Александр Золотько

Мент для новых русских

Глава 1

Бойцы были друг на друга совершенно не похожи. Один был подвижным и изощренным. Его удары были коварны и быстры. Но противник его лучше держал удары.

Того, который был крупнее, звали Никита, второго, помельче – Юрка. Фамилии у обоих если и были, то их вспоминали редко. Оба, и Никита и Юрка, работали телохранителями и, в принципе, должны были сейчас не драться, а охранять своих хозяев.

Хозяева должны были еще в первую секунду драки остановить телохранителей. А телохранители других участников этого пикника для избранных, в принципе, могли бы вмешаться и растащить драчунов.

Но никто ничего предпринимать не стал.

Не исключено, что чопорность мероприятия гостям несколько поднадоела. Лужайка перед домом, на которой были расставлены столики, струнный квартет во фраках и предупредительный говорок официантов, конечно, должны были настраивать на возвышенный лад, но гости – а их собралось несколько десятков человек – гости, во всяком случае, некоторые из них, за два часа, прошедших с момента приезда на пикник, не прочь были развлечься не так утонченно. Как после сладкого торта иногда начинает хотеться погрызть корочку черного хлеба. Поэтому начало драки было воспринято без негодования и протестов.

Собственно, начало драки никто и заметить-то не успел. Все обернулись на шум, когда Юрка, попал-таки под удар Никиты и, падая, перевернул столик с бутылками. Официант, дежуривший возле бара, попятился, не теряя при этом служебного достоинства.

Упасть Юрка упал, но быстро перекатился и вскочил как раз к тому моменту, когда Никита попытался его добить.

Вообще-то, красивые удары ногой в голову стоящего человека чаще всего можно увидеть в кино. Профессионалы в серьезных схватках так высоко ноги стараются не поднимать. Ну, разве что, до бедра, до пояса. Высокий удар чреват серьезными последствиями для бьющего, если у противника хорошая реакция.

Юрка ударил в голову. Никита удар пропустил. Он не ожидал, что Юрка так быстро сумеет контратаковать. И поплатился. Вернее, на его месте поплатился бы любой другой. Никита же дернул головой, замер на мгновение, а потом ударил в ответ. Кто-то из зрителей зааплодировал.

– Как вы полагаете, – пригубив фужер, поинтересовался Владимир Родионыч у Полковника, – кто из них победит?

– Дружба, – несколько угрюмо ответил Полковник.

– Да? – удивленно приподнял бровь Владимир Родионыч. – А они что, дружат?

– Дружат их работодатели, – пояснил свою мысль Полковник. – Во всяком случае, не враждуют. Через некоторое время господам надоест смотреть на драку телохранителей, а те, в свою очередь, подустанут и прекратят махать ногами.

Никита снова пропустил серию быстрых ударов, героически проигнорировал их и умудрился попасть в Юрку хуком справа. В корпус. Юрка отлетел, но на ногах устоял.

– Если все так хорошо закончится, то почему у вас такой недовольный вид? – поинтересовался Владимир Родионыч. – Неужели вам жалко кого-нибудь из них?

Юрка снова попытался ударить ногой в голову, но на этот раз Никита успел отреагировать, и Юрке пришлось вырываться из захвата каким-то совершенно уж немыслимым пируэтом.

– Мне жалко нас с вами, Владимир Родионыч, – сказал Полковник.

– Да? А что, мы следующие на очереди? – Владимир Родионыч допил вино и поставил фужер на снежно-белую скатерть.

– Представьте себе – да, – кивнул Полковник. – Причем, в любой момент.

– Что вы говорите? Тогда я вас очень прошу, когда дойдет до дела, не бейте меня по почкам, они у меня и так, знаете ли, не в лучшем состоянии.

Никита, наконец, смог вцепиться в Юрку и начал методично избивать его правой рукой. Брызнула кровь. Но никто снова не вмешался. Наоборот, гости даже придвинулись ближе. Тот, кого в принципе должен был охранять Юрка, неодобрительно покачал головой и отвернулся.

– Вот, обратите внимание, – сказал Полковник, – все рассматривают это как развлечение…

– И только вы видите в происходящем угрозу всем нам, – закончил фразу Владимир Родионыч. – Оставьте, Полковник, ничего страшного не произошло. Просто два ограниченных человека решили разобраться в своих отношениях единственным доступным для них способом. И, кажется, аргументы этого здоровяка оказались более убедительными. А вы говорите, дружба…

В этот момент Юрка нанес удар, который в дворовых драках считается совершенно недозволенным. Никита схватился за ушибленное место и попятился.

– Теперь очаровательная Маргарита начнет волноваться, – сказал Полковник, кивнув в сторону сорокалетней дамы, которую должен был опекать Никита.

Дама всплеснула руками, и по лицам окружающих пробежали зайчики от бриллиантов в ее кольцах.

– И все-то вы знаете, – неодобрительно покачал головой Владимир Родионыч. – Вот, разве что, не знаете, почему вспыхнула эта потасовка.

– Отчего же не знаю? Знаю, – Полковник налил себе в фужер вина. – У телохранителя Маргариты пропал бумажник, который потом отыскался в машине телохранителя Александра. Никита, судя по всему, обиделся, а Юра вину свою признавать не стал. Вот все так и произошло.

Из разбитого носа Юры текла кровь, пятная светло-кремовый костюм, а черный костюм Никиты был несколько разодран в области спины.

– Я не перестаю вам удивляться, – развел руками Владимир Родионыч, – ведь вы даже не вставали из-за стола, но все равно все обо всех знаете. Ведь это произошло всего пару минут назад. Или вы меня разыгрываете?

Противники немного отдышались и снова начали сходиться.

– Да они прекратят сегодня? – недовольным тоном и достаточно громко спросил Владимир Родионыч.

– Не трудитесь, – Полковник иронично улыбнулся, – вас сейчас не услышат. А если услышат, то бойцы все равно вашего приказа не выполнят, у них есть свои хозяева. А вассал моего вассала – не мой вассал.

– А если я прикажу своим вассалам вмешаться?

– Тогда в потасовку включатся коллеги Юры и Никиты, и мы с вами увидим славную битву трех воинств.

– И совершенно нет выхода? – спросил Владимир Родионыч.

– Если бы это была пьяная потасовка в кабаке, то все прекратилось бы после приезда милицейского патруля. Сержантам, знаете ли, недосуг разбираться в том, кто чей вассал.

Прыжки Юрия стали не такими упругими, но и Никита двигался намного тяжелее, чем в начале драки, время от времени придерживая ушибленное место.

– Сержантов, говорите, нужно вызвать? – задумчиво спросил Владимир Родионыч.

– Это я фигурально выражаюсь, подбираю аналогию. Вот в древнем мире функции милиции исполняли рабы – либо государственные, либо рабы правителя. И этим решалось сразу множество проблем. Никто из свободных людей не мог сопротивляться рабам, это было слишком унизительно, – Полковник неодобрительно покачал головой. – Мне эта битва титанов уже надоела. Пора прекращать.

Полковник встал из-за стола, прошел через лужайку, на которой были расставлены столики, подошел к Маргарите и что-то сказал, наклонившись к самому ее уху. Потом проделал ту же процедуру с Александром и вернулся на свое место.

– Никита! – громко сказала Маргарита, и этот ее окрик совпал с окриком Александра.

– Юрка!

Бойцы замерли, поглядели друг на друга с видимым облегчением и подошли к хозяевам.

– Финита ля… – сказал Полковник.

– Это впечатляет, – похлопал в ладоши Владимир Родионыч. – Но вы так и не пояснили мне, откуда такая информированность о причинах драки. Или это просто предположение?

Гости, несколько разочарованные окончанием драки, снова обратились к своим столикам. Струнный квартет вернулся к прерванной мелодии. Кажется, что-то из Вивальди. Официанты в белых смокингах прибыли на поле брани и занялись уборкой обломков мебели и осколков посуды.

– Какое там предположение! – Полковник чуть поддернул рукава пиджака и поправил запонки на манжетах рубашки. – Кошелек пропал у Никиты и нашелся у Юрки.

– Откуда вы это знаете?

– Я, если хотите знать, сам вытащил лопатник у Никиты и подбросил его в машину.

– Вы?

– А больше некому. Я, как вы могли заметить, телохранителями не пользуюсь. Любезный, – Полковник поманил пальцем проходившего мимо официанта, – если я не ошибаюсь, говорили что-то о крабах?

– Да. Свежайшие, дальневосточные.

– Тогда мне порцию, – Полковник оглянулся на Владимира Родионыча. – Вам тоже? Тогда, любезный, две порции.

– Минуту, – официант ушел.

Ушли куда-то и бойцы. По-видимому, приводить свой внешний вид в соответствие с утонченностью мероприятия.

– Что? – спросил Полковник, увидев, что Владимир Родионыч смотрит на него почти потрясенно.

– Вы украли кошелек у телохранителя Маргариты?

– А что здесь такого? Он так был занят разглядыванием девочек из обслуги, что у него можно было забрать абсолютно все. Потом кошелек я, проходя, сунул в «опель» Юрки, он просто оказался ближе всех. А потом позвонил на трубу к Никите и сообщил, что…

– Вы оклеветали несчастного Юрия? Сказали, что это он украл кошелек?

– Ни в коем случае, за кого вы меня принимаете, – возмутился Полковник. – Я просто сказал, где именно лежит лопатник. А что при этом подумал Никита – это вовсе не мое дело. Совершенно.

Подошел официант и поставил на стол тарелки и блюдо.

– Пахнет – умопомрачительно, – принюхавшись, произнес Полковник.

* * *

И так уж бывает на свете, что именно в это мгновение, на другом конце города эту же фразу произнес капитан. Капитан милиции Юрий Иванович Гринчук принюхался к запахам, исходящим с кухни в доме его коллеги, капитана милиции Валентина Николаевича Егорова.

Гринчук только-только переступил порог квартиры Егорова и ждал, когда тот выйдет из ванной.

– Поздненько он у тебя купается, – сказал Гринчук жене Егорова, Марине.

– Да он только пришел. Почти сутки где-то шлялся.

– Так работа такая, – пожал плечами Гринчук.

– Работа… Ты разувайся и проходи, обедать будем.

– Спасибо, но мне некогда. И супругу твоему, похоже, тоже будет некогда.

– Я же плов приготовила, – растерянно протянула Марина.

Плов был предметом особой гастрономической гордости семейства Егоровых. Его готовили по особому рецепту, приправляли массой разных пряностей и обильно сдабривали зернышками граната.

– Пахнет – умопомрачительно, – сказал Гринчук.

– Валька, паразит, не сказал, что уходит.

– Да он и сам не знает еще, – Гринчук почесал в затылке и посмотрел на часы. – Не успеет, пожалуй, покушать.

– Это кто не успеет? – громогласно поинтересовался Егоров, выходя из ванной.

– Да ты и не успеешь, – ответил Гринчук. – Нам пора ехать.

– Это еще куда?

– За кудыкины горы, продавать помидоры. Одевайся, гражданин начальник, поедем вести незримый бой, так назначено судьбой для нас с тобой – служба дни и ночи. И поживее, а то не видать нам твоих майорских звездочек, как моих.

– Типун тебе, Юрка, на язык, – Егоров скрылся в спальне и уже оттуда спросил. – А куда все-таки нас несет нелегкая?

– Если бы я знал, то, честное слово, немедленно сообщил бы. А так…

Марина чем-то грохнула на кухне.

– Не расстраивайся, Марина, я так полагаю, что это не надолго. Часа на два-три. А потом муж твой вернется домой.

– Знаем мы эти ваши два-три часа, – Марина в сердцах хлопнула дверцей холодильника.

– Слово офицера, – Гринчук заглянул на кухню, – если начальство попытается загнать твоего супружника в командировку или на какое иное мероприятие, то я приму удар на себя.

– Честно?

– Гадом буду, век майора не видать, – поклялся Гринчук.

– Юра, я тебя умоляю, – молитвенно сложила на груди руки Марина. – Мы сегодня как раз собрались съездить в моей маме.

– Я готов, пошли, – Егоров расчесал перед зеркалом в коридоре влажные волосы.

– Не пошли, а поехали. Причем, на твоей машине, – сказал Гринчук.

– А бензин? – привычно пробурчал Егоров.

– Заедем на заправку возле Солдата, они нам еще должны, – предложил Гринчук.

– Заедем, – тяжело вздохнул Егоров.

– Мы быстро, Марина, – сказал Гринчук.

– Если что – я перезвоню, – сказал Егоров.

* * *

И снова странно совпало. Владимир Родионыч, вставая из-за стола, помахал рукой Антону Игнатьевичу за соседним столиком и произнес в свою очередь: «Если что – я перезвоню».

Потом обернулся к Полковнику и спокойно поинтересовался:

– Куда вы предлагаете отправиться?

– Здесь недалеко.

– И вы утверждаете, что это имеет отношение к вашему… э-э… недавнему эксперименту? – Владимир Родионыч кивнул, проходя, своему телохранителю и, пройдя через дом, вышел на крыльцо и вздохнул полной грудью. – Почему эти… нынешние… э-э… новые, так стремятся уехать отдыхать на южные моря? Ведь наши места куда как лучше.

Полковник спрятал в карман сотовый телефон и остановился возле Владимира Родионыча. Молча.

– Вы решили превратить мой вопрос в риторический? Или я, наконец, нащупал тему, по которой у вас нет информации?

– Вы нащупали тему, – спокойно сказал Полковник, – развитие которой может вызвать ваше неудовольствие.

– Вот как? Вы точно знаете, что я не прав, и что отдыхать нужно в тропиках? – приподнял бровь Владимир Родионыч.

– Я точно знаю, что вы… – подъехала машина, и Полковник не закончил свой мысли.

Оба собеседника сели на заднее сидение. Машина плавно тронулась с места.

– Так что вы точно знаете обо мне? – поинтересовался Владимир Родионыч.

– Братки едут отдыхать к экватору, желая оторваться от работы и стать одним из просто богатых людей, не объясняя никому, откуда бабки. Там ведь не спрашивают. Они там – часть природы, если хотите, а здесь…

– А что здесь?

– Помните старый анекдот, когда новый русский решает, ехать ему в Африку на сафари или нет. Уточняет, что там делать. Ему говорят – ездить на джипе и из ружья по быкам стрелять. Тут «новый» обиженно заявляет: «Мне это, в натуре, и здесь надоело!», – Полковник мельком глянул на собеседника.

Тот немного обиженно поджал губы.

– Вы хотите сказать, что я здесь не работаю? – спросил после паузы Владимир Родионыч.

– Ну что вы, – засмеялся Полковник, – это было бы неправдой. Дело в другом. Браткам здесь иногда приходиться объяснять, где они взяли деньги. А вам там пришлось бы объяснять, почему к вам нужно относиться особо, исключительно, я бы сказал. А там и к вам и к браткам будут относиться одинаково. Вы ведь уже отвыкли объяснять окружающим, кто вы. За вас это делают. Вот такие за вас это и делают…

Машина как раз проезжала мимо КПП, и Полковник кивнул в сторону охранников.

– Ну… – протянул Владимир Родионыч.

– Ну, не такие, – согласился Полковник. – Рангом повыше. Вот, например, этот.

Навстречу их машине проехал темно-лиловый «мерседес».

– А это кто? – поинтересовался Владимир Родионыч.

– А это, можно сказать, наш посредник с окружающим миром. Андрей Петрович, – пояснил Полковник.

– Андрей Петрович?

– Вы его можете и не знать, потому что ваш Николай надежно ограждает вас от излишних забот…

– Вы сказали это неодобрительно.

– Проведем чисто умозрительный эксперимент, – предложил Полковник и, не дожидаясь ответа, продолжил. – Вот если сейчас вас высадить вот здесь и попросить вернуться на пикник. Как вы полагаете, вы сможете это сделать?

Владимир Родионыч оглянулся, пожал плечами:

– А почему бы и нет. Я что, по-вашему, ходить разучился?

– Нет, я имею удовольствие играть с вами в теннис и не сомневаюсь в вашей физической форме, – улыбнулся Полковник. – Вас просто не пропустит охрана. Они вас не знают. И что самое печальное, даже Андрей Петрович может вас не признать, так как вы с ним не общаетесь. Охрана знает только вашу машину и вашего Николая. А вас…

– Хорошее у вас сегодня настроение, – неодобрительно произнес Владимир Родионыч.

– Опасаюсь, что и у вас скоро будет не лучше, – пообещал Полковник.

– Ну, хоть намекните, куда мы едем? – спросил Владимир Родионыч.

* * *

… – Так куда ехать? – спросил Егоров.

– Тут недалеко, – сказал Гринчук. – Только притормози вот здесь, возле киоска, купить кое-что нужно.

Капитан вышел из машины, подошел к киоску, сунул в окошко деньги и, чуть подождав, получил полиэтиленовый пакет. Когда садился в «жигули» Егорова, зацепил сумкой за дверцу. Раздался мелодичный перезвон бутылок.

– По какому поводу? – поинтересовался Егоров, трогая машину с места.

– Ехай, касатик, ехай, – махнул рукой Гринчук. – Знаешь лесопосадку сразу за трассой?

– У пруда, что ли?

– У него.

– На лоно природы потянуло?

– Дело у нас с тобой тама, милый, дело, – задумчиво сказал Гринчук.

И Егоров замолчал, поняв, что к разговорам его коллега сегодня не расположен. Гринчук слыл человеком надежным, но странным. Мог совершить самый неординарный поступок, на который ни один нормальный человек никогда не решился бы. Совершал глупость, но потом оказывалось, что глупость эта приводила к самым неожиданным, но очень эффектным результатам. Чаще всего, выходило все так, как и планировал Гринчук.

И спорить, кстати, в райотделе с Гринчуком уже давно перестали. Точно также как перестали играть с ним в карты и домино. В шахматы Гринчук играть отказывался напрочь, аргументируя тем, что фигуры неудобно прятать в рукав. И подтасовывать тоже неудобно.

«Жигули» проехали мимо блок-поста не останавливаясь, и Егоров счел это хорошей приметой. За последние два дня он вообще поверил в свою удачу и грядущее счастье. Приезд Гринчука был неожиданностью, но к неожиданностям на своей работе Егоров уже привык.

– Тут машину ставить, или дальше ехать? – спросил Егоров.

– Можно и тут, – разрешил Гринчук. – Тормози.

Егоров заглушил мотор.

Гринчук молча массировал шею, закрыв глаза.

– Жарко, – сказал Егоров, чтобы прервать затянувшуюся паузу.

– Ага, – кивнул Гринчук.

– Так чего мы сюда прикатили?

– Встреча у меня здесь с осведомителем. Появился стукачок у меня возле Бороды, – пояснил Гринчук.

– А я тебе зачем? – спросил Егоров.

Встреча с осведомителем всегда была актом, можно сказать, интимным, присутствовать на ней постороннему всегда считалось неприличным. Опера своих стукачей не светили, а уж Гринчук особо славился своей скрытностью. Ходили слухи, что у него осведомителей чуть ли не полторы сотни, но это были только слухи. И еще свежи было воспоминания о том, как Гринчук пинками гнал молодого опера, который попытался шутки ради проследить за ним во время такой вот встречи.

Сейчас же Гринчук привез постороннего сам.

Егоров оглянулся. Никого. Место было пустынным и до этого лета, но после того, как в пруду нашли несколько трупов, люди сюда приезжать перестали. И трупы, кстати, эти попытались навесить именно на Бороду.

Кто-то умудрился заснять на видеопленку, как Борода душил очередную свою жертву. Была у него привычка собственноручно затягивать удавку на шее провинившегося подчиненного или попавшегося врага. Пленка попала в милицию, милиция пришла к Бороде…

– Ты слышал, как залетел Дятлов? – неожиданно спросил Гринчук.

– Жека?

– Жека.

– А что у него?

– В зоопарке муфлон пропал… – лениво протянул Гринчук, – ну и Жеку отправили посмотреть на предмет отказа в возбуждении. На хрена нам еще муфлона искать. Съели его уже, понятно даже и ежу.

– Однозначно, – кивнул Егоров.

– Походил Дятлов с сопровождающим по зоопарку и усмотрел, что пеликаны сидят в открытом вольере. И, что Жеку поразило, не улетают. «А чего это, – говорит Жека, – пеликаны у вас не улетают?» А потому, объясняют ему, что пеликанам крылья подрезаны. Не могут они.

– А он что, не знал? – засмеялся Егоров.

– Обычным умом, – глубокомысленно произнес Гринчук, – осознать все, чего Дятлов не знает – невозможно. Так вот, почесал Жека в репе своей и спрашивает, а у муфлона, мол, крылья были подрезаны?

Егоров от неожиданности прыснул. Гринчук кивнул.

– Да, а вот наивный служитель зоопарка не осознал, с кем имеет дело, посему честно сообщил, что крылья у муфлона подрезаны не были.

– И? – борясь со смехом спросил Егоров.

– Ну, Жека и написал им в отказе, что дело возбуждено не будет, в связи с тем, что у муфлона не были подрезаны крылья. Вчера ребята копию по кабинетам размножили. Тебе не заносили?

– Нет, – помотал головой Егоров. – Ну, Жека…

– Да, он у нас такой, лейтенант Дятлов. Он у нас еще и не такое может. Помнишь, как он протокол составлял о мужике, который на своей жене умер?

Егоров снова захохотал.

– И где твой стукач? – отсмеявшись, спросил он.

– Скоро подойдет, – пообещал Гринчук.

Машина нагрелась под солнечными лучами, Егоров открыл дверцу. Близость пруда не ощущалась совершенно.

– У тебя ствол на постоянном ношении? – спросил Гринчук, лениво прикрыв глаза.

– Да.

– А ну, дай гляну.

– Чего там смотреть…

– Ну не жмись, дай посмотрю, – Гринчук протянул руку.

Егоров достал свой пистолет и положил его на руку капитану.

Гринчук покачал оружие на ладони, словно прикидывая его вес, потом взял пистолет в руку, большим пальцем сдвинул предохранитель:

– Без патрона в стволе?

– А где ты видел идиота, который таскает на себе пистолет с патроном в стволе? – вопросом на вопрос ответил Егоров.

– Я вот, например, – сообщил Гринчук и передернул затвор. – Выходи из машины.

– Шутишь?

Пистолет грохнул над самым ухом Егорова, пуля ударилась в ствол дерева слева от машины. Егоров взвыл от неожиданности.

– Я говорю – из машины, – сказал Гринчук, и Егоров понял – капитан не шутит. – Выходи строиться. И не вздумай бежать.

Егоров облизал разом пересохшие губы. Он помнил, как Гринчук в тире демонстрировал стрельбу в движении. В опера Гринчук пришел из спецназа и навыки свои поддерживал постоянно.

– Аккуратно вылезаем из машины, – сказал Гринчук, сопровождая каждое движение Егорова стволом пистолета, – и садимся на травку спиной к дереву. А мы тем временем…

Капитан извлек из кармана наручники и приказал Егорову защелкнуть их на щиколотке правой ноги.

– Смотрел французский фильм «Продажные»? – спросил Гринчук присаживаясь на водительское сидение «жигулей» напротив Егорова.

Локоть правой руки с пистолетом он положил на руль. Дуло уставилось между глаз Егорова.

– Так смотрел? – переспросил Гринчук.

– Нет, – прошептал Егоров. – Ты с ума сошел?

– Так вот в этом фильме полицейский показал своему молодому напарнику, что с браслетом на ноге далеко не убежишь. Это я так, на всякий случай.

Рядом с ними, возле самых ног Егорова, пробежала серая по причине летнего времени белка.

– Так о чем это я? – Гринчук проводил зверька взглядом и почесал левой рукой кончик носа. – Ах, да, о стукачах. Ты в курсе, что Бороду сегодня утром отпустили?

– Отпустили? – попытался удивиться Егоров.

– На все четыре стороны. Кассетка накрылась. Единственное доказательство его вины пропало из кабинета в райотделе милиции. И у Гены Загоруйко будут очень большие проблемы. Не уберег и так далее. Правда, грустно?

Егоров напрягся.

– Да ты не принимай все это слишком близко к сердцу, Валечка, – улыбнулся одними губами Гринчук. – Тебя это не коснется никак. На тебя никто и не подумает даже.

– А что на меня думать? – выдавил Егоров, лихорадочно пытаясь понять, что именно задумал ненормальный капитан.

– Дай-ка мне свое удостоверение, – попросил Гринчук.

– Зачем?

– Я могу его и сам забрать, потом, но не люблю в карманах покойников копаться. Брезгую, – спокойно пояснил Гринчук.

Очень спокойно. Настолько спокойно, что Егоров сразу поверил ему и торопливо достал из кармана удостоверение и бросил капитану.

– Дурацкая жизнь, – покачал головой Гринчук. – Один капитан милиции целится в голову другому капитану милиции. Как в плохом иностранческом кино. А ведь мы с тобой, Валя, очень похожи. Местами. Я бы сказал, диалектически похожи. Я старше тебя почти на десять лет, но оба мы капитаны. У меня карьера не клеится, у тебя идет успешно, но обоим нам майорами не быть. Обидно?

– Ты с ума сошел, Гринчук, – выкрикнул Егоров.

– Ни в коем случае, – досадливо поморщился Гринчук. – Совершенно нормален.

По трассе, мимо лесопосадки пронеслась машина. Капитан прислушался, поцокал языком.

– Крутая тачка пошла, крутых мужиков повезла, похоже.

* * *

Владимиру Родионычу и в голову бы не пришло называть себя или Полковника крутым мужиком, но в крутой тачке мимо двух капитанов милиции проехали именно они.

Владимир Родионыч лениво смотрел на проносящиеся мимо деревья, и чуть прищурился, когда, отразившись от поверхности небольшого пруда, солнечный луч ударил его по глазам. «Жигули» и двух человек возле них, Владимир Родионыч не заметил.

– И долго вы будете играть со мной в тайны и загадки? – спросил он у Полковника.

– Еще совсем чуть-чуть.

– Никогда не замечал за вами склонности к таинственности и загадкам.

– А что вы за мной замечали? – с улыбкой поинтересовался Полковник.

– Ну… Не всем же быть наблюдательными, как кадровые военные, – развел руками Владимир Родионыч.

– Вот это главное, что меня смущает в последнее время, – сказал Полковник. – В армии я все время ощущал себя глубоко штатским человеком. Я так и не научился толком отдавать приказы и находить удовольствие в беспрекословном подчинении. Финансовая служба – это финансовая служба. Это вам не воздушно-десантные войска. Я с трудом дождался пенсии и с удовольствием на нее вышел. Не поверите, но когда я узнал, что последние лет пять военной карьеры работал на жутко секретный проект, был сильно удивлен. И когда выяснилось, что практически все участники этого проекта либо умерли, либо пропали без вести, я даже не смог толком испугаться. К счастью, секретность проекта заключалась не в его финансировании, а в его тематике и исполнителях, о чем я имел самое отдаленное представление.

Полковник достал из кармана пиджака ручку и задумчиво покрутил ее в руках.

– Но когда я попал на гражданку и был принят в высшее общество вначале на правах обслуживающего персонала, а потом и на правах младшего партнера, тут оказалось, что с точки зрения этого самого общества, я чуть ли не военная косточка. В армии меня все, даже солдаты называли по имени-отчеству, а здесь я сразу и, похоже, навсегда стал Полковником. И теперь мне ужасно не хватает простоты и понятности армейских взаимоотношений.

– Упал – отжался… – подсказал Владимир Родионыч.

– Нет. Это – внешнее. В армии самое главное то, что в любой момент понятно кто и за что отвечает. Пусть с перегибами, пусть иногда глупо. Но – отвечает. Часовой обязан. Часовой не имеет права. Беспрекословно, точно и в срок.

– Вы предлагаете нам ввести звания?

– Вы когда-то сказали, что мы… – Полковник указал пальцем за спину, туда, где остался пикник и все гости, члены высшего общества. – Что мы – новое дворянство.

– Сказал. И продолжаю стоять на этой мысли. Мы именно дворяне. Новое, нарождающееся дворянство.

– Тогда сам бог велел ввести титулы, – улыбнулся Полковник. – Вам бы очень пошел титул герцога. И герцогская корона на двери машины.

– Звание не сделает меня лучше или хуже, – немного надменно произнес Владимир Родионыч. – И, кроме того, я бы мог рассчитывать на князя.

– Могли бы. Кстати, внешние атрибуты соблюдены. Вас уважают, к вашему слову прислушиваются, дворяне рангом поменьше никогда не посмеют противиться вашей воле… До тех пор, пока это не коснется лично их свободы и независимости.

– Да. Они свободны. Они могут…

– Они могут все, что угодно. И если кто-то из них нарушит вашу волю, то вы всегда сможете навести порядок. У вас есть армия. А дружины ваших вассалов вас поддержат. Или не поддержат, если почувствуют, что могут этого не делать. У вас есть доспехи, у вас есть копье и умение всем этим пользоваться, если продолжить историческую аналогию. Но знаете, как больно кусаются блохи?

При чем здесь это? – спросил Владимир Родионыч.

* * *

… – При чем здесь это? – испугано спросил Егоров, когда Гринчук сказал, что детей у Егорова, к счастью, нет.

– Тяжело было бы Марине их в одиночку тащить. И без денег. Ты ж ей не сказал, куда дел бабки от Бороды. Не сказал?

– Какие бабки?

– Надо полагать, большие. За маленькие капитан милиции Егоров не стал бы рисковать, похищая улики. Ты же, кроме кассеты, еще и орудие убийства унес. А это значит, что денег тебе отвалили немеряно.

– Никаких денег… – начал Егоров, но пистолет в руках Гринчука снова выстрелил, и Егоров спиной ощутил, как вздрогнуло дерево, принимая пулю. Сверху посыпалась кора. – Мне же за патроны отчитываться…

– Не-а, – покачал головой Гринчук, – не придется.

Егоров почувствовал, как капли пота потекли по вискам. Во рту пересохло.

– Гринчук, Юра…

– Что?

– Зачем тебе это?

– Что это?

– Убивать меня зачем? – выдавил из себя Егоров.

– А на хрена тебе жить? – спросил Гринчук. – Ты, по сути, отпустил убийцу и заодно искалечил судьбу Загоруйко. Ты после этого хочешь и дальше защищать закон? Ты собрался получать деньги и от министерства, и от Бороды?

– Юрка, не нужно. Я и сам не знаю, какой меня черт дернул эти деньги взять, – плачущим голосом произнес Егоров.

– Жадность тебя дернула, а не черт. Жадность и глупость, – сказал Гринчук. – Но…

– Что?

– Я обещал твоей жене, что ты вернешься домой… – задумчиво протянул Гринчук.

– Да, да, ты обещал, Юра. Ты обещал Марине, что я вернусь домой, – ухватился за соломинку Егоров. – А ты ведь слово держишь…

– Держу, – тяжело вздохнул Гринчук.

Хочешь, я с тобой поделюсь? Адвокат Бороды много бабок дал. Хватит нам обоим… – пробормотал Егоров и испуганно замер, увидев, что выражение лица Гринчука изменилось, а пистолет в его руке дернулся.

– Не нужно, – слабым голосом вскрикнул Егоров.

* * *

… – Не нужно, – согласился Полковник с Владимиром Родионычем. – Не нужно все утрировать, но ведь рыцарь в доспехах действительно совершенно беззащитен перед блохами. Чтобы спастись, ему приходится стаскивать с себя доспехи и просить кого-нибудь помочь этих блох отловить. И, кстати, в этот момент рыцарь совершенно беззащитен.

– И теперь вы скажете, что блохи – это те мелкие проблемы, которые вы сегодня решили высветить передо мной.

– И я скажу, что… – Полковник чуть тронул водителя за плечо. – К большому дому, пожалуйста.

– Эти проблемы в доме? – немного удивленно спросил Владимир Родионыч.

– Да, и мы уже почти приехали, – сказал Полковник.

Машина притормозила перед воротами, створки разъехались в разные стороны, и машина въехала во двор.

– В гараж заезжать не нужно, мы не надолго, – сказал Полковник. – Прогуляемся, Владимир Родионыч?

– Далеко?

– Всего лишь на шестой этаж.

– Этаж обслуги? – возле лифта спросил Владимир Родионыч.

– Общежитие. Вы своего Николая брать с собой не будете?

– В доме? Побойтесь бога, Полковник.

– Так я, почему-то, и подумал, – кивнул Полковник. – Это очень безопасное место.

* * *

… – Это очень безопасное место, – сказал Гринчук. – Недаром Борода сюда привозил свои жертвы. Ты как, Валя, полагаешь, он следующих сюда же будет привозить, или в другое место?

– Юрка, не нужно, – Егоров вытянул перед собой руки, словно собирался остановить ими пулю. – Я ошибся, я…

Пальцы рук дрожали.

– Ты хочешь вернуть пленку и удавку?

– Я не могу… Правда, не могу… Адвокат их спалил при мне.

– Вот видишь, Валя, даже адвокат Бороды тебе не верит. Грустно, – покачал головой Гринчук. – И сказать, что это ты вещдоки умыкнул, тоже нельзя, нету доказательств. Кроме этого, ты же не захочешь на себя давать показания…

– Я могу…

– Пасть закрой, – тихо сказал Гринчук.

– Хорошо, хорошо…

– Повезло тебе, Валя. Я мент. Не могу я убить человека вот просто так. Даже если это не человек, а ты, подонок.

Егоров молча слушал, стараясь, не дай бог, хоть неосторожным выдохом не перебить капитана.

– И я не верю, что ты сможешь сам уйти из органов.

– Я смогу! Я уйду!

– Это ты сейчас говоришь, Валя, а подумаешь, прикинешь и решишь, что Гринчук ничего тебе не сможет сделать. Тем более что у начальства ты на отличном счету, а капитан Гринчук – вовсе даже наоборот. Не пользуется капитан Гринчук любовью начальства.

– Я уйду, честно, уйду… и деньги…

– Деньги можешь засунуть… – посоветовал капитан Гринчук и достал из машины левой рукой свою сумку с бутылками.

Поставил ее на землю.

– Сейчас ты выпьешь за здоровье новорожденного.

– А кто?..

– Ты, Валя, ты сегодня снова родился, считай, – сказал Гринчук и вынул из сумки бутылку водки. – Лови.

Егоров подхватил бутылку и недоуменно взглянул на капитана.

– Чего тут думать? – подбодрил его Гринчук. – Открывай да пей.

Егоров отвинтил пробку, поднес горлышко к губам.

– Давай-давай, – сказал капитан, – у нас выпивки много.

* * *

…Владимир Родионыч остановился на пороге комнаты.

На кровати, на смятой постели лежала молодая девушка. Красивая девушка. Обнаженная девушка. Мертвая девушка. И простыни были не только смяты, но еще и пропитаны кровью.

На полу, в лужице крови лежал нож. Изящный, с длинным изогнутым лезвием, с рукоятью, отделанной слоновой костью. Коллекционная вещь. Дорогая.

– Сюда больше никто не входил? – спросил Полковник у одного из охранников в коридоре.

– Нет. Как вы сказали.

– Вот это и есть те проблемы, о которых я вам говорил, – сказал Полковник, присаживаясь в кресло возле двери.

– Это кто? – спросил Владимир Родионыч.

– Никто, – пожал плечами Полковник, – одна из десятка местных горничных, которых либо вовсе не замечают, либо укладывают, походя, в постель, заметив, или просто от безделья. Или, походя, убивают. Не исключено, что от того же безделья. Эту девочку звали Юля, она в доме недавно и, насколько я знаю, была очень рада, что смогла устроиться сюда на работу. Двадцать лет.

Владимир Родионыч осторожно приблизился к кровати:

– У нее глаза открыты.

– Я знаю, – кивнул Полковник. – Это я приказал ничего здесь не трогать до вашего прибытия.

– До моего прибытия? – чуть удивился Владимир Родионыч. – Вы были уверены, что я обязательно с вами приеду?

– А зачем я, по-вашему, играл с утра в карманника? – в свою очередь выразил удивление Полковник. – Я должен был вас заинтриговать и привезти сюда.

Владимир Родионыч покачал головой и присел на корточки возле ножа. Протянул было к нему руку, но остановился.

– Дорогая вещица, – чуть сдавленным от неудобной позы голосом сказал Владимир Родионыч.

– Восемнадцатый век, Индия, цену я даже произносить боюсь, – подтвердил Полковник.

– И что?

– И ничего…

– Нет, вы меня сюда привезли, теперь давайте поясняйте, зачем именно, – Владимир Родионыч выпрямился, опершись ладонями о колени. – Чего вы от меня хотите?

* * *

… – Чего ты от меня хочешь? – плачущим голосом спросил Егоров, допив бутылку.

– Угостить тебя хочу, – Гринчук достал из полиэтиленовой сумки еще одну бутылку водки. – Лови.

– Зачем?

– Пей, Валя, пей, – Гринчук покрутил в руке пистолет, – не доводи до греха.

Егоров торопливо открыл бутылку и глотнул. Слишком торопился, захлебнулся и закашлялся. Водка потекла по подбородку.

– Да ты особо не спеши, Валя, время у нас еще пока есть, – успокоил его Гринчук. – И водка у нас еще есть. Сейчас ты немного догонишься до кондиции, а тут еще жара… И поесть дома ты не успел. Так что развезет тебя совершенно конкретно. И мы поедем в город, только за руль сяду я, если не возражаешь. Не возражаешь? Вот и славно.

Егоров откашлялся и снова глотнул водки. Будь что будет, решил он. Гринчука не переубедишь. Если он что-то решил… Не нужно было брать деньги, но адвокат, сука, очень уж… И кто знал, что Гринчук все вычислит… Сволочь, этот Юра… Нюх у него. И ведь не скажешь ему, что он и сам берет взятки. Не берет. Гринчук – не берет.

– В городе мы с тобой зайдем в «Красавицу», – продолжил излагать ровным голосом дальнейшую программу действий Гринчук. – Там закажем еще чуть-чуть водочки с пивком и отполируем твое состояние. Я, кстати, тоже приму участие. Потом ты потихоньку уйдешь и двинешься, по возможности, домой. Или в райотдел. В райотдел даже смешнее получится.

Егорову начало казаться, что голос Гринчука доносится откуда-то издалека.

Ну и хрен с ним, подумал Егоров, и хрен с ним.

– Ну, а когда оклемаешься, сообщишь испуганно дежурному, что по пьяному делу посеял где-то свое удостоверение. Можешь даже сказать, что это я его у тебя забрал, все равно не поверят. Пистолет, кстати, я тебе не верну, отдам дежурному, скажем, что я взял его у тебя у пьяного, чтобы ты его не посеял. Патроны мы с тобой расстреляли вот здесь, возле пруда. Выпили и захотели пострелять. Понял? – спросил Гринчук.

– Понял, – кивнул Егоров.

– Ты это хорошо пойми, Валя. Очень хорошо. Тебя из органов попрут, а мне влепят очередной выговор. У меня до пенсии осталось несколько месяцев, мараться не станут двумя увольнениями сразу, ибо единичный случай – это только единичный случай, а так тенденция получается. А вышестоящее начальство тенденций не любит, – Гринчук покачал головой, словно показывая, как именно вышестоящее начальство не любит тенденций. – Допил?

– Д-да, – кивнул Егоров.

– Вот и славно, садись в машину, поехали. Третью бутылку я лучше дома спрячу, она мне еще пригодится горечь от выговора заливать.

Егоров оттолкнулся от дерева и встал. Потом двинулся к машине, сильно прихрамывая из-за наручников на ноге.

Гринчук покрутил в руках его удостоверение, вздохнул. Все у него внутри протестовало против такого обращение с документом, но решение уже было принято. Капитан достал из кармана специально купленную по такому случаю зажигалку и поднес огонек к уголку удостоверения.

Не сгорит, картон не сгорит.

Гринчук отодрал с удостоверения фотографию, внутренние листки, скомкал и поджег.

– Сука ты, Гринчук, – сказал Егоров, усевшись на правое переднее сидение.

– Еще какая, – тяжело вздохнул Гринчук. – Убивать только вот никак не научусь.

Егоров икнул и замолчал.

* * *

… – Хорошо, – сказал Владимир Родионыч, – я понимаю, что милицию сюда вызывать нельзя, нечего им копаться в наших делах. Но и оставлять это безнаказанным, тоже невозможно.

Они с Полковником расположились в кабинете администратора дома, предоставив тому топтаться в коридоре перед собственным офисом в ожидании распоряжений.

– Невозможно, – повторил Владимир Родионыч.

– И кто, по-вашему, должен быть наказан? – осведомился Полковник.

– Естественно, виноватый.

– А как мы с вами найдем виноватого? – поинтересовался Полковник.

– Ну… – Владимир Родионыч замялся. – Для начала должен получить наказание администратор. Он здесь, помимо всего прочего, чтобы обеспечить безопасность…

– Жильцов, – напомнил Полковник. – Жильцов, а не обслуживающего персонала. Мы как-то забыли, что персонал тоже нужно иногда охранять. И это мало поможет найти убийцу.

– Любовник ее, – брезгливо поморщился Владимир Родионыч. – Или…

Он внезапно замолчал, словно озаренный догадкой.

– Вы хотите сказать, что ее мог убить кто-то из…

– Кто-то из благородного нарождающегося нового дворянства, – закончил за собеседника фразу Полковник. – И тогда мы с вами окажемся в смешной ситуации. Нам придется наказывать того, чью независимость вы так декларируете. И все должны будут согласиться с вашим мнением. Вам придется убеждать Совет, а они потребуют очень веских доказательств.

Владимир Родионыч зябко потер руки. Он великолепно понимал, что Совет не примет во внимание только подозрение, что Совет потребует доказательств, прежде чем примет решение о наказании одного из избранных. Даже, если это наказание за убийство. Но даже если он, Владимир Родионыч, найдет доказательства, то где гарантия, что ему поверят?

Избранные, новые дворяне не слишком любят друг друга. И его, несмотря на весь авторитет, могут не поддержать, если доказательства не будут совершенно бесспорными. А собрать их…

– Я прикажу провести расследование, – сказал Владимир Родионыч.

– Кому?

– Моим людям.

– Вы им верите?

– Да.

– А остальные им верят? – поинтересовался Полковник.

– Что значит?…

А ведь Полковник прав, понял Владимир Родионыч. Отчего это другие должны верить его людям? Более того, остальные члены Совета могут счесть, что таким образом, беря в свои руки отправление правосудия, он хочет подняться над остальными. А это может быть для него чревато многими неприятностями.

– А поручить это кому-нибудь другому вы тоже не сможете, – словно прочитав мысли собеседника, сказал Полковник. – Во-первых, преступником может оказаться именно он, а, во-вторых, кто вам даст гарантию, что его люди укажут на виновного, а не ошибутся, вольно или невольно?

Владимир Родионыч встал с кресла и подошел к окну. Полковник снова прав. Они надежно защитили себя от угрозы снаружи. Они вышли из-под действия законов. Но они остались людьми. И в любой момент…

Кровать, скомканная постель, пропитанная кровью и открытые глаза двадцатилетней девчонки. И нож…

– Стоп, – Владимир Родионыч обернулся к Полковнику, – нож. Это ведь орудие убийства. Нужно просто выяснить, чей нож и все станет на свои места. И мы…

– Приблизительно также рассуждал сегодня телохранитель Маргариты. Ему было совершенно понятно, что, узнав, где кошелек, он поймет, кто его украл, – спокойно сказал Полковник.

– Тогда мне только остается спросить у вас, что вы предлагаете, как панацею от… – Владимир Родионыч попытался подыскать определение, но ничего оригинального в голову не пришло, – …от блох.

– Если вы не возражаете, то я попытаюсь сформулировать требования, а потом перейду, собственно, к моему предложению.

– Я не возражаю, – кивнул Владимир Родионыч.

– Мы с вами пришли к тому, – начал Полковник, – что все наше сообщество… наши… э… новые дворяне не подпадают под действие общепринятых законов. Мы выше этой суеты. Мы – новые. Именно мы – «новые русские», а не вся эта шелупонь на джипах. Они думают, что правят жизнью, но на самом деле, это мы им позволяем так думать. В любой момент мы можем приказать, и все закончится. Никто снизу не посмеет нас тронуть, так как надеется, что сможет заслужить путевку в наше общество. Вот как, например, я.

Владимир Родионыч слушал, не перебивая.

– Мы даже имеем свои собственные службы безопасности, которые, в принципе, должны нас оберегать не только и не столько от попыток этих снизу мешать нам, но и друг от друга. Новые русские верят друг другу ничуть не больше, чем государству. А посему никто из нас не застрахован от неожиданности, подобной той, которую я устроил двум телохранителям. Более того, те двое ничем не рискуют, устроив потасовку, а мы имеем слишком большую силу, чтобы позволить друг другу ее применять. Таким образом, столкнувшись с неожиданностью, вот с таким вот убийством, мы понимаем, что никто из нас не может вести расследование, не рискуя быть обвиненном в пристрастии. Пригласить сюда кого-нибудь из силовых структур, государственных силовых структур, мы также не захотим. Это было бы равносильно признанию нашей слабости и зависимости от продажных государственных чиновников. Это плохо отразится и на нашем самомнении и на уважении к нам этих самых чиновников. Вы согласны?

Владимир Родионыч задумчиво кивнул.

– Есть третий вариант, к нему пришел в свое время Артур Конан Дойль, придумав частного детектива для расследования преступлений в высшем свете.

– Вы предлагаете нанять частного детектива? – в голосе Владимира Родионыча прозвучало столько сарказма, что Полковник поспешил покачать головой.

– Конечно, нет. Во-первых, мы знаем цену частным детективам, во-вторых, он не будет иметь ни среди нас, ни среди всех остальных того авторитета, который может ему понадобиться для расследования. И не стоит, заодно, забывать, что и Шерлок Холмс был вынужден обращаться к полиции, когда было нужно преступника наказать. Вот тут мы приходим к тому, что нам нужен человек официальный, не зависимый ни от кого из нас, но при этом с гарантией неподкупный и вхожий в наше общество.

– Ага, вы еще предложите, чтобы кто-нибудь из нас взял на себя эти функции, – улыбнулся Владимир Родионыч.

– Вариант шерифа я уже отбросил, – сказал Полковник. – Любому из наших, помимо всего, что я здесь говорил, быстро надоест состояние постоянной готовности. А ведь милиция, говоря о том, что профилактика – самое надежное средство против преступности, не очень сильно заблуждаются. И последнее. Если у нас будет кто-то, кто сможет вычислить преступника, то нужно быть готовым к тому, что преступник просто откажется подвергаться этому наказанию. И это приводит нас к необходимости сделать возмездие неотвратимым.

– Создать еще одну группу? – осведомился Владимир Родионыч. – Подразделение ликвидаторов, подчиняющихся лично вам?

– По вашему тону понятно, как будет воспринято подобное предложение советом, – грустно улыбнулся Полковник, – но это я предусмотрел. Нам нужен некто, совмещающий в себе все эти качества, и при этом способный не только заставить виновного понести наказание, но и постоять за себя, в случае чего.

– Мне кажется, – сказал Владимир Родионыч, – что уже даже одной фразой можете сформулировать свое предложение. Нет?

– Да.

– Тогда предлагайте.

Полковник одернул рукава пиджака. Щелкнул пальцами правой руки.

– Не томите, – сказал Владимир Родионыч.

– Нам нужен участковый инспектор, – сказал Полковник.

– Да, – засмеялся Владимир Родионыч, – опорный пункт и добровольная народная дружина.

– Я…

– Я понял, что именно вы имели ввиду. И я даже с вами в чем-то согласен, – Владимир Родионыч потер ладони. – Согласен, но…

Полковник ждал ответа с совершенно неподвижным лицом.

– Но. Давайте разделим ваше предложение на две части. Часть первая – собственно участковый, который будет жить среди нас, наблюдать за нами, вести профилактическую работу и искать преступника, буде такой появится. Это даже звучит смешно, и я, пожалуй, не готов излагать подобное на совете. А вот второе, некто, способный доставить преступника перед ясны очи совета, несмотря на нежелание – это было бы очень интересно. Очень. С одним небольшим дополнением. Если вы сможете гарантировать, что эти самые исполнители…

– Я вас понял, Владимир Родионыч.

– Не перебивайте, пожалуйста, – голос Владимира Родионыча прозвучал жестко и властно.

– Извините.

– И вы должны гарантировать, что исполнители будут полностью подконтрольны совету. Вы это сможете гарантировать?

Полковник ответил, не задумываясь:

– Да.

– Вот так вот, с ходу? Нет ни малейшего сомнения?

– Я все уже продумал. И более того, я бы не говорил о группе исполнителей. Я говорю об одном человеке, – Полковник извлек из внутреннего кармана пиджака несколько сложенных вдвое листов бумаги и протянул их Владимиру Родионычу. – Ознакомьтесь. Здесь очень коротко излагается характеристика моего кандидата.

Владимир Родионыч взял бумаги, положил их на стол и достал из кармана очки:

– У меня странное чувство, будто вы довольны тем, что ваше предложение отвергнуто на пятьдесят процентов.

– Оно принято на пятьдесят процентов, – поправил Полковник собеседника. – А это очень высокий показатель, тем более что у меня и не было предложений по первой части проекта. Так уж вышло, что среди моих знакомых не оказалось подходящего мента.

Владимир Родионыч развернул было листки, но остановился и посмотрел на Полковника:

– Все это очень хорошо, но что мы, действительно будем делать с убийством? Девушка лежит, а…

– Девушку уже вывезли, комнату прибирают, – бесцветным тоном сообщил Полковник.

– А как же убийца?

– В данном конкретном случае проблема уже решена. Один молодой человек из обслуживающего персонала не так давно начал уделять внимание покойной Юле. Она знаки внимания и подарки принимала, но не более того. Бедная девочка решила, как это принято сейчас у молодежи говорить, продинамить поклонника. Тот стал настаивать, девушка возражала. Молодой человек принес нож из коллекции Антона Сергеевича, и девушку убил. А поскольку Антон Сергеевич у нас пользуется славой ловеласа и человека вспыльчивого, то убийца планировал направить подозрения на него.

– И…

– Нож в настоящий момент, я полагаю, возвращен в коллекцию, о происшедшем знает соседка покойной, два охранника, администратор и мы с вами.

– Вы все раскрыли и разыграли для меня целый спектакль? И не понадобился мент, хватило вас одного…

– И видеокамер в коридорах. Молодой человек был уборщиком и совершенно не подумал о возможностях охранной техники, – спокойно сказал Полковник. – В этом случае оказалось достаточно всего лишь просмотреть записи. Но все могло выйти совсем по-другому.

– Например, если бы идея взять нож у Антона Сергеевича принадлежала не убийце, а кому-нибудь, кто хотел бы доставить Антону Сергеевичу немного проблем.

Владимир Родионыч несколько секунд рассматривал Полковника сквозь стекла очков, потом занялся листками бумаги.

Полковник отошел к окну, чтобы не мешать. Дальше все понятно. Дальше Владимир Родионыч познакомится с личным делом кандидата, не поверит, потребует проверки. И не просто экзамена, а испытания по всем параметрам, максимально приближенного к реальности.

К такому повороту событий Полковник был готов. Нужно будет только подумать о возможных последствиях. Подстраховаться. Здесь может пригодиться Андрей Петрович со своими связями среди урок.

Работать, как, впрочем, и всегда, придется их руками.

Одно плохо – это убийство произошло слишком рано. Он не успел подобрать кандидатуру на должность мента.

Ну, это со временем. Главное, что Владимир Родионыч сделал первый шаг. Он человек разумный и быстро сообразит, что второе без первого не работает. Чтобы преступника схватить, его еще нужно найти.

– Это слишком похоже на фантастику, – сказал Владимир Родионыч, откладывая в сторону записи.

– Похоже, – кивнул Полковник.

– И тем не менее, вы утверждаете, что…

– Да.

– И вы готовы подвергнуть его испытаниям?

– Да.

– И он не откажется от новой работы?

– У меня есть возможность его уговорить, – Полковник улыбнулся, – в докладе об этом говорится.

– Да-да, – кивнул Владимир Родионыч, – конечно. Но испытание…

– Я думаю, что через два дня мы сможем начать.

– Хорошо, – снова кивнул Владимир Родионыч, – и еще.

– Да?

– Если вы сможете убедить меня и совет в пригодности этого кандидата, – Владимир Родионыч разгладил листы бумаги ребром ладони, – то я поддержу ваше предложение о менте. О менте для новых русских. Вы сможете найти подходящего?

* * *

…Так даже лучше, подумал Гринчук, когда пьяный Егоров ввязался в драку, а бармен метнулся к телефону, чтобы вызвать милицию. Так все будет еще веселее.

Гринчук вышел на улицу, огляделся по сторонам.

Жарко. Пыльно. Душно.

Хотелось плюнуть на все и уйти. Он боролся с этой мыслью уже давно, решив все сделать по закону и дождаться пенсии по выслуге лет. Теперь уже скоро. И он сможет просто ходить по улицам, просто смотреть на женщин, просто отдыхать, не ожидая вызова и не прикидывая, а не соответствует ли внешность этого типа описанию особо опасного преступника.

И не будут уже к нему обращаться знакомые и незнакомые люди с просьбой помочь, выручить или защитить.

Вдалеке послышался звук милицейской сирены.

Быстро приехали, отметил Гринчук. Молодцы.

А вот машину Егорова стоит отогнать к его дому. Здесь могут ее изуродовать.

Капитан сел за руль.

Что он будет делать без милицейского удостоверения, Гринчук себе представить не мог. И не хотел думать об этом.

Твою мать, выругался Гринчук, трогая машину с места. Об этом можно подумать потом, на досуге после пенсии. Потом. А пока…

К дому Егорова можно было добраться или в объезд, или через тихий переулок. Через переулок было ближе, но движение по нему было односторонним.

Гринчук задумался, потом медленно свернул под «кирпич», как регулярно это делали местные водители.

Раздался свисток и откуда-то из подворотни вынырнул молодой лейтенантик с жезлом в руке.

– Твою мать, – еще раз пробормотал Гринчук.

– Ваши документы, – представившись, потребовал лейтенантик.

И сам лейтенант был вызывающе молоденький, и форма сидела на нем как седло на теленке, и голос был дрожащий… От азарта или от волнения, Гринчук задумываться не стал. Для прекращения недоразумения достаточно было предъявить свое удостоверение.

Оно у капитана лежало в кармане рубахи, вместе с деньгами. Зашелестели купюры и лейтенантик понял жест Гринчука по-своему.

Оглядевшись по сторонам, он поправил фуражку, наклонился к окошку и, чуть заикаясь, сказал:

– Ладно, давай быстро, пока никто не видит.

Гринчук закрыл глаза и беззвучно пошевелил губами.

– Давай, – напомнил лейтенант.

– Сейчас, – сказал Гринчук, выходя из машины и доставая удостоверение. – Зайдем на секунду в подъезд, дело есть.

Лейтенант после первого удара еле слышно взвизгнул и отлетел к стене, исписанной и разрисованной вдоль и поперек. Второй удар прервал лейтенанту дыхание, и он съехал спиной по стене, оставляя широкий след на местном граффити.

Лейтенантик хрипел, но испуганного взгляда с капитана не сводил.

– Слушай внимательно, сучок канареечный, – Гринчук за портупею поставил лейтенанта на ноги, – ты знаешь, почему нас мусорами называют?

Лейтенант помотал головой.

– Вот и я не знаю, – сказал Гринчук, – обидно? Тебя хоть за дело, а меня? За компанию?

Гринчук ударил снова, коленом.

Лейтенант согнулся и застонал.

– Жаль, совсем отбить не могу, – сказал Гринчук, – чтобы ты, сука не размножался. Одел ментовскую форму – будь ментом. Ментом, а не мусором. Понял?

Лейтенант промолчал. Со стороны могло показаться, что офицер милиции что-то уронил и теперь стоит на коленях, внимательно высматривая потерю на заплеванном полу подъезда.

Гринчук постоял на крыльце, борясь с подступившей к горлу тошнотой.

Ладно, нужно ехать. Отогнать машину к дому Егорова и предупредить его жену, чтобы не волновалась.

Глава 2.

Запомни, три самых важных для тебя вещи – выполнение задания, твоя безопасность, безопасность партнеров. Все остальное – потом. И все остальные – потом. Если для первых трех пунктов понадобится пожертвовать чем угодно или кем угодно – это оправдано.

Если немедленное выполнение задания невозможно – жди. Ожидание – твое оружие. Ожидание должно быть подкреплено терпением. Ожидание – это не бездействие, это подготовка, это анализ, это расчет.

Если выполнение задания невозможно – отступи. Это не поражение, это завершение разведки боем. Подготовь новую попытку. Если понадобится – не одну. Отступление предпочтительнее гибели, но только в том случае, если не было задания выполнить приказ любой ценой. Или если тебе приказано погибнуть.

Если ты потерял связь, не получаешь приказов и заданий – жди. Год, два, всю жизнь – жди. И готовься. Заводи связи, знакомства, накапливай средства и обеспечивай безопасность.

В отсутствии других приказов – главная твоя задача – выжить. Любой ценой. Выжить. Для тебя нет более важной задачи. Чем дольше к тебе не обращаются, тем более важное задание тебя ждет. Жди и готовься к его выполнению.

Небольшая площадка перед клубом была плотно заставлена машинами. Как практически каждый вечер со дня открытия клуба. Еще не стемнело, но свободных мест на охраняемой площадке уже не было. Поэтому у желающих посетить новую достопримечательность выбор был небольшой – либо оставить свой автомобиль на обочине дороге возле заросшего деревьями оврага, либо приезжать в клуб на такси.

Второй вариант был предпочтительней. Во всяком случае, выглядел таким. Овраг и свалка за ним особого доверия у владельцев автотранспорта не вызывали.

Крысы. Там жили Крысы, и никто не собирался рисковать. Городские власти уже неоднократно пытались вычистить район от бродяг, но все благие намерения разбивались о невероятную живучесть и изворотливость Норы.

Снесенные дома из картона и жести снова вырастали как из-под земли через пару дней после санации. Сами выловленные Крысы-бродяги неизбежно возвращались к прежним местам обитания. Крысы промышляли по всей территории города, но жили только в Норе.

И, кстати, те из владельцев иномарок, которые боялись, что их машины будут изуродованы или украдены Крысами, глубоко ошибались. На своей территории, а клуб, что бы там не думали его владельцы, был и оставался территорией Крыс, на своей территории Крысы не работали.

Традиция уходила своими корнями еще в первые дни существования Норы, и никто ее не собирался нарушать.

А смысл своей территории заключался в том, что никому из остальных бродяг города не разрешалось работать возле Норы. Не поощрялось даже мелкое воровство у своих – обычных людей, проживавших в радиусе километра от оврага и свалки.

Клуб Крысам не мешал. Пока. Охрану интересовал порядок перед входом и, в меньшей степени, безопасность автотранспорта клиентов вне охраняемой площадки.

Наиболее чисто и опрятно выглядевшие бродяги обоих полов регулярно приторговывали возле стоянки цветами, клиенты клуба эти цветы иногда покупали, а то, что букеты были собраны с могил Ночлежки, недалеко расположенного кладбища, не волновало ни продавцов, ни покупателей.

Вторых спасало незнание.

Сегодня была очередь торговать Ирины, шестидесятилетней старухи, обитавшей в Норе со дня ее создания, и ирининому сожителю, деду Тотошке. С утра на Ночлежке были шикарные похороны кого-то из блатных, так что букеты у Ирины и Тотошки выглядели необычно благородно.

Сожители расположились, как обычно, напротив выхода с автостоянки так, чтобы цветы сразу же бросались в глаза, но при этом ни в коем случае, не мешать приехавшим свободно передвигаться. Этого требовала охрана стоянки.

– Вот, – задушевным тоном говорила Ирина очередной паре, – эти розы очень подойдут к платью вашей дамы. Свежайшие, только сегодня утром срезала.

– Да, – глубокомысленно подтверждал Тотошка, – этим летом розы уродились особенно хорошо. Вот такой же примерно букет я подарил Ирочке (растроганный взгляд в сторону сожительницы), когда делал ей предложение.

– Считай, уже сорок лет прошло, а я все помню… – Ирина вытирала краем платка глаза, – точно вот такие вот были розы.

То, что сорок лет назад Ирина жила где-то на Западной Украине, а дед промышлял чем-то на Дальнем Востоке, не смущало ни одного из сожителей. Главное было продать цветы. А на лирику пары клевали неплохо.

Солнце уже почти село, жара спала, только от перегретого за день асфальта тянуло уютным вечерним жаром.

– Вроде все, – сказал задумчиво Тотошка, – больше сегодня никого не будет.

– Еще два букета осталось, – грустно сказала Ирина, – до завтра завянут.

– Ничо, и так вон сегодня как торганули. Как никогда.

– Может, подойдем к станции метро? Может, кто все-таки купит букеты?

– Да не жадничай ты…

– Не жадничай… Завтра, думаешь, опять сможем букетов набрать на Ночлежке? Фиг тебе. Такие похороны каждый день не бывают.

– Это точно, – не смог не согласиться Тотошка, – дай Бог ему здоровья.

– Кому? Покойнику?

– Да хоть убийце!

– Типун тебе, дурак старый.

– Так что, пойдем к метро?

– Ну, пойдем.

Ирина и Тотошка, не торопясь, собрали букеты и ведро с водой, вежливо и максимально доброжелательно улыбнулись охраннику стоянки, раскланялись с вынырнувшим из-за ближайшей пятиэтажки милицейским патрулем и потихоньку пошли по улице. Особенно по сторонам они не смотрели, ничего нового практически никогда не происходило.

Справа, со стороны стройки, вынырнул грузовик с пустыми бочками в кузове. Он, надсадно ревя и фыркая, обогнул группку киосков на углу, и, оставляя за собой клубы черного дыма, направился к мосту через овраг.

Ирина проводила грузовик неодобрительным взглядом, и в поле ее зрения попал парень, который как раз двигался через мост, к клубу.

Аккуратный такой, подумала Ирина, на свидание идет. Не вовремя ушли. Точно, купил бы у стариков цветы. Ирина замедлила шаг.

Парень почти уже прошел мост, но тут внезапно остановился. Слишком резко. Ирина дернула Тотошку за руку:

– Глянь.

– Чего?

Ирина и сама толком не поняла, чего ее внимание привлек парень на мосту. За годы бродяжничества у нее выработался инстинкт. Ирина великолепно чувствовала неожиданные изменения в поведении людей.

Парень остановился.

– Чо, букет ему хочешь всунуть? – поинтересовался лениво Тотошка.

– Не, чего-то он остановился там?

– А тебе что? В животе у него забурчало – стоит слушает.

– Сам ты забурчал, – Ирина покосилась на сожителя.

– Ну, так идем к метро или не идем? – спросил Тотошка, – или пойдем к твоему красавчику.

– Пошли к метро, – решилась наконец Ирина.

И тем самым спасла жизнь и себе, и Тотошке. На часах одного из молодых ребят, сидевших в скверике за киосками, до половины десятого оставалась всего минута. За это время старики как раз успели бы дойти до красного «форда» на обочине, в пяти метрах от ограждения стоянки клуба.

Ирина верно поняла состояние парня на мосту. Парень действительно шел к клубу, и действительно остановился слишком резко.

Первое, что привлекло внимание парня, был тот самый красный «форд-скорпио». В нем все было нормально. Дверцы закрыты, стекла подняты. Насторожило парня только одно – слишком небрежно был поставлен «форд».

Новенький сверкающий автомобиль стоял двумя колесами на мостовой, а двумя на бордюре. Хотя совершенно спокойно его можно было поставить через дорогу, не рискуя покрышками и бампером.

Парень окинул взглядом окрестности и перехватил взгляды ребят за киосками. Оба внимательно смотрели на тот же «форд». Хотят украсть? Но потом один из ребят, тот что сидел справа, несколько раз посмотрел на наручные часы, что-то быстро сказал напарнику, и тот полез рукой в спортивную сумку, стоявшую возле его ноги.

Грузовик с бочками как раз подъехал к мосту. Парень, не отводя взгляда от пары ребят, шагнул назад, потом повернулся и сделал несколько шагов по мосту, к свалке.

Секундная стрелка на часах коснулась двенадцати.

– Давай, – сказал наблюдавший за часами, которого звали Витек.

Второй, Серега, осторожно перевел рычажок на пульте управления в сумке. Пульт был от детского игрушечного вездехода. Серега включил питание, а потом осторожно коснулся кнопки движения вперед. Как его проинструктировали.

Ребята сделали все, как их проинструктировали. Расположились, где им было приказано, дождались назначенного времени и в правильном порядке нажали кнопки.

Витек и Серега были единственными на площади, кто знал, что в «форде» находится взрывчатка. Но даже они не знали, сколько именно взрывчатки находится в багажнике. Грамм сто, не больше, сказал тот, кто дал им пульт управления от старого вездехода и несколько мятых купюр.

Серега и Витек предвкушали, как после нажатия кнопки рванет заряд, вырвет крышку багажника, и полетят осколки стекол из окон домов. После этого начнется паника, засуетятся людишки – в общем, будет, что рассказать пацанам.

В общем, все так и вышло. В общем. Запал сработал безупречно. Только взрывчатки было далеко не сто грамм. И скамеечка возле ларьков превратилась не в первый ряд на забавном шоу, а в место казни, одно из многих на площади.

Взрыв разорвал красный «форд» в клочья. Куски металла, разлетаясь в сторону, прошивали все, попавшееся на пути, словно картечь. Деревья, пластик, металл или человеческая плоть не могли остановить раскаленные осколки.

Серега и Витек были в числе первых, кто погиб при взрыве. Когда взрывная волна сорвала их с лавочки и, обрывая клочья одежды и плоти, понесла прочь, они уже были мертвы. И это было единственным, в чем им сегодня повезло.

Из восьми торговцев, находившихся в киосках, семь погибли в первую же минуту. Восьмой, вернее, восьмая, получив множественные раны и порезы, еще несколько минут пыталась выбраться из опрокинутого киоска.

Взрывная волна первого взрыва вымела площадь, выбила все окна всех домов в радиусе нескольких сот метров, превратила автостоянку возле клуба в мешанину рваного и смятого металла, а потом передала эстафету огню.

Огненный шар, вспухший всего в нескольких метрах от автостоянки, в доли секунды сжег краску и лак на машинах, а потом жар добрался до их бензобаков.

То, что еще несколько секунд назад было предметом гордости своих владельцев, теперь превратились в огромные петарды, взрывающиеся одна за другой. Огненный вал из взрывающихся машин стремительно преодолел расстояние до клуба, разбрасывая в стороны искры, брызги горящего бензина и ошметки автомобилей.

Ракетой вылетел из ада потерявший всякие очертания комок искореженного металла и врезался в стену клуба.

Парень на мосту успел отреагировать на взрыв. Он, не успевая добежать до края, прыгнул в сторону, через перила моста, целясь на верхушки деревьев, росших в овраге. Руки были вытянуты вперед, тело сгруппировалось, и у парня были очень неплохие шансы выйти из переделки с минимальными потерями.

Однако ему не повезло. Взрывная волна ударила по грузовику, его занесло в сторону, ободранные деревянные борта кузова не выдержали. Пустые бочки, словно банки из-под пива были сметены, и одна из них настигла парня уже в полете. Удар пришелся в бок, бочка и тело человека на мгновение будто замерли в воздухе, а потом рухнули в густые заросли на дне оврага.

Ирина и Тотошка как раз успели отойти за дом, когда рвануло первый раз. Оглушенные они замерли. Вокруг них рушились на землю осколки стекол, листы железа и обломки столбов и деревьев. Сорванная с крыши тарелка спутниковой антенны пролетела несколько десятков метров и вломилась в окно жилого дома напротив.

Инстинктивно Тотошка и Ирина прижались друг к другу и стояли, закрыв глаза, пока не стихли взрывы машин возле клуба.

– Матерь Божья! – сказала Ирина, когда внезапно наступила тишина.

– Что? – громко переспросил Тотошка.

– Что же это?

– Хорошо рвануло! – со знанием дела сказал Тотошка, – килограмм сто, не меньше.

– Чего?

– Чего-чего? – Тотошка отстранил Ирину в сторону, – Динамита.

Вокруг них что-то происходило, кто-то плакал. Кто-то кричал от боли или от испуга, но стариков это не волновало. Они были целы, а до остальных им было столько же дела, сколько и остальным до них. То есть – совершенно никакого.

Ирина повертела в руках злосчастный букет.

– Брось, – решительно сказал Тотошка, – пойдем лучше глянем.

– Брось… Умный очень, – пробурчала Ирина.

– Я говорю – брось, дура старая, – Тотошка отобрал у сожительницы букет и бросил его на землю. – Если это и вправду динамит, то на Ночлежке завтра – послезавтра цветов будет до фига и больше. Пойдем глянем.

И вправду, подумала Ирина, теперь без похорон не обойдется. Сунувшись было к клубу, они обнаружили сбегающихся людей и горящие обломки. Фасад клуба зиял чернотой выбитых окон, а на козырьке над входом, как раз на буквах названия клуба, нелепым украшением висел изуродованный корпус автомобиля.

Как по команде, сожители обернулись к киоскам. Перевернутые киоски – это неплохая пожива, но там уже суетились какие-то люди, то ли спасающие продавцов, то ли подбирающие рассыпанное добро.

– Не успели, – грустно сказала Ирина.

– Не повезло, – согласился Тотошка и выругался.

– Что там? – не поняла Ирина.

– Глянь! – Тотошка ткнул пальцем в сторону моста.

Застигнутый взрывом грузовик стоял поперек моста, от попавших в кузов горящих обломков доски тоже начинали гореть.

– Бежать надо, – переполошилась Ирина.

И старики побежали, так быстро, будто от этого зависела их жизнь. В какой-то степени это было правдой.

Все обитатели Норы, какими бы бедными ни были, имели свои личные запасы и свои личные сокровищницы. Нужно было куда-то прятать зимнюю одежду, запасы еды, припасенные совсем уж на черный день деньги.

Ирина и Тотошка держали свои сокровища в одной из опор моста. Между двумя массивными балками, укрепленными кирпичами, как раз нашлось место для пожитков стариков. И загоревшийся мост мог погубить все, накопленное ими за годы бродяжничества.

Наплевать на десятки погибших и сотни искалеченных. И это проистекало не из жестокости. Просто такое отношение ко всему окружающему помогало выжить раньше, оно же должно было помогать и впредь.

Пробежав мимо грузовика, старики, поддерживая друг друга и хватаясь за кусты, спустились на дно оврага. Там уже было почти совсем темно.

– Ты фонарь взял? – спросила Ирина.

– Взял, взял, – старик зажег маленький фонарик, с которым почти никогда не расставался.

– Давай быстрее, вон уже сирены слышно.

– Чего заторопилась? Сама вот и спеши. Пожарники к мосту сразу не поедут, двинутся к клубу.

– К клубу! – Ирина толкнула Тотошку в бок, отчего фонарик вылетел у того из руки, и, описав слабым лучом дугу в воздухе, упал в кусты.

– Дура, – взорвался Тотошка, – теперь сама лезь в колючки, корова старая.

– Сам ты козел! Держать надо крепче!

– Вот сейчас как дам в ухо!

– Попробуй только! Забыл как в прошлом годе…

Тотошка этого не забыл, именно это и удержало его от необдуманных силовых действий против сожительницы. Ирина была скора на расправу и тяжела на руку. Во всяком случае, по отношению к Тотошке.

– Дура ненормальная! – пробормотал Тотошка и полез к фонарику.

– Дура, дура… – для порядка проворчала Ирина и полезла следом. Вина действительно была ее, и мириться в любом случае было нужно.

– Закатился как, – сказал Тотошка и осекся.

– Что там у тебя?

– Глянь, – Тотошка чуть отошел в сторону, захрустев ветками.

– Господи!

Вот ведь чувствовала Ирина, что доведется с тем парнем на мосту еще встретиться. Парень лежал на спине, фонарик застрял в какой-то развилке и светил лежащему прямо в лицо.

– Убился? – шепотом спросила Ирина.

– С такой высоты грохнулся, – неопределенно сказал Тотошка.

– Убился, – немного увереннее сказала Ирина.

– Вообще-то, на ветки упал, может, и не очень стукнулся.

– Так, живой или нет?

– А тебе-то что?

– А если живой?

– Пойди и посмотри, – решительно сказала Тотошка, – нужно забирать вещи и уходить.

– А если он мертвый, так ему деньги не нужны? – будто бы сама у себя спросила Ирина.

– Какие деньги?

– Может, у него деньги с собой есть?

– Может, – согласился Тотошка.

– Так что ты стоишь, козел старый? – не выдержала Ирина, – пойди и посмотри. И давай скорее.

Сирены пожарных машин звучали уже почти над самой головой.

Тотошка осторожно приблизился к лежащему, неловко присев на корточки, обыскал одной рукой карманы рубашки и брюк.

– Есть! – радостно выдохнула Ирина, когда Тотошка извлек из кармана бумажник, – что там, дай посмотрю!

Тотошка отмахнулся от сожительницы и открыл бумажник.

– Ну? – Ирина нетерпеливо стукнула старика в спину.

– Глянь! – Тотошка обернулся к Ирине, и та радостно не то выдохнула, не то взвизгнула.

Денег было даже больше, чем они могли надеяться. Изрядная стопка отечественных и больше тысячи американских. Купюрами по сто и пятьдесят.

– Спрятать надо, – сказала Ирина, не отводя взгляда от денег. – Тут только на одни наши можно года два прожить. Слышь, дед, чего замер?

– Живой он.

– Кто?

– Да покойник этот. Живой. Дышит вон.

– Живой? – в голосе Ирины прозвучали обида и разочарование.

Так было нечестно. Только привалило счастье, как…

– Что делать, дед?

– Что делать… Не знаю. Может, бежать? Забрать деньги и…

– За такие деньги найдут, – уверенно сказала Ирина. Для нее вообще та сумма, которую сейчас держал в своих руках сожитель, была суммой астрономической, а, значит, за такие деньги точно можно получить неприятности.

– Так что – бросать?

– Я тебе брошу!

– Так что же делать?

Парень тихо застонал, не открывая глаз.

– А может, все-таки не станут искать? – со слабой надеждой спросил Тотошка.

– Станут, не станут…

В этот самый момент напряженных раздумий огонь из кузова грузовика добрался до бензобака. Над самыми головами бродяг оглушительно рвануло, в воздух взлетели какие-то обломки. Несколько досок настила со скрипом просело.

– Сейчас мост свалится! Бежать надо! – всполошилась Ирина.

– Так его привалит! – Тотошка ткнул пальцем в парня.

– Привалит.

– Нельзя бросать.

– Нельзя.

– Да что ты заладила за мной повторять, будто эхо испорченное, бери осторожно за другую руку и потащили.

– А вещи бросим?

– Ничего с ними не случится. Потащили.

Старики тянули, не останавливаясь, пока мост не скрылся за поворотом. Оттуда слышались неясные крики. К общему хору пожарных сирен добавились вначале милицейские, а потом и сирены «скорой помощи». Много сирен «скорой помощи».

– Больше не могу, – сказала Ирина.

– Передохнем, – согласился Тотошка. Он тоже запыхался, у него болели руки, и начинало ломить спину.

– Ты не видела, мост упал?

– Не виде… – окончание фразы было перекрыто сухим звуком рушащегося моста.

– Упал, – констатировал Тотошка.

– И чего тебе радоваться? Наши вещи…

– Ничего с нашими вещами не случится – все в резиновом мешке, а огонь туда не добрался.

– Все равно, теперь придется в золе копаться, пока достанем все… Да что ты радуешься?

– А парню-то мы, считай, жизнь спасли, – сказал Тотошка.

– Ну и спасли. Дальше чего?

– Вот если бы у тебя было столько денег, а тебе бы жизнь спасли, ты бы расплатилась со спасителем?

– Ну…

– Не ну, а расплатилась бы.

– Так что, в больницу его отправим? Позвоним по телефону в «скорую»…

– Дура. – Тотошка сказал это так веско, что Ирина не стала спорить, что с ней, вообще-то, бывало редко. – Во-первых, кому там объяснишь, что это он с моста упал, а не мы его по голове стукнули?

– Побойся Бога!

– Ага, сейчас. А, во-вторых, потом он нас и знать не захочет. А деньги отдаст врачу.

– Так мы их сразу заберем.

– И получится, что мы их украли. А так, если мы его тут вроде бы полечим, все будет так, будто мы это заработали…

– Так мы ж и так заработали. Ты же сам только вот сказал, что мы ему жизнь спасли.

– Так он же этого не знает. И начнет искать. И еще…

– Чего еще?

– Вот придет он в себя, а мы тут рядом, за ним ухаживаем. Он не только денег не спросит, еще нам и потом доплатит. Точно тебе говорю. Доплатит.

Ирина задумалась. Картина, нарисованная Тотошкой, была соблазнительной до нереальности.

– А как он не даст нам ничего?

– Тогда мы ему скажем, что все деревянные бабки мы на него потратили, а еще лучше, что мы его подобрали уже без кошелька.

Ирина покачала головой:

– А нашим всем чего скажем?

– А то и скажем, мол, нашли, решили спасти и денег заработать.

– Делиться придется.

– И так, и так придется. Либо перебираться куда-нибудь из Норы.

После этого оба промолчали минут пять, так их потрясла сама мысль о возможности расставания с Норой.

– Ладно, чего сидеть, – сказала Ирина, – потащили. Только всем нашим скажем, что баксов у него не было.

– Лучше о них вообще ничего не говорить, – согласился Тотошка, – потащили.

Твое тело умнее тебя. Оно все знает само. Оно сделает все за тебя без твоих команд. Оно готово к этому. И если ты не будешь ему мешать, вы сможете выжить в любой ситуации – ты и твое тело.

Если тело захочет отдохнуть – отдохни. Даже если тебе это покажется нелепым. Мы научили твое тело действовать самостоятельно для того, чтобы твой мозг мог работать, не отвлекаясь на мелочи. Тело работает – мозг анализирует.

Мозг сильнее, он может заставить тело работать вопреки его желаниям. Всегда наступает момент, когда нужно идти наперекор желаниям тела. Но до этого момента не мешай ему. Не мешай.

Лучше помоги ему.

Раны, травмы, стрессы – тело справится с ними. Ты просто отстранись и подожди. Если нет более правильного решения – жди. Если нет других возможностей – жди. И ни в коем случае не пропусти своего шанса.

Целую неделю Нора жила одним непривычным чувством. Крысы неожиданно для себя почувствовали какое-то странное азартное сострадание. Очнется парень или не очнется. Сизый даже попытался по этому поводу с кем-нибудь поспорить, но его просто затюкали.

Ирина и Тотошка неожиданно оказались в центре всеобщего внимания, когда притащили парня к себе в шалаш. Первыми потрясение от этого испытали ближайшие соседи стариков, братья Кошкины. Несмотря на то, что голова, по общему мнению Норы, у братьев была одна на двоих, Кошкины сразу же прониклись значимостью и необычностью момента.

В глубинах давно нечесаных голов, помимо легкого изумления, зашевелились воспоминания о том, как сами они подбирали то ушибленную собаку, то птицу со сломанным крылом. И к парню, без сознания лежащему в сложенном из листов жести шалаше, возникли те же чувства. Даже не жалости, а, скорее, заинтересованности, получится выходить или нет.

Ирина посвятила всех в свои далеко идущие планы относительно парня. Особое внимание было уделено доле, которую вся Нора в будущем должна была получить. В результате, первую же ночь пострадавший провел на двух относительно чистых матрацах и под единственным во всей Норе целым одеялом.

Доктор Айболит, или просто Доктор, вспомнил те времена, когда еще худо-бедно придерживался клятвы Гиппократа, тщательно осмотрел больного, ощупал каждую косточку, за неимением фонендоскопа прослушал легкие и сердце, прижав ухо к грудной клетке, и заявил с уверенным видом, что никаких сильных повреждений не наблюдает.

– Тогда чего ж он третий день не очухивается? – поинтересовался Тотошка.

– Не знаю, – Доктор почесал бороду, – может, сотрясение мозга.

– И сколько он может так вот лежать?

– А я почем знаю? – резонно возразил Доктор.

Ирина честно пыталась кормить больного, даже по этому поводу пошла на совершеннейшее расточительство и купила в магазине курицу. Бульон и мясо пришлось съесть самой вместе с Тотошкой, а Доктор, которому досталась пара кусков курицы, рекомендовал подкармливать парня глюкозой.

Все Крысы с замиранием сердца следили за процессом лечения. Братья Кошкины почти не отходили от шалаша стариков, Доктор поставил больному капельницу, купленную Тотошкой, через которую в вену на руке стала поступать глюкоза, также честно приобретенная дедом.

И что самое странное и необычное, никто из обитателей Норы за всю неделю не проболтался о пациенте. Никто и никому. Хотя, если честно, у Крыс и не было особенной возможности. Ими не особенно интересовались.

После взрыва у клуба, всю площадь вначале огородили, разгребая обломки, и выискивая среди них останки погибших. Была обнаружена сумка с пультом управления, но, по какой-то странной случайности, пульт исчез еще до того, как с ним смогли поработать эксперты.

Остатки взрывного устройства также были найдены, и журналистам было сообщено, что ведется следствие, и даже проверяются некоторые версии. Какие версии, как и кто их проверяет журналисты выяснить так и не смогли. И, собственно, не особенно и выясняли.

Все преступления уже давно делились на два основных вида – раскрытых по горячим следам и вообще не раскрытых. Что-то подсказывало средствам массовой информации, что дело о взрыве возле клуба попадет во вторую категорию.

Делу суждена была жизнь долгая и неторопливая. Была создана особая группа, которая находилась под специальным контролем, который, в свою очередь был под постоянным наблюдением, о результатах которого немедленно сообщалось на самый верх, который немедленно информировал общественность обо всех сдвигах в этом деле. Или должен был информировать.

Зато вокруг клуба жизнь била ключом. Владелец клуба, решив после непродолжительного раздумья, что счастья на этом месте ему не видать, продал закопченное здание новому владельцу. Новый владелец, человек влиятельный и решительный, бульдозерами быстро, за день, расчистил площадь, еще через день площадь и клуб были обнесены лесами, а еще через день всем вдруг стало известно, что городские власти решили на месте свалки за оврагом, построить новый оптовый промтоварный рынок.

И, естественно, право на строительные работы получил все тот же уважаемый в городе человек. Еще пять лет назад он откликался на жизнерадостное прозвище Гиря, но теперь никто не решался именовать его иначе как Геннадием Федоровичем.

Геннадий Федорович потряс всех своей оперативностью и прозорливостью. Ровно через три дня после взрыва и через два дня после покупки клуба, он уже имел четкий план и подробный проект реконструкции и клуба, и площади перед ним. К одному из журналистов попала даже информация о том, что дня за два до взрыва, на склад одной из фирм Геннадия Федоровича были завезены специальные стекла, которыми и был застеклен обезображенный фасад клуба.

К счастью для журналиста, редактор не дал хода этим клеветническим измышлениям. И все шло тихо и неторопливо.

– Уже неделя… – сказал Тотошка.

– Ну и чего? – Ирина помешивала что-то в большой закопченной кастрюле, украденной Тотошкой несколько лет назад в детском саду.

– А он все никак не очнется.

– Ну и что?

– А если его теперь на всю жизнь парализовало?

– Айболит сказал, что позвоночник целый.

– Айболит сказал! Много твой Айболит знает! Забыла, как он спьяну чуть Старого не угробил?

– Так не угробил же!

– Как? – спросил один из Кошкиных, выныривая из темноты.

– Чего «как»?

– Он? – дополнил вопрос второй Кошкин, появившийся рядом с близнецом.

– Лежит. Чего ему…

– Долго… – протянули Кошкины хором, усаживаясь возле костра.

– Вы на картошку особо пасть не разевайте, – на всякий случай напомнила Ирина, – надо и честь знать!

– А мы это…

– Принесли…

– Вот! – Кошкин открыл помятый дипломат, с которым никогда не расставался, и извлек из него две банки консервов и раздавленный батон, – Вот.

– И где ж вы это все взяли? – украсть Кошкины не могли по нескольким причинам сразу, это Ирина знала твердо.

Первой причиной было то, что ни в один магазин их просто не пускали. Мыться Кошкины еще время от времени умудрялись, но вот стирка была выше их понимания. Соответственно, запах их всегда сопровождал невыносимый.

Вторая причина заключалась в том, что Кошкины просто не могли додуматься до того, что можно брать чужое. Видно в детстве, кто-то накрепко вбил им в головы, что воровать нельзя. В результате, максимум криминала, на который могли решиться Кошкины, это без спроса порыться в мусорнике.

– Так где взяли жратву? – повторила свой вопрос Ирина.

– На свалке, небось, нашли? – съязвил Тотошка.

– Не…

– Сейчас врежу по башке, – предупредила Ирина.

– Там, того, машина…

– Застряла в яме… это…

– Мы толкнули… Вот.

Оба брата замерли, истощив свои интеллектуальные и эмоциональные силы рассказом.

Если природа действительно отпустила братьям один мозг на двоих, то, спохватившись, отвалила им физической силы на четверых, а то и на пятерых. Никто толком не представлял себе, на что способны близнецы. И все как-то не подворачивался повод, чтобы это выяснить.

– Большая машина? – спросил Тотошка.

– Зеленая.

– С кузовом.

– Ладно, жрать пора, – сказала Ирина, – готово.

Кошкины с готовностью подвинулись к костру.

– Миску свою тащите, – скомандовала Ирина.

– Вкусно тут у вас пахнет! – раздался из темноты голос Доктора.

– Ступай с Богом! – Ирина замахнулась черпаком.

– Брось, Ирина, я в складчину, – Доктор помахал палкой колбасы и бутылкой.

– Что в посуде? – живо заинтересовался Тотошка.

– На этикетке сказано – водка. Русская.

– На этикетке! – Ирина налила варева из кастрюли в три побитые эмалированные миски и в притащенный Кошкиными небольшой тазик, – прошлый раз вон тоже было написано – водка. Чуть дуба не врезали!

– Обижаете, мадам, – сказал Доктор, – эту колбасу и этот напиток, я позаимствовал из весьма респектабельного места.

– Позаимствовал! Поймают тебя когда-нибудь, и убежать не сможешь, развалина старая.

– Как мой пациент? – поинтересовался Доктор.

– Все также, лежит себе молча и глаз не открывает. Только пеленки ему меняю. Вот ведь нашли на свою голову. А все этот козел старый, подберем да подберем!

– Не ной, старая, – Тотошка, кряхтя, встал с ящика, который служил ему стулом, и направился к шалашу, – Щас, стаканчики возьму и выпьем, за здоровье и выздоровление.

Кивнули все, даже Кошкины, которым водки, на всякий случай, никогда не наливали.

Доктор открыл консервы, заработанные братьями, порезал хлеб и колбасу. Кошкины принюхивались к запаху из тазика, но не ели, ожидая, когда приступят остальные. Эта сцена повторялась из вечер в вечер и стала своеобразным ритуалом.

– Ирина! – донесся из шалаша голос Тотошки, – ты нашего постояльца не передвигала?

– Чего? – не поняла Ирина.

– Постояльца, нашего, говорю, ты как оставляла – головой к выходу или ногами?

– Ногами. А чего?

– Так он лежит головой. И на животе.

– Иди ты!

– Сама иди, курица. Иди вот и посмотри.

– Чего мне смотреть. Ты сам лазил в шалаш последним. Небось, и переложил, черт суматошный!

– Ничего я не перекладывал. А щас он лежит головой к двери.

Ирина вскочила с места:

– И вправду, что ль?

Кошкины почти ничего из разговора не поняли, но на всякий случай тоже встали.

– И капельницу из руки вынул, – сказал Тотошка.

– Такое бывает, – спокойно прокомментировал Доктор. – Теперь нужно просто положить его обратно.

– Не нужно, – сказал незнакомый голос.

– Тебя не спрашивали, – автоматически отреагировала Ирина и замерла.

Голос действительно был незнакомый и молодой.

– Не надо перекладывать, – повторил голос, – мне так удобнее.

– Здравствуйте, – сказал Тотошка, – доброе утро.

Глава 3.

В здании клуба пахло гарью, сыростью и строительными материалами. Ремонт велся стремительными темпами, потому, что рабочим сообщили – САМ желает, чтобы новое приобретение заработало как можно скорее. И рабочие, и те из обслуги клуба, кто уцелел после взрыва и увольнений, великолепно понимали, что САМ не любит когда его желания исполняются медленно.

Работа кипела. Уже практически были заменены все стекла, содрана и частично заменена облицовка, завезена новая мебель и даже обновлены запасы выпивки в барах. Трудилась группа дизайнеров, которые должны были переделать главный офис согласно требованиям Геннадия Федоровича.

Эти требования были изложены лично Геннадием Федоровичем в краткой беседе с дизайнерами, причем общий смысл беседы сводился к двум простым принципам: если все будет как надо и быстро – за ним, Геннадием Федоровичем, не заржавеет, если же что-то будет не так, то…

Второму моменту заказчик уделил особое внимание и очень живописно, в деталях и подробностях описал, что именно ожидает работников в этом случае. Беседа закончилась двумя обмороками у нервных и утонченных оформителей. И еще тем, что продолжительность рабочего дня дизайнеров с того момента, совершенно добровольно, без всякого принуждения со стороны заказчика, приблизилась к двадцати часам.

Даже перекуры и перерывы на кофе были практически изжиты дизайнерской группой.

Но в этот день с самого утра дизайнеры не могли работать. Они вынуждены были жалко ютиться в уцелевшем казино, с легким ужасом поглядывая на часы. И к запахам пожарища и ремонта прибавлялся запах отчаяния.

Личные телохранители Геннадия Федоровича, по его распоряжению погнавшие группу художественной интеллигенции прочь от кабинета шефа, во всем этом коктейле запахов отчетливо улавливали еще и тонкий, но очень колоритный аромат неприятностей. За время работы на Геннадия Федоровича, телохранители, как и вся близкая обслуга, поняли, что от этого аромата голова болит у всех, поэтому, на всякий случай, держались от двери кабинета в почтительном отдалении.

Чтобы, ни дай Бог, не услышать хотя бы словечко из тяжелого разговора, который в настоящий момент вел их шеф, уважаемый Геннадий Федорович.

Кстати, на протяжении всего тяжелого разговора Геннадий Федорович не был ни уважаемым, ни, собственно, Геннадием Федоровичем.

– Что, Гиря, мозги совсем салом заплыли? Или со своими девками память прогулял? – вопросы были заданы человеком, весь вид которого ясно говорил, что он, во-первых, имеет право задавать такие вопросы именно таким тоном, а, во-вторых, что он привык задавать именно такие вопросы и именно таким вот обидным тоном.

– Андрей Петрович… – начал было очередную попытку Гиря, но Андрей Петрович в очередной раз пресек ее.

– Ты, Гиря, просто мелкий зажравшийся сявка. И не надо здесь топорщить пальцы и демонстрировать авторитет. Ты мелкий, зажравшийся сявка, – Андрей Петрович говорил негромким, ленивым голосом барина, заставшего лакея за дегустацией барского коньяка.

Было во внешности Андрея Петровича что-то этакое, заставлявшее всех при первом же знакомстве очень внимательно его выслушивать и очень серьезно относится к сказанному. Этакий сплав номенклатурной уверенности и аристократической брезгливости.

Один журналист, в очень узком кругу, естественно, сказал, что Андрей Петрович похож на полковника КГБ с комсомольско-партийным прошлым в отставке. В законе, добавил второй журналист, и определение приобрело философскую законченность.

Все: и друзья, и враги,(а такие тоже были), – соглашались, что Андрей Петрович ИМЕЕТ ПРАВО. Причем, если употреблять эту фразу в юридическом смысле, то ударение делалось на «имеет», отчего фраза приобретала двусмысленный неприличный оттенок.

– Тебе что, урка мелкая, было сказано? – Андрей Петрович наконец перевел взгляд с литой бронзовой пепельницы на лицо собеседника, и тот понял, что ему разрешено отвечать.

– Ну… Взор… – Гиря откашлялся, – Взорвать машину возле клуба.

– Взорвать машину… – Андрей Петрович устало прикрыл глаза, – машину… Это такая железная штуковина на четырех колесах.

– Да…

– Что ты говоришь? – Андрей Петрович снова открыл глаза, – Ты со мной согласен? Ты знаешь, что такое автомобиль?

– Ну…

– Тогда, если ты такой умный и образованный, объясни, почему вместо этого ты взорвал здесь все! Все! – Андрей Петрович немного повысил голос, и Гиря вздрогнул, как от крика.

– Понимаете, Андрей Петрович…

– Понимаю. Тебе просто очень нравится, когда все горит и взрывается. Ба-бах! – Андрей Петрович взмахнул рукой. – Для того, чтобы заставить хозяина этого заведения продать свою недвижимость, достаточно было ста граммов обычного тринитротолуола. Или, говоря проще, тола, динамита, взрывчатки. Сто граммов в ворованной машине. Вместо этого…

– Я подумал, что так будет лучше, без базара, сразу. Он как раз в тот же вечер и согласился. Сразу и бумаги подписали…

– Бумаги подписали? А что, без всего это фейерверка он не подписал бы бумаг? Ведь с ним же уже работали, нужно было просто подтвердить серьезность наших намерений. Маленький взрыв, который потом легко было бы списать на несчастный случай, на хулиганство, на черта и дьявола… Тихий, домашний взрыв без покойников и инвалидов.

Андрей Петрович ударил ладонью по крышке письменного стола.

– И этот твой идиотизм теперь аукнулся по всей стране, до самой любимой столицы. Да что там по всей стране! Мы даже попали в новости западных информационных агентств. Прославились. И все благодаря глупости одного чугунноголового!

Гиря промолчал. Он был виноват, и ничего тут теперь не поделаешь. Но ведь он хотел как лучше. Быстро и хорошо. Гиря всегда хотел, чтобы было быстро и хорошо. Еще когда даже не мечтал ни о чем большом, еще до первой ходки в зону. Ему нравилось использовать свои возможности по максимуму. И чем больше становились возможности, тем больше ему нравилось их максимально использовать. Часто это его заводило в неприятности. Вот, как с этим проклятым клубом.

– Что теперь прикажешь делать? – спросил Андрей Петрович.

– Чего тут делать… Через пару-тройку деньков закончу ремонт клуба. Потом восстановлю стоянку, сквер, поставлю киоски. Это… Потом, потихоньку начну строить рынок. Проект…

– Ты мне скажи, Гиря, эта хохма со стеклами – правда? – почти ласково спросил Андрей Петрович.

– Со стеклами? – Гиря поежился, – Ну, что я заранее подготовил?

– Значит, правда… – со странным выражением лица протянул Андрей Петрович, и Гире показалось, что в кабинете стало холодно.

– Я хотел как лучше…

– Лучше, – Андрей Петрович прищурился, – А скажи, Гиря, что мне должно помешать пришить тебя прямо в этом кабинете? Вышибить тебе то дерьмо, что ты таскаешь между ушами?

– Я исправлю! Честно, исправлю. Я…

– Слушай сюда, – голос Андрея Петровича стал жестким и властным.

В кресле уже сидел не расслабленный барин, а хищник, способный разорвать любого, кто встанет на его пути.

– Слушай сюда, – Андрей Петрович достал из портфеля пластиковую папку и бросил ее на стол перед Гирей, – Здесь лежат документы, по которым ты купил этот клуб не вечером после взрыва, а вечером накануне. За сутки до взрыва. Все оформлено и заверено нотариусом.

Там же копия твоего заявления в милицию о том, что тебе неоднократно угрожали расправой, требуя у тебя денег. Заявление подано тобой в органы неделю назад. У ментов тоже все оформлено и зарегистрировано. Сегодня после обеда к тебе прибудет следователь.

Завтра с утра окружающие дома будут обследованы специальной комиссией мэрии, и те из них, которые выходят на площадь, будут признаны аварийными, после чего ты за свой счет переселишь всех жителей этих пятиэтажек в один из своих домов в Северном микрорайоне. И выступишь перед журналистами на пресс-конференции. Скажешь, что чувствуешь свою вину за происшедшее и так далее, шпаргалку тебе подвезут перед выступлением. Освободившиеся дома отремонтируешь под гостиницы для рынка. Все понятно?

– Вроде… Только…

– Что?

– Кто это мне угрожал?

– Тебе уже и угрожать никто не мог? Крутым стал?

– Да нет, – Гиря помотал головой, хотя в глубине души чувствовал себя именно таким крутым, – просто нужно будет сказать…

– Кавказцы. Наехали ребята с Кавказа. Кстати, их и вправду нужно немного прижать. Еще есть вопросы?

– Нету, – торопливо ответил Гиря.

– Снова все знаешь?

– А чего там? Проект готов, можно строить рынок. С Мэрией поладили, как только поставим первые ряды, начнутся проверки всех городских рынков. Там еще автобусы сюда пустим от вокзала, бесплатные для торговцев. Все, кажись…

– В общих чертах – все, – кивнул Андрей Петрович. – Только небольшие проблемки. Ты не забыл, что нужно еще разогнать этих бомжей в овраге?

– Крыс? Сегодня же мои пацаны…

– А если бомжи не послушают? Менты их погнать не смогли.

– Подгоню пару бочек с бензином, и не одна скотина из оврага не вылезет.

– Козел! – оскорбление прозвучало громко и резко.

Андрей Петрович встал с кресла и подошел к замершему Гире:

– Козел, ты так ничего и не понял? Тебе ведь ясно было сказано – тихо. Ты со своим взрывом выбрал уже весь лимит шума и дыма. Весь. Полностью. Даже я не смогу прикрыть твою задницу после этого. С этими Крысами ты должен будешь разобраться тихо. Иначе я тебя зарою. Усек?

– Да, я просто не подумал, я сделаю… Как надо… Все будет тихо…

– И без покойников.

– И без покойников.

– Вот и ладно. Вот и хорошо. Пообщайся с ментами, может они тебе в этом деле помогут, – Андрей Петрович взял со стола портфель и подошел к двери.

– До свидания, – сказал Гиря.

– Чуть не забыл, деньги за переоформление покупки, бабки ментам и журналистам я вычту из твоих. Не возражаешь?

– Нет базара, без проблем! – Гиря так и не встал из-за стола.

– Не провожай, – сказал Андрей Петрович и вышел.

Гиря закрыл лицо руками. Посидел молча с минуту, потом резко выдохнул и выпрямился в кресле. Пронесло. На этот раз пронесло… Нужно быть осторожней. Андрей Петрович прав. Сволочь, но прав.

Неожиданно Гиря зевнул, раз и еще раз. Судорожно, со стоном, как собака. Страх выходил, и с каждым глубоким вздохом Гиря снова превращался в Геннадия Федоровича.

Нужно будет сегодня же вечером отправить пацанов к Крысам. Предупредить, чтобы аккуратно. Еще следак сегодня придет… Ладно…

Геннадий Федорович достал из кармана пиджака «паркер» и сделал пометку в ежедневнике.

Подал голос телефон.

– Да?

– Чуть не забыл, – раздалось в трубке, и по спине Гири пробежал холодок, – тот пиротехник, что готовил фейерверк…

– Да-да…

– Его стоит уволить. Совсем. Не возражаешь?

– Сегодня же!

– Вот и отлично. До свидания.

Геннадий Федорович осторожно положил трубку на телефон, вынул носовой платок и отер лицо.

Подрывника нужно убрать. «Паркер» замер над листом бумаги. Лучше не записывать, одернул себя Геннадий Федорович.

Это можно назвать случайностью, но лучше это называть рикошетом. Любой случайности можно избежать, практически любой рикошет можно предусмотреть. В момент выстрела нужно не только стараться поразить цель, но и внимательно следить за возможным рикошетом. Опытный стрелок всегда отвечает за свой выстрел, но он не может всего предусмотреть. Это может быть невидимая помеха, или что-то, попавшее на директрису выстрела уже после вылета пули.

Точно также и ты. Твое движение может быть нарушено помехой, не подвластной тебе, не поддающейся контролю или расчету. В этом случае ты должен помнить – это не случайность, это рикошет. Первое, что ты должен сделать в этом случае – остановиться. Замереть и проанализировать все произошедшее, оценить возникшую помеху, попытаться выйти на прежнюю траекторию, или рассчитать новую, которая приведет тебя к цели.

Если по какой-то причине цель поставлена не будет – определи ее сам. Никогда и ничего не делай бесцельно. Иначе ты потеряешь контроль над собой.

Ничто так не мешает тебе, как непредусмотренный рикошет. И ничто так не помогает, как рикошет тщательно рассчитанный. Пусть со стороны это выглядит как случайность, как стечение обстоятельств. Для других. Ты же должен знать, что это тщательно рассчитанный рикошет. И тщательно его рассчитывать.

– Как дела у нашего Маугли, – спросил Доктор у Ирины.

– Пошел ты… – Ирина бросила недовольный взгляд на некстати припершегося соседа, потом перевела этот недовольный взгляд на шалаш.

– Так и не вспомнил ничего? – спросил Доктор, спокойно устраиваясь возле костра. Ему было не привыкать к холодному приему у Ирины.

– Ничего не вспомнил, – жизнерадостно подтвердил Тотошка. – Все напрочь. Как корова языком. Как, говоришь, это называется?

– Травматическая амнезия.

– Во-во. Ам-незия. Это что, теперь на всю жизнь?

– Бывает по-всякому, но чаще всего проходит достаточно быстро. Зависит от обстоятельств.

– Ага, – подтвердила Ирина, – чем-нибудь шандарахнуть по макушке – он все и вспомнит.

– Если ты шандарахнешь, тогда ничего не вспомнит, – съязвил Тотошка и подмигнул Доктору, – легче под трамвай попасть, чем под ее удар.

– Уж ты бы не умничал, дурак старый, это ты повесил обузу нам на шею. «Заплатит, заплатит!» Черта лысого он заплатит.

– Это точно, – согласился Тотошка, – он, даже если бы захотел, теперь не сможет вспомнить, где у него деньги лежат.

– А где он, кстати, – спросил Доктор.

– Пошел прогуляться, – ответила Ирина, – осмотреться.

– Походить перед обедом для аппетита, – хихикнул Тотошка.

Ирина промолчала, но весь ее вид ясно продемонстрировал, что делает это она из последних сил. Тотошка и сам почувствовал, что хватил лишку и замолчал. Проблема и правду становилась серьезной. Спасенный парень напрочь не помнил ничего о себе.

После своего счастливого пробуждения он был подвергнут допросу почти всеми жителями Норы, но, ко всеобщему разочарованию, ничего внятного рассказать о себе не смог.

Простой и благородный способ обогащения Ирины и Тотошки оказался под угрозой. Кто-то из Крыс посочувствовал старикам, кто-то позлорадствовал. Ирина, улучив минуту, все высказала деду о его уме и предусмотрительности. Тотошка не возражал. Он просто кротко спросил у Ирины, что теперь дальше делать.

«Гнать его к чертовой матери!» – решительно заявила было Ирина, но потом немного сникла.

Гнать нахлебника, конечно, стоило, но куда и, самое главное, как? Кроме этого где-то в глубине давно не чищенной души и у Ирины, и у Тотошки холодным червячком копошилось чувство вины. Его деньги, доллары, были надежно спрятаны стариками.

И старики понимали, что с этими деньгами парню было бы гораздо проще найти свои следы и людей, которые напомнили бы ему его прошлое.

Решение проблемы было отложено до возвращения парня с прогулки.

– Имя ему надо хоть какое-нибудь придумать, – задумчиво сказал Доктор, – без имени человеку нельзя.

– Нельзя, – подтвердил Тотошка.

– И ты туда же, козел старый! – снова взорвалась Ирина, – Без имени человеку нельзя! Сами вон обходитесь собачьими кличками! Тотошка, апорт! Доктор, сидеть!

– Так то – мы, – неожиданно серьезно сказал Тотошка, – а то – люди.

– Как ни прискорбно, Ирочка, но нас с вами к людям уже отнести нельзя, – согласился Доктор, – хоть обижайтесь, хоть нет.

– Так пусть тебя люди и кормят, Айболит задрипанный! – Ирина зло сплюнула и пнула ногой некстати подвернувшийся под ноги картонный ящик.

– А я, между прочим, не напрашиваюсь, – гордо сказал Доктор, – в этой вашей кастрюле, если мне не изменяет память, варится и моя картошка с куском мяса, который я сегодня утром принес.

– А миски ты не помыл? Все за вас делать нужно, бездельники, – Ирина взяла со стола, сложенного из трех зиловских покрышек, накрытых сверху листом фанеры, стопу мисок и ушла в кусты, к струйке воды, вытекавшей из склона оврага, и которую Крысы гордо именовали родником.

– Не обращай на нее внимания, – сказал Тотошка, – это она только на словах…

– Да знаю я, не первый год знакомы.

– И не жадная она. Вон нашему найденышу с собой дала денег. Мне столько никогда не давала, – Тотошка покачал головой, вспоминая, каких трудов обычно ему стоило получить у Ирины хоть маленькую толику наличности.

– Ирина умная женщина. Теперь этот ваш Тарзан может решить – оставаться ему у вас, или уехать куда подальше. Обратиться в ту же милицию.

– Вот чего не хватало! Начнут таскать: кто, куда, откуда, как?

Доктор задумчиво покивал. Отношения с милицией у него, как и у всех остальных Крыс, были напряженными. Время от времени стражи порядка, вдохновленные приказами сверху, либо начинали гнать Крыс из Норы, либо принимались изгонять их из мест возможного заработка. И то, как милиция могла использовать случай с потерявшим память, можно было себе только представить. Причем, ничего хорошего при этом в голову не лезло.

– Как же его все-таки называть? – сам у себя спросил Доктор.

– Да что он, шавка, чтобы ему кликуху цеплять, сам себе и придумает, – заключил Тотошка. – Ты мне вот лучше скажи, он вернется? Как думаешь?

– Не знаю, – ответил серьезно Доктор, – не знаю. И вернется к нему память или нет – тоже не знаю. Честно.

В кустах шумно завозились.

– Могу поспорить, это наши близнецы идут, – Доктор оглянулся через плечо.

– И не с пустыми руками, – сказал, присмотревшись, Тотошка, – откуда это вы, красавцы?

– Мы…

– Это… – Кошкины потоптались возле костра, держа перед собой объемистые картонные коробки.

– Имущество можете поставить на землю, – скомандовал Тотошка, – что это там у вас?

Он встал со своей табуретки, неторопливо подошел к коробкам, осторожно опущенным Кошкиными на землю, и заглянул.

– Ни хрена себе! – вырвалось у Тотошки.

Доктор, подошедший на секунду позже, выразился примерно в том же духе:

– Мать моя!

Потом оба подозрительно посмотрели на близнецов.

– Стибрили? – спросил Тотошка.

– Где украли? – спросил Доктор.

– Что украли? – громогласно спросила Ирина, вернувшаяся с вымытой посудой к столу, – Кошкины, что ль, украли?

– Сама посмотри, – сказал Тотошка, – не иначе, супермаркет возле метро вынесли почти весь наши близнецы. Наконец-то и им Бог немного соображения послал.

Ирина наклонилась над одним из ящиков, осторожно переложила какие-то пакеты, потом выпрямилась и сердито посмотрела на Кошкиных, снизу вверх:

– Вам что, в детстве не говорили, дубины безголовые, что таким дуракам как вы, воровать нельзя? Вас же сразу же посадят, а из зоны вы не вернетесь. Там и сгинете. А я вас разве не предупреждала? Ну? Где украли?

– Это как они только успели… – покачал головой Доктор, присевший возле ящиков на корточках, – и выпивка, и закуска, и даже мыло, зубная щетка и паста…

– Чего? – обернулась Ирина.

– Паста, говорю, зубная и щетка. И еще туалетная бумага.

Все замолчали, переваривая новое открытие. Если с ворованными продуктами, с большой натяжкой, Кошкины еще как-то ассоциировались, то с зубной пастой и туалетной бумагой…

– Это, наверное, кто-то купил, а они позаимствовали, – предположил Доктор.

– Да перестаньте вы мычать! – Ирина, наконец, не смогла больше терпеть неопределенного мычания близнецов, и две звонкие оплеухи припечатались к небритым физиономиям Кошкиных.

– Да мы…

– Не это… Не воровали…

– Нам он…

– Ну, этот – жест в сторону шалаша, – этот дал.

– Возьмите, говорит…

– Ирине отдайте…

– Мы и принесли… – Кошкины попятились от Ирины, не переставая оправдываться.

– Ты сколько нашему приемному денег дала? – спросил Тотошка, вытаскивая из коробки бутылку и внимательно рассматривая на свет этикетку, – Ничего себе!

– Совершенно с вами согласен, – удивленным голосом сказал Доктор, – какое бы сегодня хорошее настроение ни было у нашей хозяйки, но то, что она дала бы денег на бутылку такого напитка…

– Положи на место! – приказала Ирина.

– Я только посмотреть!

– И кроме этого, Кошкины сказали, что им приказано отнести это к тебе.

– Сказали – мазали! – отрезала Ирина, – Будете ужинать супом.

– А? – Тотошка указал взглядом на бутылку.

– Не засохнешь.

– Минуточку, – Доктор решил поставить все точки над «i», – Что вам еще сказал Маугли?

– А? – литературные познания Кошкиных не распространялись настолько далеко.

– Ну, подкидыш наш, этот вот, – Доктор повторил жест в сторону шалаша, который недавно проделал один из близнецов.

– А, – Кошкины синхронно кивнули.

– Что он вам еще сказал?

– Это…

– Сказал…

– Что сказал?

– Сказал, чтобы это…

– Ели…

– Что в коробках…

Силы Кошкиных подошли к концу, и они замолчали, тяжело переводя дыхание.

– Слышала? – спросил обрадованный Тотошка, – Сказал наш подкидыш, чтобы все, значит, ели.

– Тебе туалетную бумагу зубной пастой намазать? – хладнокровно осведомилась Ирина.

– Змея…

– Напрасно вы так, Ирина, ведь Кошкины достаточно внятно… – сказал Доктор.

Кошкины на минуту оторвались от тазика с супом, который перед ними только что поставила Ирина, и покивали давно нечесаными головами.

– А близнецы никогда не врут, – подвел черту Доктор.

– У них на это мозгов не хватает, – поддержал Тотошка.

Ирина промолчала, и сожитель решил принять это молчание, как утвердительный ответ. Он тихонько встал с ящика и медленно стал пробираться к коробкам. Даже братья Кошкины перестали хлебать варево и напряженно уставились на Тотошку. Доктор нервно потер руки.

Взгляд Ирины тяжело скользнул по Тотошке, потом остановился на коробках…

– Ладно, черт с вами, – Ирина махнула рукой и поставила на стол три кружки, – наливай.

– Вот это совсем другое дело! – оживился Тотошка, – это правильно. Закусочку тоже брать?

– Бери, – вздохнула Ирина.

– Рыбки или балычок? – Доктор мгновенно оказался возле коробок.

– Балычок, – сказала Ирина.

– Точно, сколько той жизни, – Тотошка отвинтил пробку с бутылки и принюхался, блаженно закрыв глаза.

– Помню, в семьдесят втором… – начал Доктор.

– Может, он вспомнил о себе все, и вот теперь решил отметить это дело? Отблагодарить? – вслух подумала Ирина.

– Ага, ага, – Тотошка мелко покивал головой, торопливо разливая в кружки коньяк.

– Вряд ли, – сказал Доктор, не отрывая взгляда от кружки, – зачем бы он стал покупать туалетную бумагу, зубную пасту, щетку? Для нас? Не похоже. Только для себя… Да осторожнее, ты!

Тотошка поставил бутылку и печально поглядел на лужицу коньяка на столе.

– Заставь дурака… – проворчала Ирина и взяла свою кружку.

– За что выпьем? – Доктор поднял кружку почти над головой.

– За присутствующих здесь дам! – хихикнул Тотошка.

Кошкины одновременно прикончили свою порцию супа и теперь с интересом присматривались ко всему происходящему.

– Козел, – сказала Ирина.

– Чего ты? – Тотошка осознал, что перегнул палку и попытался исправить ошибку, – Ты ж и, это, тоже… ну, почти… дама.

– Я предлагаю выпить за нашего найденыша! – провозгласил Доктор, – Пусть он станет символом новой, хорошей жизни, которая…

– Рай на земле, – бросила Ирина.

– Нет, вы не правы, мы первый раз пьем здесь такой напиток. Помню, в семьдесят втором…

– Пей уже, пророк, – оборвала его Ирина.

Тотошка поспешил и поперхнулся. Он мучительно закашлялся, засипел, на глазах выступили слезы.

Доктор выпил свою порцию коньяка медленно, словно процеживая напиток сквозь зубы. Глаза его были мечтательно закрыты.

– Да, – сказал Доктор, допив, – это великолепно. Просто великолепно.

– Ешь, давай, – приказала Ирина, выпившая коньяк без эмоций, как воду, – и ты, козел старый, тоже закусывай, а то развезет…

Ирина отрезала два толстых куска балыка и сунула их Кошкиным. Те повертели в руках непривычную еду, потом разом сунули куски в рот. Зачавкали. Одновременно проглотили. И снова посмотрели на Ирину.

– Хватит вам, вас проглотов не прокормишь. Что в вас, что в огонь, только сильнее горит.

– А может, Доктор и прав? – откашлявшись и закусив, сказал Тотошка, – Может, и вправду, парень нам чего-нибудь поможет? В старости поддержит…

– Ты себе лучше снегурочку в декабре слепи. Или я тебе колобка испеку.

– Вечно ты, ненормальная, – обиделся Тотошка, – вот где он, по-твоему, денег на все это взял?

– Украл.

– Скажешь сразу – украл!

– А где еще он мог столько сразу взять? – Ирина отрезала еще два куска балыка и дала Кошкиным, – Заработать?

– Боюсь, что тут Ирина права, – Доктор отодвинул опустевшую миску и потянулся за мясом, – и украл, судя по всему, немало. А это создает угрозу поисков вора. Это вам не палку колбасы украсть. И даже не бутылку водки. Тут деньги.

– Думаешь, наш парень вор?

– Не знаю.

– Да чего там рассуждать, придет, сразу и узнаем. Он, может, просто в карты выиграл, – Тотошку немного повело от коньяка, движения стали порывистыми и неточными.

– У метро, на лоходроме! – съязвила Ирина.

– Вот тут почти точно нет, чтобы выиграть на лоходроме, нужно быть волшебником, – уверенно сказал Доктор.

Даже Кошкины кивнули. На лоходроме были жесткие правила, а самое главное из них гласило: «Лохи не выигрывают». Немногие случаи попыток некоторых клиентов уйти, не закончив игры, оборачивались насильственной экспроприацией оставшихся средств.

– Вот придет, мы у него спросим, – заявил Тотошка, – а сейчас, предлагаю по второй кружечке.

– Хватит тебе, разошелся уже совсем!

Из-за деревьев внезапно почти выбежал Конь:

– Жрете?

– Обедаем, – поправил его подобревший от выпитого Тотошка.

– Там на нас наехали, – выпалил Конь, – там еще Петровичу врезали, лежит, не шевелится. Ты, Доктор, пойди глянь.

– Кто наехал? – спросила Ирина, – Менты?

– Хуже, быки от ночного клуба, говорят, хозяин клуба приказал всем сваливать. Петрович, было, заикнулся, что не пойдем – вот и схлопотал. Пошли.

– Сидеть здесь! – приказала Ирина вставшим Кошкиным, – Сидеть тут и ждать! Понятно?

Кошкины кивнули. Туда, где могла произойти драка, Крысы Кошкиных не пускали. И всячески уводили от возможных потасовок.

У близнецов был еще один пунктик – они не переносили, когда люди били друг друга. В этом случае братья брали инициативу в свои руки и не успокаивались, пока драчуны не переставали шевелиться.

Ответных ударов Кошкины просто не чувствовали. Доктор, потыкав их, в свое время, несколько раз иголками, заявил, что у пациентов очень высокий болевой порог, настолько высокий, что лично он, Доктор, не станет даже пытаться этого порога достичь.

Посему Кошкиных оставили возле печи с приказом следить и никуда не отходить, а сами быстро пошли к месту очередной неприятности. К наездам милиции, санитарных врачей и прочих представителей власти Крысы привыкли давно. В самых тяжелых случаях при темном социалистическом прошлом кое-кто мог сесть на год-два за тунеядство, в не менее темном капиталистическом настоящем большую часть Крыс могли загнать в санприемник, продезинфицировать и попытаться некоторых из них засунуть в лечебницы или дома престарелых.

Максимальным сроком восстановления популяции Крыс в Норе был срок в две недели.

Так что сегодняшний наезд представителей криминалитета был событием, близким к эпохальным.

Значимость визита Крысы осознали, особенно после того, как один из визитеров отправил Петровича в нокаут. За несдержанный язык и взрывной характер Петровича недолюбливали сами Крысы. Иногда даже, когда Петрович, с точки зрения Норы, преступал приличия, его били свои, но предельно аккуратно, так, чтобы напомнить правила общежития, но при этом не нанести ущерб трудоспособности.

Сейчас же Петрович лежал, не шевелясь, а тот, кто его вырубил несколькими ударами, стоял над ним, разглядывая лица Крыс, словно выбирая, кому еще попортить эти самые лица.

Героя звали Глыбой. Сколько он себя помнил, он всегда занимался боксом, особых спортивных вершин не достиг, но умение одним ударом организовать ближнему своему широкий диапазон повреждений от перелома челюсти, до сотрясения мозга, выдвинули его в первые ряды исполнителей суровой воли Геннадия Федоровича.

На сегодняшний вечер воля Геннадия Федоровича требовала припугнуть этот бомжатник, а потом проследить, чтобы все эти Крысы покинули места обитания.

– И не вздумай никого мочить или еще какой хипеш поднимать. Чтоб все было тихо, без мокроты, но так, чтобы к завтрашнему дню никого в овраге уже не было, – сказал шеф. Глыба остограмился в баре и убыл в Нору.

Если бы в свое время Глыба не прогуливал практически все занятия в школе, он бы мог представить себя конкистодором среди несчастных индейцев. Сейчас же его переполняло просто чувство собственного превосходства и силы. Настроение у него было бы еще лучше, если бы ему в напарники Геннадий Федорович не дал Димыча.

Глыба признавал за Димычем множество достоинств, уважительно относился к таланту Димыча придумать план и отправить по этому плану на тот свет любого заказанного человека, но мочить все равно никто никого не собирался. Значит, присутствие Димыча в овраге не только не помогало, но даже мешало. Как круто выглядел бы Глыба, в одиночку разогнавший Нору.

Димыч, правда, в разборку не вмешивался, держался чуть позади, подстраховывая.

– Еще раз повторяю, – Глыба повысил голос и усмехнулся, – чтобы завтра к вечеру никого здесь не было. Куда хотите – на Хутора к цыганам, на другой конец города, в Лесопарк, но ежели я кого здесь застану – тут и зарою. И вот это вот чудо, – Глыба ткнул ногой в лежащего Петровича, – будет по сравнению с вами еще красавчиком.

Крысы помимо воли взглянули на залитое кровью лицо Петровича. По их рядам пронесся сдавленный стон. В то, что Глыба говорит правду, поверили все и сразу. А это значило, что привычное место придется покидать.

– Тем, кто только пришел, – Глыба сурово взглянул на подошедших сбоку Ирину, Тотошку и Доктора, в сопровождении Коня, – тоже скажите. Чтобы никто случайно не пострадал.

Довольный гладко и официально построенной фразой, Глыба захохотал и оглянулся на Димыча. Тот кивнул.

– Ну, покеда! – Глыба посмотрел на часы, – Нам пора.

Никто из Крыс не пошевелился, пока посетители не скрылись за деревьями.

Первым с места сдвинулся Доктор. Он присел на корточки над Петровичем, присвистнул.

– Вот и все, – сказал Старый, выполняющий обычно в Норе роль третейского судьи.

Какая-то баба всхлипнула.

– Че ревешь, дура! – прикрикнула на нее Ирина.

– А че делать? Завтра вон как придет, как начнет…

– И пожаловаться некому, – добавил кто-то из стариков.

– Отцу Варфоломею пожалуйся, он тебе на Ночлежке ямку посуше выберет и отпоет.

Теперь заговорили все разом. Понять что-либо из всего этого гомона было невозможно, но общая мысль сводилась к неизбежности исхода из Норы.

Ирина махнула рукой и двинулась к своему шалашу. За ней поплелся Тотошка. Опьянение уже прошло, и мысли у Тотошки были одна темнее другой. Отправляться на Хутора к цыганам, как посоветовал Глыба, было бессмысленно и опасно. Цыганский барон рассматривал Крыс как конкурентов, и помощи от него ждать не приходилось. Лесопарк тоже отпадал по причине большой удаленности от рынков и центра города.

– Может, того… вправду к Варфоломею попросимся? – неуверенно спросил Тотошка.

– Ну, нас он, может, еще потерпит. А всех остальных. И сколько мы там сможем на Ночлежке прожить? Месяц? Два?

– Это точно, – вздохнул Тотошка.

– Добрый вечер, – фигура постояльца вынырнула из кустов совершенно бесшумно.

– Хреновый вечер, – сказал Тотошка, – за выпивку спасибо, а вечер все равно хреновый.

– Что случилось? – спросил парень.

– Ничего хорошего, – Тотошка в двух словах описал все, произошедшее в Норе, и парой сочных выражений обрисовал безрадостные перспективы. – Сказал, завтра придет, проверит.

– Тебя-то как зовут? – вмешалась Ирина, – Вспомнил? Где живешь?

– Не вспомнил, – ответил парень.

– Тогда придется тебе, парень, имя самому придумать, и самому шукать где приткнуться, – тяжело вздохнул Тотошка.

– Придется, – сказал парень задумчиво.

– Пошли, допьем твое угощение, с горя! – предложил Тотошка.

– Значит так, – внезапно решительным тоном сказал парень, – Звать меня будем Михаил. Без фамилии пока обойдемся. Всем скажите, чтоб пока, до моего возвращения ничего не предпринимали. До утра я вернусь.

– Ты чего задумал, парень? – насторожилась Ирина.

– Ничего, все нормально. Говорите, двое было гостей?

– Двое, один такой здоровый, сказал, что его зовут Глыбой, а второй тоже, крепкий такой, только не боксер. В рубашке такой, джинсовой и в брюках, тоже джинсах. Голубых, – быстро ответил Тотошка, – Только ты за ними не ходи. Не нужно…

– До утра я вернусь, – сказал Михаил, повернулся и упругим шагом двинулся вверх по крутому склону оврага.

– Второго, вроде, Димычем боксер звал, – крикнул вдогонку Тотошка.

– Чего улыбаешься, идиот старый? – подала, наконец, голос Ирина.

– Чего-чего, может, все еще и нормально получится. Вон как Михаил кинулся.

– Что получится? Что он им сделает? Все вы, мужики, не головой думаете…

– А чем? – съехидничал Тотошка.

– Чем попало. Иди, лучше, скажи всем, чтобы до утра подождали собираться.

– Думаешь, у него что-нибудь получится?

– Не знаю. – Ирина тяжело вздохнула, – Ты его глаза разглядел?

– Глаза как глаза. А чего?

– Ничего. Страшные у него были глаза. Неживые.

– Придумаешь тоже, – оборвал сожительницу Тотошка и двинулся предупреждать всех.

«Страшные глаза» – Тотошка хмыкнул, придумает старуха. Однако обычно Ирина в людях не ошибалась. Тотошка покачал головой. И что оно будет?

Глава 4.

Ты должен закрепиться. Сразу, без промедления и пауз. Это должно стать твоим безусловным рефлексом. Закрепиться и создать базу. Создать базу и установить связи. Как колючки репейника, связи удержат тебя на выбранном тобой месте. Закрепиться, создать базу и наладить связи.

Быстро, но аккуратно. Твои связи не должны выглядеть системой ни для кого, кроме тебя. Твоя база не должна выглядеть чем-то инородным в окружающей тебя обстановке. Ты не должен ее создавать, это неминуемо привлечет к тебе внимание. Ты должен сложить свою базу из элементов окружающей тебя действительности. Не передвигай эти элементы, просто совмести их.

Не стремись к слишком высокому уровню, твоя база и твои связи должны минимально соответствовать твоим потребностям и уровню твоего задания. Если нет задания – они должны соответствовать уровню выживания. И именно на том уровне, который тебе в данный момент кажется наиболее безопасным.

База, связи и разведка. Недостаток информации погубит тебя. Переход с одного уровня материальной обеспеченности должен следовать только после перехода с одного уровня информированности на другой.

Твоя база – это твоя самая лучшая защита и маскировка. Одновременно она же и самое уязвимое твое место. Удар по базе ты должен отражать в первую очередь. При этом удар для стороннего наблюдателя должен исходить не от тебя. Иначе ты выдашь свое местоположение, и тебе придется либо начинать активные боевые действия, либо создавать новую базу.

Лучшая защита – неожиданный удар с неожиданного направления.

Глыба и Димыч двигались не торопясь. Глыбу переполняло чувство победы, Димыч твердо знал свое расписание на сегодняшний вечер, поэтому необходимости спешить не видел.

Он спокойно выслушал два раза подряд пересказ событий в Норе, свидетелем которых был и сам, не отреагировал никак на то, что количество вырубленных бомжей во втором рассказе значительно отличалось от количества в первом и уж совсем не походило на то, которое было на самом деле. Глыба тренировался, репетировал свои рассказы приятелям и девочкам, Димыч не собирался ему в этом мешать.

Более того, он был готов подтвердить любую бешенную историю Глыбы. Для кого угодно, исключая, конечно, самого Геннадия Федоровича.

3.Площадка перед домом. День.

– Денек-то сегодня какой! – сказал Гринчук, выходя из машины напротив клуба.

– Какой? – спросил водитель.

– Хреновый, если вдуматься, – сказал Гринчук. – В такой день даже помирать муторно. И с самого утра настроение кого-нибудь грохнуть.

– Юрка!

Гринчук оглянулся на голос отца Варфоломея.

Священник сидел на скамейке возле одного из домов в отдалении. Помахал рукой Гринчуку, подзывая.

– Здравствуйте, батюшка, – сказал Гринчук, усаживаясь на скамейку возле священника. – Можно, руку целовать не буду?

Священник был в «штатском», только на груди, под пиджаком, висел массивный крест на цепи.

– Дам я тебе руку слюнявить, – буркнул отец Варфоломей.

– Ну, и слава богу, – облегченно выдохнул Гринчук. – И так день хреновый, а тут еще и руки мужикам целовать. Вы, кстати, чего здесь устроились? Решаете, куда пойти? Двинуться исповедовать бомжей в Нору, или просаживать деньги паствы в клубе?

Отец Варфоломей покосился на капитана:

– Я бы сейчас тебе врезал по морде твоей бесстыжей, да у меня к тебе есть дело.

– Я не хочу есть дело, – сказал Гринчук, – я хочу есть жареное мясо.

– Ты можешь без своих шуточек? – спросил священник.

– Могу, а то еще пошлете меня к чертовой матери, и не ведать мне жизни вечной…

– К матери чертовой я тебя не пошлю, а вот к самому Черту сходить попрошу. Сходишь?

4.Площадка перед клубом. День.

Из парка вышли Димыч и Глыба. Они прошли через бывшую автостоянку поднялись на крыльцо. Глыба оглянулся, заметил выезжающего из парка велосипедиста, сплюнул и вошел в клуб.

Из парка вышел Михаил, прошел, не торопясь, вдоль домов, выбирая место доя наблюдения за клубом.

Остановился возле заколоченного киоска, с другой стороны которого на скамейке сидели отец Варфоломей и Гринчук.

5.Вестибюль клуба. День.

– Ну, это, – спросил у охранника в вестибюле Глыба, – мне нужно Самому доложить.

– Он в казино пошел, к рулетке, – сказал охранник. – Рулетку пробует новую.

Глыба прошел через вестибюль, остановился, поджидая Димыча.

– Ты, это…

– Что? – усмехнулся Димыч.

– Не нужно Гире про… – Глыба покрутил в воздухе руками, словно вращая педали.

– За стукача меня держишь? – улыбка Димыча стала угрожающей.

– Ты чего, Димыч? Я просто…

– Вот и будь попроще, – сказал Димыч, – у тебя это хорошо получается.

Глыба остановился перед входом в казино. Потоптался перед дверью. Поежился.

– Сквознячком потянуло? – спросил тихо Димыч.

– Шуточки у тебя… – сказал Глыба и вошел в зал.

6.Площадка перед домом. День.

– Шутки у вас, батюшка! – покачал головой Гринчук.

– Не шутки это, Юра, – священник тяжело вздохнул. – Ты про Саню Черта слышал?

– Саня Черт, он же Александр Чертынин, руководит группой малолеток, именующих себя, соответственно, чертями и ведьмами, – дежурным голосом сказал Гринчук. – Обитают в районе Лесопрака, тусуются чаще всего в районе вокзала. Мне на вокзал не нужно.

Отец Варфоломей покачал головой.

– Хреново работаете, гражданин капитан. Саня Черт уже дня три обитает вот в этом вот доме.

Гринчук оглянулся на дом. Возле дальнего подъезда маячил паренек.

– Дом номер пять, – задумчиво сказал Гринчук. – Вход в подвал в четвертом подъезде. Говорил я участковому, чтобы следил за этим подвальчиком. А мальчик, я полагаю, на стреме стоит.

Священник снова тяжело вздохнул.

– Так это, значит, вы меня к этому Черту отправить собрались, батюшка? И что ж вас, отец Варфоломей, подвигло стучать правоохранительным органам?

– Юрка! – священник задохнулся от злости.

– А как это еще называть, батюшка? – осведомился Гринчук. – Есть представитель правоохранительных органов, и есть гражданин, информирующий это официальное лицо, что обычно принято называть именно стукачеством.

– Мне не до смеху, Юра. Я к тебе неофициально, – священник вынул из кармана пиджака носовой платок и вытер лицо. – Тебя ко мне сам бог послал. Я тут уже почти час сижу.

– Ладно, батюшка, – Гринчук потер лицо руками. – Хреновый день. Просто никакой… Что там у вас неофициального?

– Пацан один проиграл ему деньги.

– Бывает, – кивнул Гринчук.

– Большие деньги проиграл, – сказал отец Варфоломей. – Такие и представить себе трудно…

– И где ж он их взял?

– Он их не взял, он их проиграл. Теперь уже три дня домой не приходит. Черт придумал рабство. Или перо в бок…

– Во, батя, по фене ботаем, – изумился Гринчук. – И вы пришли Саню Черта просить отменить рабство? И отпустить раба к маме? Так?

– Он у нее один. Она уже три дня сама не своя. Чуть не в петлю лезет – отец Варфоломей потеребил цепь креста. – Грех это.

– Не повезло, вам, батюшка… – протянул Гринчук задумчиво, – официально я не могу предпринять никаких мер. Нету заявления. И пацан ваш молчать будет, как рыба об лед. Если я даже сейчас ксиву Черту в рожу суну, то завтра ваш игруля снова к нему вернется. Такие вот пироги…

Возле подъезда остановилась машина.

Парень подошел к ней, оглянулся, вынул из кармана пакетик и сунул его в приоткрытое окно машины. Получил деньги и спрятал их в карман. Машина уехала. Парень еще раз оглянулся, подошел к подвальному окну и бросил деньги в трубу, выходящую из подвального окна. Танцующей походкой вернулся на пост.

– Да, – сказал Гринчук, – мне еще новых торговцев наркотой на участке не хватало. Не поверите, батюшка, как быстро взрослеет всякое дерьмо в нынешнем мире. Вчера еще стекла из рогатки бил, а сегодня норовит из гранатомета шандарахнуть. И вместо леденцов дурь в карманах таскает. Ладно, – Гринчук встал со скамейки и потянулся. – Скучно мне с вами.

– Юра, – просительно сказал священник.

– Во все времена беседы со священниками навевали на оперов скуку. Другое дело – сыграть. В картишки там перекинуться, шары погонять… Пойду и я развлекусь. Люблю честную игру.

7.Казино. День.

– Люблю честную игру, – громогласно заявил Гиря, когда Глыба и Димыч вошли в зал.

Четверо охранников осторожно тащили игровой стол, какой-то парень что-то монтировал на полу, подняв кусок коврового покрытия, а сам Гиря восседал в самом центре суеты и с неподдельным интересом наблюдал за процессом. Внимания на подошедшего Глыбу шеф не обратил.

Глыба потоптался, потом кашлянул, потом осторожно постучал по спинке стула.

– Чего?

– Я из оврага…

– Живой?

– В ажуре.

– Договорился?

– Ага.

Кусок покрытия опустили на пол, аккуратно смазав края клеем. Игровой стол поставили сверху.

– Ничего не напартачил? – спросил Гиря, не оборачиваясь.

– Не, пришлось только одному дать в дыню, а так – все поняли и обещали свалить. Я завтра зайду, проверю.

– Зайди и проверь. Это твоя проблема. Если они оттуда не уйдут, с тебя спрошу.

– Да я что? Я ничего. Я все, как надо… Вон, у Димыча спросите.

Гиря встал со стула и подошел к столу:

– Что, Глыба, может, сыграем в рулетку?

Глыба помялся.

– Как знаешь, – Гиря засмеялся и бросил на стол мятую купюру. – Давай поставим с тобой на цифру три. Нина, у тебя рука легкая?

Нина, стоявшая за спиной шефа, подошла к столу, крутанула сверкающее никелем колесо и аккуратно, по деревянному бортику запустил шарик.

Сделав несколько оборотов, шарик послушно лег в лунку с цифрой три.

– А теперь – двадцать пять, – сказал Гиря.

Рулетка выдала двадцать пять.

– А «зеро» слабо?

«Зеро» тоже оказалось не слабо.

– Люблю честную игру, – довольным голосом сказал Гиря и забрал свои деньги со стола.

– Пошли, Димыч, поговорим за пивком, – Гиря, не оглядываясь, двинулся к бару. – Я такой азартный человек.

8.Площадка перед домом. День.

– Я такой азартный человек, – сказал Гринчук. – Когда я слышу, что где-то играют по-крупному, то просто не могу удержаться. Забываю все и лечу на зов порока.

Гринчук похлопал себя по карманам. Достал пистолет. Покрутил в руке, потом протянул его священнику.

– Подержите, чтобы я от азарта не проиграл еще и штатное оружие.

– Ты чего, Юрка…

– И еще удостоверение, – Гринчук сунул священнику удостоверение.

– Ты чего, к ним пойдешь без ствола?

– Во-первых, отец Варфоломей, настоящие крутые пацаны в американских фильмах, перед дракой отдают оружие и значки. Иначе какие же они крутые? А, во-вторых, такие выражения в устах служителя культа…

Отец Варфоломей спрятал пистолет и документы в карманы пиджака.

– Тебя же там… – начал священник.

– Вот именно, – кивнул Гринчук. – Если кто-нибудь из них схватится за нож? Я ж его с горяча и пристрелить могу. А у Черта в кодле полно несовершеннолетних. Хрен я потом отмажусь, если малолетку пристрелю.

Гринчук посмотрел на парня у подъезда.

– Если имеешь дело с такими, лучше уж пусть они меня, – Гринчук вытащил из кармана пистолет Егорова и тоже протянул священнику. – Рассеянным становлюсь, чуть не забыл. Вот если бы вы мне свой крестик одолжили, я бы им как кистенем нечисть бы погонял. Шучу, – быстро добавил Гринчук, – я пошел. Если через десять минут не выйду – рассчитываю на скидку при отпевании. Лады?

– Типун тебе на язык, – бросил священник.

– Я тоже вас люблю, батюшка, – Гринчук помахал священнику рукой и пошел к парню возле подъезда. – Жить нужно так, капитан Гринчук, чтобы никто не смог бы сказать, что ты облажался.

9.Казино. Вечер.

– Он там не облажался? – спросил Гиря, усаживаясь на табурет у стойки.

– Все нормально. Как и рассказывал.

– Это хорошо. Пивка, водочки?

– Мне сегодня еще работать, – сказал Димыч.

– Помнишь… – удовлетворенно сказал Геннадий Федорович и взял у подошедшего бармена запотевший стакан.

Бармен поставил перед шефом блюдце с закуской и отошел в сторону.

– Значит, Винтика нужно уволить, – сказал Геннадий Федорович и отпил из стакана. Водку он пил небольшими глотками, смакуя.

– Ему звонили, попросили подготовить для нас одну штуку, грамм так на двести пятьдесят с часовым механизмом. Ждать он тебя будет…

– Меня? – Димыч удивленно приподнял брови.

– Ну, не тебя, а кого-нибудь от меня. Вон, хоть того же Глыбу. Подойдет?

– Подойдет. Только вы тогда ему скажите, чтоб он сам машину вывел, а меня пусть подберет возле метро.

– Хитришь? – Геннадий Федорович прищурился и снова отпил из стакана.

– Хитрю, – кивнул Димыч.

– Ладно. Потом куда?

– К приятелям, дня на три-четыре. Не возражаете?

– Ни Боже мой! Отдыхай. Глыбе тоже посоветуй, хотя, не надо, ему завтра работать с бомжами. Я его завтра отпущу.

– Через сколько нас будет ждать Винтик?

– Через полтора часа. Успеете похавать и доехать.

– Я не голодный.

– Тогда позови Глыбу, я сам ему все расскажу.

Димыч кивнул, подошел к столу, возле которого восторженный Глыба наблюдал, как шарик ложится на тот номер, который ему заказывают:

– Тебя к шефу.

– Ага, – Глыба застегнул зачем-то верхнюю пуговицу на рубашке и пошел к бару.

Димыч понаблюдал как Геннадий Федорович инструктировал Глыбу, поймал на себе два или три косых взгляда Глыбы, потом Глыба кивнул утвердительно раз. Потом еще раз. Потом посмотрел на Димыча, и теперь кивнул уже Димыч.

Глыба вздохнул и поплелся в сторону ресторана, обедать.

10.Площадка перед домом. Вечер. Взглядом Михаила.

Гринчук прошел уверенным шагом к подъезду, что-то сказал парню. Тот опустил голову, разглядывая молнию на брюках. Гринчук быстро взбежал по ступенькам крыльца и скрылся в подъезде.

Парень рассмотрел, что молния на брюках цела. Обернулся к двери и бросился в подъезд.

– Ты куда, мудак?

Михаил прошел мимо священника. Тот сжал крест в правой руке и что-то бесшумно шептал. Отец Варфоломей поднял взгляд на Михаила, тот быстро отвернулся и прошел к подъезду.

11.Подъезд дома. Вечер.

– Тебя куда несет? – парень влетел в подъезд и натолкнулся на поджидающего его Гринчука.

– Если я скажу, что пришел подышать свежим воздухом, ты поверишь?

– Чего? – ошарашено уставился на Гринчука парень.

– Я так и думал. Пробуем еще раз. Я пришел за наркотой?

– Чего? – парень попятился и сунул руку в карман брюк.

– Не похож? – удивленно улыбнулся Гринчук. – Ты еще перо из кармана достань.

Парень вынул руку из кармана. Щелкнуло, появляясь, лезвие.

– Вот так бы и давно, – удовлетворенно протянул Гринчук и отобрал нож у парня. Припечатал его левой рукой к двери, взмахнул ножом и ударил.

12.Крыльцо Клуба. Вечер.

Димыч вышел на крыльцо. Там двое охранников обсуждали последние события и ужасно веселились.

– Слышал анекдот? – спросил один из охранников. – О красной шапочке.

– В прошлом году, – сказал Димыч.

– Классный анекдот, – сказал другой охранник.

– Так себе… – пробормотал Димыч, – глянул на часы и заторопился, – все, пока, я уезжаю дня на три-четыре. Шеф отпустил отдохнуть.

– Счастливый, – позавидовал один из охранников.

– Счастливый, – согласился Димыч.

– Ты чего – пешком?

– На электричке, как аристократ.

– А, ну, давай, привет семье.

13.Площадка перед домом. Вечер.

Михаил остановился возле входа в подъезд, посмотрел в приоткрытую дверь. Поднялся на первую ступеньку. Обернулся и увидел, как Димыч идет от клуба в сторону метро.

Михаил еще раз оглянулся на подъезд. Перевел взгляд на номер дома.

Из подъезда послышался то ли стон, то ли всхлип.

Михаил пошел вслед за Димычем, по другой стороне улицы.

14.Подъезд. Вечер.

Парень скулил, пытаясь вытащить нож, который воткнулся сквозь кольцо его серьги в дверь. Нож не поддавался, парень стоял на цыпочках. В луже.

15.Подвал. Вечер.

Дверь с грохотом влетела в подвал. Гринчук быстро прошел во внутрь и сел к столу.

Четверо чертей, сидевших возле стены, вскочили.

Саня Черт, сидевший за столом, откинулся на спинку стула и посмотрел на капитана. На столе перед ним стояли стаканы, бутылка. Лежало несколько пакетиков с белым порошком. Деньги и колода карт.

В углу комнаты, на тряпке, лежал молодой паренек, в ошейнике и наморднике.

– Значит так, – сказал Гринчук. – Времени у меня мало и настроение хреновое. Ваши рожи мне не нравятся, пахнет тут у вас дерьмово и меня от вас всех тошнит.

– Ты… Ты чего… – сказал кто-то из чертей. – Да я тебя…

– Пасть закрой, – бросил Саня Черт и наклонился к столу, чтобы рассмотреть Гринчука. – Ты что, мужик, бессмертный?

– Да, а еще я слепой. И не вижу наркоты, которую вы так нагло оставили на столе. И у меня настолько плохая память, что я забуду, как видел незаконный акт продажи наркотических веществ возле подъезда.

– И еще ты безголовый, – сказал Черт, и в руке его появился нож.

– И еще я очень не люблю, когда людей превращают в рабов, – Гринчук взял со стола колоду карт и принялся ее тасовать.

Паренек в ошейнике всхлипнул.

– А, – засмеялся Черт, – ты хочешь вернуть это дерьмо мамочке. Принес бабки?

Гринчук лениво перекладывал карты в руке, уронил несколько штук, неловко стал собирать их в колоду.

– Что, нету бабок? Тогда у меня будет раб.

– Какого, извини, черта, он вообще стал рабом? – спросил Гринчук.

– Нет денег – нет свободы, – засмеялся Черт, и его смех подхватили черти.

– Не давши слова – крепись, а давши – держись, – констатировал Гринчук, снова выронив несколько карт на стол.

– Типа, – кивнул Черт.

– А если я предложу тебе сейчас сыграть на него? – спросил Гринчук.

– На ту сумму, что он мне торчит?

– На равноценную. Выиграю я – у тебя нет раба.

– А выиграю я, – подхватил Черт, – и у меня два раба? Так? Я даже согласен, на крайняк, на одного живого и на другого дохлого. Идет?

Гринчук огляделся. Все черти в комнате извлекли кто нож, кто опасную бритву.

– И выбора у меня, как я понимаю, уже нет? – спросил Гринчук, снова собирая колоду.

– Нет, – усмехнулся Черт.

– Тогда давайте по-быстрому, – сказал Гринчук, – мне уже здесь надоело. Тащим по одной карте из колоды. Большая – выигрывает. Только ты держишь слово, рогатый?

Черт потянулся через стол и взял из рук Гринчука колоду карт. Протянул одному из чертей:

– Потасуй, Гад.

Гад взял колоду карт, быстро перетасовал и протянул колоду Черту.

– Пусть фраер начинает первым, – сказал Черт.

Гринчук протянул руку к колоде, дотронулся до верхней карты, рука замерла.

– Сдвинь, – сказал Гринчук.

Гад засмеялся.

– Не дергайся, фраер, – сказал Черт.

Гринчук сдвинул несколько карт, взял карту, быстро взглянул и бросил на стол рубашкой вниз.

– Дай мне верхнюю, – сказал Черт.

Гад взял верхнюю карту с верха колоды. Бросил на стол. Король.

Гринчук сплюнул.

– У тебя проблемы? – засмеялся Черт.

– Фигня все это, – чуть дрогнувшим голосом сказал Гринчук. – Пойду я, пожалуй.

– Ни хрена… – Черт пришпилил ножом карту Гринчука к столу. – За базар нужно отвечать. Мужики слово держат

– Делать мне нечего, из-за чужого засранца свою голову подставлять… – Гринчук попытался встать из-за стола, но двое чертей надавили ему на плечи и удержали на стуле.

– Это теперь ты полный засранец, – снова засмеялся Черт.

– И ты хочешь сказать, что если бы выиграл я, то…

– Конечно, нужно быть последним козлом, чтобы зажать карточный выигрыш, – Черт посмотрел на чертей, те закивали.

– Суку, зажавшую проигрыш, опустить мало, блин, – сказал Гад.

– Опустить, – подтвердил еще один черт.

16.Площадка возле метро. Вечер.

Димыч остановился возле рекламы каких-то сигарет и снова посмотрел на часы.

С площадки возле овощного магазина медленно подъехала «жигуленок-шестерка».

– Далеко? – спросил водитель.

– Своего жду, – ответил Димыч.

– Извини, – таксист-частник сдал машину назад.

Димыч прошел к летнему кафе, сел за столик.

К нему подошел официант, и Димыч сделал заказ.

Михаил постоял чуть в стороне, взглянул на часы и быстро пошел в сторону клуба.

17.Подвал. Вечер.

– Значит, опустить, – протянул Гринчук.

– Тебя как, мужик, с вазелином или без? – осклабился Гад.

– Опустить, значит, – снова повторил Гринчук.

И протянул руку к столу.

– Ты что, козел? – вцепились в него черти.

– Нож уберите, – сказал Гринчук, не пытаясь вырваться, – гляньте на карту.

Один из чертей рванул карту, располосовав ее лезвием ножа почти на двое. Глянул.

– Твою мать… – протянул он.

Карта упала на стол.

Туз червей. Разрез начинался с середины сердца.

– Так что, – спросил Гринчук, – кто проигрыш зажмет, станет петухом?

Один из чертей откашлялся.

Черт посмотрел на своих подчиненных. Перевел взгляд на раба.

– Саня… – пробормотал один из чертей.

– Пусть идет, – сказал Черт. – И сучка этого пусть забирает.

18.Площадка перед домом. Вечер.

Михаил подошел к дому, остановился за углом, наблюдая одновременно за клубом и подъездом.

19.Подъезд. Вечер.

Парень наконец вынул из уха серьгу и отцепился от ножа, застонал, переступая с ноги на ногу и стряхивая капли с ноги.

Дверь из подвала неожиданно распахнулась, Гринчук подтолкнул к выходу раба, который торопливо стаскивал с шеи ошейник.

Увидев Гринчука, парень попятился к стене.

– Ухо целое? – спросил Гринчук, чуть задержавшись возле парня.

Гринчук вышел на улицу.

20.Площадка перед домом. Вечер. Взгляд Михаила.

Вначале из подъезда вылетел паренек, швырнул в сторону ошейник и на неверных ногах пошел к священнику, который встал со скамейки и бросился к нему навстречу.

Потом из подъезда вышел Гринчук. Огляделся.

Михаил отступил за угол.

Гринчук пошел к отцу Варфоломею. Михаил скользнул по ступенькам крыльца, вошел в подъезд.

21.Подъезд. Вечер.

– Чего… – обернулся к нему парень, засипел и сполз спиной по стене на пол.

Михаил вбежал в подвал.

22.Площадка перед домом. Вечер.

Гринчук подошел к отцу Варфоломею.

– Спасибо тебе, Юра, – сказал священник.

– Ага, – кивнул Гринчук.

– Благодари человека, – приказал отец Варфоломей освобожденному рабу.

Тот что-то начал бормотать. Совершенно невнятно.

Священник полез в карманы и извлек два пистолета:

– Вот, забирай.

– Еще минуточку, – попросил Гринчук. – Так приятно чувствовать себя неофициальным лицом.

– Они же вас могли… – выдавил, наконец, освобожденный.

– Опустить? – усмехнулся Гринчук.

Капитан полез в карман брюк, извлек три карты.

Паренек покрутил в руках карты. Три туза.

– Это теперь твои счастливые карты, пацан. Запомнил?

Паренек кивнул.

Гринчук вздохнул и врезал ему в лицо:

– А это, чтобы помнил лучше.

Парень прокатился по асфальту.

– А вот теперь – отдавайте, батюшка, стволы и ксиву.

23.Подъезд. Вечер.

Парень лежал лицом в луже. Открыл глаза. Попытался встать. Открылась дверь и мимо него прошел Михаил. Парень торопливо закрыл глаза и плюхнулся лицом в лужу.

24.Площадка переддомом. Вечер.

Михаил быстро сбежал по ступенькам крыльца. Посмотрел на Гринчука. Тот как раз смотрел в его сторону. Их взгляды встретились. Гринчук отвернулся. Потом быстро взглянул, но Михаила уже не было.

25.Подвал. Вечер.

Темнота. Медленно открылась дверь, и в подвал вошел парень из подъезда. Нашарил выключатель возле двери. Включилась лампа над столом.

Комната была разгромлена. Черти лежали среди обломков мебели и осколков посуды. Гад пытался встать, тяжело дыша, но руки не держали.

Саня Черт закашлялся, встал на четвереньки. Помотал головой.

– Кто это был? – спросил парень из подъезда.

– Не… видели… – прохрипел Гад. – Погас… свет, а потом… началось…

– Бабки… – простонал Саня Черт.

– Нету, – посмотрев на пол, сказал Гад. – Порошок есть, а бабок нет.

– Унес, сука… – сказал Саня Черт.

– Я вот что скажу… – еще один черт сел на полу, спиной к стене.

– Что? – спросил Саня.

– Сваливать отсюда нужно. Хреновое тут место.

26.Площадка перед метро. Вечер.

Димыч допил кофе.

Михаил подошел к метро, огляделся. Подошел к такси:

– Свободен?

– Обязательно, – оживился таксист, – где ехать?

– Мы вначале подождем, ко мне человек должен подойти.

– Ну…

– Считай, счетчик уже включен, – успокоил Михаил, – тут, понимаешь, как получится, сможет она… Ну, человек сможет выйти, или я поеду к другой… му.

– Ты, брат, ходок, – одобрительно засмеялся водитель. – Блондинка, брюнетка?

– Шатенка крашенная.

– Дело вкуса, – сказал водитель.

27.Площадка перед домом. Вечер.

Гринчук подошел к таксофону, сунул карточку, набрал номер.

– Але, – сказал Гринчук.

– Юрка, ты с ума сошел?

– Нет, но делаю все возможное.

– Пулей в отдел.

– Ухорыл обыскался, – предположил Гринчук.

– И начальник, между прочим, тоже. И ты знаешь, что случилось с Егоровым?

Гринчук поправил за поясом пистолет Егорова:

– А что, с ним что-то случилось?

– Напился, подрался, потерял ствол и удостоверение…

– Ну, положим, ствол он не терял, ствол у меня. Я забрал, чтобы Валька не посеял.

– С ума сошел? Тебя же…

– Перетопчусь. Я тут приехал в клуб, наконец.

– А теперь езжай сюда. И это уже не шутки. Тебя могут выпереть из органов.

– Сумлеваюсь, – улыбнулся Гринчук. – Мне всего несколько месяцев осталось до пенсии.

– Можешь не дотянуть, капитан. Срочно сюда.

– Уболтал, милый. Еду.

Гринчук повесил трубку. Постоял, рассматривая таксофон. Прошел вдоль домов к метро.

* * *

Глыба остановился возле входа в здание клуба, перебросился парой слов с охранником и, зацепившись за дежурное «Как дела?», стал сочно и в подробностях излагать свою схватку с Крысами. Димыч выждал пару минут, потом тихо, так, чтобы не услышал охранник, напомнил Глыбе, что ему было приказано все решить с Крысами тихо, и, если такая вот редакция всего произошедшего дойдет до ушей Геннадия Федоровича, то у самого Глыбы внешность будет не чуть не красивее, чем у того бомжа в овраге.

– Ну, это, – осекся на половине фразы Глыба, – мне тут с тобой некогда трепаться, мне нужно Самому доложить.

– Он в казино пошел, к рулетке, – сказал охранник, легко смирившись с тем, что не дослушает рассказа боксера. Трепу Глыбы уже никто давно не верил.

Глыба вошел в вестибюль, максимально аккуратно обошел группу дизайнеров, которых, на этот раз, выгнали из зала казино. Дизайнеры нервно курили, не забывая переругиваться по поводу оформления внутренних офисов клуба.

Димыч догнал Глыбу в самом конце вестибюля, возле раздевалки.

– Как тебе эти художницы? – спросил Глыба.

Димыч оглянулся на дизайнеров, сделал вид, что рассматривает трех дам-художниц и пожал плечами. Он знал, какую именно реакцию хотел получить от него Глыба, и не стал того разочаровывать.

– Во-во, – громогласно сказал Глыба, – ни сиськи, ни письки… Хрен их друг от друга отличишь. Что мужики, что бабы…

Самому Глыбе нравились женщины рельефные и монументальные. Длиной ног и талией его очаровать было невозможно, а вот бюстом и задом…

В обслуге клуба, к сожалению, подобных красавиц не было, что вызывало у Глыбы чувство недовольства судьбой. Впрочем, свет на клубе клином не сошелся. Ночь Глыба собирался провести у своей старой приятельницы, по антропометрическим данным почти приблизившейся к идеалу.

В казино было не то чтобы шумно и людно, но как-то суетно.

Четверо охранников осторожно тащили игровой стол, какой-то парень что-то монтировал на полу, подняв кусок бельгийского коврового покрытия, а сам Геннадий Федорович восседал в самом центре суеты и с неподдельным интересом наблюдал за процессом. Внимания на подошедшего Глыбу шеф не обратил.

Глыба потоптался, потом кашлянул, потом осторожно постучал по спинке стула.

– Чего?

– Я из оврага…

– Живой?

– В ажуре.

– Договорился?

– Ага.

Кусок покрытия опустили на пол, аккуратно смазав края клеем. Игровой стол поставили сверху.

– Ничего не напартачил? – спросил Геннадий Федорович, не оборачиваясь.

– Не, пришлось только одному дать в дыню, а так – все поняли и обещали свалить. Я завтра зайду, проверю.

– Зайди и проверь. Это твоя проблема. Если они оттуда не уйдут, с тебя спрошу.

– Да я что? Я ничего. Я все, как надо… Вон, у Димыча спросите.

Откуда-то из подсобки появился крупье, по случаю ремонта одетый не в жилетку с бабочкой, а в спортивный костюм.

Геннадий Федорович встал со стула и подошел к столу:

– Что, Глыба, может, сыграем в рулетку?

Глыба помялся. В карты, или там, в нарды, он с удовольствием сыграл бы. А в рулетку…

– Как знаешь, – Геннадий Федорович засмеялся и бросил на стол мятую купюру. – Давай поставим с тобой на цифру три.

Крупье кивнул, крутанул сверкающее никелем колесо и аккуратно, по деревянному бортику запустил шарик.

Сделав несколько оборотов, шарик послушно лег в лунку с цифрой три.

– А теперь – двадцать пять, – сказал Геннадий Федорович.

Рулетка выдала двадцать пять.

– А «зеро» слабо?

«Зеро» тоже оказалось не слабо.

– Люблю честную игру, – довольным голосом сказал Геннадий Федорович и забрал свои деньги со стола.

– Пошли, Димыч, поговорим за пивком, – Геннадий Федорович, не оглядываясь, двинулся к бару.

Следом за ним прошел Димыч.

– Ничего там не напорол Глыба? – спросил Геннадий Федорович, усаживаясь на табурет у стойки.

– Все нормально. Как и рассказывал.

– Это хорошо. Пивка, водочки?

– Мне сегодня еще работать, – сказал Димыч.

– Помнишь… – удовлетворенно сказал Геннадий Федорович и взял у подошедшего бармена запотевший стакан.

Бармен поставил перед шефом блюдце с закуской и отошел в сторону, чтобы, на всякий случай, не слышать разговора.

– Значит, Винтика нужно уволить, – сказал Геннадий Федорович и отпил из стакана. Водку он пил именно так, небольшими глотками, смакуя, чем неоднократно вызывал у собутыльников отрицательную реакцию.

– Ему звонили, попросили подготовить для нас одну штуку, грамм так на двести пятьдесят с часовым механизмом. Ждать он тебя будет…

– Меня? – Димыч удивленно приподнял брови.

– Ну, не тебя, а кого-нибудь от меня. Вон, хоть того же Глыбу. Подойдет?

– Подойдет. Только вы тогда ему скажите, чтоб он сам машину вывел, а меня пусть подберет возле метро.

– Хитришь? – Геннадий Федорович прищурился и снова отпил из стакана.

– Хитрю, – кивнул Димыч.

– Ладно. Потом куда?

– К приятелям, дня на три-четыре. Не возражаете?

– Ни Боже мой! Отдыхай. Глыбе тоже посоветуй, хотя, не надо, ему завтра работать с бомжами. Я его завтра отпущу.

– Через сколько нас будет ждать Винтик?

– Через полтора часа. Успеете похавать и доехать.

– Я не голодный.

– Тогда позови Глыбу, я сам ему все расскажу. Возле метро тебя забирать?

– Да, слева, под рекламой.

Димыч кивнул, подошел к столу, возле которого восторженный Глыба наблюдал, как шарик ложится на тот номер, который ему заказывают:

– Тебя к шефу.

– Ага, – Глыба застегнул зачем-то верхнюю пуговицу на рубашке и пошел к бару.

Димыч понаблюдал как Геннадий Федорович инструктировал Глыбу, поймал на себе два или три косых взгляда Глыбы, потом Глыба кивнул утвердительно раз. Потом еще раз. Потом посмотрел на Димыча, и теперь кивнул уже Димыч.

Глыба вздохнул и поплелся в сторону ресторана, обедать. Димыч вышел на крыльцо. Там двое охранников обсуждали последние события и ужасно веселились. Было с чего.

Кто-то кинул весь лоходром. И сделал это самым простым и изящным способом. На чем бы конкретно не разводили пацаны лохов, на наперстках, картах, рулетке или лотерее, все деньги, перешедшие из рук лохов в руки специалистов, не оседали в карманах катал, а через шестерок передавались стоявшему в стороне кассиру.

Хотя милицейские налеты на лоходром стали уже давно редкостью, а о внеплановых неожиданных проверках всех обычно предупреждали дня за два, обряд, на всякий случай, выполнялся строго. Бабки должны быть у кассира.

Функции кассира выполнял человек доверенный и опытный. К концу дня денег у него накапливалось изрядно. Движение на лоходроме всегда было оживленным, сегодня погода была хорошая, и лох клевал неплохо. Однако, когда шестерка в очередной раз принес банкиру деньги, тот вдруг начал суетливо шарить по карманам, материться и нервничать.

Шестерка сообщил об этом остальным. Остальные поинтересовались у кассира, а почему это он нервничает, а тот им как раз и сообщил, что касса, неплохая касса за весь день, у него куда-то пропала. Осталось то, что вот только что принесли.

Другому бы не поверили, но кассира знали хорошо, и врать он бы не стал. Тем более, что так кидать своих не просто глупо, но и опасно.

Кидалы привлекли к разговору карманников, дежуривших возле станции метро. Те клялись и божились, зуб давали и готовы были землю есть. Не они.

По всему выходило, что кассира опустил кто-то заезжий, и сделал это легко, словно играючи. Охранники смеялись, Димыч тоже улыбнулся. Такое действительно случалось не каждый день.

– Много у него взяли? – спросил Димыч.

– Все. За весь день. С рулетки и с лотереи. Ну и остальное. Жирный кусок. И что самое прикольное, Кузьма божится, что никто к нему и не подходил. И чужих никто не видел. Нужно было же этому гаду выпасти Кузьму и почистить ему карманы… Мастер, видать, на гастроли приехал.

– Или кто-то из своих подсуетился… – сказал Димыч, глянул на часы и заторопился, – все, пока, я уезжаю дня на три-четыре. Шеф отпустил отдохнуть.

– Счастливый, – позавидовал один из охранников.

– Счастливый, – согласился Димыч.

– Ты чего – пешком?

– На метро, как аристократы.

– А, ну давай, привет там Кузьме.

Димыч подошел к лоходрому, поискал глазами Кузьму. Того не было. С горя решил выпить и отдохнуть.

Темнело, Димыч остановился возле рекламы каких-то сигарет и снова посмотрел на часы. Пора бы уже и Глыбе подъехать.

С площадки возле овощного магазина медленно подъехала «жигуленок – шестерка».

– Куда? – спросил водитель.

– Своего жду, – ответил Димыч.

– Извини, – таксист-частник сдал машину назад. Не повезло.

Он приготовился ждать и дальше, но тут к машине подошел парень:

– Свободен?

– Обязательно, – оживился таксист, – где ехать?

Слово «куда» он, как полагается, не употреблял в вопросах. Некоторые клиенты обижались, когда из «закудыкивали».

– Мы вначале подождем, ко мне человек должен подойти.

– Ну…

– Считай, счетчик уже включен, – успокоил клиент, – тут, понимаешь, как получится, сможет она… Ну, человек сможет выйти, или я поеду к другой… му.

– Ты, брат, ходок, – одобрительно засмеялся водитель. – Блондинка, брюнетка?

– Шатенка крашенная.

– Дело вкуса, – сказал водитель.

Глыба подогнал машину, затормозил возле рекламного щита и подождал, пока Димыч сядет на переднее сидение.

– Слышал про лоходром? – спросил Глыба, трогая машину с места, не обратив внимания на то, что «шестерка», не торопясь, двинулась следом.

– Слышал.

– Вот это лохонулись пацаны. Специалисты и профессионалы, мать их так.

– И на старуху бывает проруха.

– Дурака и в церкви бьют.

– Бьют, – согласился Димыч, – только ты не гони, нам неприятности с ментами сейчас ни к чему.

– Не учи ученого. Это ты меня с собой потащил?

– Я.

– А нафига? Я сегодня как раз собирался завалить к Маше. Она меня уже два дня зазывает, а мне все некогда.

– Успеешь. Мы быстро.

– Ага, чик и готово.

– Вот именно, – Димыч достал из кармана сигареты, предложил Глыбе, закурил сам.

– Ты его как мочить будешь? – спросил Глыба.

– Еще не решил.

– Не звезди! Ты все всегда готовишь заранее. Как? Да не боись, не сглазишь.

Димыч поморщился, не любил он таких разговоров перед работой.

– Ну, правда, как? – не отставал Глыба.

– Зайду, поздороваюсь, стукну по голове аккуратно, потом возьму ту штуку, которую он приготовил для шефа, поставлю на несколько минут часики, и мы уедем.

– А на шум не сбегутся?

– Не сбегутся. Ты что, у него в подвале никогда не был?

– У Винтика? Нет.

– У него прямо из погреба проход прямо в старые церковные повалы. Когда в тридцатых сносили церковь, кирпич увезли, подвалы просто сверху засыпали. Там теперь можно хоть из пушек стрелять.

– Во дает! – восхитился Глыба, – а…

– Ты за дорогой смотри, водила.

– Да все нормально. Без паники. Отработаем сегодня, а завтра я шугану Крыс и свалю на несколько дней. Задолбался уже в городе. Жарко.

– Я тоже, – кивнул Димыч.

– А, это…

– Ну, что еще?

– Мне что делать? С тобой идти?

– В машине подождешь. С Винтиком я и сам справлюсь.

– С Винтиком? Да его соплей перешибить можно. Винтик… Чмо чаморошное!

– Ладно, о покойниках либо хорошо, либо ничего.

Глыба засмеялся.

Машина въехала в район, застроенный частными домами. Особняков здесь не было, дома, большей частью были построены еще в пятидесятые годы, хотя сохранились и довоенные.

– Здесь направо, – сказал Димыч.

– Знаю, направо, а потом до пустыря и налево.

Димыч стал аккуратно разминать пальцы.

– Приехали, – Глыба заглушил мотор и оглянулся.

– Чего там? – спросил Димыч.

– Показалось, будто фары.

Димыч тоже обернулся, но сзади, как и вокруг было темно и безжизненно.

Лампы в уличные фонари в этих местах последний раз вкручивали весной в последний год советской власти. Окна в домах были плотно зашторены, либо закрыты ставнями.

– Хорошо, я пошел.

Димыч открыл дверцу, салон на мгновенье осветился, потом дверца машины хлопнула, и свет в салоне погас.

– Время пошло, – сам себе сказал Глыба. Он любил иногда выразится почти по-благородному. Такие фразы он черпал из фильмов и, очень редко, из газет.

На баб такое, иногда, действовало не хуже выпивки.

Из темноты, от дома, в котором только что скрылся Димыч, раздался негромкий свист.

– Черт! – вырвалось у Глыбы. Таки не справился Димыч сам, зовет.

Глыба вынул ключи из замка, медленно вылез из машины, потянулся:

– Что там у тебя, Димыч?

Димыч ответил что-то невнятное.

– Чего? – Глыба подошел ближе, разглядел силуэт.

Ему даже в голову не пришло, что силуэт мало похож на фигуру Димыча.

– Чего случилось? – еще раз спросил Глыба, упал и потерял сознание.

В нокаут за свою карьеру он попадал редко. С одного удара – первый раз. Правда этот единственный удар был нанесен не совсем спортивно – штакетиной, поднятой неподалеку.

* * *

Димыч справился быстро. В доме, кроме Винтика, никто больше не жил.

Винтик провел Димыча в подвал, в котором размещалась мастерская. Димыч еще раз с уважением осмотрел мощные сводчатые перекрытия старого церковного подвала:

– Крепко строили.

– Еще как! Ты знаешь, как в прошлом веке, в самом конце прошлого века, проверяли кирпич при покупке? – Винтик отодвинул от стены шкаф и вытащил из открывшейся ниши пакет с заказом.

– Роняли, наверное, – сказал Димыч и подошел к верстаку.

– Роняли! С высоты в сорок метров роняли. И если пять процентов трескалось – забраковывали всю партию. Всю. – Винтик задвинул шкаф наместо.

– Неплохо, – сказал Димыч и взял с верстака молоток.

– Неплохо! – снова передразнил его Винтик, – У меня тут как-то рвануло. Крепко рвануло, грамм на пятьсот…

– Шутишь?

– Ну, не полкило, чуть меньше, там, в дальнем подвале. Никто наверху ничего не услышал. Тут над нами почти пять метров земли и камня.

– Здорово, – сказал Димыч.

– Ну, ладно, – Винтик развернул пакет на верстаке, – вот заказ.

– И что тут? – Димыч подошел ближе.

– Ничего особо военного. Вот эти вот часики надо поставить, как обыкновенный электронный будильник. Хоть на сутки. Как просили, заряд я поставил небольшой, всего сто граммов. Это вам зачем? Прошлый раз…

Сколько именно взрывчатки использовал прошлый раз Винтик, Димыч дослушивать не стал. Молоток ударил Винтика в основание черепа, удар бросил тело вперед, на верстак. Загремели, отлетая в сторону, инструменты.

Димыч аккуратно отодвинул в сторону мину, подождал, пока тело Винтика перестанет дергаться.

За спиной скрипнула дверь.

Димыч недовольно поморщился. Не сидится Глыбе в машине. Послал Бог идиота.

– Иди отсюда, я сейчас мину буду выставлять, – не оборачиваясь, сказал Димыч.

И сильный удар свалил его на пол.

* * *

После первого удара не останавливайся. Не дай своему противнику возможности оценить ситуацию и перейти в контратаку. Атакуй сам.

Атакуй, но не принимай бой. Наноси удары так, чтобы невозможно было понять, что они исходят от тебя. Удары должны наносится из пустоты. Удары должны наноситься пустотой. Это не ты, это кто-то другой. Это кто-то, кто больше тебя подходит на роль противника, у кого есть повод сражаться.

Если такого нет – создай его. И наноси удары не по оружию противника, нанеси удар в болевые точки, заставь его забыть, почему все началось, после чего на него обрушились удары.

Сделай так, чтобы его удар по твоей базе стал для него только эпизодом, мелким фактиком из общего потока неприятностей. Противник не должен знать причин. Он станет придумывать их сам. А это значит, что он будет ошибаться.

* * *

В коробках, которые притащили Кошкины, бутылка коньяка была не одинока. Тотошка обнаружил это с восторгом, Доктор поддержал его энтузиазм, а Ирина в кои веки не возражала. Не мешая пить, она только следила за тем, чтобы Тотошка закусывал как следует. Сожитель от такой заботы и выпитого подобрел, несколько раз назвал старуху Ирочкой и один раз даже «дорогой».

Кошкины спина к спине уснули тут же, возле печки, которая продолжала гореть, несмотря на то, что обычно дрова Ирина экономила. Функции тамады на себя взял Доктор.

– И еще по одной. И не надо на меня так смотреть, мадам. Я врач, а это значит, что я умею пить. Все врачи умеют пить. Когда я первый раз… Тотошка, налейте даме. О чем это я?

– Про то, как первый раз, – с готовностью подсказал Тотошка.

– Что первый раз?

– А про это ты не сказал. Про выпивку для Ирины сказал, а про это не сказал. О! Ты еще сказал, что все врачи умеют пить.

– Да, все врачи умеют пить, – в подтверждение этого тезиса, Доктор выпил и закусил маслиной из консервной банки.

– За врачей! – сказал Тотошка и тоже выпил.

Ирина тяжело вздохнула и сунула ему в руку бутерброд.

– Так вот, товарищи, когда я первый раз прооперировал живого человека…

– Он перестал быть живым, – засмеялся Тотошка.

– Ничего подобного. Он остался живым и даже здоровым. Сразу после операции старший врач спросил у меня, буду ли я пить «Тархун». Я согласился. Тогда он плеснул мне из бутылки на самое дно лабораторного стакана…

– Жлоб, – констатировал Тотошка.

– Именно так я тогда ему и сказал. Другими словами, конечно. Он назвал меня мужчиной и влил уже грамм сто пятьдесят. Я принял это залпом, очень хотелось пить… И все поняли, что я буду настоящим врачом.

– Это с «тархуна»?

– Да будет вам известно, господин Тотошка, «тархуном» у хирургом называют чистый медицинский спирт, подкрашенный для конспирации зеленкой. По сему я предлагаю выпить за…

– За зеленку… – Тотошка неверным движением взял бутылку и разлил остаток жидкости в посуду.

– Это почему за зеленку?

– А для конспирации! – зловещим шепотом сказал Тотошка и приложил указательный палец к губам, – Тс-с! Чтоб никто не узнал.

– За зеленку! – подумав, тоже шепотом поддержал Доктор.

Оба выпили, закусили и засмеялись.

Ирина снова тяжело вздохнула.

– Чего ты вздыхаешь, Ириночка? – спросил расслабленным голосом Тотошка. – Все сердце мне, блин, извела. Выпей, оно и попустит. Налить?

– Тебя вон уже попустило, – тихо сказала Ирина.

– И попустило! И ничего. Вон врач и тот пьет! Я, может, если бы после школы на нары не загремел, тоже бы врачом стал. Вон, и… и пью, как врач. Правда, коллега?

– Правда.

– Вот видишь, милая, – Тотошка попытался то ли погладить сожительницу по щеке, то ли похлопать по плечу, но его сильно качнуло, и он с трудом удержал равновесие, вцепившись в край фанеры, заменявшей стол.

– Завтра что будем делать? – глядя перед собой, спросила Ирина.

– А этот, – Тотошка помахал перед собой рукой, – Михаил на что? Он же сказал, что все будет нормально.

– А что тут можно сделать?

– Не знаю, а вы как думаете, коллега?

– О нашем Тарзане? Даже не знаю. И чем больше думаю о нем, тем меньше понимаю. – Доктор отодвинул кружку и задумчиво потер мочку уха, – Понимаешь, старик, все тут как-то неправильно.

– А где правильно? А, старуха? – Тотошка попытался налить себе из пустой бутылки, – Забилась, что ли?

Ирина отобрала у него бутылку.

– Ты себе представь – попадаешь ты в такую вот переделку, как Михаил.

– Представил.

– Ты приходишь в себя среди отбросов общества, но не спешишь никуда от них уходить. Более того, ты идешь, зарабатываешь неведомым нам способом и делаешь покупки, которые ясно говорят, что ты решил остаться с этими отбросами надолго.

– Решил.

– Почему ты не обратился в милицию? Ведь там же это выяснить проще. Они там, может, разыскивают его, как пропавшего без вести. Пара пустяков.

– Ну, не хочет он к ментам. Не нравятся они ему, – Тотошка хлопнул ладонью по столу и от толчка чуть не опрокинулся навзничь, – ты, вон, ментов любишь?

– Да при чем здесь это? – не выдержала Ирина, – Любишь, не любишь… Ты как бы смог столько денег за четыре часа заработать?

– Не знаю! – силы стали оставлять Тотошку, слова становились все короче, а паузы все длиннее. – Украсть.

– Украсть, – подтвердил Доктор.

– Так, может, он просто вор, в бегах. А то, что памяти нет – прикидывается, – Ирина успела подхватить падающего лицом на стол Тотошку.

Пока она пристраивала сожителя на кучу тряпья возле печки, Доктор задумчиво смотрел на отблески огня.

– Чтобы так быстро украсть такие деньги, нужно быть либо счастливчиком, либо профессионалом. Я его осматривал, картинок на нем нет. Никаких. А ты себе можешь представить вора, который обошелся без наколок? Вот. Шрамы на нем есть. Это точно. Для его возраста даже многовато шрамов. Но мало ли где их можно получить?

Тотошка замычал, попытался встать, отпихнул Ирину, но не удержал равновесия и упал.

– Помоги его уложить, нажрался, козел старый! – Ирина толчком пресекла очередную попытку старика встать.

Доктор встал из-за стола, вдвоем они подхватили Тотошку под руки и оттащили его в шалаш. Минут пять Тотошка еще что-то нечленораздельно рассказывал, потом неожиданно ясным голосом сказал: «Спокойной ночи» и уснул.

– Квартирант ваш не говорил, когда точно вернется? – спросил Доктор, возвращаясь к столу.

– Сказал к утру.

– Тогда уже скоро – светает.

– Шел бы тоже спать.

– Ничего, все равно у меня бессонница. Посижу.

– Посиди, а я тут пока приберу, посуду помою, – Ирина собрала миски и кружки.

– Да посиди ты, куда ты пойдешь по темноте посуду мыть. Не нужно нервничать, это я как врач говорю, пусть даже бывший. Первый раз что ли, такие неприятности? Переживем.

– Переживем… Страшно мне стало.

– Страшно? Когда?

– А когда с Михаилом разговаривала. Подошел он, парень и парень, даже улыбался, а как услышал о всех этих делах. Что-то у него с лицом случилось, с глазами…

– Ну, у нас у всех что-то с лицом случилось, когда мы этих гигантопитеков увидели.

– Да не, тут другое. Были у него глаза как глаза, а потом вдруг как помертвели. Как пустые стали. Меня словно всю холодом обсыпало. Честное слово! – Ирина вздохнула.

– Не нужно брать дурного в голову. Тем более, может, он просто собрался уйти. Может, это его знакомые были, плохие знакомые. Он и решил… Какой из меня врач, сама посуди, Ирина. Он, может, и на самом деле память не потерял, а только прикидывается, и ему нужно было спрятаться. А сейчас…

– Точно он память потерял. Точно.

– Это почему?

– Да деньги у него с собой были, а он даже не спросил.

– Так вы же на него что-то тратили…

– Тратили… Только там все равно много было, и еще доллары. Целая тысяча. Мы с Тотошкой спрятали. А он даже не спросил.

– Ну, мало ли…

– Мало. Чего ж он тогда пошел воровать, рисковать, если у нас его деньги. Мы ведь ему сказали, что нашли и на него потратили… – Ирина снова тяжело вздохнула, – Запуталась совсем.

– Чайком не побалуете? – Доктор и Ирина обернулись на голос и увидели приближающегося Михаила, – заварку и сахар я клал в коробку.

– Сейчас, – засуетилась Ирина, – у меня кипяток всю ночь стоял. Сейчас. И еду тоже сейчас дам.

– Чуть-чуть, – попросил Михаил и сел к столу.

– Как гулялось? – спросил Доктор, чтобы прервать паузу, – С кем-нибудь познакомились, Михаил?

– Нет, просто одиночная прогулка по ночному городу.

– А почему, кстати, Михаил? Воспоминания появляются?

– Скорее всего – нет. Просто решил, что пора уже как-то называться. А кроме этого, само звучание этого имени вызывает у людей хорошие воспоминания, имя положительно эмоционально окрашено. Михаил, Миша, Мишка… Мишка на севере, косолапый мишка.

– Неплохо, неплохо, – Доктор почувствовал, как алкоголь начинает медленно покидать его голову, немного проясняя мысли. – Вы точно не помните, какое у вас образование?

– Нет, а что?

– Ваша, извините, речь. Лексика, как говорят интеллигенты.

– Что-то не так?

– Наоборот. Очень даже так.

– Вот и чай, – сказала Ирина. Доктор заметил в ее движении, голосе и интонациях какую-то суетливость, неловкость.

Михаил ел, не торопясь, тщательно пережевывая. Аккуратность и точность в его движениях была совершенно естественной. Без мещанской чопорности и обывательской торопливости.

– Михаил…

– Да?

– Мы тут все очень волновались. Вы, вроде бы, взялись уладить… э-э… некоторые проблемы.

– Разве? Я просто сказал, чтобы никто никуда до утра не выезжал, а сам пошел погулять…

Ирина возле печи уронила миски, присела на корточки и стала собирать рассыпавшуюся посуду, бормоча что-то еле слышно.

– А почему до утра подождать?

– А утро вечера мудренее. Кто сказал, что эти два урода действительно пришли из ночного клуба? Шли два мальчика, решили пошутить. Потом выпили и даже думать забыли о своей шутке. И нечего срываться после первого дурацкого предупреждения.

– А если они вдруг…

– Придут? Тогда я сам буду с ними разговаривать, скажу, что это моя вина, и если они захотят меня бить – я сам виноват. Хотя я думаю, что все-таки я прав. Не думаю, что в ближайшее время они нас еще побеспокоят. Спасибо за чай!

Михаил встал из-за стола, достал из сумки, которую сразу не заметил Доктор, какой-то объемный пакет:

– Купил себе спальный мешок. Нужно будет завтра палатку присмотреть в магазине. Или лучше на рынке?

– Можно на рынке, там дешевле, – автоматически ответил Доктор.

– Значит, на рынке. Тогда, с вашего позволения, я лягу спать, – Михаил аккуратно расстелил в стороне спальный мешок.

– Твои… – голос Ирины осекся, – Ваши мыло, зубная щетка и бумага в коробке, у печки.

– Спасибо.

– Я тоже, пожалуй, пойду, – сказал Доктор. – Спокойной ночи.

Доктор успел сделать всего несколько шагов, как со стороны клуба раздался какой-то громкий звук. Нечто среднее между громким выстрелом и тихим взрывом.

– Что это?

Рвануло еще раз. Еще и еще.

– Шумный у нас город, – сказал Михаил.

– Это возле клуба? – спросила тихим голосом Ирина.

– Похоже на то.

– Точно, возле клуба, – сказал Доктор и оглянулся на лежащего Михаила.

Глаза того уже были закрыты, и он, уже, кажется, спал.

– Возле клуба, – сказала Ирина, не сводя взгляда с Михаила.

* * *

Взрывалось действительно возле клуба. Вернее, возле клуба взорвалось первых три заряда. Остальные взрывались в клубе.

Взрывы были не сильными, но, тем не менее, достаточно эффективными.

Первым взрывом свалило огромный тополь, который изрядно обгорел при пожаре, но все еще возвышался перед самым входом в клуб. Дерево рухнуло на фасад, разнося вдребезги недавно вставленные стекла. Второй и третий взрывы снесли ворота на заднем дворе клуба, и ударной волной вынесли все стекла с этой стороны.

Потом начало рваться внутри. Распределительный щит, канализация, водопровод. Отдельный заряд разнес в щепки игорный стол в казино.

Не пострадал никто. По причине ремонта ни посетителей, ни обслуги в здании не было, подсобные помещения и зал пустовали. Охранники, которых в клубе было пять человек, переждав взрывы, еще минут десять лежали в канаве, оставленной строителями на месте стоянки. Потом, убедившись, что канонада прекратилась, обсудили в коротких выражениях что именно произошло с клубом во время несения ими службы, пришли к выводу, что нечего тут рассуждать, а нужно сообщать Геннадию Федоровичу.

Тяжкая судьба звонить шефу по телефону выпала Братку, старшему в эту ночь среди охранников.

Геннадий Федорович спросонья пообещал звонившему дать в дыню, услышав, наконец, информацию о взрывах, свое обещание подтвердил, присовокупив к нему торжественную клятву разобраться со всеми козлами, охранявшими клуб. Особо хозяин выразился в адрес того, далее следовал длинный список эпитетов, кто все эти заряды заложил.

Пока шеф ехал к клубу, охранники разбирались с приехавшей милицией, успели огнетушителями погасить загоревшийся было зал казино и вместе с прибывшими пожарными порадоваться, что ни один заряд не был заложен возле газовых труб.

Потом появился лично Геннадий Федорович с личными телохранителями.

Солнце еще не встало, но было уже достаточно светло, чтобы хозяин мог оценить плачевное состояние своей недвижимости. Подвалы клуба залило водой, электрика не работала, только что отремонтированный фасад снова требовал ремонта, а пять идиотов, проспавших в клубе всю ночь не могли ничего толком сказать.

Геннадий Федорович целых три часа ждал, пока все официальные лица выполнять свои процедуры, терпеливо объяснился с милицией и пожарными, выпроводил саперов, которые непременно хотели обследовать все здание на наличие взрывоопасных предметов.

– Не хрен вам тут по дому лазить, – объявил Геннадий Федорович, – все, что могло взорваться, уже взорвалось.

Саперы особо возражать не стали.

– Твою мать, твою мать, твою мать, твою мать, – лексика Геннадия Федоровича к моменту отъезда официальных лиц стала несколько однообразной.

Волю словам Геннадий Федорович дал только тогда, когда смог сесть в свое кресло в своем кабинете, стекла в окне которого уцелели, и построить всех виноватых охранников перед собой.

Охранники были однообразны. Никто из них не спал, службу несли бдительно, постоянно устраивали обходы по территории, никто, блин, не пил, баб, в натуре, не приводили. И никого постороннего, ясное дело. Честное слово. Век воли. Гадом буду. Чтоб я сдох.

Не мог такой лепет успокоить Геннадия Федоровича. А тем более он не мог успокоить Гирю.

– Да я вас… Я…

Охранники понимали, что это не пустая угроза, что сейчас может произойти все, что угодно. Что хозяин, сорвавшись, уже не остановится. Но пытаться оправдаться, или, не дай Бог, попытаться бежать, было еще опасней. Тогда пощады не будет наверняка.

– Куда вы смотрели… – Гиря начал подниматься из-за стола, когда вдруг в кабинете прозвучал странный, необычный звук, словно тонко испуганно закричала электронная мышь.

Пи-пи-пи-пи-пи-пи-пи… До бесконечности, не переставая, резко и тревожно.

Охранники попятились к двери. Гиря побледнел. Звук доносился из ящика письменного стола.

Пи-пи-пи-пи-пи…

Гиря затаил дыхание и дрожащей рукой потянул на себя ящик стола.

Пи-пи-пи-пи-пи…

Будильник. Гиря осторожно взял его в руку. Маленький, прямоугольный, дешевый, похожий на пейджер будильник.

Гиря механически нажал кнопку.

Пи-пи-пи…

– Да как он тут выключается?

Пи-пи-пи…

– Сука, – Гиря широко размахнулся, и будильник врезался в стену. В сторону полетели осколки пластмассы, батарейка. Писк стих.

– Вон отсюда, все! – закричал Геннадий Федорович, – Все! Вон!

Охранники вылетели из кабинета, хлопнула дверь, а Гиря, Геннадий Федорович сел на пол возле разбитого будильника и застонал. Тихо. Потом изо всей силы ударил кулаком по полу.

Глава 5.

Твой удар должен быть сильным. Можешь не пытаться соизмерять его мощность. Просто бей. В этом случае пусть тебя интересует только два момента: удар должен скрыть тебя, и он должен выглядеть незавершенным.

Скрыть тебя. То, что какие-то действия противника могли составлять для тебя угрозу, для тебя или твоей базы, это должно исчезнуть за масштабами твоего удара, стать незначительной деталью в глазах врага. Он не должен думать о том, как продолжить, вольно или невольно, действия против тебя. Враг должен думать только о спасении своей жизни, о защите своей базы.

Ты должен перенести борьбу на его территорию, заставить драться с тенью. С многими тенями, заставить его наносить удары по тем, кто может стать его противником, по тем, кто мог бы стать еще одним твоим врагом. Твой удар должен быть стремительным и болезненным.

И должен таить в себе угрозу продолжения ударов. Ты не должен уничтожать противника, как бы этого тебе ни хотелось. На его место может прийти другой, такой, действия которого не успеешь просчитать. Сделай своего врага своим оружием. Дай ему понять, что ему еще есть что терять. И не исключено, что он сможет защитить тебя от угрозы гораздо более серьезной.

Или ты сможешь, подталкивая его угрозой новых потерь, сделать своим союзником. И, опять-таки, твоим оружием.

Не нужно сдерживать силу ответного удара, кроме тех случаев, когда дозировка силы будет жизненно важна.

Нужно убить – убей. Нужно убить… Нужно убить… Нужно убить…

Убей! Убей! Убей! Убей! Убей!

* * *

Доктор не успел уйти в свою хижину из картона. Он как мог успокоил Ирину, помог ей оттащить ящики с продуктами в шалаш мимо тихо спящего Тотошки, потом решил выпить чашку чая…

Михаил закричал внезапно. Громко и протяжно. Это не были слова, это был стон, громкий протяжный стон. Ирина от неожиданности вскрикнула. Доктор отшатнулся от стола, опрокинув кружку, и не обращая внимания, что горячий чай заливает одежду.

Стон на мгновение прервался, но потом прозвучал снова. Михаил забился, словно пытаясь оттолкнуть от себя что-то, стон стал тише и перешел в нечленораздельные крики. Казалось, спальный мешок сжимает тело Михаила, а оно пытается сопротивляться, но не может вырваться.

– Нет! – наконец разобрал Доктор, – Нет!

– Мишка, Мишка! – Ирина кинулась к бьющемуся телу, попыталась, обхватив его голову руками, удержать, – Проснись, Мишка!

– Нет! Нет! Нет!

– Да чего ты смотришь, Айболит хренов. Помоги!

– Ага, я сейчас, – Доктор на неверных ногах подбежал к бьющемуся Михаилу, стал на колени возле него.

– Не-е-ет! – слово перешло в хрип, тело выгнулось.

Доктор ударил Михаила по лицу. Наотмашь. Потом еще раз, стараясь вложить в удар всю силу, что еще оставалась в его теле.

Жилы на шее Михаила напряглись, голова запрокинулась.

– Господи, чего это с ним? – Ирина снова попыталась удержать голову Михаила. – Падучая?

Доктор схватил первую попавшуюся тряпку, скрутил из нее жгут и сунул в руки Ирине:

– Вставь ему в зубы. Быстрее!

Ирина попыталась:

– Не могу, он сжал зубы!

Голова Михаила судорожно дернулась несколько раз, ударившись о землю.

– Голову ему поддерживай, голову, зубы я сам… – Доктор схватил со стола нож и начал разжимать зубы.

– Да что же это, Господи, что это… – причитала Ирина, прижимая тело Михаила к земле, – Господи!

Доктор разжал зубы Михаилу, сунул кляп. На коленях подполз к помятому ведру с водой, стоявшему возле печки.

Михаил выл.

– Сейчас, сейчас! – Доктор зачерпнул воды из ведра горстью, – Сейчас.

Наконец проснулись Кошкины. Они некоторое время недоуменно смотрели на борьбу, пытаясь понять, что происходит, и чью сторону нужно принять. К новенькому они испытывали некоторую симпатию, но Ирина была почти родной. Кошкины навались на Михаила.

– Держите его! – задыхаясь, приказала Ирина, – аккуратно, не покалечьте. Только держите!

Доктор плеснул воду в лицо Михаилу, рванул рубаху на его груди и стал растирать.

– Что мне делать? – спросила Ирина.

– Виски ему разотри.

– И все?

– А я по чем знаю? Укол нужно! – Доктор прижался ухом к груди Михаила.

Спазмы прекратились, осталась только крупная дрожь, бившая тело.

– Вынь тряпку!

– Что?

– Тряпку у него изо рта вынь, ему дышать нужно.

Кошкины продолжали прижимать ослабшее тело Михаила к земле. Доктор хотел, было, приказать отпустить, но подумав, промолчал.

– Я не хочу, – тихим голосом сказал Михаил, – Не хочу. Я не могу так. Так нельзя… Это не бой! В бою… Я понимаю, что нужно. Понимаю… Понимаю…

– О чем это он? – Ирина посмотрела на Доктора. – разговаривает будто с кем-то.

– Похоже…

– Нет. Я больше не могу. Пожалуйста… Пожалуйста… – голос Михаила стал совсем тихим.

Ирина осторожно погладила Михаила по лицу:

– Успокойся, милый, успокойся…

– Не заставляй меня. Лучше не заставляй! – голос Михаила чуть окреп. – Я больше не хочу!

– И не нужно, не нужно, – забормотала Ирина, продолжая гладить Михаила по лицу. – Не хочешь – не делай. Не нужно. Успокойся только.

Михаил неожиданно открыл глаза, Ирина отшатнулась.

– Что? – спросил Михаил.

– Ничего-ничего, – пробормотала Ирина, – спи. Все хорошо.

– Хорошо, – повторил за ней Михаил.

– Да, хорошо, все хорошо.

– Все хорошо… – Михаил вздохнул, – все хорошо…

– Да, ты только спи, я тут рядом, я рядом, – Ирина прошептала это почти на самое ухо лежащему, – мы тебя защитим. Спи.

– Я хочу спать, – сказал ровным голосом Михаил.

– Вот и молодец. Спи, – Ирина погладила его по щеке, – Спи.

Михаил закрыл глаза.

– Отпустите его, – Доктор похлопал Кошкиных по спинам. Близнецы вопросительно уставились на Ирину. Та кивнула.

Кошкины сели на землю возле уснувшего Михаила.

– Встать не могу, – пожаловался Доктор.

Ирина с трудом поднялась с колен:

– Чего это с ним было? Падучая?

– Не знаю, – сказал Доктор, – на эпилептический припадок не похоже. Вернее, не очень похоже.

– Чего делать-то будем, – спросила Ирина.

Доктор, не отвечая, встал с земли.

– Делать, я говорю, чего будем? – снова спросила Ирина.

– Спать будем.

– Спать… А с ним как же?

– Не знаю, – Доктор тяжело дышал, все еще не мог прийти в себя, – но мне нужно лечь. Ноги не держат совершенно.

– Ложись на мое место, к Тотошке, – предложила Ирина.

– А ты как?

– Какой там сон, – махнула рукой старуха. – Отоспала я свое уже… Вон, с Кошкиными покараулю.

Кошкины согласно кивнули.

Доктор взял со стола кружку, подошел к ведру, зачерпнул воды, несколько раз стукнув кружкой о край, и выпил.

– Слышь, Доктор?

– Да?

– Ты в бога веришь?

– Я? – Доктор помолчал. – Наверное, нет.

– А в дьявола?

– Тоже нет.

– Ты мне скажи, – голос Ирины стал требовательным, – а чего это люди думали, что в человека может вселиться дьявол? Заставлять его делать что-то против воли? А?

Доктор посмотрел на лежащего тихо Михаила.

– Как это называлось? Одержимый? – снова спросила Ирина.

– Одержимый, – подтвердил Доктор, не отрывая взгляда от лица Михаила.

Ирина тяжело вздохнула.

– Может… – сказала она, наконец.

– Что?

– С отцом Варфоломеем поговорить нужно.

– С кем? А… – Доктор хотел что-то сказать, но, взглянув на Ирину, промолчал.

– Может, он…

– Не знаю, – сказал Доктор.

Ирина взяла полотенце и, присев возле Михаила, осторожно вытерла ему лицо.

– Не знаю, – повторил Доктор.

– Ну, иди спать, – снова сказала Ирина, подождала, пока Доктор скроется в шалаше, потом перекрестилась.

Строго поглядела на Кошкиных и быстро перекрестила спящего Михаила.

* * *

Ты не имеешь права терять времени на моральную оценку своих действий. Они либо нужны, либо не нужны. Они либо полезны, либо вредны. Не позволяй себе быть слабым. Иначе погибнешь. Мы научим тебя, как действовать правильно.

Не хорошо или плохо, а правильно. Не жестоко, а рационально.

Мы научим тебя, мы научим твое тело, на случай, если дух твой вдруг ослабнет. Тело выполнит всю грязную работу за тебя. И, если ты не научишься мириться с необходимостью грязи, то мы научим тебя забывать о ней.

Но ты должен помочь нам. Должен помочь своему телу. Иначе… Иначе ты сам станешь своим врагом. И кто-нибудь из вас… Либо ты уничтожишь свое тело, либо твое тело уничтожит тебя.

Тебе придется научиться, иначе…

* * *

Ночные взрывы в клубе, несмотря на свою относительную безвредность, наделали куда больше шуму, чем давешний взрыв на стоянке. И это было, в общем, понятно. Сам по себе взрыв на стоянке был явлением достаточно обыденным и в нынешнее суровое время даже привычным.

Ну, взорвали. Ну, сильно взорвали. Ну, взорвали так, что несколько десятков человек погибло и было ранено. Случай не первый. И, к сожалению, не последний.

Тем более что многие подозревали в самом Гире заказчика первого взрыва, а оформленные предыдущим числом документы купли продажи на клуб, могли ввести в заблуждение только тех, кто искренне хотел заблуждаться. Например, закон.

Но вот когда несколько не слишком сильных взрывов, никого не покалечив и не убив, отодвинули сроки открытия клуба на неопределенное время, практически все информированные лица пришли в некоторое замешательство.

Эксперты из городского управления приехали в клуб уже как в место привычное и достаточно быстро высказали предположение, что по взрывчатке и остаткам детонатора, маломощные мины были слабыми сестрами заряда, рванувшего в «форде».

Эта информация у одних вызвала облегчение, а у других, к ним относился и сам хозяин клуба, легкое недоумение, переходящее в сильное раздражение. Если заказчиком первого взрыва был он, то кто же заказал…

– Вот именно, – подтвердил приехавший в клуб Андрей Петрович недоуменно разводящему руками Геннадию Федоровичу, – Такое впечатление, что все это соорудил один и тот же пиротехник. Кстати…

– Еще вчера, – угрюмо сказал Геннадий Федорович Андрею Петровичу, – к нему поехал Димыч и Глыба.

– И?..

– Что «и»?

– Они уже рапортовали о выполнении производственного плана?

– Димыч никогда не прокалывался.

– Так они тебе не докладывали?

– Димыч должен был с сегодняшнего дня свалить куда-то отдохнуть. На всякий случай.

– А сообщить он должен был? – Андрей Петрович чуть повысил голос, чтобы привлечь внимание собеседника к важности возникшей проблемы.

– Мы не договаривались…

– Не договаривались… – неопределенным тоном протянул Андрей Петрович.

– А чего там? Он всегда все выполнял, а по телефону такое обсуждать, сам понимаешь…

– Понимаю, – подтвердил Андрей Петрович, – А второй посланец смерти, этот ваш отбиты Глыба? Он что, тоже должен был уйти в тарифный отпуск?

– Он? Он тоже собирался, но должен был еще сегодня заняться Крысами, а потом уж…

– Добрый ты человек, Гиря.

Краска бросилась в лицо Геннадию Федоровичу. Руки, которые он предусмотрительно убрал под стол, сжались в кулаки.

– Кто ж знал, что так ночью получится.

– Никто, – согласился Андрей Петрович и добавил уже примирительным тоном, – ты Димыча уже вызвал?

– Нет.

– Что так?

– Он всегда исчезает на неделю-другую неизвестно куда. Привычка у него такая.

– Ладно, Бог с ней, с привычкой, и черт с ним, Димычем. В случае чего, справимся и без него. Знаешь, что меня больше всего удивляет во всей этой ночной канонаде?

– Что так слабо рванул?

– Меня удивляет то, что у тебя в столе оказался только будильник. Я бы на месте этого подрывника…

Гиря промолчал. Промолчал по двум причинам. Во-первых, связно рассуждать вслух о будильнике он все еще не мог. Слишком сильным оказалось впечатление. Во-вторых, в кабинет заглянула секретарша Нина, по причине ночной катастрофы и плохого настроения шефа имевшая лицо напряженное и слегка бледное. Секретарша сообщила, что прибыл следователь из райотдела милиции.

Григорий Федорович вопросительно взглянул на Андрея Петровича.

– Пусть входит, – милостиво разрешил Андрей Петрович, – представитель закона, все-таки.

Нина исчезла, а на ее месте появился следователь Борис Евгеньевич Блохин, несмотря на фамилию получивший у коллег и противников клички не по фамилии, а по другим признакам.

Местный криминалитет после первого же знакомства оценив размах ушей следака, окрестили его Чебурашкой, а коллеги, в особенности привычно любящие следователей опера, окрестили новое приобретение райотдела звучной кличкой Ухорыл, что опять-таки должно было символизировать размах, только на этот раз размах познаний следователя в специфике оперативно-розыскной работы.

Но начальство Ухорыла любило за усидчивость и готовность быстро обменять свое мнение на мнение начальства, план следователь выполнял, дела, переданные им в суд, практически никогда на доследование не возвращались, посему карьера Блохина шла не столько стремительно, сколько гладко.

Именно по причине лояльности, доходящей до обожания начальства, Ухорылу и было поручено дело о взрывах.

Блохин волновался. Он перебирал в голове все возможные способы отказаться от неприятного дела, но ничего безопасного в голову не лезло. Уже стоя в приемной Геннадия Федоровича, Ухорыл вдруг спохватился, что толком не знает, как именно стоит поздороваться с хозяином клуба.

Обычно Блохин при встречи с сильными мира сего говорил: «Доброе утро», что позволяло в случае чего в течении дня при очередной встрече сказать :»Добрый день» или «Добрый вечер» и при этом не выглядеть особым подхалимом.

Геннадий Федорович, несмотря ни на что, Ухорылом относился к людям влиятельным, поэтому попадал в категорию «Добрый день», но день, к сожалению, был вовсе не добрый.

– Здравствуйте, Геннадий Федорович, – как можно более отчетливо произнес Блохин, тщательно отслеживая как наличие всех букв в этом слове, так и их порядок.

Очень немногие люди в повседневной жизни умудряются не сокращать и не искажать это, в общем-то, простое слово.

Ораторские способности Ухорыла тут же пришлось испытать второй раз. Следователь заметил Андрея Петровича:

– Здраст… здравствуйте, Андрей Петрович.

Андрей Петрович сделал неопределенный жест рукой, символизирующий нечто вроде: «Не обращайте на меня внимания» или, с тем же успехом, «Не до тебя».

Блохин решил выбрать первый вариант и переключил свое внимание на хозяина кабинета.

– Здоров, – сказал Геннадий Федорович и протянул, не вставая с кресла, руку.

– Дело поручено мне, и я решил… – Блохин легонько пожал протянутую руку и сел на краешек стула возле стола.

– Я не буду мешать? – осведомился Андрей Петрович.

– Нет, что вы. Пожалуйста, – Ухорыл снова напрягся, чтобы не потерять ни одной буквы из слова «пожалуйста».

Андрей Петрович перешел в угол кабинета и сел на диван, аккуратно поддернув светлые, тщательно отглаженные брюки. Андрей Петрович вообще предпочитал в одежде светлые тона.

– Я не буду занимать у вас много времени, – откашлявшись, сообщил следователь, – по поводу прошлого взрыва вы сообщили нам, что подозреваете в совершении террористического акта группировку лиц кавказской национальности…

Геннадий Федорович покосился на сидящего в углу Андрея Петровича. Тот продемонстрировал полнейшее равнодушие к беседе. Геннадий Федорович утвердительно кивнул:

– Ага.

– Да. А кого именно и по какой причине вы считаете наиболее вероятным организатором теракта?

– Ага.

– Не понял.

– Этот… – Геннадий Федорович снова бросил взгляд на Андрея Петровича.

– Знаете, – сказал Андрей Петрович, вставая с дивана, – сегодня у Геннадия Федоровича очень трудный день. Если вы не возражаете…

Следователь не возражал ни против чего. Он с готовностью кивнул.

– Если вы не возражаете, Геннадий Федорович перезвонит вам завтра по телефону, номер которого вы оставите у секретаря, и сообщит о времени встречи.

– Хорошо, – Ухорыл сунул бумаги в портфель и тоже встал, – только поймите меня правильно, из городского управления очень настойчиво…

– С городским управлением мы пообщаемся, – пообещал Андрей Петрович, – и сообщим, что вы работаете очень оперативно и профессионально.

– Тогда я пойду, – сказал Ухорыл и протянул руку.

Рука была проигнорирована.

– До свидания.

– До… кстати, здесь в клубе сейчас работает оперативник из райотдела… если вам что-нибудь понадобится… – следователь зачем-то поправил стул, на котором перед этим сидел и осторожно двинулся к двери.

– Что за опер? – спросил Геннадий Федорович.

Ему совершенно не улыбалось, что по его клубу сейчас бродит мент и сует свой длинный нос во все закутки.

– Из райотдела. Капитан Гринчук. Еще раз до свидания!

Хлопнула дверь кабинета.

– Козел, – с чувством произнес Гиря, – полный урод.

– Что есть, то есть, – согласился Андрей Петрович, – я сам просил, чтобы его поставили на это дело. Сразу после взрыва на автостоянке. Лучше его дела никто не завалит. Теперь вот только сам не знаю, что делать…

– Что делать… Зеленого надо гнать из клуба!

Зеленым в районе называли капитана Гринчука по сложной ассоциации с английским языком. Называли и соратники и противники. Он и не возражал, иногда даже подписывал таким образом записки.

И если Ухорыл был самым удобным из всех возможных вариантов, то Зеленый относился к самым неудобным.

– И как ты собираешься его гнать? – спросил Андрей Петрович.

– Скажу, чтобы сваливал отсюда. И все.

– Тут тебе слегка не повезло. Твой клуб как раз находится в его зоне. Так или иначе, он все равно будет заниматься этими взрывами.

– А если он…

– …чего-нибудь накопает? – Андрей Петрович достал из небольшого холодильника в углу кабинета бутылку, отвинтил, не торопясь, пробку и немного налил в стакан.

Гиря молча наблюдал за всей процедурой.

– Смотри сюда, – Андрей Петрович вернулся на диван.

– Чего?

– После первого взрыва мы позаботились, чтобы искали много, но без толку. Министерство будет лупить по голове город, город станет пинать район, а в районе все накопанное будет стекаться к Чебурашке. А это животное слопает все, что ему подсунут. Тут уж ничего не поделаешь, раз тебе взбрело в голову устроить праздничный фейерверк. Но об этом мы уже говорили.

Теперь, когда кому-то, вдохновленному твоими громкими свершениями, захотелось внести свою лепту в иллюминацию нашего города… я не слишком умно выражаюсь?… нет?… отлично. После сегодняшних взрывов нам уже нужно действительно узнать, кто именно все это тебе устроил. А для этого нам, сам понимаешь, Чебурашка уже подходит не совсем. Тут уж нам больше подойдет Зеленый, который что-то найдет и отдаст это Чебурашке, который уже отдаст это нам. Усек?

– Усек. Только как бы этот отмороженный не вырыл еще чего-нибудь. Не хватало, чтобы он…

Стакан пролетел через весь кабинет и врезался в шкаф за спиной Гири. От неожиданности тот пригнулся, прикрыв голову руками.

– Ты, придурок, мне наплевать на то, что ты хочешь или чего ты боишься. Я хочу, чтобы ты делал только то, что тебе скажут. Сегодня еще до вечера к тебе приедет человек и даст тебе в руки бумагу, на которой будет написано все, что ты должен будешь выучить и говорить по поводу всех этих взрывов. Ляпнешь что-нибудь лишнее, – тут рванет еще раз. Понял?

– Понял.

– Если начнешь цапаться с Зеленым – будет тоже самое. Без моего разрешения ты теперь вообще ничего делать не смей. Опять понял?

– Понял.

– А вот в помощники Зеленому кого-нибудь дай. Из своих. Обедом его покорми, машину выдели. Все должны видеть, что тебе это очень нужно – найти того, кто осуществил этот теракт против недвижимости, принадлежащей тебе. Чебурашку, кстати, особо не балуй. Оно должно знать свое место.

Андрей Петрович, не прощаясь, вышел из кабинета.

– Нинка! – взревел Геннадий Федорович, в очередной раз забыв о стоящем на столе селекторе.

– Да? – перепуганная секретарша выросла на пороге кабинета.

– Бегом вниз, скажи, чтоб никто не вздумал цепляться к Зеленому. Узнаю – вырву все, за что смогу ухватиться.

– Хорошо.

– Бегом!

* * *

Нина прибыла в разгромленный зал казино как раз вовремя. Там назревал скандал.

Капитан милиции Юрий Гринчук был человеком спокойным и уравновешенным. Разозлить его было трудно, но тот, кому это удавалось сделать один раз, второго раза уже старался не допускать. Слава у оперативника была недобрая, взяток он по непонятным ни для кого причинам не брал, начальства не боялся, карьеру делать не стремился.

Всем особо интересующимся он просто объяснял, что через восемь месяцев собирается выходить на пенсию по выслуге лет. Те, кто знал его более-менее хорошо, соглашались, что лучше бы Зеленому действительно воспользоваться своим правом на пенсию после двадцати лет службы.

Если к тридцати шести годам человек умудрился остаться капитаном, то причин для этого могло быть несколько. Глупость и нерадивость отпадали сразу. Зеленый одно время был чуть ли не легендой среди оперативников города.

Следующим пунктом в списке причин было невезение, что тоже к Зеленому не относилось. Он был сам творцом своего счастья. И несчастья тоже.

Зеленый был не гибок в обращении с вышестоящими начальниками, а те платили ему трепетной взаимностью. И взаимоотношения капитана с начальством стало второй частью легенды. Из уст в уста передавали опера фразу, сказанную Гринчуком замполиту. Тот потребовал снять со стены возле стола Зеленого рисунок осла, в котором замполит заподозрил пасквиль в свой замполитский адрес.

Гринчук демонстративно медленно снял крамольный рисунок, так же медленно его порвал и отправил в корзину, а потом сказал, глядя в окно, не громко сказал, но очень внятно, чтобы услышали все присутствовавшие:

– Нужно быть полным идиотом, чтобы узнать себя в ишаке, и дважды идиотом, чтобы сказать об этом вслух.

Так что пенсия была вполне достойным и благопристойным окончанием отношений между оперативником и органами внутренних дел.

Появление Нины стало достойным и благопристойным окончанием производственного конфликта в обгорелом зале казино.

Зеленый был сердит. Его подняли телефонным звонком ни свет ни заря. На него наорали так, будто это он лично закладывал в клубе взрывчатку. Ему пришлось выслушать тридцатиминутный монолог следователя Бориса Евгеньевича Блохина о целях и задачах расследования в свете указаний начальства, потом выслушать поздравления коллег…

А потом еще шкафообразный охранник погорелого клуба попытался запретить Зеленому свободно перемещаться по клубу.

Охранника тоже можно было понять. Его работу, как и работу его коллег, остро раскритиковал работодатель. Очень остро. Если бы шеф действительно выполнил все свои угрозы, то насильственной смене пола и сексуальной ориентации подверглись бы не только сами охранники, но и их родственники на несколько поколений вперед.

Кроме этого, охранник оказался новеньким в районе и Зеленого в лицо не знал. Поэтому решил, что пребывание худощавого и не слишком высокого мужика на охраняемой территории не обязательно.

– Слышь, ты, хрен с бугра! – обратился представитель клубного секьюрити к праздно шатающемуся Зеленому.

Тот, естественно, не отреагировал.

– Я к тебе обращаюсь! – уточнил адресата охранник.

Адресат в это время как раз заинтересовано разглядывал руины игорного стола, и попытку привлечь свое внимание снова проигнорировал.

– Ну, ты, мудак! – охранник решительно подошел к Зеленому и толкнул его в плечо. Вернее, попытался толкнуть. Плеча на месте не оказалось, равновесие нарушилось, нога за что-то зацепилось, и охранник, успев в полете выматериться, с грохотом влетел в мокрые обгорелые доски.

Охранник выразил свое неудовольствие длиннейшей тирадой, смысловой нагрузки, в общем, не имеющей, зато несущей нагрузку эмоциональную. Были помянуты пожар, доски и этот гад, который… Упомянутый гад спокойно наблюдал за всем этим представлением, стоя чуть в стороне.

– Да я тебя! – охранник стал выбираться из руин, – Да я тебя сейчас!

Посетитель дождался, пока охранник встанет и ударит. Охранник целился в мужика, но удар снова пришелся в пустоту, только на этот раз Зеленый решил сделать урок более наглядным. Поэтому охранник не просто упал.

Вначале он взлетел в воздух, описал замысловатую траекторию и снова врезался в искалеченный стол. Только на этот раз уже не спиной, а, так сказать, парадной частью.

На шум и крики в зал влетело еще человек пять во главе с Братком, который тоже поначалу не разобрал в общей суматохе в виновнике торжества самого капитана Гринчука.

– Стоять! – взревел Браток.

– Вот именно, – сказал Зеленый.

– Да я тебя! – прорычал поднимающийся охранник.

– Это Зеленый! – закричала прямо с порога секретарша Геннадия Федоровича.

– Да хоть Красный! – волюнтаристски заявил поднявшийся, наконец, охранник и снова был шумно опрокинут. На этот раз Братком.

– Пасть закрой, блин, – резко бросил Браток и, обернувшись к Зеленому попытался улыбнуться.

– А вот интересно, – разглядывая злое, перемазанное сажей и копотью лицо поверженного охранника, спросил Зеленый, – это вот уже было нападение на работника милиции, или все еще попытка помешать выполнению этим работником своих служебных обязанностей?

– Чего? – не понял сбитый уже не только с ног, но и с толку охранник.

– Человек спрашивает, – перевел Браток, – пристрелить тебя здесь, или просто отвезти в ментовку?

– Так что это было? – поинтересовался Зеленый.

– Дурость это была, – сказал Браток, – дурость.

– Отвечаешь?

– Отвечаю, Юрий Иванович.

– Вот и ладно. Старый я стал, путаю все. Пора на пенсию.

Прибывшие в зал вместе с Братком охранники топтались вокруг опера, не зная что предпринять.

– Валите по местам, – пришел к ним на помощь Браток, – и этого чумазого заберите.

– Геннадий Федорович сказал, чтобы никто не мешал Зеле… Юрию Ивановичу работать, – до конца выполнила свой служебный долг Нина, – я вам могу чем-нибудь помочь, Юрий Иванович?

– Не сейчас и не здесь, – ответил Зеленый, – как-нибудь в другой раз. Передай Геннадию Федоровичу, что я благодарен ему за заботу.

– Вы уж простите, – сказал Браток.

– Я уж прощу, – милостиво согласился Зеленый, – только ты мне объясни, где вы таких идиотов берете?

Браток красноречиво пожал плечами.

– Тлетворное влияние улицы и западного образа жизни, – сочувствующим тоном сказал Зеленый, – понимаю. У нас такие же проблемы. Вначале бьют, потом спрашивают.

Зависла тягостная пауза. Браток решил не выяснять, что конкретно имеет ввиду мент.

– Тут уже все осмотрели ваши, – сказал, наконец, Браток.

– Что в переводе означает, не хрен и тебе, мент, нос свой сюда совать. Злые вы, уйду я от вас. На пенсию.

– Может, перекусите? – осторожно спросил Браток.

– Горло. Сразу под кадыком. И долго буду жадными глотками пить кровь, – Зеленый засмеялся. – Ты думаешь, что я не успел разглядеть начинку вашего стола?

– Какую начинку?

– Действительно, какую? Ладно, Браток, ты сам будешь со мной по руинам лазить, или кого-нибудь из своих интеллектуалов пошлешь?

Издевается, гад, подумал тоскливо Браток. Достал совсем.

– Хреновое у меня сегодня настроение, – сообщил Братку опер, – Ой, хреновое!

– Так, может, все-таки…

– На работе – не пью. Как думаешь, вас еще подрывать будут, или это все?

– А по чем я знаю?

– Ни по чем. А и знал бы, ничего бы тебе, проклятому оккупанту не сказал. Пойдем сходим с тобой в подвалы, – предложил Зеленый.

– Пойдем, – обреченно согласился Браток.

– У меня такое впечатление, что ты не любишь подвалы.

– Да ну…

– Тогда ты не любишь меня. Слушай, Браток, а чего ты меня не любишь? Обидно даже… – Зеленый хлопнул Братка по плечу и засмеялся.

– Вам вот это смешно, а каково мне было, когда ночью рваться начало… Думал – концы совсем пришли. Я ж после большого взрыва на следующий день приехал, насмотрелся…

– А я был сразу после взрыва, – Зеленый остановился перед дверью, ведущей в подвал. – А, может, ну его нафиг? Этот подвал, небось, весь дерьмом залит?

– Не так чтобы весь…

– А воняет совершенно конкретно. Не пойдем. Один хрен, ничего я там в темноте да в смраде не разгляжу. Давай мы с тобой лучше прогуляемся по двору, посмотрим на места боевой славы.

– Давай. Только я на секунду отойду. – Браток подошел к маячившим в стороне охранникам и что-то тихо им сказал.

Опер усмехнулся. Когда Браток вернулся к нему, Зеленый поманил его пальцем и прошептал на самое ухо:

– Ваш заряженный стол нужно было сразу убрать. Не дожидаясь, пока опера начнут по залу шастать. Так своему шефу и скажи.

– Щас, разбежался идти и говорить. Я еще после утреннего разговора в себя не пришел, – Браток вытащил из кармана сигареты, протянул пачку капитану, а когда тот жестом отказался, закурил сам, – когда у Гири настроение хреновое – лучше к нему и не подступаться. Я его таким давно не видел.

Они вышли во двор клуба.

Зеленый несколько раз стукнул носком кроссовки по сваленной стойке ворот:

– М-да, аккуратно сработали. Стильно.

– Ага.

– А шефа своего, говоришь, давно таким злым не видел…

– Да уж почти год…

– И службу, говоришь, несли согласно устава гарнизонной и караульной службы?

– Прикалываетесь, гражданин начальник? – Браток сплюнул.

– Значит, и ты, и твои орлы этой ночью…

– Ни в одном глазу! Всю ночь, без перерыва – я в вестибюле, остальные четверо – по два вокруг клуба. Пока не рассвело, – Браток прикурил от окурка новую сигарету, – закурите?

– И даже не начинал. Когда рассвело, где собрались?

– В холле. Не то, чтобы когда совсем рассвело. Солнце еще не встало, но уже все было видно…

– Самое время. На будущее, Браток, запомни, самое удобное время для всяких фокусов.

– Теперь уже и сам умный.

– Это хорошо. Это правильно.

– Все? Или еще куда пойдем? – Браток выбросил окурок.

– Да вроде бы уже совсем пришли. Дальше некуда, – Зеленый прищурился, разглядывая физиономию Братка.

– Чего? – выражение лица опера тому не понравилось совершенно.

– Ничего. Знаешь, какая самая опасная на свете болезнь?

– СПИД?

– Типун тебе на язык, Браток, при нашем-то беспорядочном образе жизни такие слова в слух произносить! – Зеленый сделал испуганное лицо, сплюнул и постучал костяшками пальцев себя по лбу, – К тому же, не исключено, что рано или поздно, болячку эту, все-таки, научатся лечить. А вот ту болезнь, о которой я говорю, слава Богу, лечить не научатся никогда.

– Рак? – попытался еще раз угадать Браток, которому стало немного не по себе от того, что не мог он понять, куда конкретно клонит опер.

– Дурак! Угадывай дальше. Самую страшную на свете болезнь лечат только в индивидуальном порядке, и только оперативным путем. В смысле не опера ее лечат, а заинтересованные лица проводят операцию, почти хирургическую. И, опять-таки, не опера ее проводят. Опера наоборот, очень даже болезнь эту приветствуют и поощряют. Хотя иногда бывает пациента даже жалко, – Зеленый через плечо Братка мельком глянул на окна клуба, – пасут нас твои коллеги, от окон прямо не отходят. Неужто и они симптомы заметили?

Браток побледнел:

– Какие симптомы? У меня?

– Не дрейфь, Браток. Все будет путем. Если мы с тобой поведем себя правильно – оба будем живы и здоровы.

– Какого хрена! – вспылил Браток, которого все эти намеки опера не столько разозлили, сколько испугали.

– Говоришь, Геннадий Федорович только сегодня переполошился? После этих хлопушек?

Браток кивнул

– Очень хорошо. Еще вопрос, ваши когда к охране клуба приступили?

– Так это, постоянно охраняем, круглосуточно.

– Нет, вообще, когда вы начали этот клуб охранять, с какого дня?

– Ну, как с какого? – Браток сглотнул, – Сразу после того большого взрыва.

– Замечательно. А ты не в курсе, что-то из своей собственности шеф не охраняет?

– Чего?

– Ну, там дача или кафешка, или киоск какой, что Гире принадлежит – все у него под охраной?

– А то! Само собой, – Браток почувствовал, что разговор подходит к самому главному, но все еще не мог понять к чему именно, – сейчас без охраны…

– Как показала практика, – Зеленый выразительно обвел взглядом двор, – с охраной тоже не слишком ладно получается.

– Слушай, капитан, не пудри мне мозги, – Браток окончательно потерял терпение, – чего прицепился?

– Ага. Значит, гражданин Бортнев Иван Алексеевич, по кличке Браток, у нас уже сотрудников милиции ни в грош не ставит, и даже целого капитана называет на «ты», будто этот самый целый капитан с этим самым гражданином Бортневым на одних нарах кантовались. И все это неуважение к внутренним органам у гражданина Бортнева образовалось только из-за того, что капитан милиции, старый, больной человек предпенсионного возраста, сделал только одно замечание. Замечу, совершенно законное замечание.

– А я не обязан тут с тобой… с вами, трепаться. Хотите поболтать – вызывайте в ментовку!

– Во-первых, не маши руками перед лицом. Знаешь анекдот про то, как боксер тещу вырубил? Нет? Очень поучительный анекдот. Там боксер рассказывает на суде, почему у него теща с переломом челюсти попала в больницу. «Прихожу, говорит, с тренировки, сижу на кухне, ужинаю, а она, теща, прицепилась и что-то давай толковать. Кричит и руками машет. Махала-махала, и вдруг так классно открылась…» Правда смешной анекдот? Нет? Но зато очень поучительный. Так вот, ты, во-первых, перестал махать перед моим лицом руками, что спасет тебя от перелома челюсти, во-вторых, если я тебя официально вызову к себе в кабинет, то история твоей болезни станет всеобщим достоянием. И даже я – слышишь? – даже я не смогу тебя защитить. Болезнь твоя называется болтливость. И у тебя она осложнена общей глупостью, – лицо Зеленого стало жестким, – а это уже почти наверняка летальный исход. Сечешь?

– Нет, – во рту у Братка пересохло так, что даже это короткое слово он выплюнул с трудом.

– Поясняю. В непринужденной и доверительной беседе ты мне сообщил, причем, совершенно добровольно, что бумаги на покупку этого клуба были подписаны задним числом, а к взрыву на стоянке твой шеф имеет какое-то отношение. К первому взрыву. А вот ко второй серии он отношения не имеет. Так?

Браток отшатнулся от милиционера, споткнулся и чуть не упал. Зеленый поймал его за лацкан пиджака.

– Не говорил я этого!

– Разве? А если вспомнить как следует?

– На понт берешь?

Зеленый, не торопясь, вытащил из кармана легкой куртки небольшую коробочку диктофона:

– Вот смотри, чудо техники, купленное лично мною за свои кровные денежки. Можешь послушать нашу содержательную беседу еще раз. Можешь даже еще раз закурить.

Браток автоматически последовал совету.

– Вот такие вот дела, – заключил Зеленый, когда запись закончилась, – из всего сказанного тобой следует, что ты сдал своего шефа со всеми потрохами. Только не делай глупостей, помни о теще. Глубоко вдохни несколько раз. Очень хорошо. А теперь давай присядем на минутку вот на чудом уцелевшую в огненном вихре скамейку.

Зеленный подтолкнул Братка к стоящей в углу двора скамейке.

– И вот теперь в оставшиеся пять минут нашей беседы, я докажу тебе, что не такой уж я и плохой. Во-первых, – Зеленый вытащил из диктофона микрокассету и протянул ее Братку, – это тебе на память о нашей встрече.

Браток схватил микрокассету и сжал ее в кулаке.

– Потом, компромат уничтожишь потом, – спокойно сказал Зеленый. – Во-вторых, ты мне сейчас либо покажешь право на ношение пистолета, либо отдашь мне свою волыну. В обмен, так сказать. Ну?

Браток затравлено оглянулся на здание клуба, сунул руку под пиджак и медленно вытащил пистолет.

– Молодец. Ведь можешь, когда хочешь. Не дергаешься, не пугаешься. Молодец, – похвалил опер и аккуратно взял оружие из руки охранника. – Ствол чистый?

Браток кивнул.

– Отвечаешь? Я ж проверю. Если он хоть раз куда-нибудь стрелял…

– Отвечаю, чистый. Я на мокрое…

– Знаю. Потому и беседую с тобой как с родным, – Зеленый спрятал пистолет во внутренний карман куртки, – обоймы не забыл?

– Извини… те. – Браток вынул из кармана две обоймы.

– Хорошо живешь, – одобрил Зеленый, – «макаров» под обойму на двенадцать патронов. Я даже не спрашиваю, где ты его взял. Цени.

– Ценю.

– Вот. Я на какой цифре остановился?

– Во-вторых.

– Да, а, в-третьих, я тебе объясню, почему я в тебя сейчас такой влюбленный. Не пугайся, я люблю тебя по-братски. Ты вообще, парень не дурак. Честно. Просто у тебя выпала бессонная ночь, потом эти взрывы, потом Гиря разборку учинил. Потом еще я тут появился, – вот ты и ошибочку допустил. Эта вот запись не является доказательством в суде. Даже если бы я совсем сошел с ума и решил дать ей ход. Так что смело можешь ее уничтожить. Например, съесть.

Далее, твой ствол. Тянет, конечно, на статью о незаконном ношении, но кого у нас сейчас за такое сажают? Правильно, только тех, кого очень нужно посадить. Так что, можешь спать с чистой совестью – я тебя сдавать не собираюсь. С Гирей я тоже драться на собираюсь – мне до пенсии осталось всего восемь месяцев, так что тут лучше не нервничать. Но… – Зеленый чуть повысил голос, И Браток вздрогнул, – есть такая буква «но». Эти восемь месяцев я хочу прожить спокойно и не напрягаясь. Я не хочу, чтобы ваш перепуганный шеф наделал каких-нибудь глупостей в мой адрес. А для этого ты…

– Что?

– Не пугайся, я тебя не буду делать стукачом. Я тебя буду делать моим телохранителем. Только моим. Не понял?

– Не совсем…

– Можешь мне не докладывать ни о том, кого вы опустили, или даже кого замочили…

– Я не…

– Тем более что ты по мокрым делам не работаешь. Кстати, кто у вас сейчас по этой части? Не жмись. Это не для протокола.

– Димыч.

– Знаю такого. Симпатичный парень. И я даже не спрашиваю, кого он уже успел замочить. Скажи спасибо.

– Спасибо.

– Ну, не надо так буквально. И если ты услышишь, что в мой адрес, подчеркиваю, лично в мой адрес кто-то что-то тут скажет – сразу же берешь ноги в руки и летишь ко мне. Или стучишь непосредственно по телефону. Это в случае особо острой необходимости. Возражения есть?

Браток промолчал.

– Не молчи, Браток, у нас с тобой нет выбора. Мне и тебе нужно пережить последние восемь месяцев моей работы. Совершишь подвиг? Спасешь жизнь старому, больному… Хотя, об этом я уже, кажется, говорил. Да? Или мне придется потратить остатки своего производственного стажа на то, чтобы конкретно тебя прижать?

– Да, – еле слышно сказал Браток.

– Не слышу?

– Да!

– И это совсем другое дело. Можно уже расходиться… Да не вскакивай ты так. Я тебе должен спасти жизнь еще раз. Сейчас ты придешь в клуб, и тебя сразу же спросят, за каким это чертом ты с ментом трепался столько времени. И ты им что ответишь? Футбол обсуждали? Или на рыбалку сговаривались? Тебе срочно нужно, Браток, в отпуск, с нервной системой у тебя совсем плохо.

Браток тяжело вздохнул, так, будто готов был разрыдаться.

– А всем любопытствующим расскажешь, что тебя все это время расспрашивал, не видели ли вы вчера и сегодня возле клуба лиц кавказской национальности, не случалось ли лично тебе слышать, как лицо кавказской национальности угрожало твоему шефу или кому-нибудь из его окружения. А ты мне ответил… Что ты мне ответил?

– Не знаю…

– А ты мне ответил, что тебе лично не угрожали, при наезде на шефа ты не присутствовал, но что-то такое слышал. Тем более, что вам давали указание усилить бдительность. Якши?

– Чего?

– Хорошо?

– Хорошо.

– Вот и славно. Про ствол тоже особо не распространяйся. Не было, мол, волыны, и все. Якши?

– Якши… – выдавил из себя подобие улыбки Браток.

– В Средней Азии в таком случае отвечают – пек якши. В смысле, очень хорошо. Или что-то в этом роде. Ферштейен?

– Яволь, гер гауптман.

– Да ты, брат, никак, полиглот? Молодец. Хвалю. Можем записать, что беседа прошла в обстановке взаимопонимания. Так?

– Так.

– А руку мне совать не вздумай, все равно не пожму.

– Злой вы человек, Юрий Иванович, – тяжело вздохнув еще раз, сказал Браток, – заподлистый.

– Тут ты в самую точку попал – злой. Но тут ничего не попишешь. Придется терпеть.

– Придется.

Зеленый засмеялся:

– То, что ты будешь мне стучать, вовсе не значит, что ты должен во всем со мной соглашаться. Я без этого обойдусь. Иди вперед, я через пару минут зайду, ты вроде как предупреди своих подчиненных, что мент, сволочь, сейчас будет вопросы о кавказцах задавать, чтобы никто чего, не дай Бог, не ляпнул лишнего.

Браток встал со скамейки и, не оглядываясь, пошел через двор к клубу. Капитан Гринчук откинулся на спинку скамейки и закрыл глаза. Разговор получился, но здоровья отнял немало. Капитан знал, что сделал все как нужно, но даже на самом страшном суде не смог бы сказать для чего или для кого нужно то, что он сделал. Для закона, который он, капитан Гринчук должен был защищать, для себя самого?

Зеленый с усилием потянулся. Хрустнули суставы.

– И тут она так классно открылась! – громко сказал капитан Гринчук и встал со скамейки.

Глава 6.

Среди работающих людей ты должен работать. Среди нудистов – ходи голым. Среди вегетарианцев – есть только зелень, а среди мусульман и иудеев – отказаться от свинины.

Ты должен стать частью пейзажа. Или, если придется, частью натюрморта. Деталью обстановки, ворсинкой на ковре, блохой на собаке – кем или чем угодно.

Ни плохим, ни хорошим, ни добрым, ни злым… Таким, как все… Частью всех и всего.

Когда нужно будет стать самим собой – тебе скажут. Жди. Тебе отдадут приказ. Жди.

Ты должен это просто понимать. Не нужно, чтобы ты хотел слиться с фоном. Не нужно даже, чтобы ты хотел выполнить приказ. Мы позаботились об этом. Когда тебе покажется, что… Только покажется… Хотя и это вряд ли.

Просто жди. Отсутствие приказа всегда временно. Всегда. Рано или поздно придет момент. Ты его дождешься. Ты его обязан дождаться. Ты его не можешь не дождаться. А до того момента – живи.

* * *

Утро началось рано для всех Крыс. Некоторые, наиболее нервные, просто не ложились спать всю ночь. Конь до самого утра просидел на краю оврага, высматривая появление давешнего боксера.

Двух Крыс, попытавшихся, не выдержав напряжения, потихоньку унести свой скарб из Норы, немного помяли сгоряча всем коллективом, но потом успокоились и даже начали паковать свои вещи. Взошло солнце, потом поднялось почти до самого зенита, но ни каких новостей не было. Вернее, не было новостей, непосредственно касавшихся Крыс.

То, что возле клуба снова ночью что-то рвалось, особого отзвука в закаленных душах обитателей Норы не нашло. Гораздо важнее было, появится или не появится агрессор, но определенного ответа на этот вопрос не было. По двум причинам.

Во-первых, и это, в общем, радовало, злодеи не появились. Во-вторых, найденыш, которого, как сообщила Ирина, теперь нужно было звать Михаилом, продолжал спать, не реагируя ни на полуденное солнце, ни на неизбежный гам Крыс, дожидающихся его пробуждения.

Ирине удалось сдерживать соседей на достаточном расстоянии от своей стоянки, так что их взволнованный разговор, долетая до шалаша, больше напоминал звук кипящего на сковороде масла. Много шипения, масса пузырьков, горячие брызги – и ничего конкретного.

Тотошка, помнивший по причине перебора из всех ночных разговоров и приключений только то, что Михаил обещал разобраться, успел распространить эту информацию среди заинтересованных уже раз пять подряд. Крысы требовали либо подробностей, либо объяснений, за которыми Тотошка обратился к сожительнице.

Ирина ответила кратко, но совершенно нецензурно. Тотошка, не решаясь под взглядами Крыс отступить без боя, попытался было настаивать, но наткнувшись на взгляд Ирины, сник.

Тотошка привычно покачал головой и, присев рядом с Айболитом на край скамейки, попытался мягко и очень осторожно выведать у того, что, собственно, произошло ночью, и как это могло отразиться на судьбе всей Норы.

– Понимаешь, старик, – охотно ответил Доктор, – несомненно, ночью что-то произошло.

– Ну, да, ну, да! – поспешил одобрить начинание Доктора Тотошка.

– Более того, ты даже принял участие в некоторых ночных событиях…

– Ну, да… Это как?

– Ну, ты весьма изрядно принял коньяка. При этом героически пытался отбиться от наших с Ириной услуг, – Доктор налил из помятого чайника в кружку кипяток, на глаз отсыпал из банки растворимого кофе, и, оглянувшись на Ирину, щедро насыпал в кружку сахар.

– Это мне уже Ирина говорила, – сообщил Тотошка, – а что Мишка говорил?

– Михаил?

– Ну, да, Мишка наш.

– Михаил… – Доктор задумчиво поскреб ногтями щетину на подбородке, – Михаил…

– Ну, Михаил, Михаил!

– Да ничего он, в общем-то, не говорил, – Доктор вытянул губы трубочкой и осторожно отхлебнул кофе.

Тотошка подпрыгнул на месте:

– Как это, не говорил? Он ведь обещал… Вот мне и Ирине обещал! Не боись, говорил, дед, помогу. Ведь говорил же?

Вопрос этот адресовался Ирине, но она только пожала плечами.

– Ты вспомни хорошо, – настойчиво посоветовал Доктору Тотошка.

– Я хорошо помню. Не нужно меня подгонять. Он пришел уже после того, как ты, наконец, успокоился. Сказал, что хочет купить палатку…

– На кой ляд ему палатка?

– Спать он в ней собирается, насколько я понял, – Доктор взял со стола кусок заветрившегося хлеба, аккуратно откусил, запил из кружки.

– Значит, жить он здесь собирается! – заключил Тотошка громко, чтобы слышали те из Крыс, кто сидел поближе.

– Может быть собирается, может быть – нет. Он ничего не сказал.

– Как не сказал? Если хочет купить палатку, значит собирается жить здесь. А ежели собирается жить здесь, значит, нас никто отсюда выселять не будет. Не будет! – почти прокричал Тотошка.

Крысы оживились.

– Ничего не значит, – оборвала Тотошку Ирина. – Он сказал, что просто гулял по городу, а эти вот дела с теми быками сами собой затихнут.

– Много ты понимаешь! – Тотошка очень хотел, чтобы все было уже позади, чтобы Михаил прямо вот сейчас встал и сказал со всей определенностью, что, мол, не бойся дед Тотошка, я обо всем договорился, не будут к нам теперь лезть… – Ведь так же выходит!

– Тут, брат Тотошка, всякое бывает, – задумчиво произнес Доктор, – тут, брат, иногда и сам не поймешь, где найдешь, а где потеряешь. Вот у моего приятеля случай был…

– Что мне твой случай! Лучше скажи…

– Вот я и говорю, – Доктор отхлебнул из кружки, – я тогда еще врачом был. Мой приятель, царство ему небесное, очень человеческим мозгом интересовался. Все свободное время, бывало, толокся в анатомичке. Искал подступы к различным участкам мозга. Да…

– Чего «да»? – Тотошка переводил взгляд со спящего в спальном мешке Михаила, на Ирину, копошащуюся возле печки, а потом на Крыс, жадно ловящих обрывки его разговора с Доктором. Понятно было, что Доктор начинает одну из своих бесчисленных историй, отношения к ночным приключениям не имеющую. Но также было понятно, что пока история рассказана не будет, Доктор ни о чем другом разговаривать не станет.

– И вот этот самый мой приятель, повадился работу домой брать. Договор у него был с мужиком из анатомички. То ли он ему спирт ставил, то ли деньги платил, но головы от покойников приятель мой носил домой регулярно. Да.

Доктор допил кофе, отодвинул кружку в сторону и удовлетворенно вздохнул.

– И вот однажды поехал мой приятель домой на метро. Давка страшная. Он ели втиснулся в вагон. А сумка у него на плече висела. Он про нее, считай, забыл совсем. Там уж остается руки-ноги считать, в такой давке. Вот, а когда он, наконец, из вагона вылез, оказалось, что сумку кто-то с него аккуратно срезал. Начисто. Можно было бы на ту сумку плюнуть и спокойно идти домой. И сумка копеечная, и голову, которую он в покойницкой взял, не особо жалко. Только вот документы у приятеля в сумке какие-то были, и саму сумку, обрати внимание, ему любимая теща подарила.

Не знаю, кого больше мой приятель испугался, тещи или штрафа за потерянные документы, но только он отправился к метровским милиционерам, чтобы, значит, документально запротоколировать факт кражи сумки и документов…

– А менты его спросили, что в сумке! – не выдержал долгого молчания Тотошка.

– Не перебивай, – отмахнулся Доктор, – Там его вначале спросили, как сумка выглядит, потом спросили, что в ней было…

– Я ж говорю – обязательно спросят, – хлопнул рукой по столу Тотошка, – спросят, а потом как услышат, что человечья голова, так сразу и доктору твоему по голове и настучат.

– Когда мой приятель им сказал, что в сумке лежит отрезанная человеческая голова, то все менты, кто при этом присутствовал, начали смехом давиться и под стол сползать.

– Менты, они и есть менты, – философски заметил Тотошка.

– Менты, – согласился Доктор, – только они чего ржать начали. К ним, пока приятель мой на перроне решал идти к ментам или не идти, заявился мужичок. Поставил сумку на стол и говорит: « Вот, граждане начальники, что хотите со мной делайте. Пять сумок на этой неделе в метро и три квартиры на Пилиповке – моя работа, а вот этого мужика я не мочил!».

Тотошка хихикнул.

– Вот я и говорю, – подвел итог Доктор, – хочет человек одного, а получается совсем другое…

– Пошел ты, Айболит драный… – не выдержал Тотошка, – я тебя как человека спрашиваю, а ты тут…

– А ты у него сам спроси, – неожиданно серьезно сказал Доктор, – вон он, кажется, проснулся.

– Где? А… – Тотошка резко заулыбался и встал со скамейки, – Доброе утро, Миша!

– Доброе утро, – ровным голосом ответил Михаил, вставая с расстегнутого спального мешка.

– Полдень уже, – не оборачиваясь, а только искоса взглянув на парня, сказала Ирина, – давно уже пора…

– Чего там, всю ночь, небось, прогулял, – зачастил Тотошка, – дело молодое.

Ирина отошла от печи, поставила на стол тарелку с едой, бросила в тарелку ложку.

– Вот Ирина и завтрак приготовила, – Тотошка нервным движением, которое должно было демонстрировать радушие, указал на стол.

– Мыло… – начал было Михаил.

– Вон там, в коробке, – сказала Ирина хмуро, – там же зубная щетка и паста.

– Я солью, – Тотошка насколько мог быстро метнулся к ведру с водой, – я солью тебе, Миша.

– Не суетись, чокнутый, – ткнула Ирина сожителя в бок.

– Сама ты! – Тотошка подхватил ведро и замер, ожидая, куда именно пойдет умываться и чистить зубы Михаил. – Куда пойдем?

– Я здесь, в сторонке.

– Вот и хорошо, чего далеко ходить.

Крысы ждали. Терпеливо ждали, когда же парень скажет им об их дальнейшей судьбе. Кто-то побежал за Старым, по дороге сообщая тем из Крыс, кто не дожидался пробуждения возможного спасителя возле шалаша Ирины и Тотошки, что тот проснулся.

К тому моменту, когда Михаил умылся и спокойно позавтракал, вся Нора стояла плотным кольцом вокруг стола и ждала. Даже Петрович, преодолев боль, приковылял к столу. Даже близнецы Кошкины сидели терпеливо почти возле самых ног Михаила и ждали.

И все молчали. Была полная тишина, лишь иногда прерываемая чьим-то тяжелым вздохом. Что-то нечеловеческое было во всем этом, не вели себя так обычно Крысы, не могли еще вчера они вот так молча стоять и ждать, пока один молодой парень, нет, не скажет им нечто важное, а просто заметит их. Просто даст понять, что видит их взволнованные и напряженные лица.

Доктор, который дольше остальных смог сохранить независимый вид, тоже не выдержал и встал со скамейки, глядя напряженно в лицо Михаила, лишь изредка бросая быстрые взгляды на Ирину.

Та стояла за плечом Михаила, опустив глаза, какая-то разом осунувшаяся, потемневшая лицом. Время от времени ее губы что-то шептали, и Доктору начинало казаться, что она молится.

Михаил допил чай. Некоторое время сидел, молча глядя перед собой. Крысы, на которых случайно упал его взгляд, почему-то замялись и расступились, словно боясь заслонить от Михаила то, на что он смотрит.

– Да скажи ты им! – не выдержала, наконец, Ирина, – Скажи!

Михаил посидел еще немного, словно прислушиваясь к чему-то, потом кивнул, словно соглашаясь с чем-то, и заговорил тихим, ровным голосом:

– Никто вас отсюда выгонять не будет. Не будет. Я не позволю.

По Крысам словно пробежала электрическая искра. Мгновение – и Крысы снова молча смотрели на Михаила.

– Если вы хотите, чтобы вас больше никто не трогал, будете выполнять все, что я скажу. Беспрекословно. Что можно будет, я вам объясню. В остальном – придется поверить мне на слово. Кто у вас главный? – Михаил задал вопрос все тем же ровным голосом, не глядя на обитателей Норы.

– Это… – неуверенно начал Конь и осекся.

– Кто у вас главный? – повторил свой вопрос Михаил.

– Я. – тихо сказал Старый, – Только не главный, а…

– Подробнее я все объясню ему. Пока – самое главное. Никто не должен пока выходить за пределы оврага. Пока я не разрешу.

– Дык… – неуверенно пробормотал Петрович.

– Что?

– А жрать что будем? У нас запасов нету… – Петрович огляделся вокруг, ища поддержки, но Крысы отводили взгляды.

– Я найду для вас еду. Еще?

Тишина. Неподвижный воздух на дне оврага стал вдруг гулким и тяжелым. Михаил сидел за столом, Крысы стояли вокруг и не шевелились. Тишина.

– А… – на этот раз голос подал Тотошка, по причине своего легкого характера меньше всех подверженный страхам и сомнениям, – слышь, Миша.

– Да.

– Так ведь, это… фигня получается, – Тотошка почесал затылок, – оно, конечно, ты прав, никто не спорит. Посидим тихонько, пока все там не перетопчется. Жратву ты нам достанешь… Это понятно. Это я согласен. И все согласны.

Тотошка обвел взглядом Крыс, ожидая поддержки, но Крысы были неподвижны и молчаливы.

– Вот, и все согласны, – быстро сказал Тотошка. – Только тут такая беда – мы пока в Норе сидеть будем все наши места займут цыгане. И на базаре, и возле метро, и на Ночлежке – везде. Мы ж их потом оттуда не выкурим.

Напоминание о цыганах словно оживило Крыс. Послышался шепот, кто-то снова тяжело вздохнул, словно декларируя безвыходное положение обитателей Норы.

Цыгане действительно постоянно давили на Крыс, время от времени пытаясь вытеснить тех с мест заработка. Милостыня, мелкая торговля на блошинном рынке, цветы с Ночлежки – горластая и нахрапистая толпа цыганок постоянно пыталась лишить Нору этих источников дохода. До последнего времени удавалось как-то поддерживать статус-кво, но неявка Крыс на рабочие места могла быть засчитана им как техническое поражение. Со всеми вытекающими отсюда неприятностями.

– И хрен мы чего потом заработаем, – выкрикнул Петрович, держась за бок, – тогда все равно придется отсюда сваливать. Или ты нас всю жизнь потом кормить будешь?

Нора уже шумела. Нора уже не хотела молча ждать спасения и не собиралась видеть в одном не весть откуда пришедшем парне своего спасителя. Нора не верила никому, и не собиралась никому верить.

– Чего там, – окрыленный такой видимой поддержкой коллег, Петрович выступил вперед и обратился уже непосредственно к Михаилу, – ты взялся неизвестно откуда, завтра, может, снова куда-то денешься, а нам тут расхлебывать! Вон, может, опять памяти лишишься, как…

Последнее «как» прозвучало уже в полной тишине. Увлекшийся Петрович не заметил, что Крысы замолчали, как только Михаил встал со своего места.

Петрович как раз повернулся лицом к Крысам, и не видел, как Михаил приблизился к нему сзади. То, что Крысы замерли, Петрович по простоте душевной приписал своему ораторскому таланту.

– Лишишься памяти, как… – Петрович снова не смог сходу придумать сравнения для внезапной потери памяти.

Михаил осторожно поднял руку. Ирина, со стоном двинулась было к Михаилу, но Доктор удержал ее.

– Как… – Петрович снова попытался преодолеть проклятую фигуру речи.

Рука Михаила опустилась на плечо оратора. Петрович подпрыгнул на месте, схватился за свой многострадальный бок и, с перекошенным от боли и страха лицом, обернулся.

– Не надо так нервничать, – тихо сказал Михаил и улыбнулся.

Улыбка у него была искренняя и заразительная. Петрович, продолжая держаться за ребра, неуверенно улыбнулся в ответ.

– Ушибы еще болят? – спросил Михаил.

– Да, болят…

– Доктор, – Михаил, держа руку на плече у Петровича, обернулся к Айболиту, – что там у него?

– Ничего особенного, так – пара трещин, гематомы, внутренних повреждений не заметно, – ответил Доктор.

– Вы, пожалуйста, напишите на бумаге все, что нужно из лекарств для пострадавшего и для остальных, кто нездоров. Хорошо?

– Без проблем, – сказал Доктор.

– Простите, как вас зовут? – спросил Михаил Петровича.

– Чего?

– Зовут тебя как! – крикнул кто-то из толпы.

– Петровичем его зовут, Петровичем!

– А имя?

– Это… Владимир, – выдавил из себя ошарашенный Петрович, имя у которого в последний раз спрашивали при составлении протокола.

– Владимир Петрович, я очень благодарен вам за совет. Я действительно упустил это из виду и мог допустить ошибку. Спасибо вам большое. Я надеюсь, что вы и в дальнейшем сможете мне помогать своими советами. И я надеюсь, – Михаил сказал это громко, чтобы его услышали все, – надеюсь, что вы все поможете советом или делом.

Нора удовлетворенно заворчала. Нора была довольна. К ней обратились уважительно. Непривычно уважительно. А то, что к одному из них, неприятному и нелепому Петровичу, обратились по имени-отчеству вызвало у всех странное чувство – гордости и зависти. Крысы не отдавали себе отчета, но каждый из них захотел оказаться на месте Петровича.

– Я, кстати, хотел посоветоваться с Вами, – Михаил шагнул к Старому, и круг Крыс, лишившись центра, распался как-то сам собой на небольшие кучки, оживленно и успокоено обсуждавшие происшедшее.

Кто-то из Крыс подошел к Доктору, чтобы обсудить внезапно открывшиеся перспективы медицинского обслуживания.

Только Тотошка остался не у дел. Он с потерянным видом смотрел по сторонам, болезненно переживая свою внезапно открывшуюся ненужность. Обидно, еще утром Тотошка был в центре внимания, а теперь героем стал Петрович.

И никому из Крыс не пришло в голову даже мысленно усомниться в праве Михаила на покровительственный тон. Запугать Крыс было очень трудно. Рано или поздно, они бы все равно пришли в себя, благо, желающих попугать обитателей Норы, всегда было более чем достаточно. Покровительственный тон был для Крыс не оскорблением. Он был, скорее, экзотической, непривычной лаской. Как если бы кто-то не пнул бродячую собаку, а просто разрешил ей быть рядом с собой. Просто потрепал ее по загривку.

Краем глаза Тотошка заметил, что его сожительница направляется к тайнику, в котором были спрятаны доллары Михаила. Сердце у Тотошки екнуло. Он оттолкнул в сторону кого-то попавшегося на пути и почти бегом настиг Ирину:

– Ты чего?

– Ничего! – громко ответила Ирина на свистящий шепот сожителя.

– Сдурела совсем? А если кто увидит?

– Что увидит? Что я эти деньги хозяину отдаю?

– Чего? Михаилу?

– Михаилу.

– Так мы же…

– Мы же! – Ирина отбросила в сторону ржавую канистру и рывком вытащила из земли бутылку.

– Ну, Ира! – жалобно прошептал Тотошка.

– Не могу я, – сказала Ирина, – боюсь я его!

Бутылка разлетелась на осколки, Ирина подняла с земли скрученные в трубочку купюры.

– Ну, пожалуйста! – простонал Тотошка.

– Ты разве не понял? – спросила Ирина.

– Чего? Чего это я должен был понять?

– Одержимый он, – Ирина прошептала это в самое лицо сожителя. – Дьявол в нем. Вот чего!

Тотошка попятился.

– Ты не видел, что с ним было ночью. А мы с Айболитом все видели. Все. Дьявол в нем. И деньги эти – тоже от дьявола. – Ирина держала доллары двумя пальцами вытянутой перед собой руки.

Тотошка промямлил что-то неопределенное.

– Думаешь, совсем я рехнулась? Думаешь, в дурку меня нужно? Да?

Тотошка неопределенно повел головой, не отрывая взгляда от воспаленных сухих глаз Ирины.

– Не веришь? Ты тогда с Доктором поговори. И еще, пойди к метро или к клубу, послушай, что люди говорят об этой ночи.

– А чего говорят?

– Не знаю. Ты пойди и послушай. А я ему деньги отдам.

– Х-хорошо, – неуверенно протянул Тотошка.

– А потом… – Ирина снова перешла на шепот, – сходишь со мной к отцу Варфоломею?

– Зачем?

– Сходишь?

– Чего там, схожу.

– Хорошо. А пока оденься аккуратно и сходи к клубу, послушай, – Ирина пошла к Михаилу, о чем-то оживленно разговаривавшему со Старым.

Тотошка посмотрел ей вдогонку. Сошла с ума. Сошла с ума. Парень как парень, ничего в нем нет такого страшного… Тотошка осекся. Он увидел, с каким выражением лиц смотрят на Михаила Крысы. Внимание, счастье, готовность сделать все, что будет приказано, – все это было смешано в равных пропорциях.

Словно холодной водой обдало Тотошку. И его тоже охватило странное чувство, не предчувствие опасности, а просто страх, неопределенный страх, ночной кошмар, непонятно как выживший в свете дня.

* * *

А в клубе тоже было неспокойно. И тоже вся суета проистекала от одного человека, пришедшего со стороны. Капитан Гринчук работал. Работал старательно, с огоньком и желанием. До полудня он успел переговорить почти со всеми, кто на тот момент был в клубе.

Браток после неприятного разговора во дворе предпочел бы держаться от мента подальше, но Гиря на минуту вызвавший его к себе в кабинет, в двух-трех энергичных выражениях предписал Братку неотвязно следовать за Зеленым и всячески ему содействовать в раскрытии ночного происшествия.

В чем конкретно могло заключаться это самое максимальное содействие, Браток представлял себе слабо. Он уже раз двадцать успел предложить оперу позавтракать или пообедать, раз десять приносил ему воду и, совсем теряя над собой контроль, раз за разом предлагал некурящему капитану закурить.

Но Гринчук на все усилия Братка внимания не обращал.

Зацепив очередную жертву, капитан методично обставлял ее вопросами, внимательно выслушивал ответы, помогая местным интеллектуалам продираться сквозь дебри всяческих «типа», «это», «в натуре».

Вопросы особым разнообразием не отличались. Капитан терпеливо топтался вокруг официальной версии. Кто из кавказцев, когда, как, конкретно в каких выражениях, где, после чего, и не было ли других случаев?

Охрана и обслуга отвечали в том смысле, что да, что было дело. Что звери, то есть, это, типа, лица кавказской национальности, задрали совсем. Так и говорили, в натуре, что всех взорвем к чертовой матери.

Капитан Гринчук внимал этим бесценным показаниям, кивал головой, цокал языком, терпеливо ждал, пока особо активные выпутаются из собственных глупостей, заботливо подсказывал формулировки, если ничего, кроме мата у собеседника не получалось.

Зеленый явно получал от всего этого удовольствие. Он великолепно представлял себе, что после каждого душевного разговора опрошенный пулей бежал на третий этаж клуба в кабинет босса, где сжато, насколько позволяли ораторские и интеллектуальные способности, все пересказывал Геннадию Федоровичу.

Поскольку людей в клубе было много, Гиря выслушал бесталанный пересказ ментовских вопросов ровно двадцать раз, прежде чем позволил себе сорваться. Первой жертвой, как обычно, стала Нина, секретарша и по совместительству громоотвод.

Нина минут пять выслушивала мнение шефа о менте, подрывнике и даже Андрее Петровиче. Мнение обо всех этих людях у Геннадия Федоровича было однообразным, но очень и очень страстным. С каждым новым тезисом Нина меняла цвет лица от белого к красному, а потом снова к белому, что несказанно облегчало чувства Гири. Остальные боялись его не так явно.

– Ладно, – сказал, немного успокоившись, Геннадий Федорович. – Бог с ним.

С кем именно из перечисленного ранее списка должен быть Бог Нина уточнять не стала. Она тихонько вернула лицу более-менее естественный цвет и терпеливо ждала дальнейших указаний.

– Значит так, – сказал Геннадий Федорович, – сейчас ты пойдешь и потащишь мента куда-нибудь пожрать. За мой счет. Сидеть вы там должны не меньше сорока минут. Иначе я тебе…

Нина напряглась.

– Ну, ты сама знаешь. Пока вы там будете кушать – не вздумай бабки экономить – я поболтаю с Братком, его предупредишь заранее. Потом приведешь мента ко мне.

– А…

– Что?

– Если он не захочет идти обедать? Браток вон говорил…

– Ты не в курсе, сколько сейчас шалава за свои услуги берет?

– Нет. Я могу узнать…

– Если он с тобой не пойдет обедать, ты будешь эту цену знать очень хорошо. Слишком хорошо. И цена у тебя будет не слишком высокая, это я тебе обещаю. Поняла?

– Поняла.

– И поласковее с ним, поласковее. Начнет коленку тискать – не тушуйся. Не слышу?

– Хорошо.

– Чтобы очень хорошо. Можешь на меня жаловаться, волну гнать, говорить, что мол сволочь и гад. Только одно ему повторяй постоянно – не жадный. Если, мол, ко мне со всей душой, то я в долгу не остаюсь. – Гиря подозрительно посмотрел на Нину, – Не остаюсь.

– Не остаетесь, – честно признала Нина. При всех многочисленных недостатках шеф действительно не жался при оплате, и даже готов был выплатить неожиданные премиальные за удачно проявленную инициативу.

– Все поняла?

– Мне его, капитана, нужно что, уложить в постель?

Гиря засмеялся. Нина на всякий случай попятилась к двери.

– Не в кабаке. Знаки внимания принимай, но особо не старайся. Это потом. Как я скажу.

Дверь кабинета распахнулась, и перед босом предстал очередной собеседник Зеленого. С ходу, демонстрируя лояльность, подчиненный начал рапортовать:

– Значит, он это, типа, наехал, кто, говорит, из черных, ну, из зверей, это, в натуре, наехал… А я ему, значит, типа…

Гиря побагровел так, что говоривший замолчал.

Геннадий Федорович нежно погладил массивную литую пепельницу на столе и тихим, очень тихим голосом сказал:

– И чтобы я тебя не видел. И если еще один из вас, уродов, сюда сунется, я…

Один из уродов сглотнул, кивнул и вылетел из кабинета.

– Нинка, работай! – приказал Ганнадий Федорович.

– Братка к вам, а мента к кабак, а потом к вам. Правильно?

– Правильно.

– А можно машину взять, наш ресторан не работает…

– Бери. Любую, скажешь – я приказал, – Геннадий Федорович откинулся в кресле, – сюда подойди.

Нина подошла.

Шеф достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, вынул из него три сотенных долларовых купюры:

– Смотри внимательно. Вот эти два портрета ты потратишь на кабак. Что останется – оставишь себе. Но не жадничай. Вот третий портрет – тебе, аванс за возможную сверхурочную работу. Сделаешь все как надо – заработаешь еще. А там, может, тебе другую работку подыщем. Не век же тебе в секретутках сидеть…

На лице секретарши стремительно сменилась целая гамма чувств, от недоверия, к радости, снова к недоверию, и, наконец, к неуверенности.

– Спасибо…

– Но если что не так – тоже сменишь профессию.

– Я поняла.

– Тогда бегом.

Нина выполнила указание шефа буквально. Рискуя сломать себе каблуки, ноги и шею, Нина слетела по лестнице на первый этаж, где Зеленый как раз распинал бармена.

– Ко мне лично никто из кавказцев не подходил, – бармен имел высшее филологическое образование и теперь демонстрировал свой богатый словарный запас, – исходя из того, что говорили остальные люди, я могу практически со стопроцентной уверенностью говорить, что…

Что именно со стопроцентной уверенностью мог говорить бармен, Зеленый не дослушал. Запыхавшаяся от быстрого бега, Нина решительно подошла к капитану:

– Извините, Юрий Иванович, но у нас сейчас обеденный перерыв.

– И?

– И я прошу вас этот перерыв сделать.

Бармен вздохнул с видимым облегчением.

– Вопрос стоит так остро? – поинтересовался опер.

– Да.

– Профсоюз беспокоится?

– А вас я хочу…

– Не продолжайте, не продолжайте, – перебил ее Гринчук, – дайте мне насладиться фразой в таком виде. Если можно, повторите еще раз.

– А вас я хочу… – Нина сделала паузу, потом продолжила, – пригласить пообедать со мной.

Бармен задумчиво уставился в потолок, Браток хмыкнул и посмотрел в окно.

– Нина, – всплеснул руками Гринчук, – вы понимаете, что это почти объяснение? После совместного обеда, как порядочная девушка, вы просто обязаны будете на мне жениться.

– Счет будет оплачен фирмой, – спокойно сказала Нина.

– Офигеть! – восхитился Гринчук.

– Так я могу быть свободным? – поинтересовался бармен.

– Что? Свободным? Не знаю. Все решит суд. А мне ты пока не нужен. Кстати, – капитан ткнул пальцем в Братка, – ты мне тоже пока не нужен. У меня здесь, кажется, перерыв на обед.

– Ну, тогда пока! – облегченно выдохнул Браток.

– Пока. В смысле, на время. Ты, Браток, никуда отсюда не уходи, мне еще с оставшимися беседовать, а без тебя, сам понимаешь, я как без рук. Еще в морду кто-нибудь надает. – Гринчук, прощаясь, помахал рукой быстро ретирующемуся Братку и обернулся к Нине, – Где и когда?

– Сейчас. Через пять минут, я только забегу за сумочкой, – предложила Нина.

– Время пошло, – опер демонстративно посмотрел на свои ручные часы.

– Я быстро! – Нина была просто счастлива, что так быстро удалось решить первую часть задачи, поставленной Гирей.

Капитан милиции Юрий Иванович Гринчук, по кличке Зеленый, тоже был доволен. Половина дня прошла не зря. Не зря Гринчук корчил из себя и из окружающих идиотов. Все-таки, что-то у Гири, пардон, Геннадия Федоровича, есть для маленького милицейского капитана. И что-то такое, что нельзя было сообщить ни следователю, ни высокому милицейскому начальству.

Интересно, подумал с невеселой усмешкой капитан, куда теперь меня пригласят? Не иначе, в какой-нибудь крутой кабак. Крутые мужики предпочитают поражать воображение маленьких капитанов милиции именно крутыми кабаками. И легко доступными красавицами.

Гринчук похлопал себя по карманам. Отобранный у Братка пистолет неудобно лежал в боковом кармане куртки, оттягивая ткань. И Бог с ним. Нужно будет пристроить ствол в надежное место. И быстро.

Пять минут прошло. Зеленый неторопливо вышел в захламленный всякой спасенной утварью вестибюль, обменялся взглядами с тремя охранниками. При появлении капитана, охранники прервали разговор. Братка в вестибюле не было, что тоже понятно, шеф сейчас будет инструктировать личный состав более подробно, чтобы больше не попадать в неприличную ситуацию при появлении любопытных ментов.

– Ну, и хрен с ним, с ментом! – раздался пронзительный женский голос.

Мужской голос что-то невнятно возразил, но дама была непреклонна:

– Ты мне мозги не пудри, ты мне скажи, где этот сучок, где этот гад ошивается?

Охранники разом обернулись к двери. Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появилась Дама. Если бы Колхозница, наконец, поссорилась со своим Рабочим и спустилась с пьедестала на землю, то выглядело бы это приблизительно так же.

За двумя небольшими исключениями. Вошедшая в клуб красавица здорово уступала колхознице в росте, но многократно, в пропорции, естественно, превосходила ее габаритами форм.

– Где Глыба? Я вас спрашиваю, где Глыба?

В кильватере дамы жалко плелся еще один охранник клуба, но шансов остановить ее без применения противотанковых средств у охранника не было.

Заметив в вестибюле Гринчука, охранник совсем сник.

– Мадам, кто вас обижает? – благоразумно не приближаясь к даме, спросил капитан.

– А тебе какое дело?

– Грубо, – неодобрительно покачал головой Гринчук. – А ведь, казалось, хорошие знакомые. Я, можно сказать, эту богиню разрушения и укрывательства краденного от зоны спас, и вот такая благодарность.

– Ой, – неожиданно тонким голосом сказала дама, – Юрий Иванович!

– И не говори, Кума! Сколько лет, сколько зим!

– Вы уж простите меня, Юрий Иванович, я со свету не рассмотрела вас.

– Старею. Раньше меня женщины замечали ночью, в тумане с дистанции в полтора километра. А сейчас? Даже лучшие из них не обращают на меня внимания. Так чем могу помочь?

Мария Кумашева, или в просторечии, Кума, замялась. Одно дело кричать хмырю на ступеньках клуба, что плевать ей на мента, а другое столкнуться с ментом лицом к лицу. И не каким-нибудь завалящим, а с самим Зеленым. Капитана Кума уважала. Он имел, в свое время, возможность ее посадить, но не посадил, по непонятным самой Куме причинам.

– Я тут ищу Глыбу…

– Глыб здесь после взрывов, вагон и маленькая тележка, выбирай любую! – Гринчук заметил, что один из охранников шмыгнул вверх по лестнице, а это значило, что спокойный разговор с Кумой скоро закончится, – Уж не того ли Глыбу, который Голубев Алексей Николаевич, вы разыскиваете?

– Его, Лешку.

– Пропал?

– Ага.

– И давно?

– Обещал, гад, прийти еще вчера, – Кума, вспомнив об обиде, потихоньку начала заводиться.

– Не пришел? – участливо спросил Гринчук.

– И даже не перезвонил. Я его, падлу…

– Без выражений, Машенька, только без выражений. Не будем травмировать психику слушателей.

– Я как дура стол накрыла, всю ночь его ждала… Если я узнаю, что он с кем…

– Не надо. Не надо так волноваться! И ни в коем случае, Маша, при встрече не бейте своего любезного. Особенно по голове. Алексей человек крепкий, но всякая крепость имеет свои пределы.

Кума посмотрела на свои руки, засмущалась и спрятала их за спину:

– Так ведь обидно же!

– И вы сразу хватились своего красавца? Такая забота!

– А чего он!

– Вот. Вот он основной вопрос. Чего он! – Гринчук обернулся к охраннику, топтавшемуся возле распахнутой двери вестибюля, – Глыба в клубе?

– Не-а, он как вчера на машине уехал, так и не возвращался.

– И ничего не говорил? – спросил капитан.

– Сказал, что вечером должен идти к ней, к Куме, к Марии.

– И не пришел, гад, – уже менее уверенно пророкотала Мария.

В вестибюле появилась Нина:

– Все, можно ехать.

Следом за Ниной в вестибюле показался Браток.

– Вот, Мария, рекомендую вам пообщаться на интересующую вас тему вот с Братком. Душевный человек. Если не поможет, так точно утешит. Правда, Ниночка?

– Правда, – легко согласилась Нина, которая только что сама слышала от Геннадия Федоровича длинную тираду, рекомендовавшую, в общем, Братку пообщаться с неожиданно прибывшей дамой сердца Глыбы.

– Прошу! – Гринчук жестом указал Нине на дверь.

– Коль, подвези нас с гражданином капитаном, – попросила одного из охранников Нина.

Выходя из клуба, Гринчук услышал, как Браток устало спросил у Марии:

– Что тебе от меня нужно, знойная женщина?

Глава 7.

Лето выдалось до неприличия жарким и сухим. По выгоревшему небу раскормленными опарышами лениво ползали облака, не обращая почти никакого внимания на потуги горячего ветра, а тот, в свою очередь, осознав всю бессмысленность своих попыток двигать липкое по липкому, сгонял накопившееся зло на земле.

Ветер гонял клочки бумаги, играл в шахматы небольшими пыльными смерчами и радостно звенел осколками битого стекла, застигнув врасплох открытое окно. С особым удовольствием ветер расправлялся с ненормальными, которые пытались воспользоваться открытыми площадками летних кафе и ресторанов. Блюда радовали посетителей хрустящей пылевой корочкой, а элементарная чашечка кофе для поддержания разговора превращалась в нечто среднее между капуччино и жидким цементом.

– А посему, – закончил свое размышление Юрий Гринчук, – пищу можно принимать либо дома на кухне, либо в закрытых от людских глаз и ветра помещениях.

Нина промолчала, несколько подавленная таким красноречием и философским подходом к процессу приема пищи. Тем более что она и не собиралась приглашать капитана на открытую площадку, а целенаправленно везла его к «Космосу», самому посещаемому крутой публикой крутому ресторану.

Проинструктированный Коля, не задавая лишних вопросов, вел машину к парадному входу «Космоса», изредка бросая взгляды на разговорившегося мента. А мент, казалось, совершенно не замечал ни этих взглядов, ни легкой иронии Нины:

– Кстати, Ниночка, вы никогда не замечали, что в крутых и навороченных ресторанах, днем обслуживают гораздо быстрее, чем вечером? Замечали?

Нина не очень часто бывала в ресторанах, тем более, днем, и не могла оценить тонкости философского наблюдения капитана, но поддерживать разговор была просто обязана:

– Наверное, вечером больше посетителей?

На повороте Нину чуть-чуть придвинуло к Гринчуку, загорелая нога секретарши случайно прижалась к ноге капитана и так и осталась прижатой.

– Больше. Конечно, больше, – согласился капитан, задумчиво посмотрел на колено Нины и чуть отодвинулся, – только, как мне подсказывает опыт, дело вовсе не в этом. Дело вовсе в том, что утром и днем вас кормят тем, что на кухне осталось со вчерашнего дня. В старых пунктах общественного питания так всегда и происходило: на ужин – жареное мясо, на завтрак – котлеты рубленные, на обед – макароны по-флотски. И хотя времена меняются как формы собственности, обычаи и привычки остаются незыблемыми. И в кабаках свирепствует такой же утилитарный подход к кормлению клиентов. И знаете, что это значит, Ниночка?

– Что, Юрий Иванович?

– А это значит, что в «Космос», куда, судя по всему вы собрались меня везти, мы не поедем.

Капитан закончил свою тираду как раз в тот момент, когда Коля прикидывал, как лихо притормозить возле шикарного подъезда, украшенного светло-лиловой спиралью, символизировавшей то ли космос, то ли заворот кишок.

– Ты, Коля не притормаживай, не нужно, – Гринчук похлопал водителя по плечу, – следующий поворот ты сделаешь направо, потом еще два квартала прямо и там остановишься возле высокой такой деревянной двери. Над ней еще будет надпись «Клуб». Вы, Ниночка, не против?

Нина разочарованным взглядом проводила проплывшую мимо окна вывеску «Космоса» и выдавила из себя:

– Конечно, нет, Юрий Иванович.

– Вот и славно. В конце концов, мы ведь не тусоваться собрались, а совершенно конкретно пообедать. Кстати, Коля, там висит знак остановка запрещена, так что вам придется очень быстро высадить нас с дамой, а самому подъехать сюда ровно через… – Гринчук наклонился к Нине и шепотом спросил, – на какое время вам приказано меня увезти из клуба? Минут на сорок-пятьдесят?

– На сорок, – автоматически ответила Нина, и только потом до нее дошло, что она сболтнула лишнего.

– И заедите за нами ровно через сорок минут. Ниночка, вы готовы к десантированию?

Нина взяла в руки сумочку, машина притормозила, Гринчук вышел из машины и подал руку Нине.

– Добро пожаловать в «Клуб». Никогда в нем не были?

– Нет.

– Оно и понятно. Сюда ходят не для того, чтобы девушек охмурять и крутизну демонстрировать. Сюда ходят, чтобы спокойно посидеть среди своих. Прошу.

Входная дверь была заперта, Гринчук нажал на кнопку звонка, за дверью немного повозились, щелкнул замок. На пороге появился мужчина средних лет, одетый в элегантную серую «тройку». Волосы цвета, как говорят англичане, соли с перцем, были аккуратно уложены в добропорядочную и консервативную прическу. На лице покоилась вежливая, опять-таки, английская улыбка.

Когда элегантный мужчина узнал Гринчука, улыбка стала менее английской и более широкой:

– Добрый день!

– Здравствуйте. Мы можем войти? – подчеркнуто строго спросил капитан.

– Разумеется, Юрий Иванович, – образец элегантности отступил в сторону, пропуская капитана и Нину вовнутрь.

Как только дверь захлопнулась, англичанин вдруг сделал зверское выражение лица и ударил. Вначале левой, а потом правой. Гринчук от ударов уклонился и с таким же зверским выражением лица коротко ударил в корпус своего оппонента.

– Вот так всегда, – печально сказал англичанин.

Нина вжалась спиной в закрытую дверь и испуганно смотрела на все происходящее.

– Ну, здравствуй, Граф! – сказал Гринчук, протягивая руку.

– Здравствуй, Юрка, – Граф засмеялся и пожал руку. – Представишь меня даме?

– Это не дама, – спокойно ответил Гринчук, – это попытка охмурить сотрудника милиции при исполнении им служебных обязанностей.

– И как же зовут эту попытку?

– Попытку зовут Нина. И она работает секретаршей у Гири.

– Да-а? – Граф изобразил на лице почтительное удивление.

– Да, – коротко подтвердила Нина.

– Приношу вам свои искренние соболезнования. Самые искренние. – Граф прижал руку к сердцу.

Нина, совершенно ошалев от всего происходящего, молчала, затравленно озираясь по сторонам. А посмотреть было на что. Коридор, переходивший в вестибюль, блистал полировкой, зеркалами и медными подсвечниками, слегка покрытыми благородной патиной.

– Чем могу? – поинтересовался Граф. – Обед?

– Сейчас, – кивнул капитан, – закладную на квартиру примете в качестве оплаты?

– Только наличные, или электронные карточки. Хотя, для вас, можем сделать исключение.

– Принеси мне меню.

– Прямо сюда? – осведомился Граф, снова входя в роль.

– Именно сюда, – также чопорно ответил Гринчук.

– Одну минуту, сэр, – Граф удалился.

Гринчук глянул в зеркало, поправляя прическу, потом обернулся к Нине, все еще находящейся в состоянии ступора:

– Нина, только честно, вы действительно хотите поесть?

– Да.

– Ну, хорошо. Сколько вам выделил денег хозяин?

– Двести долларов.

– И все?

– Еще сто дал мне, – совершенно потерянным голосом сообщила Нина.

– Давайте все.

– Что?

– Ничего. Все баксы давайте мне. Двести вы и так должны были потратить на меня. Так? – лицо капитана стало жестким.

– Так… – протянула Нина.

– И сто вам дал босс за что?

– За… – Нина задохнулась.

– За то, что вы, радость моя, меня затащите в ресторан и не будете возражать, если я начну ухаживать. Так?

Нина тихо всхлипнула:

– Так.

– И еще, наверняка, сказал, что если вы его распоряжения не выполните… Только не нужно устраивать сцену у фонтана.

– Хорошо, я не буду.

– Вот и замечательно. А это значит, что я сегодня заработал триста баксов и заодно спас вашу очаровательную задницу, которой вы так талантливо ко мне прижимались, от больших неприятностей. Так?

– Так, – беззвучно прошептала Нина.

– Деньги, – капитан протянул руку.

Нина засуетилась, дрожащими руками полезла в сумочку, вынула две сотенных купюры, потом открыла свой кошелек и достала оттуда еще сотню.

Гринчук смял деньги и сунул их себе в карман джинсов.

К ним подошел Граф, с кожаной папкой в руках.

– Папку оставь себе, мне нужен только текст.

– Как прикажете, сэр, – Граф мельком глянул на дрожащие губы Нины.

– Выход сзади функционирует? – спросил Гринчук.

– Что за намеки, сэр? Если вы о черном ходе, то он, естественно, работает.

– Тогда мы им воспользуемся. А ты, Граф, открой его ровно через, – Гринчук посмотрел на часы, – через полчаса. Тогда же мы тебе и меню вернем.

– Как прикажете.

– Вот так и прикажем. Пошли, Ниночка, – капитан, не оборачиваясь, прошел через вестибюль к небольшой двери возле гардероба, не дожидаясь Нины, по узкому коридору прошел к двери, обитой железом, отодвинул массивный засов, и, опять-таки, не дожидаясь Нины, вышел во двор.

Нина шла следом, не чувствуя под собой ног, и даже не испытывая к капитану ненависти. Она была просто опустошена всем произошедшим. Она уже предвкушала шикарный обед, но и это было не главным.

Те сто долларов, которые предназначались ей, были уже включены в ее бюджет. В ее не слишком шикарный бюджет. Нина торопливо достала из сумочки носовой платок и промокнула набежавшие слезы. Только бы не размазать глаза!

Черный ход шикарного заведения выходил в совершенно невзрачный двор давно не ремонтированного дома. Сквозь растрескавшийся асфальт лезла всякая растительность, по причине сухого лета, потерявшая зеленый цвет.

Через анфиладу дворов и двориков Гринчук вывел Нину в пыльный скверик, к небольшому павильончику с надписью «Пирожковая».

– Вот тут и перекусим, – довольным голосом сообщил капитан, – приглашение на обед еще в силе? За счет фирмы?

Нина задохнулась от неожиданности. Такое неприкрытое хамство разом высушило слезы:

– Да я…

– Не понял, – Гринчук остановился на пороге павильона и удивленно посмотрел на Нину, – мы решили поднять хвост на капитана милиции и послать к чертовой бабушке распоряжение самого Геннадия Федоровича?

Нина сжала зубы, глубоко вдохнула:

– Пирожков захотелось?

– И чай, если вы не возражаете.

– Не возражаю, – Нина толкнула дверь и вошла в павильон, и решительно прошла через зал к окошку выдачи.

– Есть тут кто? – громко спросила Нина.

– Есть, – спокойно ответили из окошка, но никто не подошел.

– Попробуйте еще раз, – посоветовал Гринчук.

– Обслужите нас, пожалуйста.

– Обслужить – это не к нам! – так же спокойно ответили с кухни.

– А вам не говорили, что с клиентами нужно быть повежливее? – громко спросил Гринчук в раздаточное окно.

– Юрка? – спросили оттуда и в оконном проеме появилось раскрасневшееся лицо пожилой женщины, – Поесть зашел?

– Поесть, Ивановна. Добрый день.

– Добрый день, Юра. Это кто с тобой?

– Да так, ничего особенного, Нина.

– Здравствуй, Нина, – сказала Ивановна.

Нина промолчала.

– Что давать? Как всегда?

– Заказывает дама, – Гринчук посторонился, освобождая Нине поле деятельности.

– Тогда для Юры, – Нина зло посмотрела на капитана, – тоже, что обычно, но в тройном размере.

Ивановна выглянула из окна, посмотрела на невозмутимого Гринчука и хмыкнула.

– А мне… что у вас, собственно, есть?

– А у нас, собственно, есть пирожки и чай.

– Жареные?

– Печеные.

– Со сливами?

– Сколько?

– Два. И чай.

– Тоже три порции? – достаточно ехидно поинтересовалась Ивановна.

– Одну.

– С лимоном?

– С лимоном.

– Ждите, – Ивановна скрылась.

Нина осталась стоять перед окошком, зло постукивая каблуком об пол.

– Можете подойти к столу, – посоветовал Гринчук, – Ивановна сама принесет.

Ко всем сегодняшним неприятностям, выпавшим на долю Нины, добавилась еще одна – столики в пирожковой были высокими, без стульев. Нина положила сумочку на стол и замерла, демонстративно глядя мимо Гринчука.

– Не нужно зря тратить время, – Гринчук положил перед Ниной на стол лист бумаги.

– Это что?

– Это меню клуба. Вам придется придумать, что именно мы выкушали вместе на две сотни долларов. И очень вас прошу, Ниночка, напрягите свой мозг, или что там у вас еще… И постарайтесь все правильно запомнить.

* * *

Приблизительно в это же самое время еще минимум один человек приходил в себя от изумления. И тоже от наглости собеседника.

Василия Васильева называли цыганским бароном. Почетное это звание никакого отношения к оперетте не имело и не подразумевало под собой дворянского происхождения. Но и просто кличкой оно не было.

Люди знающие понимали, что за двумя простыми словами, складывающимися в достаточно нелепое по нынешним временам сочетание, стоит и реальная сила и реальная власть. Слово Василия Васильева было законом для нескольких сотен цыган, обитавших легально или нелегально в городе, а к мнению Василия Васильева иногда прислушивались даже те, кто вообще редко прислушивался к чьему бы то ни было мнению. Даже к мнению собственного рассудка.

Времена, когда цыгане шумною толпой бродили по каким-либо степям, давно прошло, усилия Советской власти по закреплению бродячего племени на одном месте не прошли даром, и большая часть цыганской вольницы действительно осела, и даже местами приняли городские культуру и цивилизацию. Большей частью это вылилось в то, что на смену, или, скорее, в дополнение к классическим гаданию, воровству и танцам-песням, пришел такой прибыльный промысел как изготовление, транспортировка и продажа наркотиков.

Примитивная, родо-племенная, построенная на строгом вертикальном подчинении, на жесткой эксплуатации и на праве сильного, структура цыганского общества оказалась необыкновенно живучей и необычайно конкурентоспособной в условиях нарождающегося капитализма.

Только чужие могли нанести этой структуре сильный удар, но чужих в структуру не допускали. Селились цыгане компактно, предпочтение отдавали частному сектору, а пытаться провести перепись всего племени было также бессмысленно, как вычерпывать воду ситом, бесплатно уговаривать налогового инспектора или выгонять Крыс из Норы.

Именно Крысы и вызвали у цыганского барона в тот день первое чувство удивления. Те из подданных барона, кому довелось работать на границе территории Крыс, с изумлением заметили, что извечные конкуренты на работу не вышли.

Места заработка были вызывающе бесхозными всю первую половину дня. Цыгане насторожились. Первой мыслью стало подозрение, что Крысы каким-то образом узнали о готовящейся облаве и решили переждать.

Только воля Василия Васильева удержала подданных на их рабочих местах. Воля и информация от прикормленных ментов о том, что никаких облав не предвидится, и что, более того, грядущий месяц будет проходить под девизом борьбы с лицами кавказской национальности.

Среди цыганских физиономий таких лиц не было, как и среди Крыс. Отсюда барон сделал вывод, что нарушение трудовой дисциплины Крысами вызвано вовсе не этими грядущими разборками. Других разумных причин не наблюдалось. После недолгого раздумья барон повелел провести разведку местности силами вначале мальчишек-попрошаек, более глубокое внедрение было поручено гадалкам, а зачистка местности предполагалась натруженными мужскими руками, но не произошла.

И причиной этого стало второе удивление Василия Васильева за день.

Возле его дома объявился чужой. Нет, чужим вовсе не возбранялось перемещаться по цыганским улицам. За товаром приходили многие, некоторые предлагали свой товар, и совсем уж немногие пытались с кем-нибудь поговорить.

Явившийся сразу после обеда парень заявил, что ему нужно переговорить с бароном. Так прямо и сообщил двум молодым цыганам, стоявшим возле калитки баронского дворца. Сообщил спокойно и даже весело, с невероятно заразительной улыбкой на лице.

– Чего? – недоверчиво переспросил тот из охранников, которого звали Яша.

– Мне нужно поговорить с Василием Васильевым, ребята, – улыбка пришельца стала еще шире, – и как можно быстрее.

– Слышь, ему нужно поговорить с Василием! – Яков подмигнул напарнику.

– Не может быть! – поддержал Якова приятель, – Сейчас Василий прибежит, только сапоги почистит.

Шутка была так себе, но оба засмеялись. Засмеялся и чужак. Потом смех прекратился. Яша с напарником замолчали и с недоверием покосились на чужака.

Тот просто лучился дружелюбием и радостью:

– Да, ребята, мне нужно поговорить с Василием Васильевым. Мне к нему зайти, или он выйдет сюда?

Охранники, в любом другом случае от таких слов пришли бы бешенный восторг, на этот раз отчего-то замялись.

Парень поглядел на часы:

– У меня не очень много времени.

– Ты чего?

– А что?

– Тебе, что – делать нечего?

– Именно. Проблема именно в том, что мне есть чем заняться. Так что, вы быстренько смотайтесь к главному!

– Да я… – начал заводиться было Яша, но его приятель, обладавший более сильной интуицией, а, может, которому действительно передалось немного пророческого дара от многих поколений бабок-предсказательниц, дернул его за руку.

– Чего тебе? – спросил Яша.

– Я схожу.

Яша перевел взгляд с лица приятеля на лицо неизвестного. Тот подмигнул. Неуверенность теперь почувствовали оба охранника.

– Сходи, – сказал Яша.

Нелепость ситуации сразу же дошла до барона, когда он услышал о странном поведении гостя и увидел на лице прибежавшего охранника выражение изумления, переходящего в ужас.

Василий Васильев восседал в самой большой комнате своего дома на втором этаже. Вместе с ним вокруг стола размещались наиболее доверенные люди, а на столе виднелись руины плотного обеда. Настроение было несколько нерабочее. Странное поведение пришельца вызвало некоторый интерес, а сам возможный разговор был расценен, как потенциальный повод для развлечения.

– Присаживайся, гостем будешь, – хлебосольно указал хозяин на стул напротив себя.

– Здравствуйте! – радостно поздоровался парень и занял указанное место.

– Как зовут тебя? – спросил барон.

– Михаил. А вас?

Все засмеялись.

– Василием меня зовут, – сказал барон.

– Значит, я к вам, – довольно улыбнулся Михаил.

– И что ж тебе от меня нужно?

– Мне от вас? Ничего.

Все снова засмеялись, все девять цыган и парень.

– Я хочу вам помочь, – сказал Михаил, и все снова засмеялись.

– Продаешь что-нибудь? – спросил сидевший справа от барона грузный обладатель классической кучерявой бороды и не менее классической серьги в ухе.

– Или покупаешь? – подхватил сидевший слева.

Михаил явно не понимал, что выбрал для разговора совершенно неверный тон. Максимум, на что он мог рассчитывать, это выбраться со двора не слишком помятым.

– Для начала я хочу задать один вопрос, – Михаил сидел свободно, свободно рассматривал всех присутствующих и движения его были тоже совершенно раскованными.

– Всего один вопрос? – барон захохотал, потом резко прервал смех и громким шепотом спросил, – А ты часом не из милиции?

– Нет, не имею удовольствия. Я к вам прибыл как совершенно частное лицо. И для начала хочу, чтобы вы ответили на мой вопрос, – то ли Михаил был туп, то ли…

Вот это второе «то ли» начало постепенно, сквозь легкую дымку выпитого доходить до собравшихся.

– Спрашивай, – несколько посерьезнев, разрешил Василий.

– Здесь все люди, которым вы доверяете?

– Что?

– Повторяю еще раз. В этой комнате только те, кому вы доверяете?

Наступила тишина. Было слышно как на дворе кричат что-то дети.

– Нет, у меня нет никаких сомнений, просто чтобы потом не получилось неудобно… – Михаил развел руками.

А ведь его не обыскивали, мелькнуло в голове почти у всех. Бородач осторожно передвинул руку к ножу, лежавшему перед ним на столе.

– Не нужно нервничать, – улыбнулся Михаил и встал, – у меня ничего с собой нет.

Он демонстративно похлопал себя по карманам брюк, расстегнул рубашку, потом снова аккуратно заправил ее под брючной ремень:

– Все чисто. Я могу услышать ответ на свой вопрос? Я могу даже его повторить.

Еще мгновение тишины, только скрипнули чьи-то зубы.

– Я верю всем, кто в этой комнате, – медленно выдавил из себя барон.

Шансы Михаила уйти без сильных повреждений еще уменьшились.

– Значит, из этой комнаты ничего не сможет выйти наружу? – с совершенно невинным видом уточнил Михаил.

– Не сможет, – подтвердил барон, а взгляд его красноречиво показал, что и сам Михаил может не выйти из этой комнаты.

– Очень хорошо. Тогда вот что… – Михаил хлопнул ладонью по столу, – в течение нескольких дней Крысы не смогут выходить на свои рабочие места…

– И что?.. – спросил бородач, за что получил злой взгляд барона.

– Ничего. Просто я хотел вам сообщить, что в это время вам не стоит эти рабочие места занимать. И все.

Цыгане посмотрели на барона. Оскорбление было нанесено всем, но решение должен был принимать Василий Васильев. Он как раз медленно наливался краской.

Бородатый взял со стола нож. Двое цыган отодвинулись от стола.

– А иначе что? – выдавил наконец из себя барон.

– А иначе… Иначе ничего. Я думаю, что у вас просто нет выбора. Я ведь не просить пришел, предупредить. И еще, – Михаил чуть-чуть наклонился вперед и понизил голос, – не нужно шуметь.

Это послужило сигналом.

Загремела мебель, со звоном на пол полетела посуда, что-то затрещало, кто-то из вскакивающих зарычал, чей-то голос сорвался на визг…

А потом произошло… Никто из бросившихся на наглеца так, собственно, и не понял, что произошло. Вначале все пришло в движение, стало тесно… Несколько секунд все пытались добраться до Михаила и наказать его, потом вдруг стало очень больно. Всем.

Потом наступила тишина.

Стол лежал на боку, почти вся посуда лежала на полу ровным слоем осколков. Из всех сидевших за столом только Михаил сохранил под собой стул. Остальные тоже сидели, но на полу. Впрочем, в полном смысле этого слова сидели пятеро, включая барона, остальные сидели только потому, что мебель и стены комнаты не дали им упасть.

Самым обидным было то, что сохранившие способность воспринимать окружающее, полностью утратили способность двигаться.

Михаил встал со стула:

– Извините, что так получилось. Я совершенно этого не хотел. Я действительно просто хотел предупредить.

Михаил подошел к цыганскому барону и присел возле него на корточки:

– Значит так, я предлагаю всем нам согласиться со следующим: территория Крыс при любом раскладе остается территорией Крыс. Если вам приедет в голову, что нынешнее деление территорий несправедливо – я отрежу немного от вашей земли.

Васильев попытался встать, но не смог. Бородатый с трудом поднял руку и ощупывал шею.

– Обратите внимание – я не пролил ни капли крови. Примите это как знак доброй воли. Да?

Барон что-то пробормотал.

– Что? – прислушался Михаил.

Барон закашлялся.

– Мы согласились? – снова спросил Михаил, глядя в лицо барона.

– Да, – барон отвел взгляд.

– И запомните, в случае чего я не стану воевать с вашими бабами или пацанами. Я приду к вам и вашим доверенным людям. Надеюсь, все произошедшее не подорвет вашего авторитета в глазах окружающих? В комнате не было никого, кто мог бы насплетничать. Я уточнил это сразу.

– Спасибо, – сказал тихо барон.

– Я всегда готов к сотрудничеству, – Михаил выпрямился, поставил на место стол, поднял и расставил стулья. Потом обошел вокруг стола и, не напрягаясь, поднял с пола своих оппонентов и рассадил их вокруг стола.

– Один стульчик мы все-таки сломали, – неодобрительно покачал головой Михаил, – как же теперь быть с этим почтеннейшим?

– На полу посидит пока, – с трудом сказал цыганский барон.

– Хозяин – барин. Или барон. Только когда он придет в себя, скажите ему, что бросаться с ножом на гостя – верный способ на этот же нож наскочить. Так мы договорились?

– Договорились, – медленно произнес барон.

– Тогда я пошел. А вы отзовите своих дамочек и деток с чужих участков, – неудобно как-то. Если я вам понадоблюсь – ищите в Норе. Только, пожалуйста, чтобы не было недоразумений, ко мне можете прийти либо вы лично, либо кто-нибудь из них, – Михаил обвел рукой всех присутствовавших в комнате.

– Ладно.

– И помните, я действительно хочу с вами дружить. Если я чем-то смогу вам помочь – только скажите. До свидания.

Михаил вышел из комнаты.

Многие слышали грохот и крики, доносившиеся из комнаты, предполагали, что это учат наглого парня не быть таким наглым. Яша с напарником живо описали сцену у калитки, поэтому сочувствующих Михаилу в радиусе десятка кварталов можно было не искать.

Трудно сказать чьего именно появления ожидали заинтересованные лица на пороге комнаты, но уж точно не Михаила. Наступила немая сцена. Онемение быстро распространилось по дому и двору, даже цыганские дети, которых обычно невозможно заставить просто помолчать, еще и замерли, словно парализованные, на всем пути Михаила до калитки.

Сунувшийся было в обеденный зал напарник Яши был встречен не слишком доброжелательно. Как, впрочем, и сам Яша, появившийся через полчаса. Вот его не просто выругали, его еще немного побили, так, до первой крови. Не для того, чтобы искалечить или наказать, а для того, чтобы запомнил сопляк, за кем можно, а за кем не стоит следить. Правда, предварительно Якова выслушали.

– Дядя Вася, – Яша был одним из нескольких десятков племянников цыганского барона, – дядя Вася, я пошел за ним, удивился очень и пошел. Я ж не знал, что нельзя. Просто подумал, что ты узнать захочешь. Вот святой истинный крест – не знал. Значит, я за ним иду, по другой стороне, ну по той, где баба Марина живет. А он не оглядывается. Такой спокойный идет. Я тихо за ним. Мимо магазина, потом на гору, к колонке, а потом к базару. Там, где деньги меняют.

Он и там не останавливался. Прошел к барахолке, свернул за киоск и пропал. Я тоже свернул – нету. И прятаться там было негде, честное слово, дядь Вася. Не было там никого, за киоском, пусто. Я прямо перепугался. У него какое-то лицо странное было, как он от вас вышел. Сюда шел, нормальный был, живой. А как вышел – глаза неживые. Я потому и пошел. А потом сразу сюда, хотел спросить…

Вот с этого места рассказ Якова прервали и стали учить.

* * *

Василий Васильев был цыганским бароном. Это означало известную силу и некоторое влияние. Еще это означало, что он умел отличать пустую угрозу от серьезного предупреждения. И первое, что сделал барон после того, как способность ходить полностью восстановилась, приказал немедленно убраться в свое расположение всем силам вторжения на территорию Крыс.

И ни у кого из девяти участников беседы с Михаилом не возникло мысли, что барон поступил неправильно.

Сомнения в правильности поступков стали возникать у Геннадия Федоровича. Причем, как поступков своих, так и поступков Андрея Петровича. Гире выпало убедиться в правильности поговорки о том, что пессимист – это хорошо информированный оптимист.

Особым оптимизмом после ночных взрывов в клубе мысли Геннадия Федоровича и так не отличались, а по мере поступления информации они вообще стремительно стали скатываться к безысходности. Шум, поднятый пылкой возлюбленной Глыбы, достиг ушей Геннадия Федоровича. Предварительное расследование, проведенное Братком, выявило, что Глыба куда-то исчез, а быстрое, но более тщательное расследование показало, что и домой боксер не приходил.

Эту новость Геннадий Федорович воспринял с необычным для него спокойствием. Пару минут он поиграл желваками, глядя в окно своего кабинета и барабаня пальцами правой руки по столу. Потом набрал номер телефона.

– Да, – Андрей Петрович трубку всегда брал сам.

– Это я, – негромким голосом сказал Гиря.

– А это я, – спокойно отреагировал Андрей Петрович. Была у этого уважаемого человека странная привычка шутить иногда вот так нелепо и не вовремя.

Шутки эти ставили обычно собеседника в тупик и выводили из равновесия. Чего, похоже, Андрей Петрович и добивался.

– Помните, мы говорили о моих отпускниках? – Геннадий Федорович выбрал, на всякий случай, максимально нейтральные слова.

– Об отпуск… Да, вспомнил.

– Ко мне пришла баба одного из них и сказала, что он не пришел этой ночью к ней.

– Аморалка? – снова пошутил собеседник.

– Домой он тоже не приходил, – Геннадий Федорович аккуратно взял со стола карандаш и осторожно повернул его между пальцами, он решил удержать себя в руках во что бы то ни было.

– Серьезно? А может он…

– Не может.

– Вот так категорично?

– Да, вот так.

Андрей Петрович помолчал немного. В трубке было необычно тихо, ни потрескиваний, ни шорохов. Геннадий Федорович легонько стукнул карандашом по столу. Еще раз.

– На последнее место работы кого-нибудь отправлял? – наконец спросил Андрей Петрович.

– Еще нет, – Геннадий Федорович говорил короткими словами и фразами, так было легче контролировать интонации и эмоции.

– И не посылай. Мы сами этим займемся. А ты пока жди моего звонка. Кстати, с тем опером договорились?

– А с ним нельзя договориться.

– Я имею ввиду, с ним вы договорились о помощи для него в расследовании?

Карандаш стукнул по столу сильнее.

– Договариваемся.

– Постарайся, – резко сказал Андрей Петрович и положил трубку не прощаясь.

Геннадий Федорович аккуратно положил трубку на свой телефон, с трудом разжал пальцы и вернул карандаш на место. Выдохнул. Вдохнул и еще раз выдохнул. Резко, с шумом. Прикрыл глаза, замер на несколько секунд и вздрогнул, когда дверь кабинета распахнулась.

Это была Нина. И одновременно эта была не та Нина, которая терпеливо переносила непредсказуемые извивы настроения работодателя, бледнела при вспышках гнева шефа и краснела при его шутках. Та Нина вначале робко постучала бы в дверь кабинета, потом тихим голосом спросила разрешения войти и только потом изложила свою проблему.

Эта Нина отшвырнула в сторону дверь, потом со вкусом захлопнула ее у себя за спиной, решительным шагом пересекла кабинет и остановилась перед столом Григория Федоровича.

– Чего тебе? – неприветливо спросил шеф.

– Пирожков не хотите? – осведомилась Нина.

– Каких пирожков? – Григорий Николаевич не успел сменить вымученное спокойствие на какое-нибудь другое настроение, поэтому вопрос прозвучал тихо, по-житейски.

– Печенных, со сливой! – выкрикнула Нина и шмякнула об стол полиэтиленовый пакет с пирожками, который до этого держала в правой руке.

От удара пакет раскрылся, один из пирожков вылетел прямо на колени Григорию Федоровичу.

И грянул гром. Злосчастный продукт пролетел над самой головой секретарши и припечатался к стене. Следом в воздух взлетели пакет, письменный прибор, листы бумаги – все, что лежало на столе.

– Ах, ты… – далее Гиря на очень повышенных тонах разъяснил Нине все, что думает о ней, о ее родственниках, умственных способностях и половой ориентации и ее и ее родственников, высказал свое отношение ко всем пирожкам в целом и к этим пирожкам в частности.

Первые секунд десять страстного монолога Нина пыталась выстоять, но потом сделала шаг назад, потом еще шаг, споткнулась о стул и со слезами схватилась за ушибленную ногу.

– Дверь закрой! – приказал Григорий Федорович появившемуся на пороге Братку. – А ты перестань реветь!

Нина села на пол и, держась за ногу, горько разрыдалась.

Гиря опешил. Плачущая Нинка была для него зрелищем привычным, но вот такой, по-детски рыдающей, размазывающей по лицу косметику, Гиря видел свою секретаршу впервые.

Гиря потоптался рядом. Кашлянул. Протянул было руку к ее волосам, но остановился. Не царское это, в конце концов, дело, подумал Григорий Федорович и вернулся к столу.

Нина рыдала громко, задыхаясь и захлебываясь слезами. Гиря ждал. Почти минуту. Наконец, ему это надоело. Вообще, терпение не входило в список достоинств Григория Федоровича. Склонность к психологии – тоже. Но в чем ему нельзя было отказать, так это в инстинктивном чутье. Часто он действовал, не отдавая себе отчета, находя единственно правильный выход из сложной ситуации.

Он не стал искать слов утешения. Кричать он тоже больше не стал. Григорий Федорович передвинул с места на место телефон:

– Подай карандаш.

– Что? – сквозь слезы спросила Нина.

– Карандаш подай, лежит возле тебя на полу.

Нина слепо зашарила руками вокруг себя по ковру.

– Справа, – подсказал Геннадий Федорович.

– Ага, я сейчас, – всхлипнула Нина, – сейчас.

Она стала на колени, откинула волосы с лица:

– Сейчас найду, сейчас.

– Давай быстрее!

– Я сейчас, я все приберу. Все… Я быстро… – Нина попыталась собрать бумаги, выронила, снова попыталась…

– Брось ты эту херню, – приказал Геннадий Федорович.

– Сейчас… – Нина не услышала, ее все еще душили слезы.

– Брось, – Геннадий Федорович подошел к секретарше и рывком поднял ее на ноги.

Голова Нины мотнулась. Тушь размазалась, глаза покраснели. Геннадий Федорович брезгливо отстранился:

– Пришла в себя? Что случилось?

– Он… – губы Нины снова задрожали и начали кривиться.

Пощечина остановила новый приступ истерики.

Гиря схватил Нину за шею и притянул к себе:

– Я тебе сейчас, сука, все пообрываю…

Нина судорожно вздохнула.

– Проморгалась? – снова спросил Гиря.

– Да.

– Садись на стул и внятно все расскажи.

– На стул? Да… На стул… – Нина оглянулась в поисках стула.

– Давай, говори. Что сделал опер?

Пока Нина сбивчиво рассказывала, Геннадий Федорович ходил по кабинету. Когда Нина упомянула клуб и графа, Гиря хмыкнул и покачал головой. Нина замолчала и выжидающе посмотрела на шефа.

– Говори, Нина, говори, – махнул рукой Геннадий Федорович, – это я о своем. Как похавали в клубе? Бабок хватило?

Нина замялась. Она готова была рассказать все, как было на самом деле, даже ворвалась в кабинет с этой мыслью, но сейчас снова вернулся привычный страх перед грозным и непредсказуемым начальником. Нина прижала ладони к щекам.

– Говорят, в клубе круто готовят, – сказал Гиря. – И пускают только своих. Прикинь, даже я не смог туда попасть. Даже я… А мента твоего, говоришь, сам Граф принял?

– Да. Как приятель. Они на «ты» были и шутили еще…

– Это круто, лапа, это круто. Круче не бывает, – Гиря сел в свое кресло и потянулся, – сам Граф у Зеленого в друзанах ходит! Круто!

Нина кивнула и робко улыбнулась.

– Ну, пожрали хоть хорошо?

Улыбка на лице секретарши превратилась в гримасу:

– Н-нет.

– Что так?

– Он… Зеленый… мент… Все бабки забрал, сказал что…

Дослушав историю об экспроприации, Гиря присвистнул. Вначале он даже чуть не засмеялся, представив себе выражение лица Нины в тот момент, потом стукнул кулаком по столу. Нина вздрогнула.

– Все бабки забрал?

– Все. Даже тот стольник, что вы мне дали… Сказал, что это все равно для него.

– Бабки забрал…

– И сказал, чтобы я вам не говорила, а то вы рассердитесь.

– А ты, значит, все равно рассказала… – задумчиво протянул Геннадий Федорович.

– Рассказала…

– Так это ты из-за этого разревелась?

– Из-за пирожков…

История с пирожками чуть снова не рассмешила Гирю, а Нину воспоминания чуть снова не довели до слез.

– И даже пирожков мы не поели. Он схватил свой пакет, сунул мне мой, заставил меня заплатить и сказал, что времени у нас уже нет. И мы галопом побежали снова через проходные дворы, а потом через клуб к машине. А потом я пришла сюда, а он отправился снова опрашивать наших…

– И бабки забрал, и за пирожки заплатить заставил…

Нинка тяжело вздохнула.

– Не скули, – небрежно бросил Гиря. Он думал сейчас о Зеленом, неподкупном опере Юрии Ивановиче Гринчуке.

Нина снова вздохнула, словно ей не хватало воздуха.

– Я тебе сказал – заткнись.

Нина вскочила со стула. Ноги ее подгибались, руки дрожали:

– Хорошо.

– Ты сейчас отправляйся, приведи свою рожу в порядок, – приказал Геннадий Федорович, – смотреть на тебя противно.

– Хорошо, – как заведенная повторила Нина.

– Потом позовешь ко мне Братка… Или вначале позовешь, если он крутится возле кабинета. Приведешь себя в порядок… – Гиря задумчиво посмотрел на секретаршу, – мент как, на тебя глаз положил? За ляжки там, за сиськи не хватал?

Нинка помотала головой. Она почувствовала, что сегодняшние неприятности еще не закончились.

– Потом смотаешься домой… ты одна живешь?

– Одна…

– Приведешь там все в порядок тоже, наденешь… У тебя есть какое-нибудь крутое платье? Там, с разрезом до задницы, или с этим… – Гиря сделал неопределенный жест руками, – ну, чтоб грудь почти вся наружу?

Нина помотала головой.

Гиря поморщился, полез в карман и вытащил бумажник. Заглянул в него. Вытащил две купюры по сто долларов. Усмехнулся и спрятал одну назад в бумажник. Вторую бросил на стол:

– Вот бабки, купишь себе шмотки. И белье еще, чулки с резинками… Хватит?

– На хорошее – нет… – автоматически ответила Нина.

– А мне на хрен, чтобы оно было хорошее, тебе все это только на один раз. Обслужишь опера – там посмотрим. Тебе бабок не даю, еще опять мент отберет. Чтобы сегодня вечером его обслужила по высшему разряду!

– Я…

– Что? – Гиря встал из-за стола, и Нина попятилась.

– Я не могу…

– Можешь, милая, можешь. Все можешь. Если ему вдруг в голову придет через тебя весь свой райотдел пропустить – с радостью раздвинешь ноги.

Нина зажмурилась.

– Только не забудь посчитать, сколько клиентов через тебя пройдет. Потом оплачу тебе сдельно! – Гиря засмеялся, – Все, пошла, пошла…

– Пожа… – прошептала Нина.

– Что?

– Пожалуйста, не надо…

– Не надо? – переспросил Гиря. – Закрой рот и делай что тебе велено. Не жмись как целка. Вот смотри…

– Что?..

Гиря вынул из бумажника, одну за одной, три зеленых сотни, веером положил их на стол:

– Вот эти баксы будут тебя ждать. Вот этот президент будет твоим, если ты сегодня зацепишь мента на весь вечер. Вот этот – если переспишь с ним. А этот – если завяжешься с ним на долго. А если ты не заработаешь этих бабок, то я с тобой… Ну ты и сама знаешь, что я с тобой сделаю. Усекла?

Нина застонала.

– Усекла, я спрашиваю?

– Да.

– У тебя на все про все… – Гиря взглянул на часы, – четыре часа. Дольше я мента здесь не удержу. Пошла!

Нина неуверенно двинулась к двери.

– Чуть не забыл, – бросил ей вдогонку шеф, – если ночью у тебя вдруг окажется свободным рот, намекни ему, что я хотел бы поделиться с ним бабками.

Нина, не оборачиваясь, кивнула и снова пошла к двери.

– Или нет, не нужно, – сказал Гиря, – просто поработай как надо, на три сотни баксов. Плюс дополнительная премия за выработку. Ничего менту про наш разговор не болтай. Ты мне ни в чем не сознавалась, красавица. И ко мне Братка сюда позови!

Глава 8

Крысы демонстрировали свою лояльность. Идея эта родилась сразу в нескольких умах и получила поддержку у всех обитателей Норы. Петрович был настолько потрясен Михаилом, что даже попытался потребовать у соседей именовать себя полным именем. Потом смирился, поняв, что на этот раз его не били только из уважения к тому же Михаилу.

Так вот, Петрович был одним из первых, кто высказал в слух желание улучшить быт Михаила.

– Палатку он хотел, – сообщил обществу Тотошка. – Купить, говорит, хочу, чтобы, значит, тут с вами жить. Вместе.

– Вместе, – восхитилось общество, – с нами!

– Значит, правду сказал. Отмажет он нас от тех козлов, – выкрикнул как на митинге Петрович, воспоминания которого о вчерашнем инциденте были еще достаточно болезненными.

– Надо ему палатку достать, – подумав, сказал Старый.

– И постель чистую, чего ему как скотине в грязи… – подала голос гражданская супруга Старого, обычно молчащая баба Зина.

И Крысы совершили деяние, сравнимое по гражданскому мужеству и самопожертвованию разве что с откликом нижегородцев на призыв Минина с Пожарским. Крысы собрали деньги.

Понять все величие подвига сможет только тот, кто видел разборку бродяг возле мусорника, за обладание парой пустых пивных бутылок. Теперь же деньги сдавались добровольно. Из таинственных сокровищниц извлекались мятые купюры и ссыпались монеты. Сумма набралась неожиданно большая. Настолько большая, что пересчитавший деньги Старый недоверчиво пересчитал их еще раз.

– Вот ведь… – ошарашено выдавил из себя Петрович, когда сумма была названа вслух.

– Да… вот это да! – прошуршало между Крысами.

Как ни странно, но это маленькое чудо, это внезапное свершение тоже было отнесено на счет Михаила. Стоило только ему сказать, что деньги появятся, как деньги сразу появились!

Затем Крысы быстрым открытым голосованием избрали закупочную комиссию. Баба Зина, Доктор, Тотошка и Ирина должны были отправиться на рынок, но Ирина неожиданно взяла самоотвод:

– И не подумаю, – резко бросила она и отправилась к своему хозяйству.

– Ты чего Ирина? – спросил кто-то из толпы. Но она молча махнула рукой.

– С ума съехала, – тихо сказал Тотошка и покрутил пальцем у виска, – мы без нее управимся.

– Только я хотел бы обратить ваше внимание на один очень важный момент, – сказал Доктор, – Михаил совершенно ясно дал понять, что никто из нас не должен появляться никому на глаза. Никто.

Повисло тягостное молчание.

– А чего там, – первым, естественно, не выдержал паузы Петрович, – одеться получше – никто и не разберет. Мы ж не работать пойдем, а покупать.

На том и порешили.

Закупочная комиссия вернулась достаточно быстро и помимо покупок принесла еще и свежие новости.

Во-первых, и это особенно поразило Крыс, цыгане на освободившемся жизненном пространстве замечены не были.

– Никого. Ни попрошаек, ни гадалок, – захлебываясь радостью, рассказывал Тотошка. – Как сто бабок пошептало.

– Михаил сказал, – поправил его Конь.

– Точно. Даже на Стометровке цыган не было.

Стометровка, переулок утыканный ларьками и расположенный на пути от рынка к железнодорожной платформе, всегда была спорной территорией, на которой Крысы и цыгане работали параллельно, что неизбежно приводило к эксцессам. И то, что цыгане добровольно отказались от лакомого участка потрясло Крыс необычайно.

– А еще, – Тотошка сделал драматическую паузу и продолжил тихим, но значительным тоном, – рассказали нам еще о делах странных…

Крысы притихли.

– Вчера кто-то, – Тотошка сделал ударение на «кто-то», – кто-то на лоходроме почистил карманы кассиру. Взял хорошие деньги.

– Это кто сказал?

– Безногий Генка сказал. И еще сказал, что сегодня, совсем недавно, точно также опустил кто-то двух менял на Пятачке. Гарика и Степу. И тоже на хорошие деньги. И никто ничего не видел.

Безногий Генка, нищий с рынка, как источник информации котировался очень высоко. Он умудрялся знать все обо всем, не покидая своего рабочего места возле продовольственных рядов. Тем из Крыс, кто сразу не понял, на что намекал Тотошка, все объяснили соседи. И над Крысами снова зависла тишина, на этот раз благоговейная.

Кинуть кассира и кидал на их собственной территории мог только человек близкий по своим способностям к гениальности.

– Ты думаешь, что это?.. – начал было Конь, но осекся.

– Не знаю, не знаю, – Тотошка с загадочным видом покачал головой.

– Еще сказали, – вмешалась баба Зина, немного тем самым скомкав выступление Тотошки, – что это кавказцы взорвали стоянку перед клубом. И в клубе тоже сегодня они бомбы подложили. Только сегодня никого не убило.

– Убило, не убило! – вернул внимание коллектива к себе Тотошка. – Палатку нужно ставить, пока Миша не пришел.

– А куда будем ставить?

– Возле нашего шалаша и поставим, – решил Тотошка, – Ирина ему и еду готовить будет.

– Слышь, Тотошка, а зачем, говорят, черные бомбы взрывать начали? – спросил Петрович, наблюдая, как братья Кошкины под руководством Коня ставят палатку, – они ж вроде никогда не ссорились?

– Это айзерам виднее, – изрек Тотошка с глубокомысленным видом.

* * *

И ошибся. Азербайджанцы тоже не представляли себе, зачем это им могло понадобиться взрывать бомбы.

Садреддин Мехтиев, глава, как его несколько раз называли журналисты, азербайджанского землячества, был немного взволнован. Был немного взволнован в тот момент, когда узнал, что на самом высоком уровне рассматривается версия о участии его и его людей во взрыве автостоянки.

Легкая взволнованность выразилась в том, что Садреддин Мехтиев попытался дозвониться до уважаемого Геннадия Федоровича с целью выяснения неприятного недоразумения.

Дозвониться не удалось. Садреддин Гейдарович обратился к уважаемым людям города, чтобы те помогли связаться ему с Геннадием Федоровичем. Уважаемые люди города помялись, а потом дали понять Мехтиеву, что дело о взрыве – это внутреннее дело между уважаемым Садреддином Гейдаровичем и не менее уважаемым Геннадием Федоровичем.

А сам уважаемый Геннадий Федорович продолжал настаивать на том, что азербайджанцы неоднократно угрожали ему расправой.

Легкая взволнованность перестала быть легкой. А после очередных взрывов вообще сменилась тревогой. Тревогой настолько сильной, что Мехтиев удвоил личную охрану и, на всякий случай, отдал приказ приготовиться свой службе безопасности. Службой безопасности полтора десятка ветеранов Карабахской войны числились официально. Неофициально недоброжелатели их называли карабахнутыми, имея ввиду, что даже по нынешним беспредельным временам, боевики выделялись склонностью к некоторой излишней жестокости.

– Ты меня пойми, – проникновенно сказал Садреддин Гейдарович редактору «Вечерней городской газеты», – я деловой человек. Я занимаюсь торговлей, мне этот шум, эти такие-сякие взрывы не нужны. Мне нужно тихо-мирно жить и давать жить хорошим людям. Я правильно говорю?

– Безусловно, – согласился главный редактор и налил себе еще коньяка, – все вас знают как порядочного и… ваше здоровье… исключительно гуманного человека.

– Вот, ты меня понимаешь! Бомбу взорвать, много людей убить! Не понимаю, как могут верить люди таким слухам! Не стесняйся, дорогой, кушай!

– Спасибо, Садреддин Гейдарович, – главный редактор «Вечерки» не стеснялся и так. Он за свои двадцать пять лет хорошо понял, что стесняться – это способ скатиться в нищету, поэтому и выпивал и закусывал уверенно.

Тем более, что Садреддин Гейдарович Мехтиев был тем человеком, на средства которого «Вечерка» существовала, и интересы которого была призвана обслуживать.

– Как могут умные люди распускать такие слухи? Не понимаю.

– А я вот, Садреддин Гейдарович, не понимаю, кто вообще мог взорвать ту бомбу. И еще сегодня…

– Не знаю. Не знаю. Никто из нормальных людей этого понять не может, – Мехтиев обвел взглядом кабинет ресторана, в котором проходила беседа, словно пытаясь найти непорядочных распространителей клеветы.

В кабинете, кроме официанта, одного «карабахнутого» и Мехтиева с редактором, никого не было.

– Ты мне, Боря, скажи, откуда могут браться такие нехорошие люди?

Главный редактор торопливо проглотил кусок мяса, откашлялся:

– Этим делом в райотделе занимается…

– Знаю я, кто этим делом занимается. А еще я знаю, чем эта Чебурашка занимается по ночам. И я знаю, что ничего эта Чебурашка не сможет найти.

– Областное управление…

– Областное управление! Царь и бог! – Мехтиев вознес руки кверху, – Они сейчас взялись трясти моих людей, обыскивать квартиры, пугать женщин и детей! Областное управление! Они еще месяц попритворяются, а потом… Они уже троих моих людей схватили, говорят, что нашли у них спичечный коробок маковой соломки! Завтра они придут меня арестовывать? И найдут у меня два грамма героина? Или один малокалиберный патрон? Все как с цепи сорвались!

– Я уже послал своих журналистов…

– Ты меня, Боря, прости, но своих журналистов ты можешь послать куда угодно, хоть, извини, в задницу. Мне нужно, чтобы все стало на свои места. Мне нужно, чтобы в твоей, – Мехтиев сделал упор на слове «твоей», и редактор подобрался, – газете всем объяснили, что ни я, ни мои люди в этих ужасах не виноваты.

– Уже делается, Садреддин Гейдарович, я вашему секретарю уже передал распечатку, в сегодняшнем номере уже будет статья…

– Про сегодняшние взрывы уже вставили?

– Нет, Садреддин Гейдарович, об этом мы напишем завтра.

– Завтра, завтра. А нужно вчера!

– Садреддин Гейдарович…

– Не обижайся, я все понимаю. Пошли своего корреспондента к Чебурашке. Чебурашка пусть почувствует, что народ через прессу будет следить за его расследованием. Прямо сейчас кого-нибудь пошли.

– Понял, – Борис Фенстер, главный редактор самой тиражной городской газеты вскочил из-за стола и пожал протянутую руку Мехтиева, – сразу же. И, если хотите, могу послать человека к оперу, в зоне которого находится…

– Не нужно. Делай, как я сказал. И заодно подумай, кто еще из ваших теле-радиожурналистов могут рассказать обо всем этом как надо. Подумай и сегодня вечером мне скажи.

– Обязательно, – Фенстер кивнул.

– Ты, Боря, что-то не очень хорошо выглядишь. Устаешь, наверное, на работе? – Мехтиев покачал головой.

– Нет, все нормально.

– Нормально? Ну, тогда иди. Там, может быть, я тебе помогу отдохнуть.

Изрядно напуганный Борис Фенстер быстрым шагом отправился выполнять указания. Через минуту после его ухода, в кабинет вошел ближайший советник главы азербайджанского землячества, которого все называли только по имени – Али. Такое простецкое обращение с лихвой компенсировалось уважением и даже страхом, которое все испытывали к невозмутимому сорокалетнему Али.

– Ты все слышал? – спросил Мехтиев.

– Твой Борис – дурак, – сказал Али, усаживаясь за стол.

– Дурак, – согласился Мехтиев и указал официанту на стол, – прибери здесь все и накрой заново. Он дурак, но он полезный дурак.

– Полезный, – в свою очередь согласился Али, – но, может, на его место найти кого-нибудь другого?

– Но не сейчас. Не сейчас. Сейчас нам нужно решить, что делать дальше.

– Нам нужно понять, – медленно сказал Али, – откуда прилетела эта бомба. Кто ее заложил.

– Как ты это узнаешь? Наших послать нельзя – сейчас на всех лиц кавказской национальности будут бросаться как бешенные.

– Думаешь, тебе Чебурашка поможет?

– Не смеши, Али.

– Не буду. Ты сказал Борису, чтобы он не совался к оперу…

– Правильно. Нужно поговорить с Зеленым.

– Зеленый не будет работать за деньги.

– Почему?

– Никогда не работал.

– Он не работал за деньги, тогда будет работать за большие деньги. Или за очень большие. Мне нужно, чтобы он нашел виноватых. Найди способ с ним поговорить. И уговорить.

Али с сомнением покачал головой. Он редко ошибался в людях. Сквозь слабую плоть он ясно видел, что внутри у человека – каша, грязь или сталь. Гринчук производил впечатление человека твердого, но что он прячет в самой глубине своей души, Али понять не мог. И это тоже заставляло относиться к оперу осторожно.

– Я попробую.

– И найми кого-нибудь из русских последить за Борисом, за Чебурашкой и за Гирей.

– Гиря может обидеться, если заметит.

– Ну, так найми людей от имени нашей газеты. Они проводят, как это называется, журналистское расследование. Или что-то еще. И на всякий случай, я хочу знать, сколько у Гири готовых для дела людей и где эти люди живут.

– Воевать нам сейчас нельзя.

– Сам знаю. Но нам нужно защищаться.

Али кивнул:

– Давай я найму специалистов издалека. Не лиц кавказской национальности. На всякий случай. Поселим их в кемпинге. Все решится миром – едут домой. Нет – поработают. Но к нам не будет никаких вопросов.

– Хорошо. Я хочу, чтобы все решилось как можно быстрее.

* * *

Жизнь устроена странно. В ту же самую минуту, когда Мехтиев произнес эту фразу, точно такие же слова и по тому же поводу произнес Геннадий Федорович. Слова эти, правда, предназначались не помощнику или кому-либо из близких, а непосредственно капитану милиции Гринчуку.

– Я хочу, чтобы все решилось как можно быстрее.

– Быстро только кошки и долги плодятся, – спокойно сказал Гринчук.

– Я ж тебя не прошу замять дело, – возмутился Геннадий Федорович, – я ж тебя прошу работу свою делать! Я тебе даже помогу, капитан. Скажи что нужно…

– Взятку предлагаем?

«Предлагаем,» – чуть не ляпнул Гиря, но сдержался. Рано еще подсекать неподкупного капитана, хапнувшего у Нины триста баксов. Гирю возмущал не сам факт изъятия денег у бабы. Поражала мелочность опера. Ведь Зеленому стоило только сказать слово, и Гиря отвалил бы ему бабок куда больше.

– Не предлагаю. Знаю, что ты взяток не берешь. И уважаю за это, – Геннадий Федорович посмотрел оперу в глаза. Тот взгляд выдержал.

«Сука», – подумал Гиря.

– Я тебе предлагаю помощь. Хочешь, дам тебе машину с водителем. Телефон мобильный. Людей своих дам для беготни. Еще чего понадобится – только скажи. Ну?

– Что – ну?

– Согласен?

– Так не я ж это решаю! – Зеленый развел руками, – У меня есть начальство, оно ж к вам как раз приходило, мое начальство. Следователь…

– Я с ним все решу, – Гиря хлопнул ладонью по столу.

– Ну, вы тогда решите, а я пока похожу еще немного, если вы не возражаете.

– Нет базара, – Гиря потянулся к телефону, – говори с кем хочешь, а я сейчас звякну Чеб… начальству твоему позвоню.

– Кстати, – встав, сказал Гринчук, – спасибо за обед. Хорошо поели.

– Не за что, – изобразил на лице радушие Гиря и посмотрел на жирное пятно, которое на обоях оставил давешний пирожок, – завтра накроем тебе уже здесь, сможешь обедать прямо на рабочем месте.

– Мое рабочее место это голова, – сказал Гринчук, – а ваше?

И вышел.

Геннадий Федорович выматерился и снова потянулся к трубке. Но взять ее не успел. Телефон зазвонил.

Гиря посмотрел на часы. Со времени разговора с Андреем Петровичем прошло чуть больше двух часов. Ужасно не хотелось брать трубку. Ничего хорошего не могли ему сообщить по телефону. Ничего.

Телефон продолжал звонить. Гиря тяжело вздохнул и взял трубку.

– Гиря, ты? – Андрей Петрович пользовался кличкой не часто, и это служило признаком плохого настроения или недобрых новостей.

– Я.

– У тебя кто-нибудь в кабинете есть?

– Нет.

– Хорошо. У меня для тебя новости…

– Хреновые?

– А ты как догадался? Умнеешь просто на глазах. Молодец.

– Новость говори! – буркнул Гиря.

– Новость? Пожалуйста. Нашли твоих работников. Обоих. На месте последней работы. Соображаешь?

– Оба?..

– Отдыхают. На всю оставшуюся.

– А…

– А Винтика нет. Исчез. И я так понимаю, что собирался он тщательно – ничего из его инструментов и материалов в доме и подвале не осталось, – Андрей Петрович сделал паузу, словно давая собеседнику обдумать поступившую информацию.

Геннадий Федорович потянул ворот рубахи. В сторону полетела пуговица:

– Так это он?..

– Сам думай.

– Так что же мне теперь делать?

– И это тоже твоя головная боль.

– Моя? А кто это слух пустил, что это черные бомбу рванули? Я? А теперь как? Самому искать? Менты ведь мне теперь не помощь.

– С каких это пор ты стал у ментов помощи искать? Я со своей стороны, ты со своей…

– А с Саней Мехтиевым кто разбираться будет? Ты и твои люди? – Гиря испытал сильное желание разбить телефонную трубку о голову Андрея Петровича. Снова ему выпадает самая грязная работа, а этот чистоплюй… Гире было наплевать, что это именно он сам приказал не ограничиваться ста граммами взрывчатки.

Его бросали одного – это было понятно. Это было опасно, смертельно опасно. А для Гири это, помимо всего прочего, звучало еще как команда: «Спасайся, кто может!».

– Ладно, – сказал Андрей Петрович, – вечерком, часов в одиннадцать заедешь ко мне, на дачу. Поговорим не по телефону. Пока. И посуетись там немного, только с головой. Не так как давеча…

– Пока, – ответил Гиря.

Разговор прошел и исчез. Все. Теперь Гире предстояло позаботиться о собственной шкуре.

Геннадий Федорович бросил телефонную трубку на стол. Поговорить с Мехтиевым? Саня не дурак, поймет. Гиря представил себе этот разговор и помотал головой. Это придется рассказать ему о взрыве. И придется сдать ему Андрея Петровича. Гиря снова помотал головой. Один уже пытался перечить Андрею Петровичу. Другим – наука.

Искать самому? Можно. Запустить пацанов, проинструктировать шлюх, уличную блатоту… Что дальше? Дальше все поймут, что ищет Гиря Винтика неспроста. Неспроста. И тогда кто-нибудь, зацепив пиротехника, сможет сделать с Гирей все, что захочет. И шантаж будет не самым плохим выходом.

И снова виноват будет Гиря. И больше никто.

Гиря снова взял телефонную трубку в руку, взвесил ее. Прислушался к коротким гудкам.

Выход должен быть. Должен.

Куда-то он должен был позвонить? Точно, в ментовку. Чтобы Зеленому разрешили принять от него помощь. Хитрый Зеленый не хочет рисковать. Не хочет погореть на взятке или на каких-то особых отношениях с Гирей.

Гиря усмехнулся. Вот и славно. Вот…

Дверь кабинета открылась, и вошел Браток, тихо, с опаской поглядывая на шефа.

– Садись, – Гиря кивнул на стул и быстро, по памяти, набрал номер телефона Чебурашки.

Браток поерзал на стуле.

– Что там с Зеленым? – спросил Гиря.

– Достал уже всех. Что да как… – Браток замолчал, повинуясь знаку Гири.

– Ало, Борис Евгеньевич? – как мог вежливо спросил Геннадий Федорович в телефонную трубку. – Это… Узнали? Богатым не буду… ничего, перетерплю… сказал, ничего… да ладно… я чего звоню… да понимаю я, что еще слишком мало… да…

Гиря выматерился, прикрыв микрофон рукой.

– Я потому и звоню. Оперу вашему, Гринчуку… – Гиря вопросительно посмотрел на Братка.

– Юрию Ивановичу, – подсказал Браток.

– Юрию Ивановичу, хочу помочь. Машину с водителем дам, мобильник, там, то, се… Не возражаете? – Гиря закрыл глаза и пошевелил губами: Чебурашка что-то бормотал о работе и занятости.

– Мне позвонить начальнику райотдела? Или сразу в город? Я ведь не взятку предлагаю. Хочу помочь правосудию, – Гиря зло глянул на заулыбавшегося Братка, и улыбка погасла. – Ну, слава Богу. Да. Все, пока.

– Чего лыбишься? – положив трубку на телефон, спросил у Братка Гиря.

– Ничего.

– Вот то-то же! Будешь у мента водилой и адъютантом. Возьмешь две мобилки – одну ему, другую себе. Мне будешь докладывать обо всем. И будешь выполнять все его приказы и желания. Как золотая рыбка. Даже, если он бабок попросит. Особенно, если бабок попросит. Возьмешь баксы у бухгалтера.

Браток кашлянул.

– Что?

– Сколько?

– Сколько нужно. Потом до копейки отчитаешься. Понял?

– Понял. А тачку какую брать?

– »Жигуля» возьми. Того, серого. У тебя на него документы есть?

– Есть.

– Чего тогда сидишь? Пошел. Поболтай с Зеленым, а потом пришли его ко мне. И еще, пушка есть?

Браток вздрогнул, почесал нос:

– А что?

– Возьми с собой пушку, опер проверять не будет, а на всякий случай… Или, еще лучше, «помпу» возьми.

Браток встал, пригладил волосы.

– Карандаш мне подай, с пола, – сказал уже совершенно спокойным голосом Геннадий Федорович.

– Какой? – не понял Браток, потом заметил карандаш, наклонился за ним и протянул Геннадию Федоровичу.

– Найди Нинку, договорись, как ты ее в машину к Зеленому подсадишь. Чего уставился?

– Ничего, – быстро ответил Браток и пошел к двери.

– Браток! – окликнул его Гиря.

– Что?

– Только никому… – медленно начал Гиря.

– Никому и не скажу! – поспешил Браток.

– Не то… Димыч и Глыба…

– Что?

– Винтик их замочил.

Браток ошалело посмотрел на Гирю, потоптался на месте.

– Ладно, иди! – сказал Гиря.

Взявшись за дверную ручку, Браток услышал, как в руках Геннадия Федоровича хрустнул, ломаясь, карандаш.

Браток очень аккуратно тихонько прикрыл за собой дверь.

Глыба и Димыч. Браток постоял в приемной, покусывая нижнюю губу. Хреново. Он не знал как именно и зачем Винтик убил ребят, но ночные взрывы в клубе теперь выглядели еще более зловещими.

Как там сказал Зеленый во дворе? Первый взрыв на автостоянке Гирю не испугал… Точно, не испугал. Елки… Браток подошел к окну, стукнул кулаком по раме. Неужели это сам Гиря приказал… Столько народу погибло! Твою мать…

И Глыба, значит, с Димычем вчера поехали к Винтику… Зачем? Ну, уж точно, не чай пить. А Винтик умудрился, значит, первым подсуетиться…

Браток никогда Винтика не видел. Слышал, мол, Винтик то сделал, се сделал. Пацанам взрывпакеты продал, заряд соорудил для глушения рыбы… Еще пацаны говорили, что чокнутый Винтик, кроме своих железок и своих взрывов ничего и не замечает…

Сваливать отсюда надо, пришла в голову неожиданная мысль. Чем дальше – тем лучше. Сбежать. Бабки есть, удалось немного отложить. Браток потер щеку. Щетина, со вчерашнего утра не брился.

Бежать… Только не сегодня. Все подготовить… Или не стоит? Черт. Черт.

– Чо это Нинка выбежала от шефа зареванной? – раздался сзади голос уборщицы.

– А тебе что? – не оборачиваясь, спросил Браток.

– Ничо, просто спросила…

– Ты не спрашивай ничо, а иди прибери в кабинете.

Нинка зареванная, подумал Браток, выходя из приемной. Как ее в машину к Зеленому подсадить? Хорошо еще, что не нужно ломать голову, как ее в постель к оперу подложить. Попала Нина. Попала. Вначале кабак, потом… Браток хмыкнул. Возле лестницы, ведущей в вестибюль, вдруг остановился. Совсем замотался.

Браток вернулся по коридору до туалета, вошел. Приоткрыл дверцы обеих кабинок – никого. Ну, и слава Богу. Нельзя таких вещей забывать, так можно и погореть. Кассету из диктофона капитана нужно было уничтожить еще несколько часов назад. Браток вынул микрокассету из кармана рубашки. Все-таки, Зеленый сволочь. Так кинуть с этим диктофоном.

Кассета хрустнула. Браток скомкал ленту, поднес к ней зажигалку, щелкнул. Быстро убрал огонь – еще кто-нибудь станет спрашивать, что это воняет паленой пластмассой. Оглянувшись по сторонам, Браток отмотал с рулона туалетную бумагу и завернул в нее обломки кассеты, бросил в урну.

А вот теперь, свободно вздохнул Браток, можно идти к Зеленому. И мысль сбежать – не слишком удачная мысль. Что там сделает Винтик – черт его знает, а вот Гиря может совершенно конкретно… Держаться нужно Гири. А все на свете менты… Да пошли они все в задницу!

* * *

– Смотрю, настроение улучшилось! – приветствовал Братка Зеленый.

– А чего там грустить! – Браток вальяжно устроился в кресле напротив капитана. – С шефом сейчас поболтал, он мне приказал к вам водителем записаться, господин капитан.

– Вот, ребята, – Гринчук обратился к двум охранникам, маячившим в вестибюле возле входной двери, – ярчайший пример раскованности, граничащей с наглостью.

Охранники потупили взоры, потому что раскованность у них ассоциировалась только с отсутствием наручников.

– Вот сейчас некто Браток демонстрирует себе и окружающим, что может вот так нагло скалиться перед капитаном милиции и, тем более, барином сидеть перед ним в кресле. Может или не может?

Охранники переглянулись. Чего там, синхронно мигнуло у них в головах, если сидит – значит может. И вторая стерео мысль пришла в одинаково стриженные головы, после того, как дошло до обоих, что очень уж неприятным голосом задан вопрос. Простая и ясная мысль, что сам Браток, как видно, может себе такое позволить, но они бы так перед Зеленым понтоваться не стали.

– Некто Браток хочет мне сейчас продемонстрировать, что он, как добропорядочный и законопослушный, извините за выражение, гражданин, может не дергаться в присутствии поганого мента, хоть и с капитанскими погонами. Приблизительно так, Браток?

– Ну… – у Братка хватило осторожности ограничиться этим неопределенным ответом.

Ему стало неуютно, но вставать с кресла он не стал.

– А вот это стоят еще два добропорядочных, – Зеленый произнес это слово как ругательство, – добропорядочных члена общества. Эй вы, члены, вы добропорядочные?

Один из охранников хмыкнул, второй подавил улыбку молча.

– Интеллектуалы! – одобрил капитан, – Это ты с ними этой ночью охранял собственность многоуважаемого Геннадия Федоровича? Чего молчишь? Пацаны, вы этой ночью были в клубе или нет? Ну, Бог с ним, с клубом. Вы мне лучше скажите, а как зовут вот этого добропорядочного гражданина, сидящего передо мной? Кто вспомнит? Ну?

Охранники неуверенно посмотрели на Братка.

– Иван, – сказал, подумав, один.

– А фамилия?

– Это… – охранники очень похоже развели руками.

– Слышал, господин Браток, Ваня, нет у тебя фамилии. Имя твое редкостное и кликуха недоделанная. И все. А ты их фамилии вспомнишь? Нет? А что ты о них вспомнишь? Как мозги фраерам вправляли? Или как на разборки ездили вместе? Погремухи их вспомнишь? И все. И выходит, господин Бортнев, что только я в тебе еще человека помню. Только я. Ладно. Что-то я разболтался. Пошли, водила, машину глянем.

Капитан резко встал и, не оборачиваясь, прошел мимо охранников. На крыльце пропустил мимо себя Братка, подождал, пока он подойдет к серой «шестерке» и откроет дверцы. Браток сел за руль. Гринчук сел рядом.

– Проедимся? – спросил на всякий случай Браток.

– Так покалякаем, – тихо сказал капитан.

– Не о чем нам калякать, – чуть помолчав, сказал Браток.

– Кинишка раньше была, детская сказка, называлась «Варвара-краса – длинная коса». Не помнишь часом?

– Нет.

– Там один персонаж говорит другому: «Доверчивый ты старикашка, завязочки можно и потуже завязать.» Мудрый фильм. Я тебе, как нормальному человеку утром объяснил, что от глупости умирают люди твоей профессии особенно часто. Еще даже совершил с тобой бартерную сделку, кассету на ствол. Помнишь?

– Ну и что?

– Ты кассету, как я понял по наглому твоему поведению, изничтожил? Не слышу!

Браток кивнул.

– А ты ее перед этим прослушивал?

– На чем? У меня диктофона…

– Правильно, на то и расчет, что у тебе микрокассеты слушать не на чем.

– Какой расчет?

– Коварный. Как там ты меня назвал? Злым и заподлистым? То я еще добрым был.

Гринчук вынул из кармана диктофон, включил воспроизведение, и Браток получил возможность еще раз прослушать эпизод из их утреннего разговора.

– Я ж сам видел! – возмутился от неожиданности Браток.

– Видел. Видел то, что мне было нужно. Ловкость рук… Сходи на лоходром, поучись. Там таких любят. Но и это еще не все… – Гринчук спрятал диктофон в карман, – Ты с горцами близко общался? Ну, не тогда, когда вы морды друг другу били, а так, в быту?

Браток что-то буркнул.

– Будем считать, что общался, – Гринчук говорил тихо, не глядя на Братка. – Я с ними познакомился, когда срочную служил. Так вот, есть у них черты в характере, которые мне очень нравятся. Первая – они всегда друг за друга. Обращал внимание? Пусть один родился в столице, а второй только что спустился с гор за солью, но они – земляки. И друг другу помогают. И вторая – они очень четко понимают, что есть старшие и младшие. Если ты смог доказать кавказцу, что ты круче, и он один раз это признает, то уже должно произойти что-то страшное, чтобы он об этом забыл. Вот такие дела…

Браток покосился на опера.

– Понимаю, – не оборачиваясь к нему, кивнул капитан, – сидит Ваня Браток и думает, о чем это ему мусор шелестит. А о том, Ваня, что наши братья-славяне этих качеств принципиально не имеют. Топчем мы друг друга изо всех сил, топчем, а если нас кто-нибудь на место поставит, то мы вроде как смиримся, а сами будем постоянно пытаться этого бугра опрокинуть. И снова не понял ничего, Ваня?

Браток потер подбородок, посмотрел по сторонам. Понятно было, что капитан к чему-то подводит, но к чему?

– А дело в том, Ваня, что я к нашим братьям-славянам, спиной поворачиваюсь только тогда, когда они уже шевелиться не могут. Даю тебе последний шанс все понять малой кровью. И последний раз тебе объясняю, что шутить со мной не нужно, – капитан обернулся к Братку и дружески улыбнулся.

Браток от этой улыбки отшатнулся.

– Ты не обратил внимания, как я у тебя ствол принял? Пальчиками, двумя, аккуратно за скобу взял. Продолжать?

Браток попытался что-то сказать, но смог только что-то просипеть.

– И лежит твой «макаров» сейчас в полиэтиленовом пакетике, вместе с запасными обоймами. И теперь только от меня зависит, что с тобой будет дальше. Только от меня. И сесть ты можешь не только за хранение и ношение. Я ведь из этого ствола пару раз шмальну мимо головы твоего шефа и пистолет на месте преступления оставлю. Твои ведь пальцы у нас в архиве есть. Так что, жить тебе после этого – минут десять. Продолжать? Не надо свою щетину тереть. Не надо.

Браток сцепил зубы и застонал.

– И это тоже лишнее. Раньше нужно было думать. Первый раз, когда стал на скользкий путь правонарушителя, а второй – после нашего с тобой разговора. Одна у меня сейчас надежда, что ты после этого вот разговора сделаешь правильные выводы. Сделаешь, Иван Бортнев?

Иван Бортнев молча полез в карман, достал сигареты, закурил.

– Куришь ты много, – неодобрительно сказал Зеленый.

Браток молча опустил стекло и выбросил только что прикуренную сигарету.

– Мужик! – похвалил Гринчук.

– Мне только что сказал шеф… – не глядя на капитана, сказал Браток.

– Стоп, – перебил его Гринчук и снова вытащил из кармана диктофон. – Очередной знак моей доброй воли и еще один урок тебе. Смотри, у меня ведь диктофон на записи стоял. А ты болтаешь, не убедившись в безопасности. Второй раз – на одни и те же грабли. Нельзя так.

Зеленый демонстративно выключил диктофон, вынул кассету, сунул ее в один карман, а незаряженный диктофон – в другой:

– Теперь продолжай.

– Димыча и Глыбу этой ночью замочил Винтик.

– Какой Винтик?

– Хмырь один, живет на Лебедевке.

– Не наш район, – неодобрительно сказал капитан.

– Всякими взрывными штуками занимался…

– Взрывными штуками, – сказал капитан, – какими именно?

– А я по чем знаю? Слышал фигню разную… Мог он вроде и порох достать и динамит. Концы у него какие-то были у военных.

– Динамит, говоришь… И вчера он замочил пацанов… Где?

– Не знаю, мне так показалось, что когда они к нему пошли.

– Димыч и Глыба пошли к Винтику вчера вечером… Интересно. Очень интересно. А Димыч у вас, как ты меня сегодня просветил, выступает по мокрой части. Очень интересно. Больше новостей нет?

– Нет.

– Не ври.

– Честно!

Гринчук засмеялся. Браток вздрогнул.

– У тебя есть еще одна информация для меня. Не очень страшная, не слишком важная, и ты, Браток, решил мне ее не давать, чтобы сохранить к себе немного уважения. Так?

– Блин…

– Наверное, я мог бы сказать и немного точнее, но неохота ломать голову, терять время. Ты еще не убедился, что я умею читать мысли? Рожай быстрее!

– Вечером я должен подсадить к тебе в машину Нинку… – выдохнул Браток.

– И все?

– Теперь – все.

– А свечку ты не должен подержать? Не отвечай, не надо, оставь мне хоть немного иллюзий.

Браток сплюнул в открытое окно.

– Ладно, пошли в клуб, у меня еще пару человек осталось не опрошенных, – Гринчук открыл дверцу.

– Капитан… – окликнул его Браток.

– Что?

– Это… Мне шеф сказал взять помповое ружье.

– И что?

– Вы возражать не будете?

– С чего? Бери.

– Хорошо, – сказал Браток.

– Спрашивай, – сказал Зеленый.

– Что спрашивать?

– Ты когда сейчас меня окликнул, вовсе не про ружье хотел спросить. В последнюю секунду сдрейфил. Спрашивай.

– Как вы поняли тогда во дворе, что у меня с собой волына?

– Чутье, Браток, магнетическое чувство, свойственное некоторым особенно одаренным детективам. Я просто почувствовал, что у тебя под одеждой металлический предмет, от полукилограмма, до килограмма весом. Дедуктивный метод мне подсказал… – Гринчук быстро взглянул в вытянувшееся лицо Братка и улыбнулся, – ладно, не злись. Ты дежурил всю ночь. Значит, был с оружием. Под утро рвануло, и ты вместе с пожарниками метался по клубу. Потом вас построил и стал коллективно дрючить ваш любимый шеф Геннадий Федорович, как я себе это представляю. Потом появился я. Ну, когда и куда, спрашивается, ты мог свой пистолет деть? Доступно объяснил?

– Лихо, – не мог не признать Браток, – как в кино!

– Или как в книге! – поправил Гринчук, – Книги тоже иногда нужно читать.

– Читаю. Но все равно – круто! – Браток покачал головой. – А если бы я ночью с ружьем дежурил, или с автоматом? Ведь мог же?

– Мог.

– И что тогда?

– Браток, не ломай голову, будь проще. И никогда не верь никому на слово. Даже мне.

– Это как?

– А вот так! Помнишь, как ты во дворе от меня шарахнулся и чуть не загремел?

– Ну?

– Баранки, соответственно, гну. Я ж тебя поддержал, а ты, сволочь неблагодарная, даже спасибо не сказал. Не понял?

– Так это ты у меня тогда кобуру нащупал?

– Угадал, призовая игра, – Зеленый хлопнул Братка по плечу, – только не нужно обращаться ко мне на «ты», мы с тобой вместе свиней все еще не пасли.

Капитан вышел из машины, захлопнул дверцу и легким шагом пошел в клуб.

– Сука, – вырвалось у Братка, но прозвучало это почти как похвала.

Глава 9.

К вечеру ветер усилился. Улицы продувались насквозь, дребезжали стекла, хлам вылетал из закоулков, в которых лежал годами, и теперь носился вместе с обрывками вчерашних и сегодняшних газет.

Прохожие торопливо покидали улицы, матери зазывали домой детей, а те – что с детьми бывает очень редко – не просились погулять еще хотя бы пять минут. Ветер внушал страх. И не только детям.

Казалось, что возле клуба ветер взялся доделать то, что не смог совершить большой взрыв. Треснувшие под ударом взрывной волны, стекла под давлением ветра лопались, заполняя опустевшие квартиры резким звоном. С крыш домов, окружавших площадку перед клубом, ветер сдирал листы кровельного железа и сдувал волнистые листы шифера.

Надсадно заскрипев, наконец, упало обгоревшее дерево возле клуба. Охранник, впустивший в клуб секретаршу Геннадия Федоровича, поспешил захлопнуть дверь. На миг ему показалось, что на другой стороне площади, там, где еще лежали опрокинутые киоски, неподвижно стоит парень.

Охранник закрыл дверь на засов, мельком глянул в окно вестибюля, но рассмотреть ничего не смог – небо быстро заволакивало тучами и на улице стремительно темнело. Охранник не стал пытаться рассматривать подробнее по трем очень веским причинам: Нинка приехала на такси в клуб в новом, совершенно обалденном платье, противоположная сторона, по мнению охранника, в его зону ответственности не входила, и, самое главное, никто не станет в такую погоду торчать под открытым небом.

Платье посмотреть, конечно, стоило. Не каждый день Нинка так обтягивает зад и открывает грудь. Противоположная сторона площади, по большому счету, действительно не являлась частью клуба. То, что за ней стоило понаблюдать и то, что там стоило вообще поставить дополнительный пост, не приходило в голову не только охраннику, но и самому хозяину, поэтому в вину ему поставлено быть не могло.

Ну а предположение охранника о том, что никто не станет гулять в такой ураган, было верным почти на сто процентов. За одним исключением.

Возле сваленных взрывом киосков стоял парень, которого зачем-то подобрали Крысы, и который почему-то решил, что его нужно называть Михаилом.

Казалось, парень не обращал внимания ни на ураган, ни на темноту. Парень смотрел прямо перед собой. Губы его иногда шевелились, а иногда он, казалось, прислушивался к чему-то, но не к вою ветра, а к чему-то очень, очень далекому.

Несколько раз гулко бахнул лист железа, оторванный краем от киоска. Стало темно почти как ночью. Откуда-то сверху, из темноты, неожиданно вылетел кусок шифера.

Парень плавно, словно нехотя, шагнул в сторону и пошел к оврагу, даже не оглянувшись на шифер, лопнувший осколками на том самом месте, где парень только что стоял. Мост через овраг обгорел сильно, деревянный настил выгорел почти полностью, парень уверенно прошел по невидимой в сумерках балке, задержался на миг возле перила в том самом месте, на котором его застиг тогда взрыв.

Глаза спокойно посмотрели в темноту, потом взглянули в сторону городских огней. Лицо было спокойно, движения точны и легки. Но…

* * *

– Не нужно психовать, Ирина, – в который раз попытался успокоить свою сожительницу Тотошка, – чего ты, в самом деле? Ну, парень и парень. Михаил и Михаил. Тебе-то что? Ну, хоть ты ей объясни, Айболит!

Доктор не ответил.

– Ну, ты-то чего морду в дулю сложил? Баба – дура, понятно. Но ты же человек образованный, хоть и этот… – Тотошка постучал костяшками пальцев по столу, – ударенный жизнью.

Тотошке было хорошо. Его веселое настроение поддерживалось стаканом водки, выпитом за ужином, и чувством выполненного долга. Палатка стояла, свежая постель лежала на почти новой раскладушке, а ужин для Михаила Ирина приготовила в совершенно новой, только сегодня купленной посуде.

Было решено всем остальным Крысам сегодня на глаза Михаилу не попадаться, дать возможность человеку отдохнуть. Прозрачные намеки Тотошки на причастность Михаила к происшествиям на лоходроме и «пятачке», отчего-то породили в Крысах уверенность в способностях неожиданного покровителя.

– Сам ты ударенный! – зло бросила Тотошке Ирина. – Это тебе все просто и красиво, лишь бы водяры хлебнуть.

– И хлебнуть! – радостно согласился Тотошка. – Есть за что!

– За что? – спросил Доктор, оторвавшись от созерцания чистой клеенки, покрывавшей отныне крышку стола.

– Как за что? – изумился Тотошка. – С клубом разобрались, с цыганами – тоже. И деньги он достает просто. И ты, Доктор, погляди, как все наши… Как они все… Как его народ любит!

– Любит… – протянула Ирина.

– Любит, любит, – поспешил уверить ее Тотошка, – ты хоть раз видела за десять, да чего там, за все двадцать лет, чтобы наши жмоты так деньги в складчину собирали? Видела? А как тут порядок наводили?

Ирина промолчала. Тут Тотошка был совершенно прав. Редко Ирина соглашалась с дедом, но против очевидных фактов она почти никогда не выступала.

– Хотя субботник сегодня можно было не проводить, – сказал Доктор, – все равно ветер сюда сносит всякий хлам.

Словно в подтверждение его слов на стол упала ветка.

– Еськин глаз! – подпрыгнул от неожиданности Тотошка. – Светопреставление какое-то!

– Конец света, – очень тихо сказала Ирина.

– Ты, зануда, скажи спасибо, что в овраге живем. Наверху уже давно бы все посдувало: и шалаш твой любимый и палатку.

– Тебе что ль, спасибо сказать, хрен болтливый? Вот влупит ливень, тогда нас отсюда не ветром, так водой вынесет.

– Типун тебе, дура, – Тотошка оглянулся на палатку, – Кошкины, мать вашу, а ну гляньте, как там колышки держаться? Если нужно – вбейте поглубже.

Близнецы безропотно выполнили команду, по очереди осмотрели каждый колышек и, вернувшись к столу, пробормотали что-то успокоительное.

– И что странно, – словно продолжая разговор с кем-то, сказал Доктор, – ведь действительно, ни один из обитателей нашей Норы, даже тот же Петрович, не остался в стороне. Тертые, даже битые люди, которые и себе-то верят только по очень большим праздникам, поверили молодому парню, который лишился памяти, который неизвестно откуда пришел и неизвестно куда уйдет. Непостижимо!

– Чего тут непостижимого, – Тотошка хлопнул Доктора по плечу, – ведь классный парень. Душевный. Сказал – сделает и сделал. А?

Последний вопрос адресовался Кошкиным и был вполне риторическим, но один из близнецов неожиданно для всех ответил:

– Мужик!

– Михаил, – сказал второй, вложив в это имя все положительные чувства, на которые только был способен.

– Господи! – Ирина быстро перекрестилась.

– Даже вот братья Кошкины прониклись общим настроением! – Доктор поцокал языком.

– Прониклись! Общим! Настроением! – передразнил Доктора Тотошка, – Лучше скажи, трубка клистирная, будет сегодня дождь или нет. Еще только около восьми часов, а темно, будто заполночь.

– Думаю, не будет, – сказал Доктор.

– А с чего это ты решил?

– Если бы собирался дождь, то ты, пенек ревматический, щас бы выл в шалаше и за ноги держался, – сказала Ирина.

– А я – за поясницу, – поддержал Ирину Доктор, – не будет дождя.

– О! – сказал Кошкин и встал, глядя в темноту.

– Привет! – сказал его брат, тоже вскочивший, словно по стойке «смирно».

– Кого это вы встречаете? – Тотошка обернулся и, прищурившись, попытался рассмотреть пришедшего.

– Добрый вечер! – громко, чтобы перекрыть шум ветра и листьев, поздоровался Михаил.

– Вечер добрый! – Тотошка тоже вскочил, – А мы тут уже заждались. Присаживайся, Михаил! Поужинай. Ирина сегодня постаралась. Голодный, небось?

– Голодный, – согласился Михаил.

– Давай, я тебе воды на руки солью, – предложил Тотошка.

– Если вам не трудно.

– Какой там трудно! Вот твое полотенечко, вот – мыло. Не додумались мы, Миха, умывальник тебе тут соорудить. Ничего, завтра. – Тотошка уже привычно понес ведро к кустам.

– Дурень старый, – прошептала Ирина так, чтобы услышал только Доктор.

– А мы тут тебе палатку… – Тотошка сделал паузу и со вкусом добавил, – купили.

Он, как и все Крысы, ужасно гордился тем фактом, что именно купили, а не украли.

– Высокая и широкая. Там еще раскладушка и постель, с одеялом, как знали, что сегодня такое начнется. Так что, спать тебе будет тепло, не боись. И палатку поставили так, что и трактором не вырвешь.

Михаил ответил не сразу. Он тщательно вытер руки и лицо полотенцем, аккуратно повесил на веревку полотенце, которое тут же забилось на ветру.

– Вот, глянь! – Тотошка широким жестом указал на палатку.

Михаил подошел к палатке. Остановился перед входом. Ирина напряженно смотрела ему в спину. Над самым входом, к передней стойке, она прикрепила маленькую дешевую иконку, освященную и подаренную ей когда-то отцом Варфаламеем.

От стола было видно плохо, Ирина замерла, вглядываясь в полумрак. Секунда, другая… Две долгих, почти бесконечных секунды. Так же напряженно на нее смотрел Доктор, который видел, как Ирина вешала иконку, и который понимал, что сейчас Ирина чувствует.

Силуэт Михаила дрогнул. Ирина затаила дыхание. Михаил не оглянулся, но Ирина вдруг поняла, что он видит икону, понимает, кто ее туда повесил и, самое главное, знает, зачем ее туда повесили.

Михаил медленно перекрестился. Ирина облегченно всхлипнула и тоже перекрестилась. Доктор выдохнул, наконец, воздух.

– Чего тут топтаться! – заторопился Тотошка.

Михаил подошел к столу, сел. Когда Ирина наклонилась возле него, ставя на стол еду, Михаил положил ей на руку свою руку и сказал негромко:

– Спасибо.

И хотя он не сказал, за что именно спасибо, Ирина поняла. Она торопливо закончила подавать на стол и отошла к печи. Доктор встал из-за стола и тоже пошел за ней.

– Стопарик примешь? – потер ладони Тотошка.

– Спасибо, не хочется, – Михаил взял в руку вилку, – вы не могли бы сейчас позвать сюда Старого? Он еще не спит?

– Не спит! – уверенно ответил, снова вскакивая, Тотошка, – Я его сейчас. Я быстро.

Быстро не получилось.

Пока Тотошка по темноте добрался до жилища Старого, пока объяснил, что того требует к себе САМ Михаил, пока высказал свое мнение о причинах вызова (за палатку поблагодарить хочет, точно говорю), пока вместе со Старым объяснил ближайшим соседям, что Михаил требует к себе только одного человека и пока вернулся к столу, Михаил успел уже поесть, а Ирина подала на стол чай.

– Вечер добрый! – поприветствовал Михаила Старый.

– Присаживайтесь.

Доктор, наблюдавший за этой сценой со стороны, поежился. Воет ветер, отблески огня из печи неровно освещают пространство вокруг стола, а все ведут себя так, будто собрались в чьем-то доме, чтобы попить чайку и обсудить последние новости.

– Присаживайтесь, – предложил Михаил, – выпьете со мной чаю?

– Что? А, чаю… Это, попью, – Старый осторожно присел на край скамейки.

Ирина поставила перед ним чашку, тоже чистую, тоже купленную сегодня. Налила заварку и кипяток.

– Я хотел кое-что выяснить, – отхлебнув из своей чашки, сказал Михаил.

– Ага… Ладно, – Старый, не сводя глаз с Михаила, глотнул чая и обжегся, – черт!

– Вы сахару положите, – спокойно посоветовал Михаил.

– Хорошо, да, – Старый суетливо потянул к себе банку с сахаром.

– Давай я сама, – Ирина отобрала у Старого сахар, – сейчас все рассыплешь, безрукий.

Старый что-то беспомощно пробормотал. Он и сам не мог понять, что с ним происходит. Давно забытый страх и неуверенность удивили бы Старого, если бы он отчего-то не лишился начисто возможности удивляться. Рядом с Михаилом все казалось одновременно и возможным и нереальным.

Старый, как и все остальные Крысы, лучше, чем кто-нибудь другой, знал, что одиночка в этом страшном мире обречен на поражение. Знал Старый и то, что сами они сбивались в стаю именно потому, что боялись гибели в одиночестве. И знал Старый, что нет ангелов в Норе, что каждая Крыса рано или поздно готова была воровать, драться или даже убить.

Но сейчас Старый почувствовал себя ребенком, который вдруг поверил в возможность чуда, не понимает, как это чудо вообще может произойти, но все равно с надеждой смотрит на взрослого – он сможет.

– Я хотел поговорить о ваших людях… – сказал Михаил.

– Так меня бы спросил, Миха! – Тотошка плюхнулся на скамейку рядом со Старым.

Михаил промолчал. Старый немного испуганно глянул на Тотошку. Тот заулыбался было, потом как-то удивленно посмотрел на спокойно сидящего Михаила. Улыбка медленно сползла с лица, сменившись гримасой неуверенности, потом лицо Тотошки приняло озабоченное выражение.

– Засиделся я тут с вами, – почти весело сказал Тотошка, – спать мне пора. Ты как, Ирина, пойдешь или тут…

– Тоже пойду, – ответила Ирина, двинулась было к шалашу, но вдруг остановилась и обернулась к Михаилу, – я могу идти, Миша?

Тотошка замер. Застыл на месте Доктор.

– Да, конечно, – сказал Михаил, – спасибо за ужин.

Михаил сказал это тихо, но именно в этот момент ветер отчего-то стих, и слова прозвучали отчетливо и будто даже звякнули металлом.

Доктор потоптался, дождался, пока старики ушли в шалаш, и медленно двинулся к себе.

– Доктор! – окликнул его Михаил негромко.

– Да, слушаю вас.

– Вы не могли бы к нам присоединиться?

– Я думал, что… – Доктор неуверенно кивнул в сторону шалаша.

– Ирина нам могла бы помочь, но, видимо, сильно устала. А ваша помощь была бы для меня просто незаменимой.

– Хорошо, – неуверенно сказал Доктор и подошел к столу.

* * *

– Нет, все-таки Михаил классный парень! – засыпая, сказал Тотошка, – сокровище мы с тобой подобрали, старая.

Ирина не ответила. Тотошка почувствовал, как подрагивает ее плечо.

– Ты чего, Ирина? – немного переполошившись, спросил Тотошка. – Долларов тех пожалела? Плюнь, ты правильно решила – Миха все отработает! Не плач!

– Дурак ты, Тотошка, – прошептала Ирина.

– Чего это вдруг?

– Не понимаешь, чему радуешься…

– А ты понимаешь, чего боишься? А, старая?

– Не понимаю…

– Ну, так чем это ты умнее меня?

– Ничем, – сказала, чуть помолчав, Ирина.

– Ну, вот и спи, – приказал Тотошка, потом вдруг приподнялся на локте и, чего с ним не происходило уже лет пятнадцать, поцеловал свою сожительницу в щеку.

– Дурак ты, Тотошка, – сказала Ирина и осторожно погладила старика по щеке, – спи.

Потом, когда Тотошка заснул, еще долго лежала, тихо плача. И если бы ее спросили, чего именно она плачет, Ирина не смогла бы объяснить.

А вот Нина, если бы кто-нибудь поинтересовался у нее, отчего это она нервничает, ответила бы. Ответила бы полно, энергично и аргументировано. С особым удовольствием она рассказала бы об этом капитану милиции Гринчуку. Если бы позволил шеф. А шеф этого, естественно, не позволил бы никогда.

Шеф, разжиревшая сволочь, хочет, чтобы Нина легла в постель с ментом. Он хочет решить свои какие-то делишки, расплатившись ею, Ниной. И ему наплевать, что сама Нина, после того, что с ней сделал этот мент, с удовольствием уложила бы его куда-нибудь на рельсы, перед тяжело груженным поездом. Двумя поездами. Тремя поездами и одной дрезиной. И чтобы колесами покрошило этого проклятого Зеленого в лапшу.

Нина предавалась этим сладострастным мечтам, бегая по вещевым рядам рынка, высматривая одежду и крепко прижимая к себе сумочку. Дважды за день она не хотела быть обворованной.

Забежав домой, Нина успела принять душ, переодеться, соорудить на голове что-то более или менее приличное и привела в порядок лицо. Обычно, надевая новую одежду или обувь, Нина испытывала душевный подъем и с удовольствием рассматривала себя в зеркало.

Сегодня это ее раздражало. Особенно то, что вопреки всем правилам и привычкам, приходилось надевать новое белье не стиранным. Мент проклятый!

То, что все это происходит с ней не по вине Гринчука, а по воле Геннадия Федоровича, Нина добросовестно не замечала. К подобному обращению со стороны шефа, Нина привыкла давно.

Нет, это первый раз он подкладывал ее в чью-то постель. Сам никогда не пытавшийся прижать Нинку в угол, или позвать ее в сауну писать под диктовку, Геннадий Федорович не слишком одобрял, и это было еще мягко сказано, сексуальные поползновения своего ближайшего окружения в ее адрес. Нина была его вещью, сукой, охраняющей его дверь. Этим все было сказано. Ее, как шавку, он мог и пнуть, мог и приласкать. К этому она привыкла, и ничего особого в этом не видела.

А этот гадский мусор!

Это он был виноват, что пришлось хватать такси, чтобы вовремя поспеть в клуб, это он был виноват, что, пока такси ехало, в городе началась буря, и что несколько деревьев перегородили таки дорогу.

И еще был виноват мусор, что все быки и вся обслуга клуба пялились теперь на Нину, рассматривали ее ноги, оценивающе скользили взглядами по ее телу и причмокивали ей вдогонку, подталкивая друг друга локтями.

Сам Гринчук сидел в кабинете у Геннадия Федоровича и пил кофе. Об этом Нине сообщил Браток, разместившийся в приемной.

– Хоть бы он захлебнулся! – зло бросила Нина.

– Сама смотри сегодня ночью не захлебнись, – посоветовал Браток.

– Что? – Нина резко обернулась к нему.

– Что?

– Что ты сказал? – глаза Нины сузились.

– Что слышала, красавица, – спокойно сказал Браток.

– Ты что это себе позволяешь? – закипая, спросила Нина.

– Это что ты ему собираешься позволить? – Браток зло улыбнулся прямо в лицо Нине. – Потом расскажешь, как он, капитанский минет в четыре звездочки…

Нина задохнулась от обиды и злости.

– Да не пылкай глазами, Нина, – засмеялся Браток, – не пылкай. Мне шеф велел с тобой договориться, как именно я тебя в машину к Зеленому подсажу. Я так понимаю, не в шахматы ты с ним играть будешь. Или ты расфуфырилась по другому поводу?

– Сволочь ты, Браток! – процедила Нина сквозь зубы и села в кресло за свой стол.

– Чего там, сволочь, не сволочи, красавица. Не одну тебя этой ночью трахнут без взаимного согласия. Меня вон сегодня… – Браток махнул рукой, – извини, это я так, со зла.

– Ладно, – кивнула Нина, – давай действительно прикинем, как мне к вам в машину сесть. Пока они там болтать не закончили. О чем они там, кстати?

– О чем – не знаю. Шеф пару раз ржал так, что чуть последние окна не повылетали. Анекдоты травят, наверное…

* * *

Геннадий Федорович и капитан Гринчук анекдотов не травили. Они рассказывали друг другу житейские истории, причем как-то так вышло, что Гиря живописал истории из ментовской жизни, напирая все больше либо на копеечные зарплаты стражей порядка, либо на жирные взятки, которые некоторые особо талантливые менты умудрялись получать у особо щедрых представителей частного, а то и теневого бизнеса.

Зеленый от души смеялся, когда история действительно выходила забавная, и сам в долгу не оставался. Только темой его рассказок, были дела житейские именно братанов, спонсоров и другой элиты современного общества.

– Тут, Геннадий Федорович, тоже думать нужно. Поделил территорию и давай всех на своем участке жмакать на предмет выкачивания бабок – много ума не надо. Умные ведут свои дела так, что и клиентов доят, и еще им этим удовольствие доставляют.

– Ага, те еще и благодарят пацанов, когда им налог выплачивают, – скептически прищурился Гиря и отпил из стакана.

– Именно! Тут нужно активно использовать достижения цивилизации, – Гринчук сидел свободно, закинув ногу за ногу. – Вот что такое реклама?

Гиря снова отхлебнул коньяка и буркнул что-то невнятное. Рекламу он не любил, а любое упоминание гигиенических прокладок, или, не дай Бог, тампаксов, вызывало у него ярость и желание что-нибудь сокрушить.

– Реклама – это двигатель прогресса, – назидательно сказал капитан. – Кое-где это поняли так. Все поделено – кафешки, базарчики, фирмочки и даже газеты с телевидением, не говоря уже об радио. Дошло до того, что фирма никогда не понесет рекламу в ту газету, которая приютилась не под той крышей. Даже если это выгодно. Да. Но, опять-таки, кое-где, скажем, в том же Крыму…

– Ну, в Крыму, – оживился Гиря, – там все так крепко поделено…

– Вот. И тут братва спохватилась. И начали происходить забавные вещи. Является в фирму такой стриженный бык и по бумажке читает, что мол, реклама – двигатель торговли, и что эта фирма, если не хочет совсем прогореть, то она должна размещать свою рекламу в средствах массовой информации. Без базара. Директор фирмы чешет в затылке и понимает, что так или иначе, а платить все равно придется, и что в случае с рекламой от потери бабок будет хоть какая-то польза.

И отправляется по указанному адресу в конкретную газету, чтобы обязательно разместить в этом печатном органе рекламу. И с удовольствием возвращается, расставшись с некоторой суммой.

– И в чем тут прикол? – поинтересовался Гиря.

– Как в чем? Во-первых, тот, кто держит газету, получает бабки. Во-вторых, директор фирмы получает рекламу… – Гринчук сделал паузу.

– И все?

– И в третьих, быки, которые наезжали на фирму, получают от газеты свой процент, согласно агентскому соглашению. От десяти до двадцати процентов стоимости рекламы. И никакие менты не смогут к этом прикопаться – все совершенно законно.

Гиря засмеялся не сразу. Некоторое время он о чем-то думал, шевеля пальцами в воздухе, потом допил коньяк и только потом уж засмеялся.

– Ехать мне пора, – сказал Зеленый, посмотрев на часы.

– В райотдел?

– По такой погоде – лучше домой. В райотдел я уже звонил, получил ценные указания заниматься только вашими делами, разрешение пользоваться вашим транспортом и другой помощью, – Зеленый всю фразу произнес вальяжно, ровно, не делая ни какого ударения на словосочетании «другой помощью», – заодно сообщил своим коллегам, что теперь им придется вместо меня грести кучу моих дел. Так что с меня – бутылка коньяка.

– Ладушки, – кивнул Гиря и крикнул: – Браток!

Браток оказался на пороге ровно через секунду.

– Все там у тебя готово? – спросил Гиря. – Все получил?

– Все, только…

– Что? – насупился Гиря.

– Тут Нинка приперлась, наряженная как на свиданку…

– Ну?

– А ее хахель только что позвонил, что не приедет за ней. Теперь просится, чтобы я ее подвез. – Браток переводил совершенно честный взгляд с шефа на капитана и обратно.

– А чего ты у меня спрашиваешь? – почти искренне удивился Геннадий Федорович. – У тебя есть вот новый начальник. На своей тачке я Нинку не повезу, не по дороге.

– Как вы, Юрий Иванович? – повернулся Браток к Зеленому.

– А ей далеко? – спросил Гринчук.

– На пересечение проспекта Пятьдесят лет ВЛКСМ и Пятьдесят лет СССР.

– На перекресток двух полтинников, – перевел Гринчук морально устаревшие названия на общепринятое. – Ладно, скажи – завезем. Пусть в машине ждет.

– Ага, – Браток вышел.

– Значит, я поехал, – сказал капитан – если что…

– Если что – я позвоню по твоему мобильнику, – сказал Гиря. – Или ты звони, капитан, по любому поводу. По любому.

Гиря, на всякий случай, памятуя о достаточно конфликтном и непредсказуемом характере опера, руку на прощание подавать не стал.

Зеленый усмехнулся:

– Ремонт почти с самого начала придется делать, сочувствую.

– Ничего, за неделю все сделаем! – как-то рассеянно ответил Гиря, выдвигая ящик письменного стола.

– Кстати, о строительстве. Загадка есть – вот если раньше разборки устраивали стенка на стенку, то как устраивают сейчас?

– И как? – спросил Гиря, вынимая из ящика стола стопку старых газет.

– Крыша на крышу.

Гиря снова понял не сразу. Потом засмеялся:

– Сам придумал? Надо ребятам рассказать.

– Пока! – Гринчук вышел из кабинета, нигде не задерживаясь, прошел до выхода и сел на переднее сидение «жигуленка», которого Браток как раз подогнал к крыльцу.

– Еще раз – здравствуйте, – поздоровался капитан с сидящей на заднем сидении Ниной.

– Добрый вечер, – почти бархатным голосом ответила Нина.

– Поехали.

Когда машина тронулась с места, Гринчук чуть наклонился к Братку:

– Заскочим сейчас к ж/д платформе.

– Нет базара.

Зеленый засмеялся:

– Как в старом анекдоте, мужик тормозит тачку и говорит:» Вначале на базар, потом в аэропорт» – «Нет базара» – «Ну, тогда сразу в аэропорт!».

Первой засмеялась Нина. Просто захохотала.

– Кстати, Нина, у меня появилось страшное подозрение…

– Какое? – Нина наклонилась вперед.

– Завтра первое задание, которое вам даст шеф, будет выяснить расценки на рекламу во всех газетах города.

– Он вам это сказал? – шепотом спросила Нина, почти коснувшись губами уха Гринчука.

– Нет, просто он произвел на меня впечатление очень внимательного слушателя.

Браток выругался и резко затормозил.

– Что там?

– Дерево поперек дороги.

– Ты аккуратнее, – посоветовал Зеленый, – не хватало еще…

– Сам знаю!

– Ну, тебе виднее, – согласился капитан и обернулся к Нине, – что так сегодня не повезло? Кавалер не явился?

– Да и не кавалер это вовсе, а так… Начал клеиться, а потом почему-то съехал с базара, – Нина сказала это небрежно, слишком небрежно.

– Ну, – протянул Гринчук, – нужно быть очень занятым человеком, чтобы отказаться от такого свидания. В ресторан, небось, собирались?

– В «Космос».

– Навороченный кабак! – сочувственно покачал головой капитан.

– Дай закурить, – Нина тронула Братка за плечо.

Браток быстро глянул в сторону Гринчука и пожал плечами:

– Сегодня бросил.

– Жаль, – разочаровано протянула Нина, – я бы сейчас покурила…

– Целовать курящую женщину… – начал Браток.

– … все равно, что облизывать пепельницу, – закончила Нина, – знаю, но иногда бывают моменты, когда очень хочется.

– Вот тут притормози, – приказал Гринчук, – я через скверик быстрее дойду, чем будем петлять по переулкам на машине. – Нина, вы не очень торопитесь?

– Нет, я могу подождать.

Гринчук прикрыл дверцу машины и исчез в темноте.

– А ты, Ниночка, актриса, – одобрительно сказал Браток, – так мента охмуряешь, почти как профессиональная шалава.

– Заткнись, мудила, – зло бросила Нина, – и так тошно.

– И чем он тебе не нравится – видный мужик, не курит…

– Пошел ты… У тебя, что – и вправду нет сигаретки?

– Есть.

– Ну, тогда не выпендривайся, а дай закурить…

– Я и не выпендриваюсь, но в машине курить нельзя.

– Шеф не любит?

– Капитан.

– Ах, капитан! Тогда я подымлю на улице. Компанию составишь?

– Ладно, давай, – Браток открыл дверцу, вылез из машины. Оглянулся. – Темно – как у негра в желудке.

Нина обошла машину и остановилась возле него:

– Хотя бы дождь не влупил…

– Ну, хоть ветер стих, и то хорошо, – Браток сунул в рот сигарету, потом прикурил сам и дал прикурить даме.

– И не жарко… – сказала Нина, затянулась слишком глубоко и закашлялась.

– Не нужно, Ниночка!

– А ты меня не учи!

– Да я не о том, что ты куришь, – засмеялся Браток, – не нужно передо мной крутую строить. Перед капитаном выделывайся. Хотя, я думаю, его особо не разведешь.

– Пошли… вы… оба… – с трудом выдавила Нина.

– И оба в одно место! – закончил Браток.

Нина промолчала. Сигарета прочертила огоньком дугу и упала на асфальт, разбросав в стороны искры.

Браток свою сигарету докурил до самого фильтра:

– Скоро там наш капитан? Не заблудился, часом?

– Чего в темноту зря пялиться, – Нина передернула плечами, – все равно ничего не увидишь.

– Может, услышу, – усмехнулся Браток.

И действительно услышал, только шорох раздался не с той стороны, куда ушел капитан, а с противоположной. Браток обернулся на звук и даже не увидел, а, скорее почувствовал, что к нему приближается кто-то.

– Кто здесь? – спросил Браток, пытаясь нащупать под мышкой пистолет.

Рука нащупала пустую кобуру. Прошла почти секунда, пока Браток сообразил, что пистолет его сейчас у Зеленого.

Взвизгнула Нина, Браток рванулся в сторону, пригибаясь, и почувствовал, как что-то рассекло воздух над его головой.

Нина замолчала. Краем глаза Браток увидел, как вынырнувший из темноты человек зажал ей рот рукой, а потом Братку стало некогда оглядываться. Следующий удар пришелся на руку.

Браток взвыл от слепящей боли. Били резиновой дубинкой, это Браток успел понять. Он даже успел уклониться еще от одного удара, но на этом его успехи закончились. Перед глазами вспыхнуло, и Браток отключился.

Нина с ужасом увидела, как Браток рухнул, словно подкошенный, дернулась, но руки неизвестного держали крепко.

– Куда мент пошел? – спросил негромко чей-то голос сзади, и Нина ясно почувствовала кавказский акцент.

– Я сейчас тебе открою рот, но если ты пикнешь – приколю, – сказал Нине тот, который держал ее. – Поняла?

Нина кивнула. Страх почти парализовал ее. Она слышала, что взрывы в клубе организовали черные. Она слышала, как об этом же расспрашивал у всех в клубе опер. Теперь кавказцы пришли за ней. Или за самим Зеленым…

– Где мент? – рука, зажимавшая рот, ослабла.

Нина вздохнула.

– Куда он пошел?

– На платформу. На жд-платформу, – быстро ответила Нина.

– Зачем?

– Не знаю, – совсем тихо сказала Нина. Ноги ослабли, и если бы ее не держали, Нина бы упала. – Я, честное слово, ничего не знаю. Пожалуйста, не нужно ничего…

– Когда придет назад? – снова спросил тот же голос.

* * *

А капитан уже почти пришел.

Дел на платформе у него было немного. Гринчук зашел в гости к своему давнему приятелю, старшему лейтенанту милиции Алексею Ковалеву, на минуту, отказался от предложенной выпивки, согласился, что погода действительно отвратительная, потом отвел Ковалева в сторону и тихо, чтобы не слышали подчиненные старшего лейтенанта, попросил денег взаймы. До зарплаты.

Ковалев тяжело вздохнул. С одной стороны, деньги у него были. С другой стороны, он ужасно не любил давать их кому-либо. С третьей стороны, жена в любой момент могла потребовать отчета о состоянии семейных финансов, и недостача в данном случае сулила очень много проблем. С четвертой стороны. С пятой. С шестой…

Над всем этим нависало, абсолютно подавляя и сминая своей значимостью, то, что денег просил Гринчук. Ковалев Гринчуку никогда и ни в чем не отказывал. Просто не мог отказать. Были на то личные резоны.

– Сколько? – тихо спросил Ковалев.

– Сколько сможешь.

– По минимуму или по максимуму?

– Я же сказал, сколько сможешь.

– Значит, по максимуму, – тяжело вздохнул Ковалев и вытащил деньги из кошелька.

К машине Гринчук возвращался не по прямой. Жизнь накрепко отучила его дважды проходить по одной и той же дороге. К «жигуленку» он планировал выйти слева, со стороны заброшенной танцевальной площадки. И вышел как раз к тому моменту, когда Браток потерял сознание, а Нину начали расспрашивать.

Двое, сразу прикинул капитан. Откуда такие резкие? И сколько их еще болтается в темноте?

Гринчук потрогал пистолет, который носил сзади за поясом. Успеется. Мягко обходя компанию, Гринчук аккуратно размял пальцы рук.

– Где-то вы здесь недалеко, – прошептал про себя Гринчук, – вы у нас пешком ходить не любите, вы у нас любите ездить в крутых тачках.

На него попытались сделать засаду. Это немного льстило самолюбию Зеленого, но радости особой не доставляло. Горцы чертовы! Вспыльчивый какой народ. Ну, разборка у вас с Гирей, какого черта вы наезжаете на опера? Да еще на самого Зеленого?

Гринчук заметил машину, стоящую всего метрах в двадцати от их «жигуленка», сразу за поворотом. Возле машины кто-то стоял.

Капитан не смог рассмотреть, не сидит ли кто-нибудь в салоне. Ладно, прорвемся. Тихо-то как, с раздражением подумал Гринчук. Всего двадцать минут назад все шумело так, что даже на танке можно было подъехать незаметно. Одно хорошо, человечек у машины наверняка ждет сигнала от приятелей. И поставлен здесь, чтобы в случае чего, прийти своим братьям по крови на помощь.

А это значит, что сейчас он превратился в слух. В направленный звукоулавливатель, слабо реагирующий на звуки со стороны. И это резко снижает его пользу в качестве часового. И это значит, что если подкрасться достаточно тихо, как это сделал Гринчук, и ударить достаточно точно, как это…

Человек упал без звука. Гринчук поддержал падающего, аккуратно уложил его возле колеса машины и, на всякий случай, ударил еще раз. Обыскал.

Везет ему сегодня на стволы. Зеленый повертел в руке пистолет. Нет, слишком хорошо, это уже не хорошо. Капитан аккуратно вытер пистолет об одежду лежащего. Пусть оружие, на всякий случай, побудет в руке таинственного незнакомца. На всякий случай. Воспользоваться оружием он сможет только минут через сорок. Да и то, еще долго после этого у него будут сильные боли в разных частях тела.

Со стороны «жигуленка» послышалось негромкое кряканье. Еще раз.

Черт, Гринчук наконец сообразил, что это сигнал. Двое джигитов зовут третьего. Гуси-лебеди. Еще бы совой заухали.

Капитан еще раз взглянул на лежащего. Рост и телосложение не слишком отличается. Одежда светлая у обоих. Вот и хорошо.

Вот и будет людям сюрприз. Но, будем надеяться, особо рассмотреть этот сюрприз они не успеют.

Все дальнейшее прошло в очень высоком темпе и без особо тяжких последствий, если не считать переломов руки и двух ребер у одного из оппонентов и краткой потери сознания у другого.

Нина чуть не начала от неожиданности кричать. Но не успела. Снова у нее на глазах кто-то бил кого-то, потом снова у нее на глазах кто-то тяжело упал, а потом кто-то снова зажал ей рот. Только голос, прозвучавший над самым ее ухом, на этот раз был знакомым:

– Спокойно Нина, все уже хорошо. Это уже я. Не нужно кричать.

Нина всхлипнула.

– Не нужно реветь, косметика поплывет, – сурово напомнил капитан, – а тебе еще меня соблазнять.

Слезы мгновенно высохли.

– Посмотри, что там у Братка, а я тут поболтаю с молодым человеком, – сказал Зеленый и присел над тем из оппонентов, который пострадал меньше.

– Просыпайся, милый, пора, – Гринчук аккуратно похлопал лежащего по щекам, – просыпайся.

Лежащий застонал.

– Вот мы уже и проснулись, – почти ласково сказал Гринчук, – а теперь откроем глазки и ответим на несколько вопросов.

Собеседник пошевелился, но, по мнению Зеленого, слишком резко. Звонкая оплеуха восстановила некоторое душевное равновесие у лежащего. Он замер.

– Вы искали капитана милиции Гринчука. Вы меня нашли. Что дальше?

– Ничего…

– Ответ неверный, – с сожалением констатировал капитан, и последовала еще одна оплеуха. – Мы будем у тебя вырабатывать условный рефлекс. Как у собаки Павлова. Неправильный ответ будет наказываться, а правильный – награждаться. Еще раз – зачем я вам нужен?

– Али приказал с тобой поговорить.

– Говори.

– Он хотел с тобой встретиться.

– Сам Али хочет со мной встретиться? А чего это он не приезжает лично? Вас присылает. Странно. Ты ничего не напутал?

– Ничего. Он сказал, что хочет с тобой поговорить о взрывах в клубе.

– Ну и зашел бы ко мне в кабинет, я бы его даже чаем угостил, – Гринчук быстро ощупал лежащего, – а он ко мне прислал трех парней, с оружием… Вот, пожалуйста, и у тебя есть волына. Нехорошо. Совсем нехорошо.

– Это на всякий случай. На нас сейчас наезжают.

– А просто подойти было нельзя?

– Мы тебя для того и ждали возле клуба. А ты с Братком вышел. При нем не поговоришь. Али сказал – быстро нужно.

– Вот теперь Али будет больничный твоему приятелю выписывать. Что там у Братка? – не сводя глаз с противника, спросил у Нины Гринчук.

– Все у меня нормально, – простонал в ответ Браток.

– Ты смотри, даже говорить уже можешь, – весело сказал капитан, – а вот как было у тебя плохо с бдительностью, так плохо и осталось. Двигай потихоньку в машину, я тут разговор закончу. Дойдешь?

– Я помогу, – сказала Нина.

– Ну, Браток, в таких объятьях встанет кто угодно! – засмеялся Гринчук, поднялся с корточек и резко вздернул за собой азербайджанца. – А с тобой что будем делать, дитя гор?

– Не знаю, – честно ответило дитя.

– Ты телефон Али помнишь? Ну не тяни, не военную тайну я у тебя выпытываю.

– Помню, – наконец сказал азербайджанец.

– Бог с тобой, в смысле, Аллах с тобой, – капитан вытащил из кармана сотовый телефон, – сам, чтобы я не видел, набери номер своего Али-Бабы и дай мне с ним поговорить.

Браток, постанывая, прошел, поддерживаемый Ниной, мимо Гринчука.

– За руль не садись, я поведу, – приказал капитан, – не хватало еще, чтобы у меня водителем был контуженный. Давай, на заднее сидение, полежи. А что у нас со связью, боец невидимого фронта?

– Вот, пожалуйста, – азербайджанец, успевший быстро сказать в телефон несколько фраз на родном языке, протянул трубку капитану.

– Я так понял, что ваш посланец вкратце успел доложиться? – не здороваясь, спросил у Али Зеленый.

– Да. И я прошу прощения за это. Они все неправильно поняли. С ними я разберусь сам.

– Это ваши внутренние дела.

– Да, это наши внутренние дела. А с вами мы хотели поговорить…

– Мы это кто?

– Я и Садреддин Гейдарович. Мы хотели…

– Сейчас уже слишком поздно, я устал, – прервал Али Гринчук, – мне некогда с вами болтать по телефону. Завтра, около десяти часов утра лично вы, уважаемый Али, подъедите к районному отделению милиции. Вы знаете, где это?

– Да.

– Очень хорошо. И там мы с вами обсудим, где у нас состоится разговор. В райотдел можете не заходить. Подождите меня на улице. Есть возражения?

– Нет. Меня это устраивает.

– Меня тоже. А еще больше меня устроит, если вы больше никогда не будете присылать ко мне своих абреков. Мы с вами живем в почти правовом государстве. Спокойной ночи. – Гринчук спрятал телефон в карман и обернулся к азербайджанцу. – Собирай своих и уезжай, что там с вами будет делать Али – не моя проблема. Но если еще раз ты или кто другой попытается провернуть что-нибудь подобное – ноги вырву.

Капитан сел за руль, аккуратно развернул машину и уехал.

Глава 10.

Обычная жизнь города, пришибленная ураганом, так в тот вечер и не возобновилась. Даже криминальные наклонности жителей города и его гостей были значительно подавлены. Преступления не то чтобы совсем исчезли в тот вечер, уменьшилось число преступлений, совершенных на улице, зато значительно возросло число преступлений бытовых, домашних.

За окном творится черт знает что, дребезжат стекла, мигает и того гляди погаснет электричество – ну как здесь не выпить. Просто никак. А после выпивки многих тянет спросить у собутыльника уважает ли он, а у собутыльника, по старой народной привычке, на языке то, что старый психиатр Фрейд именовал подсознанием, а кому приятно слышать, что тебя не уважают… А…

А в комнатах, между прочим, столько приятных бытовых предметов, которые так и просятся в руку. В первую очередь, конечно, бутылки и всякие ножи-вилки, потом уже мебель, швабры и куски кстати подвернувшихся веревок.

И те, кто обычно промышлял на улицах, вынужденно промышлял в собственной квартире. Кстати, милицейские сводки очень четко отслеживают зависимость количества преступлений от погодных условий.

И еще одно забавное психологическое наблюдение – во время плохой погоды, даже находясь в тепле и покое, люди теряют желание работать почти начисто. Нужно быть очень целеустремленным человеком, чтобы, несмотря на непогоду за окном, продолжать выполнять поставленную кем-то или самом собой задачу.

Продолжали разговаривать с Михаилом Старый и Доктор. Вернее, разговор напоминал бы допрос, если бы Михаил, спросив, не выслушивал ответы с таким вниманием и заинтересованностью.

Его вопросы касались всего окружавшего Крыс мира. Сколько их, чем конкретно зарабатывают на жизнь, какие проблемы, какие достижения. Союзники Крыс и их враги – Михаил спрашивал и спрашивал, иногда даже просил повторить ответ или уточнить.

В основном, говорил Старый. Он был действительно старейшим обитателем Норы и, по совместительству, хранителем ее традиций. Доктор лишь время от времени уточнял кое-что. До тех пор, пока вопросы из категории общественно-политических не перешли в категорию психологических. Тут уже Старому пришлось только уточнять характеристики, которые давал Доктор. Доктор был человеком наблюдательным. А в процессе разговора даже сам удивился, какие мелочи застряли в его памяти.

Подталкиваемый вопросами Михаила, Доктор вспоминал о склонностях некоторых Крыс, об их необычных способностях или уязвимых местах. С одинаковым интересом Михаил воспринимал информацию о том, что Конь, например, очень азартный человек, а Сизый в свое время был неплохим слесарем и о том, что есть подозрение, будто некоторые из Крыс скатились на самое дно, прячась после совершенного убийства.

Михаил слушал, а Доктор, продолжая говорить, поражался, как мастерски Михаил это делает. Доктор был и оставался человеком наблюдательным, а среди Крыс пользовался славой человека душевного и внимательного. Но рядом с Михаилом он чувствовал себя почти беспомощным. Заданный темп разговора оставлял только время на то, что краем сознания отметить этот самый темп и режиссуру разговора. И все. И для почти подсознательного восхищения. Как человек работает!

* * *

Очень уважаемый в городе человек Геннадий Федорович Севостьянов тоже пытался работать. История, рассказанная опером, потрясла воображение Гири. Действительно, все было так просто и красиво. Старые газеты продемонстрировали, что реклама занимает почти половину печатных площадей.

«Твою мать!» – восхищенно прошептал Гиря, откладывая в сторону газеты. Он даже не пытался посчитать сколько конкретно можно наварить на этом бизнесе. Это все завтра сможет сделать Нинка. Важно было то, что нащупывалась совершенно реальная ниша, по информации Гири, совершенно не заполненная.

Гиря снова выпил. Он делал это с самого утра, после своей истерики по случаю обнаружения будильника в столе. Выпивка притупила чувство обиды и страха.

К вечеру порции увеличились настолько, что даже сообщение о смерти Димыча и Глыбы не произвело особо сильного впечатления. И жутковатая мысль о том, что теперь его оставили одного, что теперь только за ним, за Гирей, будет охотится кто-то… может быть, даже этот чокнутый Винтик… стала выглядеть не такой уж страшной.

Страшно, когда угрожает неизвестный. А Винтик… Еще одна порция коньяка из бара подсказала, что пиротехника найти будет просто. Очень просто. У козла не было ни денег, ни особых связей. Он был полезен всем только в роли именно пиротехника. И не более того.

Потом разговор с Гринчуком. Нет, Гиря, естественно, даже не надеялся, что за чашкой кофе мент попросит взятку или хотя бы сознается, что готов эту взятку получить. Гиря искренне наслаждался тем разговором. Непокорный и неудобный Зеленый показал трещину в своей броне, и как бы он теперь не дергался, Гиря найдет способ эту трещину расширить… Так или иначе.

Потом газеты… Нет, потом Нинка с Братком придумали классный, достаточно похожий на правду, способ подсадить к капитану Нинку. Кто б мог подумать, что у Нинки такой талант… Гиря хмыкнул и допил коньяк из стакана.

Если секретарша сможет сегодня ночью трахнуть Зеленого, можно будет поручить ей вот все эти разборки с рекламой. Гиря встал и прошелся по кабинету, от стола до бара, достал еще одну бутылку, на этот раз водки, и вернулся в кресло.

Найти Винтика, отремонтировать клуб, выселить к чертовой матери жильцов из окружающих домов и начать строить рынок… Что-то еще? Гиря налил в стакан водки. Что-то он забыл… Какую-то ерунду…

Ага, Гиря как обычно, мелкими глотками, выпил водку. Крысы. Глыба их шуганул, а теперь нужно, поскольку Глыба отбыл на тот свет, послать кого-нибудь проверить…

Кстати, Глыба. И Димыч. Нужно будет организовать крутые похороны. Пусть все видят, что своих людей Гиря просто так не выбрасывает. Пусть все видят! И плевать на кислую рожу Андрея Петровича.

Гиря снова налил водки и снова медленно выпил. Андрей Петрович… Кто он вообще, этот Андрей Петрович? Что за хмырь с бугра? Чего это он командует Гирей, как мелкой уличной шестеркой?

Даже сейчас, изрядно выпив, где-то в глубине сознания, Гиря понимал, что мысли эти стремные не по делу, что вслух он их никогда не скажет, что только водка и отсутствие свидетелей делает эти мысли такими смелыми, но как приятно было спросить у воображаемого Андрея Петровича, а чего это он, в натуре, не понимает, что сила в любом случае в руках у Гири, а не у холеного гада…

– В натуре! – громко сказал Гиря. – В натуре!

Посмотрел на початую бутылку водки. Хватит. Ему еще сегодня что-то нужно было сделать. Еще оставалась работа. Какая-то работа… Да. Гиря сплюнул. Еще нужно было ехать к этому самому Андрею Петровичу на дачу и выслушивать его поучения и наезды. Сволочь.

Ну, ладно, дело есть дело. Бизнес есть бизнес, и его нужно делать. Хочется или не хочется.

* * *

Приблизительно с такими же мыслями продолжал заниматься своим бизнесом и Семен Котлов. Он продолжал сидеть в проклятом киоске, понимая, что смысла в этом нет, что по такой погоде и после такой бури никто к нему за покупками не придет. Можно было спокойно сворачиваться и уходить. Можно было, в смысле, очень хотелось. И было совершенно невозможно. Работодатель, хозяин этого и еще десятка киосков в микрорайоне, требовал, чтобы реализаторы ни на минуту не покидали своих рабочих мест. Закрыть киоск раньше времени было равносильно увольнению по собственному желанию. Семен работой дорожил, поэтому ему предстояло провести эту ночь в киоске совершенно бессмысленно. Или почти бессмысленно.

Кто-то все-таки к киоску подошел. Вернее подъехал. Семен наклонился к окошку выдачи, чтобы лучше рассмотреть. Двое вышли из «жигулей». Трое. Два мужика и баба… Ничего так баба, даже в темноте были заметны вызывающие формы.

Тот из мужиков, что вылез из-за руля, сказал что-то другому мужику, и тот за руль сел. А первый мужик вроде как подтолкнул бабу к киоску. Машина уехала.

Убедившись, что пара действительно идет к киоску, Семен щелкнул задвижкой окна. Баба вошла в освещенное пространство, и Семен убедился, что и лицо у нее достаточно симпатичное. Даже красивое. Испуганное немного. Или нет, раздраженное.

– Добрый вечер! – сказал Семен. – Чем могу помочь?

Семен считал, что вежливость – вещь в его работе необходимая. Она помогает делать план и иногда может защитить и от неприятностей. Многие реализаторы помнили случай, когда обидевшийся покупатель, предварительно подперев дверь киоска снаружи, устроил в нем пожар.

Лучше быть вежливым.

– Вы говорите, я подскажу, – сказал Семен, увидев, что баба, вернее, девка, лет двадцати трех, неуверенно топчется перед киоском.

– Мне нужно… – тихо сказала она.

– Смелее, Нина, или вас смущает богатство выбора? – ее попутчик вышел, наконец, из-за спины подруги, и Семен сразу же заулыбался. Причем, достаточно искренне. К капитану милиции Гринчуку он относился с уважением и даже с симпатией, насколько вообще человек его профессии мог симпатизировать представителю закона.

– Здравствуйте, Юрий Иванович!

– Добрый вечер, – ответил Гринчук, – неудачная сегодня у тебя смена.

– Какая досталась.

– А мне сегодня повезло… Вот, веду даму к себе домой. Трахаться. – Гринчук обнял спутницу за плечи.

Та вздрогнула и, как показалось Семену, попыталась отстранится от капитана. Тот обнял ее крепче:

– Не нужно стесняться, милая, дело святое, обоим приятное. Нужно сделать его еще и безопасным. Мы ведь с Ниной сторонники безопасного секса. Правда, Нина?

– Правда, – с видимым трудом выдавила из себя Нина.

– Так что нам нужно несколько презиков… – сказал Гринчук, – штук шесть нам на эту ночь хватит?

Нина промолчала, а Семен потупил взгляд. Он насмотрелся всякого на этом месте. Был свидетелем сцен и похлестче, но каждый раз чувствовал себя неловко. Да и Юрия Ивановича в такой роли довелось видеть в первый раз.

– Или десять? – настойчиво спросил Гринчук.

– Сколько захочешь, – сказала, наконец, Нина.

– Вот, Семен, вот это ответ настоящей женщины. Сколько хочешь… Мы вообще-то хотели ехать к ней, но переться на Два полтинника в такую пору… так что – мы ко мне. Выбирайте орудия производства по своему вкусу, мадам.

Семен поразился. Это ж как дама должна хотеть перепихнуться этой ночью, чтобы разрешать с собой так разговаривать.

– Так что мы этой ночью носим? – капитан отошел от Нины, постукивая пальцами по стеклу.

– Есть ароматизированные, с разными фруктовыми вкусами, – механически порекомендовал Семен и осекся.

– А что, идея неплохая! – засмеялся Гринчук. – Мало ли что нам в голову взбредет этой ночью…

– Вот эти, – ткнула, наконец, Нина пальцем в стекло, – десяток. Два десятка.

– Ненужно так преувеличивать мои возможности, – вмешался Гринчук, – хватит десятка. Я заплачу. За удовольствие нужно платить.

Нина щелкнула замком на сумочке:

– Вот я и заплачу за удовольствие!

– Гусары денег не берут! – весело отрезал капитан, вынимая из кармана деньги. – И что тут у нас есть из выпивки? Только не суррогат. Бодягу пить не будем, правда Нина?

– Ни в коем случае! – сказала Нина.

– Тогда только шампанское, – ответил, подумав, Семен. – Есть несколько бутылок настоящего.

– Точно?

– Ребята клялись. И я сам пробовал.

– Две бутылки. И шоколадку. Только…

– Понял, – Семен достал из-под прилавка кулек, поставил в него бутылки и положил плитку шоколада.

– Пока, – отдавая деньги, сказал капитан.

– Спокойной ночи, – автоматически ответил Семен.

– Типун тебе на язык!

Нина взяла капитана под руку, и они, не очень торопясь, пошли к дому, в котором жил Гринчук.

– Пусто кругом, – негромко сказал Зеленый.

Нина не ответила. Она шла молча, не поворачивая головы к оперу. Губы были крепко сжаты, но не дрожали.

– Второй подъезд, – сказал Зеленый.

Фонари возле дома не горели, улица освещалась только светом из окон. Под ногами хрустнуло стекло.

– У кого-то вылетело окно, – сказал капитан.

Асфальт был усыпан листьями, мелкими ветками и мусором из перевернутого мусорного бака.

– Хорошо мело! – оценил Гринчук.

В темноте, возле самого дома, что-то загремело, и Нина почувствовала, как напряглась рука капитана.

– Добрый вечер, Юрий Иванович!

– Это ты, Коля! Добрый вечер! Знакомься, Нина, это наш дворник, единственный известный мне трудоголик. Чего по темноте лазишь?

– А что делать? Пока еще народ не спит, понимаешь, приберу потихоньку. Завтра с утра машина приедет, лучше я мусор сразу приберу. А вы, я вижу, с дамой, – Нина, наконец, смогла рассмотреть силуэт дворника – темная фигура, с бледным мазком света на боку.

– Это Нина. Мы тут собрались с Ниной… Что мы собрались?

– Трахаться мы собрались. Всю ночь, – достаточно неприятным голосом сказала Нина.

– Вот, так что, Коля, завидуй.

– Обязательно. Всю ночь буду, понимаешь, завидовать. Только вы отходы производства в окно не выбрасывайте.

– Обижаешь, Николай. Ну, всего!

– Взаимно. Успехов вам в личной жизни! – ответил дворник и растворился в темноте.

– Симпатичный мужик, – сказал Гринчук.

– Чего о некоторых не скажешь, – прошептала Нина достаточно громко для того, чтобы ее услышал капитан.

– Да, – согласился тот, – с работодателем тебе не повезло.

От неожиданности и такой вопиющей наглости и бесцеремонности, у Нины перехватило дыхание. Она молча поднялась с Зеленым в лифте на седьмой этаж, молча дождалась, пока он открыл дверь. Прошла, не разуваясь, по коридору, подождала, пока капитан включит свет и закроет дверь.

– Туалет и ванная здесь, спальня там, – быстро сказал Гринчук.

Нина молча его рассматривала, скрестив руки на груди и постукивая носком туфля по полу.

– Чего стоишь? Проходи, – пригласил Зеленый. – Картошку жарить умеешь? Жрать хочу, сил нет.

Гринчук снял кроссовки. Сунул ноги в потертые шлепанцы:

– Хорошо! Не стой так вызывающе, Нина, нужно ужинать. Я так полагаю, что со времени нашего обеда, ты так и не поела.

– Мы кажется намеривались трахаться? – наконец спросила Нина. – Давай, приступай! Или ты привык это делать в коридоре?

– Я привык это делать с теми, кто мне нравится, – чуть помолчав, сказал капитан, – а ужинать я могу с кем попало. Пошли жарить картошку.

– Послушай, капитан Гринчук!

– Как только ты приступишь к чистке картошки, я весь превращусь во внимание. А пока – не доставай, дай прийти в себя, – капитан снял куртку, вытащил из-за пояса пистолет и положил его на столик возле телефона. – Картошка – в коробке, коробка – на полке, полка – в шкафу, шкаф – напротив ванной. А я – в ванной, – декламируя инструкцию, Гринчук вошел в ванную, закрыл за собой дверь, но через минуту вышел оттуда, забрал со столика пистолет, погрозил Нине пальцем и снова скрылся в ванной.

Через несколько секунд Нина услышала шум воды, текущей из душа.

Нина постояла немного в коридоре, зажмурившись и крепко сжав кулаки. «Ненавижу!» – тихо прошептала Нина.

– Ненавижу! – уже громче сказала она, извлекая из шкафа коробку, на дне которой перекатывалось с десяток небольших картофелин. – И моется, как ни в чем не бывало.

Гринчук, закрыв за собой дверь ванной комнаты, открыл краны, но сразу мыться не стал. Раздевшись, он присел на край ванны, потер руками лицо. Покрутил головой, разминая шею.

Он устал. Он смертельно устал за этот день. Он устал быть сволочью, устал прикидываться идиотом.

Гринчук встал, посмотрел на свое отражение в зеркале:

– Заподлистый ты человек, господин капитан. И продажный. Доволен?

– Должен быть доволен, – сам себе ответил капитан, – все получается, как надо. Только для чего? Крышей съехал на старости лет? Решил до пенсии не дотянуть? Думать надо, думать!

Джинсы, рубашку и белье Гринчук бросил на пол, потрогал рукой струю воды и стал в ванну под душ, задернув за собой пластиковую штору.

Вода упруго била по лицу. Гринчук закрыл глаза и попытался расслабиться. Все хорошо. Нужно смотреть на жизнь позитивно. Сейчас его на кухне ждет симпатичная девушка, готовая… Гринчук почувствовал, как тошнота подступила к горлу.

Заподлистый ты человек, капитан.

Просто нужно ни о чем не думать. Ни о чем. Нужно механически взять шампунь, механически намылиться, смыть, повторить операцию. Потом мыло, потом – снова вода, потом закрыть краны и тщательно вытереться полотенцем. И все. И ни о чем не думать.

Гринчук вспомнил, что не захватил сменного белья. И черт с ним. И черт со мной! Джинсы можно носить и на голое тело. Все белье в ящик. Стоп, не думать, конечно, хорошо, но не до такой же степени. Из карманов нужно все вытащить. И не забыть пистолета в ванной.

Капитан аккуратно вытер с оружия капли воды. Снова посмотрел на себя в зеркало. Определенно хорош. Определенно.

Гринчук с натугой улыбнулся, словно надевая маску. С сомнением покачал головой. Снова улыбнулся. Теперь получилось лучше. Как живой улыбается капитан Гринчук.

– Привет, Нина! – сказал Гринчук, выходя из ванной, – Как там у нас с ужином?

– Никак, – отрезала Нина.

– Нехорошо, – оценил капитан, – просто отвратительно. Просто ужасно. Лень – может погубить такую симпатичную девушку. Симпатичная девушка просто умрет от голода.

– Симпатичная девушка умрет от голода в компании… – Нина с видимым усилием замолчала.

– Кого? Не стесняйтесь, Нина, не нужно себя сдерживать. Прямо так в лицо и скажите – в компании урода. Или кретина. Или сволочи. Или… Ну, как там у вас в у шефа принято выражаться? – Гринчук сел на табурет напротив Нины. – Чего это вы так неуверенно? Или боитесь не выполнить приказ хозяина? Как там он приказал? Уложить в постель? И чтобы назначить новое свидание? И чтобы я денег попросил? Смелее!

Нина посмотрела на Гринчука со странным выражением, будто увидев в нем что-то необычное.

– Странная ты девушка. Чтобы не сказать хуже. В постель с ментом лечь по приказу – пожалуйста. Молча выслушать его хамство – без возражений. Вытерпеть от него унижения – хоть сто порций! А вот картошку почистить – тут мы уже пас. Тут мы уже готовы даже вызвать неудовольствие самого Гири, – капитан невесело засмеялся. – Что так?

– Ничего.

– Ничего? Ладно, давай по порядку. С самого начала. Тебя послал со мной на обед Гиря и приказал быть поласковее. Так?

– Пошел ты!

– Так. А я повел себя как последняя сволочь. Даже хуже сволочи. Если бы у тебя в тот момент был в руках пулемет, то минут двадцать ты расстреливала бы мое тело. Так? Так, можешь не отвечать. Уж что-что, а довести человека до белого каления я могу как никто другой. А я постарался. Ты была в таком состоянии, что первый, кто оказался бы у тебя на пути, получил бы пирожками в физиономию. Ты там в Гирю, часом, ни чем не запустила?

Нина отвела взгляд.

– Все точно, у тебя наверняка должна была случиться истерика. И случилась. Во всяком случае, из клуба ты уехала в достаточно бледном виде. Все, прошла любовь, завяли помидоры. И вдруг, всего через несколько часов ты начинаешь мне снова строить глазки и намекать на безумную любовь. С чего бы это? И свидания у тебя никакого не было.

– Было! – неожиданно для самой себя выпалила Нина.

– Не было, не было. Все это время ты бегала по вещевому рынку и покупала тряпки. Баксов сто потратила?

– Девяносто.

– Девяносто. А еще днем у тебя в кошельке не было ничего, кроме мелочи. Я обратил внимание, когда ты за пирожки платила. Откуда дровишки?

– Из дому.

– Неправдочка ваша. Вы когда мне денежки отдавали, на личике у вас было очень ясно написано, что денежки эти последние. Да и откуда у вас, мадемуазель, может взяться столько денег? Проституцией подрабатываете? Нет. Тогда бы вас шеф выпер из своей приемной и отправил на панель. Приятель снабжает? Тоже нет и по той же причине. Нету приятеля. Значит, дал Гиря. А он, как это всем известно, деньгами просто так не разбрасывается. А ведь он уже сто баксов вам выделял, на соблазнение опера, – Гринчук встал из-за стола и прошелся по кухне.

Нина молча смотрела себе под ноги.

– Отсюда мы делаем вывод, что вы получили конкретное задание от шефа. Не такое расплывчатое, как перед обедом, а совершенно недвусмысленное. И вы согласились. Стыдно то как, Нина! Согласиться переспать не только с неприятным для вас человеком, но даже с хамом и вором. Значит, Гиря надавил. А это, в свою очередь, значит, что ему очень нужно. Очень быстро нужно меня захомутать. И с чего бы это? Не знаете, Нина?

Нина молча покачала головой, не отрывая взгляда от пола.

– Ладно, Нина, давай поговорим спокойно. Почти как порядочные люди. Как честная девушка и честный милиционер.

Нина что-то прошептала, что-то еле слышное.

– Я даже не стану просить тебя повторить в слух то, что ты только что сказала в мой адрес. Ладно. – Гринчук огляделся, – где тут у нас картошка? Забастовки забастовками, а кушать нужно.

– В кастрюле.

– Опаньки! – восхитился Гринчук, заглядывая в кострюлю, – Так мы все-таки картошечку почистили. Ну что же, теперь можно и пожарить…

– Нельзя, – почти шепотом сказала Нина.

– Это еще почему? Заратустра не позволяет?

– Не Заратустра, а ты сам. У тебя в доме, кроме этой картошки и бутылки водки в холодильнике, ничего нет! – почти выкрикнула Нина. – На чем ты собираешься жарить свою картошку? На воде? Как вы все меня достали, сволочи. Как вы все меня…

Гринчук смущенно покашлял:

– Да, ошибочка вышла.

– Все по кабакам шляешься, дома не кушаешь? – зло спросила Нина. – За чужой счет кушаешь, деньги экономишь?

– Экономь, не экономь, а от зарплаты до зарплаты все равно не хватает. Сама знаешь, какое у ментов жалованье… – Гринчук невесело усмехнулся.

– Ах, я расчувствовалась! Ах, мне тебя жалко. Ты не успел разменять баксы, которые сегодня у меня забрал. И те, что на обед были… А все говорили, что Зеленый не берет, что Зеленый чокнутый… Урод!

– Урод, – согласился Гринчук. – А по поводу баксов…

– Только не грузи, что тебе нужно делиться с начальством.

– С начальством? Ни за что. Тем более, чужими деньгами. Какое я имею к ним отношение? Никакого. Это твои деньги, – Гринчук вынул из кармана джинсов немного смятые купюры, – забирай.

Нина ошарашено посмотрела на деньги, потом перевела взгляд на Гринчука, снова на деньги. Сглотнула. Опять посмотрела на Гринчука. Черты ее лица смягчились, потом чуть дрогнули…

– Бери-бери, Нина. Я ведь тебе уже говорил – гусары денег не берут. Это твои деньги, и ты их честно заработала. Я бы тебе даже премию выдал бы, да не имею возможности. Вот, только могу шампанским угостить. Кстати, о шампанском…

– Я его в морозильник сунула, – как-то отрешенно сказала Нина, не сводя взгляда с денег, лежащих на кухонном столе.

– Вот это – молодец. Вот теперь тебя хвалю я, наконец-то…

– А зачем?…

– Что?

– Зачем все это? Зачем нужно было их вообще забирать? – Нина пожала плечами. – Я плакала…

– Извини. По-другому было совсем никак.

– Но зачем?

Гринчук пригладил влажные волосы:

– Как тебе объяснить… Тебя когда-нибудь вербовали?

– Как это?

– Ну, уговаривали стучать в ментовку на Гирю? Нет?

– Нет…

– Правильно. Потому, что с тобой для этого нужно очень плотно поработать, а ты при первой же возможности сразу же сообщишь об этом шефу. На всякий случай. На криминале тебя поймать трудно, так что, тут твой шеф совершенно прав, отгоняя от тебя клиентов и не подпуская тебя к своим делам. Так оно спокойней, – продолжая говорить, Гринчук достал из холодильника бутылку шампанского, аккуратно снял фольгу и проволоку. – А мне очень нужно было, чтобы ты стала работать на меня.

– Что? – вскинулась Нина.

– Ничего. Решил я тебя вербануть в лучших традициях папаши Мюллера. И вот… – пробка со звонким хлопком вылетела из бутылки, – и вот у меня получилось.

– Что это у тебя получилось? Ничего у тебя не получилось. Ты думаешь, что эти баксы…

– Ничего я не думаю, я точно знаю. Благодаря тебе мне удалось втереть твоему шефу, что очень нуждаюсь в деньгах. Теперь он сделает все, чтобы мне эти деньги сунуть. Если совсем дурак – сунет сам. Если не совсем – через тебя.

– Я никогда не стучала…

– А кто тебя стучать заставляет? Никто. Ты, как сознательная гражданка сама будешь меня информировать…

– Не буду, – Нина вскочила, опрокинув табуретку.

– Будешь. Иначе тебе придется объяснять шефу, как именно ты решила напарить его.

– Как напарить, на что напарить? – в голосе Нины появились истерические нотки.

– Ну, пункт первый, я у тебя денег не брал, и ты все это устроила, чтобы вытащить немного денежек из Геннадия Федоровича, – Гринчук говорил спокойно, и это спокойствие действовало на Нину завораживающе.

– Как это не брал, – прошептала Нина.

– А вот так. Мы или пообедали, или ты мне предложила поделить деньги пополам, а я, как человек честный, все уступил тебе. А потом ты разыграла из себя обиженную с пирожками.

– А кто?..

– Угадай, чью версию подтвердит мой приятель Граф из клуба? И Ивановна подтвердит, что мы ничего не ели, будто были сыты. А ей, между прочим, поверят. У нее в пирожковой все менты как минимум двух районов питаются, – Гринчук усмехнулся, – так что, твой собственный шеф тебе не поверит и на тебя обидится. А теперь прикинь, во что это выльется. Для тебя. Даже если ты прямо сейчас бросишься к нему, и даже если он тебе поверит, Гиря все равно не простит тебе того, что выглядел как идиот, разговаривая со мной за чашкой кофе, всячески намекал на взятку. И так, и так – одинаково весело. Весело?

– Да будь ты проклят! И деньги эти! – взвизгнула Нина, схватила со стола доллары, рванула их, еще раз, бросила клочки в сторону, – Вот тебе, сучара! Мусор поганый!

И заплакала, который раз за день.

Гринчук положил ей руку на плечо. Нина отшвырнула руку в сторону и зарыдала.

– Н-да, – протянул Гринчук.

Присел на корточки перед Ниной. Ее тело свело судорогой.

– Сволочи… Сволочи… Сволочи…

– Успокойся.

– С-сво…

– Да успокойся ты! – Гринчук схватил Нину за плечи и встряхнул. – Успокойся.

Нина не слышала и не видела ничего. Она рыдала.

– С-с-сво-ло-чи!

– Успокойся! Хуже будет!

Нина не слышала.

– Ладно, – Гринчук подтащил Нину к умывальнику, – либо ты прекратишь, либо я тебя искупаю. И все шмотки твои новые испортятся. Не жалко? Сто баксов.

– Де-девяносто, – пролепетала сквозь слезы Нина.

– Девяносто, – согласился Гринчук. – Смотри, какие классные вещи себе купила, радоваться нужно, а не реветь. Еще и деньги заработала…

– Деньги… – Нина взглянула на валяющиеся на полу клочки стодолларовых купюр и снова заплакала. – Деньги…

Гринчук решительно открыл кран с холодной водой:

– Считаю до трех. Раз.

Нина всхлипнула.

– Два.

Нина попыталась сдержаться, но не смогла и снова всхлипнула.

– Два с половиной.

Плечи Нины снова вздрогнули.

– Два с четвертиной. Два с волосиной. Два с паутиной…

Нина вдруг хихикнула сквозь слезы.

– Что за смех в трагический момент? – страшным голосом поинтересовался Гринчук.

Нина хихикнула громче. Звонко, совсем по-детски.

– Нехорошо смеяться над взрослыми людьми пенсионного возраста, – назидательно сказал Гринчук, усаживая Нину на свой табурет.

– Смешно, – сквозь высыхающие слезы улыбнулась Нина.

– Детский сад, ясельная группа, – Гринчук наклонился, поднял с пола останки валюты, покрутил в руках и выбросил в мусорное ведро.

– Склеить же можно! – запротестовала было Нина, но спохватилась и добавила уже тише, – попробовать.

– Смысла нет, – сказал Гринчук, – туда им и дорога.

– А не жалко?

– А чего жалеть? Если нужно, мне еще на цветном принтере напечатают. Позавчера прихватили двух интеллектов, решили устроить конкуренцию американскому государственному казначейству. Или как там его. Вот у меня случайно несколько штук и завалялось. Что я, двинутый мозгами, чтобы перед истерической женщиной настоящие деньги класть. Вот они, твои баксы, – Гринчук вынул деньги из другого кармана. – Живые и здоровые. И не нужно на меня так смотреть. Все честно, без обмана. И, кстати, шампанское скоро нагреется и потеряет газ. Налить?

– Налить…

– Вот и славно. Ты шоколадку куда дела? Тоже в холодильник?

– Тоже.

Гринчук разлил шампанское в извлеченные из шкафа бокалы, разломил на несколько кусочков плитку шоколада:

– Угощайся. Не жареная картошка, но все-таки…

Нина взяла в руку бокал.

– Минутку, – остановил ее Гринчук.

– Что?

– Денежки свои спрячь в сумочку. Не ровен час, снова начнешь рвать. Отлично. А теперь – будем здоровы.

Выпили.

– Еще? – спросил Гринчук.

Нина кивнула.

– За что на этот раз?

– Не знаю…

– Ну, не на брудершафт же, в самом деле. Мы и так уже друг друга на «ты» называли. Давай так, каждый за свое.

– Давай.

Они снова выпили и помолчали.

– Продолжаем разговор, – сказал, наконец, Гринчук, – мы остановились на том, что так или иначе, а тебе, Ниночка, придется со мной дружить. И не в том смысле, в каком на это рассчитывал Гиря.

– Я…

– Понимаешь, Нина, от тебя уже ничего не зависит. И не моя в этом вина. Для тебя все стало совершенно безысходным в тот момент, когда ты согласилась на предложение Гири быть со мной поласковее.

– Он…

– Он тебя заставил. У тебя не было выбора. Ты его боялась. Ты можешь потерять работу. Я все это понимаю. Только ведь и у меня нет выбора. Если тебя используют против меня, значит, я должен перехватить это оружие. А хочешь ты или не хочешь – это уже к моменту нашего похода в клуб было не важно, – Гринчук снова налил шампанского в бокалы, – от тебя уже действительно ничего не зависело. Люди слишком предсказуемы и управляемы.

– Это как?

– А вот так, – Гринчук грустно улыбнулся, – посмотрев на человека или чуть-чуть с ним пообщавшись, можно практически безошибочно понять, о чем он думает, чего хочет и как себя поведет через минуту. А приложив чуть-чуть сил, можно заставить кого угодно сделать что угодно.

– Неправда.

– К сожалению – правда.

– Неправда!

– А ты не повышай на меня голос. Хочешь пример?

– Хочу! – с вызовом ответила Нина.

– Ладно, – хитро улыбнулся Гринчук, – только вначале выпьем. Третий тост – за тебя, Нина. И, между прочим, Семен не соврал – очень похоже на настоящее советское шампанское.

– Доказывай! – потребовала Нина, шампанское уже начало действовать, щеки раскраснелись и слезы высохли окончательно.

– Вот, например, у тебя сегодня надеты не колготы, а чулки. И еще к ним специальный и очень эротичный пояс. Да?

Нина задумалась, пригладила платье на бедре:

– Что, так задралось?

– Нет. Все проще – ни одна нормальная женщина не станет по жаре надевать колготы. Так?

Нина промолчала.

– Так. Кроме этого, ты отправилась меня соблазнять по приказу Гири, а он не мог не потребовать, чтобы все было по высшему разряду, как он себе это представляет. Вот и получается…

– Это все просто. Ты мог просто нащупать резинки, пока меня под кран совать собирался.

– Мог, – согласился Гринчук.

– Ты мне лучше налей еще и скажи…

– А не хватит? На голодный желудок тебя уже начало развозить.

– Не твое дело. Налей. Я сегодня веселюсь!

– Как знаешь, – вздохнул Гринчук, – ваше здоровье!

– Ты мне скажи, – выпив шампанское, спросила Нина, – зачем ты так меня возле киоска опустил? Зачем?

– Зачем… Тут было три момента. Момент первый, я не хотел, чтобы меня потом обвинили в изнасиловании. Так, на всякий случай. В случае чего…

– Чего?

– Ну, если бы Гиря решил меня таким образом подставить.

– Потому и ко мне не поехал?

– Потому и к тебе не поехал…

– А Семен подтвердит, что шла я к тебе добровольно и даже…

– И даже сама презервативы выбирала.

Нина невесело усмехнулась:

– Во-вторых?

– Мне нужно было окончательно убедиться, что Гиря настроен очень серьезно и инструктировал тебя круто.

– И, в-третьих?

– Честно?

– А ты можешь?

– Иногда могу.

– Тогда честно.

– Хотел дать тебе возможность уйти. Обидеться и уйти.

– Ты же меня вербовать собирался.

– Ну и что?

– А я бы ушла…

– Обошелся бы…

Зависло молчание. Гринчук убрал со стола пустую бутылку.

– Еще шампанского?

– Пока нет, – Нина оправила платье, прикоснулась к волосам, – а угадай, что я…

Гринчук тяжело вздохнул и устало улыбнулся:

– А ты сейчас прикидываешь, как тебе сказать, что мы все равно должны пойти в постель.

– А с чего ты это взял?

– Девушка, я достаточно старый человек, чтобы понять, от какой мысли может покраснеть собеседница. Я ошибся?

– Нет… ты не ошибся… Я…

– Тебя сегодня оскорбили много раз. Тебя сегодня унижали. Тебя сегодня заставили почувствовать себя ничтожеством. Ты несколько раз плакала. У тебя остался только один способ доказать себе… и мне, что ты все-таки женщина. Красивая, привлекательная женщина. Так?

– Так! – с вызовом сказала Нина. – Я что, не имею на это права?

– Имеешь, – грустно согласился Гринчук.

– И что ты скажешь? Снова скажешь, что трахаешься только с теми, кто тебе нравится?

– Не скажу.

– Что так?

– Ты женщина и можешь простить все, что угодно. Самые страшные оскорбления. Даже, может быть, побои. А вот отказа не простишь никогда.

– Тебе не надоело умничать? – спросила, поднимаясь со стула, Нина.

– Надоело.

Глава 11.

Много чего может произойти в самом непостоянном из миров за два дня. Белое может оказаться черным, плохое – хорошим, ну, и так далее.

За два дня, прошедших после урагана, чудеса сыпались как из рога изобилия. Причем, если некоторые из этих чудес были доступны пониманию многих, то некоторые реального объяснения, как и полагается настоящим чудесам, не имели.

Утром после урагана были обнаружены тела Димыча и Глыбы. Но не в городе, в подвале под домом Винтика, а вовсе даже за городом, на достаточно тихом берегу довольно-таки отдаленного озера.

Обнаружил тела лесник, вызванный им участковый инспектор задумчиво осмотрел местность и пришел к выводу, что двое городских собрались глушить рыбу, да ошиблись. Стоящая в стороне палатка и разбросанные там и сям вещи эту версию подтвердили.

В одежде обоих браконьеров-неудачников были обнаружены документы, опознание все подтвердило, и после краткого пребывания в морге, тела были подготовлены к захоронению. Правда, из-за слишком сильных повреждений и из-за того, что обоих погибших нашли только через полутора суток после смерти, хоронить их можно было только в закрытых гробах. Почему экспертиза не обнаружила сходства во взрывчатке, убившей Димыча и Глыбу, со взрывчаткой, дважды примененной в клубе, не знал никто, за исключением Геннадия Федоровича, Андрея Петровича и еще двух-трех человек.

Андрей Петрович сумел не просто внятно объяснить, но даже и убедить Гирю, что незачем привлекать внимание общественности и милиции к связи людей самого Гири с Винтиком. Винтика нужно найти самим, а не ждать милостей от следственных органов.

Геннадий Федорович в общем-то согласился, но особого восторга все равно не проявлял. Ему продолжала не нравиться мысль в одиночку объясняться с людьми Мехтиева. Но выбора у него особого не было.

Он мог только продемонстрировать себе и своим пацанам широту души, устроив погибшим крутые похороны. Хоронить было решено на Ночлежке. Во-первых, это кладбище было на территории Гири, а, во-вторых, не столь уж крупными фигурами были покойнички, чтобы организовать им похороны на центральном городском кладбище.

Сойдет и Ночлежка.

Гиря стоял чуть в стороне от входа на кладбище, наблюдая, как соратники и сослуживцы покойных медленно транспортируют гробы к месту постоянного успокоения под звуки оркестра. Оркестр состоял из восьми выпускников консерватории, пятеро из которых были еще и какими-то лауреатами каких-то конкурсов. Работали музыканты во фраках, и даже дирижер, тоже фрачный, размахивал тонкой палочкой перед ними.

Венков было много, все они были из живых цветов, с атласными и шелковыми лентами с трогательными и даже душераздирающими надписями. Из всего следовало, что братва скорбит, сожалеет и не представляет себе, как будет жить дальше без этих двух лучших представителей человечества.

Гиря еще раз осмотрелся. По периметру кладбища прогуливались парни, числящиеся работниками охранного агентства и по этой причине имеющие право носить оружие совершенно законно. Это было нелишним для того, чтобы гарантировать безопасность от возможного нападения и одновременно не попасться под горячую руку милиции, также представленную на кладбище довольно внушительной делегацией.

Помимо пары машин автоинспекции на дороге, между могилками мелькали мундиры еще почти полутора десятков сотрудников внутренних органов, а чуть в стороне, на углу, маячил небольшой автобус, пассажиры которого все как один были в бронежилетах и вязанных шапочках – масках. Так решило милицейское начальство. На всякий случай. Чтобы не было никаких неожиданностей и чудес.

Среди зрителей похоронной процессии находился и капитан Гринчук. Не смешиваясь со знакомыми и близкими безвременно ушедших, он с невозмутимым видом прогуливался недалеко от оркестра, стараясь держать в поле зрения и Гирю, и вход на кладбище, и как можно большую территорию вокруг.

Он тоже хотел избежать неожиданностей. Кроме того, за прошедшие два дня к нему поступила информация о нескольких странных, почти чудесных происшествиях и метаморфозах.

Один из немногих, благодаря информации от Братка, Гринчук смог оценить все волшебство чудесного перемещения трупов из дома Винтика на берег озера. Это наводило на размышления. Кроме этого, в окружающем капитана мире произошло несколько странных превращений. И их тоже стоило обдумать. Хотя на первый взгляд, со взрывами в клубе и возле него, эти чудеса не были связаны ни на прямую, ни даже каким-либо окольным путем.

Да и сам Гринчук за последние два дня стал для сотрудников райотдела милиции неким средоточием чудес.

То, что все висящие на опере дела были распределены между другими операми, особого восторга не вызвало, но было понятно и оттого не вызывало и зависти. Заниматься подобным делом…

Когда Гринчук утром подкатил к райотделу на машине с личным водителем, сослуживцы устроили ему некоторое подобие овации. Районное начальство проинструктировало Гринчука в том смысле, чтобы он верно оценил факт сотрудничества с Геннадием Федоровичем и доверие его, районного начальства, влекущее за собой и очень высокую ответственность. Приблизительно в том же духе напутствовали капитана коллеги, только их мысли больше вращались вокруг возможных для Гринчука выгод и потенциальных, для него же, неприятностей.

Потом Гринчуку сообщили, что возле отделения его ждет «шестисотый» с кавказцами на борту, и очень многие устремились к окнам, чтобы оценить встречу на высшем уровне. Встреча, как через десять минут сообщил всем желающим Гринчук, прошла в обстановке полного взаимопонимания.

Вопросы, заданные по этому поводу Гирей, опером были практически полностью проигнорированы, в том смысле, что он, опер, пока не обязан отчитываться даже перед такими уважаемыми членами общества, как Геннадий Федорович. Поэтому Геннадию Федоровичу пришлось удовлетвориться словом «пока», прозвучавшем в речи Зеленого. Пока так пока.

Поэтому, Гиря зацепив взглядом опера, перенес свое внимание на процессию. Андрея Петровича, естественно, не было. Понятное дело, чего это культурному чистоплюю тереться среди простых и конкретных ребят. Нечего. Он и на поминки самого Геннадия Федоровича не появится. Гиря полез за сигаретами, но остановился и покосился на стоящего невдалеке батюшку. Отец Варфоломей слыл мужиком нормальным, без надрыва, но черт его… Гиря глянул на кресты церкви и осекся… Бог его знает, как он может отреагировать на курение в неположенном месте.

Словно услышав мысли Геннадия Федоровича, отец Варфоломей обернулся к нему с неодобрительным, как показалось Гире, выражением лица. Гиря потоптался на месте.

– Хорошо играют, – одобрительно сказал Варфоломей, – душевно.

– За такие бабки… – Гиря вовремя поймал себя на слове.

На это бабок жалеть не нужно. Это – святое. Не в том, церковном понимании святости, а в смысле необходимости в глазах братвы. Другим этого не понять. Даже умному Андрею Петровичу этого не понять.

Не может он уразуметь, что творится под бронированными черепами быков и что происходит в наколотых душах людей. Оттого и не может он с ними нормально базарить. Оттого и обращается к Гире. Сквозь зубы, с недовольством, но приходит к нему в кабинет. Держится как последняя гнида, кривится, но разговаривает. Знает, что без Гири все его знакомства в чистеньких кабинетах и в крутых конторах ничего не значат. Когда нужно грести дерьмо – вызывают золотарей.

Гиря поморщился. В тот ураганный вечер, на даче у Андрея Петровича, он почувствовал себя именно таким золотарем. Кто-то там гулял в трехэтажном особняке, хорошо гулял. И тачек вокруг стояло много, и охранников было как у генерального секретаря. Только не позвал хозяин Гирю в дом, не посадил за стол. Принял в сараюшке в уголке двора.

Геннадий Федорович скрипнул зубами. На следующий день только узнал Гиря, что был день рождения у Андрея Петровича. А он не сказал. В падлу ему подарок от Гири получить.

Гроб поднесли к могиле, поставили на землю. Гости чинно разместились вокруг. Подруга Глыбы, Гиря так и не запомнил ее имени, попыталась завыть, причитая, но двое специально выделенных крепышей, удержали ее, чтобы не превращала нормальную процедуру в истерику. Отец Варфоломей чинно выступил вперед. Музыка, повинуясь взмаху дирижерской палочки, стихла. Заговорил священник.

Геннадий Федорович его не слушал. Пусть говорит. Ему за это тоже бабки заплачены. Кому делать нечего, те пусть слушают. А людям занятым… Вон, Зеленый тоже не подошел. Ходит просто так, осматривается. Чем-то он на овчарку похож, этот мент. Поджарый, резкий в движениях, со злым взглядом. Еще в те времена, когда Гиря обходился без телохранителей, не имея на них ни прав, ни возможности, научился Гиря выбирать себе противника по силам. Вот с Зеленым он не стал бы заводится даже в свои лучшие времена. Себе дороже.

На мгновение взгляды Гири и Гринчука встретились. Гиря успел кивнуть. Что ж так прижало неподкупного мента, что стрельнул он у Нинки бабки?

Мысль снова скользнула в сторону. С Нинкой все получилось нормально. Девка отработала классно. И вчера, и позавчера опер забирал ее из клуба после работы, и Браток, по его словам, отвозил их первый раз к нему, а второй – к ней домой. Если удастся прикормить этого волкодава… Не сглазить.

Странно еще то, что черные прекратили попытки встретиться и перетереть этот базар. Как и обещал Андрей Петрович, трясти их начали конкретно, в общей сутолоке удалось даже потеснить их на продовольственном рынке, возле вокзала.

Всего за два дня. Еще мастера, работавшие круглосуточно, сегодня утром закончили восстанавливать коммуникации клуба, полуобморочные дизайнеры тоже успели привести в порядок зал, и даже заряженная рулетка успела занять свое место в зале.

Успели выселить и народ из домов вокруг площади. И никто даже не пикнул. Все это влетело в большие бабки, но тут Андрей Петрович прав – погорячился Гиря… Вчера даже приезжали телевизионщики, брали интервью. Классно получилось. Геннадий Федорович – благотворитель. Круто.

Священник закончил. Выходило, что нужно выступать теперь Геннадию Федоровичу. Все ждали.

– Чего там! – откашлявшись, начал Гиря. – Нормальными мужиками были Глыба и Димыч. Жить бы им еще и жить. Не повезло. Это… Не узнаешь, где оно тебя найдет… Кого и пуля помилует, а кто и на рыбалке погибнет…

Все слушали внимательно. Гиря почувствовал душевный подъем и повысил голос:

– Только мы помним их. И будем помнить. И…

Возникло желание сказать что-то вроде, отомстим сволочам, убившим, но это слишком уж расходилось с официальной версией происшедшего.

– Царство им небесное! – решительно сказал Геннадий Федорович.

Выглядело все так, будто переговорил уже Гиря со святым Петром, или, на крайняк, приготовил для пацанов отмычки к райским воротам.

Снова заиграла музыка. Выступать после речи шефа никто из присутствующих не решился, поэтому последовала негромкая команда, кладбищенские работники подхватили на веревки украшенные медным литьем гробы и максимально аккуратно опустили их в ямы. В кино видел Гиря, как на западе гробы автоматически опускались под землю, но на Ночлежке лифтов на тот свет еще не было.

Гиря медленно поднял горсть земли и бросил в могилу Глыбы. Вторая горсть стукнула о крышку гроба Димыча. Потом этот обряд выполнили все присутствовавшие, потом в дело пошли лопаты рабочих. Земля была сухая, к рукам не липла, но каждый постарался стряхнуть неприятную пыль, хлопая рукой об руку, поэтому над могилами прозвучало что-то вроде жидких аплодисментов.

Еще одна кладбищенская бригада подтащила откуда-то со стороны мраморные памятники и установила их на могилы. Потом стали обкладывать могилы венками. Гиря нетерпеливо посмотрел на часы, огляделся вокруг. Нужно было уже ехать, но Гиря решил быть на кладбище до конца.

Внезапно возникла заминка. Кто-то охнул, кто-то внятно выматерился. Гиря сурово глянул на виновника, но увидел на всех окружающих лицах растерянность, смешанную со страхом.

– Чего тут? – недовольно спросил Геннадий Федорович.

Несколько рук одновременно указали на один из венков. Гиря въехал не сразу. Венок как венок. Не такой крутой, как тот, что положили от имени самого Гири, но вполне…

– Твою мать! – вырвалось у Гири, он прочитал таки надпись на ленте этого венка.

Всего одна фраза, написанная серебрянкой на черной ленте: «Гире на добрую память.» Без подписи.

Оркестр продолжал играть, но всем показалось, что над могилами зависла мертвая тишина. Гиря шагнул к венку, рванул ленту. Один ее край зацепился за проволочный каркас венка. Гиря рванул сильнее. Раздался негромкий хлопок. Как от китайской петарды. Легкий дымок поднялся над венком. Никто не успел ни дернуться, ни испугаться.

Гиря почувствовал, как задрожали руки. Глубокий вдох. Выдох. Снова вдох.

– Вы тут дальше без меня, – сказал Геннадий Федорович. – И помяните их тоже без меня. У меня дела.

Все расступились, пропуская шефа. Ветра не было, и черная лента безжизненно свисала у него из руки. На долгую память.

Водитель и охранник бросились к машине. Геннадий Федорович, не оглядываясь, подождал, пока перед ним откроют дверцу, и сел на заднее сидение. Его машина и две машины с охраной стремительно скрылись за домами.

– Это же надо такое совершить! – неодобрительно простонал отец Варфоломей. – На святой земле!

Оркестр замолчал. Друзья и коллеги усопших неподвижно стояли вокруг могилы, пока кто-то не высказал в слух мысль, пришедшую в голову практически всем:

– А ведь, блин, могло и рвануть!

– А что, – поддержал другой голос, – в цветуечки можно было сколько угодно динамита засунуть. И с часовым механизмом…

– Или, там, с этим, радио взрывателем…

И новая мысль посетила всех собравшихся. Действительно, а кто сказал, что среди венков был только один с сюрпризом? И также никто не обещал, что вслед за тихим хлопком не последует хлопок погромче – килограмма на три динамита. Или, того хуже, пластиковой взрывчатки.

И… Первыми, как ни странно, сложившуюся опасную обстановку правильно оценили музыканты. Дирижер что-то невнятно скомандовал, оркестранты подхватили свои инструменты и, пытаясь на быстрой рыси сохранить достоинство, быстро ретировались за кладбищенскую ограду.

– Лабухи, – сказал кто-то, и кладбище опустело. Один за одним взревели двигатели автомобилей, и участники похорон убыли в направлении ресторана «Космос», в котором все тот же Гиря оплатил поминки.

Возле достаточно небрежно сваленных в кучу венков остались отец Варфоломей и капитан милиции Гринчук.

– Хорошо здесь у вас, святой отец, тихо! – задумчиво сказал Гринчук. – Как-то даже умиротворяет…

– Ты бы, Юрка, не юродствовал, а вызвал бы своих орлов, чтобы в венках этих покопались. Не гоже, чтобы, не дай Бог, на кладбище, в двух шагах от храма, бомбы взрывались.

– Не гоже, – согласился Гринчук, – тем более, что и так уже храмам у нас в городе досталось. Снова на Покровском соборе крест снесло…

– Не злорадствуй. Не твоего ума это дело, – сердито ответил отец Варфоломей. – Все в руках Божиих.

– Все, – снова с готовностью согласился Гринчук, – тогда чего суету вокруг венков затевать? Как там говорится? Попустительством Божиим?

– И опять скажу тебе – не юродствуй. И не богохульствуй. И… – священник в сердцах чуть не сплюнул, но удержался и перекрестился, – не доводи до греха, Юрка, я ведь не посмотрю что ты мент и даже капитан. Так отделаю, стоя спать будешь.

– Не нужно паники, батюшка, все под контролем. Вон сюда неторопливо движется еще один офицер милиции. Ему, по-видимому, уже сообщили свидетели, так что он еще чуть-чуть выждет и совсем подойдет, – Гринчук помахал майору, который с напряженным лицом как-то боком приближался к месту происшествия. – Милости прошу к нашему шалашу!

– Я уже машину вызвал! – остановившись, громко сказал майор. – Через полчаса будут. Там у вас все…

– Все нормально, не волнуйся за нас. Все будет хорошо. Мужайтесь. Берегите себя, – Гринчук потер ладони, – покопаться в динамите, что ли?

– С ума сошел? – майор попятился. – Сейчас приедут…

– Ну, ведь интересно же! – с невозмутимым видом сообщил капитан и присел на корточки возле венков.

– Я там пойду, оцепление организую… – обернувшись на ходу, бросил майор и убыл к личному составу, который с интересом издалека разглядывал все происходящее.

– Может тебе на всякий случай грехи отпустить? – спросил священник.

– На всякий? – задумчиво переспросил Гринчук, рассматривая злополучный венок, не притрагиваясь к нему руками.

– А вдруг…

– Не бывает, – решительно сказал Гринчук и перевернул венок. – Вы, батюшка, детективы читаете?

– А что? – с трудом присаживаясь на корточки возле капитана, спросил священник.

– Ну, там, дедуктивный метод…

– В юности, бывало…

– Так вот, как говаривал в книгах о себе Шерлок Холмс, это же элементарно!

– Окстись, служивый! Не говаривал этого в книгах Шерлок Холмс, в фильме только…

– Ну? – рассеянно удивился Гринчук, – Кино тоже в юности смотрели?

– А вот я тебя за уши, – пообещал отец Варфоломей.

– Не нужно. Я ими, можно сказать, работаю. Приношу свои извинения. Больше не буду. Вы сами рассудите, зачем ставить еще одну мину, если все испугаются уже после первого пшика? Хотели бы взорвать высокое собрание – вы бы уже, святой отец, здоровались с Господом нашим, а братва разбиралась бы с чертями.

– А если это не по Гирину душу, а чтобы кладбищу, или церкви святой?..

– Ага, жидомасоны, иезуиты… Или в похоронном бизнесе началась такая конкуренция? – продолжая говорить, капитан аккуратно приподнял злополучный венок. – И похоронная контора «Нимфа» разослала своих боевиков по конкурирующим кладбищам…

– Злой у тебя язык, капитан.

– Да и сам я не подарок. По ночам, вы, батюшка, не поверите, шерстью покрываюсь.

– Типун тебе!

– Во-во! А потею как! – сказал Гринчук, продолжая рассматривать венок.

– Ну что там у тебя? – нетерпеливо тронул его за плечо священник. – Ноги уже болят, сидеть не могу.

– Что и ожидалось, – капитан указал пальцем, – шуточка из серии дружеских розыгрышей.

– Я без очков и не вижу ничего, о Господи! – отец Варфоломей схватился за спину, с трудом, закряхтев, выпрямился.

– А дальше пусть наши доблестные саперы действуют! Вон, кстати, и они, – Гринчук тоже встал, потянулся. – Мне бы с вами, святой отец, поболтать.

– Свидетелем меня, что ли, надумал сделать? – недовольно спросил священник.

– А жизнь сейчас такая, батюшка, или свидетелем, или пострадавшим, или подозреваемым. Или, еще хуже, ментом. Так что вам еще повезло.

– Гринчук, привет! – поздоровался подошедший сапер.

– Привет, Володя!

– Чего тут у нас?

– У вас? Дружеский розыгрыш. Привет от пиротехников Китая. В этом венке. Что там дальше – не заглядывал.

– Полагаешь?

– И ни хрена я не полагаю, Володя. Всех умных в саперы отправили, а нас – в опера. Так что, вы тут решайте свои технические проблемы, а я пойду вот со святым отцом пообщаюсь. Пора уже, знаешь, и о спасении души подумать. На пенсию пора.

– Задрал ты уже всех этой своей пенсией! – засмеялся сапер, – как это ты умудрился в тридцать семь лет выслужить срок?

– Ну, здрасьте, а в спецназе, между прочим, год за полтора. Я ведь отмахал…

– Точно, извини – забыл. А теперь – свободен, капитан. У тебя пенсия, а мне еще работать и работать.

– Если что, я у батюшки.

– Только, ты, Юра, особо губу не раскатывай, – сказал священник Гринчуку, когда они медленно пошли от могил к церкви, – я ни у кого в стукачах не был и на старости лет не собираюсь.

– Упаси Бог, батюшка, как можно? Нашей структуре и в старые-то советские времена духовенство вербовать не разрешалось. Этим всегда занималась госбезопасность, – Гринчук присел, уворачиваясь от подзатыльника, – а вот рукоприкладство – не наш, и, насколько я знаю, не ваш метод.

– Метод, метод, – пробурчал отец Варфоломей, – дожился на старости лет. Какой-то мент в глаза может любую гадость сказать. Сейчас как погоню…

– Не нужно гнать. Я уже переродился и исправился. И почти наставился на путь истинный…

– Лизать тебе в аду сковороду раскаленную, за слова свои дерзкие!

– Только не надо угроз. Не надо. Мне и так страшно. Так страшно, что иногда хочется смеяться, – Гринчук остановился.

– Чего стал? Пошли в дом.

– Давайте лучше вон там, на лавочке, – серьезно предложил Гринчук.

– Чего так?

– Чего? – Гринчук тяжело вздохнул, – А если врать придется? Если мне придется врать перед иконами? Лишний грех…

– На лавочке так на лавочке, – согласился священник, – не поймешь тебя, раб божий, когда ты серьезно говоришь, а когда словоблудством занимаешься.

– Я и сам не пойму. Присаживайтесь, батюшка.

Отец Варфоломей сел на лавку, прикрытую от солнца и посторонних взглядов кустами сирени, и с блаженной улыбкой откинулся на спинку:

– Хорошо-то как.

– Хорошо, – поддержал его Гринчук, присаживаясь рядом.

– Ладно, – чуть помолчав, провозгласил батюшка, – чего сказать хотел?

– Да не сказать… Посоветоваться.

– Советуйся. Только…

– Я уже все понял. Ни каких личностей. Только общий разговор. Кстати, молебен Гиря заказал?

– Заказал. А тебе что?

– За погибших? Или как это правильно сказать?

– За погибших.

– Молитесь, батюшка, за убиенных.

Отец Варфоломей перекрестился:

– А сказали, что на рыбалке, динамитом.

– Не на рыбалке.

– В каком мире живем, Господи!

– В каком живет, в таком и живем, – невесело улыбнулся Гринчук. – И чем дальше живем, тем страньше. И в связи с этим я хотел спросить у вас, батюшка, вы ничего странного не замечаете в последнее время?

– Если хлопушки на кладбище подрывать не странно, то тогда ничего.

– Хлопушки… Хлопушки – это тоже странно. Обычно, если бы бомбу килограммов на пять… Или еще больше. А так… – Гринчук покачал головой.

Помолчали.

– Я о каких странностях спросить хотел… – Гринчук снова замолчал.

– Не тяни.

– Не тяну. Вы про взрыв возле клуба конечно слышали…

– Слышали… У меня вон почти два десятка могил на кладбище. Слышали…

– Ага. И еще несколько десятков раненых и покалеченных в больницах.

Священник перекрестился.

– Странный взрыв? – спросил Гринчук и сам себе ответил, – Странный. И вот после него все просто как с цепи сорвалось. И мелочи и крупные дела – все удивительнее и удивительнее. Как вы думаете, батюшка, нормально, что все Крысы исчезли с улиц района?

– Чего это ты про Крыс?

– Да я про бомжей…

– И я про них. Дались они тебе. Никому зла не делают. Живут люди…

– Делают они зло, батюшка, и по нашим законам и по вашим. Воровать грешно и с точки зрения уголовного кодекса и с точки зрения заповедей. Не укради. Но я не про это. Я про то, что сразу после того, как загремело возле клуба второй раз, Крыс как будто метлой смело с улиц. Странно…

– Чего странно? Тебе больше делать нечего? Убийствами занимайся, взрывом тем самым. Страшным.

– Я и занимаюсь. Только я как привык? Все происходит в мире традиционно и почти без изменений. Вор ворует, мент его ловит, мелкую сошку сажают, крупную выпускают… Знаете, привыкаешь. Как к шуму водопада. А потом вдруг бац – а в спину не дует. Что такое? Или комары исчезли. И лежишь всю ночь в тишине и думаешь, что же произошло. По секрету скажу, чтобы кого-нибудь поймать, нужно не бегать как угорелому, а сидеть и терпеливо ждать, когда чего-то вдруг изменится в окружающем пейзаже.

– Как паук в паутине, – подсказал батюшка.

– Как паук в паутине, – согласился Гринчук. – Вот и начали мне мозолить глаза эти изменения в пейзаже. И дыры в картинке. И отсутствие сквозняка. Я ведь не зря сказал, что работаю ушами. Я слушаю.

– Стукачей слушаешь?

– Грех, батюшка, такими словами бросаться. Людей разных слушаю. Тихих и спокойных… Или не тихих и не спокойных. И, между прочим, есть что послушать.

– Меня ваши дела…

– Знаю, не интересуют. Но… Судите сами. Перед тем, как в клубе начало рваться во второй раз, именно в тот день, на лоходроме кто-то опустил кассира. Чисто, на глазах у всех, и никто его не видел. Явно чужой. И профессионал. Странно? Странно.

Отец Варфоломей неопределенно пожал плечами, ясно давая понять, что не собирается высказывать по этому поводу никакого суждения.

– В тот же день, но ближе к вечеру, Глыба и Димыч едут к специфичному пареньку по кличке Винтик, большому рукодельнику и трудяге. Чуть-чуть помешанному на взрывах. Едут, значит, Димыч и Глыба, едут… Димыч, кстати, для нашего общего друзана Геннадия Федоровича, разные мокрые дела творит…

– Не интересно мне это! – прервал опера священник, – Не мое это дело!

– Послушайте, батюшка, вы что, и на исповеди так на прихожан голос повышаете?

– То на исповеди!

– Давайте будем считать, что и сейчас исповедь.

– Не богохульствуй!

– Ну, ладно. А если так, я вот тут выговорюсь, а вы меня на путь истинный подтолкнете. Это богоугодное дело? А я вдруг и впрямь…

– Ты… Ладно, говори дальше.

– Так вот, ребята едут и случайно погибают. Гиря знает, что их убили, но трупы находят за городом. И все, в том числе и наши, верят в то, что пацаны баловались динамитом. Странно? Странно. И вот тут я начинаю чувствовать, что вокруг что-то происходит странное. Крупное и мелкое. Сразу после гибели быков – взрывы в клубе. Причем, Гирю не убивают, а просто подкладывают в стол будильник. А ведь могли и мину. И сегодня тоже, могли убить, а не стали, просто припугнули. То есть, тот, кто взрывал первую бомбу перед клубом, очень сильно отличался от того, кто хулиганил потом. Кстати, Винтик, замочивши Димыча и Глыбу, благополучно испарился. И его никто не видел.

Гринчук потер виски:

– Голова что-то болит. С самого утра. Ну, Бог с ней. Да. Это крупные странности. А теперь мелкие. Крысы, которые портят наши отчеты уже в течение почти двадцати лет, вдруг испарились. Исчезли. Видели некоторых из них на рынке последний раз как раз перед ураганом.

– Ураган тоже Крысы устроили? – поинтересовался отец Варфоломей.

– Ураган устроили мусульмане, чтобы на Покровском соборе крест снести. Это, кстати, уже второй раз. Или третий?

Священник набрал в легкие воздуха.

– Я извиняюсь, – поспешил предотвратить взрыв Гринчук, – я больше не буду. Только вы не провоцируйте.

Священник выдохнул.

– В день урагана еще одна смешная история произошла. На Пятачке кто-то непостижимый опустил двух менял. Опять среди бела дня. И опять его никто не видел. Странно. Дальше. Крысы на рынке знаете что делали? Не поверите. Они покупали, – капитан произнес это слово по буквам, – они покупали палатку. Не странно? Странно. И среди покупавших, кстати, по моим сведениям, был ваш приятель Тотошка.

– Что еще у нас произошло? – задумался Гринчук. – Ага, Крысы на работу не вышли, оставили и места торговли и там где милостыню просили. И никто, в том числе, цыгане, этих мест не занял. Даже цыгане. Вот это уже очень странно. И до сих пор места пустуют.

Отец Варфоломей задумчиво почесал бороду:

– Точно?

– Как на духу! Вот я и задумался. И решил с вами посоветоваться. Может, и вы чего подскажите. Вы ведь всегда были в хороших отношениях с Крысами. С той же бабой Ириной. И с Тотошкой. Они же тут, на Ночлежке, цветы с могил на продажу собирали…

– Не знаю я ни о каких цветах!

– Да, ладно вам, батюшка. Не зря я перед иконами говорить отказался. Грешно… э-э… давать ложные показания. Тем более, что я и не допрашиваю вовсе. Я констатирую.

Отец Варфоломей поерзал по скамейке:

– Грешны мы все, Юра. И я не без греха…

– Ничего, не согрешишь – не покаешься, – понимающе кивнул Гринчук, – но я не об этом. Я хотел спросить у вас, что там с Норой происходит? Им же нужно кушать, а это значит, что нужно промышлять на тему еды и денег. А они вот уже третий день носа в мир не кажут. Странно ведь?

Отец Варфоломей задумчиво поглядел на проплывающие по небу облака. Потом наклонился, сорвал росший возле лавочки цветок и стал его внимательно рассматривать.

– Святой отец, не хочется прерывать вашей медитации, но вынужден напомнить, что мы с вами разговариваем.

– А не хочу я с тобой про это разговаривать, – не отрывая взгляда от цветка, сказал батюшка, – и не буду. И вообще, пора мне, дела.

– Нехорошо, святой отец, нехорошо. Когда вы попросили меня помочь старушке в квартирном вопросе, я ведь не стал вам рассказывать, что это не по моему профилю. И когда пацанов тех из банды вытаскивал по вашей же просьбе…

– Ну не могу я… – простонал отец Варфоломей, – весь мир тех людей обманул. И если я еще их обманывать стану… Не могу! Да и не может быть у Крыс, прости Господи, ничего для тебя интересного.

– Но…

– А если и найдешь что-то, то без меня. Сам иди к ним и разговаривай. Они тебя знают. И даже уважают. Сам поговори. А я пойду… – отец Варфоломей встал.

– Не пойду я к ним. Страшно. Я человек осторожный, в стремные места не хожу. Мне до пенсии несколько месяцев осталось.

– Не клоунствуй, капитан, – строго посмотрел на Гринчука священник.

– Да не клоунствую я, батюшка, – тяжело вздохнул Гринчук, – я ведь чего про странности заговорил? Еще одна осталась, странность непонятная. По поводу виновников сегодняшнего торжества. По моим сведениям, перед тем, как идти к Винтику, Димыч и Глыба выполняли еще одно задание Гири. Они ходили в Нору, чтобы шугануть оттуда Крыс. А потом поехали к безобидному Винтику и погибли. Ну и потом все эти странности и пошли. Так что в Нору я не пойду, страшно. И пришел я к вам не для того, чтобы Крыс подставить, а чтобы понять, не играет ли кто из них с огнем. Их ведь никто кроме вас, батюшка, жалеть не станет. Ежели что. – Гринчук тоже встал с лавки. – Снова жара. И хоть бы ветерок какой!

– Чего ты от меня хочешь, капитан Гринчук? – резко обернувшись, спросил отец Варфоломей. – Чего пришел?

– Я, собственно, пришел на похороны. И заодно поболтать. Привычка у меня такая, если можно что-то сделать незаметно и не привлекая ничьего внимания, лучше это так и сделать. Если теперь кто-нибудь у вас спросит, о чем это с ментом разговаривали, легко объяснить, что мент этот самый отбирал, извините за выражение, показания по поводу происшествия с венком. И все будут довольны. Честь имею, до свидания. Если вам, – Гринчук сказал это с нажимом и сделал паузу, отец Варфоломей отвел взгляд, – что ни будь понадобится – звоните. Кстати, чуть не забыл, у меня появился на время мобильный телефон. Можно теперь меня вызванивать и по нему.

Гринчук вытащил из кармана записную книжку, написал на листке номер мобильного телефона и вырвал листок:

– Вот, в любое время дня и ночи.

Отец Варфоломей взял листок и спрятал его в карман.

– До свидания, батюшка.

– Иди с Богом.

– А вот за это ручаться не могу, – улыбнулся невесело Гринчук, – или с Богом, или к черту. До свидания.

Отец Варфоломей проводил взглядом капитана, посмотрел несколько минут, как, жестикулируя, он поговорил о чем-то с сапером. Потом Гринчук, словно почувствовав взгляд священника, обернулся и помахал рукой.

Отец Варфоломей отвернулся, мелко перекрестился и пошел к своему дому, стоявшему метрах в двадцати от церкви, за кладбищенской оградой.

Разговор с Гринчуком обеспокоил его и одновременно напомнил, что забегавший вчера Тотошка, что-то бормотал невнятно о переменах в жизни и передавал настоятельную просьбу Ирины зайти.

Отец Варфоломей тяжело вздохнул. Как и Гринчук он всегда настороженно относился к происшествиям необычным и странным. К таковым на сегодняшний день относились, помимо неожиданного визита Юрки Гринчука, необычно аккуратная одежда Тотошки, его вымытый и ухоженный вид, а также то, что вот уже третий день не приходит никто из Норы за цветами на кладбище.

На предупреждение о том, что ожидаются пышные похороны и шикарные венки, Тотошка отмахнулся и сообщил, что не до мелочей теперь.

Отец Варфоломей переоделся и аккуратно переложил листок с номером мобильного телефона Гринчука в записную книжку.

– Я быстро, – ответил на вопрос жены отец Варфоломей, – нужно сходить по делу.

* * *

– Ты еще здесь долго будешь? – спросил у капитана Гринчука майор.

Гринчук, проводив взглядом фигуру отца Варфоломея, направляющуюся от дома к автобусной остановке, и покачал головой:

– Нет, пора мне. Дела, знаете ли.

Браток ждал опера в машине. Гринчук сел на переднее сидение, потянул носом:

– Что, до сих пор не куришь?

– Не-а! – не оборачиваясь к капитану, ответил Браток, – Леденцы вот грызу. Скоро совсем без зубов останусь.

– Такая вот селяви, – сочувственно кивнул Гринчук, – либо без зубов, либо с раком легких. Просто кошмар.

– Разобрались там?

– Там?

– Ну, со взрывом?

– Слышь, Браток, а ведь это тайна следствия. Нехорошо такие вопросы задавать.

Желваки на лице Братка напряглись:

– Куда едем?

– Понятия не имею. Честно. Куда подался, кстати, Гиря?

– Понятия не имею, – деревянным голосом ответил Браток. – Уехал и все.

– А куда собирался с утра?

– Как и все, в «Космос». Только я так думаю, что в кабак он теперь не поедет. Я у него такое выражение лица видел, когда у него в столе будильник зазвонил.

– Испугался, значит…

– Испугался! Теперь не дай Бог у него на пути оказаться.

– Съест.

Браток бросил быстрый неодобрительный взгляд на собеседника.

Опер этот взгляд заметил:

– Обидно за шефа?

– За себя обидно. Не с человеком будто разговариваете, Юрий Иванович, а с…

– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовался Гринчук, – с кем же?

– С «шестеркой»…

– Да ну? А ты кто на самом деле? Деловой? Вор в законе? Законопослушный гражданин? И с тобой что, Гиря по-другому разговаривает? Или на меня можно обижаться, а на него нельзя?

Браток промолчал.

– Вот, молчишь. Запомни, Браток, к человеку относятся так, как он разрешает к себе относится. И не иначе. Выше, чем он себя ценит, его никто ценить не будет. И… Ладно, хрен с ней, с философией. Поехали, покатаемся по району. Может, увидим чего. Или даже Гирю встретим. Ты как, не испугаешься?

Браток шмыгнул носом.

– Или нет, стоп! Вспомнил, – капитан засмеялся, – с вашими разборками о святом забываешь. Поехали в райотдел, у нас там сегодня раздача жалованья. А в наше время – это большой праздник.

Глава 12

Люди из ближайшего окружения Геннадия Федоровича очень чутко реагировали на настроение шефа. В том смысле, что сразу понимали, когда им может грозить неприятность. Такое случалось достаточно часто, поэтому в минуты, когда и без того не слишком благодушный настрой Геннадия Федоровича сменялся на не совсем благодушный и на совсем не благодушный, ближайшее окружение полностью переключалось на то, чтобы, не дай Бог, не оказаться на пути его негативных эмоций.

Это позволяло избежать длительных словоизлияний, рукоприкладства, травм и, возможно, немотивированных смертей. Сама по себе такая осторожность была неплоха, но имела еще и обратную, плохую, как и полагается, сторону.

Водитель и телохранители так много сил и внимания тратили на то, чтобы не спровоцировать вспышку гнева своего любимого работодателя, что ни сил, ни внимания не хватало ни на что больше. Это, во многом, и объясняло то, что никто из потенциально заинтересованных лиц не обратил внимания на серый «жигуленок-копейку», пристроившийся за машиной с охраной Геннадия Федоровича.

«Копейка» особо не приближалась, но и оттереть себя от кортежа никому не позволяла. За городом, на трассе, «жигули» немного отстали. Если бы кто-нибудь из охраны заметил это сопровождение, то легко могли бы блокировать дорогу, либо просто оторваться, используя возможности БМВ.

При других обстоятельствах, машины Гири, разогнавшись до привычных ста пятидесяти, оторвались бы от «копейки», даже не заметив ее, но после странных событий на кладбище, Геннадий Федорович вдруг стал проявлять осторожность.

Нажавший было на педаль газа, водитель получил болезненный удар в спину:

– На тот свет торопишься?

– Чего? – не понял водитель и получил еще один подзатыльник.

– Мало тебе прикола с венком, козел? А если кто с тормозами также пошутковал?

Водитель разом вспотел, представив себе, как машина на ста пятидесяти вылетает с трассы…

– До ста, не больше, – приказал Гиря.

Еще только сев в машину возле кладбища, он попытался вызвонить Андрея Петровича, но в офисе вежливая сука ответила, что Андрея Петровича нет, и когда он появится – неизвестно.

Неизвестно! Больше Гиря звонить не стал. Его сейчас не устраивал разговор по телефону. Ему нужно было посмотреть в глаза этому гаду и потребовать от него решительных действий. И первым – нужно было помириться с айзерами. Не хватало еще ожидать удара с их стороны. Даже завоевания последних дней готов был Гиря вернуть черным.

То, что Андрей Петрович почти наверняка сейчас находится у себя на даче, на краю крутого и тщательно охраняемого поселка, Гиря знал почти наверняка. Как знал и то, что Андрей Петрович может и не захотеть с ним разговаривать.

Не захочет… Пусть только попробует! Гиря напомнит ему, что сила, грубая физическая сила, находится не в холеных руках Андрея Петровича, а в твердых руках Геннадия Федоровича. Если нужно будет, охранники Гири проведут показательную разборку с охранниками этого холеного интеллигента. Девять человек хватит, чтобы немного согнать спесь с Андрея Петровича.

Запиликал мобильный телефон.

– Да? – спросил Гиря.

– Это вы, Геннадий Федорович, приближаетесь к поселку? – Голос Андрея Петровича был спокоен и бесцветен.

Гиря скрипнул зубами. Сука, это как он засек?

– Это я!

– И чем я обязан такой чести? – сухо поинтересовался Андрей Петрович.

– Приеду – сообщу.

– Я не думаю, что смогу вас принять, уважаемый Геннадий Федорович.

– А мне насрать, что вы думаете, уважаемый Андрей Петрович! – прорычал Гиря и выключил телефон.

Разборка так разборка.

– Приготовиться! – негромко сказал Гиря, ни к кому не обращаясь конкретно, но водитель и три телохранителя отреагировали быстро и четко.

Водитель трижды щелкнул переключателем фар, телохранители синхронно извлекли пистолеты и передернули затворы. Обе машины сопровождения почти одновременно трижды мигнули фарами, подтверждая свою готовность.

– Если попытаются остановить возле КПП – прорываемся, – скомандовал Геннадий Федорович.

– Машину покоцаем, – на всякий случай предупредил водитель и вжал голову в плечи.

– Не твое дело!

– Нет базара. А если кто на дороге будет стоять?

– Сигналь, а потом дави.

Водитель еще ниже наклонился к рулю. Хреновое это дело, на мокрое идти. И то, что это приказал сам Гиря – особо не успокаивало.

Дорога к поселку вела через лес – сосна с дубом, вдоль дороги тянулся густой кустарник.

Это ж, наверное, ему стуканули с поста, подумал Геннадий Федорович. Наверное, у него на дорогах и в лесу вокруг поселка есть посты. Гиря представил себе на секунду, как из придорожных кустов огненным колобком вылетает граната из гранатомета, и машина, вместе с ним, Гирей, и с его бойцами, разлетается в клочья, развешивая на соснах новогодними украшениями обломки БМВ и внутренности людей.

Не посмеет, подумал Гиря, не посмеет. И остановить не посмеет. Ни на КПП, ни возле дома. Он без Гири – ничто. Холеный, надутый ноль. Гиря кивнул своим мыслям. Полный ноль.

Шлагбаум на въезде в поселок был поднят, два охранника, в полувоенной форме, спокойно стояли в стороне, проводив взглядом проезжающие машины.

Гиря удовлетворенно усмехнулся. Все получилось. Съехал с базара, Андрей Петрович. Съехал с базара.

Водитель остановил машину возле ворот дачи Андрея Петровича. Дача стояла несколько особняком, сам поселок начинался в полукилометре от нее и пологой дугой огибал небольшое озеро. Дома стояли на достаточном удалении друг от друга, и кто в этих домах живет – Гиря даже не догадывался. Кто-то крутой. Собственно, и на даче у Андрея Петровича Гиря бывал не так уж часто. И только по личному приглашению.

Гиря подождал, пока из остановившихся машин выйдут его телохранители, потом, не спеша, вышел сам. Огляделся. Хорошо, блин, устроились. Тихо здесь. Не далеко от города, а впечатление, будто на другом краю света. Круто. Нужно будет выяснить, можно ли и себе здесь домик построить.

Из дома вышел Андрей Петрович. Быстро идет, удовлетворенно ответил Гиря, обделался, гад! Теперь вот так, на цырлах, будешь всегда бегать. Прошло твое время.

– Привет! – начал свою речь Геннадий Федорович.

Он по дороге прикинул несколько разных вариантов предстоящего разговора и теперь решил использовать один из них. Такая предусмотрительность вообще не была свойственна Геннадию Федоровичу, но слишком уж ответственным был разговор, и слишком много от него ждал Гиря. И в который раз убедился, что стратегическое планирование – не его конек. Потому что Андрей Петрович не стал ни лебезить, ни наезжать. Андрей Петрович просто задал вопрос:

– Это не твой «жигуль» шел за вами от самой трассы?

– »Жигуль»? – не сразу въехал Гиря.

– Ну да, серые «жигули» первой модели. Я понимаю, не твои?

Геннадий Федорович недоуменно пожал плечами.

– Так ты и твои козлы что, ни разу не оглянулись? Вы, банда уродов, не смогли заметить за собой хвост? – Андрей Петрович повысил голос. – Кого вы сюда за собой притащили?

Гиря сглотнул. Вздохнул и задержал дыхание.

– Что смотришь, урод? Мозги совсем пропил? – Андрей Петрович усмехнулся брезгливо, не обращая никакого внимания на то, что окружают его люди Гири. Он их, казалось, не замечал. Он смотрел только на виновника всех происшествий. Смотрел с отвращением и брезгливостью.

– Я пошлю своих людей, – выдавил, наконец, Гиря, – они разберутся.

– Не нужно, теперь уже будут разбираться мои люди. – Андрей Петрович поднес к лицу рацию, которую все время держал в руке:

– Третий!

– Третий слушает, – отозвался почти не искаженный помехами голос.

– Что с машиной?

– Стоит в кустах, метрах в ста пятидесяти от Порога.

– Водитель.

– От машины не отходил. Мы пока не приближались.

– Взять его. Живым. Немедленно. Как понял, третий?

– Взять живым.

– Выполняй! – Андрей Петрович опустил рацию. – Оставь своих кретинов здесь, а мы сходим поговорим в дом.

Гиря кивнул. Он был подавлен. Все мысли о том, чтобы продемонстрировать свою крутизну куда-то ушли. Осталась только пустота и неуверенность, переходящая в страх. И где-то в глубине тлела надежда, что вот теперь, через несколько минут, этот третий, которому Андрей Петрович приказал разобраться с кем-то, приехавшим за Гирей от самого города, доложит, что все в порядке, что этот неизвестный перестал быть неизвестным, и что теперь больше никто не станет угрожать Гире…

Приблизительно об этом же думал и Андрей Петрович. Правда, это была не надежда, а твердая уверенность, и не тлела она, а была солидной и надежной, как все мысли Андрея Петровича. Он был уверен в себе и в своих людях, а те, в свою очередь, верили в Андрея Петровича и себя.

Соблюдая все предосторожности, старший третьего патруля, двинул своих людей к машине-нарушителю. Двое, Тридцать третий и Тридцать четвертый, страховали со стороны, а сам старший и третий его подчиненный, бесшумно приблизились к «копейке», благо, неизвестный водитель, прячась от постороннего глаза, загнал ее в кусты, тем самым резко ограничив себе поле зрения.

Подобные операции неоднократно отрабатывались, так что все понимали друг друга без слов. И все происходило без малейшей задержки. И все должно было закончиться через минуту. Все и закончилось через минуту. Только ни в машине, ни возле нее ни кого не оказалось. Старший патруля замер, оглядываясь по сторонам.

Он готов был поклясться, что от машины никто не отходил, что водитель должен быть на месте. Лицо Тридцать второго, исчерканное камуфляжным гримом, также выражало недоумение.

Старший присел на корточки, рассматривая траву. Патрульный осторожно обошел машину. Ничего.

Над головой прострекотала белка. От машины пахло бензином и горячим металлом. Тридцать второй еле слышно щелкнул языком, привлекая внимание старшего.

Потом указал пальцем на дорогу и в сторону, противоположную поселку.

Это было странно. Если бы нарушитель заметил наблюдение, то попытался бы для начала, уйти на машине, как и приехал.

Если прибыл он сюда с целью проникновения в поселок, то почему от машины ушел в противоположную сторону. И ведь ушел совершенно незаметно, хотя за машиной следили с четырех точек.

Решать нужно было быстро. Или действовать самостоятельно, либо просить указания у Первого. Старший кивнул патрульному и взмахом руки направил его по следу, потом обернулся в ту сторону, где были Тридцать первый и Тридцать третий. Поднял руку, подзывая их к себе.

Если человек ушел незаметно из-под наблюдения, это значит, что этот человек умеет это делать. Профессионал. А то, что он ушел в неожиданном направлении, может, в таком случае, означать, что этот профессионал засек наблюдение и постарается…

Все встало на свои места. И даже то, что двое его подчиненных не появились из-за деревьев сразу же после сигнала. Старший патруля резким броском ушел в сторону, перекатился, не обращая внимания на сучья, впивающиеся в тело. Это тоже неоднократно отрабатывалось на тренировках. Они были готовы к тому, что жертва не захочет быть жертвой и попытается атаковать.

Они не были готовы к тому, что это может быть проведено так быстро. Боковым зрением старший заметил, как Тридцать второй замер за сосной на колене, подняв автомат к плечу.

Больше в лесу не шевельнулось ничего. Внимательно осматриваясь, старший потянулся левой рукой к рации в наплечном кармане. Он тщательно контролировал свои движения, положение оружия, движения веток вокруг, местоположение Тридцать второго…

Он не услышал хлопка. Не успел услышать, потому что пуля вылетела из автомата с глушителем и ударила старшего патруля в голову с дистанции всего метров в пять и не оттуда, откуда он ожидал нападения.

Тридцать второй услышал и хлопок выстрела, и удар пули в тело старшего. Тридцать второй даже успел обернуться на звук и нажать на спуск, поэтому вторая пуля ударила его в горло, точно над бронежилетом.

Автомат патрульного тоже был с глушителем, поэтому очередь, которую он выпустил уже мертвый, падая, не испугала белку, наблюдавшую с сосны за всем происходящим. Только одна из десятка пуль зацепила ветку, на которой сидела сойка, и та улетела, раздраженно выкрикивая какие-то ругательства.

Но на ругательства эти никто не обратил внимания. Да и услышали их только два охранника возле КПП, которое местные жители называли Порогом.

Андрей Петрович, находившийся в полукилометре от случившегося, естественно, ничего не мог услышать, тем более, что он был занят. Он выслушивал рассказ Гири, задавал дополнительные вопросы и заставлял все пересказать снова. Что, как, где. Откуда мог взяться этот венок, и кто его мог принести.

На большинство вопросов Гиря мог ответить только «Не знаю» или «Хрен его знает», что ухудшало настроение обоих.

– Там было почти полсотни твоих козлов. Там был и ты сам, в конце концов. И никто не заметил, откуда взялся венок. И ты говоришь, что не было никого чужого…

– Не было. Только менты, музыканты и местные рабочие. С Ночлежки.

– И ты с ними не поговорил?

– Я поехал к вам, – опустив голову, сказал Гиря.

– А менты…

– А менты там все начали обыскивать.

– Ты хоть Зеленому своему позвонил?

– Он там был, шатался вокруг. И не мой это Зеленый, – на всякий случай пробормотал Гиря. Рано еще раскрывать, что есть у него на Зеленого зацепочка. Есть.

– А он что говорит? Ах, да, вы же изволили испугаться и рвануть ко мне… Кстати, а почему ко мне? И почему с таким понтом? И почему те быки, которые, по идее, должны отвечать за твою безопасность, ни хрена не заметили ни на кладбище, ни по дороге сюда? Почему это мои люди засекли хвост, а… – Андрей Петрович осекся.

Увлекшись разговором, он не обратил внимания на то, что прошло уже более получаса с того момента, когда он приказал третьему патрулю приступить к задержанию. И не было сообщения о выполнении задания.

И о возникших трудностях, мелькнуло на заднем плане. Андрей Петрович щелкнул переключателем на рации, вызвал Третьего. Тот не ответил. Андрей Петрович покосился на Гирю и вызвал еще раз. И снова не получил ответа.

Это было совершенно не похоже на старшего третьего патруля. Это было вообще непохоже на любого патрульного любого патруля, подготовленного Андреем Петровичем. И только очень веская причина могла служить оправданием столь вопиющему нарушению инструкции.

Гиря почувствовал напряжение Андрея Петровича:

– Что-то случилось?

– Не знаю! – Андрей Петрович, снова безрезультатно окликнув Третьего, изменил настройку на рации, – Второй, как слышишь меня?

– Второй на связи.

– По дороге, сто пятьдесят метров от Порога чужая машина, «жигули» первой модели. Третий, ушел туда сорок минут назад и не отвечает. Выяснить. Чужого постараться взять живым. Выполнять.

– Вас понял.

Андрей Петрович положил рацию перед собой и задумчиво постучал пальцами по столу. Потом потянулся к селектору, стоящему возле чернильницы. Нажал на кнопку:

– Всем – тревога, уровень два. Группе резерва – пятиминутная готовность.

Гиря встал.

– Куда? – недовольно спросил Андрей Петрович.

– Своих предупрежу, – а то, сдается, что не только у меня в охране козлы работают.

Андрей Петрович проглотил это оскорбление молча. Он умел стойко переносить удары даже по очень болезненным для него точкам, например, по самолюбию. Что-то пошло не так, чего-то он не учел, и это дало возможность Гире…

Об этом потом. Об этом он сможет поговорить с Гирей потом. После того, как все-таки найдут этого таинственного нарушителя.

Но нарушителя не нашли.

Второй патруль оказался на месте схватки через восемнадцать минут после получения приказа. Это был очень неплохой показатель, но недостаточно хороший. И патруль, и прибывший на место Андрей Петрович, не говоря уже о Гире и его достаточно напуганных людях, не смогли найти ничего, кроме брошенной машины и четырех трупов.

Двое были застрелены, а двое видимых повреждений на теле не имели, разве что неестественный поворот головы у одного и подозрение на сломанную гортань у другого.

Поиски не дали ничего. Нарушитель проник почти к самому поселку, убил четырех вооруженных и хорошо подготовленных бойцов и исчез, прихватив с собой кое-что из их оружия и снаряжения. И камуфлированную куртку с одного из убитых.

– Какого хрена! – риторически поинтересовался Гиря, – Ему что, не в чем ходить? Решил прибарахлиться?

Понятно, что убийца ушел в сторону города, стало, когда выяснилось, что пост, размещенный у трассы, тот самый, с которого Андрея Петровича предупредили о приближении машин Гири, на радиовызовы не отвечает.

Они и не могли ответить, два спортивного вида парня, лежащие в кустах, в трех метрах от трассы. Они были мертвы, и их оружие лежало на траве рядом с ним, взведенное, снятое с предохранителя и совершенно бесполезное.

Их машину нашли через час, в пятидесяти метрах от милицейского блок-поста на въезде в город, в лесопосадке. Мотор был выключен, салон аккуратно закрыт, а ключи лежали на капоте. Ни следов, ни, как потом выяснили, чужих отпечатков пальцев.

– Надо мириться с черными, – сказал Гиря, допивая второй стакан коньяка и протягивая руку за бутылкой, – и надо искать эту суку.

– Кого? – бесцветным голосом переспросил Андрей Петрович. Сейчас он мало напоминал того невозмутимого и лощенного барина, который обычно общался с Гирей. Сейчас он был ощутимо подавлен, и даже коньяк, который он тоже пил, не делал его лицо менее бледным.

– Винтика, – пробормотал Гиря, – нужно найти Винтика и все из него выбить…

– Винтика? Выбить? – Андрей Петрович тяжело обернулся к Геннадию Федоровичу. – Ты еще ни черта не понял? Твой Винтик ни хрена не мог этого сделать… Винтик… Три курса института радиоэлектроники, выперли за неуспеваемость. В армию не попал по причине хренового зрения. У него куриная слепота, понимаешь? Ни хрена он не может видеть ночью. И как он, по твоему, к тебе, в клуб твой говенный, смог ночью пробраться? На ощупь? Только полный идиот, такой как ты, мог хоть на минуту поверить в то, что все в клубе мог проделать Винтик! Одно дело сооружать дома бомбы, другое – пройти мимо охраны, пусть даже мимо такой тупоголовой, как твоя…

– Моя… – вздохнул Гиря, – хреновая охрана… А ты мне что-нибудь сказал? А ты меня предупредил? Чего ты мне тычешь сейчас? А? Вон своих собери по лесу… Крутых… Не тупоголовых… Покойничков… А потом будешь мне в рожу тыкать… И это…

Гиря отхлебнул из стакана и покрутил в воздухе пальцами, словно вспоминая что-то.

– Это…

– Что это?

– А какого хрена ты мне не говорил, что у тебя есть своя команда? Ты ж всегда ко мне обращался, если надо было силу при… – Гиря сглотнул, – применить. Это, значит, я всю мокруху для тебя делал… а ты… Сука ты, Андрей Петрович.

Андрей Петрович помотал головой. Всегда аккуратная прическа нарушилась, складки и морщины на лице стали более четкими.

Он сидит в своем кабинете и выслушивает – спокойно выслушивает – весь этот пьяный бред. Все эти оскорбления… Андрей Петрович облизал губы:

– Хватит нажираться!

– А что? Хочешь мне запретить? Давай, попробуй, – Гиря демонстративно опрокинул над своим стаканом бутылку и с некоторым удивлением отметил, что она опустела.

– Нужно заниматься делом.

– Каким, на хрен делом? – Гиря запустил пустую бутылку в стену и с усмешкой показал кукиш сунувшемуся на шум в кабинет одного из орлов Андрея Петровича. – Винтика искать? Сам сказал – не нужно.

– Искать того, кто за всем этим стоит.

– Да? – изумился Гиря, – А если он сам нас найдет? Нет, все, в общем, классно получилось, теперь не только у меня будет голова болеть, но и у тебя. Клево? Клево…

Андрей Петрович прикусил губу. Гиря действительно его подставил, теперь нельзя будет как обычно пользоваться вечно пьяным идиотом как прикрытием.

А Гиря продолжал рассуждать, неожиданно трезвея:

– Ну ладно, мои обломы учились на улицах. Им проще кого-нибудь бритвой пописать, чем из пушки шмальнуть. Но твои то? Размалевались как в кино, с автоматами… С глушаками автоматы? С глушаками… И в бронежилетах, как белые люди. И что? Приезжает фраер на задрипаной «копейке» и отправляет на тот свет шестерых белых и крутых парней, до зубов вооруженных… А? И все. И уходит. И ничего даже не пытается тут высмотреть или еще чего.

Гиря покачал головой и встал с кресла:

– А ведь у меня в клубе он никого не замочил. Только Димыча и Глыбу. А в клубе – никого. Даже меня не тронул. И на кладбище… Кстати, о кладбище… У меня на Ночлежке есть поп знакомый… Хочешь, он твоих отпоет? Хочешь? И оркестр у меня знакомый есть, во фраках… Могу порекомендовать.

Последнее слово фразы далось Гире трудно. Язык отказывался выговаривать такие сложные словесные конструкции.

– Ладно, – махнул рукой Гиря, – поехал я. А то тут у тебя опасно. Того и гляди – снова вернется парень и начнет всех мочить… Слушай…

Ладонь Геннадия Федоровича звонко припечаталась к его же лбу:

– А может он твоих замочил, потому что они его могли в лицо видеть? А мои, ну, кроме Глыбы и Димыча, его не видели. Как думаешь? Или стоит куда-нибудь свалить отсюда? Подальше? Вот прямо сейчас все бросить и рвануть на эти… Багамы? А? Составишь компанию? Девочки там, рыбалка, говорят, классная.

– Ладно, не выпендривайся, Гиря. Не нужно. И больше не пей, плохо стал выпивку переносить, совсем вон соображение потерял, – на лицо Андрея Петровича вернулась обычная брезгливо-высокомерная гримаса, – и не вздумай никуда рвануть. От меня ведь все равно не уйдешь. И чтобы ты по ночам лучше спал, я к тебе пришлю своих человек пять. Они тебя поохраняют и заодно поднатаскают твоих жлобов.

– Вот спасибо! Это ты ко мне не тех пришлешь, которые твоих коммандосов готовили? Тех, что в лесу? Ладно, пусть приезжают, – Гиря махнул рукой, – хуже уже не будет.

– И своим идиотам скажи, чтобы они не очень там языками трепали обо всем этом…

– О жмуриках? Я их предупрежу, но сам посуди, ты бы смог о таком не трепаться? То-то же! – Гиря, не прощаясь, вышел из кабинета, две-три секунды постоял на крыльце, потом быстро спустился к своей машине и скомандовал отъезд.

Возле шлагбаума дежурили уже не два обычных охранника, а четыре. И неподалеку в стороне стоял «джип».

Гиря оглянулся еще раз на поселок. Нужно таки себе домик здесь соорудить. Взгляд Геннадия Федоровича снова стал трезвым и настороженным, а язык, когда Гиря обратился к сидящему на переднем сидении телохранителю, работал без огрехов, будто и не заплетался несколько минут назад, в кабинете:

– Пацанов всех предупреди, чтобы не слишком много языками трепали. Но всем нашим козлам пусть все подробно изложат, пусть объяснят, с кем дело придется иметь…

– А с кем?

– Со смертью, урод, сам не понял? Теперь кто хлебалом прощелкает – может и не проснуться… Ясно?

– Ясно.

Геннадий Федорович помолчал. Все остальные в машине тоже молчали. Машины выехали из лесу на трассу.

– Давай, разгоняйся, в город нужно побыстрее, – приказал Гиря.

От него пахло дорогим коньяком, но ни в движениях, ни в речи уже не было ничего от той пьяной расхлябанности, так раздражавшей Андрея Петровича.

– Быстрее давай, – хлопнул водителя по плечу Геннадий Федорович, – и так много времени пустили собаке под хвост.

– Сейчас блок-пост, – не отрывая взгляда от дороги, напомнил водитель, – нарвемся…

– Твою мать, ладно, притормози, – Гиря достал из кармана мобильный телефон, набрал номер.

Перед блок-постом машин не было. Милиционер лениво прохаживался вдоль дороги. Заметив приближающиеся машины, оживился и резко указал жезлом на обочину.

– Черт, – Гиря снова набрал номер, мельком глянул на инспектора и толкнул в плечо телохранителя, – пошли его нафиг.

Телохранитель кивнул и вылез из машины.

– Ну, где он там? – пробормотал Гиря, – Давай, бери трубку.

– Да? – отозвался наконец голос Гринчука.

– Это я, – бросил Геннадий Федорович резко, – мне…

– А это я.

– Капитан, я хочу с тобой встретиться.

– А, это вы, Геннадий Федорович. Добрый день. Как дела? – в голосе Зеленого не было ничего, кроме театрального радостного изумления. Словно он озвучивал куклу в кукольном театре.

– Мне нужно с тобой встретиться, – с нажимом повторил Геннадий Федорович.

– Прямо сейчас?

Гиря на секунду опустил телефон и энергично выругался. Телохранитель как раз что-то заканчивал говорить гаишнику, тот что-то неуверенно бормотал в ответ, с неуверенным выражением лица оглядываясь по сторонам.

– Через двадцать минут я хочу с тобой встретиться…

– Только не в «Космосе», – засмеялся Гринчук.

– И не в пирожковой, – бросил Гиря.

Гринчук несколько замешкался с ответом, и Гиря с радостью уловил нотки неуверенности в его голосе:

– Где тогда?

– Давай у меня, в клубе. Заодно партейку на бильярде сгоняем.

– Хорошо.

– Через двадцать минут, – напомнил Гиря и выключил телефон.

Вот так вот, почувствовал себя неуверенно наш неуязвимый мент. Ничего, настал момент поговорить серьезнее. Не так, чтобы совсем серьезно, но немного серьезнее. А потом еще серьезнее, а потом уж и совсем серьезно.

Телохранитель вернулся в машину:

– Можно ехать.

Через три с половиной минуты машины въехали в город. Никто из сидящих в машине не заметил, да и не мог бы заметить, двадцать четвертую «волгу», мирно приткнувшуюся возле заколоченного овощного павильона.

На переднем сидении «волги» сидел, прислонившись к дверце, Алексей Иванович Рожин. На первый взгляд можно было подумать, что он спит. На самом деле он был без сознания уже почти час.

Веки Алексея Ивановича наконец вздрогнули, и он открыл глаза. Недоуменно повертел головой, пытаясь понять, где именно находится.

Событий последнего часа он не помнил совершенно, а перед этим… Перед этим он проехал блок-пост, порадовался еще, что не тормознули для проверки, и сразу за поворотом…

Алексей Иванович потер лоб ладонью. Сразу за поворотом он увидел камуфлированный силуэт с автоматом в руках. Рожин нажал на тормоз, не задумываясь. Минуту назад он проехал мимо милицейского поста, автоматчик держался уверенно, да и не относил себя Алексей Иванович к героям, способным проигнорировать вооруженное приглашение.

Ловят кого-то, подумал Рожин, достал на всякий случай документы и вышел из машины. И все. После этого воспоминаний не было. Какое-то стремительное движение… И все.

Алексей Иванович осмотрелся. Все в порядке. Ключ торчал в замке, документы лежали на водительском сидении. Обернувшись назад, Рожин убедился, что и сумки с продуктами на заднем сидении тоже не тронуты.

Странно, подумал Алексей Иванович. Рассказать кому – не поверят. Лучше и не рассказывать.

Рожин пересел на место водителя и поехал домой. О странном происшествии он так никому и не рассказал. На всякий случай. Алексей Иванович Рожин был человеком здравомыслящим.

Здравомыслящим человеком был и Андрей Петрович. Выпроводив пьяного Гирю и банду его бездельников, Андрей Петрович приказал убрать со своего стола посуду, открыл окно, чтобы проветрить кабинет, и сел за письменный стол.

С Гирей нужно будет рано или поздно разбираться. Его наглость становится совершенно невыносимой. Приехать качать права! Да еще привести за собой хвост.

Хвост. Это плохо. Это очень плохо. Это еще не катастрофа, но тем не менее…

Нет, но какой уровень! Один человек, явно без задачи проводить силовую акцию, не просто уходит из-под удара, он еще и наносит крупные потери. Такие мастера не валяются на дороге. И Андрею Петровичу казалось, что всех специалистов подобного уровня он знает, или, во всяком случае, знает, на кого могут работать такие орлы.

Но те, кто, по мнению Андрея Петровича, могли это сделать, не имели повода этого делать. А те, кто такой повод имел…

Нет, это совершенно отпадает. Такие люди могли действовать на другом уровне.

Вспомнив о другом уровне, Андрей Петрович нахмурился. Теперь ему предстоял неприятный разговор и именно на другом уровне. И это было неприятно также, как и разговор с Гирей.

Даже более неприятный по той причине, что роль Гири придется исполнять ему, Андрею Петровичу. И еще теперь, подобно Гире, придется постоянно оглядываться, опасаясь удара.

Где-то была допущена ошибка. Где? Лучше бы это понять ему самому. Так, чтобы разговор на высоком уровне был именно разговором, а не постоянным повторением: «Не знаю». Такого не любит ни сам Андрей Петрович, ни те, с кем ему предстоит разговаривать.

Нельзя терять времени. Андрей Петрович потянулся к телефону, но замер. Терять времени, естественно, нельзя. Но и торопиться тоже не стоит.

Практически одновременно с Андреем Петровичем решение не спешить принял и капитан милиции Юрий Иванович Гринчук. Но у него на это были свои резоны.

Получив зарплату в райотделе, Гринчук, как человек порядочный, сразу же решил погасить долг перед старшим лейтенантом милиции Лешей Ковалевым. Долги нужно отдавать исправно и сразу – этого принципа Гринчук придерживался строго. По этой причине и одалживали ему деньги куда спокойнее, чем кому-либо другому.

Визит к старшему лейтенанту несколько затянулся вопреки первоначальным планам. Как рачительный хозяин, Ковалев заставил Гринчука принять участие в обмывании какой-то очередной даты.

– Мне тут нужно кое-что поискать, – попытался отказаться капитан, но, натолкнувшись на непробиваемый аргумент, что мол, работа стояла и стоять будет, махнул рукой и сел к столу.

Стол был застелен старыми газетами и поражал не разнообразием закусок, а их количеством.

– От щедрот рынка столуетесь? – нейтрально, чтобы не обидеть коллег, поинтересовался Гринчук.

– От благодарного населения! – сообщил сержант, нарезавший сало, а Леша Ковалев дипломатично отвел взгляд.

– Зато у нас нет рэкета, – поддержал соратника старший сержант, расставлявший на столе посуду.

– Тады – ой! – Гринчук бесшумно поаплодировал, глядя на Ковалева. – По какому поводу, кстати, пьем?

– Поминаем… – хихикнул старший сержант.

Капитан недоуменно поглядел на старшего лейтенанта. Тот засмеялся:

– Было тут дело. В ту ночь, когда ураган…

Теперь засмеялись оба сержанта.

– Ладно, без ста граммов все равно не понять, – Гринчук пригубил стакан и отставил его в сторону.

Остальные, приняв по пятьдесят граммов, принялись за закуску.

– Так кого поминаем? – поинтересовался капитан, выбирая себе помидор покрепче.

– Ну, как только ты от нас ушел – минут через двадцать – у нас тут несчастный случай произошел. Возле стрелки, – Ковалев махнул рукой куда-то на север, – метров триста отсюда. Сразу за складами.

– Мужика пошинковало, как на салат, – торопливо пережевывая сало, сказал сержант, – руки, голова… Ну и так далее…

– Н-да, – неопределенно протянул Гринчук, – юморок у вас…

– Да не, не в том дело. Понаехало разного народа, то, се, дождик заморосил. Куски в труповозку побрасали и все разъехались. Конец кино.

– Ага, – кивнул старший сержант, – настроение хреновое, сами понимаете. Ну, думаем, надо напряжение снять…

– Стресс, – подсказал сержант.

– Стресс, – подтвердил старший сержант.

В дверь постучали.

– Входи, – скомандовал Ковалев.

На пороге образовался мужичонка неопределенного возраста, с изрядно помятой физиономией, до самых глаз покрытой седой щетиной.

– День добрый, – приветствовал всех мужичонка.

– Добрый, – кивнул Ковалев, – с чем пожаловал, Митя?

– Так это, – Митя почесал в затылке, – там цыганчонок появился, этот, Яшка.

– Ну?

– Так это, сами велели предупредить…

– Где он?

– Пока бродит по скверу. Семечек купил стакан у Тараканихи и бродит.

– Один бродит?

– Один пока!

– Стакан принес? – спросил Ковалев.

– А как же? – мужичонка выхватил стакан из-под полы замызганного пиджака и шагнул к столу.

– Налей ему половину, – приказал Ковалев сержанту.

Митя не отрывал глаз от стакана, пока сержант выполнял приказ, потом перевел страдальческий взгляд на старшего лейтенанта.

– Можно, – кивнул старший лейтенант.

Мужичонка опрокинул в себя водку так быстро, что Гринчук с трудом разглядел это движение.

– Если Яшка станет с кем-нибудь разговоры вести – пулей ко мне. Получишь еще сто граммов.

– Есть!

– Вот с такой агентурой и работаем, – пожаловался Ковалев.

– И как работаете?

– Норму выполняем.

– Ну и славненько! – поощрил Гринчук. – Что там у вас дальше было?

– Только мы выпили по сто для снятия стресса, как звонят нам из морга. Эти уроды, закидывая покойничка, умудрились голову на месте происшествия забыть.

Гринчук усмехнулся недоверчиво.

– Точно – точно, – успокоил его Ковалев, – забыли. И просят, значит, сходить нас за головой, а они, мол, прямо к нам приедут.

– Надо что-то делать, – посочувствовал Гринчук.

– Не то слово. Мы, значит, прикинули, и выходит, что идти нужно Витьку, – Ковалев указал вилкой на сержанта.

– Ну, я и пошел. Принял грамм сто пятьдесят для храбрости и пошел. Еще и фуражку не одел. Набросил плащ с капюшоном, взял фонарик и пошел. Погона хреновая, темень, туман еще какой-то. Фонари в парке не горят. Пока я дошел, пока голову разыскал…

– А потом, – засмеялся старший сержант, – до Витька дошло, что он ни сумки, ни кулька с собой не взял. Ты наливай, Витек, по второй.

– Не то слово – дошло. Меня аж в мороз бросило. И делать нечего. Счастье еще, что водка не до конца выветрилась. Я эту голову за волосы взял и двинулся потихоньку домой, – Витек на минуту сделал паузу, разлил водку по стаканам и продолжил, – спокойно так иду…

– С головой в руке? – переспросил Гринчук.

– С головой. И тут из тумана нарисовываются три фигуры. И все на голову выше меня. И спрашивает одна фигура, типа, закурить. А у меня пистолет остался в комнате, фуражки нет, и плащ на мне – формы не видно. И хрен их поймет, действительно закурить просят, или щас рожу бить будут. И ведь объяснить не успею, что мент, вот что обидно!

Витек мастерски сделал паузу, подцепил на вилку ломтик огурца и с хрустом откусил.

Не выдержал старший сержант:

– Тогда Витек поднимает голову и правой рукой освещает ее фонариком. И говорит…

– Один, говорю, уже докурился. Не поверите, только они были и вдруг не стало!

– Не поверю, – Гринчук покачал головой, отсмеявшись.

– Точно так и было! – сказал Витек.

В дверь снова постучали.

– Видать, Яшка с клиентом разговаривает, – предположил старший сержант. – Входи!

– Яшка это… – с порога выпалил Митя.

– Что-то мне облом, – задумчиво протянул Ковалев. – Пусть гуляет. Вот начнется двухмесячник по борьбе с наркотой, вот тогда и разговеемся…

– А это что за Яшка?

– Племянник барона. Повадился гаденыш, наркоту у нас тут возле платформы продавать. И хитрый гад!

Гринчук задумался. Потом, прищурившись, посмотрел на старшего лейтенанта:

– А если я тебя попрошу, не в службу, а в дружбу, этого цыганчонка для меня сейчас изловить? Сделаешь?

– Сделаем? – спросил Ковалев у подчиненных.

– Давно я не бегал, – потягиваясь, сказал старший сержант, – пошли Витек.

Следом за ними, получив свой гонорар, убыл Митя.

– Зачем тебе цыган, Юра? – спросил Ковалев.

– Давно я с цыганами не общался, – все также задумчиво сказал Гринчук, – нужно наверстывать упущенное.

Наверстывать упущенное Гринчук смог только минут через десять. Судя по всклоченным волосам задержанного и раскрасневшимся лицам сержантов, шустрый Яша попытался избежать внимания силовых структур. Быстро наливающийся синим цветом желвак под правым глазом цыгана указывал на то, что сотрудники милиции проявили настойчивость и творческую смекалку в деле задержания нарушителя законности.

– Чем это вы его? – спросил Гринчук. – Дубинка?

– Сам… – тяжело дыша, доложил старший сержант, – когда попытался не выполнить приказ сотрудника милиции, споткнулся и ударился о ступеньку.

– Чего прицепились? – вмешался в разговор Яша. – Я кого-нибудь трогал? Ни кого я не трогал. Ходил себе, гулял. Воздухом свежим дышал. Вы что думаете, если цыган, так его можно по лицу бить?

– Нельзя, – Гринчук присел на край стола, отодвинув в сторону газеты с едой, и покачал головой, – нельзя. Особенно цыгана нельзя.

Яша подозрительно покосился на незнакомого парня в джинсах, кроссовках и легкой летней куртке поверх футболки. Этих троих ментов он знал хорошо, особых неприятностей от них он не ждал. А вот этот…

– Вы его случайно еще не обыскивали? – спросил Гринчук у сержантов.

– Не, – помотал головой Витек и налил себе немного в стакан, – быстро бегает, гад.

– Не обыскивали, – протянул Гринчук.

– А нечего меня обыскивать, нечего. Пустой я, – почти радостно выкрикнул Яша, – так что…

– Так что? – спросил Гринчук у Ковалева, – Придется отпускать незаконно задержанного?

Глаза Яши недоверчиво блеснули, но на лице появилась улыбка:

– Вот спасибо, дяденька, хоть вы по-человечески к цыгану. Не все в милиции жалость потеряли…

– У нас ведь против него ничего нет? Нет? – Гринчук подошел к Яше и похлопал его по спине. – И тут нет, и в карманах нет, и даже в брюках ничего нет. Совсем ничего у нас на него нет.

Ковалев задумчиво почесал в затылке:

– А ношение холодного оружия не подойдет? У нас с прошлого года где-то шикарная финка завалялась? Витек, не помнишь где?

– А на окне, под бумагами, – сообщил Витек, – достать?

– Яша, сходи, возьми, – посоветовал старший сержант.

Паренек попятился к двери, но Гринчук удержал его на месте:

– Устроит тебя ношение холодного оружия?

– Какого такого оружия? Не было у меня никакого оружия. Ничего я в руки брать не буду.

– И не будет, – поддержал Яшу Гринчук, – такой парень и вдруг финка. Да еще старая. Ты на его прикид посмотри, на цепуру. А гайка какая с печаткой. Сколько граммов? Десять?

Улыбка все еще держалась на лице у Яши, но уже с видимым трудом.

– Не нравится холодное оружие, подыщем еще чего-нибудь. Спичечный коробок маковой соломки устроит? Хотели заначить на крайний случай, но чего не сделаешь для хорошего человека.

– Не обидишься, если мы тебя примем за наркоту? Я понимаю, что ты где-то здесь неподалеку успел сбросить порцию побольше, но искать ее нам в облом, – Гринчук обнял Яшу за плечи и подвел его к столу.

Краска отлила потихоньку от лица цыгана и кожа посерела.

– Статья за наркоту тебя устроит? Или не хочешь?

– Не хочет, – весело сказал Витек, хозяйственно сооружая себе бутерброд, – ничего он не хочет. Домой вот только хочет, к дяде.

– К дяде хочешь? – сочувственно улыбнулся Гринчук.

Яша кивнул.

– А наркоту не хочешь?

Яша снова кивнул.

– Ну, не хочешь, так не хочешь. Присаживайся пока, – Гринчук усадил Яшу на стул. – Леша, кто у вас обычно понятыми бывает?

– Буфетчица и грузчик.

– Очень хорошо. Просто замечательно, – Гринчук потер руки, – значит, позовите грузчика, не будем буфетчицу от дела отрывать, и моего водилу. Аккуратно все запишем, протокольчик, в котором зафиксируем, что Яков… как тебя по отчеству?

– Иванович.

– А фамилия?

– Васильев.

– Что Яков Иванович Васильев случайно получил легкие телесные повреждения, получил первую помощь и убыл восвояси. И претензий к работникам милиции не имеет. Ты ведь не имеешь претензий, Яша?

– Не имею. Никаких этих… претензий не имею. И глаз сам себе…

– Вот мы и достигли полного консенсуса, – засмеялся Гринчук, – есть хочешь?

Есть Яша не хотел, пить тоже, максимум, на что удалось его уговорить, так это снять джинсовую куртку и повесить ее на спинку стула.

Пока Витек собирал понятых, Гринчук успел переговорить по телефону с Гирей, пообещал ему приехать к назначенному сроку и спрятал телефон в карман, выключив его на всякий случай.

Ковалев, бросая косые взгляды на капитана, быстро набросал шапку протокола. Грузчик, пятидесятилетний жилистый мужчина, с вытатуированными на пальцах рук кольцами, стоял возле двери. Браток отошел к окну и с любопытством рассматривал все происходящее.

Яша спокойно продиктовал свои биографические данные. Все это ему казалось странным, но удивляться Яша почти начисто отучился.

– Ну, что, теперь для протокола мы должны зафиксировать отсутствие у гражданина Васильева при себе чего-нибудь криминального. Гражданин Васильев, у вас ничего нет в карманах незаконного?

– Ничего. Сами ж знаете.

– Не знаю. Ты выверни карманы, посмотрим.

Яша встал со стула, улыбнулся. Из карманов рубашки и брюк на свет Божий были извлечены расческа, небольшое зеркальце, деньги.

– Вы записываете, гражданин старший лейтенант?

– Записываю, гражданин капитан. Расческа серого цвета, одна.

– Теперь куртка, – спокойно сказал Гринчук.

Яша потянул куртку со спинки стула, и лицо его вдруг вытянулось.

– Что там у тебя, Яша? Доставай.

Яша как-то механически сунул руку в оттянутый карман потяжелевшей вдруг куртки. Вздрогнул, и что-то тяжелое гулко упало на пол.

– Ни хрена себе! – присвистнул старший сержант.

– Прошу понятых обратить внимание, – официально произнес Гринчук, – задержанный попытался выбросить пистолет системы Макарова.

– Это не мой! – прошептал Яша.

– Тогда, наверное, мой, – сказал Гринчук. – Все видели пистолет?

– Все, – усмехнувшись, бросил Браток, – где тут расписываться и я пойду. А то еще тачку угонят.

Грузчик молча расписался в протоколе и вышел. Вслед за ним вышел Браток.

– Да, Яша, – сочувственно произнес старший сержант, – не твой сегодня день. Нужно было тебе на финку соглашаться.

Яша молчал. Только зубы иногда поскрипывали.

– И зубами не скрипи, попортишь. Они тебе в зоне ох как понадобятся! – подлил масла в огонь Витек.

Гринчук взял с подоконника карандаш, наклонился и аккуратно поддел пистолет за спусковую скобу:

– Пальчики получились не первый сорт, но нам хватит и показаний понятых. И, кстати, Леша, ты не помнишь, на прошлой неделе из какого ствола в человека Гири стреляли?

Глаза Ковалева удивленно округлились, но он быстро взял себя в руки:

– Из пээма и стреляли.

– Интересно, – сам у себя задумчиво поинтересовался Гринчук, – а не из этого ли?

– Экспертиза покажет, – со знанием дела сказал старший сержант.

– Гады, – выдавил из себя Яша, – гады!

– Неуверенно как-то излагаешь, юноша. А где цыганский темперамент? Где уязвленная гордость? Где все это, гордый сын степей?

– Хреново твое дело! – засмеялся Витек.

– Ты теперь себе только представь, какие неприятности начнутся у твоего дяди. Мы ж теперь все на ваших выселках перетрясем. Но и это не самое страшное. Ты прикинь, что о тебе и твоих родственниках подумает Гиря, ведь выходит, что это ты в его лучшего друга стрелял. Ай-яй-яй!

Яша всхлипнул.

– Только не надо слез! – попросил Гринчук, положил левую руку на голову цыгана, а правой указал всем на дверь. – Веди себя как мужик. Давай мы с тобой поговорим. Один на один.

– Ничего я не знаю! Никого не убивал! – услышали старший лейтенант и сержанты, выходя на улицу.

– Резкий у вас друг, – не то осуждающе, не то одобрительно сказал Витек. – Покурим?

– Покурим, – согласился Ковалев.

– Откуда этот пистолет взялся? – затягиваясь сигаретой, поинтересовался старший сержант.

– Из воздуха, – буркнул Ковалев. Он, конечно, относился к Гринчуку хорошо, но так портить отношения с цыганским бароном… И так нахрапом вешать на пацана статью об убийстве…

– И о чем он теперь там с ним разговаривает?

– А хрен его знает!

Милиционеры закурили по второй сигарете.

Из-за двери послышался голос Гринчука.

– Зовет, вроде, – насторожился старший сержант.

Ковалев открыл дверь и заглянул в комнату:

– Что случилось?

– Пошли своего к памятнику, к пионерке. У нее в корзине Яша оставил товар. Пусть принесут, а то пропадет, жалко будет. И заходи сюда.

– Поладили? – спросил Ковалев, отправив Витька выполнять поручение.

– Полностью. В самых лучших традициях. Правда, Яша?

– Правда, Юрий Иванович, – дрожащим голосом, но как-то радостно ответил Яша.

– Все, Яков, свободен. Протокольчик пока побудет у меня. Завтра позвонишь мне по телефону, номер только не потеряй, и договоримся о встрече. Лады?

– Ага, дядя Юра! – Яша вскочил и бросился к двери.

– Подожди, – остановил его Гринчук, – сколько, говоришь, ты передал тому мужику порошка?

– Двести граммов.

– Не слишком круто?

– Клянусь, при мне взвешивали.

– И где отдавал?

– Я же сказал, в метро, возле рынка, – было видно, что Яше не терпелось поскорее выбраться на свежий воздух.

– А первый раз ты его где потерял?

– Первый раз? На рынке, на Пятачке. Он как сквозь землю провалился. Я кинулся, а он исчез. Вы с ним осторожнее, дядя Юра. Страшный он. Улыбается, а все равно страшно.

– Ладно, – махнул рукой Гринчук, – беги. До завтра.

Хлопнула дверь.

Через минуту появился Витек с бумажным пакетом в руках:

– Вот! Нашел.

– Давай сюда и свободен! – Гринчук взял пакет, взвесил его на руке. – Леша, не возражаешь, если я его себе заберу?

– На здоровье, – щедро разрешил Ковалев. – И заодно расскажи, кого это из людей Гири пришили?

– Никого не пришили. В смысле, никого из пистолета не пришили. Тем более, из этого.

– Так это мы горбатого лепили?

– Ой, лепили…

– А ствол чей?

– А ствол мой, табельный. Я с ним не расстаюсь, – обтерев пистолет куском газеты, Гринчук сунул его себе за пояс. – А вот теперь мне пора! Дела.

– Знаешь, Юра! – с чувством произнес Ковалев.

– Знаю и тоже тебя люблю! Спасибо за угощение. Пока.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Витек:

– Можно заходить или еще покурить?

– Один уже накурился, – засмеялся Гринчук и вышел.

– А пистолет он с собой забрал? – спросил Витек.

– Его это пистолет! И не мочили никого из этого пистолета. Всех купил капитан Гринчук, – сообщил Ковалев и неожиданно рассмеялся.

Неожиданно для себя, потому что Витек прыснул первым. Потом, выяснив в чем дело, к ним присоединился старший сержант.

Явившийся с очередным докладом, Митя обнаружил давящихся хохотом сотрудников милиции.

А Гринчук получил свою порцию веселья в машине. Он рассказал Братку историю об отрезанной голове и был поражен реакцией.

– Да, – задумчиво протянул Браток, – а мы Клапану, Сережке маленькому и Зилу чуть рожи не начистили, чтобы туфту про беспредельщиков не гнали.

– Что? – не понял сразу Гринчук.

– Ничего, пришли ночью и давай травить про то, как на маньяка с отрезанной человечьей головой в руках наскочили. А кто в такое поверит? Мужик в балахоне, с фонарем и головой в руке! – загробным голосом продекламировал Браток.

Гринчук захохотал.

Искренне, от души. Вытирая слезы и всхлипывая. Поначалу он боролся с собой, ему даже почти удалось перестать смеяться, но потом он глянул на серьезное лицо Братка и, подражая его интонациям, протянул:

– Один уже накурился!

И Гринчук захохотал снова.

Глава 13

Жизнь состоит из постоянно повторяющихся ситуаций. Из постоянно повторяющихся поступков и постоянно повторяющихся мыслей и слов. Просто мир, вращаясь, перемешивает эти постоянно повторяющиеся элементы, умудряется складывать из них, как из стекляшек калейдоскопа, новые и новые комбинации. И тот, кто заметит это однообразие стеклышек, может жить спокойно, не напрягаясь и не волнуясь.

Так, или почти так, рассуждали молодые ребята, расположившиеся на некое подобие пикника на самом краю свалки. На эту сторону мусор не вывозили очень давно, кучи успели перестать вонять и даже поросли кустарником, с недавних пор на свалку мусор вообще перестали вывозить, так что место было выбрано почти идеально.

Выбирал его, как обычно, Саня Чертынин, с гордостью носящий кличку, естественно, Черт, и считающийся среди своих приятелей парнем крутым и умным. Приятели именовали себя чертями, своих девушек ведьмами, так же их именовали и окружающие. Окружающие старались в дела чертей не лезть, черти, как правило, лезли в дела окружающих только в случае острой необходимости.

Саня Черт въехал в однообразность мира давно, это позволяло ему не напрягаться и даже приносило некоторые дивиденды. Особо много денег для счастья чертям не требовалось. Они удовлетворялись непритязательным набором из пива, дури, девок и драк. Иногда они устраивали драки для того, чтобы разжиться деньгами на пиво и дурь. Иногда дрались так, ради развлечения.

Девки были у чертей общие, привычные и закаленные. Иногда попадались и девки чужие. Это вносило некое разнообразие. Сегодня черти получили именно такое разнообразие. Одна из ведьм привела с собой на свалку подругу. Подруга, в принципе, не возражавшая обычно против половых отношений, основанных на взаимном равнодушии и нескольких таблетках дури, отчего-то решила отказать Сане Черту.

Саня Черт решил, что это забавно, и стал настаивать. Черти решили, что Сане стоит помочь. Ведьмы решили, что Сане мешать не стоит, а закапризничавшая гостья убедилась, что против кодлы не попрешь, и решила расслабиться и получить удовольствие. В конце концов, дело житейское. В общем, все развивалось по привычному сценарию, который мог и надоесть, будь интеллектуальные запросы чертей и ведьм чуть-чуть повыше. Или будь они в принципе.

Солнце, не торопясь, сползает к горизонту, Саня Черт не торопясь, лениво, осуществляет насилие, трое из его приятелей, вяло удерживают достаточно обнаженное тело на заботливо расстеленном одеяле, обнаженное тело вяло извивается, то ли протестуя против насилия, то ли это насилие поощряя.

Вдохновленные эротическим зрелищем, остальные черти, в меру желания и способностей, одаривают своими ласками ведьм. Все как обычно: пиво, дурь и девки. Не хватало только драки.

А потом появился шанс. Метрах в пятидесяти от развлекающихся, из лесопосадки нетвердой походкой вышел мужик. Самому старшему из чертей, Сане, было восемнадцать, поэтому, всякий представитель сильной половины человечества, достигший хотя бы двадцати пяти лет, автоматически попадал в категорию мужиков.

– Мужик! – пробормотал один из чертей, глянувший случайно на прохожего.

– Гля, мужик! – выкрикнул он, привлекая внимание остальных.

Всякий нормальный человек, почувствовав на себе внимание компании Сани Черта, просто обязан был рвануть куда подальше и исчезнуть в тумане. Не исключено, что в этом случае, ему и удалось бы убежать. Жаркий летний вечер и приятная компания не располагала к длительным гонкам с преследованием. Но мужик вел себя странно.

Он шел, с трудом переставляя ноги и покачиваясь. Ясное дело – синяк. Набрался водяры и заблудился. Это поведение сулило чертям недостающий элемент развлечения. Половые отношения были на время прерваны. В конце концов, заняться этим можно всегда, а вот попинать алкаша – это, к сожалению, выпадало нечасто.

Последним переключил свое внимание на новый объект Саня Черт. Он оставил свою несколько разочарованную даму на одеяле, оправил одежду и направился к мужику. За Саней, как всегда, было право первого удара. Которым он не смог воспользоваться.

Он попытался. Привычно крутанул велосипедную цепь. Цепь со свистом рассекла воздух… Только воздух. Мужика на месте уже не было. Он как-то странно качнулся и вдруг оказался совсем рядом с Чертом. И Саня успел заглянуть в глаза странного мужика. И даже успел удивиться, не обнаружив в них ни страха, ни злости. Пустые, прозрачные глаза, словно человек был слеп. Или спал с открытыми глазами.

Пауза была очень короткой. Саня только попытался начать новый замах. Он не успел заметить стремительного движения правой руки мужика. И оказался первым, кто был убит.

Сломанное горло.

И снова пауза, крохотная пауза, за которую черти смогли только осознать, что Саня Черт падает на землю, страшно хрипя. Если бы пауза продлилась бы чуть больше, компания успела бы понять то, что Саня не просто падает, а уже умер. И все… И исчезло бы всякое желание драться.

Но… Враг переступил через упавшего. Бесстрастно. Как через сломанную ветку. Если бы этот странный мужик только попытался напугать чертей. Просто прикрикнул бы на них… Хватило бы даже просто резкого угрожающего движения. Черти и ведьмы превратились бы просто в испуганных подростков и побежали бы кто куда.

Но лицо мужика было мертвым, движения плавными и рациональными. И он не стал пугать. Он стал убивать.

Первые двое были убиты при общем молчании. Третий закричал, замахиваясь ножом, и через секунду этот нож рассек ему горло, от уха до уха.

Теперь уже закричали все. И вовсе не от страха. Черти и ведьмы просто не успели сообразить, что нужно пугаться. Они кричали, потому что инстинкт, древний обезьяний инстинкт, властно повелел им это. Что-то подсказало им, что убегать бессмысленно, что спрятаться от этого мужика с мертвыми глазами все равно не получится. И они бросились на него, захлебываясь криком и яростью. На том же стадном уровне они понимали, что на их стороне только одно преимущество – численное. Их было почти два десятка, вопящих чертей и ведьм, размахивающих ножами, самодельными кастетами и прочими колюще-режущими приспособлениями. Их поначалу было почти полтора десятка.

А потом стало меньше. Еще меньше. Наконец, один из чертей не выдержал и побежал. Попытался побежать. Сзади, в ямочку, на стыке позвоночника и черепа ему воткнулся нож, и черт умер, еще не упав на землю.

Потом умерла ведьма, попытавшаяся поразить врага опасной бритвой в лицо. И наступила тишина. Просто некому было больше кричать. Даже гостья, которую насиловал покойный Саня Черт, приняла зачем-то участие в драке… В бойне. И тоже умерла.

Все были мертвы. Чье-то тело еще шевелилось, чьи-то пальцы скребли по земле, чьи-то глаза еще смотрели в небо, но живых уже не было. Только убийца.

Только убийца.

Михаил замер над последним телом. Поднес руки к лицу. На них была кровь. Михаил огляделся. Присел и вытер руки об одежду убитого. Снова поглядел на ладони. Потер лицо.

Быстро обошел всех чертей, от одного убитого к другому, обтер то оружие, которое брал в руки. Отошел в сторону, споткнулся, но удержал равновесие. Прижал руки к лицу. Его плечи вздрогнули, тело напряглось. Судорога швырнула Михаила на землю.

– Нет, – простонал Михаил, с трудом выдавливая из себя звуки, – нет.

Он боролся с собственным телом почти минуту. На шее вздулись жилы, лицо покраснело. На губах выступила пена.

– Нет. Нет. Нет. Нет.

Лопнула прокушенная губа, и кровь залила подбородок.

– Нет.

Боль словно подстегнула Михаила. Он замер на мгновение, потом встал. Резко, словно выныривая из-под воды. И громко застонал, почти закричал.

Михаил снова посмотрел на свои руки, они опять были в крови, но теперь это была его кровь. Чистой рукой Михаил полез в карман брюк, достал носовой платок. Тщательно вытер руку и рот.

Чистой рукой, кончиками пальцев, он прикасался к своему лицу, словно слепой, ощупывающий неизвестную скульптуру. На глазах выступили слезы. Их Михаил также стер платком.

Посмотрел на часы, потом на деревья, окантовывающие свалку по периметру. Напрямую, через свалку, до Норы было полтора километра. Михаил покачал головой. Это движение чуть не опрокинуло его навзничь. Руки дрожали, лицо побелело и покрылось мелкими капельками пота.

Михаил тяжело вздохнул. Снова посмотрел в сторону Норы. И пошел в противоположную сторону.

Посасывая прокушенную губу, глядя перед собой неподвижным взглядом и словно прислушиваясь к чему-то. К какому-то голосу, слышному только ему.

Его шаги… Со стороны могло показаться, что Михаил идет по вращающемуся диску, с трудом удерживая равновесие.

Мир продолжал вращаться, перемешивая стекляшки в бесконечном калейдоскопе. Все как обычно. Только почти два десятка мелких осколков остались лежать неподвижно. А остальные… Остальные продолжали перемешиваться в тягучем водовороте постоянно повторяющихся событий. И ничто не могло отменить этого вязкого водоворота рутины. Ни страх, ни злость, ни души прекрасные порывы.

* * *

Как бы ни хотелось Геннадию Федоровичу махнуть на все рукой и уехать подальше… Или, в крайнем случае, обсудить с Зеленым важные для него, для Геннадия Федоровича, события, приходилось разбираться в повседневных хозяйственных делах. В быте.

На этот раз быт потребовал внимания Геннадия Федоровича в вечно испуганном лице владельца небольшого ночного клуба. Разговор назревал давно. Но времени все не было. Не нашлось бы его и теперь, но Гринчук запаздывал, а бедняга-владелец как раз появился с ежемесячным отчетом к бухгалтеру, бухгалтер, памятуя о желании шефа потолковать о положении дел в клубе, шефу об этом визите напомнил, а тот решил скоротать минуты ожидания, занимаясь полезным делом. Слишком много вопросов накопилось к владельцу полуподвала в районе студенческих общежитий.

Собственно, о том, что Владимир Абрамович является владельцем увеселительного заведения только номинально, знали практически все. Как и то, что основной доход клубу приносят не чахлые дискотеки, а торговля наркотиками. И, понятно, основной проблемой было не разбавленное пиво в баре, или ободранные стены в зале, а уменьшение поступлений от торговли именно наркотиками.

Другими словами, наркотиков продавалось меньше. И это, мягко говоря, сильно не нравилось Геннадию Федоровичу. И Геннадий Федорович полагал, что виновен в этом Владимир Абрамович.

Эту свою точку зрения Геннадий Федорович изложил сжато, энергично и точно, отвлекаясь от партии на бильярде, которую играл с самим собой. Кроме него и Владимира Абрамовича в комнате никого не было, уединенность и полумрак располагали к доверительной беседе.

Владимир Абрамович, время от времени, отлетал к одной из стен, удерживался на ногах или оседал на пол, потом немного приходил в себя и возвращался к столу. Геннадий Федорович за это время со смаком наносил один-два удара кием по шарам и снова возвращался к болезненным проблемам бизнеса.

– Я клянусь. Я мамой клянусь, – в который раз дрожащим голосом произнес Владимир Абрамович, и в который раз Геннадий Федорович ему не поверил.

Единственное, что кое-как успокаивало Владимира Абрамовича, это то, что критические удары наносились по корпусу, не переходя на лицо.

– Мамой, говоришь?

– Да-да… Мамой, Зинаидой Исаковной. Я… – снова сдавленный стон и глухой удар мягкого тела о твердую стену.

– Ты меня знаешь, – обходя стол и прикидывая, по какому шару приложиться, произнес Геннадий Федорович, – я ко всем людям всех национальностей отношусь одинаково. Так?

– Так…

– А к евреям – вообще хорошо. Умная нация, евреи. Так?

– Так.

– И у всяких там миллионеров всегда в советниках есть умный еврей. Так?

– Так.

– Так скажи мне, Абрамыч, почему только мне достался еврей – полный кретин? – шар с треском влетел в угол стола, а Владимир Абрамович в угол комнаты.

Пауза на этот раз была дольше, чем обычно – Владимир Абрамович чувствительно приложился головой к стене, обитой, по счастью, войлоком.

– Ну, я не знаю, Геннадий Федорович, кто вам такого про меня наплел. Не знаю. Я искренне, – Владимир Абрамович прижал руку к сердцу, демонстрируя свою искренность, – искренне старался сделать все как надо. Я буквально круглыми сутками не выхожу на улицу, работаю, не разгибая спины…

– Верю. Вот тут я тебе верю. И наркотой торгуют у тебя исправно. Только… – еще один шар влетел в лузу, – только у кого ты товар берешь, Абрамыч? Ведь моим ты только глаза мне замыливаешь. А остальной берешь у кого? У Мехтиева?

– Упаси бог, Геннадий… Ай! – толстый конец кия неожиданно достал Владимира Абрамовича в самое уязвимое место, согнув тело владельца почти в восьмерку.

– Не нужно мне звездеть! – напомнил Геннадий Федорович. – Хочешь сказать, что я могу начать базар просто от балды?

– Ни… – только и смог выдавить Владимир Абрамович.

– Ни-ни, – согласился Геннадий Федорович. – Мои пацаны уже потолковали с твоими работничками. И твои работнички сказали, что ты им сам выдаешь таблетки и порошок. И что торговля идет также как и раньше. Если не лучше…

Нежелание Владимира Абрамовича правильно реагировать на конструктивную критику вынудило Геннадия Федоровича отложить кий и оторваться от игры. Критикуемый как раз пытался встать с пола, предоставив великолепную мишень для трех-четырех дружеских ударов ногой.

На этот раз один удар пришелся в лицо. Владимир Абрамович взвыл, не громко, не имея сил сдержаться, но стараясь не очень сильно разозлить собеседника.

– Больно? – участливо спросил Геннадий Федорович.

– А… Э… Не… не очень… Ой…

– Это тебе за ударный труд… – Геннадий Федорович ударил снова – И за то, что сутками на улицу не выходишь…

В любой другой день на этом бы производственное совещание и закончилось, но на этот раз в судьбу Владимира Абрамовича, кроме плохого настроения Гири, вмешалось еще и то обстоятельство, что Гиря держал слово, и то, что, по его мнению, настал момент выполнить свое обещание, данное Нине.

Хватит умной и преданной бабе в приемной сидеть. Гиря еще раз пнул Владимира Абрамовича и открыл дверь в коридор:

– Слышь, – окликнул он вскинувшегося охранника, маячившего напротив двери, – Нинку мне сюда кликни. И пусть принесет бумаги из сейфа по Кен… тьфу ты, по «Кентавру». Ну, по клубу возле общаг… Дуй… И это, стой, пусть мне из бара принесут выпить и два стакана. Бегом.

Возникшую паузу Владимир Абрамович использовал для того, чтобы принять вертикальное положение, оставив между собой и Гирей противотанковое препятствие в виде бильярдного стола.

Левый глаз заплыл и стремительно багровел.

– Так что кончилось у меня терпение, а у тебя лафа. Все, – почти весело сообщил Гиря. – Зато появилось у меня желание научить тебя на будущее не гадить в руку дающую и не позорить еврейскую нацию. И я тебе решил сломать руку.

Владимир Абрамович вздрогнул, отвисшие щеки затряслись и побелели:

– Геннадий Федорович…

– Если первым придет официант – сломаю тебе левую руку… Ты, кстати, не левша часом?

– Нет, – механически ответил Владимир Абрамович.

– Хорошо. А если первой придет Нина – правую. И нефиг от меня за столом прятаться. Все равно сделаю, как решил. Так что, подождем, а я пока партийку доиграю.

Владимир Абрамович затравленно огляделся, но в бильярдной не было окон, и была только одна дверь. Которая, кстати, открылась, и в дверном проеме возник силуэт официанта с подносом в руках. В последний момент официант замер, пропуская перед собой идущую быстрым шагом Нину.

– Вы просили документы… – деловым тоном сказала Нина, раскрывая папку.

– Там должен быть договорчик на продажу ночного клуба «Кентавр». Есть?

– Да, вот он. Только он не заполнен, не вписаны стороны и…

– Ты сейчас вызовешь сюда нотариуса. Этого, Столярова. С печатью и бумагами. И оформите с этим… – Геннадий Федорович махнул рукой в сторону Владимира Абрамовича, – договор на продажу тебе этого самого «Кентавра».

– Геннадий Федорович! – одновременно воскликнули Нина и Владимир Абрамович, вкладывая в этот возглас совершенно различные эмоции.

– Жулика отсюда не выпускать, пока не распишется. Потом скажешь ребятам, чтобы они ему сломали правую руку и отвезли домой.

– Геннадий Федорович! – вскрикнул на этот раз один Владимир Абрамович.

– А дома у него пусть поищут бабки, рыжье или что там у него ценного… Все забрать. А не найдут сами, пусть у него спросят. А начнет врать по привычке – еще и ноги ему поломать.

– Геннадий Федорович… – голос бывшего уже владельца ночного клуба упал до шепота, – пожалуйста…

– Пожалуйста, – передразнил его Гиря, – а может, вообще просто замочить? А, Абрамыч?

Владимир Абрамович застонал и прижался спиной к стене.

– А когда все закончишь… – Гиря взял с подноса бутылку водки и аккуратно налил два стакана до половины, – зайдешь ко мне, будет тебе последнее задание.

На щеках Нины выступили красные пятна, она быстро глянула на Гирю и тут же отвела взгляд.

– Не то что ты подумала, дура, – засмеялся Гиря, протягивая Нине один из стаканов, – ты со мной не натурой расплачиваться будешь, а работой. Пока вот давай дернем по сто грамм. Будь здорова!

Стаканы звякнули. Гиря высосал свою порцию по обыкновению мелкими глотками. Нина выпила водку залпом.

– Работайте здесь, – выходя из комнаты, приказал Гиря, – если что – я буду у себя в кабинете. В офисе.

Вот так бы просто решались все проблемы, поднимаясь по лестнице, думал Геннадий Федорович. С кем нужно поговорил, на кого нужно надавил, сломал какую нужно руку и – пожалуйста! Так нет же! С каждым разом задачки попадаются все сложнее и сложнее. И все опаснее…

Гиря неодобрительно покачал головой. Ведь действительно, за последнее время он совершенно перестал контролировать ситуацию. Как тогда, много лет назад, когда приходилось шестерить перед сильными и не знать, что в очередной раз придет в голову ворам. И свой первый шрам он как раз получил, выполняя решение сходняка. И ведь спасся только чудом.

Только чудом. И как это все повернулось, что через двадцать пять лет он снова оказался в роли шестерки?

Геннадий Федорович вошел в кабинет и тяжело сел в кресло. Это злило. И даже не столько потому, что ущемляло то чувство, которое у обычных людей называется чувством собственного достоинства. Гиря был достаточно осторожным, чтобы не идти против силы. У него всегда хватало ума, чтобы понять, когда лучше смириться и выждать время. Сейчас его раздражало то, что он не понимал, для чего все это происходит.

Да, он в авторитете. Да, на него работает много разного народу и достаточное количество фирм и фирмочек либо полностью контролируются им, либо регулярно выплачивают ему налоги. Сейчас перед ним маячит неплохой кусок в виде вещевого оптового рынка, который будет создан на месте бывшей свалки. А это деньги. Это не просто большие деньги, это деньги гигантские.

И самое главное – это почти совершенно легальные деньги. А что можно творить под прикрытием рынка…

Гиря улыбнулся. Ему очень повезло… Каждый бы хотел… Конечно, каждый. Но получилось у Гири. Получилось у Геннадия Федоровича, потому, что он… а что он?

А что, в натуре, он? Самый крутой? Самый умный? Гиря покрутил головой. Он был всегда очень уверен в себе. Это пусть остальные сомневаются, а он, Гиря, Геннадий Федорович, знает себе цену. Он вообще знает что почем.

Гиря встал с кресла и прошел через кабинет к бару. Достал бутылку и отхлебнул прямо из горлышка. Сколько всего должно было случиться, чтобы Гиря задумался.

Почему именно он? Почему… Гиря снова отхлебнул, водка пролилась и потекла по подбородку. Твою мать!

Когда это его стал привечать Андрей Петрович? После чего? Водка совершенно не опьяняла, и Геннадий Федорович снова выругался.

Сколько это прошло с тех пор? Пять лет? Пять. Пять с половиной.

Гиря отбросил пустую бутылку в сторону. Она глухо стукнула и покатилась по ковру. Как это он не задумался до сих пор, что же тогда на самом деле произошло. Слишком обрадовался, голову потерял от неожиданно свалившегося счастья.

Коля Железный неожиданно умер в больнице под наркозом. Ганжа погиб в автомобильной катастрофе по пьяному делу. Еще двое авторитетов были неожиданно застрелены в кабаке. И все это за два месяца.

И вдруг оказалось, что нет над Гирей никого, и никто не может ему помешать занять освободившиеся пространства. А потом заехал на хату к Гире Андрей Петрович, чтобы обсудить будущую жизнь и будущее сотрудничество.

Все вышло как бы случайно. Случайно? Геннадий Федорович вернулся к столу, захватив новую бутылку водки. Черт! Опьянение все не приходило, вместо него из глубины души поднималась злость. На себя, на Андрея Петровича, на неизвестного ублюдка, искалечившего за последние дни всю жизнь Гири.

А с чего начались неприятности? Гиря скрутил на бутылке пробку. С этого проклятого клуба? Или с того, что ему досталось право строить новый оптовый рынок?

Неужто?.. Гиря поставил бутылку на стол. А ведь точно. Все шло, как по маслу, но как только стало известно, что будет Гиря строить рынок, как тут же обрушились на него все эти неприятности.

Кто-то захотел отобрать у Гири лакомый кусок? Кто? Гиря не мог себе представить возможного конкурента. Этот неизвестный должен быть полным идиотом, чтобы начать конкуренцию с Гирей. Или даже не с Гирей, а с теми, кто стоит за ним.

Это ж нужно иметь лапу и в мэрии, и в ментовке. И не просто лапу, а волосатую клешню. И бабки нужны немалые, чтобы вытянуть строительство. Это если даже не считать взятки.

И, кроме того, нужно иметь силу.

Кто?

Саня Мехтиев? Гиря покачал головой. Саня не станет лезть на рожон. Его, конечно, интересует рынок, он понимает, что не вытянет. Саня Мехтиев по продовольственным рынкам, по наркоте, немного цехов, по старинке… Хороший бизнес, но не настолько, чтобы вот так выделываться.

Хрен его знает! Гиря поймал себя на том, что ходит по кабинету взад-вперед, заложив руки за спину. Въелась привычка!

И как все обернулось! И как не вовремя. И опять случайность – первым погиб Димыч. Если бы парень был сейчас рядом, Гиря чувствовал себя значительно уверенней.

Одно дело, быков гонять на разборки и сявоту шугать, чтобы хоть как-то в рамках держалась. С другой…

Странный сегодня выдался денек. Ой, какой странный. Такой странный, что даже идиотское происшествие на кладбище отошло на задний план. Оказалось, что у Андрея Петровича есть боевики. Гиря вспомнил скорченные тела, одетые в камуфляж, и мертвые лица, размалеванные коричневыми и зелеными пятнами.

Есть у Андрея Петровича боевики. А он, падла, все время заставлял Гирю пацанов, если что, гонять. И, видать, боевики у Андрея Петровича крутые. Не то, что бывшие спортсмены Гири. Нет, есть и у него, на всякий случай, пять-шесть парней покруче, повоевавших в разных горячих точках. Их Гиря еще никуда не использовал. Даже Андрей Петрович о них ничего не знает.

Хотя, у Андрея Петровича боевики куда как… Гиря поймал себя на том, что мысли пошли по кругу, а это был признак опьянения. Ну и что? Он и хотел напиться.

А Андрей Петрович сегодня обломался. Нашелся кто-то покруче его пятнистых солдат. Так оно всегда бывает – на крутого всегда найдется кто-нибудь покруче.

Гиря сел в гостевое кресло, возле журнального столика в углу кабинета. Так, что получается?

Кто-то неизвестный наехал на него. Припугнул, но убивать не стал. Не стал, хотя мог свободно замочить – Гирю передернуло – и не один раз замочить. Так может, этот гад хотел через Гирю выйти на Андрея Петровича? А?

Что, Генка, задумался? Жить хочешь – крутись. Значит, кто-то сообразил, что Гиря не на самом верху, что над ним кто-то есть, и решил надавить на них. А Гиря теперь ему не нужен. И ему не нужен, и Андрею Петровичу не нужен.

Гиря помотал головой. Веки наливались тяжестью и закрывались. Все-таки он перебрал сегодня. Перебрал. Пришла ведь ему какая-то мысль в голову… Черт!

Нужно вспомнить. Нужно обязательно вспомнить. Гиря встал с кресла. Нужно умыться. Смыть с лица эту проклятую сонливость. Хорошо, что не надо выходить в коридор. Классно придумал бывший владелец клуба, устроив личный сортир для директора с входом только из кабинета.

Гиря открыл кран, плеснул холодную воду в лицо, еще раз. Не вытираясь, посмотрел на себя в зеркало. Что же он хотел вспомнить? Ага!

Всего полчаса назад он выбросил Владимира Абрамовича на улицу. Ободрал и выбросил. Потому, что слишком обременительным стал Абрамович. И нужно было освободить место для Нины. А если Андрей Петрович решил, что раз Гиря на смог справиться с проблемами, да еще и навел кого-то на самого Андрея Петровича…

Так что, теперь вышвырнут Гирю? А он будет просто так ждать? Ни хрена! Не дождетесь.

Гиря вытер лицо, выключил свет в туалете и вернулся в свое кресло. Тут есть, о чем подумать. Только думать нужно быстро. Пока не поздно.

В одиночку он не сможет отбиться. Нужно искать союзников. Союзников. Только не осталось у него союзников. Зачем ему союзники, если сам Андрей Петрович решает все проблемы наверху, если возникает необходимость, то Гиря надавит, а менты прикроют. Если возникнет необходимость.

А теперь что делать? Он ведь сам себя спутал по рукам и ногам. Он ведь совершенно четко держит всех и все под собой… Он совершенно четко держит всех под собой и совершенно не представляет себе, кто стоит над ним.

Подал голос телефон на столе. Внутренний.

– Чего?

– Приехал Зеленый, – сообщил охранник снизу.

– Понял. Ты его отправь на третий этаж. В апартаменты. И скажи, чтобы туда отнесли пожрать и выпить. Я буду через минуту.

Гиря вылез из-за стола. Пол кабинета ощутимо качнулся. Набрался, блин, Геннадий Федорович.

А ведь предстоит разговор. Не хотел, чтобы так быстро, но ничего не поделаешь.

– Ни хрена не поделаешь! – вслух провозгласил Геннадий Федорович, погрозив кому-то пальцем, – И ты, гражданин Гринчук, тоже ни хрена не поделаешь!

Гиря подошел к бару, открыл дверцу, отодвинул в сторону бутылку и нажал на кнопку. В баре что-то щелкнуло, и задняя зеркальная стенка отошла в сторону.

– Кто-кто в теремочке живет? – спросил Гиря, набирая код на замке.

Щелкнуло еще раз, и открылась дверца небольшого сейфа.

Гиря вынул из него пакет, сунул в карман пиджака. Закрыл сейф и бар.

– Пора поговорить, Юрий Иванович, – почти пропел Гиря.

– Меня не беспокоить! – приказал Геннадий Федорович, проходя мимо Коляна, дежурившего в приемной. – Нина уже уехала?

– Уехала.

– Как вернется – пусть ждет.

Гиря обратил внимание, что и Колян, и все, кого он встретил по пути в апартаменты, выглядят встревожено. Или даже нет, не встревожено, а как-то неуверенно. Это им рассказали о том, что произошло в лесу сегодня. И каждый, небось, сейчас прикидывает, не стоит ли свалить от греха подальше.

Он бы и сам предпочел находиться сейчас как можно дальше. Только, если уехать сейчас, назад дороги уже не будет. А это Гирю устраивать не может. Это – для слабаков. А он…

Гиря остановился перед дверью на третьем этаже. Все будет нормально. Все будет путем. Сейчас ему нужен именно капитан Гринчук. А хочет этого капитан или нет… Не его это дело. Не капитанское. Теперь за него все решит Геннадий Федорович.

– Здорово, капитан! – с порога приветствовал Гринчука Гиря.

– Вечер добрый, – не вставая с кресла, поздоровался Гринчук. Руки он держал в карманах куртки и для рукопожатия их извлекать не собирался.

– Ты уже начал подкрепляться? – добродушно, насколько мог, осведомился Геннадий Федорович, усаживаясь напротив Зеленого.

– Не-а, я поел только что, поэтому сидел, любовался комнатой, – Гринчук одобрительно кивнул, – кучеряво жить не запретишь…

– А, это так, для отдыха, – Гиря открыл бутылку коньяка и понемногу налил в бокалы, – а по чуть-чуть, для сугрева?

– Для сугрева? Это по жаре?

– А мы сейчас кондиционерчик включим, и будет прохладно, – пообещал Геннадий Федорович, взял со стола дистанционный пульт и нажал кнопку.

Загудел кондиционер в углу.

– Да ты угощайся, капитан, – еще раз предложил Гиря, – икорку там, балычок… А то одними пирожками питаться нехорошо. Нехорошо.

– Какими пирожками? – невозмутимо спросил Гринчук и пригубил бокал.

– Куда мою Нинку водил, – Гиря хитро, по-свойски улыбнулся и взял с блюдца лимон. – Бедная баба аж разревелась! Так хотела в кабаке перекусить. И на тебе. Еще и деньги забрал, гражданин капитан.

– Хороший балык, – похвалил спокойно Гринчук. – Сами коптите, или с рынка?

– А хрен его знает, Юра… ты кушай, не стесняйся.

– А я и не стесняюсь.

– И правильно. Чего там стесняться? Живем только один раз, блин, – Гиря засмеялся. – Еще по одной?

– Не стоит.

– Ну, не стоит, так не стоит, – легко согласился Гиря, – и с теми бабками мы с Ниной разобрались, она, как я понял, на тебя зла не держит.

– Я так думаю, что не держит, – подтвердил спокойным голосом Гринчук, – хотя я не совсем понимаю, о каких деньгах идет речь.

– Не понимаешь? Ну и Бог с ними. Тем более, что я тебе все равно задолжал…

– Это за что?

– Как? А за твою идею о рекламе? Мы тут прикинули – неплохую копейку на этом можно заработать. А я человек такой – если мне кто помог – то я, брат, должен отблагодарить.

– Да, ладно вам, Геннадий Федорович, какие счеты!

– Нет, Юра, ты не прав. Если я должен, то должен.

– На сколько там я заработал…

– Не скажи, заработал. И еще… – Геннадий Федорович наклонился через стол к Гринчуку, – просьба у меня к тебе есть, так это вроде как аванс.

Лицо Гринчука не выразило ничего, кроме холодного внимания.

– Да не смотри ты на меня так, – засмеялся Гиря, – я тебе не взятку предлагаю. Сделай для меня работу, а я заплачу.

– Не знаю, Геннадий Федорович, не знаю. С одной стороны, стоило бы сразу отказаться, – Гринчук неуверенно покачал головой, – если бы это не вы предложили…

– Да чего там, Юра, брось, нас здесь двое, оба нормальные мужики. Давай вести разговор по-деловому, – Гиря постарался придать голосу задушевность и доверительность.

Гринчук колебался. На лице его явно проступили следы внутренней борьбы. Настолько явно, что Гиря поспешил отвести взгляд. Да, совсем подкосило капитана. А ведь никогда не брал он взяток. Укатали сивку…

– С другой стороны, я получил приказ от своего начальства взаимодействовать с вами, – протянул Гринчук, не сводя взгляда с пакета, который Гиря достал из внутреннего кармана пиджака и положил на стол.

– Вот-вот, – подхватил Гиря и подвинул пакет через стол Гринчуку, – бери, Юра, не стесняйся.

– Сколько тут? – спросил капитан, прикасаясь к пакету кончиками пальцев.

– А ты пересчитай, денежки, они счет любят, – засмеялся Гиря, – а я пока еще по одной налью.

Гринчук открыл пакет, аккуратно, веером, выложил деньги перед собой. Потом снова собрал их в стопку и пересчитал, сбрасывая, как карты, стодолларовые купюры перед собой.

– Посчитал? – спросил Гиря.

– Посчитал, – кивнул Гринчук, – а не много?

– В самый раз, – успокоил его Геннадий Федорович, – и учти, это – аванс.

Гринчук тяжело вздохнул, сложил доллары в конверт и спрятал конверт во внутренний карман куртки. Взял в руки бокал.

– За дружбу! – с усмешкой сказал Гиря и стукнул свой бокал о край бокала Гринчука.

– За дружбу, – поддержал хозяина Гринчук, заметно успокоившись. – И за работу.

– И за работу! И, наверное, стоит этот пылесос вырубить, совсем похолодало, – Гиря нацелил пульт на кондиционер и нажал кнопку. – А теперь поговорим о деле.

– А о деле мне пока говорить нечего, – покачал головой капитан, – никак ничего не вырисовывается.

– И хрен с ним! У меня к тебе дело другое, – Гиря потер ладони и улыбнулся, – только ты мне сначала на вопрос ответь. На вопрос…

Геннадий Федорович хихикнул, потом лицо его дрогнуло, дернулась щека. Хозяин клуба продолжал себя контролировать, но получалось у него это все хуже.

– Ты мне скажи, капитан, о чем с тобой Мехтиев разговаривал? А то ты все темнишь…

– Чего мне темнить? Я человек простой, прямой, как жезл регулировщика…

– Ну, вот тогда, как человек прямой, и скажи, чего от тебя хотели черные.

– От меня – ничего. Азербайджанцы хотели мне объяснить, что не они бомбы подкладывали. И не знают кто…

– Не знают… – протянул Гиря, – может, и вправду не знают?

Гринчук промолчал. Он вообще старался говорить мало.

– И действительно, чего им бомбы взрывать… Никогда не взрывали… Я имею ввиду… – Гиря помотал головой, речь его становилась невнятной, – Саня – нормальный мужик… деловой… Хрен ему со мной делить… И это…

Гиря замолчал, глядя перед собой мутным взглядом. Руки его лежали на коленях. Гиря словно застыл, настигнутый наконец всем алкоголем, выпитым за день.

Мышцы лица расслабились. Вся фигура как бы оплыла немного, словно сугроб под солнцем. На лице появилась странная улыбка. Словно Геннадий Федорович что-то вспомнил. Что-то очень важное.

Гринчук кашлянул. Потом побарабанил пальцами по столу.

– У меня такое чувство, Геннадий Федорович, что вы немного не в форме сегодня. Трудный день.

– Трудный, – неожиданно бодро согласился Гиря и засмеялся, – свободно мог попасть на тот свет! Прикидываешь? Бац – нет Гири. Летает Гиря мелкими кусочками над кладбищем… И все равно – не Мехтиев бомбы ставил. Ты… Ты правду сказал… или он тебе сказал… В общем…

Гиря наклонился через стол к Гринчуку и сказал шепотом:

– Я ведь не могу сам с Саней договориться… Он меня…

– Мехтиев хотел с вами поговорить, – напомнил Гринчук.

– Саня? Саня хотел… Эта сука мне не даст, этот… – Гиря прижал палец к губам, – Андрей Петрович… Знаешь такого? Знаешь, его все знают. Его все знают и уважают… и я уважаю… Только – тс-с – он сволочь. Он такая сволочь, этот Андрей Петрович. Черных, говорит, нужно на место поставить… Скажешь, говорит, что это черные на тебя наехали, и что сам мехтиев тебе у… угрожал… а теперь что? Я с Саней поссорился… он тоже сука, но нормальный мужик… А Андрей Петрович остался в стороне, а на меня все еще охотятся… Или пугают… А зачем пугают… А я не боюсь… я любого… Только вот с сСней нужно помириться… Слышь, капитан? Помириться… Не хватало мне еще с Саней воевать… Встреться с ним… поговори… А? Что тебе стоит?

Гиря с видимым трудом координировал движения своего тела. Язык заплетался и только глаза смотрели твердо и зло:

– Объясни Мехтиеву, что я хочу с ним договориться. Я даже уступлю ему назад территорию, которую подмял… Усек? Сегодня поговори, или с завтрашнего утра… Побыстрее… а то эта сука… Андрей Петрович… еще сканает заподло… ему и мне. Все слышал?

– Все слышал, – кивнул спокойно Гринчук.

– И понял все?

– И понял.

– Хорошо… А ты, Юра, в курсе, что кликуха у тебя эта… черт, Зеленый?

– В курсе.

– Хорршо, блин, хо-ро-шо. Если ты мне поможешь, то будешь зеленый от баксов. Ты меня знаешь… Ты меня знаешь?

– Знаю. И если вы сейчас спросите, уважаю или нет, я не отвечу, чтобы не обижать.

– Не уважаешь… – со странным удовлетворением протянул Гиря, – ну и хрен с тобой. Сволочной ты человек, Юрий Иванович… Хоть и классный мужик… Ладно, иди. Иди, нахрен, к Мехтиеву… или домой… только сделай, как я просил. Иди.

Гиря со второй попытки взял со стола бутылку. На этом его везение кончилось, и попытка взять бокал закончилась звуком битого стекла.

– Ну и хрен с ним… – Гиря поднес горлышко бутылки к губам, глотнул, – а ты иди, Юрий Иванович, иди…

– Спокойной ночи, Геннадий Федорович, – сказал капитан и поправил в кармане конверт с деньгами.

– Спокойной… – оторвавшись на секунду от бутылки, сказал Гиря и махнул свободной рукой.

Гринчук вышел.

Гиря посидел несколько секунд неподвижно. Подал голос телефон. Гиря взял трубку.

– Зеленый уехал.

– Один? – трезвым голосом спросил Геннадий Федорович.

– С Братком.

– А Нина?

– Нина вернулась и ждет вас в приемной.

– С Зеленым она говорила?

– С полминуты.

– Хорошо, скажи Нине, пусть оставит бумаги, и что там она привезла, у меня на столе… а сама может ехать. Подвезите там ее, куда скажет. Все?

– Тут… охранник явственно замялся, – к вам приехали.

– Кто?

– Ну… – стало понятно, что те, о ком спрашивает Гиря, сидят или стоят рядом с охранником, и он не может спокойно говорить.

– Хорошо, отправь их с кем-нибудь в приемную и перезвони мне. Все. – Гиря положил трубку.

Все. Приехали. Значит, несколько человек. Значит, Андрей Петрович свое обещание выполнил и прислал специалистов, мать его. И они теперь будут учить его и его людей уму-разуму. И приглядывать за всем, включая Гирю.

Гиря аккуратно поставил бутылку на стол. Поверил Зеленый или нет? А если не поверил? Ну и хрен с ним, лишь бы сделал все как нужно. Мало кому удавалось напоить Гирю до свинского состояния. Никому не удавалось.

Геннадий Федорович встал с дивана, подошел к стоящему возле стены шкафу, открыл дверцу.

– Никому нельзя верить, – пробормотал Гиря, извлекая из стоящего в шкафу видеомагнитофона кассету. – Никому.

Снова зазвонил телефон.

– Да?

– Приехали четверо, крутые. От Андрея Петровича. Похоже, со стволами. С ними пошел Колян. Я, на всякий случай, ребят предупредил…

– Нормально, – одобрил Гиря распорядительность охранника, – двоих к приемной пошли. И пусть двое посмотрят, что там перед клубом. Все.

Гиря покрутил в руках видеокассету. Ну что, Зеленый, техника – страшная сила. Вот тебе и веревочка с удавочкой, капитан. И никуда ты с нее не сорвешься.

Теперь нужно переговорить со специалистами Андрея Петровича. И это…

Гиря вынул из кармана телефон, набрал номер сотового Зеленого:

– Да?

– Ты, это… – вязким пьяным голосом протянул Гиря, – поглядывай на свой хвост… Мало ли что… Усек?

– Усек.

– Тогда – пока.

Не хватало еще, чтобы Андрей Петрович узнал, что Зеленый будет встречаться с Мехтиевым по просьбе Гири.

– Никому нельзя верить, – громко сообщил в пространство Гиря.

* * *

И снова произошло совпадение, подтверждая старую истину, что трудно быть оригинальным в вечно повторяющемся мире. Практически в ту же самую секунду капитан милиции Юрий Иванович Гринчук сказал своему водителю по кличке Браток те же самые слова:

– Никому нельзя верить.

Браток хмыкнул.

– Что за скепсис? – поинтересовался Гринчук.

– Кто б сказал, – ухмыльнулся Браток, – сами, небось, правду только во сне говорите, Юрий Иванович.

– Обижаешь, Ваня. Что за жизнь такая пошла, каждый норовит обидеть и плюнуть в широко открытую душу. Когда я врал?

– А с цыганчонком?

– А что с цыганчонком? Был задержан, уличен, можно сказать…

– Можно сказать.

– И нечего иронизировать тут, – официальным тоном приказал Гринчук.

– Слушаюсь, гражданин капитан, – таким же официальным тоном ответил Браток.

– Вот-вот, поприкалывайся мне тут еще! Каждый норовит чувство юмора проявить. Ты мне лучше, Браток, скажи, тебе ничего не показалось странным в той истории с Яковом Ивановичем Васильевым?

– Странным?

– Ну, необычным.

– А мне что, нужно за всем необычным следить?

– Нужно.

– Тогда докладаю, что за нами от самого клуба едет темно-синий «форд».

– С трещиной на лобовом стекле, – не оборачиваясь, сказал капитан.

– С трещиной, – глянув на Гринчука, усмехнулся Браток.

– Пусть едет. Подбросишь меня к Клубу…

– Куда?

– Необразованный ты человек, Браток, к Клубу, с большой буквы «К». Я выйду, а ты подъедешь к пирожковой на проспекте…

– К ментовской? Не поеду. У меня ствол в машине, нахрена мне такие манцы.

– Молодец, – одобрил Гринчук, – соображаешь. Тогда подберешь меня возле памятника.

– У бородатого?

– Да, у Карла Маркса. И ты все еще не ответил на мой вопрос, – напомнил Гринчук.

– Про странное с цыганчонком?

– Да.

– А все там странное.

– Точнее, Ватсон.

– Это же элементарно, Холмс, – Браток снова глянул на капитана и засмеялся.

Засмеялся и Гринчук.

– А если серьезно… Яша – племянник барона.

– И что?

– Ничего. Только почему он поперся один товар сдавать? У цыган все такие стремные дела делают бабы. Так?

– Так, – согласился Гринчук.

– Вот, а еще… Вы, Юрий Иванович, цыган часто задерживали? Арестовывали?

– Более чем.

– И всегда они орут, бьются в истерике, психуют. Так?

– Так.

– А Яша молчал. Перепугался, но молчал. Почему?

– Слушай, Браток, какого черта ты с урками тусуешься, давно нужно было в менты идти…

– Я еще не совсем отбитый, в менты идти.

– Н-да? – скептически спросил Гринчук, – а мне, значит, такое говорить, можешь?

– Не обижайтесь, Юрий Иванович, но я вас не понимаю. Ладно еще, если бы бабки вам платили хорошие, или, хотя бы, вовремя. А то ни дня, ни ночи… В гаишники у меня была мысль податься, так денег на вступительный взнос не было… Сами знаете, наверное, сколько нужно бабок вбросить, чтобы хорошее место получить… Вот и пришлось…

– Что пришлось? – резко переспросил Гринчук. – В шестерках у крутых мужиков бегать? Долги выбивать? Магазины громить? Под перо лезть, под пулю, если уж совсем не повезет? Что пришлось? Ты вот, Браток, скоро денег на свой бизнес насобираешь? Скоро?

– Какой там… Наверное, тогда же, когда и вы…

– Так чем твоя работа лучше ментовской? И день и ночь, и приказы придурков выполняешь, и денег все равно не хватает. И даже профессиональные заболевания у нас почти одинаковые, вплоть до цирроза печени включительно.

Браток невесело ухмыльнулся:

– Тоже самое и к вам, гражданин капитан, вам сколько лет?

– Тридцать шесть.

– И капитан. На пенсию выйдете – чем заниматься станете? Куда-нибудь в охрану пойдете? Та же работа, деньги чуть другие. И никто спасибо не скажет… Так?

– Злой ты человек, Браток.

Браток снова улыбнулся, чуть покосившись на капитана:

– Есть одна штука, капитан, которой я никогда не смогу заработать. А у вас – есть.

– Медаль? – спросил Гринчук.

– Уважают вас, Юрий Иванович.

– Те, кто плохо знают… Вот ты, Ваня, меня считаешь, и, между прочим, правильно считаешь, человеком злым и заподлистым.

– Это…

– Ты не стесняйся, Браток, есть у нас еще минут пять на откровенность.

– Я и не стесняюсь. Честно. Вы… только не сердитесь… вы как собака. Пес сторожевой. И спать не дает, и лает не по делу, и… Ну, сами понимаете…

– Понимаю.

– Волки боятся, мелкая всякая собачья сволочь норовит спрятаться за спину, а те, что за волками крохи поднимают, завидуют и облаивают. Всем мешает. Постареет – или выгонят или усыпят.

– Спасибо, Браток, утешил.

– А когда уйдет этот пес, все поймут, что без него трудно. Должен же кто-то породу сохранять. Я честно скажу…

– Как на суде? – хмыкнул Гринчук.

– Не перебивайте, Юрий Иванович. Не нужно. Почему таких как вы не любят? И почему уважают? Даже самой последней сволочи хочется, чтобы не все были ублюдками. Понимаете? Чтобы хоть кто-то… – Браток замялся, подбирая слова, – чтобы осталась как бы точка… граница. Чтобы было понятно – вот до сих пор – дерьмо, а вот здесь…

– Золото, – подсказал Гринчук.

– А вот здесь – человек. И не нужно прикалываться. Я, честно, после армии хотел в менты двинуться. Потом вовремя остановился. Уродом быть неохота, а человеком остаться – слишком там соблазнов много. Не всякому по силам…

Браток притормозил возле клуба. Капитан сидел неподвижно.

– Тут стоять запрещено, – напомнил Браток.

– Знаю, – почему-то чуть хриплым голосом ответил Гринчук, – я отмажу, а вот нашим попутчикам придется ехать дальше.

«Форд», не торопясь, проехал мимо их машины, свернул за угол.

– Вот смотри, – капитан ткнул пальцем в сторону «форда», – вот так дураки поступают. Он свернул направо, а там одностороннее движение. И стоять тоже нельзя. Им придется выворачивать вокруг трех кварталов до площади, а потом возвращаться. А мне пора.

Гринчук открыл дверцу машины, поставил ногу на тротуар. Замешкался на секунду и обернулся к Братку:

– А знаешь, отчего собаки сторожевые воют?

– От страха?

– Дурак. Собаки сторожевые видят призраков и приведения. И воют от бессилия. Хотят защитить живых, а не могут. Вот такие дела…

– И все? – вдогонку спросил Браток, – и ничего эти собаки сделать не могут?

– Могут. Если сами станут приведениями. Только назад уже дороги не будет. И святой водой в первую очередь их польют. Как вестников беды. Ладно, через час – возле Карла Маркса.

Глава 14.

В приемную перед своим кабинетом, Гиря ввалился снова в дымину пьяным и совершенно веселым. Дружески потрепав по загривку Коляна, неодобрительно рассматривавшего гостей, Гиря громогласно приветствовал посланцев Андрея Петровича.

– Ну что, по стопарику с дороги? – предложил он после рукопожатий.

– Не нужно, – ответил один из прибывших, единственный из четверки назвавший свое имя – Сергей.

– Ты, что ль, старшим будешь? – спросил Гиря, открывая дверь в кабинет.

– Я.

– Заходите, гостями будете! – широким и излишне резким жестом пригласил Гиря.

– Если вы не возражаете, – спокойно сказал Сергей, глядя куда-то в переносицу Гире, – я пока расставлю своих людей. Не возражаете?

– Хоть целую ди… дивизию. И заходи. А я тут пока немного хлебну…

– Не стоит, – сказал Сергей.

– Что?

– Не стоит, нам нужно серьезно поговорить.

– Запомни, – Гиря шагнул к Сергею, пьяно взмахнув рукой, – запомни, только я сам могу решать…

Лицо Сергея осталось неподвижным, только чуть сузились зрачки.

Колян напрягся и сунул руку под куртку.

– Но ты мне нравишься, – с пьяной непосредственностью изменил свое настроение Гиря, – не разрешаешь – не буду.

Сергей что-то тихо приказал своим людям. Все трое одинаково коротко кивнули и вышли из приемной.

– Все? Приказал? – поинтересовался Гиря.

– Да.

– Тогда – проходи, гостем будешь – Гиря пропустил гостя вперед, вошел за ним следом, остро глянув на Коляна.

Колян кивнул.

Ничего, думал Гиря, пока Сергей разъяснял ему основные принципы взаимодействия и обрисовывал основные мероприятия по обеспечению безопасности, ничего. Позвени еще немного.

Он был готов еще поиграть немного в послушного засранца. Еще день. А потом договориться с Мехтиевым и раз и навсегда разобраться с Андреем Петровичем. Что будет потом – фигня. Слишком уж сильно пахнет паленым. Нужно крутиться. Эти приехавшие козлы сейчас вешают ему на уши лапшу о безопасности, но если Андрей Петрович только мигнет – начнут резать глотки. И в первую очередь его, Геннадия Федоровича, глотку.

– Само собой, – сказал Гиря, заметив, что Сергей смотрит на него вопросительно.

– Сколько вы сможете выделить на это человек?

– А сколько нужно?

– До десяти человек с оружием. Лучше с автоматическим.

– Нет базара.

Этот Сергей выглядел очень профессиональным и очень опасным человеком. Цепкий взгляд, рубленная речь. И еще тонкий проводок из-под одежды к правому уху. Как в видухе.

И что-то он слушает постоянно, этот Сергей. Что-то такое, что заставляет его глаза менять свое выражение. Делает их злее. Опаснее… Гиря поежился. Он достаточно много дрался в своей жизни и умел по выражению глаз понять, когда противник что-то задумал. Что-то…

За дверью послышался крик. Негромкий, но очень болезненный. Со стоном и обидой. Продолжая играть пьяного, Гиря обернулся к двери, опираясь рукой о стол.

Рука соскользнула, Гиря потерял равновесие…

– Твою… – начал Гиря, стараясь незаметно нащупать пистолет в ящике стола.

Но не успел.

Дверь распахнулась. И одновременно с этим Сергей вскочил и, легко перепрыгнув через стол, ударил Гирю.

Удар пришелся в грудь, дыхание пресеклось. Кресло опрокинулось, и Гиря упал на пол.

Еще через секунду к его горлу прижалось холодное лезвие ножа.

– Спокойно, – приказал Сергей, и Гиря обмяк.

Это «спокойно» было сказано настолько обыденно, что ни каких сомнений не оставалось, сталь может войти в плоть в любую секунду, без раздумья.

– Здравствуй, Гиря.

Андрей Петрович, сука, подумал Гиря. Все-таки он. Одновременно и злость и облегчение накатились на Гирю. Этот не будет убивать. Этот, наверное, решил продемонстрировать силу. А ведь мог войти тот, кто сегодня отправил на тот свет…

– Упал, Гиря? – спросил Андрей Петрович, присаживаясь на край стола так, будто собираясь поставить свои ноги на лицо лежащего.

– Ты, блин… – пьяно начал Гиря.

– Не старайся, Гена, не корчи из себя пьяного. Больше одного раза я на такую дешевку не куплюсь. Трезвей давай. Или…

– Пошел ты… – уже трезвым голосом сказал Гиря.

– Я-то пойду, а вот тебя, наверное, придется нести, – от сдержанного аристократического лоска Андрея Петровича не осталось и следа. Левая щека чуть подергивалась. Совсем немного.

– Решил поиграть в политику? – поинтересовался Андрей Петрович. Блестящий носок его туфля легко коснулся лица Гири.

– О чем ты? – Гиря поморщился и попытался отодвинуться, но Сергей держал его крепко.

– Ты, мелкая гнида, решил забыть, кто тебя держит? Решил пофокусничать? Так? – Гиря почувствовал запах обувного крема возле самого своего лица. – А я все пытался понять, какого хрена ты так вокруг мента трешься.

– Какого мента? Зеленого? Так ты же сам…

– Ага, это я тебе приказал его привлечь. Машину там, помощь. А бабу, секретаршу свою, это ты уже сам догадался ему подложить в постель. Так? И бабки ему предложить – сам придумал. Тут я и подумал, а зачем это Гире так плотно мента обкладывать. Какого-то капитана… А ты из него решил дипломата сделать… Честно скажу – не ожидал я от тебя такой прыти. С Мехтиевым, значит, помириться.

Гиря закрыл глаза. Вначале он подумал, что это его сдала Нина. Потом понял, что сам виноват.

– С ментом общался в специальной комнате? В той, что я тебя просил оборудовать? Молодец. И видеокамеру вовремя включил, под кондиционер. Умница. Только заруби себе на носу… – Андрей Петрович сделал паузу, хмыкнул, – а это идея. Сережа, заруби Гире на носу, не глубоко так, на память, что дураку с умными людьми тягаться на стоит.

Гиря зарычал, когда лезвие ножа провело огненную полоску по переносице.

– Думать надо было, Гиря, думать. И не только тогда, когда ты решил на меня черным накатить. Думать нужно было даже тогда, когда ты решил на мента компромат собрать. Видеосъемки. Идиот, – твердое ребро подошвы туфля надавило на горло Гири, – давно я не убивал. Забыл, как это приятно.

Гиря закашлялся.

– Где кассета? – спросил Андрей Петрович.

– В пиджаке.

– А номера купюр? Ты же записал номера баксов, которые дал Зеленому.

– Тоже в пиджаке, на листке, – прохрипел Гиря.

– Сережа – достань.

Сергей, не убирая ножа, обыскал карманы. Гиря почувствовал, как он вытащил видеокассету.

– А мента жалко, – сказал Андрей Петрович, – скурвился таки, неподкупный. Ничего, придется помочь почистить ряды наших правоохранительных органов от коррупционеров.

Гиря не ответил. Он чувствовал, как кровь из пореза стекает по щеке, но не боль доставала его, а злость. Он не подумал о том, что эта хитрая сволочь могла поставить микрофоны в клубе. И в кабинете, наверное, и в бильярдной, и в апартаментах… Хотелось выть.

– Ладно, подними его, – услышал Гиря приказ Андрея Петровича, – усади в кресло. К нам, кажется, приехал гость.

Рывок – Гире помогли встать. Сергей поднял кресло и подтолкнул его под ноги Гире.

– Садись. И не вздумай дергаться, – приказал Андрей Петрович, – сейчас объяснишь Борису Евгеньевичу, что был вынужден дать взятку члену его группы. И вытри кровь, смотреть противно.

Гиря отер лицо платком. Андрей Петрович спокойно сидел в кресле, Сергей маячил возле окна. Все спокойно, просто это Андрей Петрович зашел пообщаться к старинному другу и партнеру, у которого возникли небольшие проблемы. Как обычно. Только на этот раз Андрей Петрович слишком близко к сердцу принял проблемы приятеля. Вон, даже прическа лежит не так аккуратно, как обычно.

– Где там Чебурашка? – обернулся к Сергею Андрей Петрович.

Тот поднес к губам часы, негромко – Гиря не разобрал что именно – спросил.

– На подъезде. Минут через десять будет здесь. Мы тогда пока поболтаем. Сережа, ты пока выйди, посмотри, чтобы там прибрали до приезда гражданина следователя. И заодно найди там что-нибудь кровоостанавливающее для хозяина.

Значит, мочить пока не собирается, отметил про себя Гиря, это уже неплохо.

– Ты чего засуетился, Гиря? – неожиданно спокойно спросил Андрей Петрович. – Чего это вдруг так забеспокоился? Странно. Ответишь сам, или будем вытягивать это из тебя мучительно больно?

– Сам, – Гиря потер горло.

– Ну, извини, – холодно сказал Андрей Петрович, – так нужно. Так что ты там хотел сказать?

– А подставил ты меня, Андрей Петрович. Вот я и решил хотя бы с айзерами договориться…

– До чего договориться? До того, чтобы они решили со мной разобраться, как с виновником всех их неприятностей? Не хитри, падла, – последние ошметки благопристойности и спокойствия слетели с Андрея Петровича.

Гиря промолчал.

– Что молчишь? Решил чужими руками меня прибрать? Или просто от страха мозгов последних лишился?

– Не лишился, – не выдержал Гиря, – не лишился. Наоборот, подумал. Раскинул мозгами и решил.

Во рту у Гири пересохло, он облизнул губы, и это заметил Андрей Петрович:

– Налить?

– Не нужно.

– Как знаешь. Так чего ты надумал, пошевелив мозгами?

– А не за мной охотились эти, которые бомбы взрывали. А за тобой.

Андрей Петрович ощерился:

– Ты так решил?

– Я так решил! – Гиря повысил голос. – У меня никого не замочили, только пугали. А у тебя сразу же начали мочить! Нет?

– А твои пацаны?

– А что мои пацаны? Их замочил Винтик. Это ж ты придумал, что его нужно убрать! Ты! Вот с этого все и началось. Или это… Кто-то решил себе рынок забрать. И въехал, что я не для себя задницей ежей давлю. И решил узнать. Меня пугали, а тебя убьют. И эти твои, размалеванные, не спасут. Как те, сегодня, в лесу! – последние слова Гиря уже кричал, сорвавшись. – А я не хочу попасть под раздачу. Мне ж все равно кому бабки отстегивать. Сам тоже жить хочешь!

– Хочу. Хочу. И я узнаю, что у нас действительно происходит. А ты… – Андрей Петрович подошел к столу, – а ты будешь работать на меня, пока мне это не надоест. Я слишком понадеялся на тебя.

– Понадеялся… Меня совал во все разборки, мои пацаны все дерьмо для тебя гребли. А у самого вон целая армия! Думаешь, теперь можешь об меня ноги вытирать? Теперь своих поставишь у меня на территории порядок наводить?

– И еще раз козел, – как-то удовлетворенно сказал Андрей Петрович, – кто ж специалистов посылает сортиры чистить? На это есть золотари. Вот как твои быки. А мои солдаты… Они не смогут на улицах работать. Они не для этого готовились. Они готовились для того, чтобы таких как ты на место ставить. Или укладывать. Вот для чего нужны такие как ты. Вот почему я тебя не грохну сейчас. Каждый должен заниматься своим уровнем пищевой цепочки…

– Чего? – не понял Гиря.

– Прости, забыл, что ты у нас не снизошел до образования. Прикинь – море. На море был?

– Был.

– На Канарах. Тогда прикинь, плавает в море, кроме таких туристов как ты, еще и мелкая фигня. Водоросли. Им для счастья ничего не нужно, только вода и солнце. А этими водорослями питаются всякие рачки, тоже мелкие. А рачками питается мелкая рыбешка. А мелкой рыбешкой кормится рыбка покрупнее. А ту жрет здоровая рыба. Усек?

– Усек.

– Так вот, мне в падлу планктон хлебать. Я уж, извини, осетринкой побалуюсь. Въехал?

– Въехал, – кивнул Гиря. Капля крови тяжело упала с кончика носа на крышку стола.

– И ты не пытайся разевать рот шире, чем тебе природой указано. Не вздумай. И не бойся, что тебя совсем выбросят. Ты очень нужная гнида. Пока нужная. Живи. И пусть все будет, как было, посмотрим. Начнем с нуля. Клуб ты уже отремонтировал. Народ из домов выселил. Всю документацию на рынок подготовил и даже договора на строительные работы заключил… Приступай. А мы посмотрим, к кому приплывет та рыба, которая так тебя напугала. Если к тебе – попытаемся не дать ей тебя слопать. Если ко мне – не твои проблемы. А с другими карасями договариваться не вздумай. У тебя не для этого мозги устроены. Вы должны друг у друга планктон из-под носа уводить, чтобы слишком не жирели.

Андрей Петрович распалился. Он еще был под сильным впечатлением от разговора, который у него недавно состоялся с людьми… С акулами. Это себе во многом рассказывал историю о пищевых цепочках Андрей Петрович, себя убеждал в своей незаменимости.

– Что я еще забыл? Какую-то мелочь… Подскажи, Гиря.

– С черными разобраться.

– Это само собой. Тут важно не забить ни одной мелочи.

Гиря взял со стола лист бумаги, попытался им промакнуть кровь.

– Что еще?

– Крыс, – буркнул Гиря.

– Что Крыс? – удивленно поднял брови Андрей Петрович. – Ты что, еще Нору не вычистил?

– А хрен его знает. Тогда же еще Димыч и Глыба туда ходили. Глыба и должен был проверить. У меня и без того был полон рот делов.

– Делов было много… – протянул Андрей Петрович. – Делов. Ты даже с крысами толком разобраться не смог, Гиря. Вот с этого и начнем. С самого начала. И будем ждать.

В дверь кабинета постучали.

– Да, – громко сказал Андрей Петрович.

По-хозяйски сказал, отметил про себя Гиря и поморщился.

Вошел Сергей. Гиря снова не разобрал, что Сергей сказал Андрею Петровичу.

– Пусть еще подождет. Там кто-нибудь из пацанов уважаемого Геннадия Федоровича может нормально передвигаться?

– Может. Сопротивлялись только двое, – Сергей оглянулся на Гирю, и тому померещилась усмешка в этом взгляде.

– Тогда двоим нашим прикажи собрать человек пять этих быков, и пусть они все вместе сходят в овраг. Проверят пусть, там еще бомжи или нет. Если там – пусть напомнят им о предложении убраться оттуда. Если будет нужно – пусть поговорят пожестче. Только не сразу, а как стемнеет. Я все правильно сказал? – обернулся к Гире Андрей Петрович.

– Сам ведь говорил, чтоб без грязи…

– Времена меняются. Мы должны показать, что шутить не будем. Пришла пора. Бомбы – дело кавказцев. А мы будем очищать наш любимый город от разной бездомной грязи и продажных милиционеров. Кстати, о продажных милиционерах, Сережа, позови Чебурашку.

Следователь Борис Евгеньевич Блохин особого удивления по поводу легкого телесного повреждения на лице у Геннадия Федоровича не выразил. Более того, обнаружив порез на носу уважаемого человека, Чебурашка тактично отвел взгляд в сторону. На всякий случай, также, он проигнорировал и несколько помятый вид Гири. Чебурашка, общаясь с серьезными людьми, старался быть тактичным, надеясь, что серьезные люди это оценят и, в случае чего, также проявят понимание.

Однако в этом случае понимание проявлено не было. Андрей Петрович, не пытаясь даже смягчать формулировки, конкретно изложил Чебурашке то, о чем тот хотел бы забыть. Но возражать Чебурашка не стал, а безропотно поднял телефонную трубку, набрал номер и, дождавшись ответа, более-менее толково изложил то, что его попросил сказать Андрей Петрович.

В трубке к сообщению отнеслись внимательно и выдвинули только одно возражение.

– Они говорят, что не успеют получить санкцию, – прикрыв микрофон рукой, пожаловался Чебурашка.

– Скажи, пусть сразу едут к прокурору, он будет ждать, – пообещал Андрей Петрович, вынимая из кармана телефон.

– Прокурор будет ждать, – послушно повторил следователь. – Что? А…

– Что там еще? – переспросил Андрей Петрович.

– А где он сейчас может быть?

– Вон, у него, у пострадавшего спрашивай, – Андрей Петрович наконец дозвонился к прокурору, поэтому разговор с Чебурашкой прервал и отвернулся. – Добрый вечер…

– Где он? – обернулся Чебурашка к Гире.

– Скажи, что перезвонишь через пять минут.

– Я сейчас перезвоню, – Чебурашка положил трубку на телефон и вопросительно посмотрел на Гирю.

Тот медленно, словно раздумывая, подвинул к себе аппарат. Сергей, маячивший возле стола, издал странный горловой звук, оглянувшись на который, Андрей Петрович, не прекращая разговора, раздраженно махнул рукой – пусть звонит.

– Ало, – сказал Гиря.

– И вам того же, – ответил Зеленый.

– Тебя Нинка нашла?

– Обязательно. А что?

– Дай мне ее к трубе, – Гиря постарался придать своему голосу выражение нейтральное, словно не горел огнем порез на носу и не душила злость. – Она тебе уже сказала, что пошла на повышение?

– Мы по этому поводу даже шампанского уже купили, – засмеялся опер, – но, если честно, то я бы ее повысил бы круче – талантливая баба.

– Я подумаю, – мрачно пообещал Гиря, – дай мне ее.

– Але?

– Слушай меня внимательно, – твердо сказал Геннадий Федорович.

– Да, – голос Нинки чуть дрогнул.

– Спокойно слушай, не дергайся.

– Хорошо.

– Твой мент возле тебя сидит, или пошел куда?

– Вышел из комнаты…

– Вы сейчас где? У него?

– Да, а что?

– Пасть закрой, – зло оборвал Гиря. – Ты у него бабки видела?

– Какие?..

– Зеленые, мать твою, пачку!

– Да, – неуверенно протянула Нинка. – Он вынимал их, потом снова положил в карман куртки.

– А куртка где?

– Тут, в комнате.

– Так посмотри аккуратно, дура, там они или нет, – Гиря заметил, что Андрей Петрович свой телефонный разговор закончил и торопился закончить свой. – Ну?

– Там, Геннадий Федорович.

– Значит, теперь все время смотри, куда он их сунет. Поняла? Не слышу, что ты там бормочешь, как…

– Слышу.

– Вот и ладно. И не вздумай ему о моем разговоре сказать. Я тебе по поводу клуба звонил. Ясно?

– Ясно.

– Тогда – пока, – Гиря бросил трубку.

– Вот ведь, соображаешь, когда прижмет, – одобрительно сказал Андрей Петрович, усаживаясь в кресло. – Почти, как дрессированная обезьяна.

Гиря сжал под столом кулаки.

– А ты чего до сих пор здесь? – Андрей Петрович брезгливо искривил губы, рассматривая Чебурашку. – Работать нужно, бороться с коррупцией.

Чебурашка вскочил со стула.

– Двигай к районной прокуратуре, туда и твои приятели подгребут. И не забудь позвонить им, что Гринчук… Где у нас Гринчук?

– Дома, – буркнул Геннадий Федорович.

– Вот, что продажный капитан Гринчук в настоящий момент находится дома.

Чебурашка вылетел из кабинета.

– Кассету и список купюр, – напомнил Гиря.

– Сережа, – произнес Андрей Петрович.

Сергей взял со стола кассету, листок бумаги и вышел из кабинета.

– А теперь давай подумаем, что будем делать с азербайджанцами, – сказал Андрей Петрович.

Гирю сейчас мучило желание сделать что-нибудь с Андреем Петровичем, но возражать он не стал, подавив свое желание.

* * *

Нинка тоже нашла в себе силы ничего не сказать Зеленому. За прошедшие несколько дней она даже успела привязаться к капитану, который, хотя и держал ее на расстоянии, но относился к ней все-таки, лучше, чем… Чем кто бы то ни было до него.

Но… Его Нинка не боялась, а вот Гиря внушал ей неподдельный страх. И если он потребовал, чтобы все было тихо, то все должно было тихо.

Да и не известно при том, что именно задумал Геннадий Федорович. Может, и ничего для Гринчука страшного, успокаивала себя Нинка. Может, просто так спросил, тоскливо думала она, глядя на оживленное лицо капитана.

А у того было настроение приподнятое, восторженное какое-то настроение. Он беспрерывно шутил, улыбался, подтрунивал над новой Нинкиной должностью и все сокрушался, что не в его зоне расположен клуб «Кентавр».

– А то бы я крутанул тебя на предмет торговли наркотиками, – сладострастно прикрыв глаза, мечтал капитан. – Крутанул бы, поймал с поличным и склонил бы к сожительству, используя свое служебное положение.

– Уже склонил, – напомнила Нинка.

– Не, это другое. Тут я тебя склонил к сожительству, используя твое служебное положение. А теперь хочется…

В дверь позвонили.

Гринчук удивленно посмотрел на Нинку:

– Ты никого не ждешь?

– Нет, – выдавила та, – не жду.

– Нежданный гость хуже татарина, – Гринчук встал с дивана и двинулся к двери. – Хотя, после жалобы татар в ООН, поговорку изменили, и теперь нежданный гость – лучше татарина. Ты бутылку убери куда-нибудь, на всякий случай и форму одежды поправь.

– Хорошо, – пробормотала Нинка.

Ей ужасно хотелось предупредить капитана. Честное слово, она даже хотела его окликнуть, сказать, чтобы он куда-нибудь дел проклятые бабки. Мелькнула даже сумасшедшая идея выбросить купюры в окно, но Нинка, к сожалению, успела до встречи заехать в «Кентавр», успела присесть на секундочку в директорское кресло и почувствовать, что оно ЕЕ.

Щелкнул замок.

– Чем могу? – спросил Гринчук.

Нинка не разобрала, что именно ответили ему вошедшие. Гринчук засмеялся как-то нервно, потом послышались быстрые шаги и в комнату вошли трое мужчин.

Менты, подумала Нинка и чуть не вздохнула облегченно. Гринчук тоже мент, так что…

– Пожалуйста, понятые, – громко произнес один из вошедших.

– Проходите, проходите, не стесняйтесь, – немного напряженным голосом сказал Гринчук, – будьте как дома. И вы, ребята, тоже присаживайтесь.

– Капитан Гринчук Юрий Иванович? – спросил тот из посетителей, который был постарше.

– Угадали, Илья Николаевич.

– Я хочу, чтобы вы добровольно передали нам деньги, которые вам дал владелец клуба…

У Нинки внутри все оборвалось. Вот оно, вот то, чего она боялась. Нинка оглянулась на куртку Гринчука, висевшую на спинке стула, там, куда он ее повесил, придя домой.

– Здравствуйте, – перебил говорившего опер, – какие деньги?

– Вы напрасно иронизируете, Юрий Иванович, вы в очень тяжелом положении.

Двое пришедших, те, что помоложе, хмыкнули почти одновременно.

– Ребята, – поднял руки Гринчук, – бороться с коррупцией в наших рядах – ваша почетная обязанность. Вот и боритесь. Прокуратура, как я смог заметить, вас поддерживает и даже оформила все необходимые бумаги. А вот я вам помогать не обязан.

– Гринчук…

– Не обязан. И, более того, не собираюсь. Не имею такого желания. У меня при встрече с вами возникает несколько других сильных желаний, но им я также воли не даю. Цените. Вот ты, Володя, можешь подтвердить, что я тебя дважды встречал после того, как ты подставил Степку Вяземского из розыска, и ни разу не набил лицо. И напарнику твоему, Грише, я хлебало не чистил, когда он начал давить на менял, чтобы они телегу накатали на капитана Гринчука…

– Знаешь, Гринчук, – сказал Володя, – мы сейчас хотели все сделать с наименьшими для тебя потерями…

– Серьезно? – восхитился Гринчук. – Тогда что – выпьем шампанского и разойдемся? И понятым нальем?

Понятые – соседки капитана по лестничной клетке – явно чувствовали себя неуютно.

– Лена и Катя, вы не расстраивайтесь, – успокоил их Гринчук. – Это так, ребята на своих тренируются. Надо же кому-то и землю унавоживать. Я правильно сказал?

Заместитель прокурора потоптался посреди комнаты и отошел к стене:

– Приступайте.

Гриша посмотрел, зло прищурившись, на Зеленого, подошел к висящей на стуле куртке и жестом фокусника извлек из ее внутреннего кармана деньги.

Нинка со всхлипом вздохнула.

– Прошу понятых обратить внимание, – почти счастливым тоном сказал Гриша.

Понятые подошли к столу и посмотрели, как Гриша раскладывает на столе деньги, не очень торопясь, уверенными движениями, будто пасьянс.

Нинке захотелось умереть, она торопливо отвела взгляд от лица капитана.

– Как вы это объясните? – спросил заместитель прокурора.

– А как вы объясните золотой «ролекс» на руке моего коллеги Володи? – в тон ему спросил Зеленый.

– Не твое дело! – процедил Володя, подходя к столу.

– Так и в случае с деньгами не твое дело, – засмеялся Гринчук. – Деньги и деньги. Может, мне их на сохранение передали. Знаете, как сейчас стремно бабки при себе носить? Или бандиты наедут, или пацаны из отдела внутренней безопасности нагрянут. Кстати, а вдруг он мне их сам подложил? Он может, мент поганый, западло сканать честному фраеру. На понт берет, мусор гребаный, хитры вы, суки, с подходцами вашими!

Все, включая понятых, ошарашено уставились на Гринчука.

– А на черной скамье, на скамье подсудимых!.. – неприятным голосом пропел Зеленый и сел на диван. – Порушили мне, легавые, свиданку с марухой.

– Прекрати дурака клеить! – неуверенно потребовал Володя.

– А ты мне не тыкай, сучара, мы с тобой вон Гришу вместе не пасли, – Гринчук привлек к себе Нинку, сочно поцеловал ее в губы и обнял за плечи. – Не дадут человеку вечером отдохнуть.

– Так вы не хотите сказать, откуда у вас эти деньги? – заместитель прокурора попытался вернуть все происходящее в официальное русло.

– А это вы должны мне рассказать, а потом еще и доказать, милостивые государи, – Гринчук полез было Нинке в декольте, но остановился и посмотрел на Володю. – Ты еще здесь?

– Не выпендривайся, Гринчук!

– Не выпендривайтесь! – поправил Зеленый.

– Хорошо, не выпендривайтесь, – сказал Володя.

– А вы не тяните, а то у меня дама стынет.

Володя оглянулся на заместителя прокурора, тот пожал плечами.

Гриша тем временем быстро переписал номера с купюр, показал список понятым. Те оглянулись на Гринчука. Зеленый помахал им рукой и улыбнулся.

– Выйдите пока, – приказал Володя. – Из квартиры. И ты… вы тоже покиньте помещение.

Нинка встала, тоскливо посмотрела на Зеленого и вышла.

– Ты…

– Вы, – резко поправил Гринчук.

– Вы еще не поняли, что влипли? – осведомился Володя.

– До них еще не доперло, – засмеялся Гриша.

Заместитель прокурора снова пожал плечами. Ему уже было все ясно, Зеленого было даже немного жаль.

– А что до нас должно было допереть? – поинтересовался Гринчук.

– Что Гиря тебя сдал.

– Кто-кто?

– Не строй… те из себя целку, – Володя достал из кармана листок бумаги и помахал им в воздухе.

– Номера купюр переписаны, – пояснил Гриша.

– Будешь этой писулькой задницу подтирать – постарайся чернилами не испачкаться, – Гринчук соорудил на лице улыбку.

– Ну, ты, Зеленый, и козел! – покачал головой Володя.

– А в рожу не хо? – Зеленый демонстративно размял пальцы, хрустнув суставами. – А то я это быстро.

– В зоне будешь духариться, – Володя припечатал список купюр к поверхности стола, рядом со списком, составленным напарником. – Вот, полюбуйся.

– Обязательно, – пообещал капитан, – на досуге.

– Вот, посмотрите, – Володя оглянулся на заместителя прокурора.

Тот, не торопясь, подошел к столу, посмотрел на Зеленого, снова пожал плечами и пробежал взглядом по спискам.

– Вот видите? – Гриша ухмыльнулся. – Как вам это?

Заместитель прокурора еще раз посмотрел на Гринчука и еле заметно улыбнулся. Самыми уголками губ.

– И как ты это объяснишь? – Гриша потер руки.

– И чего ты так радуешься, гнида? – поинтересовался Зеленый. – Я понять не могу. Если ты борец за чистые руки, то почему тебя, ублюдка, так радует, что у кого-то руки оказались грязными? Ты же, козел, плакать должен, печалиться, что кто-то из ментов не так свят, как ты и твой приятель, с десятью штуками баксов на руке. И, кстати, костюмчик у тебя, я смотрю, тоже не в комиссионке куплен.

– Я радуюсь, что смог, наконец, вывести тебя на чистую воду. Долго ты, Гринчук, прикидывался чистеньким…

– А… – Гринчук махнул рукой, – тебя злило, что меня нечем припугнуть. Что я тебя не боюсь и что мне плевать на твои намеки. И что я не буду суетиться, стараясь тебе понравиться.

– И вот теперь эти списки… – Володя обличающим жестом указал на стол, – и эти деньги…

– Илья Николаевич, – устало спросил Гринчук у заместителя прокурора, – вам это представление еще не надоело?

– Начинает надоедать, – уже совершенно откровенно улыбнулся заместитель прокурора, отодвигая в сторону оба списка.

– То есть? – борцы с коррупцией синхронно обернулись к столу.

– Вам придется либо искать другие деньги, либо убираться отсюда ко всем чертям, – недовольным тоном произнес Илья Николаевич.

– Как это? – оба бросились к столу и замерли, сличая списки.

– Ты уж извини, – Илья Николаевич подошел к Зеленому и протянул руку.

– Да ладно, – Гринчук руку пожал и встал.

– У него еще… – почти простонал Володя.

– Что, не совпадает? – участливо спросил Гринчук. – Конечно не совпадает. Отчего это оно должно совпадать, если я только пару часов назад взял их в долг у гражданина Бруева и даже оформил это у нотариуса. В другом кармане куртки, кстати, лежит бумага. И если бы, вы, безголовые, так не торопились меня выводить на чистую воду, то вполне могли бы ее найти.

– А кассета? – оживился Гриша.

– Кассета? – в тоне, каким это произнес заместитель прокурора, прозвучало столько сарказма, что борцы с коррупцией разом замолчали.

– Что за кассета? – поинтересовался Гринчук.

– На которой ты берешь деньги у Гири, – зло бросил Володя.

– Это ты у кого попало берешь, голубчик, а кассету можешь… Ну, сам знаешь, куда ее можешь засунуть, – Зеленый потянулся. – Вы дальше будете искать, или разрешите мне уединиться с дамой?

– Я… Мы…

– Мы пойдем, Юрий Иванович, – сказал заместитель прокурора. – Извините за беспокойство. И я надеюсь, что вы не станете делать из этого… недоразумения каких-либо выводов. Тем более что господа из отдела чистки рядов принесут Вам свои извинения.

– Если принесут… – неопределенным тоном произнес Гринчук.

– Принесут? – спросил заместитель прокурора.

– Ладно, – пробормотал Володя и посмотрел на протянутую руку Зеленого.

– Давай без обид, – предложил Гринчук, двумя руками пожимая кисть Володи.

– Ну…

Гриша тоже попытался было пожать руку, но не смог.

– От двоих не отмоюсь, – извиняясь улыбнулся Гринчук. – Кстати, надо бы деньги пересчитать. А то чистые руки бывают иногда такими липкими!

Гриша выматерился и бросился к выходу. Попытался броситься, потому что споткнулся и рухнул, как подкошенный на пол.

Гринчук бросился к нему на помощь, Гриша коротко взвыл.

– Ой, рука, – искренне опечалился Зеленый. – Я не хотел, честно. Это я случайно.

Гриша встал, держась за левую руку. С ненавистью посмотрел на капитана.

– Как бы не перелом, – покачал головой опер, – ты сразу в травмапункт. Скажешь, у приятеля в заднице ковырялся. И не забудь сообщить моим соседям, что ошибочка вышла, и что вы искренне сожалеете о случившемся, а на самом деле я нахожусь на самом лучшем счету. А то я рапорт подам о дискредитации.

– Я лично скажу, – пообещал заместитель прокурора.

Когда Нинка вошла в квартиру, выслушав выступление Ильи Николаевича, Зеленый стоял в коридоре с некоторым удивлением рассматривая золотой «ролекс».

– Ты представляешь, Нина, мой уважаемый коллега умудрился такую ценную вещь у меня в доме забыть. Ты как полагаешь, они еще из подъезда не вышли?

– Только что в лифт сели, – деревянным голосом произнесла Нинка.

– Значит, успею, – капитан подошел к окну на кухне, открыл его и выглянул на улицу.

Трое вышли из подъезда и остановились, ожидая, пока к ним подъедет машина.

– Володя! – окликнул Зеленый.

– Что? – недовольным тоном откликнулся Володя.

– Ты тут часы потерял.

– А? – Володя быстро взглянул на свое запястье, потом посмотрел на перегнувшегося через подоконник капитана. – Я сейчас!

– Да ладно, – сказал капитан, – лови.

Часы веско припечатались к асфальту возле самых ног не успевшего отреагировать Володи.

– Не стоит благодарностей, – сказал Зеленый и, подумав, добавил, – так на моем месте поступил бы каждый.

Окно закрылось.

– Это ж он, сука, снял, когда руку жал… – Володя наклонился и поднял часы.

– Противоударные были? – спросил заместитель прокурора. – И что, вправду стоят десять тысяч?

– Это… – промямлил Володя, не в силах отвести взгляд от того, что еще пару минут назад было предметом его гордости и зависти окружающих.

– Это он дешевую подделку купил по случаю, – вмешался Гриша.

– Наверное, там же, где вы купили подделку своего костюма! – понимающе кивнул Илья Николаевич, усаживаясь в машину.

– Я этому Зеленому… – прорычал Володя.

– Козел, к нему сейчас уже хрен подъедешь. А вот с Ухорылом, сукой, мы поговорим, – пообещал Гриша.

– Вы там скоро? – окликнул их из машины Илья Николаевич.

Когда Зеленый вернулся в комнату, Нинка уже собрала свои пожитки в сумочку и стояла посреди комнаты.

– Где у нас шампанское? – спросил капитан.

– За диваном.

– Вот и славно, – капитан наклонился и извлек бутылку. – Из горла будешь?

– Нет, – помотала головой Нинка.

– Что так? И куда это ты собралась?

– Я пойду.

– Что-то не так? – спросил Гринчук. – Что-то случилось?

– Лучше бы ты меня ударил, – сказала Нинка.

– Это еще почему?

– По лицу!

– Меняем форму вопроса, – Гринчук отпил из бутылки, – по какой причине я должен тебя бить?

– Ну что же ты прикидываешься, что не понимаешь? – выкрикнула Нинка. – Что ты непонятливого корчишь? Ты же понял, что это я тебя сдала! Ты же понял! Это я! Я! Я!

Нинка бросила сумочку на пол и заплакала.

– Ну, милая, у тебя мания величия. Ты меня сдать не могла. У тебя ума, прости, не хватило бы, чтобы этим чистым рукам меня сдать. И даже твой любимый шеф не решился бы на это, – Гринчук обнял Нинку за плечи и попытался усадить на диван, но она вырвалась.

– Гиря мне позвонил и спросил где у тебя бабки, – тушь размазалась по щекам, на глазах дрожали слезы. – А я сказала. И тебя не предупредила!

– И это, по-твоему, повод для истерики? – капитан силой усадил Нинку возле себя. – Это, в лучшем, случае повод для смеха. Как они обломались!

– Обломались? Это они потом обломались, но ведь я и вправду думала, что ты эти деньги получил от Гири. И я тебя не предупредила… Это хорошо, правда хорошо, что ты денег не взял… Ты ведь не берешь взяток… Это все знают… А я…

– Дурочка, – усмехнулся Гринчук.

– Я знаю, – согласно кивнула Нинка.

– Ты не знаешь, – капитан погладил ее по голове. – Я действительно взял у Гири деньги. Взятку принял. А он, сволочь, записал все это на видео, чтобы иметь на меня компромат.

– Взял?

– Конечно.

– Но ведь номера…

– И серии, – добавил Гринчук.

– Они ведь не совпали… – шмыгнула носом Нинка.

– Не совпали, потому, что… – капитан вынул из кармана носовой платок и принялся вытереть девушке глаза. – Ты меня где нашла?

– В клубе.

– Вот там, у Графа, я деньги и поменял. Он пригласил знакомого нотариуса, и мы друг у друга одолжили деньги. Вот такие пироги.

– Так ты… – Нинка немного отстранилась от Зеленого. – Взятку…

– Дура ты, милая. Конечно взял, иначе как бы я определил, что для Гири наступил момент перелома. Он же так старательно меня готовил ко взятке, так трогательно укладывал тебя ко мне в койку и финансировал твою любовь ко мне, – Гринчук перехватил руку девушки возле самого своего лица. – И вдруг, когда я уже взятку принял – вдруг меня сдавать. Твой шеф, конечно, особым умом не блещет, но и полным идиотом не выглядит.

Подал голос сотовый телефон. Гринчук взял его со стола, нажал кнопку:

– Да.

Молча выслушав, Гринчук усмехнулся и отключил телефон.

– Только очень серьезные проблемы могли заставить твоего шефа меня сдать. Да еще так быстро. Только тот человек, который очень не хочет, чтобы Гиря в последнюю минуту спрыгнул с поезда. Вот сейчас, видимо, Геннадий Федорович бьется как рыба об лед, а Андрей Петрович, которого Гиря называл сукой, на него давит. Во всяком случае, как мне донесли мои наблюдатели, в клубе заменена охрана. И что это значит?

Нинка встала с дивана:

– Я пойду.

– Но я же тебе уже все объяснил.

– Но я все равно тебя предала, – прошептала Нинка.

– Но я же все равно знал, что ты меня предашь, – сказал капитан Гринчук. – Ты не могла меня не сдать.

– Я такая сука?

– Ты не понимаешь… Я ведь тебе уже говорил – от нас почти ничего не зависит. Все решается за нас, а мы можем только тупо получать пинки и затрещины.

– Но ты же можешь… – Нинка посмотрела в глаза капитану, – у тебя ведь получается оставаться самим собой. А я…

– А ты хотела бы жить так, как живу я? – Гринчук потер щеку. – Чтобы тебя ненавидели даже свои? Чтобы работа, которую ты любила и считала своим призванием, вдруг опостылела? Чтобы в тридцать шесть лет ты вдруг поняла, что нужно начинать все сначала, и что никто, или почти никто тебе не захочет помогать? И что лучшее, что тебя ждет, это работа в каком-нибудь охранном агентстве? Ты бы этого хотела?

– Я…

– Я мент, понимаешь? Я правильный мент, я всю жизнь прожил, думая, что кто-то оценит и поймет меня. И что? Я должен защищать тех, кого ненавижу. Гирю твоего ублюдочного вот должен защищать, потому, что он… А! – Гринчук махнул рукой. – Хочешь уходить – уходи.

– Я не хочу уходить, – призналась Нинка.

– Не хочешь – не уходи! – развел руками Гринчук. – Будем и дальше трахаться ради спортивного интереса.

Нинка почувствовала, как снова на глазах наворачиваются слезы.

– Господи, – Гринчук собрал деньги со стола и протянул их Нинке. – Вот, возьми.

– Я думала, что ты хоть немного…

– Немного? Ты же великолепно понимаешь, что, когда придет момент, ты меня опять сдашь, как сдала сегодня. А я, даже если ты почему-то не сдашь меня, буду ждать от тебя этого. Ждать каждую минуту. Мы с тобой так устроены. Я никому не доверяю, а ты не станешь ради меня жертвовать хоть чем-то. Я не прав?

Нинка молча положила деньги на диван, взяла свою сумочку и вышла из квартиры.

В конце концов, подумала она, спускаясь в лифте, капитан как всегда прав. Он – человек конченый. Он сгорел изнутри. А ей, Нинке, выпал шанс. «Кентавр» клуб маленький, но с него можно начать. Какая упругая и надежная кожа у директорского кресла. Как приятно было прикоснуться в директорскому столу. К ее столу.

Выходя из подъезда, Нинка пообещала себе, что отныне в клубе ее будут звать все только по имени-отчеству. Все.

– Нинка, как дела? – спросил вынырнувший из темноты Браток.

– Пошел ты, козел! – выкрикнула та. – Не Нинка, а Нина Алексеевна. И менту своему передай…

– Что передать менту?

– Скажи, если захочет – пусть приезжает. Когда угодно, – Нинка хотела сказать дреугое, что-то обидное, но эти слова вырвались сами собой, помимо ее желания. – Когда захочет.

Браток проводил взглядом Нину Алексеевну и поцокал языком.

Гринчук посмотрел в окно на уходящую девушку, усмехнулся невесело и набрал номер на телефоне.

– Садреддин Гейдарович? – спросил Зеленый.

– Слушаю тебя, капитан.

– Вы хотели знать, кто вас решил стравить с Гирей?

– Да, – коротко ответил Мехтиев.

– И хотели, чтобы я вас помирил с Гирей?

– Конечно, хотел.

– У вас есть шанс, – Гринчук поморщился, словно собирался сделать то, чего делать не хотелось.

– Слушаю тебя, дорогой…

– Бесплатный, – автоматически поправил его капитан, – совершенно бесплатный. У Гири сейчас проблемы и к нему в гости нагрянул тот, кто за всем этим стоит. Ваши люди за клубом следят?

– Да.

– Я думаю, что Гиря не в восторге от посетителя. И сам хотел бы наладить с вами отношения мира и сотрудничества.

– Ты так думаешь?

– Он просил вам передать, что вас ссорил именно нынешний посетитель.

Садреддин Гейдарович помолчал.

– Вот, в общем, и все, – сказал Гринчук.

– Я твой должник, – сказал Мехтиев.

Капитан милиции Юрий Иванович Гринчук выключил телефон и сел на кухонный табурет. Кажется, он переступил черту. Кажется. Но у него, кажется, нет выбора. Если он решил, что этот взрыв не может остаться безнаказанным, то оставаться на полпути нельзя.

Была надежда, что все решится само собой. Что те странности, которые проявились за несколько последних дней, удавкой затянутся на горле у виновника того взрыва. А теперь он не мог ждать. Слишком уж решительно взялся Андрей Петрович…

Снова зазвонил мобильный телефон.

– Да.

– Юра?

– Да, батюшка, – Гринчук не смог скрыть удивления от звонка отца Варфоломея. – Что?

– Приезжай в нору, Юрка, скорее приезжай. Беда здесь.

– Что случилось?

– Убивать их пришли.

* * *

В общем-то, отец Варфоломей ошибался. Первоначально убивать Крыс никто не собирался. Так, попинать немного, припугнуть, пустить кому-нибудь юшку из носа, а кому-нибудь, особо непонятливому, сломать пару косточек.

Задача была напугать и вышвырнуть прочь.

Андрей Петрович особо это подчеркнул, хотя закончил инструктаж словами: «Без особой необходимости не мочить». И ударение было сделано именно на «без особой необходимости». А какая необходимость особая, а какая – нет, решать должны были уже на месте. И не пятеро пацанов Гири, а двое парней Андрея Петровича.

Пацаны вообще старались держаться от пары чужаков немного поодаль. Так вели бы себя, наверное, собаки, если бы в их стаю случайно затесались волки. Хрен его знает, пока собрались охотиться вместе, но не исключен вариант, что волки решат пообедать своими лающими временными союзниками.

Сильное впечатление на пацанов произвела стремительная разборка в клубе, ныло уязвленное самолюбие и копошилось в угрюмых мозгах быков желание отомстить, добраться до глоток пришлых волков. Потом. Если получится. И накапливалось желание выплеснуть злость хоть на кого-нибудь. На первого подвернувшегося. На тех же Крыс.

А Крысы… Крысы, как это ни странно, за пару последних дней поверили в свою неуязвимость. И еще поверили в то, что теперь все будет хорошо. Совсем хорошо теперь будет, сказал даже вечно недовольный Петрович. В чем именно будет заключаться это «совсем хорошо» никто из Крыс толком не представлял. Это было как в детстве, когда каждый представлял себе неизбежное пришествие коммунизма по-своему. От вечного безделья, до бесплатных конфет.

Когда ближе к полудню появились цыгане и принесли в Нору продукты и заказанные Доктором медикаменты, Крысы пришли в такое приподнятое состояние, что даже пригласили посетителей к столу. И что странно – цыгане вежливо согласились и с полчаса пили чай, осторожно отвечая на вопросы Коня и Старого.

– Во, Миха, фокусник! – восхищенно сказал Тотошка пришедшему отцу Варфоломею. – Это ж надо – так цыган обломать. И всего за два дня. Погоди, мы еще!..

– Чего еще? – безжизненным голосом спросила Ирина. – Чего еще?

– Ну… это… еще смогем! – пробормотал Тотошка и, чтобы скрыть замешательство, выудил откуда-то из кустов бутылку вина. – Вы как, батюшка, красного вина примете?

Отец Варфоломей тяжело вздохнул.

Прав был Юрка Зеленый. Сто раз прав. Странные и необычные дела творятся в свете. Цыгане Крысам еду носят, а Крысы порядок у себя в Норе наводить начали. Вон, палатка стоит, пространство перед ней выметено, и даже умывальник весит рядом с палаткой, и полотенце с мылом тут же.

– Грехи наши тяжкие, – выдохнул отец Варфоломей, принимая кружку с вином. – Не ворованное?

– Ни Боже мой, – Тотошка даже зажмурился от такого предположения, словно сама мысль, что у него, у Тотошки, может что-то ворованное, приводила его в неописуемый ужас.

– Не сомневайтесь, батюшка, – успокоил и Доктор, который тоже взял в руки кружку с вином. – В последнее время мы все ступили на стезю благочестия. Вспомнили, как минимум, одну из десяти заповедей. Там где про не укради.

– Язык твой… – пробормотал отец Варфоломей и выпил.

С Доктором у них были споры давние, в которых Доктор выступал не столько с позиций безбожия, сколько с высот вселенского скептицизма. И каждое упоминание Доктором священных текстов воспринималось священником как начало нового спора.

– Нет, – допив вино, протянул Доктор, – я не ставлю под сомнение божественное происхождение этих заповедей, но меня смущает некоторая безнаказанность за их невыполнение. У нас, медиков, с клятвой Гиппократа даже чуть построже будет.

– Язычники вы все, и Гиппократ ваш, – отец Варфоломей сплюнул, – язычник.

– Естественно, язычник, – согласился Доктор, покосился на Ирину и разлил остаток вина в кружки – себе, священнику и Тотошке. – Но и с язычниками я также не согласен. Ваше здоровье!

– Ага, – залпом осушив кружку, засмеялся Тотошка. – Он ни с кем не согласный. Он и сам с собой не согласный. Такое несет, бывает, что прямо с души воротит.

– Откуда тебя воротит? – переспросил, прищурившись, Доктор. – С какой такой души?

– Вот, опять начал! – засмеялся Тотошка, и братья Кошкины, сидевшие поодаль, тоже, на всякий случай, заулыбались.

– Не начал, а продолжаю, – сварливо поправил Доктор. – Я принимал участие в десятках операций и ни разу не обнаружил внутреннего органа с названием «душа». Не доводилось встречать, извините.

– Душу ему не доводилось встречать, – закричал Тотошка, – а совесть тебе встречать доводилось? А, это, ум и честь нашей эпохи?

Тотошка снова залился смехом, хлопнул рукой по столу.

Отец Варфоломей отодвинул кружку:

– Я смотрю, обновка у вас.

– Обновка? – Тотошка оглянулся туда, куда глядел священник. – А, палатка. Да. Это мы Михе купили. И постель купили, и… Много чего купили.

– Какому такому Михе? – отец Варфоломей внутренне сжался, понимая, что ведет сейчас себя подобно ментовскому осведомителю, втираясь в доверие и расспрашивая.

Нет, одернул себя священник, ничего я Юрке не скажу, если что-то о Крысах узнаю. Ничего. А вот если…

– Миха? – переспросил Тотошка. – А это помнишь, когда в клубе первый раз бомба рванула?

Тотошка рассказывал долго, с подробностями и выдумкой. В его изложении получалось, что Михаила они с Ириной вынесли чуть ли не из самого эпицентра взрыва и выхаживали его, разве что кровь свою ему не переливая.

А когда жизнь они Мишке спасли, то пообещал он в благодарность, что поможет им, защищать станет, и никто больше в целом свете их тронуть не сможет. А если кто посмеет, то Мишка с ними разберется.

– И смотри вот, – широким жестом закончил свою историю Тотошка, – как сказал, так и получается.

– Трепло, – оценила рассказ Ирина.

– Ну, уважаемая, – пожал плечами Доктор, – в общем, в наиболее важных моментах, уважаемый Тотошка почти не соврал.

– Я соврал? Все – чистая правда. У кого хошь спроси. Вон, у Старого спроси, у Коня…

– Трепло, – повторила Ирина.

– А кто он такой, Михаил? – снова задал свой вопрос отец Варфоломей.

– И не знаю, и знать не желаю. Мужик. Настоящий мужик.

– А он, часом, не архангел? – вкрадчиво поинтересовался Доктор, – ниспосланный защитить рабов божьих и наставить их на путь истинный? Как полагаете, батюшка? Вывести, так сказать, народ избранный в землю, текущую молоком и медом.

Ирина перекрестилась, тяжело вздохнув.

– Чего вздыхаете, Ирина? Не согласны? – Доктор даже засмеялся. – Ирина у нас считает, что вовсе даже наоборот, что Михаил одержим нечистым духом и всех нас прямиком отправит в геенну огненную.

– Поостерегся бы ты, Доктор, слова такие вслух произносить, – перекрестился и отец Варфоломей. – Не шутят такими вещами.

– А что? Вам-то самому, батюшка, с нечистым сталкиваться приходилось?

– Типун тебе, – отец Варфоломей снова перекрестился.

– Так ни разу и не довелось? – разочаровано переспросил Доктор.

– Не тебе меня спрашивать. И не мне тебе отвечать, – твердым голосом произнес отец Варфоломей.

– Ну, извините, коли это тайна, – развел руками Доктор. – Извините.

Внезапно голос подал один из Кошкиных.

– О! – громко протянул он, указывая пальцем куда-то в сторону.

– Чего там… О, господи, – Тотошка вскочил с места и бросился к Михаилу, который появился из кустов. – Что с тобой?

Михаил стоял, покачиваясь, словно во сне, веки были полуприкрыты, но зрачков видно не было, только белые полоски. И белое с желтизной лицо. И кровь, размазанная по лицу и прочертившая темную дорожку по подбородку.

Тотошка попытался подхватить оседающего на землю Михаила, но не смог – не хватило сил.

Подбежал Доктор, Ирина и оба брата Кошкина, не дожидаясь приказа, оказались возле Михаила.

– Руки уберите, – прикрикнула Ирина.

Михаил застонал.

– Что? – Доктор стал на колени и наклонился к лицу Михаила. – Что?

– Плохо, – еле слышно прошептал Михаил.

Сил больше не было. Он потратил их все, добираясь сюда. Он сжег их, пытаясь удержаться над клокочущей пропастью безумия. Он должен был прийти сюда. И он пришел. И все.

Судорога волной прокатилась по его телу. Мышцы напряглись, лицо исказилось.

– Держите его! – успел приказать Доктор.

Кошкины навалились.

Тело Михаила выгнулось. Голова мотнулась, но Ирина успела подставить руку, чтобы она не ударилась о землю.

Отец Варфоломей перекрестился.

– Сделай же что-нибудь, – простонала Ирина.

Доктор как мог быстро встал с колен, прошел к палатке и вернулся со шприцом.

Михаил захрипел. Жилы на шее напряглись и вибрировали, выпуская наружу только вот такой натужный хрип. Крупная частая дрожь била все тело.

– Укол, – Ирина прижала голову Михаила к своей груди.

– Н-не могу… – прошептал Доктор.

– Ты чего, трубка клистирная? – взорвался Тотошка, пытающийся удержать ноги Михаила. – Коли, мать твою.

– Я не знаю… – Доктор попятился.

Лицо Михаила налилось кровью, а хрип напоминал рев животного. Смертельно опасного животного. Зверя.

Тотошка внезапно отлетел в сторону, к ногам остолбеневшего священника.

Что-то закричала Ирина, выл Михаил, но братья Кошкины держали его мертвой хваткой. Они не чувствовали боли, когда Михаил несколько раз ударил их ногами. Они не замечали вообще ничего. Они держали его руки и тело. Им приказали это делать, приказали те, кому они доверяли, и кроме этого, к Михаилу Кошкины испытывали особое чувство, которое можно было бы назвать и уважением, и любовью, если бы Кошкины в принципе могли удержать в своих немытых головах такие отвлеченные понятия. В головы братьев Кошкиных сейчас вмещалось только одно – Михаилу плохо, а если его отпустить, то будет еще хуже.

На крик стали сбегаться другие обитатели Норы. Сообразив, что нужна помощь, трое или четверо навалились Михаилу на ноги. Двое тут же рухнули, но остальные прижали ноги к земле.

Старый влепил Доктору пощечину, пытаясь привести его в чувство и заставить сделать укол. Доктор мотал головой и бормотал что-то неразборчивое.

Потом вперед шагнул отец Варфоломей, отобрал у него шприц, выдавил воздух и, прицелившись, вонзил иглу в руку Михаила.

Вой не стих. Тело продолжало бесноваться, и его удерживать было необыкновенно трудно, словно Михаил обрел силу десятков людей, словно сила эта не вмещалась в его теле и рвалась наружу, рвалась, чтобы уничтожить все вокруг. Нечеловеческая сила. Дьявольская сила.

Отец Варфоломей перекрестился.

– Еще коли, – потребовала, задыхаясь, Ирина.

– Можно? – спросил Доктора священник.

– Не знаю.

– Можно еще колоть? Не умрет?

– Да не знаю я, – выкрикнул Доктор. – Я такое в первый раз вижу.

– Еще одну дозу можно? – отец Варфоломей тряхнул Доктора за плечи.

– М-можно. Только я не знаю… поможет или нет…

– Сам сделаешь укол? – спросил священник.

Болезненно вскрикнул кто-то из Крыс, державших Михаила, но ему на помощь бросился другой.

Отец Варфоломей ударил Доктора по лицу. Наотмашь. Потом еще раз. Тритий удар пришелся по носу, брызнула кровь.

– Укол давай, господа бога… – священник влепил еще одну пощечину.

– Да, да… – Доктор словно стряхнул с себя оцепенение. – Я сейчас. Сейчас… Быстро.

Быстро не получилось. И после второго укола Михаил не успокоился окончательно. Тело все еще билось в судорогах, Михаил хрипел, вырываясь, Крысы меняли друг друга, теряя силы, и только Кошкины не отпускали Михаила ни на секунду.

Только через три или четыре часа тело Михаила начало затихать. И это было не излечение, просто у него не оставалось сил. Мелкая ознобная дрожь сменила судороги, прекратился вой, и нельзя было понять – это стонет Михаил, или просто воспаленное криком горло с трудом пропускает воздух.

– Что это с ним? – спросил отец Варфоломей у Доктора.

– Не знаю. Такой приступ – первый раз. И мне кажется… – Доктор понизил голос. – Мне кажется, что он умирает. Человек не может такого выдержать.

Отец Варфоломей посмотрел туда, где все еще хрипел Михаил, увидел выражение отчаяния на лице Ирины и отвел взгляд.

– Нужно вызвать врача, – помолчав, сказал священник.

– Сюда? – саркастически усмехнулся Доктор.

В Нору не придет ни один врач. «Скорая помощь» сюда также не поедет. Никто не примет вызов сюда. Это Нора. Она есть, и ее нет. Здесь и людей нет, только Крысы. Это знали все. Это понимал каждый. И максимум, что могли в особо тяжких случаях сделать Крысы для своих, это вынести их на улицу и позвонить по телефону-автомату в «скорую». Иногда больных успевали спасти. Если нет, то их хотя бы хоронили. Пусть в общей могиле где-то на дальнем кладбище, но все-таки.

– Я пойду и вызову «скорую помощь», – сказал отец Варфоломей. – И ежели они не приедут…

– Ты их проклянешь! – буркнул Доктор.

Он злился на всех и, в первую очередь, на себя. Он испугался. Испугался настолько, что не смог выполнить того, что еще называл своим долгом. В ту секунду, когда Доктор собирался вонзить иглу в вену Михаилу, обожгла вдруг мысль, что права Ирина, что Михаил, улыбчивый и уверенный Михаил, действительно захвачен дьяволом, что тело его наполнено жуткой нечеловеческой силой, способной только уничтожать. И словно парализовала Доктора эта мысль. Словно обратила в соляной столб.

Но самым страшным было то, что Михаил и после второго укола не уснул. Глаза были открыты, губы шевелились, словно Михаил что-то тихонько шептал, словно уговаривал Михаил кого-то, из последних сил просил о… О пощаде? О милости?

Доктор отошел в сторону, чтобы, не дай бог, не услышать, к кому именно обращается Михаил, будто это могло и самого Доктора подтолкнуть к краю. И первый раз в своей неустроенной жизни Доктор пожалел, что не верит в бога и что не умеет, не имеет права креститься.

– Приедут, – сам себе пообещал отец Варфоломей.

Никто не возразил. И никто не поддержал. Все молчали, даже Тотошка молча тер ушибленные Михаилом места. Темнота уверенно выползала из-за кустов и деревьев, оставляя клочки своей плоти на ветках.

С легким шелестом сползала темнота по склонам оврага, и с плеском устремлялась в широко открытые глаза Крыс. Людей, которых называли Крысами. Людей, только вчера вспомнивших, что они люди. Темнота на миг ослепляла их глаза, а потом ледяной испариной опускалась на сердца и души. И даже Доктор, ни разу так и не обнаруживший при операции вместилища души, чувствовал, как его душа пытается сжаться, спрятаться где-то в закоулках разом ослабшего тела.

Михаил умирал. Это понимали все, и это значило, что умирала и их надежда на будущее, их надежда на счастье, или даже не на счастье, а на что-то такое, что поможет им оставаться людьми.

Осознав это, люди, которых долгие годы называли Крысами, замерли, поняв всю громадность потери. И всю ее необратимость.

Кто-то из женщин заплакал. Теперь вокруг Михаила собрались все обитатели Норы.

– Я вызову «скорую», – еще раз повторил отец Варфоломей, понимая, что даже если врачи приедут, то помочь Михаилу они не смогут.

Священник давно знал всех этих людей, выброшенных из большого мира, и теперь видел, чувствовал то отчаяние, которое вползало в их души по пути, проложенному темнотой. И чувствовал отец Варфоломей свое бессилие.

Все теряло смысл для обитателей Норы. Если бы они были стаей волков, то сейчас заполнилось бы все пространство вокруг печальным воем. Жить было незачем.

Незачем. Незачем.

До того момента, как из темноты появились силуэты двух парней Андрея Петровича и пяти пацанов Гири.

– Привет, – негромко произнес тот из парней, которого звали Анатолий.

Ему все казалось простым. Бродяги, грязные бомжи обязаны были знать свое место. Даже не так, просто все, кто получал приказы от Андрея Петровича, обязаны были эти приказы выполнять. Анатолию это было совершенно понятно, и это Анатолий под сомнение и сам не ставил, и другим позволять не собирался. А бомжи это, или крутые, вроде того зажравшегося владельца клуба – было без разницы.

Анатолию платили за выполнение приказов и за то, чтобы приказы выполняли все остальные. Тем более – Крысы.

В общем, все складывалось удачно. Крысы собрались все вместе, и их теперь не придется разыскивать по кустам. Им даже не придется особо угрожать. Эти бывшие людишки побегут только от одного уверенного слова. Не придется даже доставать оружия. Доставать и, тем более, применять.

– Привет, – повторил Анатолий, когда Крысы не ответили на первое его приветствие. – Плохо слышите, господа и дамы?

– Мы можем говорить и громче, – поддержал своего старшего второй парень, Славик.

У него настроение было хорошим. Очень удачно получилось припугнуть этих быков из клуба. Так удачно, что вот эти пятеро, набранные в поддержку, молчали всю дорогу до оврага, да и теперь выглядели как Крысы, а не как те, кто пришел их выгонять.

– Нет, – покачал головой Анатолий, – мы кричать не будем, а то еще разбудим кого-нибудь.

Славик хмыкнул.

– Мы просто очень тихо напомним этим уважаемым членам общества, что им нужно было отсюда убраться уже несколько дней назад. Вас ведь предупреждали? – Анатолий резким движением рванул к себе за одежду ближайшего обитателя Норы. – Тебе говорили?

– Говорили… – тоскливо протянул Конь, оглядываясь на лежащего Михаила.

– Так почему ты еще здесь? – спросил Славик.

У него был очень хороший удар справа. Четкий и хлесткий. Конь отлетел в сторону и остался лежать.

Никто из Крыс не пошевелился.

– Вы че, охренели? – Славик ударил снова, не выбирая жертву. – С вами же никто не будет церемониться.

– Прекратите, – сказал отец Варфоломей.

– Чего? – переспросил Славик.

– Оставьте их в покое…

– Ты, бородатенький, не понял, что было сказано? – Славик шагнул к священнику, но тут подал голос один из пацанов Гири.

– Не трожь, это батюшка, – сказал Длинный.

– А хоть сам Папа Римский, – заявил Славик, но руку опустил.

Приказ не церемониться касался только Крыс. О священниках речи не было.

– Вы бы их отсюда увели, батюшка, – сказал Анатолий, – пожалели бы рабов божьих.

– А вы чьи рабы? – спросил священник. – Если они – божьи, то чьи вы?

Славик оглянулся на старшего.

– Я не буду с тобой спорить, батя. Я даю десять секунд на то, чтобы все эти… – Анатолий брезгливо кивнул в сторону Крыс, – убрались отсюда. Раз.

Несколько дней назад никто из стоящих на дне оврага не стал бы дожидаться конца отсчета. Но в этот вечер…

– Пошел ты, – сказал Петрович негромко, но так, что все услышали.

Фраза повисла перед самым лицом Анатолия, искрясь и покалывая этими искрами глаза. Пошел ты.

– Это кто такой смелый? – почти радостным тоном переспросил Анатолий.

Все становилось на свои места. Он приказал, ему возразили. Эта шваль, этот хлам, отбросы эти совсем мозги потеряли. Но теперь все становилось просто и понятно. Сопротивление нужно сломить.

Анатолий плавным движением руки извлек из-под одежды резиновую палку.

– Еще раз повтори, – ласково попросил Славик, вынимая из-за пояса нунчаки. – Повтори.

Ни у кого из Крыс не было ни малейшего шанса выстоять хотя бы секунду против Славика или Анатолия. Андрей Петрович следил за подготовкой своих людей. И более сильные, чем Крысы, противники имели достаточно мало шансов устоять один на один.

Но тут в дело вступал фактор, который инструктора Андрея Петровича не могли предусмотреть и к чему не могли подготовить парней. Собственно, бойцов готовили к силовым акциям против таких же подготовленных, как и они. И к такому единоборству они были готовы. К единоборству. В крайнем случае, к борьбе с двумя-тремя противниками. Может быть, даже с десятком.

Тот же Анатолий на тренировках успешно работал и с пятью противниками.

Крысы драться не умели. Они не знали ни одного приема в прямом смысле этого слова. Но у них был метод борьбы, который помог им выходить победителями из многих схваток за время существования Норы. Когда иного выхода не было, когда просто уйти не получалось, у Крыс срабатывал, как запал, рефлекс – все скопом на противника.

Славик замахнуться успел.

Анатолия снесли массой, опрокинули и прижали к земле.

– Твою мать! – успел простонать Славик, когда кто-то вывернул его руку и отобрал оружие.

Пацаны Гири были просто окружены, в их плечи, руки и одежду вцепились десятки рук. Длинного кто-то схватил за волосы и резко рванул вниз.

Длинный взвыл.

– Суки, – с кровью выплюнул Анатолий, за что был наказан еще одним ударом в лицо.

И тишина.

Михаил внятно сказал:

– Я больше не хочу.

– Хорошо, Миша, – прошептала Ирина, погладив его по щеке. – Хорошо.

– Я не хочу. И больше не могу. Честное слово. Я больше не могу. Я выгорел. Вы ж знаете, что я этого не хочу делать. Вы же знаете.

– Мы знаем, Миша, – тихо сказала Ирина.

– Мы знаем, – отчего-то повторили Крысы.

– Что с ними делать? – спросил Петрович вслух, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Гоните вы их отсюда, – бросила, не отводя взгляда от Михаила, Ирина. – Пусть идут.

– Точно, мы пойдем, – сказал Длинный. – Мы, в натуре, пойдем. Чего нам здесь делать? Мы без базара пойдем, нам проблемы не нужны…

Анатолий скрипнул зубами и промолчал.

– Идите, – сказал Старый, – а мы останемся.

– Вот и лады, – Длинный, почувствовав, что его отпустили, покрутил головой, разминая шею, и постарался отойти подальше от Крыс.

– Лады, – неопределенным тоном произнес Анатолий, когда и его отпустили.

Михаил застонал, беззащитно, по-детски.

– Я схожу за «скорой», – спохватился отец Варфоломей.

– Попробуйте, – сказал Доктор.

Михаил застонал снова.

Все обернулись к нему, мгновенно забыв об Анатолии и Славике.

– Суки, – громко сказал Анатолий, и что-то металлически лязгнуло.

– Доигрались, – сказал Славик и тоже передернул затвор пистолета.

– Вот такие дела, – Анатолий поднял пистолет, прицелился и нажал на спуск.

Грохнул выстрел, и пуля, ударив в плечо Старого, отбросила его прочь. Еще два выстрела, и упали еще двое. Анатолий не убивал, хотя очень хотел этого. Плечо, нога и еще одна нога.

– Обрадовались, суки? – спросил Славик и прицелился в лицо какого-то мужика неопределенного возраста.

Мужик попятился, споткнулся обо что-то и упал бы навзничь, если бы его не подхватил кто-то из толпы.

– Смелые, значит? – процедил Славик. – Смелые и сильные?

– Не нужно, – простонал Михаил.

– Да заткните вы ему хлебало! – приказал Анатолий, взмахнув пистолетом.

Ему совершенно не нравилась ситуация. Если бы в процессе обучения у него напрочь не отбили способность пугаться, то можно было бы подумать, что он боится. Воздух в овраге вибрировал. Было слышно, как гудит воздух, словно высоковольтные провода. И даже раненные Крысы не кричали.

Вцепившись в раны, они, не отрываясь смотрели на Анатолия и Славика. Длинный с приятелями, у которых оружие отобрали еще в клубе, начали пятится, словно под давлением взглядов Крыс, полных ненависти.

– Не нужно, – снова повторил Михаил.

– Да кто это у вас? – спросил Анатолий, пытаясь рассмотреть лежащего.

Только сейчас он вдруг понял, что центром всего здесь происходящего является не он со Славиком, а именно этот мужик, бормочущий что-то, словно в бреду. И если уничтожить этого мужика, то все кончится, Крысы снова станут Крысами – трусливыми и послушными.

Анатолий шагнул вперед, кто-то из Крыс попытался его остановить, протянул руку… Выстрел. Пуля ударила в бок, в сердце, и человек упал.

– Назад, – приказал Славик. – И вы, суки, не дергайтесь.

Последняя команда относилась к Длинному с приятелями, которые почти уже скрылись в темноте.

– Я всех перестреляю, – предупредил Анатолий. – Каждого, кто дернется.

Да почему ж они не бегут, подумал Славик. Почему стоят на месте, даже не пытаясь просить о пощаде. Что здесь происходит?

Анатолий сделал еще шаг. Славик торопливо шагнул за ним, прикрывая спину. Не нужно этого делать, подумал Славик, переводя с одного лица на другое. В любую секунду это может взорваться и уничтожить все – эту пугающую тишину и их, непрошеных пришельцев. Пистолет вдруг показался никчемной пустой железякой, не способной не только напугать, но и защитить.

Крыс было слишком много. И вели они себя не так, как должны были вести.

Еще шаг.

Пистолет стал невообразимо тяжелым, потянул руку к земле, и Анатолий взял оружие двумя руками. Палец словно судорогой свело на спусковом крючке, и выстрел мог прозвучать в любую секунду.

– Назад, – сказал кто-то из Крыс.

Славик попытался рассмотреть, кто именно, но не смог. Показалось, что звук просто родился в воздухе, из ничего, из общей мысли стоящих стеной обитателей Норы.

Анатолий остановился и, не отрывая взгляда от стоящих перед ним людей, коротко бросил Славику:

– Вызывай подкрепление.

В этот самый момент отец Варфоломей добрался, наконец, до телефона-автомата и позвонил Гринчуку:

– Убивать их пришли.

Глава 15.

Сам Садреддин Гейдарович Мехтиев, предприниматель, спонсор и даже где-то меценат, поговорив с Юрием Ивановичем Гринчуком, в гости к уважаемому Геннадию Федоровичу не поехал. Глава азербайджанского землячества даже из кабинета в ресторане не вышел, просто перезвонил по телефону Али и ровным голосом произнес одну единственную фразу, которую сидящий за столом напротив него редактор «Вечерней городской газеты» Борис Фенстер не понял.

Не знал Борис Фенстер азербайджанского языка, и это вполне устраивало Мехтиева.

– Всех, кроме самого, – сказал в трубку своего мобильника Садреддин Гейдарович, спрятал телефон аккуратно в карман пиджака, висевшего на спинке стула, и движением пальца подозвал к столику одного из «карабухнутых», выполнявшего по совместительству обязанности официанта.

– Принеси коньяк, – негромко сказал Садреддин Гейдарович, – самый лучший принеси.

Сказано это было по-русски, и Фенстер расценил это, как приглашение к беседе. Мысленно облегченно вздохнув, главный редактор независимой газеты торопливо проглотил кусок жареной форели и, вытерев руки салфеткой, попытался заглянуть в глаза собеседника:

– Что-то случилось?

– Еще пока нет, – сказал Мехтиев. – Но, если все будет хорошо, случится.

– Это вам случайно не Гринчук звонил? – поинтересовался Фенстер.

Слухи о том, что к капитану в райотдел приезжал сам Мехтиев дошли и до независимых журналистов.

– Кто? – переспросил Мехтиев.

– Ну, – почувствовав какой-то подвох, осторожно добавил Фенстер, – опер, Юрий Иванович Гринчук. Капитан…

– Когда звонил? – лицо Мехтиева чуть дрогнуло и окаменело.

– Только… – Фенстер вдруг осознал, что сболтнул что-то неправильное, что не нужно было демонстрировать свою наблюдательность.

И одновременно Фенстер понял, что осознание это пришло немного позже, чем следовало бы.

– Разве мне кто-то звонил? – спросил Садреддин Гейдарович.

– Э-э… а… нет, – выдавил, наконец, Фенстер. – Что вы… Мне, наверное… наверняка показалось.

– Тебе нужно отдохнуть, – участливо произнес Мехтиев. – Устал ты, я смотрю. Все это беготня, беготня…

– Да нет, я…

– Ты принес мне ту статью? – спросил Садреддин Гейдарович.

– Статью? А, да, принес, – Фенстер торопливо достал из портфеля прозрачную пластиковую папочку и протянул ее Мехтиеву.

– Зачем? – даже чуть отстранился тот. – Разве я тебе не верю? Я давал тебе повод подумать, что я не верю такому человеку, как ты? Боря, я просто хотел успокоить себя, свои нервы, понимаешь? Я уже старею, нервы уже не такие, как в юности. Тогда, поверишь, ничего не боялся и ни по какому поводу не беспокоился. А сейчас.

Мехтиев покачал головой. Фенстер осторожно сочувственно вздохнул.

– Ты мне только скажи, в статье все понятно? Что не мы бомбы взрывали и что это, наверное, кто-то решил нас с местными предпринимателями поссорить? Все понятно там изложил?

– Да. Конечно. Тут и документы есть из органов, и еще я поговорил с экспертами… – немного увереннее произнес Фенстер, полагая, что все нормализовалось, что хозяин больше не сердится за излишнюю…

Фенстер торопливо отогнал мысль о своей обмолвке.

– Вот сейчас я наше сегодняшнее интервью с вами расшифрую и отдам в набор. А завтра…

– Вот и хорошо, – кивнул Мехтиев. – Еще никто в редакции не читал твоей статьи?

– Нет, что вы. Как вы и просили, я лично… – заверил Фенстер Садреддина Гейдаровича.

– Вот и хорошо, тогда мы сейчас выпьем немного очень хорошего коньяка за справедливое дело, а потом ты пойдешь работать.

В кабинете вошел «карабахнутый», показал Мехтиеву бутылку, и когда тот кивнул, разлил коньяк в бокалы.

– Пей, дорогой, – Садреддин Гейдарович поднял свой бокал и, чуть улыбнувшись, произнес тост. – Пусть все получать то, чего заслужили.

Фенстер выпил. Мехтиев тоже.

– Знаешь, – сказал Мехтиев, – пусть меня неправильно поймут земляки, но армяне умеют делать коньяк. Пью только армянский.

– И Черчилль его любил, – подсказал Фенстер, который об этом важном историческом факте узнал из сериала «Семнадцать мгновений весны». – Пил только…

– Давай, я тебе лучше анекдот на дорогу расскажу, – совсем расслабившись, предложил Мехтиев. – Хочешь?

– Конечно, – торопливо кивнул главный редактор, пряча свою статью в портфель.

Анекдот был достаточно старый и повествовал о том, как трое армян из глухого села поехали в город, хорошо гульнули в кабаке, и один из них умер. Чтобы не сразу огорчать односельчан, армяне отправили в село осторожную телеграмму: «Мартирос сильно заболела, похороны завтра».

Армянский акцент в исполнении Садреддина Гейдаровича звучал совсем уж дико, но Фенстер не переставал улыбаться.

– Собрались жители села, прочитали телеграмму и ничего не поняли. Решили они уточнить и послали свою телеграмму: «Мартирос еще живая?». А те им отвечают: «Нет еще!»

Фенстер засмеялся.

– Ну все, – сказал Мехтиев, – езжай, работай.

– До свидания, – главный редактор «Вечерней городской газеты» торопливо вскочил, пожал протянутую руку и вышел из кабинета.

Мехтиев, не переставая улыбаться, посмотрел ему вслед и медленно произнес фразу по-азербайджански. Уголки рта «карабахнутого» чуть приподнялись, он кивнул и вышел.

Садреддин Гейдарович вытащил из кармана пиджака мобильный телефон и положил его на стол перед собой. Он ждал новостей.

Выслушав распоряжение Мехтиева, Али тут же перезвонил на другой номер и сказал:

– Все, кто в клубе – ваши. Кроме одного, того, что на фотографии. Понятно?

– До.

– Действуйте.

Разговор происходил на русском языке, потому, что собеседник Али был русский, как и десяток его коллег, сидевших в машинах метрах в ста от клуба. Собственно, Али мог и не пользоваться телефоном, а просто крикнуть, благо до машины старшего из группы заезжих «чистильщиков» от машины Али было всего метров двадцать.

Но Али не хотел обнародовать свое знакомство с «чистильщиками», да и беспокоить преждевременно охрану клуба тоже не имело смысла.

Как, впрочем, и охрана клуба смысла уже не имела. И как не имела смысла попытка Славика вызвать в Нору подкрепление.

Нет, Андрей Петрович, который всегда очень большое внимание уделял техническому оснащению своих людей, связь обеспечил надежную, и Славик смог связаться сразу.

Буквально через минуту он уже разговаривал с Андреем Петровичем, и тот быстро выяснил, что именно происходит в Норе.

– Не уходят? И даже пытаются сопротивляться? – немного удивился Андрей Петрович. – Вы…

– Мы стреляли, есть раненые, но… – голос Славика звучал возбужденно. – Тут какой-то странный мужик, они стоят вокруг него, как на цепи и…

– Высылаю подмогу, – быстро сказал Андрей Петрович и движением руки отдал распоряжение Сергею. – Мужика взять живым.

Странный мужик, подумал Андрей Петрович. Странное поведение бомжей. Странные происшествия последнего времени. Андрей Петрович всегда доверял своей интуиции, а интуиция на этот раз подсказывала, что…

– Неужели Крысы? – вслух произнес Андрей Петрович.

– Что Крысы? – переспросил Гиря.

– Все это сделали Крысы, – Андрей Петрович резко подошел к столу. – Ты, козел безмозглый, у тебя под самым носом…

Гиря ошарашено посмотрел на Андрея Петровича.

Крысы? Под носом? Вначале Гиря хотел рассмеяться прямо в лицо свихнувшемуся гаду, но потом осекся и задумался. Если это Крысы, то многое становилось понятным. Начало неприятностей совпало с первой попыткой выселить Крыс. Тогда же кто-то опустил весь Лоходром. Крысы могли быть все время рядом, и никто не обратил бы на них внимания. Крысы. Но Крысы…

– Эти бомжи… – начал Гиря.

– Бомжи, – перебил его Андрей Петрович. – Бомжи. Эти бомжи сейчас стоят перед моими ребятами и не уходят. Они уже схлопотали несколько пуль, но все еще стоят стеной за какого-то странного мужика. Стоять и не бегут. Понял?

– Нет, – честно признался Гиря.

– Знаешь, Гиря, – почти ласково сказал Андрей Петрович, – это единственный случай за последнее время, когда я с тобой согласен. Я тоже ничего не понимаю.

В кабинет вошел Сергей.

– Ну что там? – спросил Андрей Петрович.

– Я оставил здесь только двоих наших, остальные уже ушли к оврагу. Плюс я.

– Двоих… – задумчиво протянул Андрей Петрович.

Страха он не испытывал уже давно, но оставаться здесь всего лишь с тремя охранниками… Почему-то вспомнилось, как легко некто неизвестный расправился с патрулем в лесу. Их тоже было трое. И подготовлены они были не хуже чем, вот скажем, Сергей.

Андрей Петрович непроизвольно взглянул на темноту за окном и поежился.

– Я на всякий случай вызвал с базы группу усиления, – сказал Сергей. – Они будут здесь через час.

– Хорошо, – кивнул Андрей Петрович.

Действительно, хорошо, подумал он. Сергей молодец. Нужно будет как-то его поощрить. Завтра. Андрей Петрович оглянулся на бар.

– Гиря, будь гостеприимным хозяином – угости меня чем-нибудь толковым.

– Есть армянский коньяк, – стараясь не смотреть на гостя, сказал гостеприимный хозяин.

– Так не сиди – давай наливай, – почти весело сказал Андрей Петрович.

Гиря встал и прошел через кабинет к бару.

– Может, не надо было посылать твоих в овраг, – остановившись на полпути, спросил Гиря. – Подождал бы подмогу.

– Успокойся, все будет нормально. Минут через пять мои будут уже там.

Андрей Петрович ошибся.

Его люди немного замешкались, приказ выдвигаться был неожиданным. Когда Сергей вошел в кабинет, чтобы доложить, семеро бойцов Андрея Петровича только собрались в холле.

Один из двоих остававшихся для охраны клуба подошел к двери, отодвинул засов и открыл дверь. В принципе, и это неоднократно отрабатывалось на занятиях, он должен был внимательно осмотреться, прежде чем открывать дверь, но они совсем недавно одержали победу, и местные быки тихо сидели там, где им приказали. Кроме этого, фонари перед клубом так и не починили, поэтому темноту перед зданием кое-как рассеивал только свет из окон клуба.

Окон было немного, а «чистильщики» знали свое дело хорошо и передвигаться незаметно умели.

Дверь открылась.

Охранник оглянулся назад, на ребят, стоявших за ним и хотел пожелать что-нибудь. Ни пуха, ни пера.

Нигде и никогда бойцы Андрея Петровича не стояли бы такой плотной группой. Но им нужно было выйти в узкую дверь. Из освещенного холла на темную улицу.

Выйти никто не успел.

Выросшие словно из-под земли силуэты «чистильщиков» выстроились перед стеклянной стеной клуба в линию и открыли огонь.

Не было ни команды, ни сигнала. Еле заметные силуэты и – стекла лопнули и дождем хлынули на пол. Десять бесшумных автоматов залили холл расплавленным металлом.

Пули кромсали тела стоявших и стены, прошивали плоть и мебель.

Десять человек с автоматами. И девять человек, стоящих в вестибюле. Восемь. Пять. Два.

Выстрелить в ответ не успел никто. Двое упали на пол и попытались отползти. Но пули нашли их и пришили к мраморному полу.

Частые хлопки выстрелов, стук затворов и звон падающих гильз.

Закричал только один из людей Андрея Петровича. Две или три пули свалили его на пол, сверху на него рухнул человек, и когда «чистильщики» перенесли огонь вниз, на лежащих, пули достались лежавшему сверху. Раненый закричал. Он не хотел ни кого предупреждать, просто боль в груди полыхнула с такой силой, что ни о чем другом думать просто не имело смысла. Не было смысла даже пытаться претвориться мертвым, потому, что нападавшие разделились на три группы. Трое метнулись в зал казино и служебные помещения, пятеро по лестнице наверх, на второй этаж, а двое остались в холле и методично прошлись по нему, пробивая головы лежащим одиночными выстрелами.

Нельзя сказать, что в клубе не повезло кому-то особо. Но последние минуты пацанов Гири были еще и очень обидными минутами.

Всего пару часов назад их разоружили и заставили собраться в зале казино.

Потом что-то произошло в холле, пацаны даже не дернулись, чтобы разобраться, просто оглянулись на дверь. И в дверь проскользнули три темных силуэта.

И пацаны стали умирать. Никто из них даже не попытался броситься в бой. Кто-то не успел, а кто-то решил бежать. Но тоже не успел.

Потом пришел черед обслуги на кухне и в ресторане.

Потом застучали одиночные выстрели.

Только перед кабинетом «чистильщики» столкнулись с сопротивлением. С чем-то, что можно было назвать сопротивлением.

Последний из бойцов Андрея Петровича открыл огонь из пистолета сразу же, как только первый из нападавших оказался напротив двери. Боец даже успел выпустить три пули, что можно приравнять к чуду. Пять автоматов вначале изрешетили дверь, потом пули заполнили приемную перед кабинетом Гири, не оставляя места ни для чего живого.

Умер даже компьютер на столе секретаря. Умерли, лопнув и разлетевшись на сотни кусочков телефоны. Тише всех умер человек, пытавшийся упасть на пол, чтобы выжить.

Первые пять пуль настигли его в полете, практически остановили в воздухе и позволили еще десятку пуль отшвырнуть тело в сторону. Оно упало глухо, как брошенная подушка. Большая мягкая подушка, пропитанная кровью.

Охранник умер, так и не узнав, что защищать ему, собственно, уже было нечего.

Гиря стоял у бара, протянув руку к бутылке с коньяком, и пытался сделать правильный выбор. В глубине бара именно для таких вот стремных случаев у него был припасен пистолет. Оружие было уже взведено, нужно было только снять его с предохранителя и нажать на спусковой крючок. Стрелял Гиря неплохо, и шансы положить Андрея Петровича были достаточно большие. Вот шансов положить Сергея, как понимал Гиря, было значительно меньше. Молодой подвижный хлопец.

Вот даже сейчас смотрит на Гирю внимательно. Это могло принять правильное решение. Пальцы Гири сомкнулись на горлышке коньячной бутылки. Придется потерпеть, сказал себе Гиря. Но только пока. А потом…

Потом что-то произошло. Сергей резко обернулся к двери, рука метнулась за оружием. Андрей Петрович успел только опереться на ручки кресла, собираясь встать. Гиря тоже посмотрел на дверь, но смерть в кабинет ворвалась через окно.

Разлетелось стекло, что-то ударило Сергея в затылок с такой силой, что лицо, как показалось Гире, алым фонтаном выплеснулось на стену.

За дверью кабинета трижды очень громко выстрелил пистолет.

Черная точка вдруг появилась в виске Андрея Петровича. Черная, так показалось Гире поначалу, но потом из нее потекла алая струйка. Голова мотнулась, и Андрей Петрович обвис в кресле.

Гиря гулко сглотнул и медленно стал оседать по стене на пол.

В кабинет через разбитое окно легко впрыгнул человек, затянутый в черный облегающий костюм и с пистолетом в руке.

Вот и все, подумал Гиря и вспомнил, как сегодня утром говорил речь на кладбище, как играл оркестр во фраках, и как брезгливо отряхивали руки братки у могил.

А кто будет говорить речь у его могилы? По идее, должен был выступать Андрей Петрович, но вряд ли он стал бы мараться… Гиря оборвал дурацкую мысль. Все-таки Андрей Петрович подох первым. Пусть на минутку, но все равно первым. Теперь вот пришла очередь Гири.

Пистолет, мелькнула мысль. Пистолет в баре. Но за ним нужно будет подняться. Выпрямиться во весь рост на ногах, которые Гиря вдруг перестал ощущать.

Блин. Обидно. И совершенно не понятно, кто именно все это учудил. Кто вот так, походя, грохнул крутого Андрея Петровича и его тренированного пса. Не Крысы ведь…

Гиря чуть не засмеялся. Не Крысы.

Открылась дверь кабинета и на пороге появилась еще одна черная фигура. С автоматом в руках.

Сейчас, подумал Гиря. Вот сию секунду. Сейчас.

Черный силуэт на поре качнулся и исчез.

Вот так черти приходят за душой. Вот именно так, без выкриков и шума. Появляются вдруг рядом, ты только чувствуешь запах серы… Не серы, поправил себя Гиря, пороха. Воняет порохом, будто целым полком здесь устраивали стрельбы.

В голову или сердце? Этих двоих – в голову. Но их он убил внезапно, нужно было все сделать быстро. А его… Вдруг выстрелит в живот и оставит умирать?.. Гиря еле слышно застонал. Живот свело судорогой, будто пуля уже намотала на себя кишки. Не обхезаться теперь, предупредил сам себя Гиря. Не хватало еще умереть с загаженным исподним.

Черная фигура постояла мгновение возле письменного стола и обернулась к Гире. Пистолет в правой руке. В опущенной правой руке. Стена очень твердая. И словно бы упругая, словно бы отталкивает Гирю от себя.

Черная фигура приблизилась к Геннадию Федоровичу.

* * *

…Зеленый успел заметить черный силуэт слева поздно. Не нужно было сегодня выходить из дому. Он и не собирался выходить. Все уже было сделано и нужно было только терпеливо дождаться завтрашнего утра и подвести итог. Еще оставалось несколько дел, но они были не такие важные. Их можно было делать не торопясь. И тут – звонок отца Варфоломея.

Пошел таки батюшка в Нору. Пошел, как и планировал Зеленый. Кто же знал, что именно сегодня… Эту мысль Зеленый додумывал уже на ходу. Нужно было знать. Нужно было знать, если ты мент по кличке Зеленый. Сотни урок, прошедшие через твои руки до сих пор уверены, что ты умеешь читать мысли. Даже те убогие, которые они и сами в своих мозгах не могут отыскать. А тут…

Ты же все просчитал. Ты понял, что тот, кто стоит за Гирей, сегодня решил навести порядок. Порядок в клубе и вокруг него. Ведь даже тебя, крутой мент, он сдал. А это значить, что уборка пошла генеральная. И ты ведь знал, олух предпенсионный, что Нора – это тоже проблема Гири. И ты знал, что с Крысами не все в порядке. Ты же знал, что появился у Крыс кто-то, кого даже цыганский барон признал. Ты все это понял, тебе оставалось только получить последнее известие от батюшки, чтобы решить, брать этого странного и явно очень опасного Михаила, или оставить в покое.

И ты спокойно позволил священнику туда пойти. Достаточно было просто сказать Яшке, чтобы они предупредили своих бывших конкурентов. И ведь только что разговаривал с Яшкой, когда он докладывал обстановку вокруг клуба по телефону. Прокололся, Юрка.

Зеленый выскочил из подъезда и легкой рысцой побежал к машине, где должен был дежурить Браток. Стемнело, но это не могло оправдывать опера со стажем в том, что черный силуэт чужака он заметил только метрах в двух от себя. Слишком торопился.

Гринчук нырнул под удар, не останавливаясь, зацепил противника за ноги и рванул на себя. Справа появился еще кто-то, поэтому Зеленый, просто вывернул ступню упавшего до хруста и сдавленного стона и попытался принять следующего противника.

Тот действовал уже значительно осторожнее, поэтому Гринчуку пришлось уклоняться от серии ударов и терять темп. Темнота выплюнула из своей утробы еще двоих.

– Твою мать! – пробормотал Гринчук, пропустив первый удар.

Что-то у троих не заладилось поначалу с коллективными действиями, и капитан целых три секунды мог наносить удары почти безнаказанно. И даже, зацепив неудачно оставленную без присмотра руку, сломать ее в локте.

И снова крика не последовало, только глухой утробный стон. И везение капитана милиции закончилось.

Руки словно зажало в тиски и выкрутило так, что одновременно полыхнула боль в каждом суставчике. Махать ногами тоже стало бессмысленно.

Вот, в общем, и все, честно констатировал Гринчук. Долго бампер голову катил – ничего себе за хлебушком сходил, продекламировал Гринчук, пока его быстро несли на руках к темному микроавтобусу.

И Братка возле машины не видно, подумал капитан, прежде чем его бросили в машину. Одно жаль – батюшку выручить не успею.

Но Гринчук и так не успел бы выручить никого из Крыс. Точно также как подмога парням Андрея Петровича не успела бы им помочь.

Приблизительно в тот же момент, когда автоматные пули кромсали стекла, тела и мебель в холле, начали умирать пацаны Гири. Вернее, не совсем так.

Первым умер Славик.

Когда темнота окончательно затопила овраг, и только неверные отблески огня из печи Ирины все еще робко скользили по лицам Крыс, Славику вдруг показалось, что справа что-то шевельнулось.

Славик повернул оружие и выстрелил. И еще раз. И еще.

В темноте кто-то страшно закричал, непонятно – мужчина или женщина – Крысы дрогнули. Секунду назад они еще готовы были умереть тут, возле Михаила, и вдруг темнота, страшный крик, выстрелы и запах смерти…

Крысы побежали, отталкивая друг друга, крича в ужасе и от боли. Длинный с приятелями тоже шарахнулся в сторону, но тут же остановился, поняв, что можно в темноте схлопотать пулю от этих пришлых уродов.

– Не стреляй, – крикнул Длинный хрипло. – Не стреляй, падла.

Анатолий толкнул левой рукой напарника. Крыс не было. Они словно растворились в темноте, словно она проглотила их и мгновенно переварила.

– Вот и все, – усмехнулся Славик криво, все еще не в силах унять дрожь в голосе. – Вот и нету Крыс. Где тут этот мужик – шеф сказал взять его живым.

Славик так и не смог совладать с нервами. До самой смерти.

Что-то вдруг грохнуло рядом, почти возле самого лица Славика, и Славик умер. Но прежде чем он упал, еще одна пуля ударила в его тело. В мертвое тело.

Анатолий умер через секунду. Он успел развернуть свой пистолет в сторону выстрела и нажал на спуск. Дважды. Пистолет выстрелил и в третий раз, но это просто дернулся палец, когда позвоночник Анатолия треснул, ломаясь.

Тело Анатолия все еще корчилось на земле возле печки, а один из приятелей Длиного истошно закричал, понимая, что все, что это смерть, что боль, завладевшая его телом, уже не отпустит его до самой смерти. Крик внезапно оборвался.

– Атас, – крикнул Длинный и побежал.

Двое бросились следом за ним, а двое умерли. Без звука. Просто перестали биться их сердца.

Длинный шарахнулся от куста, наткнулся на крутой склон оврага и торопливо начал карабкаться на него, обдирая руки и ломая об землю ногти. Скорее. Темнота вязко облепила его лицо, не давая вздохнуть или хотя бы крикнуть. Нога сорвалась и Длинный поехал назад, в кошмар, завывая от страха.

Длинный умер не сразу. Он почти минуту извивался под ударами, почти минуту чувствовал, как рвется его плоть, почти минуту пытался вырваться, но темнота десятками рук рвала его в клочья.

Длинный умер последним.

И стало тихо, настолько тихо, что стало слышно, как плачет Ирина и одними губами шепчет Михаил:

– Хватит, я больше не могу. Хватит.

* * *

…Хватит, – просипел Гиря. – Мочи давай, если хочешь. Не тяни.

Черный человек. Черное лицо, только вокруг глаз белые овал прорези. Спокойные глаза.

Левая рука черного человека поднялась к карману на плече.

За ножом полез, сука. Решил располосовать на портянки… Или только горло перережет? Разные мысли кружились в голове Гири, но среди них не было ни одной попытаться защититься, остановить этого черного человека. Остановить его руку с ножом…

Но в руке был не нож. Гиря с изумлением понял, что это мобильник.

Телефон упал ему на колени, а черный человек резко развернулся и исчез за дверью.

Телефон.

Гиря осторожно взял его в руки. Из новых крутых моделей, легенький. И страшный. Он жег руку. И хотелось швырнуть его об стену, чтобы разлетелся он вдребезги, чтобы в пыль разлетелся проклятый аппарат.

Телефон заиграл мелодию. Гиря не был особым знатоком музыки, и сигнал телефона для него был только набором звуков. Но это был неприятный набор звук, опасный.

– Да, – неуверенно произнес Гиря.

Молчание.

– Кто это? – спросил Гиря. – Кто это?

* * *

… – Кто это, – спросил в этот же момент Борис Фенстер, главный редактор независимой городской «Вечерние городские новости», когда понял, что шаги, которые чудились ему вот уже минут пятнадцать, звучат на самом деле, и звучат очень близко, где-то в темноте возле самого дома, в котором расположена редакция.

Ответа Фенстер не дождался.

– Прекратите! – потребовал он, не совсем понимая, что именно требует прекратить – идти, или пугать его. – Немедленно прекратите.

И шаги прекратились. Но совсем уже рядом.

Если бы главный редактор уважаемой газеты мог видеть в темноте, он бы увидел человека, стоящего в метре от него. Он даже мог бы, протянув руку, коснуться этого человека.

Но Фенстер не умел одного и не стал делать другого. Он только стоял и слушал. И до слуха его доносилось легкое дыхание человека. Спокойное дыхание.

Фенстер слыл человеком шустрым и сметливым. Он умел также быстро делать выводы из минимальной информации и даже, когда-то, в самом начале карьеры, он считался многообещающим молодым журналистом.

Тебе нужно отдохнуть, вспомнил он слова Мехтиева. И еще он вспомнил, что при нем сейчас статья с выкладками, доказывающими, что это не люди Мехтиева затеяли войну с Гирей, что при нем сейчас запись интервью Садреддина Гейдаровича, в котором тот клянется и божится, что это кто-то другой хочет опорочить честное имя всех азербайджанцев.

Борис Фенстер мог действительно стать великолепным журналистом-аналитиком, потому, что сейчас, всего за одну секунду он понял, насколько усилит позиции Мехтиева смерть редактора Фенстера. Ты устал, сказал ему Мехтиев и поднял тост за то, чтобы все получили по заслугам.

Внезапно зажегся фонарик прямо перед глазами Фенстера. Борис зажмурился, поднося руки к лицу, и не увидел, как откуда-то из-за фонарика скользнул нож.

Горло обожгло.

«Мартирос еще живая?» – всплыло вдруг в мозгу.

«Нет еще», – попытался прошептать Фенстер, и это оказалась очень длинная фраза, ее хватило до самой смерти.

* * *

… – Кто это? – выкрикнул Гиря.

– Ты хотел со мной поговорить, – сказал телефон голосом Мехтиева.

– Садреддин Гейдарович? – почти простонал Гиря.

– Это я, дорогой. Мне наш общий знакомый передал, что ты хочешь со мной договориться, но кто-то мешает. Какой-то нехороший человек. Это правда?

– Это правда, – прошептал Гиря, не в силах отвести взгляд от мертвого лица Андрея Петровича.

– До сих пор мешает? – поинтересовался Мехтиев.

– Не, – сглотнул Гиря, – больше не мешает.

– Вот и хорошо. Давай мы с тобой встретимся завтра. Или послезавтра. И поговорим. Коньяку попьем, фруктов поедим. Дела наши обсудим. Давно мы с тобой не разговаривали просто так, для души. Нет?

– Да, давай поговорим, – мертвым голосом произнес Гиря.

– Что-то у тебя с голосом, дорогой. Ты не заболел? – спросил участливо Мехтиев.

– Нет, здоров. Выпил немного…

– Что такое – немного выпить? Ты же мужчина, дорогой! Или прислать тебе врача?

– Не нужно, – сказал Гиря. – Я сам.

– Как знаешь, Геннадий, как хочешь. Звони, когда захочешь. И пусть никто, – голос Мехтиева подчеркнул это «никто», – не пытается испортить наши отношения. Да?

– Да, – прошептал Гиря.

– До встречи, Геннадий Федорович, – Мехтиев отключился.

Гиря выронил телефон, встал на четвереньки и попытался подняться на ноги. Пол кабинета медленно поплыл в сторону, и Гиря выставил руки, чтобы не расшибиться о стену.

– Живой, – сказал сам себе Гиря. – Живой.

Он был единственным живым во всем здании.

– Живой! – истошно завопил Гиря, взял, наконец, с полки коньяк, отвинтил пробку и осушил бутылку.

Все кончилось. Все – кончилось.

* * *

А для Гринчука все еще продолжалось. И самое обидное было то, что опер совершенно не представлял себе кто именно прислал к его дому этих ловких мальчиков.

Руки Гринчуку ни сковывать, ни связывать не стали, и это обнадеживало. Убить его могли прямо возле доме, или, еще лучше, на пороге лифта. Автоматический лифт словно создан для засады. Ничего не подозревающий клиент приезжает на первый этаж, хронически лишенный дежурного освещения, двери открываются, и киллер, посасывая любимый леденец, всаживает сколько хочет пуль в силуэт, очень контрастно смотрящийся на фоне кабинки лифта.

Стрелять не стали – хотят поговорить.

Гринчук огляделся и обнаружил, что в салоне микроавтобуса кроме него находится кто-то, лицо которого не различимо в полумраке, и в углу на полу шумно сопит некто, в котором Гринчук с удовлетворением признал Братка.

Жив. Не убили. Очень приличные люди. Один из тех, кто доставил Гринчука в машину, подошел к сидящему в глубине салона и что-то очень тихо сказал на ухо.

– Не очень и хотелось, – пробурчал Гринчук, демонстративно отворачиваясь.

Суставы ныли, и Зеленый не мог не оценить профессионализм хватки своих новых знакомых.

– Вы что-то сказали? – спросил уверенный мужской голос.

– Я с незнакомыми мужчинами на улице не разговариваю, – манерным голосом отрезал Гринчук.

– Гринчук Юрий Иванович, тридцать семь лет, капитан. Оперативный уполномоченный. С четырьмя звездочками на погонах ходит уже неприлично долго, без всякой надежды на продолжение карьеры. Холост.

– А ноги какие у меня красивые, – подсказал Гринчук. – Немного кривоваты, но не слишком. Женщины не жалуются.

– Зато жалуются коллеги и начальство.

– Сейчас так тяжело найти хорошее начальство, – вздохнул Гринчук.

Браток вздохнул совершенно задавлено.

– Вы бы кляпчик из моего приятеля вынули, – посоветовал Зеленый. – Помрет болезный. А он только жить, можно сказать, начал, курить бросил.

– Отчет психолога о беседе с вами читается как детективный роман, – ровным тоном продолжил мужчина.

– А эта коза первая начала, – тоном профессиональной ябеды сказал Гринчук. – Ей что, трудно было просто написать заключение и отправить меня на работу.

– Дама решила, что такой ай-кью у опера мог появиться только в результате ее ошибки.

– А такие специалисты могут появляться на свет только в результате ошибки родителей, – обиженным тоном подвел черту Зеленый. – У меня вопрос – можно?

– Можно, – мужчина, по-видимому, кивнул, но рассмотреть это было трудно.

– Вы меня в течение ближайших пятнадцати минут не собираетесь убивать? – спросил Гринчук.

Браток всхлипнул.

– Ближайших пятнадцати? – переспросил таинственный собеседник. – Не собираемся.

– Тогда, может, поехали? Я заплачу, – предложил Гринчук.

– Куда?

– К клубу.

– Он еще не работает, – напомнил мужчина.

– Кстати, не хотите представиться? – спросил Зеленый, разминая кисти рук.

– Поехали, – негромко скомандовал мужчина, и микроавтобус тронулся с места. – А называть меня можете пока… Можно просто – Полковник.

– Жаль, – разочарованно протянул Зеленый.

– Чего именно? – уточнил Полковник.

– Того, что не капитан. А то мы незаметно перешли бы на «ты», и я бы мог по секрету сообщить, что ваши приятели не отобрали у меня табельного оружия. Хотите, покажу, товарищ полковник?

– Не стоит. И полковник я в отставке.

– По возрасту или по инвалидности?

– По выслуге.

– Коллега, – оценил Гринчук.

– Так зачем мы едем к клубу?

– Это зависит от того, какое вы, господин полковник в отставке, имеете отношение к этому увеселительному заведению.

– Почти никакого.

Гринчук пожал плечами:

– Придется поверить на слово старшему по званию. Хоть и в отставке. Мне нужно успеть спасти жизнь нескольким людям.

– Неужели Геннадию Федоровичу? – голос Полковника стал немного удивленным.

– Нет, и по этому поводу мы не могли бы ехать немного быстрее?

– Могли бы, – согласился Полковник и добавил, не повышая голос, – ты меня слышал, Саша?

Машина поехала быстрее, это Гринчук ощутил по участившимся прыжкам по колдобинам.

– Салон, значит, прослушивается? – капитан почувствовал, что подвижность кистей рук восстановилась и начал массировать плечи.

– Кого спасаем? – повторил свой вопрос Полковник.

– Как минимум, отца Варфоломея. По моим прикидкам, он был вне оврага, но свободно мог вернуться туда к самому разгару раздачи. Он такой, отец Варфоломей. У вас с собой много народу? – неожиданно спросил Гринчук. – Это я так спросил, на всякий случай.

– На двоих меньше вашими стараниями. Один перелом руки и один разрыв связки на ноге.

– А кроме этого?

– Около десятка, – сказал Полковник.

– Отлично, поможете, если что.

– Если что? И почему вы так уверенны в моей помощи?

– У вас глаза добрые.

– Вы же их не видите.

– Вот именно, – сказал Гринчук. – Вот именно.

– И от кого вы собираетесь спасать отца Варфоломея, как минимум? – машину здорово качнуло, и голос оборвался.

– Водилу нужно менять, – посоветовал Зеленый.

– Водиле вы сломали руку. Это запасной.

– Ну, тады, ой, – Гринчук постарался, чтобы в голосе хотя бы мелькнуло сочувствие, но преуспел в этом не слишком.

– У нас мало времени, – напомнил Полковник. – Вы можете не успеть все рассказать.

– Лады, я рассказываю, а вы вынимаете все-таки кляп из Братка. Иначе…

– Хорошо, уговорили. Но руки ему я расстегивать не стану.

– Такой непослушный?

– Не склонный к компромиссам.

Браток задышал громко, потом глубоко вздохнул, набирая воздуха, и Гринчук поспешил предупредить:

– Скажешь хоть слово – лично чопик в рот загоню. И не только в рот.

Браток выдохнул.

– Я слушаю.

– Я рассказываю.

Гринчук рассказывал коротко, сжато, только факты, не вдаваясь в подробности. О таинственном Михаиле рассказал немного подробнее, от оценок воздержался. Дойдя до звонка батюшки, Гринчук развел руками и закончил рассказ:

– А кто слушал, молодец.

– Интересно, – задумчиво произнес Полковник. – Это все вы сами накопали?

– Мне помогали добровольные помощники, – скромно сказал Гринчук.

Машина остановилась.

– Я схожу? – предложил Зеленый.

– Нет, – жестко ответил Полковник.

– Это с каких же понтов?

Полковник негромко произнес несколько фраз. Хлопнула водительская дверца.

– Так почему же меня не выпускают? Напоминаю, у меня есть пистолет и я капитан милиции.

– Вы будете стрелять в живого человека?

– А вы предпочитаете, чтобы я подождал, пока вы помрете своей смертью в кругу семьи? Выпускайте меня.

– Извините, но я, познакомившись с вами, твердо решил спасти вам жизнь. Пусть даже вопреки вашему желанию, – голос Полковника звучал искренне. – Будет жаль, если один из вас убьет другого.

– Каин, между прочим, – напомнил Гринчук, – был Авелю братом. И, тем не менее…

– Это вы к чему? – поинтересовался Полковник.

– Да так, просто. К слову. Я так и не услышал вашего ответа.

– Ответа? – Полковник внезапно замолчал и словно прислушался к чему то.

Радио, догадался Гринчук.

– Так вы хотели спасать только отца Варфоломея или всех Крыс? – спросил Полковник.

– Как получится.

– Не получится.

– Что так?

– Спасать нужно было тех, кто пошел, как выразился священник, их убивать. Но, похоже, поздно. И вы действительно не собирались заходить в клуб?

– Делать мне больше нечего, по клубам ночью шататься. Ночью нужно или в постели спать, или в патруль ходить, – Гринчук продолжал нести всякую чушь, лихорадочно пытаясь понять, почему это нужно было спасать тех, кто пошел убивать…

Ага. Браток рассказывал, что ездившие с Гирей пацаны блеяли что-то о том, как один неизвестный перемочил чуть ли не взвод коммандосов. И ушел после этого незаметно. Сопоставляем… Лоходром, цыгане, Глыба с Димычем, ночные очень профессиональные взрывы…

Значит, приходят конкретные пацаны, однозначно наезжают на Крыс. Пацаны готовы попинать бомжей, а тут, откуда ни возьмись, появляется этакий Рэмбо пополам с терминатором и начинает им доходчиво объяснять правила капиталистического общежития.

Вопрос – откуда взялся этот супермен?

– Сейчас мы просто попытаемся блокировать овраг и вызовем подкрепление, – сказал Полковник. – Потом, когда рассветет, начнем медленно проверять эту самую Нору. И, если повезет, кого-нибудь живого отыщем.

– Вы, похоже, знаете, что говорите, но…

– Не нужно «но», я действительно знаю, что говорю, – Полковник встал со своего сидения и, пригнувшись, подошел к двери. – Вы не станете выпрыгивать и бежать к оврагу?

– Нет.

– Вот и отлично. Выйдем на свежий воздух и поговорим.

– Руки затекли, вашу бабушку, – неожиданно прозвучал в машине недовольный голос, и Гринчук не сразу сообразил, что это заговорил Браток.

– Снимите с него наручники, он будет вести себя хорошо.

– Да? – недоверчиво переспросил Полковник.

– Браток, побожись! – потребовал Зеленый.

– Падлой буду, – пробормотал Браток. – Сними железяку.

– Разбирайтесь сами, – Полковник сунул Гринчуку ключ от наручников и вылез из машины.

Зеленый наклонился к Братку, нащупал скованные за спиной руки, нашарил замочную скважину.

– Браток, – еле слышно прошептал Гринчук.

– Ага, – также тихо ответил тот.

– Не выпендривайся. Тоже аккуратно выберешься из машины, но чуть позже меня. Пока вот тебе мобила, звякнешь по телефону, – Гринчук еще ниже наклонился к уху Братка. – Скажешь – быстро и срочно.

– Сделаю.

– Погодка славная, – сказал Полковник, когда Гринчук вылез из машины.

– Очень может быть, – капитан потоптался возле машины.

Микроавтобус остановился напротив клуба, на свежезасфальтированной площадке.

Гринчук мельком глянул на фасад клуба, потом присмотрелся.

Большое, на весь первый этаж, окно зияло провалом. И никого в холле не было. И рядом с клубом никого не было. И…

Гринчук даже успел шагнуть к клубу, прежде чем услышал, как его окликает Полковник.

– В клуб вам тоже не стоит ходить, Юрий Иванович.

– Мне можно ходить только под себя?

– Тут я вас не ограничиваю, – засмеялся Полковник. – А в клуб – не стоит пока. Насколько смогли заметить мои люди, там произошла бойня. Только в вестибюле лежит девять человек. Я решил дальше не проверять.

Гринчук неуверенно кашлянул. Кровь бросилась в лицо. Ай-да Мехтиев, ай-да сукин сын. Быстро и эффективно сработал сын Кавказа. Или это тот самый Рэмбо?

– Это что, ваш парень сработал? – спросил как можно более спокойным тоном Зеленый.

– Нет, похоже, что не наш. Там слишком много гильз. Вот Чертей… – Полковник оглянулся на Гринчука. – Вы же слышали о Чертях?

– Об этих отморозках малолетних?

– Именно об отморозках, – кивнул Полковник. – Так вот, вы о них больше не услышите.

– Что так?

– Когда мне сегодня сообщили, что обнаружены трупы этих самых чертей, я узнал работу… вы его кажется называли Михаилом?

– Да. И вы по трупам смогли определить, что это дело его рук?

– Там были слишком характерные следы. Прохладно уже по ночам, – поежился Полковник.

Небо было необыкновенно звездное и чистое, словно выточенное из цельного куска льда. И лед этот потихоньку выхолаживал землю. Еще не морозец, но легкие усики озноба скользили по телу у Гринчука.

– Так что это за парень? – спросил капитан.

– Парень… – протянул Полковник. – Это парень…

– Про парня я понял, теперь можно дальше и подробнее.

– Подробнее… – Полковник похлопал себя по карманам. – Вы курите?

– И вам не советую.

– Да? Тогда потерплю, – согласился Полковник.

Гринчук вдруг подумал, что так и не рассмотрел лицо собеседника. Свет из разбитого окна клуба доставал, в принципе, до них, но Полковник, словно специально, стоял к свету спиной.

– Несколько лет назад… – медленно произнес Полковник, – я уволился из вооруженных сил.

Пауза.

Гринчук снова оглянулся на клуб, потом посмотрел в сторону оврага, прислушался. Тишина.

Только троллейбус взвыл где-то вдалеке. А раньше это был довольно оживленный район, подумал Гринчук. А после того, как всех отселили из пострадавших домов, тут никого не встретишь сразу после того, как стемнеет.

– А служил я в армии по финансовой части, – продолжил Полковник. – И пять последних армейских лет занимался ведением финансовых дел одной спецчасти. Я поначалу даже думал, что это просто смесь подготовительного лагеря и испытательного центра. Там готовили людей к действиям в экстремальных ситуациях.

– Убийц?

– В том числе. Человек, закончивший подготовку, мог в одиночку выжить в любой ситуации. Более того, в случае необходимости он мог в кратчайшие сроки обрасти связями, навербовать помощников и создать либо базу для приема группы, либо агентурную сеть. Нет, извините, но я все-таки закурю, – Полковник щелкнул портсигаром, потом зажигалкой.

Огонек осветил лицо.

Обычное лицо. Спокойное и уверенное. Только вот пальцы отчего-то немного дрожат. Волнуется Полковник?

– Специфика подготовки, как я потом узнал, заключалась в программировании бойцов.

– Это как? Гипноз?

– Не совсем, – Полковник затянулся. – Их готовили к возможности действий в состоянии… э-э… сверхускорения, что ли. Они могли на короткое время включить все свои физические возможности. На пятнадцать минут, на полчаса, на час…

– Не долго, – сказал Гринчук, чтобы сказать хоть что-нибудь.

– Если дольше, то они выгорали. Организм не выдерживал нагрузок. Или мозг сдавал. Да.

– И этот ваш парень – лучший из бойцов?

– Он был выбракован, как не способный к дальнейшей подготовке.

От оврага послышались голоса. Гринчук прислушался. Точно, голоса. Парни Полковника вряд ли стали бы так шуметь в экстремальной ситуации. Или это кто-то из Крыс?

Полковник поднес руку к уху.

– Вы приехали спасать священника? – спросил он.

– Отца Варфоломея.

– Его нашли.

– Что значит нашли?

– Он вышел на моих людей. Сейчас требует, чтобы с ним пошли в овраг. Там раненые, – вот теперь голос Полковника прозвучал немного неуверенно.

– Чем вы на этот раз недовольны? – спросил Гринчук.

– Ничем.

– Тогда я пойду? – спросил Гринчук.

– Вместе сходим.

Увидев Гринчука, отец Варфоломей бросился к нему навстречу:

– Юрка, скорее, помочь нужно. Слышь, Юрка?

– Слышу, батя, все нормально. Говори, куда идти.

Священник оглянулся и махнул рукой куда-то в темноту.

– Разбежались все, – сказал свщенник. – Исчезли. А он умирает.

– Кто, Михаил? – спросил Полковник.

– Тотошка умирает…

– А где Михаил? – спросил Полковник на ходу.

– Там он, там.

– Живой?

– Да живой.

– Странно, – еле слышно пробормотал Полковник, но Гринчук его услышал.

– Это ж почему странно? – спросил Зеленый.

– Он должен был выгореть.

– Выгореть…

Справа и слева включились два мощных фонаря. Люди Полковника молча двигались по бокам от идущих.

– Да, он должен был выгореть за это время, – сказал Полковник. – Когда он попал под взрыв, я решил, что он погиб. Идиот.

– Он?

– Я. Я – идиот, – почти выкрикнул Полковник. – Нужно было сообразить, что он мог погибнуть только в последнюю очередь. У меня только хватило ума проверить больницы.

– Осторожно, – Гринчук успел подхватить отца Варфоломея за руку, когда тот споткнулся обо что-то. – Спокойно, батюшка.

– Спокойно? – священник остановился и обернулся к Гринчуку. – Они стреляли. Стреляли в людей. Я ушел к телефону, а когда вернулся – никого нет. Только Тотошка умирает, Ирина над ним голосит… И покойники. Все те, кто напал – мертвые. Господи!

– Мертвые, – повторил за священником Гринчук.

– Это была прямая угроза, – сказал Полковник. – Он не мог не вмешаться.

– Не мог…

– Да. Я до сегодня даже не пытался его найти. Только когда кто-то уничтожил патруль, а потом банду Черта… Я провел линию через две эти точки и понял, что…

– Поздравляю, – сказал Гринчук.

Потянуло дымом.

Самодельная печка, а возле нее – люди. Лежат. И тихие причитания.

Ирина сидела над Тотошкой и гладила его по лицу. Тотошка лежал необычно тихий. И уже не дышал. Уже почти пятнадцать минут не дышал.

Перед этим он даже что-то говорил. Ирина так и не поняла что. Просто бормотал. Он не мог пошевелить даже рукой, только пальцы еле заметно двигались. Пуля попала Тотошке в грудь.

Он не стонал и не кричал. Просто тихо шептал что-то непонятное. Пока не затих окончательно.

Доктор не смог помочь. Он только осмотрел рану и покачал головой. Но Ирина на него не обиделась. Что можно ожидать от Доктора?

А все остальные разбежались. Утащили раненых. Остался только мертвый Петрович и тела его убийц. Все убежали. Братья Кошкины вон только сидят у огня и смотрят испуганно на нее и на Михаила, который лежит лицом вниз возле печки.

Лежал, когда Ирина последний раз смотрела на него. А потом Ирина не отводила взгляда от лица Тотошки.

Он не мучился. Ирина совершенно точно знает, что он не мучился. Его лицо было умиротворено, только губы шептали что-то и перед самой смертью по щеке сползла слезинка.

Ирина осторожно, словно боясь потревожить Тотошку, провела рукой по его лицу.

Когда из темноты появились какие-то люди, она даже не оглянулась. Ирина была слишком занята. Она смотрела в лицо своего мужа. Мужа, хотя она так никогда и не назвала его мужем.

Он надеялся. Тотошка хотел, чтобы все было хорошо. И…

Ирину попытались поднять с колен, но она вырвалась. Она не хочет уходить. Она будет здесь сидеть, пока… Она хочет умереть здесь. Сейчас.

В руку впилась игла. Ирина не обратила на нее внимания. Рядом с ней на колени опустился отец Варфоломей. Кажется, он молился. Ирина не слышала. Она не слышала ничего. Она не обратила внимание на то, что Михаила подняли на руки и унесли, что Доктор прикрикнул на братьев Кошкиных и они все втроем ушли куда-то в темноту.

Лицо мужа.

Ирина не сводила с него глаз. Потом начало действовать лекарство и Ирина уснула.

– Счастливы? – спросило Гринчук, когда Михаила погрузили в машину.

– Не совсем, – покачал головой Полковник.

– Удивлены, что он не выгорел?

– Удивлен. Хотя теперь все понятно.

– Да? – удивился Гринчук. – А я решил, что не понятно ничего. Но у вас будет шанс ответить на мои вопросы.

Полковник обернулся к Гринчуку, и брови его удивленно приподнялись:

– Мне показалось, или у вас изменились интонации?

– Вам не показалось, гер оберст, интонации у меня изменились соответственно изменению ситуации. К нам приехали маски-шоу. А вот это, – Гринчук указал на подошедшего капитана милиции в бронежилете и комуфляже, – мой хороший приятель Гена Клюев. И сейчас он и его подопечные поинтересуются у вас и ваших подопечных, на каком это основании вы разгуливаете по улицам нашего любимого города в масках и с оружием, и куда это вы собрались увезти подозреваемого…

– Все сказали? – спросил Полковник.

– Почти.

– Заканчиваете, – Полковник достал из кармана какое-то удостоверение и протянул его Клюеву.

Клюев прочитал его, мельком глянул на Гринчука и вернул удостоверение владельцу.

– Извините, – сказал Клюев и подал знак своим подчиненным.

Те опустили оружие и отошли от машин.

Люди Полковника также опустили стволы.

– Я могу чем-нибудь вам помочь? – спросил Полковника Клюев.

– Да, – Полковник снова достал из кармана сигареты и закурил, предложив капитану. – Проверьте со своими людьми клуб и овраг. Вызовите кого нужно.

– Круто, – сказал Гринчук.

Клюев еле заметно пожал плечами.

– А капитан Гринчук поедет со мной, – сказал Полковник. – Он очень хочет передать вам свое оружие, оно ему сегодня больше не понадобится.

Гринчук медленно, очень медленно вытащил свой пистолет из-за пояса, покрутил в руке и протянул Клюеву.

– А теперь мы с вами попрощаемся и поедем, – сказал Полковник.

– Если что, – заставил себя усмехнуться Гринчук, – считайте меня членом профсоюза. Снова в микроавтобусе поедем?

На этот раз поехали в «вольво».

– Теперь можно разговаривать относительно спокойно, – удовлетворенно сказал Полковник.

– Вы что за ксиву показали Клюеву? – спросил Гринчук.

– Какая разница? – усталым голосом сказал Полковник. – Бумажка – это всего лишь бумажка. Вы мне лучше скажите, откуда взялись эти менты?

– Браток вызвал, – охотно сообщил Гринчук.

– Этот мне ваш Браток…

– Ничего так Браток, – успокоил Гринчук, – нормальный. Он, я надеюсь, догадался сделать ноги?

– Нет, представьте себе. Ваш Браток отказался бежать и едет сейчас в машине следом за нами. Вы что, связали его клятвой верности?

– Закодировал.

– Не нужно так шутить, – строго сказал Полковник.

– Плохая примета?

– Тема плохая. Людей, прошедших такую подготовку, было всего десяток. Во всяком случае, в нашем центре. Некоторые погибали, некоторые… выгорали. А этого…

– Михаила? – уточнил Гринчук.

– Да ни какой он не Михаил, – досадливо отмахнулся Полковник. – Своего настоящего имени он и сам не знает. Я знаю его последнее по времени официальные фамилию имя и отчество, которое он сам сейчас, кажется, забыл.

– Круто это у вас, – Гринчук даже поднял большой палец, – как в кино.

– И даже значительно хуже. Ему повезло, потому, что списывали его не под конец проекта. Там могли просто… списать под чистую. Его решили кондиционировать.

– Как-как?

– Кондиционировать. Дать ему новое имя, фамилию, биографию, блокировать память и отпустить под надзор. Вот на этом этапе я о нем и узнал. Мне пришлось обеспечивать материальную сторону этого кондиционирования… И когда проект закрыли, так уж вышло, что в живых остался я один.

– И он? – уточнил Гринчук.

– И он. Только он не помнил, что с ним делали, а я выжил благодаря тому, что смог заинтересовать в себе очень влиятельных людей.

– Крутых пацанов?

– Вы себе даже не можете представить, насколько крутых. Вы о таком и не слышали никогда.

– Я в восторге, – голос Гринчука был скучным. – Куда мы, кстати, едем?

– Я приглашаю вас в гости. Не возражаете?

– Обожаю ездить в гости по ночам.

За окном закончились улицы города и смутно мелькали деревья.

– А этого, вашего, его за что списали? – помолчав, спросил Гринчук. – За неуспеваемость?

– За патологическое нежелание убивать.

– В смысле? Вы же их под гипнозом…

– Под гипнозом. Только они ведь все помнили. Они получали приказ, который не могли не исполнить, этот тоже исполнял. Но после каждой акции его нужно было приводить в чувство. Противоречие между приказом убить и внутренним запретом на убийство приводило к тому, что у него начинались приступы, сродни эпилептическому припадку. Он выполнял, но при этом разрушал себя изнутри.

– Его решили пожалеть?

– И это тоже. Заодно решили проверить, насколько можно человека законсервировать.

– Кондиционировать, – поправил Гринчук.

– Кондиционировать, – согласился Полковник. – Он должен был приступить к выполнению неких обязанностей.

– Тогда?

– Нет, сейчас. Я вспомнил о нем, собрал информацию и решил, что он может быть мне полезен. Именно тем, что не может убивать.

– Не может… Скольких он, вы говорите, порешил?

– Причем здесь это? Порешил… Он попал под взрыв, я пока еще не знаю, что именно там произошло, и как именно он попал к бомжам, но убивал уже не он. Убивала безусловная программа. Их подготовка состояла из двух частей – подсознательная и осознанная. Если верить документам, он показал великолепные результаты в психологическом тестировании, в специальной подготовке, исключительная коммуникабельность. Но на случай, если что-то пошло бы не так, если бы… ну, мало ли что… в каждого из них была заложена подсознательная программа. В принципе, программу можно было выключить, но для этого нужно было понимать, что это программа, и нужен был код выключения программы. А у него всего этого не было. Он не знал, что именно с ним происходит. Он подчинялся приказам в своем мозгу и не хотел им подчиняться. Чудо, что он вообще дожил до этого момента… Это даже не раздвоение личности. Это значительно хуже.

– Чем это для него могло закончиться?

– Кома и смерть.

Машина свернула вправо. Гринчук закрыл глаза. А он здесь при чем? При чем здесь он, предпенсионный капитан милиции со сволочным характером? Он каким боком примазался ко всему этому?

– Вас интересует, почему я вас в это дело втянул? – спросил Полковник.

– Шаман проклятый. – Гринчук открыл глаза и помотал головой. – Угадали. Почему.

– Если честно, то я хотел с вами проконсультироваться. Когда стало понятно, что этот… Михаил жив, и что он убивает, осталось только найти его.

– Ну?

– Для консультации мне рекомендовали вас. И заодно сообщили, что у вас проблемы и на этом с вами можно договориться.

– Со мной нельзя договориться, – резко бросил Гринчук.

– Можно, – почти ласково ответил Полковник. – Договориться можно с кем угодно.

– И кто же это меня рекомендовал?

– Граф.

– И ведь ничего мне не сказал, сука.

– Я его попросил.

– А я думал, что это со мной он приятель.

Машина остановилась, упершись светом фар в металлические ворота. Кажется, синие. Сзади остановилась еще одна машина, осветив своими фарами салон «вольво». И Гринчук смог рассмотреть Полковника.

Лет около пятидесяти, коротко пострижен, аккуратные усы щеточкой. Общее выражение лица – скорее мягкое, чем решительное. Но в складках у носа есть что-то жесткое. Ничего так лицо, внушает.

– И что вы теперь будете делать? – спросил Зеленый. – Консультация вам не нужна. Больше не нужна. Вы нагрузили мне информации, которой я у вас не просил. Что дальше?

– Дальше вы у меня погостите. Появилось у меня к вам дело, только мне на него нужно получить разрешение.

– А что с Михаилом?

– Будете смеяться, – сказал Полковник.

– Не буду – устал.

– Дальнейшее будущее Михаила зависит от того, сложится ли у нас с вами дело.

– Печальное будущее у Михаила, – вздохнул Гринчук. – Сколько мне ждать?

– Пару дней.

– Меня будут искать на работе.

– Я предупрежу, – пообещал Полковник.

Глава 16.

Возле могилы Тотошки стоял отец Варфоломей и Доктор. Никто на похороны больше не пришел. Ирина все еще лежала в больнице. Она отказывалась есть и ни с кем не разговаривала. Она просто не хотела жить.

Крысы, бежавшие в ту ночь, так в Норе и не собрались. Даже за пожитками своими не приходили. Только братья Кошкины остались сидеть возле палатки Михаила, и Доктору пришлось их кормить. На похороны Тотошки он их не взял.

– Успокоился, – тихо сказал священник и перекрестился.

Доктор дернул было правой рукой, но удержался и только кивнул.

– А Михаил куда подевался? – спросил отец Варфоломей.

– Не знаю. Его как увезли позавчера ночью, так и не появлялся больше.

– Дождь будет, – отец Варфоломей посмотрел на затянутое тучами небо.

– Коленки крутит, – подтвердил Доктор, – к дождю.

Они помолчали.

Свежая могильная земля пахла щемяще остро.

– Царство ему небесное, – сказал отец Варфоломей. – Как же это он человека убил?

Доктор потрогал отросшую щетину на подбородке.

Он и сам тогда не понял, откуда у Тотошки взялся пистолет. Уже потом, на следующий день, он вспомнил, что прозвище свое дед получил из-за пистолета ТТ, который нашел где-то в развалинах и с которым некоторое время даже таскался по городу. Потом пистолет пропал, и все облегченно вздохнули. Но Тотошка, видать, оружие не выбросил, а хранил в тайне даже от Ирины.

– Когда они к Михаилу пошли, Тотошка вдруг выстрелил. Любил он Михаила.

– Любил… – покачал головой священник. – Любовь богом для жизни дана. Чтобы дети рождались, чтобы люди друг друга сердцем чувствовали. А убивать…

– Что, Ирина была права? Михаил к нам пришел не от бога? – спросил Доктор.

– Не знаю. Страдал он, это точно. А когда человек страдает, он и других заразить может. Может, – кивнул сам себе священник.

– А если не получается всех любить? А, батюшка? Что тогда?

– Тогда жалеть нужно, – сказал отец Варфоломей.

– Тотошка и пожалел.

– Ладно, – отец Варфоломей перекрестился, – пойдем в дом, помянем раба божьего Тимофея Ильича Баженова, царство ему небесное.

Кто-то подошел и остановился сбоку от священника.

– Юрка, ты? – оглянулся отец Варфоломей.

– Я, батюшка, – кивнул Гринчук.

– Снова допрашивать пришел?

– Нет. Извини, опоздал. И сегодня опоздал, и тогда опоздал.

– Ничего, – тихо сказал священник.

Гринчук постоял молча возле могилы.

– Михаил где? – спросил Доктор.

– Жив, – коротко ответил Гринчук.

– А Тотошка умер, – сказал Доктор и вытер щеку. – Погиб.

– В дом пошли, – снова позвал священник.

– Я не могу, – Гринчук взглянул на часы.

– Все торопимся, – покачал головой отец Варфоломей.

– И все не успеваю, – Зеленый посмотрел на тучи, лениво ползущие над самой головой. – Спросить хотел, батюшка…

– Допросы твои…

– Да нет, я просто хотел спросить. Если есть возможность спасти человеческую душу, можно ради этого закон нарушить?

Отец Варфоломей посмотрел на задумчивое лицо Гринчука.

– Душа от Господа, а закон от кесаря. Отдай Богу богово, а кесарю…

– Понял, – кивнул Гринчук.

– Ты что задумал, Юрка? – насторожился священник.

– Ничего. Честно, ничего.

– Я в дом пойду, – сказал отец Варфоломей.

– Вы меня не проводите? – спросил Гринчук Доктора.

– Проводить? – переспросил Доктор. – Да, конечно.

Отец Варфоломей тяжело вздохнул и пошел к дому. Гринчук с доктором не торопясь прошли до ворот кладбища, постояли минут пять там, разговаривая, а потом капитан сел в подъехавшую машину.

– Подумали? – спросил Полковник, когда Гринчук сел на заднее сидение возле него.

– О почетном звании мента для новых русских? Не гожусь я в телохранители и охранники крутых пацанов.

– Вы и не нужны в качестве охранника и телохранителя. Вы нужны именно в качестве мента. Неподкупного мента, способного найти виноватого или не допустить до преступления вообще.

– Угу, – кивнул Гринчук, – а все эти ваши дворяне новые русские будут беспрекословно подчиняться капитану Гринчуку.

– Будут.

– И подчиняться я буду вам?

– Нет. Вы никому не будете подчиняться. Вы будете отчитываться, в случае необходимости, перед советом. Деньги вы будете получать от меня, но это будут не мои деньги. Это будут взносы всех… – Полковник улыбнулся, – …новых русских дворян. И поверьте, они будут очень заинтересованы в том, чтобы никто персонально не мог вам приказывать. Да я вам уже все это объяснял.

– Объясняли, – Гринчук посмотрел на Полковника. – Но вы мне так и не объяснили толком, почему ваш Михаил попал под тот взрыв. Я не верю в совпадения.

– Правильно делаете. Совет, когда я предложил использовать Михаила в качестве…

– Мента.

– Нет, не мента, а человека, способного работать с ментом в паре, обеспечивая ему прикрытие и гарантируя, что виноватый так или иначе предстанет перед советом для наказания. Совет потребовал проверки, – Полковник немного брезгливо выпятил нижнюю губу. – Я связался с Михаилом, которого на тот момент звали Георгием, и попросил о встрече. В тот вечер возле клуба.

Подразумевалось, что он окажется возле машины со взрывчаткой. Только взрывчатки там должно было быть всего несколько граммов. Мы хотели снять на видеокамеру действия Михаила в экстремальной ситуации. Никто не мог предположить, что исполнитель решит увеличить заряд.

– Мягко вы это называете – увеличить заряд. Сколько народу погибло.

– Мы не могли этого предположить, – повторил Полковник. – Камеру тоже снесло взрывной волной и мы смогли увидеть только, как Михаил не стал подходить к машине, продемонстрировав тем самым свою подготовку.

– Потом его подобрали Крысы, а потом на Крыс наехали пацаны Гири…

– А перед этим он потерял память, и включилась программа выживания. Наши доктора до сих пор отказываются верить, что в таком состоянии он смог убить несколько подготовленных человек.

– Всяко бывает на свете, – неопределенно сказал Гринчук.

– Теперь я хочу знать, вы согласны принять мое предложение?

– Мент для новых русских… – протянул Гринчук. – Я ведь человек заподлистый.

– Знаю, – кивнул Полковник.

– Я вообще-то собирался на пенсию…

– Я предлагаю вам остаться ментом. Вы же ничего другого делать не умеете. Да и не хотите.

– Не хочу, – согласился Гринчук.

– Материально вы будете обеспечены… Ну, практически без ограничений.

– В разумных пределах, конечно, – Зеленый засмеялся.

– Если бы вы знали, насколько такие пределы растяжимы.

– Я смогу посмотреть.

– Вы получите квартиру в нашем доме.

– Какое доверие!

– Не нужно иронизировать, многие готовые на что угодно, чтобы попасть туда.

– А я не готов.

– Вы останетесь на службе. Официально все будет выглядеть как то что создано специальное подразделение с вами во главе.

– И в моем лице, – добавил Гринчук. – Или еще кто-нибудь может затесаться в вашу элиту?

– А вам кто-то нужен?

– Есть у меня на примете один человек… Если у него с анкетными данными не все в порядке – ничего?

– Я же вам уже говорил, что документы – все лишь бумажки. Это можно будет решить.

– Ага, – Гринчук потер руки. – А теперь говорите, что вы хотите от меня.

Полковник удивился, но не слишком уверенно:

– Мне от вас ничего не нужно, кроме согласия.

– Полковник, маленькая ложь порождает большое недоверие, как сказал, кажется, Шеленберг Штирлицу. И был, между прочим, совершенно прав. Колитесь, Полковник.

– Ладно, – кивнул Полковник, – колюсь. Я хочу, чтобы вы взяли к себе в напарники Михаила.

Гринчук присвистнул, хотя именно нечто подобное он и предполагал.

– Он же пошел в разнос. Насколько я знаю, вы держите его под наркозом.

– Я чувствую себя виноватым перед ним, – произнес медленно Полковник. – Это я выдернул его в этот проект и из-за меня он вынес такое, чего я не пожелал бы и своему злейшему врагу. Сейчас он в бессознательном состоянии и у него только два выхода. Выход первый – вы соглашаетесь и я передаю вам код выключения.

– Что?

– Я передаю вам фразу, с помощью которой вы можете выключить боевой режим у Михаила.

– Вот так скажу заклинание и он…

– Да, и он придет в себя. Понадобится немного времени, чтобы организм восстановился, но, в общем, Михаил сможет работать с вами. Поверьте, специалист он исключительный.

– Да, пока в голове не перемкнет.

– Вот для этого вы и будете возле него. Так или иначе вам может понадобиться его боевой режим. Нужно, чтобы только режим этот контролировался тем, кому Михаил доверяет.

– А мне он не доверяет пока.

– Вам доверяю я. И кроме вас и меня кода не будет знать никто.

– А второй выход? – спросил Гринчук.

– Второй? – Полковник полез в карман и извлек конверт. – Вот здесь еще один код. Просто фраза, или набор цифр, или еще что-то, я не знаю, не заглядывал. Но если вы это произнесете при Михаиле, он умрет. Перестанет биться сердце, или произойдет остановка дыхания – не знаю, но он умрет.

– А убить его просто так нельзя, зачем эти коды?

– Это было подготовлено на всякий случай. Если он перестанет подчиняться. Это не мной придумано, не нужно на меня так смотреть, это еще тот проект.

– А вы заставите Михаила работать со мной, сказав ему специальную фразу?

– Нет, вы его уговорите. И я. Я надеюсь, что смогу найти нужные аргументы.

– Вы очень уверенный человек, Полковник, – неодобрительно сказал Гринчук. – И очень хотите, чтобы неприятные решения принимал за вас другой. А если я не соглашусь?

– Михаил просто умрет, а я буду искать другого человека на должность мента для новых русских, – Полковник обернулся и посмотрел в глаза Гринчуку. – Но мне почему-то кажется, что вы согласитесь.

– Прям все брошу сейчас и побегу соглашаться!

– А почему бы и нет? Что бы вы там не рассказывали о выходе на пенсию, идти вы туда все равно не хотите. Опять же карьера…

– А там у меня будет блестящая карьера! – засмеялся Гринчук.

Полковник снова полез в карман пиджака и протянул Гринчуку удостоверение:

– Хотите быть майором?

– Майор, – прочитал Гринчук. – Фотографию взяли из личного дела?

– Оттуда.

– Майор, конечно, хорошо…

Полковник достал еще одно удостоверение.

– Блин горелый, – с неподдельным изумлением протянул Гринчук.

На удостоверение была его фотография, но вместо «майор» было обозначено «подполковник».

– Я же сказал, это только бумага.

– Так, может, у вас есть еще что-нибудь, покруче?

– Есть, – кивнул Полковник, – но я вам его не дам. Должна быть у вас хоть какая-то перспектива роста.

Гринчук покрутил в руках удостоверение.

– Соглашайтесь, – сказал Полковник. – В крайнем случае, всегда сможете уйти. Я вам обещаю весьма приличную пенсию.

Всего лишь бумага, подумал Гринчук. Бумага. Ему просто нужно выбрать, какое именно звание он хочет носить и решить, жить бедолаге Михаилу или нет.

Бедолаге? Убийце? И каково оно будет жить, имея в кармане конверт со смертью для человека.

Гринчук смотрел в окно, на мелькающие мимо дома и людей, но ничего этого не видел. Странная жизнь, думал Гринчук. Пару дней назад он был уверен, что все уже решено, что ему остается только довести это дело и отправиться на пенсию. И что ради окончания этого дела можно пойти практически на все. Он даже смог позвонить Мехтиеву, зная… Или только подозревая… Или…

Смог позвонить Мехтиеву.

В результате погибло несколько десятков человек. И ведь не запрограммированный убийца мочил, а обычные люди. И решение принимали просто люди. И даже он принял участие в этом решении.

Рот наполнился горечью.

– Я хочу знать, кто заложил взрывчатку? Кто приказал заложить несколько килограммов взрывчатки в машину.

– И что вы будете делать с этой информацией? – осведомился Полковник.

– Это мое дело.

– Я понимаю, но мне не хотелось бы, чтобы вы…

– Кто приказал?

– Гиря.

– Гиря… – протянул Гринчук.

Он хотел наказать виновного, но умудрился его спасти. Почему-то он решил, что Гиря не мог бы принять такого решения. Снова прокололся, товарищ капитан-майор-подполковник одновременно.

– Я хочу знать ответ, – напомнил Полковник.

– Завтра.

– Что?

– Я могу подумать до завтра? – чужим голосом спросил Гричук.

– Я должен получить ответ завтра утром. Не позднее девяти часов.

– Расписание?

– Врачи. Мы должны принять решение по Михаилу.

– Убить или не убить, – странная гримаса искривила лицо Гринчука.

– У вас все нормально? – спросил Полковник.

– Абсолютно, – сказал Гринчук. – Высадите меня где-нибудь здесь.

Машина остановилась.

– Завтра утром, – сказал Полковник.

– Я буду, – кивнул Гринчук.

– Не наделайте глупостей.

– Я постараюсь.

Он не наделает глупостей. Он просто погуляет по городу. Пройдется по родным улицам, не обращая внимания на мелкий дождик, который торопливыми стежками приметывал небо к земле.

Он знает, кто виноват в том взрыве. Гиря. Но запланировали то испытание высокие люди в совете, о которых даже самоуверенный Полковник говорит, чуть понижая голос. Уважительно говорит. Даже Андрей Петрович был для тех людей только шестеркой, незначительной и мелкой.

Тогда виноваты они, те новые дворяне?

Гринчук зашел в кафе и сел за столик в углу, заказав себе кофе.

Вот такие пироги, подумал Гринчук. Что прикажете делать? Он ведь считал, что может своими руками убить того подлеца, кто убил тогда взрывом десятки людей. Задушить голыми руками. А что теперь?

Доказательства? Нет у него доказательств. Официальный путь отрезан, да и Чебурашка дерьмом изойдет, прежде чем пропустит наверх такую информацию.

Кофе был неожиданно хороший. Гринчук отпил глоток и отодвинул чашку. Слишком хороший. А под такое настроение хотелось, чтобы все вокруг было мерзким и противным, чтобы это хоть как-то объясняло его внутреннее состояние.

– Юрий Иванович, можно за ваш столик?

– Браток? – удивился Гринчук. – Ты откуда?

– Я ехал за вами вначале до кладбища, а потом до сюда, – Браток сел за стол и огляделся. – Настроение у вас, я смотрю, хреновое.

– Более чем, – признался Гринчук. – Более чем.

– Этот мудак, Полковник, достал?

– Наоборот, этот Полковник мне предлагает звание и деньги. И интересную ментовскую работу.

– Мне тоже сегодня Гиря работу предложил. У нас там много вакансий открылось, – Браток постучал пальцами по столу.

– И что ты решил?

– Не тянет, – сказал Браток.

– Вот. И меня что-то не тянет. Тем более что…

– Что?

– Знаешь, кто ту бомбу организовал? – неожиданно для себя спросил Гринчук.

– А кто?

– Не знаешь?

– Нет.

– А если бы знал? Что бы сделал?

– Хрен его знает… За такое, конечно, стоило бы замочить, суку.

– Но? – спросил Гринчук.

– Мараться…

– В том-то и дело…

– Так кто?

– Гиря, блин, твой работодатель.

Браток сплюнул на пол.

– Нельзя плевать на пол в общественных местах, – назидательно сказал Гринчук.

– А вешаться в общественных местах можно?

– Законом это не возбраняется.

– Хорошо, а то у меня настроение – в самый раз, – буркнул Браток. – Куда же мне теперь?

– А к Гире? – спросил Гринчук, увидел, как изменилось выражение лица Братка и поспешил дотронуться до его плеча. – Извини, дурацкая шутка.

– Ничего.

– Ты сейчас сильно занят?

– До завтра я совершенно свободен, – улыбнулся Браток.

– Ты смотри, я тоже, – Гринчук встал из-за стола. – Поехали куда-нибудь.

– Куда?

– Не знаю. Куда-нибудь.

Сели в машину. Браток осторожно тронул с места.

– Слышь, Браток, – Гринчук пощелкал пальцами, словно сомневаясь, – ты помнишь, говорил, что хотел быть ментом?

– Говорил.

– А сейчас?

Машина затормозила. Едущие следом «жигули» чудом вывернули в сторону и водитель, проезжая мимо, выматерился через открытое окно.

– Шутки у вас, Юрий Иванович.

– Какие шутки? У тебя какое образование? Среднее?

– Обижаете, средне-техническое. Автотранспортный техникум.

– А давай мы тебя сделаем прапорщиком? – оживился Гринчук.

– Отдохнуть вам нужно, Юрий Иванович, – покачал головой Браток.

– Дурак. Тебе верное дело предлагают. Мне вон подполковника присвоили, – Гринчук достал из кармана удостоверение и протянул Братку.

– Майора, – поправил Браток.

– Это не то, – Гринчук отобрал майорское удостоверение и сунул другое. – Видишь, подполковник?

– Круто.

– Мне работу предложили, ходить в штатском, получать крутые бабки и никому не подчиняться. И могу взять на работу вот, например, тебя. Анкета роли не играет. Это только бумага. Как?

Браток смотрел в лицо Гринчука, не отрываясь, пытаясь понять, шутит тот или нет. Вроде бы не шутит.

– Согласен?

– Можно подумать?

– Завтра до утра?

– Минут пять.

– Думай.

Браток снова тронул машину.

Гринчук демонстративно смотрел на часы.

– Ну? – спросил он, когда пять минут истекло.

– Согласен, – засмеялся Браток, – ментом я еще не был.

– Вот и порядок, – сказал удовлетворенно Гринчук. – И сразу – первое задание.

– Ага.

– Мне нужна граната.

– Граната?

– Можешь достать?

– Не нужно, Юрий Иванович, – попросил Браток. – Не стоит он того.

– Кто?

– Гиря этот паскудный.

– Это мое дело.

– Вы же мент…

– А мент не может захотеть своими руками?..

– Может, – сказал Браток. – Захотеть – может. А сделать…

– А сделать – не может?

– Не нужно, Юрий Иванович.

* * *

А Гиря был счастлив. Счастлив неподдельно и абсолютно. Дождавшись в ту ночь милицию, он ответил на вопросы и пустился в загул.

Два дня не просыхал, переезжая из одного кабака в другой. Накрылся Андрей Петрович, не нужно ссориться с айзерами и даже Крысы куда-то ушли из Норы. А предводителя их, говорят, увезли на носилках спецназовцы.

Все. Можно жить и радоваться. Радоваться и жить.

Именно этим Гиря и занимался. Частично разгромлен клуб – плевать. Починят.

Он жив, и больше никто на него не давит. А то, что пришлось немного подвинуться на рынках и в городе для айзеров, терпеть можно. Можно.

Теперь нужно набрать новых пацанов. Но это потом. А пока…

На третье утро Гиря понял, что мысль об очередной попойке уже не вдохновляет. Все, погулял. Нужно браться за дело.

Гиря вызвал домой машину с охраной, проехал, для начала к разрушенному мосту через овраг и прикинул, сколько будет возни с восстановлением. Мельком заглянул в овраг, но углубляться не стал, иначе наткнулся бы на братьев Кошкиных и Доктора.

– В клуб, – коротко приказал Гиря.

Все хорошо. Все отлично.

Гиря даже не устроил выволочку ремонтникам, которые все еще не заменили фанеру в рамах на стекла. Успеет. Он жив. Теперь он успеет все.

На часах в приемной, чудом уцелевших в ночной пальбе, было без пяти девять.

Гиря посмотрел на следы от пуль и присвистнул. Стреляли совершенно конкретно.

В кабинете прибраться уже успели, и крови на двери и стене не было. Вот кресло Гиря приказал оставить прежнее. Ему было приятно вспоминать, как свешивался с него Андрей Петрович. Покойный Андрей Петрович.

Это стоит обмыть, подумал Гиря.

Не слишком обильно, но обмыть стоит все равно.

Гиря подошел к бару, медленно открыл дверцу. И замер.

На стеклянной полочке, словно экзотическая бутылка, стояла граната. Лимонка. Вокруг ее ребристого корпуса была обмотана леска, привязанная к кольцу.

Если бы кто-то решил взорвать Гирю, то достаточно было только прикрепить свободный кусок лески к дверце. Или протянуть леску перед дверью. Или сунуть гранату в ящик письменного стола, как когда-то положили будильник.

Гиря попятился от бара.

Суки. Все ведь закончилось. Суки. Закончилось ведь! Он же выжил, и все уже получили свое. Зачем это? Суки!

Когда охранники вбежали на крик в кабинет, Гиря катался по полу и бил себя кулаками по лицу.

– Суки! Зачем? Суки! Зачем? Суки! Зачем?

Из разбитого носа текла кровь, а Геннадий Федорович все бил себя по лицу и бил. Охранники стояли рядом, пока кто-то не догадался вызвать «скорую».

* * *

– Я знал, что вы приедете, – поздоровавшись, сказал Полковник.

– Я тоже знал, – сказал Гринчук. – С Иваном Бортневым вы знакомы.

– Иваном Бортневым? – полковник посмотрел на Братка. – А, с Иваном Бортневым конечно знаком.

– С прапорщиком Иваном Бортневым, – добавил Гринчук.

– Не со старшим прапорщиком? – спросил Полковник.

– Просто с прапорщиком, – Гринчук протянул лишнее удостоверение Полковнику.

– Хорошо, – Полковник заглянул в удостоверение. – Поздравляю вас, подполковник, с началом работы.

– Спасибо.

– И я очень рад, – добавил Полковник.

– Тому, что я приехал?

– Тому, что Гиря до сих пор жив. Я боялся, что вы не сдержитесь.

– Мы подумали, – оглянулся на прапорщика Бортнева подполковник Гринчук, – что могут быть и другие меры воздействия.

Бортнев кивнул.

– Вот и хорошо, – улыбнулся Полковник. – А что вы решили с Михаилом?

– Давайте конверт, – протянул руку Гринчук.

– Вот как… – протянул Полковник.

– Вот так. Вы же сами оставили право выбора за мной.

– Оставил.

Полковник отдал конверт.

– Только у него сейчас гость.

Гринчук оглянулся:

– Кто?

– Старуха эта, Ирина, из Норы. Вчера вечером вдруг попросила, чтобы ее свозили на могилу мужа, а потом попросила, чтобы привезли сюда. Дайте ей возможность пообщаться с ним.

– Он что, пришел в себя?

– Нет, она просто сидит и гладит его по голове. Кстати, на обратной стороне конверта я написал код для выключения боевого режима. На всякий случай.

Гринчук улыбнулся:

– Я бы удивился, если бы вы этого не сделали.

– Я стараюсь не делать ошибок и уберегать от них окружающих.

– Ошибки, предположим, вы совершаете.

– В чем именно?

– Вы же так и не поняли, что произошло в овраге той ночью.

– Михаил…

– Чушь. Ваши врачи, по-видимому, правы. Он действительно не мог уже ничего к моменту нападения.

– Тогда кто же?

– Крысы. Я разговаривал с Доктором, он был при этом. Братья Кошкины, есть такие аборигены в Норе, увидев, что Тотошка смертельно ранен, сорвались. Троих, в том числе вооруженных, они убили на месте. Просто голыми руками. Остальных настигли и убили другие Крысы. Старики и старухи. Они поэтому все исчезли, прячутся. Они… И знаете что?

– Что?

– Хреновый этот мир, если люди, почувствовав, что они еще люди, вынуждены убивать, чтобы остаться людьми. Где палата Михаила?

* * *

…Михаил не чувствовал ничего. И это было хорошо. Даже проклятого голоса не было слышно. Забытье ушло толчком, словно кто-то сдернул пелену с глаз.

Кажется, перед тем, как очнуться, он услышал что-то, что освободило его. Что-то, что вытолкнуло ртутный голос из головы. Что-то, что омыло сознание, будто прохладная вода.

Не открывая, глаз Михаил улыбнулся.

– Пора просыпаться, – произнес незнакомый мужской голос.

Михаил открыл глаза.

Возле кровати стоял незнакомый молодой мужчина, а в уголке комнаты на стуле сидела Ирина.

– Как самочувствие? – спросил мужчина.

– Хорошо, – ответил Михаил. – Слабость только.

– Это ничего, это мы поправим. Меня зовут Юрий Иванович Гринчук.

– Очень приятно, – сказал Михаил, – а меня…

– Пока будем называть вас Михаил, – чуть торопливо предложил Гринчук.

– Хорошо, – легко согласился Михаил.

– Прогуляться не хотите? – спросил Гринчук.

– Если можно, откройте окно, – попросил Михаил, – и очень хочется есть.

Окно открылось, впуская в комнату влажный лесной воздух, пропитанный запахом хвои.

– Я схожу выясню насчет еды, – сказал Гринрчук, – а вы тут пока общайтесь.

– Хорошо, – улыбнулся Михаил, удивляясь, как легко ему разговаривать с этим незнакомым человеком.

Ирина подошла к кровати и села на крешек.

– Доброе утро, – сказал Михаил.

– Здравствуй, – сказала Ирина.

– Как там все наши?

– Хорошо, – сказала Ирина. – Хорошо.

– Нужно будет их переселить, – сказал Михаил.

– Обязательно, – кивнула Ирина.

– А у Тотошки поясницу не ломит?

– Не ломит, – сказала Ирина чуть дрогнувшим голосом.

– Вот и хорошо. Я немного приду в себя, а потом поедем.

– Обязательно поедем.

Они не видели, как Гринчук, стоявший на улице возле окна, сильно потер лицо, потом вытащил из кармана одолженную у Полковника зажигалку и поднес огонек к конверту, который так и не распечатал.

Подождав, пока конверт прогорит, оставив черный пепел, Гринчук растер его межу пальцами и пустил черную пыль по ветру.

Глубоко вздохнул.

И все-таки… Гринчук не закончил эту свою мысль, так и не смог придумать, что все-таки, но и от этого обрывка мысли стало вдруг легко на душе.

Если вдуматься, подумал Гринчук, хорошая у меня работа. Если я успею наказать преступника, то обычные люди смогут не брать на душу грех мести. Нужно только успеть.

А называются эти люди новыми русскими, или еще как… Чушь. Люди, они всегда люди. И всех их защищать нужно.

Но вслух этого подполковник милиции Гринчук не сказал. Он вообще не любил говорить в слух сентиментальных слов.

Мент, он и есть мент.

Август, 2001 год

Content

Александр Золотько
Мент для новых русских

Глава 1

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

3.Площадка перед домом. День.

4.Площадка перед клубом. День.

5.Вестибюль клуба. День.

6.Площадка перед домом. День.

7.Казино. День.

8.Площадка перед домом. День.

9.Казино. Вечер.

10.Площадка перед домом. Вечер. Взглядом Михаила.

11.Подъезд дома. Вечер.

12.Крыльцо Клуба. Вечер.

13.Площадка перед домом. Вечер.

14.Подъезд. Вечер.

15.Подвал. Вечер.

16.Площадка возле метро. Вечер.

17.Подвал. Вечер.

18.Площадка перед домом. Вечер.

19.Подъезд. Вечер.

20.Площадка перед домом. Вечер. Взгляд Михаила.

21.Подъезд. Вечер.

22.Площадка перед домом. Вечер.

23.Подъезд. Вечер.

24.Площадка переддомом. Вечер.

25.Подвал. Вечер.

26.Площадка перед метро. Вечер.

27.Площадка перед домом. Вечер.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.

Глава 8

Глава 9.

Глава 10.

Глава 11.

Глава 12

Глава 13

Глава 14.

Глава 15.

Глава 16.