд. Они не знают, кто я. Знает сельский священник. И он просит...

Снова удар кулака в стену. И снова. И опять. Удар. Капля крови ударила по столу перед лицом сидящего Ловчего.

– Они были готовы терпеть еще месяца два, не больше. Письмо долго везти ко мне. Вначале в город, потом епископу, потом пережидали распутицу... остался месяц.

Ты успеешь съездить в замок, решить там всё и добраться в мою деревню... Я уже написал письмо, тебя будут ждать.

– Ты хочешь, чтобы я ее вывез? – глядя перед собой на сучок в стене, спросил ровным голосом Ловчий.

– Я хочу, чтобы ты ее убил, – сказал Егерь. – Быстро, кик ты умеешь.

– Хорошо, – сказал Ловчий и встал из-за стола. – Я сделаю. Выеду прямо сейчас.

– Переночуйте, – неуверенно предложил Егерь.

– Дорога на побережье, там немного, а потом дорога туда... Не хочу попасть под февральские дожди. И так морозы что-то слишком долго. Снега такого я не видал в этих местах уже давно, – Ловчий попытался улыбнуться старику.

Тот стоял лицом к стене, будто рассматривал кровавое пятно на стене.

Левша будет ворчать, подумал Ловчий. И Гвоздь. Плечи Егеря вздрагивали.

– А как ее звали... зовут? – спросил Ловчий.

– Как тебя зовут? – спросил ее аббат.

Она теперь знала, что его нужно так называть. Ей сказала сестра. Всех женщин в монастыре, узнала она, нужно называть сестрами. Мужчин – братьями. А его – аббатом.

Зачем ему мое имя, подумала она. Мое имя осталось там, за воротами, от одного воспоминания о которых боль сводила тело.

В первые дни, когда луна все еще продолжала пытать ее по ночам, казалось, что серебро на воротах – чтобы не позволить им отсюда уйти. Им. Она не одна здесь такая. Не одна. Не одна она сжимает голову руками, когда звучит колокол.

Но потом она увидела, что изнутри ворота серебром не покрыты. Просто дерево. И обычное железо. Каждый может уйти, поняла она. Просто отодвинуть дубовый засов и уйти. Когда не останется сил терпеть боль... Когда колокольный звон... Когда пропитанная серебром вода... Когда крест... Когда кровь, которую выливают в бадью у тебя на глазах...

Начинало казаться, что, как бы там, за воротами, ни было плохо, здесь еще хуже. Начинало казаться, что лучше вернуться туда.

Она видела, как бьется, закатив глаза и брызжа пеной, монашка. Монашка шла из коровника с деревянным ведром, когда ударил колокол. Монашка вскрикнула, запрокинулась и упала на мощенный гранитными плитами двор. Потекло молоко из отброшенного ведра.

И никто не заметил. Двое монахов продолжали чинить дверь в столовую, другая монашка, несколько мгновений назад разговаривавшая с несчастной, прошла мимо, осторожно переступив белый ручеек.

Как зовут тебя, спросил аббат в то утро. Уже после того, как она стояла на коленях, пытаясь зажать уши, и смотрела на изгибающееся тело монашки. Так обнаруживают ведьм, вспомнилось тогда. Находят – и на костер.

Там, за воротами. Не здесь. Здесь никто не замечает этого. Здесь все это знают.

Ведьмы и оборотни. И упыри, которые выходят во двор, только надвинув капюшон. И надевают перчатки, когда выполняют работы по хозяйству. На четвертый день своего пребывания в монастыре она видела, как сучок разорвал такую перчатку. Прямо под лучами скупого зимнего солнца. Монах вздрогнул, топор выпал из руки, звякнув на камнях. Из дыры на перчатке показался дымок. Запах... Словно кислота, которой обрабатывают кожу в дубильнях. Еще пахло разлагающейся плотью. И дымом. Болью пахло и ужасом.

Упырь наклонился и поднял топор. Ему оставалось еще с десяток поленьев. И он их расколол. А потом аккуратно положил инструмент в ящик, что-то сказал другому монаху, который все это время продолжал работать, и ушел в здание.

Как тебя зовут, спросил аббат, человек, обрекающий всех их на муки. Единственный человек в этом монастыре.

Единственная власть в этих гранитных стенах, бывших раньше крепостью. Он хотел знать ее имя. Чтобы получить над ней власть? Ей когда-то говорила бабка, что нельзя открывать свое имя первому встречному. В имени – часть тебя, говорила бабка. Схватившись за имя, Он моет вытащить всю душу.

Хотя... Какая душа у оборотней? Душа у упыря? У ведьмы? Они продают свои души, в обмен на...

Как тебя зовут, спросил утром второго дня аббат.

И она ответила.

– Мама звала меня Солнышко.

III

Антихрист воссядет в храме Божьем, то есть в святой церкви, муча и терзая всех христиан, и будет он возвышен и возвеличен, ибо в нем пребудет сам Диавол...

Адсон из Монтье-ан-Дер

Жители Трех деревень были людьми осторожными. Время было трудное, по округе шаталось много всякого – от шевалье до швали. И каждый норовил что-то стибрить или урвать, или еще какую гадость совершить. Поэтому жители Трех деревень, выставляя постоянные наблюдательные посты на побережье, не забывали о подходах со стороны суши. В бесчисленных деревенских преданиях рассказывалось о нападениях ужасных злобных разбойников, и даже чудовищ, совершенно нечеловеческих. Вот чтобы неожиданных гостей было поменьше, над дорогой, сразу за поворотом к Кладбищу за холмами, на Страж-скале, дежурили деревенские парни. Место было не столь ответственное, как на берегу, и на Страж-скалу выставляли обычно одного более или менее взрослого парня и двух-трех мальчишек.

Заметив что-то необычное, мальчики бежали в деревни и в замок. Заметив что-то опасное, жгли сигнальный костер. В смысле – должны были жечь. Давненько не приближалась опасность с суши. С тех самых пор, как в Три деревни приехал Хозяин. Между прочим, деревенские жители точно и не помнили, сколько именно лет назад произошел тот памятный захват замка.

Кто-то говорил, что лет тридцать назад, кто-то – сорок. Рассуждая на эту тему, селяне как-то упускали из виду, что Хозяину на вид от силы лет тридцать. Селяне вообще воспринимали Хозяина как нечто данное... если не Богом, так судьбой. Деревенские священники ясности в это дело не вносили.

Тот, который прибыл вместе с Хозяином, прожил в деревне недолго и куда-то уехал. Куда, зачем и, главное, надолго ли – никто толком и не помнил. Или даже не помнил вообще. На место уехавшего приехал новый, потом следующий, потом... Обычно святые отцы в Трех деревнях дольше пяти-шести лет не задерживались, и сколько их прошло перед равнодушными взорами селян за все это время, Три деревни даже не старались себе представить.

У них было море. Возле моря был замок. В замке был Хозяин. И даже если он уезжал на год-два, то обязательно возвращался. Это было незыблемо. Все остальное проходило мимо Трех деревень, не оставляя заметных следов и не вызывая особой печали.

Тот мертвый корабль на камнях, убитые на нем, и даже два погибших парня перестали занимать воображение жителей Трех деревень достаточно быстро. Почти сразу за похоронами пришло Рождество, которое в деревнях отмечалось шумно и, главное, долго. А нынешний священник, выполнив обязательные ритуалы, в веселье селян не вмешивался. И в сроках не ограничивал.

В этом году особенно, ибо все свое время посвящал изучению странной книги, найденной у ассасина. Крестьяне этого не знали, хотя казнь убийцы взбудоражила их значительно больше, чем все последние события. Не каждый день простой народ получал возможность пытать и казнить ближнего своего. Хотя и тут жители Трех деревень имели взгляды простые, значительно облегчающие восприятие мира. Люди – это они, жители Трех деревень. Все остальные... Нет, не звери, конечно, но так себе, живые существа. Может быть, даже и с душой. И вышибить при случае эту самую душу из враждебного тела было в Трех деревнях делом простым и понятным. Не до смерти, как говаривали старики, отправляя своих мужиков с обозом в ближний город. То, что драка получится при любом раскладе, обсуждению не подлежало. Ну как не набить морду чужому. Даже пусть и в его родном городе. Чужой, да еще городской! Видали мы ваших городских. И – таки видали.

Даже не старые еще деревенские помнили, как приехали было в Три деревни люди от графа. Или от какого-то барона. В общем, от кого-то из знатных. И сообщили, что задолжали Три деревни подати, что полагается с них, помимо этого, работа в чьем-то замке, да еще требовалось выставлять одного вооруженного воина от шести домов, а еще...

Спорный вопрос разрешил Хозяин и, как говорили, его приятель, случившийся тогда в гостях. Что именно Хозяин говорил сборщикам налогов, никто не помнил, но то, что сборщики, сильно надеявшиеся на численный перевес и имя своего повелителя, из деревень ушли пешие, без оружия и в синяках, передавалось из года в год. И били их, по требованию Хозяина, по правилам. Старшему над ними, в золотых шпорах и с золотой цепью на шее, все объяснил лично Хозяин, ссадив его с коня и обломав его собственное копье ему же о спину. Оруженосцу набил физиономию и ободрал доспехи, как кору с дерева, гость Хозяина. А ратников метелили всем миром, стараясь, однако, ничего особенно не повредить.

Очень было весело, рассказывали очевидцы и участники, а слушатели, молодые и охочие до развлечений, цокали языками и качали головами. Были же времена!

И вот, заметив к полудню выехавшую из ближнего леса кавалькаду, дозорные мальчишки оживились. Неужто и на их век выпало что-то забавное? Может быть, даже забавнее, чем корчащийся на колу сарацинский убийца.

Ехали по старой, чуть примороженной дороге, десятка три всадников. В середине колонны качалась на ухабах крытая повозка, а вот флага какого, или просто значка над всадниками не было.

За налогами приехали, выкрикнул запыхавшийся мальчишка радостно. И телега с ними!

В колокол звонить не стали. Длинного, который теперь стал кем-то вроде официального гонца в замок, деревенские отправили к Хозяину, а сами, не особо суетясь, стали извлекать из потайных мест колющие, режущие и рубящие предметы, в хозяйстве обычно не использовавшиеся.

Если бы ехавший в повозке посол из Рима знал, что ему готовят такую встречу, то тут же повернул бы обратно. Или остановился бы, не въезжая в деревни, а послал бы одного из своих людей в замок. Посол был человеком, далеким от таких грубых вещей, как меч или топор. Если кто-то уж очень мешал святой церкви или самому послу, то тогда можно было воспользоваться ядом. Изящно и красиво. В городе, среди цивилизованных людей, это работало безотказно. А как прикажете защищаться ядом на лесной дороге, когда десятка три каких-то мерзавцев попытались остановить повозку. Охрана немного отстала как раз, и только четыре всадника сопровождали посла непосредственно.

Было так страшно, что посол задернул занавеси на окнах повозки, сидел, зажав уши и шепча молитвы, до тех пор, пока дверцу не распахнул начальник охраны. Посол вначале чуть не потерял сознание, решив, что это разбойники покончили с охраной и теперь торопятся заняться им, а потом радостно улыбнулся, услышав, что охрана вовремя прибыла к месту стычки и теперь просит разрешения задержаться ненадолго, чтобы повесить пятерых взятых в плен.

Повозка и охрана проехали через Три деревни, не задерживаясь возле церкви, и остановились перед опущенным замковым мостом. На мосту стоял сельский парень, держащий шапку в руках. С некоторым достоинством дождавшись, пока передовой всадник подъедет поближе, Длинный, бормотавший перед этим для памяти свою речь, набрал воздуху в грудь и выкрикнул:

– Хозяин просит посла к себе в замок! Одного! А людям его приказывает выехать за холмы и ждать дальнейших приказаниев!

Обветренное лицо начальника охраны побледнело, насколько это было возможно. У его помощника – наоборот, покраснело, приобретя пурпурный оттенок. Шаркнул меч, выезжая до половины из ножен. Двое охранников положили на тетивы луков стрелы.

Длинный поежился. Поручение Хозяина было, конечно, почетное, и было это поручение Хозяина, но схлопотать вот так стрелу в пузо...

Скрипнула, открываясь, дверца повозки. Начальник охраны оглянулся на выбравшегося из повозки посла. Вид у того был достаточно бледный – повозку с раннего утра швыряло на дороге похлеще, чем корабль в шторм. Кораблей посол не переносил. А провести в этой проклятой повозке пришлось почти три недели.

Посол постоял, опершись о повозку рукой, дожидаясь, пока окружающие скалы и замок перестанут покачиваться, а внутренности опять займут те места, которые им были предназначены Господом. Если дороги наносят ущерб созданию Божьему, то сие может означать только то, что дороги придуманы Врагом рода человеческого. Аминь.

Светило солнце. С моря тянуло холодной свежестью, но ветра не было. Кричали чайки. От лошадей поднимался пар. Начальник охраны выжидающе смотрел на посла. А посол глубоко дышал, ощущая радостно, что тошнота и головная боль куда-то уходят.

– Стойте здесь, – слабым голосом сказал посол. – Я поговорю со здешним хозяином.

– Хозяин сказал, чтобы к нему – один. Вы, – Длинный указал пальцем на посла, – Тот, кто в повозке. А остальные...

– Я один пройду в замок, – сказал посол. – А мои люди подождут здесь, пока я договорюсь обо всем с твоим господином.

– Хозяин сказал – один, а остальные...

– Где вы берете таких слуг? – спросил посол у Хозяина, когда, наконец, проблема была решена, охрану с повозкой впустили в замок, а сам посол оказался за накрытым столом в зале перед камином. – Этот ваш парень сказал, что не пустит никого, кроме меня... А, знаете...

Лицо Хозяина было неподвижно. Словно обожжено. Гладе смотрели холодно. Послу даже показалось, что враждебно.

– Вы привезли мне послание? – спросил Хозяин.

– Устное, – попытался улыбнуться посол, но скулы словно свело судорогой. – Я должен передать вам...

– Передавайте, – безразличным тоном произнес Хозяин.

Посол посмотрел на стол. Перевел взгляд на графин с вином. Снова посмотрел в глаза Хозяина и заставил себя выдержать его взгляд несколько мгновений.

О том, с кем именно придется говорить, посол знал. Во веяном случае, ему так казалось. Посол знал, но не верил. Пытался себя заставить поверить – и не мог. Как и всякий священник, к чудесам он относился настороженно. Чудеса – либо от Бога, либо... Понятно. В Священном писании ничего не сказано о некоем Хозяине, ранее Пилигриме, Сером всаднике и так далее и тому подобное, который лично почти тысячу лет назад заключил договор с Церковью.

Лично. Почти тысячу лет назад. И если он заключал договор с Церковью, значит, сам находился вне ее, а это значило... Сохрани и помилуй нас, Господи!

– Я проголодался с дороги... – сказал самым смиренным тоном посол. – И, если вы не будете возражать...

Спорить с этим Хозяином не хотелось. Даже разговаривать с ним, дышать одним воздухом, вкушать с ним за одним столом – было грехом. То, что перед отправлением в путь послу отпустили все возможные в этом путешествии грехи, успокаивало не слишком сильно. Посол боялся соблазнов. Не успеешь оглянуться, а дьявол уже поджарил твою душу до румяной корочки и с аппетитом похрустывает ею. А соблазн был...

Когда разговариваешь с тридцатилетним мужчиной, который на самом деле прожил минимум десять веков, не состарясь ничуть, очень хочется спросить... Выяснить, нельзя ли и самому обрести такое же долголетие. Не продавая душу дьяволу, торопливо добавлял посол мысленно, думая об этом. И пугало то, что не было в этой последней фразе уверенности. Ой не было...

– Хорошо, – сказал Хозяин. – Угощайтесь. Только придется самому себя обслуживать – в замке нет слуг. Повариха уже ушла. Я бы предпочел, чтобы и ваши люди убрались подальше, но разговор действительно предстоит долгий, за холмами ваша охрана в самом деле вымерзла бы ночью, а в деревни я предпочитаю чужих, особенно вооруженных, не пускать. Всё целее будут. Сейчас, правда, слишком много посторонних ушей и глаз в замке...

– Мои люди будут вести себя хорошо, – заверил посол. – Будут вести себя осторожно.

Снизу, из нижнего зала, послышался лязг металла и чей-то басовитый выкрик. Двери залов и расстояние заглушали голос, но все равно было слышно, что некто выражает горячее неодобрение по поводу небрежности своего товарища по оружию, который, его мать, господа бога, в душу, будь он проклят, глаза таким выбивать нужно, сволочи гребаной, дерьму, шпигованному серой, дьявол меня побери!..

Посол тяжело вздохнул.

– Ладно, – сказал Хозяин, – ничего.

Он знал, что посол должен прибыть. Знал, что разговор должен состояться. Знал, что ничего тут не поделаешь, но как ему хотелось остаться сейчас одному!

Вот уже почти неделю Хозяин не мог уснуть. Он привык спать, хотя, в принципе, мог без этого обходиться. Но сейчас он спать не мог. Стоило только закрыть глаза, как снова он оказывался на тропинке между застывших воли.

Солнечные блики скачут перед глазами. Под ногами еле слышно хрустит пыль. Впереди... Впереди – корабль. И как только он добрался досюда? Эта жалкая посудина... Чуть дальше видны мачты второго. И слышен крик... Его заметили с корабля... Это должно было потрясти – он шел по воде, аки посуху. По сухой воде. По стеклу... А потом – кровь... Не мир принес я вам, но меч... Крики. Смерть. И смех стоявшего за спиной Громовержца. Он смеялся как сумасшедший. Словно бешеный. И Хозяин не слышал ничего, кроме этого смеха... А когда все закончилось, когда перестал кричать последний из мореходов, Громовержец вдруг сказал:

– Отвел душу?

Хозяин не ответил, стоял, опершись о борт и глядя на сверкающие гребни волн.

– Ты зачем их всех резал? – спросил Громовержец. – Просто пробил бы дно, разнес бы в щепу лодки... А я потом снова сделал бы воду жидкой. И всё. И концы – в воду. Они ж плавать не умеют. А если и умеют, то в этой воде продержатся всего-ничего...

– ... просто ужасно, – сказал посол.

– Отчего же, – ответил Хозяин, – обычно они готовят неплохо...

И только заметив недоумение на лице посла, Хозяин понял, что упустил нить разговора.

– Я говорил о своих поварах, – сказал Хозяин.

– А... Да, действительно. Очень вкусно. Не скажешь, что это готовили сельские жители. И эти специи... Стоят безумных денег, я полагаю.

Хозяин пожал плечами.

– Но я говорил не об этом. Я говорил о нашем мире. О том, как заполоняют его силы Врага. Входят в каждый дом, в каждый город... Я недавно вернулся с Юга. Вы себе даже представить не можете...

Хозяин рассеянно кивнул. Это посол себе не может представить, что доводилось видеть Хозяину, и как часто он слышал слова о гибели мира и необходимости борьбы. Даже сам он когда-то такие слова говорил. И ему даже показалось, что он спас мир. Тогда. Тогда спас. И тогда показалось, что спас. Ты вначале спасаешь мир, а потом всю оставшуюся жизнь мучаешься одной мыслью – а было ли это спасением? Или ты только отсрочил конец. Или сделал его еще более ужасным.

– Они используют святое писание, – воскликнул посол. – Они называют себя чистыми, а толкают людей в грязь. В бездну...

– В геенну огненную, – подсказал Хозяин.

– Да. И как, по-вашему, может разобраться в этом простой человек, если даже святые отцы на диспутах бывают повержены, – посол забыл, кто сидит напротив него за столом.

Посол помнил обиду и бессилие, которые недавно испытал. Церковь, заполненная людьми, епископ в полном епископском облачении и стоящий перед ним старик* одетый в простую белую одежду. И крики толпы, приветствующей слова старика, и свист в ответ на слова епископа. И кровь, пролившаяся после этого...

– Как может разобраться простой ремесленник, – сказал посол, – если ему говорят, что Бог не создавал нашего мира. Что Бог совершенен и всякое его творение совершенно. И если наш мир несовершенен – а это испытал на себе каждый – то, значит, создал его не Бог, а дьявол.

Только душа может быть совершенна, а это значит, что ее создал Бог. И, значит, Ветхий завет не святое писание, а рассказ о деяниях дьявола... Только Евангелие... И то извращенное...

Хозяин снова кивнул.

Такое он уже тоже слышал. Давно. Все это началось перед самым Договором. Только-только у христиан появился шанс. Языческие боги готовились уйти. Не хотели, но готовились, потому что им, Хозяину и Ловчему, удалось их уговорить.

– Плоть от дьявола, душа от бога. А змий – спас Адама из заточения в раю, который был только тюрьмой, похожей на рай небесный, – посол доел цыпленка и перешел к рыбе, не забывая все это запивать вином. – И эта зараза ползет от города к городу, от деревни к деревне. И если бы только простолюдины... Благородные рыцари и даже граф!.. А тут еще упыри и оборотни, ведьмы и предсказатели... Близится последний день!

Посол возвысил голос, подавился и закашлялся. Торопливо запил вином.

– Огнем и мечом, – откашлявшись, просипел посол. – Выжечь скверну. Уничтожить. Ересь, нечисть, наемников... Вы, кстати, знаете, сколько наемников сейчас бродит по дорогам от замка к замку, предлагая свои мерзкие услуги? Более двадцати тысяч! Этого войска хватило бы для того, чтобы снова освободить Иерусалим. А вместо этого их нанимают, чтобы убивать христиан. Некоторых из этих наемников посвящают в рыцари и дают им высокие должности... Святая церковь пытается остановить все это, пытается прекратить это безумие... Был наложен запрет на арбалеты и луки в войне против христиан. И что, его выполняют?

– Даже в вашем отряде я видел лучников, – подсказал Хозяин.

– Кто нападает на ближнего своего, да еще на священнослужителя, тот не христианин, и может быть поражен стрелами, как лучными, так и арбалетными, – парировал посол. – Мы вводим Божий мир, и что же? Что?

– Что?

– Вы знаете... знали замок Ворона, дальше по побережью, на юг?

– Проезжал как-то...

– Его взяли и сожгли в прошлую Пасху. В Страстную пятницу, – посол даже отодвинул блюдо. – И никто, даже тамошний духовник, не избег смерти от железа или огня. Уничтожить.

– Что? – спросил Хозяин, – Или кого?

– Всех, кто не с Богом. И тех, кто сомневается. И тех, кто прикрывается именем Его, не испытывая страха. И тех, кто помогает им. Кто бросает вызов Богу...

– И тех, кто заключает с ними договоры, – подхватил Хозяин.

– И тех, кто заключает... – посол увидел что-то в глазах Хозяина и запнулся.

С договорами его собеседник поймал. Дьявол.

– Пожалуй, – сказал Хозяин, вставая из-за стола, – сегодня мы не будем разговаривать о деле, Я слишком устал, вы – слишком возбуждены. Ваша спальня – внизу, возле зала, в котором отдыхают ваши люди. Предупредите их – сортир во дворе, на стене в сторону моря. Я иногда гуляю по ночам. Если кого-то встречу на втором этаже башни – лишу жизни. Оторву голову или выпью кровь – придумайте сами. Но тут я шутить не буду.

Посол вытер руки о скатерть и встал из-за стола. Не прощаясь, пошел к двери.

– И еще одно, – сказал ему вдогонку Хозяин, – если кто-то из них увидит ночью что-то странное или даже страшное – пусть не пугаются, а скажут, что я это странное или страшное жду у себя.

– Дьявол, – прошептал посол очень явственно.

– Нет, – сказал Хозяин. – Не дьявол. Просто среди моих знакомых есть несколько богов.

Посол торопливо вышел из зала, откинув свисающий с потолка ковер. Нужно быстрее здесь все сделать и уезжать, подумал посол.

Нужно здесь быстрее все сделать и ехать дальше, подумал Ловчий, разглядывая дорогу к деревеньке, так неудачно лежащую между реками. Мосты были за деревенькой. А перед ней, поперек дороги, высилась толково срубленная засека.

За засекой время от времени мелькали какие-то силуэты, но так стремительно, что прицелиться в них времени не было.

– Опять война? – ни к кому не обращаясь, сказал Левша.

– Вам тут чего надо? – закричал, набегая, пехотинец в черном плаще. – Проваливайте.

– Черное с белым, – сказал тихо Гвоздь, подъезжая сзади к Ловчему. – Вон, флажок.

– Езжайте, – пехотинец с деловым видом протянул руку к узде коня Ловчего, намериваясь схватить и развернуть.

Ловчий не пошевелился. Раздался удар, хруст кости и крик валящегося на землю пехотинца.

– А больше не будет хвататься за чужих коней, – сказал удовлетворенно Стук, поигрывая дубинкой, которую всегда возил с собой.

Выдолбленная изнутри и залитая свинцом палка в полсажени длиной отлично работала в таких вот ситуациях.

– И воевать больше не будет, – сказал Левша. – Ты ж ему локоть сломал.

Впереди началась суета.

Кто бы ни командовал отрядом, понять, что оказаться между засекой и неприятельским отрядом равнозначно смерти, было просто. Из лесу на дорогу выбежали десятка три пехотинцев в черных плащах и выстроились стеной, лицом к засеке. Полтора десятка всадников в черном развернулись навстречу Охотничьему отряду.

Пехотинец со сломанной рукой поднялся на ноги, продолжая выть от боли. Ловчий взял беднягу за шиворот, за кольчужный капюшон, и приподнял в воздух. Тронул коня, держа орущего от страха и боли вояку на вытянутой в сторону руке. Остановился в десятке шагов от черных всадников.

Лица напряжены, копья подняты остриями вверх. Все загорелые нездешним, черным загаром. Вооружение явно не парадное, побывавшее в боях.

Ловчий слегка помахал пехотинцем.

Охотничий отряд довольно заржал. Любили они, когда командир так шутит.

– Здесь только сержанты, или есть кто-то из святых братьев? – спросил Ловчий.

– А кто спрашивает?

Из лесу выехал рыцарь в белом плаще с красным крестом.

– Значит, и святой брат тут, – кивнул удовлетворенно Ловчий. – А не соблаговолит ли любезный рыцарь Храма побеседовать со мной.

Ловчий еще пару раз качнул сержанта, словно намереваясь его швырнуть, но потом поставил аккуратно на дорогу. Снег уже три дня как сошел, оставив после себя грязь. Наступивший февраль отказывался выполнять обязанности зимнего месяца. Впрочем, в этих краях зима обычно не суровая.

Сержант замолчал и побрел к своим, продолжая стонать и придерживая руку.

Конный строй раздвинулся, пропуская рыцаря. Белый плащ был потерт, крест почти потерял свой цвет, кольчужный капюшон сдвинулся назад, открывая длинные спутанные волосы и окладистую бороду. Рыцарь был немолод. И на лице его тоже был пустынный загар.

– Недавно из Святой земли? – спросил Ловчий, хотя это и так было понятно.

– А кто тебе дал право расспрашивать рыцаря Храма, словно ты равен ему? – холодно осведомился храмовник. – И какое ты имеешь право наносить раны сержанту Ордена Храма?

– Так, – почесал бровь Ловчий. – Ты уже решил, что будешь драться, или еще хочешь все выяснить без потасовки?

Рука храмовника легла на рукоять меча. Но не извлекла его из ножен. Хороший признак.

– Тогда – по порядку, – сказал Ловчий. – Во-первых, – крест.

Он вытащил из-под одежды свой серебряный крест. Показал его рыцарю. Рыцарь чуть кивнул, давая понять, что такое украшение ему знакомо.

– Во-вторых, – Ловчий сунул руку в седельную суму и достал свои золотые шпоры и рыцарскую цепь. – Надеть, или так поверишь? И в-третьих.

Пальцы Ловчего на правой руке сложились в знак, потом в другой. На тайном языке знаков ордена Храма это значило, что человек обладает властью, близкой к власти командора ордена.

Храмовник посмотрел на Ловчего немного удивленно. Но возражать не стал. Дисциплина в ордене была на высоте.

– Так что тут у вас случилось? – снова спросил Ловчил.

А случилась вещь совершенно обычная. В деревне, перекрывавшей проход к мосту, жила ведьма. Ведьма эта лечила людей, скот, снимала порчу, если таковая объявлялась. Люди от ведьмы видели только хорошее, деревенские вообще в ней души не чаяли, да и чужие приезжали, чтобы полечиться.

Но три месяца назад епископом был отдан приказ собрать всех ведьм, колдунов и прочих, якшающихся с дьяволом. Других ведьм и колдунов еще нужно было собрать, а эта, из Речек, была известна хорошо. За ней приехали. Монах и четыре лучника. Жители Речек вышли им навстречу с дрекольем, вилами и топорами. Лучники уехали, силой забрав с собой заупрямившегося монаха.

После рождества прибыл другой отряд, побольше, в три десятка конных лучников. Но, во-первых, засека уже была построена, во-вторых, лучники были из местных, ведьму эту знали и особым желанием везти ее на епископский двор не горели. В-третьих, оказалось, что мужики где-то разжились десятком арбалетов. Лучники из селян, понятное дело, никакие. А вот из арбалета точно выстрелить может даже пацан. Если сможет зарядить или получит уже заряженный.

В общем, лучники вернулись ни с чем, и епископ понял, что, если он не хочет быть опозоренным, нужно принимать меры. Нужен отряд чужой, с ведьмой не знакомый и достаточно опытный, чтобы мог наплевать на эти самые арбалеты, будь они трижды прокляты. Очень кстати тут подвернулся отряд тамплиеров, возвращавшийся из Святой земли. Сколько храмовники запросили за услугу, осталось тайной между ними и епископом, но отряд прибыл к Речкам с твердым намерением селян победить. Не Акра, чай, эта деревня.

Вот перед самым началом штурма и подоспел Ловчий со своими людьми.

– Твою мать, – честно сказал Ловчий. – Это что, мне еще три дня терять из-за вашей войны? У меня времени нет.

– Мы возьмем эту деревеньку к закату, – сказал рыцарь. – Расстреляем тех, кто охраняет засеку, расчистим дорогу, а там, в конном строю будем гнать...

– Малой кровью, могучим ударом, – усмехнулся Ловчий, – И к вечеру напоим своих коней из деревенского колодца. Хрена вам, благородный рыцарь. Вы, ка-анечна, постреляете по засеке и, может быть, даже кого-то убьете. Пока вы станете расчищать дорогу, пару-тройку ваших арбалетчики положат, как бы они ни береглись. Видал я такие фокусы. Берется два сопляка по десяти лет, вручается им один арбалет на двоих. Они его на пару заряжают. Вот такие пары сопляков прячутся в лесу, на деревьях или между корнями. Это вам не лучники, им, чтобы выстрелить, вставать в полный рост не нужно. И – щелк. Щелк. Главное, выбивать у вас рыцарей. А их у вас только один. Ты. Хочешь после стольких лет в Святой земле схлопотать болт между лопаток?

– Я не боюсь! – гордо вскинул голову рыцарь.

– А я и не говорю, что ты боишься. Я говорю, что убьют тебя, к хренам собачьим. И если не ляжешь ты возле этой засеки, то напорешься на вторую. Или третью. Деревьев в лесу много, ходить далеко не нужно. А вправо и влево от дороги – топь, я знаю, до самых рек, – Ловчий снова почесал бровь.

Привычку эту он очень и очень давно перенял у Хозяина. Жест был простой и многозначительный. Ироничный и доверительный. Свойский.

– Значит, так, – сказал Ловчий. – Я сейчас подъеду к засеке, переговорю с мужичьем. Ты своих пока отведи от греха подальше на полет стрелы. Либо я уговорю их отдать ведьму, что вряд ли. Либо... Слушай, а давай ты прямо сейчас поедешь к епископу и скажешь, что передал заказ Охотничьему отряду Ловчего. А уж что я сделаю с деревней, тебя не касается. А?

Храмовник задумался. Он был явно не дурак, все дураки остались в песках Святой земли. И рыцарь понимал, что так удачно подвернувшийся Охотничий отряд позволяет решить всё без ущерба для него лично и для престижа Ордена в целом.

– Справишься? – спросил рыцарь.

– А не твое дело, – ответил Ловчий и спрятал в седельную сумку свои шпоры и цепь.

Рыцарь спорить не стал. Он отдал команду, отряд быстренько перестроился и убыл по дороге мимо Ловчего и его людей.

– И теперь что? – поинтересовался Левша. – Это теперь нам по лесу ползать да деревенщину резать?

Стук и остальные промолчали, но по лицам было видно, что с Левшой они согласны. Ехали, это, значит, в замок погостевать, а придется под болты арбалетные лезть, А еще всех остальных охотников в командиры отрядов произвели, а их нет... Не то чтобы очень хотелось покомандовать наемниками, но ведь повышение жалованья и всё такое прочее... А тут придется под арбалетные болты лезть.

Когда охотники начали повторяться в своих аргументах, Ловчий молча тронул коня и двинулся к засеке, жестом приказав отряду оставаться на месте.

– Совести у вас нет, – сказал Ворюга, – Снова ведь один поперся.

– А мы че... – растерянно протянул Пацан, младший в отряде. – Мы ж только...

– А в хлебало? – предложил Стук.

– А сами чего говорили? – резонно спросил Пацан. Все замолчали, оружие, на всякий случай, приготовив. Когда до засеки оставалось шагов пятьдесят, Ловчий коня остановил и спешился. Вдруг в коня попадут, а хороший конь – это хороший конь. Привязывать не стал, а хлопком по крупу отправил его к отряду.

К засеке пошел пешком.

Не сверзиться бы в грязь, подумал Ловчий. Скользко, И грязно. Заставлю засранцев сапоги почистить и плащ отстирать. Всегда так – первым идет командир, потом, когда дело почти сделано, появляются эти оболтусы. С другой стороны, ему и вправду безопасней, чем им. Вот, например... Ловчий поскользнулся на краю лужи и чуть не упал. Взмахнул руками, удерживая равновесие. И чуть было не прозевал болт.

На таком расстоянии, всего шагов в двадцать, звук спущенной тетивы и болт настигают мишень почти одновременно. Чертовы арбалеты, подумал Ловчий, рассматривая болт. Стрелы из лука куда удобнее. В смысле, ловить их значительно удобнее. Длинная, тонкая. Что-то было в ней изящное, в стреле для лука. А этот обрубок... Нет, ведь придумал же какой-то урод. Всё придумывают и придумывают, а бедному вояке что делать?

Чего уж проще – возлюби ближнего своего. Проще этого только возлюбить ближнюю свою. Так нет лее, убивать, убивать, убивать... Понапридумывали, мать их так. Довелось видеть Ловчему, как действует греческий огонь. До небесного огня ему, конечно, еще далеко, но как дело рук человеческих... Дым, гарь, вонь сгоревшей плоти – почти как тогда, в Содоме и Гоморре. Так себе воспоминание, если честно.

Второй болт Ловчий поймал в десяти шагах от засеки. Охотники заорали сзади что-то восторженно, засвистели, как на турнире. А ведь и верно, подумал Ловчий, до этого он старался не демонстрировать таких своих талантов Отряду. Ну, чуть сильнее остальных, чуть быстрее. Стрелы у них на глазах он еще не ловил. Тем более, арбалетные. Видать, всё действительно идет к развязке.

Ловчий остановился перед самой засекой. Аккуратно воткнул обе стрелы в грязь перед бревнами.

– Тут-тук-тук, – сказал Ловчий. – Есть кто живой? Засека молчала.

– А я еще раз повторяю, – сказал Ловчий, – тук-тук-тук!

За засекой кто-то высморкался. Ловчий наклонился, ухватился за нижнее бревно засеки л подергал его. Засека вздрогнула.

– Я вот сейчас дуну, плюну и разнесу вашу халабуду по бревнышку, – пообещал Ловчий. – И вас всех съем, как поросят. Отвечайте, пока добром спрашивают.

– Это, – сказал чей-то неуверенный голос из-за бревен. – Мы тебя не боимся.

– Куда уж, – согласился Ловчий. – Такие крутые вояки – и вдруг бояться. Небось на комара впятером без страха выступаете. Или даже в одиночку ранней весной семь мух одним ударом убиваете.

– Ты... Это...

– Я вот сейчас засеку разнесу, – сказал Ловчий, – переловлю всех особо умных и уши пообрываю. Будете вы деревней безухих. А к утру еще и баб ваших всех и девок поимею, и будете вы еще деревней безухих рогоносцев. И воспитывать моих детей будете до скончания века.

– Ты наших баб не тронь, – неуверенно приказали из-за бревен.

– И девок! – подхватил голос помоложе.

– Значит, так, – сказал Ловчий. – Я сейчас поднимаюсь к вам, мы разговариваем, вы пропускаете моих парней. А за это мы оставим ваши уши на головах и баб трахать не станем.

– И девок! – потребовал молодой голос.

– И девок, – согласился Ловчий, – без их согласия. Последнее замечание вызвало спор. Молодой голос время от времени выкрикивал, что девки дуры, пойдут с кем угодно, голос постарше рассудительно говорил, что дело их такое. А если какая с кем из рыцарей договорится, то на приданое чего-ничего соберет. Молодой голос стих.

– А Милую нашу? – спросил голос старшего.

– Кого? – не сразу понял Ловчий.

– Ведьму, – пояснил голос.

– Она у вас старая? – спросил Ловчий.

– Как сказать.

– Ладно. Слово даю – не тронем. Может, даже и присоветуем чего.

Мужики снова посовещались, на этот раз совсем тихо.

– Ладно, – сказали из-за засеки, – проходи. Отряд ночевал в деревне.

Ловчий отдал свои сапоги и плащ охотникам, приказал, сволочам трусливым, почистить и вымыть. И лошадь почистить. И посты выставить возле овина, где разместились на постой, и на засеке, чтобы храмовник не передумал.

Речки были деревней зажиточной, на проезжем месте, с небольшим рынком и площадкой для ярмарки. Дома были все как один деревянные, добротные. Берега у речек, протекающих с двух сторон деревни, были крутыми, и кроме тех засек, которые видел Ловчий, еще были три такие на противоположной стороне.

Ловчего пригласили переночевать в доме старосты. Историю, случившуюся возле засеки, видимо, быстро пересказали всем обитателям деревни. Все особы женского пола искоса с интересом поглядывали на приезжих, а парни держались подальше, всем видом демонстрируя свою независимость и неодобрение.

Староста всех своих домашних отправил куда-то подальше, оставив только старуху, которая и готовила ужин. Сам староста, крепкий еще мужик лет пятидесяти, стоял возле двери, то ли выказывая почтение, то ли готовясь сбежать, ежели что.

И все как будто прислушивался к происходящему за дверью.

– Не бойся, мужик, – сказал Ловчий. – Все будет путем. Скажешь, что мы вашу ведьму забрали. А сами ее до 1ледующей осени в лесу спрячете. А потом...

Старуха внесла большую миску с похлебкой, поставила перед Ловчим. Ушла в соседнюю комнату, в которой была печь, и принесла доску с нарезанным копченым мясом. Оленина, узнал Ловчий. Веселая деревня. Мясо жрут не по чину. Как же это им все с рук сходит?

– Так это, – спохватился Ловчий. – Ведьма у вас молодая?

Староста продолжал прислушиваться к чему-то за дверью и не сразу понял, что у него спрашивает гость.

– Что?

– Молодая, спрашиваю, или старая? Если молодая, то к осени кто-то из ваших парней на ней вроде как женит-».я. Вроде привез в село жену издалека. Если старая – приблудилась нищенка, пожалели. У вас церковь есть?

– Что?

Можно было подумать, что староста удумал какую-то пакость и теперь напряженно вслушивается, не началось ли избиение пришельцев. Хотя это было невозможно. Ловчий прекрасно видел, разговаривая с ним, что староста не врет. Никто не мог обмануть Ловчего. Никто из людей, поправил себя Ловчий. Староста озабочен чем-то своим, не опасным для Охотников.

Дверь с улицы распахнулась. Староста шарахнулся в угол, из последних сил стараясь не растерять остатки самообладания.

На пороге стояла ведьма.

Какая, к черту... подумал Ловчий. Ведьма? Старое» давно забытое ощущение. В воздухе словно вспыхивали серебристые искорки. Два светильника, скудно освещавшие комнату, вспыхнули ярче, когда женщина вошла в дом.

Ловчий сидел неподвижно.

Старуха вынырнула из другой комнаты, набрасывая на голову платок, пробормотала что-то о постели и вышла из дома, осторожно обойдя гостью. Следом за ней вышел староста. Хлопнула дверь.

– Здравствуй, – сказала гостья.

– Здравствуй, Птица, – сказал Ловчий. – Здравствуй, моя хорошая. Ведьма, говоришь?

– А что, «богиня» звучала бы лучше? Смешнее? – Птица подошла к столу.

Она была такой же молодой и красивой, как тогда, сотни и сотни лет назад, когда они встретились впервые. Странная была встреча. И повод был странный.

Они с Хозяином тогда вернулись из... Так, приказал себе Ловчий, откуда мы тогда вернулись, лучше не вспоминать. Так опоздать! Потерять такой шанс. И ведь всего-то на три месяца. Но этого хватило, чтобы все перевернулось, чтобы вопрос остался без ответа... Нет, чтобы вопрос остался без ответа. Самый важный и самый страшный. Ответ был рядом. Было похоже, что они его нашли, но – только похоже. Через три столетия из-за этого опоздания пришлось заключить Договор, а еще через семь веков началась эта резня... Из-за того, что они тогда глупо опоздали.

Они вернулись к себе злыми и разочарованными. Усталость, накопившаяся за тысячелетия, навалилась в одночасье, и тогда они впервые поссорились.

– Тупой, высокомерный, зажравшийся, – сказал один из них.

– Грязный, завистливый, неблагодарный, – сказал другой.

И вот тогда Ловчему вдруг явилась Дева. Старая, добрая языческая богиня, имя которой в тот момент было как упрек. Как напоминание об ошибке.

– Всё плохо? – спросила Дева, рассматривая тогдашнее его жилище.

Она провела в воздухе рукой, и на стенах пещеры вдруг появились цветы, а воздух под сводом сгустился, собрался в перламутровую каплю, похожую на жемчужину. Жемчужина засветилась ровным серебристым светом.

– Так немного лучше, – улыбнулась Дева.

– Всё? – спросил Ловчий. – Там еще есть объедки под столом. Приберись и сама сваливай отсюда.

– Действительно, – согласилась Дева. – Грязно здесь у тебя.

И словно молния проскочила над каменным полом, тонкая, разветвленная, похожая на паутинку. Запахло свежестью.

– Теперь – чисто.

– Спасибо. Приходи еще лет через пятьсот, – Ловчему действительно очень хотелось, чтобы богиня ушла.

Сгинула, растворилась.

Дева присела на край камня, служившего скамьей, оправила одежду.

– Ты сердишься... – сказала она.

– Да, я не прав! – выкрикнул Ловчий. – Кругом не прав. Я его прозевал! Столько лет искал, столько лет надеялся... Понимаешь? Вот оно, рядом. Просто успеть, пока он был еще жив. Пока его не приколотили ржавыми гвоздями. Пока он не умер. Или пока не исчезло его тело. А теперь что? Что? Снова и снова спрашивать себя, а был ли он? И если был, то кто? Кем он был? Я разговаривал с его матерью. Я разговаривал с его друзьями. Даже друзьями детства. С его врагами. Я прижал этого римского чиновника так, что он рыдал и извинялся, извинялся и рыдал. И клялся, что никогда больше не станет мыть рук. И вообще мыться.

– И это не смешно! – закричал Ловчий, увидев, как улыбнулась Дева. – Да, мать все подтвердила. Да, я видел воскрешенных и излеченных. Но ведь это может сделать и Громовержец, и Охотница, и Самка, – любой из вас.

– Даже я, – снова улыбнулась Дева.

– Даже Мастер, который предпочитает все делать, не используя Силу, своими руками. Я был на берегу озера и видел остаток дорожки, по которой он шел по воде. Ты знаешь, сколько Силы нужно было потратить, чтобы след остался на воде так долго? А откуда он ее мог брать? Это на вас работают сотни аватар и тысячи жрецов, это вам поклоняются сотни и сотни тысяч людей, жертвуя вам силу. Но ему-то никто ничего не жертвовал. Чуть больше десятка спутников и несколько сотен слушателей, которые даже не попытались его тогда спасти. Даже тот римлянин попытался. А они... – Ловчий постучал себя кулаком по лбу. – Просто сообразить, понять, успеть повидаться с ним, заглянуть в глаза. И получить ответ. А так... Снова остались люди, накапливающие Силу и не понимающие этого, жрецы, убеждающие людей эту Силу отдать богам, и ипостаси, они же аватары, за процент от прошедшей через них Силы, изображающие перед людьми богов. И еще два идиота, один – бог без Силы, а второй – человек без смерти, которые продолжают метаться между людьми и богами, и уговаривать – уговаривать – уговаривать богов не сволочиться, а продолжать поддерживать в людях веру в одного Бога, доброго, обещающего спасение. Чтобы не погибло все это. Двое идиотов, которые так хотят, чтобы люди поверили в единого справедливого Бога, что даже придумали единого дьявола. Чтобы люди, оттолкнувшись от него, шли к Богу... И вот, когда на самом деле...

– Так, – решительно сказала Дева. – Мне надоел этот скулеж. Я не за тем пришла, чтобы слушать твои жалобы. Я хотела тебя познакомить с очень необычной девушкой.

– Сводней подрабатываешь? – спросил Ловчий, потому что злости в тот день у него было больше, чем ума.

– Боюсь, что ты недостаточно хорош для нее, – Дева легким движением руки поправила свою прическу, коснулась пальцем еле заметной морщинки у глаза. – Она хотела увидеть тех, кто смог найти решение. Но твоего приятеля...

– Козла.

– Твоего приятеля сейчас поблизости нет, и остался только ты. И Птица...

– Странное имя для богини.

– Она не совсем богиня, – улыбнулась Дева. – Я не понимаю, кто она. У нее есть Сила. Но Сила эта... Она не может распоряжаться Силой по собственному усмотрению. Или не хочет. Она может заряжать этой Силой все вокруг себя... И знаешь, что самое странное?

– У тебя все странное, – буркнул все еще не способный успокоиться Ловчий.

– У нее – добрая Сила.

– Чушь, – мотнул головой Ловчий. – Сила – она Сила. Она не добрая и не злая. Она...

– Я тоже так думала раньше, – сказала Дева. – Пока не познакомилась с ней. Она не живет на Островах. Она живет среди людей. И я не знаю, сколько времени она среди них живет. Мы ее не видели. Мы о ней даже не догадывались. Слишком много богов, слишком много аватар, слишком много Силы, тратящейся на что попало. А потом она сама пришла ко мне. И я... Она хочет тебя увидеть.

– Хорошо, – сказал Ловчий.

– Здравствуй, я Птица, – сказала Птица.

Целых триста лет Ловчему казалось, что он может любить. Целых триста лет.

– Ты совершенно не изменилась, – сказал Ловчий.

– А ты изменился, – Птица взяла светильник со стола и поднесла его к лицу Ловчего.

Он зажмурился, когда ее пальцы коснулись его лица. Теплое, знакомое прикосновение.

– Для бессмертного ты выглядишь слишком усталым, – сказала Птица. – Ты выглядишь смертельно усталым человеком.

Он погладил ее руку. Птица позволила.

– Когда мы расставались, ты выглядел очень уверенным и сильным. Ты, кажется, тогда уже все придумал? Ты придумал замечательный выход. Ловкий ход. Ты решил выманить отгадку. Вы решили ее выманить. Ты и твой друг.

– Да, – невесело засмеялся Ловчий. – Это была великолепная идея. Гигантская. Нечеловеческая. Очистить эти земли от богов и следов их Силы. Оставить этот мир людям и проверять каждый – каждый – случай чуда. Если Бог есть... Если не мы его придумали, а он был на самом деле... Не мы, собравшись вместе, изображали его деяния, чтобы люди перестали приносить кровавые жертвы, способные взорвать все мироздание, а он. Тот, кто создал этот мир. Кто создал нас. Кто сделал нас орудием своей воли. Когда к нам пришла эта мысль, мы честно пытались искать, но постоянно натыкались на дела наших богов. Аватар, ипостасей. Даже происки дьявола мы не могли выловить из всей этой мешанины из Силы, корысти, зависти и глупости. Мы не успевали, как не успели тогда.

– Бедный, – сказала тихо Птица, и Ловчий почувствовал, что она действительно его жалеет.

У Ловчего запершило в горле.

– Какая ловушка! Какая восхитительная ловушка! Вначале мы стали изображать Бога, который один, который справедлив и всем воздает по заслугам. Это был суровый Бог. Суровый, но справедливый. Потом пришлось придумать дьявола, который очень хорошо оттенял придуманного нами Бога. Чтобы в Бога поверили и те, кто его любят, и те, кто не любит дьявола. Великолепный ход, только нам пришлось изображать еще и дьявола. Бога и дьявола, как ярмарочному жонглеру, нацепившему на каждую руку по кукле.

Ловчий вскинул над головой руки, заверещал кукольным голосом:

– А вот, гадкий рогатый, вонючий, я тебя нашел! Закончилось мое терпение, хватит у меня души тырить! – А не тырю я ничего, они сами мне отдают. – А вот я тебя посохом – а я тебя рогами – рога коротки – выходи биться-сражаться, до полной победы.

Правая рука Ловчего, изображавшая, по-видимому, йога, стала колотить левую. Левая рука пыталась уверну м ел, но потом получила два-три сильных шлепка и Рухнула на стол, отбросив в сторону ложку.

– А потом вдруг пришла мысль, – тихо-тихо сказал Ловчий. – Страшная в своей простоте. Мы не создавали этот мир. Кто его создал? А если мы придумали того, кто был на самом деле? И тот, настоящий Бог, СМИ грел на наши ухищрения и... Я даже не знаю – смеялся он или хмурился. И если есть настоящий Бог, может быть, есть и настоящий дьявол? Которому мы невольно помогали? Мы – раскаявшийся бог и зарвавшийся человек. Остальные боги выслушали нас. Остальные боги нам поверили. Не сразу, но поверили, был заключен Договор. И здесь остались только мы вдвоем. Мы так думали. Мы заключили договор. Каждое чудо, совершившееся в этом мире... Один из нас отправлялся туда и смотрел, проверял, тыкал пальцами, в надежде найти Бога, а находил... И каждое выступление дьявола мы также проверяли. Нечисть всякую. Даже придумали вот эти Охотничьи отряды. Так уж получилось, что мне досталась нечисть, след дьявола. Мы думали, что это увеличивает наши шансы. Найти дьявола – это все равно, что найти Бога. Как по тени отыскать свет.

Ловчий заметил, что его правая рука скользит по крышке стола, стряхивая несуществующие крошки. Сжал пальцы в кулак.

– Восемь веков разочарования. Восемьсот лет одиночества. И с каждым годом, с каждым новым разочарованием – мысль. А если нет Его? Если все напрасно? Если мы не просто придумали Бога, а мы придумали обман, который уже стоил миллионов жизней и который будет стоить еще миллионов и миллионов? И мы видим, во что превратился этот мир. Нашими стараниями, в том числе. Мы...

Он замолчал. Трудно говорить, когда твоих губ коснутся другие губы. Да и незачем. Все уходит. Все исчезает. Все вспыхивает и гаснет. Только ты. Только она. Только вы вместе...

– Уезжайте пораньше, – сказала Птица перед самым рассветом.

– Да, – просто ответил он. – А как же ты? -Я?

Он почувствовал, что она смеется, спрятав лицо у него на груди.

– Что такое? – спросил он.

– Будто и не прошла эта прорва лет, – сказала Птица. – Всё как и раньше. Ты так занят судьбами мира, что у тебя нет времени спросить, что я делала все это время.

– Я...

– Ничего интересного, – сказала Птица. – Совершенно ничего. Болячки, сглазы, переломы и вывихи. Еще попытки меня убить или сжечь.

– Мужчины... – сказал Ловчий и тут же пожалел об этом.

Но Птица не обиделась.

– Ты хочешь услышать, сколько у меня было мужчин за тысячу лет? – спросила она.

– Прости, – сказал Ловчий.

– Глупый, – ответила Птица. – Это ведь тысяча лет. Птица встала с постели, зашуршал набитый сеном матрац.

– Птица, прости! – потянулся за ней Ловчий. – Прости...

– Глупости, – сказала Птица. – Глупости. Мне действительно нужно уходить. И вам нужно уходить. Со мной все будет хорошо. Так уже неоднократно бывало.

Птица оделась. Ловчий, вскочив, тоже стал торопливо одеваться.

– Не спеши. Я уйду одна.

– Поехали вместе, – предложил Ловчий.

Это действительно отличная идея, подумал он. Забрать ее и отвезти в замок к Хозяину. Там она будет в безопасности, пока все это перемелется, когда мир снова обретет ясность и логику.

– Поехали!

– Ты сказал, что мир снова находится на грани катастрофы... – Птица провела ладонью по щеке Ловчего.

– Я...

– Не так, конечно, но ты это имел в виду.

– Наверное.

– Мне трудно об этом судить, – Птица притянула к себе Ловчего и теперь шептала ему на ухо. – Я лечила многих людей. Очень многих. И знаю, что, когда человеку становится тяжелее всего, он либо умирает, либо начинает выздоравливать. И если ты, лекарь, сделал все, что от тебя зависит, то тебе просто остается ждать. Возможно, вы ошиблись, убрав отсюда богов. А, может, дали людям шанс, которым они воспользовались, как смогли. Хорошо ли, плохо ли. Когда женщина, рожая, кричит, исходя влагой и кровью, кажется, что страшнее ничего нет. И ей кажется, и окружающим кажется... А это всего лишь рождается новый человек. Что бы ты ни делал, важно не то, что ты делаешь, а для чего ты делаешь. Если нет Бога, того Бога, что вы придумали... И ты это поймешь... ты это понимаешь... Он что, от этого становится меньше нужен?

– Подожди, – прошептала Птица, крепче прижимая к себе Ловчего. – Это ерунда. Это бред, то что я тебе говорю. И это правда. Я не знаю, есть ли Бог. Кто я, чтобы это знать? Я не знаю, есть ли солнце, потому что вижу только раскаленный диск и чувствую тепло, исходящее от него. А что это? Слепые не видят солнца, но ощущают его жар. Солнце от этого исчезает? Каждый день. Каждый день мир умирает, и каждый день мир возрождается. Как ты до сих пор не понял – валена не цель. Важен путь к ней. Важно то, что ты хотел сделать, о чем мечтал... Я снова не то говорю...

Конечно-конечно-конечно, важна цель... И путь... и... Не знаю. Я знаю, что люди сейчас, не отдавая никому Силу, мечутся, не понимая, что с ними происходит. Ты охотишься на оборотней и упырей... Ты ведь знаешь, что люди часто превращаются в этих чудовищ не потому, что продали душу дьяволу...

– Я пока еще не нашел ни одного такого, – сказал Ловчий. – Никто не смог вывести меня на дьявола. Но души... Ни у кого из этих...

– Из этих несчастных, – сказала Птица.

– Из этих чудовищ, – мотнул головой Ловчий. – Чудовищ. Ни у кого из них не было души.

– А у меня... У меня есть душа?

– Есть, – Ловчему захотелось плакать, такой ненужный и глупый получался разговор. – У тебя есть душа.

– Но меня называют ведьмой. И я тебе открою тайну – я не одна такая. Мне удалось найти и других. Я не участвовала в Договоре и не давала Клятву. Я просто оставалась с людьми. Нас не очень много, но больше, чем богов. Мы живем с людьми вместе, и при этом у нас нет необходимости и желания управлять ими. Или их подстегивать. Не знаю, может быть, я не права, но мир меняется. Меняется настолько, что скоро мы перестанем его узнавать. Его меняешь ты, твой друг, я, люди, даже боги, ушедшие отсюда, его тоже меняют. Капля воды, ударяясь о землю, меняет все мироздание.

В дверь дома кто-то сильно постучал.

– Это за мной. Я еще с вечера попросила, чтобы меня отвезли... Я не знала тогда, что это ты. Если бы знала – уехала бы еще вчера.

В дверь продолжали стучать.

– Я слышу, – крикнула Птица. – Я уже иду. Стук прекратился.

– Вот и все, – улыбнулась Птица. – Поговорили.

– Извини.

– Глупости. Я не сказала самого главного, – Птица вздохнула чуть слышно. – Боги могут умирать.

– Что?

– Боги могут умирать, – повторила Птица. – Бессмертные могут умирать.

– Это невозможно, – Ловчий посмотрел на свои руки. Давно он не видел, чтобы пальцы на них дрожали.

– Боги могут умирать. И бессмертные могут умирать. Я не знаю, как.

В дверь снова принялись колотить.

– Подождите, – крикнула Птица и посмотрела растерянно на Ловчего, словно не в силах выбрать – остаться или уйти. – Когда уходили боги, тут осталось множество аватар, или, если хочешь, ипостасей. Остались бессмертные, которым бессмертие даровали боги. Остались награжденные вечной молодостью. Я видела... И не могла им помочь. Многие из них уходили туда, на восток. На север. Некоторые оставались здесь. Прятались. Или наоборот – пытались сражаться. И с каждым годом их становилось все меньше. Тех, кто был бессмертным. Я была на севере и видела, что происходило там, как те, кто пытался стать богами, бились друг с другом, как умирали. Умирали!

Птица шагнула к двери. Остановилась. Снова шагнула. Оглянулась.

– Иногда... Иногда я говорю правду о том, что должно случиться. Я не могу знать, когда скажу пророчество, но когда оно звучит, я знаю, что это правда. Что это будет. И... Ты не помнишь, когда я уходила. Тогда... Давно... Я сказала... Ты еще смеялся. Это было действительно похоже на шутку, а я тогда еще не могла отличить просто слова от правды. Помнишь?

Ловчий покачал головой.

– Вспомни, – сказала Птица. – И прости меня.

Она вышла так быстро, что Ловчий не успел ее задержать. Остался стоять перед захлопнувшейся дверью. Закрыл глаза. Зажмурился изо всех сил. Остановить. Броситься следом, упасть перед ней и просить... Чего? Чтобы простила? За что? Что он может ей предложить? Он, называющий упырей чудовищами, и она, именующая их несчастными. Он, закованный в свое бессмертие, и она, знающая, что и бессмертные умирают.

Она была на севере. Он тоже был, пытаясь разобраться, что же там произошло. Он видел взорванные скалы и глыбы льда, покрывающие равнины. Он видел кровь. Он видел руины того, что строилось навечно. И он не видел никого. Пустота. Ушли, подумал тогда. Погибли, сказала она. И ему никогда не понять, кто из них прав. Или правы они оба?

Он оделся в выстиранное, принесенное, видимо, вчера вечером, вышел из дома, поднял окриком свой отряд. И, даже не позавтракав, они тронулись в путь.

Накрапывал дождь. Охотники молчали, чувствуя настроение командира. Он ехал с закрытыми глазами, сгорбившись, будто под непосильной ношей.

Что она тогда, уходя, сказала? Что могло показаться тогда ему смешным? Что-то смешное, сказанное ею на прощание. На тысячу лет. Он не помнил. Он совершенно не помнил. Произошла пустячная размолвка, он что-то сказал, она ответила, он вспылил... Попыталась вмешаться Дева, Хозяин полез со своими советами... даже Самка, кажется, что-то бормотала на тему любви. Самка! О верности и любви! Он засмеялся ей в глаза. Назвал шлюхой, но Самка не обиделась, а продолжала уговаривать. Мастер стоял у нее за спиной и молчал.

Ловчий что-то сказал Птице на прощание. И что-то сказала она. Что-то, отчего он захохотал. Что...

Ловчий вздрогнул и оглянулся. Она сказала... Глупости. Даже сейчас захотелось засмеяться. Этого не может быть, потому что... Или все-таки... Он не ошибся? Сегодняшний разговор мог заставить вспомнить и не такой бред. Или она и вправду...

Ловчий снова оглянулся через плечо, туда, где осталась деревня с названием Речки. Просто – Речки. И в которой жила ведьма, которую звали Птица. И которая на самом деле была богиней. Самой необычной богиней, которую он знал.

Она знает, когда произносит пророчество. И те слова, сказанные на прощание, теперь стали пророчеством. И все то, что она ему говорила этой ночью, было лишь попыткой обмануть саму себя. Она боялась сказать ему о пророчестве. И сказала, на прощание.

Ловчий пришпорил коня.

Быстрее. Еще быстрее. Он гнал коня, будто встречный ветер мог подхватить темные мысли и унести их назад, в лес, запутать в дубовых ветвях, утопить в болоте. До замка Хозяина осталось совсем чуть-чуть. Самую малость. К вечеру они могут уже въехать по вечно опущенному мосту в замок. И Ловчий сможет поговорить с Хозяином. Пусть он подскажет. Пусть успокоит. Или наоборот.

– Наоборот, – сказал посол. – Совсем даже наоборот. Мы не приказываем, мы не можем вам приказать. Мы просим. Напоминаем о Договоре.

Посол покрутил в руке пергаментный свиток с копией текста Договора.

– Мир стоит на самом краю пропасти, – сказал Хозяин. – А вы предлагаете подтолкнуть его.

– Наоборот, – похоже, это слово стало любимым словом посла. – Наоборот. Мы должны спасти мир. Установить порядок. Вернуть порядок.

– Вы хотите обмануть всех. Обманом вернуть людей к Богу...

– А какая разница, каким путем человек придет к Богу? – отмахнулся посол. – Все равно, каким путем человек придет к храму, по ровной, вымощенной дороге или путаной, заросшей тропой. Важно, чтобы он вошел в храм. Или даже крещение силой... Даже здесь, в этих местах, людей заставляли принять крест, угрожая мечом. И что? Люди верят в Бога. Они...

– А вы попытайтесь спросить, как их зовут, – сказал тихо Хозяин. – Подойдите к любому из них и спросите. Вы думаете, они вам скажут свое имя? Вы услышите Ухореза, Мордоворота, Крысеныша, Бродягу и Сквалыгу. Можете поиграть этими прозвищами, как морскими камешками. Они просто стучат, пересыпаясь, не производя ничего, кроме шума. И потому к священникам здешние люди относятся с подозрением. Священник записывает в книги имена всех. Настоящие имена. И, значит, имеет над всеми власть. Это христианство?

– Это страх, за которым может последовать любовь.

– Это изнасилование, за которым может последовать брак, – возразил Хозяин.

Они стояли на вершине башни, на той самой площадке, на которой барон, прежний хозяин замка, разжигал огонь. В центре площадки все еще было видно черное пятно, дожди и ветер все еще не смыли старую гарь.

Моросил дождь, посол кутался в плащ, набросив капюшон поверх шапки. Руки в шерстяных перчатках, пальцы унизаны кольцами, прямо поверх перчаток. И ведь не врет, когда говорит, что хочет действовать из лучших побуждений. Хозяина он обмануть бы не смог. Не врет. Верит в то, что говорит. Хотя это и не означает, что все, сказанное им, правда. Он – верит. А что задумал тот, кто его послал? Тот, кто присылает инструкции несчастному Хорьку и требует ежемесячных отчетов? Тот, кто с завидным постоянством отзывает отсюда священников и присылает новых, обладающих не тонким умом, но отличной памятью. Просмотрев как-то такой отчет, Хозяин понял, что видит слово в слово записанную свою двухчасовую беседу со священником.

II куда потом исчезают отозванные священники? Почему ни один из них потом не прислал ни строчки, хотя договаривались об этом, хотя каждому из них Хозяин при прощании обещал неплохое вознаграждение.

– Вам легко говорить об этом с высоты своего бессмертия, – сказал посол.

– Вы считаете, что это очень здорово – жить тысячи и тысячи лет? – Хозяин не обернулся, опершись на парапет башни и рассматривая то, что происходило внизу.

– Наверное, – сглотнув слюну, ответил посол.

– И вы бы, наверное, отдали бы многое, чтобы стать бессмертным? – таким же безразличным тоном спросил Хозяин.

– Не знаю... возможно... Нет... Наверное.

Хозяин не смотрел на посла, но чувствовал, как тот волнуется, как меняется выражение его на его лице, как заполоняет это лицо самое страшное из выражений – выражение надежды.

– Дайте руку, – сказал Хозяин.

– Простите?

– Протяните руку, – сказал Хозяин.

Посол подошел к парапету. Положил на камень руку. Камни в перстнях попытались сверкнуть, но лишь влажно заблестели.

– Я хочу сделать вам подарок, – сказал Хозяин. – Небольшой.

Своей левой рукой он прижал правую руку посла к камню. Правой, не торопясь, вытащил кинжал. Медленно поднял его.

– Послушайте, – пробормотал посол, облизнув губы, – что вы...

Кинжал опустился, пробив руку.

Посол взвизгнул, дернулся, но Хозяин держал крепко. Кровь пропитала зеленую перчатку, превращая ее в коричневую. Потекла по парапету. Посол кричал во весь голос. От боли и страха. Со двора послышались голоса охраны.

Хозяин медленно вынул из раны кинжал, медленно положил его на парапет. Капля крови повисла на кончике, качнулась и упала вниз, во двор.

– Что вы наделали! Вы обезумели! Вы... Будьте вы...

Правой рукой Хозяин снял с пояса флягу, специально захваченную сегодня из тайника. Зубами вытащил пробку. Посол теперь просто рыдал, даже не пытаясь высвободить руку. Он еще что-то попытался сказать, но капля из фляги медленно переползла через край горлышка и упала на рану.

Посол замолчал. Рванул со своей руки перчатку, не обращая внимания на разлетающиеся в стороны перстни. Один полетел с башни вниз. Остальные упали на пол.

Зачарованным взглядом смотрел посол на то, как края раны быстро сходятся, смыкаются, срастаются без следа.

Из люка на площадку башни выскочили охранники. Четверо. Оружие было у них в руках.

– Вон отсюда! – закричал, срываясь на визг, посол. – Идиоты. Кто вас сюда звал?

Охранники остановились в нерешительности.

– Вон-вон-вон! – кричал посол, пока удивленные охранники не убрались с площадки, закрыв за собой крышку люка.

– Раны нет, – сказал посол, рассматривая руку. – Нету раны...

– И еще вы приобрели лет десять дополнительной жизни, – Хозяин пробкой заткнул флягу и повесил ее себе на пояс под плащ.

Посол проводил флягу жадным взглядом.

– Вы хотите жить вечно? – спросил Хозяин.

– Да, – не задумываясь, ответил посол.

Как всегда, подумал Хозяин. Вечно жить. И вечно стареть. Старая уловка. Но люди с годами не умнеют. С другой стороны, он и не собирался делать посла бессмертным. Он только мог предложить ему эликсир. Амброзию, пищу богов. Сому. Люди называли ее по-разному.

Солнце, появившись в прорехе между тучами, медленно опускалось за холмы.

– Вы хотите мою душу, – хрипло прошептал посол.

– Странно слышать такое от священника, – ответил Хозяин и внимательно посмотрел в глаза собеседнику.

– Наплевать, – сказал посол. – Что вы от меня хотите? Хозяин молчал. Солнце улеглось в ложбину между холмами, словно тесто стекало по ним.

– Что я должен сделать? – спросил посол. – Что? Говорите!

Из-за холмов, из-под солнца, появилась группа всадников. Снизу, от ворот послышался мальчишечий крик. Идут чужие. Хозяин присмотрелся. Одиннадцать. Похоже, Ловчий.

– Переспите с этой мыслью, – сказал Хозяин. – До завтра. Завтра поговорим. Обо всем.

Хозяин подошел к люку, легко поднял окованную железом дубовую крышку.

Посол стоял возле парапета, зачарованно рассматривая свою руку.

– Кольца свои подберите, – посоветовал Хозяин, спускаясь по ступеням.

Ловчий ждал его в каминном зале. На лице его застыло тревожное выражение.

– Здравствуй, Ловчий, – сказал Хозяин.

– Не умничай, – отмахнулся Ловчий. Прошел по залу, снеся по дороге табурет.

– Зачем же мебель ломать? – Хозяин прошел к своему креслу, поправил подушку, сел.

– Ты Птицу помнишь? – Ловчий сел на табурет, вскочил и снова прошел по залу.

– Птицу?

– Мою Птицу, тогда.

– А... – Хозяин кивнул. – Ты из-за нее меня назвал тогда, если не ошибаюсь...

– Да какая разница! – отмахнулся Ловчий. – Я пошел ее провожать... К ручью. Вы же тогда меня подслушивали? Подслушивали наш разговор? Ты, Дева, Мастер...

– ...и Самка, – закончил Хозяин. – А ты как думал? До последнего мгновения надеялись, что у тебя хватит мозгов ее остановить.

– Ты помнишь, что она сказала? Помнишь? – Ловчий схватил Хозяина за плечо.

Ткань затрещала.

– Помню, – сказал Хозяин, высвобождая плечо. – Она сказала, что когда ты встретишься с ней в следующий раз...

Ловчий подхватил с пола табурет и швырнул им в стену. Щепа полетела в стороны.

– Это да, – кивнул Хозяин. – Это – по-нашему. Узнаю старого друга. Дубовый табурет – в клочья развалил движением руки. Теперь, когда табурет почил, можешь спокойно говорить?

– Она сказала, что боги могут умирать. Что бессмертные могут умирать, – Ловчий схватил со стола графин и осушил его одним глотком.

Хозяин перестал улыбаться.

– И она сказала, чтобы я вспомнил те ее последние слова. Я правильно вспомнил? Она тогда сказала, что когда мы встретимся в следующий раз, то...

– Вскоре после того, как вы встретитесь в последний раз. – поправил Хозяин.

– Вскоре. Вскоре. Вскоре после этого я умру.

– Умрешь, если допустишь ошибку, – сказал Хозяин. – После того, как встретишь ее снова.

– Я расстался с ней сегодня перед рассветом, – скалы Ловчий и огляделся. – У тебя еще есть вино?

– В шкафу.

– Забавно получается, – Ловчий открыл дверцу, взял графин.

Выпил залпом. Поставил пустой графин на место. Осторожно прикрыл дверцу.

– Правда, смешное совпадение? – спросил Ловчий. – Перед самой заварухой. В самый веселый момент. Не сто лет назад. Не пятьсот. Сейчас. Накануне.

– Значит, – медленно произнес Хозяин, – нам нужно не ошибиться. Иначе ты умрешь.

IV

Кого безумцы хотят погубить, того они превращают в бога.

Бернард Левин

Надеяться на Бога есть единственный способ в него верить, и потому, кто не молится, тот не верит.

Петр Чаадаев

– Мама звала меня Солнышко, – ответила она и вжала голову в плечи, зажмурившись в ожидании наказания.

Она произнесла эти слова и тут же поняла, что они неуместны здесь, в стенах этого монастыря. Всякое упоминание солнца или просто память о той жизни, которая осталась там, позади, за пролитой кровью, за страхом смерти, за самой смертью, – здесь, среди каменных стен, казалось насмешкой... Или нет, поправила она себя, не насмешкой – пыткой. Еще одной пыткой.

Солнышко, сказала она и замерла. Она ни разу не видела, чтобы аббат наказывал провинившегося... пострадавшего... заболевшего – она до сих пор не придумала, как называть того, кто...

Она старалась быть осторожной. Очень осторожной.

Когда все обитатели монастыря собирались в церкви на молитву, она становилась в стороне, в самом дальнем уголке. Нет, она не надеялась, что причастие минует ее, что удастся избежать яростной вспышки боли после того, как вино и облатка коснутся ее губ. Она даже смогла раз или два проглотить причастие и не рухнуть на пол, исходя рвотой и кровью.

Она старалась держаться подальше для того, чтобы не попасть в самый центр ада, который разверзался с началом молитвы.

Вначале колокол звал всех собраться.

Всякий раз первый удар настигал обитателей монастыря неожиданно, хотя каждый, казалось, жил с ожиданием этого тягучего, бронзового сгустка боли, обрушивающегося сверху, с колокольни, заполняющего двор и строения, словно ледяная вода... словно кипяток... словно жидкий огонь... расплавленное серебро.

Нужно было удержаться и устоять на ногах. Нужно было не убегать прочь, пытаясь зажать уши, а спокойно – как можно спокойнее – идти в церковь. И помнить, что всем, кто сейчас идет рядом с тобой, – тоже больно. И то, что некоторые из них уже несколько лет живут с этим, не приносило надежды на грядущее облегчение. К этому нельзя привыкнуть, сказала Тень, ее соседка по келье, ведьма. Невозможно к этому привыкнуть, сказал перед вечерней молодой парень, брат Корень, упырь. К этому нельзя привыкнуть, поняла она через месяц.

Даже воспоминание о пытке перед воротами отступало все дальше и дальше перед новыми каждодневными пытками.

В питьевой воде может быть серебро – она это поняла, когда первый же глоток из ковша выжег всю ее изнутри, не оставив даже пепла. Она лежала на полу, мимо нее, не обращая внимания, шли монахи. Она пыталась встать. Она опиралась на руки, но они не держали. Они подломились, и каменный пол в кровь разбил ее лицо. Кровь.

Она услышала рядом сдавленный стон и оглянулась. Увидела глаза, полные жажды и боли. Брат Корень, почти мальчишка, руки которого всегда были в грубых перчатках, а лицо всегда скрывалось в тени капюшона, стоял перед ней, сжав кулаки. Он видел кровь – и не видел ничего кроме крови. Кровь манила его, тянула к себе – свежая, молодая, человеческая.

– Я принесу тебе воды, – охрипшим голосом сказал Корень.

Потом она узнала, что у Корня необыкновенно чистый и высокий голос. Но тогда он был старым и хриплым. Корень принес воды и отошел в сторону, пока она омыла лицо... Осторожно омыла лицо, прикоснувшись вначале пальцем к поверхности воды. Боль здесь может быть везде. В каждой капле, в каждом звуке.

После этого они подружились. Корень даже как-то принес ей засушенный цветок, но она отказалась, и цветок, перелетев через стену, упал в пропасть.

Они все испытывали муки. Им всем было больно. Удары колокола, прикосновение серебра, причастие – боль, боль, боль... Ведьма не боится серебра, сказала Тень, но колокол и освященная вода... И причастие...

Корень пел в церкви. Это будто изрыгать огонь, сказал он. Это будто дышать огнем, сжигая не только горло, но и лицо своим выдохом. Молиться, сказала Тень. Так же, как и молиться, сказала Тень. Если молчать, сцепить зубы и сжать руки в кулаки, до крови впившись ногтями в ладони, – можно удержаться от крика. Но проговаривать молитву вместе со всеми... Это словно впускать боль в себя. Каждый раз растравливать в груди старую рану.

Церковь заполнялась болью и криками боли. Извивающиеся тела и горящие ужасом глаза. И неподвижная фигура аббата. И его взгляд, который скользит по хаосу в церкви, и непонятно, нравится ли ему это или вызывает отвращение. Или доставляет удовольствие. Или причиняет страдания.

– Как тебя зовут? – спросил ее аббат.

Она ответила, ожидая наказания. Она знала уже, что это аббат, походя, может окунуть серебряный крест в бочку для питья, что это аббат благословляет еду на общем столе, превращая еще и ее в пытку.

– Солнышко, – сказал аббат и погладил ее по голове. Солнышко вздрогнула, но на его руке не было серебра.

– Тебе плохо? – спросил аббат.

– Плохо, – ответила Солнышко. – Я...

– Я не могу дать тебе утешение, – сказал аббат. – Я никому из вас не могу дать утешение. Только то, что есть. То, к чему вы пришли. И надежду на жизнь.

– Я понимаю, – прошептала она. – Нас не станут искать в монастыре.

Аббат снова погладил ее по голове, и Солнышку почудилась жалость в этом движении.

– Я не смогу вас спрятать от этого мира, – тихо сказал аббат. – Я могу попытаться вернуть вас в этот мир.

Она осталась одна и долго думала над сказанным. Вернуть, в мир... Невозможно. Она это знала. Знала, что лишена души, что каждое мгновение среди людей может обернуться смертью либо для нее, либо для кого-то из людей.

Она не могла забыть вкус крови. И она понимала, что чувствовал Корень, увидев внезапно, как кровь струится из раны на ее лице.

Ей хотелось крови. Она старалась забыть об этом, старалась помнить только о том, что это – грех. Что это неправильно. Днем так думать было почти легко. Но ночью... И еще в полнолуние.

В' полнолуние Корень и те из упырей, кто мог не совладать с собой, запирались в подвальной комнате, стены, потолок и пол которой были покрыты серебром. Только круг в самом центре был из чистого камня. И они стояли в этом кругу, дышали воздухом, пропитанным серебром, и питались держаться, удержать зверя себе. Словно раскаленный камень в руках на божьем суде.

Вернуть в мир. Подготовить их, приучить к тому, что они могут сдерживаться и притворяться? К этому? Научить их – и отпустить. Просто так отпустить, или...

Солнышко не верила, что может быть что-то просто так. Она уже знала, что за все надо платить в этой жизни. Она сама расплатилась самой страшной ценой за свое любопытство. И...

Ударил колокол, сминая все мысли, заполняя голову дробящимися камнями. Солнышко чуть не схватилась руками за голову, чуть не попыталась зажать уши, но в последний момент удержалась.

Вернуться в мир.

– Они хотят вернуться, – сказал Хозяин, когда посол наконец ушел к себе в спальню, а Охотничий отряд был размещен на постой в доме Хорька.

Хорек не возражал – у него в доме было целых четыре комнаты. Он только просил, чтобы постояльцы не нарушали покой. Я работаю, сказал Хорек. Я читаю книгу, сказал Хорек.

Ловчий честно пытался успокоиться. Он перестал ходить по залу, принес из дальнего угла к камину кресло и сел вполоборота к Хозяину. Пока Хозяин разговаривал с Хорьком, пока Хозяин старательно отваживал посла, которого просто разрывало вдребезги желание поговорить об эликсире. Посол постоянно гладил себя по руке. Казалось, что скоро он ее лизнет, как лакомство. Или встанет на колени перед Хозяином.

Все успокоилось к полуночи. Хозяин рассказал о застывшем океане, о двух кораблях и о Громовержце.

– Они хотят вернуться, – сказал Хозяин устало. – И они правы.

Ловчий криво усмехнулся.

– Они правы, – повторил Хозяин, заметив эту гримасу. – Все это было напрасно. Было совершенно бессмысленно.

– Ты просто давно не убивал, – Ловчий потер кончики пальцев, словно на них была грязь. Или кровь.

– Громовержец тебя подставил, – усмехнулся Ловчий. – Он получил удовольствие от того, что ты – ты – защитник людей и смотрящий за Договором – убивал людей. Такого удовольствия он не получал, наверное, давно. Очень давно.

Хозяин посмотрел на свои руки.

– Ну что они могут сделать? – спросил Ловчий. – Они связаны Договором. Прийти сюда без нашего разрешения – это значит попасть в Бездну. Без надежды на возвращение. Попытаться напасть на одного из нас – Бездна. Что они могут?

– Не знаю, – честно признался Хозяин. – Они смогли найти союзников среди людей... Среди тех, кто знает о Договоре. И смогли передать целый корабль сомы.

По залу гулял сквозняк. Словно невидимка третьим участвовал в разговоре. Невидимке не сиделось на месте, он то пробегал по залу, толкая тяжелые ковры, то, приоткрыв ставню, выглядывал наружу, рассматривая, наверное, что-то на небе, и разочарованно хлопал этой ставней, натолкнувшись взглядом на тучи. Иногда невидимка подкрадывался к Ловчему или Хозяину и осторожно гладил их по голове, ерошил волосы, словно пытаясь успокоить.

– Да, – сказал Ловчий. – Я забыл тебе сказать. Сома.

Амброзия. Пища богов. Все становится на свои места.

Там, на дороге, возле Синего отряда, я почувствовал запах сомы. Судя по следам, там был один человек. Всех убил один человек, и я поначалу не мог понять – как. Теперь понятно. Теперь – понятно. Непонятно только одни – как они могли узнать этот фокус со смертным, накачанным амброзией? И как они могли решиться отдать столько сомы убийце? Это же годы и годы жизни. Это безумное богатство и власть над людьми...

– Да, – кивнул Хозяин. – Это значит, что ставки очень велики. Настолько велики, что можно лить амброзию и кровь и грязь. Ради того, чтобы вырезать отряд охотников за нечистью.

– Как они узнали...

– А вот это как раз просто. Ты помнишь Книгу младшего дракона? – Хозяин наклонился, не вставая с кресла, поднял с пола полено и бросил его в огонь, – Ты, конечно же, помнишь эту книгу.

– Помню, – пожал плечами Ловчий.

Естественно, он помнит эту книгу, хоть и прошло несколько тысяч лет с ее появления. Тогда она была записана на листы папируса. Потом ее перенесли на выделанную шкуру ягненка, на глиняные таблички. Он даже сам перевел ее недавно... относительно недавно. И дополнил. И Хозяин тоже ее дополнил комментариями. Очень трудно удержаться от соблазна поправить книгу, написанную о тебе.

– В книге не было ничего о той свалке на дороге, – сказал Ловчий. – Мы с тобой не болтали о том, как перебили два десятка черных, пропитанных сомой, словно дорожный плащ – пылью.

– Не болтали, – задумчиво протянул Хозяин. – Не болтали... Но Книга могла стать толчком. Поводом к размышлениям. И кто-то догадался, что можно спросить у богов за океаном. И кто-то сумел задать вопрос и получить ответ. И кто-то смог все увязать и придумать. И поставить перед собой цель, оправдывающую все это, – смерти, хаос, бочки вылитого эликсира бессмертия. Вон, Хорек сейчас читает Книгу Младшего Дракона. Уже второй месяц читает. Который раз перечитывает, пытаясь убедить себя в том, что книга – ложь...

– Кровавая жертва, – сказал Ловчий. – Клятва. Бес и Бродяга. Человек и бог. Да, там есть от чего свихнуться. Если только представить, что написанное правда, – будьте любезны тронуться крышей.

Ловчий улыбнулся, хотя, если честно, улыбаться было нечему. Можно было изображать спокойствие и демонстрировать уверенность. Но от этого не исчезало понимание, что все это плетется вокруг них, вокруг Ловчего и Хозяина. Что это их кто-то хочет использовать для... Для чего?

Они почувствовали эту возню уже лет двадцать назад, но так и не смогли найти паука, плетущего паутину. И не смогли понять, как их можно использовать. И, главное, зачем. Зачем. Простой вопрос.

– Думаешь, что отряды смешивают с наемниками неспроста? – переменил тему разговора Хозяин.

– Отрядам примеряют гроб, – сказал Ловчий. – Черному кресту примеряют гроб. И Егерь это прекрасно понимает. Но ничего не может сделать. Он смог только попросить меня найти его дочь и убить.

Хозяин кивнул. Ловчий ему уже рассказывал об этом.

– Последняя, блин, просьба, – Ловчий стукнул кулаком по подлокотнику. – Егерь остался у себя, а охотники поехали по местам назначения. Ты обратил внимание, как им приказано разместиться и в каком направлении двигаться, выжигая нечисть на своем пути?

Невидимка вздохнул со стоном.

– Сеть, – тихо сказал Хозяин. – Облава. И они не смогут уничтожать упырей, ведьм и оборотней. Они смогут их только теснить, гнать перед собой... На юг. В самое пекло. Уважаемый посол как раз вернулся из тех мест, очень живо рассказывал, как ересь заполоняет города и деревни, как люди убивают друг друга, пытаясь убедить, что Бог такой, как им кажется, и не может быть другим. Да ты и сам знаешь...

– Знаю. И знаю, что если так будет продолжаться, полыхнет всё. Да оно уже и так полыхает вовсю. И что Крестовые походы, в которые отправляли заботливо всю накинь, весь сброд, не смогли очистить эти земли от убийц и безумцев, выгрести отсюда... Я не слишком высокопарно выражаюсь? – спросил вдруг Ловчий. – И я, кажется, придумал, как удержать наших друзей-богов за океаном.

Ловчий попытался засмеяться, но вышло очень неискренне и фальшиво.

– Просто скажи им, что тут боги могут умирать. Терять бессмертие и умирать. Бессмертные боги и люди, получившие от них бессмертие.

– Дурак, – сказал Хозяин.

– Это через почему?

– Они еще больше захотят вернуться.

Хозяин и Ловчий молчали долго. Несколько раз пришлось подбросить дрова в камин, кончилось вино в двух серебряных графинах. Угомонились охотники, в который раз обсудив, как это Ловчий, блин, болты на лету, с колдуньей, твою мать, ночь так провел, что та до восхода свалила, а как он чуть всю засеку не опрокинул, да как такое можно... можно... вот рассказывали... да сами видели... но болты с двадцати шагов и засека...

Заснул прямо за столом Хорек. У него накопилось слишком много вопросов. И страх получить на них ответы. Он перечитал книгу трижды. Он пытался в нее не поверить. И надеялся, что найдет в себе для этого силы.

Посол во сне продолжал поглаживать правую руку. Рука словно светилась чем-то невообразимо прекрасным. И это тепло, это свечение, обещало еще большую радость.

Мужики в Трех деревнях спали плохо. Некоторые не спали вообще, выходя время от времени из домов, чтобы бросить взгляд в сторону замка и церкви. Чужие в Трех деревнях вызывали беспокойство. А в эту ночь их было слишком много.

Не спал Пес. Он сидел на табурете и рассматривал сквозь прутья решетки то, что когда-то было человеком. И когда-то было оборотнем, настолько глупым, чтобы поверить обещанной безопасности. Странно, лениво думал Пес, эти твари становятся сильными и хитрыми, как звери, но остаются наивными, как люди. Большинство людей.

Людям кажется, будто сделав что-то, они могут рассчитывать на награду. Что им положена плата за поступок. За хороший поступок – награда. За плохой – наказание. И все они, эти мелкие, жалкие, ничтожные людишки суетятся, насилуют себя и других в надежде на награду. Идиоты.

Комната освещалась факелами. Дым скапливался под потолком, потому что окон в комнате не было. Зачем слушать окружающим то, что здесь может происходить. Что здесь происходит.

Совсем недавно это называли замком Ворона. Теперь это руины. Это выглядит как руины. Дорога упирается в рухнувшую каменную стену, за ней виднеется то, что осталось от башни. Зуб, огарок, пень, изгнившая кость – Пес каждый раз, приезжая сюда, видел остатки башни по-разному.

Хозяину замка не повезло – Кардинал решил, что именно это место подходит для его планов. Пес не спрашивал, почему именно. Пес выполнил приказ. Пес и трое его подручных. Какое это было замечательное ощущение – вялые, слепо тычущиеся друг в друга люди, боль от неожиданной раны и наслаждение от того, что рана заживала почти сразу же. И ужас людей, понимающих, что к ним пришла смерть. Что те, кто их убивает, уже не люди. Сверхлюди, – подумал Пес и усмехнулся. Гордыня. Еще один смертный грех. Хорошо. Очень хорошо. Тем значимее то, что он делает для Бога.

Оборотень захрипел, рванул рукой... лапой ошейник. Лязгнула цепь. Живой еще, подумал Пес. Не хочет умереть. Или не может. Может, лучше осветить клетку? Еще пару факелов? Тогда то, что происходит с оборотнем, будет хорошо видно не только Псу, но еще и двум пленникам. Пленницам.

Сам Пес в темноте видел почти так же хорошо, как и на свету. С недавних пор. С недавних пор, когда получил свою силу от... Не хотелось называть их богами. Пес знал, что есть Бог. И это значило, что это слово не может, не должно произноситься во множественном числе.

Пес умел писать и читать. Его хотели сделать монахом. И он сам хотел стать монахом. И это было до того, как он нашел свой путь. Путь бескорыстия. Жизнь ради Господа, смерть ради Господа. Я грязь на деснице его.

Оборотень завыл. Его тело струилось, шло рябью, словно забыв, каким нужно быть. И кем нужно быть – зверем или человеком. Скрипели суставы. С шуршанием из кожи выползала шерсть для того только, чтобы снова исчезнуть. Лицо вытягивалось в звериную морду и снова становилось человеческим. Пальцы, когти, пальцы... Царапины на металле и капли крови на прутьях. Вой вперемешку с человеческими словами.

Ведьмы в дальней клетке, сидели, прижавшись друг к другу, пытаясь рассмотреть в темноте... Свою судьбу, решил Пес. Они думают, что видят свою судьбу. Они продали свою душу. Они отступили от Бога. И нет им прощения.

– Отпусти... – прохрипел оборотень. – Убей...

– Торопишься? – спросил Пес.

– Я же все сделал... Как нужно... Я...

– Молодец, – одобрил Пес – Ты сделал. Что еще?

– Вы обещали...

– Разве? – Пес оскалился в том, что считал улыбкой. – Тебе сказали, если ты хочешь жить, то будешь делать, что скажут. Ты живешь...

– Я живу, – оборотень дернулся и заскулил.

Из-под верхней губы показались клыки. Шерсть проступила на щеках, уши заострились, ладонь скорчилась, превращаясь в лапу.

Пес ждал. У него есть время. Кардинал расписал все по пунктам, предусмотрел, кажется, всё. Хитрый Кардинал. Он рассказал Псу всё. Почти всё. Поведал, кто и куда идет. Что будет делать. Когда всё начнется, и как будет происходить, – всё рассказал Кардинал. Кроме одного – зачем. Зачем все это происходит. Зачем нужно было подкупить Храмовников, чтобы они связали его с демонами за океаном. Хотя... Эликсир окупал эти затраты. И то, что пришлось держать почти целый флот возле островов, чтобы перехватить корабль с эликсиром. И вырезать всех, рискуя навлечь гнев ордена Храма. Все окупилось.

Храмовники еще расплатятся за свои грехи. За свои сняли со слугами дьявола. И то, что они возят серебро, без которого война с нечистью была бы проиграна, не умаляет их вины. Только цель может оправдать поступок. А они думают лишь о наживе.

– Я же все сделал... все рассказал, – простонал оборотень.

Теперь его тело превратилось в волчье, но лицо оставалось человеческим.

– Я рассказал о монастыре... Я все рассказал... об аббате рассказал, о паскудстве, которое там творится...

– Сейчас небось жалеешь, что ушел оттуда? – спросил Пес.

Ему это было не интересно. Совершенно. Он просто продолжал разговор, чтобы оборотень говорил... говорил... говорил... Может, он еще что-то вспомнит. Мелочь, пустяк...

Он и так уже много чего вспомнил. Надругательство нал молитвами и обрядами, над святым причастием, над именем Божиим.

Кардинал тянет. Бросить все – и отправиться к монастырю с тремя спутниками. Вырвать сердце у аббата, отступившегося от Господа и собирающего войско Нечистого, выжечь эту язву. Уничтожить. Но Кардинал тянет. Он хочет что-то сделать... Что? И зачем?

– Я... девчонку... я ведь все сделал, – ошейник сжимал горло оборотня.

Ошейник был рассчитан на шею человека, а у зверя она была толще. И дышать было трудно. Если бы оборотень был просто человеком или просто зверем – уже давно бы умер. А так...

– Я сделал ее зверем... Сделал... Как вы приказали... И потом рассказал ей о монастыре... как... как вы хотели... и проследил за ней... Я ведь пришел к вам! – закричал оборотень. – Пришел-пришел-пришел-пришел-пришел!..

Оборотень вскочил на ноги. Цепь рванула его за горло, но оборотень устоял на ногах. Не выдержала цепь. Звонко щелкнуло, разрываясь, звено. Удар – клетка вздрогнула.

Пес спокойно смотрел на то, как прутья клетки, в руку взрослого человека толщиной, начинают прогибаться под ударами оборотня. Удар. Удар.

Что-то кричат ведьмы. Они понимают, что если прутья подадутся, то здесь никто не уцелеет. Прутья расползаются. Еще удар. Ведьмы понимают? Пес встал с табурета и подошел к клетке. Ведьмам кажется.

Оборотень бился о прутья все сильнее и сильнее, кровь и клочки шерсти, звериный вой и человеческая божба. Всю жизнь он прожил то зверем, то человеком, а сейчас стал и тем и другим одновременно. И ничто не могло устоять перед ним сейчас.

Один прут лопнул, нижняя и верхняя часть его стали выгибаться наружу. Оборотень лез в дыру, не обращая внимания на раны. Он видел перед собой только своего палача. До которого нужно только дотянуться руками. Или зубами. Впиться в глотку, изорвать тело... Вот сейчас, билось в мозгу оборотня. Сейчас!

Пес протянул руки, сдавил голову оборотня ладонями. Оборотень попытался вырваться. Не получилось. Руки давили все сильнее, и оборотень махнул рукой, пытаясь достать противника. Хрустнул, ломаясь, позвоночник. Пес потянул обмякшее тело, застрявшее между прутьями, швырнул его на пол. Оглянулся на ведьм, которые замерли, вцепившись руками в прутья своей клетки, усмехнулся, наклоняясь, и дернул голову оборотня на себя, навалившись коленом на тело. Ведьмы закричали, когда голова оборотня упала перед их клеткой. Пес стоял посреди комнаты, разведя руки в стороны, как будто был распят на невидимом кресте.

– Жизнь ради Господа, смерть ради Господа! Я грязь на деснице Его! – выкрикнул Пес и добавил тише, словно боялся, что кто-то услышит. – Я кровь на деснице Его!

Кровь была на руках жреца. Кровь была на земле и на траве. Подножие каменного идола тоже было залито кровью.

Громовержец остановился на краю поляны и ждал, когда ритуал закончится. У богов стало правилом хорошего тона не вмешиваться в ритуалы и жертвоприношения друг друга.

Жрец поднял над головой вырезанное из груди жертвы сердце. Стоявшие поодаль люди что-то невнятно закричали. Что-то одобрительное, но без особого энтузиазма. Помощники жреца оттащили тело жертвы к остальным, выложенным в ряд.

На деревьях вокруг поляны сидели птицы, привычно дожидаясь окончания ритуала. Птиц было много, и выглядели они сытыми. Мяса хватит всем, понимали они, и потому не суетились.

Жрец аккуратно положил сердце перед идолом. Отступил на несколько шагов назад и склонил голову к плечу, будто любуясь делом рук своих. Потом, словно спохватившись, посмотрел на Громовержца и кивнул. У жреца явно было хорошее настроение, он даже помахал Громовержцу рукой.

Громовержец отвернулся. Первый раз увидев это жертвоприношение, он вообще ушел и почти год отказывался общаться с Воином, бывшим богом войны, а ныне...

Нет, в нескольких племенах сельвы он все еще считался богом битв и сражений и получал положенные жертвы. Естественно, не кровавые. Время от времени ему даже удавалось дирижировать грандиозными сражениями, в которых двадцать пять Черноногих побеждали двадцать восемь Красноносых и захватывали в добычу пять коз и восемьдесят кур. И все потому, что вовремя заручились поддержкой бога войны.

Севернее, за перешеек, Воина не то чтобы не пускали другие боги. Не могли они его не пустить, Договор об этом говорил точно и однозначно. Просто Воина в последние лет пятьсот недолюбливали. Из-за таких вот жертвоприношений. А он, хоть и отсиживался во влажных лесах, но своих глупостей не прекращал.

Как правильно заметила Охотница, которой теперь приходилось быть богиней охоты у племен прерий и богиней рыбной ловли на островах, бог может сам зарабатывать себе Силу, может общаться с людьми – жизнь заставит. Но самому становиться жрецом, называть себя человеком... Увольте. И уж эта Кровавая жертва.

Самка, ставшая неожиданно для всех богиней материнства у десятка племен на Северном материке и богиней удачных родов на Южном, выразила общую мысль энергичнее.

Сука недоделанная, тварь кровавая, ведь всех, паскуда, подставит с этими Жертвами, урод свихнувшийся, выкрикнула Самка и попыталась даже расцарапать ему лицо при встрече. Вмешался Мастер, оттащил богиню в сторону. И вовсе не потому, что боялся Договора.

Бить морду друг другу Договор богам как раз не запрещал. Использовать Силу – нельзя. А вот отвести душу и оттузить по возможности кого-то из богов, мог всякий. Даже для людей такая возможность предусматривалась. Шансов таких, правда, у людей было мало, но попробовать при желании мог любой. И мог рассчитывать на то, что в ответ бог не ударит молнией или еще чем, а благородно врежет по сусалам.

Так что, Самка могла полосовать лицо Воина ногтями от всей души, делая иногда небольшие перерывы, чтобы дать ранам возможность затянуться. Мастер оттащил свою жену потому, что увидел выражение лица Воина.

Кривая ухмылка и пустые глаза. Оказалось, что боги могут сходить с ума и без Кровавой жертвы. Просто сходить с ума. И кем они становятся в этом своем безумии, кем стал в своем безумии Воин, понять было сложно.

С Кровавой жертвой было проще. Человек берет ближнего своего, приносит его в жертву поименованному богу и...

Когда-то, очень давно, каждый из богов попробовал это. Чисто для опыта. То есть, с одного раза привычки не будет, и Безумным богом не станешь. Так, на время все для тебя исчезнет, черный водоворот захлестнет твой разум, взорвет весь мир для тебя одного, сделает тебя Вселенной... И отпустит. Потом, правда, оказывается, что будучи под Кровавой жертвой бог может только разрушать. И размеры разрушений зависят исключительно от дозы.

А Воин... Воин стал приносить кровавые жертвы лично. Нашел лазейку в Договоре. Все боги поклялись Бездной, Рекой и Камнем, что не будут требовать и принимать Кровавую жертву.. Но даже Хозяин с Ловчим не смогли предусмотреть, что бог станет жрецом в одном из племен и примется приносить Кровавые жертвы каменному истукану.

Сука, сказала Самка, но вмешался Мастер. Дева и Охотница молча отвернулись и ушли. Остальные два десятка богов и богинь продолжали молча стоять, глядя на Воина. Они тогда собрались на пляже Острова на традиционную встречу. Певец, пока еще не совсем увлекся своими крысами, сказал, что это нужно богам, чтобы иногда вспоминать о былых временах, былой славе и о том, что они когда-то были все вместе. Это была последняя общая встреча.

– Что уставились? – спросил Воин. – Что не так? Я нарушил Договор? Где? Как? Я еще с вами. Я здесь, а не в Бездне, и это значит, что я ничего не нарушил. Вы возитесь с людьми, паясничаете перед ними, вымаливаете понюшку Силы, клянчите... Вы, боги, властители мира, которые раньше даже запаха человеческого не переносили... Морщили носы... Фу, человечьим духом пахнет! А теперь не просто пахнет – воняет. От вас разит человечиной, от вас самих! Кем вы были раньше!

Воин обвел взглядом притихших богов.

– Вот ты, – Воин ткнул пальцем. – Ты был богом мореплавания у трех городов. А сейчас? Тростниковые лодки на высокогорном озере и плоты из бревен? Высочайшее достижение – на плотах через океан, по воле ветра и идиотизма! А Дева, которая так благородно ушла! Она была богиней любви и красоты. Прекрасно! Замечательно! А теперь? Кто она теперь? О какой красоте можно говорить теперь? О девочках, которые стараются заполучить косоглазие, чтобы понравиться? О дырявых вытянутых ушах? Даже Самка, которая трахалась со всем, что могло двигаться, которая когда-то целый город превратила в публичный дом, изобретающий все новые и новые позы и способы, теперь живет с Мастером – только с Мастером – и обеспечивает прочность семейных уз у охотников на бизонов. А охотники эти в постели с трудом делают выбор между обычной позой и позой собаки. И жертвы приносят не за удовольствие, а за увеличение поголовья своей семьи.

Воин сплюнул себе под ноги.

– Вы научились экономить Силу. Вы даже сюда, на это толковище, пришли ножками или прибыли на этих штуках, построенных Мастером. Приплыли на кораблях. А ведь раньше вы могли спокойно переместиться куда угодно за мгновение. Могли превращаться во что угодно: в быков, лебедей, золотой дождь – а, Громовержец? Нам нельзя заводить аватар. Ипостаси безнравственны и опасны, они могут попотчевать любого из нас Кровавой жертвой, как в свое время сделали это с Алым. Значит, нет аватар, нет потока Силы. И есть необходимость собирать ее по глоточкам и тратить по капелькам.

А ведь рядом с нами – столько Силы. Пусть она Черная. Пусть она может превратить любого из нас в Безумного бога. Но если научиться ею управлять? Получать Кровавую жертву, но не взрываться при этом смертью и разрушением, а управлять ею. Управлять ею и управлять миром.

Воин кричал, а остальные боги молчали.

– Я сам, своими руками, вспарываю людей. И приношу их в жертву, чувствую, как Сила идет к идолу, как нагревает его, пропитывает, скапливается в нем. Много силы. И я рано или поздно научусь... Пойму. И тогда вы все прибежите ко мне за этим секретом. Все вместе или по очереди. И каждый из нас сможет двигать светилами и управлять галактикой. Боги молчали.

– Ну и хрен с вами! – выкрикнул Воин и исчез. Через год Громовержец пришел к нему. Поговорить. Сам Громовержец пытался убедить себя в том, что просто следит за Воином. Пытается контролировать. Воин по этому поводу ничего не говорил, только ухмылялся многозначительно. Без намека.

Зрители разошлись, помощники жреца подхватили сброшенный им ритуальный костюм из перьев и тоже удалились, освобождая место для птиц и животных.

– Открыта кормушка для птиц и зверей, – сказал Воин, подходя к Громовержцу.

– Отойдем отсюда, – Громовержец глянул мельком на птиц, слетевшихся к телам, и отвернулся.

– Какие мы все стали нежные! – засмеялся Воин. – Как мы не любим смотреть на кровь и смерть. А раньше.. Я говорю – раньше, до Договора, когда мы только давали указания, пара сотен людей, убитых утром, вовсе не портила нам аппетит в обед. Не так? Ты морщишься при виде десятка убитых уродов, а сам регулярно отправляешь на дно людей, набравшихся смелости или глупости, чтобы пуститься в плавание через океан в Новый мир. В прекрасный новый мир!

Воин, не дожидаясь ответа, прошел вперед по тропе. Громовержец пошел за ним следом. После жертвоприношения Воин всегда шел к реке. Это еще одно, что придется перетерпеть сегодня.

– Ты после того раза с Хозяином... – Воин выделил голосом «Хозяина», но Громовержец, как обычно, не понял, ирония была в этом или что-то другое. – Ты с ним больше не встречался? Тебя не вызывали?

– Нет, – ответил Громовержец.

Издевку в свой адрес он почувствовал, но не отреагировал. Привык.

– И что сейчас делает Хозяин, а вместе с ним и Ловчий, мы с тобой не знаем, – констатировал Воин, – но то, что они должны начать суетиться, знаем наверняка.

Воин оглянулся через плечо. Громовержец неопределенно хмыкнул.

Тропинка вышла к реке.

Воин подошел к берегу, стащил с себя набедренную повязку, заскорузлую от крови жертв. Бросил ее в воду.

– Сегодня мне пришла в голову мысль, – сказал Воин, глядя на то, как повязка медленно плывет по течению. – А что если взять этого моего идола и принести его самого в жертву. Скажем, тебе.

Громовержец оступился, и это выглядело так, будто он шарахнулся от ужаса.

– Не надо так пугаться, – засмеялся Воин. – Не надо. Я просто рассуждаю. Мысль не есть преступление. Я могу сколько угодно говорить, что буду получать Кровавую жертву, но Клятва меня не швырнет в бездну. Вот смотри – Я буду принимать Кровавую жертву! Все сюда, приступайте к разделке! Ну?

Воин демонстративно осмотрел свое тело, попрыгал на месте, словно проверяя – не провалится ли сквозь землю.

– Так вот, о камне. После моих жертвоприношений он пропитался Силой, это даже люди чувствуют. Но если взять, разрушить идол – для бога, для любого бога... Там ведь уже не будет крови. У камня крови нет...

Повязка на воде вздрогнула.

– А вот и рыбки, – сказал Воин. – Приплыли, мои хорошие...

Вода в реке словно закипела, и через несколько мгновений набедренная повязка исчезла.

– Я, пожалуй, искупаюсь, – Воин присел на берегу и соскользнул в воду. – Хорошая вода.

Воин сел на отмели, по пояс в воде. Помыл руки. Зачерпнул воду в пригоршню и омыл лицо, стирая рисунок, положенный жрецу.

– Может, составишь компанию? – предложил Воин. – Это очень тонизирует. Почти как амброзия. Обновляет тело...

Громовержец отвернулся. Он не мог спокойно смотреть... И...

– Хорошо! – вскрикнул Воин. – Вот это – здорово!

Твою мать!

Это скоро кончится, подумал Громовержец. Нужно только подождать. Пока рыбы сейчас жрут тело Воина, пока он с наслаждением терпит эту боль, нужно просто не смотреть на кипящую окровавленную воду. И стараться не слушать, как стонет Воин, как сладострастно он всхлипывает.

Камень. Каменный идол. Действительно, если его разбить, то крови не будет. Громовержец сорвал с дерева лист, смял его в руке и растер между пальцев.

– Зачем? – спросил Воин, застонал, но потом продолжил. – Зачем ты мне рассказал всю эту историю? Про серебро, про людей... Про это... хорошо... про это – ладно, это знают все, а вот про твои переговоры с людьми. И про то, что ты им отдал амброзию. Это разве не нарушение Договора?

Громовержец не ответил.

– Не хочешь – не говори, – сказал Воин. – А мне, пожалуй, хватит.

Послышался плеск, Воин выбирался на берег, подтягиваясь на руках.

– Вот это – самое хорошее, – простонал Воин. – Взамен старой плоти нарастает новая, мускулистая... Лучше рыбок – только бродячие муравьи, но мне их лень искать.

Камень, подумал Громовержец. Заставил себя подумать, чтобы не слышать сейчас голос Воина.

Камень разбивается. Грохот, который перекрывает голос этого безумца. И Сила, запечатанная в камне, освобождается. Очищенная?

Просто поток Силы, чистый и бодрящий, приходит к богу... К нему, Громовержцу. И этой Силы столько, что можно не думать о Договоре, не думать о том, что нет свободы. Можно будет даже уйти Туда, Громовержец посмотрел на небо. На другую звезду. Туда, где никто не слышал о Договоре. Где можно все... Где он будет свободен...

– Вот и всё, – удовлетворенно сказал Воин. – Теперь можно выкурить сигару. Их здорово делают на Острове. Лучше всех.

Воин щелкнул пальцами. Руки были мокрыми, щелчок не получился.

– Руки отсырели, – засмеялся Воин.

Сигару он зажал в зубах. Вытер руки о волосы и еще раз щелкнул пальцами. В воздухе перед сигарой появился огонек, Воин затянулся и лег на берегу, закрыв глаза:

– Хорошо. Ты как – насчет закурить?

– Спасибо, обойдусь, – холодно ответил Громовержец.

Табак он не любил и не признавал. Вонь и грязь.

– Тогда зачем ты приперся? – спросил Воин. – Курить не хочешь, от ванны с массажем отказываешься... Тебя интересуют результаты моих экспериментов? Не волнуйся, ты будешь первым после меня, кто узнает секрет. Быть всемогущим одному – очень скучно. Почти так же скучно, как быть вечным. Не суетись, Громовержец, все у нас получится. Ты найдешь способ уничтожить Договор, я к этому моменту что-то придумаю с Кровавой жертвой...

– Слушай, – Воин внезапно сел. – А давай, когда я пойму, как отмыть Кровавую жертву, мы всех людей сделаем богами? Как будет весело! И богов будем приносить в жертву богам. Кстати...

Воин поднялся с песка, отряхнулся. Неторопливо вынул изо рта сигару, стряхнул пепел.

– А что если принести в жертву бога? – сказал Воин. – В принципе, люди могут это сделать, для них, в этом смысле, Договор не писан. Бродяга когда-то попробовал стать жертвой. Говорил, что больно, но пережил. А я боли не боюсь, если надо... Попросить, что ли, чтобы меня помощнички выпотрошили перед идолом? Ты не проследишь?

Это Воин выкрикнул уже вдогонку Громовержцу. Засмеялся. А что еще делать богу? Смеяться. Радоваться. Веселиться... Воин с криком ударил кулаком в дерево. Дерево с хрустом переломилось и повисло на лианах.

– Ненавижу! – закричал Воин. – Ненавижу!

Он ненавидит, подумал Громовержец, продираясь сквозь заросли. Ненавидит. Что? Кого? Людей? Себя? Договор? Или все это вместе? Дерево, лежавшее поперек дороги, Громовержец поддел ногой и отшвырнул в сторону. Во всяком случае – хотел. Он забыл, что в этих проклятых дебрях все переплетено, связано, срослось, почти так же, как во взаимоотношениях богов и людей.

От удара ноги ствол приподнялся, таща за собой прошлогодние листья, лианы и землю. С хрустом вылетело из земли дерево, росшее рядом, комья влажной земли ударили Громовержца в лицо.

Громовержец взревел. Слишком много всего накопилось за последние годы. Слишком долго он копил и прятал в себе обиды, злость, надежды и отчаяния. Ненавижу, кричал Громовержец, ненавижу. Он выворачивал деревья, ломал стволы и обрывал лианы. Метнувшуюся под ноги змею в двадцать шагов длиной он схватил за хвост, раскрутил над головой и швырнул вверх. Вот, пробормотал Громовержец, держите, будет вам летающий змей, только перьями обшейте. Думаете, что рожденный ползать летать не может? Может. Только нужно сильно этого захотеть. И крепко пнуть. Как и всех нас. Крепко пнуть.

Сволочи, ненавижу, ублюдки... за что?., почему?., сколько это будет продолжаться... почему ему – ему – нужно тащить все это на себе, почему ему выпала роль посланца к Ловчему и Хозяину... Хозяин... Чей Хозяин – богов? И Ловчий – богов?

Громовержец ударом ладони отбил половину попавшейся на пути скалы, обломал у глыбы острые края и швырнул получившийся шар перед собой. С влажным хрустом камень вломился в заросли и пронесся на три сотни шагов, сокрушая все на своем пути. Птицы и зверье бросились врассыпную. Громадная пятнистая кошка не успела увернуться – Громовержец ухватил ее за шкирку, поднял над землей и заглянул в глаза.

Зверь повис, безвольно опустив лапы, но в глазах его светилась ярость... Яростный страх. Как у Воина, вспомнил Громовержец. Такой же взгляд – пустой и страшный. Кошка с оглушительным мявом влетела в кусты.

Громовержец остановился. Сердце колотилось, и руки тряслись. И это – бессмертный бог, с усмешкой подумал Громовержец. Подумал, как о ком-то другом, чужом и неприятном. С гадливостью подумал. Что его мучит?

– Что тебя мучит, мужик? – спросил вслух Громовержец. – Что? Чего ты бесишься?

Вот он уже и сам с собой разговаривает. Еще немного... Певец дрессирует крыс. Воин приносит жертвы камню и мечтает покорить Кровавую жертву. Охотница, говорят, где-то в этих местах решила организовать племя независимых баб, свободных от мужской власти. Дура. Кто там еще из богов завел себе милое увлечение? Проще сказать, кто не завел. Мастер не завел. Оно у него было всегда, еще в те времена, когда он был хром и все возился с моделью ковчега. Сколько воды с тех пор утекло!

Они все сходят с ума. Кажется, боги уже сошли с ума.

Громовержец посмотрел на свои руки. Грязь. Провел рукой перед собой, воздух затвердел, превращаясь в зеркало. Ритуальная раскраска, грязь и клочья зелени не могли спрятать усталость, написанную на лице.

Он устал. Он затеял возню с людьми, он решил заставить Хозяина и Ловчего отказаться от Договора. Он честно предложил выход. И эти двое должны понять – либо они примут предложение Громовержца, либо люди сами нарушат Договор. Громовержец не знал, что именно задумали люди и чем это может обернуться для мира. Он надеялся, что Смотрящие за Договором поймут его, Громовержца, правоту. То, как сейчас все расположилось у людей, у христиан, просто создано для этого варианта.

Пусть Бог так и останется Богом, таким, как они его придумали, коллективным творчеством. Пусть Хозяин станет Спасителем, или Ловец – на здоровье. Для Громовержца есть роль. У них там кто-то тоже мечет молнии, гоняет бесов... Громовержец, вспомнив того, кого когда-то звали Бесом, хмыкнул.

Дева... Ей нужно только привыкнуть отзываться на правильное имя. Даже для Самки есть роль, роль девки, ставшей на путь истинный. Ей даже ничего не придется играть, она сама претерпела такое превращение... Для каждого из богов есть роль. Даже останутся места для новых богов... святых, или как там они их называют.

Если не это, то – отмена Договора и хаос. Они вернутся. Оголодавшие, озверевшие, сошедшие с ума боги. Они снова сцепятся за власть и влияние. Снова примутся рвать мир на клочки... Третьего не дано.

Громовержец протянул руку, коснулся своего отражения в зеркале. Осторожно, кончиками пальцев, счистил грязь с лица своего отражения, пригладил волосы.

Нужно за собой следить, подумал Громовержец. Нужно за всеми следить. В любой момент нужно быть готовым. Всегда готовым.

Зеркало подернулось рябью и исчезло. На его месте в воздухе повис, пульсируя, синий огонек.

Хозяин. Это Хозяин хочет поговорить. Неужели он принял решение?

Громовержец рассек ребром ладони воздух перед собой и шагнул в разрыв.

– Мне скучно, бог, – услышал он на той стороне.

– Мне скучно, бог, – сказал Хозяин, когда Громовержец шагнул из темноты на смотровую площадку.

– Станцевать? – спросил бог.

Ночной ветер гнал низкие тучи, казалось, над самыми головами Хозяина и Громовержца. Можно было поднять руку, и она наверняка увязла бы в холодном киселе.

– Приехал Ловчий, – сказал Хозяин. – Мы с ним обсудили твое предложение.

Так, подумал Громовержец, говори. Говори.

– Это очень интересное предложение, – сказал Хозяин. – Сохранить существующее положение и вернуть вам свободу действий...

Громовержец вдруг сообразил, что стоит почти навытяжку перед сидящим на парапете Хозяином. Оглянулся, потом провел рукой – и каменная плита площадки проросла, пустила каменные ростки, которые, переплетаясь, создали кресло.

Громовержец сел.

– Интересное предложение... – повторил Хозяин. – Приведу дословную цитату из высказывания Ловчего по этому поводу.

Ветер рванул плащ Хозяина, который забился, словно крылья.

На летучую мышь похоже, подумал Громовержец. И не птица, и не мышь. Не очень бог и не слишком человек.

– Цитирую, – сказал Хозяин ровным голосом. – Передай Громовержцу, чтобы он засунул свое предложение себе в жопу. Конец цитаты. От себя добавлю, что полностью поддерживаю процитированное высказывание.

Громовержец молчал довольно долго. Ярость, рванувшаяся из глубины, была так велика, что понадобилось много времени, чтобы втиснуть ее обратно. Хозяин терпеливо ждал.

– Ты... вы оба думаете, что я сорвусь и наделаю глупостей... – тяжело, с натугой проговорил Громовержец. – Вы думаете, что все держите под контролем. Полагаете, что вы... вам все можно здесь... Но это не так. У нас нет времени.

– Времени нет ни у кого.

– Но решение нужно принять вам. Завтра все ринется с такой скоростью...

– Завтра?

– Послезавтра, вчера, через неделю... Кому-то этот день уже известен. Кто-то, какой-то человек, уже все приготовил...

– Это ведь ты передал сому, – сказал Хозяин. Не спросил, а именно сказал.

– Я, – ответил Громовержец. – Я не нарушил Договора.

– И ты единственный, кому было позволено общаться с мореходами, – кивнул Хозяин.

– Я не нарушил Договора, – повторил Громовержец.

– Ты только хотел нас подстегнуть. Подтолкнуть к правильному решению.

– У вас нет другого выбора.

– Нам просто еще не предъявила другая сторона. Люди.

– Люди? – Громовержец засмеялся. – Они предложат тебе то же самое, но поставят условия, которых я не ставлю. И никто из наших не ставит. Мы всегда сможем договориться.

– Свои, типа, – сказал Хозяин.

– Свои. Да, свои. Несмотря ни на что. Теперь засмеялся Хозяин.

– Значит, мы делим между собой роли святых, Спасителя и прочих разных?

– Да. Как мы это делали до договора.

– Отлично. И продолжаем эту нашу игру до... До каких пор?

Громовержец осекся, потом сказал, но немного неуверенно:

– Сколько захотим...

– Вечно?

– Вечно.

– А что скажет Он? – спросил Хозяин.

– Кто – он?

– Настоящий. Бог. Спаситель. Что скажет он?

– Да нет никакого Бога. Не может быть в этом мире Бога! – Громовержец вскочил с кресла. – Нет и не было. Это мы его придумали. Вы с Ловчим его придумали. А мы вам подыграли, чтобы не погиб этот мир. Забыл? Ты его придумал, Ловчий его придумал... А я был им, и Воин был, и Дева была – все мы были им, создавали иллюзию, что это его рук дело. Чудеса. Мор и казни, кара Божия. Забыл, как вы с Ловчим жгли города? Искали десяток праведников...

– Рот закрой, – жестко сказал Хозяин. – Не нужно о десяти праведниках. Если бы не вы...

– Я не...

– Я знаю, что это не ты. Знаю, что это Ткач постарался, шутник. Пять тысяч человек, которых мы были вынуждены сжечь... Десять праведников... Мы просили вас, умоляли дать шанс обоим городам. Они поклонялись Разрушителю, но можно было все решить по-другому.

– Мы ведь решили: город, поклоняющийся Разрушителю, угрожает всему миру. Всем – людям и богам. И вы поначалу не возражали.

– Но ведь изменилось время... – почти простонал Хозяин. – Уже не было той опасности в Лимбе, уже не накапливалась Сила Кровавой жертвы.

– Договор нужно соблюдать, – протянул Громовержец. – Соблюдать. Странно мне такое слышать от Смотрящего за Договором. И мы тогда поставили условие – найдешь десять человек, не занимавшихся этим...

– А дети? Там были сотни детей. Они ведь не поклонялись Разрушителю. Они безгрешны. Вы отказались их принять во внимание... И мы...

– А ты бы их увел. Вон, взял бы у Певца его новую дудочку и увел с собой детей из обреченных городов! – Громовержец вдруг услышал свой голос, свои слова будто со стороны и замолчал.

– Извини, – сказал Громовержец. – Правда, извини. Хозяин молчал.

– Правда, я не прав. Извини. У меня сегодня был слишком трудный день. А еще был слишком трудный год. Век... Все валится, крошится и рассыпается... И я даже не знаю, чего хочу... Вам хорошо.

– Что? – изумленно спросил Хозяин.

– Вам – хорошо, – повторил Громовержец. – У вас есть цель. Безумная, совершенно нереальная и недосягаемая. Вы ищете Бога, того, кто создал Вселенную, наш мир и нас... Вам этой работы хватит на вечные времена... Его нельзя найти, но его можно искать. Я разговаривал с одним из бородачей. С корабля. Он сказал, что Бога нельзя найти, в него можно только поверить. А вы не сможете в него поверить, потому что знаете, как оно было на самом Деле.

– Мы не создавали этот мир, – тихо сказал Хозяин.

– Но мы можем его уничтожить... – Громовержец вернулся в свое кресло. – Я только что говорил с Воином. Он...

– Все еще приносит жертвы камню?

– Кровавые жертвы. Говорит, что ищет возможность очистить Кровавую жертву. Сделать ее источником Силы.

– У него тоже есть вечное занятие.

– Чушь. Он думает, что всех обманул. Он, наверное, даже себя обманул. Он не хочет чистой Силы, это я ее хочу. Это мне она нужна...

– Зачем?

Громовержец мельком глянул вверх, на черное от туч небо. Пожал плечами:

– Это не важно. Важно то, что Воин хочет узнать на самом деле. И что на самом деле он хочет сделать. А он пытается понять – если ему принесут Кровавую жертву... Гигантскую Кровавую жертву, сколько времени пройдет от того момента, до того, как его поглотит Бездна? Он ведь клялся Бездной, Огненным Камнем и Черной рекой. Успеет он уничтожить этот мир? Или нет? Ты как думаешь?

– Скоро восход, – помолчав, сказал Хозяин.

– Скоро конец света, – сказал Громовержец. – Только наступит он не после Армагеддона, а после того, как некий мелкий божок дикого племени из дикого леса закончит свои эксперименты. Если вы не примете моего предложения, либо люди, либо Воин, либо кто-то еще... Смерть и разрушение. И хаос еще на тысячи лет, в лучшем случае... Или ты будешь ждать, что вмешается ваш Бог? Ты ведь так и не нашел его за эти века. Вмешается?

Ветер усилился.

– А если даже и есть кто-то, кто создал этот мир, – выкрикнул Громовержец, перекрывая вой ветра, – интересуется ли он до сих пор этим миром? Нужен ли этот мир ему?

Ударила молния. Ливень с ревом заполнил пространство между тучами и землей.

Громовержец кричал, взмахивая рукой, и молнии били в море, скалы, землю, деревья и дома, словно повинуясь этим взмахам.

– От тебя зависит. От Ловчего. От вашего решения... Ты, убивая тех мореплавателей... я ведь видел, как тебя воротило... А теперь могут погибнуть миллионы... Все могут погибнуть... И только вы можете остановить это... Только вы... Подумайте! Подумайте, осталось очень мало времени,.. Я надеюсь, что оно еще осталось, время для решения...

Вспышка молнии осветила лицо Громовержца, и Хозяин увидел на нем отчаяние. Неподдельное и безграничное. Хозяин словно посмотрел в зеркало.

Безграничное и неподдельное отчаяние. Он должен сделать выбор. Выбор. Хаос или театр. Божественный театр. В роли Бога – боги. На вечные времена.

Или продолжить задуманное.

Когда-то, очень давно, Ловчий, заехавший в гости, вдруг, оборвав шутку, стал серьезным и спросил: «А мы ищем Бога для чего? Из любопытства? Чтобы потрогать пальцем и убедиться, что он есть? Нам он зачем? И зачем ему мы? »

Из любопытства? Что сделает он, Хозяин, когда вдруг поймет, что Бог – есть, что он существует? Действительно – потрогает? Или запрыгает на одной ножке, радостно выкрикивая «Нашел! Нашел! Нашел! Стукали-пали!»

Принять решение. Сделать выбор.

Хозяин заметил наконец, что ливень льет только за пределами смотровой площадки.

– Не нужно тратить Силу на такую ерунду, – сказал Хозяин Громовержцу. – Можешь уходить. Я подумаю. Честно – подумаю.

Громовержец молча подождал, пока Хозяин спустится в люк и опустит за собой крышку.

В груди у Громовержца было пусто. Гулко и пусто.

Он шагнул в темноту. Ливень обрушился на площадку. Полыхнула молния, одновременно с ней громыхнуло.

Посол вскочил на постели. Замер, прижимая руки к груди. Светильник в углу комнаты еле тлел. Сердце у посла колотилось, комок подступил к самому горлу. Посол не сразу понял, что именно разбудило его. Только когда близкий гром ударил снова, посол все понял и перекрестился. Посмотрел на свою руку и улыбнулся. Не приснилось. Все было на самом деле. И на самом деле он завтра... сегодня, торопливо поправил себя посол, сегодня утром, может получить...

– Хочешь стать бессмертным? – спросил голос из темноты.

Посол поднял руку, чтобы перекреститься, но замер. Не отпугнет ли крест Хозяина. Хозяина, повторил про себя посол и понял со сладостным ужасом, что это не прозвище человека, это констатация факта. У него появился хозяин. И он готов для хозяина сделать все, лишь бы...

Посол вскочил с постели. Пол, даже сквозь вязаные шерстяные чулки, казался ледяным. Посол сорвал с головы шапочку и упал на колени. Не больно. Не холодно и не страшно. Бессмертие.

– Я хочу, – выкрикнул посол. – Что мне сделать для тебя?

Две тени отделились от стены, гобелен опустился на место, скрывая потайной проход.

Хозяин и Ловчий. О Ловчем посол слышал много разного. Больше даже, чем о Хозяине. В руке Ловчий держал небольшую серебряную флягу. При виде ее сердце посла остановилось, рухнуло куда-то в желудок и слабо там задрожало.

Эликсир. Амброзия.

Посол на коленях подполз к Ловчему и Хозяину. Они стояли молча, словно чего-то ожидая. Послу показалось, что он понял, что он знает... Посол рванул с шеи золотой крест, звенья цепи, разлетаясь, звонко ударили по плитам пола. Крест отлетел в темный угол спальни.

– Крест выбросил? – торжественным голосом спросил Ловчий.

– Да, да... – мелко закивал головой посол, стараясь не выпустить из виду флягу.

– Ну и козел, – сказал Ловчий так же торжественно. – С колен встань, придурок, ноги застудишь. И лысину прикрой. Нам с тобой поговорить надо.

Посол встал.

– Присядем на край кровати, покалякаем, – предложил Ловчий.

Хозяин молчал. От него веяло холодом и сыростью. Как из могилы, подумал посол.

– Бессмертным быть хочешь... – сказал Ловчий.

– Очень.

– Бессмертным каждый идиот быть хочет, – Ловчий сделал ударение на «идиот». – А зачем?

– Ну... Вечно... Бессмертный... Молодость... – посол бормотал первое, что приходило в голову, даже не пытаясь связать все воедино, будто и не изучал логику и риторику и не слыл опытным оратором и искусным оппонентом.

Послу казалось, что от фляги исходит тончайший аромат... Точно, есть запах. Один раз ощутив его, невозможно ли с чем спутать. Фляга...

– Руки убери, – сказал Ловчий и врезал по протянутой руке посла. – Значит, так, за каждую полученную от нас каплю, я потребую от тебя массу услуг. Ты готов?

– Да, – не задумываясь, ответил посол. – Да, конечно. Что прикажете...

– Типа, монашек для развлечения, младенцев на растерзание, бессмертные души на поругание?

Посол молча кивнул.

– Тогда колись, сволочь лысая, кто тебя сюда прислал и с какой целью, – потребовал Ловчий. – Точно, конкретно и коротко. Имена, где находятся, с кем велено связаться потом. И заметь, чем скорее ты все расскажешь, тем больше тебе в первый раз достанется, – Ловчий открыл флягу и повернул ее на бок.

Появилась капля, отразившая слабый огонек лампы. Послу показалось, что она светится.

Капля медленно перетекла через край, повисла на мгновение... и упала на пол.

Посол вскрикнул, попытался упасть на пол, чтобы слизнуть каплю бессмертия, но толчок в грудь отбросил его назад, на постель.

– Бессмертие вытекает, – сказал Ловчий. – Поспеши.

Из фляги появилась новая капля и замерла на самом краю.

И посол заговорил, не сводя завороженного взгляда с капли.

Он говорил долго. Говорил быстро, перебивая самого себя и торопливо возвращаясь к сказанному, если что-то припоминал позже. Он рассказывал-рассказывал-рассказывал... Слухи и сплетни, собственные предположения и подозрения, тайные инструкции и конфиденциальные поручения... О себе и Риме, о кардиналах и Папе, о еретиках и католиках, о ереси и планах по ее искоренению. Даже о своих болячках и яде в перстне – тоже рассказал. Не забыл предложить свои услуги, если понадобится, в Риме. Назвал всех тайных агентов, которых знал в этих местах. О том, зачем решено собирать живую нечисть.

Иногда Ловчий уточнял, просил повторить. Капля эликсира покачивалась, притягивая взгляд, и посол отвечал на вопросы.

Хозяин молчал. Он просто стоял перед сидящим послом. Стоял неподвижно, и это пугало еще больше. Как скрытая угроза. Как... И тем более хотелось рассказывать все Ловчему, который слушал с интересом, подбадривая и иногда подшучивая.

Время от времени он хлопал посла по лысине, но тот не обижался, а с ужасом смотрел на заветную каплю, не сорвалась ли она из-за слишком резкого движения Ловчего.

– Что-то еще? – спросил, наконец, посол.

– Ну... – протянул Ловчий и посмотрел на Хозяина. – Пожалуй что и все. Больше нас ничего не интересует. Пока.

Ловчий встал, заткнул флягу и сунул ее себе за пояс. Нет, пронеслось в голове у посла. Нет. Неправда, Он не обманет. Он не может обмануть. Только сейчас посол вдруг сообразил, что Ловчий и Хозяин могут вот так просто уйти, унеся с собой флягу с эликсиром...

– Нет... – выдавил из себя посол, увидев, что они действительно уходят. – Я ведь... Я ведь все сказал... как договаривались... я ведь все сказал. Все!

Крик сорвался на визг и, врезавшись в потолок, упал куда-то за кровать, за полог.

Ловчий остановился, хлопнул себя по лбу: – Точно. А я думаю, что забыл? Ведь должен был что-то сделать, и не сделал... Флягу.

Ловчий вытащил из-за пояса флягу, покрутил ее в руке.

– Тут лет сто жизни и здоровья, – сказал Ловчий, – Хочешь? Хочешь. А зачем? Может, передумаешь? Мы тебе тогда деньгами отдадим. Золотом, камнями. У нас под замком, в пещерах каменных, этого... Хочешь – ведро? Или два?

– Флягу, – простонал посол.

– Подумай. Это ведь не бессмертие, это только продление жизни. И тебе придется снова и снова возвращаться к нам, снова умолять...

– Я готов, я... все что скажете... – Посол уже не видел ничего, кроме фляги.

Маленькая, серебряная, на один глоток. На краю, слева, там, где рисунок грифона, вмятинка. И влажный отблеск у пробки, на горлышке – след от капли, от потерянной капли.

– Ладно, – голос Ловчего стал вдруг усталым и, показалось послу, печальным, – держи.

Посол метнулся и поймал брошенную флягу. Вырвал пробку и припал к горлышку.

– Придешь в себя – сразу же выметайся из замка, – успел услышать посол, прежде чем сделал глоток и потерял сознание.

Начальник охраны утром нашел посла лежащим на полу. Рядом валялась пустая фляга. Начальник охраны поначалу даже подумал, что посол отравлен, но потом успокоился.

Посол, проснувшись, был свеж, весел и легок в движениях как никогда. Посол приказал быстро собираться и выезжать. Как можно быстрее. Не прощаясь с хозяином замка.

Кавалькада быстро покинула замок, проехала мимо Трех деревень и скрылась за холмами.

– Ну и ладненько, – сказал Кузнец, когда прибежавший мальчишка сообщил ему об отъезде. – Еще бы и эти, от попа, уехали, и было бы совсем хорошо. Понаехало здесь уродов.

– Уроды мы с тобой все-таки, – сказал Ловчий, глядя в окно на отъезд посла.

Хозяин не ответил.

– Нет, серьезно, – сказал Ловчий. – Хреновую мы ему оказали услугу.

– Ты его предупреждал, – сказал Хозяин.

– Предупреждал, – согласился Ловчий.

Они сели завтракать, когда кавалькада въехала в лес. Заспанная с утра кухарка накрыла стол, Ловчий налил вина себе в кубок. Выпил.

Кавалькада поравнялась со сгоревшим дубом.

– Он думал, что получил награду, – сказал Ловчий.

Хозяин ел молча.

Лошади с трудом месили грязь, колеса повозки вязли так, что трижды охране приходилось спешиваться и выталкивать повозку. Начальник охраны отправил одного всадника вперед, как ему было приказано в инструкции.

К вечеру удалось добраться до старого каменного, еще римского, моста через реку. Ночной ливень наполнил реку, и вода текла под самым настилом, неся ветки и разный мусор.

До конца моста оставалось еще шагов десять, когда дорогу внезапно преградили арбалетчики. Шеренга словно выросла из-под земли.

Это тоже было в инструкции, которую начальник охраны получил втайне от посла. Начальник охраны жестом приказал своим людям остановиться. Мост был узкий, повозка занимала всю его ширину. Десяток охранников были спереди повозки и два десятка – сзади.

Начальник охраны медленно поехал к шеренге – он хорошо помнил инструкцию.

Но, как оказалось, не все было в инструкции. Далеко не все.

Не было в ней арбалетного болта, с шелестом преодолевшего десять шагов от арбалета до горла начальника охраны.

Арбалетчиков было два десятка, расстояния до охраны – всего десять шагов. Кольчуги и плащи не могли остановить болтов.

Посол в повозке услышал крики – это два десятка охранников попытались отступить. Сбежать. Попытались, потому что на другой стороне моста также стояла шеренга арбалетчиков.

Только один из охранников сообразил и прыгнул в воду.

Он смог проплыть в ледяной воде саженей сто, в кольчуге, сапогах и плаще. Он, наверное, смог бы и выбраться на берег, но третий болт, выпущенный ему вдогонку, не канул со всплеском в воду, как два предыдущих, а ударил пловца в голову.

Посла выдернули из повозки, сунули головой в мешок и бросили на коня.

– Думаешь, они знали, что мы его подкупим? – вечером, в который раз, спросил Ловчий Хозяина.

– Да. И они далее знали, чем мы его подкупим. Он ведь уже понимал, что может здесь получить. Ему просто намекнули на такую возможность.

– Вот я и говорю – уроды мы, – сказал Ловчий, – Он же теперь под пытками умрет ой как не скоро! После сомы.

– Амброзии, – поправил Хозяин. – Он сам сделал свой выбор.

– Ну да, – кивнул Ловчий, – а это так просто – сделать выбор. Берешь и выбираешь. Вот как мы с тобой.

V

Очевидность умаляется доказательствами.

Марк Туллий Цицерон

Бог, которого можно понять, уже не Бог.

Сомерсет Моэм

Ничто не строится так легко, как планы. Очень просто на сон грядущий прикинуть, как завтра, с утра, начнется новая жизнь, как всхрапнет конь, выходя из ворот на дорогу... Как вскрикнет радостно женщина, как побледнеет враг... Все решено, спланировано, предопределено.

А утром выясняется, что планы так же легко рушатся, как и созидаются. Или даже не утром, а через несколько ударов сердца... Например, в бою. Вот закончится драка – все брошу, вернусь домой, женюсь... А потом – щелк, и стрела в горле. Или твоя собственная рука пауком копошится у тебя же под ногами. Или еще что...

Левша знал, что говорил. В жизни он повидал всякого, черпнул полной миской и сладкого, и вонючего. Уже почти пятнадцать годков отпахал он в Отряде.

– Четырнадцать, – поправил Стук.

– А я говорю...

– Четырнадцать, четырнадцать, – Стук взял кувшин с молоком и отхлебнул через край. – Вспомни, как раз после той разборки на перевале. Мы с тобой на герцога тогда работали. В лагерь приехал какой-то мужик...

– Ловчий, – сказал Левша.

– Ловчий, – согласился Стук, – но мы же тогда не знали, как его кличут. – Мужик и мужик. Даже немного кручёный какой-то...

– И – что? – спросил Левша. -Что?

– И какого хрена ты мне сейчас это бормочешь?

– Четырнадцать, – сказал Стук. – В отряде ты четырнадцать годков.

– Задрал! Пусть четырнадцать, – Левша махнул рукой и оглянулся на ворота сарая.

Дождь стоял стеной.

Собственно, этот самый дождь и стал причиной философского выступления Левши. По приказу Ловчего, отряд должен был выезжать именно сегодня, перед рассветом, но с полуночи пошел дождь. Началось вот это светопреставление.

Земля отказывалась принимать влагу, вода текла потоком, а тропинки между домами превратились в болото, трясину.

Охотники никогда не вышли бы из дома священника под такой ливень по собственной воле, но Ловчий приказал перебраться в замок. От греха подальше.

Деревенские мужики косились неодобрительно на чужаков, а те с интересом поглядывали на местных девок и баб. Гости Хозяина, оно, конечно, гости Хозяина, но...

Хозяин это понимал. Ловчий это понимал. Все охотники с этим соглашались. С другой стороны, деревенское мужичье никогда не было для охотников особой помехой.

Две-три оплеухи, пара запаленных хибар и, как послание на долгую память, один повешенный, из особо непонятливых. Проделывалось такое неоднократно и особых эмоций не вызывало. Но Три Деревни – под защитой Хозяина. Это понимал Хозяин. Это понимал Ловчий. Это понимали охотники. И очень хорошо знали мужики.

А вот когда отряд перебрался в замок, все сразу же успокоилось. Даже деревенские парни под предводительством Длинного явились поболтать с приезжими, захватив с собой еды, несколько кувшинов с молоком и кожаный мешок с вином. Не каждый день удается поговорить с такими опытными людьми, как охотники.

Так что ливень не стал помехой для разговора.

Охотники угощались вином, сидя на соломе, а парни слушали, не перебивая, их истории. Самим им не доводилось, слава Богу, сталкиваться с нечистью, они даже не совсем верили в то, что упыри могут превращаться в летучих мышей, а ведьма в голом виде летает на метле... Не верили, но все равно слушали.

– Вот мы собирались уезжать. Упыриху одну нужно найти и замочить, – продолжил свой рассказ Левша, – Сейчас бы уже проехали мимо Хуторов, а к вечеру добрались бы до Перевоза. У меня там вдова одна есть...

– Та вдова, – хмыкнул Стук, – не у тебя одного есть. Шустрая баба...

Охотники довольно заржали. История с вдовушкой на Перевозе была их любимой историей. Левша так потешно злился, когда кто-то из охотников – тот же Стук например, – начинал строить предположения о личной жизни вдовы в отсутствие Левши.

На этот раз Левша решил особо не обижаться. Деревенские парни, затаившие дыхание в ожидании потасовки, выдохнули.

– Вот я бы ее этой ночью уже... – Лицо Левши приняло мечтательное выражение. – А тут – дождь и грязь.

– А у нас всегда такой февраль, – сказал Длинный, – Каждый год. У нас потому в деревнях и дети обычно родятся в ноябре. Все сидят по домам, делать нечего. Вот и...

– И в феврале родятся, – добавил Мышь, паренек из Новой деревни. – По весне, в мае, наши очень любят с девками в холмы ходить...

– А в замок ваши девки не любят ходить в феврале? – спросил Ворюга. – Типа, поговорить, это, поиграть в чего-нибудь... Нет?

Парни не ответили. На местных девок у них были свои планы, и охотники с этими планами увязывались плохо. Совсем не увязывались.

Ворюга кашлянул неуверенно.

– А мне Хорек книгу показывал, – прервал неловкое молчание Длинный, – про зверей разных,..

– Ты ж читать не умеешь, – в один голос засмеялись деревенские.

– Так и не умею, – легко согласился Длинный, – он мне ее показывал. И даже пересказывал кое-чего... Про грифона рассказывал, про эле... элефанта тоже... Как его дракон кольцами сжимает и душит... И про то, как если пантера трахнет верблюдицу, то получается из этого тварь с шеей лошади, ступнями быка и головой этого, верблюда. В пятнах вся и бегает – фиг ее догонит даже лошадь... Еще про орикса говорил, скиену, катоблепа...

Длинный произносил заковыристые имена быстро, чтобы не перебили. Любил он блеснуть таким вот образом.

– Мы тут спорили... – Мышь даже понизил голос, – спорили – какой зверь самый страшный? Кто говорит – дракон, кто левиафан. Волк опять же. Если его успеешь первым заметить – он замрет неподвижно, а уж если он тебя... Ты сам как деревянный стоять будешь, пока он тебя не съест. У оборотней так же?

– У оборотней? – переспросил Гвоздь. – Полная фигня. Ты сам, что ли, волка не видел? Несете околесицу...

– Ага, – засмеялся Ворюга. – Ты про лося помнишь? Про то, что у него нету суставов в ногах и он спит, на дерево облокотясь. Серьезно, Ловчий рассказывал. Он про это в книге римского императора прочитал.

– Нынешнего? – спросил Стук.

– Давешнего, – отрезал Ворюга, – того, что больше тысячи лет назад был. Первого императора. Он почти что в этих краях, чуток севернее, воевал с местными. И написал про то книгу. Так у него там получается, что на лосей охотятся так – подкрадутся к дереву, подпилят, лось прислонится: и вместе с деревом – на землю.

– И че? – спросил Мышь. – Правда? Охотники снова засмеялись.

– Я и говорю, оборотень страшнее всех, – сказал Длинный.

– И опять дурак, – махнул рукой Левша. – Оборотень... Волк – он и есть волк. Больше только, крупнее... Не оборотень, если хотите знать, самый страшный зверь... Мне волк...

– Ты им про Городок-на-Камне расскажи, – Гвоздь сгреб себе под спину соломы, поворочался, устраиваясь, и замер, приготовившись слушать.

Это была его любимая история. И ее каждый раз рассказывали всякому, вступающему в отряд.

Левша отхлебнул вина. Историю про Городок-на-Скале не следовало рассказывать абы как или делать перерывы на еду и питье.

– Это, значит, давно было. Ну... Считай десять лет назад. Почти десять лет, – быстро поправился Левша, глянув на Стука.

Тот кивнул.

– Мы как раз упыря нашли. След. Он, гадина, на тракте промышлял, вроде как под разбойников работал. Перехватит одинокого путника, кровь не всю выпьет, оставит, чтобы лужа получилась. И следы своих зубов ножом прикрывал. Располосует, блин, и бросит. И товар унесет. Деньги, одежду... Хитрый был... Но Ловчий его просек. Нюх у нашего Ловчего на таких тварей. Вот мы и пошли. Аккурат после Пасхи мы тварь эту нашли, кол в брюхо, как положено...

– А зачем кол в брюхо? – не удержался Длинный.

На него шикнули. Левша подождал, пока снова установится тишина, и продолжил.

– Упыря мы припечатали, потом спалили – вместе со шмотками, со всем добром. Нельзя после упыря наследство принимать. Сожгли, значит, и двинулись к Полю. Там герцог турнир устраивал, а Ловчий иногда на турниры заезжал, потолкаться, поболтать, а то и поучаствовать... Он у нас из благородных. Я сам слышал, как его звали в бугурт...

– Куда? – переспросил Мышь.

– В бугурт. В свалку, по-нашему. Типа, стенка на стенку у рыцарей. Сойдутся и давай молотить друг дружку. Вот Ловчего звал сам герцог. И сулился озолотить. Только наш Ловчий... Вот. И дорога к Полю шла как раз через Городок. Так себе город, если честно, тысяч на пять народу, стены, правда, каменные, башни, как положено, хутора вокруг. Короче – город и город. Они там живут в тесноте, по головам друг у друга ходят, где живут, там и гадят...

– Мы тут в город ездим, – закивал Длинный, – и точно, свиньи...

Левша снова помолчал. Длинный кашлянул.

– И черт вынес нас к Городку к вечеру, – Левша огорченно покачал головой, снова до сих пор, уже десять лет не может смириться с этим вопиющим фактом. – Нас на дороге задержало... Ну, в общем, задержались мы. Въехали в город как раз перед тем, как они ворота закрывали. И ничего не почувствовали. То есть – ничего. То, что улицы пустые, так они всегда пустеют... Короче, разместились мы кое-как на постоялом дворе. И ведь снова – не обратили внимания, что чужих нет. Пустой двор. Только нас десяток.

Ловчий в замок пошел, его пригласили, как услышали, что сам Ловчий прибыл. Только и ему в замке ничего не сказали. Уроды.

Зверинец показывали, стол накрыли ему. А не сказали. Мы, значит, выпили, в кости поиграли, а Жмот, упокой Господи его душу, говорит, что бабу бы сейчас приласкать... Хозяин двора своих дочек спрятал. И, тварь брехливая, подсказал, куда можно по этому делу сходить. Была там у них вдова с тремя дочками, подрабатывала.

Вот Жмот и пошел. И я с ним поперся, тоже мягкого захотелось. Туда мы сходили нормально... Пару раз в дерьмо вступили, но это, сами понимаете, обычное дело. На обход наскочили, но те быстро сообразили, кто мы, – и отстряли.

Я еще тогда подумал, чего они целым десятком по улицам шастают, да еще с луками, и в полном железе... Какие такие дела у них ночью творятся?

И уже почти дошли мы со Жмотом...

...Они уже почти дошли до постоялого двора. Если бы не ошиблись поворотом и не уперлись бы в тупик – уже бы сидели с приятелями, прихлебывая местное пиво и рассказывая, какие заводные дочки у вдовы. Но Жмот решил, что нужно идти налево, Левша спорить не стал, а потом Жмот, когда они уперлись в чью-то запертую дверь, сказал, что отлить не мешало бы. Левша снова спорить не стал. Его немного мутило после выпитого. Или съеденного. Ему хотелось поскорее добраться до постели и уснуть. В разборке с упырем Левше достался ощутимый удар в грудь, и сейчас, покувыркавшись с девкой, он почувствовал боль, вроде как от треснувшего ребра.

– А я ей говорю, – голос Жмота звучал совсем рядом, но Левша приятеля не видел – в городах было запрещено жечь огонь после захода солнца, – я ей говорю, наклонись, говорю, а она мне – ты сюда пришел из меня акробатку делать? А я...

Левше показалось, что Жмот поперхнулся. И вроде как закашлялся. Тихо-тихо... Или всхлипнул. Или...

– Ты чего? – спросил Левша.

Тишина. Потом что-то зашуршало. Звякнуло что-то.

– Жмот! – окликнул Левша.

Он услышал дыхание и попятился. Дыхание было... чужим, что ли... напряженным. Левша уперся спиной в стену, вынул кинжал.

Чужое дыхание приблизилось. Левша до боли в глазах всматривался в темноту, но ничего не видел, только искорки плавали перед ним. Маленькие такие, разноцветные.

Дыхание было совсем рядом – протяни руку. Но Левша медлил. Он слушал дыхание. Дыхание всегда выдает человека в бою. Видишь ли ты, как поднимается грудь противника, или только слышишь, как он дышит в темноте, – все едино. Нужно только вовремя...

Левша взмахнул кинжалом еще до того, как понял, что противник атакует. Просто дыхание в темноте чуть изменилось, запнулось на выдохе. Клинок с хрустом вошел в плоть.

Крик. Протяжный крик боли.

Левша провернул клинок, стараясь удержать противника на лезвии, не отпустить его, не дать раствориться в темноте. В левой руке – кинжал. В правой – нож из-за голенища. Взмах туда, где должно быть лицо противника. Его горло.

Снова крик. Что-то острое обожгло скулу Левши. Толчок в грудь, Левша ударился затылком о стену. Перед глазами полыхнуло. Главное – не упустить оружие, подумал Левша. И не упасть. Не упасть...

Он так и простоял до утра, прижавшись спиной к стене и выставив перед собой клинки. Когда серый рассвет смог протиснуться между городскими строениями, Левша увидел Жмота, лежащего неподалеку, в луже крови. И увидел приоткрытую дверь напротив. И чью-то руку, свесившуюся с порога.

Потом в доме напротив открылось окно. И раздался крик. И ударила колотушка. И лихорадочный этот стук покатился по улочке, умножаясь и выплескиваясь к небу. Скоро уже весь город гремел, стучал и звенел. Ударил колокол. Казалось, каждый горожанин бьет, стучит, колотит во что-то, уже даже не предупреждая об опасности и не сообщая о преступлений, а отгоняя кого-то от себя, от своего дома, от своей души.

Оказалось, что кто-то, убивший Жмота, вырезал перед этим семью местного портного: отца, мать и четырех сыновей. И ничего не взял. Ничего. Левша решил поначалу, что спугнул грабителя, но потом оказалось, что это не первый случай в городе.

Вот уже почти полгода по ночам гибнут на улицах люди. Кто-то врывается в дома и убивает всех, кого настигнет. И ничего не берет – ни с тел, ни из домов.

– Я его порезал, – сказал Левша. – Я его порезал, мать его... Грудь и лицо... Он должен был сдохнуть...

Кровь на земле и пунктир из кровавых пятен подтверждали – убийца ранен. Ранен тяжело. И город стал искать раненого.

Каждая семья стояла перед своим домом, каждого проверяли. Мужчин – мужчины. Женщин – женщины. И никто не мог уклониться. Каждый проверял каждого.

И уже к полудню стало понятно – среди горожан нет убийцы. И в замке нет раненого. И среди чужаков нет раненого. И тогда кто-то выкрикнул – Демон!

Демон, закричали люди. Тогда Ловчий шагнул к тому, кто громче всех кричал, и выбил ему зубы. Развернулся и сломал челюсть второму. И сказал, что лично зарежет всякого, кто еще хоть раз произнесет это поганое слово вслух.

Люди замолчали.

Мы здесь, сказал Ловчий, и мы найдем эту тварь.

И слово свое сдержал. Хотя получилось все не так, как думалось.

Судьба, удача, предначертание – как угодно назовите это. Дочь смотрителя зверинца. Маленькая девочка восьми лет. Она пришла к отцу и сказала, что умирает волк. Волчику плохо.

Отец подошел к клетке, потом бросился в замок. Потом все пришли в зверинец. С топорами, факелами, ножами и дубинами. Посмотреть.

Волк лежал, левый бок тяжело вздымался. Из-под тела продолжала течь кровь. Морду пересекала свежая рана.

– Оборотень, – пробормотал кто-то, Левша не рассмотрел кто именно, – оборотень.

Волк попытался встать. Упал. Снова попытался. А потом стал превращаться в человека. Перетекать в человека, словно расплавленный воск в новую невидимую форму.

Человек схватился руками за прутья клетки, встал на ноги.

Всем вначале показалось, что он по-звериному скалит зубы. Потом Левша понял – смеется тварь. Смеется над ними всеми.

Левша шагнул вперед, и клинок вошел оборотню под нижнюю челюсть...

– ...Так я и говорю: оборотень самое страшное и опасное... – начал Длинный, схлопотал затрещину от Левши и отлетел к стене.

– Не перебивай, – сказал Левша. – Не перебивай. Когда я его заколол, он упал на пол клетки, как куча Дерьма, и превратился в волка. Понимаешь? Волка. Не в человека, а в волка. Оборотень, он всегда превращается после смерти в человека... В того, кем был изначально. Кем родился. Понятно? Волком он становится, чтобы удобнее и безопаснее было убивать. Типа, хищником.

А этот стал волком. Это получается, что он человеком становился, чтобы убивать... Человеком. Клетку, там, открыть, замок. Изнасиловать. Убить. И снова вернуться в зверинец. Ясно? Нет? Человек самое страшное животное. Не зверь. Человек.

Длинный вернулся на свое место, потирая ушибленную щеку.

– Да я... – пробормотал Длинный.

– А ты – про верблюда, траханного пантерой, – Левша махнул рукой.

– Я хотел...

– Ты хотел! Мы хотели сегодня утром уехать, – сказал Левша.

– Левша хотел сегодня вечером потереться о вдову с Перевоза, – подхватил Стук. – А вместо этого – сидим тут в сарае, пьем ваше кислое вино и травим старые истории.

– Потому что жизнь такая, – подвел итог Левша. – Хочешь одно, а выходит...

Если бы Левша знал, что именно сейчас происходит с послом из Рима, то еще больше утвердился бы в своем мнении по поводу планов и их осуществления.

Посол хотел стать бессмертным. Ему даже показалось, что он стал бессмертным. Но сейчас он умирал. Недавно он мечтал о бессмертии, но сейчас хотел смерти.

Мост и трупы на мосту. Мешок на голову – и два дня в пути. Двое суток, показавшихся бесконечностью. Посла трясло и бросало. Его сбрасывали с седла, словно мешок, и снова, после привала, забрасывали на коня. Никто не разговаривал с ним, и никто не снимал с его головы мешок. Ему не развязывали руки.

Посол терпел, пока это было возможно. Потом стал просить. Ерунду. Мелочь. Просто отпустить его на минуту. Можно не снимать мешка с головы, только развязать руки. Он не сбежит. Ему нужно... Поймите, нужно... Пожалуйста... Никто не ответил.

Через некоторое время – посол потерял счет – его швырнули в ледяную воду. Подумал – все, отмучился. Но его вытащили. Просто помыли, как тряпку, прополоскали и вытащили из воды.

Было очень холодно. Колотила мелкая дрожь, но онемение не растекалось по телу. Бальзам, понял посол. Его защищает бальзам. И даже чуть не возблагодарил Господа.

Потом посла кто-то нес. Кто-то один. Небрежно ухватив за пояс. Легко, словно мешок с сеном.

И швырнул на пол. На холодные камни. Рука посла неловко подвернулась: хруст ломающейся кости, слепящая боль... И тепло, растекающееся от места перелома. И – спокойствие.

– Ты меня слышишь? – спросил чей-то незнакомый голос.

– Да, – тихо ответил посол.

– Слышишь? – вопрос был повторен.

Посла ударили. В правый бок, сзади. Посол вскрикнул, повалился на пол. Руки были связаны за спиной, и встать после удара не получилось. Да ему никто и не позволил бы встать.

Удары следовали один за другим. Ногами, понял посол, его били ногами. Без суеты, методично и неторопливо. Удар – боль – пауза. Ровно настолько, чтобы боль утихла. И снова – удар.

– Что вы делаете? – вскричал посол. – Я – посланник Папы...

– И что? – спросил голос. – Что это нам дает?

Пол был холодным. Затхлый воздух. Гулкое эхо где-то вверху. Какой-то зал?

– Именем Его Святейшества... – попытался выкрикнуть посол, но удар в лицо заставил его замолчать.

– Ты будешь говорить только тогда, когда тебе это позволю я. Ты меня понял?

– Я... – удар, – ... понял.

– Вот и хорошо, – сказал голос. – Я сейчас сниму с тебя мешок.

Рывок поднял посла на ноги. Хруст разрезаемой ткани и внезапная боль на лице, на левой щеке.

Посол вскрикнул, почувствовав, как течет кровь из раны.

– Не скули, – сказал голос. – Уже прошло. Действительно, кровь перестала течь. В лицо пахнуло сыростью. Посол попытался рассмотреть, куда его притащили.

Церковь. Насколько позволял рассмотреть серый свет из открытой двери – заброшенная и разоренная. И человек в черном, стоящий рядом.

– Меня называют Псом, – сказал черный человек, – Но это – не важно. Ты можешь называть меня как угодно. Можно даже сволочью.

Пес взмахнул рукой, клинок блеснул.

– Мерзавец... – пробормотал посол, когда рана на горле затянулась, и кровь перестала заливать рот. – Подонок...

– Так меня тоже называют, – сказал Пес. – Всяко бывает.

Он склонился над лежащим послом.

– Ты думаешь, что уже изведал боль? Что дьявольское снадобье тебя защитит? Глупости все это. Полное дерьмо. Все только начинается, и ты только начинаешь постигать боль. Все ее значение. Я всегда был вынужден осторожничать, пытая людей... Чтобы не умерли раньше времени. А с тобой все проще... Вот если обычного человека ткнуть вот сюда клинком...

Пес медленно погрузил лезвие под ребро послу.

– Вот сюда...

Посол захрипел и засучил ногами.

– И потом вот так повернуть... Хриплый выдох. Даже уже и не стон.

– Человек должен умереть. Обычный человек. Но ты... Перекатиться на спину послу мешали связанные сзади руки, поэтому он лежал на боку.

– Теперь нужно просто подождать, пока у тебя зарастет эта смертельная рана. И можно начинать снова. С той же силой, в ту же боль, – Пес снова взмахнул кинжалом.

Капли крови слетели с лезвия и упали на лицо деревянного Иисуса. Распятие кто-то свалил на пол. Кровавые бусинки испятнали лицо Бога.

– А еще боль можно сделать непрерывной, – прошептал Пес, присаживаясь на корточки возле своей жертвы. – Нужно воткнуть клинок и медленно вращать его... Медленно... Чувствуешь, как плоть рвется и зарастает одновременно? Чувствуешь? Посол закричал.

– Не нужно орать, – посоветовал Пес. – Все равно никто не услышит. Добрые жители этих мест вырезали католиков... Чтобы не мешали поклоняться Богу по-своему... Чтобы не угрожали чистым. Чтобы... Ну, там еще, чтобы землю пахотную не занимали... пастбища... Этот храм они обходят стороной. Тут уже и брать-то нечего. Правда, забавно? В Святой земле сарацины не трогают храмов... почти не трогают. Они считают христиан людьми Книги... Почти равными себе. Эти дикари даже уважают чужие убеждения... А вот мы... мы сами... Мы ненавидим друг друга за то, что кто-то из нас дерзнул утверждать, что Сатана – Сатанаил – был старшим братом Иисуса... Или за то, что кто-то это отрицает...

Посол снова закричал. Черная птица, сидевшая где-то под сводом, сорвалась с места и вылетела в открытую Дверь, под дождь.

– Ты думаешь, я не понимаю, что ты сейчас чувствуешь? – спросил Пес, проворачивая кинжал. – Понимаю... Я ведь, когда выпил того же дьявольского снадобья, все попробовал на себе. И вот так... и так... особенно больно, когда вот так...

Посол уже не кричал – всхлипывал.

– Дело ведь не в боли. Дело в том, зачем тебе ее причиняют. Вот ты сейчас думаешь – зачем? Кто смеет пытать посланца самого Папы? Какой враг святой церкви? А если не враг? – Пес тихо засмеялся. – А если друг?

Защитник?

– Бес... бессмысленно... – прохрипел посол.

– Что ты сказал? – спросил Пес. – Бессмысленно? Чушь. Ничего не бывает бессмысленного. Все имеет смысл. Нужно только уметь его видеть... Вот ты, например. Ты отправлялся в замок у Трех деревень... Зачем? Смысл?

Пес спрятал клинок в ножны. Посол вздохнул с облегчением.

– Смысл, – повторил Пес.

– Я должен был уговорить... – посол запнулся, поняв, что рискует сказать слишком много.

– Ты должен был уговорить их отказаться от Договора, – сказал Пес. – Не бойся, я знаю и о Договоре, и о том, что он начал мешать...

– Я должен был провести переговоры...

– Чушь, – кинжал будто сам собой оказался в руке Пса. – Это ты так думаешь...

Два взмаха – крест-накрест по лицу.

– Это ты так думал. А на самом деле... Смысл твоего путешествия заключался... заключается в нашей с тобой встрече... В том, что ты должен был попасть именно сюда. Начальник твоей охраны думал, что должен был за тобой следить. Наемные арбалетчики думали, что должны перестрелять твою охрану и отправиться пропивать плату... Я не знаю, что подумают люди, когда найдут мертвых арбалетчиков. Я тебе честно скажу – не знаю, зачем мне нужно получить от тебя ответ на вопрос... На нелепый вопрос, если задуматься. Но я этот ответ получу...

Пес засмеялся.

– Понимаешь в чем дело... Я мог бы просто тебя резать на мелкие кусочки. По чуть-чуть... мелко строгать. Я даже хотел так поступить... Строгать молча, ничего не объясняя... И ты сам – сам – стал бы умолять меня спросить тебя хоть о чем-нибудь. Тебе страстно хотелось бы рассказать мне... придать всему происходящему хоть какой-то смысл... И вот, когда жажда говорить стала бы совершенно непереносимой, прозвучал бы тот самый вопрос. А потом прозвучал тот самый ответ... Честный. Правдивый.

Откуда-то из темноты выбежала крыса, подбежала к самому лицу посла и замерла, обнюхивая.

– Но потом я решил сделать все по-другому, – Пес неуловимым движением схватил крысу и швырнул ею об стену.

Влажный шлепок.

– Я вначале задам тебе вопрос, – сказал Пес. – А ты на него мне ответишь. Честно. Вопрос тебя, наверное, удивит, но ты подумаешь – и честно ответишь.

– А сколько вам платят за одного убитого оборотня? – спросил Длинный, ни к кому из охотников конкретно не обращаясь. – Или вам платят жалованье?

Парни переглянулись. А Ворюга усмехнулся. Все как всегда. В каждой зачуханой деревушке. В каждом городке. Иногда даже в монастырях... Один и тот же вопрос. Сколько платят? И на лице местных – страстное желание вступить в отряд. Стать охотником. Стать таким же крутым парнем, как эти ветераны. Сносить головы упырям, жечь ведьм, уничтожать оборотней. И потом рассказывать эти истории сопливым пацанам.

Вон как девки и бабы в Трех деревнях заинтересованно бросали косые взгляды на приезжих! Двух девиц побойчее отцы уже выпороли, чтобы не пошли к охотникам... за новыми впечатлениями.

– На жизнь хватает, – сказал Ворюга.

– И на смерть хватит, – сказал со странной ухмылкой Гвоздь. – А ты никак собрался нашим ремеслом заняться?

Длинный потупил взгляд, а Мышь откашлялся.

– Собрались, значит... – протянул Левша. – Слышал, Малый? Ты оказался не последним идиотом на этом свете.

Малый, последним из Охотников поступивший в отряд, равнодушно отвернулся.

– Почему идиотом? – спросил Мышь.

– Это очень весело, по-твоему, идти по лесу, прикидывая, кто кого поймает и поимеет – ты оборотня или он тебя? Смешно начинать с оборотнем махалово, понимая: одна маленькая рана на твоем теле – и твои же друзья тебя потом замочат? Радость – прибивать колом к земле девчонку лет семи только за то, что взрослый ублюдок сделал ее упырицей? Левша даже попытался засмеяться.

Получилось плохо.

– Чего уставились, лохи деревенские? – спросил Ворюга. – Козлы немытые... Думаете, корабли погибшие обдирать – это самое скучное занятие на свете? Устали с утопленников золото снимать? Шмотье с покойника под мышками жмет? Я лично за семь лет в отряде убил четырех своих приятелей, укушенных нечистью... Спасибо Левше, не пришлось мне собственного брата в расход пускать... Левша справился, выручил.

– Нас в отряде Ловчего – десять рыл, – сказал Молчун, как обычно не вступавший в разговоры, сколько это было возможно. – Десяток. А похоронили за четырнадцать лет – больше сотни. Таких как вы – зеленых. И крутых, повидавших виды... Всяких.

– А если бы не Ловчий... – добавил Малый, – так никого из нас бы здесь не было.

– Загнул... – протянул Гвоздь. – Так уж – никого...

– Правильно сказал... – Левша отбросил в сторону пустой кувшин. – Помнишь, в прошлом годе... В сарае. Когда все занялось... Он ворота с одного удара вышиб. И вон, Малого, Корягу со Стуком на руках вынес. Всех сразу.

Все замолчали. Только ливень продолжал пытаться сшить небо с землей. Безуспешно пытался.

– Ваш Ловчий... Он кто? – спросил Длинный, чтобы не молчать. – Он...

Первым засмеялся Левша. Потом захохотали остальные охотники. Смеялись искренне, до слез, до хрипоты. Ворюга хлопнул Длинного по спине так, что тот снова отлетел к стене.

Мышь хихикнул. Засмеялся. Засмеялись остальные парни. Даже Длинный засмеялся, хотя было очень больно.

– Кто такой Ловчий? – переспросил сквозь хохот Левша.

– Кто он? – спросил Пес.

Посла он посадил, прислонив спиной к стене. Сам устроился напротив, небрежно играя кинжалом.

– Это и есть ваш вопрос? – не поверил посол. – Из-за этого...

– Вы будете смеяться, – Пес усмехнулся, словно демонстрируя, как будет смеяться посол. – Это тот самый вопрос. Вернее – его часть. А полностью он звучит так...

Посол вздохнул глубоко и закашлялся. Пес подождал, когда кашель прекратится.

– Вы несколько дней назад познакомились с двоими, Которых называют Хозяином и Ловчим... А перед этим вы читали книгу Младшего Дракона. Я знаю – читали. Вам приказали это сделать. Вам приказали прочитать внимательно и вдумчиво, хоть книга эта полна греха и богохульства. Так?

– Так, – еле слышно сказал посол.

– И вы помните то место о встрече в пустыне? Вторая глава, сразу после описания греховной жизни разбойника. Я напомню...

Голос Пса стал напевным, он словно наслаждался тем, что произносил:

– Он был похож на человека. Он был так похож на человека, что пустынный разбойник не распознал в нем бога. Тень была на его лице, и разбойник подумал, что это возраст. А это были мысли о страдании людей...

– И был он не один, демон сопровождал его. И был демон похож на человека, так же, как на человека был похож бог. Они сидели у костра и говорили о Сущем, но разбойник не понял этого. Он только услышал, что демона зовут Бесом, а бога – Бродягой.

– И говорил бог о том, как было, и говорил Бес о том, как есть... Разбойник был зряч, но не видел. А потом ослеп, но узрел. Демон светом погрузил разбойников во тьму, а бог, закрыв им глаза рукой, зрение вернул. Черное всегда кроется в белом, и белое прячется в черном... Н тогда бог открылся разбойнику, который с того мгновения перестал быть разбойником. И сказал, что вернулся. И ушел...

– Так в каждом уходе скрыто возвращение, а в каждом возвращении прячется зерно ухода.

– Он ушел, не в силах больше терпеть человеческую глупость и божественное зло. И вернулся, чтобы научить людей и наказать богов. Чтобы дать один закон богам и людям...

Посол закрыл глаза. Он заткнул бы уши, если б мог. В пустой, разгромленной церкви слова из еретической книги звучали с особым смыслом, словно каждый звук призывал поверить... поверить в то, про что тысячи лет назад говорил пустынный разбойник. Не Бог, но бог. Бог и демон.

Это соблазн, подумал посол. Заставил себя подумать. Искушение. Ему дали элексир бессмертия... Теперь наступает расплата. Он вступил в сговор с Врагом рода человеческого... Надеялся, что это ему сойдет с рук.

– Не дергайся, дядя, – засмеялся вдруг Пес. – Не нужно. Я не знаю, что именно ты подумал, когда прочитал эту книгу. Но в ней – правда. Эти двое – бог и демон – были на самом деле. Одного звали Бродяга. Другого – Бес. Один и вправду был богом. Старым богом, из того мира, в котором богов было много, и никто не знал об Истинном Боге. А вот Бес... Это просто имя. На самом деле, он был человеком, получившим бессмертие... Вот таким, как мы с тобой. Бог, лишившийся своей Силы, и человек, мечтавший стать богом. Как ты... Посол дернулся.

– Не нужно, не психуй. Это я понарошку. Я ведь понимаю, что ты не хотел стать богом. Ты только хотел продать душу дьяволу, – Пес оскалил в улыбке зубы. – Так вот... Представь себе, что те двое – Бродяга и Бес, дожили до наших дней. И далее стали наблюдателями за Договором... Тем самым Договором. И стали Ловчим и Хозяином...

Посол помотал головой, словно отгоняя наваждение. – Я хочу знать твое мнение, – лицо Пса приблизилось к лицу посла. – Только твое мнение. Ты не можешь знать правду. Ты можешь предположить. Ответь сразу, не задумываясь. Потом сможешь подумать и ответить еще раз. Посол отвел взгляд. Он не мог больше выносить страшного блеска в глазах Пса.

– Скажи... Хозяин и Ловчий – кто из них бог, а кто человек?

– Вот Хозяин живет в замке уже хрен знает сколько лет, – сказал Длинный. – И не собирается ни стареть, ни умирать. А батя мой сказал, что этот ваш Ловчий приезжал в замок, когда он, мой батя, то есть, еще не женился. Не пацаном приезжал. И кто они после этого получаются?

– И кто мы с тобой после этого? – спросил Ловчий.

Он был пьян. Пьян до такого состояния, что заплетался язык, и зрачки все время норовили либо расползтись в стороны, либо скатиться к переносице.

Хозяин знал, как трудно Ловчему напиться, и оценил приложенные усилия.

– Мы с тобой кто? Суки последние... Уроды... И что с того, что мы хотели как лучше? Что, твою мать, с того? – Ловчий облизал губы, сплюнул на пол.

Хозяин тяжело вздохнул, подбросил дров в камин и сел в свое кресло. Он оставил Ловчего одного почти на сутки. Теперь придется терпеть последствия этого.

– Мы хо-хотели как лучше... И ведь все получилось сначала... Вспомни, блин... Только вспомни... Когда небесный купол был разрушен и люди впервые за две тысячи лет увидели настоящее небо... Помнишь? Что творилось! А тут еще в Вечном городе объявили, что катастрофа отменяется, что город не погибнет вместе со всеми своими жителями... Даже боги, так их и перетак, поняли, что Разрушителя нет и можно теперь не трястись от ужаса, – Ловчий хлопнул в ладоши. – Бац – и мир счастлив. Весел. Красив, как невеста перед брачной ночью. Живи и радуйся...

Ловчий взял со стола серебряный графин, подержал его над своим кубком, убедился, что графин пуст, и запустил его в стену. Графин со смятым боком упал на ковер. – И что? Что? – выкрикнул Ловчий. – Они это оценили? Они все – люди. Смертные. Они до сих пор уверены, что есть небесная твердь, в которой можно проковырять дырку и сунуть в эту дырку голову. А когда боги отказались от своих аватар... ипостасей и воплощений? Кто из людей это заметил? Кто обратил внимание, на какие жертвы пошли все бессмертные? А теперь... Теперь... Боги ушли за океан. Остались только человек и бог, которые решили удовлетворить свое любопытство... За чей, кстати, счет? За счет Громовержца, который стал морским чудовищем? За счет свихнувшегося Певца? За счет Воина, который сходит с ума и убивает каждый день десятки ни в чем не повинных дикарей? За счет тех людей, которые умирают во славу Господа, которого, кажется, придумали мы? Мы с тобой.

Хозяин молчал. Понятно любому, что Ловчему сейчас бессмысленно возражать. И соглашаться, между прочим, тоже совершенно бессмысленно. Даже наличие слушателя Ловчему не мешает и не помогает.

– А если нас сейчас спросят – что? Что вы нашли за эти бесконечные годы? Ради чего пролито столько крови? Да вы сами – сами – стали счастливее хоть на йоту? Вы приблизились к Ответу хоть на шаг?.. На крошечный, на муравьиный шаг. Приблизились? Что мы ответим? Ни хрена? – Ловчий начал писать пальцем в воздухе перед собой. – Ни хрена! Большими буквами. НИ ХРЕНА! Извините нас, люди добрые! Ничегошеньки у нас не получилось. Бог молчит. Молчит боженька так, будто и нет его на свете... Или нет? Вправду нет его? Может, это мы с тобой напороли чуши столько, что смогли расхлебать ее только через двенадцать столетий?

Ловчий снова стал писать перед собой в воздухе пальцем.

Хозяин присмотрелся.

– Иероглифами пишешь? – спросил Хозяин.

– Чего?

– Я говорю, иероглифами пишешь? Я не могу разобрать...

– Разобрать он не может, скотина, – Ловчий снова сплюнул. – А то что только здесь, вокруг Средиземного моря, творится вся эта кровавая фигня. А там... На востоке, куда мы с тобой не добираемся, там все нормально... Нет, режут друг друга по-всякому, но по-человечески, не обвиняя друг друга в ереси... Или почти не обвиняя. А вот наши с тобой любимые христиане... или мусульмане...

Ловчий понизил голос и прижал палец к губам.

– Ты никому только не говори, но это ведь одно и то же. Люди Книги... А какого, кстати, хрена, нас с тобой угораздило связаться с этим Богом? С чего мы с тобой решили, что он правильный, а не Волкоголовый? Или не бог-акула? Мы с тобой решили... Бог, Дьявол... Вон, на Юго-Востоке... – Ловчий оглянулся, прикинул и ткнул пальцем. – Там, что было при богах, то и осталось. И ничего, живут. И поговаривают, между прочим, о любви к ближнему... А два идиота перевернули целый мир... Изнасиловали здравый смысл... Ради того, чтобы признать собственную глупость?

Хозяин чуть улыбнулся. Уголками губ.

– Скалишься, скотина... Скалься-скалься. Я вот еще немного выпью и наваляю тебе... Ты же знаешь, как я могу... Что богу, что человеку – все перед договором одинаковы. Равны.

Ловчий стремительно трезвел. И понимал это с ужасом. Понимал это и Хозяин. С жалостью. К Ловчему. К себе. К остальным обитателям этого мира: суетливому в сиоей жестокости и жестокому в своей суетливости.

– Ты просто боишься, – сказал Хозяин еле слышно.

– Я? – переспросил Ловчий. – Я?!

– Ты, – подтвердил Хозяин.

Ловчий рывком протянул руку к массивному золотому блюду, потом замер. Откинулся на спинку кресла.

– Боюсь, – сказал Ловчий. – До судорог. До поноса. Боюсь... А? Смешно? Такой взрослый мальчик, бессмертный – и боится, Боится умереть. Тебе не слышится в этом заявлении некая парадоксальность? Противоречивость. Если я бессмертный, то, получается, не имею смерти. Нету у меня смерти, хоть ты тресни. А тот, у кого нет смерти, не может умереть. Не так? Где логика? И ты, между прочим, можешь не выпендриваться. Ты тоже боишься. Мы с тобой слишком давно знакомы. Мы очень похожи друг на друга. Очень. Настолько, насколько это вообще возможно.

Хозяин улыбнулся.

– И ты прячешься в этом замке. Прячешься от всех. От себя тоже. И от меня, от людей, от Бога, от Дьявола... Могу поспорить, что ты бродишь по этим комнатам, по пещерам под замком... бродишь, пытаясь отогнать от себя призраков... И я тоже прячусь. Только немного по-другому. Б суете, в толпе, в попойках. Нету меня... я только часть толпы... Тупой, пьяной толпы, которая способна только жрать, размножаться, убивать... Слушай, а может, мы стали искать Бога для того, чтобы убедиться в его отсутствии? Убедиться, что нет никого там... – Ловчий ткнул пальцем в потолок зала. – Что мы свободны в своих поступках... И нет никакого предназначения...

– Не забывай о свободе воли, – сказал Хозяин.

– Что? Свобода воли? Верить в Бога или нет? Очень правильно. Толково. Хочешь – верь. Не хочешь... Не обессудь. Свобода воли... Это ты расскажи тем, кого крестят огнем и мечом. Им расскажи. Расскажи тем, кого рвут в клочья фанатики. Свобода воли... Какая есть свобода воли у человека, укушенного оборотнем? Ах да – убивать или быть убитым... Блеск! Какая свобода воли у тех, кого Толстый Али по повелению Старца собирает по всему Востоку, вырывает им языки и зачем-то отправляет в наши края? – Ловчий встал с кресла и прошел по залу. – Мы сами себя загоняем в клетки. Или позволяем загнать в клетки. А потом заявляем, что у каждого есть право выбора. Вспомни о мухе и философе. Это же твоя любимая история!

История действительно была забавная... Казалась забавной первые пятьсот лет.

Вышел спор у Хозяина... тогда он, правда, этого прозвища не носил, именовался совсем по-другому, но к истории это отношения не имело. Вышел у Хозяина спор с философом настолько известным, что его пригласили наставником к молодому царевичу, будущему завоевателю, будущему Великому, будущему властелину половины мира. И был философ отчего-то уверен в постижимости мироздания и сам кропотливо собирал факты и фактики – о звездах и земле, о людях и животных.

– Мир постижим, если ты так считаешь, – сказал ему Хозяин как-то за чашей вина. – Только вот, хотят ли люди его постигать? Хотят ли они правды? Или им достаточно придумать красивую сказку, подкрепленную авторитетом?

Философ, хоть и был изрядно выпивши, очень логично доказал, что истина интересует каждого, что достижение ее...

– Хорошо, – сказал Хозяин.

И предложил провести эксперимент. Философ, следуя совету Хозяина, в одной из своих книг написал, что у мухи – восемь лап. Ничего более банального и нелепого они тогда просто не смогли придумать. И так просто проверяемого. Этих мух вокруг человека всегда было и будет предостаточно.

Философ от бессмертия отказался, чем еще раз в глазах Хозяина подтвердил свою мудрость.

Я до конца своих дней – это Хозяин знал наверняка – не мог поверить, что никто не усомнился в восьминогости мух. Никто. И после его смерти, век за веком, умные люди, философы, ученые, повторяли – восемь...

...В дверь зала постучали.

– Кто? – спросил Ловчий.

Дверь открылась, и на пороге появился Хорек. С его одежды стекала вода. Мокрые волосы облепили бледное лицо.

– Здравствуйте, святой отец, – сказал Хозяин.

– Сколько ног у мухи? – спросил Ловчий.

– Восемь, – ответил Хорек, не задумываясь.

– Вот такие интеллектуальные игры, – засмеялся Ловчий. – К огню, батя, к огню. Рано или поздно все там будем. Так лучше всё это без простуды.

Священник медленно вошел в зал. Трещали дрова в камине. Капала вода с одежды на пол. Стучал в ставень дождь.

Хорек прижимал к груди сверток.

– Книгу принесли, – сказал Хозяин. – Проходите, присаживайтесь.

– Я принес вашу книгу, – сказал священник, развернул несколько слоев ткани, положил книгу на стол, на самый край. – Я прочел вашу книгу.

Священник опустил руки и стоял неподвижно, словно изваяние.

– И? – сказал Ловчий, когда пауза стала уже неприлично долгой.

– Зачем вы дали мне эту книгу? – спросил священник. Тихо спросил, даже жалобно, как мог бы спросить калека у своего обидчика, – зачем ты меня ударил?

Ловчий внимательно посмотрел в лицо Хорька, перевел взгляд на книгу, а с книги – на лицо Хозяина. Хозяин хмыкнул и отвернулся к огню. Смущенно, как показалось Ловчему, отвернулся.

– Если я правильно понял, это та книга, – сказал Ловчий, вставая с табурета.

– Это книга Младшего Дракона, – сказал Хозяин, не отрывая взгляда от огня. – Ее привез на корабле посланник Старца С Горы.

– Вот как...

Ловчий подошел к столу, протянул руку к книге, но не дотронулся. Держал пальцы над исцарапанным переплетом, словно пытался понять, а не обожжет ли старая кожа.

Кончики пальцев осторожно коснулись переплета. Кожа скрипнула, когда открылась книга. Ловчий перевернул несколько страниц. Листы шуршали, словно песок пересыпался из одной ладони в другую.

– Помнишь пустыню? – спросил Ловчий.

– Помню, – ответил Хозяин.

– И ту ночь...

– И ту ночь.

Они перебрасывались словами, словно стеклянным мячом в полдень, лениво, но осторожно, чтобы не уронить мяч. Не ради того, чтобы превзойти друг друга в ловкости, а просто чтобы не прекратить игру. И Хорек следил за полетом мяча. Провожал его глазами. Изо всех сил стараясь не поверить.

– Знаешь, – сказал Хозяин, – а ведь, похоже, Младший дракон один из немногих, кого мы сделали счастливым... Чуть ли не единственный.

Ловчий медленно переворачивал листы, не отрывая взгляда от книги, и Хорьку вдруг показалось, что мяч сейчас упадет, что разговор разлетится вдребезги, и останется только уйти, забрав с собой свои сомнения и страхи.

Но Ловчий ответил.

– И ведь что самое странное, – сказал Ловчий, – мы не собирались делать его счастливее, мы даже не думали о нем. Так, пустынный разбойник.

Рука Ловчего замерла над страницей.

– Опаньки... А этого комментария я никогда не читал, – Ловчий посмотрел на Хозяина. – Твоя работа?

– Это о чем? – продолжая смотреть в огонь, спросил Хозяин.

– О Кровавой Жертве и Разрушителе, – сказал Ловчий.

– О Проклятом городе?

– Да нет, не о Городе, а именно о жертве. И довольно подробно о Силе... – Ловчий ткнул указательным пальцем в строку, словно собирался читать вслух. – Вот...

– Земля словно сочится Силой, и Сила, будто капли росы или капли пота, появляется на поверхности, туманом висит в воздухе, проникая в грудь человека с каждым вздохом, – тихо проговорил Хозяин. – И только в людях Сила становится Силой, как в пчелах превращается нектар в мед. Но не сознают люди Силы, не способны они познать ее и использовать, а могут только отдать ее, молясь или жертвуя. И отдавали люди ее языческим идолам, обменивали ее на благосклонность ложных богов. А к истинному Богу несут они не Силу, но просьбу. Не отдать хотят, но получить... И Сила, не находящая выхода из тела человеческого, начинает сжигать душу его, превращая человека в чудовище...

Хозяин замолчал. Ловчий осторожно закрыл книгу. Шум дождя, треск горящих дров. И – стон.

– Вы не договорили, – выкрикнул Хорек. – Не договорили! Превращая человека в чудовище или бога! Бога!

Ловчий хмыкнул.

– Чему вы смеетесь? – Хорек шагнул вперед, замахнулся, словно, забывшись, решил ударить Ловчего. – Что вам кажется здесь смешным?

– Вы полагаете, что чудовище чем-то отличается от бога? – спросил Ловчий. – Не от Бога, поймите меня правильно, а от бога. Божества. Божка... Вы, святой отец, никогда не обращали внимания на тот факт, что чудовищами – оборотнями, упырями, демонами – никогда не становятся люди занятые?

Ловчий погладил рукой переплет книги.

– Художник, кузнец, ткач, тот, кто умеет что-то делать своими руками или мыслью своей, – они никогда не становятся чудовищами... Это я вам говорю, Ловчий, охотник на монстров. Нет, если их кусанет оборотень или упырь – да, ничто не спасет, но так чтобы вдруг проснуться зверем... Никогда. Душа, она, брат... – Ловчий пошевелил пальцами в воздухе, – она если горит, то сжигает всё. Всё сжигает. И Сила тогда как топливо, как хворост в камине... Не понимаешь?

Хорек схватился за край стола, словно боялся упасть.

– Хорошо, – сказал Ловчий, – я объясню. Обычный человек. Человечек. Спит. Ест. Любится, если подвернется случай. Работает, если без этого нельзя. Обычный. И чувствует он, что зудит что-то внутри, что скребется и жжет. Плохо становится человечку. Начинает он ненавидеть. Тихо, внутри себя. Чтобы никто не услышал, не попил... Даже те, кого он ненавидит.

Особенно те, кого он ненавидит. Или кому завидует. Если не сможет такой человечек задавить в себе это – становится убийцей или вором... Насильником... А если сможет... Сгорит. Хотел отобрать что-то у другого – станет упырем, кровососущим. И будет выцеживать Силу из людей вместе с кровью... Чтобы не подохнуть. Ибо в нем самом Сила уже не задерживается, как в дырявой посудине. А хотел убить – станет оборотнем. И будет рвать в клочья свои жертвы, чтобы отобрать у них Силу. А если страхом питаться – станет демоном, а если...

Хорек зажал уши и рухнул на колени.

– Не хочу! – выкрикнул священник. И добавил тихо, очень тихо:

– Не хочу... Я...

Ловчий вернулся к столу. Сел на табурет, скрестив руки на груди.

Хозяин укоризненно посмотрел на него.

– Все, чем я жил... Во что верил... Бог. Сила, – Хорек запрокинул голову так, будто собирался завыть, – Это не может быть правдой. Не может!

– Это может быть рассуждениями некоего идиота, свихнувшегося в постоянной погоне за нечистью, – сказал Хозяин.

– И основанных на болтовне другого идиота, потерявшего мозги в погоне за чудом, – сказал Ловчий.

– Мы не знаем, – сказал Хозяин.

– Но вы... – Хорек попытался встать с колен, покачнулся, но упасть ему не дал Ловчий.

Он оказался вдруг возле священника, подхватил его под руки и усадил на скамью.

– А что мы? – спросил Ловчий. – Мы только живем долго. И у нас слишком много времени. Прикидываешь, сколько ошибок может сделать бессмертный? Может, например, вписать в чужую книгу то, чего писать не стоило ни под каким видом. Распирает его, бессмертного. Пучит правдой. Обидно, что могут люди забыть, какой он замечательный и умный. Так, Хозяин?

Хозяин ответить не успел.

И Левша не успел рассказать пацанам из деревень про то, как сам стал Охотником. Кузнец не успел разогреть в горне подкову, Дедюк, подкравшийся к самому дому соседки, чтобы стибрить забытый ею за дверью горшок, не успел совершить кражу. Бабник-младший, совсем уболтавший было внучку Злодея, не успел даже разложить ее толком на сеновале. Да и как тут успеешь, если вдруг ударил колокол у церкви. Не на молитву созывал, а кричал, предупреждая об опасности.

И хоть кричал сейчас колокол неправильно, не три частых удара после двух долгих, а просто беспорядочно частил, все понимали, что играться с колоколом не полезет никто – ни свои, ни чужие...

Хозяин и Ловчий пришли к колоколу последними. Охотники явились чуть раньше, вместе с мальчишками, и теперь стояли в мокрой вооруженной толпе, не совсем понимая, что именно происходит.

Нет, то, что под столбом с колоколом стоит какой-то мужик и продолжает в него звонить, не обращая внимания на собравшихся, было понятно. Смущало другое. Никто из деревенских, выбежавших под ливень из теплых домов, даже не пытался остановить мужика, не выражал ни возмущения, ни раздражения. Все просто стояли и молча смотрели.

Ливень лупил в пузырящуюся грязь, язык колокола ударял в стенки, вода мельчайшей пылью взлетала в воздух, и казалось, что колокол окутан паром, что капли дождя закипают, едва попав на его поверхность.

.Звонивший с остервенением дергал веревку, словно старался ее оборвать. И смотрел прямо перед собой. Сквозь людей. Сквозь дождь. Сквозь скалы. И то, что он видел, казалось, пугало его.

Перед Хозяином люди расступились. Хозяин пришел. Вес теперь будет нормально. Он разберется. Хозяин – может. И, если честно, просто обязан. На то он и Хозяин.

Хозяин шагнул вперед. Ноги проваливались в грязь по щиколотку. Хозяин протянул руку и положил ее на плечо звонящему. Тот замер. Замолчал колокол.

Мужик выпустил веревку из рук и повернул лицо к Хозяину.

– Это ж Слепой, – сказал Кузнец. – Слепой с Хутора.

Слепой оглянулся на голос. На лице у Слепого проступила слабая улыбка.

– Я вижу, – сказал Слепой. – Вижу.

– Ну и какого... – начал было Ворюга, но осекся, увили; выражение лиц жителей Трех деревень.

Кто-то даже перекрестился, чего за несколько дней пребывания в деревнях охотники не видели ни разу.

Хозяин наклонился к лицу Слепого, словно принюхиваясь. Оглянулся на Ловчего и кивнул.

– Чудо! – вскрикнула Злодеиха, всплеснув руками, посмотрела себе под ноги, потом на почти новую юбку – и на колени падать не стала. – Чудо...

Хорек всхлипнул за спиной Ловчего. Ловчий оглянулся.

– Что случилось? – громко спросил Левша и дернул Длинного за край плаща.

– Это Слепой, с Хуторов. Его года два назад молнией шандарахнуло так, что он ослеп. А теперь вон – видит. Чудо.

Хозяин обвел взглядом всех собравшихся, терпеливо ждущих его решения. На лицах жителей деревень читалось любопытство, на физиономиях охотников – интерес, смешанный с раздражением. С готовностью сорваться, если причина, вытащившая их под дождь, окажется не слишком весомой. А чудо...

Чудес они насмотрелись в свой жизни столько, что уже даже и считать перестали. И не прозревшего мужика, а конкретных, с клыками и когтями. С кровью и плотью, С рваной плотью и разлитой кровью.

– Открывайте храм Божий, святой отец, – сказал Хозяин. – Народ хочет знать всё о чуде. Хотя, как мне кажется, чудо может оказаться не божьим.

...Его с детства почему-то называли Счастливчиком. И когда гроза застала его посреди пустоши, а молния ударила точно в него, поначалу показалось, что Счастливчику снова повезло. Остался живым. Но потом оказалось, что Счастливчик ослеп. И его стали называть Слепым.

И верно – чего уж тут счастливого, ходить по собственному подворью, держась рукой за ограду или за стену дома. Слепой и Слепой... Мир вдруг стал пустым и пугающим. Мир стал необыкновенно большим, но при этом заполненным всяким хламом, постоянно попадающимся под ноги.

Слепой и не догадывался раньше, как много всякой всячины валяется под ногами, какая неровная земля... Какие странные звуки издает этот мир, погруженный в темноту.

Слепой быстро привык к тому, что лучше не выходить со двора, что нужно прислушиваться к малейшему звуку, чтобы снова не свалиться или не стать в очередной раз жертвой розыгрыша. Хуторским казалось, что подсунуть Слепому в чашку что-нибудь несъедобное – это очень смешно. Или идти за ним, передразнивая... Просто поставить ему подножку – и то уже здорово скрашивало однообразие повседневной жизни.

Или вот еще: улучить момент, когда Слепой выйдет со двора, раскрутить его, запутать, а потом поспорить, доберется он до калитки сразу или будет долго искать свой дом. Смешно.

Правда, он за год научился неплохо ориентироваться в доме и на дворе, а к концу второго года мог уже уверенно двигаться от халупы к халупе, ощупывая землю перед собой палкой. Эта же палка, пару раз попав по спинам шутников, здорово охладила их задор, а однажды – Слепой этим особо гордился – палка чуть не лишила глаза соседа, очень уж любившего подшучивать над бывшим счастливчиком.

Когда зарядил дождь, Слепой все больше сидел перед печью, ловя лицом тепло от огня. В такие мгновения ему казалось, что он видит языки пламени. Видит...

Он первым уловил что-то неправильное в звуках за стеной дома. Что-то такое... Сквозь шум дождя пробился странный шелестящий звук... словно кто-то перебирал хворост... или шел по рассыпанной соломе. Шорох... Похрустывание...

Слепой не сразу понял, что это за звук. Два года назад он и не обращал на такое внимание, а за два года слепоты он просто ни разу еще не слышал этого звука. Звука пожара.

Послышался чей-то вскрик. Слепому показалось, что ого кричала жена Седого. Только странно кричала, не так, как обычно, когда сзывала своих пятерых детей или жаловалась соседям на снова напившегося до свинского состояния мужа.

Боль? Страх? Безысходность?

Слепой повернул лицо к двери, словно ожидая что-то увидеть. Что там, спросила его жена – не знаю, ответил он, вроде кричит Малая.

И дети. Теперь стало понятно, что кричат и дети. Вернее, только дети и кричат. Их мать голоса больше не подавала.

– Да что же это такое? – всполошилась жена Слепого.

Он услышал, как жена встала с лавки и пошла к двери.

Пол был устлан тростником, и Слепой слышал каждый шаг жены. А еще он слышал, что крик усилился, что теперь кричали несколько человек, усилился тот странный, непонятный звук. И теперь казалось, что он доносится уже с двух сторон... С трех.

Заскрипела дверь на кожаных ремнях. Жена вышла из дома. В лицо потянуло стылой влагой, дождь забарабанил по тростнику. В другое время жена сама бы закричала на забывшего прикрыть дверь. Замочишь тростник, потом вонять будет гнилью, сказала бы жена. Но на этот раз она сама оставила дверь открытой.

Что-то потрясло ее настолько, что она замерла на пороге. Мимо в нее в дом ворвался запах гари и крики жителей хуторов. И смерть чуть не ворвалась в дом. Чуть не ворвалась. Натолкнулась на жену слепого. Ударила ее в грудь, зло причмокнув.

Слепой вскочил. Запах крови. И еле слышный стон. И рев пламени. И ржание коня. И детский крик. И...

Слепой шагнул к двери, пригнувшись, шаря руками над полом. Жена. Она упала. Жена. – Жена, – позвал Слепой. – Жена... Что-то прошуршало над самой головой и звонко щелкнуло о камни печки. Пальцы Слепого нащупали волосы жены. Жена всегда гордилась своими густыми золотистыми волосами. Слепой помнил, что они были золотистыми.

Слепой ощупал лицо жены. Шею. По ее телу пробежала дрожь, слабая, еле ощутимая. Пальцы наткнулись на холодное дерево. Стрела.

Крики вокруг стали стихать. С хрустом рухнул дом, стоявший рядом с домом Слепого. Конь всхрапнул почти над головой Слепого. Всадник остановился возле самого порога. Запахло мокрой кожей, конским потом, кровью и смертью.

Что-то звякнуло. Будто металл чиркнул о металл. Скрипнуло седло.

– Он слепой, – сказал чей-то голос.

– Не повезло бедняге, – сказал другой голос. – Не видел такого представления.

– С другой стороны... – первый голос замер, будто его обладатель задумался. – С другой стороны, Ворон говорил, что можно и немного...

– И не жалко тебе? – второй голос звучал справа, со стороны.

Слепой оглянулся на него. Повернул лицо в сторону говорившего.

– Ну как хочешь, – сказал второй голос.

Скрип седла, звякнуло стремя. Кто-то тяжело спрыгнул в грязь. Чавкающие шаги приблизились к Слепому. Рука схватила Слепого за волосы, рванула вверх. Слепой поднялся с колен.

Голосов уже не было слышно. Только горели дома. И фыркал конь, тот, что был справа.

Странный запах, манящий и туманящий сознание... и грубое прикосновение чужих пальцев к его, Слепого, глазам. И голос.

– Сходишь в Три деревни... Передашь привет. И похвастаешься.

Словно теплый поток хлынул в Слепого через глаза. Но понять, что зрение вернулось к нему, Слепой не успел. Удар швырнул его на землю.

Все понял Слепой только тогда, когда вернулось сознание. Он лежал в грязи на спине, дождь настойчиво хлестал его по щекам, словно стараясь разбудить.

Остальное смешалось. Его дом тоже горел. Дом, видно, подожгли совсем недавно. Слепой смог вытащить под дождь тело своей жены. Красная кровь на синей, выцветшей блузе. Слепой привез ее с ярмарки как раз за месяц до той грозы... Как она выцвела за два года, почему-то подумал Слепой.

Слепой поискал сухое место, чтобы положить жену, но не нашел, опустил прямо так, в грязь. Медленно пошел за лом, чтобы взглянуть на дорогу. Хутора стояли возле дороги, которая шла с востока на запад.

Четыре всадника. Четыре конных изваяния стояли посреди дороги, словно дожидаясь, пока Слепой их увидит. Один всадник, тот что сидел на черном коне, поднял над головой руку, взмахнул ею, словно приветствуя. Потом указал пальцем за спину Слепого. Слепой не сразу понял, потом сообразил. Три деревни. Всадник напоминает.

Слепой поднял с размокшей земли валявшиеся там деревянные вилы. Шагнул к всадникам.

Черный всадник засмеялся. Он хохотал так, будто увидел нечто смешное. Уморительно смешное. Внезапно оборвав смех, черный всадник дернул коня за узду.

Слепой стоял и смотрел, как четыре всадника растаяли за завесой дождя. Потом оглянулся на то, что было его домом, на мертвую жену.

Сходи в Три деревни, сказал голос. Похвастайся, сказал голос.

Вот и все. Слепой закончил рассказ и замер неподвижно посреди храма. Жители Трех деревень молчали. Молчали и охотники.

Ничего особо нового в сожженных Хуторах для охотников не было – дело житейское. Иногда охотникам даже начинало казаться, что все эти деревни и выселки, собственно, созданы для таких вот катастроф. Потому-то сами охотники, подумывая о выходе на покой, о житье в деревне и не помышляли.

Сами посудите, движется вооруженный отряд, жрать хочется, по девкам, опять же, соскучились с прошлой недели, а тут – десяток хибар, запах домашней еды, кудахтанье кур... Ну как тут не разнести все эти халабуды? А уж после этого – красный петух. Как положено.

Сам отряд Ловчего так не развлекался, но не потому, что состоял из гуманистов. Ловчий за такими делами следил строго, и без особой причины подобных развлечений не допускал.

Смутила охотников вовсе не гибель людей и домов. И даже не то, что прозрел этот самый Слепой.

Тоже мне чудо, подумали одновременно Левша, Стук... да все охотники одновременно и подумали. А вот то, что четыре всадника – всего четыре – так ладно со всем управились, – это да. Это действительно необычно. Это пажу из замка можно повесить на уши все что угодно о рыцарском превосходстве над простым селянином. О том, как один конник в полном вооружении может до завтрака разогнать сотню пейзан, а после обеда вырубить еще сотни полторы.

Слов нет, кольчуга и шлем, да щит, да поножи с латными перчатками – вещи полезные, но если по всему этому богатству вломить, скажем, цепом, то... Или вот вилы с косами. Лошади ноги подрезать, а потом дрекольем...

Конным лезть в деревню – смерть и глупость. Нет, проскочить весело, бросая факелы и цепляя мечом неудачников – можно. Но...

А тут, на Хуторах, если не врет Слепой, четверо аккуратно вырезали всех. Твою мать, подумал Левша. Остальные охотники также подумали нечто подобное, каждый по-своему, но очень похоже.

Ловчий и Хозяин переглянулись. Обменялись понимающими взглядами. Снова сома. Она же амброзия. Пища богов. Будь она неладна.

– Пойду я, – сказал Слепой. – Я всё сказал, теперь наших схоронить нужно. А то холодно им в грязи...

Люди расступились, и Слепой вышел под дождь.

– Левша, – тихо окликнул Ловчий, – возьми с собой еще двоих наших и с десяток местных. И двигайте на Хутора. Прибрать там все надо и... Посмотри внимательно. Хорошо посмотри.

Левша молча кивнул, тронул за плечо Ворюгу и Стука, зацепил за рукав Кузнеца и вышел вместе с ним из храма.

Стали расходиться жители Деревень. Жалко, конечно, хуторских, но, во-первых, они не свои, а хуторские, во-вторых, своими делами заняться нужно, а, в третьих... В-третьих, деревенские кинулись по домам запрягать ослов и быков. Как бы ни выгорели Хутора, а добра там должно было остаться много. Не пропадать же добру.

То, что Хорек остался на коленях перед распятием, не заметил никто. Вернее, не обратил внимания. Кто-то из деревенских, в спешке, даже толкнул коленопреклоненного священника, свалил его на пол, но не остановился.

Хорек снова встал на колени.

– Четверо, – шептал он. – Четыре всадника.

По щекам текли слезы.

Четыре всадника. Четыре всадника.

– Четверо, – сказал Ловчий. – Красиво завернули наши с тобой неизвестные доброжелатели.

Они с Хозяином уже поднялись в зал, к камину, горевшему с утра, скинули плащи и сели за стол. За пустой стол. Кухарка вместе со всеми слушала Слепого, а потом вместе со всеми отправилась за имуществом покойных. Кухарка всегда славилась хозяйственностью и домовитостью. За то и в замок была допущена.

– Конец света? – спросил Хозяин, глядя в огонь.

– Ну... – невесело усмехнулся Ловчий. – Там нужно слишком много всякого, чего люди сделать не смогут. Четыре убийцы – всего лишь символ. Намек, если вам будет угодно.

– Чего люди сделать не смогут, – повторил за ним Хозяин задумчиво. – Люди не смогут.

Ударение он сделал на «люди». Грустно так сделал ударение, печально.

– Брось, – сказал Ловчий. Хозяин промолчал.

– Да нет... Не могут боги вмешиваться...

– Напрямую вмешиваться, – напомнил Хозяин. – Громовержец, вон, корабль сомы людям передал. И ничего. Жив и здоров.

– А кстати, – встрепенулся Ловчий, – он не сказал, зачем отдал сому? Да еще столько.

– Я не спрашивал. Да и зачем он передал – не важно. Важно, зачем амброзия людям. Вот в чем фокус. Помимо бессмертия. И сдается мне...

– И тебе тоже? – усмехнулся Ловчий. – Тут понятно даже и ежу. И эти четверо были налиты сомой по самое некуда, и убийца на дороге... Нам что-то хотят сказать. Всё ведь до кучи – посол этот приехал требовать расторжения Договора, и сома, и четыре всадника...

– Что-то мы упустили, – сказал Хозяин. – Что-то важное. Понять бы, что именно.

Ловчий зачем-то извлек из ножен кинжал, покрутил ого в руке, замахнулся и ударил кинжалом в столешницу. Поклонился и посмотрел под стол, на остриё кинжала, пробившего дубовую доску. Потрогал острие пальцем.

– И остается нам ждать нового чуда, – сказал Ловчий. – И что-то мне подсказывает, что долго ждать не придется.

Ловчий был прав. Или не прав. Или не совсем прав. Это как посмотреть.

Чудо. Для селян прозревший Слепой был чудом. Для того же Ловчего – всего лишь результатом промывания глаз сомой. Для охотников чудом было то, с какой ловкостью четверо управились с Хуторами, но для Ловчего, опять-таки...

А вот то, что к вечеру, перед самым заходом солнца в Три деревни въехала небольшая парная повозка, внешних признаков чуда не имело. Сидевший на передке с вожжами в руках толстяк на первый взгляд ничего чудесного собой тоже не представлял. И даже не толстяк он был, а так, толстячок. Какое уж тут чудо!

С другой стороны... С другой стороны, то, что и повозка, и кони, и толстяк вообще смогли преодолеть февральские хляби, если уж не было чудом, то стояло к чудесам очень близко.

Первым это сообразил Левша, который со Стуком и Ворюгой возвращался с Хуторов.

Все трое подъехали к повозке и, насколько умели вежливо, поинтересовались, откуда приперлась эта колесница, чего, блин, вознице нужно в этих местах, и как это он вообще смог сюда добраться.

Возница откинул мокрый капюшон. Стала видна тонзура и крест на груди.

– Волею святой церкви, – сказал возница, – и Божьим чудом, вырвавшим смиренного служителя Божьего из лап лукавого без потерь и убытков.

– Чудом, говоришь? – переспросил Стук.

– Чудом, – кивнул священник.

– Будь ты неладен, – сказал Левша.

Священник перекрестился. Он смиренно ждал, не обращая внимания на мелкие холодные капли, настойчиво стучавшие по давно не бритой тонзуре.

– Далеко путь держишь? – спросил Левша.

– В Три деревни, дабы сменить тамошнего священника, а что?

– Ничего, – сказал Левша. – Езжай сразу в замок.

– Но... – начал священник, всплеснув руками.

– Не-а! – сказал Ворюга, ловко перебираясь с седла на повозку и отбирая вожжи. – В замок, батя, в замок.

– Мы вперед поедем, предупредим, – Левша подхватил повод лошади Ворюги. – Не задерживайтесь тут.

Когда Левша и Стук исчезли за пеленой дождя, Ворюга засмеялся и хлопнул священника по плечу:

– А нет ли у тебя, святой отец, чего-нибудь для сугреву бедного раба божьего.

Житейский вопрос. Житейский ответ. Что может быть проще? И что плохого может быть от кружки церковного вина, выпитого на дороге? Ничего, думал священник. И ошибался.

С другой стороны, в такие времена ошибаться мог кто угодно.

И ошибался.

VI

Душа – источник забот. Человек утратил рай в ту минуту, когда обрел душу.

Сомерсет Мозм

На берегу океана хохотал бог.

Бог хохотал не останавливаясь, вытирая время от времени слезы краем белого хитона. То что эта странная белая одежда называется хитон, местным охотникам было, разумеется, неизвестно. А спрашивать у бога, во что это он вырядился вместо нормальной человеческой одежды из выделанной оленьей шкуры, охотники не стали. С чего бы это им приставать с расспросами к богу, да еще чужому, да еще, похоже, чокнутому?

А как иначе его называть? Охотники из племени Медведей вечером шли мимо бухты. Сидит бог и хохочет. Утром возвращались – опять сидит и снова хохочет. Пялится на океанские волны и хохочет.

Охотники даже остановились в раздумье – что бы это могло означать. Решили – их это не касается. Если бы бог хохотал над Маленькой речкой – тогда конечно. Тогда и рыба могла бы пропасть, и бобры уйти... От такого-то смеха. А возле океана...

И пусть себе смеется, решили после небольшого совещания охотники – и ушли. Ушли, оставив на всякий случай на пеньке печень одного из добытых оленей.

А вдруг ненормальный бог в дурацкой одежде опомнится, оглянется не вовремя, и заметит, что Медведи его видели. И вдруг обидится? Пойдет вслед за охотниками, а тут бац – печенка. Свежая и вкусная.

В общем, охотники из племени Медведя не зря славились среди других племен умом и предусмотрительностью. Хотя, в этом случае, и предусмотрительность, и ум были ими проявлены совершенно напрасно.

Богу было наплевать на то, что его могли увидеть. Как ему было наплевать и на то, что ему могли сказать другие боги.

А не пошли бы они на фиг, все эти боги, время от времени сквозь смех бормотал хохочущий бог, И даже когда остальные боги пошли не на фиг, а к бухте, на берегу которой хохотал бог в белом хитоне, смех не прекратился. С чего бы ему прекращаться?

Не прекратился он и тогда, когда Громовержец опустил руку на плечо хохочущему и сказал:

– Ничего не хочешь объяснить, Певец? Певец, не переставая смеяться, оглянулся.

– Видели бы вы свои рожи сейчас, бессмертные боги, – сквозь смех выдавил Певец. – Компания дебилов на пикнике.

У Певца были свои причины так хохотать.

А у богов были свои причины быть этим недовольными.

У всего обычно есть свои причины.

Была у Певца причина хохотать, размазывая слезы по лицу. А у Громовержца была причина вместе с Мастером, Девой, Охотницей и еще десятком богов и богинь метаться половину ночи над океаном, а потом явиться на берег за объяснениями. В отвратительном настроении.

Многое в тот день имело причины мелкие. Можно сказать, мельчайшие. Если бы Стук и Левша, например, узнали, что причиной всей этой суеты станет их закадычный приятель Ворюга, в жизни бы не поверили.

И, тем более, приезжий священник даже представить себе не мог, как от нескольких глотков церковного вина... ладно, не простого вина. Но чтобы от двух-трех глотков...

Нет, священник честно попытался предложить Ворюге отпить из простого бочонка, но Охотник, принюхавшись, ткнул пальцем именно в особый, епископский. И добро бы, только этим жестом ограничился. А то пальцем в бочонок, а здоровенный нож – священнику к горлу. И готовое полновесное проклятие само собой в этом дрожащем горле застряло.

А потом священник перепугался, но не смог придумать ничего лучшего, чем отправиться все-таки к замку. Не мог знать священник, что может произойти дальше.

– Ну как я мог знать... – бормотал священник, пытаясь уклониться от болезненных ударов Левши и Стука. – Господом клянусь!

Левша и Стук к объяснениям не прислушивались, на причитания внимания не обращали, а лупили кроткого служителя божьего старательно и все больше ногами. Избиение проходило на площадке перед замковым мостом.

Остальные охотники, вышедшие на визг и крик, стояли в стороне, не вмешиваясь. Чего там вмешиваться, там и Двоим особо не развернуться. А Ворюга, главная причина всего происходящего, лежал себе тихо на передке повозки, откинувшись навзничь и свесив правую ногу.

Глаза у Ворюги были открыты и смотрели удивленно. По глазам лупили дождевые капли, ресницы не дрожали, веки не моргали... Да и сам Ворюга вроде как не Дышал.

– Что ж ты с ним, сука, сделал?! – в один голос взвыли Левша и Стук, встретив священникову повозку у моста.

Поначалу они только собирались проводить приезжего к Хозяину. Культурно проводить, между прочим.

Хотели только проводить.

А вместо этого, увидев неживого Ворюгу, стащили толстяка на мокрые камни, встряхнули за шкирку, а он рухнул на колени, обрывая сутану, и стал бормотать что-то невнятное. Мол, выпил воин всего чуть-чуть, из заветного бочонка. Можно сказать, всего пару глотков – больших глотков, правда, – но ведь всего пару... Матерь божья... не бейте... люди добрые... мать вашу... и святого духа.

Дела у священника были плохи. Охотники не любили, когда кто-то посторонний убивал их товарищей. Тем более – травил. Особенно – если травил. От ножа или стрелы еще как-то увернуться можно, а от фигни в вине никто не застрахован. Это ж какой сволочью нужно быть, чтобы в вино яд сыпать! Таких уродов сразу вешать надо. Такую мысль в нескольких энергичных фразах выразил Гвоздь. И предложение было бы принято большинством голосом – девять против двух, но два голоса «против» принадлежали Ловчему и Хозяину.

Стук и Левша с сожалением перестали пинать священника лишь после второго окрика Ловчего. И то только потому, что была у Ловчего прекрасная традиция – вместо третьего предупреждения пускать в дело свой удар справа.

Левша отлетел молча, молча и встал, согнувшись и держась за живот, а Стук, лежа на спине, попытался объяснять, что, мол, оставили Ворюгу живого и невредимого, а привезла его эта сволочь тонзуренная совсем никакого и даже мертвого... Ловчий выразительно потер правый кулак о левый рукав своей куртки – и Стук замолчал.

Тонзуренная сволочь быстро подползла к своему спасителю на коленях, обхватила Ловчего за ноги и даже попыталась целовать колени. Ситуация – дурацкая, поза – двусмысленная, но не пинать же, в самом деле, только что спасенного человека.

И Хозяин молча подошел к повозке и наклонился над Ворюгой. Охотникам даже показалось, что Хозяин побледнел. Наверное, показалось. Солнце уже совсем скрылось за горами, и можно было легко ошибиться.

– Ловчий, – позвал Хозяин, не оборачиваясь. Ловчий с облегчением вздохнул, отодрал священника от своих ног, аккуратно положил его на камни и подошел к повозке. Не доходя шага замер. Принюхался. И охотникам показалось, что по лицу Ловчего пробежала судорога. Показалось, наверное.

Чтобы Ловчий испугался... Охотникам вдруг захотелось оказаться где-нибудь подальше отсюда. А Гвоздь вдруг с удивлением обнаружил, что держит в руке кинжал, стоит прижавшись спиной к замковой стене и прикидывает в уме – успеет добежать до оставленного в конюшне арбалета, если, скажем, из-за скалы...

– Живой ваш Ворюга, – сказал Ловчий каким-то хриплым, странным голосом. – Даже живее некоторых живых.

Ловчий откашлялся, поправил капюшон на голове и, наконец, смог взглянуть в лица своих охотников.

– Ворюгу – в замок, повозку – в замок. Если хоть что-то пропадет – убью, – уже нормальным голосом произнес Ловчий, нашарил за спиной священника, зацепил его за одежду и понес в замок, как мешок.

Хозяин отодвинул Ворюгу, заглянул в повозку, забрал небольшой бочонок и пошел следом за Ловчим.

Двери в зал они за собой прикрыли плотно, но то, как через некоторое время священник закричал, было слышно во всем замке.

Отшельник, самый набожный из Охотников, даже чуть не перекрестился сгоряча.

А потом священник замолчал. Охотники, сидевшие в обеденном зале на первом этаже, даже подумали, что помер священник, пытки не выдержал или вообще...

Но священник не умер, а просто заговорил. Заговорил быстро, подробно, но тихо. Так, что слышали его рассказ только Хозяин и Ловчий. Если бы он заговорил сразу... вернее, если бы он не попытался врать, а сразу бы начал говорить правду, то и кричать от боли не пришлось бы.

С другой стороны, откуда мог знать священник, что эти два благородных господина легко отличают правду от самой изощренной лжи.

Как чуть позже оказалось, и врать-то священнику было особо нечего. Это ему казалось, что хранит он страшную тайну, а на самом деле...

Почти всю свою жизнь он имел дело с книгами. И самое кровавое, что делал в своей жизни, это вымарывал из текстов неправильные мысли и заменял их мыслями правильными. Потом вдруг пришлось отправиться в путь.

В путь священник отправился по приказу епископа. Епископ вызвал его к себе и сообщил, что нужно сменить в Трех деревнях слугу божьего, погрязшего в грехах и скатывающегося к ереси. И нужно его не просто сменить, а быть готовым к подвигу во славу Господа нашего и святой церкви.

– Кровь божья! – прошептал священник, когда Ловчий спросил, что именно находится в заветном бочонке.

Не чистая, конечно, но самая натуральная, привезенная из Святой земли храмовниками. Вот буквально на днях. Откуда именно они ее взяли, священник не знал, но сам видел, как кровь сия, в вине для причастия растворенная, раны залечивала. И даже прокаженного очистила.

Самой крови увидеть не пришлось, к сожалению, но бочонок вина был вручен священнику с подробными инструкциями и благословением. Самому пить на досуге освященное вино запрещалось, а следовало добавлять его в обыкновенное вино при причастии, исходя из пропорции один к пятидесяти, и только тогда, когда мор двинется по стране. И вот тогда...

– Мор? – спросил Ловчий.

– Мор? – повторил за ним Хозяин.

Священник как-то и не обратил внимания на то, каким тоном было произнесено это слово. За короткое время знакомства с Хозяином и Ловчим бедняга уже приобрел полезную привычку отвечать на вопросы быстро и правдиво.

– Да-да, – закивал священник. – И ринутся четыре всадника по земле, и падет звезда, и...

– Пасть закрой, – сказал Ловчий, и священник послушно щелкнул зубами.

Хозяин встал с кресла и прошел по залу.

– Чего ходишь? – осведомился Ловчий, провожая его взглядом. – Что-то непонятно?

Хозяин резко остановился и молча посмотрел в глаза Ловчего.

– Красиво ведь получается, – чуть виновато улыбнулся тот. – Пойдет зараза по городам и весям. И вымрет каждый, кто не причащается. Чистенько так получится. У тебя что давешний посол просил? Участия в делах земных? Чуда, которое вернет всех на путь истинный? Вот, пожалуйста. И становится понятно, зачем столько сомы. Просто и красиво. Ты себе прикинь, как легко будет обращать в истинную веру. Причастился – живи и не бойся никакой заразы. Не причастился – будьте любезны на погост. Или на костер.

В камине выстрелило бревно, выбросив сноп искр. Священник вздрогнул и начал пятиться от камина. Ловчий поймал священника за плащ:

– А скажи нам, святой отец, когда, по вашим сведениям, болезнь пойдет?

Священник гулко сглотнул – застежка врезалась в горло. Ловчий разжал руку.

– А не сказали... Не сказали, когда именно... Сказали – скоро. Может, через неделю. Или через две. Но до Пасхи святой – точно. Время пришло. Четверо уже в пути... Я их сам видел... И спасен был чудом, ибо схватили они меня и держали в узилище четыре дня. И только сегодня отпустили, слава Богу, – священник перекрестился, отползая на коленях в угол зала. – Отпустили, не причинив вреда. Только тот, что был на коне бледном, ударил меня рукой по лицу, чем поверг наземь в беспамятстве... А когда очнулся я, то не было никого...

– Через неделю-две, – Ловчий сел на край стола. – Откуда зараза? И, кстати, что там бормотал тебе Громовержец о Певце?

И взмахнул рукой Хозяин, и словно зеркало возникло перед ним в воздухе, и шагнул из зеркала демон, ликом ужасный, и... тут несчастный священник потерял сознание. Его можно было понять – трудный выдался день.

– Что случилось? – спросил Громовержец, входя в зал.

Садиться он не стал, замер посреди зала, скрестив руки на груди. Молча, не перебивая, выслушал Хозяина. В зале пахло дымом и страхом. И еще каким-то странным цветочным запахом, увязавшимся, по-видимому, за Громовержцем из сельвы.

– Всё? – спросил Громовержец, когда Хозяин замолчал.

Хозяин кивнул.

– И что прикажешь теперь делать? – Громовержец невесело улыбнулся.

Ловчий и Хозяин отчего-то избегали смотреть ему в глаза.

– Ты же все сам знаешь, – сказал Громовержец Хозяину. – Вы же с Ловчим никогда не ошибаетесь. Вам точно известно, что нужно людям и богам. Вы же знали, что если оставить людей в покое, то они будут жить счастливо. Долго и счастливо. И умрут в один день. А? Нет?

– Нет? – снова выкрикнул Громовержец и засмеялся. Смех этот пробежал по залу, оттолкнулся ногой от звякнувшего кубка, и прыгнул к графинам, стоявшим в буфете, и замер, дрожа, на дне одного из них.

– И что теперь? Это вы, умные и чистые, всё это устроили. Нет?

Ловчий хотел что-то возразить, но промолчал и только махнул рукой.

– Нет возражений? – Громовержец поднял руку, и между его растопыренными пальцами засуетились мелкие молнии.

Громовержец провел искрящейся ладонью по своему лицу.

– Певец никогда не стал бы играть с заразой, если б вы не выпихнули его за океан. За Море Мрака. И он никогда не стал бы даже разговаривать с людьми, не то что договариваться с ними. А я... я никогда не отдал бы им столько амброзии... я вообще не дал бы им амброзии... да людям и в голову не пришло бы торговаться с бессмертными. Богу – богово, а человеку – дерьмо...

А ведь они предлагали... Честно предлагали. И это был тог редкий случай, когда и они, и я – бог, предлагали вам одно и то же. И оказалось, что я, который ваших людей не слишком люблю, пытался спасти тех, кто сейчас умрет... Через неделю-две. Умрет из-за вас. Из-за вашей тупости. И теперь уже ничего нельзя сделать... Теперь только можно будет вам ходить по городам и считать покойников. И...

– Корабль еще не прибыл, – сказал Ловчий. Громовержец молча посмотрел на него.

– Я говорю – корабль с заразой еще не прибыл, – Сказал Ловчий. – Неделя – две. Зараза должна действовать быстро, очень показательно должна работать. Сому Должны развезти во все приходы. Нужно успеть. И куда бы ни пристал зараженный корабль, к Островам или материку, он должен пристать уже после того, как лекарство будет готово и развезено.

– И что? – спросил Громовержец.

– Найди корабль, – тихо сказал Хозяин.

– Что?

– Найди корабль! – выкрикнул Хозяин. – Корабль!

Найди! Останови!

– Опять? – усмехнулся Громовержец. – А зачем? Мне это – зачем?

Хозяин не ответил. Отсветы огня из камина скользили по его лицу, и казалось, что гримаса боли... Или это действительно была боль...

– Ты мне приказываешь? – захохотал Громовержец. – По Договору я должен... Ты знаешь, что именно я должен. И больше ничего. Я, конечно, могу отправиться на поиски... Приложить массу усилий... Но я один. И не всеведущ, как выдуманный вами Бог. Я всего лишь божок. Забытый и слабый.

– Я прошу, – тихо сказал Хозяин.

– Интересная выдалась ночка, – Громовержец подошел к шкафу и достал кувшин с вином. – Я о такой даже и не мечтал. Как бы я хотел повидать этого умника. Этого человечка, поимевшего тебя, премудрый Хозяин. И тебя, шустрый Ловчий!

Громовержец залпом осушил кувшин.

– Какой молодец! Такие раньше становились аватарами... Младшими богами, как они себя называли. И, оказывается, вовсе не нужно быть богом, чтобы устроить небольшой конец света.

– Я прошу, – прошептал Хозяин.

– На колени станешь? – со смехом спросил Громовержец.

И Хозяин опустился на колени.

Такая это была ночь. Хозяин опустился на колени перед Громовержцем, размалеванным ритуальными рисунками дикого заокеанского племени. Это было так странно... Так страшно, что Громовержец замер.

А в горах, в нескольких днях пути от замка, в монастыре, который был раньше крепостью, на колени упал звонарь. Хозяин – перед Громовержцем, а звонарь – перед аббатом.

Я прошу, сказал Хозяин. Я прошу, сказал звонарь.

– Я прошу! – закричал звонарь, и все, кто был в это время во дворе монастыря, замерли.

Они даже не думали, представить себе не могли, что звонарь может так кричать. Что кто-нибудь вообще может так кричать. Им даже показалось, что колокол от этого крика на башне завибрировал, порождая зудящую боль, пеной оседающую на монастырь.

– Пощади! – выкрикнул звонарь. – Я больше не могу это выносить.

– Солнышко, – тихо позвала Тень. – Давай уйдем. Звонарь рванул на себе рясу.

– Им легко! – крикнул звонарь, тыча пальцем вокруг себя. – Им всем – легко.

Звонарь был оборотнем, как и Солнышко, как и многие из обитателей монастыря. Но Солнышко не задумывалась, что звонарю тяжелее, чем остальным. Ей всегда казалось, что самое страшное в колокольном звоне – его внезапность. И только сейчас ей в голову вдруг пришло, каково это – знать, что вот сейчас, через мгновение...

Колокол. Отлитая из металла боль. Орудие, причиняющее боль. Заставляющее страдать. Говорят, в колоколах есть серебро, и поэтому звук колокола несет в себе весь этот ужас... Хотя... Ведьмы не боятся серебра, но звук колокола все равно обрушивается на них потоком боли. Тень говорила.

Говорила, как страшно, когда колокольный звон внезапно настигает ее, сдирает кожу и обжигает все внутри. Но и она не представляла себе, что должен испытывать оборотень, который знает, что вот сейчас, что сейчас он сам должен подняться по ступеням башни... Сам протянуть руки к веревке, пропитанной колокольной болью, взяться за нее, зная, что... Потянуть веревку...

Медленно раскачивается тяжелый колокол. Очень медленно. Язык колокола приближается к стенке, все ближе и ближе... тянется к ней... вот сейчас... сейчас... нет, еще один взмах... удар... и он один на один со своей болью, он стоит под колоколом, как под водопадом, только не вода, а боль, боль обрушивается на него, и нельзя разжать руки, нельзя остановиться, нужно продолжать...

– Я не могу... – простонал звонарь. – Я больше не могу...

Он был одним из самых старых в монастыре. И был здесь с самого начала. Брат Корень говорил, что звонарь, брат Волк, пришел в эти стены вместе с аббатом, что это он и еще четыре брата обивали ворота серебром, крича от боли и задыхаясь от его испарений.

И вот сейчас брат Волк стоял на коленях перед аббатом и молил... О чем?

– Ты говорил, что все возможно, – сказал брат Волк. – Ты говорил, что можешь вернуть... Что...

И аббат опустился на колени перед коленопреклоненным монахом. Обнял его за плечи.

– Я ничего не могу сделать, – прошептал аббат, и все услышали его. – Я не мог обещать тебе этого. Я говорил, что мы можем просить... Можем попытаться. И это все, что я могу...

Брат Волк встал с колен и, не оборачиваясь, пошел к воротам. Все монахи замерли. Словно мороз... Словно все они оглянулись на проклятый город и превратились в соль. Словно...

Аббат тихо молился, и у тех, кто стоял к нему ближе остальных и слышал его слова, судорогой сжало сердца. Они понимали смысл молитвы, понимали, о чем она, но ничего не могли поделать с собой, со своей мукой. Оставалось только молча терпеть.

Брат Волк шел к воротам.

– Я думал... – сказал аббат.

– Ты думал? – Волк резко обернулся. – Думал? Что ты думал? О чем? Мы страдаем... Каждый из нас... За что? За то, что кто-то, уж не сам ли Бог, нас сделал такими? В чем наша вина? Я стал оборотнем... Я что – хотел этого? Кто из нас этого хотел? Кто?

Волк выкрикнул это слово, и мороз превратил его в комок тумана. Монахи молчали. Оборотни, ведьмы, колдуны и упыри – они молчали, глядя, как вопрос медленно, словно в изнеможении, опускается на каменные плиты.

– Не спрашивал тот волк, настигший меня на дороге, хочу я стать таким же, как он. Просто рванул зубами за руку. Я поначалу даже боли толком не почувствовал. А потом...

– Ты мог умереть, – тихо сказал аббат.

– Что? – переспросил брат Волк. – Пойти к людям и поставить свою шкуру под осину или холодное железо?

– Нет, – покачал головой аббат, не глядя на Волка. – Когда яд еще только проник в твою кровь... Помнишь? Боль. И смерть, которая смотрела тебе в глаза. И ты понимал, что нужно выбрать... Понимал? Видел этот выбор? Очень просто – умереть, сохранив душу, или отдать ее за свою жизнь. Помнишь? Все помните? Ведь каждый из вас выбирал – жить или умереть. Понимали вы это или нет – выбирали. Они больше не могли оставаться в вас одновременно – душа и жизнь... Подлость в том, что укус оборотня... или поцелуй упыря... или дар ведьмы... или проклятие – все они имеют над человеком власть только то! ;а, когда сам человек... Сам человек решает перестать быть человеком.

Аббат встал. Обвел взглядом лица стоящих вокруг.

– В этом ваш грех. В страхе. В неправильном выборе. И не Бог оттолкнул вас, а вы сами сделали свой выбор. И только вы сами... Только вы сами решаете – уйти или остаться. Но в любом случае... – Аббат взглянул на Волка и быстро отвел взгляд. – У нас нет больше звонаря.

Брат Волк скрипнул зубами. Бывший звонарь застонал и отошел... все вначале подумали, что к воротам, но он свернул к своей келье.

– Я буду звонарем, – сказал вдруг Корень, и стоявшие рядом с ним отступили в стороны. – Я...

Корень осекся.

– Я постараюсь... – тихо сказал Корень.

– Иди, – сказал аббат.

До колокольни оказалось десять шагов. И еще сотня ступеней винтовой лестницы до площадки.

Все ждали.

Бом-м-м!

И еще раз – бом-м-м!

И снова!

Вороны, жившие на чердаке, разом взлетели к свинцовому небу над монастырем, разом вскричали, будто и они испытывали боль и страх. А, может быть, это они пытались заглушить крик брата Корня, нового звонаря?

Где-то далеко на востоке полыхнула молния.

...И гром ударил над самым замком.

– Я прошу, – повторил Хозяин, стоя на коленях перед Громовержцем.

– С ума сошел? – растерянно спросил Громовержец. Хозяин на коленях. Перед ним. Хозяин, который никогда... Который мог заставить любого, который...

– Ты же хотел, чтобы я стал на колени, – сказал Хозяин. – Я стою. Что дальше? Целовать колени? Ублажить каким-то другим способом? Чего ты хочешь? Зачем тебе было нужно, чтобы я стал на колени? Соображай быстрее, моим коленям холодно и твердо.

Громовержец попятился. Хозяин сел на пол и засмеялся.

– Видишь, как оно? Ты хотел меня унизить. Тебе нужно было поставить меня на колени. Поставил? И тебе стало легче? Что дальше? Теперь отказать мне? – Хозяин лег на спину, раскинув руки.

– Давай, Громовержец, не стесняйся, – подбодрил Ловчий, поудобнее устраиваясь на сундуке в углу, – Возьми да и пни его. Ногой. Ты верно это сказал – богу богово!

Снова полыхнула молния, и снова ударил гром.

– Да не нервничай ты так! – улыбнулся Хозяин, глядя в потолок. – Не расходуй столько Силы! Она тебе еще может понадобиться.

И еще одна молния осветила зал. Порывом ветра сорвало ставень, и в зал влетел ослепительно-оранжевый шарик.

– О, – восхитился Ловчий, – давно не видел. А когда-то это у тебя ловко получалось. Рванешь или только попугаешь?

Очнувшийся было священник открыл глаза, вскрикнул – и снова потерял сознание. Всю свою жизнь он имел дело со старинными – и не очень – книгами. О демонах он только читал и слышал. И не очень верил в них. И не был готов к тому, что в нескольких шагах от него покрытый дьявольскими рисунками посланец ада будет светиться голубым огнем и ронять на пол искры.

– Шутишь? – дрожащим от ярости голосом спросил Громовержец, встряхнул рукой, и несколько небольших молний простучали по полу зала возле самой головы лежащего Хозяина.

– Предлагаю подумать, – сказал Хозяин. – Может быть – поторговаться. Мы ведь замечательно умеем торговаться. Нам ведь всегда что-то нужно. И мы всегда имеем, что предложить друг другу.

Одним прыжком Хозяин встал на ноги, стряхнул с плаща приставшие стебли тростника.

– Мне нужно, чтобы ты собрал нескольких богов понадежнее и тщательно осмотрел океан. Найди корабль. Потом найди Певца. Выясни у него...

Громовержец сжал кулаки, сминая и гася в них молнии. Голубое свечение, словно сок раздавленного плода, потекло у него между пальцев. Несколько голубых капель упали на пол, зашипев.

– А что ты можешь предложить взамен? – спросил Громовержец.

Хозяину угодно вести себя подобно уличному жонглеру – пожалуйста. Он хочет предложить торг? Можно торговаться. Понять, зачем это Хозяину, можно и позже. На досуге.

– Что взамен?

– Взамен... – протянул Хозяин. – Взамен я скажу тебе, что, кажется, наш Договор скоро будет отменен. И я пущу вас сюда.

Хозяин обвел руками вокруг себя.

– В замок? – спросил Громовержец.

Он слишком часто ловил в старые времена людей на подобные штуки, чтобы поверить в невозможное.

– Давай я сформулирую, – Ловчий встал с сундука и подошел к Громовержцу. – Если вы – ты и остальные боги – в течение месяца будете беспрекословно...

Ловчий вдруг замолчал и хлопнул себя по губам:

– Извини, не так, дырочка получилась. Правильнее будет – если вы, бессмертные боги, в течение тридцати дней, начиная с сегодняшнего, будете честно выполнять приказы и требования Хозяина и мои, то ровно через тридцать дней, начиная с сегодняшнего, мы прекратим действие Договора, если вы подтвердите свое желание, и люди, другая сторона Договора, не изменят своего желания. В общем, бля буду!

– Будем, – подтвердил Хозяин. – А воля людей по этому поводу тебе известна.

– Они все еще думают, что от них что-то зависит, – сказал Кардинал.

Епископ кивнул. Он привык верить Кардиналу, и даже считал, что это выгодно – верить Кардиналу и подчиняться его приказам. То, что до этой ночи епископу не доводилось видеть Кардинала и даже знать, что это именно его приказы приходится выполнять, ничего не Меняло. Вначале были письма, помеченные двумя буквами. Только эти две буквы вверху пергамента, сухие строчки инструкций без подписи и то, что лучше всего укрепляет доверие, – золото. А еще карьера – стремительная и легкая. Что также свидетельствовало о силе и влиянии того, кто сегодня утром представился просто – Кардинал.

Утром? Епископ боялся, что успел потерять счет времена. Если судить по тому, сколько раз его кормили в лгнх катакомбах, то он провел здесь двое суток. И, возможно, именно утром в его спальню вошел этот человек.

Или днем.

Епископ спал, когда что-то прикоснулось к его лицу. Что-то холодное. Епископ вскрикнул и сел на постели. В помещении горела масляная лампа, рождая больше тепла, чем света. Одна из теней заговорила.

– Ты никогда не задумывался – что значат эти две буквы на моих письмах? – спросила тень.

– Кто вы? – епископ прижался спиной к стене.

– Это не важно. Но если тебе действительно интересно – я Кардинал. Для тебя, как и для очень узкого круга избранных, это мое имя. И ранг. И моя воля. И волю мою ты будешь исполнять так же неукоснительно, как делал это раньше. Иначе...

Епископ не стал спрашивать, что именно означает это иначе. Сколько раз он сам отправлял людей на смерть и на то, что страшнее смерти, выполняя волю, начертанную под этими двумя буквами.

– Я не смог найти разгадку, – сказал епископ. – Думал даже, что это инициалы. Что за буквами скрывается имя.

Кардинал тихо засмеялся. Очень тихо. Настолько тихо. что епископу захотелось замолчать, чтобы не пропустить ни звука. Так тихо смеяться и говорить могут только люди, наделенные абсолютной властью. Каждое слово которых имеет великую ценность. Или таит громадную опасность. Как движение змеи или шаг дикой кошки.

– Это не имя. Нет, – сказал Кардинал, присаживаясь к столу, аккуратно отодвинув оставшуюся с ужина посуду. – Это... Впрочем, это не важно. Символ, он и есть символ. Для того чтобы в символ верить, вовсе не обязательно его понимать. Я пригласил тебя поболтать. Поговорить.

Ты составлял очень толковые отчеты, но личная беседа, сам понимаешь... Ну и еще я хотел просить твоей помощи в одном небольшом, но очень важном деле...

– Все что угодно, – поспешил заверить епископ, – Все что прикажете...

– И что будет служить Господу нашему и святой церкви, – в тон ему подхватил Кардинал.

– Да. Конечно.

Епископ встал с постели, но Кардинал махнул рукой:

– Сиди. У нас будет долгий разговор. Сиди.

Огонек в светильнике вздрогнул, замер, прикидывая, умереть или нет, но потом успокоился – время смерти еще не пришло.

– Расскажи, – Кардинал похлопал по столешнице ладонью. – Спокойно и подробно. Я постараюсь тебя не перебивать.

Епископ откашлялся.

– Как вы... э-э... приказывали...

Кардинал слушал, прикрыв глаза рукой. Слушать он умел. Малейшие интонации в голосе говорили ему куда больше, чем гримасы на лице рассказчика. Все эти ужимки... А голос невозможно подделать.

Вот епископ заговорил о ловле оборотней, упырей и ведьм, и голос его зазвучал уверенно и даже жестко. Сколько именно их прошло через епископский двор, что сказали под пытками, сколько из них умерло, сколько до сих пор находятся в клетках, покрытых серебром. Об Отрядах также сказано деловито и точно: кого и где.

– И весь Черный крест... – епископ понизил голос, перешел почти на шепот. – Практически все готово и ждет вашего распоряжения.

– Моего распоряжения... – повторил за ним Кардинал.

Странно, подумал Кардинал, ведь не дурак, ведь уже много лет работает на меня, а все еще не понял: когда решение принято – все происходит как бы само собой. Как песчинки, падающие в песчаных часах.

Ничего от них не зависит. Кто-то имеющий власть перевернул часы, и... И нет никакой необходимости приказывать каждой новой песчинке падать вниз. Все предрешено и подготовлено. Подготовлено и предрешено им, Кардиналом.

И только он, Кардинал, знает точно, какая роль кому отведена в готовящемся представлении.

Толпа похожа на ребенка.

Толпа искренне верит в то, что кукла живет своей собственной жизнью, что она суетится, кричит, смеется, плачет и умирает по собственной воле. А, то что этой куклой кто-то управляет...

Наигравшись старой куклой, ребенок может отшвырнуть ее прочь, увидев новую. Отшвырнуть, оторвав предварительно голову.

Это, вообще, так весело – ломать куклу.

Кардинал посмотрел вверх, на низкий потолок, словно действительно мог увидеть сквозь камни и землю здания и людей Вечного города. Руины былого величия и жалких наследников былой славы.

Как они кичатся своей родословной! Как любят называть себя римлянами! Патриции в драных плащах. И им невдомек, что веками они воюют против обычной куклы. Что веками они прославляют обычную куклу. Странную куклу, с глупой шапкой на голове и со странным посохом в руке. Сколько таких кукол толпа уже сломала и вышвырнула, сколько заменила такими же точно куклами...

– Надеюсь, – Кардинал посмотрел на епископа, – надеюсь, вы не забыли предупредить вашего герцога о своем отбытии.

– Естественно... Конечно. Как вы и просили... приказывали. Я сообщил, что вынужден немедленно отправиться в Рим, – епископ зачастил, голос стал немного растерянным и виноватым.

Епископ не понимал, почему его так внезапно вызвали. Перед самым началом важных... важнейших событий. Того, что должно изменить весь мир. Он и не должен был понимать.

Он должен был провести переговоры с герцогом.

И блестяще их провел.

Это, кстати, было не слишком трудно, если учесть приграничные проблемы. Ересь еще терпима, когда она в хибарах и пещерах. Но если она проникает в дворцы и замки... Если сам граф оказывает покровительство и защиту еретикам. Хотя графа тоже можно понять – большая часть его подданных верит чистым, видит только то, что чистые хотят им показать. Плоть от дьявола, лишь душа от бога.

Очень удобно. Если бы это не противоречило Библии и не вело к гибели Церкви.

Хотя герцогу, положим, наплевать на Церковь и Библию. Но то, что буйные соседи с юга под замечательные призывы бороться за духовную чистоту вырезают деревни и уничтожают церкви, эти кучи камней, как они их называют...

Герцогу просто предложили возможность поправить свои дела и совершить богоугодное дело.

Почти крестовый поход, усмехнулся Кардинал. Никто еще не догадался объявлять внутренние крестовые походы. И слава Богу. Все будет решено иначе.

Еще епископ должен был позаботиться о наборе наемников. Решено было не привлекать рыцарство... Без особой нужды, естественно. Сотней-другой славных благородных воинов придется пожертвовать, но это не страшно. У них такое предназначение – умирать в грязи, смешанной с навозом и кровью.

– Ты никогда не задумывался – зачем мне колдуны и ведьмы? – спросил внезапно Кардинал.

Епископ замолчал на полуслове, вздрогнул. Задумывался? Конечно, задумывался. Ночами думал, когда только получил такой приказ – брать нечисть живьем и... Оборотней и упырей допрашивали специальные люди на месте. Один раз епископ видел, как допрашивают оборотней и упырей. Только один раз смог преодолеть свою брезгливость. А ведьмы и колдуны...

– Задумывался... – с довольной интонацией протянул Кардинал. – И что придумал?

– Я...

– Ничего ты не придумал, бедняга. Ибо избран был из толпы не за свои качества мыслителя, а за исполнительность и жадность, – Кардинал тихо засмеялся.

Любил он в разговорах вот так поставить на место собеседника, забывшегося на мгновение.

– Хочешь встретиться с одним из тех, которого послал ко мне? – спросил Кардинал.

Епископ неопределенно пожал плечами.

– Правильно, не твое желание здесь валено, а моя воля. И ты встретишься с одним... как минимум, с одним из них. Скоро. А сейчас...

Из темноты коридора появилась еще одна тень. Приблизилась к столу. Епископ в ужасе смотрел на нее, пытаясь понять – человек это или действительно ожившая тень.

– Ты хорошо служил, – сказал Кардинал. – Точно выполнял мои приказы. Преодолевал соблазны... Тебе ведь очень хотелось отхлебнуть немного вечной жизни...

Ведь хотелось?

Епископ кивнул. Этот дразнящий запах... И раны, затягивавшиеся от одной только капли снадобья. Сколько раз он был готов наплевать на все и... И снова сдерживался. Невозможно скрыть это преступление, было сказано в письме, помеченном двумя буквами. И совершивший его будет настигнут либо карой Божьей, либо местью дьявольской.

– Ты заслужил, – сказал Кардинал. – Теперь – ты заслужил.

Тень возле стола шевельнулась, и епископ увидел кувшин. И ощутил наконец тот самый запах.

Тень исчезла за дверью.

– Сидеть! – как собаке приказал Кардинал, увидев, что епископ потянулся к кувшину. – Ты так долго ждал... Подождешь и еще немного.

– Хорошо, – хрипло прошептал епископ, не сводя глаз с кувшина.

Вот оно! Еще немного и... Он будет среди избранных. Среди тех, кого не коснется мор... Среди тех, кто получит жизнь долгую, почти вечную. Кто будет повелевать миром... Кто принесет слово Божье...

– Ты отправил людей встречать корабль? – спросил Кардинал, делая огромные паузы между словами, словно специально тянул время, словно специально дразнил...

– Да. Два десятка человек ждут корабль в условленном месте на побережье.

– И они...

– Они знают только, что должен прибыть корабль, что всех на этом корабле нужно убить, забрать с корабля одежды, лежащие в закрытых сундуках, и развезти одежды эти в разные города и раздать там нищим, – а кувшин манил к себе, притягивал, звал.

– Я все сделал... – сказал епископ.

– Да, – кивнул Кардинал, – теперь можешь... Стоп. Я чуть не забыл, я же обещал тебе объяснить, кто такие колдуны и ведьмы... И познакомить тебя...

Кардинал повернулся к двери:

– Иди сюда, маленький.

На пороге появился силуэт. Епископ присмотрелся – карлик. Уродец с лицом обезьяны. Его, кажется, изловили два месяца назад. И даже не Охотники, а крестьяне, которым он досаждал... Епископ и не помнил сейчас, чем именно провинился карлик. Лицо с глупой улыбкой и вечной капелькой слюны в уголке искривленного рта – помнил, фигуру искореженную – помнил. И помнил, что уродец был идиотом, не способным связать больше трех слов зараз.

Карлик подошел к столу, схватил с тарелки кость и принялся ее грызть.

– Он все время хочет кушать, – сказал голосом заботливого воспитателя Кардинал. – Все время. Грызет и грызет...

– Грызет, – подтвердил уродец и одним движением руки сгреб со стола все объедки. – Кушает.

– А еще он любит слушать истории, – сказал Кардинал. – Правда?

– Истории, – рот карлика был занят, но ответить он смог. – Слушать.

– Про домовых любишь слушать? – спросил Кардинал. – О маленьком народце?

– Народце, – сказал карлик, заглядывая под стол. Но на полу еды не было.

– Они совсем крохотные, – сказал Кардинал. – С ладонь высотой.

– Такие, – карлик показал рукой. – Высотой.

– Покрыты шерстью, – сказал Кардинал. – Шерсткой, как выдры.

– Шерсткой, – карлик встал на цыпочки, потянул со стола тарелку, принюхался и лизнул ее. – Вкусно.

– И у них большие глазки, большие круглые уши, – Кардинал, как показалось епископу, весь подобрался, напрягся, словно перед прыжком.

Сам епископ с трудом следил за происходящим. Он видел только кувшин. Только его. Вечная жизнь.

– Они медленно ходят, – сказал Кардинал. Карлик разочарованно поставил пустую тарелку на стол.

– Вон, – внезапно выкрикнул Кардинал. – Смотри, в углу. Смотри! Видишь?

Епископ вздрогнул от неожиданности и посмотрел туда, куда показывал пальцем Кардинал.

Угол возле его постели. Пустой угол, заполненный тенью. Дрожащей от озноба тенью.

– Вижу, – сказал карлик. – Вон там.

Тень в углу вдруг заклубилась, как туча под порывом ветра, дернулась... Стала черной и плотной. А потом вдруг...

– Маленький народец! – крикнул карлик и захлопал в ладоши. – Маленький народец!

Маленькое, в ладонь высотой, существо медленно ковыляло к двери, в спасительную темноту. Епископ замер, – Маленькое! – карлик махнул рукой и отвернулся. Ему уже было не интересно. Он хотел кушать. Он всегда хотел кушать.

Существо уже почти добралось до порога, когда что-то блеснуло в неверном свете лампы.

Меч, понял епископ. Клинок. Две половинки существа упали на пол... и истаяли. Епископ так и не заметил, кто именно стоит за дверью. Просто взмах меча, легкий хлопок и...

– Иди, маленький, – сказал Кардинал. – Тебя покормят.

Карлик выбежал, исчез в темноте.

– Он умеет вызывать демонов... – произнес епископ. Он слышал о таком, но видел впервые. И это было не то чтобы страшно. Необычно... Неприятно.

– Он его не вызывал, – голос Кардинала стал строгим. – Он раньше никогда не слышал о таком существе. Я только что придумал этого представителя маленького народца. Я придумал, а Маленький... Маленький его создал. Слепил из того, что имел. Он очень доверчивый, наш Маленький. И очень талантливый.

– Можешь пить, – сказал Кардинал. – Приступай. Сколько выпьешь – все твое.

Епископ потянулся к кувшину. Пальцы почти коснулись ручки. Рука замерла.

– Смелее, – подбодрил Кардинал. – Смелее. Епископ взял кувшин, поднес его к губам.

– Это раньше было нельзя, – сказал Кардинал. – Раньше по запаху они могли узнать тебя и добраться до меня. А теперь...

Запах, казалось, заполнил голову и все тело епископа. Только запах. Только будущее наслаждение...

– Теперь они не смогут тебя найти, – голос Кардинала долетал словно издалека. – Тебя больше никто не найдет.

Епископ не смог остановиться. Понял вдруг, что что-то не так, что кроется что-то в словах Кардинала, но остановиться не успел. Не смог.

Глоток.

Кардинал успел подхватить падающий кувшин. Епископ рухнул навзничь, ударившись головой о стену.

Кардинал осторожно поставил кувшин на стол. Встал. Повернулся к двери.

– Он придет в себя к утру, – сказал Кардинал темноте за дверью, – И утром он будет значительно сильнее, чем был. И будет значительно более ловким. А, значит, опасным. Имей это в виду.

Кардинал оглянулся мельком на епископа и вышел. Нет, не сразу. Он остановился у самого порога, присел, подобрав плащ, и провел рукой в воздухе там, где клинок разрубил порождение ущербного мозга карлика.

– Покалывает, – тихо пробормотал Кардинал.

И снова оглянулся на епископа. Бедняга очень удивится завтра утром. Вообще, в ближайшее время удивятся очень многие.

Кардиналу предстоял долгий путь в лабиринте подъемных коридоров. Темные извилистые пути под Вечным городом, в его утробе. В кишках Вечного города. Именно здесь понимаешь, что человек – всего лишь дерьмо. Всего лишь...

Кардинал жестом отправил прочь охранника, двинувшегося было следом. Не нужно. Эти коридоры пройдены не одну сотню раз. В юности, когда он впервые попал сюда...

Ему не повезло в тот день. В очередной раз резались добрые христиане. От города оставалось уже скопище руин и обломков памятников, замешанных в жиже окружающих болот, а христиане все пытались доказать, что Господь поддерживает хоть кого-то из них.

Чушь, как оказалось.

Но Кардиналу, который тогда не был Кардиналом, не повезло особенно. Он оказался один перед целой толпой врагов. Сейчас он уже и сам не помнил, что именно выкрикнул тогда сгоряча, но толпа взъярилась, взвыла... И пришлось бежать.

Даже сейчас, когда он вспоминал тот зимний день, в горле начинало жечь, дыхание становилось хриплым... Кардинал остановился, сделал несколько глубоких вдохов. Тогда он остановиться, естественно, не мог. Тогда он бежал. Бежал. Бежал. Бежал-бежал-бежал-бежал...

Сердце билось уже где-то в горле, глаза застилала темнота, а крики сзади не отставали. Его хотели убить. То ли давно никого не убивали, то ли просто привыкли убивать.

Поворот – он свернул в первую попавшуюся арку, сбежал по крошащимся ступеням вниз – ступени наверх были разрушены – больно ударился плечом о кусок мрамора, который раньше, возможно, был прекрасной статуей... Он понимал, что бежит в тупик. Что выхода здесь не может быть, что впереди только темнота и смерть. Темнота...

И темнота приняла его.

Он и сам не понял, как оказался в катакомбах. И даже не сразу понял, что оказался в катакомбах. Просто его вдруг охватила бархатная темнота. Мягкая и упругая. Делающая шаги бесшумными, а дыхание ровным. Обертывающая все звуки в тишину.

Испуганный мальчишка замер от неожиданности, мелькнула даже мысль вернуться к свету... Но потом он сжал зубы и шагнул в темноту. Он слышал раньше истории о том, что из катакомб можно не найти выхода. Слышал о чудовищах, живущих там еще с языческих времен. Слышал о призраках рабов, до сих пор рисующих рыб на стенах подземных коридоров. И все-таки пошел.

Под открытое небо он вышел через три дня. Как Иисус из гроба. Почему-то именно так подумал мальчишка, оказавшись на истертой мостовой у подножия одного из семи холмов. Как Иисус из гроба. Как Иисус из гроба. Как...

Кардинал невесело улыбнулся, вспомнив это. Из трех дней скитаний по катакомбам, он вынес два урока. Первый – он научился видеть в полной темноте. Он и сам не смог бы объяснить этого никому, даже если бы решил попытаться. Он научился становиться темнотой, становиться ее центром и чувствовать все, что происходит в нем и в темноте...

Кардинал досадливо махнул рукой. Снова ничего не получилось. Он так и не научился выражать словами эти свои ощущения. А вот второй урок...

Чтобы выжить, нужно уйти в темноту. Чтобы выжить – утонуть в темноте, слиться с ней, стать ее частью...

Это он запомнил накрепко. С этим прожил всю свою жизнь. И, возможно, именно за это его умение была открыта ему тайна Договора.

Они думали, что он продолжит их дело. И только один из старцев понял, что именно ему, Кардиналу, суждено это дело... дело... закончить.

Осталось совсем немного. И, странно, сейчас, когда до завершения оставалось всего несколько шагов, он вспомнил, что самым трудным поначалу было не ощущать себя еретиком, произнося слово «бог» во множественном числе.

Коридор закончился деревянной окованной железом дверью. Возле двери стояли два охранника. Стояли, как и всегда, в кромешной темноте и полной тишине. Кардинала они почувствовали всего в двух шагах от себя.

Молча открыли дверь.

Кардинал вошел в низкую галерею. Запах страха, боля, грязных тел и разлагающейся плоти. Кардинал запретил выносить труп. Пусть все видят, что ждет непокорного.

С десяток факелов горели на стенах, неверными мазками обрисовывая лица прикованных.

Пятнадцать человек.

Кардинал тряхнул головой. Не люди были заключены здесь. Вон тот, с краю, был купцом. Имел дом и семью.

Всегда заключал выгодные... выгоднейшие сделки и ни разу не был обманут. Допустил всего лишь одну ошибку – предупредил горожан о готовящемся нападении. Ему, конечно, не поверили, а когда баронский отряд выжег предместье и только чудом был отброшен от городских ворот, купцу все припомнили.

Он просто читал мысли, сказал купец под пыткой на второй день. Ему еще, наверное, повезло. Если бы его разоблачили раньше, то просто убили бы. Братья-купцы не простили бы ему удачи в делах. Дьявольской удачи. А так он остался жив. Единственный из семьи. И будет жив еще некоторое время.

Жаль, что среди его детей не оказалось больше таких же колдунов. Очень жаль.

Дальше сидела ведьма. Они с дочками любили окручивать путников. И все три оказались очень сильными ведьмами. Очень. К счастью.

Ему удалось собрать два десятка таких вот талантов. Мало. Очень мало. Но для последнего аккорда должно хватить. Хватит наверняка.

Когда все они будут израсходованы, как стрелы в схватке, у него появятся новые орудия. Куда крепче и надежнее.

Старуха-ведьма застонала. Ее соседи по цепи прижались к стене, подавшись в стороны. Они знали, что могло... Что последует за этим.

Ведьма вскрикнула и попыталась встать. Цепь рывком уложила ее на пол.

– Больно! – закричала ведьма. – Больно!

Кардинал шагнул к ней, стараясь держаться противоположной стены. Они могут попытаться напасть на него, как сделал тот, висящий сейчас на стене, прибитый к ней двумя копьями.

– Огонь! – выкрикнула ведьма. – Огонь.

Скрюченные пальцы правой руки... Кардиналу показалось, что он видит пламя, лижущее эти пальцы. Ведьма вскрикнула еще раз и замолчала, дуя на пальцы.

Из дальнего угла галереи появился надзиратель, поставил на пол рядом с ведьмой ведро. Старуха торопливо сунула руку в воду и застонала, словно в блаженстве.

Как мало нужно для счастья, в который раз подумал Кардинал.

– Правая рука. Огонь, – тихо сказал надзиратель.

– Я сам видел, – ответил Кардинал и указал рукой на первого в ряду и на второго. – Правая рука, огонь. И правая рука – мизинец.

Бывший купец засучил ногами и попытался спрятать под себя правую руку. Из колеблющегося сумрака вынырнули помощники надзирателя, прижали колдуна к полу. Факел, снятый со стены, обмотал ее своим огнем. Купец закричал. Громко и протяжно. Галерею заполнил смрад паленой плоти.

А через минуту, когда купцу позволили залить ожог водой, закричал жонглер. Взмах ножа, хруст и скрежет стали по камню.

– Нож сломаешь, – тихо сказал помощник надзирателя своему приятелю. – Где я потом другой возьму?

– Не умничай, а перевяжи обрубок, чтобы кровью не истек.

И ведь самое смешное, подумал Кардинал, что эти трое даже не представляют себе, что именно сейчас происходит и что именно они сейчас сделали. Для них все просто – одержимые дьяволом и колдуны подвергаются изощренной пытке. Наверное, для их же пользы. Чтобы изгнать дьявола.

Очень немногие из живых понимают смысл происходящего. А знает наверняка только один – он, Кардинал. Единственный из служителей Договора, оставшийся в живых. Есть еще Пес...

Этот, если и не знает наверняка, то многое понял. У него просто собачье чутье. А вот то, зачем сейчас руку колдуна макнули в огонь, Пес знает очень хорошо.

Ведьма за прутьями клетки замолчала, прижимая руку к груди.

– Больно? – спросил Пес.

– Больно, – всхлипнула ведьма. – Как огнем обожгло. Дай воды...

– Зачем? – удивился Пес. – Тебе осталось жить всего с неделю. Рука не обгорела... пока. Это у кого-то в пещерах шипела и трескалась кожа. А ты получила только боль. Вот когда я захочу что-то передать, тогда...

– Тебе нравится мучить людей... – раздался голос из противоположного угла подвала, из клетки, в которой еще недавно бился оборотень.

– Людей? – быстро оглянулся Пес. – Это – не люди. Они продали свои души. Они отказались от того, что делает человека человеком. И самое большее, на что они сейчас годны, – это послужить вот таким образом. Своей болью. Своими страданиями. Дьяволу и не снилось, что его слуги смогут стать почтовыми голубями у слуг Божьих. А?

Посол не ответил. Трудно отвечать, когда в сердце вбит гвоздь. Длинный, в две ладони. Ржавый.

Каждый удар сердца был последним. И каждый раз сердце оживало вновь. А когда послу уже начинало казаться, что все позади, что пришла смерть как избавление, Пес вливал в его пересохшие губы еще несколько капель живой воды. Амброзии. Будь она проклята. Будь прокляты те, кто дал ему первый глоток...

Хотя... Посол помнил, как ему предлагали отказаться от напитка. Как предлагали богатство вместо того, первого глотка. Он это помнил, но все равно проклинал. Это они... Они первые... Они...

Пес вернулся к табурету, стоявшему посреди подвала. – Ты слышал, как ведьмы делают кукол, чтобы насылать порчу на людей? Слышал? Конечно, слышал. И сам небось пару-другую ведьм приговорил к смерти. А не додумался, что можно ведьму сделать такой куклой. Саму ведьму. Повязать их же бесовской силой, заставить кричать от боли, когда боль пронзает ее пару за много-много дней пути от них.

Пес засмеялся. И смех его, как всегда, был неживым. ИI голос его был неживым, словно Пес не хотел, чтобы его слова жили чуть дольше, чем это было необходимо. Мертворожденные слова. Мертворожденный смех.

– Хочешь, я открою тебе тайну? – спросил Пес, вставая с табурета. – Хочешь, я открою тебе то, чего не знает никто, кроме меня и еще одного человека? – спросил Пес, входя в клетку.

Посол захрипел.

– Не ври, – покачал головой Пес, – ты еще не умираешь. Ты еще сможешь жить несколько часов. Пока я снова не продлю твою жизнь.

Пес взялся за бурую, почти черную в неверном свете факелов шляпку гвоздя, торчащего из груди посла, и качнул ее. Посол вскрикнул. Изо рта потекла кровь.

– Ты смотри, – удивился Пес, – у тебя еще и кровь осталась.

Посол сглотнул, собрался с силами и открыл глаза.

– Так я тебе скажу, – прошептал Пес, прижимаясь щекой к щеке посла, – тайну. Сейчас... Сию минуту. За океаном, который некоторые именуют Морем мрака, происходит нечто, что приблизит... ты только представь себе – за почти бесконечной гладью океана есть громадная земля, на которой живут странные люди с красноватым цветом кожи. Они дики. Они живут на пустынных равнинах и во влажных буйных лесах. Они не знают Бога. Они даже богов толком не знают, как ни бились эти сами боги.

Именно боги. Старые, ушедшие из наших земель, освобождая место для Христа. Они очень хотят вернуться. Они так хотят вернуться, что стали предавать друг друга, передали нам этот самый божественный напиток, который ты так полюбил...

Посол застонал и зажмурился.

– Они хотят вернуться. И не могут. А с этой ночи они не смогут оставаться там, за океаном, – Пес оттолкнул голову посла от себя, вытер его кровь со своей щеки. –

И это значит, что осталось ждать всего пару-тройку недель. Пару-тройку. И это значит, что и тебе мучиться осталось всего ничего. Чуть-чуть.

Пес отошел от посла, привязанного к прутьям решетки. – Потерпи, – сказал Пес, и послу почудилось, что в этом голосе было сострадание. Почудилось.

Чтобы хоть как-то отстранить от себя боль, посол попытался представить себе землю, о которой говорил Пес. Когда-то послу довелось побывать на дальнем берегу Островов и взглянуть на бесконечные гряды волн, уходящих к горизонту. Тогда он еще подумал, как должен вздрагивать небесный свод под ударами этих свинцовых валов.

Этот океан казался символом бесконечности. А теперь оказывается, там есть земля. И на этой земле... Какие там леса, подумал посол. Если там люди другого цвета, то леса... Глупая мысль, понимал посол, но ничего не мог с собой поделать. Ему вдруг страшно захотелось попасть туда, в густые дремучие леса, в дикую чащу...

– Будь они прокляты, эти дебри, – пробормотал храмовник.

Он сидел, прислонившись спиной к дереву, положив меч и шлем рядом с собой на землю.

Связанная ведьма валялась посреди небольшой поляны, извиваясь от боли, но кляп надежно гасил ее стоны. Четверо сержантов в черных плащах – в остатках черных плащей, сидели чуть поодаль. Еще вчера их было пятеро, но одному не повезло – лег спать на змею.

Рыцарь перевел взгляд вправо, туда, где монах что-то продолжал шептать Идиоту. Тот кивал и хихикал. Хихикал и кивал. Возле монаха на корточках сидели два местных проводника, краснорожие дикари, едва прикрывающие свои чресла. Дикари с видимым интересом рассматривали монаха, Идиота, рыцаря – всех белых, их одежду, оружие, бороду храмовника. Им было интересно. Поначалу далее смешно.

Они не знали, что вернуться в родную деревню им не суждено. Сержанты, кстати, тоже не знали, что суждено им остаться в этих гнилых местах. Монах... Монах, возможно, знал.

Монах идет на смерть ради Господа, дикари – по приказу своего бога, больше похожего на демона. Рыцарь – исполняя свой долг, а сержанты – по приказу рыцаря. Вот такая цепочка.

Рыцарь прислушался к тихому голосу монаха.

– Он страшен, он таит зло в сердце своем, он...

Что-то оглушительно прокричала ярко раскрашенная птица, севшая на нижнюю ветку дерева.

Рыцарь прикрыл глаза, рука нашарила на груди крест.

Странно. Когда-то он бросал крест на пол, топтал его. Так нужно, говорил наставник. Это только мертвое дерево или мертвый металл. Это лишь символ. И всю свою жизнь, в схватках с неверными в выжженных долинах Святой земли он помнил, что это всего лишь символ. Как и красная нашивка на плаще. Но вот сейчас... Сейчас хочется прикоснуться к кресту, почувствовать силу, которая исходит... должна-должна-должна исходить от него...

Прохладная гладкая поверхность. Всего лишь металл.

– ... какой он? – спросил монах. Идиот засмеялся.

– Узнаешь его, если он попытается притвориться камнем? – спросил монах.

– Узнаю! – выкрикнул Идиот. – Он страшный! Он грозный! Он...

И словно повинуясь этому крику, из-за кустов вылетело копье и, зацепив плечо монаха, упало в траву.

Рыцарь вскочил на ноги, надевая левой рукой шлем, а в правой сжимая меч. Что-то закричали проводники, указывая руками на лес.

А ведь осталось совсем чуть-чуть. Всего пара сотен шагов, подумал рыцарь. Нужно успеть. Нужно предупредить сержантов, чтобы они тащили всех в лес, мимо того странного, почти круглого камня.

Одно копье ударило в шлем и отскочило, второе – запуталось в плаще. Из-за деревьев появились дикари. Их было десятка два, они что-то кричали, размахивали диковинным оружием и пытались убить рыцаря.

Краем глаза он заметил, что сержанты схватили ведьму и Идиота, потащили их в лес, мимо камня. Монах побежал вперед, путаясь в сутане.

Взмах мечом – визг, и в строну отлетела рука, так и не выпустившая какое-то подобие булавы. Скользящий удар по шлему – рыцарь засмеялся. Все это напоминало тренировочные бои в юности. Легкое тупое оружие.

Каменный наконечник на копье растрескивается от удара о нагрудник. Тонкое копье ломается от одного удара руки. А вот его меч... Если они даже пытаются парировать удары, сталь легко рассекает и их оружие, и их плоть.

Рывок за шею – кто-то из них сообразил ухватиться за плащ. Цепочка застежки сдавила горло. Левой рукой – разорвать удавку. Правой – взмах мечом, назад, вслепую. Удар, хруст.

Эти дикари никогда не видели настоящего бойца. Рыцарь шагнул назад, запутался в траве, но на ногах устоял. Пять размалеванных тел корчились под ногами, еще полтора десятка полукругом стояли перед рыцарем, размахивая своим нелепым оружием и что-то выкрикивая.

Рыцарь сделал еще один шаг назад. Дикари – шаг вперед. И еще один. Они словно были связаны веревкой. Отступая, он тянул их за собой.

Один из лежащих на земле приподнялся, попытался схватить рыцаря за одежду. Дурак. Рыцарь, не сводя глаз с дикарей, схватил левой рукой этого дурака за волосы и приподнял. Взмахнул мечом.

Дикари взвизгнули и попятились, когда им под ноги полетела отрубленная голова.

Не нравится? Тогда – рука. Еще одна. Дикари уже не кричали. Они жались друг к другу, словно ища защиты. Две стрелы вылетели откуда-то из-за спины рыцаря, опрокинули двух дикарей. Еще две стрелы. Один воин упал сразу, получив стрелу в сердце, а второй закричал, схватившись за древко стрелы, торчащей из живота.

Дикари не побежали. Они просто исчезли, растворились среди деревьев и кустарника. Еще мгновение назад они стояли, испуганно размахивая длинными тонкими копьями, – и...

Только раненые, умирающие и трупы.

– Мы вышли к камню! – крикнул сержант. – Монах велел спросить – Идиоту камень показывать?

– Возле... камня... никого?.. – с трудом переводя дыхание, спросил рыцарь.

Все-таки он уже стар. Всего несколько взмахов мечом – и почти нечем дышать.

– Никого, – сержант, походя, ткнул кинжалом – извивающийся со стрелой в животе дикарь замер.

Застыл.

– Пошли, – сказал рыцарь. – Пока они не опомнились.

– Видели бы вы свои рожи сейчас, бессмертные боги, – в это самое мгновение сквозь смех выдавил Певец. – Компания дебилов на пикнике.

Певец оглянулся, посмотрел на стоящих вокруг богов.

– И даже наш чокнутый Воин тоже здесь! – засмеялся Певец. – И Мастер оторвался от своих занятий и супругу свою приволок, Самку. Дева, Громовержец, Охотница, Трепач и Вор – кто там еще – да все прибыли. Как в старые добрые времена!

Певец встал с камня, отряхнул хитон, поклонился так, как умел только он один:

– Рад приветствовать всех вас, бессмертные боги. Искренне рад. Присаживайтесь, угощайтесь.

Боги молчали и стояли неподвижно. Только Громовержец снова протянул руку, чтобы положить ее на плечо Певцу, но тот шагнул в сторону, уклоняясь.

– Не нужно нежностей, – сказал Певец. – Судя по вашим дружелюбным лицам, вы уже видели корабль? Видели?

Они видели корабль.

Они настигли его уже перед самым восходом солнца, Увидели отсвет. Вернее, Охотница увидела первой. Луч солнца, медленно поднимающегося из-за горизонта, отразился от чего-то... Словно от зеркала. От хрустальной глыбы.

И Охотница окликнула Громовержца. А тот – позвал остальных. А потом они все стояли, чуть покачиваясь на волнах, вокруг корабля.

Паруса были наполнены ветром, по палубе деловито сновали матросы, а кормчий с помощником держали рулевое весло. Никто из людей не заметил богов. Как не замечали они и того, что корабль стоит на месте. И всё на корабле – и тросы, и палуба, и люди на этой палубе стоящие, были словно из стекла. Из мягкого хрусталя.

И было понятно, что никогда и никуда не приплывет этот корабль, что никогда не сможет сойти на берег его команда.

Ударил Громовержец. И паутина трещинок потянулась вдруг по хрусталю – от борта к мачте, по доскам и металлу, по лицам людей. Паутинка ширилась. Трещины углублялись, пронизывая на корабле всё и всех.

Что-то бесшумно крикнул кормчий, что-то смешное, и моряки на палубе рассмеялись в ответ, так же бесшумно. Трещинки, трещины... И вдруг разом корабль и всё, что было на нем, превратилось в мелкую легчайшую пыль, осело на поверхности моря, на мгновение превратив ее в пустыню.

Потом волна разорвала край белого покрывала, скомкала..

– Но ведь красиво! – сказал Певец. – А вы все купились на этот милый розыгрыш. И люди купились. Эти, придумавшие, как вас всех нагнуть и отыметь. Они думали, что я так хочу вернуться, что отдам свою идею им?

Глупцы.

Певец снова засмеялся и захлопал в ладони, словно аплодируя себе.

– Зачем мне мертвая земля, на которой только те, кто верует в их Бога, получают спасение? Только из моих рук. Только по моей просьбе. А то еще вдруг окажется, что я причинил вред любимым людям Смотрящих за Договором и попаду прямиком в Бездну, как нарушитель Клятвы. Нет, я пошутил. Из вас всех – только я не поддался на эти человеческие хитрости. Только я. Вас же послал Хозяин?

Певец, прищурившись, заглянул в глаза Громовержца.

– Ведь Хозяин? Громовержец отвернулся.

– Он поверил. Он. Бедненький. Поверил. В то, что я согласился на это. А ты – привык верить Хозяину и тупо исполнять его желания. А я... Я умею думать. Умею слагать стихи. Даже на диких наречиях этой земли. Над седой равниной... Они очень любят про седую равнину. Про воинов-ягуаров, зерна, Большую мать и Большого отца. И про змея, и про то, как оружие поработило людей... Оружие. Людей поработила глупость и жадность. Они тупые и жадные. Они... И вы... Вы все...

Певец стоял на самом краю скалы и кричал, перекрывая шум моря.

– Ты, Воин. Ты самый безумный из нас. Ты приносишь кровавые жертвы камню...

– Это мое дело, – сказал Воин. И чайки взлетели со скал в небо.

– Это было твое дело, – сказал Поэт. – Ты думаешь, что все решает сила. Обычная сила или та Сила, которую нам передают люди? Чушь. Все решает ум. Все решает сила ума. Сила ума покоряет и обуздывает Силу. Вы живете прошлым. Вы все живете прошлым. Вспоминаете, как люди приносили вам жертвы и отдавали Силу, которую накапливали, но не могли использовать. И вам бы очень хотелось, чтобы все оставалось по-прежнему. И вам кажется, что все останется по-прежнему. Что все осталось по-прежнему. Откуда вам знать, как оно все на самом деле. Вам же нельзя на ту сторону...

Поэт небрежно махнул рукой за спину, на восток. И все боги, далее Воин, посмотрели в ту сторону.

– А Хозяин ничего вам не говорит. Либо сам не знает, либо не считает нужным раскрывать вам эту страшную тайну. А ведь люди изменились. Они... Они больше не приносят жертвы. Они идут в храмы не для того, чтобы отдать свою Силу, а для того, чтобы просить помощь у своего Бога. Бога, которого когда-то придумали Бес и Бродяга. И что, вы думаете, этот придуманный бог приходит им на помощь? Вытирает им сопли и способствует успехам в труде и личной жизни?

Певец поднял с земли камень и бросил его в море. Далеко. Словно пытался перебросить через горизонт.

– Я, наверное, уже научился добрасывать камень до того берега, – сказал Певец. – Но никак не могу в этом убедиться. Не пускают.

Певец снова сел на камень и замолчал. Молчали и боги. Просто стояли и молчали, осознавая вдруг, как нелепо смотрятся во всех этих рисунках, шкурах, перьях... Осознавая, как много потеряли, не получив взамен почти ничего.

– А вы никогда не задумывались, почему никто из нас не смог здесь ничего сделать? – тихо-тихо спросил Певец. – Мы тут почти тысячу лет. Тысячу раз вокруг нас все менялось, но мы оставались прежними. Да, мы не могли больше заводить себе ипостасей и аватар, но мы даже и не попытались распространить свое влияние. Мы довольствовались двумя-тремя племенами, тогда, когда могли захватить все здесь, покорить своей воле.

– Вот ты, Трепло, – Певец ткнул пальцем в сторону одного из богов. – Почему ты не вмешался, когда племена строителей пирамид побежали к хренам собачьим от горных племен? За горцами никто из наших не стоял. Они сами придумали себе идола и весело понесли его в леса и города, ломящиеся от еды и сладких девок. Знаете почему? Потому что все это для нас было временным. Мы ждали, что вот не сегодня завтра мы вернемся. Вернемся – и снова будем жить там где хотим, и так, как хотим. А люди там...

Снова взмах в сторону горизонта, и снова боги посмотрели туда же.

– Люди научились лепить Силу. Лепить из Силы, как из глины, свои фантазии и видения. Свое безумие. Не все, но многие. И даже из тех, кто это умеет, не все осознают это свое умение. Их называют ведьмами и колдунами. Их убивают, но они рано или поздно все равно победят. Уже сейчас тот мир наводнен странными существами и чудовищами, порожденными такими вот умельцами. А вы не знаете...

– Почему – не знаем? – переспросила Охотница, и голос ее прозвучал странно, будто говорила она не о себе, а о ком-то другом. – Знаем. Я ухожу уже из третьего племени, потому что кто-то из моих дикарей придумал лучшую богиню. Это было так странно в первый раз. Я прихожу к шаману на его призыв и обнаруживаю, что я не одна. Там же стоит такая мощная баба, ее глаза светятся, а волосы шевелятся, словно змеи... И бабища эта вовсе не собирается на меня просто так смотреть.

– Они легко бросаются в драку, эти новые боги, – сказала Дева, когда Охотница замолчала. – И победить их в драке у меня так ни разу и не получилось.

– А как у тебя это получится, – усмехнулся Вор. – У тебя есть Сила. Но он ведь полностью состоит из Силы. Он и есть Сила. Как тут устоять? И бежишь подальше от деревни, словно побитый пес, ищешь новую и надеешься, что никто не узнает, как ты опозорился...

– И надеешься в новом поселке, в новом племени, стать лучшим, таким, которому не придумают конкурента, – закончил Громовержец.

Океан ударил в скалу, и брызги потекли по лицам богом, словно слезы. Холодные и соленые.

– Интересно, – сказал Воин. – И с этим вы молча жили тысячу лет? Вот если бы мне... Да это же просто здорово – получить такого противника. А я думал, что я плох. Оказывается, мои ребята меня любили даже больше, чем я думал. Я для них почти идеал.

Воин взъерошил себе волосы.

– Я – велик. Я – бог.

– Ты так думаешь? – поинтересовался Певец.

И улыбнулся. И улыбка на этот раз была не безумная. Просто – неприятная улыбка. Злая.

– Как ты думаешь, – спросил Певец, – если вдруг кто-то из таких вот колдунов окажется возле твоего любимого камня, который ты так удачно накачал Силой Кровавой жертвы... И если ему вдруг на миг покажется, что камень – не камень, а чудовище, Зло, прикинувшееся камнем. И что это Зло призвано охотиться на богов и божков. И колдун этот так поверит в это, что...

– Видишь его? – спросил монах, указывая рукой. Идиот обвел взглядом поляну:

– Где?

– Вот же он! – выкрикнул монах, хватая Идиота за руку. – Смотри! Он же сейчас встанет. Вот, он встает!

– Вижу, – вскрикнул Идиот тонким, заячьим голосом. – Боюсь!

Ветер метнулся от столба во все стороны сразу, дергая людей за одежду, срывая с деревьев листву, обламывая ветки. И словно облако дыма вспухло вдруг посреди поляны, стремительно вырастая к небу.

Идиот упал на землю, скорчившись, зажимая уши.

– Не надо! – кричал Идиот, а монах, опустившись рядом с ним на колени, читал молитву прося прощение у Бога за содеянное.

Рыцарь повернулся к лесу, шагнул к сержантам, которые держали ведьму за руки. Вытащил из ножен меч.

За спиной у него ревело и грохотало. Хотелось оглянуться, но рыцарь держался. Отчего-то казалось, что, обернувшись, увидев рождение демона, он превратится в соляной столб, как та баба из Книги.

Ведьма выла что-то, прикрыв глаза, не замечая ничего вокруг себя. Или, наоборот, часть той дьявольской силы, которая вырвалась сейчас наружу, влияла как-то и на нее.

А впрочем, замахиваясь мечом, подумал рыцарь, из всех ей повезло больше всех. Она умрет от чистой стали. А нам предстоит...

Обезглавленное тело простояло еще несколько мгновений – и рухнуло.

– Мы все прокляты, – сказал рыцарь, поворачиваясь лицом к демону. – Но я не собираюсь умирать просто так, как скотина на бойне.

И умер, как умерли все, бывшие на поляне. Умерли еще до того, как огонь охватил разом высохшие деревья.

– Будь ты проклят, Певец!

VII

Сразу видно, что дьявол создал мир, ничего в нем не делается по-нашему.

Раймонд Шестой, граф Тулузский

– За рекой для меня земли нет, – в который раз повторил Младший и в который раз запил эти горькие слова вином.

И в который раз его собутыльники отвели взгляды, чтобы не выдать свое раздражение.

За последние две недели они слышали про землю за рекой уже несколько сот раз. И если поначалу это вызывало если не сочувствие, то хотя бы интерес, то после двух недель беспрерывных дождей, грязи и промозглой сырости хотелось просто все бросить, послать Младшего подальше и вернуться...

Вот, правда, возвращаться было некуда. И это удерживало ватагу Младшего на этом проклятом месте даже лучше, чем привычка предводителя вешать любого несогласного или провинившегося.

Всего в ватаге было шестьдесят бойцов. Иногда – чуть меньше. Иногда – чуть больше. Сейчас трое висели в петлях у самой опушки, четверо были зарыты в грязь неподалеку от лагеря, пятеро маялись от ран, а остальные уныло ожидали нового приказа идти на приступ чертового Замка-На-Мосту. И понимали, что так или иначе штурмовать все равно придется.

Снова придется.

Шатер промок и протекал. Единственное что он теперь обеспечивал, так это то, что вода текла ледяными струйками не где попало, а всего в нескольких местах – и собиралась в лужи, покрывающие пол. Сушить одежду было негде, почти все кашляли и сморкались. И всё потому, что за рекой для Младшего земли нет.

Тоже мне проблема. Там почти ни для кого нет земли. Разве что для крестьянина, который вырубит лес, выкорчует, вспашет, засеет... А рыцарю нужен замок. Младший и был рыцарем. И еще младшим сыном, у которого было семь старших братьев и папа, не собирающийся помирать в ближайшие сто лет.

– В замке спальня одна, папашина и мамашина, – продолжил свой привычный печальный рассказ Младший. – А вы все спите, где хотите. Вон, на чердаке. И сколько я так буду терпеть? Или мне в монастырь идти?

Младший обвел печальным пьяным взглядом собутыльников.

– Я вас спрашиваю – в монастырь?

В сотый раз собутыльники стали качать головами и бормотать что-то вроде – нет, ты чего, такого парня, никогда...

Но на этот раз печаль Младшего была глубже, чем обычно, и не довольствовалась простым сочувствием.

Младший потянулся через стол, схватил за грудки первого, до кого достал, рванул на себя.

– Ты чего лыбишься, падаль? Думаешь, в монастырь меня нужно было, Столб?

– Да ты чего... – Столб попытался аккуратно высвободить одежду из рыцарского кулака. – Я ж с тобой с прошлой весны. Когда мы первый раз обоз остановили...

– Ага... – рука Младшего разжалась, Столб плюхнулся задом на бочонок, служивший ему сиденьем. – Как мы тогда погуляли... У них же охраны почти не было.

– А девки, девки! – подхватил сидевший в углу Лучник. – Вот я тогда...

Все разом замолчали и посмотрели на предводителя. Младший молча встал, перевернул стол и вышел. Кто-то из сидевших рядом с Лучником врезал, не примериваясь, в рожу. И все молча с ним согласились – не стоит сейчас при Младшем о бабах.

Младший решил жениться. С одной стороны – давно пора. С другой – попробуй нынче найди нормальную жену, с приданым и замком. Да и в пещеру, в которой последний год проживал Младший с ватагой, молодую жену везти было совсем не с руки. И тут подвернулся удачный повод.

Речной барон отправился резать перевозчиков. Барон этим занимался регулярно, словно огородник, пропалывающий свой огород. Чтоб не прорастали.

Речному барону принадлежал Замок на мосту, сам мост и все, что было под мостом. То есть – кусок реки в три сажени. Но поперек. То есть всякий, кто норовил проплыть под мостом, пересекал владения барона и должен был платить. И платил, ибо Речной барон был строг и на расправу скор.

Движение по реке было частое, платили регулярно. А кто пытался не заплатить, получал на судно с моста бочку с горящей смолой.

Потом Речной барон решил, что слишком уж много народу стало ездить посуху и переправляться через его реку либо на паромах, либо при помощи перевозчиков. Такое своеволие наносило убыток баронской казне. И Речной барон решил с ним бороться.

Он тщательно выжег все деревни вдоль реки на два дня нуги в обе стороны и потом ежегодно резал все время появляющихся идиотов, норовящих заняться перевозом.

С одной стороны, это поддерживало монополию. С другой – очень многие теперь хотели с Речным бароном поквитаться. Или занять его доходное место. Так что жизнь барона состояла из походов и осад.

Не было года, чтобы кто-то не пытался взять штурмом Замок на мосту. И не было года, чтобы кто-то не пытался посвататься к одной из трех дочерей барона.

То и другое проходило с одинаковым результатом.

Обитатели замка стали большими специалистами в обороне, а дочери накрепко уяснили, что замужество им в ближайшем будущем не светит. Радовало хотя бы то, что и попасть в монастырь в ближайшее время им тоже не грозило. Бережливый отец вряд ли согласится внести в монастырь за дочек вступительный взнос. Точно – не согласится.

Вот и жили дочки с папой-вдовцом, замещая его в отлучках и неплохо справляясь с делом, если кто из врагов появлялся внезапно под стенами. Было у Речного барона и секретное оружие, но о нем люди предпочитали вслух не распространяться.

А в этом феврале вышло как? Получил барон известие о новом готовящемся перевозе и отправился, само собой, со своей дружиной в поход. Кто ж знал, что не повезет на этот раз Речному барону?

Хотя, Младший вот, например, знал, ибо перевоз строили не просто так. А специально для барона строили. По приказу Младшего. Младший как рассудил? Кто-то сватался к дочерям барона и получал отказ. Кто-то штурмовал замок и получал по зубам. И никто не додумался объединить оба этих благих начинания.

Баронскую дружину встретили аккуратно. Особо даже сражаться не пришлось. Остановили баронских люден засекой в овраге и забросали камнями и бревнами. Мигом добили выживших, собрали с покойников все мало-мальски ценное и...

И только потом Младший, после такой вот демонстрации своей ловкости и хозяйственности, повел переговоры с Речным бароном, предложив ему обменять руку и сердце какой-нибудь из дочерей – и замок в придачу – на жизнь.

Но вместо того чтобы благословить и облобызать зятя, барон попытался перерезать ему горло припрятанным ножом. Раздосадованный таким вероломством, Младший несостоявшегося тестя прирезал, а сам отправился с ватагой и прихваченным для венчания священником к Замку на мосту.

И все его ближайшие соратники решили, что старшая баронская дочка, сиротинушка, прямо со стены бросится на шею доблестному рыцарю.

А потом оказалось, что не только за рекой для Младшего земли нет.

Старшая дочка быстро, еще в ходе первого разговора с претендентом, сообразила, что теперь ей нет никакого смысла выходить за первого встречного. Теперь она – одна из самых завидных невест, и остается ей только дождаться, когда откроются после зимы дороги, как к замку начнут съезжаться благородные рыцари из самых лучших семей.

Начнут-начнут, сколько их мается в ожидании хоть какого завалящего замка!

По этому поводу она далее дала отставку папиному пажу, согревавшему ее иногда в холодные ночи. Паж, естественно, возмутился, попытался настаивать – и умер, получив стилет в горло.

Папины дочки умели добиться своего. Трижды жених ходил к замку уговаривать. Сестры стояли на башне и отвергали его предложение в выражениях, свидетельствовавших о серьезных недостатках в их воспитании.

Потом начались штурмы. Или что-то вроде того. Если можно назвать штурмом то, что шесть десятков насквозь мокрых вояк, проваливаясь почти по колено в холодную грязь, оскальзываясь и теряя башмаки, подходили ко рву перед воротами и пытались этот самый ров завалить хворостом.

Осажденные не мешали. И чего суетиться? Потом, когда работа уже почти была выполнена, на хворост выливалась горящая смола, которая рано или поздно этот самый хворост поджигала. А если осаждавшие намека не понимали, из замка вылетала стрела и отправляла одного из воинов либо в могилу, либо в палатку к раненым.

Можно было, конечно, и больше народу изувечить, но, опять таки, зачем? Риску ведь от штурмов никакого, а развлечение есть.

По вечерам сестры пели ангельскими голосами, сидя в башне у окна, которое, по такому поводу, специально открывалось. Жених, заслышав песню о благородном рыцаре, совершившем подвиги, чтобы овладеть сердцем прекрасной дамы, тихонько выл и отправлялся пить. Вина он с собой захватил много. Думал, на свадьбу.

Так что упоминание каких-либо баб, дам, девок или шлюх при Младшем могло привести к самым непредсказуемым последствиям. На этот раз – пронесло.

Младший вышел из шатра и пошел к лесу, стараясь не глядеть на замок. Надо было что-то решать. Правильнее всего – собрать свои вещички и отправиться к себе в пещеру, сырую и темную, но, в общем, уютную и безопасную. И после этого терпеть истории о неудачнике рыцаре, не сумевшем жениться.

Ну и черт с ним, махнул рукой Младший и приготовился исполнить последовательно три дела: справить нужду, вернуться в шатер и объявить о своем решении. Но успел выполнить только первое.

Из лесу послышались человеческие голоса и ржание.

Женихи, твою мать, подумал Младший и побежал к шатру за доспехами, на ходу соображая, откуда эти охотники до чужих невест проведали о смерти барона.

А если нелегкая принесла не жениха, а кого-то из многочисленных врагов Младшего, то бежать ватаге было некуда. Оставалось умереть между замком и противником – или сдаться. Чтобы потом умереть на виселицах.

Это понимали все, поэтому вооружались и строились без суеты, но быстро.

– Кто едет? – крикнул Столб, как самый голосистый из ватаги. – Кого там принесло в лагерь благородного рыцаря?

Лучники Младшего воткнули в грязь перед собой по десятку стрел, натянули луки.

– Я вот луки поотбираю сейчас и об спины переломаю, – раздался из темноты уверенный голос. – А вашему благородному рыцарю шпоры в задницу затолкаю. С цепочкой.

Младший скрипнул зубами.

– Что, не поняли? – спросил тот же голос, и из темноты вдруг вылетел камень и ударил в самую середину сторожевого костра.

Искры и горящие поленья полетели во все стороны, но не меткость броска потрясла ватагу Младшего. Камень был почти сажень в обхвате, и метнуть его могло только одно из сложных осадных устройств. Или великан.

Мысли отчего-то больше склонялись в сторону великана.

– Не трусь, благородный, – голос из темноты звучал весело и даже задорно. – Это Охотничий отряд ордена Черного Креста. Отряд Ловчего. Слышал про такой?

Младший облегченно выдохнул. Уступить Охотникам было не позорно. Охотники, они Охотники и есть. Даже сам Младший, по молодости, мечтал прибиться к такому Отряду и гонять нечистую силу по лесам и долам. За деньги, почести и славу.

Потом как-то раз довелось присутствовать при чистке одним из отрядов упырьева гнезда... Из отряда уцелело меньше половины, причем троих укушенных добили свои.

Тогда из полусотни ратников, приданных графом, уцелело разве что с десяток, а сам Младший опомнился только когда прибежал, растеряв все свое оружие и доспехи, в папин замок.

И никто его в этом не упрекнул.

А сейчас оставалось только надеяться, что Охотникам компания Младшего понравится. А там, если все будет нормально, удастся...

Ловчему рыцарь не понравился.

Восемнадцатилетний урод, неизвестно кем посвященный и добывающий себе хлеб насущный разбоем. Разбоем же норовящий себе и жену раздобыть. Да еще и возомнивший, будто Охотничий отряд поможет ему в этом деле.

Возник даже соблазн исполнить давешнюю свою угрозу, до потом Ловчий решил сдержать души своей порывы, дождаться утра и, договорившись с девками из замка, проследовать дальше, к месту сбора войска, непонятно для чего собираемого герцогом при поддержке святой церкви.

Святая церковь придавала этому войску такое значение, что даже потребовала в письме, переданном через Егеря, присутствия в войске обоих Смотрящих за Договором.

Такое странное чувство, сказал Хозяин, будто они собираются штурмовать ворота преисподней.

И это тоже Ловчему не нравилось.

Не нравилось Ловчему также выражение лица Хозяина при прощании. Улыбка была такая невеселая, что самому захотелось разрыдаться. Будто навсегда прощался Хозяин. Словно собрался умирать. Или хоронить Ловчего. Бессмертный – бессмертного.

Твою...

Ловчий от самых Трех деревень ехал молча, не обращая внимания на разговоры охотников и не принимая участия в устройстве ночевок.

Со стороны казалось, что он дремлет в седле, на самом же деле – думал. Тяжко думал, перебирал в голове факты и фактики, события последних лет, месяцев и дней.

Вспоминал последний разговор с Хозяином. Думал о совершенно странном и даже дурацком рассказе появившегося аккурат перед его отъездом Громовержца, вонявшего дымом и покрытого копотью. И принесшего радостную весть.

Радоваться вроде надо было.

Провалился заокеанский план неизвестного врага. С треском, шумом, дымом и копотью.

Да, встал монстр на месте жертвенного камня Воина и выжег, к чертовой бабушке, лес от реки почти до самых гор. Но двигалось это чудовище так медленно, так неторопливо выжигало окрестности, что большинство народу из лесных деревень успело сбежать.

А потом на пути монстра встал Воин. И вместе с ним – остальные боги. Даже Певец. И началось...

Громовержец так толком и не смог описать произошедшее. Поначалу это выглядело, будто черная стена до самых облаков, отороченная поверху огненными сполохами, движется, испепеляя все на своем пути. И редкой цепочкой перед этой стеной стоят светлые силуэты богов.

Поднялся из-за стены во весь рост черный гигант, сжигая облака вокруг себя.

И все смешалось от океана до океана.

Воин сцепился с чудовищем и кричал так, что даже богам хотелось упасть на землю и зажать уши руками. В крике этом были ярость и боль, а еще там был восторг. Восторг от битвы, которую так жаждал Воин. Битвы, от которой зависела даже жизнь бессмертных.

Дважды чудовище отшвыривало Воина, дважды Громовержец пускал в ход перуны, чтобы сдержать противника, пока остальные боги собирались с силами и мужеством. И даже получил удар огненной рукой в грудь, задохнулся, упал навзничь, и ему показалось что все, что пришел смертный час. Что он... Умрет?

А потом это наваждение прошло. И нужно было снова вставать, чтобы отразить очередной удар. И нужно было отдавать остатки своей Силы в общую Силу, чтобы сжать монстра, связать его и...

И ничего не вышло. Огненно-черный великан легко отбросил путы, смял Общую Силу, и показалось, что настал конец всему, что нужно только бежать... Бежать, спасаясь, скрыться в тумане или за пеленой дождя...

Дождя, подумал тогда Громовержец. И оглянулся. И открылось ему, что сотни, тысячи людей, охотников из лесов и земледельцев с побережья, рыбаков и жителей равнин смотрят на битву, смотрят на черный огонь, стеной приближающийся к ним... И огонь этот виден всем людям этой земли, до самых льдов. И что люди в ужасе смотрят на огонь и...

Они знают только одно средство против огня. Против степных и лесных пожаров. Они верят только в него. Только в дождь.

Чудовище настигло Охотницу, и та заметалась, пытаясь погасить горящие волосы. Она даже не кричала, а срывала руками огонь, остатками Силы сбивала его, а пламя вспыхивало снова и снова.

– Дождь! – вскричал Громовержец, собирая остатки Силы, выжимая из себя все, что было, о чем даже и не подозревал.

И вырос до самого неба. И правой рукой, загребая, потащил к месту битвы холодный воздух с ледяного моря. А правой – влажный с океана. И столкнул их над собой. Над собой и кричащим от боли Воином, над бьющейся в пламени Охотницей, над Мастером, пытающимся прикрыть Самку от ударов чудовища...

И хлынул ливень. Вздрогнул, вскинулся монстр, зашипел, как раскаленный камень в воде, метнулся в сторону, но ливень надежно окружал его. И люди смотрели на корчащегося под струями ливня гиганта, верили... ВЕРИЛИ... ВЕРИЛИ, что он сейчас умрет, что погаснет этот огонь, что дождь зальет каждую его искру, что не сможет огонь выжить в ливне...

А потом была тишина.

Воин стонал, лежа среди дымящихся деревьев, Охотница торопливо восстанавливала свои волосы, боги что-то там делали с Самкой, которая все еще билась в истерике, а Певец сидел прямо посреди огромной лужи, 6 своем ослепительно белом хитоне, и хохотал. Громовержец подошел к нему и ударил. Изо всех сил.

И не его была вина в том, что сил совсем не осталось.

Ловчему эта чудесная победа тоже не нравилась.

Слишком все просто... Слишком. Теперь выходило, что именно здесь, именно им придется решать главное. То ради чего все это началось. То что было задумано неизвестным.

Боги могут радоваться и ждать окончания срока. С ними все понятно. Они не смогут теперь вмешаться – нет Силы. Ни у кого из них. Всё потратили на эту драку. Всё, что копили веками. Теперь они не могут, даже если очень захотят, прийти на помощь Ловчему и Хозяину, разве что в качестве пехоты.

Божественной пехоты, орудующей мечами и копьями, демонстрирующей чудеса бессмертия.

– Ты полагаешь, что опасность миновала? – спросил Хозяин.

– Ага, как же... – усмехнулся Ловчий. – Вот именно сейчас возьмутся за нас. И я вполне могу помереть, если допущу ошибку.

– Постарайся уж не допустить, – сказал Хозяин. Легко ему говорить. Не его ждет смерть. Не его бессмертие под угрозой.

Птица... Зачем мы встретились? Лучше было бы просто вдруг умереть, если суждено. Неожиданно, без этого изматывающего ожидания и страха. Да, страха.

Ловчий не знал, что ждет его там, за смертью. Не знал. Может быть – ничего. А может быть – вечные мучения. Вечная пытка, наказание за то, что он... Наказание за все...

Ладно. Прав был Хозяин, когда сказал – пусть будет так, как суждено. Мы отдадим право первого удара. Л там...

Утром договориться с сиротками в замке. К вечеру – быть на месте сбора. И всех делов.

Утром легче не стало.

Во-первых, Ворюга так и не появился. Левша, дежуривший прошлой ночью, видел, как тот выходил к кустам, потом вернулся к огню, сменил Левшу, подбросил мокрых шипящих дров в огонь... а когда Стук вышел под утро из палатки, то у костра Ворюги не было. И Хорька, уехавшего от Трех деревень вместе с отрядом, тоже в палатке не было.

Искать их особо не стали. Следы уходили от костра к лесу. По своей воле встали и по своей воле ушли. Было такое право у охотников.

Во-вторых, девица из замка отказалась пропускать через мост кого бы то ни было. Даже Охотников.

Она вообще планировала, как оказалось, сидеть в замке безвыездно до тех пор, пока сюда не приедет настоящий жених.

– Знаю я ваши хитрости, козлы вонючие, – закончила свое выступление со стены баронская дочка и удалилась завтракать в сопровождении сестер.

– Вот так, значит, – протянул Ловчий. – Значит, козлы вонючие? Ага...

Ловчий прошелся вдоль леса. Дождь прекратился, но земля была пропитана водой, так что всякие тяжелые хитрости вроде осадной башни или тарана откладывались на неопределенное время. Подкоп исключался по той же причине, не говоря уж о том, что замок стоял на скале.

Замок напоминал нескольких кошек, сбившихся от страха и холода в кучу и настороженно глядящих по сторонам вертикальными зрачками бойниц. Ловчий не любил кошек.

Охотники и бойцы из ватаги Младшего выжидающе смотрели на Ловчего, провожая его взглядами справа налево, слева направо.

Ловчий потихоньку закипал, медленно, но неуклонно. Значит, не пропустит... Понятно.

Бот сейчас перепрыгнуть через ров, сломать ко всем чертям ворота, войти в замок... Там гарнизона всего ничего осталось, остальных порезал доблестный рыцарь в овраге. А если... Если это и будет ошибкой? Той самой, смертельной ошибкой?

Он нарвется на стрелу... случайно, но нарвется. Всяко бывает. Бывало ведь, что и ему доставалось. Яд на бессмертного тоже действует. Не на смерть, это вряд ли, но укладывает на сутки, а то и более... Или удар в сердце... А еще лучше, ядовитым клинком. И такое случалось пару раз за путаную многовековую жизнь.

Ловчий помнил, как попался как-то, очень давно, дракону и как умирал почти неделю, плавая в драконьей крови и драконьем яде, пока его не вытащил подоспевший Хозяин. Помнил, как это было больно, как обидно. Помнил, как балансировал над самой бездной, готовый на все, лишь бы закончилась боль. И тогда ему показалось вдруг, что достаточно чуть расслабиться, чуть разжать руки, которыми он держался за жизнь, за свое бессмертие... Но потом пришел Хозяин.

Через день, когда Ловчий смог встать на ноги, они отправились дальше, к одному из Проклятых городов. Ловчий так ничего и не сказал тогда.

Но даже если и не ждет его здесь смерть, вот так вот продемонстрировать свои возможности... После этого на место сбора можно будет не ехать. Нужно что-то предпринимать. Но что?

Замок выжидал, брезгливо поджав подвесной мост.

Задумавшись, Ловчий рассеянно поднял с земли камень размером с лошадиную голову, рассеянно подбросил его на ладони... Да ну, в конце концов, с конца на конец, концом и по концу...

Камень прошелестел над головами охотников и с грохотом проломил поднятый мост. Охотники и головорезы Младшего вскочили на ноги и завопили от восторга.

Выбежавший из шатра Младший не понял, что произошло, но ему быстро объяснили.

Рыцарь побежал к Ловчему с холма, поскользнулся, проехал несколько саженей на заднице, вскочил и закричал:

– Давай, еще пару камней, и мы...

– Да пошел ты, – махнул рукой Ловчий.

Если уж на то пошло, то не имел он права штурмовать замок, если не хотел нажить себе неприятности в тот момент, когда их и так хватает. А еще ожидались и новые.

Это рыцаренку можно разбойничать, ему терять нечего, кроме своей цепи и шпор.

Надо что-то придумать...

Но придумать Ловчий ничего не успел.

Что-то заорали дозорные с берега. Ловчий оглянулся на крики. Два лучника вопили что-то нечленораздельно, тыча пальцами на воду под берегом. Потом побежали к лагерю. Но добежал только один. Второй замешкался, запутавшись в плаще, упал на колено, попытался встать...

У Замка на мосту был секрет. О нем знали. Его боялись. Но те кто знал – молчали. Те кто боялся – старались не вспоминать. А Речной барон, как оказалось, построил свой замок и мост не просто так.

В этих краях с давних пор жил дракон. В этом месте повествования люди обычно начинали смеяться, заводили шутки и всячески мешали рассказчику вести серьезный рассказ.

Какой такой дракон? Нету здесь драконов. Почитай книги умные. Нету. В Африке – есть. В море – есть. В Индии – тоже есть. Про них все известно. И как они на слонов охотятся, и как дышат ядом, как змеями питаются, как некоторые даже летают. Известно даже, как на некоторых из них охотиться.

Надлежит взять овечью или бычью тушу, начинить ее негашеной известью и положить перед логовом дракона. Тот ее съест. От внутренней влаги известь начнет нагреваться, дракон бросится пить, чтобы загасить жар, да только еще больше его распалит. Тут ему и смерть. Драконов, настоящих драконов, в этих местах или испокон веку не было, или повывели их герои и святые. Копьем да с коня. А вы говорите – драконы. И это было правдой. За небольшим исключением. Дракон возле замка не то чтобы был. Но – появлялся. Согласно заклятию, когда нависнет над замком угроза, появится дракон из реки...

Честно говоря, дракон был так себе. Огнем не дышал, да и размером был всего с лошадь. Только двигалась эта тварь гибкими прыжками, пасть имела не слишком большую, но достаточную, чтобы ядовитую слюну в изобилии выпускать наружу, а когтистые лапы вместе с шипастым хвостом были созданы как раз для того, чтобы убивать.

Замешкавшийся дозорный встать на ноги не успел – его подмял дракон, рванул передними лапами и отшвырнул окровавленные ошметки в две стороны. Следующим прыжком дракон настиг второго дозорного, успевшего выхватить меч и обернуться к чудовищу.

Ядовитый плевок ударил его в лицо. Лучник закричал, выронив меч, хватаясь за пузырящееся кровью лицо, захрипел и замер, дернувшись пару раз, в грязи.

Дракон остановился, разглядывая кричащих от ужаса людей, выбирая следующую жертву. – Стоять! – крикнул Младший. Он не отличался особым умом и стратегическим талантом, но в минуту опасности голову не терял. В любой ситуации он твердо помнил правило – держаться вместе, отбиваться кучей. И правило это неоднократно спасало и рыцаря, и его разбойников.

Была только одна проблема – с драконами до этого рыцарь не сталкивался и просто не мог знать, что в этом случает правило не действует. Вернее, действует с точностью до наоборот.

А вот охотники с такими драконами сталкивались. Еще они сталкивались с такими василисками, с такими гарпиями, с такими... И каждый знал, что нужно делать.

– Синий! – заорал Левша, бросаясь в сторону, подальше от толпы.

– Красный! – Гвоздь присел, зацепил тетиву арбалета крюком на поясе и выпрямился резко, заряжая оружие. – И лап – шесть!

– С крыльями! – крикнул Коряга. – В шесть рядов крылья. Кожаные!

– Железный, гад, – Стук пригнувшись перебежал за телегу. – И огнем дышит! Желтый!

– Здоровенный... по колено... со щупальцами... клешни, клешни какие! – охотники разбегались в стороны, полукругом, охватывая дракона, но держась от него в отдалении, – Два хвоста... синий... огнем... рыбий хвост...

– Строй держать! – выкрикнул Младший, лихорадочно пытаясь понять, что случилось с охотниками и не заразно ли это безумие.

Что они орут? Какого...

Дракон шагнул вперед, хвост ударил по земле, разбрызгав в стороны грязь. Запрокинул голову...

– Светится, смотри! – Молчун, крайний в линии, ближайший к замку, замер, стоя на колене и держа арбалет повернутым даже и не к дракону вовсе, а к замку. – Синим полыхает.

Каким, к черту, синим, подумал Младший, вон, зеленоватый, тина с него свисает, пятна по бокам...

– Взлетел!

– Ползет!

– Крыльями, крыльями так и бьет!

Охотники продолжали орать всякую ерунду, разбойники кричали от ужаса, рыцарь пытался криками удержать их в строю, а священник упал на колени и бормотал молитву. С замковой стены тоже кричали. Улюлюкали, как на охоте, при травле кабана, свистели, размахивали руками...

Молчали двое.

Молчал Ловчий, внимательно осматривавший все вокруг, и старик на стене, возле старшей сестры. Старик неотрывно смотрел на дракона, лицо было белым, Ловчий это заметил даже с такого расстояния.

– Старик! На стене – старик, – крикнул наконец Ловчий. – Возле шлюхи!

Дракон взревел и бросился вперед, охотники расступились, и дракон всей тушей вломился в строй ватаги Младшего. Хруст, лязг, истошный вопль.

Набежавший сбоку Столб перепрыгнул через двух корчащихся от боли копейщиков, всадил в лоснящийся драконий бок рогатину...

Хвост ударил Столба в грудь, шипы пробили доспех... Столб даже не вскрикнул, когда одним движением хвоста дракон поднял его над собой. Взмах хвоста – мертвое тело сшибло с ног Младшего.

– Синий... красный... крылья... три хвоста... железный... огнем... – охотники продолжали кричать, держа дистанцию между собой и драконом. Молчун остался на месте, поднял на плечо арбалет и нажал на скобу. Стрела ударила в стену замка, сразу под зубцами.

Дракон утробно взрыкнул, мотая башкой, развернулся в сторону Молчуна, снеся правой лапой еще трех разбойников. Под задними лапами у него хрустело – то ли доспехи и оружие, то ли человеческие кости.

Молчун торопливо заряжал арбалет, Гвоздь тоже повернулся к замку, выстрелил. Стена. Далеко, понял Ловчий. Не достанут.

Это поняли и охотники. Продолжая кричать что попало, Охотники бросились к замку.

Не успеют, еще раз подумал Ловчий. Дракон прыгнул за охотниками. Кто-то, кажется Коряга, успел увернуться и перекатится за шатер. Стук обернулся и почти в упор выпустил из арбалета стрелу в грудь дракона. Стрела вошла по самое оперение. Дракон плюнул ядом.

Стук прыгнул, взмахнув плащом. Что-то крикнул сдавленным голосом и стал лихорадочно срывать с себя куртку.

Все это Ловчий видел уже на бегу. Главное – не поскользнуться. По дуге – вправо, чтобы не пересечься с драконом. Для тех, кто на стене, сейчас кажутся опасными только вооруженные арбалетами и луками.

Несколько стрел воткнулись в холку дракона – опомнились, наконец, лучники Младшего. Те кто уцелел.

Стук швырнул дымящуюся куртку в дракона, нырнул за поленницу, вскочил на ноги, держа в руках свой любимый кинжал, в локоть длиной. Это уже был жест отчаяния. Все охотники понимали, что остановить сейчас дракона клинком невозможно. Его сейчас вообще невозможно остановить...

Ловчий на бегу, не останавливаясь, выхватил из-за пояса кинжал. Ноги проваливались в грязь по колено, плащ... Ловчий сорвал с себя плащ, бросил.

Не оглядываться. Ни в коем случае – не оглядываться. Охотники продолжают кричать то, что должны... Это пока не помогает, но если...

Ловчий метнулся в сторону, упал, перекатился и встал на ноги. Драконий плевок зашипел в грязи справа. Еще бросок вперед и рывок в сторону... Те, на стене, еще ничего не поняли, они видят только испугавшегося человека, в панике бегущего куда глаза глядят, ко рву... II не понимающего, что еще немного, и дракон его настигнет.

Ловчий даже рассмотрел в глазах старшей баронской дочери азарт и любопытство. А в глазах старика... Вот, теперь у него в глазах появился страх. Понял старик. Испугался.

Дракон за спиной взревел, времени у Ловчего почти не осталось. Дракону до него – пару прыжков. Один.

Ловчий взмахнул рукой, швырнул кинжал и побежал в сторону. Уже не оглядываясь. Пятьдесят саженей до замка. С десяток – до дракона.

На стене закричали. Ловчий снова метнулся в сторону. Не останавливаться. Теперь – не останавливаться. И надеяться, что в замке нет второго...

Рев дракона за спиной. Уже далеко... Уже до него саженей тридцать... Крики охотников:

– Синий... красный... с крыльями... железный... маленький, по колено...

Вот теперь – правильно. Теперь – своевременно.

Ловчий остановился и обернулся к дракону.

Тварь билась в грязи, увязнув по самое брюхо. Лучники всаживали в его бока стрелу за стрелой, арбалеты охотников били в голову – все идет как надо.

Ловчий выдохнул и стал счищать с лица и одежды вязкую холодную грязь.

На замковой стене суетились. Что-то кричала старшая дочка, но ее голоса не было слышно из-за выкриков охотников, густой ругани разбойников и хриплого рева дракона.

Дракон слабел и словно подернулся какой-то дымкой. Он уже даже не пытался добраться до людей. Он, казалось, тратил все силы на то, чтобы устоять.

Потом он все-таки шагнул. К реке.

– Держать! – крикнул Ловчий. – К реке не пускать!

Охотники – все, кроме Стука, – растянулись цепочкой между драконом и рекой. Шесть арбалетов.

Дракон шагнул тяжело, мотая головой из стороны в сторону.

Две арбалетных стрелы в голову.

Взмах хвоста, тяжелый всплеск грязи.

Еще две стрелы. Одна вонзилась в глаз дракону.

Тело дракона начинало менять цвет. Словно сполохи холодного небесного огня, которые Ловчий видел как-то на севере. И изменения эти совпадали с криками охотников, словно это уже они приказывали дракону.

Дракон упал – подломились передние лапы. Попытался встать. Еще две арбалетных стрелы ударили в испачканную грязью и зеленой слизью морду.

Вот и все, подумал Ловчий. До реки он не дойдет. Не дойдет. И все увидят, что он – умер.

Чертовы легенды! Нет чтобы помнить о чем-нибудь красивом. О единороге, например. Так ведь нет уже ни одного – ни настоящего, ни такого, как этот дракон.

А эта тварь сохранилась. Помнят.

Теперь – забудут.

Ловчий оглянулся, ища взглядом Стука. Бедняга, попал под плевок. А ведь я ему должен, подумал Ловчий. Это ведь он от меня уводил зверюгу. Внимание отвлекал.

Дракон уже только храпел. Перестали стрелять арбалеты, слышны были только щелчки тетивы о перчатки и нарукавники.

Перестали выкрикивать охотники. Замолчали разбойники.

И стали слышны стоны раненых.

Ловчий оглянулся – десятка два лежат возле шатра. Кто-то шевелится, кто-то – замер.

– Твою мать! – со стоном выдохнул кто-то слева, от поленницы.

Голос Стука. Ловчий мельком глянул на подыхающего дракона, подошел к поленнице.

– Стук, как дела?

– Спасибо, хреново, – сказал Стук.

Лицо у него было бледное, на лбу блестели капельки пота. Рубашка слева была залита кровью.

– Достал он меня, – пробормотал Стук. – Куртку сиять не успел.

Стук захрипел, тело выгнулось.

– Спокойно, – сказал Ловчий, оглянулся на охотников и людей Младшего, которые увлеченно добивали дракона. – Я сейчас.

Ловчий достал из-под куртки флягу, открыл. Осторожно отодвинул то, что осталось от рубашки, с раны. Осторожно капнул из фляги. Еще раз. Потом поднес флягу к губам Стука. Тот глотнул, вздрогнул и замер.

– Поспи, – сказал Ловчий. – До свадьбы все заживет.

Возле дракона раздался многоголосый радостный вопль – дракон подох.

Вот и все, сказал Ловчий, выпрямляясь и оглядывая поле сражения. Осталось только объяснить девочке, что предоставление убежища колдуну ставит ее вне закона и позволяет охотничьему отряду принимать меры к преступнице на свое усмотрение.

А Хозяину сейчас хорошо, подумал Ловчий, поднимаясь на холм к Замку-на-мосту. Сидит сейчас в своем замке – хорошо, тепло, сухо. И никаких драконов.

Откуда она взялась, подумал Хозяин. Сколько веков они не сталкивались, а тут... она вначале встретилась с Ловчим, теперь вот стоит перед воротами и молча смотрит снизу вверх на башню. И ничего не говорит. Ждет, что скажет Хозяин.

Хозяин оперся на парапет. Был очень сильный соблазн – отвернуться и уйти в зал, ничего не говоря. И она уйдет. Уйдет. Она не станет входить без приглашения. Она гордая. Птица.

– Заходи, – сказал Хозяин. – По боковой лестнице на второй этаж. В зал.

Хозяин оглянулся на море, вздохнул тяжело. Казалось бы, он столько лет ждал. Тысячу лет. Уже пора было привыкнуть.

Но он чувствует, как озноб пробегает по спине от одной мысли, что еще придется ждать неделю, несколько дней. Несколько бесконечно "длинных дней. Спускаясь по ступеням к залу, Хозяин успел подумать, что Птица появилась не просто так, что Птица является частью плана, задуманного неизвестным противником, успел тщательно обдумать эту мысль и далее успел отбросить эту мысль как совершенно идиотскую. Птица – и тайные коварные планы...

Дошел ты, Хозяин, до полного бреда. На свете есть неизменные вещи, на которые всегда можно положиться. Доброта Птицы – это не может измениться.

Хозяин улыбнулся и с улыбкой этой вошел в зал.

Птица стояла у окна.

– Здравствуй, – сказал Хозяин.

– Здравствуй, – сказала Птица.

– Ты совсем не изменилась, – соврал Хозяин.

Птица не постарела, нет. Она... Она всегда была легкой и веселой. А сейчас... Печальная складочка у рта, сухой блеск глаз.

– А ты стал другим, – Птица подошла к нему и заглянула в глаза, – У тебя глаза изменились, их выражение. Ты раньше всегда так уверенно смотрел на богов и людей. Некоторые даже думали, что самоуверенно.

Хозяин ждал, не отводя взгляда.

– Странно, – печально улыбнулась Птица. – Я вижу в твоих глазах страх, печаль, неуверенность. Но я не вижу предательства... Неужели ты научился врать?

– Предательства? – переспросил Хозяин. – О каком предательстве...

– Ты предал Ловчего, – тихо сказала Птица. – Ты его предал. Он ведь никогда... Он ведь ничего и никогда не утаивал от тебя.

Хозяин попытался засмеяться. Какая чушь – предательство. Чтобы он предал Ловчего... Никогда.

Но засмеяться не получилось. Только судорогой свело щеку. Хозяин отвернулся.

– Зачем тебе это? – голос Птицы был ровный и тихий.

Она будто разговаривала не с Хозяином, а сама с собой.

– Ты ведь знаешь, как Ловчий может умереть. Знаешь уже давно. И моего предсказания ты никогда не забывал. Ты после него стал доискиваться правды о смерти бессмертных. Так? После того как услышал мои слова. Ты ведь всегда верил в мои предсказания...

– Хочешь вина? – не оборачиваясь, спросил Хозяин. – Кушать?

– Я хочу услышать твой ответ.

– И это как-то может помешать твоему завтраку? – Хозяин подошел к буфету, достал кувшин с вином и блюдо с сушеными фруктами, поставил их на стол. – Присаживайся.

– Я хочу...

– Присаживайся. Если ты и вправду хочешь все знать, то тебе придется долго слушать, – Хозяин сел за стол, налил вина в два кубка.

Отпил из своего. Птица села напротив.

– Пойми меня правильно... – сказал Хозяин.

– Так говорят, когда хотят найти оправдание, – Птица взяла с блюда финик. – Ты хочешь найти оправдание?

– Какое оправдание? Какое оправдание может быть там, где нет обвинения. Ты меня обвиняешь? В чем? И по какому праву? Почему я должен перед тобой оправдываться?

– Передо мной? Не нужно. Попытайся оправдаться перед собой.

– А, вот так? Красиво сказано. Глубоко. Оправдаться перед собой. Во имя великой дружбы! А если не в чем оправдываться? Если на самом деле очень хотелось бы почувствовать свою вину, но не могу. Нет ее... Хотя... Лучше бы она была, – Хозяин залпом осушил кубок. – Ты спросила, почему я предал Ловчего... Я могу просто ответить, что я его не предавал. И скажу правду.

Птица снова посмотрела в глаза Хозяина и отвела взгляд.

– Что увидела? Я сказал правду?

– Ты сам не знаешь, правду ты говоришь или нет. Если ты не уверен, что не совершал преступления...

– Значит, я – преступник, – подхватил Хозяин. – Так?

Птица кивнула.

– Нет. Я не преступник, пока сам в это не поверил. Пока есть хоть малейшее сомнение – я не преступник. И в чем мое преступление? В том, что я не предупредил Ловчего?

Хозяин потер лицо. Он не может объяснить. Останется только рассказать.

Птица была права. И ошибалась. Он знал. Действительно знал, как может умереть Ловчий. Как может умереть любой бессмертный. Он узнал это всего год назад. И первой мыслью было рассказать об этом Ловчему. Но потом он передумал.

Мысль о том, что бессмертные могут умирать, пришла давно. Почти тысячу лет назад. Они с Ловчим тогда отправились на Острова.

– Знаешь, – сказал как-то Хозяин, – а не наведаться ли нам к Забытым богам.

Ловчий тогда только что расстался с Птицей и делал вид, что все нормально. Что все хорошо. Что жизнь прекрасна. Хозяин тоже делал вид, что верит Ловчему.

Идея отправиться на острова была еще хороша тем, что позволяла... Просто проверить одну мысль. Так, на всякий случай, подумал Хозяин. Ясно, что Птица ошиблись, что бессмертные – бессмертны, но...

Вот Забытые боги могли бы что-нибудь подсказать.

Могли бы. Если бы их удалось найти на этих самых островах. Но их не было. Забытых богов. Острова, естественно, были. Были пляжи, был прибой, были гроты и сады. Пляжи и прибой были, как всегда, великолепны.

Гроты были забиты гниющими водорослями, а сады слились с лесами, сплелись с ними в одно целое лианами и кустарником.

– Хорошо! – воскликнул Ловчий и бросился в море.

Хорошо – это значило, что жизнь все равно прекрасна, что отсутствие Забытых богов даже делает эти острова еще более прекрасными. Никто не будет мешать отдыхать.

Хозяин обыскал острова и не нашел следов.

Если судить по зарослям в садах, Забытые боги ушли отсюда лет пятьдесят назад. И ни одного знака не осталось, куда именно они могли уйти.

– Да хоть на Южный материк, – сказал Ловчий. – -К этим, прыгучим, хвостатым, с сумкой на пузе. Или даже на Ледяной материк. Надоело им здесь торчать. Как, кстати, и мне.

Ловчий выдержал на островах всего несколько дней и стал проситься назад, делом заняться. Тогда он еще верил в то, что их поиски могут увенчаться успехом.

– А ты уже не веришь? – спросила Птица.

– Это не имеет отношения к рассказу о моем предательстве, – отрезал Хозяин и снова налил вина. – Ты будешь слушать?

– Да.

И они снова занялись делом. Хозяин раз за разом наталкивался на обман и глупость вместо знака Божьего чуда, а Ловчий наталкивался на глупость и обман вместо дьявольских козней. И оба старательно делали вид, что все идет как надо. Что на самом деле они все ближе и ближе к разгадке.

Потом, буквально через несколько лет, пришло известие с Севера. Известие о том, что тамошние боги...

– Да какие они, к свиньям собачьим, боги, – возмутился Ловчий тогда. – Разжалованные аватары с ипостасями. Тоже мне – гибель богов!

Ловчий возмущался, но отправился с Хозяином на Север. И, когда увидел обожженные камни, расплавившиеся скалы и испепеленную землю, замолчал потрясенно.

Они не нашли богов. Бывших ипостасей с аватарами. Никого. Только испуганных людей в деревушках вдоль холодного моря. И невнятные рассказы о чудовищах и великанах, о Битве и Ночи.

Хозяин еще несколько раз возвращался в те места, видел, как исчезают шрамы, как истории о происшедшем приобретают округлость и завершенность вымысла, и начинал думать о том, что так никогда и не узнает всей правды.

Год назад. Всего год назад он снова отправился в те края на поиски чуда. Пришло известие о том, что кто-то или что-то на Севере исцеляет людей. Не исключено, что ему этот слух подбросили для того, чтобы убрать отсюда, из этих мест, чтобы что-то здесь выяснить и разведать. Или подготовить.

Во всяком случае, не было ничего чудесного среди скал и льда. Были люди, все еще помнящие о былой славе и богатствах из южных земель. Были стихотворцы, прячущие за витиеватостью слога убогость мысли. Были воспоминания о богах...

Хозяин, сидя у костра, услышал историю об Одноглавом, о волшебном молоте и Хитреце. И это его насторожило. Не было этой истории раньше. Вернее, была, но без тех подробностей, которые указывают...

Кто-то выжил? Кто-то из богов остался в живых? И теперь рассказывает о милых семейных подробностях северных богов?

Автору истории было всего лет двадцать, не больше. Совсем мальчишка. И он поначалу пытался отделаться невнятным бормотанием о том, что сам все придумал, увидел во сне, услышал в далекой деревне...

А потом мальчишка испугался. Вдруг понял, с кем имеет дело. Или ему показалось, что он понял.

Они долго шли по каменным осыпям, по мокрым от прибоя скалам, по лугам, покрытым инеем. Целых три дня. Во время ночевок мальчишка пытался хоть что-то выспросить у Хозяина, но тот молчал и слушал, а его спутник, испугавшись тишины, говорил-говорил-говорил...

Вход в пещеру был настолько узким, что пришлось снять с себя лишнюю одежду и оставить ее снаружи.

Потом узкими коридорами, освещая себе путь чадящими факелами, они долго пробирались в глубину горы.

К сердцу горы, сказал мальчишка. Хозяин хотел было спросить, какая нелегкая занесла того сюда в первый раз, но не успел. Коридор остался позади, и они вошли в пещеру.

Стены пещеры были покрыты потеками. Огонь факелов отражался в свисающих с потолка каменных сосулях. Хозяин остановился, осматриваясь. Воздух в пещере был неожиданно теплым и гулким.

– Где он? – спросил Хозяин.

И эхо ударилось в потолок и, дробясь, разбежалось по закоулкам пещеры, выгоняя дрожащие тени под свет факелов.

А из глубины пещеры, откуда-то из-за похожих на гигантские свечи колонн, донесся голос:

– Это ты?

– Это я! – бросился вперед мальчишка. – Я... И тени испуганно шарахнулись от него прочь.

– Разве уже время? – спросил голос. – Мне казалось, что...

– Я пришел раньше, – сказал мальчишка, осторожно двигаясь между колонн. – И привел с собой...

Мальчишка остановился. Хозяин обошел его и тоже замер. Мальчишка рассказывал об этом, но оказалось, что рассказы совершенно не подготовили Хозяина к увиденному.

На плоском камне лежал... Если бы Хозяин не знал заранее, то распознать человеческую фигуру в этом сером комке было бы очень трудно. Такое могло получиться, если бы взяли детскую куклу, положили ее на стол и поливали расплавленным воском.

Только на камне лежала не кукла. И не человек. И не воск покрывал тело мягкими складками.

Бог. Тот, кто называл себя богом.

Все его тело было запечатано в камень, и только лицо оставалось открытым.

В сажени над лицом, на краю скального выступа стояла громадная каменная чаша.

– Кто здесь? – спросил лежащий. – Кого ты привел?

Он не мог пошевелиться, не мог даже повернуть головой. Он попробовал скосить глаза, чтобы увидеть, попытаться увидеть того, кто пришел, и Хозяин вздрогнул – с только усилия было в этом простом движении глаз.

Откуда-то сверху, из темноты, вылетела капля и гулко упала в каменную чашу. Лежащий вздрогнул и закрыл глаза. Провел языком по пересохшим губам.

Хозяин шагнул вперед и встал так, чтобы его мог увидеть лежащий.

– Кто ты? – спросил тот.

– Я... – Хозяин оглянулся на мальчишку, который, казалось, весь превратился в слух. – Я – один из двоих, включивших Договор.

Гримаса исказила лицо лежащего. Хозяин не сразу понял, что это улыбка.

Еще одна капля упала из темноты в чашу. И снова лежащий зажмурился.

– Не могу привыкнуть, – сказал он. – Не получается. К неподвижности привык. К темноте. А вот к тому, что каждая капля может стать последней, переполнить чашу... Или даже опрокинуть ее. Я думал, что когда она первый раз наполнится... Когда наполнится и перевернется – придет мой час. Я думал, что само ожидание может убить меня. Странно, я всегда все очень хорошо придумывал... Все всегда получалось...

Он сделал паузу, и как раз в это самое время упала иония капля.

– Вот так всегда, – простонал лежащий. – Я могу пытаться кричать, могу орать песни, просто выкрикивать оскорбления жившим и умершим, но капля всегда падает в тишине. Стоит мне на мгновение замолчать – шлеп. И я никак не могу научиться понимать – полная чаша или еще нет. Тогда, в первый раз, когда чаша вдруг опрокинулась, выплеснув мне яд на лицо... Как я кричал! От боли, от неожиданности... Но больше всего от разочарования... Я не умер. Я не смог избавиться от своего бессмертия. Я... А меня звали Лжецом.

– Я помню, – сказал Хозяин.

Он действительно помнил этого рыжего божка с бегающим взглядом и быстрыми пальцами. Хозяин даже помнил, как они уходили на Север, те, кто решил продолжить игру. Они были бессмертны. Они были вечно молоды. У них была сома. И они хотели повелевать.

Зачем Сила чтобы держать в ужасе и покорности забитые северные племена.

Достаточно простой силы и хитрости.

Их вел Первый, который еще не был Одноглазым. И вел их Лжец, который старался держаться в тени Первого.

– Ты меня помнишь... – усмехнулся Лжец. – Помнишь. И я вас помню, обоих. С каким важным, значительным видом вы стояли на берегу реки, наблюдая за нашим исходом. Вы нашли Ответ? Нашли?

Хозяин промолчал.

– Не нашли... – разочарованно протянул Лжец. – И здесь все впустую. Если бы хоть здесь что-то оправдывало это...

В чашу упала новая капля.

– Мне все время кажется, что она уже наполнилась, – переведя дыхание, пожаловался Лжец. – Вот сейчас уже... И следующая капля...

– Ты сможешь опрокинуть чашу? – спросил Хозяин у мальчишки.

– Да, я уже два раза сюда приходил...

– Он приходил, – подтвердил прерывающимся шепотом Лжец. – Он услышал мой крик...

– Я решил посмотреть, – чуть виноватым голосом сказал мальчишка. – Люди рассказывали о кричащей горе и запертом боге. Я решил посмотреть...

Мальчишка обошел камень, привстал на цыпочки, рывком поднял чашу, заваливая ее на бок, в сторону от Лжеца. Плеск, шипение, волна горячего воздуха, остро пахнущего, режущего дыхание.

Хозяин успел подставить руку под каплю в самое последнее мгновение, уже над самым лицом Лжеца. Он даже почувствовал на обратной стороне кисти дыхание Лжеца.

И чуть не вскрикнул, когда капля впилась в ладонь. Отдернул руку. Он не сжал кулак и видел, как капля, маленький светящийся шарик, не растекаясь, прожигает себе путь сквозь ладонь.

Было очень больно, но Хозяин не шелохнулся, пока капля не прошла насквозь и не упала куда-то вниз.

Мальчишка поставил чашу на место.

– Больно? – спросил Лжец. Хозяин кивнул.

– Когда парень переворачивает чашу, капля всегда успевает попасть мне на лицо... Успевает... Это я так придумал. Я всегда умел придумывать. Но оказалось, что других я знал лучше, чем себя... Лучше.

Мы ведь все как озверели тогда... Хотели умереть? Наверное, мы хотели умереть. Ты ведь сам знаешь, каково оно, вечно жить, не зная зачем ты это делаешь... Вы хитрые... Вы придумали себе цель в жизни... Придумали. А мы...

Строить ограду вокруг нашего дворца... Мост построить... Слоняться среди людей, попытаться заполучить нечто, наделенное Силой... Мы завидовали Бородатому, его Молоту... Он был почти совсем бог... Этот зажравшийся, заносчивый убийца... Если бы у меня был этот Молот!

А так...

Но у меня был мой ум. Я был умнее их всех вместе взятых, – речь Лжеца стала торопливой, словно он боялся, что Хозяин уйдет, не дослушав. – Если бы ты видел эти развлечения! Назначают мишень – и давай в нее или в него, в бессмертного Северного бога, метать всяким смертоносным хламом... Смертоносным! Как же!

Особенно это дело любил Сынок. Ему нравилось испытывать боль. Он знал, сволочь, что ничто ему, кроме боли, не угрожает. Что он может наслаждаться своей болью совершенно безопасно...

Хозяин вспомнил рассказы Громовержца о Воине и кивнул. Взглянул мельком на свою руку – раны уже не было.

– Да... – протянул Лжец. – А потом я пошутил... Придумал для Первого развлечение. Я же у них был шутом. «Рыжий, скучно мне! Придумай что-нибудь!» Я и придумал. Придумал... Первый поверил мне – и в результате стал Одноглазым, но зато научился писать стихи. Кто бы мог подумать! А он поверил, дурачок!

А я вдруг понял, что бессмертному может быть нанесен вред. Еще бы – Первый потерял глаз, и глаз не восстановился. Он сам вырвал свой глаз.

И я стал рассказывать Сынку о том, что вдруг найдется какая-нибудь травка, былинка, которая сможет уничтожить его бессмертие... Обязательно найдется. Новая вырастет.

Какие у них у всех были лица, когда я вдруг заорал, что на стреле, на очередной стреле то самое растение. И какое было выражение на лице у него... Как он закричал, рванулся... И знаешь что?..

Лжец даже дернулся, словно забывшись, словно пытался сесть на своем каменном ложе.

– Он ведь мог уклониться. Мы ведь ребята быстрые.., А он стоял и ждал, пока стрела не ударила ему в грудь, прямо под горло. И потом так вдруг взвизгнул – и умер. А потом на землю упала его пустая одежда. Был – и исчез. Только одежда и сапоги. Смешно так получилось... – Лжец попытался засмеяться, но у него получился только кашель, наверное, давно не смеялся, разучился. – Они кричали, суетились... А я ведь видел – они все хотят умереть... Все. И я для каждого из них придумал его собственный страх. Вытащил этот страх из их внутренностей, из самых вонючих кишок... Кому волка гигантского, кому змея морского... Они умирали... Умирали... Почему?

А всё просто – если очень сильно испугать бога... Так, чтобы он поверил в реальность опасности, так, чтобы мука стала совершенно непереносимой... Когда боль или ожидание боли перевесит желание выжить, бог или божок выдавит из себя свое бессмертие, отбросит прочь, как раскаленный камень... Сам отбросит. Сам. Нужно только подобрать для каждого его собственный ужас. Для кого это должен быть Великий морской змей, а для кого просто сломанная игла. И я нашел для каждого его дверь в небытие... И приоткрыл ее для каждого. И даже для себя. То что за моей дверью тупик, я понял не сразу.

Лжец замолчал. И молчал долго. Пять капель успели упасть одна за одной, звонко щелкнув, в чашу.

Факелы прогорели, и мальчишка зажег новые.

– Это ведь страшно, – сказал тихо Лжец. – Когда лежишь неподвижно, скованный камнем, а над твоим лицом, в темноте, змея источает яд... По капле, не торопясь. И капли падают в чашу, а ты не знаешь, когда чаша наполнится и потеряет равновесие.

Ну, ведь страшно же! – закричал Лжец изо всех сил, напрягая горло и срываясь в хрип. – Когда чаша опрокинулась...

Лжец вдруг всхлипнул:

– Я должен был умереть, но я пережил... И жил, пока капли яда беспрепятственно падали мне на лицо. Кричал от боли, проклинал всё и всех, но жил. И когда пришел вот он и снова подставил чашу, а потом снова пришел и расспрашивал меня о былом – я жил. И буду жить вечно... Буду жить вечно? За что?

А тут еще мысль пришла... Гаденькая такая мыслишка.

А если они не хотели умирать? Если это я просто смог найти их тайные страхи... а они вовсе не хотели умирать.

Может, и я не хочу умирать? И готов жить даже вот так, в ожидании мук или даже мучаясь? Жить ради того, чтобы жить?

Голос затихал, слезы текли по щеке, отблескивая в свете факелов, и застывали, превращаясь в камень.

Хозяин оглянулся через плечо и натолкнулся на застывший взгляд мальчишки. Он, не отрываясь, смотрел на Лжеца, на лицо, искаженное страхом и болью.

На лицо бога, искаженное страхом и болью.

Хозяин зажмурился, потом тряхнул головой.

– Ладно, – сказал Хозяин, – хватит слушать этот бред. Это будет подонку наукой.

Лицо Лжеца стало неподвижным, как высеченное из камня.

– Что замер? – переспросил Хозяин. – Чего ты от меня хочешь? Жалости? Какое мне вообще дело до вашей суеты? Ты придумывал себе казнь, а придумал пытку? Это твои проблемы. Это дело твоих рук. И запомни – мальчишка тоже больше не придет. Никто сюда не придет. И будет только темнота и капли боли, рожденные этой темнотой.

А там, вверху, нет никакой змеи. Там только твои мысли, твои страхи, которые сгущаются и превращаются в эти капли боли. И даже на то что змея куда-то уползет, у тебя нет ни малейшей надежды.

Лжец молчал, неподвижно глядя вверх, в темноту, на дно чаши, стоявшей над ним.

– Ты все еще не можешь в это поверить... – заставил себя усмехнуться Хозяин. – Поверь. Так будет лучше. Оставь надежду. И просто приготовься мучиться, тысячелетие за тысячелетием. Пойдем, парень.

Хозяин взял мальчишку за плечо, потянул за собой, к выходу. Мальчишка рванулся, его факел упал на пол и погас. Мальчишка не хотел уходить. Хозяин силой потянул его за собой.

– Не нужно, – еле слышно простонал Лжец. – Пожалуйста, не нужно...

Хозяин зажал мальчишке ладонью рот. Мальчишка ударил рукой назад, целясь в лицо. Разбил губу.

– Вернитесь! – крикнул Лжец. – Вы не можете!.. Мальчишка впился зубами в ладонь Хозяина. Как больно, подумал Хозяин. У бессмертных вообще странные отношения с болью. Смертные переносят ее значительно лучше. Они знают, что боль не может длиться вечно. Бессмертным в этом смысле значительно хуже.

Лжец закричал что-то нечленораздельное, задыхаясь от напряжения. Хозяин представил себе, как бьется в каменных оковах Лжец, как пытается разбить их, как изо всех сил пытается разрушить ловушку, построенную им самим...

Крик заполонил всю пещеру, сжал Хозяина и парня, словно намереваясь их раздавить. Показалось, что еще немного – и гора разлетится вдребезги, открыв северному небу яму, заполненную болью и ужасом.

И все стихло.

Хозяин отпустил мальчишку, встряхнул рукой. Капельки крови шлепнули по камню.

– Всё, – сказал Хозяин. – Всё.

Мальчишка бросился назад, к каменному ложу. И замер потрясенно.

– Надежда, брат, – сказал тихо Хозяин, – штука страшная. Если прицепится – не оторвешь. Разве что с кровью. А избавишься от нее и, считай, умер.

– Ты убил его, – сказал мальчишка.

– Я отпустил его, – сказал Хозяин.

– Ты его убил. Он не хотел умирать, ты же сам слышал. Он не хотел... – мальчишка подошел к Хозяину. – Ты убийца.

– Ты бы хотел, чтобы он вечно испытывал муки?

– Если такова его судьба. Нет ничего сильнее судьбы, только она имеет смысл, – сказал мальчишка дрогнувшим голосом. – Он ведь зачем-то оказался здесь. В этом был какой-то смысл.

– Чтобы мы его здесь увидели, – сказал Хозяин, положив руку на плечо мальчишке.

Хотя, подумал Хозяин, какой он мальчишка. Двадцать лет для смертных – это очень много.

– Я сложу об этом повесть, – сказал смертный, сбросив руку со своего плеча. – И в ней будет все, как должно быть.

– Не так, как было, а как должно, – сказал Хозяин.

– Да. Я сложу повесть, запишу ее, и эта книга переживет меня.

Хозяин пошел к выходу. «И переживет тебя», – показалось ему, но он не оглянулся.

– И что бы ты хотела, чтобы я ему сказал? – спросил Хозяин у Птицы, когда рассказ был закончен.

– Правду, – сказала Птица.

– Какую правду? – спросил Хозяин. – Нет ничего сильнее судьбы, только она имеет смысл. Как ты полагаешь, если бы он услышал эту историю, он стал бы поступать по-другому? И думаешь, ему было бы легче?

Птица молча встала из-за стола.

– А теперь представь себе, он вдруг оказывается один на один с болью или страхом и понимает, что на самом деле просто достаточно... Какой соблазн для бессмертного. Ион...

Птица молча пошла к выходу.

Какая же она красивая, подумал Хозяин. И как глупо они рассорились с Ловчим.

– Ему очень не хватало тебя, – сказал Хозяин. Птица вышла из зала, медленно спустилась во двор.

Проходя ворота, она оглянулась на замок. Хозяин стоял на башне, и ветер рвал плащ с его плеч. На Птицу он не смотрел. Он смотрел на море.

Птицу за Холмами ждали трое конных. Мальчишки на Дозорной Скале переглянулись, когда Птица садилась на коня.

– Классная телка, – восхищенно сказал сын Кузнеца. – Я б ее...

– Ага, – сказал второй, – дорасти еще, трахальщик. Мальчишка был на целых два года старше, имел опыт близкого общения с соседской дочкой и смотрел на приятеля с высоты этого опыта весьма иронично. Даже этот самый опыт позволял ему понять, что баба, блин, существо непредсказуемое и хитрое, как...

– Как, стерва, крутится, – сказал Ловчий, оглядываясь на Гвоздя. – Все как бы ясно – колдун, тварь седая, этого долбаного дракона из Силы лепил по мере необходимости. И колдуна этого холили и лелеяли. Все ведь поил I но. Нишкни и проси прощения, пока Охотники не разозлились. Ан нет.

Действительно баронская дочка оказалась девкой крученой. Ай, спасибо, доброму рыцарю, за то, что избавил ее от злого дракона, который осаждал ее и сестер в замке, норовя пожрать всех троих бедных сироток. Она веси расскажет, как он ее благородно спас, но вот через замок пропустить не сможет, так как боится за свое доброе имя. Не стоит порядочным девушкам в замок пускать посторонних. Это может плохо сказаться на их, порядочных девушек, добром имени.

– Может, запалим халупу, к чертовой матери, – предложил Левша. – Из-за нее, блин, чуть Стука не потеряли. И вон сколько народу полегло. Даже рыцаря, и того жалко, засранца.

Младшему не повезло. На нем не было ни единой раны. Только капелька крови в углу рта. И сломанная шея.

– Сколько ж еще она людей угробит, если сейчас вот такое выкидывает, – вздохнул Гвоздь, поправляя на спящем Стуке плащ.

С неба снова текло, с противной размеренностью капли летели на землю, словно лень им было падать. Или противно.

– Недолго ей осталось, – сказал вдруг Коряга. – Вот спорим, что еще до вечера я сделаю так, что нас не только пропустят через мост, но далее...

Коряга огляделся, взгляд его упал на Стука.

– И вот Стук женится на хозяйке замка. Охотники заржали.

– Нет, серьезно, – сказал Коряга. – Бьемся об заклад?

Ловчий улыбнулся. Почему, собственно, и нет? Хуже не будет.

– А ты что хочешь? – спросил Ловчий Корягу. Тот почесал в затылке.

– Хочу, чтобы Стука вы посвятили в рыцари, а меня вместе с ним оставили в этом замке. Уволили, типа, со службы.

Охотники перестали смеяться. Интуиции Коряги они верили, он обычно чувствовал опасность чуть ли не нюхом. И то что он сейчас решил уйти из Отряда, пусть даже таким странным способом... А еще и Ворюга ушел, ни с кем не попрощавшись.

Ловчий обвел взглядом Отряд:

– Согласимся?

– Ну и хрен с ним, – махнул рукой Левша. – Если он нас до вечера хотя бы в замок этот речной проведет, так хоть в грязи и воде ночевать не придется.

Коряга встал с бревна, на котором сидел, потянулся:

– Сходить, что ли, к добрым сестричкам тряпок на перевязки попросить? Оно ведь как, в замок она, мать ее так, может и не пустить, право имеет, а вот отказать в помощи славным воинам, что кровь пролили в битве с драконом, ее вызволяя, не сможет. Так что – тряпок, выпивки и пожрать. Двое со мной, тяжести переносить.

Безымянные братья встали вслед за Корягой. Ни имени, ни права голоса эти парни в Отряде пока не имели, посему всякая тяжелая и непонятная работа была их уделом. А в связи с уходом трех ветеранов и возможным набором новобранцев, статус Безымянных братьев мог значительно вырасти.

– И пива, если есть, – сказал Отшельник.

Отшельник вечно пил всякую гадость. Коряга с братьями отправились к замку, Охотники некоторое время наблюдали, как они перекрикиваются с обитателями замка через стену. Потом Ловчий приказал Охотникам заняться ранеными разбойниками. Сволочи, конечно, но все-таки люди.

А к вечеру все – и Охотники, и разбойники – располагались на ночевку уже в Замке на мосту. Чем удивлены были сильно.

Мог к вечеру удивиться и Хозяин. Но не удивился, хотя удивленное выражение на лице у него появилось. Он как раз сидел у камина рядом с новым священником и вел неторопливый разговор.

Священник со вкусом рассказывал о том, как многие слуги церкви ищут в монастырских и университетских библиотеках книги и переписывают, подправляя, а иногда и почти полностью переделывая. Сам священник в этом деле приобрел даже некоторую известность среди специалистов.

Тексты древних греков из-под его руки выходили почти как настоящие, даже хроники и поэмы меняли свой смысл, не теряя увлекательности, зато приобретая полезность и благонравие.

Священник как раз добрался до истории о славном Роланде и его гибели, демонстрируя, как безнравственная, в общем, история о драке с христианами-горцами под чуткий рукой переписчика превратилась в повесть о борьбе с язычниками и самопожертвовании ради императора и христианского мира.

В этот самый момент в дверь зала постучали.

– Войди, – сказал Хозяин.

На пороге появился Ворюга. Одежда в грязи, местами Порвана. На руках кровь. Ворюга качнулся, уцепился рукой за дверь.

На лице Хозяина появилось удивление.

– Помогите, – сказал Ворюга, цепляясь за дверь. Хозяин подошел к нему, протянул руки, чтобы поддержать падающего Охотника.

Священник подумал, что, может, тоже следует встать и помочь благородному человеку, но не успел. Хозяин поддерживал слабеющего Ворюгу, тот левой рукой обратил его за шею.

Священник увидел вдруг, как Хозяин вздрогнул, покачнулся. Отпустил Ворюгу, обеими руками схватился за свою шею, и в этом момент в руке Охотника откуда-то появилось узкое лезвие.

Клинок вошел в грудь Хозяина. Оставив оружие в ране, Ворюга отпрыгнул в сторону, прижался спиной к стене. Правой рукой, не отводя взгляда от Хозяина, нашарил за голенищем сапога длинный, в три ладони, кинжал, замер, держа кинжал перед собой.

Хозяин дотронулся до раны. Кровь окрасила пальцы. Хозяин перевел взгляд на Ворюгу.

– Быстрый, – сказал Хозяин. И рухнул на пол.

Ворюга метнулся к нему, взмахнул своим кинжалом, ударил Хозяина снова в грудь, возле первой раны. Оглянулся на священника, дико оскалившись.

– Вот такие дела, батя, такие вот дела... – выдохнул Ворюга. – И на бессмертных управа найдется. Если взяться с Божьим именем по Божьей воле.

Он взял из камина горящее полено, подошел к окну, сорвал с него ставень и высунул факел наружу.

– Такие дела. Никто не мог. Один я смог... И тебе, батя, спасибо... Хорошее винцо привез. И вовремя.

Со двора донесся стук копыт и неясные выкрики. Ворюга отбросил полено, снова подбежал к лежащему Хозяину, торопливо достал из-за пазухи какой-то металлический флакон, вытащил пробку. Оглянулся, потом оторвал от плаща кусок ткани, вылил на нее из флакона жидкость. Обтер влажной тканью лезвие своего кинжала. Приставил оружие к груди Хозяина. Кровь уже из раны не текла, и рана начинала затягиваться.

Священник сидел за столом, глядя на происходящее, и мелко-мелко крестился. Мысль о том, что нужно вскочить и бежать, возникла, но ноги не слушались.

Веки Хозяина дрогнули, и Ворюга ударил кинжалом.

В зал вбежал человек, одетый во все черное.

– Получилось? – спросил он.

– Нормально, Пес, – сказал Ворюга. – Но быстро в себя приходит.

– Бессмертный, чего ж ты хочешь, – засмеялся Пес – Потащили его наружу. Давай быстрее. Нужно торопиться.

– Нужно торопиться, давайте быстрее, – сказал Ловчий, выезжая из Замка на мосту.

Он решил не ночевать в замке. Времени было в обрез. И оставшиеся с ним Охотники на этот раз даже не ворчали.

Они ехали молча в ночной тишине. И на душе у каждого было муторно. Хотя, конечно, они всякое повидали в своей жизни. И не только повидали, но и отягощали свои души деяниями не слишком благородными. С другой стороны, с чего это Охотнику проявлять благородство и нравственность?

Охотник утром не знает, доживет ли до вечера. И то что его могут убить – не самая страшная перспектива из возможных.

Беглый монашек, прибившийся как-то к Отряду, сказал, что лучше уж грешная душа, чем совсем без нее. Монаха через месяц заел оборотень. И что потрясло Охотников – монах долго умирал, хрипя и суча ногами, но так и не начал превращаться в оборотня.

Иному и царапины хватало, а этот, чаморошный, до самого утра боролся за свою душу и умер только с восходом солнца.

А вот восемнадцатилетняя дочь барона...

Все таки Коряга – сволочь, решили Охотники. Умный, но, слава Богу, остался он в замке. Это ж надо было такое придумать...

Старшая сестра долго думала, когда Коряга стал требовать перевязки для раненых. Был у нее соблазн в очередной раз послать мужиков подальше и спокойно ждать своего избранника. Но...

Из-за истории с драконом ситуация получилась неприятная. Можно, конечно, изображать счастливое избавление и дальше, но Охотники прекрасно знают, как это было на самом деле, а убедить остальных, особенно при герцогском дворе, куда вполне могли потащить на следствие и суд, будет непросто.

И каждая мелочь может лечь на одну из чаш весов.

Нужно будет откупиться. Пусть хоть тканью для перевязки, вином, едой и какими-нибудь лекарствами. Можно было даже послать в лагерь осаждавших цирюльника. Соблюдая при этом максимальную осторожность и дистанцию.

Ей, хозяйке замка, не к лицу самой возиться с такими мелочами. И заниматься этой ерундой было поручено средней сестре.

Дальше...

Коряга сказал средней сестре только пару фраз. Помимо, естественно, «Здравствуйте, благородная дама» и «До свидания, красавица!». Коряга умел найти подход к женщинам.

Средняя сестра внимательно посмотрела в глаза Охотника, кивнула еле заметно и ушла.

Коряга, отправив Безымянных братьев назад к Ловчему, стоял на опущенном мосту, прислонившись плечом к стене замка, и насвистывал что-то затейливое.

Посреди моста зиял пролом от камня, брошенного Ловчим. С реки тянуло промозглой сыростью.

Средняя сестра подошла к старшей и сказала, что, кажется, эти уроды задумали какую-то пакость.

– Где? – всполошилась старшая.

– Возле моста, – ответила средняя. – Сама посмотри.

Старшая посмотрела. Ничего там не было, только тот самый горластый Охотник насвистывал что-то.

– Ничего такого, – сказала старшая.

Средняя перегнулась через парапет и указала пальцем:

– Да вот же!

Коряга услышал голоса, посмотрел наверх и как раз увидел, как старшая, даже не вскрикнув, упала со стены. Глухо ударилась о доски моста,

– Бог в помощь! – крикнул Коряга средней сестре и помахал рукой.

Та поправила волосы, выбившиеся из-под шапочки, и даже улыбнулась.

– Давайте поскорее! – крикнул Коряга. – Холодно. Средняя сестра ушла в замок. Старшая застонала.

Стена была не слишком высокая. Наверное, у старшей сестры был шанс остаться в живых.

Коряга стал возле нее на одно колено, будто собирался присягнуть в верности.

– Что, сука, хреново? – спросил Коряга.

От палаток что-то кричали. Они видели падение.

– Пожалуйста... – прошептала старшая сестра, хозяйка замка.

– Я тебе вот что скажу, – Коряга наклонился к самому лицу девушки. – Не нужно было тебе...

За воротами послышался шум, загремел засов.

Коряга оглянулся на ворота, усмехнулся и сломал умирающей шею. Имел право, между прочим. Связавшийся с нечистью мог быть осужден любым Охотником и им же казнен.

С этой точки зрения, Коряга был чист. А то что средняя сестра убила вначале старшую, а потом, на всякий случай, и младшую – дело, в общем, житейское. И Коряга никого на это преступление не подбивал. Он только сказал средней, спросил...

– А ведь если ваша старшая вдруг помрет, вы хозяйкой останетесь? – спросил Коряга и добавил, не делая паузы. – Жениху ведь все равно кто, ему бы лишь хозяйка замка. Оно ведь так – либо у тебя есть замок, либо идешь в монастырь. Сестра вступительный взнос обеспечит?

И всё.

Пока открывали ворота, чтобы посмотреть, что там с хозяйкой замка, поскользнувшейся на стене, младшая сестра, как потом решили, неудачно упала на кухонный нож. Может, зацепилась платьем за что-то, услышав о беде со старшей сестрой. Средняя, во всяком случае, говорила именно так. Ей виднее, она при этом присутствовала.

Священник, прихваченный Младшим для венчания, отпел двух сестер и обвенчал-таки третью со Стуком, как раз к вечеру пришедшим в себя. Плохо соображая, что именно происходит, Стук получил шлепок мечом по шее, затем ошарашенно ответил «да» на вопрос священника в замковой часовне и неожиданно для себя стал благородным хозяином Замка – на мосту, да еще и женатым.

– Твою мать, – пробормотал Стук, когда все наконец до него дошло.

– Нормально-нормально, – хлопнул его по плечу Коряга, покосившись на Ловчего. – Все хорошо.

А праздничный ужин не получился. Один Коряга пытался шутить, но его не поддерживали. Стук, усаженный на главное место, слабо улыбался, глядя по сторонам и на свою неожиданную супругу, а та пила, не переставая, вино, словно стараясь что-то утопить в себе.

Священник сидел тихонько в уголке и время от времени бормотал что-то о посте, о приближающейся Пасхе, но его не слушали.

Тягостный получился вечер, поэтому, когда Ловчий вдруг приказал собираться, никто не возразил, даже Коряга. Он, казалось, тоже был не прочь спровадить своих бывших товарищей по Отряду.

Луны почти не было, только тонюсенький серпик время от времени мелькал в разрывах облаков. Ловчий ехал первым, Отряд следом – то что Ловчий хорошо видит в темноте, в Отряде знали всегда и не удивлялись. Еще все знали, что он прекрасно слышит, поэтому ехали молча, хотя очень хотелось поболтать, обговорить события последнего дня.

Замок, сестры, дракон – все это ерунда. С такими делами они сталкивались неоднократно, так или иначе. И то что колдуны могут из ничего слепить чудовище и заставить людской страх подпитывать это чудовище силой – знал каждый. И большинство из Охотников, за исключением разве что Безымянных братьев, сталкивались с порождениями колдовской силы.

Не это беспокоило Охотников.

Здоровенный камень, пролетевший полторы сотни саженей и проломивший доски в ладонь толщиной. Кинжал, брошенный за сотню шагов и убивший колдуна на стене. Волшебное исцеление Стука, пораженного драконьим ядом.

А потом всплыли воспоминания об арбалетных стрелах, пойманных Ловчим, о чуть было не перевернутой засеке, о ночи с ведьмой, о десятках и сотнях случаев, которые поначалу казались забавными, а теперь приобретали странный, неприятный оттенок.

Ночные февральские дороги навевают самые темные мысли. И шум голого леса приобретает в темноте звучание угрозы.

Они уважали Ловчего. Может быть, даже любили. Но они были Охотниками. Они были готовы к столкновению с нечистью, И еще они были готовы к тому, что любой из них может вдруг превратиться в эту самую нечисть. Любой и в любое мгновение.

И тогда только быстрота и решительность могла спасти остальных. Только решительность и быстрота. Охотники знали, как нужно действовать в такой ситуации, но ведь это был Ловчий.

Охотники думали. Они не переговаривались, но каждый понимал, что именно думает сейчас каждый. И понимали, почему так быстро ушел из Отряда Коряга. И им казалось, что они понимают, почему исчез Ворюга. Нужно что-то делать. Это, конечно, Ловчий, который неоднократно спасал их жизни, но...

Лучше грешная душа, чем вообще без души.

– Стоять! – приказал вдруг Ловчий.

Отряд остановился. Всхрапнули кони. И тишина.

– Что? – не выдержал Левша.

– Тяжело вам сейчас? – не то спросил, не то просто сказал Ловчий.

Охотники не видели его, только светло-серый плащ чуть выделялся на черном.

Гвоздь осторожно повернул свой арбалет в сторону этого светлого пятна.

– Нехорошо, Гвоздь, – сказал печально Ловчий, – целиться в своего командира.

Гвоздь сглотнул.

– И если уж целишься, то хоть точно. Вон, как Молчун. А то ведь промажешь на полсажени влево, – Ловчий вроде как тихо засмеялся, у Гвоздя по спине пробежал холодок.

Налетевший внезапно порыв холодного ветра стегнул по лицу Гвоздя с такой силой, что Охотник чуть не нажал на скобу.

– И даже поговорить не хотите? – спросил Ловчий, чуть повысив голос, чтобы перекричать ветер и шум леса. – Перетереть перед разборкой?

– Об чем тут тереть? – пробормотал Отшельник еле слышно, но Ловчий его услышал.

– Не хочешь, Отшельник? А я думал, ты рассудительный. Что вы теряете, если мы просто поговорим?

– Может, душу... – прошептал Гвоздь.

– Оставь свою душу при себе, – голос Ловчего на этот раз прозвучал зло. – Тоже мне, большая ценность. Вы не понимаете, что ничего не сможете мне сделать? Не понимаете? У вас мозги отказали? Мы на лесной дороге, справа и слева – лес. Вы почти ни хрена не видите. А я... Малый вцепился в свой двуручник, Левша пытается тихонько зарядить арбалет, Братья прикидывают, как им с рогатинами пробиться вперед, мимо Гвоздя и Молчуна... Если начнется свалка, ведь у вас нет шансов.

Отшельник нашарил левой рукой на груди крест, сжал его в кулаке.

– Вовремя молиться надумал! – крикнул Ловчий. Ветер усиливался. Облака куда-то унесло, и звезды усеяли небо.

– Давайте просто разъедемся, – предложил Ловчий. – Я не хочу вас убивать. И я не слуга дьявола. Я...

А кто я, подумал Ловчий. Кто? Что им сказать? Назваться человеком? Богом? Это прозвучит очень успокаивающе – спокойно, ребята, я бессмертный. Щелкнут арбалеты, с криком рванутся вперед Безымянные братья, провоцируя встречный бросок на рогатины, и нужно будет убивать их, потому что Охотники не отступают. Они знают, что убежать нельзя. Молено только победить или умереть.

Самым неприятным было то, что их действительно нужно убить. Если он хочет, чтобы сейчас не пошли слухи о нем и о Хозяине, – их нужно убить. Пресечь слухи сразу. Убить Левшу, Гвоздя, Малого... Их всех убить.

Ловчий мотнул головой. Если это правильное решение – к черту правильные решения.

– Я не смогу вас уговорить, что я каким был, таким и остался, – сказал Ловчий. – Вы мне не поверите. Превращенный и сам может не понимать, что уже стал тварью. Все правильно. Я предложу вам подумать.

Он замолчал. Молчали и Охотники. И это было хорошим знаком.

– Вы видели меня в бою, – сказал Ловчий. – И понимаете, что шансов у вас мало. Особенно ночью. Я мог бы вас всех... Сейчас, в темноте. Никто бы не ушел. И арбалеты ваши с рогатинами меня не остановили бы...

Так?

– Так, – выдавил из себя Левша.

– Я просто уйду. Вы не сможете меня остановить. Вы сможете только предупредить обо мне остальные Отряды, организовать охоту на меня. Тогда у вас появится шанс меня грохнуть. Верно?

– Верно... – сказал Левша. Остальные молчали.

– Я хочу дать последний совет. Если хотите – послушайтесь его. Не хотите – не нужно, – Ловчему вдруг стало холодно, он запахнул плащ. – Не нужно ехать к месту сбора. Просто поворачивайтесь и уезжайте. В замок, в Святую землю – куда хотите. Черный крест уже умер.

Последние недели – это его агония, не жизнь. У вас есть шанс спастись. Уезжайте и забудьте, что были Охотниками. И тогда, может быть, выживете. Может быть.

Ловчий отвернулся и молча тронул коня.

Молчали Охотники.

Не так он хотел с ними расстаться. Не так. Ловчий сжал кулаки. Действительно все движется к развязке. И похоже, что от него и от Хозяина уже ничего не зависит. Нужно просто ждать.

Завтра к вечеру он будет на месте сбора. По дороге выполнив просьбу Егеря. Деревня, в которой жила семья Егеря, как раз по пути. Он должен сдержать слово.

Он всегда держал слово.

VIII

Ничто не меняется так часто, как прошлое.

Жан Поль Сартр

– И не хрен тут рассуждать! Чего думать – можно не можно... Нужно. И идешь, и глотки режешь, и под стрелы, блин, лезешь, потому что нужно. Не тебе нужно, не мне нужно. Нам нужно. Мне самому, может, на хрен нужно за реку ходить. И тебе не нужно. Но ежели мы не пойдем за реку, то они, уроды, к нам из-за реки припрутся. И что? Они, суки, ловко устроились... Они, видишь ли, чистые, а мы? Я, значит, грязный. Они, значит, от бога, а я, значит, из дерьма слеплен? Евангелие они святое, вишь ли, читают, а я не могу по серости своей... Ну не могу... Не учился. Я, может, с ранней юности за святое дело кровь проливал. Вот этими руками. Крест на своей одеже носил. Ну не сподобился я благородным родиться, чтобы шпоры носить. Был, правда, случай, когда меня чуть на поле брани сам король... – староста поднял палец вверх, – сам король чуть не посвятил. Почти уж собрался, даже меч вынул из ножен, как тут сарацины снова полезли, а потом я уже к нему не подходил. Зачем мне звание?

Ловчий закрыл глаза. Староста мог заболтать любого, трещал не переставая. Хотя – его молено было понять – он все еще не отошел от стычки за околицей деревни.

Огонь в очаге посреди хижины освещал лица сидящих крестьян, отражался в остекленелых глазах. Не то чтобы крестьяне боялись смерти. Они всё еще не привыкли к мысли, что вот сейчас, этой ночью, умерли не они, а другие. Что те, кого они знали, сейчас лежат в сарае, прикрытые рогожей, а дверь сарая приперта бревном, чтобы какая-нибудь звериная мелочь не покусилась на дармовое угощение.

– Они думали, что я испугаюсь, сволочи антихристовы. Не на того напали! Я в Святой земле караваны сопровождал. Знаешь, что такое в тамошних горах караваны вести? Не знаешь. Я знаю! Дорога узкая, телеги одна за одной, переднюю зажжешь – никто из каравана не выберется. И назад – хрен упряжку волов развернешь. И тогда черным нужно только подождать, пока вода не кончится в караване. Когда жара всех доконает – спускайся и собирай. Я сам видел, как рыцарь плакал и шпоры с себя сдирал, чтобы его в караван не посылали... А я ходил с двумя десятками... – староста сделал паузу, давая возможность слушателям оценить, – с двумя десятками караванов. Ежели совсем точно – двадцать три. Я сам считать не шибко умею, ни к чему мне это, но я зарубки на щите делал. Потом, когда мне локоть раздолбали, и рука отнялась, я попросил монаха зарубки сосчитать. Он и сказал – двадцать три.

Ловчего цифра не поразила. Хоть сотня, какая разница. А остальные, видимо, эту историю слушали уже в который раз, и она их уже не потрясала. Ею сейчас не нужно было восхищаться, ее нужно было просто переждать, как внезапный дождь.

– Они поначалу вроде с добром приходили... Сю-сю, ля-ля... Бога нашего, Иисуса любим, душа от него... И наши слюни распустили, тоже начали в переведенное Евангелие заглядывать и вслух читать. Я и сам чуть не поверил.

Хорошо, священник наш тогдашний, царство ему небесное, большого ума был, мог пять кувшинов вина выпить, но соображения не терял. Он чего сказал? Он сказал... – Староста перевел дыхание и отпил из кувшина. – Он сказал, что эти чистые Бога-отца дьяволом называют и что коли тебя посвятили, то, согрешивши, ты больше прощения не получишь. Усек?

Вот жил ты как попало, а потом они тебя вроде как по-своему крестили. И если ты после этого хоть на вот столько, на капелюшку согрешишь – всё – в ад на вечные муки. Хоть ты потом монастыри строй десятками, лоб в поклонах разбей, а хрен требе райское блаженство. Ты же сам видел – они могли вернуться в это, в лоно святой церкви, когда мы их под виселицы ставили. Ан нет, решили лучше в петле сплясать, чем поцеловать святой крест. Умерли, блин.

Умерли, подумал Ловчий. Это он успел увидеть.

Факелы, озверевшие люди, кровь, грязь и пот... Давай, кричал этот сухорукий староста, размахивая топором, смотри, чтоб никто в кусты не залез! Всех, кричал староста, каждого! А деревенский священник стоял рядом и что-то бормотал, перебирая четки. Молился. За чьи души?

За своих односельчан или за этих, чужих, верящих в то, что мир создан дьяволом и только душа – Богом. Или просто благодарил Господа за то, что выжил и не пришлось самому убивать. Или – пришлось?

Ловчий искоса поглядел на деревенского священника. Крепкий мужик. Руки вон какие! Или довелось ему самому доспехи носить, или просто природа постаралась. Сейчас сидит в углу и молчит. Вроде как дремлет.

– Вот они и норовят сразу умереть, как их посвятят. На всякий случай. Чтоб вдруг сгоряча чего не нагрешить.

Голодом себя морят. Или придут в город, где нормальные люди в нормального Бога веруют, и давай слова богомерзкие выкрикивать!

– Тут их и того... – староста провел ребром ладони по горлу. – Правда, исхитрились крестьяне, придумали, как и живыми быть, и ихнюю благость дьявольскую приобрести. Они договариваются со своими этими... чистыми... чтобы, значит, перед самой смертью к ним пришли и посвятили. Чтобы, значит, чик – и ты на небесах. Живи, как хочешь, а перед смертью... Вот чистые ими и крутят, как заблагорассудится. И то, ежли не выполнишь приказа или, там, откажешь в крове и очаге, не видать тебе посвящения. И знаешь чего?

Староста наклонился к Ловчему. От старосты пахло чесноком, кислым вином и злостью.

– Эти их чистые. Они ведь не торопятся помирать. Ходят, живут, а другим говорят, что помирать нужно. Брешут, сволочи. И нас, честных католиков, обижают. Наш-то барон тоже хорош, защиты от него дождаться, что снега летом. Я ему сколько говорил, чтоб к нам хоть пяток ратников прислал.

Кто-то из местных, сидевших по другую сторону очага, пробормотал что-то неодобрительное.

– Это ты, Беззубый, обратно скулишь! – повысил голос староста. – А ежели б у нас ратники были, твоя баба, может, еще бы жива была. Что теперь со своей жратвой сбереженной делать будешь? В город повезешь, продавать? Купец выискался... В могилу с собой ты зерно и свиней заберешь или вот ихних убийцев кормить будешь. Они, думаешь, последний раз сюда приходили?

Староста от волнения закашлялся, встал с табурета и прошелся по хижине:

– Кончать с этим надо. Вон, снова на сарацинов собираются, а тут под боком безбожники. Их, их надо резать. Чужой – что? Он на то и чужой. Далеко он. Со своими разобраться нужно. Ежели Бог...

Священник неодобрительно хмыкнул.

– А чего ты тут хрюкаешь? – Староста, прихрамывая, подошел к священнику. – Ежели Бог не вмешивается, что ном делать? Может, и вправду они там, за рекой, правы? По Евангелию жить нужно, а старый завет выбросить к свиньям собачьим? Молчишь? Вот и Бог молчит... А чего ему стоило взять и сказать, вот он я, мол, боженька ваш. Те правы, ребята, а те – брешут. Трудно ему сказать это? Думаешь, кто б другой тогда против него попер? И сарацины, и все остальные, даже эти вон, чистые, в правильную веру бы пошли. Нет?

Вон, когда к нам приезжают от барона. Ежели б он сам к нам не наведывался, и мы не знали б, как он на руку крут и на расправу скор, суровый, но справедливый, так, может, мы кому другому возили бы налоги. Или бы вообще торговали, где платят лучше. А тут мы знаем, что с бароном лучше не спорить. И потому мы ему верны и покорны. Ты у нас надолго останешься?

Что последний вопрос обращен к нему, Ловчий понял не сразу. Потом сообразил:

– Нет, я тут, вообще, проездом. Войско собирают, слышали?

– Слышали, – тяжело вздохнул староста, – сами вон третьего дня четыре телеги отправили и десяток мужиков. Войско на что собирают, может, на соседей? Графу решили врезать, чтобы чистых не привечал?

– Не знаю, – честно признался Ловчий. – Но, думаю, не за море. Не в Святую землю.

– Какую Святую землю, – махнул здоровой рукой староста. – Вчера ехали тут, благородный с отрядом, так говорили, что на сорок дней скликают, как положено. Странно, что перед Пасхой собирают, хотя... так, может, оно и правильно. Те не ждут, а воинству зачтется как подвиг и пост. Ты сам-то чего не ешь?

Ловчий встал:

– Где тут у вас можно поспать, чтобы тихо и без насекомых?

– Каких насекомых? – не понял сразу староста, – А, клопов и блох всяких? Тогда иди к святому отцу, у него семьи, понятно, нет, детишки по головам не скачут, и скотины у него нет. Пристроишь странника, святой отец?

Священник молча встал с обрубка бревна, которое служило ему сиденьем, молча пошел к двери. Ловчий – за ним.

– Темно, – сказал Ловчий, когда они вышли за дверь.

– Тут недалеко, – ответил священник и пошел вперед. Ловчий шел следом.

Холодный ветер окончательно вымел небо, начистив, походя, звезды до серебряного блеска. Изо рта при дыхании вырывался пар, а под ногами чуть похрустывал молодой ледок.

– И часто у вас тут бои? – спросил Ловчий, чтобы начать разговор.

– Как когда, – священник пожал плечами. – То они нападут, то мы мстить пойдем. То они мстить вернутся. И так до бесконечности.

– А нечисть, простите, не беспокоит? – спросил Ловчий.

– А вы из Охотников, как я понял? Возле очага я вроде бы крест рассмотрел у вас. Из Охотников?

– Меня прислал Егерь. Просил...

– Понятно, – священник подошел к церкви, остановился.

Церковь была маленькая, деревянная, пахла сыростью и гнилью. Запаха свечей и прочей благодати слышно не было. Только гниль и сырость.

– А на церковь наши защитники Святой веры особо не жертвуют, – глухо сказал священник. – Крыша прохудилась, дверь висит на честном слове, а попросишь... Воины Божьи... Они с безбожниками лес за рекой поделить не могут, хороший лес, сотни полторы свиней можно выкормить. Вот и режутся. И двадцать лет назад воевали, и через тридцать будут воевать. Пусть там хоть сам Папа Римский будет, и то найдут повод огнем и мечом побаловаться.

– Меня Егерь просил...

– Опоздали вы, добрый человек, – священник повернулся к Ловчему лицом. – На месяц, считайте, опоздали. Почти сразу после того, как я написал письмо ее отцу, девочка пропала. Ушла. Ко мне заходила, попрощаться.

Священник присел на ступени храма.

– Не повезло девочке.

Ловчий неловко переступил с ноги на ногу. Под ногами чавкнула грязь.

– Мать сожгли прямо в доме, мы ничего не могли сделать. Стояли и смотрели. Чтобы другим неповадно было па людей барона руку поднимать. Я думал, они дочь ловить станут, но они ушли. И далее Отряда не прислали. Решили, наверное, что девочка будет нашим наказанием. Она честно держалась... Держалась...

...Ночью дочка Егеря постучалась в дверь дома священника. Бледная, исхудавшая. Куталась в какую-то дерюгу. Она постучала в дверь, а потом, когда священник вышел, отошла за ограду, подальше от церкви. И тихо попросила, чтобы священник к ней не подходил.

– От вас пахнет серебром, – еле слышно сказала она.

Священник стоял, сжимая в руке свой крест.

– Я ухожу, – сказала девочка, – Я не могу здесь оставаться... Я могу начать...

Священник хотел спросить, сможет ли она удержаться от убийств в других местах, но промолчал. Девочку била крупная дрожь.

– Мне сказали... Тут проходил... оборотень. Он сказал, что есть место... Где меня могут принять. И могут помочь. Он сам там был, но ушел, не выдержал. Там тяжело. Я пойду. Я не хочу умирать. И не хочу убивать. Если есть хоть маленькая... малюсенькая возможность. А когда приедет отец... Скажите, что мне очень жаль. Маму жаль. И его... Нас всех жаль.

... – Она молча повернулась и ушла, – сказал священник.

– Она не сказала, куда именно? – спросил Ловчий.

– Если бы она далее и сказала... Вас ведь прислали ее убить?

– Отец сказал...

– Не трогайте ее... – попросил священник. – Она имеет право попытаться. Если не сможет – тогда погибнет. Тогда будет правильно и честно. Но возможность ей нужно дать.

Священник встал со ступеней и пошел вдоль церкви, влево.

– Я, пожалуй, поеду, – вдогонку сказал ему Ловчий. – Заберу коня и поеду. И так ночь уже пропала. Чем раньше доберусь до места, тем раньше смогу все узнать.

Ночь действительно не удалась. Он чуть не ввязался в драку с собственным Отрядом. Потом чуть не проехал мимо деревни, в которой жили... когда-то жили жена Егеря и его дочь. Он забыл, разбираясь с Отрядом, что должен был... заняться дочкой. Убить оборотня.

Слишком много всего клубилось тогда в голове Ловчего. И только заметив огонь справа, Ловчий вдруг вспомнил, почему выбрал для отряда этот путь. Так показалось короче – Замок на мосту, деревня, город. Короткий получился путь...

Огонь Ловчий заметил около полуночи. Горел, как потом оказалось, сарай на краю деревни. Его залегли нападавшие еретики, чтобы виднее было резать сонных селян, но селяне в ту ночь как раз не спали, а готовились под предводительством своего заслуженного старосты отучить супостата от ночных вылазок.

Когда Ловчий подъехал к месту драки, то всё уже кончалось. Полтора десятка взятых в плен еще дергались в петлях, развешанных на ветвях мощного дуба. Не исключено, что не так уж и давно к этому дубу приносили жертвы для старых богов.

И эта ночная поспешная казнь здорово походила на жертвоприношение. Ловчий за свою долгую жизнь насмотрелся на такие предостаточно. Сколько деревень за такие вот кровавые жертвы они стерли с лица земли...

Для богов – нельзя. А для Бога – молено?

Ловчий позволил уговорить себя переночевать, сколько мог – терпел рассказы старосты. Но после разговора со священником понял, что делать здесь больше нечего.

И уехал.

К рассвету он даже стал привыкать к одиночеству, к странному чувству, что рядом с ним нет никого, что никто не ждет его приказа, что самую мелкую работу, и ту нужно делать самому. Даже отправляясь по нужде, теперь нужно было привязывать повод к дереву, а не бросать его кому-нибудь: «Подержи!»

Теперь он один. Теперь никто не будет мешать ему думать. Никто не влезет с несвоевременной просьбой или замечанием. Не нужно ломать голову, где остановиться на постой, куда вместятся одиннадцать головорезов с лошадьми.

Наверное, так даже лучше, подумал Ловчий. Теперь всякий, кто подойдет близко, может считаться врагом.

Кто бы там ни готовил западню, он должен понимать, что справиться с ним или с Хозяином ой как не просто. Сколько нужно обычных смертных, чтобы хоть какой-то вред причинить бессмертному – бог он или человек?

Сотня? Две? И как они подберутся такой толпой? Возможны, конечно, случайности, от них никто не заговорен.

Можно натравить на них десяток-полтора бойцов, тщательно напоив этих бойцов сомой. Тут, возможно, и получится. Может получиться, если Хозяин или Ловчий проморгают засаду. Но эту засаду неизбежно выдаст запах сомы. Так уже бывало.

Эта пища богов имеет совершенно неподражаемый аромат, и всякий, кто ее вкусил, годами будет его источать, сводя с ума деревенских девок и благородных дам.

С другой стороны, подумал Ловчий, если хорошо постараться, то далее один толковый боец, налитый сомой по самые брови, может нанести неожиданный удар.

Хороший удар в сердце, клинок с ядом... И бессмертный будет оживать некоторое время. А потом – снова удар. И снова.

Вот как он, Ловчий, умирал в крови дракона. Смерть и жизнь смешались, и невозможно было понять, когда одно сменяется другим. Смерть-жизнь. Жизнь-смерть...

Но то был дракон. А человека, способного из-за сомы двигаться с нужной стремительностью, молено опознать по запаху...

Ловчий рывком остановил коня. Конь рванулся от обиды и боли и попытался встать на дыбы.

Только человек, вкусивший сомы, может нанести удар. И этот человек есть.

Ворюга, твою мать!

Просто попробовал дармового вина у испуганного священника.

Насколько же изощрен тот, кто стоит за всем этим, не мог не восхититься Ловчий, успокаивая коня. Нужно было спросить у священника из деревни Егеря, не присылали ли им вино на случай мора...

Ловчий оглянулся далее назад, на черный лес.

Можно и не спрашивать.

Не получал. Поспорить можно на что угодно – не получал. Только для Трех деревень был разыгран этот спектакль. А у них с Хозяином просто не было времени все выяснить, заехать в пару окрестных сел.

И все ведь выглядело очень логично – хитрый коварный план с мором и спасительным вином для причастия.

Они вначале думали, что противник хочет уничтожить своих врагов страшной болезнью, заставить всех выживших уверовать в Господа. Потом решили, что все это было рассчитано, дабы отвлечь богов от камня, которому Воин приносил Кровавые жертвы.

Потом – что нужно было в схватке лишить богов Силы, вывести их из игры. А теперь...

Неужели это все только для того, чтобы приблизить Ворюгу на расстояние удара?

Кто-то рассчитал всё. И очень точно рассчитал.

Ловчий после разговора с Егерем обязательно должен был заехать к Хозяину. Отвезти письмо из Рима. И привезти с собой заодно Ворюгу.

Интересно, Ворюга, когда вступал в Отряд пять лет назад, знал зачем это делает?

Или просто выполнил приказ?..

Или его смогли уговорить уже потом.

Скорее всего – потом.

Он не мог обмануть Ловчего, когда тот расспрашивал его перед вступлением. Пивший амброзию, промывавший ею глаза не может быть обманут. А тогда Ворюга не врал.

Он действительно хотел уничтожать нечисть, отнявшую жизнь у его семьи. И дрался не хуже остальных, А потом... Ему могли просто объяснить, что и его доблестный командир не то чтобы совсем человек. А, возможно, и совсем не человек.

Потом отправляется в Три деревни новый священник, который посвящен в коварный план. А Ворюга совершенно случайно...

Ловчий невесело усмехнулся.

Священник ведь говорил, что Ворюга сам выбрал бочонок. Сам. А они не обратили на эти слова внимания. И еще не обратили внимания на то, что кто-то держал священника несколько дней в плену, а потом отпустил, не причинив вреда и далее ничего не забрав.

Конечно, они подумали, что все это делалось для одного – эпидемия и причастие. А Ворюге было приказано оказаться на дороге в день уничтожения Хутора.

И почему Ворюга не остался в замке сразу? Была такая возможность. Просто сказать о своем желании остаться. Каждый в Отряде имел такое право. Но Ворюга ушел вместе со всеми, а потом сбежал... Чтобы вернуться в замок?

Или он еще тогда не решил, кого нужно ударить отравленным ножом в сердце? Не решил? Или ему должны были дать последние указания?

Ловчий даже застонал от бессилия. Он не может предупредить Хозяина. Да, наверное, уже и поздно. Если что-то должно было произойти – оно уже произошло. Можно, конечно, вернуться назад, в замок, разобраться... И что?

Их неизвестный противник все рассчитал с большим запасом. Каждое его действие имеет несколько смыслов, и невозможно предсказать, на что именно он делает ставку, – на то, что Ловчий догадается и вернется, или на то, что в неведении продолжит путь. Или на то, что все поймет, но все равно поедет.

В письме они вообще требовали, чтобы оба Смотрящих за Договором отправились в войско.

Нужно выбирать, подумал Ловчий. Это не дьявол и не Бог, это гораздо опаснее. Это – люди.

Это человек, который вертит богами, как ему это выгодно. Ему это настолько хорошо удается, что может возникнуть соблазн...

Гордыня, – подумал Ловчий, глядя на восток, туда, где начинало розоветь небо и выцветали звезды, – страшный грех. Смертный.

И если нет возможности переиграть противника, нужно подождать, дать возможность ему самому себя перехитрить. Надежда слабая, но деваться все равно некуда.

– Им некуда деваться, – сказал Кардинал. – Песок в часах сыплется и сыплется. И не во власти песчинок остановиться. Они могут понимать, что происходит, а могут не понимать – это все равно. Они лягут кучкой на дне часов. И будут лежать, пока я снова часы не переверну.

Кардинал поднес факел к самому лицу Епископа. Кожа на щеке сморщилась, но когда огонь отодвинулся, снова разгладилась.

Изменился, подумал Кардинал. Вместо холеного лица и сытого взгляда – страх и неуверенность. Сколько раз он уже умирал?

– Тебе очень плохо? – спросил Кардинал. – Хочется умереть?

Епископ не ответил. Он далее не открыл глаза. Он просто тяжело дышал. Хрипел, вдыхая и выдыхая тяжелый воздух подземелья. Его приковали в пещере, в которой держали ведьм и колдунов.

Мог Епископ что-то крикнуть или попытаться плюнуть в лицо мучителя, но предпочел ждать. У него появился крохотный перерыв в бесконечной череде смертей. И нужно было этой паузой воспользоваться. Он чувствовал, как зарастают раны, как силы возвращаются в мышцы. Он никогда в жизни не был так силен. Если бы ему дали еще немного времени, он смог бы собраться и вырвать цепи из стены. Напрячься и...

Нож вошел в горло. По груди побежала кровь. Палач, стоявший рядом, повернул лезвие в ране и отошел на шаг.

– Ты думал, мы позволим себе совершить ошибку? – ласково спросил Кардинал, наклонившись к самому уху Епископа. – Думал, ты сможешь вырваться? Мы уже несколько лет учимся убивать не до смерти. И мы этому хорошо научились. Вот сейчас сюда везут бессмертного. Одного из тех, о ком ты читал в Книге Младшего Дракона. Весь путь займет две недели. Может быть, чуть меньше. Для тебя это будут две долгие недели. Самые долгие в твоей жизни.

Кардинал погладил Епископа по щеке. Тот попытался что-то сказать, но только захрипел.

– Чем тяжелее рана, тем дольше она заживает, – участливо сказал Кардинал. – И если не давать жертве снова тот напиток бессмертия, то рано или поздно раны перестанут затягиваться. И жертва умрет. Но тебе я такой возможности не дам. И тому бессмертному такой возможности не дадут. Потому что бессмертие – это не напиток. Это нечто, чего даже я не постиг. Это нечто такое, что передается от бессмертного к смертному, от бога к человеку. Не от Бога, а от божка. Только они это умеют. И, возможно, бессмертие – это не награда, а проклятие. Им не нужно пить это снадобье, чтобы не умереть под ударом отравленного ножа. Но и им нужно время, чтобы заживить рану. А мы ему этого времени не дадим.

Тебе плохо, но ты еще толком не умирал, а он будет умирать целых две недели, беспрерывно. Но не до смерти. Нельзя убивать его до смерти. Эти божки, умерев, оставляют свое мертвое тело и возрождаются заново. Люди, ставшие бессмертными и получившие заодно вечную молодость, убитые – отрастают. Наверное, отвратительное зрелище, когда из отрубленной головы начинает расти новое тело. Потом, на досуге, нужно будет попробовать. Обеспечить, например, тебе бессмертие, а потом посмотреть – как что отрастает...

– Будь ты... – простонал, наконец, Епископ. Кардинал засмеялся, а палач снова ударил ножом, на этот раз в сердце.

– Я почему тебе это так свободно говорю, подумай, – сказал Кардинал. – Потому, что ты никому этого не сможешь рассказать. Тебя уже нет. Твое тело, вернее то, что от него осталось, нашли на дороге в горах. Далее возле Рима, к сожалению, много мерзавцев, отрицающих истинного Бога. Пока много. И пока они нападают даже на иерархов святой церкви. Но скоро все изменится.

Кардинал пошел к двери, но на полпути остановился и вернулся к Епископу. Наклонился к нему и тихо-тихо прошептал:

– Скоро Пасха. Понимаешь? Нет? И они тоже не понимают. Никто из них. А когда поймут – будет поздно. И наступит это!

Медленно восходит огромное багровое солнце. Оно занимает все небо, растекается вдоль горизонта. Оно не жжет, оно просто заливает глаза тусклым багровым сиропом.

Степь.

Солнце нависает над ней и кажется, что вот сейчас оно займет все небо и рухнет на обугленную траву, сминая всё и всех, попавших между ним и степью.

Что-то движется по степи. От солнца. Кто-то движется. Их четверо. Четыре всадника. Непонятно какого цвета их кони, какая масть коней – четыре черных конных силуэта на фоне багрового солнца.

И непонятно, солнце ли толкает всадников, или они увлекают светило за собой. Или им солнце совершенно безразлично. Они знают, что и солнцу, и степи осталось жить несколько крохотных мгновений. Что скоро все это погибнет.

Что они, четверо, посланы именно для этого – сказать о надвигающейся смерти. О конце света. Не предупредить, а просто сказать. Оборвать все надежды, жизни, судьбы. Покуражиться.

Солнце вдруг полыхнуло, превращаясь в расплавленный металл, и выплеснулось в лицо...

Хозяин закричал. Попытался закричать.

– Тихо, тихо... – прошептал кто-то рядом, прошептал на самое ухо, как большой-большой секрет. – Не нужно рваться. Не нужно. Тебе и так очень больно. И будет больно еще очень и очень долго. Когда появится возможность вынуть кляп – мы сможем с тобой поговорить. А сейчас...

Боль раскаленным клинком вошла в грудь, в самое сердце, Хозяин рванулся и, прежде чем боль испепелила его сознание, успел подумать...

Потом, снова приходя в себя, он пытался вспомнить, что же подумал тогда, какая мысль успела проскользнуть между языками боли, но вспомнить не смог. И стало очень обидно.

У него были завязаны глаза. Рот разрывал кляп. И еще трижды возвращалась предсмертная боль, прежде чем кто-то рывком выдернул его изо рта Хозяина.

– А будешь себя хорошо вести, – голос говорившего был чуть хрипловат, и от него веяло не угрозой и не злостью, а, скорее, усталостью и далее некоторым сочувствием. – Будешь себя хорошо вести – я развяжу тебе глаза. И ты сможешь видеть много интересного. Например – меня. И будешь видеть, куда направлен следующий удар. И тогда будет не так больно. Не так больно, как сейчас.

Хозяин закричал.

Он давно не испытывал такой боли. Вообще боли он не испытывал давно. Несколько веков. И такого бессилия он не испытывал... Да никогда он не испытывал такого бессилия. Никогда. В краткие мгновения, когда боль отступала, он мог только понять, что руки его раскинуты и пошевелить ими он не может. Что далее слабая попытка пошевелить руками рождает новую боль, которая вначале сжимает его запястья, а потом словно призывает ту, настоящую, смертную боль.

– А ты молодец, – прошептал палач. – Я ведь вижу, как ты пытаешься изучить свое тело, как пытаешься понять, что с тобой, что с ним. У меня был соблазн – просто отрубить тебе руки-ноги, но потом я решил – не нужно. Нехорошо отрубать руки у друга. А мы с тобой еще подружимся. Точно говорю – подружимся. Ты поймешь, что я – единственный твой друг. А пока – извини.

Смерть снова подошла к Хозяину и заглянула в его глаза. Разочарованно заглянула. Смерть знала, что дано ей только вот так приходить, на мгновение. Она знала, что для него она – только боль. Страшная, недоступная и непонятная смертным. Она ведет его к самой грани, тащит его за собой... И снова отпускает, и снова, с болью он возвращается к жизни...

– Как... как тебя зовут? – спросил Хозяин.

– Пес. Можешь называть меня Псом, – сказал Пес. – Я пока еще не совсем разобрался, как долго тебя можно оставлять живым. Так что – извини, если прерву тебя на полуслове.

– Ни... ничего. Если я вдруг забуду, на чем остановился – напомни.

– Хорошо, – согласился Пес. – А сейчас – снова прости.

...А ведь действительно ко всему можно привыкнуть... прав был Ловец... ко всему... можно потихоньку начинать привыкать к боли... далее к такой... бессмертные хуже переносят боль, чем люди... люди твердо знают, что боль... когда-нибудь пройдет... либо до свадьбы заживет, либо... после смерти не больно... а вот бессмертный – бог или человек – понимает, что боль может длиться вечно... вечно... а тут, когда этот Пес лишь время от времени наносит удар... понятно, что боль уйдет... вернется, но все равно будет время... будет время, когда она станет затихать, затихать, затихать... доставляя этим далее чувство, похожее на наслаждение...

Отсутствие боли.

А он не верил тогда рассказам Прикованного, что мука была не беспрерывной. Что если сконцентрироваться только на тех мгновениях, когда орел улетел, когда плоть восстанавливалась, то вполне молено терпеть. Нужно только убедить себя, что эти адские вспышки боли – лишь плата за наслаждение. И чем выше плата, тем больше наслаждение... Он, похоже, был далее разочарован, когда его освободили.

– Мы тебя приколотили к кресту, – сказал Пес – Ты же хотел узнать, что именно с тобой происходит. Я долго думал, а потом решил не изобретать ничего нового. Взяли мы дубовый крест, мощный такой, из двух бревен. Приколотили тебя. Гвозди – в запястья и над стопами. Ты же сам, наверное, знаешь, что в кисти рук. Гвозди нет смысла колотить, кости не выдержат твоего веса. Хотя мы крест не вкапывали. Мы его положили в телегу. С тобой очень хотят поговорить. И – знаешь что? Снова пора умирать.

...к боли можно привыкнуть... привыкнуть... привыкнуть... но не это главное... боль лишает сил... делает беспомощным... она лишь способ удержать его в плену... заставить тратить все усилия на восстановление... на возвращение к жизни.

Он уже почти привык к боли...

– Я смотрю, ты потихоньку привыкаешь, – Пес просто констатировал факт, в голосе не было ни разочарования, ни радости. – И я потихоньку привыкаю. Похоже, я поначалу слишком часто тебя убивал. Я тут прикинул – если ты далее рванешься изо всех своих сил – телесных, я имею в виду, а не этих ваших, дьявольских, – ты, разве что, вырвешь себе руки из плеч. Разорвешь свою плоть, раздробишь кости... Давай я вот тебе повязочку с глаз сниму, сам посмотришь.

Хозяин открыл глаза. Пес улыбнулся.

– Мы с тобой раньше не встречались вот так, лицом к лицу, хотя я о тебе знаю давно. И уже давно живу неподалеку от тебя. Скромно так живу, не привлекая внимания.

– Это ты уничтожил Хутора? – спросил Хозяин.

– Стоп! – поднял ладонь левой руки Пес, – мы слишком долго разговариваем.

Теперь Хозяин увидел, как быстро движется правая рука Пса, как стремительно клинок входит в сердце. И далее успел затаить дыхание перед тем, как снова захлебнуться болью.

– Стой! – крикнул дозорный, выглядывая из-за дерева. – Стой, добрый человек.

Ловчий остановил коня.

Дозорного он заметил уже довольно давно, еще от самого въезда на поляну. И вины дозорного в этом не было. Обычный путник не смог бы заметь силуэт человека среди лесных теней, как не смог бы услышать легкого позвякивания металла и скрипа кожи, когда еще десяток дозорных бесшумно, как им казалось, цепью растягивались вдоль края поляны. Просто Ловчий не был обычным путником.

А так нельзя было не признать, что командовавший дозором свое дело знал туго. Другой, менее опытный военачальник, поставил бы своих людей при въезде на поляну, полагая, что так проще будет остановить нападающего. И что бы он с этого имел?

Дозорные увидели бы двух первых всадников – больше по лесной дороге сразу проехать не могло. Шум, крик, а если едут враги, то у десятка дозорных шансов остановить всадников почти нету. Разве что – засеку строить.

А вот если дать возможность всем желающим выехать на поляну – тут понятно сколько народу едет, с телегами или только конные. Если чужие – послать гонца в лагерь, а самим тихо отступить...

– Кто такой? – крикнул дозорный снова.

За дерево он не прятался, опять-таки демонстрируя опыт и рассудительность. Если всадник совсем рехнется и попытается дозорного убить, то как, простите, он это будет делать? Дозорный рае двадцать успеет отступить за вековой дуб, пока конь преодолеет расстояние от центра поляны. А лук или арбалет в руках конного – слышали мы такие сказки. Конный пешего в лесу никогда не ловил и никогда не поймает.

– Еду в лагерь, – тихо сказал Ловчий. – В войско.

И, на всякий случай, развел руки, демонстрируя, что в них нет оружия.

– А докажешь чем? – спросил дозорный. – Чем, я говорю, докажешь? Это кто угодно может сказать – в войско. А ежели ты лазутчик?

Ловчий старался смотреть только на говорившего, всем видом демонстрируя, что не видит остальных, прячущихся за деревьями. Восемь арбалетов. Ни одного лука. И это тоже правильно.

У Охотников постоянно спрашивали, чего это они с такими дьявольскими штуками возятся, их и заряжать тяжело, и дольше чем из лука стрельнуть. И Охотники постоянно предлагали походить по лесу или, там, по городским улочкам с натянутым луком в руке. Или попытаться его натянуть, когда в двух шагах из кустов поднимется оборотень, или упырь обрушится откуда-то сверху. Упыри – они страсть как любят сверху нападать. Оттого и треп пошел, что они умеют летать.

– А чего мне доказывать? – Ловчий улыбнулся, хотя понимал, что в полумраке утреннего леса дозорный вряд ли улыбку разглядит. – И с каких это пор благородный рыцарь обязан что-то доказывать драному наемнику?

Дозорный кашлянул несколько неуверенно. Справа от Ловчего кто-то наступил на ветку, с криком взлетела птица. Теперь можно не прикидываться, удовлетворенно подумал Ловчий.

– Так это вы, сволочи, на меня засаду устроили? – неприятным голосом спросил Ловчий и потянул из ножен притороченных возле седла длинный меч. – Это вы, грязные скоты, так встречаете благородного рыцаря, едущего по вызову самого епископа?

Ловчий тронул пятками коня, и тот медленным шагом двинулся к дозорному.

– Вы... это... – пробормотал дозорный. – Я ж только спросил.

Таки наемники, понял Ловчий. Обычный пехотинец из крестьян службу несет тупо, всячески уклоняясь от ссор с любым всадником. Человек на коне – почти наверняка рыцарь. Или тот, кому на рыцаря наплевать.

Наемники, те позволяли себе разное, вплоть до того, что прирезать, продолжая нести службу, одинокого путника, пеший он или конный.

Солнце поднялось над кромкой леса, осветив дорогу через поляну. Посреди дороги темнело пятно. Кровь.

Не исключено, что кто-то уже не смог разминуться с дозорными. С наемниками дружить, что в постели с гадюкой спать, – и заснуть трудно, и можно не проснуться.

С другой стороны – небольшая драка сейчас бы не помешала.

Помахать мечом, погонять по лесу этих вояк. Ничто так не успокаивает с утра пораньше, как отправить на тот свет пяток наемников.

Дозорный шарахнулся за дерево.

Коня жалко, подумал Ловчий. Его болты не пощадят.

– Что, уже и спросить нельзя? – запричитал из-за дерева наемник. – Я ж только спросил. Мне сказали – я и спрашиваю. Я чего? Я – ничего.

Сзади послышался шум.

Ловчий оглянулся.

Из лесу по дороге на поляну выезжал отряд. Черно-белый флаг, белый плащ на рыцаре. Ловчий далее сплюнул разочарованно. Не получилось. Некстати храмовники подвернулись.

– Вы себе езжайте, – дозорный выглянул из-за дерева. – Вон, с рыцарем Храма и езжайте. Тут уже недалеко, как из лесу выедете – направо сразу, на холме, лагерь. Вот туда и езжайте.

– Что тут происходит? – осведомился подъехавший храмовник. – Разбойники?

– Хуже, – ответил Ловчий, – наемники.

– Вы полагаете, – надменным тоном осведомился рыцарь, – нам стоит немного повешать? Так, исключительно для порядка.

Дозорный с хрустом вломился в кусты и исчез. Ловчий сунул меч в ножны. Оглянулся.

– Вот и снова свиделись, – сказал Ловчий.

– Если не ошибаюсь, – прищурился храмовник, – вы командуете отрядом Охотников. И мы с вами не так давно встречались...

Ловчий поискал взглядом сержанта с переломанной рукой, но два десятка всадников в черных плащах были, насколько он смог заметить, без повреждений. И рыцарь успел сменить свой потертый плащ на новенький.

– Как с ведьмой тогда получилось? – осведомился храмовник.

Особо неясных чувств к Ловчему он, естественно, испытывать не мог, но помнил, что тот достаточно посвящен в таинства Ордена. Да и в ближайшем коммандорстве, в котором он оставил на излечение своего покалеченного сержанта, ему подтвердили – Отряд Ловчего и самого Ловчего лучше не трогать.

Рыцарю, слишком долго воевавшему в Святой земле и потому не знавшему многого об этих местах, как могли, намекнули, что Ловчий... Пусть далее он проигнорировал вопрос – лучше с ним не спорить и не ссориться.

– Разрешите ехать с вами рядом? – спросил рыцарь, демонстрируя неслыханную для храмовника вежливость и предупредительность. Кто-то из сержантов даже хмыкнул, но рыцарь эту несдержанность проигнорировал.

– Поехали, – кивнул Ловчий.

Когда последний черный плащ скрылся за деревьями, старший дозора вышел на дорогу, внимательно осмотрел ее.

– Кровь засыпьте, идиоты, – приказал он, – чуть не нарвались. Говорил же – не нужно крысятничать возле лагеря. Когда поход начнется – вот тогда...

– Вы тоже призваны в поход? – спросил рыцарь.

Он ехал рядом с Ловчим и полагал, что уместно будет попытаться разговорить этого странного рыцаря, возящего шпоры и цепь в седельной сумке. Тем более что рассказы в коммандорстве любопытство скорее разожгли чем удовлетворили.

– А тебя-то что туда несет? – Ловчий мельком глянул на рыцаря и отвернулся. – Выбрался из Святой земли – молись и радуйся. Там, если не врут, ваших порезали почти всех?

– Орден бессмертен, и сейчас его сила как никогда...

– Глубоко в заднице, – закончил Ловчий. – Чего передо мной-то выпендриваться? Твои черные вон отстали, не слышат. Да и знают они не меньше нашего. Если не больше.

Храмовник оглянулся назад, на сержантов.

– Не нужно бросать косяки, не нужно. Лучше правду скажи. Хотя... От вашего брата правду услышать, что в аду снега достать. Вас же специально врать учат, после того как наставник отымеет кандидата и заставит на распятие плюнуть...

– Это ложь! – вспылил храмовник. – Это поклеп на Орден, и я...

– Ручонками не маши, милый, – как молено неприятней засмеялся Ловчий, – в приличном обществе с вами никто не сел бы за один стол, если бы об этом знали наверняка. Я понимаю, что так оно нужно, что наши языческие братья южных кровей по этому делу выступают давно и конкретно, и пленным мужикам достается не слабее, чем захваченным бабам. Лучше уж, чтобы первым свой был, ласковые слова говорил, подготовил как надо...

Краем глаза он заметил, как храмовник потянулся к мечу.

Ловец протянул руки, левой рукой сжал меч храмовника возле рукояти, сразу над крестовиной, а правой эту рукоять загнул в сторону.

– Ваших, насколько я знаю, в плен брать не велено. Мусульмане ваших сразу в расход пускают. За вас выкупы не платят, да и сами вы, если дорветесь, не щадите ни баб, ни детей. За что вас любить и уважать?

Храмовник ощупал изуродованный меч и тяжело вздохнул.

– Вот я и говорю – какого черта тебя несет в поход? – Ловчий снова улыбнулся, глядя в глаза рыцарю.

– Я должен наблюдать, – тихо сказал рыцарь. Почти прошептал. Можно даже сказать – прошипел.

– За чем наблюдать?

– Не знаю. Мне приказали прибыть сюда, доставить... – рыцарь осекся.

– Давай-давай, – подбодрил Ловчий. – Начал говорить – говори.

– Я дал слово.

– Минутку, – Ловчий повернулся всем телом назад, к едущим сзади сержантам. – Ну так и есть. Я еще тогда, возле засеки подумал, какого черта храмовник тащит с собой сарацин. Слуги? Может быть, но лошадки у этих слуг слишком уж хорошие. И не разрешат сарацинам сержантский плащ носить, будь он хоть трижды слугой. Ты посольство привез, что ли?

Рыцарь тяжело вздохнул.

– Трех сарацин под видом сержантов ордена Храма. Не скажу, что это невероятно, но очень уж странно, – Ловчий увидел, что сарацины на него внимательно смотрят, и помахал им рукой.

– Я должен доставить их в лагерь и сопровождать в походе. Затем доставить их обратно. Кроме того – доложить обо всем...

Они выехали из лесу. Лагерь действительно располагался на холме – дозорный не соврал.

– Я поеду вперед, – сказал рыцарь и пришпорил коня. Сержанты поскакали за ним. Один осадил коня возле Ловчего. Чуть склонил голову, прижимая руку к груди.

– Ну? – спросил Ловчий.

– Я разговариваю с одним из Охотников, сражающихся с порождениями дьявола? – спросил сарацин.

Говорил он совершенно без акцента, разве что чуть мягче, чем привык Ловчий, произносил шипящие.

– С Охотником, – кивнул Ловчий, рассматривая сарацина.

Темная кожа, большие, влажные глаза, обильная седина в черной бороде.

– Я прибыл сюда по очень важному делу, но кроме этого хотел встретиться с Охотником. И, как я понимаю, Аллах послал мне встречу не с простым воином, а с командиром отряда. И не просто с командиром отряда, а с самим Ловчим, да продлятся твои годы... -И?

– Я прошу уделить мне немного твоего бесценного времени, дабы передать тебе просьбу...

– Прямо вот тут, перед лагерем? – Ловчий неодобрительно покачал головой. – Что бы ты ни собирался мне говорить, не слишком ли это нагло – разговаривать на глазах всего христианского войска?

– Я приду к тебе вечером, – склонил голову сарацин.

– Попробуй, – разрешил Ловчий.

Он даже и не предполагал, что стал таким известным. Осталось понять – хорошо это или плохо.

Поначалу оказалось – хорошо.

Часовые перед лагерем, услышав его имя, тут же указали шатер без флага, но с десятком охранников перед входом. Шатер стоял на отшибе.

Храмовника с сопровождением отправили на другой конец лагеря.

Перед шатром Ловчий спешился, передал повод подбежавшему слуге без герба на куртке и вошел в шатер.

– Давно вас не видел, благородный Ловчий, – любезно улыбнулся сидящий за столом старик, но даже не попытался встать, чтобы приветствовать вошедшего.

Ловчий молча сел на свободный табурет.

Старика он знал. К сожалению – давно.

В первый раз они столкнулись еще тогда, когда старику этому было шестнадцать лет. Но уже тогда он слыл ловким малым и готов был выполнить любое, самое грязное и неприятное задание святых отцов.

Ему даже доставляло радость совершать гнусности от имени Бога, зная, что все грехи ему будут отпущены. Если что-то можно было сделать двумя способами, Перст выбирал самый кровавый.

Они потом встречались неоднократно, хотя если бы это зависело от Ловчего, то не встречались бы никогда.

Несколько раз Ловчий подавлял в себе желание мальчонку прирезать, но тот успел войти в число людей, знавших о Договоре и о Смотрящих.

– Кушать я вам не предлагаю – пост, знаете ли, приходится сдерживаться, – улыбнулся Перст, отодвигая в сторону блюдо с недоеденной курицей.

Насколько помнил Ловчий, именно так он улыбался, когда собирался совершить особую гнусность.

– А где наш приятель? – спросил Перст. – Вас ведь приглашали обоих.

– Он не смог приехать, – ответил Ловчий. – Прихворнул.

– Что вы говорите! – всплеснул руками Перст. – Прихворнул! Сам Хозяин! Что же это за времена такие настали! Ну ничего, всем нам воздастся по делам нашим.

Старик даже улыбнулся безгубым ртом. Будто черепаха.

– Очень рад, что вы прибыли вовремя, несмотря ни на что. Такая точность в наше время... Мы ведь только вас и ждали. Только вас.

– Я тут.

– Я вижу, я вижу! – радостно вскричал Перст и развернул лежавший на столе пергамент. – Вот, смотрите. Сюда смотрите.

Сухим пальцем с распухшими суставами Перст ткнул в пергамент, в нарисованный план.

– Вот здесь сейчас находимся мы. А вот здесь... Ловчий смотрел на собеседника и пытался понять – что, вот этот, вот именно этот мерзавец стоит за всем происходящим? Может быть, взять его сейчас за кадыкастое горло и медленно, капля за каплей, выдавить из него правду...

– К этому замку наше войско подойдет через неделю. Все, кстати, уверены, что именно замок этот является нашей конечной целью... – Перст вдруг оборвал свою речь и внимательно посмотрел на Ловчего. – А ведь ты сейчас прикидываешь, как мне голову свернуть...

Ловчий улыбнулся вежливо.

– Нет, правда, – старик похлопал ладонью по столу. – Ты сейчас сидишь и думаешь – зачем меня вызвали к этому старому уроду. Вот подвесить бы сейчас его над костром и послушать, что запоет...

– Просто взять тебя за твое поганое горло, – сказал Ловчий. – Ты – дрянь трусливая – тебя жечь не нужно. Ты ради того, чтобы остаться в живых...

Старик скрестил руки на груди, лицо стало серьезным.

И что-то было в его взгляде, что заставило Ловчего замолчать.

– Ну, во-первых, ты ничего мне не можешь сделать – вы давали клятву не причинять вреда тем, кто следит за Договором со стороны людей. Так что можешь разве что помечтать. Во-вторых, я тебя тоже не люблю. И знаешь за что?

Ловчий хотел сказать, что нет, не хочет он этого знать, что может престарелый засранец засунуть себе свое знание... Но Ловчий промолчал. Он видел, что старик говорит правду. И что старик хочет сказать правду.

– Ты бессмертный. Я не знаю – кто ты, бог, человек, но я знаю, что ты – бессмертный. И твой приятель – тоже. Я не знаю других бессмертных, но я видел, как бездарно вы тратите свое бессмертие...

– Его нельзя тратить, – сказал Ловчий, чуть не добавив «к сожалению».

– Не цепляйся к словам, – махнул рукой старик. – Ты понимаешь, что я говорю. Пользуетесь своим бессмертием глупо и бесталанно. Хоть раз вы что-то сделали не ради своей идиотской мечты, а для других? Для людей, для нас, слабых и смертных? Не вы остановили мавров в этих местах, а мы, простые смертные. Не вы останавливали человеческие жертвоприношения, а мы, христиане. А что делали вы? Просто ждали?

Старик встал, держась за спину, оперся руками о крышку стола и наклонился к Ловчему.

– Да, твой приятель искал бога, а ты искал дьявола. Как это важно! Для кого? Для нас? Для жителей Западной империи, которых на ваших глазах резали варвары, не знающие истинного Бога? – Старик закашлялся.

Ловчий подождал, пока тот снова сможет дышать и говорить. Ничего нового он не скажет. Все это и сам Ловчий недавно говорил Хозяину, который и сам, наверное, не один век думает об этом.

– Я ведь поначалу, по молодости, тоже решил искать путь к Богу. Мы когда с тобой впервые встретились, я ведь решил, что тем, кто борется с Нечистым, может выпасть бессмертие. Вон, как тебе. Ты, наверное, не помнишь, как вступился за проезжих возле Старого моста. Сколько с тех пор прошло... лет пятьдесят. Ты ловко разметал нападавших, и только одна-единственная стрела попала тебе в плечо. Ты вырвал стрелу, и рана тут же затянулась. Помнишь?

Ловчий покачал головой.

– А я помню. И помню, как мне тогда показалось, что можно что-то изменить в этой жизни и в этом мире. Можно, раз ты на нашей стороне. И я старался... Человеку не дано создавать жизнь, но уничтожать ее у нас получается неплохо. Я не могу породить добро, но я мог убивать зло. И я делал все, что мог.

– Убивал, – сказал Ловчий.

– Конечно! А что же еще мне осталось? Ты ведь тоже – убивал. Хотя, да, ты – совсем другое дело! Совсем другое дело. Ты бессмертный, у тебя на это есть право. Право на убийство ради какой-то там высокой цели. А у меня тоже была очень высокая цель. Я удерживал этих скотов в стаде. Я не был пастырем, я был собакой, держащей овец в стаде. И я мог рвать глотки тем, кто пытался увести наших овечек, и овечкам, уходящим из стада я тоже рвал глотки. Если Господь не следит за своим стадом – должен же кто-то это делать? – старик снова закашлялся, держась за грудь.

– Да ты сядь, Палец, – посоветовал Ловчий, – не мальчишка поди.

– Вот, – старик потряс указательным пальцем перед лицом Ловчего и сел на свое место. – Вот так всегда. Меня называли Перст Божий, а ты...

– А я называл тебя Пальцем в заднице, – усмехнулся Ловчий. – И не вижу причин менять эту свою привычку. А ты не психуй так, вон – лицо побелело. Помрешь еще ненароком.

– А мне все равно помирать, – старик взял со стола кувшин, налил себе в чашу вина, выпил, – Мне – все равно помирать.

– Ладно, – Ловчий щелкнул пальцами, – ты мне рассказал о потаенных своих мечтах...

– Не рассказал. Я только начал. Только-только. Но ты все равно не поймешь, – старик вздохнул, переводя дыхание.

Его пальцы дрожали, в груди клокотало.

– Здесь, – старик указал рукой куда-то за спину, – здесь собрались десять тысяч воинов, чтобы взять замок, принадлежащий графу, который слишком уж поддерживает этих богомерзких чистых. Славное дело, богоугодное. Знают об этом из всего войска с полторы сотни человек. Остальные просто собрались по приказу и за деньги и ждут указания цели. Из полутора сотен посвященных только два десятка знают, что замок этот и обнаглевший граф – лишь уловка. Небольшая военная хитрость. А на самом деле мы нанесем удар в самое сердце ереси, в самое гнездо, из которого исходит яд, в котором прячутся высшие иерархи смертельной заразы, охватившей эти места и расползающейся по окрестностям. Только два десятка знают, что пока будет длиться осада того самого злосчастного замка, небольшой отряд совершит бросок через горы и внезапно обрушится на вражье логово...

Старик снова улыбнулся.

– Правда – здорово – одним ударом закончить борьбу, грозящую затянуться на годы. И эти два десятка ждут с нетерпением, когда смогут оказать святой Церкви такую услугу. Они готовят своих людей, которые обо всем узнают только уже на месте. Их люди приучены к слепому повиновению... Но... – Старик даже зажмурился от удовольствия. – Я ведь понимаю, что ты не пойдешь в этот поход.

– Не пойду, – подтвердил Ловчий.

Он действительно не обязан участвовать в очередной кровавой глупости людей. У него есть цель.

– Пойдешь, – прошептал старик. – Ты пойдешь, куда тебе укажет Перст Божий. Я мог бы даже поспорить с тобой, что ты выполнишь мою волю.

Ловчий встал. Шутка затянулась. Он и так доставил Персту слишком много удовольствия. И потерял слишком много времени. Нужно вернуться как можно скорее и попытаться найти Хозяина. Видимо, вызывая его сюда, их просто хотели разделить...

– А хочешь, мы все-таки поспорим? – прошлогодними листьями прошелестел голос старика. – Если ты откажешься пойти в этот поход, то сможешь меня убить. Прямо сейчас. Придушить, повесить, зарезать. Я освобожу тебя от клятвы. Хочешь?

Ловчий остановился на полпути к выходу из шатра. Странное предложение. Старик, похоже, выжил из ума.

– Так спорим?

– А если выиграешь ты? – спросил Ловчий. – И я соглашусь отправиться и к замку, и к этому логову?

В шатре было не слишком светло, не горел ни один светильник. Только солнце освещало край полотна. И Ловчему показалось, что глаза старика светятся огнем.

– Ничего. Я ничего не возьму с тебя. Мне достаточно будет того, что ты проиграешь в споре. Идет? Разве что... – Перст сделал паузу, словно действительно раздумывал. – Разве что ты дашь слово, что не будешь пытаться выяснить больше, чем я тебе сейчас скажу.

С другого конца лагеря донесся звук трубы.

– Согласен?

– Согласен.

Старик радостно захлопал в ладоши:

– Извини, просто у нас, стариков, так мало радостей. Приходится пользоваться малейшей возможностью. Ты присядь. Я тебя не слишком задержу.

Ловчий вернулся к столу.

– Вот так, – сказал старик. – Вот так. Полторы сотни знают о замке, два десятка – о логове. И только всего пятеро знают, что на самом деле нас ждет в горах. Только пятеро. А ты будешь шестым.

Перст снова раскрыл свернувшийся было пергамент с картой.

– Ты командовал Отрядом. Не обратил внимания, что в последнее время нечисть изменилась? Обратил?

Ловчий молча кивнул. Изменилась – это еще мягко сказано. То что рассказал Егерь, потери среди Отрядов...

– Оборотни начинают действовать стаями, упыри выходят на охоту когда им заблагорассудится, а ведьмы и колдуны обретают все большую силу. Тебе никогда не приходило в голову, что должно быть нечто, откуда они черпают свою силу. Где...

– Ты об Аде, что ли? – спросил Ловчий. – Было четыре выхода из Бездны. И все четыре сейчас закрыты. Мы проверяли. Уже несколько тысяч лет. А кроме того, ни оборотни, ни упыри, ни ведьмы с колдунами не имеют к Аду ни малейшего отношения. Я пытался это объяснить вашим тупоголовым...

– А почему же они тогда боятся креста? – Старик хитро улыбнулся, будто поймал собеседника на глупости. – Почему боятся церковного звона? Причастия почему боятся?

Ловчий устало прикрыл глаза. И это тоже они обсуждали лет пятьдесят назад. И двадцать лет назад он пытался это объяснить. И десять лет назад. Хозяин тоже пытался, но их не слышали.

– Они и не боялись этого раньше. Не боялись. Ты думал о том, как люди справлялись с ними две тысячи лет назад, когда креста не было и в помине? Думал? Достаточно было снести голову. Или сжечь. Без всяких молитв. Только совсем недавно они вдруг испугались...

– Да? – Старик сделал удивленное лицо, потом не сдержался и хихикнул. – И то, что Охотничьи Отряды появились в Риме – тоже случайность?

– В Вечном городе они появились. В Вечном городе! – выкрикнул, не сдержавшись, Ловчий. – Веков сто прошло с тех пор, как в Вечном городе были созданы Отряды...

– Риму нет десяти тысяч...

– Да пошел ты со своим Римом. Это вы решили, что раз Вечный город, значит – Рим. А сколько Вечных городов было до него? Если бы ваши святоши попали в тот Вечный город, то... Ваши шлюхи покраснели бы, увидев фрески того Вечного города, – Ловчий разозлился, понимал, что злиться нельзя, но ничего не мог с собой поделать. – Это вы украли у исчезнувших городов и народов их имена, присвоили себе их достижения и славу. Вы, смертные. Вам отчего-то очень хочется выглядеть старше.

– Да. Потому что мы слишком рано умираем. Потому что мы вообще – умираем. Поэтому мы переписываем историю, раз уж не можем ее переделать. И раз уж мы ее переписываем, значит, мы изменяем будущее. Ты прав – достаточно дать название, и оно прорастет в будущее. Мы назвали предводителя войска Завоевателем, и он навеки останется Завоевателем, хотя на самом деле просто возвращал себе свое наследство. Мы придумали, что именно нам Император оставил в наследство свою империю, и теперь никто ничего не сможет с этим поделать. Там, на востоке, в лесах севернее Восточной империи, лежит страна городов. Сто тысяч человек живет в одном только городе... И кто из обычных наших людей знает об этом? А о наших завшивленных городках знают и будут помнить как о славных блестящих столицах. Мы берем у язычников науку и медицину, но называем их варварами. И грязными неумными варварами они останутся на века.

Нам не нужно быть для этого волшебниками и богами. Людям свойственно забывать. А мы записываем не то, что было, а то, что должно было быть.

– Вы и чудовищ себе придумываете, – сказал Ловчий, – Вы придумали себе, что упырь спит днем в могиле, и действительно появились такие упыри. Вы придумали, что ничего кроме осины, серебра и чеснока не может причинить упырю вред, и они стали неуязвимы для обычного оружия... Вчера мой отряд снова столкнулся с порождением человеческой фантазии. Дракон.

– Это возле Замка на мосту? – быстро спросил Перст.

– Да, а что?

– Прекрасно. Люди видели, как вы его убили?

– Видели, но...

– Замечательно, – Перст вытащил чернильницу, небольшой лист пергамента. – Извини, я для памяти. Старею – память ни к черту. Значит, поискать в тех местах упоминание о какой-нибудь святой, и пусть она совершит чудо. Она уже совершила чудо. Повязала свой пояс ему на шею, смирила дракона и привела его к людям, которые, естественно, дракона и убили. Еще имя придумать дракону звучное, с треском... Ну, это потом.

Старик отодвинул пергамент и посмотрел на Ловчего.

– Я же с тобой и не спорю. Я читал записи этих ваших рассказов, и полностью согласен с тем, что вы говорили. Более того, мы ведь не зря приказали ловить нечисть живьем. Они нам многое рассказали, эти кровососы и зверюшки. И мы уже знаем, как ведьмы управляют Силой... Не смотри на меня удивленно, да, мы знаем о Силе... о том, что вы называете Силой. Тут ты снова прав – слово, оно только слово, название. Еще долго будут то тут, то там шнырять тролли и эльфы, водяные и русалки вкупе с домовыми. Не их нужно уничтожать, а тех, кто их создает. Слава Богу, среди людей не так много таких...

– Ошибаешься.

– Ну да, – кивнул Перст. – Каждый из людей владеет Силой, но не может ее использовать... Читали мы эту замечательную книгу. Кстати, забавная и познавательная. Ты обратил внимание на то, что появляется все больше книг – бестиариев? И после рассказа о каждом чудовище пишется, где именно оно обитает. И обитают они не здесь, а далеко, за морями, в южных странах или на Востоке... Знаешь почему? А потому что люди могут их себе представить... там, далеко, не здесь. И обрати внимание, исчезли единороги и василиски, нету псоглавцев, хотя еще сто лет назад их видели постоянно и повсеместно... Это мы сделали, люди. А не вы, бессмертные. Мы.

Ловчий молчал. Ему было неприятно до тошноты, но он не может не признать правоты старика, исходящего слюной от любви к себе и себе подобным.

– И теперь, возвращаясь к нашему спору, – старик вытер рот рукавом. – Если бы я указал тебе место, откуда появляется нечисть... Если бы я на допросах вырвал у этих ведьм, откуда они приходят и где находят убежище... Что бы ты сказал?

– Ты смог это узнать? – недоверчиво переспросил Ловчий.

Этого не могло быть. Он никогда не сталкивался с таким местом. Такого места просто не могло быть... Хотя... Они действительно здорово изменились за последние годы, все эти враги рода человеческого.

– Не я. К сожалению – не я. Есть у нас один специалист по нечисти. Ты когда-то называл меня кровавым убийцей, так вот я по сравнению с ним просто ангел. Нравится тебе такой ангел? Ты таким его себе представлял? – Старик снова улыбнулся, демонстрируя остатки зубов. – Очень толковый человек...

Перст сделал ударение именно на слове «человек».

– Очень толковый. Он лично разговаривал со многими из них, находил подход к каждому... кто выжил. Очень верный и цепкий слуга Господа нашего. Оттого и прозвали его Псом. Так вот, это он нашел то самое место. Старый монастырь, который раньше был крепостью в горах. А еще раньше – святилищем тамошних язычников. Даже римские императоры при всем их безразличии к чужим богам, решили в свое время, что святилище лучше закрыть, а его жрецов – уничтожить. Но зло прорастает. Его нужно искоренять, пропалывать и выжигать.

Теперь в голосе старика звучали уверенность и непреклонность.

– Один из бывших... Один из тех, кто считался нашим братом, основал не монастырскую обитель, а гнездо, в котором выводится нечисть, в котором они могут прятаться от нас, набираться сил, становиться еще более опасными и неуязвимыми. Монастырь... Жители деревень в округе считают их святыми. Еще бы, эти твари лечат и учат. Учат и лечат. Им нельзя промышлять вблизи гнезда, но когда они вырываются на свободу, когда отступник решает, что уже можно... Они обрушиваются на города и поселки, выедая целые области... Да ты знаешь и сам. Ведь ты Охотник. И больше ждать нельзя. Как в улье, когда появляется новая молодая матка, в монастыре готовятся к созданию другого гнезда. Еще немного, может быть, с месяц, и наиболее подготовленные, изощренные и коварные отправятся, чтобы создать... – Перст посмотрел в глаза Ловчему, – Вот ради чего звали вас двоих. Мы не могли написать обо всем в письме. Но даже один ты сделаешь наш отряд сильнее многократно. Потому мы Охотничьи отряды расширили и пустили их облавной сетью. Если нам не удастся уничтожить всех на месте – они добьют.

Ловчий отвел взгляд. Отвел первым. Он не мог больше смотреть в глаза старика – столько веры и решимости было в них. Старик был убийцей. Старик был мерзавцем, но он верил, истово верил в то, что делал. Что готовился сделать. Готовился совершить.

Она ушла, вспомнил Ловчий. Оборотень сказал, что есть место, где они могут спрятаться. Где им помогут. Вон оно как все вывернулось.

– Нам недавно привезли... – старик замолчал, подбирая слова, – привезли несколько бочек снадобья.

– Мы называем ее амброзией. Или сомой, – мертвым голосом сказал Ловчий.

– Хорошо, сомы. Несколько бочонков сомы. И мы стали готовить людей... Ты ведь согласишься, что, сколько бы мы ни привели обычных воинов под стены того монастыря, никто не сможет устоять против атаки трех десятков оборотней и еще двух десятков упырей, не считая ведьм и колдунов. Каких драконов они бросят в бой, каких чудовищ измыслят – никто не может этого предугадать. Только воины, напоенные живой водой... Сильные, ловкие... И простые люди должны видеть, как падет оплот сил Зла. Мы пригласили сюда даже проклятых сарацин, чтобы и они увидели... Со всех краев христианского мира приехали люди. Они должны увидеть и рассказать. Чтобы все знали, что гнездо, источник – уничтожен. Что нет, что больше не будет этих чудовищ. Не будет! – Старик потер лоб, виновато улыбнулся. – Извини. Я просто слишком долго молчал. Я никому не мог рассказать об этом. Сам понимаешь – если чудовища узнают... Я даже с ближайшими слугами не мог этого обсудить, не мог самым верным из них открыться. Один из них – человек Пса. Я не знаю, кто именно, но если он услышит, что я проболтался... И я считаю это правильным. Вот и все. Мы сделаем что сможем. И пусть Господь решит, достойны мы победы или нет.

– Много всего произойдет за эти две недели, – сказал Пес – Сколько народу умрет ради счастья на земле. Но ты будешь жить. Уж извини.

Пес ударил ножом, распятый вздрогнул и затих.

– Просто чувствую себя тем самым римским солдатом, – пробормотал Пес. – Только он прервал мучения, а я...

Повозку тряхнуло.

Пес выглянул вперед, отдернув полог. Возница оглянулся на него и пробормотал что-то, что должно было обозначать извинение. На корабле, наверное, было бы и быстрее, и удобнее, но плавать зимой по морю стоило только по самой острой необходимости. Лучше уж повозка, тем более что кони могут тащить ее, не останавливаясь. Волшебный напиток в этом смысле здорово помогает.

У них почти две недели, чтобы успеть. Времени должно хватить, если не начнут падать камни с неба или не начнется потоп. Все остальное, в том числе армии и чудовища, не преграда. Пес и четверо всадников пройдут сквозь любой боевой порядок.

Пес встал возле возницы, посмотрел, держась за крышу повозки, на запад. Странное чувство охватило его. Как долго он готовился, ждал, убивал и рисковал быть убитым. И вот теперь, через две недели. Всего через две недели...

– Ты еще не решилась, Солнышко? – спросил Корень.

Тень молча стояла рядом, на стене. Окрестные горы были закрыты дымкой, холодной и липкой на вид. Даже пронзительный ветер, стремительно налетавший из ущелья, вяз в ней, словно в паутине. Последним рывком ветер дотягивался до лиц Солнышка, Тени и Корня и падал на дно пропасти, присвистнув от удивления.

– Я не хочу уходить, – сказала Солнышко. – И аббат мне ничего не говорил. Наверное, он хочет, чтобы я осталась.

Солнышко краем глаза заметила, как напряглись скулы у Корня. Солнце безнадежно запуталось в тумане, и Корень мог вот так свободно стоять, сдвинув с головы капюшон. Он мог бы снять даже свои перчатки и взять ее за руку, подумала Солнышко. Но перчатки он не снимал.

– Я знаю, почему аббат только Корню приказал уходить в новый монастырь, – еле слышно сказала Тень.

Может быть, она боялась, что ее услышит аббат, или просто не хотела тревожить задремавшие скалы, но говорила Тень тихо.

– Мы все время вместе, – продолжила Тень. – Мы знаем, когда Корень идет на колокольню. И теперь звон не настигает нас внезапно. Наверное, это плохо. Наверное, это может помешать...

– Чему? – быстро спросила Солнышко. – Чему помешать? Нашим мучениям? Я здесь меньше, чем вы. И что, вам легче? Вы не так страдаете, как в первый свой день?

Снизу, со двора, послышались голоса и стук молотков. Часть монахов готовилась к отъезду.

– Если я попрошу аббата, чтобы он... – Корень потер руки, словно ему было холодно даже в перчатках.

– Я боюсь отсюда уходить, – сказала Солнышко. – Мне страшно здесь оставаться, но уходить еще страшнее. Я привыкла, что эти стены...

– Но мы же не настоящие монахи! – выкрикнул Корень. – Ведь мы можем быть вместе. Мы только должны захотеть!

Хотеть-хотеть-хотеть – засмеялось было эхо, но захлебнулось туманом.

– И ты знаешь, кем станут дети упыря и оборотня? – спросила Тень тихим-тихим голосом. – Ты готов взять на себя ответственность перед ними? И перед теми, кого они убьют? И кого вы убьете вместе с Солнышком?

Ветер усилился, туман космами поплыл перед монастырской стеной, грозя разорваться.

– Надень капюшон, – сказала Солнышко. Корень надвинул капюшон, прикрывая лицо.

– Мне пора, – сказал Корень. – Колокол. Он быстро спустился со стены.

– Давай отойдем от края, – предложила Тень. – Чтобы, когда ударит колокол, не упасть...

– Иногда мне кажется, что лучше было бы умереть, – сказала Солнышко. – Где-нибудь на рыночной площади. Или в деревне, с колом в груди.

– А мне иногда кажется, – еле слышно, одними губами, проговорила Тень, – что все мы умрем. Скоро.

Солнышко медленно спустилась по лестнице, и Тень так и не поняла, услышала Солнышко ее последние слова или нет.

Тень тяжело вздохнула. Ей не казалось, что ко всем им приближается смерть. Она знала это наверняка.

Смерть таилась в пропасти. Плавала среди прядей тумана, прикидывалась ветром, чтобы еще раз ощупать лица тех, кто скоро станет ее добычей.

Тень была ведьмой. Она не знала, как открывается ей будущее, но она знала, что будущее открывается, почти никогда не оставляя выбора. Хотя на этот раз выбор был. Либо умрут они все – здесь, либо смерть выплеснется наружу и затопит собой все до горизонта.

Смерти и судьбе было угодно поиграть, предоставив смертным иллюзию выбора.

IX

В случае же, если ересь будет препятствовать вам, вы можете прибегать к строгим мерам, и даже, если того потребует необходимость, можете обратиться при посредстве государей и народа к силе светского меча.

Папа Иннокентий Третий

А наемника Ловчий отпустил живым. И даже немного удивился, что сделал это.

С другой стороны... Разве наемник виноват, что повадился этот странный мужик шляться на стоянках между кострами, вслушиваясь в чужие разговоры? Чего только не услышишь в ночном лагере... о Четырех всадниках можно услышать, о конце света, который вот совсем скоро, или о Прекрасной принцессе и о драконе, который заточил ее в замке. И о доблестном рыцаре, который принцессу освободил. Совсем новая история, а оттого часто повторяемая. Даже вон у рыцарей музыканты каждую ночь наяривают одно и то же...

...И бой длился с утра до вечера. Доблестный рыцарь сражался и победил. А прекрасная принцесса спустила с башни свои золотые волосы, по которым, как по шелковой лестнице, рыцарь поднялся к возлюбленной...

Едет днем рыцарь и бубнит про себя новый мотивчик про полученный замок и завоеванное сердце.

У костров наемников разговоры попроще. И правды в них больше. Тупорылые крестьяне, что в пехоте, они о чем треплются? О скотине своей, дома оставшейся, о налогах, о том, как добрый разбойник... Прикинь – разбойник – добрый. Как этот разбойник за Каналом повадился отобранное у богатых бедным раздавать.

А наемники – они в жизни повидали много чего... Им придумывать не надо. Им, наоборот, – иногда лучше язык за зубами подержать. Да как удержишь, если разговор пошел и все вроде свои.

Вот и в ту ночь.

– Прикинь, – сказал Дрозд приятелям, сидевшим у костра. – Это, значит, черный крест у них за символ был. Это значит, что каждый, кто такой крест носит, может любого убить – бабу, ребенка, даже благородного рыцаря. Захочет меч испытать – вжик. Точно вам говорю. Хорошо, что мы гнездо их выжгли...

– Ни хрена, – не согласился с ним приятель. – С черным крестом – это рыцарский орден. Лет уж десять как основан. Из этих...

Наемник махнул рукой куда-то на запад.

– Рыцари, у них черный крест на белом плаще. Они...

– На белом плаще... – передразнил его Дрозд, – Что ты понимаешь! То орден, а это Черный крест... Они, может, и орден такой придумали, чтобы символ отобрать и на доброе дело направить. Язычников, там, искоренять, в правильную веру обращать... А сам Черный крест...

– Это Охотники, – вмешался кто-то из наемников сидящих в стороне, вроде из северян, Дрозд не разобрал. – Это они знак Черного креста...

– Охотники – носят серебряный крест. Вон, даже здесь есть несколько. Видел того, одинокого?

– Который рожу от нас воротит? В коричневом плаще?

– Ну да, который как раз в утро перед выходом появился. Будто его только и ждали.

– Ты бы рот закрыл... Мы в дозоре когда были, он на нас выехал. Мы только-только прибрали трех купцов с поляны, как он выехал... Один. Ты много видел народу, что в одиночку по лесам шляется? И вот тебе крест святой – он нас всех увидел. Сквозь деревья прямо... На меня когда двинулся, я чуть в штаны не наложил. Лицо такое... Ну – Охотник, одним словом.

– Ловчий, – сказал другой наемник. – Я потом услышал, как его называли, – Ловчий. И не сразу сообразил, что это тот самый...

– Это тот, что у Серого леса...

– Тот самый.

– И что ж ты, придурок, молчал? А если бы он услышал, как мы тут о нем...

И вдруг из темноты – голос:

– Услышал. Не повезло вам.

И выходит, значит, тот самый Ловчий, и хвать за ворот Дрозда... И ведь что странно, о Ловчем говорили другие. Дрозд об Охотниках знал мало, только недавно с Запада пришел с отрядом, потому молча ждал, когда приятели замолчат и можно будет продолжить. А тут – боль в горле, и какая-то неодолимая сила поволокла беднягу прочь от костра.

– Ах ты ж, мама... – протянул кто-то из наемников, но вдогонку никто не кинулся.

За лагерем, пройдя за линию дозоров еще шагов сто, Ловчий бросил наемника на землю.

– Черный крест, говоришь? Наемник всхлипнул.

Ловчий сел на камень рядом, предусмотрительно наступив ногой на край одежды лежащего. Лагеря не было видно за скалой, месяц освещал камни и пропасть в двух шагах слева.

– Лежать, – приказал Ловчий, увидев, что наемник пытается ползти.

– Хорошо, – сказал наемник, косясь на пропасть. – Я лежу. Только тут мокро... И камень вот, под спину...

– Говоришь, гнездо выжгли? Когда?

Наемник тяжело вздохнул. Молчать нельзя, это понятно. А вот что говорить?

– Ты правду лучше говори, – посоветовал Охотник. – Тебя как прозвали дружки?

– Дрозд... Дроздом, а при крещении...

– Ну вот что, Дрозд. Если ты хочешь эту ночь пережить, рассказывай давай, что, где и когда. Ты ж сам дружкам сказал – захочу меч испытать, зарублю на фиг. Или ты у меня сейчас побежишь случайно в пропасть.

Дрозд икнул.

– Ладно, не можешь все сразу, давай по кусочкам. В смысле – рассказывай. Когда?

И ведь никто даже не хватится, тоскливо подумал Дрозд. Шмотки поделят. Если уже не начали. Хотя, нет, закон у наемников такой, что сутки нужно пропавшего ждать. А сутки эти еще прожить надо.

– Ну... Месяц назад, что ли... Я тогда у Красного был. Он и нанялся... Вроде кто-то от епископа нам платил. Чтобы мы занялись этим самым Черным крестом. Монастырь не монастырь... Частокол, дома и крест такой здоровенный, черный. Это ж Красный нам все это сказал, о Черном кресте. Я ж...

...Наемники подошли под утро. Трое двинулись к воротам, а остальные четыре десятка ждали на дороге, за деревьями. Можно было, конечно, стать и ближе – дождь лил как из ведра. За ним и в двух шагах ничего нельзя было рассмотреть. Под ногами чавкала вязкая каша из грязи и снега, кони оскальзывались, и Красный приказал всем спешиться.

Дрозд, пока мог, следил за тремя наемниками, отправившимися к воротам. Потом стал прислушиваться. Договорились, что, если все будет нормально, они свистнут. Три раза.

Те кто был за воротами, открыли сразу. Им сказали, что привезли письмо от епископа и подтвердили тайным словом. Ворота и распахнулись.

Их там за воротами всего двое и было. Монахи, что ли... Когда Дрозд с остальными входил во двор, эти двое лежали в сторонке аккуратно. Ну а когда в дом ворвались, тут уж тихо не получилось. Всего десятка полтора монахов было. Но, знаешь, монахи еще те оказались. Без доспехов, а то и в исподнем, кто с кинжалом, кто с топором, а кто с дубиной... Наемники потеряли убитыми и ранеными восемь человек. Поначалу. А потом думали, что уж совсем смерть пришла.

Тот старик, видно, старшим был. Он, похоже, не спал и встретил наемников в дверях. Широкие такие двери, двое пройти могут. Вот двое и сунулись. Старик их в темноте ждал. В одной руке – меч. В другой – кинжал. И хотя двое были в кольчугах и нагрудниках, он тихо так им горла и проткнул.

Дрозд как раз следом шел. Парни идут так, мечи в руках, дверь скрипнула, открываясь. Они – в комнату. И вдруг замерли на пороге. Вроде увидели что-то. Спокойно так, не дернувшись. А потом Дрозд смотрит – а у них из шей, сразу под затылками, лезвия выползли. И кровь с них вдруг как закапает... Часто-часто.

Лезвия исчезли, а тела упали вовнутрь. Мешками осели. А в глубине комнаты – вроде как тень. Еще один наемник сгоряча сунулся туда с мечом, взвизгнул и упал навзничь. Ножками посучил – и затих.

Кто-то заорал, что, мол, наших бьют, те, кто был снаружи, бросился внутрь... У Красного с этим строго было – кто своего в бою не выручил, в петлю шел. С факелами, мечами, кто-то сдуру с копьем полез. Шум, гвалт, лязг.

Первые пытаются о покойников не споткнуться, задние вперед лезут, чтобы, значит, врага разглядеть. А тот, за дверью, своими железками работает, засеку на пороге из тел складывает.

Тут сам Красный подоспел. Отогнал своих от двери, велел факелы принести. Вот тогда Дрозд старика и рассмотрел. Дрозд сам толком и не понял, кто его по руке угадал – старик этот или кто из своих. Но лежал Дрозд у самой двери, рану на левом плече рукой зажимая.

Старик... седой такой, не то чтобы высокий. А на лице – вроде как улыбка. Или даже плачет. Не понять. Факела горят неровно, а свет сквозь окно... Какое там освещение через окно в феврале да еще в дождь.

Красный вроде как старика узнал, сказал, типа, ну вот, нашелся. Тот мечом повел, приглашает, будто, войти, только Красный в такие игры не играет. Он послал за арбалетами. У них в отряде почти у каждого эти штуки были.

Старик про арбалеты услышал, покачал головой. Потом кинжал в стену воткнул, из-за пазухи достал... Вроде кресты. Большие такие, на цепочках. На рукоять кинжала надел. У себя с шеи снял крест, и туда же.

А все стоят, смотрят. Понимают, что человек умирать готовится. И понимают, что не простой человек. Те кто послабше, они умирать боятся. А этот... Поднял с полу факел, который один из наших выронил, потом бочку толкнул, что перед ним стояла. Небольшой такой бочонок.

Что-то выплеснулось из него, потекло под убитых и раненых. Дрозд первым учуял запах масла, сообразил, что сейчас будет, и пополз к выходу. Оглянулся, старик стоит, прижавшись спиной к стене, в правой руке – меч. В левой – факел. Потом разжал старик пальцы и факел выронил.

Дрозд вскочил и побежал из дома. За спиной зашумело, крик истошный... там же раненые лежали.

Все и выгорело. Выгорело. Они там рядом были, когда своих хоронили и ждали, пока дома и сараи не погаснут. Дольше всего крест горел. Почти до полудня. Вот и все. Дрозд так и не узнал, кто это был, чего... Это Красный сказал, что Черный крест, это вроде дьявольского порождения. Убийцы, значит.

А потом вышло так, что рана та Дрозду жизнь спасла. Красный еще один заказ взял тогда, сразу же. Особо не распространялся, но где-то там нужно было повозку с сопровождением перехватить. У Дрозда рука болела, он и остался ждать в лагере. Только никто не вернулся. Нашли потом, говорят, всех мертвыми. Вином отравились, что ли... А повозка с сопровождением на мосту стояла. Повозка стояла, а сопровождение – валялось, кто где.

Не впрок заказ пошел.

Дрозд немного подлечился и прибился к другому отряду наемников, благо их десятки и сотни вокруг слоняются...

Вот и все, подумал Ловчий. Больше нет Егеря. И нет больше Черного креста. Есть уничтоженное гнездо убийц, и есть рыцарский орден, несущий на своих плащах этот знак.

Как там сказал Старик? Мы записываем не то, как было, а то, как должно быть.

И отрядам некуда больше возвращаться. Разве что – и вправду, за море. К сарацинам. У тех возникла проблема.

Так, во всяком случае, сказал сарацин. Посланец Старца с Горы.

Он долго и витиевато приветствовал Ловчего, передавал поклоны и заверения от Старца и, наконец, сообщил просьбу направить в Святую землю несколько отрядов Охотников. Или тех, кто смог бы обучить местных воинов искусству борьбы с порождениями Дьявола.

Люди Старца познакомились с отрядом Охотников, приехавшим несколько лет назад в Святую землю, и убедились в его достоинствах, но командир отряда оказался упрямым, с врагами веры договариваться не стал, заявив, что эта нечисть предназначена в наказание сарацинам, что только истинная вера...

Поймите правильно, очень вежливо сказал посланник Старца, Старец не привык, чтобы с ним так разговаривали. И если ему когда-то пришлось присягнуть храмовникам и платить им ежегодную дань, то это вовсе не значит, что он позволит...

Ловчий был вынужден прервать сарацина и в двух-трех словах рассказать о том, что и у христиан скоро не будет Охотников.

Егерь умер.

И кроме всего прочего это означало, что от слова, данного ему, никто теперь освободить не может.

А наемника Ловчий оставил в живых.

Слишком много сил уходило у Ловчего на то, чтобы просто ждать. Прожить эти две недели.

Нужно было раскланиваться с проезжающими рыцарями и не обращать внимания на их перешептывания за спиной. Пацаны, что с них возьмешь.

Гораздо труднее было не сорваться на военных советах, в шатре Старика.

Все, приходящие к Старику, восхищались благовониями, которые тот, видимо, жег. И только Ловчий знал, что это пахнет сома.

Старика охраняли пятьдесят всадников, и от них просто несло сомой. Разило бессмертием. И от них, и от их лошадей.

Ловчий никогда не думал, что этот благословенный аромат может вызывать у него такое отвращение. До тошноты.

Но приходилось делать вид... Ловчий и сам не понимал, зачем нужно притворяться одним из них, приходить на совет, слушать и даже отвечать на вопросы. Может быть, оттого, что Старик внимательно следил за каждым его жестом? И на бледных впалых губах Старика блуждала неприятная улыбка?

Он тоже ждал. И получал, похоже, удовольствие от каждого мгновения этого ожидания. Ловчий подчиняется ему. По своей собственной воле подчиняется. И послушно выполнит все, что ему прикажет Старик, Перст Божий.

И что бы потом ни случилось – жизнь прожита не зря. Бессмертный терпеливо служил Старику. Нужно немного подождать, чтобы этот бессмертный выполнил свою работу. Всего несколько дней.

Всего несколько дней осталось до встречи, подумал Кардинал. Жаль, что он сам не может видеть, как именно войско осадило замок. Жаль, что без него ночью по тропе ушел отряд из большого лагеря к тому самому монастырю. Он не видит своими глазами, но знает, когда и что происходит.

Обожженная рука мальчишки – левая рука – это значит, войско дошло до замка. Его правая рука – мальчишка кричал, не переставая, пока ему не принесли ведро с водой – обожженная правая рука обозначала, что до монастыря осталось всего два перехода. Девчонка, дочь ведьмы и сама ставшая ведьмой, извивалась от боли, прижимая руку к груди, сообщала о том, что Пес уже рядом. Что ему тоже осталось чуть больше двух дней пути до Рима.

Всего два дня. До Пасхи осталось три дня. У него будет время поговорить с тем, кого называли Хозяином. Чем владел этот Хозяин? Хозяином чего он был? Ничем. Ничего. Даже себе он не был хозяином. Его везут, пришпилив к бревнам, туда, куда приказал Кардинал. Смертный. Человек. И Ловчий идет туда, куда ему велено, не понимая – зачем. Не понимая, что ждет его в конце пути.

Нет, он, конечно, сейчас уверен, что знает, чего сам хочет... Смешно. И безумец, именующий себя Перстом Божиим, полагает, что все знает. Знает... Знает только Кардинал. Остальным приоткрыта только крохотная часть правды.

Старик должен привести к монастырю Ловчего. Пес – Хозяина к Кардиналу.

Старик уверен, что должен очистить мир от порождений Зла. И он действительно должен это сделать. Пес уверен, что служит Богу. Только Богу... И это тоже правда.

Нынешний Папа... Этот тридцатилетний выскочка уверен в том, что это по его воле войско сейчас осаждает графский замок. Ему кажется, что от его воли что-то зависит. Пусть тешит себя надеждой. Правы были язычники, только слепая надежда не смогла вылететь тогда из ящика.

Язычники вообще были во многом правы.

Они разговаривали со своими богами, и боги отвечали им. Да, боги у них были мелкими и мелочными, но они соответствовали мелочным и мелким людям. Нынешние люди не достойны Бога. Своего Бога. Ни христиане, ни мусульмане... Слишком мелки они для Него.

Кардинал глубоко вздохнул и закашлялся. В катакомбах было сыро, а он уже давно не выходил наружу. Под свет солнца. Ему нельзя рисковать. Слишком многие хотели бы его смерти. А он сейчас не может рисковать. Не может. Слишком тяжелую ношу взвалил он на себя.

Ничего. Все можно успеть потом. Потом в его распоряжении будет вечность. Бессмертие. Всего три дня он проведет в утробе Вечного города. А потом...

– Потом поворот – и можно будет увидеть Рим, – сказал Пес. – Мы уже почти приехали. До встречи с... До встречи тебе осталось умереть только раз. Один раз.

– Я уже привык, – тихо сказал Хозяин. – Мне, наверное, этого будет не хватать...

Пес засмеялся.

Завтра Пасха. Сегодня он увидит Кардинала и станет понятно, зачем все это было. Зачем он убивал. Зачем пытал.

Кардинал уверен, что Пес не понимает... А он действительно не понимает всего, но то что ставка сделана на один ход, что второй попытки не может быть – это Пес понимает прекрасно.

Пес взял нож. Смочил лезвие ядом.

Хозяин сглотнул и отвел взгляд. Он может шутить, может делать вид, что все нормально, что поднятый нож – всего лишь пауза в разговоре... Страшно. И больно.

Он сделал ставку. Одну. И поставил всё. Всё, что было у него. И всё, что было вокруг. Весь мир...

Почему же так медлит Пес? Почему так медленно отводит руку с ножом? Очень медленно... Клинок приближается к груди, ползет... Все тело Хозяина напряглось, и боль потекла от пробитых рук к сердцу... Смог бы Лжец придумать что-то изощреннее? Смог бы?

Нельзя закрывать глаза. Он приказал себе не отводить взгляда от лезвия. Это единственное, что он может делать, чтобы не утратить уважения к себе. Не закрывать глаза и продолжать разговор, как ни в чем не бывало, после того как смерть в который раз разочарованно отойдет в сторону, разведя руками.

Пес ударил как всегда стремительно. Он не хотел мучить больше необходимого и делал, что мог. Ничего, подумал он, когда тело Хозяина выгнулось, мы уже добрались.

– Ну вот мы и добрались, – сказал Старик. Прямая дорога, вымощенная камнями, вела наверх, к монастырю. Солнце уже сползло по небу до самых горных вершин. Солнце тоже устало ждать.

– Здесь только одна дорога. Вот тут. Прямо к воротам. – Старик указал рукой.

Тени от скал легли поперек дороги. Они пытались остановить пришельцев или, наоборот, ступенями стелились им под ноги.

– Лагерь ставим внизу, вот тут, ты не возражаешь?

Ловчий пожал плечами. Это глупость. Большая глупость. Они пришли к монастырю в полнолуние, когда вся эта нечисть становится еще сильнее. Сколько, он говорил, в монастыре собралось? Несколько десятков оборотней и упырей? И еще ведьмы и колдуны?

Если этот поток ярости выплеснется из-за стены и устремится вниз, к лагерю, размещенному у подножия горы... Никто не сможет этого остановить. Ни кресты, которые начали вкапывать, ни бочки со святой водой, которые выкатывают вперед.

Даже если бы за стенами прятались обычные люди, у Старика не было шансов взять монастырь без осадной техники. А вся техника осталась возле замка.

– Тебе что-то не нравится? – спросил Старец.

Что-то сверкнуло на стене монастыря под лучом заходящего солнца. Неужели и вправду там серебряные ворота? Не соврали схваченные крестьяне. Под пытками не врут.

В монастыре ударил колокол. Колокол – в логове Нечистого?

– Завтра Пасха, – сказал Старик.

– Сегодня – полнолуние, – сказал Ловчий. – Не боишься?

Очень страшно. Она первая увидела людей внизу, возле дороги. Много людей. Целое войско. Зачем?

Зачем они пришли?

Она сбежала со стены, бросилась к Тени. Посреди двора остановилась. Не к Тени нужно. Нужно предупредить аббата. Он знает... Он все знает.

Удивленное лицо Тени. Она идет от коровника.

Там, посмотри, там! Взмах рукой в сторону стены. Тень поставила ведро и пошла к лестнице.

– Отец! – крикнула Солнышко. – Отец!

– Что случилось?

– Там... Там – люди. Много. Они стоят возле дороги... они пришли к нам... Пришли за нами...

Аббат встал из-за стола, зачем-то огляделся, словно решил уйти из этой комнаты навсегда и прощался с вещами.

Монахи стояли на стене молча. Неподвижно, словно изваяния. Словно были частью этой стены. И даже когда ударил колокол, никто не вздрогнул. Все они: и те, кому дано было чувствовать будущее, и те, кого это проклятие минуло, – все они чувствовали, что опасность исходит от этих маленьких людей внизу. Чувствовали, какая опасность исходит от тех, кто стоит внизу.

Колокол замолчал, и монахи услышали, как скрипнули, открываясь, ворота.

Аббат вышел на площадку перед монастырем, оглянулся. Солнышко схватила Тень за руку. Почувствовала, как рука Корня легла на плечо.

Правая рука аббата начала подниматься вверх, словно для благословения, но замерла на полпути и бессильно упала вниз.

Аббат, набросив на голову капюшон, медленно пошел по дороге вниз. К людям.

– Кто-то идет! – крикнул телохранитель Старика, и запах сомы ударил в лицо Ловчего, заставив отвернуться.

Они пьют напиток богов, не переставая. Вон, даже сейчас, стоя вокруг Старика, они время от времени лениво отхлебывают из фляг.

По дороге шел человек.

Солнце, устав разглядывать людскую суету, уходило за горы, к океану. Тени растекались все дальше и дальше, угрожая заполнить долину и утопить всех, кто в ней был.

В лагере, за спиной Ловчего послышались крики, командиры, надрываясь, что-то приказывали своим людям, но Ловчий смотрел на идущего по дороге человека.

Серый плащ с капюшоном, медленный, словно неуверенный шаг. Возле первого вкопанного креста человек остановился и перекрестился.

Старик хмыкнул. Ловчий молчал.

– Здравствуйте, – сказал человек в сером плаще.

– Здравствуй, – сказал Кардинал.

Комната на этот раз была ярко освещена, и Пес смог, наконец, рассмотреть лицо Кардинала. Ничего страшного не было в его чертах. И даже глаза смотрели не безумно, а всего лишь... увлеченно, что ли.

Кардинал долго рассматривал неподвижного Хозяина. Крест прислонили к стене, и теперь Псу на мгновение показалось, что Кардинал сейчас опустится на колени перед этим чудовищным распятием.

Хозяин открыл глаза.

– Здравствуй, – повторил Кардинал. И улыбнулся.

Именно так он себе представлял эту встречу. До мелочей. Специально приведенные в комнату колдуны были прикованы к дальней стене, но так, чтобы их видел распятый.

– Можешь называть меня Кардиналом, – сказал Кардинал. – А как мне называть тебя?

Хозяин оглядел комнату. Посмотрел в глаза Псу.

– Извини, что я был вынужден привезти тебя таким образом, – Кардинал сделал знак рукой, и слуга подвинул ему табурет.

Кардинал сел.

Трое вооруженных слуг стали за его спиной. Один подошел к Хозяину.

– Можно было, конечно, поговорить с тобой прямо в твоем замке... Но ты мог не согласиться, не понять своей выгоды... извини, не выгоды, нельзя так говорить о высоких материях. Мог не понять меня. Моего предложения. А я ведь только хотел, чтобы все снова стало правильно. Чтобы все стало хорошо. И, кроме меня, только два... ладно, скажем... два человека могут это понять. Ты и твой приятель, Ловчий.

Слуга, тот, что был возле креста, внезапно ударил ножом.

– Он быстро приходит в себя? – спросил Кардинал Пса, с интересом рассматривая струйку крови, вытекающую у Хозяина из раны на груди. – Как часто ты его убивал?

Пес не успел ответить – закричала ведьма в углу.

– Они возле монастыря, – сказал Кардинал, оглянувшись на ведьму, – ожог левой руки и...

Ведьма снова закричала.

– ... и мизинец, – закончил Кардинал.

Слуга с факелом подошел к кричащей ведьме и прижег рану.

– Он возле монастыря. Так что – можно начинать прямо сейчас. Но мы – подождем. Пусть наш гость придет в себя. И мы с ним поговорим.

– Ты что-то хотел мне сказать? – спросил Старик. Масляные лампы освещали шатер. Военный совет чинно восседал по кругу, в центре которого стоял аббат.

– Говори, мы слушаем, – сказал Старик.

– Зачем вы пришли? – спросил аббат.

Старик засмеялся, и вслед за ним засмеялись благородные рыцари. Даже языки пламени в лампах задергались, будто их рассмешил этот странный вопрос.

Зачем пришли?

– А ты разве не понимаешь? – голос Старика стал вкрадчивым и тихим, таким тихим, что Ловчему захотелось закричать.

Все было не так. Все было неправильно.

Не похож был этот человек, назвавшийся аббатом, на воплощенное зло. Это был обычный человек. От него не тянуло Силой.

– Мы пришли, чтобы выжечь скверну, – Старик шептал, словно боялся, что его услышат за пределами шатра. – Ты... Ты решил, что мы не найдем тебя, не раскроем твоих черных замыслов... Ты ловко все это придумал. Собрать ведьм и колдунов, оборотней и упырей... Ты их приучаешь к боли, готовишь к тому, чтобы никто не смог распознать в них слуг дьявола... И что потом? Что потом? Ты собирался создать другой монастырь? А потом – третий? А потом выпустить свои полчища... Скольких ты уже смог научить? Сколько твоих воспитанников тайно живет среди людей, ожидая твоего приказа?

– Я... – произнес аббат.

– Ты, именно ты! – воскликнул Кардинал. – Именно ты можешь сейчас все решить. Фигуры расставлены. Все готово. Я могу обойтись и без тебя, без твоего согласия. Но я хочу, чтобы ты был рядом со мной.

Хозяин улыбнулся и посмотрел на свои руки, прибитые к кресту, на свои ноги.

– Это для того, чтобы ты выслушал меня, – Кардинал даже руками виновато развел. – Я ведь пытался... Помнишь письмо? И бедный посланник, которого вы так неудачно одарили живой водой... Вы не поверили, что мое предложение серьезно и что это не просьба слабого. Я пытался избежать всего этого...

Кардинал указал на крест и на нож в руках своего слуги.

– Вы искали Бога... вы потратили почти тысячу лет на то, чтобы отыскать его следы... Или хотя бы следы того, кто восстал против Бога... И что?

– Мы не нашли, – ответил Хозяин.

– Конечно. Он молчит. Он не отвечает на наши молитвы и просьбы, и мы вынуждены придумывать... Вот он даровал победу христианскому воинству, а вот, разгневанный на нас за грехи наши... Чушь!

Кардинал выкрикнул так резко, что сорвался и закашлялся. Слуга молча протянул чашу с вином. Кардинал выпил.

– Господь так велик, что просто не обращает внимания на нас, копошащихся у его престола. Он знает все наперед. Как бы мы ни извивались, ни грызлись между собой, мы все равно придем к выбору – Он или другой. Вечная жизнь или вечные муки... Кстати, а вечные муки – это разве не вечная жизнь?

Мы болтаем о бессмертии души... Если мы отдаем ее Богу – она бессмертна. А если отдаем дьяволу? Тоже бессмертна? Ты ведь наверняка видел людей, которые готовы были страдать, лишь бы остаться в живых. Что-то здесь не так... Не так.

Кардинал встал с табурета и прошелся по комнате.

– Господь молчит. Он не хочет разговаривать именно с нами? Или он никогда ни с кем не говорил? И нам врут. И мы передаем эту ложь из поколения в поколение... Не нужно ухмыляться! – выкрикнул Кардинал, заметив улыбку на лице Хозяина. – Я мог бы снова воткнуть тебе в сердце нож, но у нас мало времени. Давай попытаемся договориться...

Улыбка Хозяина стала шире.

– Правда, давай договоримся. Ты выслушаешь меня... И примешь решение. Если ты попытаешься вырваться... Здесь, в комнате, несколько человек, которые, благодаря вашему напитку, могут тебе противостоять... Не вечно, но столько, чтобы мой приказ успели выполнить. Я тебе потом объясню, какой приказ. Сейчас просто обещай, что не будешь пытаться...

– Хорошо, – сказал Хозяин. – Я жду.

– Мы не можем ждать бесконечно, – Старик откинулся на спинку кресла. – Ты сам пришел к нам, а теперь стоишь и молчишь. Ты пытаешься выиграть время для своих слуг? Прости, своей братии...

Аббат прошептал что-то, сжимая в руках четки.

– Хорошо, – сказал аббат. – Я буду говорить. Я буду просить вас...

Кто из рыцарей хмыкнул.

– Еще раз хрюкнешь, – предупредил Ловчий, – морду в затылок вобью.

– Вы знаете, что чувствует оборотень, когда касается серебра? – аббат оглянулся, словно ожидая от собравшихся ответа. – И что чувствует ведьма, принимая святое причастие?

Несколько человек осенили себя крестом, но промолчали, оглянувшись на Ловчего.

– Вы себе и представить не можете таких пыток. А я... Я могу только представить. И сделать эти пытки еще мучительнее. Да, мучительнее. Моих сил хватает на то, чтобы днем выглядеть бесстрастным. Ночью... Ночью я молюсь. Ночь за ночью я прошу Господа только об одном... Все они допустили ошибку... слабость. Они лишились души, лишились надежды на... У них не осталось надежды. У них не осталось будущего, а только прошлое и настоящее. Они не думают о завтрашнем дне, все их силы направлены на то, чтобы пережить день нынешний. Преодолеть его муки. Понимаете? – аббат покачал головой. – Не понимаете... Они могли остаться в вашем мире. Они рассказывали мне, какое это наслаждение – настичь свою жертву, выпить ее кровь... Или создать из ничего нечто, пусть злобное, пусть кровавое... Это позорное, греховное наслаждение, но это наслаждение!

И то что их могут убить... Так ведь каждого могут убить. В любую секунду.

А они видят такие яркие краски! Они видят мир таким, каким мы с вами никогда его не увидим. И что? Они пришли ко мне... Ко мне. Они пришли за мучениями, за болью и отчаянием. И знаете, почему? Почему я собрал их, почему кровавыми слезами плачу каждую ночь? Они не могут быть прощены... Они прокляты навеки... У них нет души. Но те муки, которые они терпят... Те страдания, на которые они себя обрекли... Сами, без принуждения... Вопреки всему... Разве это – ничего не стоит? Разве Господь, который все видит и все понимает – разве он не поймет...

Я не могу дать им спасение. Я могу помочь им получить шанс... Иллюзию шанса... крохотную, исчезающую иллюзию... получить прощение.

Через муки, через... Я возвращаю им надежду. Жалкое подобие надежды... Я...

– Замолчи, – сказал Старик. – Что ты можешь знать о Боге! Ты думаешь, что Господу есть дело до отверженных? Думаешь, он помнит о тех, кто добровольно отказался от жизни вечной? Ты создал для них ад на земле? Значит, ты просто принял на себя обязанности дьявола, удлиняя их муки.

Старик посмотрел на Ловчего. Тот сидел возле входа и внимательно рассматривал свои руки. Будто от этого зависела его жизнь.

– Зачем ты пришел? – спросил Старик. – Ты рассчитывал, что мы тебе поверим? Безумец! Тебе нужно было остаться там, среди этих выродков. И ждать... Хотя... У тебя есть шанс. Слышишь? Шанс. Я тебе его даю... Хотя мне потом придется долго отмаливать этот грех.

Аббат скрестил руки на груди.

– Возвращайся туда, на гору, и выведи их сюда... Всех. Отдай их в наши руки, помоги очистить мир от скверны...

– Как можно терпеть? – Кардинал подошел к самому кресту. – Как можно терпеть, что люди перестали бояться Бога, Его гнева? Ждать, когда Господь явит всем свою волю? А если Господа нет вообще?

Кардинал резко замолчал, словно испугавшись сказанного. Но гром не грянул и не разверзлась земля.

– Если нет его вообще? Можно молиться веками и тысячелетиями, но не получить ответа. Вы искали и ничего не нашли. А больше нельзя ждать... Болезнь разъедает наш мир, словно проказа. Прокаженных мы можем заставить жить в отдельных деревнях, ходить с колокольчиками, чтобы предупреждать о себе заранее здоровых людей... А что можно делать с тем, кто придумал себе другого бога? И который распространяет учение о нем, вводя в соблазн слабые умы и души?

Даже здесь, в Риме, ходят чужие проповедники... Призывают к бедности, учат о том, что Дьявол равен Богу, и о том, что материальный мир создан Дьяволом... Не оборотни с упырями опасны... А вот эти, зовущие к своему богу. Но еще хуже те, кто делает нашего Бога... нашего – слабым и добреньким.

Как можно бояться того, кто никого не убил? Как? Мы слишком поздно хватились, что благообразный старец на иконах не может внушить праведного ужаса... а изможденный человек на кресте способен вызвать только жалость... Жалость к Богу! Бедный младенец Иисус! Кардинал снова отпил из чаши. Хозяин слушал, не перебивая.

– Пытались... Пытались запретить изображать Бога... Пытались. Нельзя разрешать людям изображать Господа так, как им заблагорассудится... Создавать Бога по образу и подобию своему... Поздно хватились. Слишком поздно. Мусульмане в этом смысле оказались куда мудрее... Да и Аллах не явился им. Только руку показал... И никто не знает – свою руку или нет. И бог иудеев, злобный, кровавый, никогда не был изображен... Он даже назван не был.

Кардинал замолчал, словно размышляя над тем, что сказал, словно пытаясь найти выход. Пес вдруг заметил, что сидит, сжав кулаки до боли. До судорог. С ним Кардинал никогда так не разговаривал.

– И если нет Бога... Или Богу нет до нас дела... Что нам остается – ждать? Смотреть, как злобой наполняются наши города, как люди копят ненависть и как дьявол восседает в церкви? И видеть, как церковь, забыв о своем предназначении, больше думает о светском, чем о духовном? И вдруг я понял... Меня озарило. Только через страдания... Через боль... Если люди не хотят идти к Богу, которого не видят... Нужно явить им Господа, Гнев его... пусть Бог вернется к нам. Не в терновом венце, не на кресте, а с мечом в руках... Не мир, но меч...

Люди не могут быть благодарны за любовь тому, кто не способен ненавидеть... Но как они любят тех, кто не убивает их, хоть и может... В этом суть власти. В этом главный смысл.

Люди думают, что Он – ушел навсегда.

– Он вернется, – сказал Старик, глядя вслед уходящему аббату.

– И ты подаришь ему жизнь? – Ловчий задал вопрос, хотя знал ответ заранее.

Старик засмеялся.

– Пусть он отдает нам этих чудовищ. Он ведь прекрасно понимает, что без него – они обречены убивать. Он пришел сюда с готовностью умереть, но он не был готов к тому, что дело всей его жизни, его надежда...

– А ведь ты мне соврал, – сказал Ловчий тихо.

– О чем? О том, что отсюда исходит угроза всему миру? – Старик ощерился, в его глазах отразился огонь близкого костра. – Я и сам не знал, что именно тут происходит. Не знал... Мне все это рассказал Пес... Наверное, он ошибся. Или...

Старик поднял голову, посмотрел на звезды.

– Или он меня обманул... Зачем-то соврал... Зачем-то ему было нужно, чтобы тут, возле этого монастыря, оказались мы с тобой. Чтобы стояли здесь, глядя на звезды, и думали, зачем мне соврал Пес. Но даже если аббат... глупец... даже если он говорит правду и все он затеял ради этого безумия... Это нельзя так оставить. Иначе... Что будет происходить с людьми, когда они узнают, будто слуги дьявола мечтают снова обрести души, что готовы обречь себя на мучения ради... не ради спасения даже, а ради надежды на спасение... Вот ты... – Старик неожиданно ткнул Ловчего пальцем в грудь. – Ты смог бы продолжать Охотиться после того, как все это узнал? Сможешь Охотиться? Скажи, только честно.

Ловчий посмотрел в сторону монастыря. Там снова бил колокол. Что там сейчас происходит, подумал Ловчий, что испытывают сейчас те, кто укрылся в монастырских стенах? И что сейчас должен испытывать аббат, которому предложили...

Если они останутся без него, ничто их больше не будет удерживать. Если даже аббат попытается обороняться в бывшей крепости, то что удержит оборотней и упырей от насилия? Когда воинство пойдет на приступ, всем обитателям монастыря придется решать – убивать или умереть... И снова аббат в проигрыше.

– Он вернется, – убежденно повторил Старик. – У него нет другого выхода.

– Что они сказали? – спросила Солнышко, когда аббат вошел в монастырь. – Зачем они пришли?

Все стояли полукругом, напротив ворот. И все ждали ответа. Аббат молчал.

– Что, они хотят нас убить?

– Они хотят вас убить, – сказал аббат. – Они не верят, что вы можете хотеть вернуть души. Они боятся в это поверить. Иначе для них все рухнет, рассыплется черно-белое мироздание... И для нас сейчас все равно – от Бога пришли те, кто внизу, или от Дьявола. А им – все равно – лгу я или говорю правду. Они не хотят, чтобы мы жили... А я не хочу, чтобы вы умерли... и не хочу, чтобы вы убивали.

Его слова метались между стоящими во дворе. Но это были только слова, они не могли совершить чудо. Просто – не могли.

– Что нам делать? – спросил Корень.

Он только что спустился с колокольни, из ушей его еще сочилась кровь.

– Что нам делать? – спросил Корень громче, ему показалось, что это не он оглох, а все стоящие вокруг.

– Утром я вернусь к ним, – сказал аббат. – Я обещал. А вы... Каждый из вас волен решать. Ворота открыты, а ночью они вас не смогут остановить. Если хотите – вы можете уйти.

– А вы? – спросила Тень.

– А у меня нет выбора, – улыбнулся аббат. – Вас же не связывает ничего.

Пес слушал зачарованно. Он предполагал нечто подобное... Предчувствовал, что Кардинал задумал нечто, недоступное простым смертным. Но даже Псу в голову не приходило все величие замысла.

Кровавая жертва.

Он ведь читал о ней. Более того, он ведь знал, что за океаном именно кровавая жертва помогла вывести из игры остальных богов, сделала их беспомощными. И теперь стало понятно, почему ему было приказано задавать всем только один вопрос. И священнику с дурацким прозвищем Хорек, и посланцу, умершему, наконец, с улыбкой на губах, и тому предателю, из Охотников, решившему, что за предательство полагается что-либо, кроме смерти... Один и тот же вопрос.

Кто из этих двоих бог? Ловчий или Хозяин? Хозяин или Ловчий? И понятно, зачем корабли везли сюда с Востока сотни рабов с вырванными языками. Языки им вырывали, чтобы нельзя было проследить их путь, а вот сами они предназначались...

– Я отдам приказ – и полторы сотни человек будут принесены в жертву, – Кардинал улыбался радостно, будто испытывал радость и облегчение, выпустив, наконец, тайну, мучившую его долгие годы. А, может, так оно и было.

Полторы сотни человек, подумал Хозяин. Полторы сотни человек в Кровавой жертве. Они слишком много написали в книге Младшего Дракона. И кто-то из богов слишком много болтал от обиды и безысходности. Кровавая жертва...

Пес вышел из комнаты. Интересно, он знал, как все обернется? Хозяин закрыл глаза. Все правильно. Вот теперь – все правильно. Теперь – все понятно. Они не могли понять, зачем столько изуродованных рабов. Их интересовало, зачем изуродованных, а нужно было подумать, зачем столько рабов.

Они так долго запрещали себе думать о Кровавой жертве.

– Было трудно догадаться, что это Ловчий – бог. Знаешь, люди как-то привыкли к тому, что бог должен вести себя степенно, находиться на одном месте, а не носиться от города к городу в поисках Нечистого. Это потом я сообразил, что за долгие века ожидания именно человек должен задуматься над смыслом своей жизни, а бог постарается лихорадочно тратить свое бессмертие.

Старик замер потрясенно. Он не ожидал. Вовсе не ожидал, что Ловчий может сказать такое. Что так обыденно прозвучит вопрос. Хочешь стать бессмертным?

– Хочешь стать бессмертным, Перст? – спросил Ловчий, когда они вдвоем вернулись в шатер.

Вопрос был задан деловым тоном, лишь чуть тише обычного. Чтобы никто, кроме Старика, не услышал.

– Ты предлагаешь мне бессмертие? – Старик облизал разом пересохшие губы. – За что?

– Ты сейчас уведешь отсюда свое войско, дашь уйти этому аббату и его... – Ловчий замолчал, подыскивая слово.

– Его выродкам, – подсказал Старик. – Его чудовищам...

– Называй как хочешь, – согласился Ловчий. – Они уйдут, и я смогу сделать тебя бессмертным...

– Хочешь мне предложить того снадобья, которым упиваются мои телохранители? – На лице Старика проступила гримаса отвращения. – Это дьявольское средство, ради которого я потом буду выполнять все твои пожелания?

– Нет, настоящее бессмертие. И я даже смогу обеспечить к нему еще и вечную молодость. Без обмана. Я дам клятву.

– Бессмертие, – протянул Старик, словно пробуя слово на вкус. – Бессмертие и вечную молодость.

Старик замолчал, глядя в огонь светильника перед собой. Зажмурился, вдохнул и задержал дыхание. А потом засмеялся. Захохотал неожиданно молодо.

– Спасибо тебе, – сказал, отсмеявшись, Старик. – Спасибо. На старости лет, перед самой смертью, ты дал мне возможность проверить мою веру. Какой соблазн!

В глазах Ловчего появилось удивление.

– Удивлен? – спросил Старик. – Не нужно удивляться. Ты ищешь Бога, а я в него верю. Понял разницу? Мне не нужно бессмертие от вас. Знаешь почему?

Старик неожиданно щелкнул неподвижного Ловчего по лбу и снова захохотал.

– Это соблазн. Ты не там искал дьявола, не там! Ты искал его в колдунах и упырях... А нужно было искать в себе. Что такое бессмертие? Это значит, что я откажусь от другой жизни, от настоящей, ожидающей меня после смерти. А ты хитрее, чем я мог предположить. Намного хитрее!

Ловчий молчал.

– Ты не можешь ничего мне сделать, – сказал Старик. – Ты обещал, и ты не можешь свою клятву нарушить. И ты пойдешь завтра в бой, чтобы уничтожить это гнездо. Иначе...

– Иначе нельзя. Нельзя больше ждать, – Кардинал снова сидел за столом, рассматривая карту. – Вот здесь, в самом сердце страны, пораженной ересью, полыхнет Гнев Божий, выжигая скверну, сокрушая горы и смешивая долины... В самое сердце страны, пораженной ересью, будет направлен его удар, и тысячи людей, собравшихся у замка, увидят этот огонь... Не зря туда собраны люди из многих земель... Даже сарацины, приехавшие просить у нас защиты от нечисти, завезенной христианами, тоже увидят, как наш Бог умеет карать.

И словно круги по воде от брошенного камня, покатятся по земле ужас и раскаяние. И люди увидят Господа и покорятся ему...

– И что? – спросил Хозяин. – Ты все решил... Ты все подготовил... Ты готов принести Кровавую жертву и выжечь ни в чем не повинных людей...

– За все нужно платить, – торопливо вставил Кардинал. – За все нужно платить. Пусть погибнут сотни... тысячи невиновных, но зато...

– Господь сам выберет невиновных? – спросил Хозяин.

– Да нету Бога! – выкрикнул Кардинал. – Для нас – Бога нету. Он забыл о нас, даже если когда-то нас и создал. Он молчит. Молчит. Молчит... А люди без Бога не могут жить. Мир погибнет, если в нем нет места для Бога. И я...

– Ты хочешь стать богом? – Хозяин смотрел, не отрываясь, в лицо Кардинала. – Ты хочешь стать Богом?

– Но вы же попытались? Чем вы лучше меня? Вам не дано знать, чего хотят люди. Чего действительно им от Бога нужно.

– Каждому по делам его? При жизни? – в голосе Хозяина прозвучала ирония. – И ты...

– Не я, – махнул рукой Кардинал. – Ты. Ты будешь Богом. А я... Я буду Папой...

– Ну да, – кивнул Хозяин. – Мне это уже предлагали. И ты хочешь, чтобы я согласился...

– Ты должен согласиться. Должен. Ты ведь... Тебе ведь не безразлична судьба людей. Это ведь и по твоей вине мир катится в бездну... Ты увел отсюда богов, но ничем не заполнил освободившееся место. Сила продолжает накапливаться в этом мире, она распирает людей, сжигает их души и уродует их тела... Ты пытался понять, в чем предназначение богов, для чего появились они на земле... А вот именно в этом. В сжигании Силы. В освобождении людей от нее. Я долго думал. Очень долго, – Кардинал говорил, глядя перед собой, словно вглядываясь во что-то сквозь стены катакомб, – и я это понял. Ты хотел как лучше, а вышло... Боги должны вернуться... Чтобы вернуть людям Бога. Подумай.

Тут и думать нечего, хотел выкрикнуть Хозяин, но не смог. А если Кардинал прав? Действительно – прав.

Они искали, пытались придумать для себя высокое предназначение, а оказалось, что их предназначение – очищать этот мир от Силы. От грязи. От дерьма.

Бессмертные золотари. Им это и в голову не могло прийти. А вот этому человеку – пришло. Они слишком любили себя, а этот человек...

– Хорошо, – сказал Хозяин.

Руки и ноги уже почти не болели. Можно было попытаться освободиться рывком, но... Но зачем?

Если Кардинал не врет, а он не врет, попытка вырваться приведет к тому, что будет принесена Кровавая жертва.

В комнату тихо вошел Пес, что-то прошептал на ухо Кардиналу. Тот кивнул. Пес сделал знак четырем слугам, они вышли из комнаты, а их место заняли люди Пса.

– Вот, – сказал Кардинал, – за всё нужно платить. Эти несчастные услышали слишком много.

Из коридора послышались крики, звон металла, на пороге появился человек, его лицо было залито кровью. Он попытался что-то сказать, но Пес ударил мечом и ногой вытолкнул уже мертвое обезглавленное тело из комнаты.

– Зачем мне нужен ты... – Кардинал потер ладонью подбородок. – Люди остаются беззащитными. Больше нет Охотников... Вот именно сейчас уничтожают последних. И люди остаются один на один с чудовищами. Согласишься ты или нет, но утром, на самом восходе, жертва будет принесена. И Гнев Божий обрушится на людей... Этого воспоминания хватит надолго. На очень долго. Дальше... Дальше я расторгну договор – для этого мне просто нужно будет произнести установленную формулу – и обращусь к богам, которые сейчас бьются с чудовищем за океаном...

– Они его победили..

– Ну и славно. Значит, они сейчас сидят и ждут решения своей участи на берегу океана. И я предложу договор им. И все пройдет без тебя. Да? Тебе от этого станет легче? Ты же знаешь, на что способны эти боги, если ты не будешь за ними приглядывать.

И все так прекрасно будет решено.

Мы поделим территории среди них, назовем их святыми, поставим церкви, в которых люди будут обращаться к Богу при посредничестве святых. И каждый, кто обратится с достойной просьбой... попросит о защите, – ее и получит. Это плохо? И каждый будет знать, что, нарушив заповедь, он умрет. Это тоже неправильно? – Кардинал разглаживал рукой пергамент на столе перед собой и продолжал говорить: – Полагаешь, я не смогу договориться с богами?

– Полагаю, сможешь.

– Вот именно. Они даже согласятся время от времени принимать Кровавую жертву там, где это будет нужно. Хотя, я думаю, в этом не будет особой необходимости. Достаточно будет посетить новые земли, продемонстрировать несколько чудес, исцеление и воскрешение... Даже просто можно будет разрешить иноверцам посещать наши города, увидеть, как мы молимся и получаем по делам нашим. Ты будешь следить за богами, я – за тобой...

– А он?

Кардинал оглянулся, чтобы проследить за взглядом Хозяина.

Хозяин смотрел на Пса, стоявшего в дверях.

– Он будет дьяволом. Это вторая роль, которую нельзя доверять богу. Ее лучше всего исполнит человек.

– Я же говорил – мы подружимся, – улыбнулся Пес, но улыбка у него получилась натянутая.

Невеселая получилась улыбка.

– Время идет, – поторопил Кардинал. – Скоро утро.

Скоро встанет солнце, подумал Ловчий. Весь остаток ночи он просидел на камне, разглядывая монастырь. Там было тихо, даже колокол молчал всю ночь. Возможно, у них хватило ума уйти. Дозорные этой ночью больше жались к кострам и бочкам со святой водой. Никто не хотел столкнуться в ночи с упырем или оборотнем.

Над горами на востоке небо начало светлеть, стирая звезды.

Драться они не будут. Если бы они решили напасть, то сделали бы это при свете полной луны. Они ушли. Точно – ушли. Аббат, в конце концов, не бог, чтобы держать свое слово. Он человек и легко может свое слово взять назад. Увести своих подальше, найти новый монастырь.

До восхода осталось совсем немного.

Ловчий оглянулся на лагерь. Там никто не спал.

Они готовятся к бою. Знают, что шансов у них почти нет, но никто не убежал. Они сейчас исповедуются перед сражением. А телохранители Старика пьют новую порцию бессмертия. На них сегодня вся надежда. Остальным сому давать нельзя, она их вырубит с непривычки почти на сутки.

В монастыре скрипнули ворота. Тут очень гулкое эхо, подумал Ловчий. Он принял решение.

Ловчий встал с камня и медленно, не оглядываясь на монастырь, пошел к своему коню.

Что-то кричали люди, выбегая из палаток и шатров, а Ловчий подошел к коновязи, достал из седельной сумки золотую цепь, надел ее себе на шею. Снял с шеи знак командира Отряда и выбросил. Достал и пристегнул шпоры. Надел кольчугу и шлем. Подошел к шатру и взял чей-то щит.

Лошадь не стал отвязывать. Пусть живет.

Решение принято.

– Решай! – Кардинал хлопнул ладонью по столу. – Решай немедленно.

Хозяин молчал. Тяжело что-то возражать, когда собеседник прав. Пусть сам он не нравится, пусть сам он подлец и негодяй, но то, что он говорит – имеет смысл. Немного страданий для немногих людей. И счастье для всех. Для всех. Для каждого.

Какая восхитительная ловушка! Он сам хотел этой встречи, чтобы все решить, был уверен, что тот, кто подготовил такую ловушку, столкнувшись с ним, Хозяином, неизбежно проиграет, ибо он, Хозяин, знает, в чем смысл жизни.

А теперь... Ведь он говорит правду. Мир действительно пожирает себя, хочет этого Хозяин или нет.

– Я жду! – напомнил Кардинал.

– Даже если бы я и захотел... – произнес Хозяин неуверенно.

– Что там еще!

– Ты не сможешь принести жертву, не зная истинного имени. Если ты попытаешься жертвовать Ловчему – ничего не получится...

Кардинал подошел к Хозяину, наклонился к его уху и что-то прошептал.

– Оно? – спросил Кардинал, отходя на середину комнаты.

– Оно, только...

– Что еще?

– Ты все правильно рассчитал, – сказал Хозяин. – Все правильно. Только ты ошибся. Не Ловчий – бог, а я. И это мое истинное имя ты только что произнес.

Кардинал недоверчиво покачал головой. Улыбнулся.

– Неправда. Нет, этого не может быть. Я не мог ошибиться...

– Почему ты? – Хозяин осторожно напряг руки, поморщился. – Мог ошибиться Пес. Или ошиблись те, кого он допрашивал. Что, все указали на Ловчего?

– Нет, – спокойно сказал Пес, – предатель, этот ваш Ворюга, называл богом тебя. Но он и не мог предположить, что его давнишний соратник и собутыльник – бог. Остальные...

– Они ошиблись! – уверенно сказал Хозяин.

– Ты меня обманываешь, – махнул рукой Кардинал, – Тянешь время. Все напрасно. Сегодня Пасха и люди увидят, что Бог вернулся. Но не на крашеные яйца смотреть. Он вернется, чтобы уничтожить...

– Например, Рим, – сказал Хозяин. – Представь себе, что произойдет, когда здесь, в катакомбах под Вечным городом, полыхнет безумие Кровавой жертвы. Понятно, что подумают люди, когда погибнет самое сердце вашей Церкви. Рим называют блудницей... И тут такое подтверждение. Что останется от твоей мечты? Давай, приказывай! И посмотрим. Давай!

Кардинал молчал. На лице его блуждала неуверенная улыбка.

– Ты врешь, – прошептал Кардинал. – Ты врешь... Не может быть. Бог – там, возле монастыря. А ты человек...

– Из чего это видно? Я бессмертен, вы в этом убедились. Ты думал, что все подготовил незаметно для нас? Ерунда. Мы были готовы к этому. Думаешь, нас не насторожило, что кто-то собирает по всему миру немногие уцелевшие книги Младшего Дракона? И полагаешь, случайно последний корабль с жертвами выбросило возле моего замка?

Я всего лишь попросил Громовержца поработать немного стихией. Я знал, что все священники Трех деревень доносили на меня... Не важно кому, это я даже не пытался выяснить, чтобы не спугнуть. Ты сам должен был привести меня к себе. Именно меня, потому что Ловчий очень настойчиво демонстрировал свое неумение искать компромиссы и нежелание договариваться, – Хозяин говорил и держал на лице улыбку. Изо всех сил держал. – И вот я здесь, я – бессмертный. И что ты сделаешь теперь? Вот смотри...

Хозяин сжал кулак и медленно стал отрывать руку от креста. Широкая шляпка гвоздя впилась в плоть. Хрустнула, подаваясь, кость, а Хозяин продолжал смотреть в глаза Кардиналу и улыбался.

Кардинал попятился.

– Решай, – крикнул Хозяин. – Может быть – я вру. Тогда все у тебя получится. И ты не зря прожил свою жизнь. Ты дашь счастье всем, принесешь порядок и процветание... Дашь людям Бога... И, чем черт не шутит, Бог придет к тебе, как равный, и заговорит с тобой. Но если я говорю правду – ты уничтожишь все, о чем мечтал, во что искренне веришь. И тогда ждут тебя муки адовы. Решай! Ты же хотел держать в руках судьбу мира. Судьбу Церкви!

– Ты врешь... Ты врешь! Он врет! – Кардинал оглянулся на Пса, схватил его за рукав. – Ты же видишь... Ты же говорил, что точно... Точно.

– Я говорил, – кивнул Пес.

– Вот видишь! Он говорил! Не ты бог, а Ловчий. Ловчий! Я решил... Я решил... – Казалось, еще немного, и Кардинал сойдет с ума.

Хозяин поднес окровавленную руку к глазам. Больно. И вырвать вторую руку, наверное, будет еще больнее. И он не сможет сразу освободить свои ноги. И Пес не позволит...

– Тебе не нужно было тащить меня сюда, – сказал Хозяин. – Это гордыня, назначать встречу в Риме. Тебе очень хотелось сразу же оказаться рядом с престолом. Кто же мог подумать, что возможна ошибка.

– Жертву! – закричал Кардинал, – Жертву!

Аббат не сопротивлялся, когда его схватили и привязали к столбу. Он тихо молился.

– Все-таки ты меня не послушал, – Старик подошел к аббату, протянул руку и сорвал с него серебряный крест.

Швырнул крест в сторону.

– Ты, случайно, не распустил своих любимых чудовищ? – осведомился Старик. – Наверное, это был бы неплохой выход. Или они прячутся там, в монастыре? Тогда им наверняка будет интересно посмотреть, как ты будешь гореть. И они все равно не выдержат... Пусть хоть один из них не устоит перед соблазном, прольется кровь и тогда... Мы готовы пожертвовать собой. Если б ты только знал, кто нам будет помогать...

К кострищу подошел Ловчий.

– Вот, – засмеялся Старик. – Он даже доспехи надел по такому случаю... И правильно. Правильно. Такого противника нельзя недооценивать.

– Уйдите отсюда, – сказал Ловчий. – Мне нужно поговорить.

– Что? – не понял Старик, – С кем поговорить?

– Мне нужно поговорить со святым отцом, – сказал Ловчий. – Или ты хочешь, чтобы кровь пролилась немедленно?

– Не делай глупости! – Старик оглянулся на своих телохранителей, понимая, что они, если что, не успеют. – Не смей!

– Мы просто поговорим, – неожиданно сказал аббат. – Я обещаю – ничего страшного не произойдет. Богом клянусь.

– Ладно, – махнул рукой Старик и пошел к телохранителям. – Не болтайте слишком долго.

Солнце осветило монастырь. Белые стены на вершине черной скалы.

– Мы уйдем вместе, – сказал Ловчий.

– Не нужно, – ответил аббат. – Ты не должен вмешиваться. Пусть все идет, как должно. Они не отпустят нас просто так...

– Пусть попробуют.

– Тогда прольется кровь...

– Не в первый раз. Им не так просто будет меня свалить...

– Я знаю, кто ты. Ты Ловчий. Я слышал о тебе... Мне рассказывали. И о других Охотниках рассказывали.

– Не любят?

– Нет. Не в этом дело. Если бы не вы... Наверное, многие не пришли бы ко мне. Не почувствовали бы страха перед возмездием...

В лагере суетились, выстраивались в подобие плотного строя, растягивали цепочку лучников и арбалетчиков. Телохранители плотной группой стояли возле Старика.

– Всегда хотел попробовать, сколько народу понадобится, чтобы меня свалить, – сказал Ловчий и поправил шлем.

– Я прошу тебя, умоляю – не надо. Я все равно не могу отсюда уйти. Там, в монастыре...

– Они не ушли? – спросил Ловчий.

– Не знаю. Может быть, кто-то ушел, но кто-то наверняка остался. И я не хочу, чтобы они видели мою слабость. Я слишком долго пытал их. Слишком долго они принимали из моих рук надежду пополам с болью. Они терпели мучения... надеялись... я не могу обмануть их. Я должен вытерпеть свою пытку. Может, даже вне монастыря... Без меня.. Кто-то сможет устоять... Пусть хоть одну жизнь я спасу...

– Почти месяц назад... К вам приходила девчонка-оборотень?

– Мама звала ее Солнышко, – со странной интонацией произнес аббат.

– Не знаю, как звала ее мать. Отец... Ее отец просил, чтобы я...

– Ее отец был из Охотников...

– Он был лучшим.

В лагере поднялся крик. Ловчий оглянулся вначале на голоса – люди смотрели в сторону монастыря, лихорадочно натягивали арбалеты.

– Они вышли... – прошептал аббат. Простонал.

– Их не тронут, – сказал Ловчий. – Пока я здесь, их не тронут.

– Не нужно, – слабым голосом попросил аббат. – Я понимаю, ты не можешь допустить... Но это твое. Ты готов пролить кровь ради своей души... Я прошу тебя, ради них, ради их последнего шанса – отойди в сторону. Это не твоя битва... Теперь – каждый из них сражается и принимает решение.

Аббат смотрел на спускающихся по дороге и шептал... Ловчий не сразу сообразил, что именно проговаривает про себя аббат. Вначале подумал – молится. Потом сообразил – считает. Считает тех, кто доверился ему. Тех, кто пытался.

Улыбка появилась на лице аббата, когда он замолчал.

Все, понял Ловчий. Идут – все. Никто не сбежал.

– Только бы они не сорвались... – прошептал аббат, – Господи, дай им силу... Дай...

Ловчий оглянулся на лагерь, на вооруженных людей. Сколько же нужно веры, чтобы стоять, обливаясь холодным потом, дожидаясь нападения оборотней и упырей...

Они ведь похожи – аббат и Старик. Они оба верят. И оба готовы умереть ради своей веры. Как Старик отказался от бессмертия! Так же от бессмертия отказался когда-то Егерь.

Они – люди. А он... Он лишний здесь.

Он не может умереть даже ради своих убеждений. Он может только убивать. Птица ошиблась. Ему не грозит смерть.

Что-то сжало сердце.

Нельзя сделать выбор. Нельзя.

Тех что пришли со Стариком, нельзя прогнать, их можно только убить. Они верят, что защищают себя и свои дома. Свой мир.

И даже если он убьет их всех, то ничем не поможет аббату. И тем, кто доверился ему.

Стало трудно дышать.

Зачем такое бессмертие? Если оно равнозначно бессилию... Он тысячи лет пытался понять, в чем смысл его жизни, его существования, и ему не хватило времени, а они успевают это понять за короткие годы своей жизни.

Зачем тогда жить ему?

В глазах потемнело. Как тогда, в яме с кровью дракона. Бессилие и ужас. Но тогда должен был появиться Хозяин. Он шел на помощь... А теперь...

Ловчий отбросил в сторону щит, сорвал пряжку на шлеме и отшвырнул его прочь. Снять с себя кольчугу уже не хватило сил.

Он опустился на колени. Неужели так приходит смерть? Это тоже выход... Зачем... Зачем держаться за свою боль, за бессмысленную жизнь.

Острая боль пронзила сердце. Ловчий оперся рукой о землю.

Кто-то из его Отряда... Кто-то с Севера... Ловчий забыл его имя. Он рассказывал легенду о том, как люди сидели зимней ночью в доме, и вдруг влетела в дом птица, метнулась через освещенное пространство и исчезла. Так и человек, сказал тогда охотник, приходит неизвестно откуда, и уходит неизвестно куда...

Неизвестно куда... Это смерть?

Жаль, что так бесполезно... Гораздо легче было бы умирать, зная, что смерть, его смерть, что-то значит...

– Жертву! – кричал Кардинал. – Немедленно – жертву!

И словно эхо подхватило в коридоре его слова. Жертву! Жертву-жертву-жертву...

Хозяин рванулся, ломая кости, рухнул на земляной пол, крича от боли...

– Получилось! – засмеялся Кардинал. – Получилось... Ты хотел мне соврать... Ничего. Теперь у тебя уже нету выбора... Ты должен быть со мной. С нами. Ты попытался, и у тебя не вышло.

Кардинал как слепой нашарил табуретку. Сел. Он тяжело дышал, держась за грудь.

– Как выглядит Безумный бог? – спросил Кардинал. – Как это выглядит?

Хозяин лежал на полу, прижимая к груди сломанную руку. Не получилось. У него – не получилось. Кардинал не поверил, и сейчас там, далеко в горах, безумие обрушилось на Ловчего, вина которого заключалась только в том, что он был бог. И что поверил человеку.

– Как это выглядит? – повторил свой вопрос Кардинал. – Как огонь с неба? Или молнии? Как?

Он оглянулся на скорчившихся в углу ведьм.

Что бы там ни было – это уже свершилось. И это видят тысячи людей... И это навсегда запечатлеется в их памяти... И через несколько мгновений колдунья – вон та, светленькая, вскрикнет и забьется, захлебываясь болью и криком. Это будет значить...

Ловчий упал.

Старик так и не понял, что произошло. Ловчий стоял, разговаривая с отступником, потом бросил щит и шлем, опустился на колени, словно хотел молиться. И вдруг упал. Ну и Бог с ним. И черт с ним.

Эти порождения ада приближаются. Они идут молча, а плащи с капюшонами делают их одинаковыми. Безликие фигуры, словно плывущие над землей. Сколько их... Старик попытался пересчитать, но сбился.

Если они сейчас бросятся...

Кто-то скомандовал, и лучники натянули луки. Они смотрят на Старика, ожидая приказа. Но если он приказа не отдаст, то они сами... Сами...

Фигуры в плащах замерли. Остановились, не доходя до привязанного к столбу аббата. Опустились на колени. И тишина.

Ветер трепал ткань палаток, свистел в веревках.

Не выдержал кто-то из арбалетчиков. Тренькнула тетива. Одна фигура, та что стояла ближе всех к строю, беззвучно опрокинулась. Серебряный наконечник не оставляет шансов нечисти.

Одна фигурка упала. Остальные продолжали стоять неподвижно. И тогда ливень стрел обрушился на них.

Лучники торопливо выпускали стрелу за стрелой. Серые плащи падали один за другим.

Кто-то из рыцарей взмахнул мечом, лезвие которого было покрыто серебром, и с нестройным ревом воины бросились вперед.

Вот сейчас, пробормотал Кардинал. Сейчас... Они что там, не увидели Безумного бога? Не увидели этой катастрофы? Не может быть... Не может быть. Он не мог ошибиться. Не мог. Вот сейчас...

Хозяин сел, прислонившись спиной к кресту:

– Что-то не так?

– Все так, все получилось... Нужно только подождать. Подождать... Вот сейчас, – Кардинал говорил все тише, держась за сердце.

Под его взглядом ведьма пыталась вжаться в угол, закрывая лицо руками.

– Маленький народец! Маленький народец! – В комнату вбежал карлик, подбежал к столу, взобрался на него и разочарованно всхлипнул. – Кушать! Кушать!

– Кто его сюда пустил? – закричал Кардинал, схватил карлика за руку и швырнул об стену.

Удар. Тело упало на пол. Из-под него потекла кровь. Тень в углу заклубилась, словно туман под ветром, на мгновение показалось, что появился маленький силуэт... Тень замерла.

– Они просто забыли... – прошептал Кардинал. – От ужаса забыли. Они сейчас, наверное, и те, что в замке, и те, что осаждают, не могут даже пошевелиться от страха. Еще бы... Такое... Наверное, это похоже на вулкан... Или на бурю.

...Темный гулкий коридор. Эхо шагов убегает вперед и прячется где-то в сумраке. Он идет. Идет. Он никогда не был в этом коридоре, но знает о нем. Почему-то знает... Или нет, он здесь был когда-то... Много веков назад он пронесся по этому коридору, увлекаемый болью и страхом. Он тогда вернулся. Боль и страх вытолкнули его назад, в мир живых.

А сейчас он идет сам. Сам решил. И никто его не ведет.

Просто он очень устал. Нет ничего, что осталось там, позади... Птица? Хозяин? Они поймут. Они не станут его упрекать. Он очень устал.

Ты дал слово, сказал кто-то рядом. Ловчий оглянулся.

Егерь.

Ты дал слово, сказал Егерь. Ты не можешь его не сдержать. Моя дочь... Она не виновата... Сделай все чисто... Чтобы она не мучилась... Ты обещал...

И коридор вдруг опрокинулся, превратился в колодец. Ловчий рухнул вниз, попытался зацепиться за скользкую стену, сорвал ногти...

Вниз... Вниз... Ты дал слово! И слово это – тяжелее камня.

...Ловчий вскрикнул и открыл глаза.

Голубое, пронзительное, безоблачное небо.

Ловчий попытался встать, но у него не получилось. Он вздохнул несколько раз, попытался снова.

Над головой мелькнула какая-то тень, по лицу ударили капли.

Ловчий провел рукой по лицу.

Посмотрел.

Кровь.

Ловчий сел.

Кто-то сунул факел в дрова под столбом. Пламя уже охватило аббата, но он не кричал. Или уже перестал кричать. Дрова были сухими, и масла тоже не пожалели.

Кто-то захрипел рядом.

Ловчий оглянулся.

Монах в сером плаще полз по земле, а над ним стоял рыцарь с окровавленным мечом. Удар пригвоздил тело на мгновение к земле, монах застонал, протянул руку в перчатке вперед... Рыцарь вырвал меч и снова поднял его, замахиваясь.

Монах полз к девчонке. Кто-то походя ударил ее копьем в живот и пошел дальше, оставив умирать.

Со всех сторон доносились радостные крики, возгласы, глухие удары... Битва так и не началась. Началась бойня.

Ни один из монахов не попытался бежать. Ни один не попытался защищаться. Они стояли на коленях, молясь, и ждали своих палачей.

Только этот монах пытался подползти к девчонке.

Снова удар мечом в спину, и монах замер. Не было видно его лица, руки в перчатках скребли землю. Рыцарь перехватил меч поудобнее, замахнулся, и, словно помогая ему, монах приподнял голову. Он просто не видел никого, кроме девушки. И не чувствовал ничего, кроме желания прикоснуться к ней.

Жестко, с выдохом ударил рыцарь.

Ловчий отвернулся. Он, наконец, смог встать на ноги.

– Победа! – прокричал кто-то. – Победа! И три сотни голосов подхватили этот крик.

Кто-то из монахов еще шевелился. К таким подходили и добивали.

– Головы, головы руби, – кричал кто-то, – и колом в грудь, на всякий случай. Колом...

Девушка все еще была жива.

Она что-то шептала тихо, и тянулась рукой... Тянулась... Ловчий посмотрел, куда она тянется.

Крест. Серебряный крест, который сорвали с груди аббата и бросили на землю.

Девушка оглянулась, увидела, что кто-то из лучников приближается к ней, размахивая колом, застонала и в последнем усилии дотянулась до креста.

Сжала его в руке, и Ловчему вдруг показалось, что на ее лице появилось удивление... Удивление, а потом радость... Она поднесла руку к лицу, посмотрела на крест. Кажется, она что-то хотела сказать. Но не успела.

Ловчий тоже не успел вмешаться.

Удар колом и радостный крик: «Шестая!»

Качаясь, словно в бреду, Ловчий прошел через лагерь. Его никто не пытался остановить. Ловчий нашел свою лошадь. С трудом сел в седло.

– У них серебряные ворота, – крикнул кто-то. – Бросай трупы.

Когда Ловчий нашел в себе силы оглянуться, монастыря уже не было видно. Только черный дым из-за скал указывал место, где умер аббат.

Нужно найти Хозяина, подумал Ловчий. И Птицу. И попросить у нее прощения.

– Я грязь на руках Господа. Я кровь на руках Его, – сказал Пес.

X

Это я искал многие годы, в разных землях, далеких и близких; я прочитал множество книг и выучил множество языков, я общался с разными людьми, я много трудился, чтобы увидеть хотя бы лучик истинного знания... Увидев это, я осознал, что мудрость не может быть достигнута усилиями человека, но лишь по Твоей воле...

Джон Ди

И познаете истину, и истина сведет вас с ума.

Олдос Хаксли

– Я грязь на руках Господа, я кровь на руках Его, – сказал Пес.

Тихо сказал, не напрягаясь.

Кардинал удивленно оглянулся. Он почти забыл, что в комнате, кроме него и Хозяина, есть еще кто-то.

Пес стоял в дверях, держа руки за спиной. От его фигуры просто веяло расслабленностью и спокойствием.

– А... – протянул Кардинал. – Ты здесь... Понимаешь, что-то случилось...

– Я-то понимаю, – кивнул Пес. – Я – понятливый. Я бы все сразу понял, если бы вы объяснили. И про Кровавую жертву понял, и про дьявола... И вот теперь я понял, что у вас что-то не заладилось.

– Они просто...

– Просто, – снова согласился Пес.

Теперь он смотрел на Кардинала почти с жалостью. И под этим взглядом Кардинал чувствовал себя неуютно. Словно на ветру, подумал он, ежась.

Хозяин застонал и попытался встать.

– Подожди, я сейчас, – Пес обошел замершего Кардинала и подхватил Хозяина под руку. – Давай, на табуреточку.

Даже огонь в лампах возмущенно затрепетал.

– Садись-садись, – сказал Пес, смахнул со стола пергамент, поставил кувшин. – Выпьешь?

Кардинал стоял неподвижно. Тихо плакали возле стены колдуньи. Пес сделал неуловимый жест рукой, и его люди вышли из комнаты.

– Так оно и бывает, – Пес тоже сел к столу. – Что-то готовишь, весь в мыле, сердце колотится, а когда уже почти все готово, даже свершилось уже, вдруг – бац, и все пошло псу под хвост, извините за выражение.

Пес засмеялся, и что-то такое почудилось в этом смехе Кардиналу, что шарахнулся он к двери, суетливо так бросился...

– Куда ты? – удивился Пес. – Только разговаривать начали.

На пороге Кардинал замер – в грудь ему уперлось лезвие кинжала. Люди Пса ушли не далеко, стояли сразу за дверью.

– Вот я и говорю, – засмеялся Пес, – поболтать нужно. Обо всем. Садись.

Кардинал неуверенной походкой подошел к столу.

– Тут вот свободная табуретка – падай, – приказал Пес.

Улыбка его скорее напоминала оскал озлобленного пса, готового вцепиться в глотку в любой момент. Кардинал почувствовал, что слабеет, что холод разливается по телу.

– Ты все правильно говорил – про Бога, про Силу, про порядок... Все правильно. Я, если честно, тоже так думаю. Не совсем так. Похоже. Можно, я горло промочу? – спросил Пес у Хозяина и взял со стола кувшин. – Можно?

– Сделай одолжение, – Хозяин наклонился и дотронулся до своих ран.

– Ты там смотри, – засмеялся Пес, – персты в раны не закладывай.

Выпив вина, Пес вытер рот рукавом.

– Ты никогда не задумывался над тем, почему мы не любим наших врагов? Нет, то, что мы готовы им глотки перекусить и кишки выпустить, – это нормально. Там, за деньги, или если не поделить кусок земли. Это все понятно. А почему мы при этом считаем наших врагов сволочами? И подлецами. Что, оправдываем себя, чтобы не стыдно было? Может и так... Только я думаю, все по-другому. Совсем по-другому, – Пес снова попытался улыбнуться, но ничего у него не получилось. Щека дернулась, и все. – Мы наших врагов не любим, потому что подозреваем их во лжи. Ведь знают они, сволочи, что я прав, что мой бог – лучше. Мой бог вообще – единственный. А они все придумывают, лишь бы мне досадить. Иудеи из вредности про своего талдычат, мусульмане, сволочи, вообще всё придумали, лишь бы нам досадить и Святой город не отдать...

Сволочи? Сволочи...

– Да не дергайся ты, я тебя вон сколько слушал, – Пес хлопнул Кардинала по плечу, – Теперь и ты меня послушай. Из вежливости. Вон, на бессмертного посмотри. Я его тысячу раз убивал, а ведь сидит, слушает. Когда руки-ноги совсем заживут, он меня, может, и убить попытается, а сейчас... О чем я?... Да, о сволочах.

Пес усмехнулся, поднял глаза к потолку.

– Я не знаю... Честно, не знаю, кто там наверху. И есть там кто вообще. Вот бессмертные искали – не нашли. Ты решил его создать – не получилось... Не нужно делать страшных глаз. Не получилось – и все. Это я тебе говорю, Пес. Да... Но это и не важно. Не важно. Понимаешь, с самого начало все было неправильно. С самого начала.

Пес встал, прошел по комнате, заложив руки за пояс.

– Вы извините, что я так... что ерунду порю. Аж руки трясутся! Не каждый день выпадает судьбы всего мира решать. Это ж – мир! Тысячи людей! И я. Кто я такой?

– Грязь на руках Господних... – тихо сказал Хозяин.

– Да. А если это и вправду так? – Пес остановился, заглянул в глаза Хозяину, потом махнул рукой и снова пошел по комнате, от стены к стене, переступая через тело карлика. – Да вынесет кто-нибудь покойника отсюда?! И девок уведите, не нужны девки больше.

Пес подождал, пока его приказ исполнят, потом снова прошел по комнате. Языки пламени в лампах послушно провожали его взглядами.

– Мы знаем, что наша вера – самая правильная. Но почему мы не думаем, что и он, наш враг, может думать так же. Верить искренне, что не наш всеблагой и всеведущий, а его собственный, обезьяноголовый – единственно правильный. Настолько верит, что готов умереть за эту свою веру. И умирает, если нет другого выхода. А так всё норовит нас убить. Потому что по его убеждению – мы сволочи. Мы знаем, что его бог – правильный, а все лезем со своим крестом в его пещеру, – Пес остановился и покачал головой. – А если еще наши боги помалкивают? Молчат. И что тогда? Убеждать надо. Огнем его, супостата, нужно и мечом его, гада. Да так, чтобы другим неповадно было. Иначе как выяснить, чей бог круче...

Вот когда Империя христианство приняла, а варвары пришли и ее, извиняюсь, поимели. Что, их бог сильнее был? Нет? Мы придумали потом – в наказание это нам и в поучение. В поучение и наказание. Потом и варвары эти самые стали христианами, других начали крестить. И ведь никто – никто – не видел бога, которому стали поклоняться. На слово поверили. Уловили главное слово? Поверили.

– Не так чтобы новые мысли излагаешь, – сказал Хозяин.

Кровь больше не шла, и кости срослись.

– А что тут нового можно придумать? Ты искал Бога, этот вот, – небрежный жест в сторону Кардинала, – хотел его заменить, А нужно верить. И не просто верить.

Пес сел на табурет, ударил кулаком по столу и снова вскочил.

– Тебе бы с Ловчим пообщаться, вместе бы по комнате побегали, – Хозяин взял со стола кувшин, отпил.

– Успею. Еще поговорим. Знаешь что меня в нашей доброй Церкви настораживало? Знаешь? Они все время говорят – люби искренне и бескорыстно. Без корысти, значит. Не проси богатства для себя, проси счастья для других. И тогда, если ты все будешь делать правильно, не будешь нарушать заповедей и закона, ты обретешь вечное блаженство... – голос Пса стал напевным, даже каким-то благостным.

– Да какого черта! – закричал Пес. – Какого черта – бескорыстно? Где ж тут бескорыстие, если все мои благие мысли и поступки только ради одного – вечного блаженства. Я спрашивал. Я честно ходил и спрашивал, если я, скажем, перекрещусь перед иконой, мне святой отец даст кусок хлеба? Как же, даст, потом догонит и еще раз даст. Нельзя торговаться. Нельзя просить плату за свою веру. А как же тогда это – веди праведную жизнь и получишь в награду... Тут не торг?

Как ты отличишь, искренне верует человек или только покупает себе блаженство вечное? Ты сможешь отличить, Кардинал? Нет? И знаете, что я понял? Мне не нужно вечное блаженство. Не нужно Царство Божие. Нет, я хотел бы, конечно, но ведь смогу ли я сам отличить, действительно я верую или хочу обменять свою веру на вечную жизнь... Путано говорю?

Кардинал молчал, сжимая голову руками и глядя в стену. Хозяин молча пожал плечами.

– Не бойся, я скоро закончу. Недолго осталось, – Пес подошел к двери, выглянул в коридор, что-то спросил и вернулся к столу. – И я решил, что нужно верить в Бога бескорыстно. Не ожидать награды. Только тогда я мог быть спокоен и уверен в себе. Лишить себя надежды на вечную жизнь. Совершить преступление, которое... Вроде как захлопнуть перед собой небесные врата... Вроде как ключнику небесному в рожу плюнуть, чтобы он меня точно не впустил в рай. Вот тогда можно искренне служить Богу, искренне и бескорыстно. Как я и служу – бескорыстно и искренне. Ты думал, я твои приказы выполняю, лью чужую кровь только потому, что хочу умереть? Мне нравится убивать? Ничего подобного. Я так служу Господу, беру на себя грехи, которые не под силу другим...

Кардинал вдруг вскочил, опрокинув стол. Лампы погасли.

Грохот бьющейся посуды, невнятный крик. И стон.

Хозяин сидел неподвижно, понимая, что нет у Кардинала ни малейшего шанса. Ни самого крохотного.

– Огня сюда! – крикнул где-то рядом Пес. В комнату внесли два факела.

– Бедняга, – сказал Пес, наклоняясь с факелом к лежащему на полу Кардиналу. – Не выдержал старик. Жаль. Наверное, и я виноват – разболтался. Не думал, что меня так прорвет. Жалко старика. Только все равно ему сегодня выпадало умирать. Очень уж он хитрый. Может, чего в рукаве держал, про запас.

Пес вытер кинжал об одежду Кардинала и подошел к Хозяину:

– А что, он и вправду знал истинное имя твоего приятеля?

– Знал.

– Выходит, я в последний момент успел. Он слишком долго говорил. О Боге, о порядке... Решил бить – бей сразу, без трепа.

– Угу, – кивнул Хозяин, – вот как ты сейчас.

– Уел. Молодец. Пока он тебе все рассказывал, я успел сходить к тем, кто должен был приказ о жертве передавать. Тоже через ведьм.

Как ведь ловко придумал, дедушка, ведьм и колдунов использовать. А следом за ними и богов бы приспособил. Большого ума был человек. Человек, – Пес поднял палец. – Слышишь, как звучит! В общем, когда он приказал приносить жертву, передавать приказ уже было некому. Он немых держал за городом, в старых каменоломнях. Туда сейчас пошли мои ребята. Что с полутора тысячами немых делать буду – не знаю. И тебе это не интересно. Но всех палачей я приказал, не расспрашивая, вывести в расход... Вместе с истинным именем. От греха подальше. Очень уж вы большой соблазн, ребята. Слишком большой,

– Может, пошли на выход? – предложил Пес, протягивая бессмертному факел. – Душно мне здесь. Тоскливо.

– Пошли, – согласился Хозяин.

Они молча прошли по коридорам, поднялись на несколько ярусов вверх. Пес шел впереди, а сзади, как слышал Хозяин, шли еще несколько человек, без факелов. Так уверенно в темноте могли ходить только пившие сому.

– Их же все равно слышно, – сказал Хозяин. – Тот, кто пил амброзию... По запаху.

– Да знаю я, знаю, – махнул рукой Пес, чуть не погасив факел. – Честно – боюсь. Вдруг ты меня шандарахнешь по голове.

– Ты же сам говорил, что мы будем друзьями.

– Врал, – сказал Пес, и они вышли на вершину холма, за городом. – Какие мы друзья, сам посуди. Покойный Кардинал был уверен, что я его верный слуга, а ты, чего доброго, подумаешь, что я твой друг...

Пес загасил факел о землю, отобрал другой факел у Хозяина и тоже погасил.

– Красивый был город, – сказал Пес, рассматривая Рим.

– Очень красивый, – кивнул Хозяин. – Вон там располагались виллы, а левее, за рекой...

– Будь ты неладен, – сплюнул Пес, – опять забыл, что ты бессмертный. Погулял здесь?

– Было дело.

– Ничего, – Пес присел на обломок какой-то мраморной статуи. – Зато я мир спас.

– От кого, от Кардинала? – спросил Хозяин.

– А что – нет? Хотя... Если честно, испугался я. Как последний засранец испугался. Если каждый увидит Бога, услышит его волю и сможет получить ответ на свою молитву... Каждый будет знать, что Бог есть. Знать, понимаешь? Просто знать.

– А ты считаешь, что нужно верить? Просто верить?

– А ты думаешь – не так? – в тон Хозяину ответил Пес. – Вы все допускаете одну и ту же ошибку. Вы хотите что-то решать за людей. За меня вот решать. То вы выгнали отсюда богов, чтобы они не мешали вам искать Бога, то Кардинал решил вас вернуть назад, чтобы Бога изобразить. Мы сами выживем. Сами. Вот ты, Хозяин... Хотя какой ты, к чертям, хозяин. Ты гость. Незваный причем. Кто тебя просил вмешиваться в людские дела? Ты же не можешь к обычным людям относиться как к равным. Даже к своим, этим, из Трех деревень... Ты им доверял? Ты решил, что им будет лучше сидеть под твоим крылом, ты решил, что вправе решать, просто корабли им грабить или еще и спасшихся резать. И всё в порядке. Пока ты там, в замке. А ты ушел... И что теперь? Что теперь этим уродам делать?

– Не знаю, – произнес Хозяин. – Не задумывался.

– То-то и оно. Оставьте вы нас в покое, не лезьте вы в наши дела. Просто живите, не задумываясь, не взваливая на себя эдакую тяжесть. И оставьте нам – наше. Кардинал говорил о Силе, которую вам надлежало пережигать... Без вас все решилось. Ведьмы и колдуны, они Силу вытягивают, жгут излишек. Душой своей платят, зато – смертные. И сами умирают, и люди, если что, помогут.

Пес потянулся, раскинув руки.

– Кардинал приказал уничтожить Отряды... Знаешь, наверное, в этом что-то есть! Жалко ребят, но, чем дальше, тем страшнее людишки стали бы придумывать чудовищ. А так... Глядишь и затихнет. Ведь самим придется сражаться. Самим. Те кто за Договором от людей следил, не дураки были. Кардинал ушел, а переписчики – остались. И про Охотников они что-нибудь придумают... Что, скажем, их специально готовили в тайных скитах, обучали особо, чтобы чудовищ извести. А ушли чудовища, и они ушли. Туда, на восток, в леса.

– Ладно, пора тебе, – сказал Пес, вставая. – Нечего тебе здесь шляться. Иди по своим делам.

Хозяин еще раз оглянулся на Рим. Красивый был город.

– Коня мне дашь?

– Хоть двух. Лишь бы ты убрался отсюда, – Пес легко, прыжком встал на ноги. – Чуть не забыл... Я вроде последний остался из тех, кто следил за Договором.

– Похоже, – пожал плечами Хозяин.

– Предлагаю договор расторгнуть, – сказал Пес и протянул руку. – От имени людей я расторгаю Договор. Отныне люди и боги вольны жить как хотят, ничем не ограничиваясь и не ограничивая друг друга.

– Да будет так, – Хозяин пожал протянутую руку. – А ты не боишься?

– Чего? – спросил Пес.

– Ну... Богов. Далеко не все из них хотят жить с вами в мире. Кто-то затаил злобу... Мог затаить.

– Попробуйте, – засмеялся Пес. – Попробуйте. Ты еще не понял, что человек страшнее всех на Земле? Дай вам Бог никогда не переходить дорогу человеку. Не нужно нас пугать, мы и сами себя испугаем. Думаешь, там, где чуть не появился Безумный бог, меньше крови в результате прольется? Не смеши меня! Не завтра, так через год или два попрется туда наш добрый проповедник и грохнут его там сгоряча. И благословит Папа Крестовый поход. И лет пятьдесят будут резать и жечь, своих и чужих, не разбирая, пока не обезлюдеет страна. Начнут ведьм ловить, придумают какой-нибудь Розыск, чтобы вылавливать тех, кто забавляется Силой... Нам будет чем заняться...

– А ты? Чем ты займешься? – спросил Хозяин.

– Вот тут Кардинал был прав. То, что хотел тебя Богом сделать – ошибался. Какой из тебя Бог, посуди сам. А вот Дьявол... Это ведь все равно – придет человек к Богу из любви к Нему или из-за ненависти к Дьяволу. Ведь все равно. Вот я и... Мне теперь долго жить выпало. Дьявольски долго. Кто-то же должен за вами присмотреть... Покуда волшебного напитка хватит.

Пес попытался улыбнулся, но только оскалил зубы. Словно собрался впиться в чье-то горло.

Я грязь на руках Господа, услышал Хозяин уходя, я кровь на руках Его.

Волны тщательно разглаживали песок. Тщательно и тщетно. Все время оставались какие-то складочки и морщинки. Или пробегали чьи-то следы.

Но волны продолжали свою работу.

Странная штука – жизнь, подумал Хозяин. Вода камень точит, капелькой за капелькой, но пробьет себе путь... А порядка установить не может. Все равно – все течет, все вытекает и все перемешивается. Не исключено, что в этом и заключен порядок. Только волны не хотят этого признавать. Или у них просто не хватает смелости признать свое поражение. Одни волны умирают в попытке выполнить взятую на себя работу, другие рождаются только затем, чтобы еще раз продемонстрировать бессмысленность происходящего.

– Давно тебя не было, – сказал Ловчий. – Года три.

– Я путешествовал, – Хозяин стряхнул с плаща пыль, словно только сейчас ее заметил. – Смотрел, что происходит на свете.

Ловчий засмеялся.

– Что тебя так рассмешило? – Хозяин огляделся, выбрал место посуше и сел на песок.

– Ты бродишь по миру, а я остепенился самым пошлым образом.

– Все течет... – Хозяин посмотрел на волну, подкравшуюся к его ногам, и улыбнулся. – Мы меняемся. И мир – меняется.

– Знаешь... – Ловчий сел на песок рядом с Хозяином. – Я тут недавно понял... Просто пришло в голову случайно. Мы столько повидали с тобой...

Пережили. Всякое было... Я вот чуть не помер. Ты...

– Я тоже повеселился...

– Вот-вот... В принципе, можно было мозгами тронуться. Я после того, как возле монастыря побывал... Да и что, мало мы с тобой попадали в переделки?.. – Ловчий оглянулся на дом, стоящий на холме. – И убивали... И видели, как это делали другие. Мы вначале не верим, что это возможно, а потом не помним, что это было. И в этом наше спасение.

Что-то прокричала чайка, скользнув у них над головами.

– Мы ведь так толком и не поговорили после всего, – сказал Ловчий. – Вначале у меня было много забот, потом ты исчез.

– Я не исчез, – пожал плечами Хозяин. – Я пытался сдержать слово. Боги...

– А я думал, что после расторжения договора они сюда бросятся со всех ног, – сказал Ловчий. – Прямо пешком. Аки посуху.

– Честно – я тоже думал. Вызвал к себе Громовержца. Тот явился, задумчиво меня выслушал, пообещал все передать вашим... Выполнил мою просьбу. И – с концами. Пока я снова его не вызвал, месяца через четыре.

– И он сообщил, чтобы ты засунул свое разрешение себе...

– Почти, – грустно улыбнулся Хозяин. – Они так хотели вернуться! Они готовы были убивать, врать и предавать... Они рычали и выли, пытаясь порвать цепь, а когда цепь вдруг исчезла, оказалось, что есть очень много дел, которые нужно завершить перед уходом. Ну, там, Силы подкопить, ведь тут ее взять будет неоткуда, со своими племенами порешать вопросы... После битвы с огненным великаном дела у богов пошли неплохо. Странно, но там сработало то, что не вышло здесь.

Там все люди увидели воплощенную смерть и вернулись к алтарям и жертвенникам. Теперь боги просто нарасхват. И просят у них теперь не легких родов, не урожая или добычи... Только одного – быть рядом. Появляться время от времени, проходить перед коленопреклоненными и павшими ниц...

– Не нужно мне расписывать все это, – махнул рукой Ловчий. – Не впечатляет и не вызывает зависти. Меня другое мучит...

Волны шипели, истлевая в пену у самых ног Хозяина и Ловчего.

– Понимаешь, даже сны кошмарные снятся, – Ловчий встал. – Утром просыпаюсь – все нормально. А к вечеру становится страшно. Не поверишь, постели стал побаиваться. До сих пор не могу понять, что тогда произошло.

– Ну... – Хозяин тоже встал, и волна тут же пробежала к его ногам. – Я ведь тогда боялся, что ты умрешь. Не удержишь своего бессмертия.

– Так оно почти и было. Меня Егерь...

– Я помню, – кивнул Хозяин, – ты рассказывал.

– А ты все больше молчал.

Усилился ветер, и плащ Хозяина попытался улететь.

– К дому пошли, – предложил Ловчий.

Хозяин молча кивнул. С моря тянуло свежестью, пахло водорослями. Кричали чайки.

– Хорошая сегодня погода, – сказал Ловчий, – Несмотря на ветер. Еще вина налить? Конечно, не такое, как было у тебя в замке...

– А в замке у меня вина уже нет, – засмеялся Хозяин. – Когда я вернулся, обнаружил пустой замок над пустыми подвалами. И три пустые деревни. Они унесли с собой всё, даже рваные паруса. Разве что камни замка оставили на месте.

– Ты думал, они будут тщательно беречь твое имущество? – осведомился Ловчий, восхитительно изгибая правую бровь. – Идущий на охоту теряет место у костра.

– Вы еще не проголодались? – спросила Птица, выглядывая из дверей дома. – Я скоро.

– Мы потерпим! – крикнул Ловчий. – Все нормально.

– Ты выглядишь до неприличия счастливым, – сказал Хозяин. – Даже зависть берет.

– Ничего, – разрешил Ловчий, – завидуй.

Он прикрыл глаза от солнца ладонью, посмотрел на море.

Показалось.

– Так что, говоришь, тебе Громовержец сказал? Хозяин тоже посмотрел вдаль:

– Ну, что сказал... Сказал, что они, конечно, рады и признательны нам за то, что Договор расторгнут, но придут они сюда сами. И тогда, когда решат это сделать. Сами. Сказал, что у них там остались дела... Воин не хочет уходить. Он вроде стал богом солнца у небольшого племени. Уговорил Мастера научить его новый народ с камнем обращаться, пирамиды строить. Дева боится, что ничем хорошим это не кончится. Так и до Кровавой жертвы рукой подать...

– Его дело, – тихо сказал Ловчий.

– Его, – согласился Хозяин. – Певец что-то затаил, но ждет остальных. Дева надеется, что там, за океаном, удастся избежать всех этих кошмаров. Там не будут убивать друг друга только из-за того, что веруют в Бога по-другому.

– Ага, там будут убивать из-за простых вещей – еды, золота, рабов. Идиллия. Слышал, чем новый крестовый поход закончился?

– Слышал. Гроб Господень может и подождать, а Проливы, сам понимаешь...

Они снова помолчали.

– Между прочим... – задумчиво протянул Ловчий. – Цены на серебро упали. Может, Пес действительно был прав?

– У меня такое чувство, что он был и остается самым умным из нас, – ответил Хозяин.

– Или – самым глупым. Я бы никогда не решился взвалить на себя такой крест. Глупость и гордыня... Мне, кстати, тут недавно через ассасинов письмо из Святой земли передали... Я тебе говорил, что мои, из Отряда, меня тогда отыскали? Почти возле самого монастыря и перехватили. Хотели поначалу все-таки убить, попробовать... А потом... Они увидели, что мне не до того. А я... Я их к сарацину отвел. Все остались довольны... Они сейчас Святую землю заканчивают чистить от того, что крестоносцы с собой приволокли... Мы к Черному кресту вначале съездили, похоронили что осталось... Я попытался извиниться перед Егерем. Да... – Ловчий отвернулся и махнул рукой.

Кричали чайки. Сильнее стали удары волн. Раз или два соленые брызги долетели до сидящих за столом под деревом Ловчего и Хозяина.

– Даже не знаю... – сказал Хозяин. – Жаль, что мы так и не узнали Ответа. Столько времени. Столько жертв.

– Все неймется? Просто живи. Прав был Пес. К каждому его Бог приходит только тогда, когда не может не прийти. Для человека в Боге самое главное – вера. А в человеке для Бога? – Ловчий потер лоб. – Знаешь, мне постоянно снится один и тот же сон.

Монастырь, резня, смрадный дым от костра, монах, который тянется из последних сил к девчонке... И серебряный крестик на ее ладони. Удивление в ее глазах, потом – радость...

Во сне мне кажется, что я понимаю ее, понимаю, что она чувствует, а утром... Утром я ничего не могу вспомнить. Только радость в ее глазах. Странно? Перед самой смертью – радость.

– Когда-нибудь поймешь, – сказал Хозяин.

Из дома вышла Птица, поставила перед ними блюдо с едой. Хозяин и Ловчий одновременно посмотрели на запад, на океан. Умом они понимали, что боги прибудут еще не скоро и что явятся они на каком-нибудь очередном изобретении Мастера.

Умом – понимали.

Но отчего-то обоим им казалось, что где-то там, за горизонтом, оскальзываясь на волнах и прикрывая лица от соленых брызг, идут боги по океану.

Иногда волны становятся слишком большими, сбивают богов с ног, но они снова поднимаются и идут к далекому берегу...

Ловчий отломил кусок хлеба.

– Ты ему так ничего и не сказал? – спросил Ловчий.

– О чем? И кому?

– Псу. Ты Псу ничего не сказал? Так и расстались? Хозяин потер руки, словно на морозе.

– Я так и понял... – протянул Ловчий, – Он когда приезжал последний раз...

– Он к тебе приезжал?

– Естественно. Он ведь должен был со мной поговорить. Как человек с человеком, – Ловчий подвинул Хозяину блюдо. – Ты кушай.

Хозяин покачал головой:

– Значит, все-таки он понял.

– Ну знаешь, – пожал плечами Ловчий. – Мы, конечно, с тобой стали почти близнецы-братья, жизнь укатала, как море гальку...

Словно в подтверждение море что-то невнятно взревело и попыталось дотянуться волной до стола.

– ...но ни я богом, ни ты человеком так и не стали. А у Пса – нюх. – Ловчий налил в глиняные чаши вина. – Правда, он, как сам признался, понял только там, в катакомбах. Уже после того, как все решилось с жертвоприношением. Он вот тут сидел, на твоем месте. Говорит, сказал тебе тогда что-то о перстах в раны... И тут как озарило. Он тогда с тобой так быстро и распрощался поэтому... Боялся, что ты...

– Обижусь? – спросил Хозяин.

– Благодарить будешь. И посулишь ему бессмертие и вечную молодость. А он боялся, что не сможет отказаться. А вот со мной тут долго сидел, рассказывал-рассказывал-рассказывал... Словно старался выговориться на много веков вперед.

– И ты ему ничего не сказал тоже? – спросил Хозяин.

– О тебе? – уточнил Ловчий.

– Ну... Обо мне ты, судя по всему, ничего не сказал... А о нем...

– Знаешь, приятель! – Ловчий и море вскричали одновременно и одинаково яростно. – Сволочь ты, хоть и бог. Какая сволочь!

Ловчий попытался вскочить с табурета, но зацепился краем одежды за неструганую ножку, споткнулся и упал бы, если бы не схватился за край стола.

– Только не нужно пьяного дебоша, – поднял ладонь Хозяин. – И почему я сволочь?

– Это Пес с непривычки не понял. Он к тому моменту выпил бочку сомы и продолжал потреблять неумеренно... ему там нужно было вырезать остальных, потреблявших амброзию. В общем, нужно было сохранять боеготовность. И ему казалось, что его ломает именно от выпитого... Похмелье от пищи богов... Зачем ты подбросил ему это – бессмертие и вечную молодость? Шутка такая? Жестокая шутка? С каких пор ты стал любителем...

– ...жестоких шуток, – тихо закончил фразу Ловчего Хозяин. – А ты сам подумай... Рано или поздно он бы лишился амброзии... Ее ведь нельзя долго хранить. И что тогда бы произошло? Он придумал...

– Он ведь просил оставить людей в покое. Дать им возможность...

– Он сам выбрал свою судьбу. Сам. Я только помог. Когда он все поймет... что ж, найдет меня – и мы поговорим. Ведь мы же с тобой знаем, как умирают бессмертные. Знаем?

Ловчий побледнел и отвернулся.

– Но хотя бы о себе ты мог бы ему правду сказать, – не оборачиваясь пробормотал Ловчий. – О том, что твое истинное имя... Что Кровавая жертва...

– Ты назвал меня жестоким... – тихо сказал Хозяин. – Жестоким. Сейчас Пес уверен, что именно он спас Церковь. Принял на себя ответственность... свой крест. Это его поддерживает. И что ему сказать? Что в Книгу Младшего Дракона мы, на всякий случай, вписали не мое имя? И что без моего желания никто не сможет передать мне в жертвоприношении свою Силу? Я все-таки не камень. Это у камня все просто с истинным именем. Мне все вот это нужно было тогда рассказать?

– Не знаю, – пожал плечами Ловчий. – Не знаю. Когда он уезжал, мне хотелось...

– А что ж ты ему всего не рассказал? Ловчий махнул рукой.

– В том-то и дело, – Хозяин тяжело вздохнул. – В том-то и дело... Ему и так выпало... Он выбрал... А делать его жизнь бессмысленной... Я не смог.

– Знаешь что, – сказал Ловчий после тягостного молчания. – Ты, наверное, езжай... Уходи. Не могу я тебя сейчас видеть...

Хозяин встал, оглянулся на своего коня, привязанного возле дома. Конь так и стоял не расседланный.

– Попрощайся с Птицей за меня, – сказал Хозяин. Ловчий, не оборачиваясь, кивнул.

Песок захрустел под ногами Хозяина.

– Не обижайся, – сказал Ловчий. – И не прячься. Я тебя найду. Вот успокоюсь – и найду.

Хозяин улыбнулся.

Вскочив в седло, Хозяин оглянулся на Ловчего. Захотелось сказать... Нет, Хозяин покачал головой, отгоняя это желание. Ловчий подумает, что Хозяин боится. Даже не подумает, а просто поймет это.

Боится.

Хозяину казалось, что Пес обманул их всех.

Обманул.

Себе он взял борьбу. А им... Им оставил самое трудное – жить. Не сражаться и совершать подвиги, а жить.

Просто жить.

Осталось только понять – ради чего.

Да будут сокращены дни его, а его достоинство да получит другой; да будут сиротами дети его и вдовою жена его; да будут дети его скитаться вне своих опустошенных жилищ, и пусть они просят и ищут хлеба; пусть заимодавец захватит все, что он имеет; пусть чужие люди разграбят все достояние его, и да не будет милующих детей его; на погибель да будут потомки его; да изгладится имя их в другом роде, да будет воспомянуто у Господа беззаконие отцов его, и да не изгладится грех матери его; да будет она всегда пред Господом, и да истребит Всевышний память их на земле за то, что он не помнил делать милость, преследовал человека страждущего и бедного и огорченному в сердце искал смерти; да настигнет его проклятие, так как он любил его; пусть благословение удалится от него, так как он не искал его; да облечется он проклятием, как ризою, и не проникнет оно, как вода, во внутренности его и в кости его, как елей; да будет оно ему как одежда, в которую он одевается, и как пояс, которым он опоясывается.

Давид, Псалом 108. Читается при лишении рыцарского звания.

Только слова имеют значение, все прочее – болтовня.

Эжен Ионеску

Content

Александр ЗОЛОТЬКО
МОЛЧАНИЕ БОГА

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X